БЕРНАРДО ГИМАРАИНС

Рабыня Изаура

Глава I

Наша история случилась давно, в первые годы славного царствования Педру II[1].

В плодоносном и богатом округе Кампус ди Гойтаказес, на берегу реки Параиба, в окрестностях городка Кампус, приютилась прелестная фазенда.

Просторное и роскошное здание, радовавшее глаз изяществом классических линий, расположилось в живописнейшей долине, у подножия кряжистых, утопавших в пышной зелени холмов. Топор землепашца еще не успел разрушить всю их первозданную прелесть. Куда ни кинь взгляд, природа простиралась во всей необузданной, девственной красе, хотя вокруг нашей фазенды дикая сельва усилиями трудолюбивых сынов человеческих превратилась в восхитительные цветники и фруктовые сады, тучные пастбища и изобильные луга, окаймленные исполинскими гамелейрами, развесистыми перобатами, вековыми кедрами и курчавыми копаибами — живыми свидетелями могучего царства древ доисторической эпохи. Гармонию пейзажа не портили ни стена, ни ограды, ни земляная насыпь, что чуть проглядывались за изумрудной зеленью обильно цветущих живых изгородей из стройного бамбука, сочной агавы, колючего терновника и бальзамической мирты, переплетенных змейками упругих лиан, изгороди разделяли цветник, сад, огороды, пастбища и окрестные плантации. Забреди в сей уголок случайный путник, его взору открылось бы столь немыслимо прекрасное зрелище, столь мирная пасторальная картина, словно он очутился в райском саду.

Фасад изящной усадьбы с двумя флигелями смотрел на холмы. Обсаженная кустами дорожка упиралась в каменную лестницу, которая взбиралась уступами по шесть-семь ступенек на беломраморное крыльцо с колоннами, сплошь увитое нежными лазающими побегами и пестрыми гирляндами орхидей. На задворках фазенды за подсобными помещениями и внутренними двориками лепились сензалы[2], тут и там виднелись загоны для скота и амбары, за которыми радужно пестрел цветник, а далее раскинулся огромный фруктовый сад, протянувшийся до самой обрывистой крутизны широкой реки.

Стоял тихий и ласковый октябрьский вечер. Солнце медленно клонилось к закату. Казалось, что золотистое наливное яблочко погружается в переливающуюся бархатистую пену, обрамленную паутинкой тончайших нитей. Легкий, как дыхание нежной девы, ветерок, доносящий таинственные ароматы, едва заметно шевелил листву деревьев по берегам Параибы и ерошил макушки кокосовых пальм — кичливых кокеток, любующихся своим отражением в тенистой прозрачности речного зеркала.

Вечер был чудный. Радужная зелень так и искрилась свежестью после недавнего дождя; серебристо-зеленые воды реки, еще не замутненные сезонными разливами, величаво катились вдоль крутых берегов, отражая все великолепие чистого неба, пышность палитры горизонта и пятнистую зелень старинных деревьев. Утомившиеся от нескончаемых порханий по окрестным садам, лугам и балседо[3] птахи уже выводили первые предзакатные трели.

Последние лучи умирающего солнца, озарявшие застекленные окна фазенды, создавали иллюзию пожара — казалось, вот-вот шершавые языки пламени вырвутся на свободу и усадьба вспыхнет в гигантском костре. Но на самом деле внутри и снаружи царило полное умиротворение. Грозные могучие быки и лоснящиеся ухоженные бычки разлеглись на лугу, нежась под сенью вековых деревьев, и лениво пережевывали жвачку. С подворья, где суетилась домашняя птица, слышалось квохтанье и кудахтанье, за амбарами блеяли овцы, мычали коровы, вдоволь нащипавшись сочной травки; но почему-то среди сумбурной многоголосицы не слышно было человеческих голосов. Усадьба казалась совершенно безлюдной. Разве что приотворенные окна гостиной, выходящие на фасад, да распахнутая настежь входная дверь свидетельствовали о том, что дом обитаем.

Как раз в этот миг в гостиной ожили клавиши рояля, нежные, грустные звуки которого удивительно и волнующе сливались с трепетным и чистым женским голосом, поразительно страстным и искренним, выводящим печальный мотив.

Даже приглушенное стенами, пение было такое наполненное и глубокое, что позволяло судить о незаурядном вокальном даровании неведомой певицы. В тягучей мелодии и голосе ощущались плач и надрывная тоска, словно стенания закручинившейся души. Казалось, все вокруг замерло и затаив дыхание внимало завораживающе льющимся звукам коплы[4]. Прислушаемся к песне и мы.

С колыбели детской

Я живу рабою,

Плачу и горюю

Над своей судьбою,

Над своею долей —

Плетью да неволей.

Жизнь моя в оковах,

И глаза, и руки,

И никто не в силах

Мне облегчить муки.

Суждено в молчанье

Сердцу угасанье.

Лишь простор равнины

Для цветка не тесен.

Только на свободе

Птенчик божий весел.

Только для рабыни

Нет любви и песен.

Так уйми гордыню,

Не пытая терпенья —

Плач для господина

Хуже преступленья.

Жизнь твоя и сердце —

Все в его владенье[5].

Какой сирене мог принадлежать этот удивительно чистый и вместе с тем столь властно притягивающий, манящий голос? Или, может, не сирене, а ангелу, спустившемуся с небес?

Давайте же взойдем по ступенькам на мраморное крыльцо, увитое пышными гирляндами цветущих орхидей, и без всяких церемоний проникнем в чертог через распахнутую дверь. Миновав прихожую, свернем направо, в просторную, роскошно обставленную залу — гостиную. Посреди залы в одиночестве за роялем стройная девушка поразительной красоты. Точеные линии профиля, оттеняемые черными как смоль прядями волос, выделялись на фоне полированного дерева, словно на изысканной камее. Разум отказывался воспринимать столь сверхъестественную чистоту и изящество форм, завораживающих взор. А божественная кожа цвета слоновой кости, почти не отличимого от матовой клавиатуры рояля, от бледнеющей утренней зари, зарождающейся в чреве умирающей ночи? А трепетная грудь античной богини? Стройная шея, словно изваянная резцом старого мастера? Казалось, сам Господь создал это чудо. Распущенные густые волосы волнами ниспадали на плечи, скрывая бахромой вороненых завитков спинку стула. На гладком, как полированный мрамор, челе розовел таинственный свет от алебастрового светильника, словно олицетворяя прозрачный огонь божественного вдохновения. Лицо мадонны было обращено к окну, затуманенный взгляд рассеивался в бесконечности.

Очарование девушки оттенялось поразительной простотой, даже бедностью наряда. Пастельно-голубое ситцевое платье туго обхватывало тончайшую талию и струилось вниз широкими извилистыми складками, словно легкое облачко, на котором певица покоилась, как Венера среди лазурной пены, как ангел, явившийся из бирюзовой туманной мглы. Единственным украшением девушки был маленький гагатовый крестик, висящий на черной ленте на шее.

Закончив петь, девушка продолжала сидеть в прежней позе, не отнимая пальцев от клавиатуры рояля, словно вслушивалась вслед затихавшим печальным вздохам.

В этот миг колыхнулась муслиновая портьера одной из внутренних дверей, и в гостиной возникло новое действующее лицо. Вошедшая молодая дама была хорошо сложена, элегантна и весьма недурна собой. Роскошное, но вычурное платье, гордая осанка, величественная, но чуть жеманная поступь и томность движений придавали ее облику манерность, что так свойственна многим богатым и привлекательным женщинам высшего света. Поразительно, но все великолепие гранд-дамы сразу померкло рядом с чистой благородной простотой и скромностью певицы. Правда, отдадим ей должное, Малвина (так звали вошедшую), хотя и гордилась своей внешностью и высоким положением, обладала добрым сердцем, и глаза ее, голубые, как прозрачное июльское небо, тоже светились теплом и лаской.

Малвина неслышной поступью приблизилась к певице и остановилась у нее за спиной, ожидая, пока не растворится в воздухе последнее эхо печальной мелодии.

— Изаура!.. — Тонкая рука мягко легла на плечо певицы.

— О, это вы, сеньора? — пролепетала застигнутая врасплох Изаура. — Простите, я не знала, что вы здесь.

— А что в этом дурного? Не пугайся, продолжай петь… У тебя такой красивый голос!.. Хотя я предпочла бы, чтобы ты спела что-нибудь другое. И почему тебе так нравится эта мрачная песня? Она меня в тоску вгоняет.

— Я люблю эту песню, сеньора, она такая чудесная и… простите, я не смею сказать…

— Отчего же? Говори, Изаура. Сколько раз я тебе твердила, чтобы ты ничего от меня не скрывала, ведь я желаю тебе только добра…

— Эта песня, сеньора, напоминает мне о моей матушке. Ведь я ее совсем не знала, бедняжку! Но если вам эта песня не по душе, я больше не стану ее петь.

— Да, Изаура, уж сделай милость, а то у меня от нее мурашки ползут. От этих слов можно подумать, что с тобой тут дурно обращаются, что ты несчастная рабыня, жертва коварных и жестоких господ. А ведь живешь ты здесь припеваючи, на зависть многим свободным. Твои господа в тебе души не чают. Какое образование тебе дали — не всякая богатая дама может о таком мечтать! Ты хорошенькая, и у тебя такая светлая кожа, что никому и в голову не придет заподозрить в твоих жилах хоть каплю негритянской крови. А все спасибо моей славной свекрови, которая незадолго до кончины так расхвалила тебя мне и моему мужу. Да, святая была женщина, это целиком ее заслуга, что я скорее подруга тебе, чем госпожа. Только, Бога ради, не заводи больше эту унылую песню, Изаура. И не вздумай ослушаться, — вдруг добавила Малвина тоном, не терпящим возражений, — не то велю не пускать тебя к роялю.

— Ах, сеньора, но ведь я и вправду всего лишь простая рабыня. Чего стоят мое образование и внешность, которую вы изволили похвалить, в негритянской сензале? Это излишняя роскошь, ведь сензала все равно останется сензалой…

— Как, ты еще жалуешься на свою судьбу, Изаура?

— О нет, сеньора, на то нет причин. Я хотела только сказать, что, хотя мне, конечно, грех жаловаться на судьбу, место свое я знаю.

— Да будет тебе, я уже и так догадалась, что за червь тебя гложет; любой бы догадался, услышав твою песню. Ты же такая пригожая, что уж, наверно, завелся у тебя возлюбленный…

— О боже, сеньора… как бы я посмела… Умоляю, не думайте так, госпожа моя!

— Отчего же? Или ты из другого теста слеплена? Признайся, Изаура, ведь есть у тебя избранник сердца? Не оттого ли ты тоскуешь, что родилась рабыней и не вправе отдаться тому, кто люб тебе? Разве я не права?

— О госпожа, — взмолилась Изаура срывающимся от волнения голосом, — клянусь вам, что вы заблуждаетесь… Я и мысли такой не осмелилась бы допустить.

— Ах, какой ангелочек! Так я тебе и поверила. Конечно же, ты влюблена — иначе и быть не может. Только ты слишком смазливенькая и образованная, чтобы увлечься рабом, разве что он ровня тебе; хотя я сомневаюсь, чтобы такой раб нашелся. Так что, душа моя, не обманывай меня: девушка с твоими достоинствами может рассчитывать на то, чтобы завоевать благосклонность и любовь даже сказочного принца. Вот почему ты заводишь свои унылые песни. Но ты, право, не печалься, Изаура, я тебе обещаю, что воротится Леонсио и ты получишь свободу. Стыдно, конечно, что такая девушка, как ты, до сих пор еще рабыня.

— Благодарю вас, сеньора, но заверяю вас, что я и не помышляю о любви и тем более о свободе, а то, что я порой грущу, так без всякой причины.

— Ладно, оставим это. Я сама хочу, чтобы тебе отписали вольную, и я добьюсь своего.

Тут разговор прервался: цокот копыт возвестил о прибытии всадников, которые уже спешивались у крыльца.

Малвина с Изаурой заторопились к окну посмотреть, кто приехал.

Глава II

На крыльцо поднимались двое элегантных молодых кавалеров, которые прискакали на фазенду из городка Кампуса. По уверенности, с какой держались молодые люди, нетрудно было догадаться, что в доме они не чужие.

И верно, один из них был Леонсио, муж Малвины, а другой — Энрике, ее брат.

Прежде чем продолжить повествование, познакомимся с вновь прибывшими поближе.

Леонсио был единственным отпрыском зажиточного и влиятельного командора Алмейды, владельца нашей милой фазенды. Год назад, женив сына, командор (человек уже в летах и не обойденный хворями) отказал ему богатую фазенду, а сам остался жить в городе, чтобы провести остаток дней в комфорте да любовных утехах, позволявших отвлечься от докучных недугов.

Леонсио был баловнем судьбы. Родители в нем души не чаяли, и мальчик рос, не зная ни в чем отказа, и вскорости стал на стезю порока и праздной жизни. Взбалмошный и непоседливый, он не утруждал себя учебой и зубрежкой, сменил несколько школ, ни в одной долго не задерживаясь и с превеликим трудом преодолевая переходные экзамены. Кабы не учителя, которые не осмеливались причинить огорчение могущественному и щедрому на руку командору, оставаться бы Леонсио без аттестата зрелости.

Поступив после окончания школы на медицинский факультет, будущий целитель уже несколько месяцев спустя ощутил неистребимое отвращение к врачеванию и круто повернул свои стопы в сторону юридической науки. Он перебрался в Олинду с намерением изучать закон и право, но вместо того целиком отдался кутежам, застольям и любовным играм, быстро промотав изрядную толику отцовского состояния. Заскучав (и немудрено) от юриспруденции, Леонсио вдруг вообразил, что лишь в Европе может дальше отточить свой острый ум и утолить неуемную жажду знаний из самых чистых и знаменитых источников. Все это он изложил в пространнейшем письме отцу, который с готовностью снабдил юного лоботряса деньгами и отправил в Париж, теша себя надеждами, что дитя возвратится из столицы европейской науки по меньшей мере новым Гумбольдтом[6].

Обосновавшись в сей колыбели грез и развлечений, наше юное дарование крайне редко радовало знаменитых сорбоннских профессоров посещением их нудных лекций. Мало кому посчастливилось встретить нашего школяра в музейных залах, институтских стенах или тиши библиотек Латинского квартала[7]. Зато он сделался завсегдатаем «Роше де Канкаль»[8], Оперы и улицы Ланглад[9], обзавелся многочисленными друзьями из разряда светских львов, его легко узнавали на парижских бульварах. За несколько лет молодой повеса объездил все модные европейские курорты и столицы, славившиеся в кругу денди и нуворишей. Любовные и светские эскапады Леонсио настолько опустошили родительский карман, что командор Алмейда, презрев безоглядную отеческую любовь, решил спешно возвернуть обожаемого отрока в родимое гнездышко, дабы избегнуть окончательного разорения. Командору пришла в голову сумасбродная идея: не попробовать ли спасти великовозрастного разгильдяя от неизбежной геенны огненной, заинтересовав его выгоднейшим браком с богатой невестой из столичных кругов?

Леонсио клюнул на этот крючок и вскорости воротился эдаким денди, элегантным и расфуфыренным. Правда, лавров на ученом поприще он не снискал и образования, о коем мечтал отец, не получил, но зато манеры приобрел воистину неотразимые, ну ни дать ни взять — королевский отпрыск! Беда только, что ума-разума он не набрался, сердцем очерствел да душой порастратился, погрязши в бесчисленных кутежах и разгулах. То доброе начало, что заложено было в нем бескорыстной матушкой-природой, он искоренил в себе без всякой жалости и не раскаивался в том.

Когда Леонсио вернулся из Европы, ему было двадцать пять лет. Отец сумел внушить ему, что образование — это, конечно, замечательно, но денежки на него потрачены преизрядные, так что пора бы и за ум взяться, да пораскинуть мозгами, как бы сделать карьеру, да попытаться если не преумножить, то на худой конец сохранить остатки состояния, которое рано или поздно станет единственным источником существования сыночка.

После долгих раздумий и колебаний Леонсио наконец решил остановиться на карьере коммерсанта, которая, как ему казалось, наилучшим образом приличествовала его светским привычкам и манерам. Однако идеи да размах у новоявленного коммерсанта оказались такие, что командор быстро понял, что дал маху, согласившись с выбором Леонсио. Экспортно-импортные операции, даже в крупных размерах, да и сама торговля рабами казались Леонсио занятием постыдным, унижающим его светский облик и достоинство. Не по нутру была ему и розничная торговля, при самой мысли о которой его голубая кровь закипала. Мечтой Леонсио были биржевые спекуляции, особенно игра на повышение. Вот это дело по нему, так он в два счета утроит отцовское состояние. Поднахватавшись кое-каких знаний на европейских биржах, он решил, что провернуть подобного рода операции в Бразилии ему с его-то способностями пара пустяков.

Однако отец почему-то не поспешил тряхнуть мошной и передать всю наличность новому финансовому гению, сулившему превратить в золото все, к чему прикасается, но проявившему до сих пор лишь способности незаурядного транжиры и мота. Поэтому мудрый командор предпочел отложить вопрос о преумножении состояния, пока Леонсио чуток не поумнеет.

Смекнув, что на отцовские денежки лапу ему в ближайшее время не наложить, Леонсио вскорости сообразил, что женитьба для него и впрямь наиболее безболезненный и простой способ заполучить наконец деньги, которые позволят ему зажить на широкую ногу.

А выгодная партия не заставила долго ждать. Малвина, прелестная дочь богатого негоцианта, друга командора, по обоюдному согласию родителей обеих сторон предназначенная Леонсио в жены, уже давно сгорала от нетерпения повидать наконец своего суженого.

Командор привез свое семейство в город, молодые люди приглянулись друг другу, и не откладывая дела в долгий ящик, сыграли свадьбу. Вскоре после этого с матерью Леонсио случился удар, и бедняжка скончалась в одночасье. Добрейшая женщина, мир ее праху, была несчастлива в супружестве, командор, человек довольно холодный и расчетливый, не баловал жену вниманием и искал любовных утех вне семейного ложа, безжалостно разрывая сердце жены. Одно ей оставалось утешение — Леонсио, все другие дети скончались еще малютками.

Бедняжка всю жизнь мечтала о доченьке, которая скрасила бы ее горькие дни и поддержала в старости. Она молила Бога ниспослать ей нежное, хрупкое создание, которое вознаградило бы ее за страдания и добродетель, на которое она перенесла бы всю нерастраченную доброту и тепло своего сердца.

И Господь услышал ее: прелестная девочка, родившаяся в доме командора от матери-рабыни, уже с колыбели поразила добрую женщину своим милым нравом, живостью и привязанностью и полностью завладела ее сердцем.

Матерью Изауры (так назвали ребенка) была хорошенькая мулатка, которая долгое время была любимой невольницей и верной мукамой[10] жены командора. Сеньор Алмейда, мужчина столь же страстный, сколь неразборчивый в своих похотях, смотрел на рабынь как на собственный гарем и давно уже пытался обольстить изящную мулатку и заставить ее исполнять свои прихоти. Бедняжка, сколько могла, сопротивлялась грубому натиску, но в конце концов не устояла и сдалась, не выдержав угроз и насилия. В довершение беды командор творил свои гнусности, нимало не стесняясь добродетельной супруги, и незаслуженная обида острым кинжалом пронзила сердце этой святой женщины.

Доведенная до отчаяния, она на сей раз выплеснула всю накопившуюся горечь в лицо неверному супругу, и ее мучитель уже не осмеливался более поднять руку на рабыню, а кроме как силой взять ее не мог, уж слишком гадливое отвращение внушал ей. Стерпеть такое унижение жестокосердый тиран был не в силах и решил отомстить гордой строптивице.

Мулатку выдворили из господского дома, переселив в самую убогую, полуразвалившуюся сензалу, к чернокожим невольникам. Фейтор[11] получил строжайший приказ не жалеть для непокорной рабыни ни самой черной работы, ни кнута. Однако человек этот, добродушный выходец из Португалии, пленившись прелестью и кротким нравом мулатки, одаривал ее ласками, а не плетью, да так преуспел, что не прошло и года, как у рабыни родилась очаровательная малышка, которую нарекли Изаурой.

С появлением на свет ребенка ненависть командора к ослушнице-рабыне вспыхнула с новой силой. Бедняге управляющему указали на дверь, а рабыню бросили на столь тяжкие, каторжные работы, подвергая самым изощренным издевательствам, что несчастная скоро отдала Богу душу, не успев вскормить дитя.

Вот как злая судьба обошлась с маленькой Изаурой, лишив ребенка и матери и отца. Однако, словно во искупление подобной жестокой несправедливости, Провидение распростерло крылья милосердия над крошкой, явившись ей святой женщиной, ангелом доброты. Жена командора восприняла малютку как перст судьбы, дар небес, награду за страдания, муки и добродетель. У гроба несчастной мулатки она возвела к небу увлажнившиеся глаза и поклялась, что отдаст себя всю Изауре, взрастит ее, как собственную дочь.

Славная женщина воспитывала девочку с религиозной одержимостью, отдавая ей всю нерастраченную любовь и благородство души. Когда Изаура немного подросла, хозяйка сама взялась обучать ее грамоте, рукоделию и смирению перед Господом. Затем наняла для прехорошенькой мулаточки учителей музыки, танцев, рисования, итальянского и французского языков и изящной словесности, накупила книг, стараясь для девочки, как для собственной дочери. Изаура платила ей сторицей. Девочка столь стремительно развивалась, так жадно впитывала знания своим быстрым, пытливым умом, что старая сеньора нарадоваться не могла на прелестное сокровище. Всю себя отдавала она шлифовке и полировке этого драгоценного камня, который почитала жемчужиной, украсившей ее седины на склоне лет. «Господь не одарил меня доченькой от плоти и крови моей, — говорила она, — но вознаградил меня, ниспослав дочь от души моей».

Ни любовь, ни чрезмерная, быть может, даже немного назойливая забота, коей столь щедро окружали девочку, не испортили и не развратили ее, не сделав ее ни дерзкой, ни высокомерной или тщеславной. Напротив, она становилась все скромнее и искреннее, все больше проявлялась природная доброта и чистота ее сердца. Веселая и общительная с другими невольниками, перед господами она воплощала саму кротость и послушание.

Командор не одобрял привязанности супруги к маленькой рабыне и не упускал случая попенять на этот, как он называл, «каприз старой дурехи».

— Совсем старуха из ума выжила! — порой восклицал он. — Ну, вырастит принцессу, а потом всем придется прах у ее ног целовать. Нет уж, увольте. Совсем спятила на старости лет. Одни все дни напролет молятся, другие бранятся да на людей кидаются, третьи собачек и прочую живность заводят, а эта вдруг на малолетних рабынь перешла. Ну и дела. Впрочем, ладно, пусть себе тешится, хоть на меня ворчать не станет, и то слава Богу!

Через несколько дней после женитьбы Леонсио командор перевез свое семейство, включая обоих молодоженов, на фазенду под Кампусом. Не откладывая дела в долгий ящик, он передал сыну права на владение и управление поместьем, рабами и прочей собственностью, пояснив, что пожил в счастии и довольстве, ни в чем себе не отказывая, а теперь решил отдохнуть, оставив себе доходы от ренты. Сделав сыночку столь драгоценный подарок, он, не задерживаясь, укатил в Рио. А вот супруга его, с благословения командора и к вящей его радости, предпочла остаться на фазенде с молодой четой.

У Малвины были добрая натура и отзывчивое сердце, поэтому с первой же встречи прониклась симпатией и искренним сочувствием к Изауре. Простота, милая внешность, изящество манер и кротость рабыни не могли оставить ее равнодушной. Так Изаура стала даже не мукамой или приближенной к госпоже рабыней, но скорее ее подругой, помогающей коротать длинные дни на фазенде. Малвина же, привыкшая к городским развлечениям, была счастлива найти в этом уединенном и тихом уголке столь преданную душу, которая позволяла ей легче привыкнуть к провинциальной жизни и не тяготиться ею.

— Почему вы до сих пор не отпускаете эту милую девочку на волю? — спросила Малвина у свекрови в один прекрасный день. — Она такая славная и добрая. Не навек же ей оставаться рабыней?

— Ты права, доченька, — благожелательно отозвалась престарелая сеньора, — но что я могу поделать? У меня не хватит сил выпустить эту птичку на волю, потому что само небо послало мне ее, сам Всевышний пожелал, чтобы она служила мне утешением и скрашивала май последние дни. Да и зачем ей воля? Здесь она совсем свободна, даже более свободна, чем я сама. Ведь каково мне, несчастной, — и от жизни мне больше ждать нечего, да и силенок не осталось, чтобы свободой-то наслаждаться. А ты еще хочешь, чтобы я рассталась со своей голубкой, моим единственным сокровищем? Стоит ей упорхнуть отсюда, и я ее больше никогда не увижу. Не вернется же она в клетку! Нет, нет, доченька, покамест я жива, она останется подле меня. Такова моя воля. Ты, конечно, скажешь, что старуха самодурствует, но деньков-то мне осталось — кот наплакал. Так что я прошу не так уж многого. А как отойду я на небо, так она получит вольную, бедняжка, я уж позабочусь, отпишу это в завещании.

Добрая старушка и в самом деле не раз порывалась составить завещание, чтобы осчастливить наконец свою рабынюшку, драгоценный лучик своего сердца, но командор, сговорившись с Леонсио, под всяческими предлогами исхитрялся оттянуть эту минуту. Увы, коварный умысел увенчался успехом — сраженная тяжким ударом, старушка в одночасье отдала Богу душу, так и не успев изъявить свою последнюю волю.

У гроба свекрови Малвина поклялась, что не оставит несчастную Изауру и сделает все, чтобы заменить ей любовь скончавшейся хозяйки. А рабыня долгими ночами оплакивала смерть этой чудесной женщины, которая была для нее нежной и ласковой матушкой. Грустные думы точили сердце Изауры, ведь она как была, так и осталась рабыней, но уже не славной и добродетельной сеньоры, а жестоких и мстительных господ.

Глава III

Пора уж, дорогой читатель, познакомиться поближе и с Энрике, шурином Леонсио. Двадцати лет от роду, он мало отличался от других сынков богатых родителей. Франтоватый щеголь, легкомысленный, вспыльчивый и высокомерный. Недурен собой. Впрочем, несмотря на все эти вполне естественные для молодого человека подобного происхождения недостатки, Энрике был незлобивого нрава и вполне благороден душой. Сейчас он, как и прочие студенты медицинского факультета, находился на каникулах и получил от Леонсио приглашение навестить сестру и отдохнуть несколько дней на фазенде.

Надо заметить, что Леонсио, который и прежде, хотя и ненадолго, наведывался на фазенду, стал подмечать красоту и свежую прелесть Изауры лишь после своей женитьбы. Особой любви к Малвине он не испытывал, ибо женился по расчету, но браком был вполне доволен. Еще бы, редкое счастье иметь жену со столь завидным приданым и вместе с тем такую юную и пригоженькую. Тем не менее влечение к обаятельной супруге он испытывал лишь от случая к случаю, а потом, удовлетворив плотскую страсть, тут же напрочь забывал о ней. Изаура взволновала его сердце, пробудила в потаенных, чудом оставшихся неразвращенными уголках души Леонсио светлое чувство. Страсть, зародившаяся в нем, точила и грызла его сердце, разгораясь жарким пламенем, язычки которого с каждым днем все сильнее терзали этого светского тигра. Привыкший к легким победам, он впадал в неистовство, сталкиваясь с сопротивлением Изауры, пока вдруг не осознал со всей ясностью, что прелестная гордячка — рабыня, его собственность. Придется, решил Леонсио, будучи достойным наследником командорского нрава, преодолеть сопротивление силой.

Поначалу, когда Изаура еще не овладела его сердцем и мыслями, Леонсио подолгу обсуждал ее достоинства и прелести с шурином, нимало не стесняясь, даже когда речь заходила о его похотливых намерениях. Бесстыдство зятя было не по душе Энрике, который не раз впадал в краску от подобных разговоров. Он искренне сочувствовал сестре и возмущался поведением Леонсио, но бесконечные беседы с зятем не прошли даром: в глубине души Энрике зародилось желание увидеть воочию необыкновенную рабыню.

На следующий день после приезда молодых людей, часов в восемь утра, Изаура, закончив стирать пыль с мебели, сидела у окна гостиной и вышивала, ожидая, пока господа встанут с постели, чтобы приготовить им кофе. Леонсио же и Энрике не стали нежиться да залеживаться, а, незаметно подкравшись к гостиной, остановились в дверях и принялись разглядывать Изауру, которая, не подозревая о присутствии господ, как ни в чем не бывало вышивала затейливый узор на белом полотне.

— Ну что, нравится? — шепнул Леонсио на ухо шурину. — Каков брильянтик, а? И кто осмелится сказать, что она не андалузка из Кадиса[12] или не неаполитанка?

— Она просто чудо! — не сдержал восторга Энрике. — Истинная бразильянка!

— При чем тут бразильянка! Все золото мира меркнет перед блеском этой жемчужины! Нет, грация этой восемнадцатилетней газели, свежесть этой прелестницы сведет с ума любого, растопит и глыбу льда. Кстати, твоя сестрица просит, чтобы я дал Изауре свободу, — такова, мол, была последняя воля моей матушки, Господи, упокой ее душу. Но я не такой простак, чтобы утратить светоч моего сердца, отдать добровольно такое бесценное сокровище. Нет уж, дудки! Если матушка так ее холила и лелеяла и воспитала как принцессу, уж, наверное, я не стану добровольно отказываться от такой драгоценности, не так ли? Правда, этот оборванец, ее отец, обивает пороги, чтобы выкупить дочку, но папаня мой, надо отдать ему должное, не подкачал, заломил такую сумму, что этому португалишке и не снилась. Да ты сам посмотри, Энрике, найдется ли во всем мире столько золота, чтобы выкупить такую красотку?

— Да, она и верно восхитительна, — согласился Энрике. — Просто обворожительна. Такой одалиски не сыскать и в гареме самого могущественного падишаха. Но должен тебе посоветовать, дорогой зять, по праву твоего друга и родственника — ты изрядно рискуешь семейным благополучием, пестуя такой цветок в своем доме, подле моей сестры…

— Браво! — со смехом прервал его Леонсио. — Для своих лет ты законченный моралист. Не переживай понапрасну, братец, твоей сестре, напротив, нравится, что ее рабыня вызывает всеобщее восхищение. Она гордится ею по праву. Что такое Изаура — прелестное украшение, безделушка, которую выставляют напоказ публике. Неужто лучше было бы отправить ее гнуть спину на плантации?..

Беседа их на этом месте была прервана появлением улыбающейся, свежей, как дуновение апрельского ветерка, Малвины, которая выпорхнула в коридор из анфилады комнат.

— Доброе утро, лежебоки! — прощебетала она. — Вот уж не думала, что вы проснулись!

— Здравствуй, ангел! — улыбнулся Леонсио. — Что-то ты такая радостная с утра? Видела во сне зелененькую птичку с золоченым клювиком?

— Увы, не видела, хотя не отказалась бы. Быть может, в другой раз повезет. Но мне и впрямь хорошо. Хочу, чтобы всем было весело! И ты должен мне помочь, Леонсио… Я была так огорчена, увидев тебя опечаленным, что даже забыла рассказать тебе то, что собиралась… А при виде моего неблагодарного братца, который; не навещал меня так долго, у меня и вовсе все из головы вылетело.

— А в чем дело? Не томи, говори, Малвина.

— Помнишь, что ты мне обещал, Леонсио? Это священный обет, который непременно надлежит выполнить… И я хочу, чтобы это случилось сегодня же!

— Вот как? А… что я обещал? Извини, ангел, я не помню…

— Неужели? Ты такой забывчивый? Ты забыл, что пообещал дать вольную…

— Ах, вот ты о чем, — небрежно отозвался Леонсио. — Конечно, было дело. Только к чему обсуждать это здесь, дорогая? В ее присутствии?

— А что в этом плохого? Впрочем, будь по-твоему, — с этими словами Малвина увлекла мужа во внутренние покои. — Энрике, подожди здесь, а я пока распоряжусь, чтобы нам подали кофе.

Лишь с приходом Малвины Изаура заметила, что она не одна в гостиной. Девушка не слышала, о чем шушукались молодые люди, да и из разговора Леонсио с Малвиной почти ничего не поняла. Когда хозяева удалились, она встала и хотела было уйти, но Энрике преградил ей путь.

— Что вам угодно, сеньор? — вопросила она, скромно потупив очи.

— Подожди, милая, я хочу тебе кое-что сказать, — ответил Энрике и вдруг почувствовал, что его язык словно присох к гортани. Он молча стоял перед Изаурой и пожирал ее глазами, не в силах вымолвить ни звука, не в силах оторвать взгляд от изумительно прекрасного, чистого лица девушки. А она, в свою очередь, смотрела на молодого человека в немом изумлении. Вдруг Энрике осознал всю нелепость положения: застыл, словно истукан, безмолвно и восторженно любуясь рабыней. Да, да, ведь она простая рабыня, хотя и с лицом феи. И, обретши обычную свою развязность, Энрике поборол оцепенение и взял Изауру за руку.

— До чего ты очаровательна, крошка, — проворковал он. — Моя сестра права: не должно такому прелестному цветочку томиться в рабстве. Родись ты свободной, весь мир был бы у твоих ножек!

— Вы слишком добры ко мне, сеньор, — скромно ответила Изаура, пытаясь высвободить руку, — но если это все, что вы хотели мне сказать, то позвольте мне идти.

— Подожди, моя прелесть, не будь ко мне жестока, ведь я ничего дурного не делаю. О Боже, помоги мне добиться ее освобождения, и тогда я завоюю ее любовь! Такое прекрасное и нежное создание не должно чахнуть в плену, кто-то непременно вырвет тебя оттуда и завладеет тобой. Я молю Всевышнего, чтобы это был я, брат твоей госпожи, который превратит рабыню в принцессу…

— Право же, сеньор Энрике, — щеки девушки залились ярким румянцем, — неужто вам не совестно источать комплименты рабыне вашей сестры? Здесь столько хорошеньких девушек, которые будут счастливы снискать ваше благоволение…

— О, не говори так, Изаура! Никто в целом свете не может сравниться с тобой, ангелом красоты! Не отталкивай меня, ведь кто еще, кроме меня, может тебе помочь? Я заставлю Леонсио дать тебе вольную, благо я разгадал его планы и сумею их расстроить; такую низость нельзя допустить. Ты будешь иметь все, чего твоя душа возжелает: шелковые платья, драгоценности, кареты, рабов, что будут прах у твоих ног целовать. А во мне ты найдёшь самого пылкого и преданного поклонника, который станет на руках тебя носить, пылинки с тебя сдувать…

— О господи! — взмолилась Изаура. — Так вы мне совсем вскружите голову, сеньор. Не стою я таких слов, приберегите их для более достойной девушки, а я и так довольна своей судьбой.

— Изаура, не будь столь жестокой! Поверь, что я… — Он попытался обнять девушку за шею.

— Оставьте меня, сеньор Энрике, молю вас! — вскричала Изаура, пытаясь вырваться из цепких объятий. — Ради всего святого, не трогайте меня!

— Сжалься, Изаура! — глаза Энрике полыхали огнем, а голос дрожал. — Только не кричи так… Один поцелуй… Всего один поцелуй, и ты сделаешь меня счастливейшим из смертных… Один поцелуй, и я отпущу тебя, клянусь!

— Если вы не прекратите, сеньор, я снова закричу, еще громче, — пролепетала бедная рабыня, оглядываясь по сторонам.

— Но, Изаура, чем заслужил я твою немилость? — воскликнул Энрике, уже порядком раздраженный сопротивлением. — Клянусь, я подарю тебе все, чего твоей душе угодно! Заживешь, как знатная сеньора!.. Ну, не гневайся так, моя принцесса…

— Подите вы к черту, сеньор! — в сердцах выпалила потерявшая терпение девушка. — Мало мне сеньора Леонсио, так и вы туда же! А если он сейчас войдет?

— Что? Что ты сказала? Значит, Леонсио тоже?.. Все-таки предчувствие меня не обманывало! Какая низость… Но, признайся, с ним ты, верно, более ласкова?

— Не более, чем с вами, сеньор.

— Ну, ну, полно тебе, Изаура. Ты так предана госпоже, которая в тебе души не чает, что не позволяешь себе выслушивать его безнравственные речи. Но я-то другой! Почему ты так жестока со мной?

— Я? Ради Бога, сеньор, не издевайтесь над бедной рабыней!

— Я вовсе не издеваюсь, Изаура! Позволь мне запечатлеть… один поцелуй… — Энрике бросился к девушке, пытаясь обнять и поцеловать ее.

— Браво! Брависсимо!.. — раздался насмешливый голос с порога гостиной.

Застигнутый врасплох, Энрике испуганно обернулся. Любовный пыл его мигом угас, а сердце ушло в пятки.

В дверях, скрестив руки, стоял Леонсио и с презрительной ухмылкой на устах взирал на происходящее.

— Ты делаешь успехи, братец, — продолжил Леонсио с издевкой в голосе. — Вот, значит, чего стоят твои лекции о морали! На моих рабынь потянуло? Очень мило… Так-то ты уважаешь дом своей сестры!

— Иди ты к черту! — свирепо процедил Энрике, первым желанием которого было наброситься на ухмыляющегося зятя с кулаками. Чуть поразмыслив, однако, юноша решил применить против обидчика его же оружие, ибо в данных обстоятельствах умело и вовремя пущенная в ход насмешка могла обеспечить решающий перевес. Поэтому Энрике постарался взять себя в руки и, подражая язвительному тону зятя, заговорил:

— Извини, братец. Я только сейчас осознал, насколько благосклонны вы к сему изящному украшению вашей гостиной; вы даже изволили незаметно подкрасться сюда, дабы без помех пошпионить. Да, можно подумать, что вы ревнуете эту рабыню! Бедная моя сестрица… То-то удивится она, что за столь продолжительное время так и не раскусила своего добропорядочного муженька!

— Что ты там плетешь?! — вскинулся Леонсио, сжав кулаки. — Ну-ка, повтори, что ты сказал!

— То, что сеньор только что слышал, — спокойно ответствовал Энрике. — Думаю, что ваше гнусное поведение ненадолго останется тайной для моей сестры.

— Какое поведение? Ты что, спятил, Энрике?

— Не притворяйтесь, сеньор Леонсио; или вы за дурака меня почитаете? И прощайте на этом! Я ухожу, потому что вступать в споры из-за любви какой-то рабыни считаю для себя в высшей степени порочным и недостойным.

— Погоди, Энрике… Выслушай меня.

— Нет уж, благодарю покорно. Честь имею! — кивнул Энрике и быстрыми шагами покинул гостиную.

Леонсио понял, что дал маху. Как могло случиться, корил он себя, что он, с его-то умом и опытом, угодил в ловушку, которую подстроил этот легкомысленный молокосос? Он не придал должного значения мощи вулкана, который пробудила Изаура в Энрике, и тому, что теперь его шурин готов пуститься во все тяжкие, лишь бы любой ценой добиться освобождения рабыни. Хотя он прямо об этом и не говорит… Пока. С другой стороны, какие доказательства может привести Энрике, чтобы очернить его перед женой? Несколько развязных и пошловатых реплик, да и только. Это легко оборотить в шутку. Быть может, Изаура ляпнула что-то Энрике, чем вызвала приступ гнева и ревности? Откровенно говоря, Леонсио было наплевать на сохранение благополучия в своем семейном очаге. Но вот вмешательство в планы, которые он вынашивал насчет прелестной рабыни, привело его в бешенство.

— Проклятье! — проревел он. — Этот ненормальный может расстроить все мои замыслы. Если ему что-то известно, он непременно насплетничает Малвине…

Терзаемый угрюмой тревогой, Леонсио некоторое время стоял неподвижно, мрачно пялясь в пустоту. Затем он вспомнил про Изауру, которая при его появлении забилась в угол гостиной и, дрожа, как в лихорадке, наблюдала за вспыхнувшей ссорой. Словно сцепились два голодных тигра над истекающей кровью косулей. Изаура горько попрекала себя за несдержанность, за неосторожные слова. Теперь ее неосмотрительность стала причиной серьезной распри, главной жертвой которой, несомненно, падет она сама. Она накликала на себя две тяжелые грозные тучи, которые при столкновении испепелят молниями ее бедную голову.

Глава IV

— Э, да ты еще здесь? Превосходно… — промолвил Леонсио, когда взгляд его упал на перепуганную Изауру, все еще не осмеливавшуюся выйти из своего угла и молившую небо, чтобы хозяин не заметил или забыл ее. — Ты, как погляжу, даром тут времени не теряешь. Любезности от этого сопляка выслушиваешь?

— Так же, как и от вас, хозяин; другого выхода у меня нет.

— Ну, а сама говорила этому балбесу что-нибудь… такое?

— Я? — смутилась девушка. — Как могу я оскорбить слух благородных господ?

— Хорошенько взвесь свои слова, Изаура, не пытайся меня провести. Ты ничего не говорила ему про меня?

— Ничего…

— Клянешься?

— Клянусь, — пролепетала напуганная до смерти Изаура.

— Слушай, милая… будь поосторожней. Коли я до сих пор сносил твое пренебрежительное ко мне отношение, не думай, что я потерплю ухаживания этого проходимца, да еще в моем собственном доме, чуть ли не в моем присутствии. И поменьше болтай о том, что здесь происходит! Если не хочешь моей любви, остерегись навлечь мою ненависть.

— Простите, хозяин, но чем я виновата, за что вы меня преследуете?

