Ян Флеминг

БРИЛЛИАНТЫ ВЕЧНЫ

I. У ИСТОКОВ

Выставив вперед, словно борец руки, две боевые клешни, большой скорпион пандинус появился с глухим шорохом из-под камня, из отверстия шириной с палец. Перед норой была небольшая твердая грунтовая площадка, и скорпион замер посреди нее на кончиках четырех пар своих ног; нервы и мускулы готовы были к молниеносному бегству, а чувствительные органы — настороже, чтобы уловить любые ничтожные по силе вибрации. Лунный свет, пробивавшийся сквозь густой колючий кустарник, бросал сапфировые блики на черный панцирь шестидюймового тела, бледно мерцал на влажном белесом жале, которое торчало из крайнего сегмента хвоста, загнутого вдоль плоской спинки скорпиона.

Постепенно жало убралось внутрь, нервы у основания мешочка с ядом расслабились. Скорпион решился действовать. Алчность взяла верх над страхом.

Поодаль, на расстоянии фута, у основания крутого песчаного склона какой-то жучок был озабочен перемещением на лучшее пастбище. Бросок скорпиона не оставил ему времени, чтобы развернуть крылышки. Ножки жертвы отчаянно затрепыхались в воздухе, протестуя против бесцеремонных действий острой клешни, перехватившей жучка поперек тела. Затем жало вонзилось, двигаясь сверху, через голову скорпиона, и мгновенно наступила смерть.

Убив жучка, скорпион постоял минут пять неподвижно. За это время он определил, что за жертва ему досталась. Несколько раз проворил, нет ли каких признаков опасности в воздухе или на земле. Убедившись, что все спокойно, он разжал боевую клешню, выставил две маленькие, служащие скорпиону для еды, и запустил их в тело жука. Затем в течение часа с необычайной обстоятельностью он вкушал свою жертву.

Большой куст, под которым скорпион убил жучка, заметно выделялся на холмистой пустоши, простиравшейся милях в сорока на юг от Киссидугу, что в юго-западном углу Французской Гвинеи. Повсюду там горы и джунгли, но здесь, на площади свыше двадцати квадратных миль — плоская каменистая земля, почти пустыня, поросшая чахлой травой, и только этот куст, видимо, достигший своими корнями водоносного слоя, поднялся высотою о дом и был виден за много миль.

Куст рос примерно там, где сходятся границы трех африканских государств. Он находился на территории Французской Гвинеи, всего милях в десяти от северной оконечности Либерии и в пяти милях к востоку от границы Сьерра-Леоне. По ту сторону границы, вокруг Сефаду — большие алмазные копи, собственность компании «Сьерра Интернэшнл», которая, в свою очередь, являлась достоянием Британского Содружества.

Часом раньше, когда скорпион еще находился в своей норе, спрятанной в корнях большого куста, его насторожили две несхожие по характеру серии вибраций. Сначала это были легкие поцарапывания, исходившие от движений жука. Такие шорохи скорпион распознавал немедленно, как и их источник. Но потом раздались еще какие-то непонятные глухие толчки вокруг куста, разрешившиеся мощным сотрясением, из-за чего потолок в норе скорпиона частично обрушился. За этим последовало слабое ритмическое подрагивание почвы, которое происходило с таким постоянством, что вскоре сделалось частью общего фона и перестало вызывать беспокойство. После некоторого перерыва поскребывания жучка возобновились, и острое желание съесть его после целого дня, проведенного в норе, где только и можно было спастись от смертельного врага — солнца, возобладало над воспоминаниями о других звуках и выгнало охотника из его логова под струящийся сверху лунный свет…

И вот теперь, когда скорпион медленно смаковал кусочки убитого им жука, издали, с востока, донесся сигнал, возвещавший его собственную смерть, сигнал, доступный человеческому уху, но не чувствительным органам скорпиона.

На расстоянии нескольких футов тяжелая грубая рука с обкусанными ногтями бесшумно заносила над ним зазубренный камень. Скорпион почувствовал едва заметное движение в воздухе над собой. Его боевые клешни взвились вверх, нащупывая опасность. Жало выдвинулось из напрягшегося хвоста, близорукие глаза таращились, высматривая врага.

Тяжелый камень полетел вниз…

— Ггад черный!..

Человек понаблюдал, как пораженное камнем насекомое извивается в смертельной агонии, потом зевнул и стал на колени в песчаной ложбинке куста, где просидел почти два часа. Защищая руками голову от колючек, выбрался наружу.

Рокот мотора, которого ожидал человек и который прозвучал, как смертный приговор скорпиону, становился все громче. Человек стоял, пристально всматриваясь в сторону луны. Скоро он увидел корявый силуэт, быстро приближавшийся с востока. На какой-то момент лунный диск замерцал, перекрываемый вращающимися лопастями.

Человек вытер руки о бока своих военных шортов, быстро обежал вокруг куста туда, где из укрытия торчало заднее колесо потрепанного мотоцикла. Под сидением с обеих сторон находились кожаные футляры для инструментов. Из одного такого футляра он извлек небольшой тяжелый пакет, который сунул за пазуху, под рубаху. Из другого вынул четыре дешевых электрических фонаря и отошел с ними на пятьдесят ярдов в сторону, где находилась свободная от растительности плоская площадка размером с теннисный корт. По трем углам площадки он укрепил и зажег фонари. Держа последний фонарь в руке, он включил его, занял позицию в четвертом углу и стал ждать.

Вертолет медленно двигался к нему на высоте не более сотни футов над землей, лениво вращая несущим винтом. Он был похож на громадное, дурно скроенное насекомое. Как всегда, с земли казалось, что летательный аппарат создает слишком много шума.

Вертолет остановился в воздухе, слегка покачиваясь прямо над его головой. Из кабины высунулась рука, в которой замигал фонарь, передавая «точку», а затем «тире» — английскую букву «Эй» в азбуке Морзе.

Встречавший просигналил в ответ «Би» и «Си». Воткнул ножку фонаря в землю и подался в сторону, защищая глаза рукой от поднимавшегося пыльного вихря. Угол атаки роторных лопастей неуловимо уменьшался, и вертолет плавно опустился на площадку, обозначенную четырьмя фонарями. Мотор перестал грохотать, кашлянув напоследок. Задний винт еще вращался на холостом ходу. Лопасти несущего совершили пару вялых оборотов и опали.

В гулкой тишине в глубине большого куста застрекотал сверчок; где-то совсем близко озабоченно чирикнула ночная птица.

Выждав, когда пыль уляжется, пилот пинком распахнул дверь кабины, вытолкнул наружу алюминиевый трап и проворно спустился вниз. Подождал у машины, пока встречавший обходил углы площадки, подбирая и выключая фонари. Пилот опоздал на полчаса. Ему было не по себе от мысли о неизбежных упреках. Он с презрением относился ко всем африканерам. К этому в особенности. Для истинного немца, пилота люфтваффе, дравшегося под Галландом за интересы германской империи, они были нацией ублюдков — лживых, тупых, неотесанных. Конечно, этот сукин сын выполнял непростую работу. Но ты попробуй проведи вертолет среди ночи над джунглями пятьсот миль туда, а потом еще и обратно!

Когда встречавший приблизился, летчик слегка поднял руку в знак приветствия.

— Ну как? Все в порядке?

— Да наверно. Но ты опять опоздал. Мне теперь только бы успеть затемно через границу.

— Магнето барахлит. У нас у каждого свои заботы. Слава Богу, в году только тринадцать раз полная луна. Так что? Если у тебя все готово, давай сюда это дело, потом зальем баки, и я полетел.

Африканер запустил руку под рубаху, вынул оттуда тяжелый пакет, влажный от пота. Пилот принял пакет, сунул в боковой карман своей аккуратной форменной рубашки, завел руку назад и отер ее о шорты.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь к своей машине.

— Минутку, — в голосе африканера прозвучала мрачная нота.

Пилот обернулся, оглядел его и подумал: «Вот голос слуги, который собрался с духом, чтобы пожаловаться на качество пищи».

— Ну? Что такое?

— Что-то жарковато становится. На копях. Мне это совсем не нравится. Появился какой-то крупный сыщик из Лондона. Ты о нем читал. Это Силлитоу. Говорят, его наняла Алмазная корпорация. Новые правила теперь. Штрафы удвоились. Кое-кто из моих людишек перепугался. Пришлось на них нажать. В общем, один свалился случайно в камнедробилку. Это подействовало. Но пришлось добавить деньжат. Десять процентов сверху. А им все мало. Скоро кто-нибудь из моих молодцов обязательно попадется. А ты же знаешь этих черных баранов. Они не могут выдержать, когда их бьют по-настоящему. — Он быстро посмотрел в глаза пилоту и тут же отвел взгляд. — По правде сказать, не знаю, кто выдержит шембок, бич из кожи носорога. И я не выдержу.

— Вот как? — сказал пилот. Помолчал. — Ты хочешь, чтобы я передал эту угрозу Эй-Би-Си?

— Да какая это угроза! — отозвался другой торопливо. — Я просто хочу, чтобы там знали: работать стало трудно. Они должны это знать. Они должны знать об этом Силлитоу. Послушай, что сказал председатель в годовом отчете. Он сказал, что наши копи в год теряют свыше двух миллионов фунтов из-за контрабанды и что правительство должно положить этому конец. А что это значит? Это значит положить конец МНЕ!

— И мне, — сказал пилот, смягчившись. — Так чего же ты хочешь? Еще денег?

— Да! Еще двадцать процентов — или я выхожу из игры. — Он попытался прочесть хоть немного сочувствия в глазах пилота.

— Хорошо, — сказал тот безразлично. — Я передам эту весточку в Дакар. Если заинтересуются, перешлют ее дальше в Лондон. Но меня это не касается. И на твоем месте, — тут пилот впервые выпрямился во весь рост, — я бы не особенно давил на этих людей. Они могут оказаться покруче, чем этот Силлитоу, или Компания, или самое суровое правительство, о каком я только слышал. На этом конце канала за последний год погибло трое. Один за трусость, а двое за воровство. И ты это знаешь. Твой предшественник попал в историю — помнишь? Странное место, чтобы хранить гелигнит — под собственной кроватью. Как это на него не похоже! Всегда был такой аккуратный…

Они постояли, глядя друг на друга в лунном свете. Африканер пожал плечами.

— Ладно, — сказал он. — Передай им только, что я в трудном положении и что мне нужно больше денег для передачи дальше по проводу. Они поймут — есть же у них голова на плечах! Они должны добавить мне десять процентов, а то… — Он не окончил фразы и повернулся в сторону вертолета. — Ну, пошли. Помогу тебе залить бензин.

Через десять минут пилот забрался в свою кабину, подтянул туда трап. Перед тем как захлопнуть дверь, он поднял руку.

— Ну, пока! Увидимся через месяц!

Африканер вдруг почувствовал себя одиноким.

— До свидания! — крикнул он на своем родном языке. Помахал рукой, почти нежно. — Всего наилучшего!

Отступил назад, прикрывая ладонью глаза от пыли.

Пилот расположился на сидении, пристегнул ремни, нащупывая ногами педали. Проверил, включены ли тормоза. Левой рукой толкнул вниз ручку шага винта, включил подачу топлива и нажал на стартер. Довольный биением двигателя, освободил тормоз главного ротора и осторожно повернул муфту дросселя на ручке шага. Снаружи длинные лопасти несущего винта начали медленно вращаться. Пилот искоса глянул, заработал ли хвостовой винт. Откинувшись на спинку кресла, стал наблюдать за движением стрелки счетчика оборотов. Когда она перешла деление «200», освободил тормоза шасси и не торопясь, но твердо, потянул на себя ручку шага. Лопасти несущего винта над ним наклонились и начали глубже загребать воздух. Добавил газ, и машина, грохоча, плавно пошла вверх. Достигнув высоты около 100 футов, пилот дал левый крен, одновременно наклонив вперед ручку управления, расположенную у него между колен.

Вертолет развернулся к востоку и, набирая высоту и скорость, с рокотом улетел по лунной трассе.

Оставшись один, африканер посмотрел ему вслед, вдогонку грузу алмазов стоимостью 100 тысяч фунтов, которые его люди вынесли с прииска за последний месяц. Он вспомнил, как они подавали ему камни на высунутых розовых языках, а он стоял рядом с зубоврачебным креслом и грубо спрашивал:

— Ну давай, где болит?

Продолжая разговор о зубах, он брал принесенные камни, подносил их под свет зубоврачебной лампы, а затем говорил: «Пятьдесят», «Семьдесят пять», «Сто»… Они же неизменно кивали, брали банкноты, прятали их в своей одежде и выходили из приемной с парой таблеток аспирина, завернутых в бумагу, — своего рода алиби. Они соглашались на его условия. Аборигенам нечего было и надеяться вынести алмазы с территории прииска. Когда они выбирались наружу — раз в год, чтобы навестить свое племя или похоронить родственника, они проходили рентгеновский контроль, а там, если что — касторовое масло и мрачное будущее для тех, кого накроют. А пойти к зубному врачу — проще некуда. Выбери только день, когда его дежурство. Бумажные же деньги рентгеновский контроль не обнаружит.

Дантист вывел свой мотоцикл по неровному грунту на узкую тропу и поехал в сторону гор на границе Сьерра-Леоне. Они проступали все заметнее на фоне ночного неба. У него едва оставалось время, чтобы добраться к рассвету до хижины Сьюзи. Он поморщился при мысли о необходимости заниматься любовью под конец нелегкой ночи. Но это необходимо. Денег недостаточно для того, чтобы заплатить за алиби, которое она ему создавала, нужно его белое тело. А потом еще десять миль в клуб на завтрак, чтобы выслушивать грубоватые шуточки приятелей.

«Ну как, хорошую пломбу поставили, док?», «Я слышал, у нее лучший во всей провинции набор средств от головной боли», «Скажи, док, что это с тобой происходит в полнолуние?»

Но каждые 100 тысяч фунтов означали для него новую тысячу на счете в лондонском банке. Прекрасными хрустящими пятерками. Ради этого стоило постараться. Ей-Богу, стоило. Только не слишком долго. Нет, милостивые государи! Добравшись до отметки 20 000, он непременно выйдет в отставку. А тогда…

Грезя, он гнал свой мотоцикл через равнину прочь от большого колючего куста, где начинал свой извилистый путь канал богатейшей в мире контрабанды, которой далеко, в пяти тысячах миль отсюда изливался в чьи-то тайные закрома.

II. ЧТО ЗНАЧИТ ДРАГОЦЕННЫЙ КАМЕНЬ

— Да зачем же давить, надо ввинчивать, ввинчивать, — нетерпеливо сказал М.

«Надо бы эту идею подать начальнику штаба», — подумал Джеймс Бонд и снова поднял со стола выпавшую часовую лупу. Теперь ему удалось надежно вставить ее в правую глазницу.

Несмотря на конец июля и на яркое солнце, заливавшее комнату, М. включил настольную лампу и наклонил ее так, чтобы она светила прямо на Бонда. Тот взял камень бриллиантовой огранки и стал рассматривать его, держа против света и слегка поворачивая. Минуту-другую он любовался лучами всех цветов радуги, вырывавшимися из сопряжения граней.

Наконец, глаза устали. Он вынул лупу и стал думать, что бы такое сказать подходящее к случаю.

М. испытующе глядел на него.

— Хорош камешек?

— Очень, — сказал Бонд. — Должно быть, стоит кучу денег.

— Несколько фунтов гранильщику. — сказал М. сухо. — Это кусок кварца. Ну, попробуем еще.

Он поглядел в список, лежавший перед ним на столе, выбрал нечто, завернутое в папиросную бумагу, сверил написанный на ней номер, развернул и подтолкнул своему визави.

Бонд положил кусок кварца на бумагу, в которую тот был завернут, и взял второй образец.

— Вам легко, сэр, — он улыбнулся М. — У вас есть шпаргалка.

Он опять ввернул часовую лупу в глазницу и поднял камень — если это был камень — к свету.

На сей раз, подумал он, сомнений быть не должно. Такой же по виду камень, тоже тридцать две грани вверху и двадцать четыре внизу, как и положено для бриллиантовой огранки; и вес — карат двадцать, но внутри этого сверкало сердце из бело-голубого пламени. Бесчисленные цвета отражались и преломлялись, вылетая из глубины и вонзаясь Бонду в глаз, словно иголки. Левой рукой он подхватил кварцевую подделку и поднес ее к бриллианту. Теперь это был безжизненный кусок вещества, почти непрозрачный рядом со световой вакханалией алмаза, а радужные цвета, которые слепили Бонда несколько минут назад, казались теперь грубыми и грязными.

Бонд положил кварц на стол и снова глянул в сердце бриллианта. Ему стала понятней та страсть, которую бриллианты вызывали в течение веков, та почти сексуальная любовь, которую они возбуждали у всякого, кто держал их в руках, обрабатывал их, торговал ими. Это было торжество красоты столь чистой, что в ней заключалась особая истина, светилось божественное великолепие, перед коим все остальное, как тот кусок кварца, обращалось в глину. В эти минуты Бонд постиг миф бриллиантов. Он подумал, что отныне не сможет забыть сердца, внезапно открывшегося ему в глубине камня.

Он положил камень обратно на бумагу, дал часовой лупе выпасть на ладонь и посмотрел на М., в его вопрошающие глаза.

— Да, — сказал он, — я понял.

М. откинулся на спинку стула.

— Это то, что Джакоби имел в виду, когда я обедал с ним на этих днях в Алмазной корпорации, — сказал он. — Он сказал, что если я собираюсь ввязаться в алмазный бизнес, мне бы следовало попытаться понять, что на самом деле лежит в его подоплеке. Это не просто миллионы, не просто гарантия от инфляции или сентиментальная мода на бриллианты для обручальных колец и прочее. Надо понять, сказал он, источник страсти к бриллиантам. Вот он и показал мне то, что я показываю вам. И, — тут М. слегка улыбнулся Бонду, — если это вас утешит: меня точно так же провели на этом кусочке кварца.

Бонд сидел, не говоря ни слова.

— А теперь давайте пробежим через остальное, — сказал М. и указал на кучку бумажных пакетов. — Я им сказал, что хочу взять на время несколько образцов. Возражений не возникло, и вот они прислали все это мне домой сегодня утром. — М. посмотрел в список, открыл один пакетик и подтолкнул его к Бонду. — Тот, что вы сейчас видели — это «Великолепный бело-голубой». А теперь, — тут он указал на большой алмаз, лежавший перед Бондом, — ознакомьтесь: «Кристалл Вершина», десять карат, багетной, то есть прямоугольной огранки. Очень изящно выполнен, но стоит чуть ли не вдвое дешевле «Бело-голубого». Вы увидите: в нем есть след желтизны. А «Мыс», которой я вам собираюсь показать затем, имеет легкий коричневатый оттенок. Так утверждает Джакоби, но я, хоть убейте, этого не вижу. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь увидел, кроме экспертов.

Бонд послушно взял камень, и за четверть часа М. показал ему всю коллекцию бриллиантов вплоть до чудесной серии цветных камней — рубиновых, красных, розовых, желтых, зеленых, фиолетовых. В заключение М. протянул пакетик камней сравнительно малого размера, с трещинками, крапинками и некрасивого цвета.

— Это промышленные алмазы. Ювелирной ценности не имеют. Их используют в режущих и прочих инструментах. Но не сбрасывайте их со счетов. Америка в прошлом году закупила их на 5 миллионов фунтов. А это лишь один из рынков. Бронстеен сказал мне, что такими камнями был прорезан туннель Сен-Готард. С другой стороны, зубные врачи используют их для сверления зубов. Алмаз — самое твердое вещество в мире. Износа нет.

М. достал свою трубку и начал ее набивать.

— Теперь вы знаете об алмазах все, что знаю я.

Бонд откинулся на спинку стула и рассеянно созерцал бумажки и сверкающие камни, разбросанные по красной кожаной столешнице. Он недоумевал, к чему все это.

Послышалось чириканье спички, и Бонд увидел, как М. уминает в трубке горящий табак, кладет спичечный коробок в карман, и, отвернув кресло к окну, принимает позу, которую любит, когда надо о чем-то подумать.

Бонд взглянул на часы. Было 11.30. Он не без удовольствия вспомнил о подносе со сверхсекретными документами, который отодвинул час назад, когда зазвонил красный телефон. Стало ясно: будет уже не до бумаг. «Насколько я понимаю, для тебя есть работа, — сказал по телефону начальник штаба в ответ на вопрос Бонда. — Шеф говорит, что не будет отвечать на звонки до обеда и что на два часа тебе назначена встреча в Ярде. Действуй». Бонд взял пиджак и пошел в приемную, где не без злорадства посмотрел на свою секретаршу, которая регистрировала только что прибывшую пухлую папку с грифом «Весьма срочно».

— Я к М., — сказал Бонд, когда секретарша подняла на него глаза. — Билл сказал, вроде бы есть работа. Так что не воображай, что я буду читать эту папку. Можешь вообще отправить ее по почте в «Дейли Экспресс» — мне наплевать. — Он улыбнулся. — Этот Сефтон Делмер — твой парень, Лил? Полагаю, как раз для него матерьяльчик.

Она поглядела на него оценивающим взором.

— У тебя галстук съехал, — сказала она холодно. — А Делмера я едва знаю. — И склонилась над бумагами. Бонд вышел и зашагал по коридору, думая, как славно, что у него такая красивая секретарша.

Кресло М. скрипнуло, и Бонд взглянул через стол на человека, которым так восхищался, которому был предан, которого слушался беспрекословно.

Серые глаза задумчиво смотрели ему навстречу. М. вынул трубку изо рта.

— Давно из Франции?

— Две недели, сэр.

— Довольны поездки?

— Да, сэр. Немного стал скучать под конец.

М. помолчал.

— Я просматривал ваш послужной список. Стрельба из пистолета у вас, похоже, в порядке. Борьба без оружия — удовлетворительно. Данные последнего медицинского осмотра говорят, что вы в приличной форме. — М. помолчал. — Дело в том, — продолжил он спокойно, — что у меня для вас довольно трудное задание. Хочу быть уверен, что вы сможете постоять за себя.

— Конечно, сэр, — Бонд был слегка уязвлен.

— Не переоценивайте свои силы, 007, — сказал М. резко. — Если я говорю, что работа трудная, это не игра в мелодраму. На свете много крепких парней, с которыми вы еще не встречались, кто-то из них может быть замешан в это дело. Есть и настоящие асы своего рода. Так что не сердитесь, когда я взвешиваю все «за» и «против», прежде чем вводить вас в курс.

— Извините, сэр.

— Хорошо, — М. положил трубку и наклонился вперед, скрестив руки на столе. — Я вам кое-что расскажу, и тогда решайте, браться ли за эту работу.

— Неделю назад, — сказал М., — ко мне пришел один из высших чиновников Казначейства. Он привел с собой постоянного секретаря Министерства торговли. Разговор был об алмазах. Похоже, что большая часть того, что они называют драгоценными алмазами, в мире добывается на британской территории. 90 процентов их реализуется в Лондоне компанией «Дайамонд Корпорейшн». — М. пожал плечами. — Не спрашивайте, почему так. Британия захватила этот бизнес в начале столетия. Мы сумели сохранить его в своих руках. Теперь это громадное дело. Пятьдесят миллионов фунтов в год. Важнейший наш источник долларовых поступлений. И если что-то вдруг не так, правительство начинает беспокоиться. Именно это сейчас и происходит. — М. взглянул на Бонда. — Ежегодно из Африки незаконно вывозится алмазов на два миллиона фунтов.

— Немалая сумма, — сказал Бонд. — И куда это уходит?

— Говорят, в Америку, — сказал М. — И я с этим согласен. США, причем с большим отрывом, — величайший рынок алмазов. И только американские преступные группировки способны проводить операции в таких масштабах.

— Почему добывающие компании не могут покончить с этим?

— Они делают все, что в их силах, — сказал М. — Вы, наверное, видели в газетах, что Де Беерс нанял нашего друга Силлитоу, когда тот ушел из военной разведки, и он сейчас там, действует совместно с южноафриканской службой безопасности. Он представил весьма жесткий доклад и выдвинул множество идей, как избавиться от хищений, но это не произвело большого впечатления на Казначейство и Министерство торговли. Они полагают, масштаб утечек слишком велик, чтобы с ними справились добывающие компании по отдельности, как бы эффективно они ни действовали. И у них есть одно веское основание требовать официальных мер.

— Что же это за основание?

— Как раз сейчас в Лондоне находится большой пакет незаконно вывезенных алмазов, — сказал М., и его глаза сверкнули. — Ждет отправки в Америку. Специальный отдел знает, кто повезет груз, и знает, кто поедет за ним присматривать. Как только Ронни Вэллэнс натолкнулся на эту историю — ее выведала одна из его девиц в Сохо, «девочка из Отряда привидений», как он их называет, он отправился прямо в Казначейство. Там поговорили с Министерством торговли, и оба министра обратились к главе правительства, который дал им разрешение обратиться за помощью в Службу.

— А почему бы этим не заняться специальному отделу военной разведки? — спросил Бонд, думая, что М. видимо, опять отдает дань своей давней слабости вмешиваться в чужие дела.

— Конечно, они могут арестовать посыльных, как только те примут груз и попытаются убраться из страны, — сказал М. нетерпеливо. — Но это не остановит движения. Контрабандисты не особенно любят откровенничать. Кроме того, посыльные — это мелкая сошка. Они, по всей вероятности, просто принимают груз где-нибудь в парке и передают его кому-то еще в другом парке, по ту сторону. Единственный способ добраться до дна этого предприятия — это проследить канал до Америки, узнать, куда он ведет. Боюсь, ФБР мало чем может помочь. Это лишь очень малая часть их преступного мира, которая, вдобавок, не наносит никакого ущерба Соединенным Штатам. Скорее даже наоборот. Теряет на этом только Англия. Кроме того, Америка находится вне юрисдикции нашей полиции и разведки. Только Служба вправе браться за подобное дело.

— Так, понимаю, — сказал Бонд. — Нет ли у нас чего-нибудь еще для старта?

— Слышали что-нибудь о «Палате Алмазов»?

— Да, конечно, сэр, — сказал Бонд. — Большая американская ювелирная фирма. На 46-й улице в Нью-Йорке и на Рю-де-Риволи в Париже. Полагаю, она сейчас почти на том же уровне, что Картье, Ван-Клээф или Бушерон. Фирма очень выросла после войны.

— Да, — сказал М. — Именно так. У них есть небольшой филиал и в Лондоне. На Хэттон-гарден. Когда-то они были самыми крупными покупателями на ежемесячных демонстрациях компании «Дайамонд Корпорэйшн». Но последние три года фирма покупает все меньше и меньше. Хотя, как вы правильно говорите, продажа ее ювелирных изделий с каждым годом растет. Должна же она откуда-то получать алмазы. Чиновник Казначейства упомянул о ней на вчерашнем совещании. Но я ничего не могу найти — никаких конкретных фактов. Один из руководителей фирмы работает здесь. Его зовут Руфус Б. Сэи. О нем мало что известно. Каждый день обедает в американском клубе на Пикадилли. Играет в гольф в Саннингдейле. Не пьет, не курит. Живет в «Савое». Образцовый гражданин. — М. пожал плечами. — Но алмазный бизнес — это добропорядочный, хорошо отлаженный, семейный бизнес, и тут-то создается впечатление, что у «Палаты Алмазов» не все в порядке. Вот, собственно, и все.

Бонд решил, что настало время задать решающий вопрос викторины.

— Куда мне предстоит ехать, сэр? — спросил он, глядя через стол в глаза М.

— У вас встреча с Вэллэнсом в Ярде, — М. посмотрел на часы, — через час с небольшим. Он даст вам исходную информацию. Сегодня вечером он собирается арестовать посыльного и ввести вас в канал вместо него.

Бонд сжал ручки кресла.

— А потом?

— А потом, — сказал М. без эмоций, — вы повезете эти алмазы о Америку. Такая, в общем, идея. Как вы ее находите?

III. ГОРЯЧИЙ ЛЕД

Джеймс Бонд захлопнул за собой дверь кабинета М. Улыбнулся теплым карим глазам мисс Манипенни и прошел к начальнику штаба.

Поджарый спокойный человек, примерно тех же лет, что и Бонд, отложил перо, откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Бонд машинально достал из кармана брюк плоский вороненый портсигар, подошел к открытому окну на Риджентс-парк.

Чувствовалось, что Бонд занят какими-то мыслями, в чем начальник штаба увидел ответ на свой вопрос.

— Значит, взялся?

Бонд повернулся на каблуках.

— Да, — сказал он. Закурил. Сквозь дым его глаза глядели прямо на собеседника. — Скажи-ка мне вот что, Билл. Что это старик так трясется по поводу этой работы. Он даже заглянул в мою медицинскую карту. Надо же! Мне ведь не за железный занавес ехать. Америка — цивилизованная страна. Более или менее. В чем дело?

В обязанности начальника кадровой службы как раз входило знать, что на уме у М. Его сигарета погасла. Он зажег ее снова и бросил обгоревшую спичку через левое плечо. Оглянулся: попала ли она в корзину. Попала. Улыбнулся Бонду.

— Вот что значит тренировка! Не так уж много вещей беспокоят М. Ты, Джеймс, знаешь это не хуже других в Службе. Прежде всего, СМЕРШ. Германские дешифровщики. Китайское опиумное кольцо — во всяком случае, его влияние во всем мире. Потом верхушка мафии. Наконец, он со здравым уважением относится к американским подпольным синдикатам. К крупным. Вот и все. А это алмазное дело, похоже, поставит тебя лицом к лицу с американской организованной преступностью. Шефу меньше всего хочется с ней связываться. И так полно забот. Оттого и мандраж.

— А что в них особенного, в американских гангстерах? — запротестовал Бонд. — Это и не американцы даже. Все больше итальянская шушера в рубашках с монограммами. Целый день едят спагетти да поливаются духами.

