Оксана Иваненко

КУДА ЛЕТАЛ ЖУРАВЛИК

ДИКАЯ ЯБЛОНЬКА[1]

Знаете что, ребятки? Вы никогда не плачьте! А то гуляла как-то одна девочка по лесу со своим братом, поссорилась с ним и горько заплакала. Слёзы кап-кап — да на землю, да на семечко, которое там лежало, а слёзы были горькие-горькие! Вот и вырос из этого семечка горький, терпкий дичок.

А как попало туда семечко — никто не знает. Может, ветер занёс, может, птичка уронила, может, девочка ела яблоко и бросила семечко.

Ну, как уж там ни случилось, а стала расти в густом лесу дикая яблонька. Никто не знал, что у неё будут кислые яблоки. И сама она об этом даже не догадывалась.

Яблоньке нравилось в лесу. Весной она покрывалась молодыми зелёными листьями, дышала ими и быстро росла и крепла. Летом вокруг неё вырастала густая трава, разрастался терновник, становилось прохладно и темно. Птицы не боялись вить тут гнёзда и петь песни.

Как-то раз прилетела весёлая птичка; она села на яблоньку и сказала:

— А я видела точно такие деревца, как ты, только на них висят яблоки. Я их клевала. Почему на тебе нет яблок?

Яблонька застыдилась и сказала:

— Я не знаю.

Около яблоньки росли липы, ясени, клёны. Они слышали, о чём говорила птичка с яблонькой.

— Это правда, — сказала пахучая липа, — тебе пора уже цвести. Если зацветёшь весною, осенью будут яблоки.

— Хорошо, — прошелестела яблонька, — у меня тоже будут яблочки. Тогда прилетайте, птички!

Как яблонька повеселела с того дня! Часто разговаривала она с ветром, с птицами и ласково тянулась листьями к старой липе.

Осенью листья облетели, но это было и не больно и не страшно.

Когда же стало совсем холодно, яблоньке захотелось спать. Всю зиму она дремала под снегом. Дремала и часто во сне видела свои ветви, сплошь покрытые бело-розовыми цветами. Видела также, что выросла она большая и стала самым красивым деревом в лесу.

Никто так не обрадовался весне, как дикая яблонька. На ней распустились такие нежные бело-розовые цветы, что даже пчёлы удивились, а старый жук загудел многозначительно: «джу-джу-джу». Правда, он, кроме этого «джу-джу», ничего никогда не произносил, но всё-таки это ведь что-то означало!

Яблонька очень берегла свои ветви, она даже на ветер сердилась.

— Лети стороною, — просила она. — Не обрывай моих цветов!

А когда высоко проносилась тучка, она кричала:

— Тучка, тучка, не падай градом на мои цветы! Разлейся лучше тёплым дождём и напои меня!

И тучка разливалась тёплым дождём, а ветер ласково веял около яблоньки.

Как-то утром все увидели на ней маленькие круглые яблочки. Яблонька стояла радостная, гордая, приветливая.

Мимо пролетала птичка.

— А, — говорит, — и у тебя уже есть яблочки? Ну-ка, попробую.

Клюнула раз, другой — и отвернулась. Ей не хотелось обижать яблоньку, но яблоки были такие кислые, такие горькие!

Птичка немного попрыгала с ветки на ветку и улетела.

Яблонька удивилась, но ничего не сказала. И липа и ясень хотя и видели всё это, но тоже молчали.

Пролетали золотистые осы. Они очень любили сладкое. Они увидели яблоки и попробовали их.

Осы привыкли всех больно жалить и потому не промолчали, как птичка, а зажужжали сердито:

— Ну, на таких не задержишься!

Яблоньке стало очень грустно. Хорошо, что пошёл дождь и никто не увидел, как она плачет.

А после дождя вылезли грибы. Смешные такие, толстые грибы. Они только что вылезли, а уж смотрели на всех так, будто всегда тут жили. Особенно важен был гриб в красной шапочке с белыми крапинками.

Прибежали в лес по грибы дети. Много грибов они набрали. Только гриб в красной шапочке с белыми крапинками никто не сорвал, хотя все его видели.

А одна девочка набрала грибов больше всех и шла всё дальше и дальше, пока не забрела в такое место, где густо росли деревья и куда никто из детей не заглядывал. Там она увидела дикую яблоньку.

— У всех будут только грибы, а у меня и яблоки! — обрадовалась девочка и сорвала одно яблоко. Надкусила яблочко и сморщилась. — Ой, какое горькое! — сказала девочка, бросая яблоко. — Отчего оно такое?

— Из-за тебя! Из-за тебя! — застучал старый дятел.

Но девочка его, конечно, не поняла и побежала дальше.

Яблонька совсем загрустила и уже не скрывала своей печали. Она тяжело вздыхала, жалуясь на судьбу:

— Вот птички поют — и всем весело их слушать. Цветы расцвели — и всем весело на них смотреть. А мои яблоки кто ни попробует, сразу скривится и отвернётся.

— Пхе, — сказал толстый гриб в красной шапочке с белыми крапинками, — от меня даже умирают, и то я не плачу.

Это был гриб мухомор. Ни одна мушка не бывала у него в гостях и даже не здоровалась с ним, когда пролетала мимо.

— Подумаешь, какое горе! Лучше самой всех есть, — поддержала его жирная гусеница. Она всегда прикидывалась доброй старушкой — мягко и тихо лазила по деревьям, а сама была пронырливая и вредная.

— Зачем ей расти, если от неё никому нет пользы? — спокойно сказала лесная мышь.

Она всё равно не могла достать и попробовать яблоки, потому что они были высоко. И ей было безразлично, что будет с яблонькой.

— И правда, зачем мне тогда расти! — прошептала яблонька, вытянула ветви и начала просить: — Тучи, побейте меня градом! Солнце, спали меня! Ветер, сломай меня! Я не знаю, зачем мне расти горькой и никому не нужной! Ведь даже воробьи не клюют моих яблок. Неужели я навсегда останусь такой?

Так плакала яблонька, и все жалели её: и ласковая липа, и буйный ветер, и старый дятел.

— Нужно сказать дедушке, который живёт в голубой хатке, — проговорил дятел, продолжая искать в коре червяков. — Он, наверно, знает, чем утешить яблоньку. Уж не первый год я у него работаю и думаю, что он всё может. Только мне некогда, я не могу оторваться от работы — он велел мне почистить деревья.

— Нужно скорее сказать дедушке, который живёт в голубой хатке, — проговорила липа, — ведь он давно здесь живёт. У него была длинная борода ещё тогда, когда я только появилась на свет. А теперь его борода достаёт чуть не до земли. Он, конечно, всё знает, но я не могу дотянуться до него своими ветвями, чтобы рассказать всё это.

— Он мой друг, — засмеялся ветер. — Я сорву лист с яблоньки и отнесу ему.

И ветер подхватил зелёный лист и умчался с мим так быстро, что деревья повернули за ним свои ветви.

— Ш-ш-ш! Я спешу! Не мешать! — шумел ветер по дороге, потому что всегда любил пошуметь. — Я спешу! Я спешу!

Голубая хатка стояла на самом краю леса. Там жил старый-престарый дед-лесник. Около хатки рос небольшой сад; дед следил и за лесом и за садом. Он очень хорошо знал всех в лесу и со всеми умел разговаривать. Когда прилетел ветер, дед сидел на завалинке и разговаривал с пчёлами по-пчелиному, с жуками — по-жучиному, с муравьями — по-муравьиному.

Они рассказывали ему, что в лесу всё спокойно и что все живут счастливо.

— Нет, нет! — неожиданно засвистел ветер. — Не всё спокойно, и не все у тебя в лесу счастливы.

И ветер рассказал, как в лесу выросла дикая яблонька, как прилетела птичка и наговорила ей про чудесные сладкие яблочки и как яблонька всё время теперь плачет.

Задумался старый лесник. Он был добрый дед и не любил, чтобы у него в лесу кто-нибудь плакал.

— Хорошо, — сказал он, — я подумаю.

И ветер улетел, чтобы успокоить яблоньку.

Ходил дед по лесу, ходил и всё думал, как помочь яблоньке. Спрашивал у птиц — не знают ли они, где растут сладкие яблоки. Птицы знали. Но далеко это было, не дошёл бы туда старик.

Так и лето прошло, и уже поползли муравьи и букашки прощаться с дедом. Прощались и птицы; они подлетали к хатке, а дед им говорил:

— Принесите мне из тёплых краёв веточку с яблони, на которой растут сладкие яблоки.

Птицы кивали головками и улетали.

Последним пролетел старый журавль. Ему было много лет, и он думал, что, может быть, в последний раз летит так далеко. Он летел не один: два его внука — весёлые молодые журавли — своими сильными крыльями поддерживали его.

— А, старина, — закричал лесник, — и ты летишь! Сидел бы со мной на печи — тебе бы и тут тепло было!

— Нет, — усмехнулся старый журавль, — я слышал, что ты наказал молодым, но только один я знаю волшебное дерево, которое растёт в солнечном краю. Я сам принесу тебе веточку с этого дерева.

Улетели птицы. Стало холодно. И хотя дикая яблонька мало чем отличалась от других деревьев, потому что она стояла, так же как и они, без листьев, даже червяки, которые знали её раньше, проползая в последний раз мимо неё, говорили:

— А, это тот самый горький дичок!

И дикая яблонька шептала:

— Хоть бы мне замёрзнуть!

Даже добрая липа и дятел молчали. Что они могли сказать! Ведь червяки говорили правду.

Но шёпот яблоньки услышал дед, который ходил в это время по лесу и смотрел, все ли хорошо устроились на зиму.

— Я возьму тебя к себе, — сказал дед яблоньке. — У меня будет тебе тепло и хорошо.

Он выкопал деревцо с корнем, перенёс к себе в сад, посадил в мягкую землю, закутал его, как дитя, потеплее и говорил тихо-тихо — только совсем старые могут так тихо шевелить губами:

— Спи, яблонька! Пусть тебе будет хорошо!

И яблонька уснула.

А весною птицы вернулись.

— Добрый день, дедушка! — закричала первая.

— Добрый день, — закивал головой дед. — А веточку принесла?

— Ой, дедушка, я так спешила!.. Я забыла, не сердись на меня!

— Здравствуй, дедушка! — прощебетала другая.

— Здравствуй, здравствуй! А веточку принесла?

— Ой, дедушка! Я искала, искала такую веточку, но не нашла. Не сердись на меня!

— Привет, дедушка! — закричала третья.

— Привет, маленькая! А веточку принесла?

— Ой, дедушка, я несла веточку, да повеял чужой ветер, и я упустила её в море. Не сердись на меня!

Много пролетело птиц, только никто не принёс веточки: одна забыла, другая не нашла, третья потеряла. Но все птицы были такие счастливые! Ведь они прилетели в родной лес — дедушка не мог на них сердиться.

Вдруг он увидел двух молодых журавлей, которые несли в клювах по веточке. И хотя дедушка увидел веточки, но не обрадовался им.

— А где же ваш дед? — спросил он печально.

— Дедушка сам хотел отдать тебе веточки, да на море поднялась буря — он совсем обессилел, и мы оставили его на скале, где стоит маяк. Тот маяк и нам, перелётным птицам, указывает путь.

— Он просил передать тебе веточки. Тяжело было их донести! — сказал старший внук. — Я принёс тебе веточку с самого-сладкого дерева для дичка, а мой брат — веточку золотого цветка для твоего сада: дедушка прислал тебе в подарок.

— Нет, — сказал младший брат, — ты перепутал. Это я принёс веточку с самого сладкого дерева, а ты — веточку золотого цветка.

— Да что ты! — удивился старший. — Разве не мне он дал первому?

Они долго спорили — и ни дед, ни журавли так и, не узнали, где же веточка сладкого дерева, а где — золотого цветка.

Дед сел на завалинку и опустил голову. Погиб его старый друг, которого много раз встречал он весной! Столько перенесли в дороге его внуки, и всё напрасно: никто не знает, какая веточка от сладкого дерева.

— Что ты такой невесёлый, дедушка? — вдруг услышал он голос яблоньки. — Неужели птички ничего не принесли для меня?

Дед улыбнулся. Он решил лучше обмануть яблоньку — он знал, что она всё равно теперь засохнет от печали.

— Нет, яблонька, птицы принесли тебе веточки с самого сладкого дерева на свете! — сказал он.

— Дай мне их скорее! — прошептала яблонька.

Яблонька даже не вздохнула, только ветки её слегка задрожали, когда дедушка острым ножом надрезал кору, вложил обе веточки в этот надрез и, как раненую, бережно обмотал яблоньку.

«Бедный дичок! — думал он. — Что-то будет?»

Прошло много времени. К дедушке в сад прибежала девочка. Прибежала и остановилась. Возле хатки что-то блестело, сияло и искрилось. Девочка радостно вскрикнула: на красивом, пышном, стройном деревце висели золотые яблоки — много-много золотых яблок. Над ними летали пчёлы, бабочки, маленькие весёлые птички.

— Ах, какая яблонька! — прошептала девочка. — Наверно, она родилась, когда все смеялись.

МАЛЕНЬКИЙ ПИК[2]

Чижики свили себе гнездо на самой высокой ели. Они поступили так не потому, что были гордые и хотели жить выше всех. Нет, они были очень приветливые и весёлые птички, но им казалось, что наверху жить не так страшно.

— Мне хочется, чтобы наше гнёздышко не было заметно в ветвях, — говорила маленькая чижиха. — Когда я жила у родителей, они сделали гнездо тоже очень высоко. Ты не думай, что я беспокоюсь только о себе: мне страшно за наших детей.

— Ничего, не волнуйся, моя дорогая, — пел ей чижик, — всё отлично устроится!

И они прилежно начали строить своё первое гнёздышко.

— Я думаю, — сказала чижиха, — работа пойдёт быстрее, если ты будешь носить, что полагается, а я буду строить. Так и родители мои делали.

— Что скажет моя хозяюшка, всё хорошо, — соглашался чижик.

Все птицы, цветы и деревья в лесу с удовольствием смотрели, как весело и дружно работают чижи. Чижик приносил в клюве сухие прутики, мох, паутинки. Однажды он притащил даже немного овечьей шерсти. Чижиха искусно строила маленькое крепкое гнездо. Она закрепляла прутики паутиной, внутренность гнёздышка устилала пухом, шерстинками и мягкой листвой. Ей не нужно было большого гнезда — она была маленькой птичкой, и ей нравилось её маленькое жильё. Поэтому на гнёзда других птиц она смотрела без всякой зависти.

Неподалёку от ёлки стояла тонкая белоствольная берёзка, на которой иволга подвесила своё гнёздышко — лёгонькую корзиночку. Вероятно, ей хотелось, чтобы ветер качал и баюкал её птенцов.

Иные птицы вили гнёзда в траве, прямо на земле. «По крайней мере, дети не выпадут», — говорили они.

А синичка очень гордилась своим круглым, уютным, удобным гнёздышком с маленьким, незаметным лазом посередине.

Чижиха побаивалась немного, что синичкино гнездо нравится чижику больше их собственного. Но чижик сказал:

— А всё-таки наше гнездо самое хорошее!

Время шло, и однажды в гнёздышке появилось пять яичек. Яички были бледно-бледно-зелёные, в коричневых пятнах и чёрточках. Чижиха тотчас села на них. Как чижик хлопотал около жены! Он таскал ей мушек, червяков, пел песни, чтобы ей не скучно было сидеть, а когда она улетала ненадолго, он быстро садился на её место, боясь, чтобы яички не остыли.

Это было время, когда все птицы сидят на яйцах. И хотя кругом шумела весна, пышно зеленели деревья, распускались цветы, птичкам-матерям никуда не хотелось лететь. Одна только кукушка беспечно летала по лесу и всех дразнила:

— Ку-ку, ку-ку! Гуляйте, летайте!

— Нам некогда, нам некогда, — щебетали чижи-хи, щеглихи, синички, — мы высиживаем детей.

— Ку-ку, ку-ку, очень надо! — кричала кукушка. — Я раскидала свои яйца по чужим гнёздам, пусть другие с ними возятся.

«Что за беззаботная птица эта кукушка!» — подумала чижиха и ещё старательнее распушила свои пёрышки над пятью крошечными яичками.

И вот наконец весёлым солнечным утром чиж и чижиха увидали, что из яиц одна за другой показываются маленькие сероватые головки.

— Поздравляю с дочкой! — радостно сказала чижиха-мать.

— Очень рад! — засмеялся чижик-отец.

— Поздравляю с другой! — сказала мать снова.

— Хорошо! — сказал отец. — Вдвоём им будет веселее!

— Вот и третья!

— Принимаю и эту!

— Четвёртая тоже дочь!

— Ничего, — сказал отец. — Если они вырастут такими же, как ты, это будет прекрасно.

Наконец треснуло пятое яичко.

— Пик-пик, — услышали все, и из скорлупы появился клювик, сразу раскрылся, и вслед за тем показалась чумазая головка на тонкой шее. — Пик-пик! — кричал птенец и вертелся во все стороны, как будто хотел со всеми познакомиться.

— Сынок, сынок! — защебетала мать.

— Это просто чудесно! — обрадовался отец и запел на весь лес, приветствуя своих детей.

С этой минуты началась жизнь, полная забот и тревог.

Отец и мать целый день летали по лесу и приносили своим детям то гусеницу, то мошку, то личинку. Особенно заботилась чижиха о сынке, который всё время широко раскрывал рот и кричал:

— Пик, пик!

— Сейчас, Пик, сейчас, милый, — успокаивала мать, любуясь на своего смешного сыночка Пика.

За день чиж и чижиха очень уставали, но они были счастливы, потому что им казалось, что ни у кого нет таких хороших детей и особенно такого весёлого и смышлёного сынишки.

Но недолго длилось это счастье. Настало время учить птенцов летать, и тут в жизни чижиков произошло тяжёлое событие.

Однажды утром синее, тёплое небо нахмурилось, потемнело, скрылось ясное солнце и загремел, загрохотал сердитый гром.

— Мама, мама! — кричали дети. — Мы боимся!

— Не бойтесь, держитесь крепче! — успокаивала их мать. — Я около вас.

— А где же папа? — запищал Пик. — Где он?

Ещё рано утром полетел чиж за кормом куда-то далеко за берёзовый лес.

— Он вернётся, — успокаивала мать, — не бойтесь, он скоро вернётся!

И вдруг ветер, совсем не похожий на тот тёплый, лёгкий ветерок, который мягко трогает листья и травы, стал гнуть вековые деревья. Дубы, ели и сосны всколыхнулись, зашумели:

— Зачем ты тревожишь нас?

Но ветер не утихал, и чижиха увидела вдруг, как с ветки берёзы сорвалось гнездо-корзиночка иволги и упало с птенцами на землю.

— Да где же наш папа? — не успокаивались птенцы.

— Он вернётся, он вернётся, — повторяла мать.

Тут молния пронзила чёрное небо, и хлынул такой дождь, как будто речки опрокинулись на землю.

Чижиха распустила крылья, прикрыла ими детей, а сама изо всех сил прижалась к гнезду.

Старая ель стонала и скрипела:

— Деррржись, держись, дерррржись!

«Только бы отец вернулся!» — думала чижиха и ещё сильнее прижималась к птенцам.

Б-бух! — с грохотом упал соседний клён, а за ним со стоном сломилась берёзка.

— Дерржись, дерржись, я выдержу! — скрипела старая ёлка.

А утро наступило ясное, как будто ничего и не было. Солнце сияло, как всегда, грело цветы, травы и деревья. Но что творилось в лесу и в полях! Сломленные бурей деревья валялись тут и там, в полях полегла пшеница, грустно поникли цветы. А скольких жителей недосчитался старый лес!

— Где же папа? — спросил Пик.

— Он вернётся, — уверенно сказала чижиха. — Он улетел далеко в соседний лес и там, наверно, переждал грозу.

Но чиж не вернулся к вечеру, не прилетел ни на другой день, ни на третий.

Птицы-соседи горестно качали головами:

— Бедная чижиха, ей не справиться одной — столько детей!

А старая ель всё скрипела:

— Дерржись, дерржись, спрравишься, справишься!

Да бедной чижихе ничего другого и не оставалось делать! Ведь нужно было кормить детей, учить их летать.

В соседних гнёздах весело щебетали малыши, суетились около них родители, а её дети сидели молча. Она присаживалась к ним на краешек гнезда, и хотя ей было очень грустно, она притворялась весёлой и пела детям о том, что отец нашёл много гусениц и букашек и что он спасает от них деревья. А пройдёт немного времени, и он вернётся. Дети верили этому, потому что им хотелось жить весело и беззаботно, хотелось знать, что где-то есть и у них папа, как у всех птенцов.

Чижиха продолжала учить детей летать. Она очень волновалась за каждое их движение, но казалась спокойной и всячески подбадривала птенцов.

— Хорошо летать! — радовался маленький Пик.

Он рос весёлым, непоседливым птенцом. Как только он немного научился летать, не было сил уследить за ним. И скоро все знали: где какая шалость, там не обошлось без Пика. Он вставал раньше всех, будил всех соседей своим звонким щебетом, смело вступал в птичьи бои, отнимал у разинь из-под самого клюва червячков и букашек.

Иногда он залетал так далеко, что долго не возвращался. Это очень тревожило мать. Четырёх сестриц Пика было воспитывать куда легче! Если соседи сердились на Пика, мать хоть и выговаривала ему, а всё-таки жалела его. Она знала: если бы видел отец, он был бы доволен Пиком, он бы радовался, что у него такой смелый, ловкий сын. А Пик, налетавшись за день досыта, вечером нежно прижимался к матери и рассказывал ей про всё, что видел и слышал.

— Видишь, сколько тебе заботы с детьми, — сказала как-то чижихе кукушка. — Куда проще разбросать яйца по чужим гнёздам и быть свободной.

— Нет, — сказала чижиха. — Что бы я делала без детей?

А ёлка скрипела:

— Дерржись, дерржись!

Приходилось держаться, потому что самое тяжёлое время было впереди. Пришла осень. Сначала листья пожелтели, потом начали осыпаться. Многие птицы улетели в тёплые края. Наступала холодная зима. Чижиха вспоминала прошлую зиму, когда она жила ещё с отцом и матерью. Тогда был около неё весёлый, певучий чижик, с которым потом они и построили своё гнездо. А разве страшны морозы, если возле тебя родные? Теперь же она была одна с птенцами. Чижиха старалась держаться поближе к другим птицам.

— Пожалуйста, не шали, — говорила она Пику.

Ей было неприятно, что соседи делают ему замечания. Пик обещал слушаться её, но как только вылетал из гнезда, чувствовал столько силы в своих крылышках, что забывал обо всём на свете. Может быть, мать-чижиха иногда и посмеялась бы, если бы увидела, как он перепрыгивает с ветки на ветку, как стряхивает снег на ворчливую сову. Она порадовалась бы и другим его выдумкам, но соседи частенько корили его:

— Такого сорви-головы лес ещё не видывал! Сладу с ним нету!

А мать думала:

«Вот бы отец увидел Пика!»

А между тем чиж-отец тоже думал о Пике. Вот какое удивительное происшествие произошло с чижом. Во время грозы, когда он возвращался домой, спеша к своим птенцам, его зацепило падающее дерево, и он упал в траву.

Утром его нашли ребята, которые прибежали в лес по ягоды.

— Смотри, чижик! Живой ещё!

Они принесли чижа домой, посадили его в клетку. И он жил у них до тех пор, пока не выздоровел. А потом ребята взяли клетку с чижом и понесли в город. Они знали, что там есть магазин, где покупают всяких птичек.

Но до магазина они не дошли, потому что их остановил какой-то дяденька и спросил:

— Это что у вас за птица?

— Чи-жик.

— Правда чижик? А может, воробей? — засмеялся дяденька. — Может, вы воробья подкрасили?

— Нет, правда чижик. Он поёт, — смеялись ребята.

Этот человек очень любил птиц; у него было их много: и щеглы, и синички, и снегири. А чижа в этом году ещё не было. Он был рад, что у него будет чижик.

Но он любил не только птиц, а и детей. Все дети звали его дядей Сашко.

Когда дядя Сашко подходил к дому, он увидел, что ребята во дворе играют в мячик и тут же бегает маленький мальчик, которого старшие ребята не принимают в игру. Они ему то и дело кричали: «Уходи, не мешай!»

— Иди, Андрейка, сюда, — позвал его дядя Сашко. — Ну их! Погляди, какой у меня хороший чижик!

У Андрейки заблестели глаза, и дяди Сашко увидел, что ему очень хотелось иметь такую птичку.

— Возьми себе чижика, — сказал он. — Только не забывай кормить его и меняй каждый день воду.

— Мне? Чижика? Насовсем? — удивился Андрейка.

— Насовсем.

— Мама, мама! — закричал мальчуган, взбегая по лестнице. — Дядя Сашко подарил мне чижика! Насовсем!

С этих пор чижик и Андрейка стали неразлучными друзьями. Андрейка менял чижику воду, чистил клетку, насыпа́л в кормушку зерно и беседовал с ним обо всех своих делах.

— Андрюшу не узнать, — говорила мама. — На улицу не выгонишь, целый день со своим чижом.

Чижик начал петь, прыгать по жёрдочкам, и все думали, что чижик очень весёлый.

А на самом деле чижик всё время скучал о своём гнезде. Он вспоминал сынка — маленького Пика. По клетке же он прыгал потому, что надеялся вырваться на волю. К Андрейке он привык, конечно, и полюбил его. Но разве можно привыкнуть к неволе?!

На дворе шёл снег, и сердце у чижика разрывалось от печали: как-то переживёт эту зиму чижиха с детьми? Не забыли ли они его? И чижик так громко пел потому, что ему всё время казалось, будто родные услышат его.

А люди говорили:

— Какой весёлый чижик! Всё время поёт…

Меж тем чижихе с детьми приходилось действительно трудно. Птицы частенько улетали теперь из родного леса в город, в какую-то реденькую рощу, не похожую на их густой и милый лес. Они не знали, что это был городской ботанический сад. Иногда они залетали даже во дворы и подбирали крошки, зёрнышки. В короткие зимние дни птицы неразборчивы — им надо успеть хоть как-нибудь наесться.

Дядя Сашко и Андрейка устроили на своих балконах кормушки для птиц.

Если чижихе удавалось найти такую кормушку, она торопилась созвать детей и, когда они наедались, сама начинала клевать.

— Видите, как хорошо! — щебетала она. — Много ли нам нужно! Вот мы и зимой наелись досыта. А придёт весна, будет совсем хорошо, и папа вернётся, — добавляла она по привычке, но ей верил один только маленький Пик.

И весна пришла: побежали ручьи, отогрелись и зазеленели поля, прилетели птицы.

— Пик! Пик! — кричал чижик в клетке и бился крылышками о проволоку.

Андрейка вдруг задумался.

— Мама, я выпущу чижика!

Но потом ему сделалось страшно.

— А что, если он не знает, куда лететь, и заблудится? Может быть, он и летать разучился?

Мама улыбнулась и сказала:

— И летать не разучился и не заблудится. Вынеси на балкон клетку и отвори дверцу.

Андрейка так и сделал. Только он отворил дверцу и хотел сказать: «До свиданья, прилетай ночевать!», как чижик взмахнул крылышками и полетел. Он летел над высоким домом, над ботаническим садом, через поля и речку. Как хорошо знал он этот путь! Он летел и кричал во весь голос:

— Где мои дети? Где моя жена? Где мой маленький Пик?

