Лев Стекольников

ЗАПИСКИ ТОЛИ СУНДУКОВА

Маленькая повесть

Рисунки художника Н. А. Кустова

ЕДУ!!!

Сначала я писал дневник — все настоящие путешественники вели дневники. Не думайте, что я считаю себя настоящим путешественником, я впервые еду в экспедицию, да и фамилия у меня какая-то неподходящая — Сундуков. То ли дело — Пржевальский, Миклухо-Маклай, Грум-Гржимайло! Сразу видно, что за человек. А я Сундуков. Ребята в школе зовут меня «Сундук», а девчонки дразнят «Макароной», потому что я очень длинный и бледный.

Писать дневник оказалось совсем не просто: в поезде качает так, что насилу полстраницы за день нацарапаешь. А в экспедиции никуда не спрячешься — не писать же дневник при всех! Пришлось записывать от случая к случаю. Я даже даты не везде ставил. Вот и получилось что-то такое, чему и названия не подберу, — записки, что ли.

Это уже потом, в Ленинграде, я дал название каждому отрывку.

Настоящие путешественники начинают свои записи довольно скучно — не с приключений, а с длинного-предлинного описания подготовки к экспедиции. Скажу откровенно — я пропускал эти страницы. Не начать ли мне прямо с рассказа о походе и тайгу?..

Нет, нельзя. Будет непонятно, как я очутился на Дальнем Востоке. Придется уж и мне начать записки со скучного.

А настоящей подготовки у меня не было. Всё решилось очень быстро и неожиданно. Пришел к нам дядя Леня. Он уезжал в топографическую экспедицию, куда-то под Комсомольск-на-Амуре. Посидел минут десять, да и говорит маме:

— Отпусти-ка твоего книгочея со мной в тайгу. Почерк у него мелкий, подходящий, в математике кумекает — быть ему у меня вычислителем!

Я завопил от радости, а мама почему-то испугалась:

— Как можно! Он зимой болел!.. Ему нужно питаться! У вас же там одни сухари и консервы!.. Да ему еще нет и пятнадцати!

Спасибо папе — встал на нашу сторону. Он сказал, что дядя Леня прав, что мне просто необходимо окрепнуть на настоящей работе, а на даче, мол, меня от книжки за уши не оттащишь.

Так всё и решилось. Собрала мне мама чемодан — большой, тяжелый. Дядя Леня посмотрел на него и говорит мне:

— А ну-ка, раскрой! — И давай выкидывать: — Перчатки — к черту! Джемпер… негде там красоваться, вон! — Всё перетряхнул.

Мама чуть не плачет, папа усмехается, а дядя Леня командует:

— Три смены белья, полотенце, мыло, зубная щетка, кружка, ложка — всё!

Взял я еще толстую тетрадь и карандаш, — на этом закончилось мое снаряжение.

…Первую ночь в пути я провел плохо — на верхней полке сильно качало, громко храпел сосед, было душно. Заснул я во втором часу ночи, а открыл глаза, когда дядя Леня уже кончал завтракать.

Внизу негромко разговаривали. Пахло одеколоном и табаком. Я прислушался.

— Что это вы так поздно выехали? — спрашивал сиплый бас. — Ваши топографы, наверно, уже по паре сапог сносили.

— Не повезло мне в это лето, — ответил дядя Леня, — приехал на базу — бац! — отправили обратно в Ленинград, получать новые инструменты. Мой участок отдали другому топографу. Вот еду и не знаю, где и с кем буду работать.

— Догонять да ожидать — хуже нет, — сочувственно протянул бас.

Зазвенела ложка о стакан. Я услышал шумный глоток.

— Надеюсь, Леонид Романыч, как только родится ваша карта, наши геологи ее получат.

— А как же вы будете ходить по тайге без карты? — спросил дядя.

— У нас вот какая схема есть (захрустела бумага). Составлена по рассказам местных жителей — нанайцев.

Я свесил голову. Против дяди Лени сидел седой узколицый старик. Усы у него были длинные и совсем зеленые. Серый костюм висел мешком, на ногах желтели краги.

— А, проснулся, Толька, — дядя потянул меня за ногу. — Вот, Евгений Евгеньевич, это мой вычислитель и племянник Толя Сундуков.

Старик встал. До чего же он был высок! Чуть ли не до багажной полки доставал.

— А нельзя ли переманить его в мой отряд коллектором? — спросил он, покручивая ус.

Я замотал головой.

— Толя — патриот нашей профессии, — ответил за меня дядя Леня, — он знает, что Наполеон в юности тоже был топографом.

— О, если Наполеон… — старик развел руками. — Жаль, очень жаль! Но мне пора проведать моих орлят. Как-то они устроились? — И он рысцой побежал по коридору.

— Это геолог Орловский, — объяснил мне дядя Леня, — он будет искать олово где-то близко от нас.

— А почему у него усы зеленые?

— Зеленые? — переспросил дядя. — Да, пожалуй, зеленые. Много курит. Скорей завтракай — и за дело.

— Дядя, — опять спросил я, — какой масти были орловские рысаки?

— Серой… Никак не могу привыкнуть к твоему ходу мыслей. Они у тебя, как блохи, скачут. При чем тут рысаки?

— А при том, — ответил я, — что будь этот старик в нашей школе, ему обязательно дали бы прозвище «Орловский рысак».

— Чудило ты… — засмеялся дядя.

Я соскочил с полки и полез под подушку за очками, — очков не было. Дядя молча следил за мной. Я перерыл всю постель — нет как нет!

— Дядя Леня, — спросил я, — где мои очки?

— Не знаю. А зачем они тебе?

— Как зачем? — удивился я. — Я же близорукий. Мама ходила со мной к врачу, и врач сказал — надо носить очки, а то совсем зрение испортится. Как же я теперь буду читать?

— А вот так и будешь, без очков. Зачем тебе сейчас быть близоруким? Будем далеко-далеко смотреть…

Я так и не понял — шутил ли дядя или всерьез считал, что в тайге очки не нужны. Я наскоро позавтракал и хотел уже прилипнуть к окну, как дядя Леня положил передо мной тетрадь и острый карандаш:

— Давай-ка, товарищ вычислитель, учиться писать. Пиши и не удивляйся. Диктую цифры: ноль, единица, Двойка, тройка, четверка, пятерка… шесть, семь, восемь, девять. Написал? Так и знал! Ты же писать не умеешь!

У меня от обиды и досады даже пот на лбу выступил, а дядя сказал:

— Это что? Единица или семерка? А это — тройка или пятерка? Этак ты в журнале наблюдений такое изобразишь, что всю зиму придется расшифровывать и удивляться. В нашей работе ошибок делать нельзя. Ошибся — начинай работу сначала. Понял? Напиши эти десять цифр десять раз, а я газету прочитаю.

Пожалуй, никогда мне не было так трудно, как в эти дни. Вагон качает, трясет — как тут писать четко и красиво? А дядя Леня всё повторял, что в тайге придется писать стоя, не будет там ни стола, ни стула. Вечером у меня пальцы сводило, на цифры глядеть не хотелось, но писать я стал так, что дядя Леня вынужден был сказать:

— Теперь ничего. Сойдет.

Но я видел, что он очень доволен.

Да, пожалуй, прав Амундсен: путешествие — это подготовка.

МОИ СПУТНИКИ

До чего же душно в палатке! Я лежу на земляном полу — всё-таки прохладнее! — и пишу.

Добрались мы до базы без всяких приключений. Орловский сошел в Волочаевке, а мы в Хабаровске. Потом два дня плыли на пароходе по Амуру. Высадили нас, по просьбе дяди Лени, в совсем пустынном месте, у избушки бакенщика. Там нас уже ожидали вьючные лошади. Полдня шагали мы по узкой таежной тропке. Поздно вечером, в полной темноте пришли на базу и сразу легли спать. Видно, и дядя Леня очень устал — утром вскочил как ужаленный в одиннадцатом часу, ударил себя по затылку и закричал:

— Проспал-таки, черт!

Потом схватил полевую сумку и пулей вылетел из палатки. А я достал дневник.

— Ты чем это занят? — спросил меня вчера дядя Леня.

— Дневник пишу, — сознался я.

— Я тоже писал дневник, когда мне было девять лет. Потом бросил. Получалось как-то глупо. Назвал я его так: «Дневник Леонида Краснова со дня рождения». Начало было такое. Как это… «Я родился, как сказал папа, десятого января 1927 года»… А потом шли такие интересные события: «Был в школе, не вызывали ни по какому предмету. Вечером был в кино. Потом приходила тетя Лена и ругалась с папой…» И так день за днем.

— Ну, у меня совсем другой дневник, — возразил я.

— Надеюсь. Ты ведь почти взрослый. Пиши о своих мыслях (если они у тебя есть!), о новых впечатлениях, о людях, о природе. Кстати, ты никому не дашь его читать?

— Н-нет, — ответил я, — как-то не думал об этом… вот разве дать отрывки в школьную стенгазету? А то Наташка Паукова — редактор — всё меня ругает, что не пишу заметки. А что — идея! Я ее на всю зиму обеспечу материалом. Можно будет помещать, как в настоящей газете, «подвалы», — вот будет здо́рово!..

Я опять отвлекся. Этак я никогда не дойду до начала настоящей экспедиции.

База экспедиции! Как это хорошо звучит! Не знаю, чего я ждал, но наша база меня разочаровала. Стоят на берегу реки четыре палатки — две большие и две маленькие. Выбелены они солнцем до блеска, — смотреть больно. Вода в реке рыжая, болотная, хотя дно каменное и течение быстрое. Кругом — лес. Только не такой, как у нас под Ленинградом, — ни белых березок, ни голубых осинок. Всё клены, да ильмы, а по холмам — сосны. Много незнакомых мне кустарников. И ни души! Рабочие спят после обеда. Только из палатки начальства слышны негромкие голоса и шуршит бумага.

Дяди Лени всё нет и нет. Не пойти ли его искать? Сейчас в палатку ворвалась черная вислоухая собака. Она повизгивает и молотит хвостом по раскладушкам. Видно, она очень скучает — лезет ко мне лизаться, мешает писать. Я не успел отвернуться, как горячий мокрый язык мазнул меня по щеке. Вот беспокойная псина! Ужасно шумно чешется и стучит зубами.

— Ванда! — кричит кто-то за палаткой. — Ванда!..

Собака подняла уши и выбежала наружу.

Пришел дядя Леня. Он очень расстроен. Сел на койку, ерошит волосы и молчит. Придется отложить дневник…

Продолжаю писать вечером, при фонаре. За палаткой от сильного порывистого ветра шумит лес. То близко, то далеко рокочет гром. На чем же я остановился? Ах да…

— Попало мне за то, что тебя привез, — говорил мне дядя Леня. — И, пожалуй, прав начальник. Участок мне достался очень трудный, хотя и интересный. Вот смотри, Толя… — Он вытащил из полевой сумки пачку аэроснимков. Они остро пахли, и я сразу вспомнил наш школьный кабинет химии. Оказывается, у носа есть своя память.