— Ты думаешь? — сказал начальник штаба. — Это только те, кто на поверхности. За ними кое-кто почище, а за теми — еще и еще… Взять хотя бы наркотики. Десять миллионов наркоманов в стране. Откуда они берут наркотики? Или вот азартные игры, причем законные. В Лас-Вегасе они в год дают двести пятьдесят миллионов долларов. А есть еще и подпольные казино в Майами, в Чикаго, в других местах. Все это в руках гангстеров и их дружков. Пару лет назад Баггси Сигелу прострелили голову, так как он хотел кус побольше от прибылей казино в Лас-Вегасе. А он был крепкий орешек. Ты знаешь, что азартные игры — это крупнейшая индустрия в Америке? Крупнее, чем производство стали, автомобилей. И те, кто ею заправляет, очень заботятся, чтобы все шло гладко. Почитай доклад Кифовера, если мне не веришь. Теперь вот алмазы! Шесть миллионов долларов в год — хорошие деньги, и будь уверен: все шито-крыто. — Начальник штаба помолчал, глядя на высокую фигуру в темно-синем однобортном костюме, в упрямые глаза на худом загорелом лице. — Ты, должно быть, не читал доклад ФБР об американской преступности за прошлый год. Интересный документ. Тридцать четыре убийства каждый день. Почти 150 000 американцев убиты преступниками за последние 20 лет. — Бонд смотрел недоверчиво. — Это же факты, черт бы тебя побрал! Возьми эти доклады, убедись сам. Поэтому М. и хотел быть уверен, что ты в хорошей форме, прежде чем отправлять тебя в рискованную экспедицию. Тебе придется иметь дело с этими гангстерами. Причем в одиночку. Доволен?

Лицо Бонда просветлело.

— Вот что, Билл, — сказал он, — если дело только в этом, за мной обед. Сейчас моя очередь угощать, и мне хочется попировать. Слава Богу, никакой больше бумажной работы этим летом. Я веду тебя к Скоттсу, мы отведаем крабов под майонезом и запьем их черным бархатным пивом. Ты снял мне камень с сердца. Я думал, с этой работой возникнут какие-то жуткие осложнения.

— Ладно, чтоб ты пропал, — Шеф отбросил тревоги, которые в полной мере разделял со своим начальником, и вышел вслед за Бондом из кабинета, несколько сильнее, чем надо, хлопнув дверью…

Позднее, ровно в два часа, Бонд пожимал руку франтоватому человеку в старомодном кабинете, стены которого знают больше секретов, чем любая другая комната в Скотланд-Ярде.

Бонд подружился с помощником комиссара Взллэнсом в связи с «Мунрейкером», и они приступили к делу без лишних слов.

Вэллэнс передал ему через стол несколько фотографий из сыскного отдела. На них был снят черноволосый молодой человек довольно приятной внешности с четко очерченным задорным лицом и невинно улыбающимися глазами.

— Вот этот, — сказал Вэллэнс. — Тебя вполне можно принять за него, если располагаешь только словесным описанием. Питер Франкс. Симпатичный парень. Хорошая семья, хорошая школа и прочее. А потом сбился с пути, и бесповоротно. Его специальность — грабить загородные дома. Возможно, история с имением герцога Виндзорского в Саннингдейле несколько лет назад — его работа. Мы брали его раз-другой, но ничего не могли ему предъявить. А сейчас он влип. Так часто бывает, когда вор принимается за рэкет, в котором ничего не смыслит. У меня в Сохо есть две-три агентурные девочки. За одной из них он ударяет. И, забавно, она за ним тоже. Думает его исправить, и все такое. Но работа есть работа, и когда он ей сказал об этом деле — так, мимоходом, будто для смеха — она звякнула нам.

Бонд кивнул.

— Профессионалы-мошенники никогда не принимают всерьез занятия других профессионалов-мошенников. Я уверен, о своих делах он ей ничего не рассказывал.

— Конечно! — согласился Вэллэнс. — А то бы мы его давно уж упрятали. Как бы там ни было, он подрядился через кого-то за 5 тысяч фунтов провезти нечто в Америку. С оплатой при вручении. Моя девочка спросила его, не наркотики ли. Он рассмеялся и сказал: «Нет, бери выше: горячий лед». Получил ли он алмазы? Еще нет. Следующим номером он должен снестись со своим спутником — точнее, спутницей. Завтра вечером в «Трафалгар-палас». В пять часов в ее номере. Фамилия ее Кейс. Она объяснит ему, что делать, и отправится с ним в Америку. — Вэллэнс поднялся и зашагал взад-вперед перед витриной с поддельными пятифунтовыми банкнотами. — В контрабандной операции, когда переправляется крупный товар, обычно участвуют двое. Посыльному полностью никогда не доверяют, и получатели хотят иметь свидетеля на случай, если возникнут трудности в таможне. Тогда, если посыльный заговорит, крупную рыбу так просто не возьмешь.

Переправляется крупная партия… Посыльный… Таможня… Телохранители… Бонд придушил окурок о пепельницу на столе Вэллэнса. Как часто в первые годы работы в Службе ему выпадало пробираться через Страсбург в Германию, через Негорелое в Россию, через Симплон в Пиринеях в Испанию. Напряжение. Во рту сухо. Ногти впиваются в ладони… И вот теперь, как будто давно окончив сию школу, он должен снова через это пройти.

— Да, понимаю, — сказал Бонд, уходя от воспоминаний. — А какова же общая картина? Есть идеи? Какого характера операция планируется для Франкса?

— Ну, конечно, алмазы идут из Африки… — Глаза Вэллэнса были непроницаемы. — Вряд ли это Союзные копи. Скорее, речь идет о большой утечке в Сьерра-Леоне, которую ищет наш друг Силлитоу. Далее алмазы могут следовать через Либерию или, еще вернее, через Французскую Гвинею. И далее, видимо, во Францию. А поскольку этот пакет очутился в Лондоне, наш город, очевидно, также является частью канала.

Вэллэнс остановился и поглядел в лицо Бонду.

— Теперь-то мы знаем, что этот пакет послан в Америку. Нетрудно догадаться, что с ним там произойдет. Американские воротилы не скупятся на огранку — она составляет половину стоимости бриллианта. Похоже, камни перекачиваются в какой-нибудь легальный алмазный бизнес. — Вэллэнс помолчал. — Ты не возражаешь, если я дам тебе один совет?

— Не смеши!

— Так вот, — сказал Вэллэнс, — во всех этих делах выплата денег исполнителю — самое слабое звено. Как заплатить Питеру Франксу его 5 тысяч? Через кого? И если он справится с работой, пошлют ли его снова? Будь я в твоих штиблетах, я бы имел это в виду. Проследи, кто будет платить, и попытайся проникнуть дальше по каналу к боссам. Если ты им понравишься, трудностей не возникнет. Хорошего посыльного найти нелегко, и даже тузы интересуются новыми кадрами.

— Да, — сказал Бонд, — это разумно. Главная проблема — как сложится первый контакт в Америке. Будем надеяться, что этот груз не взорвется мне в лицо в таможне Айдлвилда. Получится довольно глупо, если меня засечет инспектоскоп. Но я рассчитываю, что эта Кейс предложит что-нибудь дельное насчет того, как пронести пакет. Так какой же первый шаг? Как я войду в дело вместо Питера Франкса?

Вэллэнс снова зашагал по комнате.

— Думаю, с этим проблем не будет, — сказал он. — Мы собираемся взять Франкса сегодня вечером и задержать его за намерение обойти таможню. — Он коротко улыбнулся. — Боюсь, это разобьет его прекрасную дружбу с моей девчонкой. Придется, однако, на это пойти. А далее ты должен придумать, как устроить свидание с мисс Кейс.

— Она знает что-нибудь о Франксе?

— Только описание и имя, — сказал Вэллэнс. — Мы так полагаем. Сомневаюсь, что она знает даже того, кто устраивал контакт. Вся линия разбита на отрезки. Каждый делает свое дело в герметическом пространстве. Если где прокол — сразу все глухо.

— Что известно об этой Кейс?

— Паспортные данные: гражданка США, 27 лет, родилась в Сан-Франциско, блондинка, голубые глаза, рост 5 футов и 6 дюймов. Профессия: одинокая женщина. За последние три года была здесь свыше десяти раз. Возможно, и чаще, под другим именем. Всегда останавливается в «Трафалгар-палас». Детектив, работающий в этой гостинице, говорит, что она редко выходит. Гостей также мало. Живет не дольше двух недель. Беспокойств от нее никаких. Вот и все. Не забудь, когда с ней будешь знакомиться, нужна хорошая легенда: почему ты в деле и все такое.

— Позабочусь.

— Еще чем можем помочь?

Бонд задумался. Остальное в его руках. Как только он войдет в канал, все будет зависеть от импровизации. Но тут он вспомнил о ювелирной фирме.

— Что в этой «Палате алмазов» встревожило Казначейство?

— Честно говоря, по-настоящему я не интересовался, — заговорил Вэллэнс извиняющимся голосом. — Я навел справки об этом Сэи, но ничего нет, кроме паспортных данных: американец, 45 лет, торговец бриллиантами и т. д. Часто ездит в Париж: раз в месяц последние три года. У него там как будто знакомая. Вот что: поди-ка и погляди сам на его заведение и на него самого.

— Как же я это устрою? — сказал Бонд с сомнением в голосе.

Вместо ответа Вэллэнс нажал кнопку на большом пульте связи у него на столе.

— Да, сэр? — сказал металлический голос.

— Пожалуйста, сержант, срочно пошлите сюда Данкуэртса. И Лобиньера. И соедините меня с «Палатой алмазов», с мистером Сэи.

Вэллэнс подошел к окну и поглядел вниз на реку. Достал из жилетного кармана зажигалку и машинально стал щелкать ею. В дверь постучали, и появилась голова секретарши Вэллэнса.

— Сержант Данкуэртс, сэр.

— Давайте его сюда, — сказал Вэллэнс. — И придержите Лобиньера, пока я не позвоню.

Секретарша оставила дверь открытой, и вошел неопределенного вида человек в штатском, с редеющими волосами, бледный, в очках. На лице выражение любеэности и усердия. Такой мог быть старшим клерком в любом учреждении.

— Здравствуйте, сержант, — сказал Вэллэнс. — Это капитан Бонд из Министерства обороны. — Сержант любезно улыбнулся.

— Прошу вас, проводите капитана Бонда в «Палату алмазов» на Хэттон-гарден. На время это «сержант Джеймс» из вашего штата. Вы предполагаете, что алмазы, идущие по делу Аскота, отправлены в Аргентину через Америку. Это вы скажете мистеру Сэи, руководителю фирмы. Поинтересуйтесь: может, мистер Сэи слышал разговоры об этом, или его офис в Нью-Йорке, может, имеет какие-то сведения. И все так вежливо и мило. Смотрите только ему в глаза. Давите на него, но так, чтобы у него не было оснований жаловаться. Затем извинитесь, идите назад и забудьте все, что видели и слышали. Понятно? Вопросы есть?

— Нет, сэр, — флегматично ответил сержант Данкуэртс.

Вэллэнс поговорил по селектору, и тут же появился худой, довольно приятного вида человек в очень элегантном штатском костюме с маленьким «дипломатом» в руке. Он остановился в дверях.

— Здравствуйте, сержант. Проходите и взгляните на моего друга. — Человек остановился около Бонда, деликатно развернул его к свету. С минуту два живых темных глаза внимательно осматривали его лицо. Затем человек отошел в сторону.

— Не могу гарантировать шрам больше чем на шесть часов, сэр, — сказал он. — По такой-то жаре. Но в остальном — все будет в порядке. Кем он должен быть?

— Он будет сержант Джеймс из штата сержанта Данкуэртса. — Вэллэнс взглянул на часы. — Всего на три часа. Пойдет?

— Конечно, сэр. Могу приступать?

Вэллэнс кивнул. Полицейский подвел Бонда к стулу у окна, поставил свой «дипломат» на пол, стал на одно колено и открыл кейс. Затем минут десять его легкие пальцы трудились над лицом и волосами Бонда.

Бонд не обращал внимания на его действия. Он слушал разговор Вэллэнса с «Палатой алмазов».

— Не ранее 3.30? В таком случае будьте любезны, скажите мистеру Сэи, что двое моих сотрудников придут к нему точно в 3.30. Да, боюсь, это довольно важно. Конечно, только формальность. Обычное расследование. Вряд ли это отнимет у мистера Сэи более десяти минут. Большое спасибо. Да. Помощник комиссара Вэллэнс. Да. Скотланд-Ярд. Да. Спасибо. До свидания.

Вэллэнс положил трубку и повернулся к Бонду.

— Секретарша говорит, что Сэи не будет до 3.30. Я предлагаю вам быть на месте в 3.15. Никогда не повредит сперва оглядеться. Ну, как идет дело?

Сержант Лобиньер поднес карманное зеркало к лицу Бонда.

Чуть-чуть седины на висках. Шрам исчез. Намек на сосредоточенность в углах глаз и рта. Легкие тени под скулами. Ничего, как будто, определенного. Но результат — это уж точно был не Джеймс Бонд.

IV. «ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?»

В патрульной машине сержант Данкуэртс был занят своими мыслями. Ехали молча по Стрэнду, потом через Чансери-лейн на Холборн. У Гамаджес они повернули на Хэттон-гарден. Автомобиль остановился у опрятного белого портала лондонского Алмазного клуба.

Бонд проследовал за сержантом через тротуар к красивой двери с полированной латунной табличкой посередине, на которой было выгравировано: «Палата Алмазов». И ниже: «Руфус Б. Сэи. Вице-президент по Европе». Сержант Данкуэртс позвонил в колокольчик. Элегантная девушка-еврейка отворила дверь и повела их по ворсистым коврам вестибюля в отделанную деревом приемную.

— М-р Сэи вот-вот должен появиться, — сказала она без выражения и вышла, закрыв за собой дверь.

Приемная была роскошно обставлена и, благодаря разведенному не по сезону огню в камине, в ней было жарко, как в тропиках. В центре плотного темно-красного ковра стоял круглый шератоновский стол розового дерева и шесть таких же кресел — гарнитур, который Бонд мысленно оценил минимум в тысячу фунтов. На столе свежие журналы и несколько номеров «Дайамонд Ньюз» из Кимберли. Глаза Данкуэртса засветились при виде этого великолепия. Он сел в кресло и стал перелистывать июньский номер.

На каждой стене висело по большому цветочному натюрморту в золотой раме. Их стереоскопичность привлекла внимание Бонда. Он подошел поближе. Оказалось, это была не живопись, а стилизованная композиция из свежих срезанных цветов, помещенных под стекло в ниши, обитые бархатом медного цвета. Другие композиции были выполнены так же, а четыре уотерфордские вазы, в которых стояли цветы, составляли изумительный ансамбль.

В комнате было тихо, если не считать гипнотизирующего тиканья стенных часов, выполненных в виде солнца с лучами, и приглушенных голосов, доносившихся из-за двери напротив входа.

Послышался щелчок, дверь приоткрылась на несколько дюймов, и голос с заметным акцентом заверещал:

— Но мистер Грунспан, почему так твердо? Мы все должен жить. Я ж вам говорю: этот чудный камень стоил мине десить тисич фунт. Десить тисич! Чесни слев! — Ответом было недоброе молчание, и голос сделал последнее предложение: — Держу пари на пьять фунтов!

Раздался смех.

— Уилли, я тебя очень уважаю, — американский говор. — Но это не тот случай. Рад бы тебе помочь, но этот камень не стоит больше девяти тысяч. А я даю тебе сверху сотню. Ты поди и подумай. Лучшего тебе на Уолл-стрит никто не предложит.

Дверь отворилась, и вылитый американский бизнесмен, каким его изображают в театре: в пенсне, с поджатыми губами — ввел в комнату маленького напуганного еврея с большой красной розой в петлице. Они вздрогнули, увидев, что в помещении кто-то есть, пробормотали «пардон!» без определенного адреса и почти бегом проследовали через комнату в вестибюль. Дверь за ними закрылась.

Данкуэртс поднял глаза на Бонда и подмигнул.

— Вот он их алмазный бизнес, как в капле воды, — сказал он. — Это был Уилли Беренс, один из известнейших внештатных брокеров с Уолл-стрит. Полагаю, другой — клиент фирмы.

Он вернулся к своему журналу, а Бонд, преодолевая желание закурить, продолжил изучение «натюрмортов».

Внезапно богатая, утопающая в коврах, тикающая тишина комнаты ожила, точно часы с кукушкой. В один и тот же момент с решетки упало полено, часы на стене пробили половину часа, дверь распахнулась, и большой темноволосый человек, сделав два стремительных шага в комнату, остановился, переводя взгляд с одного пришельца на другого.

— Меня зовут Сэи, — сказал он резко. — Что здесь происходит? Что вам нужно?

Дверь позади него осталась открытой. Сержант Данкуэртс поднялся на ноги, вежливо, но твердо направился мимо хозяина к двери и закрыл ее. А затем вернулся в середину комнаты.

— Я сержант Данкуэртс из Специального отдела Скотланд-Ярда, — сказал он спокойным, миролюбивым тоном. — А это, — он указал на Бонда, — сержант Джеймс. Я провожу обычное расследование по поводу украденных бриллиантов. Помощник комиссара полагает, — продолжил он бархатным голосом, — что вы могли бы нам помочь.

— Да? — сказал мистер Сэи. Он глядел с презрением то на одного, то на другого: эти низкооплачиваемые увальни имеют наглость отнимать у него время! — Слушаю вас!

Сержант Данкуэртс голосом, который правонарушителю показался бы угрожающе ровным, поглядывая в черную записную книжечку, понес легенду, пересыпанную всякими «16-го числа сего месяца» и «как нам стало известно». Тем временем Бонд, не скрываясь, наблюдал за Сэи, а тот как будто обращал на это так же мало внимания, как и на околесицу сержанта Данкуэртса.

Сэи был крупный плотный мужчина, твердый, как кусок кварца. Квадратное лицо, резкие углы которого подчеркивали короткие вьющиеся черные волосы, постриженные «ежиком», без бакенбардов. Брови черные и прямые, а под ними как бы воткнуты два острых немигающих темных глаза. Гладко выбрит. Губы вытянуты в тонкую и довольно длинную прямую линию. Квадратный подбородок разделен глубокой складкой надвое. Желваки на скулах. Одет в просторный черный однобортный костюм, белую сорочку и тонкий, почти как шнурок, галстук, прихваченный золотым зажимом в виде копья. Длинные руки спокойно висят по бокам. Крупные ладони, покрытые черными волосами с тыльной стороны, слегка загибаются внутрь. Большие ноги в дорогих черных ботинках — должно быть, двенадцатого размера.

Бонд подвел итог: жестокий, толковый, преуспевший во многих непростых затеях; вероятно, продолжает действовать в одной из них.

— Вот камни, которые нас особенно интересуют, — заключил сержант Данкуэртс. Он заглянул в черную книжечку. — Один «Бесселтон», 20 карат. Два «Тонких бело-голубых», 10 карат каждый. Один «Желтый премьер», 30 карат. Один «Высший кейп» и два «Кейп юниона», по 15 карат каждый. — Он сделал паузу. Затем резко оторвал взгляд от книжки и уставился прямо в черные глаза Сэи. — Не проходил ли какой-нибудь из них через ваши руки, мистер Сэи, или через вашу фирму в Нью-Йорке?

Голос его звучал мягко.

— Нет, — решительно ответил м-р Сэи, — не проходил. — Он подошел к двери, ведущей к выходу, и отворил ее. — А теперь, господа, всего хорошего.

Не обращая более на них внимания, он решительно вышел из комнаты, и они услышали его быстрые шаги вверх по лестнице. Открылась дверь, потом захлопнулась, и воцарилась тишина.

Ничуть не печалясь, сержант Данкуэртс положил записную книжку в карман жилета, взял шляпу и пошел в вестибюль, а оттуда на улицу. Бонд следовал за ним.

Они забрались в патрульную машину. Бонд сказал свой адрес на Кингз-роуд. Когда машина тронулась, лицо сержанта Данкуэртса утратило официальное выражение. Он повернулся к Бонду. Спектакль его явно позабавил.

— Мне понравилось, — сказал он весело. — Не часто встретишь такой твердый орешек. Вы получили, что хотели, сэр?

Бонд пожал плечами.

— Сказать по правде, сержант, не знаю. Но я рад возможности хорошенько поглядеть на м-ра Руфуса Б. Сэи. Это личность. Не очень-то похож на мое представление о торговце бриллиантами.

Сержант Данкуэртс захихикал.

— А он никакой не торговец бриллиантами, сэр. Готов съесть шляпу, если не так.

— Откуда вы знаете?

— Когда я читал этот список пропавших камней, — лицо сержанта Данкуэртса осенила счастливая улыбка, — я назвал «Желтого премьера» и два «Кейп юниона».

— И что?

— А то, что таких и камней-то нет, сэр.

V. «ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ»

Идя по длинному тихому коридору к расположенному в его конце номеру 350, Бонд чувствовал, что лифтер наблюдает за ним. Бонда это не удивило. Он знал, что в этом отеле совершается больше мелких преступлений, чем в любой гостинице Лондона. Вэллэнс однажды показал ему огромную карту Лондона, на которой отмечались преступления, совершаемые за месяц. Вокруг «Трафалгар-палас» был лес флажков.

— Это место — сущее наказание для тех, кто ведет карту, — сказал он. — Каждый месяц здесь остается столько дырок, что ребятам приходится наклеивать новый листок бумаги, чтобы булавки не проваливались.

К концу коридора Бонд услышал печальные звуки рояля. У самой двери номера 350 он понял, что они идут именно оттуда. Он узнал мелодию: это были «Опавшие листья». Постучал.

— Войдите!

Очевидно, о прибытии Бонда уже был звонок снизу. Он вошел в небольшую гостиную, закрыл за собой дверь.

— Заприте дверь, — велел голос, доносившийся из спальни.

Бонд сделал, как ему сказали, прошел через середину комнаты и оказался перед открытой дверью спальни. Портативный проигрыватель на письменном столе заиграл «Хоровод».

Девушка сидела, полуобнаженная, верхом на стуле и рассматривала свое отражение в трельяже. Подбородком она опиралась на руки, обхватившие высокую спинку стула. Спина слегка изогнулась. Голова и плечи изображали высокомерие. Черная лента бюстгальтера поперек голой спины, облегающие черные кружевные панталоны, расставленные ноги, — все это задело Бонда.

Девица оторвала глаза от своего отражения и перевела их на отражение Бонда — быстро и невозмутимо.

— Вы, как я понимаю, новый помощник, — сказала она тихим хрипловатым голосом, не дававшим никаких обещаний. — Присядьте-ка, послушайте музыку. Лучшая пластинка в этом жанре за все времена.

Бонда это начало занимать. Он послушно сделал несколько шагов к глубокому креслу, подвинул его так, чтобы можно было видеть ее, и сел.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил он, вытаскивая из кармана портсигар и беря в рот сигарету.

— Если вы выбираете этот способ умереть…

Мисс Кейс вернулась к молчаливому созерцанию своего лица в зеркале, а пианист тем временем заиграл «Буду ждать». Затем пластинка кончилась.

Выпрямив ноги, она невозмутимо встала со стула. Слегка повернула голову, отчего светлые волосы, тяжело ниспадавшие к основанию шеи, сместились, и в них отразился свет.

— Если вам понравилось, поставьте другую сторону, — сказала она небрежно. — Сейчас я выйду.

Она исчезла из поля зрения. Бонд подошел к проигрывателю, снял пластинку. Это был Жорж Фейе с ритм-секцией. Посмотрел на номер, запомнил: VOX 500. Посмотрел на другую сторону. Пропустив «Дорогой роз» (с этой мелодией у него были связаны кое-какие воспоминания), поставил иглу на начало «Апреля в Португалии». Заметил под проигрывателем промокашку, тихонько вытащил ее, поднес к торшеру у стола, покрутил так и сяк. На бумажке ничего не было. Он пожал плечами, подсунул ее на место и снова сел в кресло.

Музыка была вполне в духе хозяйки. Все мелодии как будто принадлежали ей. Неудивительно, что это ее любимая пластинка. Здесь и наглая сексуальность, и грубость манер, и горечь в глазах, когда она угрюмо глядела на него в зеркало.

Идя сюда, Бонд не имел представления, что это за мисс Кейс, которая должна сопровождать его в Америку. Он бы не удивился, обнаружив в ней своенравную затасканную неряху с неживыми глазами, малоприятную особу, которая уже прошла свое и чье тело уже не интересует хозяев. Эта вроде не отличалась ни деликатностью, ни хорошими манерами, но, какова бы ни была история ее тела, кожа его излучала сияние жизни.

Как же ее зовут? Бонд встал и снова подошел к проигрывателю. К его ручке была привязана бирка. На ней значилось: «Мисс Т. Кейс». Бонд вернулся к креслу. Т… Тереса? Тесс? Телма? Труди? Тилли? Ни одно имя не подходит… И уж, конечно, не Трикси, Тони или Томми.

Он все сражался с этой загадкой, когда она бесшумно появилась в дверях спальни и, поддерживая ладонью голову, оперлась локтем о косяк.

Бонд неторопливо поднялся с кресла.

Она оделась на выход. Черная шляпка свешивалась с ее свободной руки. Элегантный костюм, блузка темно-оливкового цвета, застегнутая у шеи, нейлоновые чулки под загар, черные крокодиловой кожи туфли с квадратными носами — должно быть, очень дорогие. На одной руке изящные золотые часики с черным ремешком, на другой — тяжелый золотой браслет цепочкой. На среднем пальце правой руки алмаз багетной огранки. Плоская жемчужная серьга в оправе из крученого золота показалась в ухе, когда с него спала тяжелая золотистая прядь.

Ей очень шла эта манера держаться — так, словно важно лишь нравиться себе самой, а то, что там думают мужчины, не имеет никакого значения. Спокойные, широкие, несколько презрительные серые глаза, казалось, говорили из-под хорошо прорисованных, чуть приподнятых иронически бровей:

— Ну что ж ты? Не бойся, попробуй. Только веди сам.

Ее глаза обладали редкой способностью менять оттенок, как драгоценные камни, когда их поворачиваешь на свету, от светло-серого до глубокого серовато-синего.

На лице, покрытом легким загаром, не было заметно косметики, если не считать темно-красной помады, которая на полных, мягких, слегка манерных губах создавала эффект «порочного рта».

Но, пожалуй, подумал Бонд, этот рот не особенно часто предается пороку, если судить по невозмутимым глазам, в которых угадывалась властная и напряженная натура.

Ее глаза теперь безразлично глядели на него.

— Так вы, значит, Питер Франкс, — сказала она тихим приятным голосом, не лишенным оттенка снисходительности.

— Да, — сказал он. — Я вот не пойму: что значит «Т»?

Она задумалась.

— Что ж вы не спросили внизу? «Т» значит Тиффани. — Она подошла к проигрывателю и остановила его посередине «Я не знала, что это конец». Повернулась к нему и холодно добавила: — Имя не из церковных книг.

Бонд подошел к подоконнику и прислонился к нему, скрестив ноги. Его беззаботность, по-видимому, раздражала ее. Она села за письменный стол.

— Ладно, — сказала она начальственным тоном, — ближе к делу. Во-первых, почему вы взялись за эту работу?

— Умер кое-кто.

— О! — она резко взглянула на него. — Мне сказали, ты вор… — Она помолчала. — В драке или по-тихому?

— В драке.

— Так ты хочешь смыться?

— Что-то вроде. Да и деньги нужны.

Она переменила разговор:

— Что-нибудь у тебя есть такое — деревянная нога, вставные зубы?

— Да нет, все нормально.

Она нахмурилась.

— Я все время им говорю: найдите мне парня с деревянной ногой. Ладно. Чем увлекаешься и вообще? Ты придумал, где повезешь камни?

— Нет, — сказал Бонд. — А играю я в карты и гольф. Я думаю, подойдут ручки сундуков и чемоданов.

— Таможенники тоже так думают, — сказала она сухо. Посидела с минуту тихо, размышляя. Затем придвинула к себе листок бумаги и карандаш. — Какими мячами ты пользуешься для гольфа? — На ее лице не было и тени улыбки.

— «Данлоп-65». — Он также был вполне серьезен. — Что-нибудь придумала?

Она не ответила, только записала название. Подняла на него глаза.

— Паспорт есть?

— Да, только он на мое настоящее имя.

— Вот как? — Подозрительность вернулась к ней. — И какое оно?

— Джеймс Бонд.

Она фыркнула.

— А почему не Джоу Доу? — Пожала плечами. — Впрочем, кому какое дело? Можешь получить американскую визу за два дня? И справку о прививках?

— Не вижу проблем, — сказал Бонд (отдел «Кью» все устроит). — Против меня у Америки ничего нет. Собственно, и в здешних списках я не числюсь. Я имею в виду, под фамилией «Бонд».

— Ладно, — сказала она. — Теперь вот что. Это для иммиграционных властей. Ты едешь в Штаты, чтобы встретиться с человеком по фамилии Три. Майкл Три. Ты остановишься в нью-йоркском «Асторе». Он твой американский друг. Вы познакомились на войне. — Она чуть-чуть выпрямилась. — Так, для сведения: этот человек на самом деле существует. Он подопрет твою легенду. Но его друзья, если таковые имеются, — заметила она кисло, — зовут его не Майкл, а «Шейди» Три.

Бонд улыбнулся.

— Все это не так смешно, как кажется.

Она открыла ящик стола и достала из него пачку пятифунтовых банкнот, перехваченную резинкой. Пролистнула ее большим пальцем, затем отделила примерно половину и положила обратно в стол. Остальное скатала в трубку, стянула резинкой и бросила через всю комнату Бонду. Тот наклонился и поймал трубку у самого пола.

— Здесь примерно 500 фунтов, — сказала она. — Зарегистрируйся в «Ритце» и дай его адрес в иммиграционном бюро. Достань хороший подержанный чемодан и положи в него все, что тебе надо для гольфа. Возьми свою сумку с клюшками. Держись в тени. В Нью-Йорк полетишь на «Монархе» ВОАС. В четверг вечером. Возьмешь один билет завтра с утра. В посольстве не дадут визы, если не будет билета. В четверг, в 6.30 вечера, за тобой в «Ритц» заедет машина. Шофер привезет мячи для гольфа. Положи их в сумку. И, — она поглядела ему прямо в глаза, — не вздумай затевать собственной игры с камнями. Шофер будет рядом, пока твой багаж не уйдет на погрузку. И я буду в лондонском аэропорту. Так что без всяких там… Договорились?