И вдруг он увидел: на ёлке сидит красивый желтогрудый чижик, а рядом — небольшая серая, постаревшая чижиха. И чижик ей что-то весело поёт — рассказывает.

— Пик, Пик, сынок, неужели это ты? — закричал чижик-отец.

Чижиха обомлела. С минуту она молчала, а потом защебетала на весь лес:

— Я так и знала, так и знала, что ты вернёшься!

— Мой папа вернулся! — кричал и прыгал Пик и сразу начал показывать ему, как он умеет прыгать, кувыркаться и петь.

И отец не рассердился на него, как чужие птицы, а был очень доволен.

— Наш папа вернулся! — закричали все четыре дочки сразу.

— Веррнулся, наконец-то веррнулся! — скрипела довольная ёлка.

И все птицы поздравляли чижиную семью и очень хвалили чижиху и её детей.

Только одна кукушка жалобно куковала:

Ку-ку,

Ку-ку!

Нет мне счастья

На веку,

Я всегда одна,

Ку-ку!

Ей было грустно, что она не вырастила ни одного сынка и ни одной дочки. Но мать-чижиха и кукушку позвала в гости. Было весёлое пированье на радостях.

Чижиха ни слова не сказала чижу о том, как ей было без него трудно. Наоборот, она с гордостью рассказывала, как ей помогали пережить эту зиму четыре дочки и весёлый маленький Пик.

Чиж, конечно, не полетел ночевать к Андрейке, хотя и рассказывал о нём очень тепло и чижихе и детям. Но Андрейка не обиделся, потому что к нему в тот же вечер пришёл дядя Сашко и рассказал всю эту историю про Пика и его родителей. Этот дядя Сашко очень много знал про птиц и про детей и умел рассказывать даже о том, чего никогда не видел.

ЧЕРНОМОРДЕНЬКИЙ[3]

— Смотрите же, дети, — сказала старая зайчиха, — будьте осторожны: для нас наступают опасные дни.

Зайчата сидели смирно и даже ушами не шевелили. Одному только серому зайчонку с чёрным пятнышком на носу надоело слушать умные речи старой зайчихи.

Эта зайчиха прославилась своим умом на весь зелёный свет. О ней знали не только в этом лесу, но и в соседнем сосновом бору и даже в лесу за рекою. Вот какая умная была зайчиха!

Она знала, где что растёт, от кого как прятаться и когда надо линять. Но черноморденький зайчонок вообще был озорной и не очень послушный. Ему было совсем неинтересно сидеть и слушать зайчиху; ему хотелось побегать и порезвиться. Он и без неё знал, сколько врагов у бедного заячьего народа: и лисицы, и волки, и охотничьи собаки…

— Единственное наше спасение, — поучительно говорила зайчиха, — это наши ноги. Разве мы, такие слабые, маленькие, можем связываться с волком или собакой? Итак, дети, наши задние ноги — это наше спасение и наша гордость. Стыд и позор тому зайцу, который не может удрать от врага!

— А если я не услышу врага? — спросил зайчонок.

— А для чего у тебя такие длинные уши? — строго спросила зайчиха.

Зайчонку стало стыдно, и он замолчал.

— Есть у нас и другая защита от врага, — продолжала зайчиха: — это наша одежда. Зимой мы станем белыми, как снег, и нас нельзя будет увидеть на снегу.

— И я стану белым, как снег? — не вытерпел черноморденький зайчонок.

— Нет, если ты не будешь слушаться, то ты останешься серым на всю зиму и тебя первого подстрелят охотники.

Но зайчонок, конечно, не поверил. И с чего бы это, в самом деле: все станут белыми, а он будет серый с чёрным пятнышком, будто волчью ягоду на носу раздавили! Зайчонок даже запрыгал от радости, что он станет белым.

Зайчиха опустила одно ухо и сказала:

— Ну, на сегодня хватит. Завтра я ещё кое-что расскажу вам, а теперь ступайте бегать.

В лесу наступила осень.

Зайчонку она совсем не понравилась. Что хорошего, когда с деревьев падают листья и шелестят не только от шагов какого-нибудь зверя, но даже от самого лёгкого ветерка? А когда подует ветер сильнее, шум в лесу становится всё громче и громче. Тогда чудится зайчику — гонится за ним не один голодный волк, а десять, и ещё больше хитрых лисиц, и столько злых охотничьих собак, что, кажется, они всех зверей в лесу переловят. Так шумят эти противные листья!

«И зачем только им падать и зайцев пугать? — думал зайчик. — Висели бы себе и висели! Так нет же, стали жёлтыми, стали красными и места себе не найдут. Побегу-ка я в поле, там всегда можно чем-нибудь полакомиться!» Но и в поле наступила осень. Поля стояли голые, только торчало колючее, сердитое жнивьё.

«Фу, как противно бегать по колючкам босиком!» — рассердился зайчик и повернул к огородам. Но и там была осень. Люди собирали морковь, капусту и увозили куда-то.

«Что же я буду есть зимой?» — подумал зайчонок.

Он был ещё совсем молодой, этот зайчонок. Родился он нынче весной и не знал, что в зимнюю стужу всем зверям, не только зайцам, приходится туго.

Зайчонок побежал домой, к старому дубу, ещё не потерявшему листьев. Старая ель стояла совсем зелёная.

— Вот хорошие деревья! Не сбрасывают с себя своих листьев! — сказал зайчик.

А дуб и ель только усмехнулись.

Нет, не понравилась зайчику осень. Все были заняты. Медведица (а зайчик очень боялся медведицы и уважал её, потому что она была самая большая в лесу) приготовляла для себя и для семьи уютную берлогу. Выстлала её мхом, натаскала мягких сухих листьев, и все в лесу знали, что она скоро уляжется спать.

Сова прятала в дупло мёртвых мышат. Зайчик, увидев это, бросился подальше от опасного дерева: а вдруг сова на старости лет стала плохо видеть и подумает, что он мышь?..

Да, осень настала. Это было видно по всему: птицы не так щебетали, лягушки в пруду умолкли, и даже мухи летали злые-презлые.

«Раз пришла осень, — решил зайчик, — значит, можно менять шубу».

Он постучал лапкой в логово старой зайчихи, скорчил умильную рожицу и вежливо спросил:

— Можно ли уже одеться в белое?

Зайчиха строго повела ушами и сказала:

— Ещё рано. Я сама скажу всем, когда надо будет.

Зайчик снова стал бегать по лесам, по полям и подбирал на бегу где забытую морковку, где репку. А листья всё падали, и было очень страшно. Надо было всё время прислушиваться, и уши у него так и ходили ходуном, потому что он боялся чего-нибудь не расслышать. А когда почти все листья с деревьев облетели, начал осыпаться и дуб. Только ель стояла зелёная: её иглы не боялись мороза.

«Ну, если дуб осыпается, значит я могу уже стать белым», — подумал зайчик и опять побежал к старой зайчихе. Он захныкал и стал жаловаться:

— И деревья все осыпались, и дождик каждый день, а я до сих пор всё ещё серый!

— Как тебе не терпится, — сказала зайчиха. — Ведь нет ещё снега, зачем же тебе делаться белым?

— А чтобы стать красивым!

Но зайчиха была очень умная и всё равно не разрешила: ведь зайцы не для красоты меняют одежду.

Зайчонок обиделся и убежал.

— Я побегу на ту гору: ведь она выше, чем лес; там скорее выпадет снег, и я там побелею.

Так он и сделал.

На горе, как и в лесу, снег ещё не выпал, но там было холоднее и дул ветер.

«Я здесь стану белым и очень красивым. Прибегу домой — меня никто не узнает», — утешал себя заяц.

Но мороз пробрал его до костей так, что он не мог усидеть на открытом месте. А жевать одни сухие корни было тоже не очень приятно.

Однажды утром зайчик проснулся и сам не узнал себя: он был весь белый. Ему хотелось посмотреть: а как пятнышко на носу, побелело или нет? Это ему легко было сделать. Он скосил глаза и увидел, что нет, не побелело.

«Ничего, и так хорошо! — успокоил он себя. — Чёрное на белом. Всё-таки я буду не такой, как все зайцы. Надо скорее показаться своим».

Он побежал через поле к тому лесу, где жил.

Снега ещё не было, земля была чёрная и твёрдая. Деревья стояли голые и словно замёрзли.

И на чёрной земле, на сухих, жёлтых листьях очень выделялся белый зайчик. Конечно, неудивительно, что его сразу заметили охотничьи собаки.

— Ату его! — закричали охотники.

Это значило, что собаки должны ловить бедного зайчонка. Но он пустился бежать что есть духу; казалось, будто белый мячик летит в лесу по кустам и по ямам. Как он теперь сердился на себя! Будь он сереньким, он бы спрятался за первым кустом, и никто бы его не заметил!

Зайчик мчался что было сил. Теперь уже недалеко. Вот медвежья берлога. Скорей! Скорей!.. Вот зелёная ель, старый дуб, и здесь жильё старой зайчихи!

Зайчиха спала, но её длинные чуткие уши всегда были настороже. Они-то никогда не ошибутся! Не покажутся им шелестом листьев шаги зверя! Вдруг быстро метнулось что-то пушистое и белое.

— Бабушка, спасите! — крикнул зайчонок.

Мудрая бабушка тотчас сообразила, в чём дело, и мигом выбежала из-под дерева; зайчонок юркнул туда.

А сама она не боялась собак: как начала петлять по лесу туда-сюда — совсем сбила собак с толку. На этот раз охотники ушли из лесу с пустыми руками.

А вечером под дубом собралось много зайцев. Белый зайчик был очень красив, но все смеялись над ним. Ему было очень стыдно.

Тогда старая зайчиха сказала, что смеяться не надо: кто знает, какое несчастье может случиться с каждым зимой! Но всё же потрепала зайчонка лапой и сказала:

— Видишь, как нехорошо, когда дети не слушаются. Теперь прячься под дубом, пока не выпадет снег.

ЦВИ И РИНЬ[4]

Тук-тук! — тихонько застучало на верхней ветке. Так тихо, как иногда у тебя в ушке зазвенит, — никто, кроме тебя, и не услышит. Так застучало в гнезде, в двух маленьких яичках, и услыхала этот стук только птичка-мать.

«Тук-тук!» — снова послышалось и в одном и в другом яичке, и уже немного громче. Словно упала роса с лепестков лесного колокольчика.

Этот стук услыхали и другие птицы. Они высунули головы из гнёзд и с любопытством прислушались.

— Им так трудно пробить твёрдую скорлупу! — со вздохом сказала птичка-мать. — И зачем только я снесла такие твёрдые яички!

Но подруги из соседних гнёзд засмеялись, защебетали. Ведь у всех птиц такие же яички, и ничего — птенцы вылупливаются.

«Тук-тук!» — послышалось в третий раз. И так громко, будто спелые яблочки упали на тропинку. Сразу, в одну и ту же секунду — тррах! — раскололись яички, и оттуда высунулись две маленькие голые головки с большими ртами.

И рты сразу раскрылись.

— Цви! — чирикнул первый птенчик.

— Ринь! — закончил второй.

— Цви-ринь! — сказали они вместе.

— Цви-и-ринь! Цви-и-ринь! — запели, засмеялись вокруг все птицы, потому что они вообще были весёлые и приветливые, а тут ведь у их подруги вылупились птенчики.

И птенчиков назвали Цви и Ринь.

В лесу наливались дикие яблочки, а в поле уже жали рожь и пшеницу.

Целый день Цви и Ринь летали над лесом. Верхушки деревьев, шутя, щекотали их, и птицы то спускались к самой реке, то в вышине гонялись за облаками. Когда не было ветра, они летали очень-очень высоко. Ведь в вышине не так страшно летать — с вышины всё кажется маленьким, ласковым, а когда спускаешься вниз, всё кругом становится большое-пребольшое: и деревья, и кусты, и звери. Гораздо приятнее летать высоко!

Чтобы не терять друг дружку, они всё время перекликались.

— Цви! Цви! Цви! — звала Ринь из-за речки.

— Ринь! Ринь! Ринь! — отвечала Цви из орешника.

А вы знаете, почему вечерами птицы подымали в лесу такой шум? Это мать звала своих птенцов:

— Цви и Ринь! Цви и Ринь! Цви и Ринь!

А птицы помогали ей хором:

— Цви и Ринь! Цви и Ринь! Цви и Ринь!

Цви и Ринь возвращались в своё гнездо, и тут начиналось такое пение, что каждому листочку в лесу хотелось улыбнуться. Это маленькие птички рассказывали матери все сегодняшние новости.

— Я была сегодня над рекой, — говорила Ринь, — и видела, как чайки летают над самой водой и ловят птичек, которые летают в воде, а у тех птичек нет крыльев. А на болоте я видела забавных длинных-предлинных птиц. У них у всех по одной ноге, но они стоят ровно, не шатаются и, как мне показалось, спят. Мама, неужели можно спать не у себя в гнёздышке, а на одной ноге?

— А я видела много зверей, — перебила её Цви, — но никто из них не летает, как мы. Подумайте! Даже старая медведица не умеет летать! Она такая большая, что одна её лапа не поместится в нашем гнезде. Но я сама видела, как она хотела сорвать с дерева грушу и не могла её достать. Она трясла, трясла дерево, а груша не падала. А я подлетела, клюнула грушу и клевала её, сколько хотела. И никого я не боюсь, потому что от всех могу улететь!

Но случилось совсем не так.

Поспели дикие яблочки, стала трескаться скорлупа на каштанах. Кареглазые каштаны падали на лесные тропинки, и казалось, что весёлые глаза смотрят с земли. А за каштанами стали опадать и листья. Птицы заговорили о перелёте в тёплые края. В одно ясное, но уже прохладное утро в лесу послышалась песня:

Чёт-чёт-перечёт!

Уже солнце не печёт!

На дубе сидела весёлая незнакомая птица. Маленькие птички не узнали её, но взрослые знали: это была северная гостья — чечётка.

— Как, вы ещё не улетели? — удивилась чечётка. — А у нас уже выпал снег, и я поскорее примчалась сюда. Здесь будет не так холодно, я перезимую у вас. Но, милые мои, собирайтесь скорей! Скоро прилетит белая сова, а тогда уж, будьте уверены, выпадет снег. Мне-то что? Мне ничего. Мне ваша зима не страшна.

Чечётка подняла в лесу переполох. На птичьем слёте решено было немедленно лететь на юг.

Пожилые птицы ещё щебетали о разных делах, когда внезапно сверху камнем упал ястреб с крючковатым клювом.

Все птицы бросились врассыпную. Но ястреб успел схватить своими острыми когтями маленькую птичку.

«Ббах-бах!» — прозвучало вдруг.

Выстрел!

Все птицы сразу же зажмурили глаза, потому что кругом разостлался туман. А когда они открыли глаза и туман рассеялся, ни ястреба, ни маленькой птички не было видно.

Ночью все птицы собрались лететь.

— Цви, Цви, Цви! — звала Ринь.

Но никто не ответил ей.

— Где же Цви? Где же Цви? — встревожилась мать.

Цви нигде не было.

— Ой, мама! — заплакала Ринь. — Это, наверно, её схватил ястреб!

Но горевать было некогда. С прощальными песнями птицы поднялись вверх. Заморосил мелкий дождик, и казалось — весь лес плачет по птицам, потому что со всех веточек, листиков и хвойных иголок стекали мелкие капли.

Последними улетали журавли и дикие гуси. Опали листья. Затихла говорливая речка. Лягушки и рыбы спрятались подальше от холода и уснули на всю зиму. Выпал снег. Началась настоящая зима.

* * *

Было темно и тихо. Только слышались какие-то странные звуки, совсем не похожие на птичье щебетанье.

«Хр-р, хр-р…» — храпел кто-то.

«Где же это я?» — испуганно подумала Цви. Вокруг неё были сухие листья, но это не был лес, нет… Цви выпрямилась, подпрыгнула, и её клюв сразу ткнулся во что-то мохнатое, очень тёплое и мягкое.

«Здесь тепло, как под маминым крылом. Где же это я? — соображала она. — Может быть, в гнезде у того ястреба, который схватил меня и отнёс к себе на гору?.. Но нет, он давно съел бы меня! И к тому же, я помню, он выронил меня из когтей, и я упала на землю».

Цви попробовала расправить крылышки и тихо сказала:

— Цвири-цвири-цвирь-цвиринь!

И вдруг что-то зашевелилось в темноте.

— Мама! Мама! — послышалось рядом рычанье. — Проснись! Кажется, пришла весна. Уже птицы поют!

И Цви почувствовала, что то, на чём она сидит, зашевелилось. Большое-большое поднялось, потянулось, зевнуло так, что ветер пронёсся, и сказало таким басом, будто гром загрохотал:

— Что? Весна? Птицы поют? Ну, я посмотрю!

Цви сидела ни жива ни мертва. Она с головой зарылась в косматую шерсть, и её никто не видел. Но то, что она увидала, ошеломило её.

Косматое, большое отгребло лапой листья, ветки, и в темноту ворвался свет. Сначала даже глаза ослепило, а потом Цви увидела… ома увидела, что сидит на спине у огромной медведицы, которая не умела летать, но была самым сильным зверем в лесу. А возле неё лежали два маленьких медвежонка.

Холодом-морозом повеяло в тёплой медвежьей берлоге. И все — и большие, и маленькие, даже не замеченная никем Цви — посмотрели и не узнали родного леса. Белым, холодным мело во все стороны и наметало высокие сугробы. Маленьких кустиков совсем не было видно. Шумела вьюга, плясала метель, а ветру где-то далеко подвывали голодные волки.

— Какая там весна! — сердито заревела медведица. — Только напрасно меня разбудили! Озорники!

— Но мы слыхали, что поёт птичка, — виновато сказали медвежата.

— «Слыхали, слыхали»! — ворчала медведица. — Вот я покажу вам весну! Выгоню всех из берлоги, и увидите, какая весна!.

Цви испугалась, что из-за неё всех выгонят на мороз.

— Не сердитесь! Это я! — тихонько сказала она.

Медвежата, насколько могли, подняли головы и увидели над ухом своей мамы маленькую птичку. Сама медведица не могла её видеть.

— Иди, иди сюда, я на тебя погляжу! — добродушно сказала медведица. — Что ты за зверь?

— Я не зверь, а птичка, — сказала Цви. — Я не знаю, как я попала к вам. Право, я сама не залетала сюда. Я сейчас полечу в тёплые края, — добавила она, но вспомнила про метель и даже вздрогнула.

— Куда ты там полетишь! — проворчала медведица. — Ты сейчас же замёрзнешь. Так и быть, ложись и спи тут, за моим ухом. Если хочешь, можешь клевать наши груши.

Цви расхрабрилась и сказала:

— Спать я совсем не хочу, а мне очень хочется петь.

И она запела:

Цви-цви-ринь!

Придёт весна,

А с нею Ринь.

В берлоге стало весело-весело. Медведица улыбнулась и сказала:

— Ну, просто лето! Даже мёду захотелось!

В тот же день косой заяц, который первый всё видел и всё слышал, потому что у него очень длинные уши, а ноги ещё длиннее, разнёс по лесу замечательную новость: в медвежьей берлоге живёт Цви, та самая, которую осенью схватил ястреб.

— Как же она там очутилась? — удивлялись все.

А знал об этом старый дуб. Он слышал, как выстрелил охотник, который стрелял диких уток и ранил ястреба в крыло. Старый дуб видел, как Цви без дыхания упала под дерево. Медведица устраивала себе на зиму берлогу. Она сгребала сухие листья и вместе с ними сгребла и Цви: птичка была совсем незаметна среди красных и жёлтых листьев. В берлоге Цви отогрелась и очнулась…

В ясные дни было теперь весело в лесу.

Пробегали мимо старого дуба и заяц, и белка, и лисица. И вдруг останавливались: из дупла, где была медвежья берлога, слышались весёлые песни Цви. Ведь певчие птицы улетели, а Цви напоминала всем весну.

Прилетели воробьи, снегири и чечётки, которые остались зимовать в лесу. Они обрадовались, что Цви жива, и позвали её с собой.

Но медведица высунула из своей берлоги морду и сказала:

— Пусть живёт у меня. Вы-то уж привыкли к холоду, а она замёрзнет.

Ручеёк хотел подальше убежать от снега и побежал быстро-быстро. Но он не знал дороги — это ведь был первый весенний ручеёк — и бежал то вправо, то влево. Когда он бежал направо, услышали его и высунулись два острых свёрнутых листочка какой-то травки. Солнце припекало, ручеёк баловался, пробивая себе дорогу. Два листика раскрылись, и оттуда выглянул голубой цветок:

— Так это правда начинается весна?

Когда ручеёк бежал налево, из-под коры осины вылезла мушка. Она расправила свои крылышки, несколько раз взмахнула ими — это была её утренняя зарядка — и спросила:

— Так это правда начинается весна?

А ручеёк бежал дальше по лесу и будил всех и справа и слева. Вылезали из земли травы, подснежники, просыпались мушки, деревья потягивались онемевшими за зиму ветвями.

Первою проснулась молоденькая верба над рекой. Она была тоненькая-тоненькая, ей легко было тянуться к солнцу и наклоняться к воде. Теперь она потянулась к солнцу: надо же было погреться после зимы! И на веточках у неё выступили почки, будто белые зайчики побежали.

— Сколько я живу на свете, а никогда не видел меховых цветов! — сказал удивлённо настоящий зайчик и побежал разносить эту новость по всему лесу.

Вылезли медвежата из берлоги: они барахтались и боролись на полянке.

Вылетела весёлая Цви и села на верхушку дуба, сощурив глаза на солнце.

Но что это? Что это?..

По голубому небу будто рассыпали чёрные бусинки. Вот бусинки стали больше. Вот они стали похожи на яркие цветы…

Но нет, это не цветы, это птицы машут крыльями и летят сюда, а впереди всех — маленькая птичка, такая же, как и Цви. Птичка радостно приветствует лес:

— Цви! Цви! Цви!

— Ринь! Ринь! Ринь! — закричала звонко Цви. Ринь остановилась. Это Цви! Её сестричка Цви!

Она сидит, живая и весёлая, на родном дубе.

— Цви и Ринь! Цви и Ринь! — закричали, защебетали все птицы, и это была уже настоящая весна.

ОДУВАНЧИК[5]

Это случилось очень давно. Стройный и высокий тополь, который стоит у дороги и видит далеко-далеко вокруг, был тогда маленьким и тоненьким топольком. Значит, это было много лет назад. Но и тогда, как и теперь, каждый год снег вдруг делался рыхлым и тёмным, а потом шумными ручьями наперегонки сбегал вниз, в долины. И все знали: вместе с ручьями бежит весна. Солнце улыбалось так, что не улыбнуться ему в ответ было просто невозможно. Весёлые ручьи поспевали всюду. Они обегали все сады, все луга, а один из них решил даже убежать под землю. Там он рассказал, что пришла весна, и всех переполошил.

Больше всех встревожились зёрнышки — их в земле было много. Они попали туда давно, ещё осенью, и им было скучно лежать. Куда ни повернёшься — везде земля: и сверху, и снизу, и направо, и налево. Даже поворачиваться не стоило — поэтому зёрнышки лежали неподвижно.

Но вот ручей напоил землю, и она стала мягкой и рыхлой. Скорее, скорее на свет, к солнышку! Из семян потянулись тонкие зелёные ростки. Вылез и маленький одуванчик. Его семечко лежало глубже других, и когда он осторожно, чтобы не запачкать своих свежих зелёных листочков, вылез, то увидел, что кругом зелено от свежей травы и пестро от цветов. Но такого цветка, как он, нигде не было видно.

— Добрый день! — сказал он приветливо солнцу.

— Добрый день! — сказал он топольку.

— Добрый день! — сказал он цветам и траве.

— Почему же ты не здороваешься со мной? — вдруг услышал он сердитый голос, и его как будто кто-то толкнул.

— Но ведь я не вижу вас! — ответил скромно одуванчик.

— Я ветер! Разве ты не знаешь, что сильнее меня никого нет на свете! Захочу и сорву тебя и унесу далеко-далеко!

— Не срывай меня! — прошептал одуванчик. — Мне так хорошо с цветами и травами, а если ты сорвёшь меня — я завяну, умру.

Но ветер не слушал его, он подул так, что закачались все деревья и цветы.

— Пригнись к земле! Пригнись к земле! Держись крепче! — шептал тополёк. — Ты маленький, стебель у тебя гибкий, ветер тебя не сломит. Держись крепче!

И правда, ничего не сделал ветер с одуванчиком: подул, посердился и полетел дальше. А одуванчик стал только ещё крепче и красивее. За ночь он немного подрос, как подросли и все цветы на лугу: колокольчики, ромашки, дрёма. А рано утром весело загудел старый жук и разбудил всех бабочек, пчёл и стрекоз: он стерёг их поле. И они полетели в гости к цветам.

— Доброе утро, пчёлки! Доброе утро, бабочки! Доброе утро, жуки и стрекозы! — кричал одуванчик.

И все цветы приветливо раскрывали свои чашечки.

Но вдруг жук-сторож стал летать низко-низко над цветами. Все испугались, потому что знали: старый жук чует погоду и всех предупреждает о перемене.

И тут же одуванчика кто-то покачнул и сказал:

— Ты опять не поздоровался со мной?

Ветру не нравилось, что такой красивый одуванчик не замечает его.

— Но я не видел вас, — ответил одуванчик.

— Вот соберу тучи, польёт дождь, и ты погибнешь! — закричал ветер и полетел нагонять тучи.

— Я хочу жить! — задрожал в испуге одуванчик.

— Ничего! — успокоил его тополёк. — Ты только напьёшься воды, умоешься и освежишься!

Вдруг начал лить прямой дождь. Он лил, и половина солнца спряталась за тучи, а другая — смотрела, что делается на земле. Капли дождя сияли на солнце и слепили людям глаза. Это был весёлый слепой дождик.

После дождя прилетел ветер. Глядит, а одуванчик стоит на солнце свежий, чистый и смеётся от радости.

Этого ветер не мог стерпеть.

— Сорву тебя, — говорит. — Мне скучно одному летать по полям и лугам. Летим вместе!

— Нет, я не хочу лететь с тобой — я завяну, умру.

— Не хочешь? — закричал ветер. — Тогда я умчусь в горы! Пусть тебя жжёт солнце! Ты ещё сам меня позовёшь, да будет поздно!

Испугался одуванчик: не знает — верить ветру или не верить. А ветер умчался и прилетел через несколько дней. Где же ярко-жёлтый цветок? На его стебельке ветер увидел пушистый шарик.

— A-а, ты обманул меня! — рассердился ветер и стал изо всех сил дуть на пушинки.

Пушинки оторвались от венчика и, серебрясь на солнце, разлетелись по всему лугу.

Скоро одуванчика все забыли — и травы, и цветы, и бабочки, и старый жук-сторож. Один тополь вспоминал приветливый цветок и скучал о нём.

Прошло лето, настала осень, за ней зима, а потом опять пригрело солнце, снег превратился в воду, и снова прибежала весёлая весна. Тополёк стал ещё стройнее и краше.

Зазеленели луга, и тополёк вдруг увидел, что везде, где прошлым летом носились пушинки одуванчика, выросли ярко-жёлтые цветы, точно такие, каким был одуванчик.