Дядя Леня раскинул снимки, как игральные карты, потом составил их вместе — получилось что-то вроде одной огромной фотографии.

— Гляди, Толя, — говорил он, — вот наш участок. Тысяча двести квадратных километров. Вот этот угол никогда не картографировался — «белое пятно». Горные хребты разделены болотами. Лошадей взять нельзя, они ноги поломают. Всё надо будет тащить на себе. На базе оставим не только рацию, но и спальные мешки. Тебе будет очень трудно — Дыбин прав.

Я рассердился:

— Что вы обо мне, как о маленьком, думаете? Я выдержу!

— Ну-ну, не сердись. Верю, что выдержишь, — ответил дядя.

— А Ванда пойдет с нами? — поинтересовался я.

— Ванда?.. Ты уже успел с ней познакомиться? С нами, с нами. Ее хозяин — Ковалев, наш старший рабочий — профессионал-охотник. Собака глуповатая, но зайцев гоняет. Пойдем-ка, Толя, знакомиться с нашими рабочими.

Мы вышли. Небо затягивалось тучами. Зной стоял невыносимый. Полы большой — на шестерых — палатки были подняты. Все рабочие были в сборе: кто спал, кто письмо писал, кто ставил заплату на спецовке.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал дядя Леня. — Давайте знакомиться. Я — ваш техник. Зовут меня — Леонид Романович Краснов, а это, — он положил мне руку на плечо, — мой вычислитель — Толя…

Мы поздоровались за руку с каждым. Потом дядя долго рассказывал рабочим, для чего мы будем снимать карту, показывал на схеме наш участок. Снова я услышал, что участок у нас очень трудный, что нам надо протащить по лесам и горам около четырехсот килограммов груза, что каждому надо нести тридцать килограммов, проходя в день по горам и болотам километров десять.

— Мы возьмем продовольствия на месяц, — продолжал дядя Леня, — а через месяц в условленном месте нас встретит начальник с новым запасом продуктов…

— Товарищ техник, — неожиданно задал вопрос один из рабочих — бородатый смуглый старик, — а зачем нам ноги ломать, коли с самолета всё уже снято? Не по-хозяйски это выходит, да… — И он закряхтел.

Дядя Леня, как мне показалось, обрадовался вопросу. Он достал из сумки аэроснимок, покрутил его перед нами и сказал:

— Разве это карта? Где тут север? Где юг? А что означают эти линии и пятна? А какой высоты горы? А глубоки ли реки?.. Нет, товарищи, никакая техника не заменит до конца человека. Вот мы изучим наш участок, поднимемся на горы, произведем измерения, — вот тогда можно будет по снимкам составить настоящую карту.

Я сидел рядом с дядей Леней, молчал и украдкой разглядывал новых знакомых. Какие же они все разные! Есть и совсем молодые, есть и старые. Но все посматривали на меня дружелюбно, а иные с улыбкой.

— Что у вас тут, собрание? — услышал я за спиной грубый резкий голос. Я вздрогнул и оглянулся. Это подошел наш начальник Дыбин. Что если он сейчас скажет: «Отправьте к маме этого мальчишку…» — струхнул я порядком. Но начальник только внимательно оглядел меня и отвернулся.

— Я, Степан Иванович, объясняю им новое задание, — сказал дядя.

— Ладно, — начальник наморщил лоб. — Еще не сказали об… этом?

— Сейчас скажу.

— Когда кончите, пришлите двух рабочих получать продукты. — И Дыбин ушел. Я перевел дух — пронесло!

— Товарищи, еще не всё, — сказал дядя Леня, — получена радиограмма. Из места заключения бежал опасный преступник. Возможно, что он скрывается на нашем участке. От нас требуют бдительности. Если встретим — надо задержать и отправить в ближайший населенный пункт. Ночью придется ставить караульных.

У меня мурашки побежали по спине. Не от страха, от радости! Вот будет здо́рово, если я… то есть мы… схватим бандита! Это настоящее приключение!

— Что скажете? — спросил дядя.

— Не было печали — черти накачали, — сказал бородач, задавший дяде Лене вопрос о карте. Фамилия этого бородача была Солодов. До экспедиции он работал золотоискателем. Вот не думал, что бывают такие золотоискатели! У Джека Лондона они совсем другие. Правда, там американцы…

— Теперь не поспишь спокойно, — жалобно сказал Тихон Уклейкин. Ему было уже двадцать лет, а разговаривал он, как мальчишка.

— Он балда, этот бандит, — веско сказал рабочий Крупин, — бежать надо осенью, если уж надо бежать. Сейчас в тайге с голодухи пропадешь — ни грибов, ни ягод.

Крупин настолько широк в плечах, что кажется квадратным. И голова у него какая-то угловатая — робот, да и только! Потом я узнал, что по профессии он грузчик.

Охотник Ковалев спокойно выколотил мундштук и негромко произнес:

— Одному легче выследить шестерых, чем шестерым одного. Будем караулить по ночам. Собака у нас есть. Ничего, обойдется.

Перед тем как разойтись, мы решили встать чуть свет и сразу же начать поход, а потом, на первом привале, позавтракать.

— Это хорошо, — обрадовался Уклейкин, — а то рано глаза продерешь, а брюхо еще спит, не проснулось…

Упали первые крупные капли дождя. Сверкнула молния. Мы едва успели добежать до палатки, как ударил гром и хлынул прямой тяжелый ливень. Дядя Леня торопил меня лечь спать, но я выпросил у него полчаса «на дневник»…

Тороплюсь кончать. Дядя Леня уже спит, да и меня уже клонит ко сну. Завтра — в тайгу! Ура! Скорее бы пришло завтра!

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Запомнился мне первый день похода…

Скрылись за поворотом белые крыши палаток, не стало слышно ни стука топора, ни голосов оставшихся на базе товарищей. Синий стебелек дыма еще долго виднелся из-за густых кустов рябинника, но тропа повернула вправо — и мы остались одни, совсем одни в зеленом море тайги.

Впереди широко шагал длинными худыми ногами Ковалев. За спиной — выше головы — туго набитый рюкзак. Такие огромные мешки рабочие почему-то называют «сидорами». На правом плече охотника — ружье, вокруг пояса — патронташ, а за поясом — острый топор. Ковалева дядя Леня всегда ставил во главе нашего каравана. И правильно! Он первый должен заметить след зверя, притаившуюся птицу — и поохотиться.

Вторым идет дядя Леня. Его рюкзак меньше, чем у Ковалева. На ремне, слева, висит туго набитая полевая сумка, справа — бинокль. Он частенько останавливается и глядит на карту-схему.

Я шагаю третьим, несу теодолит в ящике… Ах, как мне хотелось нести наравне со всеми мешок! Я спорил, обижался, но дядя Леня был неумолим — нельзя, мол, мальчишку нагрузить, как взрослого.

— Пойми, Толя, — сказал он, — тебе доверен самый ответственный груз. Падать ты не имеешь права, даже спотыкаться нельзя. У тебя же за спиной не галеты и консервы, а сложный, хрупкий инструмент. Да и весит он не так уж мало — около десяти килограммов…

Пришлось подчиниться.

За мной тащится Уклейкин. Кроме мешка с продуктами, Тихон несет топографический зонт. Лицо у него красное, распаренное, глаза устремлены на ноги впереди идущих, — он боится отстать и заблудиться.

Пятым — Крупин. Это настоящий силач! Сам вызвался догрузить свой «сидор» до сорока килограммов. Парусиновое полотнище, взятое нами взамен палатки, он ловко свернул в скатку и надел на шею хомутом. Он бодро шагает, хотя рубаха давно потемнела от пота. Ватник он сумел запихать в мешок.

Солодов — самый старый из нас. Ему за пятьдесят. Он идет замыкающим. Кряхтит, но не сдается, не отстает.

А Ванда неутомимо рыскает справа и слева от нас. Иногда отстает, иногда опережает караван. Роется в кустах, а потом мы слышим чавканье. Что она находила для себя съедобного — неизвестно.

Солнце поднялось высоко. Кажется, спину гладят раскаленным утюгом. Хорошо еще, что мошкара не терпит солнечного жара, — идем без накомарников.

В полдень тропа снова выбежала к реке и пропала в высокой траве. Мы вышли на поляну. До чего же душистый воздух! Еще бы! Доцветает жасмин, вовсю лиловеет сирень. Какие-то два дерева (я думал, что это рябина) давали широкую тень.

— А ведь это бархат, — сказал Ковалев.

— Бархат?

— Ну да, пробковое дерево.

— Вот оно какое! — Я погладил морщинистую, серую, действительно «бархатную» кору. Дерево цвело невзрачными бледно-зелеными цветами.

— Привал! — сказал дядя Леня.

Все сбросили ношу. Скоро у реки затрещал костер, заклокотал в единственном нашем котле чай. Мы умылись и отдыхали в редкой тени.

— Запиши-ка в дневник, Толя, — посоветовал дядя Леня, — что бархатное дерево лесоводы разводят на берегах Днепра и Дона… Что ты такой кислый — устал?

Я ответил, что не устал, а несколько разочарован, что ли… Полдня прошагали — никаких событий. Если так и дальше пойдет, то и писать дневник нет смысла.

— Нет, ты действительно «сундук», — рассердился дядя. — Тебе что? Сразу подать ковбоев и всадников без головы? А природа? Видел ли ты раньше пробковое дерево, синих махаонов, голубую сороку?.. — И дядя отошел к костру.

— Где же пробка, — спрашивал Уклейкин, — никакой пробки не вижу?

Ковалев осторожно, стараясь не задеть луба, срезал кусок коры. Слой пробки был очень тонкий, но все согласились, что это настоящая пробка.

— Коли нашлась пробка — дело за бутылкой, — пошутил Солодов. Он пил чай кружку за кружкой, и борода его совсем смокла.

Солнце садилось. Дядя Леня подозвал Ковалева, дал ему бинокль и сказал:

— Вот к той вершине нам нужно выйти.

Гора голубела за белесым пятном низменности. Охотник прищурился и ответил, что до нее километра три. К ночи, может, и дойдем…

— Три километра мы будем идти три часа? — удивился я.

— Хорошо, если только три, — объяснил мне Ковалев, — идти придется через марь.

— Что это за штука такая, «марь»?

— А вот увидишь…

И снова в прежнем порядке отправились мы в путь. Тропы уже не было. Шли напрямик сперва через редкую рощу, потом спустились в заросли исполинской травы — вейника. Минута — и мы утонули в душной желто-серой чащобе. Марь!

Что с нашими ногами? Они не повинуются. Нельзя сделать ни одного верного шага — вся низина покрыта высокими, твердыми, как верблюжьи горбы, и в то же время скользкими кочками. Подошвы скользят, ступни подворачиваются — вот-вот вывихнешь сустав или получишь растяжение.

А вокруг стеной стоит вейник, и ничего нельзя увидеть, кроме жестких, как проволока, метлами торчащих двухметровых стеблей. Настоящие джунгли!