Бонд пожал плечами.

— Да что я вдруг буду делать с этим добром? — сказал он небрежно. — Слишком большой кусок. А что меня ждет после приземления?

— Другой шофер. Он скажет, что делать дальше. И вот что, — ее голос зазвучал требовательно, — если что-нибудь случится в таможне, здесь или там, ты ничего не знаешь, понял? Ты просто не имеешь понятия, как эти мячи оказались в твоей сумке. Что бы тебя ни спросили, отвечай: «Откуда?». Играй идиота. Я буду наблюдать. Возможно, не я одна. Уж не знаю. Если тебя посадят в Америке, проси не переставая, чтоб пришел британский консул. От нас помощи не жди. Тебе, между прочим, за это платят, за риск. Понял?

— Нормально, — сказал Бонд. — Единственный человек, которого я могу подвести, — ты. — Он бросил на нее испытующий взгляд. — А я бы этого не хотел.

— Брось, — сказала она презрительно. — Ты же ничего не знаешь. Так что не беспокойся, друг мой. Я о себе сама позабочусь. — Она поднялась и подошла к нему. — И не держи меня за девочку. Мы на работе. Я умею постоять за себя.

Бонд выпрямился, оттолкнувшись от подоконника. Улыбнулся сверху вниз, в сверкающие серые глаза, сделавшиеся темными от гнева.

— И я справлюсь, не бойся. Можешь на меня положиться. Только оставь на минуту свой деловой тон. Я бы хотел встретиться с тобой еще. Может, в Нью-Йорке, если все пройдет гладко? — Бонд чувствовал себя предателем, когда произносил эти слова. Она ему нравилась. Он бы хотел стать ей другом. Но достойно ли пользоваться дружбой, чтобы подобраться к ее хозяевам?

С минуту она задумчиво глядела на него, и ее глаза постепенно светлели. Напряженные губы смягчились и слегка разжались. Отвечая ему, она чуть-чуть начала заикаться:

— Я, я… то есть… — она порывисто отвернулась. — Черт!.. — слово прозвучало как-то ненатурально. — Если, скажем, в пятницу вечером? Можем пообедать. Клуб «Двадцать один» на 52-й улице. Все таксисты знают, где он. В восемь часов. Если дело выгорит. Идет?

Она снова повернулась к нему, глядя на его губы, а не в глаза.

— Прекрасно, — сказал Бонд. Он подумал, что пора уходить, пока не наделал ошибок. — Так как, — его голос переменился, — еще что-нибудь есть?

— Нет, — сказала она, а затем резко, будто что-то вспомнив: — Который час?

Бонд взглянул на часы.

— Без десяти шесть.

— У меня дела, — сказала она и, словно отпуская его, двинулась к двери. Бонд последовал за ней. Держа в руке ключи, она обернулась и посмотрела на него доверчиво, почти с нежностью. — Все будет в порядке. Только держись подальше от меня в самолете. Не паникуй, если что не так. Сработаешь как надо, — в голосе снова зазвучали покровительственные нотки, — я попробую добыть тебе еще работу в том же духе.

— Спасибо, — сказал Бонд. — Был бы рад. Мне нравится работать с вами.

Слегка поведя плечами, она открыла дверь. Бонд вышел в коридор.

Обернулся.

— До встречи в «Двадцать первом»!

Он хотел сказать что-то еще, найти предлог остаться с ней, одинокой девушкой, которая заводит пластинки и глазеет на себя в зеркало. Но ее лицо вдруг сделалось далеким, словно он был совсем чужим.

— Да-да, — сказала она безразлично. Еще раз поглядела на него и закрыла дверь — медленно, но решительно.

Пока Бонд шел по длинному коридору к лифту, она стояла у самой двери, прислушиваясь к его затихающим шагам. Затем, задумчиво глядя перед собой, медленно подошла к проигрывателю и включила его. Взяла в руки пластинку Фейе, отыскала нужную запись. Установила пластинку на проигрыватель, нашла это место иглой. Это была мелодия «Я не знала, что это конец». Она стояла и слушала, пытаясь понять, что за человек из ниоткуда вошел в ее жизнь. «Боже, — подумала она с внезапным злым отчаянием, — опять чертов вор. Когда же я от них избавлюсь?» Но вот пластинка кончилась, ее лицо просветлело, и она стала пудрить нос на выход, напевая смолкшую мелодию.

На улице она остановилась и взглянула на часы. Десять минут седьмого. Осталось пять минут. Она перешла через Трафалгарскую площадь к вокзалу Чаринг-Кросс, на ходу соображая, что будет говорить. Вошла в здание вокзала, а там — в телефонную будку, откуда всегда звонила.

Когда она набирала номер, было 6.15. После обычных двух гудков она услышала щелчок автоответчика. Двадцать секунд ничего не было слышно, кроме резкого шипения иглы о валик. Затем нейтральный голос ее неизвестного хозяина произнес одно слово: «Говорите!». Снова тихо, только шипение звукозаписывающего аппарата.

Она давно уже привыкла к отрывистым безличным командам. Поэтому заговорила быстро, но отчетливо, в микрофон черной трубки:

— Эй-Би-Си от Кейс. Повторяю: Эй-Би-Си от Кейс. Посыльный подходит. Говорит, что его настоящее имя Джеймс Бонд. Так значится в паспорте. Играет в гольф. Повезет комплект в сумке. Предлагает мячи для гольфа. Марки «Данлоп-65». Все другие соглашения остаются в силе. Буду звонить для подтверждения в 19.15 и в 20.15. Конец.

Она еще немного послушала шипение. Затем повесила трубку и пошла назад в отель. Попросила принести большую порцию сухого мартини, и когда он прибыл, закурила, запустила проигрыватель и стала ждать четверти восьмого.

В назначенный срок она услышит нейтральный, сдавленный голос в телефонной трубке: «Кейс от Эй-Би-Си. Повторяю: Кейс от Эй-Би-Си…» — и будет действовать согласно полученным инструкциям.

И где-то в Лондоне, в одной из сдаваемых в наем комнат, когда она повесит трубку, шипение рекордера прекратится. Закроется неизвестная дверь, чьи-то шаги направятся по неизвестной лестнице, по неизвестной улице, в неизвестном направлении…

VI. ТРАНЗИТ

В четверг, в шесть часов вечера Бонд упаковывал вещи в своем номере в отеле «Ритц». У него был потрепанный, когда-то дорогой чемодан свиной кожи. Содержимое его соответствовало наружности: вечерний костюм, легкий черный с белым костюм рельефной ткани для поездок за город и в гольф-клуб, туфли для гольфа фирмы «Саксон», такой же шерстяной костюм, как тот, который он надел в дорогу. Несколько белых шелковых и синих хлопчатых сорочек «Си-Айланд» со сменными воротничками и короткими рукавами. Носки, галстуки, нейлоновое нижнее белье, два шелковых халата, которые он надевал вместо пижамы. Нигде никаких вензелей, инициалов.

В завершение трудов Бонд стал укладывать оставшиеся предметы в небольшой «дипломат» потрепанной свиной кожи, под стать чемодану. Уложил бритвенный и туалетный приборы, книгу Томми Армора «Игра в гольф: как быть всегда в наилучшей форме», билеты, паспорт. В «дипломате», который ему выдали в отделе «Кью», имелось узкое отделение под обшивкой, где как раз помещались глушитель и тридцать патронов калибра 0,25.

Зазвонил телефон. Бонд подумал, что шофер явился раньше времени, но это оказался портье, который сказал, что пришел представитель компании «Юниверсал экспорт» с личным письмом.

— Пошлите его наверх, — сказал Бонд, недоумевая.

Минуту спустя он отворял дверь человеку в штатском, в котором узнал одного из курьеров Штаб-квартиры.

— Добрый вечер, сэр, — сказал прибывший, достал из внутреннего кармана большой конверт и вручил его Бонду. — Мне велено подождать и забрать его у вас, когда прочтете, сэр.

Бонд открыл белый конверт и вскрыл печать на вложенном внутрь другом, голубом конверте. Достал письмо, напечатанное на голубой бумаге. Не было ни адреса, ни подписи. Бонд узнал специальный крупный шрифт, которым пользовался М. для личных посланий. Бонд указал посыльному на стул, а сам сел за письменный стол напротив окна. В письме значилось:

«Вашингтон сообщает, что Руфус Б. Сэи — это Джек Спанг, гангстер, упоминавшийся в докладе Кифовера, хотя его имя не числится в криминальных списках. Его близнец Сераффимо Спанг — один из главарей «Спанговской группы», орудующей по всей территории США. Пять лет назад братья Спанг поместили свой капитал в акции компании «Палата алмазов», приобретя контрольный пакет. Нет никаких сведений, дающих основания сомневаться в законности ее операций.

Братья также владеют нелегальной системой связи, которая обслуживает подпольных букмекеров в Неваде и Калифорнии. Она известна как «Гарантированная система пожарного оповещения». Еще они владеют отелем «Тиара» в Лас-Вегасе, где находится штаб-квартира Сераффимо Спанга. Там же расположено отделение «Палаты алмазов», что позволяет им извлекать выгоды из налоговых законов штата Невада.

По сведениям из Вашингтона, «Спанговская группа» занимается также другими видами нелегальной деятельности — наркотиками, организованной проституцией и т. д. Этим заправляет некий Майкл (Шейди) Три из Нью-Йорка, который уже был пять раз осужден за различные преступления. «Филиалы» группы действуют в Майами, Детройте и Чикаго.

Вашингтон считает, что, наряду с «Кливлендской командой» и «Детройтским пурпуром», «Спанговская группа» — один из самых мощных подпольных синдикатов в США. Она располагает отличным прикрытием на уровне местных и федеральных властей, а также в полиции. Причина нашей заинтересованности не была раскрыта Вашингтону. Однако если расследование приведет к опасным контактам с гангстерами, сообщите немедленно. Вас выведут из дела, и оно будет передано ФБР.

Это приказ.

Возвращение данного документа в запечатанном конверте будет знаком того, что Вы этот приказ получили».

Подписи не было. Бонд снова пробежал глазами письмо, сложил его и поместил в конверт с вензелем «Ритц». Затем встал и вручил конверт посыльному.

— Большое спасибо, — сказал он. — Найдете, как пройти к лестнице?

— Да, благодарю вас, сэр, — сказал посыльный. Он подошел к двери и отворил ее. — До свиданья, сэр.

— До свиданья.

Дверь тихо закрылось. Бонд прошел через комнату к окну и посмотрел сверху на Грин-парк.

На мгновенье ему ясно увиделся худощавый пожилой человек, откинувшийся на спинку кресла в пустом кабинете.

Передать дело в ФБР? Бонд знал, что М. написал это всерьез, но знал также, как неприятно было бы М. просить Эдгара Гувера перенять дело у Секретной службы и таскать британские каштаны из огня.

М. пишет: «опасный контакт». Но что считать «опасным», должен решать сам Бонд. В сравнении с некоторыми из тех, против которых ему доводилось действовать, эти жулики, конечно же, — форменные щенки. Или не так? Тут Бонд вспомнил похожее на кусок кварца лицо Руфуса Б. Сэи. Во всяком случае, не мешает взглянуть на его братца, которого так интересно зовут — «Сераффимо». Имя швейцара из ночного клуба или торговца мороженым. Такая уж порода людей — дешевая, театральная.

Поглядел на часы. 6.25. Бросил взгляд на багаж. Все готово. Повинуясь импульсу, сунул правую руку во внутренний карман и вытащил автоматический пистолет «беретта» калибра 0,25 со скелетной рукояткой, торчавшей из замшевой кобуры у самой левой подмышки. Этот новый пистолет М. ему подарил «на память» по завершении последней миссии, с карточкой, на которой зелеными чернилами было написано: «Может пригодиться».

Бонд подошел к кровати, вынул из пистолета магазин, вытряхнул из камеры на покрывало патрон. Затем несколько раз проделал боевое упражнение: выхватывал пустой пистолет и стрелял из него, ощущая сопротивление пружины. Оттянул назад казенник, проверил, нет ли грязи вокруг бойка, на доводку которого он потратил много часов. Провел рукой по синеватому стволу, на котором сам выпилил короткую мушку. Затем вложил патрон в магазин, магазин — в казенник, последний раз проделал упражнение, поднял предохранитель и сунул пистолет под пиджак.

Зазвонил телефон.

— Машина пришла, сэр.

Бонд повесил трубку. Что ж, пора двигаться. Задумчиво подошел к окну и снова посмотрел на зеленые деревья… Слегка засосало под ложечкой. Он ощутил боль от расставания с этими деревьями, олицетворявшими Лондон в разгар лета. Почувствовал себя одиноким при мысли о том, что его крепость — большое здание на Риджентс-парк — теперь будет вне досягаемости. Конечно, он может позвать на помощь. Но нет… Такое не для него.

В дверь постучали. Вошел носильщик, взял багаж. Бонд пошел следом из комнаты, по коридору, и его голова освобождалась от всего, кроме канала контрабанды, в который он должен войти у подъезда отеля «Ритц». Там стоял черный лимузин с красными накладными фирменными знаками.

— Прошу на переднее сиденье, — сказал шофер в форменной одежде.

Это было не приглашение. Багаж Бонда, включая сумку с клюшками для гольфа, уже лежал на заднем сиденье. Он уселся поудобнее и, когда они повернули на Пикадилли, рассмотрел лицо водителя. Никаких особых примет: стандартный профиль под форменной фуражкой. Глаза скрыты темными очками. Руки в кожаных перчатках умело манипулируют рулевым колесом и переключателем скоростей.

— Отдыхайте, мистер, смотрите на дорогу, — сказал голос с бруклинским акцентом. — И не разговаривайте. Это меня нервирует.

Бонд улыбнулся, говорить ничего не стал, как и было велено. 40 лет, подумал он, вес 12 стоунов, рост 5 футов 10 дюймов. Классный водитель. Хорошо знаком с улицами Лондона. Табака не употребляет. Дорогие ботинки. Одет опрятно и неброско. Возможно, бреется дважды в день электрической бритвой.

Проехав кольцеобразный перекресток в конце Грейт-Уэст-роуд, водитель остановил машину. Открыл «бардачок» и осторожно извлек оттуда шесть новых мячей «Данлоп-65» в черной бумажной упаковке с нетронутыми фирменными пломбами. Оставив двигатель работать на холостом ходу, он вышел из машины и открыл заднюю дверь. Бонд оглянулся через плечо и стал наблюдать, как тот расстегнул карман для мячей на его сумке и осторожно, один за другим, добавил шесть новых мячей к тем старым и новым, которые там уже были. Затем, не говоря ни слова, водитель снова занял место за рулем и тронул машину.

В Лондонском аэропорту Бонд, не особенно задумываясь о происходящем, прошел через процедуры проверки багажа и билетов, купил «Ивнинг Стандард». Выкладывая монетки, он невзначай прикоснулся рукой к симпатичной блондинке в светло-коричневом дорожном костюме, которая лениво перелистывала журнал. Затем, сопровождаемый шофером, он отправился следом за багажом в таможню.

— Только ваши личные вещи, сэр?

— Да.

— Много ли у вас английских денег, сэр?

— Фунта три и немного мелочи.

— Благодарю вас, сэр.

Таможенник что-то написал голубым мелком на каждом из трех предметов багажа. Носильщик взял чемодан и сумку и погрузил их на тележку.

— Идите за желтым огнем к иммиграционному окошку, сэр, — и повез тележку в сторону погрузочной площадки.

Шофер отсалютовал с преувеличенной лихостью. Два грязных глаза сквозь темные стекла очков на мгновенье встретились с глазами Бонда, губы изобразили улыбку.

— До свиданья, сэр. Приятного путешествия!

— Спасибо, дорогой, — сказал Бонд весело. Занятно было видеть, как улыбка исчезла с лица водителя, когда он, повернувшись, быстро зашагал прочь.

Бонд взял в руку «дипломат», показал паспорт симпатичному молодому человеку, который отметил его имя в списке пассажиров, и отправился в зал ожидания. Позади себя он услышал низкий голос Тиффани Кейс.

— Спасибо, — сказала она симпатичному молодому человеку. Минуту спустя она была уже в зале ожидания и села в кресло между Бондом и дверью. Бонд улыбнулся: он бы выбрал другое кресло, если бы следил за тем, кто пытается вести свою игру.

Бонд развернул «Ивнинг Стандард» и поверх газеты незаметно стал изучать других пассажиров. Самолет будет почти полон: Бонд опоздал купить спальное место. Он с облегчением обнаружил, что среди примерно сорока человек в зале ожидания не было ни одного со знакомым лицом. Несколько разношерстных англичан; две непременные монахини, которые летом все время летают через Атлантику — должно быть, в Лурд. Несколько неопределенного вида американцев, видимо, бизнесменов. Два грудных ребенка — как раз достаточно, чтобы остальные не могли сомкнуть глаз во время полета… Какие-то европейцы… «Все, как обычно», — решил Бонд, допуская, что раз двое пассажиров, он и Тиффани, имеют свои секреты, то, возможно, кое-кто из остальных скучающих — тоже.

Бонд чувствовал, что за ним наблюдают, но только два человека из числа «бизнесменов» бессмысленно глазели в его сторону. Они сразу же отвели глаза. Один из них, с молодым лицом и преждевременно поседевшими волосами, сказал что-то другому, они оба поднялись, взяли свои широкополые шляпы, которые, несмотря на лето, были покрыты водонепроницаемой пленкой, и пошли к бару. Было слышно, как они заказали двойные порции бренди с водой. Второй, бледный и толстый, достал из кармана пузырек с таблетками и принял одну, запивая бренди. Драмамин, догадался Бонд. Туго ему будет в полете.

Бонд сидел недалеко от распорядительницы рейса. Она сняла трубку, соединилась, как понял Бонд, с диспетчерской и сказала:

— У меня в последнем зале сорок человек. — Получив указания, она повесила трубку и взяла в руку микрофон…

«Последний зал, — подумал Бонд, — прекрасное начало для полета через Атлантику».

Потом они прошли через бетонированную площадку и поднялись по трапу в большой «Боинг». Один за другим заработали, задымили двигатели. Главный стюард объявил по радио, что следующая посадка будет в Шанноне, где подадут ужин, и что время полета — час и пятьдесят минут. Громадный двухпалубный аэроплан медленно выкатился на взлетно-посадочную полосу «восток — запад». Самолет дрожал, сдерживаемый тормозами, пока капитан по одному выводил двигатели на взлетный режим. Сквозь иллюминатор Бонд видел, как проходят последнюю проверку элероны. Самолет медленно развернулся в сторону заходящего солнца, дернулся, когда были сняты тормоза. Трава по сторонам дорожки полегла, а «Боинг», набирая скорость, промчался по двухмильной полосе напряженного бетона и стал подниматься в сторону запада, нацеливаясь на другую полоску бетона далеко за горизонтом.

Бонд закурил и стал устраиваться поудобнее с книжкой в руке. Вдруг спинка сидения перед ним резко откинулась назад. Один из тех двоих американских дельцов, толстяк, лежал, пристегнутый ремнями вокруг живота. Пот катился по его зеленому лицу. К груди он прижимал портфель, и Бонд прочел его имя на визитной карточке, вставленной в кожаную бирку. На ней значилось: «М-р Уинтер», а ниже: «группа крови 2».

«Напугался, бедняга, — подумал Бонд. — Уверен, что самолет упадет. Надеется лишь на то, что люди, которые вытащат его тело из-под обломков, перельют ему нужную кровь. Для него этот самолет — гигантская трубка, которая держится в воздухе несколькими искрящими поршнями и достигает цели только благодаря слабым вибрациям электрического тока. Не доверяет этому аппарату, как и статистике безопасности полетов. Страдает от тех же страхов, что и в раннем детстве: боится шума, боится упасть. Не смеет даже отправиться в уборную из боязни провалиться, если попробует встать».

Чей-то силуэт заслонил лучи заходящего солнца. Бонд отвел глаза от страдальца. Силуэт принадлежал Тиффани Кейс, которая шла к трапу, ведущему на нижнюю палубу, где находился коктейль-бар. Бонд был бы не прочь пойти за ней, но пожал плечами и стал ждать, когда стюард подкатит к нему тележку с коктейлями, икрой и бутербродами с копченой семгой. Уставился в книгу и прочел одну страницу, не поняв в ней ни единого слова. Запретил себе думать о девушке и снова принялся читать.

Одолев четверть книги, Бонд почувствовал, что ему закладывает уши. Это самолет начал снижаться за 50 миль до западного побережья Ирландии. «Пристегнуться! Не курить!» Стремительно приближался бело-зеленый прожектор Шаннонского аэропорта. Показались мигающие красные и золотые огни. И вот авиалайнер побежал меж рядами ярких голубых фонарей к аэровокзалу.

Поужинали бифштексом с шампанским. На десерт подан был кофе с ирландским виски и густыми сливками, плававшими сверху слоем в полдюйма. Потом пассажиры пошли рассматривать всевозможную дребедень, продававшуюся в лавках аэропорта: «ирландские костяные четки», «ирландские арфы», «ирландских медных гномов», все по полтора доллара. Еще этот жуткий «ирландский музыкальный коттедж» за 4 доллара; тут же ворсистые твиды, которые невозможно носить, изысканное полотняное столовое белье, салфетки для коктейля. Из громкоговорителей послышалась ирландская речь, в которой разобрать можно было только слово «Нью-Йорк» и название авиакомпании. Потом то же зачитали по-английски. Последний взгляд на Европу, и снова подъем на высоту 15 000 футов. И далее, мимо радиомаяков на метеосудах «Джиг» и «Чарли», отмечающих время в своих компасных точках где-то в середине Атлантики, — вперед, к следующей встрече с поверхностью земли.

Бонд сладко уснул и проснулся, только когда они приблизились к южному побережью Новой Шотландии. Прошел в туалетную комнату, побрился, прополоскал горло, чтобы избавиться от привкуса самолетного воздуха во рту, вернулся на свое место мимо помятых копошащихся пассажиров. Обрадовался, как всегда, увидев солнце, поднимавшееся из-за горизонта и наполнявшее салон самолета кроваво-красными лучами.

Самолет стал медленно оживать. Далеко внизу можно было различить дома, похожие на кусочки сахара, разбросанные по коричневому ковру. Ничто не шевелилось на земной поверхности, кроме тонкого червячка дыма от поезда. Вот прямое белое перо рыбацкой шхуны поперек залива. Вот хромовый отсвет от крохотной, словно игрушечной, машины, выехавшей на солнце. Бонд почти ощущал, как начинают шевелиться люди под одеялами, а когда увидел дымок, поднимавшийся из чьей-то трубы, почти почувствовал запах кипящего кофе.

Принесли еду — нечто совершенно непонятное, рекламируемое британской авиакомпанией «ВОАС» как «английский сельский завтрак». Старший стюард раздал бланки американских таможенных деклараций — форму 6063 Министерства финансов США. Бонд прочитал напечатанное петитом: «Провоз необъявленных предметов или представление заведомо ложных сведений… штраф или тюремное заключение или оба вида наказания». Он написал: «Личные вещи» — и бодро подписался под этим враньем.

Потом прошло еще часа три, а самолет по-прежнему упорно висел посреди вселенной, и только солнечные зайчики, медленно смещавшиеся вверх и вниз по стенам салона, создавали ощущение движения. Наконец, под ними развернулся Бостон, а когда пролетели «клеверный лист» на шоссе Нью-Джерси, уши Бонду вновь заложило: лайнер пошел снижаться в сторону тумана, куполом обозначившего предместья Нью-Йорка. Раздалось шипенье, запах инсектицида проник в кабину, завизжал гидравлический привод выпускаемых шасси, затем все почувствовали, как колеса коснулись посадочной полосы. Противный рев винтов ослаб. Самолет замедлил свой бег и направился к месту высадки пассажиров, прокладывая путь по поросшему травой полю аэродрома. И вот опять знакомое громыхание открываемых дверей. Прибыли!

VII. «ШЕЙДИ» ТРИ

Таможенник, добродушный человек с брюшком и темными пятнами от пота на серой форменной блузе, лениво отошел от своей конторки и приблизился к тому месту, где стоял Бонд вместе со своим багажом под буквой «В». Рядом, под буквой «С», молодая женщина достала из сумки пачку «Парламентских», зажала сигарету губами. Бонд услышал несколько нетерпеливых щелчков зажигалкой, затем более резкий звук, когда она щелкнула замочками сумки, убрав зажигалку. Бонд чувствовал, что она нервничает. Лучше бы ее фамилия была на букву «Z»: Заратустра, Захария, Зофани…

— Мистер Бонд?

— Да.

— Подпись ваша?

— Моя.

— Ваши личные вещи? Больше ничего?

— Больше ничего.

— О’кей, мистер Бонд.

Таможенник вырвал таможенную марку из своей книжечки и прилепил ее на чемодан. То же он проделал и с «дипломатом». Затем остановился, держа книжечку в руке, и поглядел на Бонда.

— Как стреляете, мистер Бонд?

Бонд на минуту растерялся.

— Это клюшки для гольфа.

— Ясно, для гольфа, — терпеливо произнес таможенник. — А вот как стреляете? Выбиваете, я говорю, сколько?

Бонд выругал себя за то, что забыл американские выражения.

— Да где-то восемьдесят с небольшим.

— Я никогда не выбивал больше сотни, — сказал таможенник. Он приклеил благословенную марку на сумку сбоку, всего в нескольких дюймах от самого богатого контрабандного груза, когда-либо упущенного таможенниками Айдлвилда.

— Желаю хорошо провести время, мистер Бонд.

— Благодарю, — сказал Бонд. Он знаком подозвал носильщика и пошел следом за багажом к последнему препятствию — к инспектору, стоявшему в дверях. Задержки не было. Человек наклонился, посмотрел, на месте ли марки, прилепил поверху свои и показал рукой, что можно идти.

— Мистер Бонд?

Это был высокий человек с лицом топорной работы, волосами цвета грязи и подлыми глазками, одетый в широкие темно-коричневые штаны и светло-коричневую рубашку.

— Я за вами на машине.

Он повернулся и вышел на жаркое утреннее солнце. Следуя за ним, Бонд заметил, как оттопыривается карман его брюк. Судя по форме, это был автоматический пистолет малого калибра. Все, как положено, подумал Бонд. В духе Майка Хаммера. Эти американские гангстеры — как на ладони. Начитались комиксов с ужасами, насмотрелись фильмов…

Машина оказалась черным седаном марки «Олдсмобил». Не дожидаясь приглашения, Бонд забрался на переднее сидение, предоставив встречавшему загружать багаж и расплачиваться с носильщиком. Когда они покинули безрадостные прерии Айдлвилда и влились в поток городского транспорта, двигавшегося по шоссе Ван-Уик, Бонд почувствовал необходимость что-то сказать.

— Как тут у вас с погодой?

Водитель, не отрывая глаз от дороги, ответил:

— Так, сотня, плюс-минус.

— Жарковато, — сказал Бонд. — У нас в Лондоне семьдесят пять, не больше.

— Вот как?

— Что у нас дальше по программе? — спросил Бонд, помолчав.

Водитель поглядел в зеркало и выехал на центральную полосу.

На протяжении четверти мили он был занят обгоном вереницы машин, медленно передвигавшихся по внутренней полосе. Затем они выехали на свободный участок дороги.

— Я говорю, какая у нас программа?

Водитель бросил на него быстрый взгляд.

— Шейди тебя ждет.

— Понятно, — сказал Бонд. Внезапно он почувствовал раздражение. Когда же можно будет немного размяться? Перспективы были так себе. Его задача — остаться в канале и двигаться по нему дальше. Любой признак самостоятельности, упрямства, и его ликвидируют. Он должен уменьшиться в объеме и оставаться маленьким. Нужно только свыкнуться с этой мыслью.

Они свернули на Манхэттен и поехали вдоль реки до сороковых улиц. Затем прорезали город поперек и добрались до середины 46-й улицы, где находился нью-йоркский Хэттон-гарден. Водитель в два приема припарковал машину у неприметного подъезда, который располагался между дешевой лавкой бижутерии и элегантной витриной, отделанной черным мрамором. Серебряные наклонные буквы над черным мраморным входом нарядного фасада были столь малозаметны, что если бы название не хранилось на задворках памяти Бонда, ему бы ни за что не расшифровать его сквозь стекло автомобиля. Надпись гласила: «Палата алмазов, инк.».

Когда машина остановилась, с тротуара сошел человек и прогулочным шагом обошел ее кругом.

— Все в порядке? — спросил си водителя.

— Естественно. Босс здесь?

— Угу. Давай я запаркую твою тележку.

— Давай, буду рад. — Водитель повернулся к Бонду. — Ну вот, значит, приехали. Пошли вынем вещички.

Бонд вышел и открыл заднюю дверь. Он достал свой «дипломат» и потянулся за сумкой с клюшками.

— Я возьму палочки, — сказал водитель сзади. Бонд послушно стал вытаскивать чемодан. Водитель вынул сумку и захлопнул дверь. Его товарищ уже сидел за рулем, и машина немедленно отъехала. Бонд последовал за водителем через тротуар и дальше в неприметную дверь.

В каморке консьержа сидел человек. Когда они приблизились, он перевел на них глаза со спортивной страницы газеты «Ньюз».

— Привет, — сказал он водителю и бросил острый взгляд на Бонда.

— Привет, — ответил водитель. — Не возражаешь, мы оставим вещички у тебя?

— Давай, — сказал консьерж. — Заноси, — движением головы он указал назад.

Водитель, держа сумку на плече, подождал Бонда у двери лифта напротив. Бонд вошел вместе с ним внутрь, тот нажал кнопку четвертого этажа. Ехали молча. Вышли в небольшой холл, где стояли два стула, стол, большая латунная плевательница. Воздух был жаркий, застойный.

Они прошли по потертому ковру к застекленной двери. Водитель постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Бонд последовал за ним и захлопнул дверь.