— Добрый день, солнце! Добрый день, трава! Добрый день, тополёк! — закричали все одуванчики сразу, и все колокольчики приветливо зазвенели, и листья зашумели им в ответ.

— А! Вас теперь много! — засвистел ветер. — И опять вы не здороваетесь со мной. Я сорву вас!

Но ветер не смог сорвать одуванчики, дождь не смыл их, а солнце не захотело сжечь. И только когда вместо ярких цветов появились белые шары, ветер сердито разнёс пушинки с семенами по полям.

Это было много лет назад.

Теперь тополёк высокий-высокий, его и топольком неудобно называть, а все зовут тополем. Он видит далеко-далеко вокруг, с каждым годом всё дальше.

И он увидел однажды, что даже на далёкой серой скале выросли жёлтые, как солнце, одуванчики.

А ветер уже не сердится. Нельзя же всё время сердиться! Но по старой привычке он сдувает пушинки с одуванчиков и разносит их.

ШМЕЛИК[6]

Вчера этого шмелика ещё и на свете не было. В шмелиных сотах лежали куколки, закутанные в паутинки, как в пелёнки. Куколки лежали тихо, точно дети, когда они спят.

Но вот ранним утром шмель-трубач загудел своими крыльями и всех разбудил. В одном месте на сотах прорвалась тонкая плёночка, и из неё вылез шмелик, мохнатый и весёлый. Он повозился немного, осмотрелся и подумал:

«Для чего у меня крылышки? Может быть, для того, чтобы гудеть, как тот старый шмель?»

Он затрепетал крылышками — и правда, они загудели, только немножко тише.

«А может быть, эти крылья для того, чтобы летать, как та большая шмелиха?»

Он замахал посильнее — и правда полетел.

И так ему стало весело от этого, что он замахал ещё сильнее крыльями и запел:

— А я летаю! А я летаю!

— Что ж тут такого! — удивилась чёрная красивая мушка.

Правда, удивительного в этом ничего не было. И мушка летала, и пчёлы летали, и осы, и много шмелей, и все гудели, разговаривали, спешили. Шмелик немного сконфузился и полетел со всеми на лужайку. На ней было многое множество цветов — синих, красных, оранжевых…

У шмелика глаза разбежались. Каждая пчёлка, каждая мушка спокойно летит на какой-нибудь цветок; никто и не подумает о том, что шмелика надо познакомить с цветами.

Может, самому полететь к белой ромашке с золотой сердцевинкой? Но на ней сидит мотылёк с лёгкими, как лепестки, крыльями. Может, к синеньким топорикам? Но они такие тоненькие, что на них страшно и садиться.

И тут шмелик услышал:

Дзень-дзинь,

День синь!

Я здесь!

Дзень-динь!

Видит шмелик: лиловый колокольчик качает головкой и зовёт его. Он только подлетел, а уж чёрная мушка тут как тут:

— Ты чего сюда летишь? Я и без тебя справлюсь! Это я тут собираю сок.

— И я собираю, — сказал шмелик, сел на цветок и показал мушке язык.

— Ой! — удивилась мушка, потому что у этого неповоротливого шмеля был длинный и тонкий язычок. — Невежа! — рассердилась она и улетела.

— Я буду с вами дружить, — сказал шмелик колокольчикам. — У вас у всех такой сладкий сок?

— Конечно, — засмеялись колокольчики. — И мы рады с тобой дружить!

Не успел шмелик полакомиться соком одного колокольчика, как услышал:

Дзень-дзинь,

День синь!

Я здесь!

Дзень-динь!

Шмелик залез в другой венчик. И так как это был очень хороший, воспитанный шмелик, он сначала отряхнул жёлтую пыльцу, которая налипла на лапки в первом колокольчике, а потом уж высунул язычок и стал пить сок.

Все колокольчики на лугу вскоре очень полюбили его.

Так он и летал с цветка на цветок до тех пор, пока не встретил ту самую мушку, с которой поссорился утром.

— А! Ты до сих пор около этих колокольчиков! Вот я летаю, куда хочу, а ты только и делаешь, что в одном цветке вымажешься, а в другом отряхнёшься!

«Это правда, — подумал шмелик. — И чего я всё на одном месте летаю?»

Про сок он не вспомнил, потому что наелся досыта.

— Ведь на свете есть много интересного, — сказала мушка. — Разве только одни твои колокольчики, которые неизвестно для чего звенят целый день и никому не дают покою? Я полечу сейчас в лес. Хочешь со мною?

— Хочу, — сказал шмелик.

«Эта мушка живёт не первый день на свете, у неё есть чему поучиться», — подумал он и полетел вслед за мушкой.

Колокольчики удивлённо повернули головки, но шмель не обратил на это никакого внимания.

В лесу росла высокая тенистая липа, вся в пахучих нежных цветах.

— Вот, — сказала мушка, — нам дальше лететь нечего. На этом дереве целый луг.

Но только они уселись на ветку, как какая-то маленькая птичка села рядом и широко раскрыла клюв.

Клюв показался шмелику очень большим и страшным. Шмелик взмахнул крыльями, и они так загудели, что птичка испугалась и метнулась в сторону.

— Ты жив? — пропищала мушка.

— Не хочу я летать на этот луг, — сказал шмелик. — Здесь страшно. Лучше летим опять к колокольчикам.

— Испугался какой-то маленькой птички! — презрительно сказала мушка. — К птицам нужно привыкать. Не к чему лететь к колокольчикам, летим лучше на болото. Там много цветов!

На болоте действительно росло много цветов — и больших и маленьких.

— Лучше будем садиться на маленькие, — сказал шмелик, — а то, видишь, большие плавают, как живые.

Они увидели тоненький стебелёк с белым цветочком. Казалось, будто его листья покрыты росой.

— Чур, я! Чур, я первая! — закричала мушка и села на цветок.

А шмелик не захотел с мушкой ссориться и сел рядышком на листик.

Но это был очень липкий и неприятный листик. Шмелику показалось, будто его ножки прилипают к нему. Он испугался и рванулся изо всех сил.

— Мушка-подружка, лети! Это плохой цветок!

Смотрит, а мушки почти не видно: понемногу её закрывают волоски цветка и не выпускают на волю. Так и погибла мушка-подружка, хвастунишка-мушка.

Шмелик улетел далеко от страшных цветов. Он грустил, ему было жалко мушку. Но когда он подумал, что остался жив, то обрадовался и даже попробовал спеть песенку:

Я умён, хоть и мал —

От росянки удрал

И от птички удрал!

Только песенка получилась не очень весёлая, и солнце что-то не ярко светило, и ветерок сделался прохладным.

«Зачем я улетел от своих друзей? Скорее к ним!»

Но на лугу все колокольчики закрыли свои венчики — и не звенят, и не пахнут, и не зовут к себе.

— Это они на меня рассердились, — печально сказал шмелик.

Он не знал, что они просто-напросто заснули.

— Даже и поесть нечего, — вздохнул шмелик. — Неужели все цветы на меня рассердились?

— Да что ты! — сказал какой-то жук, пролетая мимо. — Они заснули… Полетим в садик около голубой хатки, — предложил он шмелику. — Там тоже много цветов. Они раскрываются, когда солнце заходит.

Шмелик посмотрел недоверчиво. Но жук был большой, гудел серьёзно и казался шмелику очень умным.

На краю села, около голубой хатки, был садик. Ещё не долетев до него, шмелик загрустил. В садике росли тонкие ароматные матиолы, пахучий острый табак, терпкий любисток. Шмелику стало страшно, но уже было темно, и он, сложив крылья, стал засыпать около синенького вьюнка, который вился по забору.

Засыпая, он подумал: «Может быть, так темно будет всегда?» И ему сделалось грустно…

А когда он проснулся, светило яркое солнце. Матиолы, табак стояли, закрыв чашечки, сложив лепестки, но шмелику это было безразлично. Он взмахнул крылышками и полетел прямо на луг. А там, среди белых и розовых цветов, лиловые колокольчики снова звали его, тоненько звеня:

Дзень-дзинь,

День синь!

Мы здесь!

Дзень-динь!

Шмелик бросился к одному колокольчику так быстро, что весь выпачкался в жёлтой пыльце. А потом помчался к другому, к третьему… Ему со всеми хотелось поздороваться.

Пыльца с одного цветка переносилась на другой, и никто не замечал, как завязывалось много-много новых колокольчиков.

Ни шмелик, ни цветы не знали этого. А может, цветы догадывались, потому и любили лохматого весёленького шмелика.

СПОКОЙНОЙ НОЧИ![7]

Жил да был на белом свете маленький жучок.

Где он жил — кто его знает! То носился по лесу, то вылетал в луга. Где ночь застанет, там и заснёт. Да и много ли такому маленькому нужно! Вы хотите знать, какого цвета был этот жучок? Но ответить на этот вопрос не так просто. Если он садился на ветку, птички говорили:

— Вон зелёный жучок, давайте поймаем его!

И — порх-порх к нему. Но жучок не настолько глуп, чтобы дать себя съесть. Он — дж-дж! — расправлял крылышки и улетал.

Он летел прямо против солнца, и тогда цветы перешёптывались:

— Какой красивый золотой жучок!

А вечером, где-нибудь в холодке, он казался лягушкам совсем чёрным. Так что никто не знал, какой он был на самом деле. Впрочем, это и не важно. Жить ему было весело, еды сколько угодно. Всё вокруг он давно облетал, со всеми познакомился. Солнце грело, птицы пели. Вот бы прожить так всю жизнь!..

Как-то рано утром проснулся он и полетел через лужайку к озеру. На лужайке было много цветов. Старые деревья вели у берега спокойные беседы, а молодые играли с ветром, будто манили его своими лёгкими листьями.

— Ой! — вскрикнул жучок. — Кто это меня ловит?

Правда, как будто что-то вдруг опутало его ножки. Он быстро заработал ими в воздухе, рванул — и невидимые путы порвались. Жучок всегда всем интересовался, и сейчас он тоже захотел узнать, что же это такое. Он посмотрел по сторонам и увидел какие-то тоненькие серебряные ниточки в воздухе.

— Интересно, интересно, — проговорил жучок. — Этого я никогда ещё не видел!

— Разве ты не знаешь, что это такое? — спросила мошка. — Лучше не знать! Ненасытные пауки ткут свои сети, чтобы ловить нас, невинных мошек, и выпивать нашу кровь. Так погибли две мои сестры. Надо сейчас же убегать, как только увидишь эту ужасную паутину!

— Вы ошибаетесь, — возразил старый жук с рогами.

Но мошка его не слушала: она исчезла так быстро, что через мгновенье её не стало видно. Она была маленькая — её вообще трудно было заметить.

— Она ошибается, — обратился старый жук к маленькому жучку. — Можешь мне поверить, что эти сети совсем другие. Те, о которых говорит мошка, плетут старые крестовики. А эти плетутся для воздушных путешествий.

— Для воздушных путешествий? — удивился жучок.

Но не поверить он не мог. Жук с рогами был самый умный из жуков. Его слушались даже цветы, потому что он всегда знал, какая предстоит погода — будет ли дождь или солнце.

— Если хочешь, ты можешь сам увидеть, — предложил старый жук. — Смотри!

Немного ниже на сучке копошился маленький паучок. Он прикрепил свою паутинку к листку, потом перекусил её у самого основания, и когда подул ветерок, он, подобрав все свои восемь ножек, полетел на серебряной тоненькой паутинке.

— Ой, и я хочу покачаться на такой ниточке! — закричал жучок, подлетел, ухватился за серебряную нить (их летало множество в воздухе), сложил ножки и крылья и… тяжело упал на землю. Ох, на этих ниточках, наверно, только пауки и умеют летать!

Поднялся он с земли, почесал ножкой бочок, поглядел на клён, под которым сидел, и чуть не вскрикнул от удивления: этот клён, всегда такой зелёный, сейчас был совершенно золотым!

— Дядя, — спросил жучок старого жука, — что же это такое? Какие-то нитки летают, листья желтеют — что такое?

— Осень, сынок, осень! — сказал старый жук и покачал рогами.

— Хм, — сказал жучок, — посмотрим, что это за осень.

В самом деле, лето прошло, наступила осень. В лесу шуршали листья, и казалось, будто кто-то ходит под клёнами и берёзами, и там, где пройдёт, листья краснеют и золотятся. Наверно, это осень бродит по лесу так тихо, что её никто не видит.

Теперь и не узнать родного леса, родной полянки, родного озера. Цветы увяли и засохли, трава пожелтела. Все были заняты, все готовились к зиме. Жучок летал то туда, то сюда и не знал, что ему делать.

Птицы снимались с мест и стаями летели к тёплым синим морям:

Осень золото роняет,

Холод пташек угоняет…

До свиданья, лес и луг,

Мы летим на тёплый юг!

Вот ещё одна стая снялась, исчезла в высоких облаках. С каждым днём птиц становилось всё меньше и меньше.

— Неужели все птицы улетят? — волновался жучок. — А как же я? Наверно, и мне нужно улетать?

Опали листья. Жучок полетел к озерку. Толстая лягушка и пять лягушат сидели на кочке. Жучок присел на пенёк (всё-таки осторожность не мешает) и спросил вежливо:

— А когда вы собираетесь улетать?

— Улетать? Ква-ква! Какая глупость! Улетают дураки. Мы ляжем спать на самое дно, в мягкий ил, у себя дома. Правда, детки?

— Так-так! Ква-ква! — заквакали дети в знак согласия.

— А что же мне делать? — испуганно спросил жучок.

— Если хочешь, можешь и ты спуститься к нам — места в нашем доме всем хватит. И не бойся: таких, как ты, мы не едим. Ну, идёмте, детки!

И она прыгнула в озеро, а за нею и пять её ребят-лягушат.

Жучок посмотрел на воду и испугался: ведь он утонет, если нырнёт глубоко. И потом, вода такая неприветливая, холодная!

Сидит жучок и печально напевает:

С птицами высоко́,

С лягушками глубоко́.

Где приют мне добывать?

Где мне зиму зимовать?

А тут ещё ветер подул, и жёлтые листья вихрем понеслись по дороге. Холодно, невесело жучку.

«Полечу поищу себе хатку», — решил он.

Под корнем пня он заметил небольшую дырочку.

«Посмотрю: может, это и есть моя хатка?»

Он просунул головку и увидел, что это не дырочка, а настоящая нора. Он смело туда влез и вдруг остановился: он увидел в норе штук тридцать змей. Они спали, переплетясь друг с другом. В самой глубине, свернувшись, лежала старая большая змея, а около входа — маленькая. Но и эта маленькая казалась великаном по сравнению с жучком.

Жучок испугался и выскочил из норы. Маленькая змейка вдруг посмотрела прямо на жучка. Но не успела она и пошевелиться, как жучок убежал.

— Куда ты пропал, малыш? — услышал он знакомый голос; обернулся и увидел старого жука с рогами.

— Дяденька! Я попал к страшным змеям! Они тоже спят, я их разбудил. Убежим, не то они съедят нас!

— Не лезь, куда не следует! — засмеялся жук. — Это веретеницы — большие безногие ящерицы. Очень ты им нужен! Они легли спать на всю зиму.

— А мы что будем делать?

— Мы тоже ляжем. — И старый жук показал жучку щель в коре старого дуба: — Вот здесь мы и поспим! Пора, становится холодно.

— И долго будем спать? — спросил жучок. — Я не люблю долго спать, я больше люблю летать.

— Когда холодно, не полетаешь! — засмеялся старик. — Поспи до весны, пока птицы не возвратятся и цветы не расцветут.

— Хм… — покачал головою жучок. — Что же, спать так спать, — проговорил он и сложил крылышки.

Он устал от своих путешествий и охотно заснул на всю зиму.

А старый жук потихоньку напевал:

Баю-баю, жучок,

Спи, засни!

До тепла!

До красны

До весны!

А потом и он заснул. Спокойной ночи, жуки!

ПРО МЕДВЕЖОНКА[8]

Если хотите, я расскажу вам про медвежонка. Он родился поздней зимой и был младшим внуком старого медведя Михайла. Каждой матери свои дети кажутся лучше всех, а этот к тому же был как две капли воды похож на отца: и мохнатый и неуклюжий. Только глаз ещё нельзя было распознать, потому что медвежонок первые дни не открывал их. Но, вероятно, они были тёмные и маленькие, как у всех медведей на свете.

Медвежонок появился на свет не один, а вместе с сестрёнкой. Она была такой же мохнатой, круглой и смешной.

Мать-медведица кормила и вылизывала детей, а они прятались в её густую, тёплую шерсть. До поры до времени они ничего не понимали — где они, что с ними… Да, по правде говоря, им было всё равно: мать рядом — значит, всё хорошо.

Но вот медвежата открыли глаза. Мать не ошиблась: глаза были тёмные, маленькие и любопытные-прелюбопытные — точь-в-точь как у деда, у отца и у матери. Она обрадовалась, что дети похожи на родителей.

Но только медвежата открыли глаза, как начали кувыркаться, возиться и шуметь на всю берлогу. Особенно старался медвежонок.

— Мы так и будем сидеть в берлоге? — недовольно спросил он у матери. — Я не хочу! Тут скучно.

— Глупый! — засмеялась мать. — Погоди, придёт весна, мы пойдём в лес по ягоды, наедимся и мёду. Есть ли что-нибудь на свете вкуснее мёда!

— А скоро придёт весна? — ныл медвежонок.

— Скоро, скоро, — успокаивала его мать и вздыхала.

Если сказать по правде, ей самой хотелось выйти поскорее из берлоги, пройтись по лесу, чтобы все увидели, какие у неё славные медвежата. Может быть, они встретят дедушку-медведя. Он живёт в своей берлоге один, все его боятся, все почитают, потому что он хозяин всего леса. Даже пастухи уважают его и зовут не иначе, как «старый Михайло».

— Тут так темно, столько веток, листьев! Мы не услышим, как придёт весна! — скулил медвежонок. — Мама, я сделаю маленькую-маленькую дырочку и буду слушать. — И он начал разгребать лапами снег.

Но мама шлёпнула его и отбросила от выхода. Она, как и каждая мама, боялась, что сын простудится.

Но медвежонок не успокоился. Когда мать спала, он сделал маленькую дырочку и посмотрел в неё. Ой! В лесу было так холодно и бело-бело-бело! Он бросился погреться к маме.

На другой день медвежонку снова захотелось посмотреть, что делается в лесу. Было уже не так холодно, а снег чуть-чуть почернел. На третий день он смелее высунул мордочку. Стало ещё теплее. И уже не было так тихо, как раньше. Медвежонок услышал какой-то шум:

Туки-токи,

С гор потоки…

Медвежонок никак не мог понять, кто это поёт.

А все в лесу знали, что это поют вешние ручейки. Ведь пришла весна, и снег начал таять. Вот ручейки и бежали, распевая свою песенку.

Вдруг в синем небе зашумело что-то. Это летели журавли. Они широко расправляли свои крылья и весело курлыкали, радуясь, что летят домой:

Курлы-курлы,

Мы летим веселы,

Без отдыха и без сна,

А за нами — весна!

И после того, как они прилетели, показалась остренькая травка из земли, а на деревьях, как любопытные глазки, выглянули почки. Потом зашумело, Зазвенело что-то внизу:

Динь-делень,

Динь-делень!

Это пастухи выгнали стадо овец.

Да, в берлоге было усидеть невозможно!

— Мама, родная, все играют, поют во дворе, — закричал медвежонок, — а мы сидим в темноте!

Но мать и сама уже разгребала выход из берлоги.

…Солнце ослепило медвежат, и они повалились наземь. Это было чудесно! Медвежата кувыркались, боролись, бегали, а медведица лежала вытянувшись. Приятно расправить кости после зимней спячки, после тесной берлоги!

Медведица лежала, довольно урча. Этим урчаньем она приветствовала птиц, которые прилетали из тёплых стран. Птицы были так счастливы, что вернулись домой! Даже медведице радовались — всё-таки земляки!

Но надо было что-нибудь поесть.

Медведица за зиму сильно исхудала. Неправда, что она зимой сосёт лапу и потому бывает сыта. Это зайчик придумал. Она закрывает нос лапой от холода, но разве этим будешь сыт? Нет, медведица за это время очень проголодалась, а кроме того, ей нужно было учить медвежат, как разыскивать еду. И она сказала:

— Ну, хватит кувыркаться! Пойдёмте обедать! Смотрите внимательно: вот корешки, вот почки. Их можно есть. А скоро мы спустимся вниз, в долину, и там вы полакомитесь рыбой и мёдом.

Медвежатам это нравилось, они бежали за матерью и ели всё, что только можно. Особенно медвежонок был доволен. Он нашёл слизняка, отыскал прошлогодние сухие ягоды, на его крепких зубах так и хрустели нежные зелёные стебли.

Но вдруг он почувствовал, что ему трудно идти, что ему не по себе, и заплакал.

— Я ничего больше не хочу, — сказал он и упал на землю.

— Ты просто объелся! — рассердилась медведица и хотела дать ему хороший подзатыльник. Но тут же спохватилась и испугалась: откуда малышу всё знать? Его надо поскорее лечить.

Люди своим детям в таких случаях покупают касторку, а что делать медведице? Но медведица знала, что ей делать. Старый Михайло научил всех медведей, как нужно лечиться. Она разгребла прошлогодние листья и нашла зелёный мох.

— Ешь, ешь скорей! — кричала она медвежонку.

— Ешь, братец! — уговаривала и сестра.

Медвежонок зажмурился — и съел. Но зелёный мох был совсем не противный; медвежонок съел бы охотно ещё, но мать больше не дала.

«Ничего, — решил он, — завтра я сам найду и съем сколько захочу, только бы живот перестал болеть!»

И действительно, к вечеру медвежонок стал снова весёлым и здоровым.

Началась чудесная жизнь! С каждым днём лес делался всё зеленее, всё гуще. Как приятно было бродить в тёмных чащах, лазить по густым кустарникам! Когти на лапках становились всё крепче, и медвежонку казалось, что он влезет на какое угодно дерево.

Наверно, все мальчики — шалуны. Вот и наш медвежонок был куда резвее своей сестры. Ему скоро надоело ходить за матерью и делать только то, что она прикажет. Ему хотелось убежать к речке, потому что мать давно обещала дать ему рыбки, а до сих пор не дала. Потом он слышал, как звенели колокольчики на шеях коров, — интересно было посмотреть и на стадо. И потом… потом медвежонок ни разу ещё не пробовал мёду. А сколько он слышал про него от матери!

Вот он и решил прогуляться один. Однажды медведица и сестрёнка засмотрелись на большую муравьиную кучу. Медвежонок кустиками, кустиками — и убежал. Но что это? Он вдруг перекувырнулся и полетел вниз. Он не знал ещё, что спускаться надо осторожно: ведь у медведей передние ноги короче, чем задние, и вниз сходить им очень трудно. Медвежонок поднялся и стал сердито оглядываться. Тут было не так, как там, на пригорке. Тут стояли деревья, а под ними — небольшие разноцветные домики. И что-то летало и гудело вокруг: «дж-дж-дж!»

Медвежонку всё было интересно, всё! Он подошёл к одному из домиков, и вдруг в нос ему ударил сладкий, приятный запах.

«Мёд! Это, наверно, и есть мёд!»

Медвежонок сшиб крышку домика и сунул в него лапу. Но не успел он даже отведать медку, как его что-то больно укололо в нос. Он жалобно взвыл и побежал. На гору было бежать легче, потому что задние лапы длиннее.

«Скорее! Скорее! — думал он. — Только бы не запачкать лапу с мёдом!»

Он очутился на лугу. Как там было чудесно! Маленькие глазки медвежонка разбегались, он не знал, на что смотреть. Тут росли и красные маки, и крупные белые ромашки, и розовый горошек, и ещё много других ярких цветов… Медвежонок сел, тяжело дыша, и засунул лапу в рот. Сладко! Приятно! И вдруг он услышал, как тихо звенят колокольчики:

Динь-делень!

Динь-делень!

Ясный день!

Добрый день!

Это шло стадо овец.

Никогда ещё не видел медвежонок овец. Он и не подумал убегать от них. Наоборот, он пошёл им навстречу. Интересно посмотреть на стадо вблизи. Может, с овцами можно поиграть и побороться, как с сестрой?

Медвежонок бежал навстречу стаду на трёх ногах, потому что он всё ещё не хотел опускать ту лапу, на которой остался мёд. Он не знал, что бежит навстречу своей беде. Ведь он был глупый и маленький! Пастухи могли легко схватить его, и он очутился бы навсегда в неволе. Они так и хотели сделать.

— Медвежонок! Медвежонок! — закричали они. — А ну, накрывайте его чем-нибудь да зовите людей!

Овцы, вместо того чтобы побежать к медвежонку, сбились в кучу и испуганно бекали: «бе-бе-бе-бе…»

И тут медвежонок почувствовал опасность. Он огляделся. Куда бежать? Ему казалось, что со всех сторон кричат пастухи — мальчики в больших соломенных шляпах.

— Мама! — закричал медвежонок на понятном только медведям языке.

Но медведица была далеко — она не слыхала. Вдруг что-то зашумело, затрещало в кустарниках — и большой чёрный медведь вылез на поляну.

— Старый Михайло! — закричали пастухи и бросились наутёк, хватая на руки самых маленьких овечек.

Но старый медведь Михайло — а это был он — не погнался за стадом. Он хотел только выручить из беды своего внука. Дед сразу узнал его: и мохнатый, и неуклюжий, и задние ноги длиннее передних, и глаза тёмные, любопытные, как у всего медвежьего рода. Он как раз шёл с речки, по-хозяйски осматривал всё кругом. Он хотел было завернуть к ульям, да вдруг увидел самого младшего внука.

Медвежонок бросился к деду.

Захлёбываясь, он рассказал ему про все свои приключения. Дед не рассердился — наоборот, он довольно урчал. Он также был резв в свои молодые годы.

— Теперь идём домой, к матери, — сказал он и побрёл в самую чащу.

А за ним вприпрыжку побежал медвежонок, время от времени останавливаясь, чтобы полизать лапу, хотя на ней совсем не осталось мёду.

Хорошо всё-таки жить на белом свете! Медвежонку нравилось…

А вы знаете, заяц не совсем соврал, когда говорил, что медведи лижут лапу. Медвежонок частенько принимался полизывать свою, потому что нет-нет, да и вспоминал про мёд.

ПРО ЗЕЛЁНУЮ ЁЛКУ И ЗОЛОТОЙ МАНДАРИН[9]

Вы умеете хранить тайны? Я сейчас открою вам одну тайну. Только не выдавайте меня, хорошо?

Когда ребята в детском доме улеглись спать, а взрослые начали украшать ёлку, один маленький мальчик проскользнул незаметно в зал и спрятался за рояль. Он уселся там на маленькой скамеечке, чтобы никто его не видел. А сам он видел всё.

Ёлка была, как полагается всем новогодним ёлкам, высокая, стройная и очень красивая. Было приготовлено так много игрушек, их так долго развешивали, что мальчику под конец захотелось немного спать. Но он решил во что бы то ни стало дождаться ночи и увидеть разукрашенную ёлку. И ему ещё хотелось увидеть, как придёт Новый год, и загадать какое-нибудь желание. Он ещё не знал, что загадать, но был уверен, что все желания, которые загадывают под Новый год, обязательно исполняются.