— Сама догадываешься, пожалуй. И вообще, придется, похоже, отослать тебя из этого дома. Найти уголок потише, чтобы внимания лишнего не привлекала…

— Для чего, хозяин?

— Хватит, милая, недосуг мне тебя больше слушать. Еще застанут нас здесь вдвоем. В другой раз поговорим. Надо идти, а то этот пакостник так и ждет случая столкнуть меня с Малвиной. Вот скотина! — бормотал Леонсио, выходя из залы. — Будь проклят час, когда он здесь появился!

Убедившись, что хозяин наконец-то ушел, девушка грустно воскликнула:

— Господи, не дай этому опять повториться!

С тоской и смертельным страхом рабыня предчувствовала продолжение все более откровенных притязаний Леонсио, прекратить которые она была не в силах. Решив сопротивляться до самой смерти, Изаура вспоминала о судьбе своей несчастной матери, печальную историю которой поведали ей в свое время с большой опаской старые рабы, и будущее виделось ей в самых мрачных тонах.

Девушка чувствовала, что есть только одно средство положить конец домогательствам хозяина — поведать обо всем Малвине. Но Изаура слишком любила свою молодую госпожу, чтобы осмелиться на подобный шаг, который, без сомнения, навсегда разобьет счастливую и сладкую иллюзию, в которой та пребывает сейчас. Изаура была готова скорее пасть, как и ее мать, жертвой бесчеловечной жестокости, чем своими руками выпустить грозовую тучу на доселе ясное и безоблачное небо любимой хозяйки.

Отец нашей героини — единственный помимо Малвины человек, бескорыстно интересовавшийся ее судьбой, был обычным наемным работником, который не имел никаких возможностей защитить рабыню-дочь от угрожавшего той насилия. В таком положении девушке оставалось лишь тихо оплакивать свое злосчастие и молить небо, от которого лишь и могла она ожидать снисхождения.

Теперь нам стало понятно, почему свою любимую песню Изаура пела таким печальным, полным горечи голосом. Малвина обманулась, приняв эту грусть за любовную тоску.

Глава V

Вернувшись после разговора с Леонсио к себе в комнату, Изаура не могла избавиться от ощущения сдавливающей сердце тревоги. Переодевшись, она решила укрыться пока в каком-нибудь укромном уголке дома или сада, чтобы избежать возможности повторения постыдных сцен, подобных тем, свидетельницей и участницей которых ей только что довелось стать. Украдкой пробираясь через дом, девушка вошла в гостиную, но, сделав по ней лишь несколько шагов, остановилась. Перед ней вдруг возник странный и смешной субъект, так же неслышно проникший в залу, но с другой стороны.

Это было существо, потерявшее все человеческие формы, уродливый карлик с огромной головой, рахитичным туловищем, короткими и кривыми ногами, лохматый, как дворняга, и безобразный, как обезьяна. Он напоминал одного из тех гротескных шутов, которые составляли неотъемлемую часть свиты средневековых королей. Природа забыла наделить его шеей, и бесформенная голова вырастала прямо из громадного горба. Однако черты лица были правильны и выражали добродушие и покорность.

Изаура вскрикнула от неожиданности, ибо так и не привыкла к жутковатому виду этой личности. Без сомнения, перед нею предстал сеньор Белшиор. Вот уже много лет, несмотря на все свои физические недостатки, он верно и добросовестно исполнял на фазенде обязанности садовника. Прекрасный цветник, окружавший усадебный дом, и не думал увядать из-за столь малопривлекательного хозяина. То ли судьба, то ли господская прихоть создали такое странное сочетание, чтобы подчеркнуть красоту одного за счет уродства другого.

В одной руке Белшиор держал соломенную шляпу, которую выронил при виде Изауры, а в другой букет, точнее, здоровенную охапку самых разных цветов, которые почти полностью закрывали верхнюю часть его нелепой фигуры. Он напоминал огромную причудливую вазу с цветами, из тех, что расставляют по углам парадных залов.

«Бог мой, — подумала Изаура, — еще и этот… Конечно, его-то стерпеть легче. Те ухажеры мучили меня, а над этим и посмеяться можно».

— Добро пожаловать, Белшиор! — обратилась девушка к садовнику. — Что вам здесь угодно?

— Сеньора Изаура, я… я… пришел… — сбивчиво бормотал садовник.

— Сеньора? Это я сеньора? Вы насмехаетесь надо мною, Белшиор.

— Я насмехаюсь? Да как можно… чтоб к сеньоре без уважения… Да у меня б язык отсох, коли без уважения… Я вот… наоборот, со всем уважением… цветы сеньоре принес, потому как сеньора сама как цветок…

— Хватит, Белшиор. И нечего меня сеньорой величать! Будете себя так вести, я рассержусь и не приму от вас цветы. Сеньора… как же… Я рабыня доны Малвины! Не забывайте об этом, Белшиор.

— Хорошо-хорошо, Изаура. Да все равно для сердца моего вы вроде как сеньора… И у ваших ног я готов… как это… коленопреклониться… чтоб только их поцеловать… Я что сказать хочу, ну… это… — тут бедняга совсем сбился.

— Интересно, Белшиор, продолжайте…

— Ну, я что сказать хочу, человек я незнатный, верно, но свободный, да и работать горазд. Так что копилка у меня не пустая, нет. В ней поди уже с полтыщи крузадо наберется… И по любви своей я их все отдать готов, лишь бы вас из неволи выкупить. Вы только слово молвите… А я потом и жениться готов.

— Премного благодарна за вашу щедрость, Белшиор. Но зря теряете время. Мои хозяева не продадут меня ни за какие деньги.

— Ох, страх-то какой!.. Такую красавицу, да в неволе держать! Что до меня, так сам лучше буду рабом такой рабыни, как вы, чем у меня у самого сто тыщ невольников будет! Без вас мне и жизни никакой нету. Цветы вот свои поливаю и все о вас думаю-мечтаю…

— Да ну? Вижу теперь, какая любовь!

Тут Белшиор бухнулся на колени:

— Сеньора Изаура! Смилуйтесь над несчастным пленником, который… которого…

— Вставайте, вставайте скорее! — торопливо перебила беспомощно лепетавшего садовника девушка. — А вдруг хозяева сюда зайдут и увидят нас так? И что мне тогда делать, а?

Поскольку Изаура вспомнила о своих хозяевах, вспомним о них и мы и посмотрим, как развивались отношения между Малвиной, Леонсио и Энрике.

Стычка в гостиной изрядно разозлила вспыльчивого Энрике. Возвращаясь после разговора с зятем, он застал свою сестру в буфетной за приготовлением кофе. Не задумываясь о последствиях, юноша дал волю своим чувствам в присутствии Малвины и бросил несколько неосторожных слов, которые заронили в душу женщины сомнение и беспокойство.

— Ну и скотина же этот твой муженек! — выпалил молодой человек, кипя от ярости.

— Что ты говоришь, Энрике?! Как ты назвал его? — спросила Малвина, дивясь злости брата.

— Извини, сестра… Если б ты только знала, какой позор он…

— Ты не заболел, Энрике? Что ты несешь? — прервала его молодая женщина.

— Господи, — пробормотал юноша себе под нос, — сделай так, чтобы она никогда не узнала о низости этого…

— Ну, так что у вас там произошло? Объясни мне! — С растущим беспокойством Малвина взглянула в глаза брату.

— Да нет, ничего… не волнуйся, — отвечал Энрике, уже сожалея о слетевших с языка словах. Он начал понимать, что может сыграть роль печальную и прискорбную, внеся раздор в безоблачные доселе отношения между супругами. Поэтому юноша попытался сгладить сказанное. — Не волнуйся, — продолжал он, силясь улыбнуться, — просто твой муж изрядный упрямец, вот и все. И не думай, пожалуйста, что мы собираемся стреляться на дуэли.

— Хорошо, но когда ты вошел, у тебя было такое лицо… Глаза горели, от злости весь кипел…

— Кипел… Разве ты меня не знаешь? Я всегда так: вспыхиваю, как солома, но ведь и гасну быстро.

— Ты меня напугал…

— Извини, сестричка. Попей-ка лучше чудесного кофе, — завершил разговор Энрике, протягивая Малвине чашку ароматного напитка, лучшего средства от нервов и страхов.

Молодая женщина попыталась успокоиться, но слова брата заронили ей в душу неясную тревогу. Тут появился Леонсио, и все трое, не проронив ни слова, сели пить кофе. Они чувствовали себя неловко, поглядывали друг на друга с недоверием, и с этого часа в маленькой семье, еще недавно такой спокойной и радостной, поселился червь раздора.

Допив кофе, наши герои разошлись, но, повинуясь велению судьбы, разными путями направились в одно и то же место — гостиную: Энрике под руку с Малвиной по наружной галерее, а Леонсио в одиночку через внутренние покои. Достигнув цели первым, он обнаружил в зале Изауру, которой судьба назначила роль инструмента разрушения его молодой семьи. Молодой человек замедлил шаги на пороге гостиной в ту самую минуту, когда Белшиор опускался на колени перед Изаурой. Скрытый портьерой, он мог незаметно наблюдать происходившее в зале, но и сам не заметил Малвину с Энрике, шедших по галерее и остановившихся у выходившей туда другой двери гостиной. Понаблюдав несколько мгновений за разворачивавшейся перед его глазами сценой, Леонсио сделал шаг вперед в ту секунду, когда Изаура принялась умолять Белшиора подняться с колен, пугая возможным появлением хозяев.

— Эге! — усмехнулся хозяин фазенды. — Похоже, у меня в доме объявился идол, перед которым падают ниц все подряд! Даже мой садовник… Очень мило с вашей стороны, сеньор Белшиор… — процедил он оробевшему горбуну. — Только за этим цветком ухаживать не садовнику! — Насмешка пропала из голоса Леонсио, и он злобно бросил: — Не забывай этого, урод?

— Простите меня, хозяин, — залопотал дрожащий от страха и смущения садовник. — Я тут цветы в комнаты принес, как положено, ну и…

— И очутился на коленях. Вижу. Так вот, если еще замечу, что ты изображаешь из себя ухажера, выкину с фазенды пинком под горб. Пошел вон!

Перепуганный Белшиор, натыкаясь на стулья, как слепой, засеменил из гостиной.

— Изаура! Моя Изаура! — Голос Леонсио умаслился, и, изобразив на лице ласковую улыбку и простирая объятия, он шагнул к девушке.

Но не успел Леонсио коснуться рабыни, как громкий стон, раздавшийся в стороне, заставил его остановиться. На мгновение замерев, он повернулся к выходящей на галерею двери и увидел там побледневшую, без кровинки в лице Малвину, которую поддерживал под руку Энрике.

— Да, брат, теперь я вижу, что ты хотел мне сказать, — с горечью молвила женщина. Одну руку она прижала к сердцу, которое, как ей казалось, разрывалось от боли, а другой пыталась платком сдержать поток слез, хлынувших из ее затуманившихся глаз. Не в силах более терпеть, Малвина бросилась прочь и, вбежав в свою комнату, закрылась там.

Леонсио изрядно разозлила эта малоприятная сцена, и он еще долго метался из угла в угол гостиной, сжимая в бешенстве кулаки. Черт бы побрал этого наглого сопляка! Из-за него теперь с Изаурой может не получиться… Надо думать, как выбираться из переплета…

Изаура, которая менее чем за час отразила одну за другой три атаки на свое целомудрие, была весьма ошарашена и смущена событиями в гостиной. Поэтому при первой же возможности девушка выскользнула из дома и укрылась в саду среди апельсиновых деревьев, словно испуганный заяц, которого преследовала свора борзых.

Энрике, негодуя на зятя, совершенно не желал более его видеть и потому, взяв ружье, отправился в лес с твердым намерением до вечера охотиться, а на следующее утро непременно уехать в город.

Зная об этих событиях, мы не удивимся, что в обед Леонсио оказался за столом один, что, впрочем, вызвало немалую толику пересудов у челяди. Хозяин фазенды посылал за супругой, но та выйти отказалась, ссылаясь на недомогание. Услышав об этом, Леонсио в ярости чуть было не выбросил скатерть со всеми приборами в окно. Затем он хотел рвануться на поиски шурина, чтобы хорошенько его отхлестать. Как некстати этот балбес появился в доме! Будто специально приехал нарушить спокойствие жизни! Поразмыслив, однако, несколько минут, Леонсио понял, что лучше все же успокоиться и не выдавать себя буйством, а с полным безразличием реагировать и на размолвку с женой, и на гнусное поведение родственника. Молодой хозяин чувствовал, что ему уже не удастся скрыть свои грехи от супруги; с другой стороны, вымаливать у нее прощение не в его характере. Поэтому от бури, которая грозила вот-вот разразиться, Леонсио решил укрыться за завесой презрительного безразличия. К этому его подталкивали и заносчивая гордыня, и циничная уверенность в том, что все женщины о чести и достоинстве знают только понаслышке.

Выйдя из-за стола, Леонсио велел седлать коня и отправился проверять вырубки и кофейные плантации, что, вообще говоря, делал крайне редко. Домой он возвратился уже после захода солнца, спокойно и с отменным аппетитом поужинал, после чего перешел в гостиную, где, развалившись в холодке на мягком диване, закурил пахучую сигарету.

Тем временем со своей охотничьей прогулки вернулся и Энрике. Напрасно обойдя в поисках сестры все парадные комнаты, он наконец обнаружил ее в спальне, бледную, с растрепанными волосами и опухшими от слез глазами.

— Куда ты исчез, Энрике? Разве так можно? — упрекнула Малвина брата. — Что за дурацкая привычка бросать меня одну?

— Одну? А что, твой милый муженек уже не в счет?

— Не напоминай мне об этом подлеце… Он обманул меня! Теперь вижу, что столкнулась с самым худшим… Такое вероломство!

— Хорошо хоть, что ты своими глазами убедилась в том, о чем я не решался тебе поведать, — вздохнул Энрике. — Ну ладно. А теперь что думаешь делать?

— Делать?.. Ну… А его ты видел? Где он?

— Кажется, в гостиной на диване разлегся.

— Хорошо. Тогда, Энрике, проводи меня, пожалуйста, туда.

— Я тебе нужен? Честно говоря, я отнюдь не горю желанием лицезреть эту скотину.

— Нет, нет, я хочу, чтобы ты пошел со мной, я за этим тебя и ждала. Я боюсь его, и мне нужно, чтобы рядом был надежный человек.

— Ясно. Ты хочешь, чтобы я стал твоим телохранителем и ты без опаски могла бы говорить с ним. Ладно, согласен, и пусть он только попробует тебя обидеть!

Глава VI

— Сеньор Леонсио, — напряженным от волнения голосом начала Малвина, приблизившись к дивану, на котором развалился ее супруг, — я хотела бы поговорить с вами, если вас это не побеспокоит.

— Я всегда к твоим услугам, милая. — Леонсио как ни в чем не бывало учтиво улыбнулся и поднялся с дивана. — Что тебе угодно?

— Я хочу сказать вам, — молодая женщина тщетно старалась придать своему лицу выражение холодного спокойствия, — я хочу сказать вам, что вы оскорбили и предали меня самым недостойным и бесчестным образом!

— Святой Боже, что ты несешь, дорогая? Сделай одолжение, объясни получше, а то мне ничего не понятно…

— Не лицемерьте, сеньор. Вам прекрасно известь причина моего гнева. Я давно предчувствовала такой поворот событий. Вы перестали быть со мной ласковым, о вас теперь просто тянет холодом и безразличием.

— Э, сердце мое, да ты слишком серьезно смотришь на такие вещи. Или ты хочешь, чтобы медовый месяц затянулся навечно? Да ты бы первая от однообразия завыла.

— Вы еще и издеваетесь? Позор! — воскликнула Малвина, не в силах далее притворяться спокойной. Щеки ее зарделись, а в глазах засверкал не сдерживаемый более гнев.

— Ну что ты так кипятишься, женушка, я же шучу! — Леонсио попытался взять супругу за руку.

— Хороши же у вас шуточки! — Малвина резко выдернула руку. — Не прикасайтесь ко мне, сеньор! Какой стыд… Какой позор для нас обоих!

— Может, ты все же соизволишь объясниться?

— Объясняться мне не в чем, вы меня и так прекрасно понимаете. Я должна только требовать…

— Так требуй, милая, будь любезна.

— Вы сегодня же должны решить участь этой рабыни, в ногах у которой имеете обыкновение валяться. Освобождайте ее, продавайте, делайте что хотите, но она должна покинуть этот дом. Иначе это сделаю я. Выбирайте между нами, сеньор, и сегодня же!

— Сегодня?

— Вот именно. Немедленно!

— Ты слишком несправедлива ко мне, Малвина. — Несколько удивленный горячностью супруги, Леонсио решил потянуть время. — Ты ведь знаешь, я тоже хотел бы освободить Изауру, но разве от меня это зависит? Такими делами здесь распоряжается мой отец.

— Жалкая отговорка, сеньор! Ваш отец давно передал и фазенду, и рабов не только под ваше управление, но и в ваше владение. Вы здесь все можете решить сами. Хотя, конечно, если вы мне предпочитаете эту…

— Малвина, не говори глупостей!

— Глупостей? Кто знает… Решить судьбу этой девчонки вы должны тотчас же, если не хотите, чтобы я навсегда покинула ваш дом. Что до меня, то в моем услужении она и минуты больше не останется, слишком уж смазлива для горничной.

— Ну что я говорил вам? — вмешался в выяснение отношений Энрике, которому, видимо, надоело играть роль безмолвного телохранителя. — Видите, к чему приводит страсть украшать свою гостиную изящными безделушками.

— Эти безделушки никому бы не мешали, кабы не гнусные сплетники, которые так и тянут к ним лапы да выискивают, как нарушить мир в чужом доме, — отпарировал Леонсио.

— Не меряйте других по себе, сеньор! Что до мира в чужом доме, — не остался в долгу Энрике, — то я лишь хотел удостовериться, что вы не перетащите свою игрушку из гостиной в спальню и не оскорбите мою сестру!

В ответ Леонсио невразумительно зарычал и с угрожающим видом двинулся на Энрике.

— Довольно, сеньоры! — прикрикнула Малвина, вставая между распетушившимися мужчинами. — Продолжать такой спор постыдно и недостойно. Я уже все указала сеньору Леонсио. Теперь пусть решает сам. Он еще может поступить, как подобает честному человеку. В противном случае я буду его презирать, как он и заслуживает.

— Послушай, Малвина, — примирительным тоном начал Леонсио, — я готов сделать все, чтобы тебе угодить. Но пойми, сразу дать вольную Изауре нельзя. Как ты ты ни думала, сначала я все равно должен переговорить с отцом. А он сейчас в городе и совершенно не желает отпускать Изауру. Ты же знаешь, чтобы отвязаться от приставаний ее отца, он заломил за нее такую сумму, собрать которую бедолаге просто не под силу.

— Эй, в доме! — раздался в этот миг сильный и зычный голос, хозяин которого, по всей видимости, поднялся по ступеням крыльца и остановился у входа. — Позвольте войти!

— Входите! — закричал в ответ Леонсио, благодаря про себя небо, прервавшее наконец затянувшийся неприятный разговор и освободившее его из затруднительного положения.

Между тем радость Леонсио оказалась преждевременной. Ведь неожиданный гость был Мигелом, тем самым бывшим управляющим фазенды и отцом Изауры, которого старый командор так грубо выгнал. Впрочем, никто из присутствующих не знал Мигела в лицо, и поэтому приняли его учтиво.

— Присаживайтесь, сеньор, поудобнее, — радушно пригласил хозяин фазенды. — Рады видеть вас в этом доме. Чем мы обязаны чести вашего посещения?

— Премного вам благодарен! — вначале гость вежливо раскланялся со всеми. — Ваша милость, пожалуй, сеньор Леонсио?

— К вашим услугам.

— Очень хорошо. Я как раз и думал потолковать с вашей милостью по причине отсутствия вашего уважаемого батюшки. Разговор у меня недолгий. Я уверен, что могу все решить с вами в присутствии этих господ, которые, похоже, приходятся вашей милости родственниками.

— Вне всякого сомнения. Между нами нет секретов.

— Так вот, сеньор Леонсио, — начал Мигел, доставая из широкого кармана бумажник и протягивая его молодому человеку, — здесь ваша милость найдет ровно столько денег, сколько ваш уважаемый батюшка изволил назначить за освобождение одной рабыни из вашего хозяйства. Зовут ее Изаура.

Услышав сказанное, Леонсио обмер и, машинально взяв поданный бумажник, несколько мгновений оставался недвижим.

— Как я… э-э… понимаю, — проговорил он наконец, — сеньор, видимо, доводится… э-э… названной рабыне отцом… Сеньор… э-э… запамятовал, как вас звать…

— Мигел, ваша милость.

— Да, верно. Так вот, сеньор Мигел, я, конечно, весьма рад, что вы смогли собрать средства для освобождения вашей дочери, она, разумеется, того заслуживает…

Пока Леонсио открывает бумажник и банкнот за банкнотом пересчитывает деньги, очень медленно, чтобы выиграть время и сообразить, как быть дальше, давайте воспользуемся удобным случаем и получше рассмотрим отца нашей героини, добропорядочного португальца, который до сих пор еще не появлялся в поле нашего зрения.

Сеньор Мигел выглядел лет на пятьдесят с небольшим; в его открытом лице чувствовались благородство, добродушие и честность. Одет он был небогато, но опрятно и чисто. Судя по манерам португальца, вряд ли его можно было отнести к той категории его соотечественников, которые понаехали в Бразилию в поисках богатства. Он держал себя и говорил как человек воспитанный и даже образованный. И в самом деле, Мигел происходил из старинной и благородной португальской семьи. Родители его, став жертвой политических интриг, принуждены были эмигрировать в Бразилию. Здесь они и скончались, ничего не оставив сыну в наследство, когда тому было лет восемнадцать-двадцать. Оставшись один, без средств и без протекции, Мигел был вынужден зарабатывать на жизнь трудом собственных рук, устраиваясь то садовником, то огородником, то, позднее, управляющим чужими имениями. Будучи от природы человеком смышленым и энергичным, любую работу он выполнял с ловкостью и сноровкой.

Отец Леонсио имел возможность познакомиться с Мигелом, оценить его способности и нанять управляющим своей фазендой. В этой должности португалец и прослужил долгие годы, пользуясь уважением и хозяев и подчиненных, пока не случилась с ним уже известная нам роковая, но простительная слабость, из-за которой он и был изгнан своим патроном. Мигел познал и горькую обиду, и глубокое горе, но не столько по причине собственных лишений, сколько из-за любви к двум несчастным созданиям, которых он не в силах был защитить от гнева распущенного и жестокого хозяина.

Вынужденный покориться воле командора, этот добрый человек недолго оставался не у дел. Многие окрестные землевладельцы, наслышанные о его достоинствах, готовы были предоставить Мигелу работу. Свой выбор он остановил на фазенде по соседству с той, где служил раньше, чтобы находиться поближе к любимой доченьке.

Почти всякий раз, когда командор уезжал из фазенды, Мигел спешил навестить свою Изауру, привязанность к которой росла с каждым годом. Старая сеньора разрешала португальцу в отсутствие мужа не таясь приходить в дом и видеться с дочкой — единственной отрадой и утешением этого человека. Приносила девочка радость и своей хозяйке, в лице которой небо послало ей вторую мать. Во всяком случае, добрая женщина была не менее нежна и ласкова, а уж защитить и поддержать Изауру могла намного лучше. Внезапная смерть добродетельной хозяйки разбила сердце рабыни, похоронив, как ей казалось, все сладкие грезы.

Впрочем, как мы увидим, кончина покровительницы не означала полного крушения надежд Изауры, ибо отцовское сердце, принадлежащее человеку пусть бедному, но любящему и благородному, способно одолеть самые тяжкие преграды.

Мигел поборол в себе ненависть и отвращение, которые питал он к командору, и не единожды ходил на поклон к бывшему хозяину, смиренно прося назначить цену за освобождение Изауры.

— Да тебе, братец, в жизнь таких денег не набрать, так что дочка твоя у меня останется, — обыкновенно отвечал с циничной улыбкой непреклонный рабовладелец удрученному отцу. Но Мигел не унимался, и в конце концов, чтобы отвязаться от его назойливых упрашиваний, командор объявил: — Коли соберешь за год десять тысяч рейсов, девчонка твоя. …И уволь ты меня, Бога ради, от своих приставаний. Запомни: через год деньги не принесешь — никаких больше разговоров!

— Десять тысяч! — воскликнул ошеломленный португалец. — Огромные для меня деньги, сеньор, да только девочка моя их стоит. Что ж, разобьюсь, а деньги в срок принесу. Господь мне поможет!

И вот этот бедный человек, усердно работая и ограничивая себя во всем, распродав свое имущество, к концу годового срока сумел собрать едва половину требуемой суммы. Но здесь нашему герою повезло, ибо его новый хозяин, узнав о вымогательстве и мучениях, которым был подвергнут Мигел, великодушно одолжил несколько тысяч, необходимых для достижения святой и благородной цели.

Леонсио, как и его отец, считал невозможным для бедного португальца собрать деньги в срок и поэтому был изрядно обескуражен, когда нужную сумму буквально вложили ему в руки.

— Нда, и впрямь десять тысяч… — наконец объявил молодой человек, кончив пересчитывать деньги. — Ровно столько, сколько назначил мой отец. — Про себя же он проворчал: «Да, сглупил папаша, я бы такую девку и за сто тысяч не отдал!» — Хорошо, сеньор Мигел, — продолжил Леонсио вслух, возвращая бумажник, — держите пока эти деньги при себе. Изаура мне не принадлежит — распоряжаться ею может только мой отец. А он сейчас в городе и не оставил никаких указаний. Так что договариваться вам надо с ним.

— Но ведь ваша милость — единственный сын и наследник господина командора, и вы могли бы сами…

— Хватит, сеньор Мигел! — грубо оборвал португальца Леонсио. — Отец мой, слава Всевышнему, еще жив, и я не вправе самовольно распоряжаться его имуществом, даже назначенным мне в наследство.

— В таком случае, сеньор, — настойчиво продолжал отец Изауры, — будьте любезны принять эти деньги и отослать их вашему уважаемому батюшке, испросив от моего лица одолжения исполнить свое обещание и освободить Изауру.

— Ты еще сомневаешься? — сердитым голосом осведомилась Малвина, быстро теряя терпение и досадуя на ухищрения мужа затянуть дело. — Пиши же скорее отцу, если в тебе осталась хоть капля совести, ты должен помочь освободить девушку.

Леонсио, припертый к стене ходом событий и испепеляемый взглядом супруги, не мог дольше уклоняться. С угрюмым видом сел он за стол с бумагой и чернилами и, до боли сжимая кулаки, пытался предугадать, как отнесется отец к такому посланию. Малвина и Энрике тихо переговаривались у окна. Мигел сидел в противоположном углу возле двери и спокойно ждал, когда Леонсио все же напишет желаемое письмо.

В эту минуту судьба привела в гостиную главную героиню нашего повествования. Изаура, скрывавшаяся где-то в саду, решилась наконец вернуться в дом и, едва войдя в гостиную, с изумлением увидела Мигела. Между ними произошла следующая беседа:

— Отец мой! Какие вести вы принесли? Вы выглядите радостнее обычного…

— Тише, — пробормотал Мигел, прикладывая палец к губам и кивая в сторону Леонсио. — Он, похоже, готов уступить.

— Правда? Как же вам удалось, отец?

— Как?.. Деньгами, как еще. Я покупаю тебя, дочка, и скоро ты станешь свободной.

— Ах, отец! Как вы добры! Если бы вы знали, как часто мне снится воля! Но какую цену вы им платите? Боже, я даже не осмеливаюсь говорить о ней. Но душа моя поет, — продолжила девушка, с пылкой откровенностью целуя руки отцу. — Я уж и надеяться перестала.

— Успокойся, доченька. — Мигел прижал Изауру к груди. — Небо нам покровительствует, и Бог даст, скоро ты станешь вольной!

— А он уже согласился? — со страхом спросила девушка, указывая взглядом на Леонсио.

— Договор у меня был не с ним, а со старым командором. Ему сейчас и будет писать…

— Тогда надежда есть. А если б один сеньор Леонсио решал, оставаться б мне в неволе до смерти!

Но отвлечемся от беседы между отцом и дочерью и обратим внимание на молодого хозяина фазенды, от которого и зависела в эту минуту судьба Изауры.

— Тысяча чертей! — процедил себе под нос молодой человек и, привстав над столом, стукнул по нему кулаком. — Надо поломать эту дурацкую затею!

— Закончил письмо? — осведомилась Малвина, оборачиваясь от окна.

Не успел Леонсио ответить супруге, как в комнату быстрыми шагами вошел лакей и подал хозяину на подносе конверт с черной каймой.

— Траурное письмо! Бог мой… — Леонсио побледнел и задрожавшими пальцами вскрыл конверт. Быстро пробежав взглядом послание, он опустился на стул и приложил к глазам платок.

— Леонсио, что там? — с опаской спросила Малвина. Не получив ответа, она подняла со стола письмо и прерывающимся голосом прочитала вслух:

— «Леонсио, я должен сообщить тебе печальную весть, принять которую вряд ли сможет твое сердце. Судьба приготовила тебе тяжкое испытание, которое тебе надлежит перенести со смирением. Твоего батюшки более нет среди нас. Позавчера он скоропостижно скончался от удара…»

— О! Боже мой! Все пропало! — убитым голосом молвила Изаура, приникнув точеной головкой к плечу отца. — Никакой надежды…

— Кто знает, дочь моя?.. — печально отозвался Мигел. — Не отчаивайся. Господь нас не оставит.

Глава VII

Среди прочих хозяйственных построек фазенды, ставшей теперь полной собственностью Леонсио, имелся большой, грубо сколоченный сарай. Неуютное помещение с земляным полом и большими, забранными деревянными решетками проемами вместо окон служило рабочим местом для прях и ткачих. В сарае стояли сбитые кое-как лавки и столы, прялки и моталки для пряжи, а в углу помещался громоздкий ткацкий станок.

Вдоль стен, поближе к свету, сидели в ряд двадцать или тридцать прях — негритянок и мулаток. Некоторые Держали на коленях младенцев, дети постарше возились на полу. Чтобы скрасить долгие часы утомительного труда, одни работницы болтали между собой, другие что-то напевали. Здесь были рабыни всех возрастов и оттенков кожи — от старой, угрюмой и черной как смоль африканки до молоденькой, жизнерадостной и почти белокожей мулатки.

Среди прях выделялась одна девица, бойкая и красивая, насколько такое возможно среди невольников. Стройная и гибкая телом, она привлекала внимание изящным лицом с озорными и живыми темными глазами. Несколько крупные губы были влажными и чувственными, напоминая распустившиеся апрельским утром маргаритки. Черные колечками волосы могли бы украсить голову самой благородной заморской дворянки. Правда, того же нельзя было сказать о прическе — она была очень короткой, почти мужской. Не отнимая изящества, такая прическа придавала насмешливому и жеманному лицу нашей пряхи оттенок оригинальности. И если бы не блестящие сережки в маленьких ушках и не пухлые, упругие груди, которые, как две шаловливые козочки, прыгали под тонкой рубашкой, мы могли бы решить, что видим перед собой смазливого мальчишку-плута. Вскоре мы узнаем, какой энергией обладала эта девица со звучным именем Роза.

Если мы прислушаемся внимательнее, то среди жужжанья прялок, размеренного стука ткацкого станка, монотонного пения рабынь, среди визга и криков детей различим следующий разговор, который вполголоса вела группа прях, в том числе и Роза.

— Да, подружки мои, — говорила соседкам пожилая рабыня, женщина опытная и сведущая во всех делах фазенды со времен старых, хозяев, — когда сеньор командор еще жил здесь, а про сеньору Малвину никто у нас не слыхивал, вот тогда нам было славно!

— А как, тетя Жоакина? Расскажи…

— Как? Сейчас расскажу… Вы, наверно, слышали, что старый хозяин был человек суровый, шуток не любил. Мы его, известное дело, побаивались, да выходит, только нынче стали понимать, как ладно при нем жилось. Молодой-то хозяин, сеньор Леонсио, нам такое, чувствую, устроит, что старую жизнь с тоской вспоминать будем. Не приведи Господь, чтобы я права оказалась.

— Дева Мария! Помилуй нас! Не говори так, тетя Жоакина. Лучше сразу в могилу.

— Молодому хозяину, похоже, ни пряденье наше, ни ткачество не нужны. А хочет он только кофе, больше кофе, которое стоит много денег. Вот разгонит он нас из этого сарая… Раньше, ясное дело, тоже кофе собирать ходили, да и тростник рубить доводилось, и надсмотрщик плетью охаживал, да только всего понемногу. А нынче что будет?..

— По правде-то сказать, — отозвалась другая рабыня, — не знаю, что лучше: тростник в поле рубить иль здесь с раннего утра до поздней ночи от прялки не отрываться. На плантации хоть жизнь посвободнее.

— Посвободнее? Как же! — воскликнула третья пряха. — Здесь нам в сто раз лучше! По крайней мере, хоть надсмотрщика с плетью нет.

— Да ну вас, девки, — перебила старая рабыня. — Тут свободней, там свободней — все одно неволя. Коли рабом на свет появился, всюду тяжко. Дьявола это выдумка — рабство. Видать, когда Господь из глины людей лепил, задремал ненадолго, а дьявол тут как тут — и устроил неволю. Да, нету горше жизни, чем у невольника… Поди, все знаете, как мать Изауры, бедняжку Жулиану, до могилы довели…

— Коли Изауру вспомнили, — заметила одна из прях, — она-то как нынче поживает? При сеньоре Малвине она знай себе по господскому дому гуляла, а сейчас, говорят, и совсем…

— А сейчас она, поди, хозяину жену замещает, — отозвалась с кривой усмешкой Роза.

— Не болтай попусту, девчонка! — прикрикнула старая рабыня. — Изауре-то нынче не сладко. Благодарите Бога, что вы не на ее месте. Похоже, молодой хозяин позарился на бедняжку, как сеньор командор на ее матушку, несчастную Жулиану. Старый хозяин, прости его Господи, гусь был еще тот, своего не упускал. А Жулиана мулатка была пригожая, статная, цветом вроде как Роза, да только пофигуристей…

Розу такое сравнение задело, и она пренебрежительно фыркнула. Старуха продолжала:

— От пригожести Жулианиной и приключилась ей погибель. Приглянулась она старому командору. Ну, потом что случилось, я уж рассказывала. Жулиана-то девушка честная была, и пришлось ей страдать до самой могилки… А управляющим у нас тогда служил сеньор Мигел, тот самый, который теперь сюда ходит, отец Изауры. Не было, скажу я вам, у нас управляющего лучше! Все его любили, и не зря. Никакого сравнения с нынешним сеньором Франсиско, креста на нем нет! Этот хуже чумы. Ну так вот. Сеньору Мигелу Жулиана уж так полюбилась, что он никаких сил не жалел, все деньги копил, чтоб ее выкупить. Да старому хозяину это не по нутру пришлось, осерчал он на сеньора Мигела и прогнал его. А Жулиана после того недолго прожила — плеть да тростник ее живо в могилу свели. Осталась после нее одна малютка Изаура. И кто знает, какая б сиротке доля выпала, если б не старая хозяйка! У нее жизнь тоже несладкая была, да пока Господь ее к себе не призвал, сколько она добра сотворила, особенно для бедняжки Изауры.

— А почему бедняжки, тетя Жоакина?

— Да потому, девочки, что чую я, пойдет она вслед за матерью…

— И поделом ей, гордячке, — высказалась завистливая Роза. — Думает, раз в господском доме прислуживает, так лучше других? Перед молодыми господами хвостом вертит, важную сеньору изображает, а все потому, что папашка все выкупить ее обещает. Как же, выкупит… Да этот нищий Мигел и на свои-то похороны денег не скопил, где уж ему за дочку расплатиться!

— Ну и язва же ты! — в сердцах бросила мулатке старая негритянка, неодобрительно покачивая головой. — Не по-божески ты про бедняжку Изауру говоришь. Она ведь, добрая душа, и красивая и образованная — не хуже любой белой девушки, а ведь по-хорошему-то никто на нее внимания не обращает. Да окажись ты, Роза, со своими дерзостями на ее месте, в сто раз вела б себя хуже.

Роза с досады прикусила было губу, но тут же нашла ответ, как всегда, резкий и бесстыдный. Не успела она, однако, договорить, как у входа в сарай раздался зычный и хриплый голос, сразу полошивший конец пересудам.

— Молчать! — прогремело из дверей. — Черт подери, опять одними языками работают!

Б сарай вошел управляющий — широкоплечий приземистый мужчина с густой черной бородой и грубым, отталкивающего вида лицом. За ним следовал молодой мулат в лакейской ливрее, тащивший еще одну прялку. Замыкала маленькую процессию Изаура.

Рабыни поспешно поднялись, чтобы поклониться управляющему. Окинув взглядом сарай, он велел поставить прялку на свободное место, которое, к несчастью для Изауры, оказалось рядом с Розой.

— Иди сюда, девочка, — хмуро молвил управляющий, указывая Изауре на лавку. — Отныне твое место здесь. Вот тебе прялка, а твои товарки скажут, что сегодня делать. Похоже, ты не очень рада, да что поделаешь — сама виновата, хозяин так велел. Да помни, прялка тебе не рояль, тут работать надо. Так что старайся — поменьше болтовни, побольше дела…

Несмотря на замечание управляющего, на лице Изауры не отражалось ни досады, ни горечи от внезапного изменения своего положения. Девушка тихо села возле прялки и принялась готовить ее к работе. Хотя обычно Изаура лишь убирала комнаты и исполняла прочие необременительные обязанности, любые домашние дела у нее спорились. Девушка умела прясть и ткать, стирать, крахмалить и гладить, а уж готовила лучше любой поварихи. Уверенно и непринужденно устроилась она среди новых подруг, в ее улыбке с трудом можно было уловить едва заметное выражение печального смирения. Возможно, впрочем, что там отражались также беспокойство и тоска, угнетавшие сердце молодой рабыни. Не было там, пожалуй, лишь ропота против судьбы, нанесшей ей тяжкий удар. Изаура покорно сносила все испытания, ибо, несмотря на природную красоту и полученное образование, дым высокомерия не окутал ее сердце и не затуманил свет ее врожденного здравомыслия.

Правда, несмотря на внешние смирение и покорность, в поведении Изауры чувствовались достоинство и гордость. Не только изящество фигуры, правильные и благородные черты лица — все ее жесты и манеры отличали девушку, даже против ее воли, от остальных рабынь. Случайный посетитель, заглянувший в сарай, ни за что не сказал бы, что видит перед собою рабыню, которая трудится наравне со своими соплеменницами, а принял бы Изауру за молодую хозяйку, от скуки присевшую за прялку. Среди других рабынь наша героиня казалась королевской цаплей, гордо — поднимающей изящную шею над суетливыми беспородными утками.

В большинстве своем рабыни из прядильного сарая отнеслись к Изауре с жалостью и сочувствием. Исключение составила Роза, испытывавшая к девушке не только зависть, но ж смертельную ненависть. Впрочем, читатель легко поймет причину этих чувств, узнав, что до того как Леонсио обратил свое внимание на Изауру, Роза частенько призывалась в господскую спальню. Для хозяина фазенды получить любовь бойкой мулатки оказалось делом легким и необременительным; здесь обошлось без особых упрашиваний и угроз. Но с того времени, как Леонсио стал проявлять интерес к Изауре, Роза оказалась совершенно забытой. Хозяйское небрежение нанесло сердцу мулатки незаживающую рану. Будучи существом по природе мстительным и не имея при этом возможности посчитаться с самим хозяином, Роза перенесла всю тяжесть своего гнева на невольную соперницу.

— Чтоб тебя громом прибило, кровопийца! Чтоб ты сдох от холеры, черт бородатый! Чтоб тебя гремучая змея в язык укусила, холуй хозяйский! — Эти и другие проклятия срывались у рабов с языка, стоило управляющему повернуться спиной. Человек этот, чья безжалостная плеть не знала передышки, возбуждал у невольников фазенды всеобщую ненависть; пожалуй, и самого жестокого палача не обвиняют такими злыми словами. Впрочем, как хорошо известно читателю, на свете всегда хватало простодушных людей, которые, будучи приговорены к наказанию, предпочитают поносить его исполнителя, а не вынесшего приговор судью.

Мы уже знаем, что судьба определила Изауре место за прялкой возле Розы, которая не жалела сил, чтобы изводить несчастную товарку насмешками и уколами.

— Да, теперь тебе, девочка, не позавидуешь… — заметила Роза, запуская прялку.

— Почему же? — пожала плечами наша героиня, со вздохом ожидая новой волны нападок со стороны мулатки.

— Да потому, что разве сладко променять господский дом на рабскую сензалу, мягкий диван на эту лавку, а рояль на прялку? Кстати, а с чего тебя оттуда выгнали, а?

— Никто меня. Роза, не выгонял, ты это прекрасно знаешь. Сеньора Малвина вместе с братом все еще гостят у своего батюшки. Поэтому в господском доме пока делать нечего, и меня прислали поработать с вами.

— А чего ж хозяйка тебя с собой не взяла, а? Раньше-то она в тебе души не чаяла. Все обмануть меня хочешь, да зря — я и так все знаю. Возгордилась ты слишком, вот что — тут тебя к нам и отправили, чтоб место свое помнила.

— Злая ты какая… — печально вздохнула Изаура. — Думаешь, мне так уж приятно жилось в господском доме с белыми? Ошибаешься. Пожалуй, здесь мне лучше и спокойнее — если б только не твой язычок.