Человек со светло-рыжими волосами и большим круглым, как луна, лицом сидел за столом. Перед ним был стакан с молоком. Когда они вошли, он поднялся, и Бонд увидел, что у него горб. Бонд никогда раньше не видел рыжеволосых горбунов. Он подумал, что такое сочетание должно держать в страхе мелкую рыбешку, работающую на банду.

Горбун медленно вышел из-за стола, приблизился к Бонду, обошел его кругом, ощупывая глазами с головы до пят. Затем он стал перед Бондом и заглянул ему в лицо. Бонд бесстрастно глядел в уставившиеся на него глаза, пустые и недвижные, будто фарфоровые. Бонд чувствовал, что его подвергают своего рода испытанию, и сам стал рассматривать горбуна. Большие уши с гипертрофированными мочками, сухие красные губы, крупный полуоткрытый рот, шея почти отсутствует, короткие мощные руки. Дорогая желтая шелковая рубашка, сшитая на заказ, чтобы в ней поместились объемистая грудная клетка и острый горб.

— Я люблю хорошенько посмотреть на людей, которых мы нанимаем, мистер Бонд. — Голос горбуна был высокий, пронзительный.

Бонд любезно улыбнулся.

— Лондон говорит, вы кого-то убили. Я им верю. Я вижу, вы способны на это. Хотите еще на нас поработать?

— Смотря какая работа, — сказал Бонд, — то есть, — он надеялся, что выглядит не чересчур театрально, — смотря сколько вы будете платить.

Горбун издал визгливый смешок и обратился к водителю:

— Рокки, достань мячики из сумки и взрежь их. На вот… — Он резко встряхнул правой рукой и протянул ее водителю. На ладони лежал обоюдоострый нож с плоской ручкой, замотанной клейкой лентой. Бонд узнал нож для метания. Трюк был исполнен превосходно.

— Да, босс, — сказал водитель. С завидным проворством он схватил нож, стал на колени и расшнуровал на сумке карман для мячей.

Горбун оставил Бонда, вернулся на свой стул и взял в руку стакан с молоком. Посмотрел на него с отвращением и в два глотка опорожнил. Затем взглянул на Бонда: не скажет ли он чего.

— Язва? — сочувственно спросил Бонд.

— Не ваше дело! — сказал горбун со злостью, которую сразу же перевел на водителя: — Чего ты ждешь, Рокки? Клади мячи на стол, чтобы я видел, что ты делаешь. Где номер на мяче, там пробка. Выковыривай.

— Сейчас, босс, — сказал водитель, встал с пола и положил шесть новых мячей на стол. Пять из них все еще были в черной обертке. Он взял шестой и повертел его в пальцах. Затем взял нож, воткнул острие в мяч, нажал вбок на рукоятку, и круглый кусочек с полдюйма диаметром отделился вместе с ножом. Передал мяч через стол горбуну. Тот вытряхнул содержимое — три неограненных камня карат в десять-пятнадцать — на кожаную обивку стола и, довольный, потрогал их указательным пальцем.

Водитель продолжил свою работу. В общей сложности Бонд насчитал восемнадцать камней. В необработанном виде они не производили особого впечатления. Но если они действительно высшего качества, их стоимость после огранки составит что-нибудь порядка ста тысяч фунтов.

— Порядок, Рокки, — сказал горбун. — Восемнадцать штук. Неплохо. Теперь убери отсюда эти чертовы штуки для гольфа и пошли пацана в «Астор». Пусть их туда отнесет. И его шмотки тоже. Ему там заказан номер. Понял?

— Все сделаю, босс.

Водитель положил нож и пустые мячи на стол, зашнуровал карман для мячей на сумке Бонда, взвалил ее себе на плечо и вышел из комнаты.

Бонд подошел к стулу у стены, подтащил его к столу и сел напротив горбуна. Достал сигарету, закурил. Посмотрел на горбуна через стол и сказал:

— А теперь, если вы довольны, пожалуйте пять грандов.

Горбун, чутко следивший за движениями Бонда, посмотрел на кучку алмазов на столе. Согнал их в кружок. Поднял глаза на Бонда.

— Вам полностью заплатят, мистер Бонд, — его высокий голос звучал по-деловому. — Возможно, даже больше, чем пять тысяч. Однако техника оплаты будет такой, чтобы охранить ваши и наши интересы. Прямой оплаты не будет. И вы, как человек, сделавший карьеру взломщика, догадываетесь, в чем причина. Очень опасно человеку вдруг обзавестись большими деньгами. Он говорит о них, разбрасывает их направо-налево. А когда полиция берет его и спрашивает, где он взял все это, ему бывает нечего ответить. Согласны?

— Да, — сказал Бонд, отметив здравость и авторитетность услышанного. — Смысл в этом есть.

— Так вот, — продолжил горбун, — за предоставляемые нам услуги я и мои друзья платим очень редко и небольшими суммами. Но: вместо этого мы устраиваем так, что человек сам как бы зарабатывает те деньги, которые мы должны ему заплатить. Возьмем вот вас. Сколько денег у вас в кармане?

— Фунта три и еще мелочь, — сказал Бонд.

— Прекрасно, — сказал горбун. — Сегодня вы встретились со своим другом мистером Три. — Он ткнул пальцем себя в грудь. — То есть со мной, вполне благонадежным гражданином, которого вы знали еще в Англии, в 1945 году, когда я занимался распределением армейских излишков. Понимаете?

— Да.

— За мной был должок, 500 долларов за бридж, в которой мы играли в «Савое». Помните?

Бонд кивнул.

— Когда мы встретились сегодня, я предложил вам сыграть на эти деньги один к двум, и вы выиграли. Правильно? Так что вы теперь имеете 1000 долларов, а я, исправный налогоплательщик, поддержу вашу версию. Вот деньги.

Горбун достал бумажник из кармана брюк и переправил десять стодолларовых бумажек через стол Бонду. Тот подобрал деньги и небрежно сунул их в карман пиджака.

— Потом вы говорите, — продолжал горбун, — что, приехав в Америку, мечтаете побывать на скачках. А я вам даю совет: «Поезжайте в Саратогу. В понедельник как раз скачки». Вы соглашаетесь и отправляетесь в Саратогу, имея ваш гранд в кармане. Вот так.

— Неплохо, — сказал Бонд.

— Там вы ставите на лошадь, которая дает выигрыш минимум пять к одному, и имеете свои 5 тысяч. Если кто-нибудь теперь спросит, откуда они у вас, — вы их заработали и можете это доказать.

— А если лошадь проиграет?

— Не проиграет.

Бонд не стал настаивать. Итак, он уже немного продвинулся в гангстерском мире. К тому концу, где тотализатор. Он поглядел в бледно-фарфоровые глаза. Никак нельзя было понять, видят они что-нибудь или нет. Непроницаемы. А теперь — еще один шаг в открывшуюся щель.

— Да, это неплохо, — сказал Бонд и решил пустить в ход лесть. — У вас, я чувствую, все продумано. Мне нравится работать с аккуратными людьми.

В фарфоровых глазах ответной реакции он не увидел.

— Я бы хотел немного побыть вдали от Англии. Надеюсь, вы не откажетесь от еще одного помощника.

Фарфоровые глаза оторвались от глаз Бонда и стали обследовать его лицо, плечи, словно он был лошадью на аукционе. Затем горбун перевел их на кружок алмазов, осторожно и сосредоточенно сформировал из них квадрат. В комнате было тихо. Бонд глядел на ногти горбуна. Наконец, тот снова поднял взгляд.

— Возможно, — сказал он задумчиво. — Возможно, для вас подыщется что-то еще. Ошибок пока вы не делали. Продолжайте идти тем же курсом, но держитесь от греха подальше. Позвоните мне после скачек, я скажу, что мы решили. Но, повторяю, не волнуйтесь и делайте, как я говорю. О'кей?

Мышцы Бонда расслабились. Он пожал плечами.

— Зачем же мне сходить с трассы? Я ищу работу. И можете сказать своим ребятам, что я не привередлив. Пока мне платят.

Впервые в фарфоровых глазах отразились обида и злоба, и Бонд подумал, не перебрал ли.

— За кого вы нас принимаете? — голос горбуна возвысился до негодующего визга. — За дешевых воришек? Черт возьми! — И вдруг обмяк. — Ох, разве может англичанин, лимончик, лайми понять, как теперь в наших краях делаются дела! — Его глаза потускнели. — Запишите мой номер: Висконсин 7-3697. И еще запишите. Но молчок, не то вам отрежут язык. — Шейди Три издал короткий жутковатый смешок. — Четвертый заезд во вторник. «Перпетьюити», то есть заезд на милю с четвертью для трехлеток. Деньги внесите перед самым закрытием касс, иначе вы своим грандом всколыхнете все пари. О’кей?

— О’кей, — сказал Бонд, послушно держа карандаш над записной книжкой.

— Так вот, — сказал горбун. — Шай-Смайл. Большой жеребец с белым пятном на лбу и в четырех белых чулках. Платите и выигрывайте.

VIII. НЕДРЕМАННОЕ ОКО

Было 12.30, когда Бонд, спустившись лифтом, вышел на раскаленную улицу. Повернул направо и медленно пошел в сторону Таймз-сквер. Проходя мимо нарядного, отделанного черным мрамором фасада «Палаты алмазов», он остановился, чтобы рассмотреть две неброские витрины, обшитые темно-синим бархатом.

В центре каждой из них было выставлено по серьге, состоявшей из большого грушевидного алмаза, свешивавшегося с другого прекрасного камня — округлого, бриллиантовой огранки. Под каждой серьгой лежала тонкая пластинка желтого золота в форме визитной карточки с завернутым углом, на которой были выгравированы слова: «Бриллианты вечны».

Бонд улыбнулся. Любопытно, кто из его предшественников провез эти четыре алмаза в Америку?

Он отправился на поиски какого-нибудь бара с кондиционированным воздухом, где можно было бы укрыться от жары и немного подумать. Беседа с Шейди Три прошла удачно. Его не отмели, хотя шансов на успех было немного. Интересный тип, этот горбун. Что-то в нем восхитительно театральное, и симпатична эта обида за «Спанговскую группу». Но смешным его не назовешь.

Несколько минут спустя Бонд почувствовал, что за ним следят. Ничто не указывало на это, кроме особого ощущения в затылке, ощущения присутствия кого-то поблизости. Он верил в свое шестое чувство и сразу же остановился перед первой попавшейся витриной. Невзначай посмотрел назад вдоль 46-й улицы. Лишь разношерстная публика медленно двигалась по тротуарам, большей частью по той же стороне, что и он, ибо здесь была тень. Никто не бросился в дверь магазина, никто не начал утираться платком, чтобы спрятать лицо, никто не стал завязывать шнурки ботинок.

Бонд подробно рассмотрел швейцарские часы в витрине и двинулся дальше. Пройдя несколько шагов, опять остановился. Снова ничего. Пошел вперед и свернул направо на авеню Америк, где остановился у входа в первый же магазинчик, как оказалось — женского нижнего белья. Какой-то человек в коричневом костюме, стоя к нему спиной, рассматривал черные кружевные панталоны на чрезвычайно реалистическом манекене. Бонд прислонился к столбу и стал лениво, но внимательно, водить глазами вокруг.

Тут что-то ухватило его стрелковую руку, чей-то голос зарычал:

— Спокойно, лайми. Не брыкайся, если хочешь дожить до обеда, — и какой-то предмет вдавился ему в спину чуть выше почек.

Что-то знакомое было в этом голосе. Полиция? Гангстеры? Бонд поглядел вниз на свою правую руку и увидел, что она захвачена стальным крюком. Что ж, если у человека всего одна рука… Он молниеносно повернулся, как на шарнирах, наклонился вбок, занес левый кулак вправо вокруг корпуса, и изо всей силы двинул им сверху вниз.

Раздался шлепок: его кулак был пойман левой рукой невидимого противника. «У него нет оружия!» — понял Бонд, и вдруг услышал хорошо знакомый смех.

— Да что там, Джеймс. Взяли тебя ангелы! — произнес ленивый голос.

Бонд медленно выпрямился. С мгновенье он мог лишь смотреть на ухмыляющееся ястребиное лицо Феликса Лейтера. Напряжение медленно проходило.

— Так ты сделал «хвост спереди», вшивец эдакий, — проговорил он наконец, с восторгом глядя на приятеля, американского тайного агента. Последний раз он видел Феликса в окровавленной постели одной из гостиниц Флориды, обмотанным, как кокон, грязными бинтами. Вместе они прошли через много испытаний. — Какого черта ты тут ошиваешься? Строишь дурака по такой жаре? — Бонд вынул платок и вытер лицо. — Я почти испугался.

— Почти! — Феликс Лейтер презрительно фыркнул. — Ты уже с жизнью прощался! А совесть твоя в смятении: не знаешь, от чьей пули помрешь — то ли полицейской, то ли воровской.

Бонд рассмеялся и ушел от прямого ответа:

— Ладно, грязный шпион. Поставь мне лучше выпивку и расскажи все как есть. Никогда не поверю, что ты здесь случайно. Собственно, можешь угостить меня и обедом. Вы, техасцы, набиты деньгами.

— Это будь уверен, — сказал Лейтер. Он сунул свой стальной крюк в правый карман пиджака и взял левой Бонда под руку. Они вышли на улицу, и Бонд заметил, что Лейтер сильно хромает. — В Техасе даже блохи такие богатые, что могут нанимать себе собак. Идем, тут недалеко «Сарди».

Войдя в знаменитый среди актеров и писателей ресторан, Лейтер миновал наиболее посещаемый зал на первом этаже и повел Бонда наверх. Его хромота стала еще заметнее, он держался за поручень. Бонд промолчал, но, покинув на минуту приятеля у углового стола в благословенном кондиционированном зале, чтобы привести себя в порядок, подвел кое-какие итоги своим впечатлениям. Лейтер лишился правой руки и левой ноги. Чуть ниже волос над правым глазом появились едва заметные шрамы — следы большой операции по пересадке ткани. В остальном же он был в хорошей форме: живые непобежденные глаза, ни следа седины в копне соломенных волос, на лице нет выражения горечи, свойственного калекам. Но в течение их короткой прогулки Бонд уловил некоторую сдержанность в словах и действиях Лейтера. Чувствовалось, что это связано с ним, Бондом, и, возможно, с нынешней работой Лейтера. «Только не с его увечьями», — подумал Бонд, возвращаясь через зал обратно к столу.

Его ожидал сухой мартини с лимонной корочкой. Бонд улыбнулся (все-то этот Лейтер помнит!) и попробовал коктейль. «Прекрасный мартини, — подумал он, — только не понятно, что в нем за вермут».

— А! Это «Креста Бланка», — объяснил Лейтер. — Новый отечественный сорт из Калифорнии. Нравится?

— Лучший вермут, какой мне доводилось пробовать.

— Я тут воспользовался случаем и заказал тебе копченой семги и бридзолы, — сказал Лейтер. — Здесь подается лучшее мясо в Америке, а бридзола — самая лучшая его нарезка. Говядина, режется поперек кости. Обжаривается, а потом доводится на малом огне. Годится?

— Годится, — отозвался Бонд. — Мы с тобой немало съели вместе, знаем, какие у кого вкусы.

— Я сказал, чтобы на кухне не торопились, — Лейтер слегка постучал по столу своим крюком. — Давай-ка выпьем сперва еще мартини. Пей и очищай душу. — Теплота ощущалась в его улыбке, но глаза наблюдали за Бондом. — Скажи мне одно: что за дела у тебя с моим старым другом Шейди Три?

Он заказал официанту мартини и подался вперед в ожидании ответа.

Бонд допил свой первый мартини, закурил и как бы невзначай огляделся. Ближайшие столы были пусты. Он снова повернулся к американцу.

— Лучше ты сперва мне скажи, Феликс, — сказал он мягко, — на кого ты теперь работаешь? По-прежнему на ЦРУ?

— Что ты! — сказал Лейтер. — Я без стрелковой руки. ЦРУ могло предложить мне только кабинетную работу. Они вели себя прилично и выплатили хорошего отступного, когда я сказал, что хочу работать на свежем воздухе. А Пинкертоны сделали мне хорошее предложение. Помнишь «Недреманное око»? Так что теперь я частный детектив. Ничего, не соскучишься. Люди у Пинкертонов симпатичные, с ними приятно работать. А со временем я смогу уйти на хорошую пенсию, получив в подарок золотые часы, которые летом позеленеют. Собственно говоря, я занимаюсь скачками — допингом, манипуляциями с лошадьми. Дежурю по ночам у конюшен и все такое. Хорошая работа. Дает повод поездить по стране.

— Неплохо, — сказал Бонд. — Но я не знал, что ты что-нибудь смыслишь в лошадях.

— Когда-то я и не догадывался, что передо мной лошадь, пока к ней не цепляли телегу с молоком. Но этому скоро научаешься. Ведь работать-то приходится в основном с людьми, а не с лошадьми. Ну, а ты как? — он понизил голос. — Все в старой фирме?

— Именно.

— Работа от них?

— Да.

— Секретная?

— Да.

Лейтер вздохнул. Задумчиво отхлебнул немного мартини.

— Да, — сказал он наконец. — Ты, конечно, дурак, что ввязался в одиночку против Спангов и их шайки. Честно говоря, я рискую, даже просто обедая с тобой. Но я скажу тебе, почему я сегодня утром крутился вокруг этого гнезда. Может, мы будем полезны друг другу. Не вовлекая в дело наше начальство. Как?

— Ты же знаешь, Феликс, мне нравится с тобой работать, — сказал Бонд серьезно. — Только вот какая вещь: я работаю на свое правительство, а ты, должно быть, конкурируешь со своим. Но если наши цели совпадают, нам нечего перебегать дорогу друг другу. Раз мы гонимся за одним и тем же зайцем, я буду рад пробежаться с тобой в паре. Послушай, — Бонд испытующе посмотрел на техасца, — прав ли я, полагая, что тебя интересует некто с белым пятном на лбу и в четырех белых чулках? По кличке Шай-Смайл.

— Именно так, — сказал Лейтер, не особенно удивившись. — Во вторник бежит в Саратоге. А что общего между забегом этой лошадки и безопасностью Британской империи?

— Мне посоветовали поставить на нее, — сказал Бонд. — Выиграю тысячу долларов. В качестве платы за другую работу. — Бонд поднес ко рту сигарету, закрыв его ладонью. — Сегодня ночным рейсом я привез на сто тысяч фунтов необработанных алмазов для мистера Спанга и его друзей.

Лейтер сощурил глаза и присвистнул от удивления.

— Вот это да! Видать, ваша лига выше нашей. А Шай-Смайлу ничего не светит. Во вторник особенно. Последние три раза ему было далеко до высоких мест. И все равно они его заявили, но на самом деле побежит Пикапеппер, очень быстрый жеребец, крупный, гнедой, тоже с белой метиной на морде и в четырех белых чулках. Они хорошо поработали с его копытами и еще кое с чем. Больше года трудились. В пустыне Невада, где у Спанга что-то вроде ранчо. Собираются на этом заработать. Большие скачки, 25 тысяч долларов призовой фонд. Будь уверен, деньги потекут — хоть тротуары ими мости. Ставки — не меньше пяти к одному. А скорее, даже десять или пятнадцать к одному. Хороший возьмут куш!

— Постой, в Америке же все лошади помечаются татуировкой на губе. Как они решили эту проблему?

— А сделали пересадку кожи и скопировали рисунок Шай-Смайла. Эти татуировки уже отходят в прошлое. У Пинкертонов поговаривают, что Жокейский клуб собирается перейти на фотографии «ночных глаз».

— Что это такое?

— Это мозоли с внутренней стороны колен. В Англии их называют «каштанами». Считают, что они уникальны для каждой лошади, как отпечатки пальцев у человека. Ко все вернется на круги своя. Сделают фотографии «ночных глаз» у всех скаковых лошадей в Америке, а потом обнаружат, что жулики изобрели способ вытравливать их кислотой. Казаки вечно не поспевают за разбойниками.

— Откуда ты знаешь насчет Шай-Смайла?

— Обыкновенный шантаж. У меня было готовое дело по поводу наркотиков на одного из конюхов Спанга. Я подарил ему свободу, а взамен узнал подробности об их шалостях с лошадками.

— И что ты собираешься делать?

— Посмотрим. В воскресенье поеду в Саратогу. Кстати, почему бы тебе не поехать вместе со мной? Я на тележке, подсажу тебя. Привезу в мой вигвам: Сагамор, отель «Суонки». Жить будем раздельно. Нужно, чтобы нас поменьше видели вместе. Будем встречаться по вечерам. Что скажешь?

— Лучше не придумаешь. А теперь уже, черт возьми, почти два часа. Давай поедим и я доскажу тебе про свои дела.

Копченая семга из канадской Новой Шотландии — конечно, не то, что из самой Шотландии, но бридзола не подвела. Все, как Лейтер обещал: такая нежная, что можно было резать вилкой. Завершился обед половинкой авокадо под французским соусом. Все это Бонд запил черным кофе.

— Вот, собственно, и все, — заключил Бонд свою историю, которую рассказывал во время еды. — Я считаю, тут разделение труда: братья Спанг занимаются контрабандой, а «Палата алмазов» — легальной торговлей. Как ты думаешь?

Лейтер левой рукой выбил из пачки «Лаки страйк» одну сигарету и прикурил ее от пламени зажигалки «Ронсон», поднесенной Бондом.

— Не исключено, — согласился он, помолчав. — Только я мало что знаю о Джеке Спанге, брате Сераффимо. Если Джек и Сэи — одно и то же лицо, то это первое, что я узнаю о нем за много лет. У меня есть данные обо всех остальных членах спанговской команды. Тиффани Кейс тоже мне попадалась. Симпатичная девочка, да вот уже сколько лет с ними. Она на этом выросла, куда деваться? Ее мамаша держала тот еще кошкин дом в Сан-Франциско. Все шло великолепно, пока она не сделала совершенно идиотскую ошибку: решила не платить больше местным рэкетирам. Она и так отваливала хорошую сумму полиции и думала, что та о ней позаботится. Чокнутая. Однажды ночью рэкетиры явились и устроили трамтарарам. Девушек, правда, оставили в покое, зато над Тиффани поработали всей бригадой. Ей было тогда всего шестнадцать. С тех пор, сам понимаешь, с мужчинами знаться не хочет. На следующий день она взломала мамашину кассу и подалась, что называется, в горы. Затем обычная история — гардеробщица, платная партнерша в дансинге, статистка на киностудии, официантка. И так лет до двадцати. Жилось ей, видно, несладко; стала попивать. Где-то близ одного из Флоридских Ключей сняла комнату и пила по-черному. Ее там называли «Разливная невеста». Но однажды какой-то ребенок начал тонуть в море, а она бросилась в воду и спасла его. История попала в газеты, и одна богатая дама занялась Тиффани. Будто в плен захватила. Заставила вступать в общество анонимных алкоголиков, взяла с собой в путешествие вокруг света. Когда они вернулись, Тиффани слиняла к своей старой маме, которая к тому времени уже ушла на покой. Но слишком спокойной показалась ей жизнь, и вот опять началось. Поработала чуток в клубе «Хэролдс». Наткнулась на нашего друга Сераффимо. Он ужасно разозлился, когда она отказалась с ним спать. Но потом предложил какую-то работу в «Тиаре» в Лас-Вегасе, и вот уже два года, как она там. В Европу ездит — думаю, как связная. Она, в общем-то, славная. Просто не было ей удачи с той поры, как те бандиты ее уделали.

Бонду опять вспомнились глаза, угрюмо уставившиеся на него в зеркало, пластинка с «Опавшими листьями», пустая комната.

— И мне она нравится, — сказал он, чувствуя на себе внимательный взгляд Феликса Лейтера. Посмотрел на часы. — Ну что, Феликс, похоже, мы ухватили одного и того же двухвостого зверя, только за разные хвосты. Интересно, что произойдет, если одновременно потянуть сразу за оба. Ну, я пойду. Посплю немного. У меня номер в отеле «Астор». Где мы встретимся в воскресенье?

— Лучше держись подальше от этой части города, — сказал Лейтер. — Встретимся около «Плазы». Пораньше, пока нет такого движения на шоссе. Ну, скажем, в девять часов. Знаешь, где стоят извозчики? Если я запоздаю, ты сможешь посмотреть, что такое лошадь. Пригодится в Саратоге.

Лейтер заплатил за обед, они спустились по лестнице и вышли на раскаленную улицу. Бонд махнул рукой. Подъехало такси, но Лейтер не стал в него садиться. Вместо этого он по-дружески взял Бонда под руку.

— Вот еще что, Джеймс. — Голос его был серьезен. — Ты, наверно, в грош не ставишь американских гангстеров, в сравнении, скажем, со СМЕРШем или еще с кем. Но, скажу тебе, эти спанговские ребята — экстра-класс. У них отлаженная машина, пусть даже их имена тебе покажутся смешными. У них есть крыша. В Америке сейчас так. Но не пойми меня превратно: это вонючая публика. Да и у этой твоей работы тоже запашок. — Лейтер освободил руку Бонда, подождал, когда тот заберется в машину. Когда дверь закрылась, он склонился к окну. — И знаешь, дуралей, чем от нее несет? Формалином и лилиями.

IX. ГОРЬКОЕ ШАМПАНСКОЕ

— Я не собираюсь с тобой спать, — сказала Тиффани Кейс деловым тоном. — Так что зря не трать деньги на ухаживания. Но я выпью, а потом, наверно, еще. Только знай, что я не хочу твоего мартини с водкой, если ты имеешь в виду…

Бонд рассмеялся. Он заказал аперитив и повернулся к ней.

— Что мы будем есть? Как насчет крабов с рейнвейном? Может, они смягчат твое сердце. Говорят, что это сочетание действует.

— Слушай, Бонд, — сказала Тиффани Кейс, — чтобы я легла в постель с мужчиной, требуется что-то большее, чем крабы с вином. Так или иначе, раз уж ты угощаешь, закажи-ка мне лучше икры и, как вы это в Англии называете, «котлеты». Да еще розового шампанского. Мне не каждый день удается быть в обществе симпатичного англичанина, так что ужин должен соответствовать случаю. — Внезапно она наклонилась к нему и положила свою руку на его. — Извини, это я пошутила насчет того, что «ты угощаешь». За ужин плачу я. А что касается «случая», так это серьезно.

Бонд улыбнулся, глядя ей в глаза.

— Не ершись, Тиффани, — он впервые назвал ее по имени. — Я так ждал этого вечера. И я буду есть то же, что и ты. А денег у меня целая куча. С мистером Три я сегодня сыграл на свои пятьсот долларов в орлянку и выиграл.

При упоминании Шейди Три Тиффани изменилась в лице.

— Что ж, этого должно хватить, — сказала она резко. — В самый раз. Ты знаешь, что это за ресторан? Что бы ты ни заказал, — все обойдется тебе в триста долларов.

Официант принес мартини, взбитый в шейкере, как просил Бонд, и несколько полосок лимонной кожуры в фужере. Бонд взял две, скрутил, утопил в коктейле. Затем поднял свой бокал и поглядел на Тиффани поверх стекла.

— Мы еще не пили за успех предприятия, — сказал он.

Углы ее губ саркастически опустились. Она залпом отпила полфужера и твердо поставила его на стол.

— И за инфаркт, который я едва не пережила, — сухо сказала она. — Ты и твой гольф, будь он неладен. Я все ждала, что ты в таможне начнешь рассказывать во всех подробностях, как однажды тебе удался точный удар. Еще немного, и ты бы вынул клюшку, один из наших мячиков и показал, как было дело.

— Это ты мне действовала на нервы. Все время щелкала зажигалкой. Должно быть, не тем концом взяла сигарету и старалась поджечь фильтр.

Она засмеялась.

— У тебя, видно, глаза на затылке. Что ж, примерно так и было. Ладно. Мы квиты. — Она допила мартини. — Знаешь, ты не очень-то щедр. Я хочу еще. Мне начинает здесь нравиться. И не пора ли заказать еду? Или ты надеешься сначала дождаться моей кончины?

Бонд подозвал метрдотеля. Заказал ужин. Винный официант в полосатом пиджаке и зеленом фартуке, с дегустационным сосудом на серебряной цепочке, свисавшей с шеи, отправился за розовым «Клико».

— Если у меня будет сын, — сказал Бонд, — я ему, когда подрастет, дам один совет: трать деньги как тебе вздумается, только не покупай ничего такого, что нужно кормить.

— Так и жить не захочется. Скажи мне лучше что-нибудь приятное о том, как я одета. А то ты все плачешь, что я дорого стою. Если тебе не нравятся персики, зачем же ты трясешь дерево?

— А я и не начал еще его трясти. Ты же мне не даешь взяться за ствол.

Она засмеялась и с одобрением посмотрела на Бонда.

— Боже мой, мистер Бонд, — сказала она, — вы знаете, что сказать девушке.

— А что касается вашего платья, миледи, — продолжил Бонд, — то оно у вас — просто мечта, и вы это знаете. Я обожаю черный бархат, особенно в сочетании с загаром. Мне нравится, что на тебе немного украшений. Нравится, что ногти у тебя не накрашены. Готов держать пари: ты сегодня самая прелестная контрабандистка в Нью-Йорке. С кем-то ты отправишься на дело завтра!

Она взялась уже за третий мартини, посмотрела на бокал и медленно, в три глотка опустошила его. Поставила бокал на стол, вынула из пачки сигарету и наклонилась вперед, чтобы прикурить от зажигалки Бонда, показав ложбинку между грудями. Взглянула на него сквозь дым сигареты. Ее глаза расширились, а затем медленно сузились вновь. Они говорили: «Ты мне нравишься. Между нами все возможно. Будь только добрым и не проявляй нетерпенья. Я не хочу, чтобы меня опять ранило».

Тем временем официант принес икру, и в интимный мирок, образовавшийся вокруг них, вдруг ворвался шум ресторана. Волшебство улетучилось.