Вот уже повесили на самую верхушку ёлки пятиконечную звезду, а на зелёные ветки — белых зайчиков, круглоглазую сову, длинноносого Буратино, белокурую Снегурочку, повесили фонарики, грибки, флаги и много больших и маленьких хлопушек.

В маленьких хлопушках ничего не было — только хлоп, и всё! — а в больших лежали костюмы из бумаги.

«Обязательно сорву вон ту большую, зелёную. В ней, наверно, костюм лётчика! — подумал мальчик. — Поскорее бы все ушли! Я подойду поближе и рассмотрю всё как следует».

Он зевнул и начал тереть рукой глаза. Но тут внесли большой ящик. Может, в нём ещё какие-нибудь игрушки?..

— Это будет самый лучший подарок нашим детям, — сказал кто-то из взрослых. — Распаковывайте осторожно… Интересно, не замёрзли ли они в дороге?

Мальчик приподнялся на цыпочки и выглянул из-за рояля. В ящике, наверно, что-нибудь живое, а не игрушки, раз оно может замёрзнуть! Но вот с ящика сняли крышку, и мальчик увидел что-то яркое, золотое.

— Здесь, оказывается, и письмо! Глядите, сверху письмо! Прочитайте его, а завтра прочтём детям.

И они начали читать письмо, но мальчик слушал плохо, потому что всё время вытягивал шею, стараясь разглядеть, что лежит в ящике.

— Мы повесим несколько штук на ёлку. Смотрите, они совсем золотые!

Тут мальчик наконец понял, что лежало в ящике. Это были мандарины, круглые оранжевые мандарины! Они и в самом деле казались золотыми среди зелёных веток.

«Какие большие! Я никогда не видел таких! Они, наверно, очень сочные и сладкие! — думал мальчик. — Но кто же прислал их?»

А взрослые уже кончили украшать ёлку, полюбовались на неё со всех сторон и ушли, погасив большую люстру. Стало темно: горела только маленькая лампочка над круглым столиком. «Теперь я ничего не увижу», — подумал мальчик. Но вдруг на ёлке зажглись сразу и пятиконечная звезда и фонарики, и вся ёлка заблестела, засияла, засверкала.

— Как хорошо! — прошептал мальчик. Он даже зажмурил глаза: такой яркий был свет! А открыл он их или нет, он уже и сам не заметил…

«Вот теперь я увижу, приходит ли Новый год, — обрадовался он, — и узнаю наконец, разносит ли дед Мороз подарки и оживают ли по ночам игрушки!»

Вы ведь все знаете, что игрушки очень хитрые. Пока вы играете с ними, они и не пошевельнутся — солдатики стоят неподвижно, навытяжку, куклы не разговаривают, а дед Мороз стоит молча под ёлкой и только всем улыбается.

Но детям всегда кажется, что когда они уходят, игрушки начинают вести себя совсем иначе. А если так кажется, то, может быть, оно и на самом деле так? И представьте себе: не успел мальчик подумать об этом, как все птички на ёлке зачирикали, защебетали, зайчики запрыгали, а Буратино начал совать свой длинный нос во все хлопушки.

Мальчик очень испугался, что Буратино разорвёт ту большую зелёную хлопушку, которую он облюбовал для себя. Он не выдержал и подбежал к ёлке. Но все игрушки были увлечены своими делами, и никто не обратил на него внимания. Только сова захлопала большими круглыми глазами, как бы говоря: «А это что ещё за игрушка?» Мальчик испугался, но сова продолжала хлопать глазами, поворачиваясь то вправо, то влево, и через мгновение смотрела уже не на мальчика, а на золотой мандарин, который повесили на ёлку.

Мандарин был не игрушечный, а настоящий — один из тех, что приехали в ящике, — а так как все игрушки ожили, то и он, понятно, мог разговаривать в эту новогоднюю ночь. Поэтому он улыбался и вертелся во все стороны. И ему это удавалось легко, потому что он был круглый, как все мандарины.

— Привет! Привет! — говорил он. — Когда дети укладывали меня в ящик, они сказали: «Это наш солнечный привет далёким друзьям, наш новогодний подарок!»

— Потому-то вы такой золотой и круглый, как солнышко, — промолвила ёлка, которая считала себя сегодня самой важной особой на свете: ведь без ёлки не может быть новогоднего праздника. Поэтому она разговаривала со всеми, как любезная хозяйка.

— Возможно! — рассмеялся в ответ золотой мандарин. — Но я не надеялся, что попаду на такой великолепный праздник. Наоборот, я очень боялся, потому что люди всё время говорили: «Только бы они не замёрзли! Только бы не замёрзли!»

— А разве вы издалека? — спросил любопытный длинноухий зайчик.

— Разве вы не знаете? Я вырос в Грузии.

— Расскажите, пожалуйста, это очень интересно! — прошептала ёлка. Ей было приятно, что на её праздник приехали такие почётные гости.

— Да! Да! Расскажите, расскажите! — попросил зайчик.

— Расскажите! — залепетали и все куклы на ёлке.

А Буратино уткнулся своим длинным носом прямо в мандарин, но сова строго взглянула на него, и он немного отодвинулся.

Мальчик тоже прошептал:

— Расскажите!..

— Мы похожи на солнце, — начал мандарин, — потому что в том краю, где я вырос, очень много солнца и почти не бывает зимы. Я, например, никогда не видел морозов, вьюг, метелей. Мои старенькие родственники говорили, правда, что иногда — раз в три-четыре года — свирепые ветры нагоняют к нам холода…

— А снег? Неужели у вас совсем не бывает снега? — спросил зайчик.

— Снег лежит у нас на высоких горах. Я вместе со своими родными вырос в зелёной, солнечной долине, но мне видны были оттуда снега на горных вершинах. Это очень красиво! Горы все в зелени, наверху лежит снег, а внизу так тепло, что дети купаются в море и загорают на солнце. И там растёт чай, растут лимоны…

— Ну конечно, что же это за чай без лимона! — сказал Буратино и важно поднял кверху свой длинный нос, но сова остановила его строгим взглядом.

— Там растёт много апельсиновых и мандариновых деревьев, — продолжал мандарин. — Я вырос из маленькой косточки, которая есть в каждом мандарине. Мандарин съела девочка, а косточку сберегла и посадила в горшок с землёй…

«И я так сделаю, — подумал мальчик. — Я съем мандарин, а косточку посажу».

Не успел он и подумать об этом, как Буратино закричал:

— Ах, как интересно! Скажите, а у вас внутри тоже есть такая косточка? Я никому не отдам вас, я хочу, чтобы у меня выросло мандариновое дерево!

Ох, этот Буратино! Всегда он суёт свой нос, куда не следует.

— Это не так просто, — рассмеялся мандарин и повертелся на ниточке. — Слушайте дальше! Этот горшок поставили в теплице рядом с другими горшками. А когда появились ростки, нас пересадили на широкую поляну, откуда видны были с одной стороны снеговые горы, а с другой — синее море и где нас грело такое ласковое и щедрое солнце! Мы уже мечтали о том, что на наших ветвях вырастут сладкие золотые мандарины, но приходили взрослые, приходили мальчики и девочки в красных галстуках и говорили: «Дички, дички! Это же дички!»

И вот весной пришли девушки с корзинками. В них лежало много почек. Это были почки с больших мандариновых деревьев. Девушки разрезали острым ножом стволик каждого деревца возле корня.

«Ах!» — вскрикивало деревцо, но девушки быстро вкладывали в разрез почку и туго перевязывали стволик…

Мандарин умолк на мгновение, а все слушатели сочувственно покачали головами и с уважением посмотрели на него.

— …И вот от этой прививки мы все выросли такими сладкими! А когда собрали первый урожай с новых деревьев, мальчики и девочки в красных галстуках положили нас в большой ящик и послали в подарок к Новому году ребятам из вашего детского дома. Они говорили: «Мы с ними друзья. Ни горы, ни море не смогут разделить нас!» И вправду, нас долго везли морем. Мы лежали в ящике и ничего не видели; слышали только плеск воды, а порою волны так качали пароход, что ящик наш кидало из стороны в сторону.

Потом мы ехали поездом, а потом нас на машине привезли сюда. Никто из нас не замёрз, нам даже не было холодно. Это, вероятно, потому, что дети наши очень дружат с вашими.

— О, как было бы хорошо, — сказала ёлка, — если бы в наших краях тоже росли такие солнечные плоды! Как бы мы вас любили и как бы с вами дружили! Мы такие высокие, сильные, нас боятся пески и ветры-суховеи. Мы стояли бы стеной и не пускали их к вам. А наш дед Мороз вовсе не такой уж страшный…

«Как было бы хорошо…» — подумал мальчик, но тут часы начали бить — бам-бам-бам… — двенадцать раз.

— Новый год! Новый год! — закричал Буратино. — Загадывайте скорее желания.!

И мальчик мысленно досказал своё желание:

«…чтобы мы всегда дружили с теми детьми и чтобы наши деревья дружили с их деревьями!..»

Мальчик хотел посмотреть ещё, каков Новый год и похож ли он на такого же маленького мальчика, как он сам. Но тут в глаза ему ударил вдруг яркий свет. Он зажмурился, а потом открыл глаза и увидел, что возле него стоят взрослые.

— Посмотрите, какой глупенький! Заснул здесь, а мы его ищем. Отнесём его скорее в постель!

…А следующий день был первым днём Нового года, и всем ребятам в детском доме было очень весело с самого утра. Они получили много подарков, и к ним целый день приезжали гости. Но больше всего они обрадовались подарку из далёкой Грузии. И не только потому, что в ящике было много мандаринов: там лежало длинное письмо, в котором дети Грузии писали детям Украины, что в знак любви посылают им эти золотые, как солнце, мандарины и что они скоро пришлют им и молодые саженцы этих деревьев, чтобы украинские ребята посадили их и вырастили. Они рассказывали также, как нужно сделать теплицы, как ухаживать за молодыми деревцами, чтобы и на Украине росли и не замерзали эти солнечные, золотые плоды.

Ведь если очень захочешь — всё сможешь сделать. Никакой мороз и ветер не смогут заморозить то, что согревают горячая любовь и верная дружба.

— Ура! — кричали дети. — Мы сделаем всё, чтобы и у нас росли такие деревья. Да здравствуют наши друзья!

— Ура! — кричал мальчик, который встретил Новый год под ёлкой.

Он никому не рассказывал про то, что слышал ночью. Никто не знал, как зелёная ёлка подружилась с золотым мандарином. Это была его тайна. Только он знал это. А теперь знаете и вы!

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В САДУ[10]

Это вовсе не сказка. Я знаю, о чём щебетали хлопотуньи-синички, шелестела своими листьями яблоня, напевал ветер, мурлыкал полосатый кот с бархатными лапками и пищала острозубая мышь.

Ну, а что делали дети, они мне сами рассказали.

А я расскажу вам. Хотите?

Вон той яблоньке, что росла в саду за большой клумбой, казалось, что её все любят. Когда её посадили мальчики и девочки в красных галстуках, они сказали малышам:

— Это будет ваша яблоня. Любите её, поливайте, берегите!

Это слышала сама яблонька, и это слышали, наверное, птички, потому что они тоже полюбили её, а то разве бы они стали летать над ней! Солнышко особенно ласково пригревало её, а ветер очень любил играть её лёгкими листочками.

Как хорошо и приятно жить, когда тебя все любят! Поэтому, вероятно, яблонька так быстро росла и была уже стройным пышным деревцом. На ней скоро должны были появиться яблоки.

— Через год! Через год! — говорили старшие дети.

А малыши, поливая её, повторяли:

— Через год на нашей яблоньке будут яблочки!

Малыши — мальчик и девочка — очень дружили и всегда бегали вдвоём, а если и ссорились, то ненадолго. А когда кто-нибудь из них замечал что-нибудь интересное, то сейчас же звал другого: ведь одному не так приятно смотреть, как вместе.

А интересного на свете очень много, особенно летом, когда можно всюду бегать.

Прибежали как-то дети в сад, и девочка увидела, что на яблоньке прыгают птички. Очень симпатичные длиннохвостые птички. Одни были в чёрных шапочках и чёрных галстуках на жёлтой грудке, а другие совсем маленькие, синие.

— Тише! Тише! Не испугай! — зашептала девочка. — Погляди, как они прыгают с ветки на ветку, как кувыркаются! Они прилетели к нашей яблоньке и играют. Хорошо, если бы они всегда тут жили!

Это была стайка синичек. Они залетели по пути в этот сад, и он им очень понравился, особенно яблонька, хотя на ней ещё не было яблок. И они вовсе не испугались детей, они продолжали прыгать и петь:

Циви-зини-циви-зини!

И это значило:

Хорошо нам! Небо сине!

Солнце светит и печёт,

Наша яблонька растёт!

Вокруг яблоньки кружились ещё белые бабочки. Сначала синички решили, что это цветы, потому что их крылья были похожи на лепестки цветов. Но цветы ведь не двигаются: вон и пионы и розы стоят неподвижно на клумбах, — а бабочки быстро летали. И одна из синичек сказала подругам:

— Нет, это тоже птички! Они летают!

— Но они всё время молчат! — возразила её подруга.

И в самом деле, белые бабочки молчали. А какая же птичка будет молчать, особенно в такой замечательный солнечный день!

Но бабочки им не мешали. Наоборот, они сами боялись птичек. Когда синичка приблизилась к одной из них, она упала на землю и притворилась мёртвой.

— Я поймаю её для моей коллекции! — закричал мальчик.

— Не надо! — схватила его за руку девочка. — Она такая красивая, пусть летает! Гляди, как бабочки вьются вокруг яблоньки: наверно, они тоже любят её, как птички, и все дружат друг с другом.

Мальчик и девочка начали бегать наперегонки вокруг яблоньки и петь:

Как славно наша яблонька

В саду у нас цветёт,

И солнцу улыбается

И нам улыбку шлёт!

И птички с песней звонкою

Порхают меж ветвей,

Поют друзья пернатые

Нам о любви своей.

В наряде пёстром бабочки

Кружатся в вышине…

И радостно и весело

Нам всем — тебе и мне!

И вдруг подул ветер. То он дул потихоньку, шутил и болтал с листьями, а то вдруг рассердился. Листья чуть не заплакали:

— Он нас оборвёт! Не надо! Не надо!

— Вот бешеный! — засуетились синички. — Забыл, что ли, что теперь лето? Незачем ему свою силу показывать!

Дети тоже испугались:

— Чего это ветер поднялся! Нагонит ещё туч, придётся домой идти.

Их в самом деле сразу же позвали домой.

А ветер шумел и приговаривал:

Прогоните бабочек — шу-шу-шу!

Я их к нашей яблоньке не пущу!

— И чего он, глупый, болтает! — рассмеялась одна из синичек. — Кому могут мешать такие красивые бабочки?

А бабочки, как услышали это, сразу же спрятались под листьями яблони, чтобы их никто не видел.

Ветру даже жаль себя стало. Никто его не видит, никто не понимает…

Он грустно вздохнул и полетел в глубь сада. Сад был старый, запущенный. Среди больших дубов, клёнов и берёз росли кусты шиповника, терновника, и детям казалось, что это настоящий лес.

Там жили дядюшка-дятел и бабушка-сова — серьёзные, рассудительные птицы. Ветер захотел им пожаловаться. Растёт в молодом саду яблонька, всему радуется и думает, что вокруг неё друзья. Да и как не думать, если и дети поют ей об этом и глупенькие синички, которые только первое лето на свете живут, щебечут о том же, а его, ветра, никто и слушать не хочет. Что же ему остаётся делать? Только дуть. А если подует сильнее, то яблоньку оборвёт, все молодые листочки развеет. А он, ветер, хоть его никто и не видит, везде летает и знает, отчего беда бывает.

Бабушка-сова, конечно, спала. По ночам у неё была бессонница, и она летала на охоту, а днём спала.

Трудолюбивый дятел был, как всегда, занят. Он стучал по стволу дерева: «Тук! Тук!» И, может, кому-нибудь казалось, что он просто забавляется, а он добывал своим сильным клювом разных мошек.

— Не мешай, не мешай! — сказал он ветру. — Ты всегда шумишь, кричишь, а у меня дел по горло. Видишь, как короеды кору точат?

— Но ведь яблонька такая молодая, и синички тоже молодые — первое лето на свете живут, ничего не знают, — волновался ветер, — а бабочки летают, и все думают, что раз они такие красивые, так от них беды быть не может.

— А, там синички, — сказал дядюшка-дятел, — так пусть они и смотрят за яблонькой. Вот кончу это дерево чистить и полечу к ним. Так и скажи. Не могу же я свою работу бросить!

Ох, он и не подумал, этот рассудительный дятел, что иногда бывает полезнее прервать свою работу, чтобы поучить молодых!

Синички в это время прыгали, щебетали, а потом сели отдохнуть на верхушке яблоньки.

И вдруг вбежали с улицы в сад два мальчика.

— Никого нет! Давай тут постреляем, — предложил один из них.

— Гляди, синицы на яблоне! — подтолкнул его товарищ.

— Попадём или нет? — спросил первый.

— Попадём!

Они вынули из карманов рогатки, оглянулись — не видит ли их кто-нибудь — и начали целиться.

— Раз! Готово! — закричал один из мальчишек, натянул резинку и выпустил камешек.

Хорошо ещё, что этот злой мальчишка был просто хвастуном и не попал! Но всё же его камешек слегка задел синее крылышко.

— Ой! Ай! — запищали синички.

— Удирайте! Удирайте скорей! — услышали они.

Это летел к ним дядюшка-дятел: у него наконец был перерыв в работе.

Мигом все птички разлетелись. Дятлу было, уж конечно, не до того, чтобы рассказывать синичкам про бабочек! Хорошо, что сами живы остались.

И только где-то далеко, уже за городом, синички снова слетелись в стайку.

— Никогда, никогда не будем туда летать! — волновались синички в чёрных шапочках и чёрных галстуках. — Там можно погибнуть!

— Жаль, там было так хорошо! — сказала маленькая синичка.

— Есть и другие сады, — затараторила сорока, которая всегда знала, что говорят вокруг. — А об этих злых мальчишках надо всем птицам рассказать, пусть туда не летают, пусть десятой дорогой облетают…

И она разнесла повсюду на своём сорочьем хвосте эти ужасные новости. Добрая слава в углу сидит, худая по дорожке бежит. Скоро все птички в окрестностях знали, что в саду, где растёт молодая яблонька, за которой с такой любовью ухаживали мальчик с девочкой, появились мальчишки с рогатками и чуть не убили синичек.

На следующее утро проснулась яблонька, а птички уж не щебечут над ней… И ей стало грустно-грустно.

Только бабочки остались около неё. Но они не пели, не щебетали, а принялись по-хозяйски, как дома, устраиваться в её листьях, на её ветках.

Они молчали, но были довольны, что птицы не мешают им. И они, наверно, решили поселиться здесь надолго.

Белая бабочка уселась и начала выщипывать на кончике брюшка ржавые волосики — на солнце они отливали золотом, и, наверно, поэтому бабочек этих называли златогузками. Каждая златогузка из этих волосков делала постель и клала туда свои яички.

Прилетели ещё и другие бабочки: одни серовато-коричневые, другие грязновато-белые. Это были непарные шелкопряды. Серовато-коричневые, как сумасшедшие, кружились над яблонькой, а белые были ленивые, неповоротливые. Они начали плести такие же гнёзда, как златогузки.

Яблонька не обращала на это внимания. Конечно, ей было бы приятней, если бы гнёздышко вили её милые синички, которые так приветливо щебетали, а не молчаливые бабочки. Но что она могла поделать? Она только тихо-тихо вздыхала.

А мальчик и девочка не видели ничего, потому что они были маленького роста.

Дятел спокойно работал в старом саду и совсем не хотел прилетать туда, где чуть-чуть не погибли синички.

Вот как остался молодой сад без птиц…

Как-то утром незаметно из яичка вылезла небольшая, с чёрными пятнами на спине гусеница, повертелась туда-сюда и полезла по ветке.

— Вылезайте, вылезайте скорее! Никого нет! — шептала она возле других гнёздышек, из которых выползали такие же гусеницы.

— Есть, скорее есть! — зашипели они и принялись грызть листья яблони.

— Ай! Ай! Что вы делаете! Что вы делаете! — задрожала яблонька. — Спасите меня! Птички, летите скорей сюда!

Но птички давно уже не прилетали к ней, и она печально склонила свои ветви.

Кто бы мог подумать, что такие красивые, тихие бабочки причинят ей такое зло!

Гусеницы считали себя полновластными хозяевами дерева, грызли, сколько им вздумается, листья и, чувствуя приближение осени, готовили себе большие гнёзда на зиму. Да, они устраивались надолго. Если бы они не были заняты этой работой, они, наверно, все листья сгрызли бы.

Но вскоре листья начали опадать со всех деревьев, потому что приближалась осень, и никто не заметил, что приключилось с яблонькой.

Потом надвинулась холодная зима.

Так и осталась яблонька зимовать с непрошеными гостями. С ужасом она думала: а что будет весной? Ведь у неё должны появиться яблоки! Неужели её никто не спасёт?

* * *

Ой, какая свирепая зима была в этом году!

Бывали даже такие дни, когда детей не пускали гулять.

Мальчик сердился, дулся, но приходила девочка, они усаживались у окна и, прильнув носиками к стеклу, смотрели, что делается во дворе.

А окно выходило в сад, и там все клумбы, все стёжки-дорожки, скамейки, беседки были занесены снегом, и на всех деревьях тоже лежал снег. Деревья были очень красивы в этом сверкающем снежном одеянии, но им было, наверно, холодно и тяжело, потому что ветви их поникли.

— Посмотри! — сказала девочка. — Вон наша яблонька. Хоть бы она не замёрзла!

— Нет, ей в снегу тепло, как в шубе, — сказал мальчик. — Она заснула на зиму.

— А вот, погляди, птички прилетели, — продолжала девочка. — Они сели на ветки, ищут чего-то. Может быть, это те самые синички, которые прыгали летом? Я их видела один только раз, а потом они исчезли.

— Они, наверно, улетели тогда в поле или в лес, — сказал мальчик, — а теперь холодно, и они вернулись, чтобы быть поближе к нам.

И, знаете, мальчик не ошибся. Синички, овсянки, чижи — все маленькие птички, которые не улетали в тёплые края — старались зимой быть поближе к человеческому жилью.

— Может быть, им холодно и они голодные! — вздохнула девочка. — Ведь под снегом ничего не найдёшь. Давай соберём для них крошки, зёрна…

— Сделаем полочку, — подхватил мальчик, — и это будет их столовая!

И мальчик перестал сердиться и дуться: кто занят делом, тому скучать некогда. Целый день мастерили они «столовую».

— А что они будут есть? — волновалась девочка.

Взрослые сказали, что синичкам можно насыпать конопляного семени, сушёных ягод и даже положить кусочки сала и мяса.

А кот Василий, должно быть, обиделся, что сало дают не ему. Он повертел пушистым хвостом и ушёл к себе в угол. Глядеть, мол, не хочу на такое безобразие! И замурлыкал себе под нос. Дети не понимали кошачьего языка, но девочка сказала:

— Васенька, коток, тебе хорошо, тебе тепло, и ты такой ласковый, мягкий. Надо, чтобы и птичкам хорошо было!

Девочка думала, что кот тоже будет доволен, но она ещё не знала его характера…

Среди птичек, прилетевших в сад, были те самые синички, которые прилетали сюда летом. Синички прыгали по деревьям, ища под снегом червячка, гусеницу, прошлогоднюю ягодку калины или рябины.

Ничего нельзя было найти под этим глубоким, холодным снегом, а день был такой короткий, пасмурный, без солнца, и синички заснули голодными.

Но на следующий день самая маленькая синичка запела:

— Циви! Циви! Сюда! Сюда!

И все бросились к ней.

На яблоне висела полочка. Сколько там было замечательных птичьих кушаний!

Как приятно рассказывать о хорошем! Синички расчирикали всем своим подругам, всем птичкам о мальчике и девочке, которые не забывают приносить им каждый день еду.

Мальчик и девочка были очень рады, что птички днюют и ночуют у них в саду, но девочка всё же беспокоилась:

— Они уже не голодные, но им холодно! Особенно ночью!

— Может быть, сделать им ещё и спальню? — рассмеялся мальчик. — Ведь делают скворешни, почему же не сделать нам синичники?

Это было потруднее, тем более что старшие брат и сестра были очень заняты своими уроками. Но всё же в воскресенье они начали пилить, сколачивать, склеивать. Старшим помогали не только мальчик с девочкой, но и все их маленькие товарищи — всем хотелось делать спальни для птичек.

— Повесим домик и на нашей яблоньке, — сказала девочка. — Хорошо бы синички остались жить в нём на лето!

Вскоре прилетел дядюшка-дятел и сосредоточенно постучал клювом по стволу.

— Почистить надо, почистить! — сказал он и показал синичкам, как надо и зимой искать разных мошек и гусениц в коре деревьев.

Он летел впереди со своим длинным важным клювом, как строгий учитель, а за ним — синички, словно суетливые школьницы.

— Ай-яй-яй! — покачивал головой дятел. — Сколько гнёзд с яичками! Раздолбите-ка их получше!

Но всё же под снегом осталось ещё много незамеченных гнёзд…

Яблонька дремала всю зиму, но сквозь сон слышала, что птички попискивают и поют потихоньку.

Может быть, это только снится? А проснёшься — снова увидишь, как противные мохнатые гусеницы грызут листья…

Она слышала сквозь сон, как дети суетятся, смеются, спорят. «Наверно, уже скоро, совсем скоро весна… все весёлые…» — думала яблонька, и вдруг она почувствовала, что на ветках набухают почки.

Она проснулась и увидела: по саду летают синие хлопотуньи-синички и поют весёлую весеннюю песню.

Как весело было синичкам! Каждая пара выбирала себе домик из тех, что делали дети, и заботилась о том, чтобы наносить туда побольше соломинок, мха; устраивала там гнёздышко, чтобы, когда станет совсем тепло, положить в него яички.

А птичкам надо было не только помогать, но и охранять их.

Совсем рано, когда все ещё спали, одна синичка проснулась и спустилась зачем-то на землю. Яблонька увидела, что к ней подкрадывается неслышными, бархатными шагами пушистый полосатый кот Василий. Ох, как она испугалась за синичку!..

И ветра не было, чтобы зашелестеть погромче прошлогодними листьями и зашуметь ветвями! А кот жадно разевал свою пасть, зелёные глаза его горели, а усы так и ходили вверх и вниз, вверх и вниз! Сейчас он был вовсе не похож на того уютного кота, с которым так любила играть девочка. Он казался свирепым хищником.

Ещё мгновение — и кот схватил бы эту неосторожную птичку, но неожиданно пришло спасение.

— Кот! Василий! Безобразник этакий! — закричал мальчик.

— Вот ты какой! — обрушилась на него и девочка. — Мы тебя хорошим считали, а ты за птичками охотишься!.. Твоё дело — мыши, а от синичек прочь! Уходи из сада! Тебе сюда пропуск не выдан!

И они прогнали пристыжённого кота. Он ушёл сердитый, громко ворча:

— И сало им, и всё им, а мне — мыши? Сами мышей ловите!

Это услышала мышь, которая жила в саду.

— Что ж, очень хорошо, — пропищала она, — а то и погулять нельзя, весенним воздухом подышать, когда этот ненасытный зверь по саду бродит!