— Так я тебе и поверила! Здесь тебе лучше! Да только нет молодых господ, перед которыми хвостом крутить!

— Послушай, Роза, ну что ты ко мне пристаешь? Что я тебе сделала?

— Вы только посмотрите на эту сеньору! Ей тут у нас после господской гостиной не нравится. Извините нас, дона Изаура! Простите нас, высокородная сеньора!

— Можешь болтать, что хочешь, Роза, но я всегда помню, что и в гостиной, и на кухне я всего лишь рабыня, такая же, как все вы. И ты тоже не должна забывать, что сегодня ты сидишь за прялкой, а завтра один Господь знает, где можешь оказаться. Давай-ка лучше работать, как положено, а от таких разговоров никакой радости нет.

В эту минуту раздались глухие удары колокола, звавшего рабов к обеду. Пряхи побросали работу и гурьбой заспешили к выходу. Изаура, однако, не двинулась с места и продолжала прясть.

— А тебя что, не касается? — с обычной насмешкой осведомилась Роза. — Пошли фасоль лопать.

— Нет, Роза, я останусь, — отвечала Изаура. — Обедать мне совсем не хочется, да и дневная норма у меня не готова, начала-то я позже всех.

— Верно. Ты у нас девушка образованная, культурная, где уж тебе с простыми рабами из одного котла хлебать… Не изволишь ли приказать прислать сюда бульончику или шоколадику?

— Заткни пасть, болтушка, — оборвала Розу старая негритянка. — Язык у тебя что гадючье жало! Оставь других в покое, пошли!

Женщины вышли из сарая, оставив там одну Изауру, погруженную в работу и в собственные беспокойные и печальные мысли. Нить сама бежала между пальцами, пока изящная ножка, скинувшая сафьяновый башмачок, размеренно нажимала на педаль. Голова девушки склонилась набок, словно цветок увядающей белой лилии, а чуть прикрытые веки скрывали взгляд, полный грусти.

«Боже мой, — думала про себя Изаура, — даже тут нет мне покоя! Со всех сторон терзают… В господском доме белые житья не давали. Оказалась среди своих, думала обрести покой, — и здесь нашлась завистливая душа, извести меня хочет. Боже мой! Боже мой! Будто мало мне было несчастья родиться в неволе, так небеса наградили меня внешностью и умом, от которых одни страдания! Уж лучше бы родиться мне черной и страшной…»

Но такие печальные мысли не слишком долго могли занимать голову Изауры. Вскоре послышался стук открываемой двери, и девушка подняла глаза.

— Что за напасть! — пробормотала она. — Никак от меня не отстанут…

В сарае опять объявился Андре, тот самый лакей, которого мы уже видели мельком вместе с управляющим, парень наглый, тщеславный и чванливый.

— Привет, красотка! Как тут наш цветочек поживает? — обратился лакей к Изауре в своей обычной развязной манере.

— Спасибо, не жалуюсь, — сухо ответила девушка.

— Э, да ты, вижу, не в духе? Вообще-то верно, есть с чего. После господского дома, после шелков да розовой воды тут, согласен, препогано. Одна тутошняя вонь чего стоит…

— Ты что, Андре, гадости пришел говорить?

— Да ни в коем разе! Помилуй Бог, Изаура, как я могу тебя обидеть? Совсем наоборот, сердце мое разрывается при виде тебя меж этих губастых и вонючих девок. А ведь ты по коврам ходить достойна и спать на пуховой перине! Какое у сеньора Леонсио жестокое сердце…

— А ты-то что заволновался? Мне здесь совсем неплохо.

— Так я и поверил. Тебе здесь не место. Хотя, с другой стороны, я рад…

— С чего это?

— Сказать по правде, Изаура, я на тебя давно уж глаз положил. Теперь хоть спокойно пообщаемся.

— Вот еще. Не собираюсь я твою болтовню выслушивать!

На мгновение Андре замолк, но тут же возобновил натиск:

— Понятно. Высокородная сеньора с молодыми господами привыкла шуры-муры разводить там, в комнатах… Да только смотри, подружка, то дело конченое, а здесь лучше меня парня тебе не сыскать. Я и статью вышел, всегда при галстуке, наглажен-надушен — загляденье. Да и в карманах у меня пусто не бывает, — тут лакей для убедительности запустил пятерню в карман и позвенел мелочью. — Так что на меня многие девчонки заглядываются. Роза вот, скажем, красотка хоть куда, а от меня не отлипает, бедняга. Да только где ей до тебя! Коли знала б ты, как мне люба, не отказывалась бы, поди… Захоти только, и я тебе такое… — С этими словами Андре нахально придвинулся к девушке, положил ей руку на плечо и наклонился вперед, словно собираясь сказать что-то на ухо или поцеловать.

— Прочь! — рассерженная Изаура оттолкнула лакея. — Совсем обнаглел. Пошел отсюда, а то сеньору Леонсио пожалуюсь!

— Ладно, ладно. Зря ты пыхтишь, я ж от чистого сердца… Ничего, Бог даст, и твое ледяное сердечко растает. Ну, я пошел, только ты про меня помалкивай, ладно? А то молодой хозяин что услышит — голову оторвет! — добавил Андре, выходя из сарая.

Бедная Изаура! Как мы убедились, ни хозяева, ни рабы не оставляли ее в покое. Как тяжко и тоскливо чувствовала себя наша героиня! Теперь на фазенде у нее было уже четверо врагов, старающихся нарушить спокойствие утомленного сердца: три ухажера — Леонсио, Белшиор и Андре и язвительная, безжалостная соперница — Роза. И если отражать назойливые атаки трех последних было хоть и утомительно, но не очень трудно, то как ей быть, когда опять появится хозяин?

И действительно, через некоторое время в прядильную зашел Леонсио в сопровождении управляющего. Изаура не заметила их, ибо, оставив на минуту работу, сидела, закрыв лицо руками, и горевала над своею судьбой.

— А где работницы? — осведомился у управляющего хозяин фазенды, останавливаясь в дверях.

— Есть пошли, ваша милость, скоро вернутся. Могу подогнать, если изволите приказать.

— А эта что осталась? — опять задал вопрос Леонсио и тут в недвижимой фигуре пряхи узнал Изауру. «Э, да удобнее случая и не придумаешь, — заметил он сам себе. — Еще одно усилие, и эта льдышка начнет таять». Молодой человек повернулся к управляющему и распорядился: — Когда женщины поедят, отправь их собирать кофе, и чтоб больше я их здесь не видел. Я уж давно собирался закрыть прядильню, да тебе сказать все недосуг было. Никакой пользы от этого заведения нету, бабы тут прохлаждаются да языками чешут, фабричные ткани обходятся дешевле.

Когда управляющий ушел, Леонсио поспешил прямо к сидевшей в одиночестве пряхе.

— Изаура… — вкрадчиво проворковал он.

— Хозяин? — вздрогнула захваченная врасплох рабыня, а про себя подумала: «Настал час моих мучений…»

Глава VIII

Читателю, возможно, покажется затруднительным покинуть Изауру, внезапно обнаружившую себя наедине с жестоким и похотливым хозяином. Все же мы позволим себе на некоторое время отвлечься от этой драматической сцены, дабы вкратце поведать о событиях в господском доме, последовавших за получением известия о кончине командора.

Смерть отца сделала Леонсио полным хозяином фазенды, сняв и те немногие ограничения, которые, возможно, сдерживали его поползновения относительно Изауры. С другой стороны, объявленный траур не позволял ему сразу же пойти на решающий приступ.

Несколько дней Леонсио и Малвина пребывали в полном трауре, что обеспечило передышку от ссор и взаимных упреков. Энрике, который, как мы помним, собирался уехать с фазенды, в конце концов уступил просьбам сестры и задержался с ней на время траура.

— Если б не это печальное событие, — сказала Малвина брату, — я бы уехала вместе с тобой. Теперь же надо побыть здесь. Но если за эти дни Леонсио не одумается и не решит судьбу Изауры, мы вместе уедем отсюда.

Сам Леонсио закрылся у себя в комнате и не выходил несколько суток. Со стороны могло показаться, что он охвачен безутешным горем, но это не соответствовало действительности. Известие о кончине отца доставило ему, конечно, некоторое волнение, но оно быстро прошло, когда Леонсио оценил реальные последствия родительской смерти. Во время своего уединения Леонсио, совершенно не желавший выпускать Изауру из-под своей власти, обдумывал способы избежать возможных осложнений и овладеть прекрасной невольницей.

Читатель, конечно, помнит о договоренности между старым командором и Мигелом. Собрав нужные деньги, бывший управляющий требовал теперь для своей дочери вольную. Освобождение Изауры, как хорошо знал Леонсио, являлось и предсмертной волей его матери. Вдобавок немедленно дать рабыне волю требовала и Малвина, осведомленная о замыслах супруга относительно невольницы. В создавшемся положении хозяин фазенды вряд ли мог открыто отказаться освободить Изауру, и ему оставалось лишь затягивать дело под более или менее благовидными предлогами. С другой стороны, охватившая Леонсио слепая страсть подталкивала его к нарушению всех законов приличия и чести. Ради удовлетворения своих низменных желаний он готов был безжалостно разбить сердце добродетельной супруги. К концу траурных дней Леонсио начал все больше склоняться к тому, чтобы цинично отказаться выполнить обещание, не обременяя себя поисками благопристойных объяснений.

Поэтому, когда по прошествии некоторого времени Малвина попыталась завести разговор на деликатную тему, Леонсио холодно отвечал:

— Успеется. Спешить я не собираюсь. Вначале надо уладить все дела моего отца — поехать в город, разобрать бумаги, сделать опись имущества. Вот вернусь, тогда, может, и поговорим об Изауре.

От такого ответа у Малвины сдавило сердце, и она почувствовала, что воздушный замок ее семейного счастья, который ей так хотелось сохранить, рушится на глазах. До этого разговора женщина надеялась, что тяжелая утрата заставит мужа прислушаться к голосу совести, признать ошибки и вернуться на стезю добродетели. Равнодушная вежливость и пустые отговорки Леонсио положили надеждам конец и ввергли Малвину в глубокую тоску.

— Как?! — произнесла она голосом, в котором соединились негодование и уныние одновременно. — Ты еще сомневаешься, стоит ли освобождать Изауру? Да будь у тебя душа, ты бы относился к ней, как к родной сестре. Ведь матушка твоя в ней души не чаяла, как дочь любила и, умирая, завещала не только дать ей вольную, но и деньгами обеспечить. Тебе прекрасно известно и про договоренность твоего отца с Мигелом, который уже приносил тебе нужную сумму. Наконец, не забывай и о моем требовании! А ты все тянешь, отговорки придумываешь… Нет, так дело не пойдет. Ты должен исполнить все немедленно!

— К чему такая спешка? — спокойно отозвался Леонсио. — Ты сама подумай, какая польза будет Изауре от немедленного освобождения? Разве ей у нас плохо? Разве с ней дурно обращаются? Да она живет с нами как член семьи, а не как рабыня. А ты хочешь взять и отпустить ее на все четыре стороны… Ты подумала, куда ей деваться? Нет, голубушка, эдак мы вряд ли выполним завет покойницы, которая в первую очередь пеклась о благополучии Изауры. Так что, Малвина, мы не имеем права предоставить ее судьбу случаю. Сначала надо обеспечить ей благопристойное положение, достойное ее красоты и образования, подыскать подходящего мужа… А такие дела в один день не делаются, — подытожил Леонсио.

— Ну и напридумывал ты! — не вытерпела Малвина. — В покровительстве мужа Изаура пока не нуждается, у нее есть отец, человек более чем достойный. Свою любовь к дочери он доказал делом. Передадим девушку ему, и она окажется в хороших руках.

— Бедняга Мигел! — Леонсио пренебрежительно усмехнулся. — Намерения-то у него самые благие, не сомневаюсь, да денег-то на будущую жизнь откуда возьмет? Особенно сейчас, когда он, пожалуй, последнюю рубашку продал, чтобы на выкуп набрать…

Малвина грустно вздохнула и покачала головой. Уже не веря более мужу, она все-таки не хотела окончательно разрывать отношения, надеясь на какой-то выход. Поэтому она не стала более выражать досаду и вышла, рассчитывая возобновить разговор на следующий день. При этом Малвина сознавала, что двусмысленная, унизительная для нее ситуация не может затягиваться надолго.

На другой день молодая женщина вновь обратилась к супругу с уже известными нам аргументами. Но Леонсио опять отреагировал с пренебрежительным безразличием. Малвине стало ясно: никаких уступок ей не добиться, а дальнейшие бесплодные попытки с ее стороны принесут лишь дополнительное разочарование и унижение. Оставалось только объявить об окончательном разрыве, что Мал вина и сделала, так и не сумев пробить броню циничной невозмутимости супруга.

На следующее утро Малвина, ничего не говоря Леонсио, уехала вместе с Энрике в Рио-де-Жанейро. Покидая фазенду, рассерженная и обманутая женщина клялась себе никогда больше не возвращаться в дом, где ее так низко оскорбили, и ни за что не встречаться с бесчестным и развратным человеком, которого она не называла уже мужем. Впрочем, в охватившем ее порыве негодования Малвина не подумала, хватит ли у нее сил сдержать опрометчивые клятвы. Ведь не будем забывать, что эта героиня нашего повествования обладала душой мягкой и доброй, а ее сердце хранило любовь гораздо крепче, чем ненависть. И какой бы справедливой ни казалась обида, она не могла полностью перебороть любовь к беспутному мужу.

Леонсио, со своей стороны, не испытывал никаких сильных внутренних волнений из-за размолвки с женой, и сообщение о сборах Малвины к скоропалительному отъезду совершенно не встревожило его. Облокотившись на перила галереи, хозяин фазенды лениво покуривал сигару и равнодушно наблюдал за приготовлениями к путешествию, которое, казалось, не имеет к нему ни малейшего отношения.

Впрочем, равнодушие Леонсио было несколько показным. Печали по поводу отъезда жены он, разумеется, не испытывал. Наоборот, его нечестивая душа ликовала: супруга наконец-то оставляет поле битвы, и теперь ничто не мешает вплотную заняться непокорной Изаурой. Но внешне это ликование оставалось незаметным, ибо Леонсио продолжал твердо следовать своему правилу: хладнокровие и равнодушие — лучшее оружие против женского гнева и капризов. Так что Малвина, даже чувствуй она себя спокойнее и увереннее, усаживаясь в коляску, вряд ли смогла бы заметить на лице супруга следы каких-либо переживаний.

Познакомившись с поведением Малвины и Леонсио, давайте теперь посмотрим, как после получения известия о смерти командора стала складываться судьба нашей главной героини, Изауры.

Едва услышав прочитанное хозяйкой письмо, девушка поняла: все надежды получить волю рушатся. Цепенея от ужаса, она чувствовала, что неумолимая судьба оставляет ее беззащитной и беспомощной перед притязаниями настойчивого и неумолимого преследователя. Помня о несчастной жизни своей матери, она не видела иного выхода из положения, кроме как покориться жестокому насилию или расстаться с жизнью. Уныние и ужас завладели душой Изауры, и несчастная невольница, бледная и растерянная, то бесцельно бродила в глухих зарослях сада, то забивалась в самые темные уголки большого дома. Подобно зайчонку, завидевшему тень ястребиного крыла, она с дрожью озиралась в поисках убежища и защиты. Проявить сочувствие и интерес к судьбе девушки могли двое: ее отец и Малвина. По бедный Мигел не был вхож в дом Леонсио, с дочерью мог общаться с большим трудом и вряд ли был в состоянии оказать серьезную помощь. Малвина же, которая ранее всегда относилась к Изауре с лаской и пониманием и даже после скандальной сцены в гостиной старалась приободрить девушку, постепенно начала проявлять признаки ревности, недоверия и сомнения. День ото дня хозяйка становилась все менее приветливой к невольнице, на которую еще недавно смотрела почти что с сестринской близостью.

Здесь мы хотели бы заметить, что сама по себе Малвина, обладая душой доброй и неиспорченной, вряд ли так резко изменила бы свое отношение к Изауре, если бы не одно обстоятельство. Заключалось оно в том, что после удаления нашей героини из дома на место господской служанки назначена была ее заклятая соперница Роза. Коварная мулатка всеми силами старалась отравить сердце хозяйки ядом ревности к несчастной Изауре.

— Зря сеньора так доверяла этой обманщице, — нашептывала завистливая Роза Малвине. — Я-то ее, лгунью, знаю. Перед хозяйкой все девочку наивную изображала, зато перед хозяином так хвостом вертела… Сама она виновата, сама ему голову вскружила.

Искусные козни Розы быстро ввели в заблуждение доверчивую и неопытную хозяйку, обеспечив тот результат, которого и добивалась хитрая мулатка.

Угнетенная новой бедой, Изаура несколько раз пыталась заговорить с госпожой, узнать причину столь резкого ее охлаждения. Всякий раз, однако, Малвина встречала ее с такой враждебностью, что бедняжка в ужасе отступала, чтобы еще глубже окунуться в бездну отчаяния.

Тем не менее, даже не испытывая более симпатии к Изауре, Малвина самим своим присутствием в доме служила ей защитой от открытых притязаний Леонсио. Измученная невольница понимала это и поэтому с удвоенным страхом следила за приготовлениями хозяйки к отъезду, предчувствуя скорое возобновление жестоких домогательств.

И действительно, едва коляска Малвины скрылась за холмом, Леонсио сразу отправился искать Изауру. Обнаружил он ее в дальнем закутке, всю сжавшуюся от безутешных рыданий.

Пощадим читателя и не будем подробно описывать происшедшую далее постыдную сцену. Сообщим лишь, что Леонсио, быстро израсходовав запас пылких заверений, великодушных обещаний и униженных просьб, перешел к самым жестоким и откровенным угрозам, которые, впрочем, также не дали результата.

Еще раз убедившись в неподатливости строптивой рабыни, хозяин фазенды перешел от угроз к делу. В тот же день, как мы узнали из предыдущей главы, он распорядился отправить Изауру работать в прядильный сарай. Дальше ее дорога могла лежать на кофейную плантацию, затем на рубку сахарного тростника и, наконец, к имевшемуся на фазенде позорному столбу, у которого наказывали провинившихся рабов. И если бы Изаура и дальше продолжала упорствовать, дорога эта завершилась бы, несомненно, могилой.

Глава IX

Распаленный нечестивой страстью, Леонсио не мог найти себе места. Он бесцельно слонялся по дому, придирался к прислуге, вмешивался в работу управляющего. При этом хозяин фазенды внимательно следил за каждым шагом Изауры, ища случая застать ее в одиночестве. Поэтому, увидев, что девушка отсутствует среди направляющихся обедать прях, Леонсио довольно потер руки: «Отлично!» Тут он сообразил, что можно велеть управляющему направить женщин собирать кофе, а самому остаться наедине с Изаурой.

Возможно, скептически настроенный читатель уже засомневался в необходимости столь хитрых уловок со стороны хозяина фазенды. Ведь в конце концов Изаура являлась его законной собственностью, и, чтобы увидеть ее, Леонсио было достаточно распорядиться привести рабыню к себе, хотя бы и насильно.

Все это действительно так. Но, с другой стороны, красота и ум Изауры, объединенные с благородством ее души, не могли не внушать уважение даже циничному и распущенному хозяину. Леонсио поэтому не мог не обращаться с девушкой намного деликатнее, чем с остальными рабами.

— Изаура, — вкрадчиво произнес молодой человек, продолжая разговор, прерванный нами несколькими страницами ранее, — ты должна понимать, что сейчас твоя судьба полностью зависит от меня.

— Так было всегда, хозяин, — покорно ответила девушка.

— Не всегда. Но теперь, после смерти отца, я стал полновластным хозяином всего имущества. К тому же и Малвина уехала к родителям по причинам, о которых ты, несомненно, догадываешься. Так что отныне ничто не мешает мне распоряжаться твоей судьбой. И то, как я это сделаю, зависит от тебя самой.

— Меня самой?! О нет, хозяин… Что может зависеть от простой рабыни?

— Так вот, — продолжал Леонсио, придав своему голосу по возможности мягкий и искренний оттенок, — я всем сердцем желаю сделать твою жизнь счастливой. Но как же мне быть, если ты сама упрямо отказываешь в счастье и себе и мне?

— Зачем вам нужна рабыня, хозяин? Вспомните лучше о благородной и прекрасной сеньоре Малвине, которую вы так любили. На вашу супругу можно было молиться… А вы вместо этого обращаете свое внимание на ничтожную рабыню, которая готова слушаться вас во всем, кроме одного…

— Послушай, Изаура, ты еще дитя и многого в жизни не понимаешь. Когда-нибудь ты раскаешься в том, что отвергла мою любовь, но будет поздно!

— Нет! — с жаром возразила девушка. — Если я поддамся вашим уговорам, то предам сеньору Малвину!

— Да ты как ребенок рассуждаешь! Ну пойми меня, Изаура. Мать моя, ценя красоту твоего тела и живость души, не пожалела средств дать тебе образование не хуже, чем родной дочери. Она так любила тебя… А если не давала вольную, так только из страха потерять тебя. Так как же могу упустить тебя я, который любит тебя еще больше, любит до безумия, до умопомрачения? Отец мой — да простит его Господь! — по скупости своей готов был за пригоршню золота продать тебя. Но что значит золото по сравнению с твоими небесными прелестями? Глупец! Я же не могу не отказать тому, кто осмеливается предлагать мне деньги за твое освобождение. Ведь ты свободна и так, свободна, потому что этого хотела моя мать, этого хочу я. Но моя любовь к тебе так велика, что я не могу отпустить тебя отсюда. Я умру от тоски, если меня заставят выпустить из рук бесценную жемчужину, посланную мне в дар небом!

— Простите, хозяин, но я не понимаю вас. То вы говорите, что я уже свободна, то не хотите отпускать меня…

— Изаура, стоит тебе захотеть — и ты станешь хозяйкой, нет, богиней этого дома! — пылко продолжал Леонсио. — Любые твои желания, малейшие капризы будут исполняться немедленно. Я буду твоим верным и нежным возлюбленным, я окружу тебя такой заботой и лаской, какие могут пробудить самая пылкая и неугасимая любовь! Малвина уехала? Тем лучше. Какое мне дело до нее, когда рядом ты? Давай забудем о прошлом и найдем счастье в объятьях друг друга!

— Мне страшно от ваших слов, хозяин. Как можно с презрением отказываться от такой любящей и добродетельной супруги, как сеньора Малвина? Простите мои слова, но разве достойно благородного сеньора оставить верную жену ради подневольной рабыни?

Упрек задел гордость Леонсио.

— Замолчи, наглая девчонка! — вскричал он. — Мало того, что я сношу твое пренебрежение, так ты меня еще и поучать решила? Думай, что говоришь!

— Извините меня, хозяин… — Изаура уже сожалела о вырвавшихся словах.

— Стоит тебе только согласиться, и ты станешь… — Леонсио предпринял было еще одну попытку, но осекся. — Нет, хватит унижаться перед рабыней. Какая нужда выпрашивать то, что и так принадлежит мне? Не забывай, строптивица, что ты принадлежишь мне душой и телом, мне, и никому больше! Ты моя собственность, ваза, которой я могу любоваться, но которую при желании могу и разбить.

— Да, хозяин, вы можете разбить эту вазу, я знаю, но Бога ради, не используйте ее в грязных, постыдных целях. Ведь у рабыни тоже есть человеческое сердце, и даже хозяин не может управлять его симпатиями…

— Симпатиями? У тебя что, симпатии уже появились?

— Нет-нет, хозяин. Сердце мое пока свободно, еще никто не завоевал его.

— Слушай, девочка, не забывай, что ты — моя рабыня. И если ты не уступишь по доброй воле, я воспользуюсь своим правом и силой… Только зачем? Крайние меры мне претят. Но, похоже, ты сама толкаешь меня к ним. Что ж, выбирай сама…

— Увы мне! Я в вашей власти, хозяин, и знаю, на что вы способны. Отец ваш так же сгубил мою бедную матушку, и чувствую, мне уготована та же участь. Да только я уверена, что мне хватит сил навсегда избавить себя от бесчестия!

— Эге! — саркастически ухмыльнулся Леонсио. — Похоже, ты в романтику ударилась! Для рабыни любопытно. Вот они, плоды просвещенья… Верно, игра на рояле да чтение романов до добра невольников не доводят. Но я это предвидел и сумею охладить романтический пыл! — Голос хозяина становился все жестче. — Думаю, скоро у тебя пройдет охота строить из себя кисейную барышню. Эй, Андре! — громко позвал Леонсио.

— Да, хозяин, — тотчас отозвался из-за дверей лакей и возник в сарае, как чертик из коробочки.

— Так, Андре, — сухо и коротко распорядился хозяин фазенды, — неси сюда ножные колодки и наручники.

— Вот так так… — бормотал про себя лакей, отправляясь выполнять поручение. — Что-то будет? Бедняжка Изаура…

— Пощадите меня, хозяин! — взмолилась девушка, падая на колени. — Умоляю вас, ради еще не остывшего праха вашего батюшки, ради бессмертной души вашей матушки не бесчестите несчастную рабыню! Отправьте меня на самую тяжкую работу, велите рубить тростник от зари до темна — я все стерплю. Только не требуйте от меня того, что замыслили, иначе я умру!

— Ну, этого я допустить не могу. Терять такую рабыню я не согласен. Когда-нибудь ты еще будешь благодарить меня, что я спас тебе жизнь.

— Я вижу, что если не убью себя сама, то погибну от рук палача! — произнесла Изаура дрожащим голосом, подымаясь на ноги.

Тут появился лакей Андре, принесший колодки и оковы. Он положил их на лавку возле хозяина и тихо вышел.

Когда девушка увидела варварские инструменты, сердце ее похолодело, глаза затуманились, ноги подкосились. Опустившись на свою скамейку, она вновь залилась слезами, призывая душу своей старой хозяйки заступиться за нее на небесах.

— Изаура, — Леонсио жестко оборвал поток рыданий. — Ты видишь, что тебя ждет, если будешь упорствовать дальше. У тебя еще есть время одуматься. Но до конца дня ты должна сделать выбор между моей любовью и моей ненавистью. До свидания.

Когда двери сарая закрылись за Леонсио, Изаура, подняв глаза и молитвенно сложив руки, стала молить:

— Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья! Ты же знаешь, я совсем не виновата. Разве заслуживаю я такой жестокой кары? Защити меня от рук палача, озари душу его, внуши ему сострадание! Нет у меня больше заступников, кроме тебя, Пресвятая Дева! Сжалься надо мною, убереги жизнь и честь мою. Муками сына твоего заклинаю: спаси меня!

В эти минуты печальной и страстной молитвы Изаура была еще прекрасней, чем всегда; и если бы Леонсио увидел свою невольницу сейчас, он, быть может, смягчил бы свое железное сердце. Глаза, полные слез, которые стеклянными нитями текли по щекам, дрожащие алые губы, которые бормотали слова молитвы, откинутые на спину роскошные пряди волос и часто вздымающаяся грудь, которую почел бы за счастье изваять величайший скульптор. Девушка являла собою образ прекрасной и величественной скорби. Молитва Изауры была такой страстной, что казалось, ангелы небесные уже снизошли к ней, дабы скорее донести смиренную мольбу до престола Пресвятой Девы.

Погруженная в свое горе, Изаура не заметила, как в дверях сарая появился Мигел. Увидев дочь, он мягко и тихо приблизился к ней.

— Слава Богу, она здесь, — бормотал себе под нос португалец. — Но, похоже, тут уже побывал этот негодяй. Что будет с моей бедной дочуркой?

— Отец! — вздрогнула от неожиданности девушка. — Что ж, смотри, до чего довели твою дочь!

— Еще что-нибудь случилось? Какие новые несчастья обрушились на тебя? — с опаской осведомился Мигел.

— Разве не видишь? — Изаура с печальным вздохом указала на колодки и оковы. — Вот моя участь…

— Каков зверь! Но, увы, я ожидал от него подобной низости.

— Вот так он понимает свободу для той, которую его мать растила с любовью и лаской. Теперь меня ждут лишь мучения и стыд, унижения и жестокость. Отец мой, я не вынесу этого! Для спасения остается единственное средство! Как страшно… — Девушка умолкла, а затем добавила хриплым голосом: — Отец, мне нужен ваш нож.

— Доченька, помилуй Бог, зачем тебе? Что за безумные мысли?

— Дайте мне нож, отец. Я воспользуюсь им в самом крайнем случае. Я залью своей кровью гнусное лицо этого негодяя…

— Нет, девочка моя, такие страсти нам не нужны. Сердце мое предчувствовало эту возможность, и я обо всем подумал. Деньги, которые я собрал на твой выкуп, помогут теперь вырвать тебя из когтей этого зверя. Я все подготовил для твоего побега, доченька. Нам надо бежать отсюда!

— Бежать?! Куда? Как?

— Подальше отсюда, куда глаза глядят. И немедленно, пока никто ничего не подозревает, пока тебя еще не заковали в железо.

— Ах, отец, а если нас поймают? Что тогда будет со мной?

— Ну, дело, конечно, рискованное, да другого выхода у нас с тобой, дочка, нет. Полошимся на Божественное Провидение, и Господь нам поможет. Сейчас в усадьбе почти никого нет: мужчины рубят сахарный тростник, твоих здешних подруг управляющий повел собирать кофе, хозяин уехал верхом вместе с Андре. Остались только люди на кухне. Не упустим же случая, который дарует нам Господь! В конце сада, у берега реки, я привязал лодку. Ты первая выйдешь отсюда и пойдешь в сад. Через несколько минут я последую за тобой. Час плавания — и мы в Кампусе. А там стоит корабль, капитан которого мой давний друг. На рассвете корабль отплывает на север, так что завтра в это время мы будем уже далеко от преследующего тебя палача. Вперед, Изаура, и, быть может, небо еще пошлет тебе благородного человека, который сумеет защитить тебя лучше меня.

— Я согласна, отец. Бояться мне нечего, хуже уже не будет…

Изаура осторожно выглянула из сарая и, внимательно оглядываясь по сторонам, пересекла двор и скрылась за воротами сада. Через некоторое время Мигел последовал за дочерью. Несколько минут — и беглецы встретились на берегу.

Лодка, направляемая сильными и умелыми руками Мигела, быстро и неслышно заскользила по воде и вскоре скрылась за поворотом.

Глава X

Вот уже более двух месяцев минуло после побега Изауры. Пока Леонсио теребит полицию, нанимает свору частных сыщиков и буквально из кожи вон лезет, чтобы изловить птичку, так дерзко упорхнувшую из его сетей, мы с вами на всех парусах помчимся в северные провинции, где, возможно, сумеем встретиться с беглянкой, упредив Леонсио.

Ресифе, Ресифе! Воистину прекрасна чародейка-ночь в этой чудесной южноамериканской Венеции, которая подобно русалке, увенчанной диадемой брильянтов-огней, вдруг выплывает из ласковых объятий влюбленного океана. Это волшебная ночь, ночь праздника. В ярко освещенном доме на одной из главных улиц собрались сливки общества, кавалеры и дамы, местная знать. Тут всегда можно встретить самую изысканную публику, которую привлекает великолепие здешних балов. Компания легкомысленных школяров, избалованных отпрысков богатых родителей, спустилась сюда со старой Олинды, чтобы хоть на несколько часов позабыть о жестких скамьях академии и нудных лекциях престарелых профессоров, развеяться среди роскошного убранства, тонких ароматов и ярких шелков танцевальной залы, ощутить прилив крови и биение молодых сердец от обжигающих взглядов и белозубых улыбок обаятельных смуглянок Пернамбуку.

Не устояв перед чарами прелестных жриц этого храма Терпсихоры[13], войдем и мы в обитель изящнейшей из муз. О чем так оживленно беседуют эти элегантные молодые люди? Давайте остановимся и полюбопытствуем.

— Поверьте мне, — говорил Алваро, — эта новая звезда скоро засияет в салонах Ресифе. Без нее померкнет самый торжественный бал. И трех месяцев не прошло с тех пор, как она здесь появилась. Я один из немногих счастливчиков, что удостоились чести познакомиться с ней. Но готов поклясться, доктор Жералдо, что более благородного и чистого создания никто из нас не встречал. Это ангел, а не женщина, настоящая фея, а быть может, и богиня!..

— Черт побери! — воскликнул доктор Жералдо. — Ангел, фея, богиня! Ты просто поэт, мой друг. А вдруг на поверку окажется, что она самая обыкновенная женщина? Впрочем, как бы то ни было, пусть она и в самом деле богиня или хотя бы фея, но известно ли тебе, дружок, откуда она родом, есть ли у нее приданое и так далее?

— Меня, признаться, такие пустяки не волнуют, но небо подсказывает мне, что родом она из ангелов, а чистая, благородная душа ее и несравненная прелесть мне куда дороже всех богатств. Впрочем, мне достоверно известно, что она приехала из Рио-Гранде-ду-Сул вместе с отцом, что у отца она единственная дочь и денег у них немного. И еще я знаю, что красивей ее в мире не сыскать, а зовут ее Элвира.

— Элвира! И впрямь красиво, — заметил третий собеседник. — Но скажи мне, Алваро, где живет твоя несказанная прелестница?

— Пожалуйста, я не собираюсь это скрывать, они поселились вместе с отцом в небольшом доме в Санту-Антониу. Живут они скромно, общества избегают и на людях появляются крайне редко. Домик их прячется в глубине пальмовой рощи, и моя фея живет словно в таинственной пещере, как фиалка среди листвы.

— Как славно! — заметил доктор Жералдо. — Но как же тебе удалось найти эту очаровательную нимфу и проникнуть в таинственную пещеру?

— Извольте, я расскажу. Как-то раз я прогуливался верхом и вдруг заметил девушку неописуемой красоты. Она сидела на скамейке в розовом саду. Увидев, что я столь откровенно и нескромно наблюдаю за ней, она вспорхнула, словно бабочка, и скрылась в цветущих кустах. С тех пор я лишился сна, все время пытался разыскать ее. Однако во всей округе не нашлось никого, кто бы ее знал и мог меня ей представить. Наконец мне посчастливилось познакомиться с владельцем дома, где она остановилась, но и от него я не выведал ничего, что могло бы мне помочь. Разве что одно: каждый месяц точно в назначенный срок жилец приходил уплатить вперед за дом. Целыми днями напролет я прогуливался вокруг сада, надеясь хоть раз увидеть ее, попытаться заговорить. Несколько раз счастье улыбалось мне, но нимфа избегала моего страстного взора и словно растворялась среди цветов. В один прекрасный день, наблюдая издали за ней, я заметил, что, вставая со скамейки, она уронила носовой платок. Калитка была приотворена, и я решился войти в сад. Я поднял платок и поспешил отдать его, когда моя фея уже стояла на пороге дома. Она поблагодарила меня и улыбнулась… Боже, какая у нее улыбка! Словно солнышко вдруг засияло во мраке! Я готов был пасть перед ней на колени, но она уже скрылась в доме и не пригласила меня войти.

— А не кажется ли тебе, любезный Алваро, — прервал его один из молодых людей, — что платок она обронила не случайно? Вдруг ей захотелось поговорить с тобой? Бьюсь об заклад, что это была уловка. У меня нюх на кокеток.

— Ерунда! В ней нет ни капли кокетства, она прямо соткана из чистоты и искренности. Знали бы вы, каких мук мне стоило решиться наконец покинуть этот благословенный уголок, райский сад, благоухающий любовью и нежностью…

Алваро примолк, словно заново переживая трепетные мгновения.

— Очнись, Алваро! — окликнул один из друзей. — Ты так заинтриговал нас своими похождениями, что мне не терпится услышать продолжение романа…

— Романа? О, если бы это было так… Я и сам не знаю, будет ли продолжение. Как я ни ломал голову, мне не удавалось придумать ни одного мало-мальски достойного предлога, чтобы попытаться еще раз проникнуть в святая святых, в обитель моей богини. Пока однажды мне не улыбнулся случай. Я проезжал днем в карете по Санту-Антониу вдоль Бебериве, что сделалось для меня привычным времяпрепровождением, и вдруг увидел небольшую лодку, а в ней мужчину и женщину.

Буквально на моих глазах лодку понесло к отмели, и она села на песок. Я недолго думая выскочил из кареты, сел в одну из привязанных лодок и приналег на весла, чтобы успеть на помощь незадачливой парочке, безуспешно пытавшейся сдвинуть лодку. Вообразите мое изумление, когда, приблизившись к ним, я узнал таинственную незнакомку и ее отца.

— Ха! Именно такого поворота событий я и ожидал, хотя, сказать по чести, история от этого не перестает быть драматичной. Разве что становится все больше похожа на выдумку.

— Что ты! Клянусь, что все это чистая правда! Слушайте, что случилось потом. Так как оба они промокли до нитки, я пригласил их в карету и после долгих уговоров отвез домой. Что было в доме, описывать не стану, но добавлю, что мне было дано робкое дозволение посещать этот таинственный грот.

— Да, пожалуй, ты и в самом деле влюблен, — промолвил доктор Жералдо.

— Ты еще сомневался? Я просто голову потерял. Ни о чем другом и думать не могу, к тому же… мне кажется, что и я ей небезразличен.

— Смотри, не попадись в сети какой-нибудь Цирцее[14] из дома терпимости, которая прослышала, что рядом живет богатенький простак, и решила заполучить его денежки. Меня смущает эта их уединенность, завеса тайны, которой они себя окутали.

— А вдруг они совершили преступление и скрываются от полиции? — предположил кто-то из окружавших рассказчика молодых людей.

— Или фальшивомонетчики? — добавил другой.

— А у меня, — продолжал доктор Жералдо, — всякий раз, когда я слышу о хорошеньких женщинах, путешествующих в компании мужчины, которого они называют отцом или братом, закрадываются нехорошие мысли. И теперь у меня кошки на душе скребут. Подумай, Алваро, а вдруг он вовсе не отец, а коварный жулик, который хочет нажиться за счет красавицы?

— О Господи! — Алваро всплеснул руками. — Знай я наперед, что вы так воспримете мой рассказ и станете поносить мою фею, я бы онемел, как рыба. Поверьте, друзья, вы слишком несправедливы к бедной девушке. Я еще мог бы представить ее развенчанной принцессой, если бы не знал наверняка, что она ангел, сошедший с небес. Ничего, скоро я представлю ее вам, и ваши подозрения рассеются как дым. Вот увидите, все в один голос объявят ее божественной. Одного только боюсь, соперников у меня сразу поприбавится.

— За себя я ручаюсь, — рассмеялся один из собеседников. — От таинственных девушек у меня мурашки на коже.

— А я, простой смертный, до смерти боюсь фей и богинь, — фыркнул его товарищ.

— Одного не пойму, — произнес доктор Жералдо, — что вдруг побудило эту затворницу вылезти из своего убежища и согласиться прийти на столь многолюдный бал?

— Ах, друзья, скольких трудов мне стоило уговорить ее! — воскликнул Алваро. — Буквально силком пришлось тащить. Все свое красноречие мне пришлось употребить, доказывая ей, что Всевышний сотворил подобную красоту не для того, чтобы ее скрывали от людских глаз, но, напротив, для того, чтобы ею любовались и восхищались. Я не из тех влюбленных, что готовы упрятать своих возлюбленных в подземелье и утаить свое сокровище от возможных воздыхателей. И все равно, отец с дочерью придумывали тысячи причин, чтобы не показываться со мной на людях. В конце концов я прибег к хитрости: заставил их поверить, что подобный отшельнический образ жизни уже вызывает у окружающих подозрения и что, дескать, даже полиция может вот-вот всерьез заинтересоваться ими. И эта ложь не замедлила дать плоды…

— А ведь она не так уж далека от истины, — прервал его доктор Жералдо.

— И я настоял, — продолжал Алваро, — что для того, чтобы развеять подозрения, нужно непременно появляться на людях. И вот, как видите, они послушались.

— И очень плохо, — изрек Жералдо, — это лишь подтверждает мои худшие предположения. Если за ними нет никакого греха, их не испугали бы чьи-то подозрения или полиция и они продолжали бы прежний образ жизни.

— Нет, мой друг, ты ошибаешься, — пылко возразил Алваро. — Общества они избегают лишь потому, что крайне стеснены в средствах, и поэтому… Впрочем, смотрите, вот они пришли… Сами судите, кто из нас прав.

Все обратили взоры на девушку дивной красоты, которую сопровождал мужчина средних лет и привлекательной наружности.

— Рад вас приветствовать, сеньор Ансельмо! Добрый вечер, дона Элвира! — поздоровался Алваро, который, покинув своих друзей, поспешил навстречу вновь прибывшей паре. Затем, учтиво предложив руку девушке, он повел их вместе с сеньором Ансельмо в залу, где вовсю бурлило веселье. Приход Элвиры вызвал подлинный переполох: друзья Алваро рты пораскрывали, кругом зашушукались, вослед прекрасной деве поворачивались головы, и вскоре взоры почти всех собравшихся были устремлены на нее.

— Она и впрямь писаная красавица!

— Какая дивная прелесть!

— Божественна, просто божественна!

— Ты видел, какие у нее глаза? Она, верно, андалузка?

— Осанка-то, как у королевы!

— А шея? Вы заметили, как она держит голову?

— Такое простенькое платье, но чертовски элегантно!

Такими репликами обменивались трое кавалеров, потрясенных необыкновенной красотой девушки.

— А вы заметили, какая у нее родинка на правой щеке? — не унимался доктор Жералдо. — Алваро не преувеличил, его фея, конечно же, затмит всех здешних красоток. А если еще принять во внимание, что ее видят впервые, да ореол загадочности вокруг нее… Я просто сгораю от нетерпения, пока меня представят этой чаровнице!