— Вы на меня не очень надейтесь, — заметил Ковалев. — Тут сам черт дороги не найдет и ногу сломит. Лучше идти по компасу.

— Идем точно на запад, — ответил дядя Леня.

И мы шли, шли, тяжело дыша, обливаясь потом, ругаясь, проклиная жару, кочки, вейник и… свои ноги, которые никак не могли приспособиться к такому пути.

Бедная Ванда уже не рыскала по сторонам, а плелась по нашему следу, грустно повеся голову, почти доставая до земли красным языком.

Дядя Леня поглядывал на меня с беспокойством. Это меня почему-то раздражало:

— Да ну, дядя Леня, не смотрите на меня!

— Отдай мне теодолит.

— Ни за что! — крикнул я, моргая глазами. Пот совсем заливал их.

На нашу беду, небо перед закатом затянулось дымкой и тучи мошкары повисли над нами. Надели накомарники — идти стало еще труднее. Назойливые враги лезли во все щели. Уши, лоб, шея горели огнем. Нестерпимый зуд! Собака, жалобно визжа, терла морду передними лапами.

— Передохнем! — взмолился Уклейкин.

Я так и упал на сырую, пахнущую прелой тиной землю. Все мы, тесно сгрудившись, кашляя, размазывая по лицу грязь, дышали, как загнанные лошади.

— Зря собаку взяли. Ишь, мучится, — заметил Солодов.

— Надо было и ей накомарник сшить — не догадались, — с досадой сказал я.

Все засмеялись, представив, наверно, Ванду в накомарнике.

— Однако, товарищи, если вы не хотите ночевать в болоте, надо торопиться, — поднялся дядя Леня. — Солнце-то на закате.

И снова, скользя и спотыкаясь, пошла наша шестерка. Прошло больше часа, а мари и конца, казалось, нет. Не кружим ли мы?

Ковалев остановился, снял мешок и сказал мне:

— А ну-ка, Толя, встань мне на плечи.

Я осторожно опустил теодолит на землю и не без труда взгромоздился на охотника.

— Ну, что видно? — спросил дядя Леня.

— Близко лес. Совсем близко. — Тут я потерял равновесие и неловко спрыгнул.

— А сопка?

— Сопки не видел, а лес рядом, — ответил я, потирая колено.

— Всё в порядке! — успокоил нас Ковалев. — Лес-то и закрывает гору.

Надо было торопиться. Темнело. К счастью, почва стала ровнее. Еще немного — и словно занавес раздвинулся, мы вышли на опушку леса. Огромные лиственницы тянули над нами широкие лапы. Тут же, на границе леса и болота, извивалась неширокая речка.

— Поужинать, да и спать, — зевнул Уклейкин.

Наскоро перекусив, хотели мы уже растянуться вокруг костра, как дядя Леня сказал:

— Товарищи, надо караульного ставить.

Уклейкин выругался, а Крупин возразил:

— Да ведь нет тут этого черта. Ну что ему тут сидеть в болоте?

Я тоже думал так. Мы забрались в такие дебри — чего опасаться?

Но Ковалев поддержал дядю:

— Нет, надо караулить. Собака еще неученая, хозяина своего и то плохо знает, идет за кем попало. Дура-собака. Всякое бывает. Давайте-ка караулить, чтобы потом не каяться.

Решили сменяться через полтора часа. Первым захотел встать на пост я. Дядя подумал и согласился.

Я взял у Ковалева тяжелую двустволку.

— Стрелять-то умеешь? — спросил он.

Я даже не ответил. Еще бы не уметь! Ведь я состою в стрелковом кружке. Правда, я стрелял всего два раза, и неудачно, но уж выстрелить из охотничьего ружья сумею.

Подкормив костер, я сел с двустволкой в руках на поваленное дерево. Всё затихло. Слышалось только тяжелое дыхание усталых товарищей. Сперва мне хотелось спать, а потом стало страшновато и сон пропал.

Жутко мне было сидеть одному у слабого огонька и слушать ночные звуки. Вот не думал, что речка ночью такая болтливая! И шепчет, и шепчет… А мне слышалось: «Тише, тише, тише… вот он сидит, вот он сидит… тише, тише, тише…» — будто кто-то подкрадывается.

Чтобы прогнать страх, я бросал в речку камень или ветку. На несколько минут помогало, а потом опять лезло в уши: «Тише, тише, тише…»

Насилу дождался смены. Ковалев, зевая и потягиваясь, сел к огню и закурил. Я залез под парусину рядом с дядей Леней и — как провалился!

ТАИНСТВЕННАЯ ПРОПАЖА

Меня разбудил острый луч утреннего солнца. Вчерашней духоты как не бывало. От старых лиственниц тянулись параллельные синие тени, и марь походила на разлинованную тетрадь.

Мы вылезли из-под парусины и пошли к речке мыться. Крупин, карауливший последним, заваривал чай.

— Который час? — спросил его дядя Леня.

Он подошел к нему и, глядя в землю, по сторонам, но только не на дядю Леню, сказал:

— Ведь вот что получилось, товарищ начальник, часов ваших никак не найду.

— Как так? Где же они?

— Вот тут на пенечке я их оставил и пошел по воду. Вернулся — словно ветром унесло.

Мы молча смотрели на Крупина.

— Сами они уйти не могли, — заметил Ковалев, — может, упали и во мху лежат?

Охотник старательно ощупал землю вокруг пня, — часов не было.

— Ну, что уставились? — вдруг почти злобно закричал Крупин. — Не брал я часов, не брал, чтоб их… — Он рванул рубаху, начал торопливо вывертывать карманы.

Мне стало так противно, что я отвернулся. Остальным, наверно, было не легче.

— Успокойтесь, — сказал дядя Леня, — никто вас не подозревает. Найдутся часы. А не найдутся — беда не очень велика. У Толи есть хорошие часы… Давайте-ка лучше чай пить.

Завтрак прошел в напряженном молчании. Крупин ничего не ел. Я и Ковалев еще раз обшарили наш злополучный ночлег, — часы не нашлись.

Мне кажется, никто не подозревал Крупина в краже. Да если б он и захотел стащить часы, то сделал бы это в конце похода. «Нет, — думал я, — наш «робот» не виноват».

— Толя, — негромко позвал меня дядя, — запиши в дневник, что ты перед походом забыл написать письмо маме… хорош!

Я не знал, что и ответить. Действительно — хорош!

В прежнем порядке наша шестерка углубилась в лес. Местность чуть заметно повышалась, но идти было легко. Комары и мошки не досаждали при ярком свете. Ванда с лаем гонялась за маленькими полосатыми зверьками, перебегавшими от дерева к дереву.

— Это бурундуки, — объяснил мне охотник.

На смену лиственницам пошел редкий дубняк. Мы подошли к подножью сопки.

— Всем нам не надо идти с мешками на гору, — распорядился дядя Леня. — Продукты оставим внизу, а поднимем только теодолит, треногу, зонт и топоры.

Ковалев вызвался посидеть внизу на «сидорах», а мы полезли вверх.

Как чудесно пахнет в дубовом лесу! Воздух свежий, чуть горьковатый, терпкий. Но вот и дубы кончились — начался ельник. Идти стало тяжелее — мешали лежащие на пути мертвые деревья. Серые сучья торчали копьями, но, к счастью, они были сухие и ломкие. От удара топора разлетались на несколько кусков… Вот и вершина. Она совсем не такая острая, как казалось издалека. Вся завалена буреломом — негде и встать с теодолитом.

Уклейкин, Крупин и Солодов довольно долго расчищали место, а я помогал дяде Лене установить инструмент.

Как далеко видно! На северо-западе, как гигантский петушиный гребень, алеет горный хребет Даян. На востоке голубеют сопки за Амуром. А юг напоминает бушующее зеленое море — сколько сопок и сопочек! И все разные: есть малахитово-зеленые, есть почти черные. Одни — бурые, другие — серо-стальные. Что там растет? А вон и наше «белое пятно». Его заслоняет длинная черная гора — броненосец, да и только! В бинокль я хорошо видел, что ее вершина гола и камениста. Через месяц мы там будем…

— А что там, за Даяном? — неожиданно спросил Крупин.

— Там река Бурея, — ответил дядя Леня. — А в той стороне, на юге, граница с Китаем.

— Далеко?

— Не особенно. Дней через пять будем в двухстах километрах от нее.

Дядя Леня измеряет углы, берет направления на далекие вершины.

— Девяносто градусов сорок одна минута, — громко диктует он.

— Девяносто градусов… — повторяю я, записывая отсчеты в журнал.

Прошло больше часа. Рабочие, соскучившись, дремлют на припеке за ветром…

— Всё, — наконец говорит дядя Леня.

Мы установили на вершине высокую веху с красным флагом, и только собрались в обратный путь, как грянул выстрел. Мы так и застыли.

— В кого это Коваль палит?

— Лишь бы не в него, — пробормотал дядя Леня.

Мы почти бежали под уклон. Скоро услышали лай Ванды. Лай был веселый — собака чему-то радовалась. Наконец меж серых стволов забелела рубаха Ковалева. Он стоял под дубом и смотрел почему-то вверх. Увидев нас, охотник поднял за хвост убитую птицу:

— Видели такую? — крикнул он.

— Тьфу, — сплюнул Тихон, — то ж ворона! Зачем стрелял? Есть, что ли, будешь?

— Это не ворона, — сказал дядя Леня, разглядывая птицу, — это голубая сорока. Птица очень интересная, она живет только в двух местах: у нас на Дальнем Востоке и — где бы вы думали? — в Испании. Запиши-ка в дневник, Толя.

— Я запишу, — ответил я, — но почему только в двух местах?

— Это долгий рассказ. Как-нибудь на привале расскажу. Ты напомни.

Ванда, повизгивая, клянчила у охотника сороку.

— Подожди, не помрешь, — уговаривал он собаку.

— Значит, Тихон, — обратился Ковалев к Уклейкину, — ты есть сороку не будешь?

— А кто ее будет есть?

— А… яичницу из сорочьих яиц?

— Полно шутить-то!

Ковалев посмотрел да вершину старого дуба:

— Кто лазать мастак? Вон там — сорочье гнездо.

Вызвался лезть Тихон. Он снял сапоги, обхватил морщинистый ствол и, ловко помогая себе пальцами босых ног, полез. До чего же мне было завидно! Но что делать — я не только что лазать, а и подтягиваться могу всего полтора раза…

— Не сорвись, осторожнее! — крикнул дядя Леня.

Тихон скрылся в курчавой зелени. Прошло минуты две — и мы услышали отчаянный вопль. Я даже похолодел от ужаса. Неужели сорвался?..

Нет, опять всё тихо.

— Тихон! Тихон! — кричали мы.

— Чего? — совсем спокойно ответил голос Уклейкина.

— Почему ты кричал?

— Я не кричал, а так… удивился.

— Да слезай ты скорей! — сердито крикнул дядя Леня. — Что ты там ночевать собрался, что ли?