Она вылезла из своей тёмной норы, где провела зиму, и посмотрела по сторонам.

Эта острозубая мышь жила тем, что таскала из земли жёлуди, которые посадили дети, чтобы выросли из них дубки, грызла кору деревьев, стебли растений, всем завидовала и пищала пренебрежительно обо всех и обо всём:

— Пусть другие работают, а мне-то не много нужно!.. Немножко здесь, немножко там — с меня хватит.

И бесцеремонно таскала то, что ей вовсе не полагалось, так же как и её сёстры — полевые и домашние мыши.

И полегоньку-потихоньку эти мыши натаскали за лето столько, что причинили большой вред полям и садам.

Она совсем обнаглела, эта мышь, которая лазила под яблоней. Ей, видите, пришёлся по вкусу домик на яблоньке, в котором поселились две весёлые синички, и пока они летали где-то, она незаметно залезла в домик и решила поселиться в нём.

— Прекрасная квартира, — пищала она, — как раз для меня! Мне много не надо!

Вечером прилетели синички.

— Циви! Циви! — забеспокоились они. — Кто в нашем домике? Ведь это наша квартира!

— Хи-хи! — захихикала мышь и показала свои острые зубы.

Перепуганные и взволнованные синички полетели к дятлу.

— Какая наглость! — возмутился он. — Надо сейчас же сказать бабушке-сове. Мыши очень боятся её. Ишь какие!

Бабушка-сова собиралась как раз на охоту.

— Этих мышей надо уничтожать, уничтожать! — промолвила она, замахала большими крыльями и полетела, чтобы наказать дерзкую захватчицу чужой квартиры.

Как волновалась бедная яблонька! Ведь всё это происходило на её ветвях.

Мышь, прогнав синичек, преспокойно высунулась из домика и с удовольствием поглядывала вокруг.

— А, вот она! — услышала она вдруг и только хотела спрятаться, как острые когти схватили её.

Засверкали круглые глаза — и не успела мышь даже пискнуть, как сова унесла её к себе в дупло.

Растроганные синички попросили дятла поблагодарить бабушку-сову, потому что сами они всё-таки её побаивались, а потом радостные вернулись в своё жилище.

Надо было торопиться — ведь весна, настоящая весна наступала!

— А! Уже весна! — прошептали гусеницы в своём гнезде и одна за другой начали выползать и подкрадываться к почкам.

— Смотри! Смотри! Гусеница! — закричала испуганная девочка. — Она ест почки! Что делать? — И побежала домой звать старшего брата.

— Спасите! Спасите! — замахала в отчаянии ветками яблонька. — Ведь у меня в этом году должны быть яблоки! Из почек появятся цветы, а из цветов — яблоки. Дети так заботились обо мне, что же я им подарю?..

Гусеницам не было никакого дела ни до почек, ни до цветов, ни до яблок, ни до детей. Но когда одна гусеница, большая и мохнатая, гораздо крупнее, чем прошлогодние, подкралась к почке, маленькая синяя птичка сильно клюнула её.

— Спасайте! Спасайте нашу яблоньку! — закричала смелая птичка.

И все синички набросились на гусениц.

— Спасибо! Спасибо! — шептала яблонька, и, как бы в благодарность, почки её раскрывались чудесными розово-белыми ароматными цветами.

А дети созвали всех своих товарищей, собрали ведёрки и вышли на следующий день вместе со старшими обирать гусениц.

— Ну, мы проспали! — рассмеялся старший брат — школьник. — Синички уже всю работу за нас сделали. Теперь остаётся только обмазать деревья, чтобы мошкара не лазила по ним.

— Если бы не синички, наша яблонька погибла бы! — сказала девочка.

— А если бы вы не позаботились о них, то синички погибли бы зимой, — сказал старший брат.

— Откуда же взялась эта противная гусеница? — спросил мальчик.

Ах, как яблоньке хотелось рассказать обо всём этом! И о красивых бабочках, и о гусеницах, и о мыши, и о сове, и о коте, и о мальчиках с рогатками! Она ведь всё это видела и пережила сама.

И ветер видел всё это. Он и сейчас шептал листьям яблоньки:

— Я ведь говорил… я ведь говорил…

Но, должно быть, и старший брат знал обо всём этом, потому что он рассказал малышам всё так же подробно, как я вам.

ДУБОК[11]

Он был таким маленьким и неприметным в сухих листьях, куда упал, когда налетел ветер. И никто, конечно, и подумать не мог, что ему доведётся пережить столько событий.

Даже белке, которая, казалось, не прыгала, а летала с ветки на ветку, с ёлки на сосну, с сосны на дуб, не хотелось спускаться вниз, чтобы подобрать его. Подумаешь, какая важность! Какой-то жёлудь. Их тут, на старом дубе, в этом году было бесчисленное множество.

Старый дуб жил уже много-много лет. Сто лет — ведь это очень много, а он уже несколько сотен лет прожил. Дуб был ветвистый, сильный, важный, с толстым-претолстым стволом, и, конечно, он был самым главным в лесу. Никто с ним не спорил, когда он шумел своими листьями. А он дольше всех, почти круглый год, не хотел сбрасывать с себя листья, чтобы было чем шуметь и приказы давать. Деревья в лесу давно потеряли свои листья, а он всё ещё берёг их, хотя они уже совсем пожелтели.

— Это вы, молодёжь, замёрзли, а я, старый, привык, — говорил он.

А весной, наоборот, бормотал:

— Подожду, может новым листикам ещё холодно.

И он позже всех одевался в свежую, молодую зелень.

— Глядите, — смеялся он, — теперь я самый молодой!

Все деревья и птицы в лесу слушались его, и даже ветер-суховей, прилетавший из степи, затихал в его густых, крепких ветвях. Недаром любили старый дуб и деревья, и птицы, и звери. Под его охраной не страшны им были ни ветры, ни бури. Будто на страже стоял дуб на опушке леса.

Вот и сейчас — ветер сорвал жёлуди, раскидал их, а листья всё так же громко шумели:

— Не безобразничай, разбойник, слушайся старого дуба! А мы-то зачем выросли? Не пустим тебя дальше!

Ветер рассердился, засвистел:

— Это вы здесь такие храбрые, а вот если бы мы с вами в степи повстречались, я вам показал бы! Переломал бы! Все бы листья сжёг! Я там самый сильный. Все меня слушаются и боятся. Трава передо мной по земле стелется и даже желтеет от страха.

А дуб усмехнулся и говорит:

— Не хвались, дядька, не хвались! На всякого хвастуна найдётся умная рука.

И ветер улетел прочь — гулять по степям, где и в самом деле трава клонилась долу от его горячего дыхания и увядала. Разве слабая травка могла справиться с ним?.. Это ведь не то что старый, мощный дуб.

Маленький жёлудь услышал, как отец с ветром разговаривает, и подумал:

«Да, наш отец самый сильный. Вот даже ветер его испугался! Почему я на отца не похож? Меня и белка может схватить и лесная мышь загрызть. Спрячусь-ка подальше!»

И он закатился ещё глубже под золотые листья, к самым корням.

А корни были длинные, толстые, перекрученные — ну, просто целое дерево под землёй! Ведь они держали такой огромный ствол, столько соков должны были добыть из земли для питания! И корни всегда спорили с ветками и листьями, кто из них нужнее.

— Мы держим вас, мы тянем соки из земли, — важно говорили корни. — Если бы мы не были такими сильными, ветер бы одолел дерево!

— А мы, а мы! — шумели листья. — Мы дышим для дерева, нас поят солнце и воздух. И ветер мы задержали!

Они никогда не могли разрешить этот спор, да, по правде говоря, они и не ссорились по-настоящему. Они ведь всё время стояли на одном месте: что же им оставалось делать, как не разговаривать друг с другом? А чтобы не было скучно — немножко поспорить.

Прилетел лесной жаворонок и прервал их спор. Он рассказал листьям то, что слышал от своего двоюродного брата — полевого жаворонка. А листья пересказали корням, что ветер и в самом деле бушует в степи и нет ему там никаких преград. Вот если бы старый дуб там был, он бы ему показал!

Маленький жёлудь с уважением и завистью глядел одним глазком на листья, а другим — на корни. Вот он, желудо́к, оторвался от дуба — и конец! Что с ним теперь будет? Хоть бы уж тут, около дуба, лежать!

Но вышло совсем не так. Вдруг над ним зашелестели листья, и маленькая ручонка подняла его с земли.

— Вот ещё один жёлудь спрятался! — сказал чей-то голосок.

Это был совсем маленький мальчик. Он бросил жёлудь в корзинку, которую держал в руке. Там лежало много таких же желудей.

«Я затеряюсь среди них! — со страхом подумал желудок. — Все одинаковые. Даже и познакомиться нельзя: всё равно перепутаешь всех!»

— Вот ещё братик! — обрадовались жёлуди. — Ты, наверно, тоже с большого старого дуба?

— Да. И вы?

— И мы, и мы! Значит, мы родные братья! Ну, раз мы все вместе, нам нечего бояться. Только зачем нас всех собрали?

Дятел, сидевший на ветке и сосредоточенно стучавший длинным клювом, задумчиво сказал:

— Я видел, как белки собирают запасы на зиму, чтобы им было что грызть, но вас собирают дети. Не знаю, не знаю…

Да, детей было много, и они набрали полные корзинки желудей.

Но мальчика, который нёс корзинку с самым маленьким жёлудем, жёлудь этот ни с кем бы не спутал. Он, этот мальчик, был тоже самым маленьким. Он шёл очень довольный и напевал:

Посажу я желудо́к.

Вырастай скорей, дубок!

— Глядите, глядите! — показывал он свою корзинку детям. — Правда я много собрал? Я сам весной выкопаю ямки и посажу их.

Желудей набрали целые горы. Полные кладовые насыпали.

— Просто задохнуться можно! Хоть бы скорее на воздух! — говорили жёлуди, хотя они совсем не задыхались, а говорили просто так, лишь бы что-нибудь сказать.

«Да, в лесу веселей, — подумал наш маленький жёлудь. — Там дятел стучит клювом и всех поучает, жаворонок новости приносит, синичка всё время прыгает и смеётся с подругами. Там солнышко светит, цветы цветут и листья шумят. Может, они и до сих пор с корнями спорят?..»

И жёлуди начали вспоминать родной лес, и всё в нём казалось им теперь таким чудесным, таким милым, зелёным, красивым! Как же это они раньше ничего не замечали? Неужели они никогда-никогда больше не вернутся туда? Зачем их ветер сорвал с родного дуба?..

Жёлуди очень сердились на ветер: они не знали, что всё равно упали бы с дуба.

— Противный хвастун! — говорили они. — Он ещё хотел с нашим отцом силой меряться! Теперь, когда нас так много, целая гора, он не справился бы с нами, а тогда, по одному, всех посрывал…

Так лежали они и горевали довольно долго и не знали, что их родной лес засы́пало снегом, и что даже старый дуб уже позволил своим листьям упасть на землю, и что все деревья спят и ждут весны.

А когда их вынесли во двор, была уже весна, воздух был синий и прозрачный, а небо с белыми облаками отражалось в больших лужах.

Их тут же ссыпали в мешки, погрузили на машины, и машины загремели по большой дороге. Маленький жёлудь даже не заметил, что среди взрослых и детей, сидевших в машинах, находился и тот маленький мальчик, который поднял его с земли. Он, правда, немножко за зиму подрос, но не очень.

Что это? Куда их привезли?

Кругом было голо. Ни одного деревца. Только солнце светило на небе и улыбалось всем так ласково, что маленькому жёлудю стало очень весело. Но ненадолго.

— Я сам! Я сам брошу мои жёлуди в ямку! — крикнул мальчик, и снова жёлудь очутился в его маленькой тёплой ладони.

И вдруг его бросили в ямку. Вместо родного леса он очутился в земле. Правда, вместе с ним было ещё несколько таких же желудей.

«Я не хочу! Не хочу!» — хотел закричать жёлудь, но его уже засыпали землёй, и — странно! — мальчику совсем не было жалко его; наоборот, он радостно сказал:

— Я тоже помогаю! Дубочки мои будут! Вобью колышек и буду смотреть за ними! Вы не обманете, возьмёте меня, когда поедете в степь? Я тоже буду работать вместе со всеми!

— Возьмём! Возьмём! — смеялись взрослые.

Жёлудь уже больше ничего не слышал, не видел ни солнца, ни неба… Но — удивительно! — ему вдруг в земляном гнезде стало хорошо и совсем не страшно. Может, потому, что земля была мягкая, тёплая? Она нежно укрыла их всех и прошептала:

— Дети мои, сыночки, вырастайте, дубочки! Я вас согрею, накормлю, силу вам дам. А вы, как вырастете, будете беречь меня от суховея проклятого…

И уже не помнил жёлудь, сколько времени он пролежал в земле со своими братьями. Он заснул вместе с ними.

И вдруг желудо́к проснулся.

— Надоело! Надоело лежать! — закричал он. — Тесно! Тесно! Повернуться негде!

Он напряг все свои силы, потянулся и пробил головкой верхний слой земли. Что это? Разве это жёлудь? Зелёный, свежий побег пробился на ясный, радостный свет.

— Как хорошо! Как красиво!

Кругом зеленели посевы пшеницы, там, дальше, ещё дубочки вылезли, а за ними — побеги других деревьев: акаций, ясеней. Здесь теперь было совсем не так, как тогда, когда их привезли и засыпали в земляные гнёзда. Деревца шумели, знакомились друг с другом; веял лёгкий влажный ветерок, а не тот степной разбойник, который поссорился со старым дубом. Но ведь в каждой семье могут быть разные дети, и вы знаете, что и ветры бывают разные, а самый свирепый из них — ветер-суховей, тот, что несёт жару, чёрную бурю, удушье.

Но пока его никто здесь не видал.

Пшеница сначала выросла выше дубочков и оберегала их своей тенью от жары.

Вместе со взрослыми приходили и дети, осматривали, прочищали свои посадки, а мальчик всегда весело напевал:

Был малютка желудо́к,

А теперь какой дубок!

Вырастай, вырастай,

Степь от ветра защищай!

Но пока дубок рос, надо было его самого защищать и от ветра, и от степной жары, и от свирепой травы — пырея, и от разных мелких степных грызунов.

А дубочков вырастало много-много.

Земля дышала легче. Всё, что здесь росло, сберегало ей влагу.

— Ох, мой дубочек что-то медленно растёт! — вздыхал мальчик. — Смотрите, и акации и ясени выше его.

— Ничего, — утешали его взрослые. — Он не спеша набирается сил, зато потом будет самым сильным: никто не сможет его одолеть!

А дубочек не грустил. Чего ему грустить, раз он всё время на воле — не в кладовой, не в земле, и даже не жёлудь на ветке. Не важно, что он такой маленький: ведь все его братья такие.

К следующей весне дубочки были уже выше пшеницы, и теперь они своей тенью оберегали её. И хотя жёлуди были все одинаковые и дубочки вырастали одинаково сильными, с широкими ветвями, всё же каждое деревцо чуть-чуть отличалось от другого, словно улыбалось каждое по-своему.

Прошло несколько лет.

Все дети, которые сажали лес, подросли. Даже тот маленький мальчик стал высоким подростком, может быть даже кончал уже школу, но дубок вырос выше его. Мальчик любил его и говорил:

Ты, зелёный мой дружок,

Крепок, статен и высок.

Ветер злой останови,

Степь родную защити!

Мальчик любил сидеть под дубком, писать стихи или рисовать. А рисовать было что: степь совсем изменилась, её узнать нельзя было.

Весной птички вернулись в родной лес — и вдруг увидели: там, в степи, молодой чудесный лес шумит.

— К нам! К нам! — протягивали к ним ветви молодые деревья. — Разве вы нас не узнаёте? Мы же родились в вашем лесу. Мы дети старого дуба. Передайте ему от нас привет!

И одни птицы полетели в старый лес, а другие — молодые — остались здесь. Ведь это тоже были родные деревья. А какое же дерево может жить без птиц? И застучал дятел — может, сынок или внук того дятла, который провожал желудей в путь. И синичкины дочки, такие же непоседливые и весёлые, как их мама, запрыгали на ветках. И запел лесной жаворонок, которому успел уже рассказать все степные новости его двоюродный брат — полевой жаворонок.

Весело стало в молодом лесу.

И никто не испугался, когда налетел вдруг суховей. Как надёжная армия, стояли крепкие дубки, а за ними — акации, а дальше — ясени, и они не подпустили ветер к полям, ко всему, что посеяли и посадили люди.

Завертелся ветер на месте, засвистел и исчез…

— Это мы его не пустили! — зашелестели листья в ветви молодого дуба.

— Это мы вас удержали! — важно сказали корни.

— Это мы помогли вам вырасти! — зашумели колосья пшеницы.

А дубок рассмеялся так же, как его отец, и вспомнил, что тот сказал про суховея: «На всякого хвастуна найдётся умная рука».

И он подумал о маленькой ручке, которая подняла его с земли и посадила здесь.

Неужели эта ручка победила самый сильный ветер?

КУДА ЛЕТАЛ ЖУРАВЛИК[12]

I

Вчера у меня спросил один маленький мальчик:

— Почему у журавлика такие длинные ноги? А зачем ему такой длинный нос? А куда он полетел?

А вы об этом знаете, дети?

Если хотите, я расскажу вам про того весёлого длинноногого журавлика, которого мы вчера видели около болота.

А серого зайца вы, пожалуйста, не слушайте. Он всегда уверяет, что лучше всех знает про то, что делается и в лесу, и в степи, и даже на болоте, где, как вы знаете, у него нет никаких дел.

Так вот, представьте себе, заяц сказал, что у журавлей потому такие длинные ноги, что они любят танцевать, а такие длинные носы потому, что они любят их всюду совать, а летают они потому, что им не сидится на месте.

— Какая клевета! — закричала мама-журавлиха, когда услышала заячьи разговоры.

— Какой наглый болтун! — возмутилась её подруга, соседка по гнезду слева.

— Какое неслыханное оскорбление! — рассердилась другая подруга, соседка по гнезду справа.

— Наши великолепные клювы заяц назвал носами! — не мог успокоиться журавль-отец.

Все журавли и журавлихи, старые и молодые, которые жили на болоте за старыми вербами, были обижены и взволнованы безмерно.

И только журавлик, о котором я хочу вам рассказать, и его старый дед были спокойны.

Журавлик, подняв свой длинный клюв, задумался. Ему было немножко стыдно, потому что, по совести говоря, он подумал, что заяц сказал правду.

Он, журавлик, действительно любил потанцевать и учился этому у своего деда, того самого знаменитого журавля, о котором даже песню сложили: «Повадился журавль к бабиным коноплям».

А старый журавль только усмехался, слушая, как возмущались журавли.

— Наши клювы заяц назвал носами, наверно, из зависти, — сказал он внуку, — ими так удобно, хотя мы и высокие, доставать еду! А потом, ведь он же очень маленькое существо, этот заяц! Если бы он летал, как мы, он бы понял, о каких мелочах он говорит. Мы, правда, любим потанцевать и нам не сидится на месте, но разве это всё? Ну, да ты сам полетаешь — увидишь.

«Полетаешь — увидишь!» — это была любимая поговорка старого журавля, и это означало то же самое, что у людей: «Поживёшь — увидишь».

«Ага! — подумал журавлик. — Значит, главное на свете — много летать и много видеть. Ну, так на то у меня и крылья, чтобы всюду летать!»

И недолго думая, украдкой, чтобы не видела мама (она не любила отпускать его далеко от себя), он побежал в лозняк и хотел было взлететь, но длинные тонкие ноги запутались в кустах.

— Ишь, сумасшедший! — услышал он сердитое шипенье.

«Кто это такой злой?» — поинтересовался журавлик и просунул в кусты свой длинный клюв, но тут же наткнулся на что-то мягкое.

— Ах, извините! — сказал он.

Там, в болотной траве, сидела старая дикая гусыня. Она как раз линяла, и все большие перья из её крыльев выпали.

— Распускают детей по всему болоту, не учат их вежливости! — шипела она, вытягивая шею.

— Правда, правда! — закрякали утки вокруг. — Откуда они только взялись на нашу голову!

Журавлик хотел удрать от этого шипенья и кряканья, но это было не так-то просто!

— Ха-ха! Ква-ква! — засмеялись лягушки. — А что про вас сказал заяц?

Длинный нос

Имеет тот,

Кто везде

Свой нос суёт! —

пропели они, высовывая головки из ила и прячась снова. Они и боялись журавлей, потому что те их ели, и любили их подразнить.

— Вы бы уж молчали! — закричал журавлик. — Не высовывали бы своего носа из ила!.. Да я вас и в иле найду! — И он схватил наглого лягушонка и проглотил его.

— Кто это тут кричит, спать не даёт? — высунулась из своего гнезда болотная сова. — Разве не знаете, что я ночью работаю, а днём отдыхаю?

Журавлик испугался и спрятался за пожелтевший камыш. Но только он дотронулся до камыша клювом, как камыш зашевелился, хотя ветра совсем не было. И тут журавлик с ужасом увидел, что это не камыш, а серовато-рыжая птица. Она ещё и шею вытянула — ну совсем не отличишь от камыша!.. Это была выпь, ещё более сердитая, чем сова. Всегда насупленная, как будто больная, она ото всех пряталась и ни с кем не дружила, потому что никому не доверяла.

— Простите, — тихонько сказал журавлик.

Но выпь закричала вдруг громко и страшно.

Перепуганный журавлик метнулся к старой вербе, за которой начиналось поле.

«А ну их всех!» — подумал журавлик, выбегая из камышей, и уже вслух добавил:

— И зачем мне это болото! Ну, что тут увидишь и услышишь хорошего? Только лягушки квакают, да утки крякают, да сова сердится, да выпь кричит!

— А мы? — вдруг пропищал кто-то рядом.

Журавлик обернулся и увидел маленького куличка.

— Вы забываете, сколько тут нас, куликов! И мы думаем, что это прекрасное болото, самое лучшее болото на свете! Иначе мы, кулики, не стали бы тут жить.

Но журавлику надоело слушать маленького, но такого самоуверенного куличка. Зачем так расхваливать болото! Ведь есть же ещё степи, где ветер колышет травы то в одну сторону, то в другую, и тогда кажется, что волны бегут шёлковые, зелёные. Есть синий широкий Днепр, которого ещё, правда, не перелетал журавлик, но зато часто бродил по его песчаному бережку, пил воду и тоже видел волны, только синие, которые шумели и всё спешили куда-то, всё спешили, и журавлик ничего не мог разобрать в их шуме и не мог поймать ни одну из них. Он видел ещё и рыбок, которые плыли за волнами, видел лодки, а иногда и пароходы. Лодок и пароходов журавлик боялся: он прятался за вербы и осторожно высовывал оттуда свой клюв.

А если полететь к селу — там широкие-широкие поля солнечной пшеницы, а за ними — огороды; и дед и отец говорили, что осенью журавли там смогут полакомиться.

Осень журавлик ждал с нетерпением: ведь осенью они полетят в тёплые края. Какое это будет интересное путешествие!

Журавлик развеселился, вспомнив про путешествие, и, взмахнув крыльями, полетел через степь к Днепру напиться воды.

Он уже хорошо летал. Недаром дед на уроках с молодыми журавлями, которые он каждый день проводил тут, на поляне, всегда хвалил его за уменье и говорил, что осенью он смело может лететь. Только поскорее бы осень приходила!

— Мама, — спросил журавлик, вернувшись домой, — а скоро уже будет осень?

— Ох, сынок, — вздохнула журавлиха, — к сожалению, скоро!

— Почему же вы грустите? — удивился журавлик. — Разве вам не хочется быстрее лететь в тёплые края?

— Глупенький! — сказала мать, приглаживая клювом его взъерошенные пёрышки на шее.

Ей хотелось рассказать сыну и о трудностях далёкого путешествия и о тоске по родине, но зачем раньше времени разрушать его мечты, его радужные надежды! И она только добавила печально:

— Полетаешь — увидишь.

Но эти слова звучали совсем не так, как у деда, старого журавля. А сама она уже видела страшные картины, как её сынок, молодой журавлик, который ещё так недавно вылупился из яйца и еле переступал на своих тонких ножках, весь в жёлтом пушку, смешной и беспомощный, теперь полетит так же, как и они, взрослые, опытные птицы, над большими, широкими реками, над Чёрным морем, над высокими горами, потом над Средиземным морем, над жаркими пустынями Африки, к далёкой большой реке Нил.

И если бы ещё он был послушным и выдержанным, а то ведь слишком любопытен и всегда попадает в какую-нибудь историю! Пока он летал к Днепру, лягушки, которые любили по вечерам делиться новостями, уже проквакали на всё болото, как он перепугал старую гусыню, разбудил сову, рассердил выпь и чуть-чуть не поссорился с куликом.

Вот ведь какой неспокойный характер! Неужели он будет похож на своего деда и отца? Тогда матери придётся ещё немало горевать.

А осень, наверно, уже наступала.

Журавлик с товарищами, такими же молодыми журавлями, как он сам, смотрел, как в синем, но уже по таком тёплом и ласковом, как весной, небе пролетали стаи маленьких певчих птичек. Они улетали, когда чувствовали первое, едва заметное дыхание осени.

— Они уже летят! Какие счастливые! — вздыхал журавлик. — Поскорее бы и нам!

Он знал от старших, что птицы улетают, чтобы спастись от холода и голода, и как-то раз решил схитрить.

— Что-то я очень замёрз, — пожаловался он родителям, опустив клюв. — И поесть нечего. Наверно, пора уже улетать!

— «Поесть нечего»! — засмеялся дед. — Теперь-то самое время полакомиться! А ну, собирайтесь живее да полетим ночью помогать убирать пшеницу, а то как бы мыши не обогнали нас.

Пшеницу, и правда, все хотели убрать как можно быстрее. Люди на машинах и на подводах давно уже отвезли её в село, радуясь богатому урожаю. Полевые мыши, суслики и хомяки тащили зерно только им известными дорожками и ходами под землю, где складывали целые закрома запасов на зиму. Одни птицы не делали запасов даже на завтрашний день. Они просто вволю наедались вкусных пшеничных зёрен.

— Ох, — сказала довольная журавлиха своей подруге, соседке по гнезду справа, — если бы так сытно было круглый год!

— Мы бы могли тогда совсем и не улетать, — подхватила её подруга.

— Ну нет! — сказал уверенно журавлик. — Я согласен ничего не есть, только бы посмотреть на море, на горы и на пустыни.

— Легко так говорить, когда хорошо покушал! — засмеялась мамина подруга, соседка по гнезду слева.

А лето всё-таки проходило.

После пшеницы журавли «помогали убирать» кукурузу и горох. Горох заставил немного поколебаться журавлика:

— А горох будет там, куда мы полетим?

— Нет, — грустно ответила мать, — там будут апельсины, финики, бананы, а гороху не будет.

«Ну, ничего, — успокаивал себя журавлик, — как-нибудь потерплю…»

Великое переселение птиц продолжалось. Вот уже с севера полетели крикливые гуси, вереницы стройных журавлей, неуклюжие цапли и почтенные аисты.

Одни в знак приветствия лишь махали правым крылом и летели дальше, а другие останавливались на отдых около болота за старыми вербами и знакомились с здешними птицами.