Наконец разгоряченный Алваро, представив новую звезду местным знаменитостям, вернулся в общество друзей.

— Друзья мои, — торжественно провозгласил он, — позвольте пригласить вас в залу. Я хочу представить вас доне Элвире, чтобы раз и навсегда рассеять темные мысли и сомнения, которые могли закрасться в ваши души. Я хочу, чтобы вы убедились воочию, что никогда прежде под солнцем не вырастал столь нежный и благоуханный цветок.

Он увлек за собой всю троицу, и вскоре кавалеры затерялись в водовороте пышного бала. Их место, однако, тут же заняла стайка элегантных, роскошно разодетых девушек, которые обмахивались веерами и щебетали, как райские птички. Вы угадали, речь, конечно же, шла об Элвире, хотя смысл реплик и отличался от высказываний молодых людей. Впрочем, не будет ничего дурного, если мы приблизимся к девушкам и чуть-чуть послушаем.

— Быть может, дона Аделаида, вам известно, кто эта юная особа, которую привел сеньор Алваро?

— Нет, дона Лаура, я вижу ее впервые, но мне кажется, что она не здешняя.

— Пожалуй, вы правы. Какой у нее, однако, напуганный вид! Она похожа на провинциалку, которая никогда не была на балу. Как по-вашему, дона Розалина?

— Без сомнения! А вы обратили внимание на ее туалет? Какое убожество, фи! Моя служанка одевается с большим вкусом. Дона Эмилия наверняка знает, откуда эта выскочка.

— Я? А с какой стати я? Я тоже ее и в глаза не видала, хотя, признаюсь, сеньор Алваро и впрямь кое-что про нее рассказывал, уверял, что она чудо красоты. Но вы же знаете этих мужчин, какие у них вкусы. Да, она, конечно, мила, но красавицей ее никак не назовешь.

— Сеньор Алваро всегда был чудаковатый, падкий до всего нового и необычного. Интересно, откуда взялась эта девица, что так его поразила?

— Может, она островитянка? Вид у нее несколько экзотический, не так ли?

— Только вот черное пятнышко на щеке ее портит. Не будь его, она была бы довольно недурна.

— Напротив, дона Лаура, пятнышко ее даже красит, придает особый шарм.

— О, прошу прощения, я совсем забыла, что у вас такая же родинка на лице. Но вам-то она и впрямь идет, а у нее родинка крупная и некрасивая, словно не мушка, а майский жук ползет по щеке.

— Надо же, а я и не заметила. Давайте пройдем в залу и рассмотрим ее поближе.

И они направились внутрь, взявшись за руки, как бы сплетя гирлянду из ярких цветов, которая, извиваясь, словно змея, затерялась среди толпы.

Глава XI

Алваро был из тех, кого называют счастливчиками. И природа и фортуна, казалось, состязались, спеша распахнуть перед ним свои закрома и осыпать его милостями и щедротами. Единственный сын знатных и богатых родителей, он в двадцать пять лет осиротел и унаследовал изрядное состояние, которое оценивали не менее чем в две тысячи конто[15].

Высоким ростом Алваро не отличался, но был строен и ладно вылеплен. Благородство происхождения угадывалось в тонких чертах его лица. Если особым умом он, быть может, и не блистал, то способностей и прилежания ему было отпущено с лихвой. Здраво рассудив, что состояние, которое он заполучил чисто случайно, по прихоти Творца, может столь же случайно, после очередного фортеля капризницы Фортуны, от него и уплыть, Алваро решил, что должен получить приличную профессию и остановил выбор на юриспруденции. Но если в первый год академические занятия еще и доставляли ему некоторое удовольствие, то чем дальше, тем больше сухая казуистика этой безжизненной науки утомляла его. Алваро с ума сходил в бесконечных лабиринтах законов и подзаконных актов, путался и спотыкался в процессуальном праве и тонул в бездне грязи, ошибок и нелепиц, таившихся в толстенных сводах гражданских исков. И он не выдержал. Его пылкая душа, преисполненная грандиозных и благородных стремлений, все более тянулась к утопическим мечтаниям о преобразовании общества.

Он ненавидел социальные привилегии, не скрывал неприязни к расовым предубеждениям и страстно желал покончить с рабством — гниющей язвой на теле общества. Нет нужды говорить, что Алваро был убежденным либералом, республиканцем и почти социалистом.

Естественно, что с подобными взглядами Алваро не мог не принадлежать к числу аболиционистов[16], что и подтверждал не только громкой фразой, но и поступками. Унаследовав от безвременно скончавшихся родителей огромную усадьбу, несколько богатых плантаций и великое множество рабов, он ничтоже сумняшеся и не откладывая дела в долгий ящик, приступил к их освобождению. Алваро был, конечно, великим утопистом и филантропом, но при всем том вполне рассудительным, и он отдавал себе отчет в том, какими опасностями грозит резкий переход от унижений и полной подчиненности к столь же полной свободе. Взвесив все «за» и «против», он организовал на одной из своих фазенд нечто вроде колонии для вольноотпущенных рабов, управление делами которой поручил честнейшему и добропорядочному человеку, разделявшему его вольнолюбивые убеждения. Бывшие рабы получили в собственное пользование приусадебное хозяйство и плантации на правах аренды и не только не предавались праздности и порокам, но, напротив, с великим усердием трудились, возделывали земли и обрабатывали урожай, платя сторицей Алваро за доброту и любовь к ближнему.

Эксцентричный и порой чудаковатый, как пресловутый английский лорд из старых романов, Алваро был нравственно строг и чист, как квакер[17], хотя и не отказывал себе в удовольствиях, роскоши и изысканных яствах. К женщинам относился с обожанием, питая самые романтические, платонические чувства, характерные для чистой, возвышенной натуры. При этом он до сих пор не встретил той, которая завладела бы его грезами, очаровала его сердце и воплотила неземной идеал, созданный воображением Алваро. И хотя отбоя от желающих завладеть его сердцем и состоянием у Алваро не было, ни одной из претенденток он не подавал и намека на благосклонность.

Поэтому легко можно представить то уныние и глубокое разочарование, которое овладело представительницами прекрасной половины Пернамбуку, когда они увидели внимание и заботливость, проявляемые Алваро по отношению к смуглокожей, бедно одетой девушке, услышали, какие восторженные и искренние похвалы он ей расточал. Воистину Гера и Афина с меньшим раздражением восприняли весть о том, что прекрасный Парис отдал яблоко Афродите[18]. А ведь еще задолго до бала Алваро не скупился на комплименты Элвире, воспевая ее красоту и прелесть с таким страстным красноречием, что все здешние девушки горели желанием увидеть воочию это чудо и развенчать этого идола, которого заранее окрестили тысячью самых злых прозвищ. И вот долгожданная встреча свершилась. Несмотря на притворные и презрительные усмешки и злые слова, слетавшие с язычков прекрасных жеманниц и юных сплетниц, в сердцах они ощутили неприятное покалывание. Алваро не преувеличил!

Здесь впору сделать маленькое отступление. Да простят мне красавицы мою непосредственность, но красота, за редким исключением, верная спутница тщеславия, а уж там, где зародилось тщеславие, рукой подать до зависти, что угнездилась по соседству.

Так вот, красота незнакомки ошеломляла, а рядом с ее скромностью и застенчивостью, простотой и даже бедностью наряда меркли пышность и великолепие разодетых дам, роскошество нарядной залы и блеск торжественного бала. Царившие доселе здесь красотки были жестоко уязвлены. Такого жестокого удара не ждал никто. Держись, Алваро! Несдобровать нынче вечером ни тебе, ни твоей смуглой принцессе!

Шоры на глазах не позволили Алваро заметить приторности в медоточивых речах и неискренности в улыбках, коими он и его протеже — назовем пока ее так — были встречены на балу. Наоборот, Элвира — чистая душа — сразу ощутила себя неуютно, словно спиной чувствуя обжигающие ненавистью взгляды и слыша ядовитый сарказм в комплиментах.

Но оставим на время нашу парочку и познакомимся поближе с доктором Жералдо, другом Алваро.

Сей достойный сеньор в свои тридцать лет был бакалавром права и высоко чтимым в Ресифе адвокатом. Он был ближайшим другом Алваро, завоевав его расположение в первую очередь благодаря здравому и рассудительному уму, искренности, честности и благородству нрава. По своим взглядам доктор Жералдо был полной противоположностью Алваро, не разделяя его чудачеств и реформистских идей в силу своего законопочитания и практического склада ума. Тем не менее различие в убеждениях не только не охлаждало взаимной привязанности друзей, но, напротив, укрепляло ее, избавляя их союз от скукоты и монотонности, что царят порой в отношениях двух во всем согласных и единых душ. Более того, друзья много выгадывали от противоположности в своих взглядах и суждениях, которые закаливались либо же, наоборот, претерпевали некоторые, чаще полезные, изменения в частых спорах, не доходивших, впрочем, до настоящих ссор. Трезвость рассудка и здравый смысл доктора Жералдо не раз сдерживали мальчишеские порывы и утопические замыслы Алваро, и, напротив, Алваро вносил живость и свежесть, придававшие остроту и оригинальность отточенным, но холодным рассуждениям его друга.

Как вы помните, Алваро уже поведал друзьям историю своего необычайного знакомства с Элвирой, и сейчас мы с вами возвратимся на бал и послушаем разговор девушки с почтенным сеньором, на руку которого она опиралась.

— Отец, — прошептала девушка, — выйдем на минуту в прихожую, пока в ней никого нет, я должна тебе сказать кое-что. О Боже мой! — продолжала она, когда они вышли и уселись рядышком. — И что потянуло меня, несчастную рабыню, на этот праздник богачей и знати? У меня голова закружилась от этой роскоши и великолепия, от почтения и подчеркнутого уважения, которыми меня окружили. Я себя чувствую преступницей, отец, словно я тайком пробралась в это блестящее общество и меня вот-вот разоблачат… Если бы эти изысканные сеньоры знали, кто эта золушка, что танцует рядом с ними! Пария, отщепенка, презренная рабыня, сбежавшая от хозяев! Рабыня! — всхлипнула она. — Мне кажется, что это слово горит на моем лице! Уйдем же отсюда, отец! Уйдем скорее! Мне душно здесь!

Побледневшая девушка тянула отца за рукав и затравленно озиралась, словно лань, загнанная в угол сворой борзых псов.

— Успокойся, доченька, — твердил седовласый сеньор. — Никто даже не подозревает о твоем прошлом. Ведь ни одна из этих знатных сеньор тебе и в подметки не годится. Как могут они предположить, что ты рабыня, когда и по красоте, и по образованности ты любую из них заткнешь за пояс?

— Ах, отец, это меня и тревожит. Я привлекла всеобщее внимание, из всех углов меня пожирают глазами, а я мечтаю только, чтобы земля разверзлась у меня под ногами.

— Не бойся, милая. И учти, что как раз твой страх и робость и могут нас погубить, если вдруг у кого-то возникнет хоть малейший повод для подозрений. Отбрось ненужную стыдливость и явись им во всем блеске своего очарования: танцуй, пой, веселись до упаду! Кто посмеет заподозрить в тебе рабыню? Да все будут считать, что ты принцесса! И потом, это всего один раз — нам невозможно боле оставаться здесь, если кто-то уже нас подозревает…

— Да, отец… Верно, это судьба! — молвила девушка, поникнув головой. — Нам предстоит кочевать с места на место, отвергнутым обществом, вести скрытую жизнь, таиться по углам и дрожать от страха… За что небо ниспослало нам такую злую участь? Неужто мы навек заклеймены проклятьем? Боль пронизывает мое сердце при одной лишь мысли об отъезде… Что-то притягивает меня к этому злополучному месту.

В эту самую минуту в прихожую вошел Алваро и, словно что-то потеряв, начал осматриваться по сторонам.

— Ах, вот вы где! — просиял он. — А я уже недоумевал, куда вы запропастились. До чего же вы скромны, дона Элвира, вы укрылись в этом уголке, вместо того чтобы блистать в зале, среди публики, которую вы просто очаровали. Пусть невзрачные фиалки хоронятся от любопытных взоров, но такая прекрасная роза должна цвести для всех, услаждать наше общество своей прелестью.

— Простите меня, — пролепетала Элвира, — но бедной девушке, выросшей, как я, в тиши и уединении деревенской жизни и не привыкшей к великолепным балам, нелегко приходится среди этой роскоши и веселья.

— Вы привыкнете, заверяю вас! Где же еще сверкать немыслимой красоте, которую Бог создал для того, чтобы все дивились и восхищались, как не в этом блеске, в окружении музыки и огней, радости и тонких ароматов! Я вас разыскивал по поручению нескольких кавалеров, которые от вас в полном восторге. Чтобы нарушить однообразие вальсов и кадрилей, наши женщины порой исполняют какую-нибудь песенку или арию, кто на что горазд. Я, каюсь, не испросив на то вашего согласия, проболтался, что у вас красивый голос, и теперь все сгорают от нетерпения вас послушать…

— Ах, как же вы могли, сеньор Алваро! — Девушка всплеснула руками. — Чтобы я пела перед таким блестящим обществом… Молю вас, избавьте меня от такого тяжкого испытания. Это же в ваших интересах — ведь пою я плохо и обману ваши ожидания. Я боюсь, что я оробею и у меня вообще язык отнимется. Вот стыд-то будет!

— Простите, дона Элвира, но я никак не могу принять ваши возражения. Я слышал ваше пение, и поверьте, оно слаще соловьиного. Если бы я не слышал ваш восхитительный голос, я не стал бы предлагать вам петь здесь. Вы не должны стесняться, а я, в свою очередь, клятвенно заверяю, что вы можете спеть всего одну песню, ту самую нежную песню рабыни, которая так поразила меня и которая, ручаюсь, покорит и очарует слушателей.

— Но почему именно ее? Она вызывает у меня такие грустные воспоминания…

— Должно быть, поэтому она и воспринимается с таким душевным трепетом.

— Бедная я, несчастная, — глубоко вздохнула дона Элвира. «И почему, — подумала она, — те, кто меня больше любит, становятся, сами того не ведая, моими палачами!»

Элвира ломала голову, как бы отказаться, — ведь петь в таком обществе было для нее мучительнейшей пыткой. Но трезвые доводы отца все же одержали верх, и после минутного колебания она оперлась на предложенную Алваро руку и прошествовала в залу. Подойдя к пианино, она села за него с такой естественной грацией, что всем стало ясно: с инструментом она на «ты».

Вскоре все общество собралось вокруг нее. Нетерпение росло с каждой секундой. Кавалеры жаждали услышать, соответствует ли голос столь поразившей всех незнакомки ее дивной внешности, окажется ли прелестная фея также и сиреной. Девицы мечтали о крахе соперницы, предвкушали, как сравнят самозванку с мифическим павлином, который сетует на коварство Юноны, сделавшей его красивейшей из птиц, но давшей вместо сладкоголосого пения лишь резкий, отвратительно скрипучий крик.

Девушка почувствовала себя, как примадонна, которая на премьере в присутствии самой взыскательной и изысканной публики вдруг забыла слова. Вокруг воцарилось гробовое молчание. Все затаили дыхание, и казалось, можно было услышать биение сердец. Даже Алваро, который уже слышал божественное пение Элвиры, разволновался не на шутку. Элвиру же, в свою очередь, мало тревожило, как воспримут ее песню; она мечтала только о том, чтобы все вдруг забыли о ее присутствии и она могла забиться в самый неприметный уголок… Душу ее раздирали мучительные предчувствия. Но Элвира искренне любила Алваро и в глубине души была благодарна ему за настойчивость, с которой этот увлеченный и страстный молодой человек стремился представить ее блестящему обществу как эталон красоты и таланта. И девушка не смогла бы обмануть его ожидания. Триумфа Алваро она жаждала куда больше, чем собственного.

Элвира привычно ощутила под нежными и гибкими пальцами прохладное прикосновение клавиш. Едва полились первые аккорды, как девушка словно перевоплотилась, и перед изумленной публикой раскрылась, словно на глазах распустившаяся лилия, новая, неведомая грань ее красоты. Лицо прекрасной девы, скромное и искреннее, с потупленным взором, вдруг озарилось каким-то магическим, внутренним светом; высокая, восхитительно очерченная грудь взволнованно вздымалась, глаза осветились одухотворенным блеском, во всем облике явственно почувствовалось неземное вдохновение. Словно великая богиня вдохнула всемогущую силу в прекрасную жрицу своего храма, хранительницу небесного дарования. Элвира ощутила себя вознесшейся на престол королевой, Каллиопой[19], покорившей весь мир удивительной гармонией своих песен. Вся тревога и несказанная печаль души словно выплеснулись в божественных звуках песни, точно губы прекрасной певицы омывались слезами из самого сердца. Голос юной сирены, такой полнозвучный и серебристый, казалось, обнимал всю залу, бархатисто переливался, пронизывая волнующей, возвышенной тоской. Даже те сеньоры, что мучились самой черной завистью к Элвире, были покорены и не могли удержаться от слез.

Успех был головокружительный. Секунду-другую после того, как растворился в бесконечности последний отзвук песни, зала ошеломленно молчала, потом вдруг взорвалась аплодисментами. Казалось, вот-вот потолок рухнет от неистовых, оглушительных рукоплесканий и поздравлений.

— Да, фея нашего Алваро и впрямь оказалась сиреной, — заметил доктор Жералдо стоявшему рядом кавалеру. — Даже не верится, что в одной девушке могут сочетаться такие таланты. А какой поразительный голос. Я совсем забылся, словно слушал пение ангелов небесных.

— Да, она необыкновенна. Она могла бы заткнуть за пояс даже Малибран[20] и покорить Европу. Да что Европа, весь мир был бы у ее ног. Алваро прав: она настоящее сокровище и уж, безусловно, не какая-нибудь авантюристка…

Зазвучавшая тут музыка, возвестившая о приглашении к кадрили, прервала беседу, не позволив нам дослушать ее.

— Дона Элвира, — сказал Алваро, проталкиваясь к девушке, которая уже сидела рядом с отцом, — я хочу напомнить, что вы оказали мне честь, пообещав станцевать со мною эту кадриль.

Элвира заставила себя улыбнуться. Алваро даже не подозревал, каких усилий стоило девушке преодолеть гнетущую тяжесть, которая, отступив на время пения, теперь снова точила ее сердце.

Элвира с улыбкой оперлась на руку своего кавалера, и наша пара стала продвигаться по зале, выбирая место для веселой кадрили.

Глава XII

Конечно же, проницательный читатель уже давно догадался, что смуглокожая Элвира не кто иная, как наша рабыня Изаура, а дон Ансельмо — управляющий Мигел, ее отец, оба наши старые знакомцы. Бы помните также, что Изаура отличалась не только возвышенной душой, но и получила самое утонченное и совершенное образование, которое проявлялось в изысканности манер, благородной осанке, умении вести изящную беседу и в иных достоинствах, позволявших необыкновенной рабыне не только появляться, но даже блистать в аристократическом обществе.

Отчаянное положение, в котором оказалась Изаура, заставило Мигела пуститься на крайний риск и совершить дерзкий и опасный побег. Мигел с ужасом вспоминал о печальной участи матери Изауры и прекрасно понимал, что Леонсио, столь же бездушный и жестокий, как и его отец, готов пойти на все, на любые злодеяния, чтобы отомстить строптивице. Потеряв надежду добиться освобождения дочери, Мигел решил воспользоваться накопленными деньгами, чтобы попытаться вырвать несчастную жертву из рук палача.

Он отдавал себе отчет в том, что, вызволив рабыню из неволи, совершит в глазах окружающих не только преступление, но и поступок, который сочтут недостойным для порядочного гражданина; но ведь рабыня приходилась ему дочерью, которую он боготворил, невинной голубкой, которую вот-вот осквернит и растопчет жестокосердый тиран-хозяин. Только это и оправдывало Мигела в собственных глазах.

Одно время несчастный отец еще тешил себя надеждой, что сообщит о случившемся властям, которые именем закона сумеют защитить его дочь от бесчеловечного обращения, вырвут беспомощную жертву из когтей развратного изверга. Но с кем бы он ни советовался, все в один голос твердили: не ввязывайся в это безнадежное дело, не трать зря время и деньги. Властям совершенно безразлично, что творится в домах богачей. Скажи еще спасибо, если тебе придется оплатить только судебные издержки, — им ничего не стоит состряпать на тебя дело, заковать в кандалы и посадить в темницу. Где это видано, чтобы правым оказался бедный, а не богатый?

Тогда Мигел начал тайком встречаться со старыми рабами, которые со слезами на глазах вспоминали те добрые времена, когда Мигел служил управляющим на фазенде, и сохранили к нему уважение и преданность. Они рассказывали ему о том, что творилось на фазенде Леонсио. Узнав о невзгодах, выпавших на долю дочери после смерти командора, Мигел больше не колебался, твердо решив во что бы то ни стало спасти Изауру. Побег состоялся ночью, а на рассвете старый невольничий бриг на всех парусах мчал Мигела с дочерью в северные провинции. Капитаном судна, перевозящего рабов из Африки в Бразилию, был португалец, давний друг Мигела. Доставив беглецов в Пернамбуку, откуда бриг должен был взять курс на берега Африки, капитан бросил якорь в бухте Ресифе и пообещал Мигелу, что на обратном пути, месяца через три-четыре, сможет, если понадобится, подобрать их и увезти еще дальше. Надо сказать, что Мигел при всех его достоинствах имел довольно смутное представление о том, какие порядки царят в Бразилии (ну какой, скажите, может быть кругозор у садовника или управляющего на плантации?), и о том, каково им придется с дочерью. За те годы, что он служил управляющим на фазенде командора, рабы сбегали не более чем несколько раз. Да и можно ли назвать это побегом, если через пару ночей, удовлетворив свое любопытство, беглецы возвращались сами, усталые и измочаленные, но счастливые настолько, что даже наказание за ослушание воспринимали едва ли не с благодарностью, Неудивительно поэтому, что Мигел пребывал в полном неведении о тех безграничных правах, которые имелись у рабовладельца, и о могучем арсенале средств и способов поимки беглых рабов. Мигел считал, что три-четыре месяца проживет со своей дочерью в Пернамбуку в полной безопасности, если сумеет вести достаточно незаметный и уединенный образ жизни.

Изаура вдали от своего мучителя уже начинала забывать о своих горестях и, несмотря на постоянную угрозу, мало-помалу стала оживать. Но спокойное существование продолжалось лишь до встречи с Алваро. То светлое чувство, что зародилось в этой чистой и возвышенной душе, обычно возникает лишь раз в жизни, но эта трепетная священная любовь, увы, еще более; осложнила и без того нелегкое положение Изауры.

В лице, манерах, голосе, жестах и даже походке Алваро было нечто настолько благородное, светлое и притягательное, что сразу располагало к нему все сердца. Можно было поневоле позавидовать той единственной избраннице, той счастливице, что сумела бы завоевать его любовь. Любовь же, зародившаяся в сердце Изауры, вспыхнула с такой неистребимой силой, что бедная девушка, не сумевшая совладать с неведомым доселе чувством, отдалась ему без оглядки, бросилась в коварный омут со всей страстью девичьего сердца.

Умом Изаура осознавала непреодолимую ширину пропасти, что отделяла ее от Алваро, и понимала, что любви ее, роковой, безответной и безнадежной, суждено переродиться в гнетущую тоску, которая угнездится в глубине сердца и будет точить его вечной болью.

Бедняжке с каждым днем становилось все тяжелее влачить столь жалкое существование. Ее тяготила необходимость таиться и скрывать свое происхождение. Изаура, такая искренняя и открытая натура, жестоко томилась из-за того, что даже те немногие, с кем она общалась, испытывали к ней уважение, на которое она совсем не имела права. По ночам Изаура терзалась, снова и снова задавая себе вопрос: может ли она без зазрения совести обманывать таким образом своего возлюбленного? Девушка чувствовала, какую любовь внушает она Алваро, и испытывала тяжкие муки из-за того, что держит его в неведении. Как отнесется к ней Алваро, узнав, что она рабыня? Не сочтет ли он это обманом, позором, подлым предательством? Не осыплет ли он ее горькими упреками и бранными словами, когда узнает правду? Не станет ли обращаться с ней, как с жалкой и презренной рабыней?

— О Боже, только не это! — воскликнула Изаура. — Лучше я умру самой страшной смертью! Нет, я не должна обманывать его, это слишком подло… Я открою ему свою тайну, это мой долг, и я его исполню, чего бы это мне ни стоило… Это горькая чаша, но я должна испить ее до дна… Пусть он узнает, что не может, не имеет права любить меня, но, по крайней мере, не будет меня презирать.

Так решила Изаура, повинуясь голосу своей совести, благородной и щепетильной души, и не ее вина, что когда пришла пора осуществить это страшное решение, воля оставила ее и девушка смалодушничала и стала откладывать осуществление своего намерения со дня на день.

Нам легко понять ее. Кто посмеет осудить несчастную рабыню за то, что у нее не хватило смелости собственными руками разрушить свое счастье, раздавить хрупкую мечту, что только и составляла смысл ее существования?

— Я не имею права на такое счастье, — убеждала себя Изаура. — Я словно узница, которую вызволили из заточения, чтобы я сыграла на сцене роль великой и всемогущей королевы, а потом… спектакль закончится, и меня вновь ввергнут в мрачное подземелье, где я проведу остаток дней. Так почему же не могу я продлить этот краткий миг своего счастья? Никогда не поздно перерезать тончайшую золотую ниточку, что связывает меня с раем небесным, и навсегда рухнуть в ад, откуда не возвращаются.

В такой нерешительности, в мучительной внутренней борьбе, в которой страсть всегда одерживала верх над гласом разума, Изаура провела несколько дней, пока наконец Алваро чуть ли не силой вынудил принять приглашение на бал. В тот самый миг Изаура окончательно поняла, что не в силах больше обманывать своего возлюбленного.

Довольно, решила она. Хватит злоупотреблять добротой и неведением благороднейшего из смертных! Нельзя допустить, чтобы беглая рабыня появилась на балу среди сливок общества рука об руку с Алваро! Это значило бы отплатить самой черной неблагодарностью и подлостью за всю его доброту, за щедрость его души. Изаура долго собиралась с силами, но в ту минуту, когда она окончательно решилась сбросить со своей души этот груз, смелость снова оставила ее. Уже слова готовы были сорваться с ее уст, уже шагнула она вперед, чтобы опуститься перед Алваро на колени и, обняв их, молить о прощении, как, поймав влюбленный и нежный взгляд молодого человека, вдруг онемела, словно завороженная, а ноги, казалось, приросли к полу.

— Господи, какое я жалкое создание, какая трусливая, недостойная тварь! — корила она себя, вконец пав духом. — Неужто у меня не хватит силы, чтобы выполнить свой долг? Остается одно: пусть он услышит из уст моего отца все те слова, что я не решаюсь произнести.

Изаура жадно ухватилась за эту мысль, как за спасительную соломинку.

— Отец, — решительно заговорила она, стоило только Алваро скрыться за калиткой садика, — я хочу, чтобы ты знал: я ни за что не пойду на этот бал, я не имею права там появляться.

— Как не пойдешь? — изумился Мигел. — А о чем же ты раньше думала? Почему не сказала сеньору Алваро, пока он был здесь? Нет, нет, теперь поздно идти на попятную, мы уже дали слово.

— Еще не поздно, — взволнованно прервала его девушка. — Все очень просто. Ты догонишь Алваро и объяснишь ему то, в чем у меня не хватает духу признаться. Скажешь ему, кто я есть на самом деле и что все кончено.

В лице Изауры, когда она закончила свою речь, не было ни кровинки, побелевшие губы дрожали, а руки судорожно стиснулись. Чувствовалось, что мужественное решение далось ей нелегко. Бедный Мигел с ужасом посмотрел на дочь.

— Господи, что ты такое говоришь, дочурка? — пролепетал он. — Посмотри на себя, ты бледна как смерть. Ты не заболела?

— Нет, отец, у меня все в порядке. Только умоляю тебя, разыщи Алваро и открой ему мою тайну. Поспеши же, заклинаю тебя!

— Ни за что! Это просто безумие! Я не позволю, чтобы тебя заковали в кандалы, посадили на цепь и вернули этому чудовищу, который сгноит тебя в темнице! Нет, Изаура, даже не помышляй об этом. Пока я жив и могу зарабатывать на хлеб, я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти тебя.

— Спасти меня, чтобы обречь на позор и бесчестье?.. О нет, отец! Как могу я появиться с ним на балу? Как могу выдать себя за сеньору, не сотворив тяжкого греха? Что станет, когда знатные сеньоры прознают, что подле них танцевала презренная рабыня…

— Замолчи, дочка! — прервал ее Мигел. — Возьми себя в руки и не волнуйся. Никто ничего не узнает. Мы уедем отсюда. Завтра же. Поплывем в Соединенные Штаты. Я найду работу, а ты со своими способностями тем более не пропадешь. Начнем новую жизнь.

— Ах, отец, мне страшно даже думать о том, что придется навсегда покинуть нашу родину.

— Но это единственный выход, доченька! Чтобы спасти тебя от позора и надругательства, я готов бежать хоть на край света.

— А вдруг этот благородный молодой человек, сеньор Алваро, узнав, что я рабыня, сумеет понять, какие ужасные обстоятельства толкнули нас на побег, и возьмет нас под свое покровительство, защитит от преследователей?

— Кто же может за это поручиться, доченька? Боюсь, что, услышав горькую правду, он станет презирать тебя и, быть может, даже первым донесет на тебя полиции, обозленный тем, что его едва не опозорили. Нет, моя родная, в нашем безотрадном положении нет иного выхода, как продолжать скрывать от всех наше прошлое, иначе пиши пропало. Соберись с духом, дочка, и пойдем на бал, это тяжкое испытание, я согласен, но мы должны пройти через него во имя нашего счастья. Подумай, скоро мы уже будем далеко отсюда, и никто, никто в целом свете не посмеет тебя обидеть. И не беспокойся об этих людях, ведь они не смогут узнать, кто ты такая, и общение с тобой никого не опозорит.

— Возможно, ты и прав, отец. Не знаю только, почему, но сердце мое противится этому шагу.

— Ничего не поделаешь, доченька, другого выхода у нас нет. Ведь если мы не пойдем на бал, а внезапно исчезнем, то подозрения, которые мы и так уже начинаем вызывать, наверняка усилятся.

Изаура, погруженная в свои печальные мысли, не ответила. Слова отца разбередили кровоточащую рану и повергли девушку в уныние. Возможно, отец прав — что может ожидать пойманную беглянку, кроме тюрьмы, пыток и смерти?

Изаура была в полном смятении. Она чувствовала себя утлым суденышком посреди разбушевавшегося океана сомнений, которое то взлетало на гребень вспененной волны надежды, то проваливалось в пучину безысходности.

Деликатная и ранимая, искренняя и простодушная, неспособная примириться с малейшей ложью и обманом, Изаура жестоко страдала; все нутро ее восставало против бала, и порой, казалось, она принимала твердое решение и говорила себе — нет, ни за что не пойду!

На несколько минут девушка успокаивалась, но потом коварный червь сомнения вновь и вновь точил ее сердце. Доводы Мигела начинали казаться все более и более разумными, а страстное, необоримое желание в последний раз повидать Алваро, прикоснуться к его руке, ощутить его дыхание, услышать его голос повергало бедную девушку в невыразимое отчаяние.

Мысль о том, что вскоре, быть может, даже на следующий день ей предстоит уехать и навеки расстаться с любимым, не сказав ему последнего прости, разрывала сердце рабыни. Уехать в неведомое, покинуть возлюбленного, лишиться надежды обнять его в трагический миг разлуки и пролить на его грудь прощальную слезу, кочевать с места на место, как перекати-поле, не находя надежного пристанища, постоянно помнить об опасности… О! Какое ужасное будущее уготовила ей злая судьба! И другого будущего Изаура не видела. Впрочем, нет, перед ее глазами вдруг возникло видение ночи, волшебной ночи, сулящей высшее из возможных блаженств — близость возлюбленного. Боже, как смеет она колебаться, даже раздумывать, когда само небо посылает ей последнюю возможность побыть рядом с Алваро, дышать с ним одним воздухом, ощущать его тепло, считать биение его сердца. Нет, такая ночь для истерзанной души рабыни воистину стоит вечности, даже если впереди маячит только тоска и опасность, рабство и смерть!

Изауре было мучительно трудно перебороть себя, она сознавала, что поступает бесчестно, но, думая о своем идеале, благороднейшем молодом человеке с возвышенной душой и чистыми помыслами, каким и был Алваро, гнала сомнения прочь.

Наделенная от природы даром проницательности и особым чутьем, тем самым шестым чувством, что присуще многим женщинам, она быстро поняла, что отношение к ней Алваро не было ни простой данью уважения ее красоте и таланту, ни мимолетным влечением, обманчивым капризом молодости. Нет, Изаура чувствовала, что Алваро любит ее самой искренней, чистой, пылкой и глубокой любовью. Трудно даже описать, какую внутреннюю гордость испытывала Изаура, ловя на себе восхищенные взгляды Алваро, которые заставляли ее на время забыть о собственном происхождении.

— Я и в самом деле достойна любви Алваро, — убеждала она себя, — в противном случае он не любил бы меня. А если я достойна его любви, то почему он не может представить меня даже самому изысканному обществу? Нельзя допустить, чтобы жестокость и коварство одного человека разрушили то хорошее и доброе, что сотворил Создатель.

Так размышляла Изаура. Мысли о предстоящем бале, о встрече с обожаемым Алваро находили все больший и больший отклик в ее душе, пока наконец, не в силах устоять перед порывом, девушка не воскликнула: «Я пойду, я пойду на бал!»

В то самое время, пока Изаура размышляла над доводами отца, ломая голову над ответом, Мигел, ничуть не менее озабоченный и взволнованный, чем его дочь, бродил по саду, с нетерпением ожидая решения дочери.

— Я пойду на бал, отец, — наконец услышал он, — но готовиться к нему я буду, как жертва, которую под торжественные песнопения повезут на казнь, осыпая по дороге цветами. Нехорошее предчувствие гложет мою душу и угнетает меня.

— Какое предчувствие, Изаура?..

— Не знаю, отец. Я только чувствую, что грядет несчастье.

— А вот я, доченька, наоборот, убежден, что этот бал спасет нас…

Глава XIII

Надеюсь, наш читатель не подумал, что бал, на котором нам посчастливилось поприсутствовать, уже кончился. Небольшое отступление, которое мы позволили себе в предыдущей главе, показалось нам необходимым, чтобы описать, какие жестокие противоречия терзали душу нашей героини-рабыни и привели в конце концов к фатальному решению появиться на великолепном балу среди блистательной знати. Пожалуй, даже самое суровое сердце способно понять, но никакая логика, никакой разум не смогут оправдать этот безрассудный поступок совестливой, скромной и благоразумной в остальном девушки.

Итак, бал еще продолжался, хотя оживления, веселья и непринужденности, царивших вначале, уже несколько поубавилось. Бурные аплодисменты, всеобщее поклонение и восхищение, щедрые комплименты, которыми столь несдержанно осыпали кавалеры Изауру, вконец уже приелись и вывели из себя даже самых ярких, элегантных и остроумных дам. Разозленные своими любезными ухажерами, которые восторженно и беззастенчиво расточали любезности и оказывали невиданные почести золушке, бесспорной королеве бала, дамы отказывались танцевать.

Не жизнерадостные разговоры и беззлобные шутки, а желчные и язвительные реплики вылетали то из одного, то из другого угла.

Обстановка определенно накалялась. Вдоль стен огромной залы, по рядам сгрудившихся дам волной прокатился гул недовольства. Надвигалась буря. Дело в том, что несколько столь бесцеремонно брошенных своими спутниками дам уже заподозрили или каким-то неведомым чутьем почувствовали, что незнакомка, затмившая всех светских красавиц грацией и очарованием, не кто иная, как рабыня. Уже некоторые из них стали покидать пышно убранную залу, в особенности те, что считали себя вправе рассчитывать на благосклонность Алваро. Раздавленные триумфом Изауры и посчитавшие для себя невозможным состязаться с ней, неудачницы решили, что наиболее благоразумно не проявлять огорчения и тихонько удалиться, чтобы в тиши и уединении своих спален попытаться забыть о горечи поражения.

Впрочем, мы проявили бы несправедливость, утверждая, что среди стольких благородных и прекрасных дам не нашлось таких, которые совершенно бескорыстно и без тени зависти восхищались красотой и манерами Изауры и искренне радовались ее головокружительному успеху; лишь благодаря этим милым созданиям на балу удавалось поддерживать хоть искру веселья и непринужденности. Но таких женщин, к великому сожалению, было меньшинство. Ах, женщины, женщины! Ну почему, скажите, в любой компании представительниц слабого пола, даже принадлежащих к разным сословиям, по крайней мере половина становится объектом зависти, ревности, сплетен и интриг? Почему желание восторжествовать над соперницей берет верх над лучшими человеческими качествами, заставляет позабыть о дружбе и супружеской верности?

Впрочем, довольно отвлекаться. Напомню, что мы покинули Изауру в тот миг, когда они рука об руку с Алваро шествовали по зале, выбирая место перед началом кадрили. Пока наша пара танцует, заглянем на минутку в соседнюю комнату, уставленную ломберными столами, затянутыми зеленым сукном, и буфетами, заполненными ликерами, пивом и шампанским всевозможных марок. Через распахнутую широкую двустворчатую дверь эта комната непосредственно сообщается с танцевальной залой. Войдя, мы сразу увидим оживленную группу молодых людей, главным образом студентов, эдаких фатоватых денди, что напускают на себя эксцентричный байронический вид, словно пытаясь показать, как им приелось общество назойливых женщин. Среди них были такие, что охотно рассказывали, как устали от любовных похождений и теперь ни за какие коврижки не променяют удовольствие выкурить ароматную сигару или выпить бокал шампанского на дразнящий взгляд прекраснейшей из женщин. Были здесь и те, которые стихами либо прозой живописали о несчастной любви, разбитом сердце и разочарованности в жизни, о душе, опаленной огнем страстей или иссушенной пресыщением. Наконец, были среди них и хмурые мизантропы, которых можно встретить в любом обществе. Узнать их легко по унылому виду, потухшим глазам и пренебрежению, с которым они выставляют напоказ свое неприятие светской жизни, легкомысленных привычек и праздного времяпрепровождения.

Выделялся в этой компании один молодой человек, которому мы уделим особое внимание, ибо ему суждено сыграть едва ли не главную роль в дальнейших событиях. В нем не было ничего байронического или меланхолического, напротив, в его облике и манерах угадывались цинизм и развязность. Он казался старше своих приятелей на добрый десяток лет. Массивная обрубленная голова росла словно из самых плеч. Высокий покатый лоб над широким скуластым лицом испещряли многочисленные бугры и ямки, что, согласно Лаватеру, свидетельствовало об ограниченности и скудоумии. В его туповатой, почти гротескной физиономии читались черты, свойственные низменным эгоистическим натурам, не чурающимся самых гнусных поступков. Маленькие свинячьи глазки, бегающий взгляд также выдавали подленький характер. Жадный донельзя и корыстолюбивый, этот молодой человек тоже был студентом, хотя в своем неряшливом, местами замызганном наряде вернее сошел бы за лоточника. Учился он вот уже лет пятнадцать и платил из собственного кармана, извлекая доход от таверны, совладельцем которой являлся. Звали его Мартиньо.

— Друзья, — сказал один из молодых людей, — а не сыграть ли нам в ландскнехт, пока эти бездельники шаркают ножками и отвешивают поклоны?

— Превосходная мысль! — воскликнул другой и, не откладывая дела в долгий ящик, решительно уселся за стол и взял в руки колоду. — Коль другого занятия у нас нет, почему бы и впрямь не перекинуться в картишки? Тем более что в картах жизнь. При виде бубновой дамы мое сердце трепещет, как птичка, и готово выпрыгнуть из груди, словно у Ромео при виде Джульетты… Афонсо, Алберто, Мартиньо, ступайте же сюда, сыграем две-три партии, не более.

— Я бы с превеликим удовольствием принял ваше предложение, друг мой, — откликнулся Мартиньо, — кабы не вынужден был спешить сыграть в другую игру, которая позволит мне, не шевельнув и пальцем и без всякого риска, положить в карман несколько конто.

— Что за вздор ты несешь, черт побери? Брось свои дурацкие шутки и садись играть с нами.

— Нет уж, сейчас мне не до шуток. Когда дело такое верное и само плывет в руки, какой мне смысл поддаваться азарту карточной игры, в которую я уже спустил уйму денег? Не такой уж я глупец!

— Тысяча чертей, Мартиньо! Объясни наконец, что за игру ты имеешь в виду?

— Попробуйте отгадать… Впрочем, нет, это бесполезно. Ладно, подскажу. Дело это довольно громкое, и шумиха поднимется изрядная. Скандал на весь мир. Ну что? Если отгадаете, то я закачу для вас роскошный пир в самом лучшем ресторане.

— Можешь считать, что никакого пира не будет, несчастный пожиратель тухлой рыбы, так как не родился еще тот человек, который способен был бы разгадать, что за бредовую идею ты вбил в свою ненормальную башку. Так что все, чего мы от тебя хотим, — это честно выиграть твои деньги в карты.

— Оставьте меня в покое, — огрызнулся Мартиньо, пристально следя за танцующими в зале парами. — Я подсчитываю свой барыш. Допустим, я играю партию в шахматы: шах королю, гарде королеве — и… мат! Пять конто у меня в кармане!