— Сейчас! Я мигом!

И с вершины мы услышали: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» Пел он ужасно фальшиво, лучше бы молчал. Вот, наконец, мелькнули его пятки, вот он весь показался на нижних сучьях. Тяжело спрыгнув на землю, Тихон подошел к дяде Лене:

— А это видели?

На руке у него блестели часы.

НАШЛИ ВОРА

В первую минуту мы лишились речи. Потом Солодов почесал бороду и сказал (он всегда старался говорить прибаутками):

— Ох, сорока, сорока, с тобой одна морока.

Крупин посматривал на Тихона недоверчиво, а дядя Леня так долго глядел на часы, будто видел их впервые.

— Как увидел в гнезде часы, — рассказывал Уклейкин, — так, кажись, закричал…

— Не кажись, а на самом деле, — поправил я.

— А там не только часы, там вон что! — и Тихон вытащил из кармана блестящий камешек, позеленевшую медную гильзу и наконечник для карандаша.

— А ну, кто что терял? — крикнул он.

Ковалев осмотрел гильзу и твердо сказал:

— Не моя. Калибр не тот.

Я взял наконечник. Был он необычной формы — на конце шарик… что это? На нем нацарапаны буквы.

— «Аля», — прочел я.

— Далеко ли от гнезда улетает сорока? — спросил дядя Леня охотника.

— Да уж не далее десяти километров, — ответил тот.

— Значит, — медленно говорил дядя Леня, — недалеко от нас бродил, а может и бродит некий стрелок, а с ним какая-то девица по имени Аля.

— А может, это… тот бандит? — со страхом шепнул Уклейкин.

Крупин, кажется впервые, улыбнулся:

— А зачем бандиту наконечник, да и Аля ему ни к чему.

Вот так загадка! А давно ли я горевал, что нет приключений. И я поторопился записать в дневник последние события. Воображение у меня разыгралось. Чего только я не придумал, шагая вслед дяде Лене! Кабы он знал — вот посмеялся бы!.. Скажу только, что к вечеру этого дня я не меньше трех раз спас Алю (вытащил из реки, удержал на краю пропасти и… вырвал из рук кровожадного бандита).

— А почему это вы решили, что «Аля» имя девчонки? — спросил на привале Ковалев. — Я знал мальчишку с таким именем. Да и «Алями»-то зовут и Александра и Алексея, и Аллу и Алефтину и… всех не перечесть.

— Да, тут и Шерлок Холмс не разберется, — заметил дядя Леня. — Но выбрасывать находки не будем. Отдадим Толе на сохранение.

Я с большим удовольствием упрятал и карман так удивительно найденное сокровище.

— А ну, кто будет есть яичницу из сорочьих яиц? — кричал охотник.

Но все, кроме меня, отказались есть; не скажу, что было очень вкусно, но было интересно. Я ел да похваливал:

— Согласен питаться сорочьими яйцами всю жизнь!

Тихон морщился и плевался.

— А не кажется ли вам странным, Александр Фомич, — сказал дядя Леня охотнику, — что мы в июле нашли яйца сороки? Она же, как и все птицы вороньего рода, выводит птенцов в начале лета.

— Да, — согласился Ковалев, — это редкий случай. Но чуда тут нет. Просто нашей сороке что-то помешало свить гнездо в апреле. А может быть, первую кладку уничтожил какой-нибудь зверь. Сороки — упрямые птицы. Если разорить ее гнездо во второй раз — заведет себе дом в третий раз.

Ванде дали сороку. Она долго трепала ее, а потом унесла в кусты. Не любила она есть на виду.

Сопку мы назвали «Сорочьей», в память нашего приключения.

— Что, Толя, записал, поди, в дневник про «Алю»? — улыбаясь, спросил меня дядя Леня. Мы лежали вокруг костра, а я писал, прикрывая страницу рукой.

— У американского писателя Кэрвуда, — продолжал дядя, — есть роман — герой находит в поезде фотографию девушки, начинает искать ее, находит и женится на ней. В другой книге — и того чище! Охотник нашел в капкане золотой волосок и сразу же влюбился в неизвестную золотоволосую незнакомку. Он пустился на поиски, нашел, конечно, красавицу. Спас ее от негодяев и женился на ней… Смотри, Толя, не влюбись в карандашный наконечник.

Вот еще придумал… Я не собирался разговаривать на эту тему и, чтобы переменить разговор, спросил:

— Так почему же голубая сорока живет только у нас в Приморье и в Испании?

— Это, пожалуй, интересно не только тебе, — ответил дядя. — Ты же хочешь отдать дневник Наташе Пауковой…

— Не весь, а отрывки, — возразил я.

— Вот-вот. Это будет интересно твоим соклассникам. Записывай.

Оказывается, сто тысяч лет назад, когда в Европе и Азии было так тепло, что росли сплошь вечнозеленые леса, голубая сорока жила повсюду. А потом климат изменился — похолодало. Всё закрыл, сгубил ледник. Только два местечка и остались нетронутыми — Приморье и Пиренейский полуостров. Там и осталась жить голубая сорока.

— Только всё это предположения, — закончил дядя Леня, — толком еще не знают ученые, почему был ледниковый период. Много всяких «почему».

— А больше ледника не будет? — встревожился Уклейкин.

— Может, и будет.

— И скоро?

— Скоро, — серьезно ответил дядя.

Тихон явно забеспокоился. Все засмеялись.

— Не тревожься, Тихон, — успокоил его Ковалев, — на наш век тепла хватит.

Тут дядя Леня дал команду ложиться спать. Все залезли под парусину, а я опять выпросил себе первую вахту. Я специально просился караулить первым потому, что боялся… своего сна. Сплю я так крепко, что, пожалуй, среди ночи меня не растолкать. Вот было бы стыдно, если бы так случилось!

Вот так прошел второй день.

НАШИ БУДНИ

Мне нравились мои спутники, особенно Ковалев и Крупин. Правда, охотник не походил на следопыта из романов Купера и Майн Рида, но он был настоящим таежником и шагал впереди нас как «хозяин необъятной родины своей». На деревья он смотрел, как на старых друзей, — даже похлопывал по стволу ладонью и улыбался. Вначале я очень этому удивлялся, а потом привык и даже сам начал так встречать незнакомые мне деревья.

А Крупин был силачом. Меня же всегда тянуло дружить с сильными, грубыми людьми. Наверно потому, что сам я совсем не геркулес.

Помню, в нашей школе был литературный вечер. Пригласили писателя, пишущего о спорте. Все ожидали, что сам он окажется замечательным физкультурником. А на эстраду вышел такой маленький, тоненький человечек, что все удивились. Мишка Шилин не постеснялся, прямо спросил писателя — чемпион ли он? Писатель засмеялся и ответил, что он, мол, привык к таким вопросам, что он не только не чемпион, а ему доктора запретили все виды спорта.

— Может быть, потому, — закончил он, — меня всегда тянуло писать о спортсменах…

Так вот о Крупине. Мне очень нравилось смотреть, как он валит сухие деревья для костра, как ловко рубит топором. Вот бы научиться! «Мяса мало на костях у тебя, парень», — сказал он мне, когда я старался валить деревья «по-крупински». Выходило плохо… Неужели дело только в мясе? Буду больше есть, авось нарастет мясо.

И еще меня тянуло к Крупину потому, что знал от дяди Лени, — у силача вся семья погибла во время войны. Вот почему он такой молчаливый. И все мы старались не тревожить его расспросами.

Зато уж об Уклейкине мы знали, пожалуй, но меньше, чем он сам. Вот болтун! На каждом привале вспоминал, как хорошо ему жилось с матерью, как она его кормила и какой вкусный овсяный кисель он ел каждое утро. Поесть он любил, но вообще-то парень неплохой, добродушный.

Солодов работал на золотых приисках. Я было размечтался — вот бы открыть нам богатейшую золотую жилу или россыпь! Но старик ходил по тайге равнодушно и не кидался в каждый ручей искать самородки.

— Золотишка тут нет, — сказал он мне, — по всему видно, что нет. Чего ж искать-то?

Да, неудачно получилось с открытием золотых залежей. В книгах всё как-то проще. Даже на луне путешественники находят золото, а уж про жаркие страны и говорить нечего: все мои любимые герои возвращались с карманами, набитыми самородками и алмазами.

Алмазы! Ведь совсем рядом открыты алмазные залежи в Якутии. Еще не всё потеряно!..

Давно не писал дневник, — так уставал, что было не до записок. Вот уже две недели прошло, как мы странствуем в тайге. Я привык к походной жизни. Правда, похудел страшно — совсем скелет. Но я уже не макарона. Дядя Леня говорит, что я черен как сапог… и добавляет, усмехаясь: то ли загар, то ли грязь.

Это он, конечно, шутит. У нас даже «банный день» был в тайге — все мылись и стирали рубахи. Оказалось, что мытье и стирка — очень интересные дела. Признаться, в городе меня мама чуть ли не силой отправляла в баню. Мыться долго я не любил — раз-раз и домой. А тут это настоящий праздник! Как интересно приготовляться! Сперва надо собрать в кучу камни, потом над ними развести большой костер, а как только они раскалятся — растаскать головешки и распялить над жаром полотнище. Вот и мыльня готова! А воду мы грели на другом костре. Жаль, котел у нас был один. Мылись попарно. Ожидающие подносили воду. Вот это была баня, так мыться — не возражаю, интересно!

Ходили мы по тайге зигзагами — от вершины к вершине. И везде у нас был один и тот же порядок работы: сперва рабочие расчищали место, потом мы с дядей Леней устанавливали теодолит и измеряли углы.

Вот и конец июля. Кое-где мы находили ягоды дикого винограда. На дубах повисли маленькие зеленые желуди, листва на деревьях стала грубой и рваной. Мошек стало меньше, но зато появились клещи. И с каждым днем их попадалось всё больше. Что за мерзкие твари! Почему это о них так мало пишут путешественники? Всё о мухе це-це. Подумаешь — це-це! Ох, эти клещи! До чего же они изводили нас!

— Товарищи, — сказал однажды дядя Леня, — хотя и жарко, а ворот держите застегнутым. Следите друг за другом. Когда тело разгорячено, можно не почувствовать укуса. А клещ — рассадник таежного энцефалита. Это очень опасная болезнь. В соседнем отряде были уже случаи заболевания…

— Товарищ техник, — прервал его Уклейкин, — у вас за ухом клещ…

Дядя Леня вздрогнул и схватился за ухо.

— Позвольте-ка, — подошел Ковалев, — я вытащу его так, что и не почувствуете.

И он стал дуть дяде Лене за ухо, а в то же время осторожно и медленно вытягивал клеща из кожи. Прошла минута.

— Готово! — Охотник показал на ладони маленького серого клеща.

Клещи падали на нас с веток, заползали под одежду на привалах. Бедная Ванда! Сколько я вытащил из нее клещей!.. Мы решили каждый вечер устраивать друг другу санитарный осмотр, и всё-таки каждое утро нащупывали то за ухом, то на шее твердого, как горошина, налитого кровью клеща.