— Что буду делать завтра? — повторила Тиффани Кейс голосом, каким говорят в присутствии официанта. — Собираюсь поездом в Лас-Вегас. Сначала «Двадцатым веком» до Чикаго, потом «Суперчифом» до Лос-Анджелеса. Дальний кружной путь, но я уже налеталась. А ты?

Официант ушел. С минуту они молча ели икру. Не было нужды сразу же отвечать на вопрос. Бонд вдруг почувствовал, что все время мира — в их руках. Оба знали ответ на самый большой вопрос. На маленькие же можно было не торопиться отвечать.

Бонд откинулся на спинку стула. Винный официант принес шампанское. Бонд попробовал — ледяное, со слабым земляничным привкусом. Изумительно!

— А я поеду в Саратогу. Мне посоветовали поставить на одну лошадку, чтобы добыть немного денег.

— Должно быть, подставная, — сказала Тиффани и отпила шампанского. Ее настроение снова переменилось. Пожала плечами.

— Ты, наверно, сегодня произвел на Шейди впечатление. — И прибавила безразлично: — Он хочет привлечь тебя в шайку.

Бонд посмотрел на розовый кружок шампанского в бокале. Он чувствовал, как туман предательства сгущается между ним и этой девушкой, которая ему так нравится. Отстранил это ощущение. Надо действовать дальше.

— Прекрасно, — сказал он без напряжения, — это меня устраивает. А что значит «работа»? Что за «шайка»? — Он занялся сигаретой, давая время Бонду-профессионалу угомонить Бонда-человека.

Он почувствовал на себе ее острый взгляд. Это подстегнуло его. Тайный агент взял верх. Мозг заработал холодно, бдительно, вылавливая малейшие зацепки, неувязки, колебания. Он поднял на нее глаза, в которых не было и следа фальши. Это ее успокоило.

— «Шайка» — это Спанговская группа. Во главе два брата по фамилии Спанг. Я работаю на одного из них в Лас-Вегасе. Никто не знает, где другой брат. Поговаривают, в Европе. Еще есть некий Эй-Би-Си. Когда я иду на алмазное дело, все приказы — от него. Я же работаю на другого брата, Сераффимо. Его больше интересуют игры и скачки. В его руках телеграф и «Тиара» в Лас-Вегасе.

— Что тебе приходится делать?

— Работаю — вот и все, — сказала она, закрывая тему.

— Тебе нравится?

Она не стала отвечать: глупый вопрос!

— А еще есть Шейди, — продолжила она. — Он неплохой, в общем, но такой вор, что поздороваешься с ним за руку — и считай пальцы, все ли на месте. В его ведении бордели, наркотики и все такое. Есть и другие — громилы. — Она посмотрела на него сурово. — Ты их увидишь. Тебе они понравятся. Твой тип.

— Черт, — негодующие воскликнул Бонд. — Это ведь работа. Надо же мне как-то зарабатывать!

— Есть много других способов.

— Так ты и сама выбрала именно этот!

— Ты, вижу, соображаешь. — Она усмехнулась, и лед опять был сломан. — Но имей в виду: подписав контракт со спанговцами, ты попадешь в высшую лигу. И будь я на твоем месте, я бы до-олго думала, прежде чем решилась войти в эту милую компанию. Не дай Бог с ними не поладить. Если ты затеваешь какие-то игры — поди сперва поучись играть на арфе.

Им пришлось прервать разговор, так как прибыли котлеты и спаржа под миткалевым соусом, в сопровождении одного из знаменитых братьев Криндлер, владельцев «Двадцать первого».

— Привет, мисс Тиффани, — сказал он. — Давненько вы к нам не заглядывали. Как дела в Вегасе?

— Привет, Мак, — улыбнулась ему Тиффани. — «Тиара» процветает. — Она окинула взглядом зал, уже заполненный до отказа. — Ваш лоток с пирожками тоже, я вижу, не хиреет.

— Пожаловаться не могу, — сказал высокий молодой человек. — Правда, слишком много пожилых аристократов, а красивых девушек недостает. Хотелось бы видеть вас чаще. — Он улыбнулся Бонду. — Ну как, все в порядке?

— Лучше не бывает.

— Приходите еще. — Он поманил пальцем винного официанта. — Сэм, спроси моих друзей, что им угодно к кофе. — И осенив их обоих прощальной улыбкой, двинулся к другому столу.

Тиффани заказала стингер, коктейль из виски и белого мятного ликера со льдом. Бонд попросил того же.

Когда принесли напитки, Бонд вернулся к прерванному разговору:

— Послушай, а ведь алмазы возить не так уж трудно. Почему бы нам не продолжить это занятие? Две-три поездки в год — хорошие деньги, и не так часто придется ездить, чтобы иммиграционные власти или таможня начали задавать скользкие вопросы.

На Тиффани Кейс его слова большого впечатления не произвели.

— Ты изложи это Эй-Би-Си. Говорю я тебе: они не дураки. Они работают профессионально. Я никогда не ездила с одним и тем же посыльным, и я там не единственный сопровождающий. Больше того, я уверена, что в самолете еще кто-то следил за нами обоими. Они проверяют каждую мелочь. — Ее явно раздражало, что он без должного уважения относится к ее боссам. — Что говорить, я даже никогда и не видела Эй-Би-Си. Я лишь набираю номер, а автоответчик передает мне его указания. Все свои сообщения я передаю том же путем. Тебе, милый, до них далеко. И другим таким дачным домушникам тоже. Подумай, может, тебе придет на ум что-нибудь поумнее.

— Понятно, — сказал Бонд уважительно, соображая как бы ему добыть от нее телефон этого Эй-Би-Си. — У них, конечно, все схвачено.

— Уж будь уверен, — ее голос звучал решительно. Ей надоел этот разговор. Она поглядела пристально на свой стингер и допила его.

Бонд почувствовал, что ею овладевает хмельная грусть.

— Может, пойдем еще куда-нибудь? — спросил он, сознавая, что сам виноват в том, что вечер потерян.

— Да ну, к черту! Отвези меня домой. Я уже набралась. Какого дьявола ты завел этот разговор! Не мог ничего другого придумать?

Бонд заплатил. Молча сошли они вниз по лестнице, покинули прохладу ресторана и вышли в душную ночь, смердящую бензином и горячим асфальтом.

— Я тоже остановилась в «Асторе», — сказала Тиффани, когда они сели в такси. Она устроилась на заднем сидении подальше от него, сгорбилась и, положив подбородок на руку, глядела в окно, на мертвенное сияние неоновых огней.

Бонд молчал, тоже смотрел в окно и клял свою профессию. Ему так хотелось сказать ей: «Послушай, пойдем со мной. Ты мне нравишься. Не бойся. Хуже, чем одной, не будет». Но если она скажет «да», ему придется хитрить. А с ней ему не хотелось фальшивить. По долгу службы он должен был ее использовать, но что бы ни диктовал долг, был для него один запрет: действовать через ее сердце.

Вот и «Астор»! Он помог ей выбраться на тротуар. Она стояла спиной к нему, пока он расплачивался с водителем. Вверх по лестнице они шли в напряженном молчании, словно супружеская пара после скверного вечера, закончившегося ссорой.

Взяли ключи. «Пятый», — сказала она мальчику-лифтеру. В лифте она опять встала лицом к двери. Бонд заметил, как побелели суставы пальцев руки, державшей вечернюю сумочку. На пятому этаже она быстро вышла и не протестовала, когда Бонд последовал за ней. Они обогнули несколько углов и, наконец, добрались до ее двери. Она наклонилась, поработала в замке ключом и толкнула дверь. Войдя, повернулась к нему лицом.

— Вот что, Бонд любезный…

Она начала так, будто хотела произнести гневную речь, но осеклась и посмотрела ему прямо в глаза. Он увидел, что у нее мокрые ресницы. Внезапно она обхватила его рукой за шею. Их лица сблизились, и она зашептала:

— Береги себя, Джеймс. Я не хочу тебя потерять. — Она притянула его и крепко поцеловала в губы с нежностью, почти лишенной любовной страсти.

Но стоило Бонду обнять ее и ответить на поцелуй, как она вдруг застыла, потом вырвалась, и на этом все кончилось.

Держась за ручку открытой двери, обернулась, посмотрела на него, и в глазах снова зажегся недобрый свет.

— А теперь уходи отсюда, — сказала яростно. Захлопнула дверь и повернула ключ в замке.

X. НА СТУДИЛЛАКЕ В САРАТОГУ

Большую часть субботы Джеймс Бонд провел в кондиционированном номере отеля «Астор», спасаясь от жары, отсыпаясь и составляя телеграмму на адрес председателя компании «Юниверсал экспорт», Лондон. Он использовал простой транспозиционный шифр, основанный на том, что нынче шел шестой день недели, число — четвертое, месяц — восьмой.

Из донесения следовало, что канал контрабанды начинается где-то около Джека Спанга, принявшего формы Руфуса Б. Сэи, а выходит на Сераффимо Спанга; главным перевалочным пунктом служит контора Шейди Три, откуда камни, по-видимому, поступают в «Палату алмазов» для огранки и реализации.

Бонд просил Лондон установить пристальное наблюдение за Руфусом Б. Сэи. По имеющимся данным, контрабандой от имени Спанговской команды управляет некий Эй-Би-Си, о котором ничего не известно, кроме того, что он, по всей вероятности, находится в Лондоне. Возможно, именно от него можно проследить путь к источнику контрабандных алмазов на африканском континенте.

Бонд сообщал, что намерен продолжать свое продвижение по каналу к Сераффимо Спангу, пользуясь помощью своего невольного агента Тиффани Кейс, и привел ее краткие данные.

Отправив телеграмму, он принял душ — уже в четвертый раз за день, посетил кафе «Вуазэн», где выпил два мартини с водкой и съел клубнику в бенедиктине. За ужином прочел прогноз на скачки в Саратоге, отметив, что фаворитами являются Кам-Агейн С. В. Уитнея и Прей-Экшн Уильяма Вудворда-Младшего. О Шай-Смайле не было ни слова. Пешком вернулся у гостиницу и лег спать.

Ровно в девять в воскресенье черный «студебекер» с откидывающимся верхом подкатил к тротуару. Бонд бросил чемодан на заднее сиденье, сел рядом с Лейтером. Тот поднял руку и оттянул назад рукоять, фиксирующую подвижную крышу. Затем нажал кнопку на приборной доске, и под жалобное завывание гидравлической системы брезентовая крыша начала складываться, собралась в складки и опустилась в углубление между задним сидением и багажником. Затем, передвигая своим стальным крюком рычаг передачи на рулевом колесе, Лейтер погнал автомобиль через Центральный парк.

— Нам надо пройти около двухсот миль, — сказал он, выехав на шоссе Хадсон-ривер. — Пойдем почти на север, вверх по Хадсону. Пункт прибытия находится в штате Нью-Йорк, чуть южнее Адирондакса, неподалеку от канадской границы. Торопиться нет нужды, будет ехать потихоньку. Да и зачем нарываться на штраф? Почти по всему штату Нью-Йорк ограничение скорости пятьдесят миль в час, и полиция зверствует. Но вообще-то, если я тороплюсь, то всегда могу оторваться. Они не штрафуют, когда не могут поймать: стыдно признаваться в суде, что кто-то ездит быстрее их «индианов».

— Но ведь «индианы» выжимают больше девяноста, — сказал Бонд, подумав, что, пока они не виделись, приятель стал больше хвастать. — А я и не знал, что «студебекеры» ходят так быстро.

Перед ними был прямой отрезок пустой дороги. Лейтер бросил взгляд в зеркало, внезапно переключился на вторую передачу и нажал газ до самого пола. Голову Бонда дернуло назад, самого его прижало к спинке сидения. С изумлением он смотрел на спидометр. Восемьдесят. Лейтер, лязгнув крюком, включил третью передачу. Машина продолжала набирать скорость. Девяносто, девяносто пять — шесть — семь… Впереди показался мост и перекресток. Лейтер перевел ногу на тормоз. Зычный рев мотора сменился спокойным мурлыканьем. Скорость упала до семидесяти, и они легко прошли виражи.

Лейтер искоса поглядел на Бонда и усмехнулся.

— К этому добавь еще около тридцати, — сказал он с гордостью. — Не так давно я заплатил пять долларов и пропустил ее по мерной трассе. Сто двадцать семь. Без перегрева.

— Однако! — Бонд не верил своим ушам. — Что же это тогда за машина? Значит, не «студебекер»?

— «Студиллак», — отозвался Лейтер. — Тележка «студебекера», а движок «кадиллака». Особая трансмиссия, тормоза тоже, задний мост. Изрядная доработка. Малая фирма одна тут, под Нью-Йорком этим занимается. Делает не много машин, но они гораздо лучше, чем все эти спортивные «корветы» и «тандербердзы». А кузов какой! Проектировал француз, Раймон Леви. Лучший дизайнер в мире. Но, пожалуй, это чересчур передовая машина для американского рынка. Слишком необычная. Нравится? На своем «бентли» ты меня не догонишь.

Лейтер рассмеялся. Они приближались к мосту Генри Хадсона, и Лейтер полез в левый карман за десятицентовой монетой, чтобы оплатить проезд по нему.

— Это все хорошо, пока камеры в порядке, — заметил Бонд не без сарказма, когда они снова стали набирать скорость. — Вообще, поделки умельцев хороши для детишек, которым не на что купить настоящий автомобиль.

Они весело схлестнулись насчет достоинств английских и американских спортивных машин, тем временем прибыли на платный проезд округа Вестчестер и через пятнадцать минут были на шоссе Таконик, которое змеей уходило на север меж лугов и лесов. Бонд откинулся на спинку сиденья и молча любовался местностью, через которую пролегла одна из красивейших в мире дорог. Пытался представить себе, что делает сейчас она и как он сможет найти ее после Саратоги.

В 12.30 они остановились пообедать в придорожном кафе «Курица в корзине». Это был продолговатый дом в пограничном стиле. Внутри стандартная обстановка — высокая стойка, выложенная лучшими сортами шоколада и конфет, сигаретами, сигарами, журналами, дешевыми книжками. Сияющий хромом проигрыватель-автомат, цветные фонарики, будто взятые напрокат из фантастического романа.

С десяток полированных сосновых столов в центре зала, под потолком со стропилами. По стенам столько же кабин с низкими перегородками. В меню — жареная курица и «свежая горная форель», не один месяц пролежавшая в каком-нибудь далеком морозильнике, несколько дежурных блюд, да еще пара официанток, которым на вас наплевать.

Все же вареные яйца, сосиски, ржаные тосты с маслом и пиво «Миллер Хайлайф» прибыли скоро и были недурны, как и последовавший за ними кофе со льдом. Принявшись за второй стакан, они оставили в покое заведение с его недостатками и переключились на Саратогу.

— Одиннадцать месяцев в году, — объяснил Лейтер, — Саратога — мертвый город. Люди едут на воды и грязи со своими болезнями, ревматизмом и прочее. Все, как на любом другом курорте на свете не в сезон. В девять все идут спать. Какие-то признаки жизни в дневное время можно обнаружить, только когда два пожилых джентльмена в панамах вдруг заспорят о капитуляции Бургоня под Шюлервилем — здесь вот, по этой дороге. Или о том, какого цвета мраморный пол в отеле «Юнион» — черного или белого. И лишь один месяц в году, в августе, все вдруг оживает. Здесь проводятся самые популярные в Америке скачки. Наезжают всякие Вандербилты и Уитни. Цены на комнаты поднимаются в несколько раз. Комиссия по организации скачек все вылизывает, красит. Где-то достают лебедей, выпускают их на пруд в центре ипподрома. Ставят на якорь старое индейское каноэ. Включают фонтан. Никто не помнит, причем здесь каноэ. Один американец, пишущий о скачках, пытался что-то разведать, но не узнал ничего, кроме того, что каноэ имеет какое-то отношение к индейскому эпосу. Он рассказывал, что когда это услышал, ему расхотелось исследовать дальше. Еще учась в четвертом классе он, по его словам, мог завернуть байку поинтереснее, чем любая индейская легенда.

Бонд посмеялся.

— Что еще?

— Тебе самому следовало бы знать. Когда-то это место пользовалось славой среди титулованных англичан. Здесь часто выступала Джерсийская Лилия — твоя Лили-Лэнгтри. Примерно тогда же Новелти разгромил Железную Маску. Однако после благополучных 1890-х годов тут кое-что переменилось. На вот, — он вытащил из кармана газетную вырезку. — Это из сегодняшнего номера «Пост». Джимми Кэннон — спортивный обозреватель газеты. Хорошо пишет. Знает, о чем говорит. Почитаешь в машине. А теперь давай двигаться.

Лейтер положил на прилавок банкноту, они вышли наружу и, пока «Студиллак» продвигался по извилистой дороге в направлении Трои, Бонд читал суровую прозу Джимми Кэннона. Саратога времен Джерсийской Лилии скрылась в пыльной сладости минувшего, и с газетной вырезки на него глянуло двадцатое столетие, обнажив зубы в ухмылке.

«Местечко Саратога-Спрингс (прочел он под фотографией молодого человека с открытым лицом и улыбкой на тонковатых губах) было как бы Кони-Айлендом, парком с аттракционами преступного мира, пока по телевидению не показали программы знаменитых Кифоверов. Провинциалы перепугались и прогнали всю шушеру в Лас-Вегас. А ведь как долго гангстеры держали под контролем жизнь в Саратоге! Это была своего рода колония, управляемая при помощи пистолетов и бейсбольных бит.

Теперь Саратога фактически отделилась от преступного мира, как и другие игорные деревушки, прежде отдавшиеся под опеку криминальных корпораций. Теперь это место, куда прибывают благопристойные наследники старых состояний и славных имен, готовят своих лошадей к скачкам по правилам, освященным традицией, и предлагают организовать сельскую ярмарку со скачками на короткую дистанцию.

Но перед тем, как это произошло, здешняя полиция поставила вне закона бродяг и, переводя зарплату на банковский счет, жила на взятки от убийц и мошенников. Бедность в Саратоге сделалась серьезным правонарушением. Пьяница, нализавшийся в баре игорного заведения и свалившийся тут же за дверью, немедленно становился «угрозой для законности и порядка». Зато убийцу отпускали на свободу, если он исправно платил мзду и участвовал в содержании местных «предприятий», то бишь борделей и задних комнат для азартных игр.

Из профессионального любопытства я ознакомился с литературой, посвященной скачкам, проводившимся в прежние годы. Авторы с тоской вспоминают тихие времена, представляя дело так, будто Саратога сливалась эдакой фривольной невинностью. Но это всегда была воистину вонючая дыра.

Возможно, и сейчас кое-какие заведения устраиваются в фермерских домах вдоль местных дорог. Там идет мелкая игра, в которой посетитель должен быть готов к тому, что крупье мигом выбьет его из игры, лишь единожды выбросив кости. Но в игорных домах Саратоги чисто не было никогда.

Придорожные заведения по берегу озера всегда работали ночь напролет. Эстрадные артисты зазывали людей в казино, которые финансировались не для того, чтобы приносить убытки. Рулеточники и прочие кочевники, получавшие поденную оплату, курсировали по трассе азарта из Ньюпорта в Майами зимой, а потом, в августе, обратно в Саратогу. Большинство их получило образование в Стьюбенвилле, штат Огайо, где ведется подготовка персонала, обслуживающего грошевые азартные игры.

Все это были бродяги, не способные даже сбежать, не заплатив. Мелкая сошка преступного мира, которая снимается с места, как только начинает пахнуть керосином. Теперь большей частью она пристроилась в Лас-Вегасе и в Рено, где ее состарившиеся боссы приобрели и развесили по стенам лицензии.

Этим боссам далеко было до старого полковника Брэдли, величавого джентльмена с куртуазными манерами. Но, рассказывали мне, и его благотворительный игорный базар в Палм-Биче соответствовал своей высокой репутации лишь до той поры, пока счет игры не превышал определенной отметки. Тогда, утверждают противники полковничьих игр, за дело брались механики и налаживали разные устройства, позволявшие поддерживать платежеспособность заведения.

У Брэдли и сейчас немало поклонников. Для них он канонизированный филантроп, имевший хобби — обеспечивать богатым невинное развлечение, в котором им отказывал штат Флорида. И правда: на фоне нечисти, державшей под контролем Саратогу, полковник Брэдли заслужил похвалу и память сентиментально настроенной публики.

Ипподром в Саратоге — это ветхая куча щепы для растопки. Климат жаркий и влажный. Есть там немногочисленные спортсмены в устаревшем теперь уже смысле слова — такие, как Эл Вандербилт и Джон Уитни. Они живут скачками, но слишком хороши для них. Есть прекрасные тренеры — например, Билл Уинфрей, воспитавший Нейтив-Дэнсер. Есть жокеи, которые пустят вам кровь из носу, если им предложить какие-либо махинации.

Они любят Саратогу и, видимо, рады, что из городка, когда-то пустившего к себе всякое ворье, ушли Счастливчик Лусиано и ему подобные. Ведь было дело, букмекеров грабили тут же, рядом с ипподромом. Одного из них, по имени Кид Таттерс, обчистили на 50 тысяч долларов, едва он дошел до автомобильной стоянки, и пригрозили похитить, если не принесет еще.

Кид Таттерс знал, что Счастливчик держит в руках изрядную долю игорных заведений, и попросил его уладить дело. Оказалось, нет ничего проще. Никто ведь не тронет «буки», если он ведет себя, как велят. Хотя Кид Таттерс официально работал на ипподроме и репутация его была чиста, это был единственный способ защититься.

«Запиши меня своим партнером, — сказал Счастливчик (их разговор мне передал один человек, который был тому свидетелем). — Партнера Счастливчика никто и пальцем не тронет».

Кид Таттерс считал себя честным человеком, чей бизнес санкционирован государством, но уступил, и Счастливчик был его партнером до самой смерти. Я спросил своего собеседника, вкладывал ли Счастливчик деньги или труд в общее дело. «Он умел только брать, — ответил парень. — Но тогда Кид Таттерс заключил хорошую сделку: его больше не беспокоили».

Что тут говорить: вонючая дыра, как и все игорные городки!»

Бонд сложил вырезку и сунул ее в карман.

— Прямо как в песне: «Путь далек от Лили Лэнгтри»…

— Именно, — отозвался Лейтер. — Причем Джимми Кэннон не пишет, известно ли ему, что добры молодцы опять тут как тут. Нынче они законные владельцы и, как наши друзья Спанги, выставляют своих лошадок против Уитни, Вандербилтов и Вудвардов, время от времени преподнося сюрприз вроде Шай-Смайла. Они думают на этом взять пятьдесят грандов, а это лучше, чем накрыть какого-нибудь «буки» за пару сотен. Конечно, в Саратоге какие-то имена сменились, но в общем — грязь плавает в грязи.

Впереди справа замаячил щит. На нем значилось:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОТЕЛЬ «САГАМОР»!

КОНДИЦИОНИРОВАННЫЙ ВОЗДУХ. УСЫПЛЯЮЩИЕ КРОВАТИ. ТЕЛЕВИЗОРЫ

МИНЕРАЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ САРАТОГА-СПРИНГЗ — ВСЕГО В 5 МИЛЯХ

«САГАМОР» — ДЛЯ ПРИЯТНОЙ ЖИЗНИ

— Это значит, что стаканчики для чистки зубов запечатаны в индивидуальные бумажные пакеты, а крышка унитаза заклеена бумажной полоской с надписью «Стерилизовано», — кисло прокомментировал Лейтер. — И не надейся стащить эту «усыпляющую кровать». Когда-то, бывало, неделя прошла — одной кровати недочет. Теперь они их к полу привинчивают.

XI. ШАЙ-СМАЙЛ

Первым, что поразило Бонда в Саратоге, было зеленое величие вязов, образовавших уютные коридоры, вдоль которых выстроились дома колониального стиля, обшитые деревом, и прозрачная чистота, свойственная европейским бальнеологическим курортам. Лошади были повсюду. Когда их переводили через улицу, полицейские задерживали движение автомобилей. Фургоны для перевозки виднелись около конюшенных рядов. Ленивым галопом лошадки двигались по гаревым дорожкам, проложенным вдоль улиц. Некоторых вели на тренировочный плац рядом с ипподромом в центре города. По городу слонялись конюхи, жокеи, белые, негры, мексиканцы. С разных сторон доносилось ржание лошадей.

Это была смесь Ньюмаркета и Виши, и, хотя Бонда ни капли не интересовали лошади, ему понравилась жизнь, которая кипела вокруг.

Лейтер высадил его у «Сагамора», расположенного на краю городка, всего в полумиле от ипподрома, и отправился по своим делам. Они договорились сноситься друг с другом только по ночам или как бы случайно, в толпе на скачках. Условились прийти на рассвете на тренировочный плац, если назавтра Шай-Смайл будет проходить утреннюю разминку, о чем Лейтер взялся разузнать. Он собирался также навести справки о том, когда в ночном ресторане «Тетер» состоится традиционная августовская встреча бизнесменов от конного спорта.

Бонд зарегистрировался в приемной гостиницы «Сагамор», подписавшись: «Джеймс Бонд, отель «Астор», Нью-Йорк». Регистраторша, дама с продолговатым лицом, выступающими скулами и резко очерченным носом, посмотрела на него сквозь очки в оправе из нержавеющей стали, как бы говоря: «Знаем, все вы, искатели «приятной жизни», норовите унести кто полотенце, а кто и простынь!», приняла у него тридцать долларов в уплату за три дня и выдала ключ от номера 49.

Бонд пронес свой багаж через выжженную солнцем лужайку с подстриженными кустами и чахлыми гладиолусами и вошел в опрятный скромный номер на двоих, в котором было кресло, тумбочка, комод, пара эстампов и коричневая пластиковая пепельница — то есть все, что полагается в американском отеле, а также уборная с душем идеальной чистоты и разумной планировки. Как и пророчествовал Лейтер, стаканчики для полоскания рта были запечатаны в бумажные пакеты, а крышка унитаза перехвачена бумажной полосой с надписью «Стерилизовано».

Бонд принял душ, переоделся и вышел на улицу. Съел цыпленка за два восемьдесят, выпил два бурбона в кондиционированной столовой на углу, столь же типичной для «американского образа жизни», как и отель. Затем вернулся в номер и улегся на кровать с местной газетой, из которой узнал, что жокеем Шай-Смайла будет некто Т. Белл.

Вскоре после десяти в дверь тихонько постучал и, хромая, вошел Феликс Лейтер. От него несло спиртным и дешевыми сигарами. Он был весьма доволен собой.

— Кое-что узнал, — он подцепил крюком кресло, придвинул его к кровати, на которой лежал Бонд, сел и вытащил сигарету. — Значит, завтра встаем пораньше, в пять утра. Они будут проверять Шай-Смайла на время. Дистанция четыре фарлонга. В пять тридцать старт. Хочу посмотреть, кто там будет в это время. Владелец значится под именем Писсаро. Такая же фамилия у одного из директоров «Тиары». У него забавная кличка: «Хромые мозги». Когда-то занимался наркобизнесом. Переправлял товар через мексиканскую границу, делил на части и рассылал посредникам на побережье. ФБР его арестовало, он отбыл срок в тюрьме Сан-Квентин. Потом вышел, и Спанг, в виде компенсации за ущерб, дал ему работу в «Тиаре». Теперь он владелец скаковых лошадей, как какой-нибудь Вандербилт. Неплохо? Я хочу посмотреть, как он сейчас выглядит. Он почти уже стал наркоманом, когда работал с кокаином. В Сан-Квентине его подлечили, но вышел он оттуда с небольшим размягчением мозга. Отсюда и кличка. Теперь о жокее. Зовут Тингалинг Белл. Хороший наездник, но не чистоплюй, не брезгует проказами, если все шито-крыто и хорошо платят. Я хочу поговорить с ним один на один. Имею предложение. Тренер — дуболом по имени Бадд, Розовый Бадд. Забавные у них клички. Он из Кентукки, про лошадей знает все. Известен по всему Югу как мелкий рецидивист. Воровство, хулиганство, изнасилования — ничего крупного. Но достаточно для того, чтобы иметь внушительных размеров полицейское досье. Правда, последние несколько лет он «исправился», если это можно так назвать: работает тренером у Спанга.

Лейтер щелчком выбросил окурок в открытое окно, прямо на гладиолусы. Встал, потянулся.

— Таковы персонажи в порядке их появления на сцене. Каста достойных. Надеюсь подпалить им хвосты.

Бонд удивился:

— А почему бы тебе не выдать всех их распорядителям скачек? Кто, вообще, твои шефы? И кто заказал эту работу?

— Заказчики — владельцы конюшен. Они оплачивают наши услуги. Плюс надбавка за результат. А что касается распорядителей, то тут ничего хорошего не выйдет. Только подставлю мальчишку, который помогает конюху, и его тут же прикончат. Ветеринар коня пропустил, настоящего Шай-Смайла уже давно пристрелили и сожгли. Нет, у меня свои планы, и они ударят по спанговцам больнее, чем дисквалификация и отлучение от конного спорта. Вот увидишь. В общем, в пять я приду и постучу в дверь — на всякий случай, вдруг проспишь!

— Не бойся, — сказал Бонд, — встречу тебя на пороге с сапогами и седлом, когда койоты еще воют на луну.

Бонд проснулся вовремя. Воздух был необычайно свеж, когда он в предрассветном полумраке шел следом за подпрыгивающей фигурой Лейтера мимо пробуждающихся конюшен. Небо на востоке было жемчужно-серое и переливчатое, как надувной шарик, наполненный табачным дымом. В кустах пересмешники завели свою предрассветную песню. Синий дым поднимался вверх от костров в лагерях позади конюшен. Пахло кофе, дымом, росой. Где-то лязгали ведра. Слышались еще какие-то звуки, говорившие о пробуждении людей и лошадей.

Лейтер и Бонд шли к белой деревянной ограде ипподрома. Несколько лошадей в попонах вышли, каждая в сопровождении мальчика, каждый держал повод у самого мундштука и приговаривал с грубоватой нежностью: «Ну ты, шевелись, ноги поднимай. Давай-давай!»

— Готовятся к утренней разминке, — сказал Лейтер. — Пойдут галопом. Самое противное время для тренеров. Когда приходят владельцы.