— Нет, вы только посмотрите на него! Он точно помешался. Давай договоримся так, Мартиньо: либо выкладывай, что ты задумал, либо катись отсюда по-хорошему и не испытывай нашего терпения своей бредятиной.

— Это я-то помешался? Да я умнее вас всех, вместе взятых! А что до моей игры… Ладно, сколько вы мне заплатите, если я вам расскажу? Запрыгаете от неожиданности, уверяю вас.

— Ты хочешь разжечь наше любопытство, чтобы выкачать из нас денежки? Ничего у тебя не выйдет. Тебе не удастся обвести нас вокруг пальца. Можешь идти на все четыре стороны со своей дурацкой игрой, а мы уж тут сыграем в свою. Раздавайте, друзья, не обращайте на этого мошенника внимания.

— Вот дурачье! — воскликнул Мартиньо. — Жалкие молокососы! Хорошо, следуйте за мной, и я докажу, что это вовсе не дурацкая игра и не мошенничество. Кстати, полюбуйтесь, — добавил он, извлекая из кармана сложенную пополам бумажку. — Вот моя козырная карта. Это объявление о беглом рабе.

— О! В самом деле? Поразительно!

— Какая чушь! Ты определенно спятил, Мартиньо!

— При чем тут объявление о беглом рабе?

— Разве тебя назначили судебным исполнителем или лесным капитаном?[21]

Так нестройным хором вперемешку с хохотом восклицали молодые люди, пытаясь перекричать грохочущий оркестр.

— Я не понимаю вашего недоумения, — сухо заметил Мартиньо. — И очень удивлен, что вы не обратили должного внимания на циркуляр о беглых рабах, который прислали из Рио-де-Жанейро и распространяли по городу в придачу к «Жорнал ду комерсиу».

— Кто мы, по-твоему, полицейские ищейки или судебные исполнители, чтобы разглядывать подобные циркуляры?

— Не знаю, не знаю. Только история получается крайне любопытная, а уж вознаграждение такое, что грех побрезговать.

— Бедняга Мартиньо! Видно, тебе позарез нужны деньги, раз ты охотишься за беглыми рабами даже в танцевальных залах! А может, ты еще в императорском дворце поищешь?

— Смейтесь, смейтесь, посмотрим, кто посмеется последним! Да, я и впрямь убежден, что беглец находится здесь, на балу. А пять конто на дороге не валяются, тем более что наша лавка в последние месяцы не приносит обычной прибыли.

Лавкой Мартиньо называл небольшую таверну, совладельцем которой, как вы, должно быть, помните, он был. Остановившись в проеме дверей, отделявших игорную комнату от танцевальной залы, он задержался там, попеременно окидывая взглядом танцующих и посматривая на бумажку в руке, словно что-то сравнивал и сопоставлял.

— Что он там вытворяет, черт побери? — воскликнул один из игроков, на мгновение забыв о картах.

— Он явно свихнулся, — заметил другой. — Только псих может искать на балу беглых рабов! Впрочем, чего еще можно ждать от Мартиньо — сбежавшую принцессу он наверняка стал бы разыскивать в невольничьих лачугах.

— Быть может, это какой-то паж или мукама?

— Нет, кто их пустит в залу? А ведь он не спускает глаз с танцующих!

— Ладно, друзья, черт с ним! Давайте лучше играть.

— Это она! — громко сказал Мартиньо, отойдя от дверей и повернувшись к своим приятелям. — Никаких сомнений. Бесспорно, она!

— Кто она, Мартиньо?

— Угадайте.

— Неужели беглая рабыня?

— Да, сеньоры, представьте себе — беглая рабыня собственной персоной. И танцует здесь, в этой зале!

— Ха, ха, ха! Ну и весельчак же ты, Мартиньо! Вот уморил! Совсем спятил! Никогда так не смеялся!

Такие возгласы неслись от ломберного стола, за которым молодые люди, бросив карты, утирали слезы и давились от хохота.

— Вы смеетесь? Погодите, скоро этот фарс превратится в трагедию.

— Отлично сказано! Продолжай, Мартиньо!

— Не верите? Тогда слушайте и пеняйте на себя, глупцы несчастные!

С этими словами Мартиньо уселся на стул, развернул бумажку и приготовился читать. Игроки с нескрываемым любопытством обступили его.

— Слушайте внимательно, — продолжал Мартиньо. — «Пять конто» — такой выразительный заголовок, начертанный крупным шрифтом, украшает этот клочок бумаги, который стоит больше, чем «Илиада» Камоэнса.

— И уж тем более куда дороже «Лузиад» Гомера[22], верно, Мартиньо? Кончай дурака валять, выкладывай, что там у тебя.

— Сейчас, сейчас, — сказал Мартиньо и начал читать: — «С фазенды сеньора Леонсио Гомеш да Фонсека, в округе Кампус, провинция Рио-де-Жанейро, сбежала рабыня по имени Изаура. Основные приметы: кожа нежная и светлая, как у белой, глаза темные и большие, волосы черные, длинные и слегка вьющиеся, рот маленький и красиво очерченный, зубы ровные и белые, нос тонкий и изящный, тончайшая талия, стройная фигура, рост средний; на левой щеке небольшая темная родинка, а над правой грудью след от ожога, по форме напоминающий крыло бабочки. Одевается со вкусом и элегантно, изумительно поет и играет на пианино. Благодаря прекрасному образованию и изысканным манерам может легко сойти за свободную сеньору из высшего общества. Сбежала вместе со своим отцом, португальцем по имени Мигел. Имена скорее всего изменены. Тот, кто найдет беглецов и вернет рабыню вышеназванному сеньору, получит вознаграждение в пять конто, помимо возмещения расходов».

— Неужели именно так и написано в объявлении, Мартиньо? Ведь ты только что нарисовал нам портрет настоящей Венеры, а теперь хочешь нас убедить, что она сбежавшая рабыня? — воскликнул один из игроков.

— Если не верите, можете прочитать собственными глазами. Держите бумагу.

— Да, друзья, такая рабыня и верно стоит того, чтобы не пожалеть любых усилий ради ее поимки, — но только для себя, а не из-за пяти конто. Выпади мне счастье поймать ее, уж ни за какие деньги не вернул бы ее хозяину.

— Меня больше не удивляет, что Мартиньо ищет ее здесь: такое совершенное создание и впрямь можно встретить только на балу у принца.

— Или в сказочном королевстве. Кстати, судя по приметам, это не кто иная, как чудесная богиня, которой мы так восхищались сегодня…

— Браво, Алберто, ты попал не в бровь, а в глаз, — прервал его Мартиньо. — Идите сюда, — он подозвал  приятелей к двери. — Полюбуйтесь на эту красотку, что танцует с Алваро. Бедняга Алваро, он выглядит таким счастливым! Если б он знал, с кем танцует, ему бы сделалось дурно. Присмотритесь внимательно, сеньоры, по-моему, все приметы совпадают, не так ли?

— Полностью! — выпалил Алберто. — Потрясающе! Даже родинка на левой щеке, которая так ей к лицу. Если у нее над грудью обнаружится и крыло бабочки, тогда вопрос решен. О небо! Неужто возможно, чтобы такая прелестная девушка оказалась рабыней?!

— Но как у нее хватило смелости появиться на таком балу? — спросил Афонсо. — Я просто поражаюсь.

— Что касается меня, — сообщил Мартиньо, — можно считать, что дело в шляпе и пять конто уже мои. До свидания, мои дорогие.

С этими словами он аккуратно сложил бумажку, сунул ее в карман, довольно потер руки, нахлобучил шляпу и удалился.

— Ну и скупердяй, — произнес Афонсо. — Ради денег готов на все. По-моему, он собирается схватить несчастную девушку прямо на балу.

— Да, за пять конто он пойдет на любую подлость. Такой мерзавец позорит все наше сословие. Как бы сговориться и выгнать его из академии? Я бы сам с удовольствием отдал пять конто, чтобы сделаться рабом этой красавицы.

— Просто поразительно! Кто бы мог подумать, что под столь ангельским обличьем скрывается беглая рабыня!

— А кто тебе сказал, что в теле рабыни не может скрываться душа ангела?

Глава XIV

Кадриль наконец закончилась. Радостный и восторженный Алваро пригласил свою прекрасную партнершу отведать прохладительных напитков и повел ее в одну из отдаленных комнат. Они пробивались сквозь толпу, провожаемые доброй сотней взглядов, в которых выражались нескрываемая ревность и зависть, ненависть и восхищение. Алваро еще до сих пор так и не объяснился Элвире в любви, хотя любовь его, усиливавшаяся день ото дня, угадывалась во всем: в словах, взглядах, жестах и поступках. Он считал, что за два месяца, пролетевших после их первой встречи, досконально изучил свою возлюбленную, и пришел к выводу, что она само совершенство, камень чистой воды. Он нисколько не сомневался в чистоте души Элвиры и в искренности ее чувств и решил, что нашел свое счастье. Во имя этой любви он готов был отдать все, чем владел: душу, сердце и состояние. Происхождение Элвиры нисколько не волновало его, и он даже ни разу не попытался выяснить, откуда она родом. Его широкой демократической натуре чужды были расистские взгляды и теории социального неравенства. Его любовь к Элвире нисколько не изменилась бы, узнай он, что она принцесса или, напротив, родилась в глинобитной лачуге нищего рыбака. Ему было вполне достаточно сознавать, что она рядом, и знать, что она самое чудесное и обожаемое существо на свете.

Как уже известно нашему читателю, Алваро придерживался пуританских воззрений квакеров, поэтому он даже не пытался злоупотреблять любовью, которую питала к нему прелестная девушка, хотя, признаться, удержаться от греховных мыслей было ох как трудно.

Но в эту дивную ночь влюбленный молодой человек, вконец покоренный и ослепленный божественной красой и поразительным музыкальным даром Элвиры, уже не мог более сдерживаться. Признание в любви светилось в его глазах и готово было в любой миг слететь с его губ, поэтому, как только наша парочка очутилась в безлюдной комнате, Алваро взволнованно заговорил:

— Дона Элвира, если в своем доме и в райском саду вы ангел, то здесь, на этом балу, вы несравненная богиня. Мое сердце уже давно принадлежит вам, вы заперты в нем, как в ларце, а ключ от него безвозвратно утерян. Вы властительница моей души, и с сегодняшнего дня моя судьбу в ваших руках и зависит только от вас. Вы путеводная звезда моей жизни, и только вы можете меня навеки осчастливить или, наоборот, сделать несчастнейшим из смертных. Надеюсь, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы не сомневаться в искренности моих слов. У меня приличное состояние, я пользуюсь почетом и уважением в обществе, но я никогда не стану счастливым, если вы не согласитесь разделить со мной все блага, что даровала мне судьба.

Пылкие и нежные слова Алваро, подсказанные самой любовью, в другое время могли бы стать целительным бальзамом для израненного сердца Изауры, но теперь они жгли его раскаленным железом, звучали, как жестокая насмешка коварной судьбы, как райская музыка в геенне огненной. С одной стороны, добрый ангел пытался увлечь ее за руку в вечную гармонию и блаженство Эдема[23], с другой — мрачный демон, мерзкое исчадие ада, опутывал ее ноги тяжелыми кандалами, которые неумолимо тянули ее в преисподнюю к пыткам и страданиям.

Сейчас самое время поведать, что Изаура, кружась в вихре озорной кадрили, успела заметить Мартиньо, который с подленькой улыбкой прислонился к косяку и пристально ее разглядывал, время от времени сверяясь с бумажкой, что держал в руке. Взгляд пронзил ее, как острый клинок; Изаура ни секунды не сомневалась, что тайна ее раскрыта. В глазах у нее внезапно потемнело, и ей показалось, что пол разверзся у нее под ногами и она проваливается в бездонную пропасть. Чтобы удержаться, она обеими руками обняла Алваро за плечи и склонила голову к его груди.

— Что с вами, моя сеньора? — испуганно спросил Алваро. — Вам плохо?

— Немного, — пролепетала Изаура, с трудом приходя в себя. — Мне вдруг стало больно вот здесь, но сейчас уже легче… Я не привыкла к такой толчее, да и голова чуть-чуть закружилась.

— Ничего, это пройдет, — ответил Алваро, обвив рукой гибкий стан девушки. — Вы родились, чтобы блистать на балах… Впрочем, если хотите уйти…

— Нет, нет, — спохватилась Изаура, — давайте продолжим, тем более что танец заканчивается.

Алваро успокоился и, подхваченный вихрем финала кадрили, даже не заметил, как побледнело лицо девушки. Несчастная уже не могла танцевать и лишь старалась следовать за Алваро, послушная ритму; мысли ее витали вдали от танцевальной залы, и она не видела ничего, кроме отвратительной фигуры Мартиньо, застывшего, словно сфинкс, в проеме дверей. Сердце девушки сжалось в предчувствии зловещей беды, надвигавшейся на нее, как тень растопырившего когти ястреба, пикирующего из поднебесья на робкую голубку.

Томясь от страха и тоски, Изаура даже не смогла вымолвить ни слова в ответ на искреннее и пылкое признание молодого человека. Бедняжка не могла и рта раскрыть, что Алваро воспринял как признак взволнованности и смущения.

— Ну скажите хоть слово, — взмолился он наконец. — Одно только слово, и я…

— О сеньор, — чуть слышно прошелестела Из аура, — что смею я сказать после столь нежных слов, что я услышала? Я очень тронута, поверьте, но…

Она внезапно запнулась, вздрогнула, пошатнулась и ухватилась за руку Алваро, который, в свою очередь, посмотрел на девушку с испугом.

— Это он!.. — еле выдавила она дрожащим голосом. Изаура вдруг заметила, что в комнату, где они уединились с Алваро, входит Мартиньо, и почувствовала, что ноги ее холодеют, а сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди.

— Простите, сеньор, — пролепетала она, — мне трудно слушать такие чудесные, нежные слова… Что-то мне нездоровится. Будьте так любезны, проводите меня к моему отцу…

— Конечно, конечно, дона Элвира! — засуетился ничего не понимающий Алваро. — Но… Боже, как вы побледнели! Вы белая как полотно! Вам, верно, очень плохо? Может, позвать врача?

— Спасибо, сеньор Алваро, не беспокойтесь из-за меня. Это пройдет, просто я, наверное, устала. Приду домой, прилягу, и все как рукой снимет.

— Как, вы хотите уйти, не сказав мне ни слова утешения и надежды?

— Утешения, возможно, а вот надежды…

— Но почему?

— Потому что у меня самой ее больше нет…

— Значит, вы не любите меня?

— Я вас очень люблю, поверьте.

— Тогда вы согласны стать моей?

— Нет, это невозможно…

— Невозможно? Но что нам может помешать?

— Мне, право, тяжело вам объяснить, сеньор; это мой крест, мой злой рок, если хотите…

Разговор двух влюбленных был прерван на самом интересном месте внезапным появлением Мартиньо, который возник, точно джинн из бутылки, и отвесил глубокий поклон. Взбешенный Алваро уже открыл было рот, собравшись прогнать бесцеремонного невежу, как прогоняют шелудивого пса, тогда как Изаура оцепенела от страха.

— Сеньор Алваро, — с подчеркнутым уважением заговорил Мартиньо, — с вашего позволения я хотел бы сказать пару слов с глазу на глаз этой сеньоре, которую вы держите за руку.

— Этой сеньоре? — изумился Алваро. — Что за дело может быть к ней у вас?

— Поверьте, сеньор, дело весьма важное и не терпит отлагательства, и ей это известно лучше, чем нам с вами.

Алваро, который прекрасно знал подлый и гнусный нрав Мартиньо, решил, что это козни какого-нибудь завистливого и трусливого соперника, который решил использовать этого негодяя для мести дли какой-то иной низости. Поэтому он переборол свой гнев и спокойно спросил Изауру:

— У вас есть какое-нибудь дело с этим человеком, дона Элвира?

— У меня? Конечно, нет. Я его и в глаза не видела, — дрожащим голосом пролепетала побледневшая как смерть девушка.

— Господи! Что случилось, дона Элвира? На вас просто лица нет. Как вы смеете так волновать ее, негодяй? Умоляю, дона Элвира, не бойтесь! Я рядом с вами, и никто не посмеет вас обидеть!

— Я вовсе не хотел оскорбить вас, сеньор Алваро, — не унимался Мартиньо, — но дело значительно серьезнее, чем вы предполагаете.

— Хорошо, сеньор Мартиньо, довольно играть в кошки-мышки. Выкладывайте все начистоту — что вам угодно от этой сеньоры?

— Я готов сказать, но для вас же лучше, если вы это не услышите.

— Ах, вот как! У вас какие-то тайны! В таком случае заявляю; что ни на минуту не оставлю эту сеньору в вашем обществе, и если не хотите изложить свое дело, то можете ступать на все четыре стороны.

— Нет, сеньор, со мной этот номер не пройдет. Не на такого напали. Я не собираюсь понапрасну тратить время, и тем более что пять конто на дороге не валяются.

Последние слова Мартиньо процедил сквозь зубы.

— Послушайте, сеньор Мартиньо, — закипел Алваро, — не злоупотребляйте моим терпением, прошу вас. И вообще, буду вам крайне признателен, если вы избавите нас от своего присутствия.

— О сеньор, — невозмутимо ответил Мартиньо, — видит бог, что я пытался этого избежать, но уж коли вы настаиваете, извольте. Так вот, я имею честь заявить вам, что женщина, которую вы держите за руку, — беглая рабыня!

Алваро хотя и знал цену словам этого проходимца и был внутренне готов к самой подлой выходке с его стороны, все же в первый миг застыл как громом пораженный. Поскольку он и мысли не допускал, чтобы поверить этому гнусному заявлению, то, чуть-чуть пораскинув мозгами, пришел к выводу, что скорее всего стал жертвой какой-то грязной игры. Тем более этот отвратный тип Мартиньо, нередко становившийся орудием выполнения подлых замыслов других таких же негодяев, не вызывал в нем ничего, кроме омерзения.

— Сеньор Мартиньо, — отчеканил Алваро с нескрываемым презрением в голосе, — если вам кто-то заплатил, чтобы вы разыграли этот гнусный фарс, то назовите мне сумму, и я заплачу вам в два раза больше, чтобы вы оставили нас в покое.

Слова прозвучали как пощечина, но на наглой физиономии Мартиньо не дрогнул ни один мускул.

— Еще раз повторяю, — процедил он, дерзко повысив голос, — эта сеньора — беглая рабыня, и мой долг — схватить ее и вернуть хозяину!

Тем временем Изаура увидела своего отца, который повсюду разыскивал ее, и, отпустив руку Алваро, бросилась к Мигелу и зарылась лицом на его груди.

— Господи, какой позор! — причитала она вперемежку со всхлипываниями. — И ведь я предчувствовала, что именно так и будет.

— Этот человек либо отъявленный наглец, либо сумасшедший, или же просто пьян в стельку! — воскликнул Алваро вне себя от гнева. — В любом случае его следует выгнать отсюда за недостойное поведение.

И вот уже некоторые из друзей Алваро схватили Мартиньо за руки, собираясь выставить его вон как пьяницу или сумасшедшего, но негодяй вдруг заговорил, причем в тоне его звучала непоколебимая уверенность:

— Постойте, сеньоры! Прежде чем расправиться со мной, послушайте, что я вам зачитаю, и если вы потом сочтете меня неправым, то можете надавать мне по физиономии и вышвырнуть в окно.

Ссора эта не осталась незамеченной, и вокруг собралась уже приличная толпа, причем число любопытствующих росло с каждой минутой. Роковые слова: «Эта сеньора — беглая рабыня», нарочито громко произнесенные Мартиньо, в мгновение ока облетели все уголки особняка и танцевальную залу, и теперь все, кто здесь был — дамы, кавалеры, музыканты, швейцары и лакеи, — подталкивая друг друга локтями, стремглав неслись в дальнюю комнату, чтобы поспеть к невиданному зрелищу. Чтобы лучше разглядеть происходящее, зеваки вытягивали шеи, вставали на цыпочки и жадно ловили каждое слово разворачивавшегося на их глазах трагического спектакля.

Стоя в самой середине изумленной, безмолвной, жаждущей сенсации толпы, Мартиньо, упиваясь каждым мигом своего торжества, подчеркнуто медленно вытащил из кармана уже известную нам бумагу, развернул ее и принялся зачитывать звучным голосом и с расстановкой.

— Нетрудно заметить, — сказал он, закончив чтение, — что все приметы полностью налицо, так что только слепой не разглядит в этой сеньоре ту самую беглую рабыню, о которой идет речь в циркуляре. А чтобы окончательно рассеять все сомнения, надо посмотреть, есть ли у нее над грудью след от ожога. С позволения сеньоры я готов проделать это прямо сейчас.

С этими словами Мартиньо с бесстыдной развязностью начал приближаться к Изауре.

— Стой, негодяй! — выкрикнул Алваро и, схватив Мартиньо за руку, резко оттолкнул его от Изауры: Мартиньо пошатнулся и, если бы не толпа, окружавшая их плотным кольцом, неминуемо рухнул бы на пол. — Не прикасайся к ней! Рабыня она или нет, не смей трогать ее своими грязными лапами!

Изаура, сраженная мучительным стыдом, высвободилась из объятий отца, повернулась к толпе, приподняла голову и, сцепив трясущиеся словно в лихорадке руки, заговорила срывающимся голосом:

— Прошу вас, не надо трогать меня… Умоляю вас, дамы и господа, простите меня! Я совершила тяжкий, непростительный грех!.. Но Бог свидетель, что принудил меня к этому жестокий рок. Господа, то, что сказал этот человек, — правда. Я… рабыня!..

Голова бедняжки после этих слов безжизненно поникла, словно сорванная лилия, в лице не было ни кровинки. Как обрушивается мраморная статуя при жестоком смерче, так пошатнулась, потеряв сознание, Изаура. И упала бы на пол, если бы ее не поддержали сильные руки Мигела и Алваро.

Рабыня! Слово это, вырвавшееся из груди Изауры, словно предсмертный хрип, еще долго, передаваемое из уст в уста, эхом проносилось под сводами роскошного особняка, напоминая зловещий посвист ночного ветра в мрачной лесной чащобе.

Случившееся было сродни реакции на взрыв порохового погреба: сперва испуг, шок, ошеломление, потом выкрики, всеобщий гам, переполох и сумятица.

Алваро и Мигел отнесли бесчувственную Изауру в дамскую комнату, где несколько сердобольных сеньор помогли им уложить девушку поудобнее и не отходили от несчастной, пока она не пришла в себя. Мартиньо не отходил от них ни на шаг, как стервятник, опасающийся, что добычу похитят у него из-под носа.

Разоблачение воистину наделало много шума: никто не остался в стороне, гул и гвалт стояли невообразимые. Самым поразительным было следить за тем, как меняются выражения на лицах у дам, первых красавиц, по мере того как они узнавали, что незнакомка, затмившая их красой, изяществом, обаянием и талантом, — ничтожная рабыня! Никаких слов в нашем языке не хватит, чтобы описать эту палитру чувств… Вы уж сами догадайтесь, дорогой читатель. У многих из бывших здесь дам к чувству оскорбленного достоинства, унижения и жестокого разочарования примешивалось и особое, по-своему мстительное внутреннее удовлетворение, лучше всего заметное у тех, чьи не слишком любезные и галантные спутники выказывали непомерное восхищение прелестью неведомой красавицы певуньи. Особенно ликовали те, кто еще лелеял хоть призрачную надежду завоевать сердце Алваро: публичное унижение и посрамление знатного молодого человека казалось им знамением божьим.

— В хорошеньком положении очутился наш Алваро, — судачили они. — Раб рабыни, ха-ха-ха! Как у него вытянулась физиономия, когда он услышал ее признание!

— Держу пари, что он ее освободит, а потом женится. Он ведь ненормальный и способен выкинуть любой фортель.

— Каков герой-любовник, а! Заполучит сразу и жену, и певицу, и прекрасную судомойку!

Впрочем, никакие злые языки, жалящие и ранящие, как кинжал, не способны были унизить Изауру, лишить ее той прелести и необычайного таланта, по сравнению с которыми кокетливые и жеманные светские красотки выглядели жалкими и убогими.

Молодые люди восприняли случившееся совершенно иначе. Лишь немногие из них остались равнодушными к судьбе несчастной рабыни, которой еще совсем недавно восторженно рукоплескала вся собравшаяся знать. Повсюду, куда ни кинь взгляд, кавалеры, разбившись на небольшие кучки, оживленно обсуждали столь взбудоражившую всех новость. Нашлись и такие, что, несмотря на очевидное совпадение примет, отказывались смотреть правде в глаза и подвергали сомнению даже признание самой Изауры.

— Нет, — говорили они, — такая женщина просто не может быть рабыней, это совершенно невозможно. Здесь должна быть какая-то тайна, которая непременно откроется.

— Какая еще тайна? Все абсолютно реально, и она сама в этом призналась. Только хотел бы я посмотреть на этого жестокого и бездушного фазендейро, что держит в неволе такое прелестное создание!

— Должно быть, какой-то надутый и чванливый болван с грязной душонкой.

— Ничтожный царек!

— Или какой-нибудь новоявленный султан, который держит ее как наложницу для своего гарема.

— Как бы то ни было, он изверг, и надо заставить его дать ей вольную. Не могу представить, чтобы женщина, достойная сверкать на королевском престоле, маялась в грязной сензале.

— Только такой алчный и низкий негодяй, как Мартиньо, мог разглядеть рабыню в подобном ангеле! Какое бесстыдство! Я готов растерзать его на куски!

Между тем Мартиньо уже успел обзавестись ордером на задержание Изауры и, явившись в сопровождении судебного исполнителя, настойчиво требовал, чтобы беглянку выдали ему. Однако Алваро, использовав все свое влияние и авторитет, решительно восстал против притязаний Мартиньо и добился того, что ему позволили поручиться за рабыню после того, как он, призвав в свидетели всех присутствующих, клятвенно пообещал, что вернет рабыню хозяину по его требованию. Напрасно Мартиньо упирался и потрясал ордером, дружный хор голосов изругал его на чем свет стоит, причем самыми ласковыми словами были: «вампир», «проклятый шпик» и «доносчик».

— Будьте вы прокляты! — вопил Мартиньо, словно одержимый. — Вы меня обокрали! Украли пять миллионов рейсов! Пять конто! Боже, как я всех вас ненавижу!

Он, как безумный, кинулся на лестницу, промчался по ней в два-три прыжка и пулей вылетел на улицу, рыча от бессильной злобы.

Глава XV

С тех пор пролетел почти целый месяц. Благодаря самоотверженному вмешательству и заступничеству Алваро Изаура и Мигел продолжали жить в своем уютном домике в районе Санту-Антониу. Они даже не помышляли о том, чтобы попытаться бежать или перебраться в более укромное местечко, но, следуя совету своего бескорыстного покровителя, вели самый незаметный образ жизни в ожидании результатов энергичных действий, что предпринимал Алваро по их спасению. Тем не менее жили они в постоянном страхе и тревоге, как под дамокловым мечом.

Алваро навещал их каждый день. Втроем они долгими часами обсуждали все возможные и невозможные способы добиться освобождения Изауры, и надежда на это еще теплилась в их сердцах.

Чтобы выяснить, что произошло после той роковой ночи, по завершении трагичного для Изауры бала, перенесемся в домик беглецов и послушаем, о чем беседуют Алваро и его друг, доктор Жералдо.

Жералдо уже на следующее утро после бала покинул Ресифе и поскакал в один городок в глубинке провинции, где у него были спешные дела. Возвратившись в столицу[24] несколько недель спустя, он тут же кинулся разыскивать Алваро, побуждаемый даже не столько дружескими чувствами, сколько любопытством. Он не раз наведывался в дом Алваро, но, так и не застав его, понял, что надо искать друга у Изауры, если, конечно, она по-прежнему живет в Ресифе. И он не ошибся. Алваро, узнав голос друга, выкликавшего его имя от калитки, заверил хозяев, что человеку этому можно полностью доверять, и испросил разрешения пригласить его в дом.

Войдя, Жералдо очутился в крохотной передней, где царили полумрак и прохлада и благоухали цветы. Цветы были повсюду, они свешивались пунцовыми, алыми, рубиновыми и ослепительно белыми гирляндами с окон и стен, обвивали входную дверь, отчего передняя больше походила на райскую беседку или дышащий утренней свежестью сказочный грот. Свет проникал сюда только через застекленную дверь с открытой веранды, выходящей на берег Атлантики. За верандой виднелись горделивые стволы кокосовых пальм, которые дарили домику благословенную тень и прохладу. За сочной смарагдовой зеленью глаз погружался в переливающуюся на солнце лазурно-сапфировую синь океана, сливавшуюся вдали с чистым бирюзовым небом.

Мигел и Изаура, поздоровавшись с гостем и обменявшись двумя-тремя учтивыми фразами, удалились в глубь дома, чтобы оставить друзей одних, благо тем было о чем поговорить.

— Что ж, Алваро, — сказал со смехом доктор Жералдо, — домик и впрямь премиленький, так что неудивительно, что ты проводишь здесь столько времени. Какие дивные цветы! Словно в таинственном гроте сказочной феи. Жаль только, что проклятый колдун одним махом уничтожил очарование твоей феи и превратил ее в обыкновенную рабыню!

— О, не смейся надо мной, мой милый доктор! Я до сих пор не пришел в себя от пережитого, не могу выбросить из головы кошмар той злополучной ночи. И все же, клянусь тебе, мои чувства к ней не изменились: я люблю ее с той же страстью, что и прежде…

— Что ты говоришь? Ни за что бы не подумал. Воистину нет предела твоим чудачествам!

— Ничего не поделаешь, таким уж я уродился. В первый миг я был совершенно ошеломлен и даже ослеплен от стыда и злости настолько, что, к великому своему ужасу, даже возликовал поначалу: поделом тебе, подумал я, это расплата за предательство. Господи, какое жестокое разочарование я испытай! В одно мгновение перед моими глазами разрушился до основания и превратился в прах прекрасный замок, с такой любовью — созданный в моих мечтаниях… Я чувствовал себя растоптанным и униженным: подумать только, какая-то рабыня столько времени водила меня за нос и в конце концов выставила на всеобщее посмешище! Я готов был сквозь землю провалиться, сгореть от стыда, особенно перед дамами, которые из-за меня провели весь вечер в обществе рабыни…

— Да еще такой рабыни, — добавил Жералдо, — которая заткнула их всех за пояс. Ты словно нарочно подложил им такую свинью. Этого тебе никогда не простят, хотя я совершенно убежден, что они считают тебя таким же обманутым и одураченным, как и они сами.

— Знаешь, Жералдо, сейчас я даже рад, что это случилось. Мне кажется, что Всевышний специально подверг меня такому суровому испытанию, чтобы наглядно показать, насколько жалки и нелепы те различия, что обусловливаются не умом, благородством или иными человеческими качествами, а даются человеку от рождения, в зависимости от его происхождения. Вот Господь, по-моему, и решил поставить на место нашу тщеславную, чванливую и самодовольную знать, возвысив над нем простую рабыню без рода и племени и доказав тем самым, что обыкновенная рабыня может дать сто очков вперед любой герцогине. Извини, я несколько отвлекся. Так вот, довольно скоро я пришел в себя и вновь ощутил в своем сердце такую любовь, которую не смог погасить никакой скандал; я мигом позабыл нанесенную мне обиду и решил любой ценой защитить прелестную пленницу, чего бы мне это ни стоило. Как только я увидел, что бедняжка пришла в себя, и убедился, что она вне опасности, я отправился к своему доброму знакомому, шефу полиции, чистосердечно выложил все, что стряслось, и получил разрешение на то, чтобы Изаура с отцом — я уверен, что Мигел и в самом деле ее отец, — продолжали жить в своем доме. Я поручился всем, что имею, за то, что они не сбегут. Слава Богу, так оно и вышло, несмотря на все истерики, которые закатывал Мартиньо, с упорством идиота доказывавший, что нельзя оставлять Изауру на свободе. Однако уже на следующий день сам начальник полиции, пораскинув мозгами над возможными последствиями этого скандала, пожелал, чтобы Изаура явилась к нему для допроса и выяснения личности. Боже, как жаль, что тебе не довелось увидеть ее тогда! Какое благородство души, какая искренняя и добрая натура открылись в этой донельзя перепуганной и заплаканной девушке. Словно падший ангел сошел с небес и явился в облике Изауры. Начальник полиции был восхищен и тронут до глубины души и, надо воздать ему должное, вел допрос очень мягко и даже учтиво. Бедное наивное создание! Видел бы ты, с каким простодушным смущением она чистосердечно призналась во всем содеянном!. Да, они бежали вместе с отцом, чтобы вырвать ее из рук жестокого, развратного и мстительного сеньора, который пытался путем изощренных издевательств принудить ее сносить его грубые приставания, исполнять его самые изощренные и низменные прихоти. Что было делать в такой ситуации бедной Изауре, этой утонченной, необычайно образованной девушке, которую с детства воспитывали в духе высокой нравственности и целомудрия? Она решительно отбивалась от притязаний этого животного, но, когда обстановка стала вконец невыносимой — девушку стали подвергать побоям и всевозможным унижениям, — Изаура поддалась уговорам отца и решилась на побег… Это, конечно, крайность, но что ей еще оставалось?

— Ну что ж, Алваро, причина побега вполне понятна и даже где-то оправдывает и возвышает девушку, но… тем не менее она считается беглой рабыней.

— Тем более она достойна сочувствия и жалости. Бедняжка поведала мне всю грустную историю своей жизни — я верю каждому ее слову… Так вот, самое трагичное состоит в том, что у нее есть право на свободу и она может попытаться доказать его. Старая сеньора, мать хозяина Изауры, воспитывала ее как собственную дочь и дала ей блестящее образование. Старушка не раз говорила при свидетелях, что в своем завещании выразит последнюю волю — даст Изауре свободу… Но добрая женщина внезапно умерла, не успев составить завещания, и Изаура попала в лапы этого гнусного, распутного негодяя.

— Да, и впрямь печальная история. Но что ты собираешься делать дальше?

— Я хочу добиться, чтобы Изауру оставили на свободе и чтобы назначили защитника, который будет отстаивать ее права.

— А как ты рассчитываешь раздобыть доказательства или хоть какие-то документы, подтверждающие ее права?

— Увы, Жералдо, я в смятении. Я хотел посоветоваться с тобой и потому с таким нетерпением ожидал твоего возвращения. Ты со своими юридическими познаниями сумеешь растолковать мне все хитрости и тонкости этого дела. Впрочем, первый, очевидный для меня шаг я уже сделал: на следующий день после того злополучного бала я написал письмо хозяину Изауры, в котором в самых учтивых и изысканных выражениях предложил ему назначить цену за освобождение рабыни. Боюсь, однако, что я только все испортил; тот самолюбивый и ревнивый царек, видимо, разозлился и решил встать в позу и прислал мне в ответ грубое и вызывающее послание (я его только что получил), в котором обзывает меня соблазнителем и укрывателем чужих рабынь и сообщает, что предпримет все предусмотренные законом меры, чтобы вернуть свою похищенную собственность…

— Вздорный и неучтивый султанишка, — в сердцах бросил Жералдо, быстро пробежав глазами письмо, которое передал ему Алваро, — хотя я убежден, что если не принимать во внимание грубые выражения…

— За которые он мне ответит, обещаю тебе.

— Так вот, если не принимать во внимание грубые выражения и если у тебя нет бесспорных доказательств того, что твоя подзащитная имеет право на свободу, то он, как ни горько мне это говорить, имеет юридическое право востребовать рабыню в любое время, где бы она ни оказалась.

— Боже, какое это позорное и жестокое право, Жералдо! Это просто насмешка — называть правом узаконенные варварские обычаи, недостойные цивилизованного общества, против которых выступают и борцы за гражданские права, и церковь, да и вообще все приличные люди. Какой ужас, что общество терпит такое положение, при котором капризный и безнравственный тиран, влекомый низкими и постыдными инстинктами, имеет право всячески измываться над слабым и невинным существом лишь потому, что оно имело несчастье родиться рабыней. Я считаю, что это верх ханжества и разложения.

— Ты не совсем прав, дорогой Алваро, конечно, любые случаи жестокого обращения с рабами следует решительно пресекать, но подумай сам, как могут власти вмешиваться в личную жизнь гражданина или вторгаться в его частные владения, даже если там и творятся самые отвратительные и постыдные безобразия? И как узнает об этом правосудие, если порой и соседи не ведают о делах друг друга? Увы, Алваро, пока существует рабство, подобных мерзостей не избежать. Эта ужасная система породила столько злоупотреблений, что им попросту несть числа, но исчезнуть они могут лишь после окончательного искоренения первородного греха — породившей их причины.

— Да, к сожалению, это так, но меня больше всего возмущает, что наше общество, которое так кичится своей цивилизованностью, бросает несчастные жертвы на растерзание палачам, если только не найдется какой-то великодушный и благородный защитник. Что касается меня, Жералдо, то я клянусь, что до той поры, пока в моей груди еще бьется сердце, я буду бороться не только за свободу Изауры, но и за полную отмену рабства, и я надеюсь, что Всевышний поддержит меня в этом справедливом и святом деле.

— Согласись, Алваро, что сейчас твоими устами говорит не только филантроп… ты ведь отчаянно влюблен в эту рабыню, не так ли?

— Ты прав, Жералдо, я безумно люблю ее и буду любить вечно; здесь нет никакой тайны. И что странного и постыдного может быть в любви к рабыне? Патриарх Авраам полюбил свою рабыню Агарь и оставил из-за нее Сарру, свою жену. Разве Изаура становится менее благородной, чистой и возвышенной оттого, что она рабыня? Разве она утрачивает светлый ореол доброты и нравственности, которым окружена? Нет, настоящая красота и целомудрие — две звезды, которые сияют еще сильнее, когда вокруг сгущается кромешный мрак несчастья и зла.

— Твоя философия прекрасна, друг мой, я она вполне достойна твоего благородного сердца, но беда в том, что законы нашего общества, оправдывающие социальное неравенство, придуманы человеком; потому они зачастую такие несовершенные, несправедливые и даже жестокие. Ангел стенает под гнетом рабства, но терпит его, а сатана радостно ухмыляется и потирает руки — здесь он пока одерживает верх.

— Значит, — уныло спросил Алваро, — наши законы не позволяют отбить невинную жертву у палача?

— Нет, Алваро, разве что ты сумеешь раздобыть весомые доказательства прав своей подзащитной. Перед лицом закона раб — это всего лишь собственность, а не человеческое существо. Сеньор обладает абсолютным правом собственности на раба, которое может утратить, лишь дав рабу вольную, либо продав его, или же добровольно отказавшись от него в суде, но никакое жестокое обращение не может послужить достаточной причиной для того, чтобы освободить раба.

— Боже, какие позорные у нас законы, это не законы, а никчемный и жалкий ворох бумаги. В них целая уйма лазеек, с помощью которых можно поймать в сети добродетель, защитить обман, одурачить простоту, ограбить бедность и потворствовать алчности сильных мира сего. Но когда преследуется высокая и гуманная цель, когда речь идет о защите подлинной невинности от насилия, о спасении несчастной жертвы от преследования и издевательств, тогда эти законы либо бессильны, либо жестоки. И все же я разобьюсь, но приложу все силы, чтобы освободить бедняжку от позорного и тяжкого ига. И вдохновляет меня не только великодушие, но и страстная любовь, которой я не стыжусь.

Доктора Жералдо, признаться, изрядно напугали эти пылкие, возвышенные речи его друга, который, как искренне считал наш ученый муж, до сих пор еще витал в облаках и не хотел считаться с суровыми реальностями окружающей жизни.

— Вот уж не думал, — серьезно начал он, — что ты так далеко зайдешь в своей восторженной и безумной любви. То, что ты пытаешься защитить от преследования столь одаренную рабыню, — это, конечно, очень гуманно, достойно и делает тебе честь. Но остальное, ты меня извини как друга, — от лукавого… порождение твоего романтического воображения. Подумай сам: как скажется твоя пылкая любовь к рабыне на положении, которое ты занимаешь в обществе, на отношении к тебе людей?

— Рабыня! — словно смакуя это слово, воскликнул Алваро. — Нет, это не пустое, ничего не выражающее название, это олицетворение зла и лжи. Чистый ангел, нежная фея — вот подлинная реальность! Неужто может один человек или даже все общество противиться воле Творца, ниспославшего ангела с небес на землю, и отказываться признать в нем человеческие права лишь потому, что ангел этот — рабыня?

— К великому сожалению, ангел угодил с небес прямо в зыбучее болото рабства, и никто во всем мире не сможет вытянуть его из роковой трясины. Понимаешь, Алваро, общество расставило нам множество самых изощренных, самых хитроумных ловушек, которые надо, изловчившись, обойти, если мы не хотим бесславно пасть на поле брани. Так уж устроена наша жизнь, что тот, кто не уважает ее условности и даже предрассудки, рискует оказаться в дураках.

— Но ведь само по себе рабство — это уже бесчестье, несмываемое клеймо, порочная язва на теле общества, которое само породило и само же и защищает этот варварский обычай. Нет, Жералдо, я, хоть убей, не могу понять, почему мы должны почитать эти абсурдные предрассудки, которые позорят нас перед всем цивилизованным миром. Пусть я буду первым, кто подаст пример беззаветного служения благородным идеалам освобождения рабов, но, быть может, за мной пойдут другие…

— Ты, конечно, богат, Алваро, и твое состояние дает тебе право на достаточную независимость, чтобы ты мог поиграть в эти романтические игры и удовлетворить прихоти своего романтического воображения. Но будь ты даже сверхбогатым, тебе никогда не изменить вековые предрассудки всего нашего общества и не добиться того, чтобы рабыню, даже самую образованную и блестящую, принимали как равную в высших слоях. Даже при условии, что ты согласен связать с ней свою судьбу.