Но работа шла своим чередом. Южная граница участка приближалась, рюкзаки легчали. Скоро мы повернем на север, к истокам реки Амги. Туда нам должны поднести продовольствие.

— На сколько дней хватит у нас продуктов? — спросил дядя Леня.

— Дней на десять, — ответил Ковалев.

— Отлично!

Дядя Леня взглянул на схему участка:

— Завтра повернем на север.

Решили отпраздновать это событие обильным ужином. Сколько мы съели в этот вечер! Полный котел жирного супа с консервами, гречневую кашу, чай со сгущенкой.

Настроение у нас было самое хорошее — засиделись чуть ли не до полуночи. Первым, как всегда, караулил я, а последним — Крупин. Он не любил перебивать сон.

Все мы привыкли к ночным дежурствам. Мне уже не было жутко сидеть одному у костра. Мы перестали не только говорить о преступнике, но, пожалуй, и вспоминать о нем. Казалось совсем невероятным, что в таких дебрях, в двадцати — тридцати километрах от жилья, мог существовать человек. Нигде мы не видели ни дыма костра, ни следа ночлега. И то, что произошло с нами в ночь после «праздничного» вечера, казалось совсем необъяснимым… Но я опять забегаю вперед. Прав дядя Леня — мысли у меня скачут как блохи. Очень уж я нетерпеливый. Я и книжку не могу читать страницу за страницей. Всегда заглядываю в конец. И никак не могу отучиться…

Спать я лег в час ночи. Обычно я не вижу снов, но я или очень устал за день, или лежал неудобно, — на меня навалился кошмар.

Мне приснилось, что я иду по узкой крутой тропинке. Подъем крутой-крутой — сердце стучит сильно, до боли. Я задыхаюсь и начинаю сползать к обрыву. Напрягаю все силы — и падаю в пропасть…

«Это мне снится, не может этого быть», — подумал я, — и проснулся.

Ковалев будит дядю Леню. Охотник бледен и хмур.

— Беда, товарищ техник!

МЫ ГОЛОДАЕМ

— Что случилось? — дядя Леня вскочил на ноги. Я, Тихон и Солодов тоже поднялись и молча смотрели на охотника.

— Что случилось? — повторил дядя.

— Исчез Крупин. Украдены все продукты. У меня пропало ружье. Собаки тоже нет, — говорил Ковалев.

— Это бандит! — закричал я. — Он убил Крупина, забрал все продукты и… Ванду тоже убил.

Теперь все смотрели на меня.

— Бандит, говоришь? — охотник покачал головой. — А где же труп? Да и почему бандиту нападать на самого сильного из нас? А почему собака не залаяла? А?

Мы осмотрели наш злополучный лагерь. Никаких следов борьбы — все веточки целы, ни одна травинка не помята.

— Он спрятал тело Крупина, а нас тронуть не решился, вдруг, да кто-нибудь закричал бы, — продолжал я фантазировать.

— Нет, Толя, — сказал дядя Леня, — твоя догадка никуда не годится. Дело, мне кажется, проще. Крупин — дезертир и вор.

— Да, это вернее, — угрюмо произнес Ковалев. — Но зачем он это сделал? На что рассчитывал? Ведь мы-то живые люди и рано или поздно доберемся до него. Мое ружье!.. — Тут он топнул ногой. — Ну, попадись этот черт мне в руки! Уж я его так встречу!

Никогда я не видел нашего охотника в таком состоянии — он прямо-таки места себе не находил.

Все мы стали вспоминать — выдавал ли себя своим поведением Крупин? И ничего не могли вспомнить. Правда, он был угрюм, но как можно требовать веселости от человека, у которого все родные погибли от рук фашистов. Солодов вспомнил, что Крупин завербовался в нашу экспедицию в Хабаровске, Тихон добавил, что документы проверяли «здо́рово», но у Крупина всё было в порядке.

— Товарищи, — позвал нас дядя Леня, — давайте-ка подумаем, как нам выбраться из тяжелого положения.

Он достал карту-схему. Мы сели вокруг.

— До базы, — продолжал дядя, — четыре дня пути, но если мы вернемся — план работы будет сорван. А вы знаете, как нужна карта? Позарез нужна! Ждут ее геологи, дорожники, строители… Если будем продолжать работать, то через десять дней мы выйдем к устью Амги. Туда нам принесут продукты. Что скажете?

Все молчали. Ковалев словно бы задумался, Солодов кряхтел и чесал бороду, а Уклейкин насупился.

— Так как же? — повторил дядя Леня.

Тихон надулся и проворчал:

— Лошади и то на одной траве работать не могут — дохнут. А мы, чай, люди… вертаться надо, вертаться.

Никогда я не думал, что у дяди Лени может быть такое… чуть не сказал злое, такое твердое лицо.

— Нас пятеро, — сказал он, — двое из нас носят в кармане партийный билет. Вы, Солодов, — старый фронтовик. Толя носит красный галстук. Говорю напрямик — мы должны продолжать работу, хотя бы на одних орехах и ягодах.

Уклейкин опять заныл:

— Без пищи кони дохнут, а мы люди…

— Правильно, Тихон, — неожиданно подхватил Ковалев. — Мы люди, а коли мы люди, значит, можем работать там, где, как ты сказал, «кони дохнут». Товарищ техник, — повернулся он к дяде Лене, — не пропадем. Нет у меня ружья, но руки и глаза остались. Начнем с орехов и ягод, а там, глядишь, и раздобуду что-нибудь попитательнее.

— Уклейкин, — ледяным голосом произнес дядя, — я вас не держу. Можете возвращаться на базу.

— Куда же я один пойду? Заблужусь, медведь задерет… — застонал Тихон.

— А вот провожатого от меня не ждите, — отвернулся от него дядя Леня. — А вы что молчите, Солодов?

Бородач сильно закряхтел и насилу выдавил:

— Голод — он не тетка, не тетка он… а я что, я не против работы, не против.

Ковалев попросил для себя «день отпуска». Он хотел «пополнить» наши запасы пищи. Дядя согласился, и мы вчетвером взошли на гору, названную нами Голодной сопкой. Услышав такое название, Тихон чуть не заплакал.

До чего же захотелось есть, когда мы глотнули свежего воздуха на вершине!

— Почему мы на одних вехах поднимаем красные флаги, а на других — белые? — спросил я.

Дядя Леня объяснил, что на фоне неба лучше виден красный флаг, а на зеленом фоне — белый. Вот, скажем, Сорочья сопка высока, вершина ее, торчащая в синем небе, видна отовсюду — и флаг на ней поэтому красный.

На Голодной сопке мы подняли белый флаг. Она невысокая, вся в зеленом дубняке.

Мы спустились с горы быстро — голод подгонял нас. Ура! Навстречу струился аппетитный запах вареной рыбы. Охотник, повязав голову полотенцем, сидел у костра, помешивая в котле какое-то варево.

— Там и овощи! — закричал Уклейкин, нетерпеливо заглядывая в котел.

— Сперва ешьте, а потом уж расскажу, чем кормил, — предупредил охотник.

Мы не заставили себя упрашивать, Тихон, ворча что-то про лягушек, торопливо, обжигаясь, глотал ложку за ложкой. Когда мы заморили червячка, Ковалев показал нам странную, усатую, желтобрюхую рыбу.

Голова у нее походила на сомовью, а передние плавники напоминали ножницы.

— Толя, береги руки, отстрижет! — крикнул мне Ковалев. — Рыба-то еще не уснула. Это сом-касатка. Поймал на крючок из булавки.

— А что за овощи в супе? — спросил Уклейкин.

— Сарана, таежная лилия. Я луковиц пять выкопал.

Тихон заметно приободрился после обеда, но не мог удержаться от замечания, что, мол, всё-таки это баловство, а не еда. Без хлеба силы, дескать, не будет.

— А вот и хлеб будет, — засмеялся Ковалев. — Правда, не российский, а якутский, — и он протянул Тихону пучок толстых мокрых корневищ, — это сусак зонтичный. Розовыми цветами на болотах цветет. Может, встречали? А в пищу корневища идут. Вечером высушу, утром разотру на камне в муку, а потом буду лепешки печь.

«С Ковалевым в тайге не пропадешь», — записал я в дневнике. Давно ли скучал я без приключений, а теперь они одно за другим менялись, как кадры в кино…

Как ни был изобретателен наш следопыт, а всё-таки мы ходили голодными. «Не хватает топлива, — сказал как-то дядя Леня. — Много работы на свежем воздухе, очень много энергии тратим».

Так тяжело было, что и писать не хочется. По-разному мы страдали от голода: дядя Леня стал хуже видеть и слышать; я, кончая запись отсчета, забывал начальные цифры, путал в вычислениях, «забывал» таблицу умножения. Однажды минут пять думал — сколько будет шестью семь?

Уклейкин надоедал своими слезливыми причитаниями.

Солодов, казалось, совсем онемел, но кряхтел сильнее прежнего… А вот Ковалев не изменился, только лицом еще больше посмуглел, да глаза запали глубже. Зрение у него не притупилось: то заметит гнездо на вершине дуба, то норку грызуна у корней, то найдет съедобное растение. Рано утром он ловит рыбу в Амге. Правда, крупной рыбы больше не попадало — мы подходили к истоку.

Девятого августа я записал очередное необычайное происшествие. Мы стояли на голой горе, и, как обычно, дядя Леня наводил трубу на окрестные вершины.

— Толя, — вдруг спросил он, — какой ты флаг привязал на Сорочьей?

— Красный, — ответил я.

— Ты уверен в этом?

— Конечно. Вот запись в журнале — «флаг красный».

— Чудеса продолжаются, — усмехнулся дядя Леня, — либо я заболел дальтонизмом, либо… флаг переменил окраску — он белый.

СПАСЕНЫ!

— Теперь, Толя, ты доволен? — спросил меня на привале дядя Леня. — Приключений, пожалуй, слишком много. Последнего лучше бы не было. Мы оказались в незавидном положении. Вот видишь, как важно быть всегда начеку.

Я ответил, что ни на какие приключения не променял бы товарища. Я всё еще думал, что Крупина убил бандит, — для меня это было как-то понятнее, чем думать о Крупине-предателе. А положение наше мне не казалось таким уж страшным. Вот Зиганшину с друзьями было хуже — под ногами море, а впереди полная неизвестность[1].

Дядя Леня ничего не ответил. Вздохнул и залез под парусину спать. Я понял, что ему особенно тяжело: он ведь считает себя виновником нашей беды, он ведь начальник. И я ничем не мог ему помочь.

Вот мы и дотащились до истоков Амги. Уже нет ни берегов, ни самой речки, а есть только огромное моховое болото, прорезанное множеством бурых ручейков. При каждом шаге трясина булькает, вздыхает, кажется, идешь по живому существу. Ноги засасывает — вот-вот расстанешься с сапогами. До сопки уже рукой подать, — там наше спасение. А что, если Дыбин не прислал продукты?