— Полетим вместе, — приглашали они. — Вместе легче переносить трудности путешествия, веселее переживать радости.

И дед, конечно, соглашался, потому что это были славные традиции всех птиц на свете.

А молодой журавлик просто был в восхищении. Сколько гостей налетело с разных мест! Тут были журавли-москвичи, которые отдыхали всё лето под Москвой, были журавли из-под Ленинграда…

Молодёжь была весёлая и беспечная, как вообще вся молодёжь. Все быстро перезнакомились, и наш журавлик, и всегда-то «компанейский парень», был очень доволен.

— Завтра, когда старшие будут спать, — сказал он, — я покажу вам Днепр.

Но им не пришлось лететь к Днепру, потому что дед собрал всех журавлей на полянке на последнее большое собрание.

— Дорогие друзья! — сказал он. — Нас собралось много. Время лететь. Уже дуют осенние ветры, поля и огороды скоро уберут, леса пожелтели и листья не держатся на деревьях. Я хочу назначить день отлёта на завтра. Завтра мы перелетим Днепр и полетим к Дунайским гирлам. Если будет хорошая погода, на Дунайских гирлах мы сделаем последнюю большую остановку на родной земле… Перед отлётом я хочу напомнить всем, особенно молодёжи, некоторые законы и обычаи жизни птиц.

Все должны помнить о дисциплине: она поможет мам сберечь и себя и товарищей.

Каждый должен думать обо всех, и все должны думать о каждом. Мы не должны оставлять товарища в беде. Это наш великий старый закон.

Молодые журавли должны без оговорок слушаться старших. Во время полёта необходим порядок. Каждый знай своё место! Не забывайте: когда мы летим, на нас все смотрят, и мы должны лететь такими же красивыми, стройными треугольниками, как летали наши деды и прадеды.

Первый водитель рассекает своей грудью и крыльями воздух, за ним летят сильные, опытные журавли, а те, которые послабее и помоложе, — сзади.

Я назначу дежурных сторожевых птиц: они должны строго следить во время наших отдыхов за всем, что делается вокруг. Трубачи должны быть всегда готовы, чтоб прокричать привет друзьям и оповестить всех, если приближается враг.

Сегодня последняя ночь дома. Простимся с теми зверями и птицами, которые остаются тут на зиму, пожелаем им легко перенести холода. Пусть ждут нашего возвращения. На своих крыльях мы принесём им тепло и весну. А мы смело полетим в далёкие края. Пусть между нами не будет трусливых! А вы, молодёжь, — обратился он к молодым, — смотрите, запоминайте, учитесь. На то у вас и крылья, чтобы летать и много видеть!..

Журавлик стоял растроганный, взволнованный.

Завтра он полетит в далёкий неведомый путь!

II

Слушайте, дети, дальше!

С тем самым мальчиком, который спрашивал меня про журавлика, я вышла гулять, и вдруг мы увидели в небе много-много журавлей. Они летели вереницами — одна за другой, одна за другой.

— Смотрите, сколько! — радовался мальчик. — Это, наверно, и папа, и мама, и журавлик — я, и журавочка — сестричка, а тот журавлик — Сева, а тот журавлик — Женя…

И он называл всех своих товарищей, и всех соседей, и всех знакомых. А журавли всё летели и летели. Они кричали: «Курлы! Курлы! Курлы! Кру-кру! Кру-кру!»

— Слышишь, как они курлычат? — спросила я.

— И совсем не курлычат, они поют, — уверенно сказал мальчик.

И вы знаете, он не ошибся! Журавли пели свою старинную, известную всем птицам песню журавлиного отлёта.

Вот она, эта песня (её перевёл нам один знакомый всех птиц):

В далёкий путь умчится наша стая.

Ветра осенние уже стучатся в грудь,

Легла под тучами дорога голубая.

Смелее в путь! В наш журавлиный путь!

Мы, журавли, — кочующие птицы.

Вперёд! Вперёд! Пришла пора проститься…

По ты родной земли в кочевье не забудь!

Дожди, как слёзы, злая осень сеет,

И солнце спряталось за пасмурную муть.

А за горами океан синеет,

И южный край зовёт нас отдохнуть.

Мы, журавли, — кочующие птицы.

Вперёд! Вперёд! Пришла пора проститься…

Туда! Туда! Нас манит дальний путь.

Простор степей и Днепр, сады и нивы

Уже подёрнуты осенней пеленой.

Не забывайте ж нас в дни осени тоскливой,

Не забывайте нас холодною зимой!

Мы, журавли, — кочующие птицы.

Вперёд! Вперёд! Пришла пора проститься…

Мы к вам вернёмся вновь зелёною весной.

Мальчику очень понравилась эта песня, и он выучил её.

Надо сказать, что она очень понравилась и нашему журавлику, который летел последним в первом треугольнике. Про него мальчик сказал: «Это я!»

Журавлик с наслаждением пел:

Вперёд! Вперёд! Пришла пора проститься…

Туда! Туда! Нас манит дальний путь.

— Не маши зря крыльями! — неожиданно прервала мама это наслаждение. — Вытяни шею вперёд, а ноги — назад и не верти головой. Лети спокойно!

Ох, уж эти мамы! Соседка по гнезду справа тоже поучала своего сынка, а соседка по гнезду слева — свою дочку.

А журавлик вертел головой совсем не потому, что он не умел летать так, как отец и мать. Просто ему хотелось видеть, что делается вокруг — ведь это было очень интересно!

Днепр на его глазах стал узкой синей дорожкой. Леса, в которых мама-журавлиха не позволяла ему бродить одному, сделались кудрявыми и пушистыми кустами, как будто там совсем не было высоких, старых деревьев. Эти кусты не были зелёными, как летом, а жёлтыми, красными и темно-коричневыми. А потом и цвета уже нельзя было разобрать.

Но журавли летели, как всегда осенью, не очень высоко и не очень быстро. Наш журавлик, рассматривая внизу синие дорожки речек, вдруг увидел, как из-за кустов быстро выскользнула змея. Журавлик не боялся змей. Он видел, как старые журавли и аисты разрывали их своими крепкими клювами.

«Наши летят совсем медленно, — подумал он, — я успею спуститься на землю и снова их догнать».

Этот маленький любопытный журавлик совсем забыл наказ деда: никуда не отлучаться во время дороги и делать только то, что делают старшие.

Журавлик летел последним с одного конца треугольника, а с другого — молоденькая журавочка, дочка маминой подруги, соседки по гнезду слева. Она очень старалась во всём подражать своей маме, и ничего удивительного не было в том, что она не заметила, как её ровесник — журавлик сначала немного отстал, а потом стал спускаться.

Но чем ближе спускался он к земле, тем яснее видел, что это не змея, а что-то совсем другое. Огромное, длинное и страшное, оно бежало с шумом и стуком.

Нет, это было куда страшнее болотной совы и выпи!.. Дальше, дальше от этого чудовища!

А это был просто поезд, которого ещё никогда не видел журавлик. Поезд этот остановился, и из него совсем спокойно вышли люди.

Журавлик затрепетал от страха, взмахнул крыльями и поднялся. И опять это страшилище стало похожим на змею, а люди — на чёрные точки.

Быстрее от этого ужасного места! Только где же журавли? Их не видно! Одна только какая-то необыкновенная птица пари́т в небе. Издали ему показалось, что это огромный журавль.

«Может быть, он отстал, как и я? Полечу быстрее к нему!»

Но птица, гораздо больше степного орла и больше самого большого на свете журавля, приближалась сама к нему. У птицы были огромные блестящие крылья, и она стучала и шумела ещё громче того страшилища, которое бежало по земле.

«Я пропаду! — с ужасом подумал журавлик. — И зачем я родился таким непослушным!»

Но страшная птица-великан промчалась мимо, даже не зацепив его, даже не обратив на него внимания, и тут же взвилась в облака. Какое было дело самолёту до маленького журавлика!

Теперь журавлик с восхищением и завистью смотрел ему вслед. Туда, за облака, он не осмеливался подниматься. Но одно белое облачко, что издалека казалось пышным и ласковым, проплывая мимо, как будто нечаянно зацепило его. Ой, журавлика сразу дождём облило! Сколько чудес на свете! Сколько чудес!.. Хорошо, что солнце выглянуло снова и сразу обогрело его!

«Мы летим в тёплые края, значит надо лететь к солнцу», — подумал журавлик и полетел к солнцу.

Ему казалось, что солнце совсем близко — оно же так пригрело его после тучки! Журавлик немного склонил голову набок и увидел, что ему только показалось, что солнце близко. Оно было так же далеко и недосягаемо, как и тогда, когда он смотрел на него с земли.

Но тут он вдруг увидел свою стаю: журавли кружились на одном месте, и журавлик понял, что это его ищут. И как, наверное, волнуется его бедная мама!

Не успел вылететь, а уже такое натворил…

— Мама! Я больше никогда не буду так делать! — закричал журавлик и кинулся к своим родным.

И тут на него напустились все — и отец, и мать, и все мамины подруги. Он так напугал всех своим бегством! Он заставил ждать себя всю стаю, когда надо спешить! Нет, пусть этот непослушный летит в середине, потому что ему теперь нельзя больше доверять!

Журавлик покорно занял отведённое ему место и долго не смотрел по сторонам.

Хотя журавли летели и не к солнцу, но чем дальше, тем становилось теплее.

— Сюда ещё не пришла осень, — вздыхала мама: наверное, она скучала о своём гнезде.

Вдруг журавлик увидел широкую спокойную голубую реку. Она тихо-тихо несла свои воды, как будто хотела всех успокоить и приласкать. Это и был голубой Дунай. А за ним, за спокойным и голубым, темнело что-то огромное, величественное, без конца и края. Это было море.

— Ну, наконец Дунайские гирла! — сказала соседка по гнезду справа. — Не знаю, как вы, а я охотно здесь побуду. Тут всегда собирается такое приятное общество!

Дунай разливался на три широкие реки — гирла, а между ними и на берегах было много озёр, болот, протоков. Из воды выходили большие и маленькие островки, покрытые вербами, камышом. По берегам тянулись баштаны и кукурузные поля.

— Ну, смотрите ведите себя вежливо! — волновались матери, когда, по приказу деда, журавли начали спускаться.

«Интересно, кто же тут всё-таки живёт и с кем мне придётся познакомиться?» — думал журавлик.

И только он встал на свои длинные ноги и почувствовал приятный отдых после долгого полёта, как из камыша важно вышел маленький кулик, оставляя на болотном иле отпечатки своих тоненьких ножек.

— Здравствуйте! — сказал вежливо журавлик, помня наказ матери.

— С прилётом! — серьёзно ответил кулик. — Вы очень хорошо сделали, что выбрали это болото для своей остановки. Это самое лучшее болото на свете!

«Ну вот! — подумал журавлик. — И этот кулик своё болото хвалит».

Но всё-таки, надо признаться, Дунайские гирла произвели на путешественника очень приятное впечатление. Снова было тепло. Рыбы, лягушек — сколько хочешь. И кукурузные поля совсем рядом. А что касается новых знакомых — их было бесчисленное множество. Особенно разных уток, гусей, аистов. Но не все они были одинаково приветливы с гостями.

— Мне кажется, — говорила мамина подруга, соседка по гнезду справа, — в этом году гуси чувствуют себя тут полными хозяевами: куда ни ступишь, куда ни глянешь — всюду или гусь, или гусыня. А как нахально шипят, а как разжирели на дунайских хлебах!

— Что гуси! — перебила её мамина подруга, соседка по гнезду слева. — Вы посмотрите на эту старую пеликаншу! Когда она летит, она так задирает голову, будто считает себя самой главной и смотреть ни на кого не хочет!

Но они обе ошибались: и соседка справа и соседка слева. Что из того, что гусыня шипит, а пеликанша задирает голову? Стоило только журавлику посмотреть на синие озёра, как он сразу понял, кто тут самый главный: по воде спокойно и величественно плыли два больших белых лебедя. Они не шипели ни на кого, и хотя шеи у них были тонкие и длинные, они не закидывали головы, но все расступались перед ними. Они были прекрасны!

«Нет-нет, — подумал журавлик, — они тут главные», — и вежливо поклонился им.

Лебеди приветливо усмехнулись в ответ.

Но только первый день мама-журавлиха и её подруги были недовольны тем, как приняли их гуси и пеликаны. Очень скоро выяснилось, что те ничего не имеют против новых гостей. «Всем места хватит», — говорили они и советовали журавлям спать спокойно всю ночь и отдыхать после перелёта, потому что гуси, которые будут ночью на страже, всё равно в случае опасности разбудят всех птиц.

Путешественники хорошо подкрепились на кукурузном поле и в самом деле почувствовали себя уставшими. Как огромные мешки, сидели, отдыхая, жирные гуси, спрятав головы под крылья. Только два сторожа с двух концов стояли неутомимо на своём посту, хотя и им после сытного ужина на кукурузном поле тоже очень хотелось спать.

Поблагодарив гусей за любезный приём, дед-журавль всё-таки назначил и своих сторожей.

— Вот ты хвалился, что совсем не устал, — засмеялся он, посмотрев на журавлика, — сегодня ты и посторожишь.

— Он ведь ещё ребёнок, — попробовала защитить его мама.

— Если полетел со всеми, значит не ребёнок. Да ему и нетрудно будет: гуси очень хорошо сторожат.

Дед знал, что дальше будет труднее. В другом конце он поставил на дежурство молоденькую журавочку — дочку маминой подруги.

А журавлик очень рад был этому поручению. «Я ещё маленький, а уже стерегу!» — думал он.

Все заснули. Умолкли лягушки, и только нет-нет, да и всплеснёт перепуганная чем-то рыбка. Даже ветер решил немного отдохнуть и перестал шуметь в камышах.

Сначала журавлик бодро стоял на одной ноге (наверно, для того, чтобы другая отдыхала) и гордо оглядывал тёмные кусты. «Лебеди спят, а я их стерегу», — хвалился он сам себе. Он видел, что серый гусь — сторож, который стоял неподалёку, задремал.

Понемногу глаза у маленького журавлика начали слипаться.

«Я не сплю, я совсем не сплю, — успокаивал он сам себя, — у меня только чуть-чуть глаза отдыхают».

Ещё немного — и он позорно заснул бы, но вдруг услышал какой-то шорох. Он сразу открыл глаза и увидел, что кто-то крадётся между кустами. Его острые глаза заметили, что под кустом прикорнула небольшая птица на тоненьких ножках и к ней подкрадывается какой-то зверь.

А сторож — серый гусь — спал и ничего не видел! Вот и полагайся на этих старых и опытных сторожей!

— Курлы! Курлы! Куда! Куда! — закричал журавлик, забыв, что́ надо кричать в случае опасности.

Но в это самое мгновение серый гусь ударил своим сильным крылом непрошеного гостя, и журавлик с лёгкой досадой подумал: «Наверно, он не дремал. Он хитрил, ишь какой!»

Все переполошились, а маленький бекас на тоненьких ножках, высунув свой длинный тоненький клюв, со страхом оглядывался. Он сразу понял, что опасность угрожала ему.

— Это лиса! — закричал он. — Смотрите, это лиса! Она хотела съесть меня! Помните, на той неделе она схватила гусёнка!

Гуси сердито гоготали и шипели вокруг лисицы.

— Я не к вам, я к Дунаю, — говорила меж тем льстивым голосом лисица. — Водички напьюсь, да и пойду себе. А вы меня так больно ни за что ни про что ударили крылом, и этот глупый журавль поднял зачем-то крик.

Она крутила пушистым хвостом туда и сюда, вытягивала мордочку, засматривала в глаза серому гусю, как будто совсем была невиновна. И пока гуси совещались, что делать, лисица скрылась в траве и замела хвостом свои следы.

Журавлик был очень удивлён: ведь он хорошо видел, как лисица подкрадывалась к бекасику!

— Вы навеки мой друг! — взволнованно сказал бекасик.

— Молодец, молодец! — заговорили и гуси. — Хороший сторож!

— Если бы не я, эта лисица всех гусей бы передушила. Ведь все же спали! — гордо заявил журавлик своим родителям и товарищам, но вдруг встретился с глазами гуся-сторожа.

Гусь ничего не сказал, только насмешливо посмотрел на хвастунишку, и журавлик сразу же замолчал.

— Ничего, ничего, — сказал дед-журавль, который всё заметил и всё понял, — ты оправдал доверие.

От бекасика и лягушек все жители Дунайских гирл на другой день знали, как маленький журавлик с Днепра спас птиц от нападения лисицы. Только и разговоров было, что про его подвиг. А серый гусь многозначительно промолвил:

— Га-га-га!

И, проходя мимо него, журавлик скромно опускал клюв и смотрел в другую сторону.

А маленький бекасик ходил за журавликом по пятам и со всеми знакомил. Журавлику это было очень приятно.

Так началась их дружба, которая ещё больше укрепилась в те дни, когда им довелось пережить необычайные приключения.

III

На другой день журавлик проснулся раньше всех, а за ним открыл глаза и бекасик.

— Погуляем, посмотрим, что на свете делается, — предложил бекасик.

— С удовольствием! — мгновенно согласился журавлик, совсем забыв обещание, которое он дал маме после своей неудачной охоты за «змеёй».

На горизонте розовела тоненькая полоска, и сквозь неё едва виднелся маленький золотой кружок солнца.

Ещё все спали, и только в камышах возилась толстая розовая пеликанша.

— Что это вы проснулись ни свет ни заря? — спросила она, когда журавлик и бекасик тихонько, осторожно, чтобы не побеспокоить такую важную особу, шли мимо и вежливо поклонились ей.

— Он прилетел с Днепра, — ответил бекасик. — Я хочу его познакомить с здешними местами. Это тот самый журавлик, который спас меня и гусей от лисицы! — добавил он гордо, а журавлик скромно опустил клюв.

— Так, так, слышала, слышала, — сказала пеликанша. — Ну что же, погуляйте, посмотрите. Если хотите, пойдёмте с нами, наловим рыбки.

На самом деле эта пеликанша была совсем не такая важная, как говорили мамины подруги. Наоборот, она была приветлива со всеми. Даже хмурого баклана она сумела привлечь к себе и приучала его вместе с пеликанами ловить рыбу.

— Какой страшный! — прошептал журавлик бекасику и показал на баклана, который, лениво махая крыльями, важно подлетел к пеликанше. — Смотрите, у него как будто не перья, а чешуя. А нос с каким крючком на конце!.. На такой крючок только попадись! А глаза какие зелёные!

Баклан и впрямь был очень страшный, и рядом с ним пеликанша казалась особенно добродушной и ласковой. Наверно, баклану было приятно, что она с ним дружит. Он быстро созвал своих маленьких и больших родственников, а пеликанша — своих, и все они пошли на рыбную ловлю. Эти птицы были издавна рыболовами. Журавлик и бекасик всё-таки старались быть ближе к пеликанам.

Пеликанша, как и говорила мамина подруга, во время полёта действительно закидывала голову почти что на спину, отчего грудь у неё была выгнута вперёд. Но это было совсем не от гордости: ей просто удобнее было держать так свою голову, потому что под клювом у неё был большой мешок, куда она прятала еду про запас.

— Спокойно, не суетитесь! — сказала она птицам, когда они спустились на берег небольшого затока.

Сквозь прозрачную воду видно было ровное песчаное дно. Как прекрасен был Дунай в то утро! Он будто прозрачной голубой пеленой покрылся и был такой спокойный, что незаметно было, как он нёс свои чистые, светлые воды.

Все пеликаны стали полукругом, а впереди них — баклан. По дороге пеликанша приглашала ещё всяких птиц: уток, чаек… Нет, она и в самом деле была очень компанейской! Все с криком начали входить в воду, поднимая крылья и приседая, совсем как дети, когда они в первый раз входят в реку. Так птицы загоняли рыбу на мель — к самому берегу. Бакланы даже ныряли, и перепуганная рыба выплывала вверх.

— Как тут не испугаться! — шепнул журавлик бекасику, показывая на баклана. — На него только посмотришь — так не заснёшь. Хорошо, что я его утром увидел, а не вечером!

Но как удивился журавлик, когда увидел, с какой заботой относятся бакланы к своим детям!

Наглотавшись рыбы, этот самый страшный баклан вдруг раскрыл широко свой крючковатый клюв и вобрал в него головку бакланёнка.

— Ой, смотрите! — испугался журавлик. — Он проглотил своего ребёнка. Бежим отсюда!

Но бекасик засмеялся:

— Что вы! Что вы! Он его так кормит.

Мгновенно головка бакланёнка появилась снова, и он посматривал кругом очень довольный, проглатывая еду, которую таким необычайным способом передал ему отец.

Пеликаны выбрасывали на берег рыбу из своих запасных мешков, с удовольствием её разглядывали и глотали снова.

Пеликанша так наелась, что сидела на берегу и не могла взлететь.

— Ешьте, ешьте все! — приглашала она.

Но журавлик только немного попробовал. Он не очень любил рыбу.

— Наверно, уже время домой? — спросил он бекасика.

Баклан и бакланёнок напомнили журавлику о его родителях. Наверно, они проснулись и опять беспокоятся о нём!

— Что вы! — возразил легкомысленный бекасик. — Сегодня такой чудесный день! Нужно пользоваться хорошей погодой и как следует погулять. Ведь ваши родители не улетают сегодня, а я как раз хотел вам предложить полететь на птичий базар.

— Птичий базар? — заинтересовался журавлик.

— Да-да, разве вы не знаете, что на Змеином острове всегда собирается птичий базар?

— Я даже не слышал ничего про Змеиный остров, — признался журавлик.

— Да здесь же, на Дунае! Крылом подать. Он зовётся Змеиным потому, что там очень много змей. Но не нам их бояться! — И бекасик гордо поднял клюв вверх. — Это люди их боятся и почти никогда там не останавливаются. Да и лодки их не могут пристать И берегу. Но птицы только рады этому, потому что могут спокойно там собираться. Ну, да вы сами увидите!

Журавлик не мог удержаться от такого соблазна. Он ещё никогда не бывал на птичьих базарах и потому полетел за бекасиком.

— До свиданья! — закричали они пеликанше.

— Будьте здоровы! — засмеялась она. — Заходите к нам!

Хотя этот скалистый, хмурый, почти без деревьев остров и назывался птичьим базаром, но тут никто ничего не продавал и не покупал: ведь птицы этим не занимаются. Просто там всегда собиралось бесчисленное множество птиц, особенно чаек, и они поднимали такой крик, какой всегда стоит на больших городских базарах. Сюда прилетели и бакланы после завтрака и какая-то неуклюжая цапля забрела, наверно по дороге, просто из любопытства.

Журавлик не успевал раскланиваться на все стороны и отвечать, откуда он и куда летит. А бекасик знакомил его со всеми и был очень доволен этой прогулкой.

— Правда, тут очень мило? — спрашивал он. — Может, вы потанцуете немного? Мне очень хочется, чтоб все увидели, как хорошо вы танцуете.

Как мог устоять журавлик перед таким предложением! Танцевать здесь, правда, было не совсем удобно — разойтись негде, но журавлик мог потанцевать и на одном месте. Он начал наклонять голову, раскрывать и закрывать крылья и подпрыгивать, перебирая стройными ногами. Это было очень красиво, а бекасик подпевал ему «бе-бе-бе» — совсем как баранчик бекал.

Чайки кричали и махали крыльями, а это значило, что они довольны. Да и всем понравилось выступление журавлика. Только цапля не без зависти смотрела, как все птицы увлечены этими двумя повесами (так она презрительно про себя назвала двух друзей). Цапле было особенно неприятно то, что на неё они никакого внимания не обращали. И чтобы уменьшить их успех, а может, чтобы очаровать кого-нибудь, она сама начала становиться в разные, на её взгляд, грациозные позы. И хотя у цапли, как и у журавлика, были длинные ноги, большие крылья и тонкая шея, но у неё всё выходило неуклюже и просто смешно, потому что все движения она делала не в такт.

— Ха-ха-ха! — засмеялись журавлик и бекасик.

— Вот я вам дам сейчас, невежи! — обиделась цапля и побежала к ним.

— Прощайте, ещё увидимся! — помахал ей крыльями журавлик и прыгнул в воду. Ему хотелось показать всем, что он умеет не только летать, бегать и танцевать, но и плавать.

Но он, наверное, переоценил свои силы, этот маленький хвастунишка: его друг бекасик был уже на другом берегу, а журавлик всё ещё плыл, хотя не было ни ветра, ни волн.

И вдруг он увидел, как медленно плыла какая-то огромная рыба. Это был толстый, важный и очень сердитый осётр.

«Не хватало ещё, чтобы тут разные перелётные птицы плавали! — подумал осётр. — Мало крику от своих чаек!.. Нет, куда всё-таки лучше рыбы! Даже суетливые селёдки, которые заплывают сюда с моря! Хотя они и идут такими плотными косяками, что проплыть невозможно, но они всегда молчат и сразу же разбегаются при появлении такой важной рыбы, как я».

Осётр плыл прямо на журавлика. Так, во всяком случае, казалось журавлику.

Журавлик посмотрел вокруг и увидел совсем близко лодку. В лодке сидели рыбаки, а он их так боялся на Днепре!.. И тут не было кустов, куда можно было бы спрятаться…

Из последних сил он поднялся и полетел к берегу. Совсем измученный, он почти упал на тёплый песок. Бекасик, который дожидался его, подбежал к нему.

— Довольно прогулок! — едва слышно сказал журавлик. — Меня чуть-чуть люди не поймали. Послушай, как они кричат!

Люди, правда, суетились в лодке и кричали, к ним подошла ещё лодка, но этот крик был совсем не из-за журавлика. Просто тот сердитый осётр попался вдруг на один из крюков, которые расставляли рыбаки для ловли большой рыбы. Это была очень богатая добыча. Вся рыбацкая артель, в которой были и старики и совсем мальчики, радовалась и тащила осетра на берег.

Все люди из местечка — и взрослые и дети — прибежали смотреть на осетра, потому что здесь почти все были рыбаками: и женщины, и мужчины, и длинноусые деды. Даже маленькие ребята, влезая в лодку, говорили: «Едем на рыбалку».

А селение совсем не было похоже на приднепровские сёла или города, над которыми пролетал летом журавлик. Вместо улиц тут были каналы, и по ним плавали лодки, а через каналы были переброшены лёгонькие мостики. Над водой протягивали свои ветви вербы, а на берегу красовались белые хаты. Каждая хата выглядывала будто из букета цветов, потому что около этих хаток было очень много цветов, и сейчас они все цвели: георгины, маки, бархатцы…

— Мне тут нравится, — сказал журавлик и степенно пошёл берегом канала, а бекасик, конечно, за ним.

Во всех каналах плавали семейства домашних уток: впереди утки-матери, а за ними их выводки, которые уже подросли за лето.

— Приветствую вас! Приветствую вас! — кланялся им журавлик.

— Кря-кря-кря! Вы откуда? Вы откуда? — закричали они, увидев журавлика. — Вам понравилось у нас? Правда, мы замечательно устроились? Эти каналы — просто роскошь. Тут сразу и до́ма и на воле. Может, и вы останетесь у нас?

— Большое спасибо, — вежливо поблагодарил журавлик, — но я с родителями спешу в Африку. Мы приднепровские журавли, и моя мама уже привыкла проводить зиму на Ниле. Это такая огромная река в Африке, — объяснил он, как объяснял ему когда-то дед. — У вас будет недостаточно тепла для её здоровья. Мы тут остановились отдохнуть.