Они прислонились к ограде, размышляя о раннем утре, о завтраке. Внезапно солнце осветило деревья в полумиле от них, по ту сторону ипподрома, украсив вершины бледным золотом. Минуту спустя последние тени исчезли. Наступил день.

Словно по команде, из-за деревьев слева показались три человека. Один из них вел большого гнедого жеребца с белой метиной на голове и в четырех белых чулках.

— На них не гляди, — предупредил Лейтер. — Повернись к ним спиной и смотри вон на тех лошадей. Сгорбленный старик — это Джим Фицсиммонс, «Санни Джим», лучший тренер в Америке. А лошади принадлежат Вудворду. Многие из них победят на этих скачках. Веди себя как ни в чем не бывало, а за нашими друзьями уж я догляжу. Так… Мальчик ведет Шай-Смайла, а вот и Бадд, а с ним мой старый приятель с хромыми мозгами в чудесной лавандовой рубашке. Пижон! А конь — красавец. Взбрыкивает, как сумасшедший. Мальчик его держит. Надеюсь, мистеру Писсаро не досталось по физиономии. Ну вот, Бадд успокоил его, а мальчишке дал пинка под зад. Выходят на трассу. Теперь галопом на дальнюю сторону дорожки, к одному из столбов, отмечающих фарлонги. Ребята достают часы, оглядываются. Они нас заметили. Держись свободно, Джеймс. Когда лошадь пойдет, мы их уже не будем интересовать. Да. Можешь повернуться. Шай-Смайл теперь на дальней стороне трассы, на него направлены их бинокли. Сейчас пойдет. На четыре фарлонга. Писсаро у пятого столба.

Бонд повернулся и посмотрел вдоль ограды влево на две коренастые напряженные фигуры. Солнце играло на их биноклях и часах. Ему показалось, что золотые вязы отбрасывают на них сумеречные тени.

— Пошел…

Было видно, как вдали несется гнедая лошадь, заворачивая влево на длинный отрезок трассы, в сторону Бонда и Лейтера. Поначалу ничего не было слышно, но скоро донесся легкий барабанный стук копыт по коричневой дорожке. Звук становился все сильнее и быстро превратился в грохот, когда лошадь промчалась перед ними вправо, к дальней изгороди, туда, где ее ждали хозяева.

Мурашки пробежали по спине Бонда, когда мимо промелькнуло каштановое пятно с оскаленными зубами, вытаращенными от усилия глазами, лоснящимися ногами, храпом, вырывающимся из широких ноздрей. Наездник, выгнув, как кот, спину и почти прильнув лицом к шее лошади, балансировал на стременах. Бонд взглянул на наблюдавших за лошадью людей, полуприсевших от напряжения. Видно было, как дернулись две руки, остановившие секундомеры.

Лейтер тронул его за локоть, и они как ни в чем не бывало двинулись прочь и вошли в тень деревьев, направляясь к машине.

— Здорово идет, — прокомментировал Лейтер. — Настоящий Шай-Смайл никогда так не бегал. Не имею понятия, какое время показал этот, но жарил здорово. Если так пойдет на миле с четвертью, выиграет, это точно. Ему еще причитается льгота в шесть фунтов за то, что в этом году он не выигрывал. Это дополнительный шанс. А теперь пойдем и как следует позавтракаем. У меня, пока я глядел на этих жуликов, разыгрался волчий аппетит. — Он помолчал и добавил тихо, как бы про себя: — А потом я собираюсь выяснить, сколько возьмет мистер Белл за то, чтобы, рискуя дисквалификацией, не слишком гнать своего рысака.

За завтраком Лейтер рассказал Бонду о некоторых других своих планах. Остальную часть утра Бонд провел в праздности, пообедал на ипподроме, посмотрел несколько заездов, которые ему рекомендовал Лейтер.

День был прелестный. Бонд с удовольствием прислушивался к говору здешней публики, в котором слышались то Бруклин, то Кентукки. Любовался элегантными владельцами лошадей и их приятелями на паддоке в тени деревьев. Наблюдал отлаженную механику тотализатора. Посматривал на большое электрическое табло, где отображались условия и ставки. Передвижной барьер обеспечивал безукоризненное проведение стартов. Игрушечное озерцо с шестью лебедями и стоящим на якоре каноэ, — все было на месте, как и негры, которые, хотя среди них нет ни одного жокея, всегда в большом количестве присутствуют на ипподроме, придавая особенный колорит американским скачкам.

Дело поставлено было лучше, чем в Англии. Казалось, здесь меньше шансов на злоупотребления, хотя Бонд знал, что нелегальные службы оповещения разносят результаты каждого заезда по всем Соединенным Штатам и что миллионы долларов ежегодно оседают в карманах гангстеров, для которых бега — еще один источник дохода, наряду с проституцией и наркотиками.

Бонд испытал систему, прославившуюся благодаря «Чикаго» О'Брайену. Он ставил на каждого твердого фаворита, который, как выразился один из распространителей билетов, «высовывался» из остальных, и к концу дня заработал пятнадцать долларов с небольшим. Вместе с толпой он покинул ипподром. Придя в свой номер, принял душ, поспал. Потом отправился в ресторан, где провел час, попивая бурбон, т. е. виски с ключевой водой — напиток, который, по словам Лейтера, особенно популярен среди любителей скачек. Бонд предположил, что вода берется из крана тут же у стойки, но Лейтер сообщил, что настоящие ценители бурбона требуют, чтобы вода была взята из истоков местной реки, где она чище всего. Бармен не удивился, когда у него попросили именно такого бурбона, и Бонда позабавил его апломб. Затем принесли хороший бифштекс, запив его еще одним бурбоном, Бонд отправился туда, где договорился встретиться с Лейтером, а именно к месту аукциона.

Оно представляло собой крытое, но без стен, пространство, занятое рядами белых крашеных скамей, которые амфитеатром спускались к арене, покрытой искусственным дерном. Подиум аукционера был отделен посеребренными шнурами. Когда под слепящий неоновый свет вводили очередную лошадь, аукционер, почтенный Суайнброд из Теннесси, оглашал ее данные и называл первую цену, поднимая ее затем сотнями долларов ритмически и нараспев, с помощью двух помощников в смокингах ловя малейший кивок или поднятый карандаш в разряженной толпе владельцев и агентов.

Бонд сел позади сухопарой дамы в вечернем платье, украшенном норкой. Запястья дамы звенели и сверкали каждый раз, когда она поднимала руку, назначая новую цену. Рядом с ней сидел скучный господин в белом смокинге и темно-красном галстуке — должно быть, муж или тренер.

Привели нервно пританцовывавшего жеребца. Около его хвоста был небрежно прилеплен номер 201. Аукционер затянул свою песню:

— Шесть тысяч, семь, кто больше… Семь тысяч триста, четы… пя… — всего семь с половиной тысяч за этого миловидного жеребца… восемь тысяч, благодарю вас, сэр. Девять кто назовет? Восемь тысяч пятьсот. Кто даст девять? Восемь и шесть, семь, кто больше?

Пауза — и удар молотка. Укоризненный взгляд туда, где сидят толстосумы.

— Господа, это слишком мало за двухлетку! Скакун-победитель идет за деньги, которые все лето давали за обыкновенных лошадей. Итак, восемь тысяч семьсот! Кто дает девять? Где же девять, девять, девять? — Сухая ручка в кольцах и браслетах достала из сумочки украшенный золотом бамбуковый карандаш и стала выписывать цифры на програмке, в которой Бонд прочел: «34-й ежегодный аукцион в Саратоге. № 201. Гнедой жеребец». Свинцовые глаза дамы взглянули в наэлектризованные глаза коня. Она подняла золотой карандаш.

— Девять тысяч!!! Даете десять? Кто даст десять? Кто скажет «девять-сто»? — Пауза. Еще один вопросительный взгляд вокруг — и удар молотка. — Продано за девять тысяч долларов. Благодарю вас, мэм!

Все головы повернулись к даме, она же со скучающей миной что-то сказала своему соседу. Тот пожал плечами.

Номер 201 увели, и на ринге, трепеща от обилия света, незнакомых лиц, странных запахов появился номер 202.

Сзади Бонда возникло движение, и у его плеча объявился Лейтер. Послышался шепот:

— Порядок. Будет стоить три тысячи, но он разыграет свой трюк. Не будет делать рывок на последнем фарлонге. Вот так-то! Утром увидимся.

Шепот затих. Бонд не стал оборачиваться, а наклонился вперед и еще какое-то время понаблюдал за ходом аукциона. Потом встал и медленно пошел мимо вязов к себе в отель. Было обидно за жокея по имени Тингалинг Белл, ввязавшегося в отчаянно опасную игру, за гнедого коня по кличке Шай-Смайл, которого не только незаконно привезли сюда, но и заставят бежать в договорных скачках.

XII. ЗАЕЗД

Бонд сидел высоко на трибуне и в бинокль, взятый напрокат, смотрел на владельца Шай-Смайла. Гангстер расположился на веранде ресторана четырьмя рядами ниже, и ел омара.

За тем же столиком Роузи Бадд уплетал сосиски с тушеной капустой, отхлебывая пиво из глиняной кружки. Хотя в ресторане было много других посетителей, оба официанта увивались именно вокруг этого столика, да и метрдотель то и дело наведывался, чтобы узнать, все ли в порядке.

Писсаро и выглядел-то, как гангстер, какими их рисуют в комиксах: круглая, словно надутая, голова, лицо крохотное, два булавочных глаза, две черные ноздри, розовый мокрый рот кошельком, лишь намек на подбородок, жирное тело в коричневом костюме и белой рубашке с узорчатым галстуком-бабочкой шоколадного цвета. Он не обращал внимания на приготовления к первому заезду и по временам заглядывал в тарелку приятеля так, будто хотел и оттуда выхватить кусок для себя.

Розовый Бадд имел довольно свирепый вид: широкий корпус, квадратное неподвижное лицо игрока в покер, белесые глаза, сидящие глубоко под тонкими светлыми бровями. На нем был полосатый костюм и темно-синий галстук. Ел он сосредоточенно, почти не отрывая глаз от тарелки. Покончив с едой, он взял программу скачек и стал изучать ее, аккуратно переворачивая страницы. Не поднимая глаз, он молча тряхнул головой, когда метрдотель предложил ему меню.

Писсаро ковырял в зубах, пока не принесли горку мороженого. Тогда он наклонился вперед и стал торопливо загружать его в свой маленький рот.

Бонд рассматривал обоих в бинокль и удивлялся. Ну на что они годятся? Бонд вспомнил русских — холодных, преданных, хорошо играющих в шахматы. Вспомнил блестящих, нервных немцев; молчаливых, смертельно опасных, безымянных агентов из Центральной Европы; собственных коллег по Службе — жизнерадостных солдат фортуны, каждый с двумя дипломами, считавших год потерянным, если он не приносил тысячи фунтов дохода. В сравнении с ними это был какой-то сброд.

Объявили результаты третьего заезда. До выхода Шай-Смайла оставалось всего полчаса. Бонд отложил бинокль, взял программу и стал ждать, когда табло на другой стороне ипподрома замигает огнями, показывая данные о ставках и шансах на выигрыш.

В программе было напечатано: «День второй, 4-е августа. Ставки заезда «Перпетьюити» (дистанция — миля с четвертью). Дополнительный призовой фонд 25 тыс. долл. 52-й заезд. Для трехлеток. За каждую номинацию взимается по 50 долл. Плата за участие — 250 долл. С добавлением 25 тыс. долл., из которых 5 тыс. присуждается за второе, 2500 — за третье и 1200 — за четвертое место. Награда будет вручена владельцу победителя». Далее следовал перечень из двенадцати лошадей, их владельцев, тренеров и жокеев, а также прогноз на выигрыш газеты «Морнинг Лайн».

Фавориты — № 1, Кам-Агейн мистера С. Б. Уитни, и № 3, Прей-Экшн мистера Уильяма Вудворда. Пари на них были 4:1 и 6:1. Шай-Смайл мистера Писсаро (тренер Р. Бадд, жокей Т. Белл) стоял под № 10, шансы его оценивались ниже всех, 15:1.

Бонд направил свой бинокль на веранду ресторана. Оба гангстера исчезли. Посмотрел снова на табло. Фаворитом теперь был объявлен № 3 с отношением 2:1, Кам-Агейн шел вровень, а Шай-Смайл котировался было 20:1, но потом перешел на 13:1.

Прошло еще четверть часа. Бонд откинулся на спинку скамьи и закурил, опять и опять вспоминая слова Лейтера. Интересно, сработает ли его замысел.

Лейтер нашел жокея в меблированных комнатах, где тот остановился, показал ему свою лицензию частного детектива и очень спокойно пригрозил: если Шай-Смайл выиграет, Лейтер отправится к распорядителям скачек, сообщит о подмене лошади, и Тингалинг Белл больше никогда не сможет работать жокеем. Но путь к спасению есть. Если Тингалинг согласится им воспользоваться, то Лейтер никому ничего не скажет. Пусть Шай-Смайл выиграет заезд, но он должен быть дисквалифицирован. Это можно подстроить, если в финишном рывке Тингалинг будет мешать ходу ближайшей к нему лошади так, что можно будет утверждать, будто именно та лошадь и выиграла бы, если б не чинимые ей помехи. Это легко сделать на последнем повороте, перед хозяевами он сможет оправдаться тем, что просто перестарался, когда другая лошадь стала его оттеснять, и Шай-Смайл споткнулся. У него нет никаких причин упускать победу (Писсаро предложил ему дополнительно 1000 долларов), так что случившееся можно будет объяснить печальным стечением обстоятельств, которое не редкость на скачках. В заключение Лейтер предложил Тингалингу тысячу немедленно и две, если все будет сделано, как он сказал.

Белл согласился без колебаний. Он попросил передать ему те две тысячи после дневных заездов в павильоне водогрязелечебницы «Вершина», куда он приходит каждый день, чтобы принять грязевую ванну для снижения веса. В шесть часов. Лейтер пообещал, что так и сделает. У Бонда в кармане теперь лежали эти две тысячи: неохотно, но все-таки он согласился отправиться в «Вершину», чтобы расплатиться с Тингалингом, если победа не достанется Шай-Смайлу.

Получится?

Бонд взял бинокль и осмотрел трассу. Он заметил четыре толстых столба, отмечающих каждую четверть мили, с установленными на них автоматическими камерами для съемки состязаний, причем пленка поступала к судьям для просмотра всего через несколько минут после очередного финиша. Камера на последнем столбе и должна была запечатлеть события у последнего поворота. Бонд почувствовал возбуждение. Оставалось пять минут. Работники ипподрома устанавливали стартовые ворота ярдах в ста влево оттого места, где сидел Бонд. Дистанция — один круг плюс еще фарлонг, так что финишный столб находился как раз перед ним. Бонд навел бинокль на табло. Фавориты те же, цена Шай-Смайла та же. А вот и кони. Идут галопом к старту. Первым — № 1, Кам-Агейн, второй фаворит. Большой черный жеребец. Над ним голубой с коричневым вымпел конюшен Уитни. Публика зашумела, когда появился серой масти Прей-Экшн, первый фаворит. Вымпел — белое поле с красным кругом в середине, цвета Вудворда. Позади всех следовал большой гнедой с белой метиной и в четырех белых чулках, с бледнолицым жокеем в сиреневой шелковой блузе с большим черным ромбом на груди и спине.

Лошадь двигалась так красиво, что Бонд, посмотрев на табло, не удивился, когда цифра «18» быстро перешла в «17» и сразу в «16». Бонд продолжал смотреть на табло. Через минуту в игру войдут большие деньги (то, что еще осталось от тысячи долларов, так и лежало у Бонда в кармане), и цена пойдет вниз. По радио объявили заезд. Лошадей выстраивали за стартовыми воротами. Раз-раз-раз — цифры против № 10 быстро сменяли друг друга: 15, 14, 12, 11, и, наконец, 9 к 1. Затем табло успокоилось, показывая тем самым, что тотализатор закрыт. А сколько еще тысяч телеграф разнес по надежным адресам в Детройте, Чикаго, Нью-Йорке, Майами, Сан-Франциско да еще по десяткам нелегальных букмекеров!

Резко прозвучал гонг. В воздухе запахло электричеством. Зрители зашумели. Неровная шеренга понеслась, топоча, в сторону трибуны, затем мимо и прочь от нее. Мелькали копыта, комки земли. Пролетели бледные лица, наполовину скрытые жокейскими очками, подпрыгивающие плечи и зады, дикие белые глаза, мешанина номеров, среди которых Бонд уловил только важный для него № 10. Он находился среди лидеров и шел близко к ограждению. Когда пыль немного осела, коричнево-черная масса была уже на первом повороте и потянулась к дальней прямой. Бонд почувствовал, что его бинокль скользит из-за пота, покрывшего лицо.

Гонку долго вел № 5, черный аутсайдер. Может быть, еще одна «темная лошадка», которой предстоит украсть победу? Но затем с ней поровнялся № 1, а потом и № 3. № 10 на полкорпуса отставал от лидеров. Эти четверо вырвались вперед, опережая остальных на три корпуса. Прошли поворот. Впереди № 1, черный скакун Уитни. № 10 шел четвертым. Вышли на дальний прямой отрезок трассы. Вперед рванулся № 3, а за ним Тингалинг Белл на своем гнедом. Обошли № 5, стали приближаться к № 1, который все еще оставался на полкорпуса впереди. Поворот — и снова на прямой. Ведет № 3, за ним Шай-Смайл, а № 1 отстал на целый корпус. Шай-Смайл пошел вперед и теперь идет вровень с лидером. Приближаются к последнему углу. Бонд затаил дыхание. Ну же, ну! Он почти слышал жужжание скрытой камеры на большом белом столбе. № 10 впереди на повороте, но № 3 идет ближе к ограде. Толпа неистово подбадривала фаворита. Теперь Белл подтягивается к серому, пригнув голову к гриве коня с внешней стороны. Он сможет утверждать, что не видел серого у ограды. Дюйм за дюймом сокращалось расстояние между лошадьми. Голова Шай-Смайла заслонила голову № 3. Внезапно наездник Прей-Экшна вскинулся в стременах, и тут же Шай-Смайл оказался на корпус впереди.

Трибуны взревели. Бонд опустил бинокль и увидел, как взмыленный гнедой пересек линию финиша. Вторым, отстав от него на пять корпусов, пришел Прей-Экшн, а следом, едва не отодвинув его на третье место, финишировал Кам-Агейн.

«Неплохо, — подумал Бонд. Толпа бесновалась вокруг. — Совсем неплохо. И как блестяще жокей все исполнил. Так хорошо пригнулся, что даже Писсаро должен будет признать, что Белл не увидел соперника. Естественный поворот на финишную прямую. Он поднял низко опущенную голову, только пройдя финишный столб, и работал хлыстом до последнего момента, словно опасался, что опережает соперника всего ненамного».

Под свист и улюлюканье зрителей объявили результаты:

— № 10, Шай-Смайл. Пять корпусов. № 3, Прей-Экшн, полкорпуса. № 1, Кам-Агейн, три корпуса. № 7, Пиранделло, три корпуса…

Лошади прошлись галопом вдоль трибун в обратном направлении, на взвешивание. Толпа возмущенно ревела, когда Тингалинг Белл, улыбаясь во все лицо, бросил свой хлыст мальчику, соскользнул с потного коня, взял в руки седло и направился к весам.

Внезапно послышались крики ликования. На табло против имени Шай-Смайла появилось слово «опротестовано», а громкоговорители объявили: «Внимание! В этом заезде жокей Т. Лаки, выступавший на № 3, Прей-Экшн, заявил протест против жокея Т. Белла, выступавшем на № 10, Шай-Смайл. Сохраняйте свои билеты. Повторяю: сохраняйте свои билеты».

Бонд достал носовой платок и вытер ладони. Он представил себе сцену в просмотровой комнате за судейским столом. Они, наверное, сейчас смотрят ленту. Перед ними стоит уязвленный Белл, рядом с ним еще более уязвленный жокей третьего номера. Владельцы, должно быть, тоже там. Пот течет по жирному лицу Писсаро. Другие владельцы тоже там, все бледные и разгневанные.

Громкоговорители заработали снова: «Внимание! В этом заезде № 10 дисквалифицирован. Победителем объявляется № 3, Прей-Экшн. Это официальный результат».

Толпа неистовствовала. Бонд встал и пошел к бару. Теперь надо расплачиваться. Может, бурбон с ключевой водой поможет ему придумать, как передать деньги Тингалингу Беллу. Было что-то неприятное в этой операции. «Вершина» как будто подходящее место. Его, Бонда, никто в Саратоге не знает. Но после этого он уже не станет работать на Пинкертонов. Надо позвонить Шейди Три и пожаловаться, что он не получил своих пяти тысяч. Пусть побеспокоится насчет его оплаты. Занятно, конечно, помогать Лейтеру дразнить эту публику. Потом настанет черед Бонда.

Он стал проталкиваться в набитый посетителями бар.

XII. ГРЯЗЬ И СЕРА

В маленьком автобусе только и было пассажиров, что негритянка с высохшей рукой да еще, поближе к водителю, девушка, прятавшая от посторонних взоров свои больные руки. Ее голова была закрыта густой черной вуалью, спадавшей на плечи, как защитная сетка пасечника, не касаясь лица.

На бортах автобуса было написано: «Вершина. Грязи и серные ванны», а на ветровом стекле — «Отправление — каждый час». Автобус объехал весь городок, желающих больше не нашлось, и он свернул с шоссе на мощеную гравием дорогу, проходившую по плантации молодых елей. Проехав с полмили, автобус свернул и пошел под уклон к небольшому скоплению сероватых деревянных строений, в центре которого торчала высокая труба из желтого кирпича. Тонкая струйка черного дыма подымалась из нее прямо вверх, в неподвижный воздух.

У водолечебницы не было никаких признаков жизни, но когда автобус по поросшему сорняками гравию подъехал к входу, два старика и хромая негритянка появились в дверях, намереваясь ехать в город.

Бонд вышел из автобуса. В нос ему ударил тошнотворный запах серы. Казалось, эта жуткая вонь исходила из самого чрева земли. Бонд прошел в сторону от входа и сел на грубую скамью под мертвыми елками. Посидел там пару минут, готовя себя к испытаниям, которые ждали его в этом доме, стараясь оправиться от подавленности и отвращения. Конечно, в какой-то степени, решил Бонд, это реакция здорового организма на контакт с болезнью, да и труба, увенчанная невинным на вид дымком, наводила на мысль о крематории. Но больше всего угнетало то, что предстояло пройти через вон ту дверь, купить билет, обнажить свое чистое тело и отдать его на поругание темным силам.

Автобус уехал, и он остался один. Было совершенно тихо. Бонд обратил внимание на то, что два окна и входная дверь образуют как бы глаза и рот. Дом, казалось, смотрел на него, наблюдал за ним, ждал его. Войдет ли? Можно ли будет его съесть?

Бонд поежился, наконец, поднялся на ноги, решительно пошел по гравию прямо к деревянным ступенькам, и вот уже позади него хлопнула входная дверь.

Он очутился в неопрятной приемной. Серный запах был здесь еще сильнее. За железной решеткой стоял стол регистратора. По стенам в рамках висели грамоты и дипломы, некоторые с красными печатями, в витрине красовались прозрачные пакетики, над ними плакатец, неумело выписанный печатными буквами: «Возьми с собой домой. Лечи себя в тиши». К картонной рекламе дешевого дезодоранта был приклеен прейскурант. Из-под него еще можно было прочесть: «Подмышкам — чарующий аромат!»

Увядшая женщина с ореолом оранжевых завитушек подняла голову и посмотрела на Бонда сквозь решетку, заложив пальцем страницу «Правдивых рассказов о любви».

— Чем могу служить? — спросила она тоном, заготовленным для новичков, не знающих, где, что и как.

Бонд посмотрел на нее сквозь решетку с еле сдерживаемым омерзением, к которому она была готова.

— Я хотел бы принять ванну.

— Грязевую или серную? — Свободной рукой она взялась за билеты.

— Грязевую.

— Не хотите ли абонемент? Выйдет дешевле.

— Один билет, пожалуйста.

— Доллар пятьдесят. — Она просунула вперед розовато-лиловый билет и держала на нем палец, пока Бонд не выложил деньги.

— Куда идти?

— Направо по коридору. Ценности лучше оставить. — Она просунула под решетку большой белый конверт. — Надпишите фамилию.

Ока искоса наблюдала, как Бонд вкладывает в конверт часы и содержимое карманов, как царапает на конверте свою фамилию. Двадцать сотенных купюр остались в кармане сорочки. Интересно, как с ними быть? Он просунул конверт обратно.

— Спасибо.

— Не за что.

У задней стены комнаты располагался низенький турникет. На стене были нарисованы два указательных пальца, направленных вправо и влево. Под одним пальцем значилось «ГРЯЗИ», под другим — «СЕРА». Бонд прошел через турникет и двинулся направо, вниз по сырому коридору с цементным полом. Толкнул пружинную дверь и очутился в высокой длинной комнате с худым потолком и кабинами вдоль стены.

В помещении было жарко, душно, несло серой. Два моложавых, добродушных на вид парня, голых, если не считать серых полотенец вокруг бедер, играли в кункен за сосновым столом около входа. На нем две пепельницы, доверху наполненные окурками, и миска с ключами. Оба взглянули на Бонда, когда он вошел. Один взял из миски ключ и молча протянул его Бонду.

— Двенадцатая, — объявил служитель. — Билет есть?

Бонд отдал билет, и служитель, махнув на кабины, головой указал в другую сторону:

— Ванны вон там.

И снова сосредоточился на игре.

В вонючей кабине не было ничего, кроме сложенного полотенца, облезлого из-за бесконечных стирок. Бонд разделся и повязал его вокруг бедер. Пухлую пачку банкнот он сунул во внутренний карман пиджака, под носовой платок, полагая, что это последнее место, куда полезет вор при поспешном осмотре вещей. Пистолет в наплечной кобуре повесил на крюк. Затем вышел и запер за собой дверь.

Подходя к противоположной двери, Бонд не имел представления, что там, за нею, и поначалу решил, что попал в морг.

Но не успел он собраться в мыслями, как появился толстый лысый негр с вислыми усами, оглядел его с головы до пят и спросил:

— На что жалуетесь, мистер?

— Да ни на что. Просто хочу попробовать грязевую ванну.

— О’кей. Сердце в порядке?

— В порядке.

— О’кей. Сюда давайте.

По скользкому бетонному полу они подошли к деревянной скамье, стоявшей около полуразвалившихся душевых кабин. В одной находилось обнаженное тело, заляпанное грязью, которую из шланга смывал человек с изуродованным ухом.

— Все будет как надо, — бросил негр. Его крупные ступни шлепали по мокрому полу. Бонд смотрел на большого гуттаперчевого человека и морщился от мысли, что придется отдать свое тело в эти пухлые руки с морщинистыми ладонями.

Он был искренне расположен к людям с другим цветом кожи, но считал, что в сравнении с Америкой Англии повезло, ибо британцам не приходится уже со школьного возраста сталкиваться с расовой проблемой. Он улыбнулся, вспомнив, как однажды, во время их последней совместной работы в Америке, Лейтер отреагировал на слова «чертов ниггер», произнесенные Бондом по адресу мистера Бига, знаменитого преступника из Гарлема. Лейтер оборвал его, сказав: «Полегче, Джеймс. Народ здесь чертовски чувствителен к таким вещам. Нельзя даже бармену сказать, дескать, дай мне джиггер рому. А надо: джегр рому».

Воспоминание об этих мудрых словах подбодрило Бонда. Он отвел глаза от негра и огляделся. Квадратное серое бетонированное помещение. Свешивающиеся с потолка четыре голые лампочки, засиженные мухами, освещали потные стены и пол. У стен дощатые столы. Бонд машинально считал их. Двадцать. На каждом по тяжелому гробу с крышкой в три четверти длины. В большинстве их видны потные лица с носами, обращенными к потолку. Несколько пар глаз, любопытствуя, обратились к Бонду, но большинство сосредоточенных красных лиц осталось неподвижно.

Один гроб стоял открытым, его крышка была прислонена к стене, а передняя стенка на петлях откинута вниз. Он, очевидно, предназначался Бонду. Негр укладывал туда тяжелую, нечистую простыню, чтобы тело не касалось стенок ящика. Покончив с этим, он вышел на середину комнаты, выбрал два из стоявших там ведер с дымящейся коричневой грязью и, дважды звякнув ручками, поставил их рядом с открытым гробом. Потом запустил в ведро громадную руку и размазал жирную мерзкую массу по савану. Он продолжал свою работу, пока простыня не покрылась слоем грязи толщиной дюйма в два. Затем оставил все так — наверно, чтобы грязь охладилась, и подошел к небольшой ванне с зазубренными краями, заполненной кусками льда. Пошарил в ней, достал несколько полотенец, с которых капала вода, повесил их себе на руку и стал обходить гробы, накладывая холодные полотенца на потные лбы клиентов.

Больше ничего не происходило. В комнате было тихо, если не считать шипения шланга рядом с Бондом. Вот оно прекратилось, и голос сказал: «Порядок, мистер Вайс. На сегодня довольно!» — и голый толстяк, поросший черными волосами, шатаясь, вышел из душевой кабины. Человек с поврежденным ухом помог ему надеть купальный халат, быстро растер сверху донизу и проводил к двери, через которую вошел Бонд.

После этого человек с ухом отправился к другой двери, в дальнем углу помещения, и вышел. На несколько секунд через проем ворвался дневной свет. Стало видно траву и благословенное голубое небо. Затем человек возвратился, неся еще два ведра дымящейся грязи, ногой закрыл за собою дверь и поставил ведра рядом с другими в середине комнаты.

Негр подошел к гробу Бонда и потрогал грязь тыльной стороной ладони. Повернулся к Бонду и кивнул:

— О'кей, мистер!

Бонд подошел. Негр взял у него полотенце и повесил ключ на крючок над гробом. Бонд стоял перед ним голый.

— Когда-нибудь раньше грязь принимали?

— Нет.