— Черт! — восклицает Ковалев, проваливаясь по пояс. Дядя Леня спешит к нему на помощь и тоже погружается в ледяную воду…

— Не подходите! — кричит охотник. — Кругом! Кругом!..

Я сворачиваю вправо, но тоже ухожу по грудь в воду. Голова у меня кружится от слабости — утром совсем ничего не ели, — так бы и лег в зеленую трясину. Ковалев прыжками, с трудом вытаскивая ноги, спешит ко мне. Он хочет взять меня под руку. Мне делается стыдно, и головокружение проходит.

А Солодов и Тихон идут в обход опасного места, — они то удаляются, то приближаются. А сопка — рядом! Но не видно ни дыма костра, ни людей. Неужели нас забыли?

Вид у нас самый плачевный: одежда рваная и мокрая, лица черные, худые, глаз не видно — запухли…

Наконец-то! Навстречу из кустов выходит пять человек. Вот красное лицо Дыбина, вот завхоз, а остальные мне незнакомы, — на них военная форма.

Идущий впереди лейтенант кладет руку на кобуру пистолета и говорит:

— Кто из вас называет себя Крупиным?

— Крупина среди них нет, — опередив дядю Леню, отвечает Дыбин.

…Полчаса спустя мы лежали вокруг жаркого костра. После сытной еды клонило ко сну. Солодов и Тихон уже спали. Я лежал и слушал, как лейтенант беседует с дядей Леней.

— Значит, вы думали, что Крупин просто дезертир? — с усмешкой спрашивал он. — А что он и есть беглец-преступник, не догадывались? Или он ничем себя не выдавал? — И лейтенант закурил. Видно, он готовился к длинному, большому разговору.

— Он хорошо работал, — ответил дядя Леня, — а документы у него были в порядке.

— Да, — подтвердил Дыбин.

Лейтенанта, видимо, потешало то, что мы были так ловко обмануты.

— Он втерся к вам с чужими документами. Крупин действительно существует, вернее, существовал. Участь его выясняется, — говорил он. — А теперь у меня есть вопросы к Ковалеву. Опишите мне ваше ружье.

— На прикладе есть медная пластинка с надписью, — ответил охотник, — «От общества охотников — Александру Фомичу Ковалеву». Это же премия моя, — пояснил наш следопыт.

Стали обсуждать наше положение.

По мнению лейтенанта, преступник либо попытается перейти границу (что мало вероятно), либо проберется на Бурею, чтобы опять прикрыться чужими документами.

— А что если этот негодяй пойдет за нами и опять нас ограбит или… — сказал Ковалев.

— Тайга велика, — спокойно заметил лейтенант, — чтобы прочесать ее, надо целый полк сюда послать, да и то мало будет. Придется вам работать, как раньше работали…

— С риском получить заряд в спину, — добавил охотник.

Дядя Леня рассказал о находках у Сорочьей сопки. Дыбин заметил небрежно, что, дескать, геологи работают где-то близко, их даже видели однажды на хребте Даян.

Ах, как мне хотелось спросить у Дыбина — нет ли с ними девушки?.. Но, конечно, я промолчал и скоро заснул как мертвый.

Проснулся я рано. Густой туман голубым молоком заливал болото. Ковалев, сидевший у огня, вдруг приложил палец к губам:

— Тсс!

Я прислушался. Издали доносился слабый жалобный вой.

— Ванда! — сказал охотник и бросился в чащу. Я разбудил дядю Леню, а сам бросился за Ковалевым. Он опередил меня шагов на тридцать. Вот он встал и наклонился над чем-то лежащим на земле…

Бедная Ванда! Истощенная вконец — кожа да кости! С распухшими, порезанными осокой лапами она ползла к нам на брюхе, жалобно и виновато повизгивая.

— Ах ты дура, дура! — сказал Ковалев. — Разобралась, наконец, кто твой хозяин. — Он взял собаку на руки, — она пыталась лизнуть его в лицо. — Не дури! — строго крикнул охотник.

Мы зашагали к лагерю. Там уже все поднялись. Ванду осмотрели, накормили, перевязали ей лапы тряпьем и уложили спать.

Лейтенанта появление собаки очень заинтересовало. Он пытался пойти по ее следу, но скоро вернулся.

— Почему она от него ушла? — спросил он Ковалева.

— Возможно, что она ему стала ненужной, — ответил охотник, — он ее и прогнал.

— Собака бежала с севера, — заметил дядя Леня.

Лейтенант подумал-подумал, собрал своих солдат и распрощался с нами. А мы полезли на сопку, — Дыбин захотел провести полевую проверку нашей работы.

И вот когда начальник встал у теодолита, а дядя Леня вместо меня взял журнал наблюдений, произошло еще одно непонятное событие.

Медленно вращая трубу, начальник разглядывал наши вехи:

— Что это вы на той горе вместо флага какой-то вымпел поставили? — сказал он.

— Вымпел? — удивился дядя, а я навел бинокль.

Это же Сорочья сопка! Теперь мы близко от нее, и ясно видно, что флаг на ней белый, а кроме того странной треугольной формы.

— Наверно, ветром разорвало, — спокойно говорит Дыбин и начинает диктовать отсчеты. Проходит час.

— Всё, — наконец объявляет начальник.

Он записывает крупным размашистым почерком результаты поверки. Не знаю, доволен ли он, а я очень. Мои записи не вызвали ни одного замечания.

Мы спустились к лагерю.

— Желаю удачи, — говорит Дыбин. — Жду вас на базе в начале сентября.

И вот мы опять одни…

Долго я не мог заснуть в этот вечер. Правда, одна загадка была почти разрешена. Крупин уже не был «таинственным незнакомцем». Жаль, конечно, что не я его разоблачил. А может быть, я его еще поймаю. Как знать, до конца похода еще далеко. Что если я, как Дик Сэнд, закричу: «Предатель!» — и вонжу ему в грудь… хотел написать «кинжал», но у меня кинжала нет. Есть только перочинный ножик, но на него надежда плоха.

Нет, лучше думать о том, как разгадать загадку с флагами.

Сейчас мне пришло на ум вот что: а что если это иностранный шпион сигнализирует флагами другому шпиону? От этой мысли мне стало как-то не по себе. Я разбудил дядю Леню.

— А? Что? Что тебе? — забормотал он спросонья.

— Дядя, — быстро зашептал я, — а что если флаги меняют шпионы?

— Какие шпионы? Ты что, рехнулся?

Нет, с дядей об этом не поговоришь. К тому же он совсем сонный. А я остался при своем мнении и буду начеку.

ТРОПОЙ АРСЕНЬЕВА

— Сегодня — день отдыха! — объявил рано утром дядя Леня. — Надо нам набраться сил перед новым походом.

— Толя, — позвал он меня, — вот тебе три письма. Дыбин привез. Читай, а потом будет у нас с тобой разговор.

Одно письмо было от мамы, а два других от школьных друзей. Мама писала, что очень беспокоится, всё ей думается, что я голодаю, болею, погибаю. Что одно у нее утешение — скоро начало занятий и я вернусь домой… Тут я остановился. Очень кисло стало на душе. Уехать сейчас! В самый разгар работы!.. Перед самым, самым интересным приключением! Я почему-то был уверен, что самое потрясающее приключение — впереди.

Дядя Леня пил чай с клюквой и всё время поглядывал на меня. Он, конечно, знал содержание письма.

— Что, Толя, неприятное известие?

Я отдал ему мамино письмо. Он не стал читать, а просто спросил:

— Тебе не хочется уезжать?

Я кивнул и отвернулся. Даже говорить не хотелось.

— Начало занятий — первого сентября, — неторопливо говорил дядя, — сегодня — двадцать пятое августа. Ты всё равно опоздал, разве что на ТУ-104 полетишь… Вот что, Толя, дай мне слово, что нагонишь пропущенное. Даешь?.. Тогда я оставлю тебя до конца похода. Маме дадим телеграмму.

Вот молодец дядя Леня! До чего же мне стало весело — хоть песню пой. Мне почему-то захотелось, чтобы дядя первым прочел письма моих товарищей. Он разрезал конверты перочинным ножом, развернул бумагу, хмыкнул и начал:

— «Приветик, Толька!!!

А я в пионерском лагере за Зеленогорском. Лес такой — конца нет. Но тебя лесом не удивишь — наверно, тигра видел. А я чуть не утонул. Вытащили — синий был. Весело! А вообще-то жить можно. В тихий час пускали фейерверк. Порядок! Пиши. Конец.

Мишка Шилин».

— Вот так письмо! — дядя Леня засмеялся. — Впервые узнаю́, что можно тонуть «весело», а грохот во время тихого часа называть «порядком».

Я заступился за Мишку. Он совсем не дурак, а просто любит всех смешить.

— Ладно, — ответил дядя, — прочтем теперь письмо твоего редактора Наташи Пауковой. Она-то уж, надеюсь, умеет писать письма.

— Она очень серьезная девчонка, — сказал я, — собирается поступить на филологический факультет, стать журналисткой.

— Ну что ж, это «порядок», как выразился бы твой Шилин, — сказал дядя и развернул письмо Пауковой:

— «Здравствуй, Сундуков!

В связи с болезнью мамы, я осталась на лето в городе. Я уже говорила с тобой по поводу нашей стенгазеты…»

О, боже, — закричал дядя Леня, — учащиеся седьмого класса не умеют писать письма! Это что, канцелярская бумага? «В связи», «по поводу» — где же живая человеческая речь? Неужели и ты, Толя, так же пишешь?.. Но читаем дальше: «…по поводу… нашей стенгазеты. И если ты привезешь небольшую по объему статью о работе топографов, я помещу ее. Но постарайся увязать со школьной жизнью…» Нет, я больше не в состоянии читать! — Дядя бросил мне на колени письмо.

Мне было и смешно и немножко стыдно. Я до сих пор как-то не видел своих ребят со стороны. Мне-то они были понятнее. А дядя Леня чего-то не разглядел в них. Ребята они хорошие, а письма писать еще научатся.

Но я отвлекся… «День отдыха» прошел быстро. На рассвете выступили снова в путь. Нам очень не хотелось опять лезть в холодную воду, и Ковалев предложил связать из ивовых прутьев фашины.

— Каждый возьмет, — объяснил он, — две связки. Одну будем класть перед собой, а на второй стоять. Потом надо перейти на переднюю и поднять заднюю. И так повторять, пока не перейдем через болото.

Так мы и поступили.

Ванда бежала впереди охотника, но через каждые десять шагов возвращалась, крутила хвостом, льстиво заглядывала в глаза хозяина. Быстро она оправилась, да и мы все почти забыли голодовку…

— Черт тя нес на дырявый мост, — говорил Солодов.

Но «дырявый мост» отлично служил — один за другим перебрались мы через трясину. Еще не разошелся туман, и гора-броненосец словно плавала в молочном море. Я всё глядел на ее голую вершину — что за ней? Это уже отроги Даяна. Там наше «белое пятно» — место, где, наверно, не было еще человека.