— Напрасно, напрасно! — сожалели утки. — Птицы, которые всюду побывали, рассказывают, что такого очаровательного места, как наше Вилково, нет нигде на свете.

— Мы ещё пробудем тут несколько дней, — пробормотал журавлик, чтобы как-нибудь остановить болтливых уток, поклонился и пошёл дальше.

Признаться, ему уже захотелось есть, и хотя он не очень любил рыбу, но всё же решил подкрепиться ею. Ведь тут рядом было очень много рыбы, и она не плавала в воде, а лежала в огромных круглых корзинах перед одним большим домом. К этому дому тянули теперь великана-осетра. Во дворе бегали девушки с засученными рукавами и тоже тянули корзины с рыбой. В воздухе пахло рыбой и водой.

Журавлик недолго думая подошёл к одной из корзин и ткнул в неё своим длинным носом. Там ещё извивались тонкие, длинные рыбы.

— Смотрите, журавль залетел! — закричала одна девушка.

— Журавль у нас рыбу утащил! — засмеялась другая.

И уже бежали к нашему бедному журавлику со всех сторон люди.

Услышав шум, журавлик оглянулся и побежал, побежал вдоль канала. Он спрыгнул под мост, где сплелись ветви вербы с камышом.

На берегу стояла лодка, огромная чёрная рыбачья лодка, которую никак не могли столкнуть в воду двое ребят. Они оба тяжело дышали от такой работы. Старший из них ростом был чуть выше журавлика, а другой меньше. Минуту они молча смотрели на журавлика и не знали: испугаться или обрадоваться? И журавлик тоже не знал: враги это или друзья? Всё-таки они испугались друг друга: маленький вдруг заплакал, а старший сначала старался поймать эту длинноногую птицу, но, увидев слёзы брата, принял воинственный вид и крикнул:

— Я тебе!.. Не плачь, Юрко, он тебя не тронет! Сейчас побегу за рыбой.

А потом ему было досадно: лучше бы он поймал журавлика!

Но журавлик был уже далеко.

— Подождите, подождите меня! — услышал ом вдруг знакомый голос.

Это был бекасик. Он был опечален, что потерял своего товарища. Друзья чуть не кинулись обнимать друг друга.

Было уже поздно, солнце заходило, и журавлик не на шутку перепугался: что ему скажут родители за такую длинную прогулку?!

— Летим быстрей! — предложил бекасик, чувствуя себя немного виноватым, потому что подбил журавлика на это путешествие.

И они полетели прямо к своему озерцу.

— Тс, тс… — прошептал бекасик. — Вы видите? Вон, в камышах, крадётся, вы видите?

— Что это за зверь? — так же тихо спросил журавлик.

— Ой, это охотник! Вы видите, у него ружьё в руках, сейчас он выстрелит!

— Зачем?

— Чтобы убить гусей, уток и нас, несчастных бекасов! Нет, нужно предупредить всех — может, хоть кого-нибудь спасём.

На воде спокойно плавали утки, гуси. Вдали журавлик заметил прекрасного лебедя.

«А мой отец, мама и дедушка и все журавли, наверно, возвращаются с ужина, и никто не знает, что в них сейчас выстрелят! Ведь ещё не ночь и сторожей нет!» — с ужасом подумал журавлик.

Только охотник нацелился в какую-то маленькую утку, как журавлик не своим голосом закричал:

— Мама! Папа! Дедушка! Охотник в камышах!

Он кричал, конечно, на своём, журавлином языке.

Охотник услышал только: «Кур! Кур! Кур!», но у него дрогнула рука. Выстрел хоть и прогремел, но уточка осталась цела.

Птицы, услышав крик журавлика, сразу тучей взвились над озером и полетели кто куда. Прогремело ещё несколько выстрелов, но тоже неудачных. Охота была сорвана.

Журавли как раз возвращались с ужина.

Журавлиха-мама, которая целый день не переставала волноваться за сына, вдруг услышала его крик.

— Это наш маленький сынок! — закричала она в отчаянии.

— Там же стреляют, охотятся! — хотели удержать её подруги.

— Ничего, ничего, пусть я погибну вместе с сыном, но я должна быть около него, если он в опасности!

Стаи птиц уже возвращались на озеро, и старый серый гусь, который первым встретил журавлей, сказал:

— Вот сейчас ваш сын действительно спас жизнь многим птицам! Он первый подал сигнал об опасности.

— Но первым увидел охотника бекас, — сказал скромно журавлик. — Мама, как вы себя чувствуете? — спросил он таким невинным голосом, будто это не он разгуливал целый день по дунайским просторам, будто он и мысли не мог допустить, что родители будут беспокоиться о нём.

Все птицы так благодарили его и бекаса, что наказать их за сегодняшнюю прогулку было просто невозможно.

Журавлик рассказал деду и родителям про все свои приключения: и про ловлю рыбы, и про Змеиный остров, и про каналы в Вилкове. И хотя дед-журавль смеялся, мать сказала:

— Скорее, скорее с этих Дунайских гирл! Тут слишком много соблазнов для такого легкомысленного журавля, как мой сын.

И дед назначил отлёт на утро.

— Неужели ты завтра улетаешь? — спросил грустно бекасик, который очень полюбил своего длинноногого товарища и уже перешёл с ним на «ты». — Оставайся с нами! Честное слово, тут не так уж холодно, снегу почти не бывает, и если вода замёрзнет, то совсем ненадолго.

— Я не могу, — сказал журавлик. И, вспомнив речи деда, проговорил вдохновенно: — Сила, большая, чем мои желания, тянет меня в далёкие края! Не забывай меня! Весной увидимся!

Ночью, уже засыпая и чувствуя себя совсем маленьким, он нежно прижался к маме-журавлихе и в сотый раз в своей жизни пообещал быть послушным и не причинять ей никаких огорчений.

IV

После Дунайских гирл они полетели над морем. Их стая увеличилась, потому что на Дунае к ним присоединилось ещё много журавлиных верениц.

Наш журавлик не только маме, но и сам себе дал слово не доставлять больше своим родителям никаких хлопот. А когда они полетели над морем, журавлик даже и глазом не моргнул и виду не показал, когда ему сделалось немного, совсем немного, не по себе. Он видел под собой не спокойную землю, а тёмную воду. Очень, очень много воды! Куда больше, чем в Днепре или в Дунае! И вода ни на минуту не успокаивалась, она колыхалась, бурлила…

Дед, по мнению журавлика, сделал очень хорошо, что повёл стаю всё выше и выше: сверху, по крайней мере, не видно, как перекатываются волны. Но журавлик никому ни слова не сказал про свой страх. Наоборот, заметив, как испуганно смотрит вниз молоденькая журавочка — дочка маминой подруги, соседки по гнезду слева, — он стал успокаивать её:

— Уверяю тебя, ничего нет страшного. Дед говорил, что это совсем небольшой перелёт. Мы летим недалеко от берега. Ещё немного — и мы увидим Балканские горы. И ты помни, что я около тебя. В случае опасности я всегда поддержу тебя своим крылом. Дед говорил, что так всегда делают во время бури на море.

Обе мамы только усмехнулись, услышав эти слова.

Журавлику очень нравилось казаться более взрослым, более сильным и более знающим, чем журавочка. А ей тоже было приятно, что журавлик, который до этого времени только озорничал, вдруг обратил на неё внимание, и журавочка делала вид, что она ещё более слабая, ещё более напуганная, чем было на самом деле.

— Я тебя только очень прошу, — проговорила она, слегка поворачивая голову в его сторону, — не бросай меня!

— Конечно, — солидно ответил журавлик. — Где бы мы ни были, можешь всегда положиться на меня. Жалко только, что с нами нет моего друга — бекаса! Что это за весёлый парень, если бы ты знала!

— Но ведь он ужасно легкомысленный, — сказала журавочка. — Я так волновалась за тебя, когда ты пропал с ним на целый день!

— Неужели? — прошептал журавлик и, может, даже покраснел; только этого, конечно, не было видно.

Так, в разговорах, незаметно они долетели до огромного порта на Чёрном море, болгарского города Варны. Около Варны стояло много пароходов и парусных лодок.

— Замечательный город! — сказала мама. — Посмотрите, дети, сколько тут садов, как они красиво расположены на горе! А вон видите, на горизонте, высокую башню? Это маяк! Ночью он будет светить красным огоньком, чтобы ни мы, ни пароходы не заблудились.

Над Варной журавлей встретили белокрылые чайки. Их было очень много, и они, ловя рыбу, подлетали к самым волнам. Журавлик сначала даже принял шум их крыльев за шум волн.

Они были очень красивые, эти огромные чайки, но так пронзительно кричали, что у мамы-журавлихи разболелась голова.

Журавочка любовалась городом, но журавлику больше нравились горы — высокие Балканы, покрытые зелёными лесами. Ему хотелось полетать над ними. Он даже намекнул об этом товарищу — своему ровеснику, сыну маминой подруги, соседки по гнезду справа. Но журавочка с такой укоризной посмотрела на него, что он вмиг успокоился.

— Это я так, между прочим… — проговорил журавлик.

— Дальше будет ещё интересней, — сказал отец, — а сейчас нужно беречь силы. Лететь ещё долго!

Утром стаи летели над морем, но держались берега. Вдруг они остановились: перед ними был пролив, который соединял Чёрное море с Мраморным.

Журавочка и мама с подругами залюбовались чудесной природой. Дачи на берегах тонули в густой зелени садов.

— Смотрите, какие высокие, стройные деревья! — сказала мама детям.

— Тополи! — вскрикнула журавочка, которая очень любила цветы, сады и поля.

— Совсем нет, — засмеялась мама. — Это кипарисы, а там миндаль, олеандры, магнолии…

— Как тут хорошо! Тепло! Солнце! — восторженно сказала журавочка. — Как бы я хотела погулять в этих садах!

— Ещё успеете, погуляете, — отозвался отец. — А сейчас нужно быстрее перелететь Малую Азию, остров Кипр, и мы сделаем привал уже в Африке, в Египте.

Малая Азия, Кипр, Африка, Египет!.. Эти слова не давали покою журавлику, он не хотел и минуты терять. Да и дед говорил:

— Надо спешить, не то мы можем попасть в полосу ураганов и тропических дождей. Что может быть ужаснее тропических дождей!

— Может быть, лучше лететь над берегом? — пробовала уговорить мама. — Всё-таки менее страшно.

— Это слишком долго, — сказал папа-журавль. — Над морем быстрее!

— Над морем! Конечно, над морем! — закричал журавлик. — Кричите, чтоб над морем! — шепнул он своим ровесникам.

И молодёжь подхватила его крик.

— А помнишь, какая ужасная буря была за Кипром, когда мы прошлый год возвращались домой? — сказала печально мама-журавлиха отцу.

— Так то было весной!

Но маме было не по себе, и во время коротенького отдыха на острове Кипр она грустно курлыкнула старинную журавлиную песню:

Ой, кру-кру-кру-кру,

На чужбине помру!

Море не перелететь —

Можно крылышки стереть!

Даже дед сказал ей:

— Не наводи тоску! Пока что у нас всё идёт хорошо: погода хорошая, все живы-здоровы, море спокойно.

Да, Средиземное море было совсем спокойно, когда журавли поднялись утром над водой.

— Последний наш морской перелёт, — шепнул журавлик журавочке. — А там уж погуляем!

Журавочка мило кивнула. Напрасно все наговаривали на этого журавлика, что он шалун и озорник, — он может быть очень милым, когда захочет!

— Не нравится мне, что чайки слишком низко летают над водой, — услышали они вдруг слова мамы журавлика, — так всегда бывает перед непогодой!

— Смотрите, и небо как посерело, а вчера было таким ясным, — сказала мама журавочки.

— Волны какие высокие! — весело закричал журавлик. — Смотрите, смотрите, они кидают огромный пароход, как щепку!

— Быстрей! Лететь быстрей! — прокатился приказ по всей стае.

Всё небо было в тёмных тучах, и ветер гнал их, как стадо каких-то зверей-великанов, прямо на журавлиные треугольники. Вдруг тучи опустились совсем низко над нашими путешественниками.

— Держитесь крепче! — кричал дед-журавль.

Дышать стало тяжело, крылья ослабели, а волны поднимались всё выше и выше, и вдруг остервенелый вихрь закрутил журавлей. Небо прорезала молния, хлынул дождь.

«Мы пропали!» — мелькнуло в голове журавлика.

— Папа! Мама! — закричал он, но уже никого не видел.

Журавлик из последних сил взмахнул крыльями, но лететь не мог. Холодная волна подбросила его обессиленное тело высоко вверх, он упал на что-то твёрдое и больше ничего не помнил…

Когда журавлик открыл глаза, то увидел, что над ним наклонился человек. Он никогда не видел людей так близко. Он их всегда очень боялся. А тут было много людей, все — в белых рубашках с синими воротниками и в бескозырках с ленточками. Журавлик не понимал, что они говорили, а если бы понимал, то перестал бы бояться.

— Ах ты, бедняжка! — сказал один из них, совсем молодой.

— Может, он из наших краёв, такой же путешественник, как и мы. Куда его занесло!

— Накормим его! — предложил кто-то, и журавлику накрошили хлеба и налили в миску воды.

Журавлик напился и немного успокоился.

— Повезём его домой! — сказал молодой.

— Нет, — сказал старший. (Наверно, это был самый старший, потому что хотя глаза его были такие же молодые и быстрые, как у всех, но бородка клинышком была уже седая.) — Он летел в тёплый край, куда-то на Нил. Буря перестанет, море успокоится, и мы выпустим его на волю. А весною он возвратится домой. Может быть, он с наших днепровских берегов.

— А может, с Волги? — сказал другой.

— А может, мой земляк — москвич? — сказал третий.

— Не важно откуда, всё равно наш земляк. Ах ты, птица хорошая, путешественник перелётный! — погладил его молодой. — И мы весной домой возвратимся. Узнаешь ли ты нас?

— Вряд ли! — засмеялся старший. — А вот мы его можем узнать. Знаете, что делают, когда хотят узнать, куда летят птицы? Осенью надевают колечко на ногу журавля, или аиста, или другой птицы, с адресом своей научной станции, и если птицы попадают в руки людей, то они сообщают об этом на станцию.

— Но у нас нет колечка, — разочарованно сказал молодой моряк. — Давайте повяжем ему хотя бы ленточку.

И они повязали на длинную ногу журавлика ленту с золотыми буквами «Товарищ» — так назывался их парусный корабль.

Матросы ещё долго разговаривали, вспоминали птиц, которые жили в родных местах, родные степи, речки. А журавлик, почувствовав, что ничего плохого ему не сделают, заснул. Но спал он очень неспокойно. Он думал про своих родных: про отца, маму, деда-журавля, милую подружку — журавочку.

Утром снова была прекрасная погода. Матросы выпустили журавлика.

— До свиданья, до весны! — кричали они. — Ты теперь наш, из нашей команды!

Они махали ему руками, как родному. И он закурлыкал в знак благодарности, помахал правым крылом и полетел. Куда? Конечно, на юг.

Вскоре он увидел оливково-серые берега, зелёные поля, красные горы, пустыню и сеть узких прямых каналов и широких притоков большой реки. Лесов не было, только изредка группами попадались высокие деревья с голыми стволами и огромными причудливыми шапками из зелёных листьев и сады, в которых сверкали на ветвях золотые яблоки. Всё было не похоже на то, что журавлик видел у себя дома: густые заросли сахарного тростника на полях, золотые яблоки — апельсины и лимоны, высокие деревья — финиковые пальмы… Но там, около воды, было бесчисленное множество птиц. И когда он присмотрелся, то увидел и уток, и пеликанов, и болотных курочек.

Только цапли здесь были совсем другие: белые, маленькие, красивые. Они спокойно гуляли меж огромных быков с выгнутыми рогами. Это журавлик так решил, что это быки, а на самом деле это были буйволы.

Вдруг он увидел знакомые фигуры: аисты! Он кинулся к ним:

— Пожалуйста, скажите, откуда вы?

— А, земляк! Мы летели через Иордан и тут остановились на день отдохнуть.

— Но где мы?

— Где? В Египте! — засмеялись аисты. — А почему ты один?

— Мы попали в бурю на море, и я отбился от стаи, — грустно ответил журавлик. — Я теперь совсем один на свете… — добавил он безнадёжно.

Как мечтал он попасть в Египет и как ужасен его прилёт сюда! Где его отец и мать?.. Журавлик уткнулся в кусты, чтобы никто не видел, как горько он заплакал.

V

Бедный журавлик! Он оторвался от своей стаи и чувствовал себя таким одиноким и несчастным, что важные и умные аисты пожалели его.

— Смотрите, как грустит этот малыш! И найдёт ли он теперь своих родных? Ведь тысячи журавлей летят сейчас отовсюду в Африку! — сказала аистиха.

— А не его ли родные были в той стае, на которую напал вчера леопард? — вспомнил её муж. — Помните, когда мы перелетали восточную пустыню, они были такие уставшие — наверно, после той морской бури, о которой рассказывал журавлик.

— Это ужасно! — сочувствовала аистиха. — Но я представляю также горе его матери, если она, бедная, не погибла на море или не попала в лапы леопарду. Она же ничего не знает о своём сыне!

И аисты с нежностью и страхом посмотрели на своего аистёнка — длинноногую и длинноклювую доченьку.

— Надо что-то придумать для журавлика! Ведь это же наш земляк, — решительно сказала аистиха. — Ты, отец, должен придумать что-то, чтобы спасти его. Ты у меня самый умный аист на свете. Ведь ты столько лет провёл в школе!

Эта семья аистов уже много лет жила на крыше сельской школы, и жена аиста была уверена, что её муж — самая главная особа в школе. Особенно перед отлётом она загордилась, потому что все дети, увидев его, кричали: «Аист, аист, до осени далеко?» Наверно, дети понимали, что только её муж знает об этом точно.

А их дочка взглянула на журавлика и прошептала:

— Мамочка, мне тоже жаль его. Такой хороший молоденький журавлик!

Услышав эти слова, журавлик немного приободрился. Не следует падать духом: может, ещё не всё погибло и он найдёт своих родных.

— Не печалься! — обратилась к нему аистёнок-дочка. — Мой отец обязательно что-нибудь придумает. Ведь он всю свою жизнь провёл на крыше школы и потому очень учёный. Даже старый учитель считал за честь дружить с ним, часто приглашал его ужинать и в знак дружбы надел ему на ногу кольцо, почти такое же, какое носил сам на пальце.

Тут журавлик будто невзначай выставил и свою ногу, перевязанную ленточкой с золотыми буквами.

— Так, так, — сказал учёный аист. — Мы тут отдохнём один день. Египет — наша первая остановка в Африке. Завтра мы полетим дальше. Тут останавливаются почти все журавли. Я попрошу кого-нибудь из вожаков взять тебя, чтобы и ты долетел с ними до Белого Нила, где зимуют все журавли. Туда, конечно, прилетят и твои родители, если они ещё живы.

— Они, конечно, живы, — уверенно произнесла аистиха и прошептала мужу: — Зачем ещё больше растравлять сердце маленького? Пусть он надеется на лучшее!

— А пока что поешь и отдохни с нами, — предложил аист. — Не грусти, малыш, тут все свои!

И верно, всюду, куда ни глянешь, видишь земляков! Утки крякали и ссорились между собой совсем так, как у себя дома, в прудах. Кулики важничали и презрительно смотрели по сторонам.

«Они тоже, наверное, думают, что их болото самое лучшее на свете!» — не мог не усмехнуться журавлик.

А в сахарном тростнике сидела маленькая камышовка, совсем как в днепровских камышах, и так мило и приятно пела:

Чуть отдохну — и снова

Отправлюсь я в полёт,

До края до родного,

Всегда вперёд, вперёд!

Совсем не в крыльях дело!

Малы — а много сил!

С Днепра я прилетела

Сюда, на дальний Нил.

— Подумайте, — сказал журавлик аисту, — такая крошечная, а сколько пролетела!

Вдруг журавлик умолк и поднял клюв. Родные звуки лились на него с вышины.

— Вы слышите? Слышите? — взволновался он. — Это наши трубачи кричат! Это журавли поют!

Звуки всё приближались, и он уже ясно слышал песню журавлиного полёта:

Мы пролетали грозным Чёрным морем,

Но нас не смог осилить ураган.

Над лесом, над долиною и взгорьем

Несётся журавлиный караван.

Мы, журавли, — кочующие птицы.

Вперёд! Вперёд! Пришла пора проститься…

Где вечно лето, там наш зимний стан!

Журавлик ждал, что вот-вот они спустятся, но они летели без остановки дальше.

— Я полечу с ними! — закричал журавлик. — Может, там мои родные. Спасибо, спасибо за привет, за ласку!

— Лети, лети! Счастливый путь! Может, увидимся! — говорили и аистиха и аист.

А дочка грустно смотрела, как поднимался хорошенький молоденький журавлик, и вдруг как закричит:

— Папа, папа! Он не догонит их! Ах, лучше бы он оставался с нами!..

Журавлик кричал журавлям, звал их, но они не слышали и летели всё дальше и дальше.

Не помня себя, вытянув шею и ноги, широко раскинув крылья, журавлик стремился вперёд, стараясь не потерять их из глаз. Так он летел, пока совсем не стемнело. А потом он перестал слышать шум их крыльев.

Журавлик очень устал и от усталости и волнений совсем растерялся.

«Может, они спустились? Но где?.. Ничего, я тоже спущусь, а утром разыщу их. Дальше лететь нет сил…»

И он спустился. А журавли, которых он хотел догнать, полетели, не останавливаясь, дальше на юг — очень, очень высоко в небе.

«Наверно, речка близко», — подумал журавлик, чувствуя под ногами песок.

Журавлику хотелось пить, и он решил тихонько пойти поискать воду. Его удивляло, что он не слышал птичьего гама: ведь около воды всегда собираются птицы.

Вдруг он почувствовал, что кто-то бежит. Журавлик притаился около низкого куста, сухого и колючего. Какой-то огромный зверь пробежал мимо, неслышно касаясь лапами песка.

Выплыл месяц и залил своим бледным светом всё вокруг. Ой, как удивился журавлик! Вокруг были пески и пески, ни воды не было, ни деревьев не было, и только на холме стоял огромный зверь, который только что пробежал мимо. У него была голова с длинной пушистой гривой. Огромные лапы ступали тихо, неслышно, как у кошки; хвост был тонкий, сильный, с кистью на конце. Зверь был страшный и в то же время величественный и красивый. Он стоял мгновение не шевелясь, потом повернул голову и вдруг зарычал.

Бедный журавлик! Гром никогда не казался ему более страшным, чем это рычанье льва.

А тут вдруг и вся пустыня — эти мёртвые пески — ожила. Вылезла длинная змея и на глазах у журавлика проглотила маленького пушистого зверька. Завыли противными голосами гиены. Сухой куст колол его, но журавлик притаился под ним и даже на миг не мог закрыть глаза. Ночь здесь, в пустыне, была совсем не для отдыха — журавлик сразу понял это. Ночью звери выходили на охоту и люто нападали друг на друга.

«Скорее бы рассвело! Подальше, подальше от этих песков!» — думал журавлик.

Наконец на горизонте стало светлеть. Журавлик облегчённо вздохнул и полетел, полетел. Куда? Он и сам не знал, только бы подальше от этих песков!

Перед ним что-то заголубело и зарозовело. Вода!.. Так это вода? Какое-то мелкое болото, и по нему бродят сотни птиц на ногах ещё более тонких и длинных, чем у журавлей, с розоватыми крыльями, гибкими, длинными шеями и крепкими красными клювами.

Таких птиц журавлик не видел ещё на своём коротком веку. Но всё же это были птицы, а не львы и не змеи! С ними можно было поговорить на своём птичьем языке. Журавлик спустился, подбежал к ним и, поклонившись, спросил:

— Будьте добры, скажите, кто вы? И где я?

— Мы фламинго, — с скромной гордостью ответили птицы. — А вы, наверно, тот журавль, который отбился от стаи? Об этом рассказывал вчера страус, когда пробегал здесь. А он слышал от пеликанов, которые, в свою очередь, услышали от диких уток.

— Я не знаю никакого страуса.

— Это ничего не значит. Страус — огромная птица, которая не летает, а только бегает. Бегает быстрее всех и знает обо всём, что где делается. Страус всегда всего боится и потому нигде долго не задерживается. Он убежал со страусовой фермы, а его родственники живут далеко, в южной Африке.

— Совсем как наш заяц! — засмеялся журавлик. — И знает все новости самый первый и убегает быстрее всех.

Но когда фламинго показали на высокую птицу с красивыми перьями и маленькой головкой на длинной шее, журавлик должен был признать, что заяц и страус совсем не похожи. Может быть, только характеры у них одинаковые.

— Я про вас знаю, — сказал страус. — Аисты очень жалели, что вы улетели. Их дочка вспоминала, что вы носите на ноге ленточку с золотыми буквами, так что, конечно, я узнал вас. Эта симпатичная и очень образованная семья, с которой я, к сожалению, не мог познакомиться, рассказала про вас пеликанам, пеликаны — уткам, а от уток услышал я. Что вы собираетесь теперь делать?

— Я хотел бы, — грустно сказал журавлик, — присоединиться к какой-нибудь журавлиной стае и полететь на Белый Нил. Может, я найду там своих родных.

— Я могу проводить вас до затока, где отдыхают какие-то журавли. Бежим!

— А почему, если вы птица, вы не летаете? — робко спросил журавлик.

Страус конфузливо опустил голову и сказал:

— Я боюсь. Я такой большой, мне тяжело взлететь. Зато я бегаю быстрее всех.

И фламинго это снова подтвердили, грациозно наклоняя свои тонкие шеи.

— Ну что же, вы бегите, а я полечу над вами, — предложил журавлик. — Только я очень хочу есть!

— Вы поедите около первой пальмы, которую мы встретим, — успокоил его страус.

Когда они добрались до первой финиковой пальмы, журавлик увидел, что под нею стоит не очень большой, весь в рыжих пятнах зверь на четырёх ногах, но с такой длинной шеей, что достаёт финики с самых высоких веток.

Страус мгновенно спрятал свою голову под крыло и остановился.

— Это жираф, — прошептал он. — Не бойтесь его, он вам не причинит зла.

— Почему же тогда вы спрятали голову под крыло? — удивился журавлик.

— Ах, я просто нервный, — сказал страус, — я всего боюсь!

— Но ведь это же ничему не поможет — спрятать голову под крыло! Разве это может вас спасти?

— Всё-таки под крылом, даже своим собственным, не так страшно. А в детстве я прятался под крыло моей мамы, — признался он.

Они подождали, пока жираф ушёл, и журавлик, желая похвалиться своей храбростью, побежал вперёд.

Слегка подкрепившись, они продолжали путь. Страус хотя и был немного смешной, но очень симпатичный. Журавлику только жаль было, что страус, птица, имеет крылья, а летать не может!..

Огромная стая журавлей отдыхала в затоке.

Нет, это были не его родные, приднепровские журавли. Но всё-таки это были журавли! Они летели из далёких азиатских степей и приняли его, как родного брата, в свою стаю.

— Теперь без остановки мы полетим к Белому Нилу, — сказал их вожак. — Я уверен, что ты найдёшь там своих родителей. Ведь все журавли каждый год останавливаются на Белом Ниле.