— Я так и думал. Сделал вам температуру 110. Когда привыкните, сделаю 120, а то и 130. Ложитесь.

Бонд осторожно забрался в ящик и лег, ощутив резкую боль от первого соприкосновения с горячей грязью. Медленно вытянулся во всю длину и опустил голову на чистое полотенце, положенное поверх ватной подушки. Когда он устроился, негр запустил обе руки в ведро со свежей грязью и стал накладывать ее на тело Бонда.

Грязь была темно-шоколадная, мягкая, тяжелая, пахла горячим торфом. Бонд наблюдал за сияющими толстыми руками негра, хлопотавшими над отвратительной черной кучей, которая только что была его телом. Знал ли Лейтер, что дело так обернется? Он усмехнулся. Ну, если это одна из его шуток…

Наконец, негр кончил свое дело. Только лицо и область сердца остались белыми. Было душно. Со лба лил пот. Негр наклонился, ухватил края простыни и обернул тело и руки Бонда, а сверху еще наложил свободный край грязного савана. Бонд теперь мог шевелить только пальцами и головой. В остальном свободы движений было не больше, чем в смирительной рубашке.

Негр поднял откинутую стенку гроба, снял со стены грифельную доску, посмотрел на часы и записал время. Было ровно шесть часов.

— Двадцать минут. Как чувствуете, хорошо?

Бонд промычал что-то нечленораздельное. Негр ушел и занялся другими делами. Бонд тупо смотрел в потолок. Пот стекал по волосам в глаза. Чертов Феликс!..

Было три минуты седьмого, когда дверь отворилась, пропустив голую фигурку Тингалинга Белла. У него было острое кунье личико, тщедушное тело, все кости наружу. Петушиной походкой он прошел на середину комнаты.

— Привет, Тингалинг, — сказал человек с ухом. — Слышал, у тебя сегодня неприятности. Ну и дела!

— Эти судьи — куча дерьма! — кисло отозвался Тингалинг. — Зачем это я вдруг стану подрезать Томми Лаки? Собственного друга! И какой мне от этого прок? А, привет, черный ублюдок, — он выставил ногу, изображая подножку проходящему мимо с ведром грязи негру. — Снимешь с меня сегодня шесть унций. Угостился только что тарелочкой жареной картошки.

Негр переступил через подставленную ногу и ухмыльнулся.

— Не бойся, малыш, отломлю тебе ручку — сразу вес и сойдет. Лучшее средство.

Дверь снова отворилась, и в нее просунулась голова одного из игроков в кункен.

— Эй, Боксер, — сказал он человеку с ухом, — Майбл говорит, она не смогла позвонить в магазин, чтобы заказать тебе пожевать. Телефон не фурычит. Линия сдохла или еще чего.

— Да господи, — ответил тот, — скажи Джеку, пусть привезет чего-нибудь следующим рейсом.

— О’кей.

Дверь закрылась. Неисправность телефона в Америке — редкость, и этот маленький сигнал мог бы встревожить Бонда. Но этого не произошло. Он только посмотрел на часы. Оставалось еще десять минут. Подошел негр с ледяным полотенцем, обернул им волосы и лоб Бонда, что принесло громадное облегчение, и на момент показалось, будто все не так ухе и плохо.

Пробегали секунды. Жокей, ругаясь, залез в ящик прямо перед Бондом — наверное, там были все 130 градусов. Его завернули в саван, загремела крышка. Негр написал на дощечке «6.15».

Бонд закрыл глаза и стал соображать, как передать деньги. В комнате отдыха после ванны? Вероятно, где-то должно быть место, где люди могут отлежаться после всех испытаний. Или в коридоре по пути к выходу? А может, в автобусе? Нет, лучше не в автобусе. Лучше, чтобы меня с ним не видели.

— Тааак! Никому не двигаться! Не суетиться, тогда никого не обидим! — скомандовал мрачный голос.

Бонд распахнул глаза, и кровь в его жилах загудела от ощущения опасности. Наружная дверь, та, через которую носили грязь, была открыта. В проеме стоял человек, еще один двигался в середину комнаты. У обоих в руках были пистолеты, а на головах — черные колпаки с прорезями для глаз и рта.

В комнате стихло, только вода шумела в двух душевых кабинах, в каждой из которых было по пациенту. Они всматривались в происходящее сквозь завесу воды, глотали ртом воздух, не смея поправить волосы, спадавшие на глаза. Человек с ухом застыл столбом. Его глаза метались, а вода из шланга в руке лилась прямо ему на ноги.

Один из вошедших уже был в центре помещения, рядом с дымящимися ведрами. Он остановился перед негром, у которого в обеих руках было по полному ведру. Негр дрожал, и ручка одного из ведер тихонько дребезжала. Бандит уставился негру в глаза, поигрывая пистолетом и, наконец, взялся за его ствол. Внезапно, замахнувшись снизу и сосредоточив в руке всю силу плеча, он всадил рукоятку револьвера прямо в середину громадного живота негра.

Послышался только влажный шлепок, ведра грохнулись на пол, а руки негра согнулись и обхватили живот. Он издал тихий стон и опустился на колени, а его сияющая бритая голова склонилась к самым ботинкам громилы, словно в знак ритуального приветствия.

Тот отвел одну ногу.

— Где жок? — голос звучал грозно. — Белл. В каком ящике?

Правая рука негра указующе метнулась.

Бандит опустил ногу, повернулся и направился туда, где головой к ногам Бонда лежал Тингалинг Белл. Но сначала подошел к Бонду, посмотрел на него, и, казалось, окаменел, лишь глаза сверкали в ромбических вырезах черного колпака. Потом двинулась налево и склонился над жокеем.

Мгновение он стоял неподвижно, затем, подпрыгнув, уселся на крышку гроба с Тингалингом. Заглянул ему в глаза. Пугающе дружелюбно произнес:

— Ага! Знаменитый Тингалинг Белл.

— Чего надо? — пронзительно, перепуганно спросил жокей.

— Как «чего надо»? Ты что, не догадываешься?

Тот громко сглотнул.

— Может, ты никогда не слышал о лошадке, которую зовут Шай-Смайл? Может, тебя не было на месте, когда все происходило? Сегодня, эдак в полтретьего?

Жокей захныкал:

— Господи, босс, я не виноват! С любым может произойти. — Он всхлипнул, как ребенок, которого собираются наказать. Бонда передернуло.

— Мои друзья считают, что это двойная игра. — Пришелец наклонился к лицу жокея, все больше распаляясь. — Мои друзья считают, что такой жок, как ты, мог сделать такое только нарочно. Мои друзья обыскали твою комнату и нашли гранд, упрятанный в патрон лампочки. Мои друзья попросили меня узнать, откуда бабки.

Послышались резкий шлепок и пронзительный крик одновременно.

— Колись, паскуда, а то мозги выбью.

Бонд услышал щелчок взведенного курка.

Из ящика донеслись бессвязные выкрики:

— Это мои!.. Все мои сбережения!.. В лампочку… Сбережения… Клянусь… Ради Христа, поверьте… Вы должны… — Голос захлебнулся в рыданиях.

Бандит крякнул от отвращения и поднял пистолет так, что он стал виден Бонду. Большой палец с крупной красной бородавкой на первой фаланге поставил курок на предохранитель. Обладатель бородавки соскользнул с ящика, поглядел жокею в лицо и заговорил поучающе:

— Последнее время ты многовато выступаешь, Тингалинг, ты в плохой форме. Тебе надо отдохнуть. Покою тебе надо. В санатории там или еще где. — Он медленно отошел назад, продолжая говорить спокойно и увещевательно. Жокей не мог его видеть. Бонд же мог и увидел, как он нагнулся и подхватил одно из дымящихся ведер с грязью, а затем вернулся, продолжая читать нотацию.

Заглянул жокею в гроб.

Бонд застыл, чувствуя, как грязь шевелится у него на коже.

— Я вот говорю, Тингалинг, покою тебе надо, покою. Ничего не кушать. Приятная комната с портьерами, чтобы свет не мешал.

Голос все бубнил в мертвой тишине. Рука с ведром медленно поднималась. Выше, выше… Наконец, жокей увидел ведро, понял, что должно произойти, и завыл:

— Не-не-не-не-не…

Хотя в помещении было жарко, от черной массы шел пар, когда она лениво вываливалась из ведра… Палач проворно отступил назад и швырнул пустое ведро человеку с ухом, который не шевельнулся, так что ведро ударилось об него. Потом стремительно пересек комнату, направляясь к двери, где стоял его сообщник с пистолетом. В дверях он повернулся:

— И без фокусов. В полицию не звонить: провод перерезан. — Он хохотнул. — Лучше откопайте этого парня, пока его гляделки не запеклись.

Дверь хлопнула. Было тихо, лишь что-то булькало да в душевой шипела вода.

XIV. МЫ НЕ ЛЮБИМ ОШИБОК

— Ну, а потом?

Лейтер сидел в номере Бонда, который ходил туда-сюда, поминутно останавливаясь и отпивая из стакана разбавленный виски.

— Поднялась страшная кутерьма. Клиенты вопили, чтобы их вынули из ванны, служитель с ухом счищал грязь с лица Тингалинга и звал картежников из соседней комнаты на помощь. Негр стонал на полу, а голые ребята из душа метались без толку, как куры, у которых отрубили головы. Игроки, наконец, прибежали, сняли крышку с ящика Тингалинга, развернули его, понесли под душ. Думаю, он был при смерти, почти задохнулся. Все лицо в волдырях от ожога. Страшное зрелище! Наконец, один из голых пришел в себя, пооткрывал все крышки от гробов и выпустил народ. Представь себе, человек двадцать, все в грязи, стоят в очередь к одному душу. Мало-помалу все разобрались. Кто-то отправился в город за «скорой помощью». Кто-то отлил негра, и он постепенно ожил. Я осторожно попробовал выяснить, кто бы могли быть эти пушкари. Никто и понятия не имел. Похоже, что не местные. А вообще, всем было наплевать, потому что пострадал один жокей. Им хотелось только поскорее смыть с себя грязь и самим смыться ко всем чертям.

Бонд отхлебнул виски и закурил.

— Как они выглядели, эти ребята — рост, одежда?

— Я плохо видел того, кто стоял в дверях. Он был ниже другого и тоньше. В темных брюках, в серой рубашке без галстука. Оружие как будто 0,45. Возможно, кольт. Другой же, тот, кто выполнил всю работу, — большой, упитанный. Быстрые, но точные движения. Черные брюки, коричневая рубашка в белую полоску. Оружие 38 калибра «Полис Позитив». Ни пиджака, ни галстука. Черные ботинки — модные, дорогие. Часов на руке не было. Ах, да! У него бородавка на верхней фаланге большого пальца. На правой руке. Красная — сосет он ее, что ли?

— Уинт, — твердо определил Лейтер. — А другой — это Кидд. Всегда работают вместе. Это главные громилы Спангов. Уинт — мерзавец. Форменный садист. Обожает такие вещи. И вечно сосет свою бородавку. Кличка его «Уинди», трепло. Только в лицо так не зовут. У всех этих молодцов имена те еще. Уинт не выносит езды. Ни в машине, ни на поезде, а самолетом — это, он считает, верная смерть. Требует дополнительной мзды, если на дело надо куда-то ехать. Но он в полном порядке, когда стоит ногами на земле. Кидд — красавчик. Видимо, спит с Уинтом. Эти гомики иногда такие убийцы — хуже не придумаешь. Кидд седой, хотя ему только тридцать лет. Это одна из причин, по которой они работают в колпаках. Когда-нибудь этот Уинт пожалеет, что не свел свою бородавку. Я сразу подумал о нем, когда ты ее упомянул. Я, пожалуй, свяжусь с полицией. О тебе, конечно, ни слова. Но дам сведения и о Шай-Смайле — пусть они сами разработают эту линию. Уинт и его приятель наверняка сейчас садятся в поезд на Олбани. Но не повредит, если мы прибавим огня в горелке. — Лейтер развернулся к дверям. — Успокойся, Джеймс. Через час вернусь, и мы пойдем хорошенько поужинаем. Узнаю, куда они поместили Тингалинга. Туда и пошлем деньги. Пусть это его немного подбодрит. Сукин сын, бедняга. Ну, пока!

Бонд разделся и десять минут стоял под душем. Снова и снова намыливался, стараясь смыть воспоминания о «Вершине». Потом оделся и отправился к телефонной будке в зале регистрации заказывать разговор с Шейди Три.

— Занято, сэр, — пропела телефонистка. — Будете ждать?

— Да, — сказал Бонд. Отлично. Горбун, значит, еще в своем кабинете. Можно без натяжки сказать, что уже пытался дозвониться раньше. Шейди, должно быть, удивляется, почему Бонд не звонит и не жалуется насчет Шай-Смайла. В целом, то, что приключилось с жокеем, заставило с большим уважением отнестись к спанговской группе.

В трубке послышалось сухое приглушенное рычанье, а вслед за ним — голос телефонистки:

— Вызывали Висконсин 7-3697?

— Да.

— Соединяю, сэр! Говорите, Нью-Йорк.

Через секунду послышался дискант горбуна:

— Да. Кто говорит?

— Джеймс Бонд. Я пробовал дозвониться раньше.

— Да?

— Шай-Смайл не оправдался.

— Знаю. Жокей подвел. Так что?

— Деньги.

На другом конце затихло. Затем:

— Попробуем еще. Я пошлю вам по телеграфу гранд, тот, который вы у меня выиграли. Помните?

— Да.

— Не отходите от телефона. Через пару минут я вам позвоню и скажу, что надо делать. Где вы находитесь?

Бонд сказал.

— Прекрасно, вы получите деньги завтра утром. Я вам сейчас перезвоню.

Связь прервалась. Бонд подошел к регистраторской, провел глазами по полкам с дешевыми книгами. Его занимала и впечатляла дотошность, с какой эти люди обставляли каждый свой шаг, чтобы не возникало проблем с законом. Что ж, это разумно. Как он, англичанин, может добыть пять тысяч, иначе чем посредством выигрыша? И что за игру ему предложат теперь?

Послышался звонок, Бонд вошел в кабину, закрыл дверь и поднял телефонную трубку.

— Это вы, Бонд? Слушайте внимательно. Вы получите свое в Лас-Вегасе. Поезжайте в Нью-Йорк, купите билет на самолет. Счет пришлите мне. Я подтвержу прямой до Лос-Анджелеса, а оттуда местным рейсом в Вегас. Они отправляются каждые полчаса. В «Тиаре» вам заказан номер. Найдете, где что. А теперь слушайте внимательно. Ровно в пять минут одиннадцатого, в четверг вечером будьте в игорном зале «Тиары» за средним из трех столов для игры в «очко», около бара. Поняли?

— Да.

— Садитесь и играйте в «очко» по максимуму, т. е. по гранду, пять раз. После этого встаете и уходите. И больше не играете. Слышите меня?

— Да.

— Проживание в «Тиаре» оплачено. После игры побудьте где-нибудь там и ждите дальнейших инструкций. Поняли? Повторите.

Бонд повторил.

— И еще, — сказал горбун, — никому ни слова. Не делайте ошибок. Мы не любим ошибок. Вы это поймете, когда прочтете завтрашние газеты.

Послышался тихий щелчок. Бонд повесил трубку и, размышляя на ходу, отправился через лужайку в свой номер.

Итак, «двадцать одно», игра, памятная еще с детских лет! Ему вспомнились большие чайные приемы в детских комнатах его сверстников. Взрослые, бывало, отсчитывали цветные фишки и складывали их кучками — каждому из детей доставалось этих фишек на шиллинг. Как ликовали те, кто взял десятку и туза и получал за это двойную ставку! А какое было волнение, когда на руках уже семнадцать и требовалось добрать четыре очка, но не больше!

И теперь снова ему предстоит поиграть в эту игру дошколят. Только на сей раз крупье — мошенник, а цветные фишки стоят по 300 фунтов. Он вырос, и игра будет для взрослых.

Бонд лег на кровать и, глядя в потолок, унесся мыслями в знаменитый город азарта. Интересно, что он из себя представляет? И часто ли можно будет видеться с Тиффани Кейс?

В пластиковой пепельнице лежало уже пять окурков, когда послышались неровные шаги Лейтера по гравию.

Лужайкой они прошли к «Студиллаку». За рулем Лейтер ввел Бонда в курс последних событий.

Спанговские ребята — Писсаро, Бадд, Уинт, Кидд — все смылись. Даже Шай-Смайл отбыл в фургоне в дальний путь через континент на ранчо в Неваде.

— ФБР уже ведет дело, — сказал Лейтер, — но оно для них всего лишь маленькая новелла в многотомной биографии братьев Спанг. Без твоих показаний никто не сумеет выяснить, кто были эти ребята в «Вершине». И я бы удивился, если бы ФБР занялось Писсаро и его скакуном. Такие вещи они оставляют мне и моим людям. Я поговорил со своим начальством, и меня направляют в Вегас, чтобы установить, где захоронены останки настоящего Шай-Смайла. Нужны его зубы. Как тебе нравится?

Бонд не успел ответить, так как они подъехали к «Павильону», единственному приличному ресторану в Саратоге. Они вышли из машины, оставив ее привратнику для парковки.

— Хорошо, что мы можем поужинать вместе, — сказал Лейтер. — Ты ведь не ел омаров, зажаренных на огне с топленым маслом? Правда, вкус не тот, если за соседним столом кто-то из спанговцев будет наворачивать спагетти с соусом «Карузо».

Был поздний час, и большинство посетителей уже поужинали и отправились на аукцион. Друзья заняли столик в углу. Лейтер велел старшему официанту не торопиться с омарами, а сначала подать два самых сухих мартини с вермутом «Креста бланка».

— Что ж, и ты, значит, в Лас-Вегас, — сказал Бонд. — Занятное совпадение. — И рассказал Лейтеру о своем разговоре с Шейди Три.

— Я тебе скажу: никакого совпадения нет, — отозвался тот. — Мы с тобой оба едем по лихим дорожкам, которые ведут в один лихой городок. Мне надо еще задержаться в Саратоге, написать кипу отчетов. Это половина моей жизни у Пинкертонов — отчеты писать. К концу недели рассчитываю быть в Вегасе, разнюхать кой-чего. Вряд ли мы сможем видеться, но, надеюсь, как-нибудь обменяемся впечатлениями. Вот еще что: у нас там есть один хороший парень. Наш агент. Водитель такси. Зовут Энри Кьюрео. Я дам ему знать, пусть о тебе позаботится. Он знает все грязные дыры, где вяжут интриги, знает, кто из приблудных банд сейчас в городе на гастролях, знает даже, где стоят «однорукие бандиты» (так у нас называют игральные автоматы), в которых самый высокий шанс на выигрыш. Ты, конечно, понимаешь, как ценится подобная информация на этом чертовом Стрипе. Да… Если ты не видел Стрип, ты не видел в своей жизни ничего. Пять миль — сплошь игорные заведения. Неона столько, что Бродвей против Стрипа — детская рождественская елка. А Монте-Карло, — Лейтер фыркнул, — все равно, что паровик против современного лайнера.

Бонд улыбнулся.

— Сколько у них «зеро» на рулетке?

— Кажется, два.

— Все ясно: второе «зеро» вырабатывает электричество для неона.

— Возможно. Но с проигранных посетителями денег дом получает только один процент с небольшим. Это наша национальная игра.

— Знаю, — сказал Бонд, — «Детишкам надо на пару штанишек!». И прочее. Скажем, банкир из какого-нибудь греческого синдиката заливает насчет «детишек», а сам играет один к девяти, причем на кону десять миллионов франков.

Лейтер рассмеялся.

— Между прочим, тебя ведь не коробит обещанный левый выигрыш в очко! Привезешь денежки в Лондон и расскажешь, как ты их выиграл в «Тиаре». — Лейтер потянул из соломки коктейль и откинулся на спинку стула. — Открою тебе пару секретов на случай, если ты захочешь поставить свои гроши против их горшка с золотом.

— Что ж, давай.

— Я не шучу: именно горшок с золотом. Точнее, горшок с золотом на конце радуги — так называют штат Невада, а он в глазах обывателей состоит из Рено и Лас-Вегаса. Народная мечта — приобрести что-то за ничто. За эту мечту готовы платить, покупая, например, билеты на самолет, чтобы попасть на Стрип в Лас-Вегасе или на Мэйн-Стэм в Рено. И мечта там сбывается. Не так давно один молодой солдатик взял двадцать восемь выигрышей подряд, играя в «крэп» в казино «Дезерт Инн». Двадцать восемь! Если предположить, что он начал с доллара и что все лимиты на выигрыш были сняты (это, конечно, не так: я знаю мистера Уилбура Кларка, хозяина заведения), он должен был заработать двести пятьдесят миллионов долларов! Но, конечно, ничего такого ему не досталось. Болельщики на пари получили полтораста тысяч долларов, солдат же схватил семьсот пятьдесят и дал такого деру, будто за ним черти гнались. Его имени никто не узнал. Зато пару красных костей, которыми он играл, выставили в «Дезерт Инн» на атласной подушечке под стеклянным колпаком.

— Должно быть, много было шума в газетах.

— Еще бы! Такую рекламу нарочно не придумаешь! Мечта сбылась! Вот погоди, скоро увидишь этих мечтателей. Только в одном казино за сутки расходуется восемьдесят пар костей, сто двадцать колод пластиковых карт, сдается выручка от пятидесяти игральных автоматов. Ты увидишь маленьких старушек в перчатках и с корзинками, с какими ходят по магазинам. В них старушки носят разменную монету — свои никели и даймы. Торчат у автоматов по десять часов в день, без продыху. Что, не веришь? А знаешь, зачем у них перчатки? Чтобы руки не стереть в кровь.

Бонд хмыкнул.

— Ну конечно, доводят они себя черт знает до чего. Истерики, инфаркты, инсульты. В глазах у них начинают мелькать вишенки, сливы, апельсинчики. Но в каждом заведении круглые сутки дежурит врач. И вот какую-нибудь старушку выносят из зала, а она все кричит: «Джекпот! Джекпот!» (то есть «Банк взяла!»), будто это имя ее усопшего возлюбленного. Походи там, посмотри «Бинго», «Колесо фортуны», ряды автоматов на Голден-Наггет или Хорсшу. Но только не подхвати сам этой лихорадки, помни о работе, о своей девушке, о своих почках, наконец. Я, между прочим, знаю основные шансы на всех играх и, поскольку ты парень азартный, сделай одолжение, позволь мне снабдить тебя кое-какими сведениями. Запиши-ка лучше.

Бонд заинтересовался. Он достал карандаш и оторвал полоску от меню. Лейтер посмотрел в потолок.

— 1,4 % — «крэп», 5 % — «двадцать одно» (это если не считать твоей игры, мошенник), 5,5 % — рулетка, до 17 % — «Бинго» и «Колесо фортуны», автоматы — 15-20 %. Неплохо, да? Ежегодно одиннадцать миллионов клиентов играют со Спангом на таких вот условиях. Примем, что средний игрок является сюда, имея в кармане 200 долларов. Посчитай, сколько за год остается в Лас-Вегасе.

Бонд положил карандаш и клочок бумаги в карман.

— Спасибо, Феликс. Но ты, кажется, забыл, что я еду туда не на отдых.

— Да конечно, черт побери. Но не вздумай валять дурака. Там ворочают большими делами и не потерпят никаких трюков. Я вот что тебе скажу. Был там один крупье. Сдавал карты в «очко». Решил урвать что-то для себя. Однажды вечером по время игры он незаметно сунул несколько бумажек себе в карман. Его засекли! На следующий день один парень едет в город из Боулдер-Сити и видит: что-то розовое торчит из земли. На кактус не похоже. Он остановился и пошел посмотреть. — Лейтер ткнул пальцем Бонда о грудь. — Так вот, это розовое оказалось рукой. Пальцы держали полную колоду карт, развернутую веером. Прибыли полицейские с лопатами, стали рыть и откопали крупье. Ему всадили пулю в затылок и похоронили. А шутка с картами в руке — в назидание. Нравится?

— Недурно.

Принесли ужин и они принялись за еду.

— Заметь, — сказал Лейтер, жуя омара, — крупье должен был знать, что за ним наблюдают. В Вегасе есть хороший способ, обрати внимание на освещение казино. Очень современные лампы: просто дырки в потолке, откуда свет падает на столы, он сильный и не мешает игрокам. Посмотри внимательнее, и увидишь, что он льется только из половины отверстий. Другие, темные, как будто просто так, для общего рисунка. — Лейтер медленно покачал головой. — Нет, друг мой! Этажом выше имеется телевизионная камера на тележке. Она перемещается туда-сюда и подсматривает через пустые отверстия. Так они контролируют игру. Заинтересуются какими-нибудь крупье или игроком и направят на него камеру. Тогда каждую карту, каждый бросок видит человек, спокойно сидящий наверху. Умно? В этих притонах все на учете, кроме разве что запахов. Крупье это знают, и тот парень просто понадеялся, что камера не увидит. Роковая ошибка.

Бонд улыбнулся Лейтеру.

— Буду осторожен. Но не забывай, что я должен продвинуться по каналу, вплотную приблизиться к твоему другу мистеру Сераффимо Спангу. Не могу же я просто послать ему визитную карточку. И еще вот что, Феликс. — Бонд говорил, тщательно выбирая слова. — Я считаю себя противником братьев Спанг. Мне не понравились те двое в колпаках. То, как один из них ударил негра. И эта кипящая грязь… Я бы не принял этого так близко к сердцу, если бы он просто побил жокея — дело житейское. Но грязь доказывает, что у него черная душа. Они мне отвратительны все — Писсаро, Бадд, другие. Не знаю, как это назвать, но я им враг. Мне кажется, я должен был тебя предостеречь.

— Хорошо. — Лейтер отодвинул пустую тарелку. — Я буду там и попробую собрать осколки, скажу Эрни, чтобы он за тобой присматривал. Но боюсь, ты не сможешь обратиться к адвокату или британскому консулу, если возникнут трудности. Годится только юридическая фирма «Смит и Вессон». — Он постучал крюком по столу. — Давай лучше выпьем бурбона с ключевой водой. Ты едешь в пустыню. Там в эту пору сухо и жарко, хуже, чем в преисподней. Рек нет, ключей тоже. Воду брать неоткуда. Хлебнешь виски с содовой — и сразу стирай со лба то, что выпил. 120 градусов в тени, только там нет тени.

Принесли виски.

— Мне там тебя будет недоставать, Феликс, — сказал Бонд, уходя от мрачных мыслей. — Кто будет меня обучать американскому образу жизни? Кстати, ты прекрасно поработал с делом Шай-Смайла. Жаль, что мы не можем поехать вместе и вдвоем пощекотать Спанга-старшего. Вместе мы бы его обязательно взяли.

Лейтер с чувством посмотрел на друга.

— Трудно иметь дело с такими крупными воротилами, если работаешь на Пинкертонов. Я тоже охочусь за этим типом, но обязан действовать по закону. Если узнаю, где покоятся останки того коня, шайке придется нелегко. Тебе что — приехал сюда, погулял, порезвился, и обратно к себе в Англию. Гангстеры не имеют понятия, кто ты. И, судя по твоим словам, никогда не узнают. Ко мне жить здесь. Если у нас со Спангом выйдет соревнование по стрельбе, его мальчики начнут преследовать меня, мою семью, моих друзей. И не успокоятся, пока не ударят меня крепче, чем я ударил кого-либо из них. Даже если я его убью. Что хорошего: приду домой, а дом моей сестры сгорел, и она внутри тоже. Такое случается в этой стране. Взять хотя бы «Корпорацию убийств». Ты же видел доклад Кифовера. Преступники теперь больше не занимаются контрабандой спиртных напитков. Они проникли в правительства некоторых штатов, Невады, например. Об этом пишут газетные статьи, книги, проповеди. И что? Будешь драться за Свободу, Родину, Красоту со своим ржавым пистолетом? У тебя все та же «беретта»?

— Да, все она.

— И по-прежнему номер с двумя нулями, который разрешает убивать?

— Да, — сухо отозвался Бонд.

— В таком случае, — сказал Лейтер, поднимаясь с места, — пошли домой. Дай отдых своим глазкам, чтобы лучше целились. Считаю, они тебе пригодятся.

XV. РЮ ДЕ ПЛАТИ

Самолет описал большую дугу над сверкающей синевой Тихого океана, пролетел над Голливудом, набрал высоты, чтобы пройти Кейджонский перевал над большой золотой скалой в Хай-Сьеррас.

Бонд смотрел на бесконечные мили обсаженных пальмами дорог, дождевальные установки на изумрудных лужайках перед изящными домами, разлапистые корпуса авиационных заводов, киностудии с участками для натурных съемок и разнообразными макетами: тут были и городские улицы, и ранчо западных штатов, и миниатюрная трасса для мотогонок, и четырехмачтовая шхуна в полный размер, всаженная в землю. А вокруг, задником сцены Лос-Анджелеса, раскинулась бесконечная красная пустыня.

Пролетели Барстоу, место, откуда ответвляется длинное однополосное шоссе на Санта-Фе, которое идет через плато Колорадо, огибая горы Калико (когда-то мировой центр добычи буры), и уходит далеко влево, к усеянной костями Долине Смерти. Пролетели над горами в красных подтеках, похожими на кровоточащие десны с гнилыми зубами. Промелькнули пятна зелени среди безжизненного марсианского ландшафта. Самолет начал медленно снижаться, зажглась надпись: «Пожалуйста, пристегните ремни, погасите сигареты».

Жара будто кулаком ударила Бонду в лицо. Пот полился у него, едва пришлось покинуть прохладу самолета и пройти каких-нибудь пятьдесят ярдов к зданию аэровокзала, оборудованного кондиционерами. Стеклянные двери сами собой распахнулись при приближении, управляемые фотоэлектрическим глазом, и медленно закрылись за ним. И первое, с чем Бонд столкнулся, были четыре гнезда игральных автоматов. Естественно, он пустил в ход свою мелочь и дернул за рычаг. Лимоны, апельсины, вишни закружились, завертелись, пока не послышался финальный щелчок, и их пляска остановилась с тихим механическим выдохом. Пять центов, десять, двадцать пять… Бонд бросал монету за монетой, и только однажды две вишенки и один апельсин выбросили три монетки взамен на его одну.