Медленно-медленно поднимались мы на вершину. Какая странная гора — ни дерева, ни кустика. Дядя Леня приказал вместо вехи сложить каменный тур. Долго он шарил биноклем вокруг. Ничего — ни огненной точки костра, ни струйки дыма. И мы спустились к горной речке. Там заночевали…

Бывало, когда я читал описания путешествий по тайге, мне многое казалось неправдоподобным. Даже Арсеньев вызывал сомнение. Слыханное ли дело! На каждом шагу герои встречаются с новым удивительным животным или растением. Будто они не в лесных дебрях, а разгуливают по дорожкам зоологического парка.

Мы попали в естественный заповедник (так объяснил дядя Леня). Вокруг непроходимые болота, горные хребты, — вот и скопились здесь звери и птицы. Они чуют, что тут их не достанет охотник.

Вокруг нашего ночлега росла голубая трава. Я было принял ее за листья ландышей. Но Ковалев сказал, что это таежный чеснок — черемша.

До чего же я соскучился по свежей пище! Больше месяца ел я консервы и галеты: вот и накинулся на таежное лакомство. И все не отставали. Долго мы «паслись» по берегу ручья Черемшаного (так сразу же назвал речку дядя Леня), а когда двинулись дальше — пошли чудеса.

Одна за другой, ловко прыгая с ветки на ветку, сбегались белки, чтобы посмотреть на невиданных двуногих существ. Ванда задрала морду и залилась лаем, но это нисколько не испугало белок, а, напротив, казалось, веселило. «Це-це-це, — слышалось со всех сторон, — це-це-це!»

Если мы останавливались — останавливались и белки. Шли дальше — белки с цокотом летели вслед. Сколько их было! Я стал считать, насчитал полсотни, сбился и бросил.

Только в полдень, когда мы на привале развели костер, провожатых будто ветром сдуло. Запах дыма, видно, им не понравился.

А бурундуков было и того больше! Ванда уже не гонялась за ними — наверно, пропал «спортивный интерес». Она бежала ленивой рысцой впереди нас, только глазами провожая перебегающих дорогу зверьков.

— Перед нами идет медведь, — сказал Ковалев и остановился. — Вот здесь он чесался о дерево — клок шерсти оставил. Это бурый мишка, а ружья у нас нет, — грустно закончил он.

— Всё равно, — пойдем вперед, — ответил дядя Леня, — но будем осторожны.

И всё-таки Топтыгин перехитрил нас. Ему тоже не хотелось с нами встречаться. Следы исчезли, а потом Ковалев выяснил, что медведь пропустил нас вперед, а сам идет за нами.

— Вежливый хозяин… но давайте-ка ускорим шаги, — посоветовал охотник.

Солнечные зайчики плясали по земле, устланной первыми желтыми листьями. И мы сперва не разглядели пятнистых оленей, бесшумно проплывших среди старых серых стволов. Как мучился Ковалев, какие ругательства он отпускал по адресу бандита!..

А потом мы спустились в долину, заросшую кедрачом. Там всё было перекопано, «как на колхозной свиноферме», — так сказал Солодов.

— Это кабаны шишки искали, — объяснил охотник, — прошлогодние шишки подо мхом лежат.

— Да, — сокрушенно говорил бородач, — без раны зверя не убьешь. Придется нам только «ах, да руками мах». — На все случаи у него была прибаутка.

На другой день нас ждала неприятность. Лесные мыши испортили за ночь сапоги — у всех сапог проели носки! Особенно горевал Тихон. Он любил хвастаться, что у него непромокаемые сапоги, а теперь стали как у всех — с вентиляцией.

Но это не такая уж беда. Мне эти дни доставляли много радости, да, пожалуй, и не только мне.

Вчера вечером мы набрели на избушку. Низенькая, маленькая, с плоской замшелой крышей, стояла она на берегу ручейка. И до того вся заросла травой, что сразу и не разглядишь.

— Это зимник, — сказал Ковалев, — еще такие избушки называют зимовейками. Здесь зимой охотники отогреваются. Пойдут белок стрелять и ночуют здесь… Но в этой-то, видать, давненько никто не ночевал.

Все обрадовались избушке. Особенно Солодов и Тихон. Мне тоже было приятно провести ночь под крышей. Да и караулить по ночам всем надоело. А тут можно запереть дверь и спать спокойно.

— Рады крыше и мыши, — кряхтел от удовольствия Солодов, отворяя толстую дверцу. Но радоваться особенно было нечему: внутри пахло сырой землей и гнилым деревом. Посредине стояла железная печурка. Но она так проржавела, что затопить ее было невозможно. Да и трубы не было, а в потолке светлым кружком белела дыра.

Дядя Леня был недоволен.

— Черт ее знает, эту избушку, — сердился он, — может, в ней клопы кишат. Да и ветхая она — того гляди рухнет.

— Какое ни есть, а жилье, — возразил Солодов. Ковалев тоже хотел ночевать в зимнике, и дядя Леня сдался.

Мы поужинали у костра, а потом улеглись спать на нары. Ковалев плотно затворил дверь и подпер ее колом.

Скоро все уснули. Только я долго не мог задремать — было душно и громко храпели рабочие. Я разделся, и сразу стало легче…

Сколько я проспал — не знаю, но сквозь сон почувствовал, будто что-то холодное коснулось моих ног. Я открыл глаза и поджал ноги.

Рабочие храпели ужасно, и я понял, что мне уж не заснуть. Я чиркнул спичку, чтобы взглянуть на часы — да так и окаменел…

Из дыры в потолке свешивалась толстая змея. Голова у нее была треугольная, плоская, спина темная, а брюхо светлое, почти белое.

Она, наверно, собиралась упасть вниз на пол, но моя спичка ее напугала. Тут я услышал сквозь храп Солодова странные звуки: срл, срл, срл… Я опять чиркнул спичку.

По полу быстро ползла вторая змея.

Я закричал во всю мочь. Что кричал — не помню. Все вскочили и уставились на меня. Дядя Леня спросил:

— У тебя что, кошмар?

Но тут закричал Ковалев:

— Щитомордик! На потолке щитомордик!

Я чиркал спичку за спичкой, а охотник, схватив кол, подпиравший дверь, бросился к змеям. Но их как не бывало. Даже удивительно, как быстро они уползли.

Со всех нас разом соскочил сон.

— Ну, — сердито сказал дядя Леня, — поспали под крышей?

Мы вышли наружу и, поеживаясь, уселись у потухшего костра.

— Что это за змеи? — спросил я Ковалева.

— Щитомордик-то? Ядовитые страсть, но красивые твари. Они тут на мышей охотились, а может, у них в зимнике гнездо… Кто их знает?

Вновь разожгли костер и стали греть чай.

При мысли, что щитомордик ползал по моим ногам, меня передернуло.

— Записывай, записывай, Толя, — напомнил мне дядя. — Это настоящее приключение.

ВСЕ ТАЙНЫ РАСКРЫТЫ

Мы стояли на острой и голой, как колено, сопке. Внизу блестела черным стеклом река Сельга, а за ней, совсем близко, поднимался отрог Даяна.

— Толя, — закричал дядя Леня, — наводи бинокль на вершину отрога! Видишь?

— А что я должен видеть? — спросил я.

— Эх ты! — с досадой крикнул дядя. — Вот и ушла…

— Кто? Кто? — так и подскочил я.

— А я не знаю кто. Может, это Аля и была, а ты проворонил. Тоненькая, синенькая фигурка — видимо, в комбинезоне. А теперь ничего не вижу.

Я очень расстроился, но не подал и виду…

Ковалев посоветовал спуститься к Даяну на плоту: свалить несколько сухих стволов, разрубить их и связать бревна ивовыми прутьями. Всем понравилась эта идея, а мне особенно. Когда наш плот закачался у берега, я предложил назвать его так — «Таежник».

— Пусть будет «Таежник», — согласился дядя, — но давайте скорее грузиться.

В центре плота положили инструменты и мешки. Капитан Ковалев и матросы (а матросами были все) вооружились шестами. Я стал поспешно вырезать на крайнем бревне название судна, но успел вырезать только три первые буквы — Тае… Дядя Леня всё торопил меня. Так и поплыл наш корабль с таким странным названием. Не проплыли мы и пяти метров, как сели на мель. Тотчас, как лягушки, прыгнули в воду, — плот сразу же всплыл. Каждые полчаса мы застревали и принимали холодную ванну, но было очень весело.

— Вот уж действительно, не плот, а «тае»! — смеялся дядя. — А еще лучше назвать его «не тае́».

Но потом перекаты кончились, и мы долго плыли без всяких приключений. Только Ванда была скучная — бегать негде, лежи да лай на проплывающие берега.

Ночевали мы на маленьком необитаемом островке. И спали без караульного. Река охраняла нас и от диких зверей и от злого человека.

На рассвете, сквозь сон, я услышал мелодичные звуки. Стараясь не разбудить товарищей, я осторожно вылез из-под парусины. Солнце еще не поднялось, холодное небо слабо голубело, на реке было светло. Посреди плеса плавали две удивительные птицы. Они походили на китайские кораблики — джо́нки. Хохол красно-золотой, грудь отливает медью, клюв — как стручок красного перца.

— Это утки-мандаринки, — услышал я позади себя шепот охотника. — Дуплянками их зовут, в дуплах они гнездуют. Весной они еще краше. Эх, ружья нет!

Как ни тихо говорил Ковалев, а утки почуяли нас. «Джонки» причалили к берегу и пропали в лесу.

И еще полдня мы плыли на плоту. Лес поредел. То справа, то слева проплывали сквозные лиственные рощи. Я сидел «на носу корабля» и не отрывал глаз от бинокля…

На левом берегу появилось два белых пятна. Сердце мое забилось. Что это?.. Первым догадался Ковалев:

— Это палатки!

Палатки? Значит, перед нами либо лагерь геологов, либо привал нашего соседа по участку топографа Бобкова. Запахло дымом и консервами. На берегу стоял высокий человек с ружьем за спиной. В руках у него — бинокль.

— Нет, это не Бобков, — говорит дядя Леня, — это…

Слова его заглушает отчаянный лай Ванды. Солодов подгоняет плот к берегу. От толчка мы все садимся. Незнакомец спешит к нам на помощь. Он нагибается, помогая нам «пришвартоваться». И тут происходит нечто совсем непонятное: Ковалев, наш невозмутимый, всегда сдержанный охотник, ни слова не говоря, хватает незнакомца за плечо и кричит:

— Отдай ружье!

— Ковалев, что с вами? — кричит дядя Леня. — Это же…

Но тут я узнал старика и, нечаянно, очень громко сказал:

— Орловский рысак!!!

— Наполеон! — в ответ закричал геолог. — Спасите меня от вашего…

Но Ковалев не отпускал его. Дядя Леня почти силой оттащил охотника от нашего давнего знакомого.

— Да вы что, не видите, что ружье-то у этого… типа мое! — задыхаясь, говорил Ковалев. — Мое!