— Плевать мне на эти высшие слои! Но ты ошибаешься, Жералдо. Люди всегда лебезят и заискивают перед богатством, в чьих бы руках оно ни находилось. Блеск золота ослепит их и заставит закрыть глаза на любые, так сказать, дефекты социального происхождения. Будь уверен, пока у нас хватит денег, никто не откажет нам в дружбе и почтении.

— Но, Алваро, ты упускаешь из виду одно немаловажное обстоятельство: а вдруг тебе не удастся освободить свою протеже?

Мертвенная бледность разлилась по лицу Алваро, который сразу осекся, съежился и ушел в себя, глядя невидящим взором на океан. Так он безмолвствовал, пока кучер, поджидавший его на передке кареты подле калитки, не возвестил, что сеньора Алваро спрашивают какие-то люди, желающие переговорить с ним и с хозяином.

— Почему меня спрашивают здесь? — проворчал Алваро. — Почему не у меня дома? И при чем здесь хозяин… Хорошо, пусть войдут.

— Алваро, — сказал Жералдо, всматриваясь в окно, — если не ошибаюсь, то они из полиции. А этот, справа, по-моему, судебный исполнитель. Неужто нас ждет продолжение истории на балу?

— Нет, это невозможно! И какое право они имеют беспокоить меня здесь, ведь начальник полиции доверяет мне. И как они смеют нарушать мое право на неприкосновенность личности?

— Не рассчитывай на начальника полиции, друг мой. Фемида[25], увы, непостоянная и лживая богиня, полагаться на нее нельзя. Сегодня мы рушим то, что еще вчера с таким трудом возводили…

Глава XVI

Вы не забыли, любезный читатель, как Мартиньо, рыча от бессильной злобы, пулей вылетел на улицу после того, как сорвалась его попытка схватить Изауру прямо на балу? Так вот, еще не остыв от гнева, Мартиньо сел и настрочил длинное письмо хозяину Изауры, в котором поведал о том, что сумел обнаружить и разоблачить беглую рабыню.

Он не пожалел слов и красок, чтобы подробнейшим образом описать все старания, которые приложил для того, чтобы опознать беглянку, особенно расхвалив собственные усердие и проницательность, благодаря которым ему и только ему удалось различить рабыню в такой прекрасной, воспитанной и одаренной девушке. Без зазрения совести искажая факты и не гнушаясь откровенной лжи, Мартиньо написал, что Мигел с Изаурой по-прежнему пребывают в Ресифе, что отец наживается на красоте дочери, раскидывая повсюду сети для юных лоботрясов, сынков богатых родителей, и что один местный толстосум из Пернамбуку уже клюнул на эту удочку. Зовут сего легковерного олуха Алваро, он миллионер, хотя и совершенно безмозглый, влюблен в рабыню по уши и готов хоть сию минуту жениться на ней. Вконец потерявший голову балбес дошел до того, что притащил свою пассию на бал, где он, Мартиньо, сумел раскрыть обман и чуть не схватил самозванку, чтобы вернуть ее законному владельцу, но бесцеремонное вмешательство сеньора Алваро не позволило справедливости восторжествовать. Что прискорбно вдвойне, поскольку Алваро узнал, кто скрывается под личиной благородной незнакомки, и тем не менее не постеснялся взять ее под свое покровительство. Воспользовавшись своим положением и влиянием, которые приобрел исключительно благодаря богатству, Алваро без всяких на то прав сделался попечителем рабыни, поклявшись, однако, что она будет передана только своему хозяину. Но он, Мартиньо, совершенно убежден, что Алваро попытается любыми правдами и неправдами добиться освобождения Изауры, чтобы жениться на ней или сделать своей любовницей. Долг же Мартиньо как добропорядочного гражданина — поставить Леонсио в известность обо всем этом.

Таково вкратце содержание послания Мартиньо, следовавшего в Рио-де-Жанейро в одном пакете с письмом Алваро, в котором, как мы знаем, в учтивейшей форме излагались предложения об освобождении Изауры. Леонсио возликовал было, узнав, что беглянка найдена, но тут же, обуреваемый черной злобой и ревностью, составил наглый и оскорбительный ответ Алваро; по иронии судьбы письмо это отправилось в обратный путь опять же в одном пакете с конвертом, адресованном Мартиньо, которому Леонсио поручал без промедления схватить Изауру, для чего наделил его особыми полномочиями. В этот же конверт Леонсио вложил подписанную несколькими важными лицами записку начальнику полиции Ресифе, с просьбой оказать Мартиньо всяческое содействие.

Получив письмо, Мартиньо быстрехонько припустил в полицию, предъявил начальнику все бумаги и потребовал, чтобы ему помогли взять рабыню под стражу. Тщательно изучив документы, начальник полиции понял, что выхода у него нет, выписал на имя Мартиньо ордер и распорядился придать ему в помощь двух конвоиров и судебного исполнителя.

Так вот и вышло, что Мартиньо, наделенный всеми необходимыми полномочиями, появился во главе своего отряда перед домом Изауры, чтобы отобрать у Алваро его возлюбленную.

— Опять этот мерзавец! — процедил сквозь зубы Алваро, узнав входящего Мартиньо. На душе молодого человека сразу заскребли кошки.

— Что угодно от меня сеньору? — сухо спросил Алваро.

— Я думаю, что вы догадываетесь, сеньор, о причине моего визита, — уклончиво ответствовал Мартиньо.

— Я вовсе ни о чем не догадываюсь, хотя, признаюсь, удивлен, что вас сопровождают полицейские.

— Вы перестанете удивляться, когда услышите, что я пришел востребовать выдачи мне беглом рабыни по имени Изаура, которую я в свое время нашел на балу, где присутствовала и ваша милость. Мне поручено отослать рабыню ее господину, в Рио-де-Жанейро, чему ваша милость без всяких законных оснований пытались воспрепятствовать, взяв рабыню под свое покровительство.

— Довольно, сеньор Мартиньо! Кто вы такой, чтобы судить о законности моих действий! Я назначен опекуном этой девушки, и она находится под моей защитой с согласия властей.

— Нет, сеньору с вашей стороны это было самоуправством, но ему пришел конец, поскольку вы не смогли представить документы, которые доказывали бы право рабыни на обретение свободы. Более того, — он протянул Алваро ордер, — вот подписанное шефом полиции распоряжение, предписывающее мне взять означенную рабыню под стражу. В соответствии с законом я требую, чтобы вы подчинились.

— Я вижу, сеньор Мартиньо, — сказал Алваро, быстро пробежав глазами бумагу, — что вы так и не отказались от своих подлых помыслов и готовы за горсты сребреников стать орудием в руках палача и расправиться с несчастной девушкой? Неужто вы не сознаете, что вершите постыдное и отвратительное дело?

Мартиньо, которому придавало уверенности присутствие полицейских, ответил с подчеркнутой развязностью и высокомерием:

— Сеньор Алваро, я пришел не за тем, чтобы выслушивать ваши бестактные нравоучения, а за тем, чтобы востребовать именем закона беглую рабыню, которая укрывается в этом доме. Потрудитесь сию минуту подчиниться, если не хотите, чтобы я воспользовался своим призом и…

— Каким еще правом?

— Правом обыскать дом и увести рабыню силой.

— Вон отсюда, негодяй! — выкрикнул Алваро, полностью утратив контроль над собой.

— Сеньор Алваро… Вы пожалеете!..

Тут доктор Жералдо, хранивший доселе молчание, осознав, что гнев затмил разум Алваро, посчитал своим долгом вмешаться и, шагнув вперед, крепко сжал руку друга.

— Опомнись, Алваро, — прошептал он. — Не лезь на рожон, так ты только все испортишь и еще более осложнишь участь Изауры. Будь благоразумен, молю тебя.

— Но что же мне делать?

— Отдай ему Изауру.

— Ни за что! — отрезал Алваро.

На несколько мгновений воцарилось молчание. Алваро, казалось, о чем-то задумался.

— Кажется, я кое-что придумал, — шепнул он на ухо Жералдо. — Сейчас попробую…

И, не дожидаясь ответа, шагнул к Мартиньо.

— Сеньор Мартиньо, — начал он вполголоса, жестом увлекая корыстолюбивого совладельца таверны в сторону, — я подозреваю, что вы затеяли всю эту историю с судебным преследованием несчастной девушки ради вознаграждения в пять конто, что вполне объяснимо, поскольку человек вы, видно, небогатый. Да, да, я вас прекрасно понимаю, сумма довольно приличная. Но вот мое предложение: если вы готовы отказаться от этого дела и оставите рабыню в покое, то я обязуюсь заплатить вам вдвое больше.

— …Вдвое… Десять конто? Десять миллионов рейсов! — воскликнул Мартиньо, вытаращив глаза.

— Вот именно, десять конто, причем сегодня же.

— Но, сеньор Алваро, как же быть?.. Я дал слово хозяину рабыни, договорился с полицией и…

— Ерунда! Скажете, что она снова обежала, или придумаете другую отговорку…

— Но какую? Всем ведь известно, что она находится под защитой вашей милости.

— Я уверен, что вы найдете выход, сеньор Мартиньо. Человек вы, по-моему, смышленый и ловкий, и такие пустяки вас, конечно, не смутят.

— Ладно, по рукам! — после некоторого раздумья сказал Мартиньо. — Коль уж ваша милость так дорожат этой рабыней, я отступаюсь и больше не причиню вам хлопот, тем более что, по правде говоря, у меня эта история тоже уже вызывает отвращение. Все, я принимаю ваше предложение, сеньор.

— Благодарю, вы оказали мне значительную услугу.

— Но как мне все-таки достойно выйти из этого положения?

— Это уже ваше дело, сеньор. Подумайте, напрягите воображение, может быть, мысль о десяти конто вас вдохновит…

Несколько минут Мартиньо, потупив взор, в задумчивости грыз ногти. Наконец он выпрямился и торжествующе воздел вверх указательный палец.

— Нашел! — воскликнул он. — Сказать, что рабыня снова бежала, не годится, поскольку это подставит под удар вашу милость. Вместо того я заявлю, что после тщательной проверки выяснилось, что вышла ошибка и эта девушка, которой покровительствует ваша милость, вовсе не та рабыня, которую разыскивают… И дело с концом. Ну как?

— Неплохо… Правда, как быть со свидетелями?

— Это просто. Ваша милость изволит помнить о следе от ожога над правой грудью, о чем упомянуто в циркуляре? Так вот, я скажу, что следа этого, а он служит главной приметой, у нее нет, следовательно, установить идентичность личности не удалось. Еще я добавлю, что девушка, в которой ваша милость так заинтересованы, тогда ночью смотрелась совсем иначе, чем здесь, при дневном свете, и вовсе не похожа на ту красивую рабыню, о которой идет речь… И лет ей не двадцать, а все тридцать, а то и сорок, а красивой она тогда показалась, потому что была искусно накрашена и хорошо смотрелась лишь при свете канделябров.

— Ваша изобретательность делает вам честь, сеньор, — улыбнулся Алваро, — такие подробности… И не придерешься. Но есть еще одна трудность, сеньор Мартиньо. Я имею в виду ее собственное признание, сделанное публично. Здесь уж нелегко ошибиться…

— Это проще пареной репы! Я скажу, что с ней случаются истерики и галлюцинации.

— Браво, сеньор Мартиньо! Теперь я вижу, что такой пройдоха, как вы, выпутается из любой передряги. А что дальше?

— Дальше я все это выложу шефу полиции, добавлю, что умываю руки с этим делом, которое мне поручил один знакомый лесной капитан, и на сем поставим точку. Хозяину рабыни я напишу, что произошла ошибка, после чего он не станет больше искать рабыню в наших краях, а перенесет поиски в другие провинции. Как вы находите мой план?

— Он восхитителен. Приступайте же, сеньор Мартиньо, не теряйте времени.

— Бегу, бегу! И двух часов не пройдет, как я вернусь за обещанным вознаграждением.

— Нет, сюда не приезжайте, я здесь долго не задержусь. Я буду вас ждать в своем доме и подготовлю оговоренную сумму.

— Ступайте, вы мне больше не нужны, — сказал Мартиньо полицейским и судебному исполнителю, выйдя за дверь. Проводив их взглядом, он радостно потер руки и пробормотал себе под нос: — А ставки-то удваиваются, господа, совсем как в ландскнехте. Нет, эта рабынюшка — золотая жила, и она еще отнюдь не иссякла, хи-хи…

И ушел, мурлыкая себе под нос.

— О чем ты договорился с этим негодяем, Алваро? — взволнованно спросил Жералдо, едва Мартиньо вышел вон. Алваро в двух словах рассказал другу о заключенной сделке.

— Ну и фрукт этот Мартиньо! — воскликнул Жералдо. — Я на твоем месте не стал бы на него полагаться. Такой мерзавец готов заложить родного отца за приличную сумму. Кстати, Алваро, ты уверен, что многого добился?

— Пусть и не многого, но кое-чего явно добился. Хотя бы выиграю время. Как говорится в пословице: «Пока палка не бьет, спина отдохнет». Пока Леонсио, убедившись, что Изауры здесь нет, будет разыскивать ее где угодно, кроме Ресифе, она преспокойно поживет у меня под крылышком, избавленная от преследований и скотского обращения этого варвара. А я воспользуюсь передышкой, чтобы собрать документы и доказательства, подтверждающие ее право на свободу. На первое время этого вполне достаточно, а что касается всего остального, то, хотя ты и считаешь, что я способен только строить воздушные замки, я тем не менее верю в божественную справедливость. Она вдохновляет меня, и я не сверну с избранного пути.

— Как ты жестоко заблуждаешься, мой бедный Алваро!.. Ты наивно полагаешь, что, избавившись от Мартиньо, добьешься и того, что преследования твоей подзащитной прекратятся? Неужто ты не способен видеть дальше своего носа? Ты не представляешь, сколько у нас доносчиков, готовых за пять конто продать душу дьяволу! Для них это баснословная сумма, поверь. Они набросятся на вас, как стервятники на падаль. Да, Мартиньо ты временно устранил, но дело получило столь широкую огласку, что вскоре неминуемо появятся еще сотни Мартиньо, которые будут денно и нощно докучать тебе…

— Ты неисправимый пессимист, Жералдо, и во всем склонен видеть дурное. А я вот верю, что скоро все позабудут ложные измышления Мартиньо и никто даже не вспомнит о какой-то рабыне. А тогда пусть хоть сотня сыщиков рыскает в поисках юной рабыни! Все-таки я приобретаю отсрочку и постараюсь воспользоваться ею, чтобы вызволить Изауру.

— Хорошо, Алваро, допустим, что ты прав, но не кажется ли тебе, что ты роняешь свою честь и достоинство, ввязываясь в эту историю? Вот смотри — Леонсио осыпал тебя самыми изощренными оскорблениями, потом согласно букве закона ты и впрямь становишься похитителем и укрывателем чужих рабов…

— Прости, дорогой Жералдо, но я никак не могу с тобой согласиться. То есть по существу ты, конечно, прав, но ты совершенно не учитываешь, что мы с Изаурой поставлены в особое положение; Поверься вовсе не оправдываюсь, я ведь в самом деле защищаю ангела небесного и невинную жертву от палача и тирана. Именно возвышенные мотивы, которые движут мной, и необыкновенные качества человека, ради которого я очертя голову кинулся в этот омут страстей, облагораживают мой случай и выделяют его среди любых других, да и оправдывают меня перед собственной совестью.

— Ладно, Алваро, поступай, как знаешь, я исчерпал все возможные аргументы, чтобы предостеречь тебя, но по-прежнему считаю твое поведение безрассудным и мальчишеским, а главное — совершенно недостойным тебя.

Последние слова доктор Жералдо произнес с нескрываемой горечью. Он любил друга и искренне страдал, считая, что сжигающая Алваро страсть помрачила его разум и побуждает совершать сумасбродные поступки.

Поэтому он и не думал о том, чтобы подсказать Алваро лучший путь к освобождению Изауры, но, напротив, старался всячески отговорить его, рисуя перспективы самыми мрачными красками. Если он бы мог, то не преминул бы вернуть Изауру хозяину, чтобы вызволить Алваро из плена слепой и безумной страсти.

Глава XVII

Оставшись один, Алваро уселся за стол и, подперев голову руками, погрузился в глубокое раздумье.

Он даже не заметил, как в комнату вошла Изаура, которая по воцарившейся тишине догадалась, что посторонние покинули дом.

— Сеньор Алваро, — робко сказала она, приблизившись к нему, — простите меня… вы, верно, так устали от меня… я понимаю…

— Нет, нет, милая Изаура, — встрепенулся Алваро, — что ты такое говоришь? Напротив, ты всегда мне желанна.

— Мне горько видеть вас таким опечаленным! Здесь было столько шума. Приходили какие-то люди. Это из-за них вы так загрустили, мой сеньор?

— Вовсе нет, Изаура. Просто заходили знакомые доктора Жералдо, которые разыскивали его.

— Но почему же вы такой грустный, словно в воду опущенный?

— Нет, уверяю, тебе это кажется, Изаура. Просто к раздумываю, как освободить тебя, мой ангел, как вырвать тебя из бездны рабства и вознести до той жизни, которую ты заслуживаешь, для которой тебя создал Всевышний.

— О сеньор, молю вас, не мучайте себя так из-за любви несчастной, недостойной вашего внимания и заботы. Тем более что бесполезно пытаться спасти меня от неизбежной участи.

— Не говори так, Изаура, не разбивай мое сердце. Ты не знаешь, как окрыляет меня любовь к тебе, какие силы придает!

— О сеньор мой, я недостойна ваших нежных слов. Вы должны полюбить другую, которая заслуживает вашей любви, и выкинуть из сердца бедную невольницу, что и своей-то любви не стоит после того, как так подвела и унизила вас, скрыв свое происхождение.

— Замолчи, Изаура, прошу тебя! До каких пор ты будешь вспоминать этот кошмарный случай? Я сам виноват, что заставил тебя идти на бал, когда ты так противилась. И правильно делала. Выкинь это из головы, умоляю! Ради нашей любви, Изаура!..

— Не могу, сеньор, уж слишком безжалостно гложет меня совесть и слишком сильно терзают воспоминания об этом позоре и бесчестье. Несчастье — плохой советчик, оно омрачает душу и точит сердце. А я слишком люблю вас и с каждым днем все сильнее и сильнее. Простите меня за эти слова, неподобающие рабыне.

— Нет, Изаура, говори! Почаще говори, что ты любишь меня. Я готов хоть целую вечность жадно внимать Этим словам, срывающимся, как капельки меда, с твоих уст!

— Господи, что может быть печальнее и трагичнее на свете, чем любовь рабыни, любовь без радости и надежды? Но что может сравниться с тем счастьем, которое подарила мне ваша любовь! Я возношусь к небесам, возвышаюсь в собственных глазах и даже забываю о своем унизительном и горестном положении. А тогда я просто сходила с ума от страха, что вы вот-вот узнаете правду и я навеки лишусь вашей любви, самого дорогого, что было в моей жизни, что согревало меня и давало надежду. Простите, мой сеньор, простите несчастную рабыню, которая так дерзновенно осмелилась полюбить…

— Забудь это, Изаура, не терзайся напрасными воспоминаниями и не оскорбляй свои ангельские уста столь униженными речами. Мы любим друг друга, и ничто остальное не имеет значения. Если, встретив тебя впервые, я полюбил тебя, сраженный твоим обаянием и прелестью, то теперь, когда ко всем твоим достоинствам добавился еще и ореол великомученицы, я люблю тебя во сто крат сильнее, я боготворю тебя.

— Вы любите меня, сеньор, и оттого мне становится еще горше… Сколь жестока и коварна эта любовь, если мне даже не посчастливится стать вашей рабыней, а суждено погибнуть от руки палача!

— Нет, клянусь тебе, что этого не случится, Изаура! — пылко выкрикнул Алваро. — Я отдам все, чем владею: состояние, дело, жизнь, наконец, но вызволю тебя из-под ига гнусного тирана! И если мирские судьи и законы не на нашей стороне, то я надеюсь, что Всевышний судия услышит меня и поддержит в моей справедливой и благородной борьбе.

— О сеньор Алваро! Не жертвуйте собой из-за простой рабыни, которая и мизинца вашего не стоит. Я сама должна нести свой крест, судьбою уготовленную участь не изменишь… Поверьте, одно то, что я заслужила любовь столь благородного и прекрасного господина, уже огромное, несбыточное счастье, которое всегда будет служить мне утешением и опорой. Но я не могу позволить, чтобы сеньор рисковал честью и репутацией из-за любви к рабыне.

— Сжалься, Изаура, не разрывай мое сердце такими безжалостными речами. Какая ты рабыня? Ты ею не была и никогда не будешь. Никакая власть, даже самая жестокая тирания не способна превратить отпетого мерзавца в агнца, но и не имеет права содержать в рабстве чудесного ангела, вылепленного руками самого Господа и достойного всеобщего поклонения и восхищения. Нет, Изаура, я должен помочь тебе найти в жизни место, достойное того, что предназначено самим небом, и справедливый Господь поможет мне и направит меня, потому что я защищаю одного из его ангелов.

После злополучного бала, на котором открылось, что таинственная незнакомка — беглая рабыня, Алваро продолжал обращаться с Изаурой с прежней нежностью и учтивостью. Вести себя по-другому ему не позволили бы ни природное благородство и утонченность натуры, ни нежные чувства, что он питал к Изауре. Стыдливость, невинность, добродетель, беззащитность, одаренность — эти свойства натуры, которые он почитал наиболее священными и уважаемыми в женщине, всегда нашли бы отклик в его душе, независимо от того, кому принадлежали бы — принцессе или рабыне. Его любовь, чистая и целомудренная, как и сама Изаура, была столь возвышенной, что ни разу соблазн не забирался в его сердце, ни разу его голову не посещали греховные мысли о том, чтобы злоупотребить безвыходным и униженным положением его возлюбленной и осквернить девственную чистоту. Ни разу нежные щеки прелестной невольницы не заливались краской стыда от излишне смелого жеста или двусмысленного словца, и ни разу губы Алваро не прикасались в самом легком поцелуе к невинным девичьим щекам. Лишь в самые последние дни, уступив наконец постоянным настойчивым просьбам Изауры, Алваро позволил себе вольность обращаться к ней на «ты», и то лишь в тех случаях, когда влюбленные оставались вдвоем.

И вот сейчас впервые Алваро, влекомый самыми нежными ж пылкими чувствами, произнеся последние слова, обвил руками плечи Изауры и мягко прижал ее к груди.

Влюбленные словно оцепенели, очарованные сладостью и гармонией этого первого робкого объятья любви, как вдруг шум подкатившей к домику кареты и последовавший за ним грубый оклик: «Эй, там, в доме!» — разрушили этот мимолетный миг счастья.

Послышался стук в дверь, и в комнату вошел кучер Алваро. Держа шляпу в руках, он возвестил о том, что сеньора спрашивает какой-то незнакомец.

— О Боже, неужто конца этому не предвидится! — раздосадованно пробормотал Алваро, решив, что еще один шпик разнюхал след Изауры. Повернувшись к своей возлюбленной, он сказал:

— Будет лучше, если ты покинешь нас, моя милая. Мало ли кто это окажется, а я не хочу, чтобы тебя лишний раз видели.

— Да, сеньор, конечно, — ответила Изаура и, потупив взор, вышла из комнаты.

Несколько мгновений спустя дверь распахнулась и в ее проеме возник элегантный, изысканно одетый и красивый молодой человек аристократического вида. Впрочем, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить, что в красоте его есть что-то от Лузбела[26] — неуловимо зловещее и жестокое выражение, мрачный взгляд из-под нависших бровей, внушающий ужас и отвращение.

«Нет, это явно не шпик», — подумал Алваро и предложил вошедшему стул:

— Присаживайтесь и рассказывайте, что вас привело сюда.

— Простите, сеньор, — сказал незнакомец, окинув взглядом комнату, — но я хотел бы говорить не с вами, а с тем, кто проживает здесь, или хотя бы с его дочерью.

Алваро содрогнулся. Увы, худшие его опасения подтвердились: если этот молодой человек и не шпик, то он определенно пришел по следу Изауры. И все же, прежде чем позвать хозяев, Алваро решил выяснить намерения незваного гостя.

— Хозяин уполномочил меня вести все их дела, — твердо сказал он, — так что можете смело говорить со мной.

— Хорошо, сеньор; скрывать мне нечего и тайных умыслов у меня нет, так что я заявляю, что в этом доме прячется беглая рабыня по имени Изаура, и я приехал, чтобы потребовать ее выдачи.

— В таком случае вы обратились по верному адресу, так как я являюсь попечителем рабыни.

— Ах, вот как! Так вы и есть сеньор Алваро?

— К вашим услугам.

— Наконец-то мы свиделись. Думаю, вы догадались, что я Леонсио, законный хозяин этой рабыни?

Леонсио! Хозяин Изауры! Алваро замер как громом пораженный. Он чувствовал себя раздавленным тяжестью этого зловещего открытия. Вот он какой, этот человек с выражением мрачной решимости на жестоком лице, коварный и злобный, как Люцифер, готовый схватить несчастную жертву и утащить ее в ад.

Это он! Сам палач! Ах, бедная Изаура!..

Глава XVIII

Возможно, что читатель не менее Алваро поразился неожиданному появлению Леонсио в Ресифе. Следует поэтому объяснить причину этого необычного события.

Леонсио, как, мы уже знаем, отправил по почте два: письма; одно — Алваро, другое — Мартиньо, но на этом не успокоился. Ведь сообщение о том, что Изауре покровительствует влюбленный в нее молодой богач, поразило его в самое сердце. Мысль о том, что прекрасная рабыня уже, возможно, принадлежит другому, словно раковая опухоль, разъедала его душу и все жарче распаляла в нем нечестивую страсть. Поэтому, едва получив вести об Изауре, Леонсио покинул столицу и отправился туда, где сам мог принять участие в ее поимке. Накануне отплытия своего парохода, написав и отправив два известных нам письма, молодой человек провел остаток дня в мрачном беспокойстве. Мучительное напряжение не позволяло ему оставаться на месте и терпеливо дожидаться результатов. В те дни пароходное сообщение вдоль берегов Бразилии только начиналось, и почта перевозилась крайне медленно. К тому же, как понимал Леонсио, издалека он никак не мог подогревать усердие полицейских и судебных чинов, тем более что действовать им предстояло против Алваро, пользовавшегося в Ресифе куда большим влиянием, чем он сам. Так что нашему герою оставалось только отправиться вслед за своими письмами.

Дабы действовать наверняка, перед отъездом Леонсио побывал у министра юстиции, с которым поддерживал приятельские отношения, и получил у него письмо шефу полиции Пернамбуку с рекомендацией (равносильной, впрочем, официальному приказу) содействовать розыску и задержанию беглой рабыни. Запасся Леонсио и ордером на арест Мигела, против которого он возбуждал уголовное дело по обвинению в краже и укрытии рабыни. В общем, уязвленный рабовладелец не жалел сил, чтобы обеспечить себе полное торжество над противниками.

Получив необходимые документы, Леонсио на следующее утро отплыл на север тем же пароходом, который увозил и его письма Алваро и Мартиньо. Впрочем, письма эти достигли своих адресатов несколькими часами ранее, чем их автор ступил на берег в Ресифе.

Едва сойдя с парохода, Леонсио поспешил к шефу полиции, дабы вручить ему письмо министра юстиции, дополненное, разумеется, собственными настоятельными требованиями.

— К сожалению, вынужден сообщить вам, сеньор Леонсио, — объявил шеф полиции, — что не прошло и двух часов, как от меня вышел человек, которого вы уполномочили задержать беглянку. Он приходил заявить, что обознался и что подозревавшаяся им девушка никак не может быть сбежавшей от вас рабыней.

— Вы имеете в виду сеньора Мартиньо?

— Именно его.

— Подумать только… — Леонсио покачал головой.

— С ним были еще судебный исполнитель и два стражника, — добавил полицейский чин.

— Выходит, я опоздал! — молодой человек не скрывал досады. — Но я больше не верю этому Мартиньо. Думается, что дело здесь нечисто, говорят, сеньор Алваро очень богат…

— Конечно, этот бездельник Мартиньо на все способен, — согласился шеф полиции. — И вы, сеньор Леонсио, будучи лицом заинтересованным, имеете право все проверить сами.

— Именно этим я и займусь. Сам отправлюсь туда и собственными глазами во всем удостоверюсь. И сделаю это немедленно!

— Как вам будет угодно. Здесь все еще сидит тот судебный исполнитель со стражниками, который может показать вам дорогу и в случае опознания задержать вашу рабыню.

— Прекрасно, — кивнул Леонсио и, доставая ордер на арест Мигела, продолжил: — Мне также необходимо, чтобы полиция исполнила вот это постановление. Нельзя оставлять безнаказанным мошенника, выкравшего чужую собственность.

Шеф полиции согласился и с этим требованием, и несколькими минутами позже Леонсио в сопровождении судебного исполнителя и стражников уже спешил по направлению к дому, где находилась Изаура.

Для нашей героини и для Алваро ситуация становилась критической, если не сказать безнадежной. Противник обладал бесспорным юридическим правом разъединить молодых людей, надругаться над их чистой любовью и увезти несчастную невольницу, чтобы удовлетворить свою похоть. Алваро оставалось лишь безропотно наблюдать за тем, как Изауру закуют в железо и уведут на поругание. Само существование рабства, права одного человека владеть другим позволяло торжествовать пороку, преграждая путь добродетели.

Леонсио явился за Изаурой, охваченный гневом, ревностью и жаждой мести. Как можно сильнее оскорбить и унизить противника — в таком удовольствии он не мог себе отказать.

— Мне прекрасно известно, — заявил Леонсио, продолжая разговор, который мы прервали в предыдущей главе, — что вы не только укрывали беглую рабыню, но и ввели власти в заблуждение ложными показаниями. Но сейчас я сам занялся этим делом, и вам больше не удастся никого водить за нос!

— Я никого не водил за нос, сеньор! — пытался возражать Алваро. — Я лишь хотел защитить несчастную девушку от жестоких домогательств…

— Э, выходит у нас в стране можно теперь безнаказанно красть рабов у законных хозяев, стоит лишь объявить, что вам не нравится обращение с ними? Любопытное у вас понимание законности…

— Сейчас не время для насмешек, сеньор! — твердо произнес Алваро. — Я признаю, что желаю освобождения Изауры и ради этого готов пойти на любые жертвы. Я готов заплатить вам любые деньги, лишь бы дать счастье этой девушке…

— Деньги ваши меня не интересуют, ибо ее я не продам и за все золото мира, — усмехнулся Леонсио.

— Какая варварская прихоть! — Алваро весь дрожал от возмущения.

— Пусть прихоть, сеньор, да законная. Почему бы мне же иметь прихотей, коли они не нарушают чужих прав? А прихоть-то есть и у нас: захотелось чужую рабыню заграбастать, да только это против закона. А я такого нарушения своих прав не потерплю! — выкрикнул Леонсио.

— Моя прихоть благородна, сеньор, и несет другому человеку свободу и счастье, а ваша — рабство и страдание. Вы забываете и о последней воле вашей матушки, которая вырастила Изауру с такой любовью и завещала нам дать ей вольную. И сейчас на небесах она проклинает своего сына, который держит в позорной неволе создание столь совершенной красоты и способностей.

— По-вашему, сеньор, стоит рабыне оказаться смазливой да смышленой, так она уж и вольную заслужила? Ошибаетесь, уверяю вас. И если вам угодно вспомнить мою матушку, так следует и сообразить, что коли она и не растила эту девицу для удовлетворения моих, как вы выражаетесь, прихотей, то уж тем более не думала о ваших. И если вам, сеньор, так уж не терпится заполучить в наложницы смазливую рабыню, покупайте ее в другом месте!

— Сеньор Леонсио, вы забываете, что здесь не ваша фазенда и разговариваете вы не со своим управляющим. Предупреждаю вас: думайте, что говорите!

— Ладно, сеньор, — пренебрежительно отмахнулся Леонсио. — Надоела мне эта болтовня, я приехал сюда не нравоучения выслушивать. Я хочу одного: чтобы вы вернули мне мою собственность. И не заставляйте прибегать к силе.

Взбешенный поведением своего противника, Алваро быстро терял самообладание. Он чувствовал, что из складывающейся ситуации у него остается единственный выход — убить ненавистного врага. Поддавшись порыву отчаяния и ярости, Алваро вскочил со стула и вцепился в ворот Леонсио:

— Палач! Насильник! Твоя рабыня у меня, но прежде чем получить ее, ты мне за все ответишь!

— Помогите! Убивают! — Леонсио с криком вырвался и бросился к двери. Алваро лишь скрежетал зубами в бессильном гневе.

В эту минуту, привлеченные шумом, в комнату вошли о одной стороны Изаура и Мигел, а с другой — судебный исполнитель со стражниками. Нашей героине хватило одного взгляда, чтобы понять: все пропало. И дабы предотвратить любые опрометчивые действия, к которым мог обратиться обезумевший Алваро, она решила пожертвовать собой. Приблизившись к Леонсио, девушка произнесла лишь три слова:

— Я здесь, хозяин.

— Вот они! Берите их, берите! — Леонсио принялся подталкивать стражников в сторону Изауры и Мигела.

— Иди, Изаура, любовь моя, и помни: я не брошу тебя! — шептал Алваро дрожащим голосом, следуя за уводимой пленницей. — Помни, я вырву тебя из когтей палача. Господь мне поможет…

Часом позже в доме Алваро объявился Мартиньо. Он явился в самом благостном расположении духа, считая, что успешно выполнил данное ему поручение и заслуживает немедленно получить оговоренную сумму.

— Десять тысяч, десять тысяч… — все приговаривал Мартиньо, направляясь за деньгами. — Прощайте, жесткие скамьи в академии, теперь я буду сидеть только на мягких диванах! Прощайте, засаленные учебники, я выброшу вас в окно! Отныне я свободен, я богат! Скоро все убедятся, как ловко я смогу вести дела!

Подсчитывая в уме будущие доходы от биржевых спекуляций, Мартиньо без труда за несколько минут увеличил обещанную Алваро сумму раз в сто.

— Мой дорогой сеньор Алваро, — объявил незадачливый вечный студент, явившись за деньгами, — я все сделал, как вы пожелали. Можете теперь наслаждаться обществом прекрасной беглянки, ничего не опасаясь. Я и письмо этому болвану написал, наврал ему с три короба. Вот, извольте взглянуть…

Мартиньо уже протягивал бумагу Алваро, когда тот, не в силах более сдерживаться, вздохнул:

— Достаточно, сеньор Мартиньо… Дело уже сделано, и я не нуждаюсь более в ваших услугах.

— Как… сделано? А я?

— Рабыня снова во власти своего жестокого хозяина.

— Леонсио?.. Невозможно!

— К сожалению, возможно. Если вас интересуют подробности, поинтересуйтесь в полиции.

— А как же мои десять тысяч? — заскулил Мартиньо.

— Я думаю, вы их не заслужили.

Услышав такой ответ, Мартиньо лишь застонал и, круто повернувшись, выскочил из дома Алваро, словно получившая пинок дворняга.

Вряд ли стоит описывать душевные муки незадачливого студента, в любом случае уважаемые читатели без труда могут представить себе жалкое состояние этого существа, так внезапно потерявшего все надежды на быстрое обогащение.

Глава XIX

— Роза, посмотри, что ты опять натворила! Да в господском доме тебя дальше кухни пускать нельзя! — выговаривал лакей Андре новой горничной.

— Вот еще, начальник выискался! Да кто тебя звал сюда, зануда? — не осталась в долгу Роза. — Твое место тоже, поди, не в гостиной, а на конюшне. Командуй своими лошадьми и не лезь, куда не просят.

— Ну ни капли мозгов и руки-крюки вдобавок, — вздохнул Андре, выравнивая стулья. — Вот они как должны стоять. А посмотри на вазы — тоже все перепутала. И зеркала не протерла. Да, при Изауре в гостиной всегда порядок был, зайти приятно. А сейчас что? Не годишься ты для такой службы, это уж точно.

— Изаура, Изаура, — фыркнула раздосадованная Роза. — Теперь вы все о ней вздыхаете. Да что-то не спешите в тюрьму ее навестить. Отнесли б ей цветочки, камеру украсить!

— Хватит, Роза. Сама можешь там очутиться.

— Я-то? Ни в жизнь! Я не беглая.

— Не зарекайся. Приспичит, так и с чертом в бега пустишься… А Изауру, верно, всем жалко. Такая девушка хорошая была, культурная… А сейчас ее, как преступницу какую, на цепи держат… И тебе ее совсем не жалко?

— Жалко? Держи карман шире! Сама виновата, раз в бега ударилась.

— Да, верно… — опять вздохнул расчувствовавшийся лакей. — Только знаешь, я сам готов был в тюрьму сесть, лишь бы с ней вместе оказаться…

— Так за чем же дело? — насмешливо бросила Роза. — Давай по ее следам, вот и все. Отправляйся погулять в Пернамбуку — и живо окажешься в одной компании со своей милашкой.

Андре, казалось, не слышал слов Розы.

— Бедняжка Изаура… — продолжал он. — Скоро она покинет нас навсегда. Как ее будет не хватать в этом доме!

— Покинет? Навсегда? — оживилась Роза. — Это как? Ее что, продали?

— Если б продали…

— В городской дом отсылают?

— Нет.

— Неужто вольную дают?

— Ну и любопытная ты девица! Потерпи немножко, может, к вечеру сама все узнаешь.

— Секретничаешь все. А с другими жалко поделиться?

— Да нет… Просто я сам еще наверняка не знаю. Подозреваю только, что скоро в доме кое-что произойдет, и очень интересное. Пойду послушаю, что господа говорят.

— Давай-давай, да не забудь уши пошире растопырить! — хохотнула горничная.

— Тише! — вдруг замахал руками лакей. — Хозяин идет!

По этому разговору читатель, конечно, догадался, что мы вновь оказались на фазенде Леонсио, в той самой гостиной, где в начале нашего повествования мы впервые увидели Изауру, напевавшую свою любимую песню.

Прошло около двух месяцев с того времени, как Леонсио отправился в Ресифе за беглой рабыней. На днях он помирился с Малвиной, и накануне молодые хозяева возвратились на фазенду из городского дома. Челядь приводила в порядок усадебный дом. Рабы мыли полы, вытирали пыль, расставляли мебель. Роза и Андре как раз возились в гостиной, немой свидетельнице самых различных сцен, и трогательных и постыдных, и хранительнице всех семейных тайн.

Какова же была судьба Изауры и Мигела после того, как их увезли из Ресифе? Какую судьбу готовил Леонсио для своих жертв? И каким образом удалось ему помириться со своею женою? На этом мы и хотели бы остановиться, прежде чем продолжить наш рассказ далее.

Привезя Изауру назад на фазенду, Леонсио подверг ее строжайшему заключению и поместил под самую надежную охрану. И сделал он это не только из желания наказать строптивую рабыню. Рабовладелец знал, какую пылкую любовь питал к девушке Алваро, и помнил его прощальные слова. Слова эти содержали явную угрозу для хозяина фазенды. Богатый и влиятельный житель Пернамбуку имел немало возможностей исполнить свое обещание и освободить пленницу силой или хитростью. Поэтому Леонсио не только надежно заточил беглянку, но и вооружил специальный отряд рабов, которые были освобождены от другой работы и находились начеку круглые сутки, словно гарнизон осаждаемой крепости.

При всем этом пылкая и жестокая душа рабовладельца не отреклась от своей страсти, ибо он все еще не терял надежды преодолеть непреклонность Изауры. В этом Леонсио направляли, пожалуй, не столько любовь или чувственность, сколько упрямое самолюбие тирана и навязчивое желание отомстить более удачливому сопернику. Раздосадованного рабовладельца вполне устраивало бы овладеть гордой невольницей хотя бы на один день, а затем, обесчещенную и оскверненную, отдать ее Алваро, презрительно бросив: «Можешь купить себе эту девку, мне она больше не нужна, и я готов продать ее по дешевке».

Поэтому, привезя Изауру на фазенду, Леонсио начал новую кампанию обещаний, обольщений и заверений, за которыми последовали угрозы. К грубому насилию, правда, молодой человек прибегнуть не решался, и не потому, что для этого ему не хватало жестокости. Просто, зная стойкую натуру Изауры, он понимал, что такими мерами можно добиться лишь смерти девушки, а это никак не удовлетворило бы ни чувственности рабовладельца, ни его стремления к мести. Кроме того, Леонсио понял, что для успеха своих замыслов ему совершенно необходимо помириться с Малвиной. Двигали им, разумеется, не честь или супружеская любовь, а вполне корыстные расчеты, о которых читатель вскоре узнает.