Страус не подходил близко к журавлиной стае. Он издали склонил голову, прощаясь с журавликом. А журавлик закричал ему:

— Лечу на Белый Нил! Прибегай туда в гости! Тебе же всё равно где бегать.

Он сам не знал почему, но ему везло в одном: всё время на его пути, полном приключений и невзгод, встречались хорошие товарищи. Может быть, это было потому, что и сам он был всегда приветливым и добрым.

Теперь журавлик ни на минуту не хотел отлучаться от своих новых товарищей. Он послушно занял отведённое ему место. Это, наверно, была уже последняя журавлиная стая, которая летела на юг. Хорошо, что ему посчастливилось присоединиться к ней! Они летели без остановки.

Солнце пряталось на западе и вдруг вспыхнуло огнём. Журавлик знал, что оно скоро исчезнет.

«Вот и ночь! — подумал он. — Ещё одна ночь без моих любимых родных! Увижу ли я их когда-нибудь?..»

Но тут он услышал шум тысяч журавлиных крыльев. Он не мог ошибиться: это летят журавли! Скорей, скорей к ним! Может быть, это его родная стая?.. И он полетел. Вот он уже обогнал стаю, которая его приняла к себе. Сердце его сильно билось, когда он наконец увидел внизу бесчисленные стаи журавлей. В своём, им одним присущем, порядке журавли стояли, как солдаты в строю, — стройные, прекрасные птицы! По бокам острых треугольников трубачи играли песню вечерней зари. Сторожа, как полагалось, занимали свои посты.

Стая, в которой летел журавлик, медленно спускалась, и он услышал, как там, на земле, вожак-журавль приветствовал всех с прибытием на последнюю остановку. Он сказал:

— Дорога была нелёгкая. Немало погибло нас во время бури на море, во время отдыха — от лап страшного леопарда. Я сам потерял своего любимого внука. Это был смелый, молодой, весёлый журавлик. Отец и мать его и до сих пор плачут о нём.

Журавлик знал, что когда говорят вожаки, нельзя перебивать их, но тут он не выдержал и закричал что было силы:

— Не плачьте! Я тут! Я прилетел!

Вы не можете себе представить, какая это была большая радость!

VI

А у нас в феврале зима лютовала вовсю. Как будто сердилась, что мало снегу вихри намели, мало мороз всех морозил, мало северные ветры дули.

— Мне надоела зима! — жаловался маленький мальчик. — Всё холодно и холодно! И когда уж весна придёт? Когда будет тепло?

— Когда прилетят журавли! — говорили ему старшие.

Куда улетели они? Где тот маленький журавлик, который жил за старыми вербами над Днепром? Ведь он полетел в тёплый край. Может, он и не захочет возвращаться?..

Старый заяц тоже вспоминал журавлей. Тот самый заяц, который говорил осенью про журавлей, что у них потому такие длинные ноги, что они любят танцевать, потому такие длинные носы, что они любят их всюду совать, а летают они потому, что им не сидится на месте.

Теперь серый болтун сам не мог от холода усидеть на месте. Он прижался к старой вербе и жаловался:

— Когда эта зима кончится? Когда будет тепло?

Верба дремала, как и все деревья зимой, но она услышала зайчика и мечтательно прошептала:

— Когда прилетят журавли…

«Вот это так!» — поднял удивлённо свои уши заяц. А может, они обиделись на него и совсем сюда не возвратятся?..

— Ишь какие! — рассердился вдруг заяц. — Сами куда-то улетели… может, им там так тепло и хорошо, что они и совсем не захотят сюда возвращаться?..

Заяц поверил своей выдумке и быстренько побежал всех оповестить:

— Журавли не хотят совсем возвращаться! Тут всегда будет холодно!

— Не может быть! Этого не может быть! — качали верхушками гибкие вербы над Днепром.

А Днепр так рассердился, что хотел лёд поломать. Но лёд был толстый и крепкий: ведь было ещё холодно.

— Зачем бы я стал возвращаться, если там всегда тепло? — спрашивал заяц и бежал дальше.

А там, в далёкой Африке, куда слетелись все журавли, действительно всегда было тепло и солнечно, и птицы отдыхали после тяжёлого осеннего перелёта.

Долго ещё от вереницы к веренице, от журавля к журавлю передавалась история о необыкновенных приключениях молоденького приднепровского журавлика. Это ведь он во время страшной бури на Средиземном море отбился от своей стаи, попал в сказочную лодку, и незнакомые люди, прощаясь с ним, повязали на его правую ногу чёрную ленточку с золотыми буквами.

— А потом он сам, подумайте только, такой ребёнок, — вздыхала его мама-журавлиха, — прилетел в Египет! Спасибо добрым землякам-аистам! Они приласкали его, посоветовали присоединиться к журавлиной стае. Не без добрых птиц на свете!

Он пролетел почти половину Африки и только на Белом Ниле нашёл своих родных. И вот он сейчас, весёлый, возмужавший, снова с родителями! Им кажется, что журавлик очень вырос, матери даже немного страшно, потому что он уж совсем самостоятельный и не нуждается в материнском тёплом крыле.

С такой же нежностью, как и мать, смотрела на журавлика и молоденькая журавочка — дочка маминой подруги, соседки по гнезду слева. Она с увлечением, без конца слушала его рассказы.

— Это очень умный аист, — рассказывал журавлик. — Он много лет жил на крыше школы и потому был учёный. У него на ноге было серебряное кольцо, которое надел ему учитель из той школы. Когда люди любят и уважают птиц, они надевают им на ногу кольцо или перевязывают её чем-нибудь!

И он выставил как бы невзначай свою правую ногу, на которой всё ещё моталась ленточка с бескозырки моряка.

— Это для того, чтобы узнать нас потом, — пояснил он. — Я думаю, что с аистами мы ещё встретимся на родине. И дочка у них милая, очень милая!

Это последнее замечание не совсем понравилось журавочке. Она повела крылышком и сказала как будто между прочим:

— А когда мы остановились на отдых в Египте — это тоже была наша первая остановка в Африке, — мы познакомились с ибисом. Ах, какая это прекрасная птица! Ибис был серьёзный, важный. Он рассказывал, что он и его родные свободно расхаживают по улицам города Каира и никто их не трогает, потому что все их любят. Недаром его предки, прадеды-ибисы, похоронены вместе с египетскими царями — фараонами, в их гробницах — громадных пирамидах!

Журавочка подняла гордо клюв, как будто хотела сказать: «Это не то что твои аисты!»

— Откуда ты про это узнала? — простодушно удивился журавлик.

А журавочка почувствовала себя неловко: ведь она хотела обидеть своего самого лучшего друга детства!

— Я слушала внимательно, что рассказывал по дороге дед, — ответила она смущённо. — И я действительно видела пирамиды. А ибис больше с отцом и матерью разговаривал, — добавила она.

— Не ссорьтесь, дети! — сказала мама-журавлиха. — Отдыхайте, гуляйте, набирайтесь сил, чтобы окрепшими и сильными вернуться домой.

— Ну, ещё рано думать об этом! Я ещё тут не нагулялся! — надулся журавлик.

— Здесь так чудесно! — подхватила журавочка. — Мне нравятся и финики. А на полях сколько угодно зерна — дурро. Правда, я очень-очень испугалась, когда мы пролетали над пустыней. Никогда не могла бы я жить там — одни пески да пески, и только кое-где пальмы! Но над пустыней мы только пролетали, и так высоко — прямо над тучами. А тут, за горами, около озёр и лесов, я всегда бы жила!

Дед-журавль слышал этот разговор. Он усмехнулся и сказал:

— Я столько уже летал, а для меня нет лучшего на свете места, чем то, где я родился, где я построил своё первое гнездо с женой… Про нас даже песню сложили: «Жили себе журавль с журавочкой, наносили сенца полны ясельца». — И он добавил ласково: — Что ж, гуляйте, отдыхайте, радуйтесь тому, что видите здесь, а потом, полетав, увидите, что лучше своей родины нет ничего.

Журавлик с журавочкой внимательно слушали деда. Его считали по праву самой мудрой птицей в журавлином роду. И молодые журавли очень его любили, потому что никто их так не понимал и не заступался за них, как дед-журавль…

Нигде на свете не собиралось так много разных птиц, как в зимние месяцы в Африке, около двух рек — Белого Нила и Голубого Нила, которые образуют величественный Нил.

Журавлик снова раскланивался направо и налево, здороваясь с куличками, вальдшнепами, пеликанами и разными утками. Так много птиц он даже на Дунайских гирлах не видел. Журавочка обращала больше внимания на здешних птиц, но их было гораздо меньше, чем гостей. Журавлику казалось, что они даже хозяевами себя не чувствуют, хотя чёрные и белые ибисы ходили очень торжественно, а самым серьёзным среди всех птиц был спокойный и важный марабу. Он очень любил давать советы. Даже деду-журавлю он посоветовал расположиться на песчаном островке, который был еле виден посередине реки.

— Чтоб ночью не напал на вас леопард, — пояснил марабу.

— Не люблю я таких спокойных и важных, как эти ибисы и марабу! — презрительно сказал журавлик. — Наверно, все здешние такие!

— Если бы ты услышал попугаев, ты бы не говорил так, — сказала журавочкина мама. — Я раз в своей жизни заблудилась и попала на опушку леса. Там было много попугаев и обезьян — они часто селятся вместе. Что это было! В жизни не забуду я их ужасного крика, обезьяньих прыжков, болтовни сотен попугаев! Нет, ни за что я не хотела бы попасть туда в другой раз!

Этого было достаточно, чтобы журавлику захотелось увидеть и попугаев и обезьян.

— Обязательно полетим посмотреть! — предложил он потихоньку журавочке.

— Что ты! — испугалась журавочка. — Мы заблудимся и отобьёмся от своих!

— Тут везде свои! — легкомысленно махнул крылом журавлик. — А если только летать на поле, есть да спать на отмели, то ничего не увидишь и не о чем будет рассказать, когда вернёмся домой. Не хочешь — я позову других товарищей. Ты, наверно, ещё и крокодила не видела!

Журавочка в самом деле не видела крокодила и, сказать по правде, не очень-то хотела встречаться с ним. Но слова журавлика задели её, и она сказала:

— Ну ладно, только не сегодня.

А время шло. Каждый день с восхода солнца журавли снимались с мест и уже не треугольниками, а ровными лентами летели подбирать в поле зёрна дурро. Часов в десять становилось жарко. Мама и её подруги начинали жаловаться, что они не могут выносить такую жару, и все возвращались на отмель.

Попив воды, старые журавли спокойно дремали, молодёжь чистила свои пёрышки, а журавлихи заводили бесконечные разговоры.

Вместе с нашими журавлями, правда не смешиваясь, а отдельными небольшими группами, стояли красавки — журавли из азиатских степей.

Тем для разговоров было сколько угодно: и о гнёздах и о перелётных дорогах. Журавли из азиатских степей летели не над Чёрным и Средиземным морями, а над Кавказом и Малой Азией и встретились с нашими только уже в Африке.

Немного поодаль расположились чубатые африканские журавли.

Когда жара спадала, часов после четырёх, журавли снова летели подкормиться и возвращались перед заходом солнца.

Так прошли январь, февраль. Наступил уже март, и эта спокойная жизнь стала надоедать молодым.

Как-то раз, когда журавли спешили после ужина к себе на остров, наш журавлик слегка подтолкнул крылом журавочку, и они полетели не на свою отмель, а к тем пальмам, что темнели на горизонте. Они не рассчитали, что это было довольно далеко, и хотя солнце ещё не зашло, было уже поздно.

Подлетев к пальмам, они услышали оглушительный крик. Как будто сказочные цветы или фрукты, летали пёстрые бархатные птицы. Журавочка только тихо вскрикнула, увидя их. Они перекликались между собой. Тут же кувыркались смешные, быстрые зверьки с длинными хвостами и перепрыгивали с пальмы на пальму, как будто летали.

— Обезьяны! — объяснил журавлик. — Только мне никто не говорил, что они умеют летать, — удивился он.

Журавлик и журавочка нерешительно остановились. Неизвестно, как встретят их эти летающие звери с хвостами и эти пёстрые птицы с крючковатыми клювами. Журавлик выставил свою правую ногу, перевязанную ленточкой с золотыми буквами, чтобы показать, насколько он сам важная птица.

Вдруг одна обезьяна спрыгнула с дерева на землю, а за нею другая, третья… Они приближались к растерявшимся журавлику и журавочке, и те не знали, что делать. Обезьяны были такие смешные, они кривлялись, прыгали, и неизвестно — может, они просто хотели поиграть? А тут попугаи раскричались! И, может, они кричали: «Здравствуйте! Здравствуйте!» А может, это было: «Ловите их, бейте их!»

«Нужно выучить язык всех птиц и всех зверей!» — промелькнуло в голове журавлика.

Но перед журавочкой он не хотел показать себя трусливым. Он поднял крылья и замахал ими.

О ужас! Все обезьяны замахали передними лапами, точно так, как журавлик крыльями. Журавлик испугался и закричал на своём журавлином языке:

— А ну вас!

И все попугаи закричали:

— А ну вас! А ну вас!

«Дело плохо, — подумал журавлик, — сейчас они все накинутся на меня и на журавочку. Что делать?»

Но совсем неожиданно обезьяны кинулись врассыпную. Журавлик с журавочкой тоже притаились за пальмой. Около них прошёл совсем неслышно огромный слон. Как это он, такой громадный, толстый, с ногами, как столбы, мог ступать так неслышно?

— Скорее домой! — прошептал журавлик. — Слон, наверно, пошёл на водопой. Значит, уже совсем поздно. Марабу говорил, что слон всегда совсем поздно ходит на водопой. Видишь, пока мы тут знакомились с этими глупыми обезьянами, солнце уже зашло!

— Но ты их совсем не испугался! Какой ты смелый! — сказала журавочка. — Я, по правде сказать, думала, что нам уже пришёл конец.

— Что ты! Надо только всегда знать, с кем и как разговаривать. Теперь обойдём озеро, чтобы не встретиться со слоном. А там уже близко наша отмель.

Но напрасно они решили обойти озеро. Огромный добрый слон ничего плохого им не сделал бы. А тут вместо своей отмели они вышли на болото, где купался сердитый бегемот. Он шлёпал по воде огромными лапами и хрюкал, как кабан.

— Бежим! — шепнула журавочка.

И они помчались без оглядки, пока не подошли к какой-то речке.

— Тут могут быть крокодилы! — сказала журавочка.

Но на берегу стояла только маленькая птичка, да на воде что-то темнело, похожее на перевёрнутую лодку. С разгону журавлик прыгнул прямо на лодку. Тут птичка закричала, и лодка закачалась под журавликом.

— Назад! Скорее! — не своим голосом закричала журавочка. Ей с берега было видно, как эта страшная, живая лодка раскрыла пасть.

Это была не лодка, а сам крокодил!

Из воды вынырнула ещё одна страшная пасть крокодила. Но журавлик уже поднялся на крылья и полетел. Журавочка поспешила за ним. Он летел на плеск воды, думая, что это, наконец, их «дача». Но плеск воды был слишком громкий для такой спокойной, безветренной ночи. Оказалось, что они снова повернули не в ту сторону! В озере стоял слон и, набирая хоботом воду, поливал себя, как из душа. Он и в самом деле был добрый, и ему стало жаль маленьких журавлей. Слон жил уже очень долго — больше ста лет — и знал всех птиц, какие жили тут и какие прилетали зимовать, и понимал язык всех птиц и всех зверей. Он показал им дорогу на отмель, но посоветовал всё же лучше переночевать около озера.

— Пока я купаюсь, — сказал он, — будьте спокойны, никто не осмелится сюда подойти.

Журавли так и сделали и только с восходом солнца добрались до своей речки.

«Какой умный слон! Он, наверно, видел мою ленточку на ноге», — подумал журавлик, но журавочке сказал только о том, что слон умный.

Навстречу им летели их товарищи-ровесники. Все журавли очень беспокоились о них, и молодёжь сама решила лететь утром на розыски.

— Ты уже такой большой, — укоряла мама-журавлиха, — тебе пора заводить своё гнездо, а ты всё время проказничаешь.

Наверно, она долго бы ещё выговаривала ему, но тут прервал её дед, который перед тем вёл длинную беседу с марабу.

— Наш друг, марабу, говорит, что уже за озёрами начались самумы — страшные ураганы в пустынях, а за ними сразу польют дожди. Если мы задержимся здесь, нам придётся переждать их. Или нужно сейчас же вылетать и лететь очень быстро.

И даже слабая мама-журавлиха, которая всегда жаловалась на своё здоровье и говорила, что ей нужно как можно дольше быть в тёплом климате, сказала:

— Как это так — переждать! Ведь ты хорошо знаешь, что без нас дома не может быть настоящей весны! Мы тут отдыхаем, а там с нетерпением ждут нас. Ведь без нас не может прийти весна!

— Я и не думал, что моя дочь скажет иначе! — с гордостью сказал дед.

— Какая вы хорошая, мама! — закричал журавлик. — Правда! Летим быстрее! Это же так чудесно: нас там ждут, без нас не будет весны! И вы знаете, — добавил он, — я уже очень хочу домой. Я соскучился даже о маленьком врунишке-зайце. А наши вербы и тополи куда красивее пальм!

— А горох вкуснее, чем финики, — сказала журавочка.

— Молодым никогда не угодишь! — засмеялся дед.

— Домой! Домой! — закричал и запрыгал журавлик, забыв, что он уже взрослый. — Нет, правда, — сказал он журавочке, — что может быть красивее нашего Днепра! И ты знаешь, — добавил он так тихо, что никто не услышал, — мы уже большие. Давай, как прилетим, построим себе вдвоём новое гнездо за старыми вербами. Недалеко от родителей, но всё-таки своё.

Журавочка покраснела.

— Только в том случае, — ответила она, — если во время перелёта ты докажешь, что ты действительно взрослый и умный.

— Даю слово! — горячо крикнул журавлик.

VII

Как быстро, с какой энергией собирались они теперь в дорогу! Совсем не так, как осенью. Тогда они летели в чужие края, а теперь возвращались домой, да ещё знали, что там их все с нетерпением ждут.

И снова старый журавль сказал им напутственное слово — теперь короткое, но такое же взволнованное, как всегда:

— Мы возвращаемся в родные места. Может, там ещё холодно. Может, там ещё снег. Но мы должны лететь и принести на наших крыльях весну! Наша молодёжь окрепла и возмужала во время перелёта, узнала, что такое товарищество и искренняя дружба. Пусть же этот обратный перелёт домой ещё больше объединит нас всех! Нас ждёт родная земля! Пусть эти слова вливают в нас силу, бодрость и смелость!

Потом дед обнялся с марабу, и все журавли попрощались с ибисами, нильскими гусями и здешними аистами. Журавлик не выдержал и слетал на соседнее озеро попрощаться со своим другом — мудрым слоном. Но и после прощанья журавлик в эту ночь не мог заснуть. Ему очень хотелось увидеть, какая же это весна и кто именно понесёт её на своих крыльях: или дед, или отец с матерью, а может быть, он сам — молоденький, но сильный журавлик?

Но когда вылетели в дорогу, он так увлёкся полётом, что не заметил, у кого же весна.

Теперь они летели, почти не отдыхая. Знакомые места мелькали внизу: величественный Нил, пустыни, пирамиды, Египет, Каир, Средиземное море…

А впереди летели огромными тучами разные мелкие птицы. Домой! Домой!..

— Скорее! Скорее! — подгонял дед. — Не бойтесь туманов, летите прямо на свет маяка!

А туманы над морем действительно были ужасные. Журавлик еле мог разглядеть перед собой свою подругу журавочку. А деда, который вёл стаю, совсем не было видно.

— Вы домой? — вдруг услышал журавлик тихий голосок.

— Домой! На Днепр! — радостно ответил журавлик. — А вы? Я не вижу вас в этом тумане. Кто вы?

— Я тоже лечу домой. Но, наверно, не долететь мне. Моя стая уже давно перелетела море. Я жаворонок. Я тоже с Днепра, но я совсем выбился из сил.

— Садитесь ко мне на спину! — сразу же предложил журавлик.

«Ведь всё равно, — подумал он, — весна летит у кого-то другого на крыльях».

— Садитесь! — повторил он ласково. — Я сильный, я выдержу.

Маленький жаворонок сел ему на спину и облегчённо вздохнул.

— Вы понимаете, я должен возвратиться, — сказал он. — Ведь наша песня первая должна приветствовать весну. Без нас весна не прилетит!

— И без нас! — с гордостью ответил журавлик. — Мы же несём её на крыльях!

Но разговаривать было тяжело. Всё-таки не так просто было не только самому лететь над морем, а ещё и жаворонка нести. Журавлик знал, что его стая должна остановиться на короткий отдых где-то около Стамбула. Он помнил высокие крепостные башни, дворцы, миндаль и магнолии в садах… Когда туман разошёлся, журавлик воскликнул:

— Ой, мы давно пролетели место стоянки, о котором говорил дед! Я знаю, этот маяк уже в Болгарии!

— Что же это будет? — заволновался жаворонок. — Из-за меня вы потеряли своих!

— Ничего, теперь уже не страшно, — успокоил его журавлик. — Я знаю дорогу к Дунайским гирлам, а там уже родная земля. А пока что спустимся, я хочу спать. Очень устал!

И он почти упал на прибрежный песок и крепко заснул. Жаворонок спрятался недалеко от него, в кустах. Журавлик спал так крепко, что не слышал, как около него остановились мальчик и девочка.

— Смотри, Цола, — сказал мальчик, — журавль! Он летит домой и, наверное, из-за тумана отбился от стаи. Интересно, откуда он? Возьмём его к себе!

— Митко! Митко! — вдруг всплеснула Цола руками. — Посмотри, у птицы на ноге лента!

Она наклонилась и с трудом прочитала на чёрной ленте золотые буквы: «Товарищ».

— Митко! Он оттуда, из страны наших друзей! Не тронь его, пусть себе летит. Он птица вольная, пусть несёт в свою страну и наш привет!

Она оторвала вышитую ленточку из своей косы и привязала её к ноге журавля. Тут уж журавлик, конечно, проснулся. Но дети не ловили его. Он взмахнул крыльями и полетел, позвав и жаворонка.

В это мгновение они увидели вдали журавлиную стаю.

— Подождите! Подождите! — закричал журавлик что было силы. — Дедушка! Мама! Это я!

— Не сердитесь на него! Он отбился от вас потому, что помог мне! — сказал жаворонок, когда они догнали родную стаю. — До свиданья, дорогой друг. Встретимся на Днепре!

Жаворонок ткнулся своим клювиком в темечко журавля и полетел вперёд, бодрый и здоровый. А журавлик наспех рассказал обо всём деду.

Дед-журавль посмотрел на него и сказал:

— Хвалю тебя! Поступай всегда так — слабому помогай!

На Дунайских гирлах совсем не остановились.

— Там только остановись — всю неделю не вырвешься! — говорила мама, вспоминая привольные, гостеприимные Дунайские гирла.

Журавлик над ними только крыльями помахал, уверенный, что его дунайский друг — бекас — его увидит.

Это была уже родная земля! Тут не было ни пальм, ни магнолий, тут было ещё холодно, и даже вербы, которые первыми выпустили свои почки, одели их в тёплые кожушки, чтобы они не замёрзли. Но такой радости ещё никогда в жизни не чувствовал журавлик. Казалось, все леса и реки, которые наконец сбросили лёд и разлились, потому что не могли сдержать своей радости, все сёла, города — такие родные, такие близкие! Да, наверно, так и было! Деревья тянули вверх ветви, приветствуя журавлей, и на ветвях сразу появлялись почки, а из земли пробивалась зелёная трава, и первые цветы открывали свои голубые глаза, чтобы посмотреть на журавлей, которые с весной возвращались домой. Даже люди выходили и махали им руками, а дети смеялись, пели и, наверно, хотели полетать с ними. Журавлик, если бы дед позволил, обязательно взял бы на спину того мальчика, который выбежал на пригорок у Днепра и закричал:

— Журавлик! Здравствуй! Я ждал тебя, мой журавлик! Ты прилетел!

А Днепр… Его узнать было невозможно! Он широко-широко разлился и был такой бурливый, весёлый и счастливый.

— Красивее Нила! — шепнул журавлик журавочке.

И та только кивнула ему в ответ. От счастья она не могла вымолвить ни слова.

Они пролетели над селом, и вдруг на крыше нового красивого дома журавлик увидел своих знакомых аистов. Они строили себе гнездо. Нет, журавлик не мог пролететь мимо не поздоровавшись!

— Я догоню вас! — сказал он деду и спустился на минутку.

Да, это были его друзья, которые помогли ему в Египте: у отца-аиста блестело на ноге серебряное кольцо.

— Здравствуйте! С весной! — приветствовал их журавлик.

— Прилетайте к нам на новоселье! — крикнули аисты. — Видите, для нас поставили новую крышу на школе, и мы строим новое гнездо.

Над Днепром журавли-москвичи, журавли-ленинградцы горячо попрощались и полетели дальше, а приднепровцы снизились. Местность за старыми вербами нельзя было узнать: лишь кое-где из воды торчали островки. Только старшие журавли, которые прилетали не первый раз, узнавали по каким-то им одним известным приметам места, где они жили.

— Вот тут было наше гнездо! А тут наше! — радовались они.

Журавлик побежал по маленькому островку, с любопытством тыкал свой клюв всюду. Вдруг он наткнулся на что-то мягкое, меховое! Это был заяц, тот самый болтун-заяц! Паводок застал его на этом месте, и теперь он ждал, пока спадёт вода.

— Здравствуй! — радостно закричал журавлик.

Перепуганный заяц взглянул на него и сказал:

— Здравствуй! Я очень рад тебя видеть. Наконец вы принесли весну!

Журавлик оглянулся. Кто же её принёс, весну? И дед, и отец, и мама, и мамины подруги на своих крыльях никого не несли, а он — только маленького жаворонка. Но весна была уже здесь, это он знал наверное! Ведь всё вокруг зазеленело, зацвело, и небо голубело, и солнце смеялось, и с неба лилась звонкая песня жаворонка, которого он перенёс через море. Жаворонок приветствовал весну и журавлей, которые прилетели с нею.

Кто же её всё-таки принёс?..

Примечания

1

Перевод А. Кравченко.

2

Перевод А. Кравченко.

3

Перевод П. Ильина.

4

Перевод П. Ильина.

5

Перевод А. Кравченко.

6

Перевод А. Кравченко.

7

Перевод А. Кравченко.

8

Перевод А. Кравченко.

9

Перевод Е. Живовой.

10

Перевод Е. Живовой.

11

Перевод Е. Живовой.

12

Перевод А. Кравченко.

Content

Оксана Иваненко
КУДА ЛЕТАЛ ЖУРАВЛИК

ДИКАЯ ЯБЛОНЬКА

МАЛЕНЬКИЙ ПИК

ЧЕРНОМОРДЕНЬКИЙ

ЦВИ И РИНЬ

ОДУВАНЧИК

ШМЕЛИК

СПОКОЙНОЙ НОЧИ!

ПРО МЕДВЕЖОНКА

ПРО ЗЕЛЁНУЮ ЁЛКУ И ЗОЛОТОЙ МАНДАРИН

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В САДУ

ДУБОК

КУДА ЛЕТАЛ ЖУРАВЛИК

Примечания