В самом деле, на прикладе ружья блестела медная дощечка с дарственной надписью: «От Общества охотников — Александру Фомичу Ковалеву».

— Тут какое-то недоразумение, — уже спокойно заметил профессор. — Хотя, должен признаться, ружье действительно не мое.

— Ага! — не удержался Ковалев.

— Но я не воровал его. Товарищи, это ружье принадлежит трагически погибшему в тайге охотнику Александру Фомичу Ковалеву…

Взрыв хохота прервал геолога.

— Я не понимаю вашей веселости, — сухо заметил он.

— Но Ковалев жив, — сказал дядя Леня. — Вот он, ваш недавний противник.

Орловского было трудно смутить.

— Возможно, что я сделал ложное умозаключение, — невозмутимо сказал он, — но не перебивайте! Я не люблю реплик. Так вот слушайте. В начале августа мы разбили лагерь на берегу Сельги, километров десять отсюда. Там я и нашел труп Ковалева (мы опять засмеялись)… Простите, оговорка, уже привык, знаете ли… — Он расправил зеленые усы и подмигнул мне. Все снова засмеялись.

— Умер он, — продолжал ученый, — не от голода. В мешке у незнакомца было много продуктов. Я считаю, что он погиб от таежного энцефалита. Документов при нем не оказалось. Ружье я взял, а труп зарыл и послал донесение местным властям — вот всё, что могу я вам рассказать.

Пришло время рассказывать нам. Орловский слушал внимательно, но всё еще не отдавал ружья Ковалеву, а охотник глядел на свою двустволку, как «кот на сметану», по выражению Солодова.

— Не мучьте Ковалева, — сказал дядя Леня, — отдайте ему ружье.

— В полном порядке! — Геолог торжественным жестом вручил охотнику его сокровище.

Старик пригласил нас к костру и угостил консервным супом.

— А почему вы один? — спросил дядя Леня.

Орловский объяснил, что у него разболелась нога, — он и остался вместо повара хозяйничать. А всего их четверо. Помощник ученого Петр Углов, коллектор — студентка университета и рабочий. Все они должны скоро вернуться с маршрута.

— Студентка? — переспросил дядя Леня и посмотрел на меня. — А как зовут?

Геолог удивленно поднял брови:

— Разве это вам так нужно знать?.. Гм… Что ж, зовут ее Мариной.

Наверно, на наших лицах изобразилось разочарование. Орловский еще больше удивился и спросил:

— Что, это имя вас почему-то не устраивает?

Дядя Леня немного смутился, а мне стало жарко.

Надо было рассказать о приключении у Сорочьей сопки.

— Толя, — сказал мне дядя, — покажи Евгению Евгеньевичу наши находки. — Я полез было в карман, но тут к костру подошли остальные геологи. Было видно, что они очень соскучились по людям. Чуть ли не бросились нас обнимать. Пришлось всё рассказывать сначала.

Сперва я вытащил медную гильзу…

— Моя! — признал Углов, сличив ее со своим ружьем.

Я вынул наконечник. Его выхватила у меня Марина.

— Ой, смотрите! — закричала она. — Алькин наконечник!

— Алькин? — Орловский поднес наконечник к самому носу. — «Аля», — прочел он. — Да, в самом деле, ее.

— Видите ли, — продолжал он, обращаясь к дяде Лене, — у меня гостила дочка. Недолго гостила, но успела, как видите, насорить в тайге своими вещами. Я совсем недавно отправил ее домой. Ведь на носу начало занятий… Кстати, молодой человек, а почему вы не в Ленинграде? А?

Вопрос относился ко мне, и я видел, как дядя Леня хотел уже ответить за меня, но я опередил его:

— Я опоздаю на десять дней, Евгений Евгеньевич. Мне разрешили. Я обещал наверстать пропущенное.

— Вот это речь не мальчика, но мужа, — ответил старик. — А не зайдете ли, кстати, по приезде ко мне? Я бы дочке письмо отправил с вами. И этот наконечник, Наполеон, вручите лично его владелице…

— Почему вы меня Наполеоном зовете? — отважился я возразить ученому.

— А это за… Орловского рысака… — И он захохотал.

Я совсем смутился, полез зачем-то в карман, вытащил блестящий камешек и стал его подкидывать на ладони.

— Это что? — спросил Орловский.

Я начал было рассказывать, что в гнезде сороки были камешки, но геолог выхватил у меня находку и поднес к самому носу.

— Петя, лупу! — закричал он помощнику.

Все столпились вокруг геологов. Даже Тихон перестал хлебать суп и прислушался. Как-никак, а ведь это он лазил в гнездо сороки…

— Это, касситерит, настоящий касситерит! — взволнованно говорил Орловский. — Петя, карту! Леонид Романыч, покажите-ка, где ваша Сорочья сопка? Да знаете ли вы, что такое касситерит? Это оловянный камень. Возможно, что вы дали название не сопке, а будущему городу… Да-да! Я уже вижу, как работает рудник, как растет поселок, как, наконец, указом Верховного Совета поселок возводится в ранг городов… Эх, хорошо!

Всем нам было радостно, а я уже представлял себе, как в новом городе будет стоять памятник изыскателям…

— Итак, Толя, — прервал мои мысли дядя Леня, — все загадки разгаданы, и мы можем со спокойной совестью идти на базу.

— Все?.. — Я удивился. Что-то мы еще забыли… Ах да! — Дядя Леня! А флаги, мы еще не разгадали, почему красный флаг превратился в белый вымпел.

Орловский выслушал нас и сказал:

— Тут я помочь вам не могу. К флагам не имею никакого отношения.

— Что? Что о флагах? — подошла к нам Марина. — Изменили цвет?.. А я знаю, я отвечу… Это опять ваша дочка виновата, — обратилась она к старику. — Заметила, что бурей унесло флаг с вехи, и говорит: «Это может помешать топографам». И что бы вы думали? Свою косынку ухитрилась поднять вместо флага.

— История-то, так сказать, романтическая, — пошутил Орловский. — И на месте Толи я бы сбегал на Сорочью сопку, снял косынку и… вот тут не знаю, что лучше — либо оставить ее при себе на память, либо свезти в Ленинград и вручить Але вместе с наконечником. Так как же, Толя?

— Я еще не решил, — ответил я.

— Дипломат, — шепнул мне дядя Леня.

Но пора было прощаться. Жалко было расставаться с геологами: все они нам очень понравились, особенно Орловский. Ванда свела близкое знакомство с их кухней, и ее было нелегко загнать на плот…

— До свиданья в Ленинграде! — крикнул вслед нашему «Тае» старый геолог.

И мне стало как-то грустно. Скоро-скоро я уеду в родной город, а вернусь ли сюда когда-нибудь? Едва ли… И уже никогда не увижу ни следопыта Ковалева, ни доброго бородача Солодова, ни смешного Тихона…

А потом на смену грусти, неожиданно для меня, пришло радостное ожидание встречи со старыми друзьями, с родным домом, со школой. И так захотелось скорей попасть в Ленинград, всё рассказать, — прямо не хватало терпенья.

ДОМОЙ!

Вот и пришел день прощанья. Дядя Леня проводил меня до берега Амура, до того самого места, где два месяца назад нас высадил пароход. Мы сидели в избушке бакенщика и ждали гудка.

А Дыбин оказался совсем неплохим человеком, — зря я его боялся. Он сам предложил дяде Лене два дня «отпуска» для моих проводов. А при прощанье подал мне огромную ладонь и спросил:

— Значит, решено. Пойдешь в топографический техникум?

— Нет, — ответил я, — в университет, на геологический факультет, хочу стать геодезистом.

— Что так?

— А геодезисты идут впереди топографов. Они самые-самые первые…

— Ну-ну. — И Дыбин пошел к своей палатке.

А с рабочими я прощался целый вечер. Ковалев отвел меня в сторону и спросил:

— В комсомол думаешь вступать?

— Я как-то еще не думал об этом, — замялся я. Я и вправду совсем забыл, что мне скоро пятнадцать, а значит, я могу быть комсомольцем.

— Надумаешь — напиши мне. Я дам тебе рекомендацию, — очень серьезно сказал Ковалев и положил мне в карман бумажку с адресом.

Солодов закряхтел сильнее обычного и сказал мне:

— Сколько ни прощаться, а не миновать, что домой убираться.

Он сунул в мой рюкзак лепешку собственного изделия и добавил:

— Просим прощенья за наше угощенье…

А Тихон очень долго махал мне вслед рукой. Все разошлись по своим делам, а он всё махал…

— Может, всё-таки, дашь прочесть дневник? — спросил дядя Леня. — А то я начинаю думать, что ты плохо про меня написал.

Я достал из чемодана исписанную тетрадь, с минуту листал ее, а потом решился — отдал.

Дядя Леня читал очень медленно. Я уже стал беспокоиться, что придет пароход, а он не успеет кончить. Он читал, улыбался, иногда качал головой. Когда же прочел, то с полминуты молчал и ерошил волосы, — такая уж у него привычка.

— Сказать по правде, — начал он, — я думал, будет хуже. Но боюсь, что Наташа Паукова из педагогических соображений не пропустит бандита. Но всё-таки дай ей отрывки. «Алю», понятно, исключи, — это не для печати.

Тут мы оба засмеялись.

Заревел за поворотом пароход. Мы подхватили вещи и побежали к лодке. Когда я уже сидел на корме, ожидая бакенщика, дядя Леня протянул мне какой-то предмет.

— Что это? — спросил я.

— Очки, — ответил дядя. — Бери. Ты же близорукий, не так ли?

Как странно! Я впервые вспомнил о них за два месяца. И вдруг — будто что-то толкнуло меня — размахнулся и бросил очки в воду…

Бакенщик с силой рванул вёсла. Пароход уже показался из-за острова. Колёса шумно месили воду. Дядя Леня что-то кричал мне, но уже ничего нельзя было разобрать. Я поднял руки, сцепил пальцы:

— Прощай, Приамурье!

Примечания

1

17 января 1960 г. шторм сорвал и унес в Тихий океан баржу, на которой находились мл. сержант Асхат Зиганшин и трое рядовых стройбата. В течение 49 дней они дрейфовали в штормовом море при температуре не выше +7 °C, имея трехдневный запас продуктов. 7 марта экипаж американского авианосца спас их в состоянии крайнего истощения, не утративших, тем не менее, ни дисциплины, ни человеческого достоинства. В начале 1960-х годов история об этом дрейфе прогремела не только в мировых, но и советских СМИ. — Прим. книгодела.

Content

Лев Стекольников
ЗАПИСКИ ТОЛИ СУНДУКОВА

ЕДУ!!!

МОИ СПУТНИКИ

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

ТАИНСТВЕННАЯ ПРОПАЖА

НАШЛИ ВОРА

НАШИ БУДНИ

МЫ ГОЛОДАЕМ

СПАСЕНЫ!

ТРОПОЙ АРСЕНЬЕВА

ВСЕ ТАЙНЫ РАСКРЫТЫ

ДОМОЙ!

Примечания