Будучи законченным лицемером, Леонсио в совершенстве владел таким оружием, как ложь, клевета и обман. Поэтому, представ перед Малвиной, он весьма убедительно изобразил стыд и раскаяние, вслед за чем поклялся в стремлении искупить прошлое сумасбродство будущим безупречным поведением. Демонстрируя чистосердечное раскаяние, Леонсио признал, что он действительно некоторое время находился под действием чар Изауры, но это было лишь временное наваждение, не оставившее в его сердце ни малейшего следа. Не преминул он и вылить изрядную дозу помоев на саму Изауру. Малвине было сообщено, что та действовала как самая коварная соблазнительница, стремившаяся совратить хозяина и этим купить себе вольную. Леонсио наплел кучу небылиц и в конце концов сумел убедить Малвину в том, что Изаура, не сумев обольстить его самого, сбежала со своим тайным любовником; что именно этот любовник вначале добыл денег для ее отца на выкуп, а когда это сделать не удалось, организовал побег в Ресифе; что по прибытии в город беглянка нашла себе другого покровителя, сколь богатого, столь и безмозглого, который сделал ее своей любовницей; что Изаура, выдавая себя за благородную сеньору, так одурачила беднягу, что тот готов был жениться на ней; что даже узнав правду о происхождении девушки, сумасброд из Ресифе не стал отказываться от нее и пустился во все тяжкие ради ее незаконного освобождения.

Малвина, женщина наивная и доверчивая, к тому же обладавшая нежным, готовым к прощению сердцем, полностью поверила уверениям мужа. Она даже не подозревала, что Леонсио каялся не столько за прошлые грехи, сколько с целью подготовить жену к тому, что собирался предпринять в будущем.

Малвина вначале, естественно, испытывала по отношению к Изауре гнев. Он, впрочем, скоро бы рассеялся, если бы Леонсио не принялся искусно его распалять. В результате гнев Малвины не утих, но постепенно переродился в некое чувство, соединявшее в себе раздражение, презрение и сострадание, то есть то, что молодая хозяйка могла испытывать к любой другой дерзкой и не умеющей вести себя рабыне. Для замысла Леонсио этого было вполне достаточно. Он сознавал, что нежная душа Малвины не позволит ей согласиться на жестокое физическое наказание Изауры, поэтому задуманное должно было лишь болезненно унизить строптивицу.

— Так что же ты собираешься сделать с Изаурой? — осведомилась у мужа Малвина.

— Дать ей мужа и вольную, — небрежно отвечал Леонсио.

— И ты уже нашел такого мужа?

— Разве для рабыни это так сложно? Мне и фазенду не пришлось покидать.

— Ты хочешь выдать ее за какого-нибудь раба? Но это слишком жестоко, Леонсио…

— И в таком случае мне пришлось бы давать вольную еще и мужу. Вообще-то я подумал было об Андре… Мошенник надышаться на Изауру не может, но именно поэтому он ее и не получит. Собственно, есть жених получше и к тому же свободный…

— Кто же это, Леонсио?

— Разве не догадываешься? Белшиор.

— Белшиор?! — Малвина чуть не подавилась со смеху. — Все шутишь… Так кто же, серьезно?

— Я же серьезно сказал — Белшиор.

— И ты думаешь, Изаура согласится?

— Не согласится — ей же будет хуже. Вольную не получит и остаток дней проведет в кандалах.

— О, как ты жесток… Зачем ей свобода, если она не сможет сама выбрать мужа? Дай ей просто вольную, и пусть выходит, за кого хочет.

— Да не будет она ни за кого тогда выходить. Стоит ее выпустить, и она махнет прямехонько в объятия своего наглого щеголя в Ресифе, и оттуда они будут вдвоем потешаться надо мной.

— А тебя-то это почему так волнует? — осведомилась Малвина с некоторым подозрением.

— Почему волнует? — слегка смутившись, переспросил Леонсио и помедлил с ответом. — Еще бы не волновало! Да этот тип надо мною так издевался, когда Изауру отдавать не хотел! Оскорблял еще вдобавок. Если бы не завещание покойной матушки, ни за что не дал бы этой девке вольную, хотя бы ради того, чтобы сбить спесь с этого наглеца.

— Хорошо, Леонсио. Но все же мне кажется, что Изаура скорее даст закопать себя заживо, чем выйдет замуж за Белшиора.

— Об этом, дорогая, не беспокойся. Мы убедим девчонку, что брак ей выгоден, — у меня уже есть отличный план.

— Что ж, если она согласится, я препятствовать не стану.

Леонсио действительно тщательно продумал хитроумный план. Привезя из Ресифе под стражей не только Изауру, но и Мигела, рабовладелец засадил несчастного португальца в тюрьму в Кампусе. Более того, он добился судебного решения, по которому Мигел обязан был возместить все расходы, связанные с поимкой Изауры и вылившиеся в весьма значительную сумму. В результате отец нашей героини не только лишился всех сбережений, но и оказался под бременем огромного долга, погасить который он мог лишь долгими годами труда. Бороться с богатым и влиятельным владельцем фазенды, водившим дружбу даже с министрами, у бедного португальца не было никакой возможности.

После того как Леонсио потерял надежду сломить упорство Изауры уговорами и угрозами, он решил применить свой план и отправился в тюрьму к Мигелу.

— Сеньор Мигел, — вежливо обратился рабовладелец к томившемуся в грязной камере узнику. — Несмотря на убытки и волнения, причиненные мне вами и вашей дочерью, я испытываю к вам христианское сострадание. Поэтому я желаю помочь вам обоим, а также раз и навсегда покончить со смутой, которую ваша дочь вносит в мой дом.

— Я готов разговаривать с вами, сеньор Леонсио, если ваши предложения будут носить честный и достойный характер, — сдержанно отвечал отец Изауры.

— Разумеется, в этом можете не сомневаться, — поспешил заверить Леонсио. — Я хочу, чтобы ваша дочь вышла замуж за достойного человека, при этом она получит вольную. Но мне нужно ваше содействие.

— Чем я могу быть полезен? — оживился Мигел.

— Изаура, возможно, чувствует некоторую неприязнь к человеку, которого я предназначаю ей в мужья. Причина того кроется в глупой и безнравственной страсти, которую ваша дочь, по всей видимости, продолжает испытывать к этому франту из Ресифе, сбившему девушку с толку своими сумасбродными обещаниями.

— Я уверен, что Изаура вспоминает об этом молодом человеке не иначе, как с чувством благодарности.

— Нужна ему эта благодарность! Неужто вы думаете, что ваша дочь для него много значила? Да не больше старого башмака. Так, мимолетный каприз пресыщенного хлыща, фантазия разгоряченного рассудка. Впрочем, судите сами — посмотрите на это письмо. Досточтимый сеньор Алваро с беспредельной наглостью уведомляет меня, что собирается жениться, и при этом просит ничего не предпринимать относительно Изауры, ибо собирается взять ее к себе служанкой. Каков цинизм, а?

— Это действительно так, сеньор? Зная сеньора Алвара, в такое трудно поверить.

— Читайте сами. Почерк, я думаю, вам знаком… — о этими словами Леонсио небрежно протянул письмо, где почерк Алваро был искусно подделан умелым писцом.

— Рука его, сомненья нет, — согласился Мигел, пораженный прочитанным. — Сколько же подлости в этом мире… — с горечью добавил он.

— Надеюсь, вы не забудете этого урока, сеньор Мигел. А письмо можете оставить себе, покажите его дочери. Ей лучше знать всю правду и не обольщаться относительно человека, который так легкомысленно затуманил ей голову. Ну а вы, со своей стороны, постарайтесь склонить дочь к выгодному замужеству. В случае удачи я, кстати, готов не только простить все ваши долги, но и вернуть уже взысканные деньги. Откроете в Кампусе какое-нибудь дело и будете спокойно жить там вместе с дочерью и зятем.

— Хорошо, — кивнул Мигел. — Ну а кто же будет этим зятем? Вы так ничего и не сказали о нем.

— Верно, забыл. Это Белшиор, мой садовник. Вы, пожалуй, его знаете?

— Конечно, — ошарашенно ответил португалец. — Послушайте, сеньор, вы действительно хотите выдать мою дочь за урода? Бедная Изаура! Да разве она согласится?

— Мне кажется, вы слишком уж преувеличиваете значение внешности. Главное, что у Белшиора добрая душа, он честный человек и отличный работник.

— Все верно, но вот согласится ли с этим Изаура?

— Ну, если отец убедит ее в правильности выбора…

— Я постараюсь, сеньор, но вы понимаете, она девушка норовистая, к тому же с образованием.

— Если станет артачиться, — оборвал собеседника Леонсио, — хуже будет вам обоим.

Мигел сокрушенно закивал головой. Пленение и заключение дочери разрушили его надежды, грядущая нищета казалась ему окруженной тысячью других несчастий и вызывала чувство ужаса и подавленности. Поэтому цену, назначенную бесчеловечным рабовладельцем, он счел не слишком дорогой за вызволение дочери из неволи и возможность безбедно прожить с ней остаток своих дней.

Глава XX

В то время как Роза и Андре, весело переругиваясь, наводили порядок в гостиной, в расположенном рядом с лачугами рабов темном тюремном сарае, где вот уже два месяца томилась прикованная цепью к стене Изаура, разыгрывалась грустная и трогательная сцена. Мигел, прибывший сюда по приказанию Леонсио, пытался уговорить дочь на брак с Белшиором. Печальное зрелище являли собою наши герои. Бледные, изнеможденные и подавленные свалившимися несчастьями, они отрешенно смотрели друг на друга в полумраке зловонного сарая. Униженные и обездоленные, как никогда ранее, Изаура и Мигел встретились впервые за два долгих месяца, и поэтому они без слов обнялись и долго смотрели друг на друга полными слез глазами.

— Да, доченька, жертву от тебя требуют немалую, но придется уж смириться… Другого выхода у нас нет, иначе сидеть тебе здесь в цепях до скончания века… — обреченно молвил Мигел.

— Палач мой на выбор дает две неволи, и кто знает, которая горше… — вздохнула Изаура. — Говорят, я красива, я получила воспитание, как знатная сеньора, мне внушили чувства женского достоинства и целомудрия — и теперь… теперь меня хотят подарить убогому горбуну? Веселая же меня ждет свадьба… — с бескровных губ Изауры слетел горький смешок, напомнивший ее отцу крик полуночной совы на кладбище.

— Все не так страшно, девочка, как тебе кажется, — Мигел попытался утешить дочь. — Время залечивает раны, и ты, покорявшись судьбе, рано или поздно привыкнешь к новой жизни. А она наверняка будет куда лучше, чем эти адовы муки… Бог даст, мы с тобой еще поживем если не в счастье, так хоть в спокойствии…

— Для меня спокойствие наступит только в могиле, отец. И кроме двух путей, предложенных мне хозяином, я вижу и третий… Господь бережет его для тех несчастных, у которых не остается другого выхода…

— Ты имеешь в виду полную покорность, доченька?

— Когда покорность невозможна, отец, лишь смерть может…

— Замолчи, девочка! — оборвал дочь Мигел. — Не богохульствуй и не теряй рассудка. Ты должна жить! И неужто у тебя хватит духу оставить своего старого отца в одиночестве и нищете?

— Простите меня, отец… Конечно, я должна жить, хотя бы ради вас… Но неужто для этого надо выйти замуж за урода? Лучше бы меня заточили навеки в темницу или пожизненно определили мотыжить плантацию под жарким солнцем!

— Да Белшиор не такой уж и урод, доченька… Лицо у него красивое, и вообще, со временем ты к нему привыкнешь. Я парня давно не видел, но, пожалуй, он еще может подрасти, он же еще молодой. И манеры у Белшиора неплохие, человек он добрый, душевный… Так что соберись с духом, доченька. Ты выйдешь из этой мрачной тюрьмы, воздух свободы вернет тебе радость жизни, и даже с таким мужем можно жить счастливо.

— Счастливо? — Изаура горько усмехнулась. — Не говорите мне о счастье, отец. Если бы еще сердце мое было свободным… А сейчас оно принадлежит Алваро. Видеть его, даже быть его рабыней — вот это для меня было бы счастьем! Но горе мне! Могу ли я еще думать о нем? И помнит ли он о бедной пленнице?

— Не стоит, доченька, больше мечтать о нем. Выбрось ты из головы это сумасбродство, не рассчитывай больше на сеньора Алваро.

— Почему, отец? Разве могу я забыть его любовь?

— Любовь, любовь… В твоем униженном положении разве можно думать о любви такого знатного господина? Между вами пропасть. Может, он и любил тебя слегка, да только капризом все было, фантазией господской… Тяжко мне такое говорить, девочка, да ничего уж не попишешь, такова жизнь…

— Как вы можете, отец?! Каждое слово мне как нож в сердце! Уж лучше б вы позволили мне тешиться надеждой, что он все еще любит меня…

— Конечно, доченька, да только ты должна знать все. Этот человек… — Мигел умолк, не решаясь продолжать.

— Что этот человек? — дрожащим голосом переспросила Изаура. — Говорите, отец. Он… не умер?

— Нет, девочка моя. Он… женится.

— Женится? Алваро женится?.. Нет, быть такого не может! Откуда вы взяли?

— Он сам пишет, — вздохнул Мигел. — Вот, почитай…

Дрожащей рукой Изаура взяла письмо и быстро пробежала его глазами. Ни звука не вырвалось из ее труди, ни слезинки не скатилось по бледным щекам. Глаза ее остекленели, губы застыли в странной улыбке. Несколько долгих минут Изаура оставалась в жуткой недвижимости, пока наконец не нарушила ее судорожными рыданиями.

Слезы, пролитые на грудь отцу, облегчили страдания девушки. Вытерев слезы, она, казалось, обрела спокойствие — спокойствие ледяное, кладбищенское. Казалось, удар судьбы уничтожил прежнюю Изауру, от которой осталась лишь внешняя оболочка, призрак…

— Все кончено, отец, — молвила узница. — Я умерла. Можете делать с телом что угодно.

Это были ее последние слова.

— Не унывай, доченька, — бормотал Мигел, целуя Изауру в лоб. — Все еще уладится, уладится…

Обладая добрым сердцем, Мигел все же был человеком простым и практичным и никак не мог уразуметь всю глубину любовной трагедии дочери и непомерность жертвы, требуемой от нее. Рассматривая счастье с самой приземленной точки зрения, он осмеливался надеяться на спокойную и счастливую семейную жизнь для Изауры, не понимая, что предлагаемый брак разбивает ее сердце и унижает душу.

Между тем в господском доме, в гостиной, Малвина ожидала результатов разговора португальца с дочерью. Здесь же стояли Роза и Андре, готовые исполнить хозяйские поручения.

Когда двери распахнулись и Мигел под руку ввел Изауру, сердце Малвины на мгновение сжалось. С мертвенно бледным лицом, растрепанными волосами и отсутствующим взглядом, бывшая горничная нетвердым шагом вошла в ту самую залу, где совсем еще недавно под звуки рояля лилась ее песня… Но даже теперь несчастная узница оставалась прекрасной. Худоба, заострившая черты лица, лишь подчеркивала их прелесть. Огромные остановившиеся глаза светились подобно погребальным свечам под темным сводом часовни. Волосы, в беспорядке обрамлявшие лицо, напоминали побеги молодого плюща, овивающие древний мрамор античной статуи. Собственно, окажись рядом и современный ваятель, и он не смог бы удержаться от того, чтобы не запечатлеть в камне прекрасный образ.

— Бедняжка Изаура… — На глазах Малвины навернулись слезы, и она уже готова была заступиться перед мужем за свою бывшую служанку. Но тут молодая хозяйка вспомнила о развратном поведении рабыни и ее дурных наклонностях, рассказами о которых ее усердно потчевал муж, и решила притвориться безразличной.

— Итак, Изаура, готова ли ты выйти замуж за человека, которого выбрали тебе твои хозяева? — недрогнувшим голосом осведомилась Малвина.

Несчастная девушка стояла молча, не поднимая глаз.

— Да, сеньора, — ответил за нее Мигел. — Она со гласна с волей вашей милости.

— Прекрасно. Для меня невыносимо, чтобы бедняжка продолжала страдать в заточении, и пока я здесь хозяйка, я не могу согласиться с таким положением. Моя покойная свекровь растила ее с нежностью и любовью совсем не для того, — Малвина перевела взгляд на девушку. — Так вот, Изаура, несмотря на твое недостойное поведение, я желаю тебе добра и хочу изменить твою жизнь к лучшему. Мы с сеньором Леонсио даем тебе одновременно свободу и прекрасного мужа.

— Прекрасного?.. Господи, как же можно… — прошептала девушка.

— Я считаю Белшиора вполне подходящей для тебя парой. Молодой человек честен, трудолюбив, добр. Уверена, тебе с ним будет совсем неплохо. И кроме того, свобода требует жертв, верно?

Изаура в немом ужасе слушала хозяйку.

— Итак, мы договорились. Я вижу, ты девушка разумная и послушная. Андре! — позвала Малвина лакея. — Сходи за Белшиором, я сама хочу объявить, что его давняя мечта сбылась. Думаю, что сеньор Мигел доволен тем, как устраивается судьба его дочери: она получает вольную и выходит замуж за белого, а это лучше, чем беглянкой скитаться по свету. И чтобы доказать, что я желаю тебе, Изаура, только добра, на свадьбе я буду твоей посаженой матерью.

С этими словами Малвина открыла стоящую на столе шкатулку и, достав оттуда дорогое золотое ожерелье, надела его на шею неподвижно стоявшей рабыни.

— А вот это мой свадебный подарок, — добавила хозяйка.

— Благодарю вас, госпожа, — откликнулась наконец Изаура, а про себя подумала: «Вот и веревка, которую палач набрасывает на шею жертве».

Тут двери растворились и в сопровождении Андре в гостиной появился Белшиор.

— Вот он я, госпожа, — объявил садовник. — Что вам угодно от вашего ничтожного слуги?

— Я хочу поздравить вас, Белшиор, — торжественно произнесла Малвина.

— Поздравить?.. С чем?

— Могу сказать. Изаура получает свободу и… Ну, об остальном догадайтесь сами.

— Неужели она теперь уедет отсюда? Жалость-то какая!

— Я вижу, вы не очень догадливы. Нет, пока Изаура не уезжает, потому что она решила выйти за вас замуж.

— Ох, да что же вы такое говорите, хозяйка? И как же мне в такое поверить? Вы, пожалуй, смеетесь над бедным садовником…

— Я говорю вам чистую правду, Белшиор. Видите, Изаура здесь и готова подтвердить свое намерение. Так что готовьтесь, и скоро, быть может завтра, мы сыграем вашу свадьбу.

— О! Госпожа! Как же мне благодарить вас? — ошеломленно бормотал Белшиор, припадая к ногам Малвины и пытаясь их поцеловать. — Счастье-то какое…

— Вставайте, Белшиор. Благодарить надо Изауру.

Садовник поднялся на ноги, чтобы на этот раз плюхнуться на колени перед Изаурой.

— О принцесса моего сердца! — пылко воскликнул горбун, обнимая ноги девушки. Бедная ослабевшая рабыня чуть было не упала на пол, потеряв равновесие от столь восторженных объятий. У человека, не знающего истинной подоплеки происходящих событий, эта сцена, пожалуй, вызвала бы улыбку.

— О, божественная Изаура, — продолжал Белшиор. — Почему ты не смотришь на своего покорного раба? Ну дай же мне твою руку, дабы я мог облобызать ее…

— Боже, какой страшный фарс, — еле слышно промолвила девушка и, отвернувшись в сторону, протянула руку Белшиору, который тут же принялся покрывать ее слюнявыми поцелуями.

— Ты только посмотри, что за дура, — тихо заметил Розе стоящий с ней возле дверей Андре. — Это уж точно говорят — метать бисер перед свиньями!

— Я тоже раньше хотела выйти замуж за какого-нибудь болвана, — отозвалась служанка.

— А замыслы у хозяина ну прямо как у самого дьявола, — продолжил Андре. — Сумел же придумать: такую красавицу — и за урода!

— Да ты просто завидуешь! Небось сам бы хотел сейчас быть в его шкуре и Изауре ручки целовать. Ну, да дело сделано. Не хватает только, чтобы хозяин тебя отдал Изауре в приданое…

— А чего? Я бы не против. Об заклад бьюсь, девчонка выходит замуж не по доброй воле. Так что потом… мы бы с ней сговорились и обвели бы горбуна вокруг пальца.

— Ну и нахал же ты! С чего ты взял, что Изаура потом тебя выберет?

— Ладно-ладно, не ревнуй заранее. Ты в конце концов тоже девчонка ничего себе. Только особо не зазнавайся, помни: на безрыбье и рак рыба.

— Чтоб ты треснул. И попридержи язык, потише говори, а то хозяйка услышит…

Глава XXI

— Слушай, Леонсио, ты обо всем распорядился, чтобы покончить с этим делом сегодня? — осведомилась Малвина у своего супруга утром следующего дни.

— Послушай, дорогая, ты меня об этом уже в сотый раз спрашиваешь, — со смехом отозвался Леонсио. — И я тебе в сотый раз готов ответить, что все сделано. Еще вчера я отправил посыльного в Кампус, и оттуда вот-вот должен прибыть нотариус, который оформит Изауре вольную. Приедет и священник, который обвенчает ее с Белшиором. Видишь, я ничего не забыл. А ты, кстати, не забудь распорядиться, чтобы к венчанию приготовили часовню. Этого венчания, пожалуй, мы ждем больше, чем своего собственного, — с улыбкой добавил Леонсио.

Малвина вышла из гостиной, оставив мужа в компании еще одного действующего лица нашего повествования, с которым читатель еще не встречался. Человек этот носил имя Жорже и принадлежал к классу профессиональных приживал и паразитов, неизбежно окружающих богачей.

Этот тип людей весьма разнообразен, и каждый его представитель имеет свои отличительные черты. Жорже был мужчиной видным, услужливым, любезным и остроумным, то есть обладал всеми качествами, необходимыми приживалу. Заметим, что паразит сей не питался соками единственного дерева, а предпочитал кочевать от одного хозяина к другому. Тактика эта была хорошо продумана, ибо давала возможность жить легко и разнообразно, не будучи при этом излишне обременительным для многочисленных зажиточных знакомых. Жорже поддерживал приятельские отношения со всеми помещиками, живущими по берегам Параибы от Сао-Жоао-да-Барра до Сао-Фиделис. По виду всегда занятый тысячью важных дел, Жорже всегда был готов отбросить их в сторону по просьбе любого из друзей и провести в его компании пару недель.

Когда Леонсио после ссоры с Малвиной остался на фазенде в одиночестве, в лице Жорже он нашел прекрасного компаньона. Тот готов был играть с хозяином фазенды в карты и ездить на охоту, развлекать его за обедом скабрёзными анекдотами и участвовать в иных малоприличных развлечениях. Леонсио, искренне считавший Жорже другом, делился с последним всеми семейными тайнами и обсуждал с ним все свои планы. Давайте же послушаем, о чем вели беседу два этих стоящих друг друга прохвоста.

— …Вот так, Жорже, я и придумал все устроить, — говорил Леонсио приятелю.

— Уверен, — отозвался тот, — что все выйдет, как надо, и скоро я смогу поздравить тебя с успешным исполнением всех планов.

— Конечно. Ты же видишь, что, освобождая Изауру и выдавая ее замуж, я удовлетворяю все требования жены: девчонка теперь вроде как не в моей власти. Да только и отца ее, и муженька я буду держать вот так! — Леонсио сжал кулак. — А дальше сам знаешь: со временем самую дикую кобылу объездить можно. Так что и я буду доволен, и, главное, Малвина. А с ней мне обязательно надо быть в самых лучших отношениях. Дело в том — только это между нами, я тебе верю…

— Разумеется, — быстро отозвался Жорже. — Можешь говорить откровенно, буду нем как рыба…

— Так вот, я, честно говоря, не обращал бы особого внимания на капризы жены, если бы не полный разлад в моих делах. Из-за всяких дурацких обстоятельств состояние мое под угрозой, и я не знаю, смогу ли я спасти его без чужой помощи. И помощь эту я рассчитываю заполучить у тестя…

— Весьма разумное решение. И тестя твоего я хорошо знаю. Его торговый дом — один из самых богатых во всем Рио-де-Жанейро. Не может же он оставить в беде любимую дочь и допустить, чтобы ее муж разорился?

— Вот и я так думаю. Но это не все. Слушай дальше. Выдавая Изауру замуж, я также навсегда разделаюсь с этим франтом из Ресифе — Алваро. Ты же знаешь, сколько неприятностей причинил мне сей борец за освобождение чужих рабынь. Он не только не постыдился соблазнить ее, но и публично покровительствовал ей. Теперь же ему навсегда придется расстаться со своими претензиями. Вот видишь, как много я связываю с этой свадьбой!

— Действительно, твой план просто великолепен, — напыщенно объявил Жорже. — Ты прекрасно все продумал. Да, займись ты политикой, о тебе вскоре узнал бы весь мир. А над этим новоявленным Дон Кихотом, охотником до чужих рабынь, мы еще здорово посмеемся, вздумай он опять домогаться твоей девки.

— Я, честно говоря, в этом сомневаюсь, но если попробует сунуться…

Беседа двух приятелей была прервана Андре, объявившим о появлении у ворот фазенды группы всадников.

— Это, должно быть, те, за кем я посылал: нотариус, священник и еще кое-кто… Правда, они едут несколько раньше, чем я ожидал. Ну, ничего. Пригласи их спешиться, Андре, и проводи сюда.

Когда лакей вышел, Леонсио колокольчиком вызвал Розу.

— Будь любезна, пригласи сюда сеньору Малвину, а также Изауру, сеньора Мигела и Белшиора. Я думаю, они уже готовы. — Отдав распоряжение, хозяин фазенды повернулся к Жорже: — Знаешь, мне не терпится поскорее кончить эту комедию, но я должен обставить ее поторжественней, чтобы потешить Малвину серьезностью своих намерений. А на самом деле вся эта свадьба — не более чем шутка. Уверен, что Изаура до глубины души презирает этого несчастного урода, который будет ее мужем только по закону. Я же буду спокойно дожидаться лучших времен, которые, надеюсь, не за горами.

— Что до меня, то я нисколько не сомневаюсь, что вскоре девка эта будет совсем твоя, и ты уж…

Не успел Жорже закончить свою мысль, как в дверях гостиной появился молодой кавалер в элегантном дорожном костюме. За ним виднелись еще трое или четверо человек. Леонсио, пребывавший в самом благодушном настроении, вдруг напрягся.

— Это… это не те, кого я жду, — пробормотал он. — Кажется… кажется, это… Алваро!

— Сеньор Леонсио! — учтиво поклонился вошедший молодой человек.

— Сеньор Алваро, — ответил опешивший Леонсио. — Что ж, рад вас приветствовать у себя. Не изволите присесть? Вы, верно, решили попутешествовать в наших краях? — произнося банальные фразы, хозяин фазенды старался выиграть время и прийти в себя от столь неожиданного поворота событий.

В ту же минуту в двери с другой стороны залы стали входить Малвина, Изаура, Мигел и Белшиор, одетые соответственно предстоящей церемонии.

— Господи, что же это?! — Изаура замерла на пороге, сжимая руку Мигела. — Или я ошибаюсь? Нет, это он, точно он!

— Да-да, девочка моя, это сеньор Алваро. Как же так?

— О-о! — еще раз вздохнула Изаура и с этим полувздохом-полукриком как бы сбросила с себя тяжкий груз горестей и печалей, сдавливавших ее сердце. Лицо ее, казалось, навсегда обреченное на мертвенную бледность, вдруг озарилось румянцем; в глазах той, которая была обречена на погребение заживо, вдруг загорелись огоньки надежды.

— Я не предполагал, что буду иметь честь принимать вас в своем доме, — продолжал Леонсио, поспешно принявший надменный и хладнокровный вид. — Тем не менее, однако, я должен поздравить и вас, и себя самого со столь своевременным появлением здесь. Приезд таких достопочтимых гостей предопределен, несомненно, самим Провидением.

— Да? Тогда я тоже рад. Но не могли бы вы сообщить причину вашей радости нам? — осведомился Алваро.

— С удовольствием. Знайте же, что моя рабыня, ради которой вы приложили в Пернамбуку столько усилий, сегодня получает вольную и выходит замуж за достойного человека. Вы приехали как раз вовремя, чтобы собственными глазами увидеть претворение в жизнь ваших филантропических идей. Мне, со своей стороны, также очень приятно ваше участие в предстоящей церемонии, что, несомненно, придаст ей еще большую торжественность.

— И кто же, осмеливаюсь спросить, дает Изауре свободу? — с усмешкой спросил Алваро.

— Кто же, как не я, ее законный владелец, — самоуверенно ответил Леонсио.

— В таком случае должен вас разочаровать, сеньор, — спокойно произнес Алваро. — Вы не можете освободить Изауру, ибо она вам больше не принадлежит.

— Не принадлежит?! — Леонсио буквально подпрыгнул на месте. — Вы что, спятили? Или издеваетесь надо мною?

— Ни в коем случае, — так же спокойно продолжал Алваро. — Но я повторяю, что эта рабыня вам более не принадлежит.

— И кто же посмел лишить меня прав на эту собственность?

— Ваши кредиторы, сеньор, — твердо объявил Алваро. — Отныне эта фазенда со всеми рабами, усадебный дом со всей обстановкой вам не принадлежат. Вы не имеете права распоряжаться здесь даже самой мелочью. Извольте обратить внимание, — Алваро показал пачку бумаг, — на эти векселя. Как оказалось, ваши долги значительно превосходят ваше состояние. О дате продажи имущества за долги вас известят.

По знаку Алваро сопровождавший его нотариус предъявил Леонсио ордер на арест его имущества. Трясущейся от гнева рукой тот схватил документ.

— Уж больно быстро вы все устроили, боюсь, что и незаконно, — выпалил Леонсио. — Разве я не имею права получить отсрочку и попытаться спасти свою честь и имущество?

— Ваши кредиторы уже не раз делали вам поблажки; возможно, вам бы удалось уговорить кое-кого из них снова. Но на сегодняшний день ваш главный, если не сказать единственный, кредитор — это я. В моих руках находятся почти все ваши векселя, и я не намерен давать вам отсрочку. Все ваши отговорки бессмысленны.

— Проклятие! — затопал ногами Леонсио, в бессильной злобе потрясая кулаками.

— Боже мой… Боже мой… Какое несчастье! И какой позор… — зарыдала Малвина.

Глава XXII

Наблюдая за происходившим в гостиной, нельзя было не подумать о столкновении благородного льва с коварным тигром, который, потерпев поражение, напрасно извивается и рычит, придавленный мощными лапами противника. Но давайте ненадолго прервем эту сцену, чтобы рассказать, какие же обстоятельства привели Алваро в дом Леонсио как раз в тот момент, когда в осуществлении чудовищных замыслов последнего должна была быть поставлена последняя точка.

Алваро, после того как Изауру увели прямо из его дома, впал в тоску. Лишенный предмета своей любви, уязвленный в своей гордости, с презрением оскорбленный наглым рабовладельцем, молодой человек поначалу не видел выхода из своего отчаяния. Адвокат Жералдо, узнав о горе друга, немедленно поспешил на помощь этой благородной душе, так жестоко наказанной судьбой. Благодаря стараниям заботливого приятеля, боль Алваро постепенно стала терять свою остроту. Под влиянием уговоров Жералдо наш герой вот-вот готов был согласиться, что в его положении лучшее — постепенно забыть Изауру.

— Все твои возможные попытки освободить девушку, — втолковывал другу адвокат, — будут явным безумием и не принесут успеха. Наоборот, тебя ожидают лишь новые горести и разочарование. Вспомни, какое горькое унижение ты уже испытал два раза: первый раз на балу, а второй — в собственном доме. Тогда ты даже чуть не стал преступником, вырывая рабыню из рук законного владельца. И если ты будешь упорствовать далее, то, уверен, рано или поздно скатишься в пропасть.

Внимая этим и прочим доводам Жералдо, Алваро и впрямь решил крепить свой дух и постараться отказаться от любви к Изауре. Но тщетно искал молодой человек забвения в ученых занятиях и легкомысленных развлечениях. Образ Изауры не покидал его. Она представала пред его мысленным взором то блистательной и грациозной, как в вечер бала, то согбенной горем и бледной, как в день разлуки. Алваро все время чувствовал на себе горящий взгляд, который как бы умолял его: «Не оставляй меня! Помни обо мне! Только ты можешь разбить мои оковы!»

После месяца внутренней борьбы молодой человек пришел к убеждению, что небо не случайно свело его судьбу с судьбой этой прекрасной и несчастной рабыни. Оно само предначертало ему освободить невинную красавицу из рабства и дать ей положение, достойное ее добродетелей. С чувством божественного вдохновения Алваро дал себе обет продолжить благородную борьбу за спасение девушки, невзирая ни на какие трудности.

Приняв это решение, но не имея еще конкретных планов, Алваро отправился в Рио-де-Жанейро, намереваясь отбыть затем в Кампус. Предчувствие подсказывало ему, что, находясь ближе к Леонсио, будет легче разведать возможности вызволения Изауры. Перед тем как выехать в Кампус, наш герой стал наводить справки о своем противнике у столичных негоциантов.

— Э, я прекрасно знаю этого субъекта! — усмехнулся первый же коммерсант, к которому обратился Алваро. — Этот малый полный банкрот. Если вы тоже его кредитор, вам не повезло. И будьте начеку: у соседей глаза разгорелись на его имущество.

Новость эта показалась Алваро молнией, вспыхнувшей вдруг в ненастную ночь и осветившей заплутавшему путнику тропинку к ближайшему приюту.

— А вы случайно не входите в число кредиторов этого человека? — осведомился наш герой.

— Увы, да, — горестно вздохнул коммерсант. — И к тому же один из главных…

— Насколько же велики долги этого сеньора, если не секрет? — продолжал допытываться Алваро.

— Пожалуй, — его собеседник на минуту задумался, — долги его уже раза в два превосходят все его состояние. В ассигнациях долгов набежит миллионов на четыреста-пятьсот рейсов, а его фазенда под Кампусом вместе с рабами и всем остальным не потянет и на двести, совсем в упадок пришла… Мы с другими кредиторами его и предупреждали, и отсрочки давали больше, чем положено… Дольше, честно говоря, терпеть невозможно, надо принимать более суровые меры.

— Кстати, как насчет других кредиторов? Могли бы вы назвать их?

— Почему нет? — пожал плечами коммерсант и принялся перечислять имена и адреса.

Негоциант, с которым беседовал Алваро, не случайно указал на состояние фазенды Леонсио, которая еще со времени его покойного отца стала приходить в упадок.

Старый командор, проведя остаток своей жизни почти исключительно в городе, не только прокутил значительную часть своего состояния, но и изрядно подзапустил фазенду. Без хозяйского глаза упали урожаи, из-за смертей и частых побегов сократилось число рабов. С появлением Леонсио дела пошли еще хуже: для рачительного управления большим поместьем характер у молодого хозяина оказался самым неподходящим. Бестолковое хозяйствование усугубилось безумной страстью к Изауре, чьи поиски и поимка обошлись в круглую сумму и окончательно подорвали состояние Леонсио. В конце концов он обнаружил, что остался без единого реала в кармане, в то время как кредиторы принялись готовить векселя к опротестованию. Вскоре выяснилось, что взыскать они смогут в лучшем случае не более половины долгов, и поэтому решили поспешить с наложением ареста на имущество, пока оно не растратилось окончательно.

Переговорив с кредиторами Леонсио, Алваро предложил выкупить векселя за половину стоимости. Дабы не возбуждать неприязни со стороны других помещиков, он объявил, что, взыскивая долги, не собирается засуживать их непутевого собрата и доводить его до полной нищеты. И действительно, несмотря на испытываемые к Леонсио отвращение и презрение, Алваро не предполагал прибегать к исключительному способу мести, который судьба вкладывала в его руки. Собственно говоря, будучи раз в десять богаче своего противника, наш герой за освобождение Изауры охотно бы заплатил Леонсио сумму, равную его долгам.

Кредиторы без колебаний приняли предложение Алваро, прекрасно понимая, что лучше сразу же и без хлопот получить по векселям половину, чем затевать сложный и дорогостоящий процесс, не имея при этом никакой гарантии получить больше. Скупив векселя, Алваро заехал в Кампус и, выправив там необходимые документы, в сопровождении нотариуса и двух судебных исполнителей направился на фазенду Леонсио.

Мы оставили этого участника нашего повествования как раз в тот момент, когда, услышав объявление о наложении ареста на остатки своего имущества, он с проклятиями потрясал кулаками. Затем, потрясенный тяжким ударом, Леонсио бросился вон из гостиной.

— Не спешите, сеньор, — поймал его за руку Алваро. — Вы еще не объяснили, что вы собираетесь делать с Изаурой!

— Я же сказал — освободить ее! — бросил Леонсио.

— Вы также, кажется, сказали, что выдаете ее замуж? Кстати, а её согласие вы получили?

— Нет! Нет! — закричала ожившая вдруг Изаура. — Он меня заставил!

— Это правда, сеньор Алваро, — робко заметил Мигел. — Замуж ее выдают насильно. Сеньор Леонсио в качестве платы за вольную потребовал выйти замуж вот за этого несчастного.

— За… этого? — Алваро с недоумением посмотрел на горбуна.

— Да, сеньор, — грустно продолжал отец Изауры. — И если бы она отказалась от брака, то сидеть бы ей до смерти на цепи в тюрьме. Точно так, как держали ее после возвращения из Ресифе до нынешнего дня…

— Палач! — Алваро не в силах был более сдерживать негодование. — Небеса покарают тебя за бесчеловечную жестокость!

— Какой позор! Боже мой, какой позор… — тихо всхлипывала Малвина, склонившись над столом и закрывая лицо ладонями.

— Бедная моя Изаура! — потрясенный Алваро протянул руки к зашатавшейся девушке. — Иди же ко мне! Я возмущен до глубины души и считаю делом чести избавить тебя от столь унизительного положения. Я увидел в тебе чистоту ангела и стойкость мученицы. Господь направил меня освободить угнетенную добродетель и покарать палача!

— Хватит похваляться! — выкрикнул Леонсио, продолжая размахивать руками. — Добродетель ему освободить хочется! Да все это сплошной грабеж и обман!..

— Изаура, — произнес Алваро твердым и серьезным голосом, — еще недавно этот человек распоряжался твоей свободой и жизнью, вынуждал тебя к нежеланному браку. Теперь же я передаю его состояние в твои руки. Отныне, Изаура, ты его госпожа, а он твой раб. И если он не хочет просить милостыню, ему придется смиренно взывать к твоему великодушию.

— О сеньор, — Изаура склонилась перед Алваро. — Вы были так добры и великодушны к несчастной рабыне! Ваше благородное сердце не может не проявить этих чувств и к поверженному противнику. Прошу вас, простите его!

— Встань, возвышенное созданье! — Алваро помог девушке подняться. — Ты должна быть не у ног моих, но в моих объятиях, ибо я жажду прижать тебя к своей груди. Каковы бы ни были земные предрассудки, я считаю себя счастливейшим из смертных и предлагаю тебе руку и сердце!

— Сеньор! — прервал эту речь Леонсио, сверкая обезумевшими глазами. — Вы завладели всем, что я имел, вы можете наслаждаться местью, но удовольствия видеть меня на коленях я вам не доставлю!

С этими словами молодой человек стремительно выбежал из залы в примыкавшую к ней спальню.

— Леонсио! Леонсио! Куда ты? — закричала Малвина, бросаясь вслед за мужем. Не успела она, однако, добежать до порога, как из-за двери спальни прогремел выстрел. Женщина вскрикнула и замертво рухнула на пол.

Леонсио покончил с собой выстрелом в висок.

Василий Кисунько

ФАЗЕНДА С ВИДОМ НА ПЕРЕСТРОЙКУ, или ЧЕТВЕРТАЯ ИПОСТАСЬ РАБЫНИ ИЗАУРЫ

I

Дорога́ ложка к обеду. Дорого яичко к Христову дню. Ну а всякому овощу, естественно, свое время.

Исходя из подобных истин, столь же нехитрых, сколь и бесспорных и вечных, совсем недавнее появление в нашем духовном обиходе героини этой книги можно было бы счесть скандальным нарушением всех правил хорошего тона. Давайте же сразу припомним, читатель, как это было: отменно длинный телесериал, собиравший по вечерам у экранов буквально всю страну. Одни честно и открыто отдавались зрелищу — трогательному, дразнящему, с восхитительным простодушием скроенному так, что и швы напоказ, и простенькие приемы очевидны. Настолько, что другим доставляло особое удовольствие зубоскалить по поводу «Рабыни Изауры», подтрунивать над доверчивостью ближних, клюнувших на сантимент, на мелодраму. Однако дело прошлое! Сознаемся друг другу: даже скептики, иронизируя, поглядывали на экран, с нарочитой небрежностью выспрашивали, чем дело кончилось вчера на фазенде дона Леонсио… И в конце концов втягивались в поток событий, оправдываясь смущенно перед собой и окружающими: «В этом все-таки что-то есть…»

В итоге бразильская мулатка заняла в нашем массовом сознании прочное и почетное место — где-то посредине между Василием Ивановичем, Штирлицем и комиссаром Каттани. Иными словами, героиня дотоле неведомого у нас классического романа, сочиненного Бернардо Гимараинсом в 1875 году, благодаря телеэкрану вошла как гостья не только желанная, но и долгожданная в сознание новой исторической общности людей — советского народа — на важнейшем историческом перевале — от социализма развитого к социализму гуманному и демократическому.

Подождите, читатель, шарахаться от терминологии — старомодной, новомодной ли. Я ведь собираюсь вести разговор всерьез. И книга, впервые переведенная на русский язык, и ее героиня, и взаимоотношения романа с телефильмом, и, наконец, наша реакция на телефильм стоят того, чтобы поговорить впрямь серьезно. При всем том, что юмористы-профессионалы вкупе с фольклором поупражнялись по поводу рабыни Изауры, как могли. И теперь уже поди разбери, где шутка, а где правда, — пионерские дружины, названные именем рабыни Изауры, добровольные общества под девизом «Свободу рабыне Изауре!»…

Когда фильм только-только прошел в эфире, мне довелось смотреть почту нескольких наших центральных изданий — знакомство это дорогого стоило. О потоке писем на телевидение уж и не говорю: он был громаден, и то, с чем удалось познакомиться, буквально потрясало искренностью человеческого самовыражения, полнотой и какой-то особой, невыразимой словами истовостью сочувствия. Скажу больше: эта лавина писем была буквально проникнута жаждой посочувствовать, помочь. Помните, как незадолго до того наше телевидение изо всех сил старалось, пропагандируя светлый образ некоего профессионала — бездомного и безработного американца; его даже тогдашний глава государства принимал. Так вот, выдуманная бразильским прозаиком прошлого века рабыня Изаура как раз и получила то, на что рассчитывали наши незадачливые пропагандисты вкупе с этим профессионалом, оказавшимся, впрочем, впоследствии просто сумасшедшим…

Что ж, попытаемся определить ту ипостась, в которой нам впервые явилась героиня Бернардо Гимараинса, — определить в контексте обстоятельств, сопутствовавших этому явлению.

Нам казалось, что мы входим в полосу легкого и необязательного кризиса, и мы делали все возможное, чтобы кризис этот «заговорить», отогнать привычными заклинаниями. Хуже того: мы в массе своей верили (или заставляли себя верить) в возможность такого самоизбавления. Все, к чему мы годами и десятилетиями привыкли, о чем знали и говорили меж собой, выплеснулось наружу, стало предметом открытого обсуждения. Удобные идолы рухнули или зримо качались, чтобы рухнуть назавтра. В моду вошел Чехов — не вообще, а как автор, написавший одну-единственную фразу — насчет необходимости «выдавливать из себя раба по капле». Тут же был задан встречный вопрос: а как быть тому, кто всю жизнь по капле выдавливал из себя Чехова?..

Со страниц газет и журналов, с телеэкрана ринулись на нас новые, неведомые ранее фактуры реальности, как-то разом вытеснив из эфирного времени наших недавних фаворитов — игровые телесериалы про разведчиков, «саги», повествовавшие о сибирских крестьянских семьях. Живая жизнь поначалу очень увлекла нас всех, нас даже радовало поначалу, какая она непричесанная, некрасивая. Нужно было еще время и время, чтобы оценить меру уродства этой привычной жизни, а потом, позже, еще и оказаться в той ситуации острого психологического дискомфорта, в каковой мы пребываем по сей день, когда я, в середине июля 90-го года, пишу эти строки. В самом деле: все понимаем, что отступать некуда, что уродство бытия нашего надо и дальше выводить на чистую воду, показывать, учиться видеть во всей его неприглядности. Но ведь и другое очевидно: уродство жизни утомляет само по себе, а когда оно становится еще и ежедневным зрелищем, то наступает своего рода перенасыщение, психологическая усталость, возникает рассудку вопреки нормальный протест, рождается желание увидеть, извините за банальность, «что-то большое и чистое». Вот ведь уж который год вся наша идеологическая жизнь довольно внятно сводится к «паре»: что делать — «разоблачать» или «воспитывать на положительных примерах», «чернить» или «утверждать идеал»?

Вопрос не нов. Ситуация извечная.

Ситуация, усугубленная тем, что все мы — читатели и зрители в массе своей, равно как и наипрофессиональнейшие критики-профессионалы, — ощущаем нынче с особой остротой. Время прямо-таки за волосья тянет нас к публицистике, мы ею и объелись, и жить без нее не можем. В публицистику ушли многие из лучших наших художественных сил, и это тоже так понятно. Однако коллективная наша душа, видимо, исподволь почувствовала тут и опасность, и столь же особо обостренную тоску по иным формам осмысления жизни. Тоску по красоте. Тоску по художественности, наконец.

Здесь уместно представить себе ехидную физиономию воображаемого собеседника, который, смекнув, куда автор клонит, зальется смехом: «Что ж, выходит, «Рабыня Изаура», эта телеподелка, этот опиум для народа, — утоление тоски по красоте, по художественным формам осмысления действительности? В момент острейшего социального кризиса, в «момент истины»?! Да это же идеальнейший образец коллективного гипноза, банальная попытка рассиропить доверчивого зрителя, подкормить его мифом, когда пробил час правды, час мужества пробил на наших часах…»

Что ж, «часы мужества» пронизывают всю историю, возникают в судьбах разных стран, разных народов. Сумма опыта, рождающегося в эти часы, опыта всегда конкретного, составляет историческую память человечества. При условии, разумеется, что этот опыт фиксирован, осмыслен, воплощен в форму, способную развиваться, свободно видоизменяться применительно к нуждам иных времен, иных коллизий.

Давайте же сопоставим несколько дат, имеющих прямое касательство и к роману, и к его автору.

1825–1884. Годы жизни Бернардо Гимараинса.

1875 — год рождения «Рабы Изауры». Пишу это название так, как вернее всего было бы его перевести на русский язык. Издатели книги предпочли сохранить слово «рабыня», пришедшее к нам благодаря фильму, закрепившееся в нашем сознании, и поступили, думаю, правильно. Однако есть оттенок — запомним пока сам факт, к нему еще придется вернуться.

Май 1888 года — издание «Золотого закона», отменившего рабство в Бразилии.

Ноябрь 1889-го — свержение второго (и последнего) императора Бразилии, того самого «государя нашего дона Педру Второго», в начале царствования которого развертывается действие романа, о чем и сообщает читателю Гимараинс в первой же фразе своей книги.

Добавим же две-три даты, еще два-три факта. Независимой империей Бразилия была объявлена в октябре 1822-го. В апреле 1831-го император Педру I вынужден был отречься от престола в пользу своего пятилетнего сына — в обстановке острейшей борьбы народа за отмену рабства, против монархии, против реакции, главнейшей опорой которой были рабовладельцы-плантаторы, за демократическую федеральную республику. Более полувека страну сотрясали восстания, она раскалывалась на противостоящие друг другу части. Аболиционисты — сторонники отмены рабства — вели упорную борьбу с режимом, особенно усилившуюся после позорной войны 1864–1870 годов, в результате которой так называемым «Тройственным союзом» (Бразилия, Аргентина, Уругвай) был раздавлен Парагвай, ставший на путь прогрессивных реформ.

Таков исторический контекст, в котором, согласитесь, история «рабы Изауры» выглядит совсем иначе. События, развертывающиеся «в первые годы царствования государя нашего дона Педру Второго», — это напоминание о «смутном времени» сорокалетней давности в момент, когда реакция еще могла использовать плоды «славной победы» в грязной войне, но демократический подъем нарастал, чтобы менее чем через полтора десятка лет разрешиться в буржуазно-демократической революции. Революции, за полтора года до которой обреченный режим «вдруг» прозрел, отменил рабство, но, как это почему-то всегда бывает с реакцией, сделал это слишком поздно, слишком долго цепляясь за «традиции» и «устои».

Перекормленные социологией, мы теперь зачастую боимся ее, когда речь идет об искусстве, и норовим вместе с водой выплеснуть ребенка. Между тем подлинно художественное произведение — а роман Бернардо Гимараинса, безусловно, относится к таковым, по сей день принадлежа не только к самым почитаемым, но и самым читаемым произведениям бразильской национальной литературной классики, — свою самоценность обретает именно благодаря точному попаданию в социально-исторический контекст. Правда, попадание тут особое.

Перед вами глубоко человечная, исполненная гуманистического пафоса книга. Можно сказать, боевая книга, для своей страны, своего народа имевшая такое же значение, как, скажем, «Хижина дяди Тома» Г. Бичер-Стоу для Соединенных Штатов, как тургеневские «Записки охотника» или повести Д. Григоровича «Деревня» и «Антон-горемыка» для России.

Сегодня, когда наше ощущение истории по многим причинам несколько притупилось, а логика социального и художественного развития человечества либо отдельных народов оказывается стертою благодаря и лености нашей, и всеядности, воспитываемой телевидением, и убогости школьных схем, я очень прошу Вас, читатель, задуматься над тем рядом, который только что мною очерчен. Вдумаемся и в даты: роман Бичер-Стоу и книга Тургенева выходят в одном и том же 1852 году. Антикрепостническая направленность книги Тургенева стала причиной репрессий против него; американскую писательницу одни назвали святой, другие — национальной предательницей. Через девять лет, в одном и том же месяце — феврале 1861-го — рабство в России было отменено знаменитым указом Александра II, Соединенные Штаты же раскололись: началась Гражданская война, открывшаяся созданием Конфедерации южан, провозгласивших рабство негров основным законом своего «государства». Напомню и о том, что русским реформаторам пришлось одолеть немалое сопротивление, объясняя своим ретивым противникам, что «революция сверху» лучше «революции снизу», что превентивный «мирный путь» надежнее, чем неизбежный кровавый конфликт в противном случае.

Это социально-исторический фон, вне которого также не понять ни дух, ни стиль повествования о рабыне Изауре. Гимараинс «запаздывает» со своей темой, со своей книгой по отношению к мировому художественному процессу, потому что «запаздывает» исторический процесс в Бразилии. Но писатель делает то же общее дело, которым были заняты его старшие современники в двух странах-колоссах, освобождающихся от пут: России и Соединенных Штатах Америки.

Жилберто Брага, сценарист телесериала «Рабыня Изаура», в одном из интервью сказал, что книга Гимараинса — «один из самых трогающих за душу, самых остропублицистических романов». Если первая часть этой характеристики самоочевидна, стократ подтверждена «переживательностью» сюжета, подчеркнуто усиленной телеэкраном, самой природой телевизионного зрелища, то вторая часть не столь бросается в глаза. В том-то и дело, что публицистическая острота книги не требовала для современников особого истолкования: она читалась. Читалась в контексте «горячей» повседневности, будоражила общественное сознание, жившее этими проблемами, раскалывавшееся в поисках путей, на которых проблемы можно и должно было решать.

Но — и это еще более важно — публицистическая острота «Рабыни Изауры» была как бы растворена в самом повествовании; она неожиданной, но всегда точно брошенной блесткой привлекала к себе внимание в, казалось бы, невинной авторской реплике, в интонационном всплеске. Книга не так проста, как может показаться на первый взгляд. Она соткана словно из разных фактур, в ней как бы изначальный расчет на то, чтобы ее с одинаковым сочувствием воспринял и читатель в «хорошей гостиной», и читатель самый демократический. В романе престранным образом соединились самые разнообразные традиции, самые, казалось бы, несовместимые приметы стиля. Тонкая психологическая вязь, заставляющая вспомнить французских авторов XVII столетия, таких, как <пропуск в печатном тексте> и р-романтический, почти что «романсовый» перебор, отдающий уже не мадам де Лафайет с ее «Принцессой Клевской», <пропуск в печатном тексте> столько даже прозой, сколько оперными страстями и штампами. Добротная наблюдательность в духе того, что мы привыкли звать критическим реализмом, — и рядом стиль лубка. Блестяще очерченные характеры, детали быта, черты нравов — и тут же переход на уровень самого приблизительного схематизма.

Тут, правда, оказалось немало скрытых возможностей, которыми как раз и воспользовались создатели фильма. Оказалось, то, что на строгий вкус отдает схематизмом, в руках умелого сценариста может стать чем-то вроде либретто, на основе которого, ухватившись за малость, можно развернуть целую серию. Я убежден: читателя, который возьмет в руки роман, скоро охватит чувство некоторого изумления. Не забудем: то, что мы видели на наших телеэкранах, — лишь малая часть телегиганта под названием «Рабыня Изаура». Всего-то 100 (сто!) серий на основе, в общем-то, небольшой по объему книги. Да, конечно, Жильберто Брага многое добавил, но еще больше именно развернул, показав, что кратко охарактеризованное положение плюс несколько реплик способны превратиться в мини-драму, построенную по законам самой строгой драматургии, да к тому же тесно связанную с предыдущим действием и заставляющую зрителя в нетерпении ждать новой встречи. Более того: весь фильм строился как раз на том, что вот она, развязка, кажется, все сошлось, дальше вроде бы идти некуда, но снова неожиданное положение, снова реплика — и мир словно перевертывается, действие продолжается, увлекая.

Итак — разнофактурность, странным образом оказывающаяся единой, целостной. Плавное течение действия, бросающийся нередко в глаза вроде бы схематизм — и такое вот богатство внутренних резервов. Послушаем еще раз сценариста. «Данный роман, по-моему, — говорил он в цитированном уже интервью, — довольно далек в отношении чисто литературных достоинств от шедевров таких классиков бразильской литературы того времени, как Машаду де Асис или Алуизио Азеведу. Но тем не менее есть в нем, и этого отрицать нельзя, живое дыхание и какая-то неизъяснимая прелесть той эпохи, и доказательство тому — его популярность среди простого народа долгие годы. Сюжет его в стародавние времена даже разыгрывался на арене почти каждого бразильского цирка, входил в репертуар цирковых программ, до того глубокие корни он пустил в народе с тех пор, как его придумал Гимараинс. К сожалению, в наши дни такие театрализованные цирковые представления уже вышли из моды и почти не практикуются, а они являются прекрасным средством популяризации искусства, искусство проникало таким образом в самую толщу народа, персонажи разыгрываемых сюжетов, фарсов и драм становились нарицательными, как фольклорные герои, как бы входили в повседневную народную речь, становились поговоркой, притчей во языцех — и злобные, коварные тираны леонсио, и подлые, мстительные сплетницы розы, и добродетельные, симпатичные, но слабовольные мигелы, и, конечно же, чистые, кроткие, прекрасные изауры. И если уж создано столь замечательное произведение со столь завлекательной историей, то просто грех было его не экранизировать, не показать массовому зрителю наших дней».

Я завязал почти все «узлы». Но прежде чем попытаться вместе с читателем развязать их, размышляя и о романе, и о фильме, и о причинах того громадного впечатления, которое фильм произвел на нашу аудиторию, и, наконец, о таких материях, как связь времен и взаимодействие культур или же пресловутый «масскульт», вокруг которого мы так много за последнее время наворотили, позволю себе еще одно цитирование.

Вот слова, принадлежащие одному из крупнейших деятелей культуры нашего столетия, — слова эти мне вот уже четверть века вычеркивают, передергиваясь, самые разные редакторы — «правые», «левые», смелые, боязливые… Слова такие: «И не забудем печали, пошлой и чувствительной грусти, — дивного, нечистого плода забытого состоянья, порожденного дешевым и пламенным чтивом. Без лунного света, лебедя, заката — стихов не создашь. Кто боится безвкусицы, обретает холод».

Пабло Неруда. Статья «О нечистой поэзии», опубликованная в середине 30-х годов, накануне франкистского мятежа (поэт жил тогда в Мадриде).

II

Давайте присмотримся к некоторым деталям романа, поищем кое-какие параллели дополнительно к тому, о чем уже шла речь. А заодно повспоминаем фильм, то в нем, что могло порой и раздражать, но притом каким-то удивительным образом притягивало к себе. Могло вызывать ироническую улыбку, а потом вдруг оборачивалось точностью хода — сценарного, режиссерского, актерского.

Леонсио. Злобный и коварный тиран. На экране он был много старше тех двадцати пяти лет, которыми наделил его автор. «Телевизионный» Леонсио от серии к серии вел себя сообразно трем возможностям. Он регулярно показывал ослепительно белую, хищную, порочную улыбку — оскал циника и вполне профессионализировавшегося злодея. Либо злокозненно задумывался, и тогда камера старательно фиксировала его недобрый взгляд. Либо, наконец, он старательно изображал нечто противоположное тому, что думал и испытывал в данный момент, — так, что мы ясно понимали, сколь велика мера его коварства и лицемерия.

Сравним его с Леонсио — героем романа. Похож? Очень! И совсем уж замечательно, «телевизионному» Леонсио не особенно оказались нужны иные детали судьбы, биографии, которые отмечает, считает необходимым отметить Гимараинс. Например, все, что связано с парижскими приключениями героя. Запомним это.

А теперь повнимательней почитаем роман. Вроде бы и тут Париж был — да и сплыл. Но для романа такая «забывчивость» — замечательный по точности, по тонкости ход. Парижский лоск, шелуха европейской «образованности», внешней «культуры», которых Леонсио поднабрался в тогдашней «столице мира», действительно слетают с героя. Но совсем ли забывается на фазенде «парижская жизнь» хозяина?

Да нет же! Она не менее замечательным образом постоянно в карикатурной форме напоминает о себе. Ведь среди персонажей, без исключения носящих португальские имена, исключение все же есть. Это лакей Леонсио, Андре. Лакей с парижским именем, добродушный и незадачливый ухажер Изауры, мужлан, склонный к тому, что гоголевский Осип называл «галантерейным обращением». Еще вернее припомнить другого лакея — Яшу из чеховского «Вишневого сада», российский вариант холуя по должности и по духу, поднабравшегося «парижского шика».

Таких деталей, таких социальных, психологических, исторических примет в романе множество. Все они не просто читались современниками, создавали роману дополнительное измерение, размыкали действие в живую жизнь. Детали эти как раз и делали повествование на редкость объемным, без объяснений говорили тогдашнему, способны сказать нынешнему вдумчивому читателю много больше, чем обнаруживается при беглом чтении.

В фильме командор просто уезжает в город. В романе он отправляется ко двору — ко двору малолетнего императора. И сразу для читателя, живущего «внутри» этой истории, этой культуры, оказывается сказанным многое. Так, как для русского человека в романе из жизни XVIII столетия прозвучали бы, например, слова о том, что кто-то из персонажей отправился ко двору Петра Второго или Иоанна Антоновича. Командор не просто очень богатый, очень капризный, крутой барин. Это один из «верховников», которые держат в руках страну, власть, скороспелую империю, удобную для «верховников» и отнюдь не случайно взошедшую на ниве, густо удобренной кровью борцов за независимость.

Тут уместно поразмышлять еще об одном персонаже — отце Изауры, португальце, честном работяге, добром и порядочном человеке. Казалось бы, частная деталь: человек приехал из недавней метрополии подобно многим. Гимараинс не упускает возможности специально подчеркнуть: отец Изауры — не чета большинству своих земляков, понаехавших в Бразилию и не способных ни к честной работе, ни к добродетельной жизни. Однако и тут для читателя-современника скрывался, вернее, прозрачно открывался изряднейший публицистический заряд, обнаруживался без труда целый пласт идей, явлений, фактов, образов самой действительности, самой истории. Не буду излагать ее в подробностях, хотя все они и интересно сами по себе и немало дали бы для понимания того, что в романе Гимараинса прочерчено нарочито бегло, как бы походя, но оттого лишь понятней для соотечественников, лишь острее по воздействию на готовое к восприятию подобных «намеков» сознание бразильцев 70-х годов минувшего века. Скажу лишь очень кратко о главном.

Уже в конце XVII столетия выплеснулись наружу острейшие противоречия между колонией — Бразилией и метрополией — Португалией, нищей, самодовольной, отсталой, все более тормозившей активное развитие «страны красного дерева». Весь XVIII век, «век Просвещения», прошел под знаком этой борьбы. Португалия любыми средствами старалась ограничить экономическую активность бразильских поселенцев, строго следила за тем, чтобы на каждом мало-мальски значимом официальном посту оказался уроженец метрополии. Но и сопротивление нарастало — достаточно вспомнить известное всему миру имя Тирадентиса — руководителя заговора инконфидентов («неверных»), гениального поэта Томаса Антонио Гонзага, также участвовавшего в заговоре и привлекшего сочувственное внимание нашего Пушкина (события эти относятся к 1789–1792 гг. — не случайно хронологическое совладение с эпопеей Великой французской революции).

Еще одна деталь, которая нам скоро пригодится: Тирадентис был уроженцем Бразилии, Гонзага — португалец, переселившийся на латиноамериканский континент.

А в 1807 году наполеоновская армия оккупирует Португалию. Королевский двор бежит в Бразилию. Рио-де-Жанейро становится официальной резиденцией. Положение обязывает: торговля, предпринимательство, печать, культура получают немалый импульс, но в то же время страна оказывается на грани разорения, вынужденная содержать двор. В 1815 году Бразилия становится королевством. За пять лет до этого война за независимость охватит всю Латинскую Америку. Бразилия не остается в стороне. Вопрос — республика или монархия — поляризует общественные силы. Наконец в 1820 году в Португалии происходит буржуазная революция. Бразильцы изгоняют португальского регента, своего короля Жуана. Но регентом Бразилии остается сын Жуана Педру, который и провозглашается, как мы уже знаем, императором Бразилии в 1822 году. Если исходить из буквы романа Гимараинса, то действие, припомним еще раз, происходит в очередное «смутное время», лет через десять-пятнадцать после этого.

Но тогда ведь совсем по-иному выглядит и образ отца Изауры, и характеристика, данная писателем этому персонажу. Он подчеркнуто, демонстративно противопоставлен не «португальцам вообще», а той толпе дармоедов, авантюристов, которая нахлынула в страну в начале века, осела там и образовала паразитарный слой. Отец Изауры явно из тех португальцев, которых вытолкнуло с родины наполеоновское нашествие и кто честным трудом нашел себе место на новой земле, в новых условиях, в той системе традиций, которые в Бразилии успели сложиться и которые при всей их противоречивости, при всем драматизме наличного бытия очень дороги Гимараинсу.

Не просто дороги. Тут большее. Истинный художник, умный и чуткий, создавая свой роман о рабстве за тринадцать лет до отмены последнего, Гимараинс думает о будущем. (Вспомним, что самому писателю не довелось дожить до появления Золотого закона.) Изаура — дочь честного, работящего португальца и столь же честной, обладавшей врожденным чувством собственного достоинства, органическим нравственным чувством рабыни. То есть по истокам своим, можно сказать, генетически Изаура для Гимараинса воплощает грядущую нацию, формирующуюся на этой земле в тяжелейших обстоятельствах, в условиях вопиющего беззакония, чудовищного произвола. От старой жены командора Изаура воспринимает культуру — подлинную, глубокую, противоположную тому наносному «европеизму», который, подобно шелухе, стряхивает с себя Леонсио, попав из Парижа в бразильскую реальность, и который в карикатурной форме, в виде имени-клейма да нелепой лексики, хранит по-лакейски Андре.

Можно, не боясь впасть в преувеличение, сказать, что Изаура для Гимараинса — это страдалица-дева, страдалица-праматерь грядущего свободного народа Бразилии. И роман «о рабстве» есть не что иное, как предчувствие, провозвестие этой свободы, этого возникновения нового народа в горниле страданий, уничтожающих рабов духовно и телесно, но и господ приводящих к нравственной деградации. Изаура — это готовность нации к новому рождению, нужна только оплодотворяющая идея, нужно Слово — и оно является. Ибо, поняв то, о чем я веду сейчас речь, мы ясно поймем и неизбежность появления в романе искреннего, честного Алваро — носителя идеи человеческих прав, того, кто произносит слово «свобода», кому — единственному — Гимараинс позволяет быть «рупором идей», публицистом в монологах, реальным борцом, восстающим на незыблемый и неправедный порядок вещей.

Тут в романе все очень просто — и очень тонко. Изящный юмор, с которым Гимараинс описывает бал, показывает и фанаберию провинциальных «львов» и «львиц», и их претензии на «столичность», на «культурный лоск». А заодно Гимараинс демонстрирует недюжинное мастерство художника-мыслителя, способного за бытовыми деталями углядеть типологию рода человеческого. И тем более важно, что именно в этой среде рожден, воспитан Алваро, из нее он вышел — и из нее «выломался», прорвавшись к пониманию, к глубокому постижению того, что принято называть общечеловеческими ценностями, идеалами. Притом последние вовсе не остаются на уровне абстракции, которыми «рупор идей» темпераментно выстреливает в окружающее его бесчеловечное пространство. Нет, как раз в том и суть, что идеи эти сугубо конкретны, воплощены в живом, искреннем чувстве, в действии «рассудку вопреки, наперекор стихии». Рассудком как раз богат доктор, друг Алваро, человек, который «все понимает», все «может объяснить». Это с замечательной лаконичностью обрисованный образ интеллигентного мещанина, который и Изаурой способен восхититься, и ее таланты оценить, и даже посочувствовать приятелю, попавшему в дурацкое, в общем-то, положение. В самом деле, представим себе происшедшее с позиций здравого смысла: притащить на бал красавицу, сделать ее центром общего внимания — и вдруг обнаруживается, что «божественная прелесть» и «ангельский голос» не что иное, как, выражаясь языком наших соотечественников прошлого века, «крещеная собственность», да притом чужая, беглая, можно сказать, краденая. Сама жизнь разыгрывает сцену, в которой разухабистый куплет соседствует с «жестокой» балладой.

Тут мы подходим и к еще одному из коренных свойств романа Гимараинса: за очевидностью коллизий, за естественным сопоставлением событий, реакций на события обнаруживается глубоко символическое начало. Притом символика не навязывается происходящему, а как бы открывается в нем, именно обнаруживается, потому что содержится «внутри» самого бытия, самой истории. К таким вещам, кстати говоря, особенно чутко народное восприятие — вот почему народ и принял роман Гимараинса как нечто свое, долгожданное, будто бы всегда существовавшее, радостно и доверчиво стал переносить события романа на балаганные подмостки. «Массовость» успеха писателем была как бы запрограммирована в самом стиле повествования, в самом отношении к героям, в этом вот сочетании очевидной реальности и не прочтенного до конца, позволяющего находить все новые и новые прочтения символического ряда.

Итак, если вернуться к герою и героине, к Изауре и Алваро, Гимараинс знакомит своих любимых персонажей, соединяя красоту и действие, кротость и остроту аналитического ума, покорность обстоятельствам и протестующее противодействие им.

Проводя Изауру через бесконечные соблазны и испытания, Гимараинс на финише ставит ее, быть может, перед двумя самыми замечательными: чуть не свершившимся замужеством (браком с садовником-горбуном) и мнимой изменой Алваро (письмо, подделанное Леонсио). Тут, между прочим, знаменательно дает слабину и отец героини: его честная добропорядочность не просто не выдерживает испытания тюрьмой и лишениями, но в конце концов идет на сделку с Леонсио. В самом деле, поразительно просто отец Изауры, когда ему предлагают вариант кощунственного, святотатственного брака красоты с уродством, душевной тонкости с грубостью, притом профессионально копающейся в земле (и выращивающей при этом прекрасные цветы), обнаруживает в этом нормальный, практический выход из всех бед.

Это, быть может, одно из лучших мест романа. Все вдруг сходятся на такой удобной почти развязке — даже Андре, по-своему резонно представляющий, как Изаура не подпустит к себе мужа-уродца и тут ему-то, красавцу и умнику с парижским именем, самое время ловить удачу. Ложь Леонсио с письмом — это всего лишь последняя деталь, венчающая всеобщую большую ложь. По-бытовому обыденный, злодейски обставленный ритуал поругания красоты — и сама красота, изверившаяся, во спасение отца готовая пожертвовать собой на законных основаниях — вот что здесь самое тонкое.

В романе есть нечто (фильм это только усилил), что особенно сегодняшнему многоопытному зрителю и читателю может показаться не более чем романтической условностью, сюжетной уловкой Гимараинса. В самом деле: говоря попросту, отчего бы Леонсио по отношению к Изауре (так же, как командору по отношению к матери Изауры) не применить самое элементарное насилие? Было это возможно, было распространено по отношению к рабыням повсеместно; ну разве что романа «Рабыня Изаура» не было бы…

Но в том-то и дело, что Гимараинс в основу сюжета кладет очень глубокую мысль о неподвластности подлинной красоты, подлинной нравственности, подлинной духовности насилию. О том, что «взять» красоту силой ни Леонсио, ни его отец не могут, хотя располагают для этого всеми возможностями, всеми правами. Даже эти в корне испорченные натуры ощущают некую дистанцию по отношению к красоте и добродетели. Им — носителям зла — нужна добровольная сдача.

Эта отданная в рабство, покорная рабскому положению, подневольная, но оказывающаяся неподвластной злу красота тоже дорогого стоит. Вспомним: на другом краю земли гениальный современник Гимараинса — Достоевский тогда же размышлял о красоте, которая спасет мир. Вспомним и то, что писал автор романа «Идиот» (последний на семь лет «моложе» книги Гимараинса) о своей «главной мысли»: «…Изображение положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь».

По сути вещей, под этой формулировкой мог бы подписаться как под центральным девизом своего романа и бразильский автор. И для него в той конкретной ситуации не было задачи важнее и труднее. Жилберто Брага, которого я цитировал, прав, когда противопоставляет роман Гимараинса шедеврам такого мастера, как Машаду ди Асис (его «Посмертные записки Брас Кубаса» под названием «Записки с того света» известны русскому читателю). Не забудем только: крупнейший мастер психологической прозы в бразильской литературе родился в 1839 году, принадлежа к новому поколению, дал в своих романах и новеллах блестящий анализ психологических последствий рабовладельческих отношений. Последствий — и для невольников, и для хозяев. Гимараинс просто решал другую задачу — между прочим, не закрывая глаза на растлевающее и всеобщее воздействие рабства.

Изаура очень интересна своей «положительно прекрасной» цельностью, целостностью души и характера. Она вроде бы почти статична — и в фильме как раз это качество образа было понято очень точно. Своеобразная нейтральность исполнительницы, нечто сродни неспособности бурно реагировать на самые, казалось бы, дикие события, на самые резкие повороты судьбы, — это заложено в образе. (Было полной неожиданностью интервью с актрисой после демонстрации всего сериала по нашему телевидению. Перед зрителем предстала не «заторможенная» Изаура, но очаровательная, очень живая, очень непосредственно реагирующая на собеседника молодая женщина.)

В этой статичности — логика судьбы, логика характера. Психология — без того, что Сергей Эйзенштейн называл «психоложеством». Это, между прочим, та же «статичность», что и у дяди Тома из романа Гарриет Бичер-Стоу. Если такую «статичность» абсолютизировать, неверно истолковать, то легко впасть в грех и обвинить бразильского писателя или американскую романистку чуть ли не в апологии рабства (так порой и делали иные ретивые авторы). Дело, однако, и интереснее и сложнее. Тут самое время припомнить оставленное нами про запас, отмеченное ранее различие между словами «рабыня» и «раба».

«Рабыня Изаура» — это не более чем констатация социального статуса «крещеной собственности» с упором на последнее слово. Задумаемся о первом.

Изаура — рабыня, то есть собственность сначала командора и его жены, а затем — Леонсио. И это, так сказать, элементарная ипостась героини. Рабыня — она рабыня и есть. Своя правота у командора, когда тот рассуждает, оценивая прихоть жены: мол, одни попугайчиков заводят, другие — собачек, а эта решила вывести небывалую породу — мулатскую принцессу. Ну да ладно, заключает командор, пусть жена чудит, не будет зато докучать своими проповедями.

Очень характерный для Гимараинса ход. «Проповедей», к которым, оказывается, склонна супруга командора, мы не слышим. Но констатация сама по себе говорит о многом.

Не просто привязанность к очаровательной девочке, а исполнение христианского долга. Как бы вторым планом проходит у Гимараинса то «пространство духа», где формально все равны, все «рабы». «Раба Божия» — командорша, «раба Изаура» — тоже «раба Божия». Богоугодное дело, оборачивающееся прихотью, — у одной. Глубокая религиозность — у другой. У Изауры, у которой «приятие» собственного рабского состояния основывается именно на этом воспитании, на глубинном религиозном чувстве. Но ведь единственный, с кем Изаура позволяет себе быть откровенной и открыто сетовать на чудовищный трагизм своей судьбы, своего положения, — это Бог!

Так что в «статичности» Изауры на деле кроется изрядный драматизм внутреннего бытия. В католической Бразилии немало значило это перенесение Гимараинсом коренного конфликта романа в сферу души и в сферу духа, в ту область, где человек непосредственно обращается к Богу, ощущает свою ответственность перед ним, остро переживает безответность своих молитв и…

Впрочем, так ли уж безусловна эта безответность? Но есть ли в системе романа, в системе мировоззрения, которое бесхитростным повествованием своим исподволь утверждает Гимараинс, еще одно действующее лицо? Не обнаруживаются ли за непременными поворотами сюжета, меняющими судьбу героини и «спасающими» ее от, казалось бы, неминуемой опасности, проявления некой хранительной силы? И не есть ли проявление этих сил и в том, как Леонсио, стремясь добиться своего, все же оказывается то и дело как бы отброшенным от Изауры тем, что в старину называли «промыслом Божьим»? И так ведь до последней строки романа, когда, выражаясь стандартным языком, добродетель торжествует, порок же посрамлен и наказан. И как наказан: «Леонсио убил себя выстрелом в висок». Совершил страшнейший из грехов; по-христиански рассуждая, сверхчеловек из сельвы, поставивший себя над, а на деле вне морали, вне действительно человеческих отношений, сам навсегда погубил себя и после смерти изъял себя из сообщества людей. Таков результат долгих ухищрений, целью которых было погубить другого человека. На данной конкретной фазенде, в этой микродраме, захватившей не такое уж и большое число участников, красота не просто спасла мир от зла, но зло, покусившись на нее, открылось как нечто самоубийственное для себя самого.

«Вынужденное» рабство Изауры (по рождению, по социальному положению) оказывается в очень сложном контрапункте с «добровольным рабством» — с тем, как она вверяет себя Богу. Любопытно: в романе нет ни одного упоминания о церкви, о церковных службах. Внешняя религиозная жизнь, которая играла весьма приметную роль в Бразилии той поры, как бы сама собой подразумевается, но упор делается на внутреннюю сторону религиозной жизни. И то по отношению всего лишь к двум персонажам: командорше и ее рабыне. И тут открывается еще одна замечательная черта романа. Оказывается, что рабство, растлевающее воздействие его сделали действительными рабами хозяев! Командорша — истинная раба своих прихотей. Леонсио — безнадежный раб собственных страстей. Его отец — раб своего высокого положения. Доктор, друг Алваро, — раб «неодолимой действительности». Мигел, родитель героини, в конце концов оказывается рабом практического расчета, рабом «по соглашению» — по крайней мере, он готов заключить соответствующую сделку после неудавшегося бунта. Растленная рабством Роза — отлично найденное кривозеркальное отражение исполненного гордыни рабства Леонсио.

Все эти формы явного и неявного рабства, не только не исчезнувшие, но проявившиеся порой с еще большей рельефностью, и будет потом анализировать Машаду ди Асис в Бразилии. У нас об этом будут много размышлять Достоевский, Лев Толстой, Лесков, Глеб Успенский, Горький и, конечно, Чехов — припомним поразительную фигуру Фирса, раба на все времена, для которого «несчастье» — это «воля», рабство — естественный порядок вещей, нарушив который люди пошли против Бога.

Вот и оказывается, что в своей психологической ипостаси «раба Изаура» — самый свободный человек среди всех персонажей романа. Но ведь есть еще и ипостась религиозно-духовная — и тут Изаура то покорно, то трагически ведет свой диалог с Богом об этом самом порядке вещей, о страшном разладе, когда ощутившая себя свободной личностью «раба» оказывается перед «больной» проблемой века. Гимараинс вместе со своей героиней решает в 1875 году тот же вопрос, который мучил наших писателей в канун «великих реформ», мучил Бичер-Стоу в преддверии гражданской войны: возможно ли мирное преодоление такого зла, как приевшееся, въевшееся рабство?

У Гимараинса, как и у всего общества, к которому он принадлежал, был перед глазами, в частности, и американский пример кровопролития и потрясений. Поэтому тем более можно понять и настойчивое стремление писателя отыскать, обозначить возможные пути ненасильственного преодоления проклятья рабства. Отсюда и такой обостренный интерес к моральному, духовному пути выхода из рабства, хотя, подчеркнем еще раз, именно на этом моральном пути самоубийство зла (и прямое, физическое, и в религиозном смысле, в смысле «погубленной души») оказывается куда более жестоким ходом, чем если бы, например, Гимараинсу вздумалось изображать восстание рабов на фазенде.

Что ж, «раба Изаура» тем самым обретает еще одну ипостась — назовем ее ипостасью свободы, постоянно подвергающейся опасностям и неистребимой в этом мире. В этом своем качестве «раба Изаура» может оказаться рабыней, может покорно принимать самую жестокую действительность, может обращаться к Богу, может попытаться найти укрытие и спрятаться от мира — с подспудным пониманием того, что от мира, от судьбы не уйдешь. Поверхностный наблюдатель, приглядываясь к этим метаморфозам, пожалуй, сделает из судьбы Изауры вывод: мол, и при рабстве жить можно. Гимараинс — как раз о другом: о том, что жить нужно и даже при самом трагическом разладе с действительностью; гармония, красота обладают самоспасительной силой и способны в конце концов привести зло к гибели и тем самым внести свою лепту в дело, которое Достоевский назвал «спасением мира».

Создатели фильма, кстати говоря, не случайно перенесли действие лет на тридцать вперед по отношению к роману — в 1865 год — мы уже знаем, что это было время неправедной «победоносной» войны в Парагвае. Для бразильского, вообще для латиноамериканского, зрителя эта эпоха «читается» столь же ясно и содержательно, как для нас, скажем, эпоха Отечественной или эпоха Крымской войны, эпоха русско-японской или гражданской, Великой Отечественной или афганской — с ясностью социального и нравственного контекста в каждом случае.

Тем острее выявилось внутреннее содержание событий: абсолютное довольство и безнаказанность одних, бесправие других, невозможность и необходимость жить для третьих, понимание того, что так жить нельзя, у четвертых… В конце концов вся история — это цепь кризисов и перестроек. Говорю об этом без всякой иронии: бразильцам 70—80-х годов прошлого века тоже пришлось над подобными проблемам поломать голову. Роман Бернардо Гимараинса — свидетельство, и не последнее по результатам, тому, что именно искусство концентрирует опыт таких размышлений, рассчитанный надолго и способный сработать самым неожиданным образов в совершенно новые времена, в, казалось бы, несопоставимые ситуациях. Да вот поди же, десятки миллионов наших сограждан признали выдумку Гимараинса, воплощенную на телеэкране, чем-то своим, близким, необходимым нам на том историческом переходе, о котором я сказал в начале статьи.

Что ж, значит, прав был Жилберто Брага, когда писал — процитируем его в последний раз: «Роман «Рабыня Изаура» кажется, специально создан для того, чтобы затрагивать и воспитывать чувства самого простого зрителя, самой демократической части аудитории, чуждой снобистских притязаний на глубокомудрости и изыски так называемого искусства высшей пробы, но которой близки простые, искренние наивные чувства и переживания и сентиментальность — да, сентиментальность в лучшем смысле этого слова, то есть не черствость и бесчувственность, не равнодушие к человеческим страданиям, а милосердие, доброта».

Конечно, одной рабыне Изауре этот груз не поднять. А о том, что он у нас пока непомерен, нынешняя наша публицистика сигнализирует денно и нощно, громко и справедливо. Ну прямо как в Бразилии времен Бернардо Гимараинса…

Василий КИСУНЬКО

Примечания

1

Педру II (1825–4891) — император Бразилии в 1831–1889 гг. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Сензала — лачуга, жилище негров-рабов в Бразилии.

3

Балседо — заболоченная местность с обильной растительностью.

4

Копла (браз.) — первоначально строфа из стихотворных стоп в семь или менее слогов. Позже стало использоваться в народном творчестве.

5

Перевод А. Б. Ртенева.

6

Гумбольдт Александр (1769–1859) — знаменитый немецкий естествоиспытатель, географ и путешественник.

7

Латинский квартал — район Парижа, где издавна находились учебные заведения, библиотеки, музеи.

8

Знаменитый в те годы ресторан.

9

Район Парижа, где в те годы процветала проституция.

10

Мукама — темнокожая рабыня, прислуживавшая госпоже, или кормилица детей.

11

Фейтор — управляющий или надсмотрщик над рабами.

12

Уроженка города Кадиса из Андалузии (Испания).

13

Терпсихора — в греческой мифологии одна из девяти муз, покровительница танцев.

14

Цирцея — в греческой мифологии волшебница, обратившая спутников Одиссея в свиней, а его самого год удерживавшая на своем острове; в современном языке иносказательно — обольстительная красавица.

15

Конто — тысяча мильрейсов или миллион рейсов.

16

Аболиционизм — возникшее в конце XVIII — начале XIX века движение за отмену рабства.

17

Квакеры — члены религиозной секты, христианской общины, основанной в середине XVII века в Англии. Проповедуют пацифизм, благотворительность.

18

Имеется в виду греческий миф о суде Париса, который должен был присудить золотое яблоко прекраснейшей богине — Гере, Афине или Афродите.

19

В греческой мифологии муза, покровительница эпической поэзии. Мать великого певца Орфея.

20

Малибран, Мария Фелисита (1808–1836) — знаменитая французская певица, меццо-сопрано, сестра Полины Виардо. Прославилась исполнением партий в операх Дж. Россини и В. Беллини.

21

Лесной капитан — начальник отряда погони за беглыми рабами.

22

Имеется в виду «Илиада» Гомера и «Лузиады» Камоэнса. Свидетельство крайне низкого культурного уровня Мартиньо.

23

Эдем — мифологический рай, где обитали Адам и Ева.

24

Имеется в виду Ресифе, столица провинции Пернамбуку.

25

Богиня правосудия в древнегреческой мифологии.

26

Лузбел — то же, что Люцифер (дьявол).

Content

БЕРНАРДО ГИМАРАИНС
Рабыня Изаура

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Василий Кисунько ФАЗЕНДА С ВИДОМ НА ПЕРЕСТРОЙКУ, или ЧЕТВЕРТАЯ ИПОСТАСЬ РАБЫНИ ИЗАУРЫ

Примечания