Он отошел в сторону и стал ждать, когда привезут багаж ему и пяти-шести другим пассажирам. На глаза ему попалась вывеска, укрепленная над большим автоматом, какие продают ледяную воду: «Кислородный бар». Бонд подошел и прочитал остальное: «Дышите чистым кислородом. Здоровью — польза, вреда — никакого! Быстро поднимает настроение, снимает напряжение, сонливость, усталость, волнение и многие другие симптомы».

Бонд послушно сунул четвертак в щель, нагнулся так, чтобы нос и рот вошли в широкий, черный резиновый раструб, нажал на кнопку, как сказано в инструкции, и начал размеренно дышать. Казалось, это всего лишь очень холодный воздух — ни вкуса, ни запаха. Прошла минута, машина щелкнула. Бонд выпрямился, чувствуя лишь легкое головокружение. Он иронически и, как потом понял, игриво улыбнулся человеку с кожаным бритвенным чемоданчиком подмышкой, стоявшему неподалеку и наблюдавшему за ним. Тот коротко ответил на улыбку и отвернулся.

Диктор по радио позвал пассажиров получать багаж. Бонд добыл свой чемодан, толкнул выходную дверь и очутился в раскаленных докрасна объятиях южного полудня.

— Вам до «Тиары»? — послышался чей-то голос. Бонд повернулся. Вопрос был выпущен, как снаряд, из широкого рта, в углу которого примостилась деревянная зубочистка. Рот принадлежал коренастому человеку с большими карими глазами, пристально глядевшими на Бонда из-под шоферской форменной фуражки.

— Да.

— Тогда пошли.

Человек не предложил Бонду понести чемодан. Они направились к элегантному такси марки «Шевроле», на капоте которого красовалась хромированная обнаженная дева с привязанным к ней «на счастье» енотовым хвостом. Бонд бросил чемодан на заднее сиденье и сам сел туда же.

Машина тронулась, выехала с территории аэропорта на обсаженное деревьями шоссе, и повернула налево. Мимо с шипеньем проносились другие машины. «Шевроле» ехал медленно по внутренней полосе. Бонд заметил, что шофер, поглядывая в зеркало, изучает его. На водительской бирке было написано: «Эрнест Кьюрео, № 2584» — и приклеена фотография, которая тоже с интересом глядела на Бонда.

В такси пахло застарелым сигарным дымом. Бонд нажал на кнопку, чтобы опустить стекло. Но порыв раскаленного воздуха заставил тут же закрыть его. Водитель полуобернулся к нему.

— Не стоит открывать, мистер Бонд, — сказал он дружелюбно. — В машине кондиционер. Может, это не так заметно, но все же здесь лучше, чем снаружи.

— Спасибо. Вы, я полагаю, друг Феликса Лейтера.

— Точно, — сказал водитель через плечо. — Славный малый. Сказал мне, чтобы я за вами присматривал. Буду рад помочь, чем смогу. Надолго к нам?

— Трудно сказать. Пару дней — это уж точно.

— Вот что я вам скажу. Не подумайте, что я набиваюсь, но если нам придется работать вместе и у вас есть деньги, может, вам лучше нанять меня на целый день. Я беру 50 долларов, дороговато, но надо же как-то жить. Будет выглядеть нормально для швейцаров и прочих субъектов, которые ошиваются у гостиниц. Я, откровенно говорю, не вижу, как иначе смогу быть рядом. Людям должно быть понятно, почему я здесь, почему жду по полдня, никуда не еду. На Стрипе народ подозрительный.

— Лучше не придумаешь, — ответил Бонд. Этот человек ему сразу понравился. — Договорились.

— Ну и ладно. — Водитель немного расслабился. — Понимаете, мистер Бонд, тут народ не любит ничего необычного. Я говорю: вечно они что-то подозревают. Прямо сил нет! У вас вид — не как у туриста, который прибыл, чтобы оставить свои деньги. И они начинают делать пакости, если что унюхают. Вот взять вас. Вы еще и рта не раскрыли, а уже видать, что вы лайми, англичанин, значит. Одежда и все такое. А что лайми здесь делать? И что это за лайми? Похоже, крутой парень. А раз так, посмотрим на него хорошенько. — Он полуобернулся. — Видели хмыря, который шлялся по аэровокзалу с кожаным чемоданчиком подмышкой? — Бонд вспомнил человека, наблюдавшего за ним у «Кислородного бара».

— Как же, видел, — сказал он и понял, что игривость его была от кислорода.

— Я уверен, он сейчас рассматривает вас на киноленте. У него в несессере 16-миллиметровая камера. Приоткрой молнию, прижми сбоку рукой, и камера пошла. Снял, небось, футов пятьдесят пленки. В фас и в профиль. Сегодня все это будет в штаб-квартире службы опознания вместе с описью ваших вещичек. Не похоже, чтобы у вас было оружие. Разве — плоское что-нибудь. Но если б нашли, еще один со стволом крутился бы вокруг, пока вы здесь. Полетели бы телеграммы. Приглядывайте, нет ли где поблизости кого-нибудь в пиджаке. Их здесь не носят. Надевают, только если надо спрятать оружие.

— Что ж, спасибо, — сказал Бонд, досадуя на себя. — Видно, мне нужно быть начеку. Крепко здесь дело поставлено.

Водитель кивнул головой. Разговор угас. Тем временем они подъезжали к знаменитому Стрипу. Еще минуту-другую назад пустыню по обе стороны дороги лишь изредка оживляли рекламные щиты гостиниц. Теперь же то и дело попадались мотели, бензоколонки. Миновали купальный бассейн с прозрачными стеклянными стенами. Как раз когда они проезжали, в светлую зеленоватую воду нырнула девушка, и ее тело, окруженное бесчисленными пузырьками, пересекло бассейн по диагонали. Проехали заправочную станцию с элегантным рестораном типа драйв-ин, для автомобилистов. На придорожном щите было написано:

ОСВЕЖИТЕСЬ У НАС!

ХОТ-ДОГИ!

ДЖАМБОБУРГЕРЫ! АТОМБУРГЕРЫ! ЛЕДЯНЫЕ НАПИТКИ!

ОБСЛУЖИМ ВАС ПРЯМО В ВАШЕМ АВТОМОБИЛЕ!

Вокруг двух-трех машин во дворе вились официантки в купальниках и туфельках на невероятно высоких шпильках.

Широкое шоссе на шесть полос пролегло через лес разноцветных афиш и дорожных знаков, теряясь в центре города, в танцующем мареве раскаленного воздуха. День стоял знойный. Распухшее солнце отвесными лучами жгло и без того раскаленный асфальт. Нигде не было тени, разве что под редкими пальмами у мотелей. Встречные автомобили обстреливали глаза Бонда многочисленными зайчиками от ветровых стекол, хромированных деталей. Мокрая рубашка прочно прилипла к телу.

— Въезжаем на Стрип, — сказал водитель. — Еще его называют «Рю де Плати», вроде как «Улица, где все время платишь». Справа — «Фламинго». — Они проехали мимо невысокого модернистского отеля с громадной башней неона, теперь бездействовавшего. — Построен в 1946 году Багсом Сигелом. Он прибыл сюда с побережья, осмотрелся. Ему надо было куда-то поместить большие деньги. Вегас расширялся. Город открытый. Игры. Легальные бордели. Приятное окружение. Долго раздумывать не стал. Он понимал возможности города. И переехал сюда. Оставался тут до 1947 года, пока ему в голову не засадили столько пуль, что полиция так и не смогла найти всех, кто стрелял. А вот «Сэндз». Много денег в него вложено. Не знаю даже, чьих. Построен года два назад. Швейцаром тут служит один хороший человек, Джек Интрэттер. Работал раньше в Нью-Йорке в «Копа». Может, слышали?

— Боюсь, что нет, — сказал Бонд.

— А вот и «Дезерт Инн». Заведение Уилбура Кларка. Гостиница построена на деньги старой бражки Кливленд-Цинцинатти. А эта хаза, с железным щитом — «Сахара». Последняя постройка. Владельцами значится группа мелких игроков из Орегона. Забавно, в день открытия они потеряли 50 тысяч долларов. Бывает же! Все здешние богачи пришли с полными карманами, чтобы поучаствовать в первой игре, поддержать, я так понимаю, товарищей. Это принято здесь: все друзья-соперники собираются на первый вечер. Но карты что-то не слушались, и соперники разошлись по домам, унося пятьдесят грандов! Город до сих пор смеется. — Тут он свернул налево, где горел длинный неоновый фургон, несущийся галопом. — Это «Последняя граница». Слева макет типичного городка Дикого Запада. Стоит посмотреть. Дальше — «Тандерберд», а через дорогу — «Тиара». Самый хитрый притон в Вегасе. Вы, надеюсь, знаете о мистере Спанге и его компании? — Он затормозил и остановился против спанговской гостиницы, увенчанной герцогской короной из мерцающих огней, проигрывавших сражение сияющему солнцу и бликам от проезжавших автомобилей.

— Да, в общих чертах, — сказал Бонд, — но при случае я хотел бы узнать о нем поподробнее.

— Как скажете, мистер.

Бонд внезапно почувствовал, что устал от назойливо сверкающего Стрипа. Ему захотелось в прохладный номер, пообедать, может быть, поплавать. И не беспокоиться до самого вечера. Он сказал об этом Кьюрео.

— Идет, — согласился Эрни. — Надеюсь, в первый-то день с вами ничего страшного не произойдет. Действуйте спокойно. Если у вас в Вегасе есть работа, продумайте сначала все как следует. И понаблюдайте, как здесь играют. — Он хмыкнул. — Слышали когда-нибудь о башнях молчания в Индии? Говорят, тамошним стервятникам хватает двадцати минут, чтобы обобрать человека до костей. В «Тиаре» чуточку дольше. Наверно, профсоюзы не дают развернуться. — Он врубил первую передачу. — Так или иначе, — сказал он, наблюдая за движением в зеркало, — был только один человек, который уехал из Вегаса с сотней тысяч в кармане. — Он ждал, когда откроется возможность пересечь левую полосу. — Тот самый, у кого было полмиллиона, когда он начал играть.

Машина пересекла полосу встречного движения и въехала под портик с колоннами, к широким стеклянным дверям массивного розового оштукатуренного здания. Привратник в голубой униформе открыл дверь и потянулся за чемоданом.

Бонд вышел на жару. Открывая плечом стеклянную дверь, он услышал, как Эрни Кьюрео говорит швейцару:

— Какой-то псих из Англии. Нанял меня за пятьдесят лосей в день! Слыхал что-нибудь такое?

Дверь закрылась, и ледяным поцелуем его приветствовал вожделенный холодный воздух сверкающего дворца, принадлежащего человеку по имени Сераффимо Спанг.

XVI. «ТИАРА»

Бонд пообедал в кондиционированном «Зале Солнца» рядом с большим плавательным бассейном в форме фасоли. «Спасатель Бобби Билбо. Бассейн промывается ежедневно гидрореактивной установкой», — сообщал плакат у входа в ресторан. У Бонда сложилось впечатление, что едва ли сотая доля посетителей достойна носить купальный костюм. Встал, очень медленно прошел двадцать ярдов по раскаленной лужайке, которая отделяла его корпус от центрального здания. Придя к себе, снял всю одежду и голый бросился на кровать.

Номера располагались в шести корпусах «Тиары», носивших названия ценных камней. Бонда поместили на первом этаже корпуса «Бирюза». Он был окрашен в бледно-голубой цвет, а вся мебель была синяя с белым. Номер оказался чрезвычайно комфортабельным, с дорогой, прекрасного стиля современной мебелью из какого-то серебристого дерева — должно быть, березы. У кровати стояло радио, а у широкого окна — телевизор с семнадцатидюймовой трубкой. За окном располагалось небольшое патио для завтраков. Было очень тихо. Система кондиционирования с термостатическим контролем работала бесшумно. И Бонд сразу уснул.

Спал он четыре часа. За это время проволочный магнитофон, спрятанный в цоколе прикроватной тумбочки, понапрасну истратил несколько сот футов проволоки на запись мертвой тишины.

Когда Бонд проснулся, было семь часов. Магнитофон засек, что он поднял телефонную трубка и попросил соединить его с мисс Тиффани Кейс. Затем, после паузы, сказал: «Передайте ей, пожалуйста, что звонил мистер Джеймс Бонд» — и повесил трубку.

Далее магнитная запись содержала шум шагов по комнате, шипение душа и, в 7.30, щелчок замка: это Бонд вышел из номера и захлопнул дверь.

Полчаса спустя магнитофон услышал стук в дверь, а после паузы — шорох открываемой двери. Человек, одетый официантом, с корзиной фруктов, в которой лежала записка: «Дирекция отеля приветствует Вас», вошел в комнату и приблизился к тумбочке. Он отвернул два винта, снял катушку с тонкой проволокой с подкассетника, заменил ее свежей, поставил корзину с фруктами на комод, вышел и закрыл дверь.

Несколько часов после этого магнитофон беззвучно крутился, записывая тишину.

Бонд сидел за длинной стойкой бара в «Тиаре», потягивая мартини, и профессиональным оком рассматривал большой игорный зал. Первое, что он отметил, была новая школа функциональной архитектуры, родившаяся в Лас-Вегасе. Он придумал ей название: «Позолоченная мышеловка». Ее главное назначение — подтолкнуть мышь, то есть клиента, к ловушке, то есть к игорному залу, хочет он этого или нет.

Было только два входа, один с улицы, а другой со стороны спальных корпусов и плавательного бассейна. Войдя сюда через любой вход с целью купить газет или сигарет, поесть или выпить в одном из двух ресторанов, постричься или принять массаж в «Клубе здоровья», даже просто сходить в уборную, — нельзя было достичь желаемого, не пройдя мимо игральных автоматов и столов. А в лабиринте жужжащих машин, когда то там, то тут опьяняющий серебристый звон монет каскадом льется в металлическую чашу под крик: «Джекпот!», вы погибли. Слыша возбужденную болтовню, доносившуюся со стороны трех больших столов для игры в крэп, видя соблазнительное вращение двух рулеток и горки серебряных долларов там, где за зелеными столами играют в «двадцать одно», только мышь из стали пройдет мимо, не отпробовав кусочка от глыбы сыра — сыра удачи.

Однако, подумал Бонд, это западня только для на редкость невзыскательной мыши, такой, которая готова соблазниться самыми грубыми сортами сыра. Эта ловушка лишена изящества, она очевидна, вульгарна. Шум машин должен пугать своим механическим уродством, оскорбляющим слух. Будто какой-то старый железный пароход поспешает на корабельное кладбище, шумит-бренчит своими немазанными, разлаженными, обреченными машинами.

А игроки стоят и остервенело дергают за ручки. Узрев свою судьбу в стеклянном окошке, они даже не ждут, пока колеса остановятся, а впихивают еще монету и вытягивают правую руку, которая уже знает, что в точности надо делать.

Кранк-клатер-тинь, кранк-клатер-тинь!

Когда же вдруг зазвенит серебряный водопад, когда металлическая чаша переполнится, играющий (а точнее, играющая — как говорил Лейтер, это в основном пожилые женщины из преуспевающего класса домохозяек) начинает ползать на коленях, вылавливая, выскребывая из-под машины закатившуюся туда монетку.

Вереницы пожилых дам выстраиваются перед рядами автоматов, как куры на насесте, завороженные восхитительной прохладой кондиционированного воздуха и музыкой вращающихся колес. Кидают и кидают монеты, пока не проиграются в дым.

Послышался возглас разменщицы: «Джекпот!». Несколько дам подняли головы, и возникла новая картина, вызвавшая в памяти Бонда собак доктора Павлова, у которых начинала течь слюна при одном лишь звуке предательского колокольчика, хотя еды никакой не было. Он содрогнулся, увидев пустые глаза этих женщин, их кожу, их влажные полуоткрытые рты, их покрытые синяками руки.

Бонд отвернулся от этой сцены и принялся за мартини, слушая вполуха игру знаменитой джазовой группы, расположившейся в конце зала, рядом с полудюжиной магазинчиков. Над одним из них горела бледно-голубая неоновая вывеска: «Палата алмазов». Бонд подозвал бармена.

— Как мистер Спанг, появлялся сегодня?

— Не видел, — ответил бармен. — Он чаще приходит после первого представления. Часов в одиннадцать. Знакомы с ним?

— Лично — нет.

Бонд заплатил и двинулся к столам для игры в «очко». Остановился у среднего стола, за который он сядет ровно в пять минут одиннадцатого. Посмотрел на часы. Восемь тридцать.

Стол был небольшой, продолговатый, покрытый зеленым сукном. На высоких табуретах лицом к крупье сидело восемь игроков. Крупье стоял, опершись животом на край стола, и сдавал по две карты на восемь нумерованных секторов, расчерченных на сукне перед банком. На кону было все больше по пять и десять долларов, а также жетоны достоинством в двадцать долларов. Крупье, лет сорока, с приятной полуулыбкой на лице, был одет в униформу, состоявшую из белой рубашки с длинными, застегнутыми у запястий рукавами, тоненького черного галстука и черных брюк с зеленым бязевым фартучком, чтобы брюки не обтирать о край стола. Зеленый козырек прикрывал глаза от яркого света. На фартучке в углу было вышито «Джейк».

Движения крупье были безукоризненно плавными. За столом никто не разговаривал, разве что кто-нибудь из игроков попросит официантку в черной шелковой пижаме принести вина или сигарет. Тут же дежурили два плотных рысеглазых надзирателя, каждый с пистолетом на поясе.

Игра шла быстро, эффективно и тупо, как за игральным автоматом. Бонд понаблюдал немного и отправился к дверям с табличками «Курительная комната» и «Комната пудр» в дальнем конце казино. По пути он миновал четырех «шерифов» в ладной серой униформе с брюками, заправленными в полусапожки. Держались они ненавязчиво, никуда особенно не смотрели, но видели все. У каждого на бедре висел пистолет в открытой кобуре, по полсотне патронов сияло полированной латунью в патронташах.

Сколько заботы о безопасности клиентов, отметил Бонд, пробираясь к пружинной двери «Курительной комнаты», где на кафельной стене прочитал: «Стань ближе. Он у тебя короче, чем ты думаешь». Ну и юмор! В духе Дикого Запада. Бонд подумал, хватит ли у него смелости включить это в отчет для М., и решил, что вряд ли.

Затем он отправился к двери под неоновой вывеской «Опаловый зал». Низкое, круглое, выдержанное в розово-белых тонах помещение ресторана было наполовину заполнено публикой. Подошла «хозяйка дома» и проводила его к угловому столику. Наклонилась, переставила цветы в середине стола, попутно показав ему, что ее замечательная грудь как минимум наполовину настоящая, одарила милой улыбкой и ушла. Через десять минут появилась официантка с подносом, положила Бонду на тарелку витую булочку и кубик масла. Поставила на стол блюдо с маслинами и оранжевый сыр, прослоенный сельдереем. Затем примчалась другая официантка, постарше, дала ему меню и сказала:

— Сию минуту!

Просидев в общей сложности минут двадцать, Бонд смог наконец заказать дюжину черристоунов, бифштекс и, предвосхищая еще одну долгую паузу, второй мартини с водкой.

— Винный официант сейчас подойдет, — жеманно сказала официантка и исчезла в направлении кухни. «Много реверансов — мало толку», — подумал Бонд обреченно.

Ужин, когда он наконец прибыл, оказался превосходным. За едой Бонд размышлял о том, как ему действовать дальше. Ему изрядно надоела роль вора, который проходит испытательный срок и которому вот-вот должны заплатить за его первую работу. Видите ли, если он понравится мистеру Спангу, его примут на постоянную работу, и он присоединится к тем взрослым мальчикам, из которых состоит банда. Его угнетала невозможность собственной инициативы: то его посылают в Саратогу, то в эту жуткую сероводородную дыру, теперь вот — сюда. Вот он ест их ужин, спит в их кровати, а они наблюдают, судят, рядят: твердая ли у него рука, можно ли ему доверять, хватит ли ему здоровья на какую-то там работу, льющую мутную воду на преступную мельницу.

Он резал бифштекс так, словно это пальцы Сераффимо Спанга, и проклинал тот день, когда принял эту идиотскую роль. Но потом поразмыслил и успокоился. Что, собственно, волноваться? Он выполняет серьезную миссию, и пока все идет хорошо. Теперь он проник к самому «устью» канала, добрался до гостиной мистера Сераффимо Спанга, который, вкупе со своим братцем в Лондоне и этим таинственным Эй-Би-Си, заправляет крупнейшей в мире контрабандой. Какое значение имеют его, Бонда, чувства? Это был лишь момент отвращения к себя, легкий приступ тошноты, вызванный чуждой обстановкой, необходимостью идти на сближение с могущественными американскими бандами, пахнущей порохом, сладкой жизнью аристократии преступного мира.

Причина, решил Бонд уже за кофе, в тоске по собственному «я». К черту Спангов, к черту Лас-Вегас. Он посмотрел на часы. Ровно десять. Он закурил, поднялся с места и медленно пошел через зал в казино.

Было два способа довести до конца эту игру. Один — лечь на дно и ждать. Другой — форсировать события так, чтобы нечто обязательно произошло.

XVII. БЛАГОДАРЮ ЗА ТРУДЫ

Обстановка в большом игорном зале изменилась. Стало намного тише. Оркестр исчез, исчезли и пожилые домохозяйки. Лишь за столами оставалось несколько игроков. За рулеткой два-три подставных — все симпатичные девочки в вечерних платьях, которым платили по пятьдесят долларов, чтобы разогреть вялую игру. Какой-то господин, вдрызг пьяный, стоял, покачиваясь у одного из столов для крэпа и во весь голос проклинал игру в кости.

Но главное изменение состояло в том, что за центральным карточном столом появился другой крупье — Тиффани Кейс!

Это и была ее работа в «Тиаре». Бонд обнаружил также, что и остальные крупье — хорошенькие женщины, одетые в том же западном стиле: короткая серая юбка, широкий пояс с металлическими заклепками, серая блузка с черным платком вокруг шеи, серое сомбреро на черном шнурке, черные полусапожки, нейлоновые чулки телесного цвета.

Бонд опять поглядел на часы и медленно двинулся вперед. Значит, это Тиффани будет сдавать ему на выигрыш. Конечно, они выбрали тот момент, когда она только заступила «смену», а представление с участием известных артистов еще продолжалось в Платиновом зале. Он будет с ней за столом один на один. Никаких свидетелей, если она будет сдавать снизу колоды.

Ровно в 10.05 Бонд шагнул к столу и сел лицом к ней.

— Добрый вечер.

— Привет.

Она улыбнулась. Ее тонкая улыбка как раз соответствовала обстановке.

— Какая максимальная ставка?

— Гранд.

Бонд бросил десять стодолларовых бумажек через линию на стол. Энергичным шагом подошел старший крупье и встал рядом с Тиффани Кейс, едва взглянув на Бонда.

— Может, клиент хочет новую колоду, мисс Тиффани? — сказал он и вручил ей свежую упаковку. Тиффани сняла с нее обертку и вернула крупье использованные карты.

Тот отошел и как будто потерял интерес к происходившему за этим столом.

Тем временем Тиффани разделила колоду на две части, положила обе на стол и выполнила все, как полагается при тасовке по Скэрну. Но Бонд увидел, что обе половины соединились отнюдь не вперемешку, и когда она подняла колоду со стола и с невинным видом еще потасовала, карты вернулись к их первоначальному порядку. Она снова совершила те же манипуляции и выставила колоду вперед, приглашая Бонда снять карты. Бонд снял и восхитился тем, как она одной рукой аннулировала снятие, что считается у шулеров фигурой высшего пилотажа.

Значит, в новой колоде порядок карт фиксирован, и единственный результат этой процедуры заключался в том, чтобы вернуть картам тот порядок, в каком они лежали еще в обертке. Исполнено, спору нет, виртуозно.

Он посмотрел в ее серые глаза. Была ли в них искра соучастия, искра иронии по поводу странной игры, разделившей их узким зеленым столом?

Она сдала две карты ему, а потом две себе. Внезапно Бонд осознал, что надо быть осторожным. Он должен играть, как обычно, иначе можно расстроить последовательность, в какой подготовлены карты.

По сукну стола было напечатано: «При 16 очках крупье обязательно берет еще одну карту. При 17 крупье пропускает ход». Они бы могли дать ему стопроцентно выигрышные карты. Но на случай, если появится еще игрок или болельщик, выигрыш должен казаться естественным. Нельзя, чтобы ему все время выпадало двадцать одно, а ей — семнадцать.

Он посмотрел на свои карты — валет и десятка. Взглянул на Тиффани и покачал головой. У нее оказалось 16. Добавила — король. На подносе рядом с ней были только серебряные доллары и жетоны по двадцать долларов, но тут подошел старший крупье с большим жетоном на 1000 долларов. Она взяла его и бросила Бонду. Он положил его за линией, забрал свои банкноты и сунул их в карман. Она щелчком выбила две карты ему и две себе. У Бонда было 17. Он опять покачал головой. У нее оказалось 12.

Добавила тройку, потом девятку — всего 24. Опять перебор. И снова старший явился с большим жетоном. Бонд переправил его себе в карман. Сохранил прежнюю ставку. В этот раз он получил 19, а у нее оказалось 17, и по правилам она должна была пропустить ход. Так еще один жетон отправился к Бонду в карман.

Широкие двери в дальнем конце комнаты отворились, и в игорный зал устремился поток людей: кончилось вечернее представление. Скоро они окружат все столы. Оставалось сделать последнюю ставку, а потом — встать из-за стола и уйти. Она в нетерпении глядела на него. Он взял карты. Двадцать. И у нее оказалось две десятки. Он улыбнулся, оценив этот тонкий ход. Она быстро сдала еще по две карты, как раз когда к столу подсаживались три новых игрока. У него — 19, у нее — 16.

Вот и все. Старший крупье даже не стал вручать жетон Тиффани, а прямо перебросил его Бонду с выражением, которое легко можно было принять за ухмылку.

— Бо-ог ты мой! — вырвалось у одного из новых игроков, когда Бонд положил в карман большой жетон и поднялся с места.

Бонд, глядя на Тиффани, сказал:

— Благодарю вас. Вы великолепно сдаете.

— Вот именно, — сказал тот же игрок.

Тиффани Кейс сурово посмотрела на Бонда.

— На здоровье. — Долю секунды она не отрывалась от его глаз, а потом опустила свои карты, тщательно перетасовала колоду и дала одному из новеньких снять.

Бонд пошел по залу, думая о ней, время от времени бросая взгляд на ее прямую властную фигуру в соблазнительной униформе. Очевидно, другие также находили ее привлекательной, ибо вскоре за ее столом сидело уже восемь мужчин, еще несколько человек стояло рядом, и все пялились на нее.

Бонд почувствовал нечто вроде ревности. Он подошел к бару и заказал себе бурбон с ключевой водой, чтобы отпраздновать пять тысяч.

Бармен достал запечатанную бутылку с водой и поставил ее рядом с «Олд грандадом».

— Откуда водичка? — спросил Бонд, вспомнив Феликса.

— Из Боулдер-Дама, — серьезно ответил бармен. — Привозят на грузовике каждый день. — И добавил: — Не тревожьтесь, настоящая.

Бонд бросил на прилавок серебряный доллар.

— Не сомневаюсь, — сказал он столь же серьезно. — Сдачи не надо.

Он стоял спиной к бару со стаканом в руке и рассчитывал следующий ход. Значит, теперь ему заплатили. Шейди Три велел ему ни под каким видом больше не садиться за стол.

Бонд прикончил бурбон и отправился через зал прямо к ближайшей рулетке. Игроков было немного, играли по маленькой.

— Какая максимальная ставка? — спросил он крутилу, пожилого лысеющего субъекта с неживыми глазами, который только что снял с колеса шарик из слоновой кости.

— Пять грандов.

Бонд вынул из кармана четыре больших жетона и десять стодолларовых купюр и положил их рядом с крупье.

— На красные!

Крупье выпрямился на стуле и искоса взглянул на Бонда.

Бросил четыре жетона один за другим на красное поле, подравняв их стеком. Сосчитал полученные от Бонда банкноты, затолкал их в щель в столе, взял пятый большой жетон из кучки под рукой и бросил его рядом с другими. Бонд увидел, как колено крупье под столом поднялось. Старший крупье услышал сигнал и подоспел к столу как раз тогда, когда крутила пустил колесо.

Бонд достал сигарету и закурил. Рука его была тверда. Он испытывал чудесное чувство свободы от того, что наконец взял дело в свои руки. Он знал, что выиграет. Едва-то и взглянул на колесо, как оно замедлило вращение, и шарик из слоновой кости, издав характерный звук, закатился в ячейку.

Тридцать шесть — красный — высокий — четный.

Крупье сгреб на кон несколько проигранных жетонов, серебряных долларов, бросил на стол деньги выигравшим, затем извлек из кучи жетонов пластинку форматом с молитвенник и мягким движением положил ее рядом с Бондом.

— На черные! — заказал Бонд. Крутила бросил пятитысячный жетон на черное поле и убрал ставку Бонда с красного.

Вокруг стола зажужжали голоса. Число зрителей росло. Бонд ощущал на себе любопытствующие взгляды, но сам глядел только через стол в глаза старшего крупье. В них светилась вражда, как у гадюки, — и испуг.

Бонд любезно улыбнулся ему. Колесо вращалось, с треском несся по нему шарик…

— Семнадцать — черный — низкий — нечетный, — произнес крутила. Толпа вокруг разом выдохнула. Алчные глаза смотрели, как большая пластина была положена перед Бондом.

«Еще разок, — подумал Бонд. — Только не сейчас».

— Я пропускаю, — сказал он крупье. Тот взглянул на Бонда, затем грабельками подогнал к себе его ставку и вручил ему.

Появился некий господин и встал рядом со старшим крупье, глядя на Бонда светлыми твердыми глазами, похожими на фотообъективы. Толстая сигара точно в середине алого рта, как пистолет, целилась в Бонда. Большая квадратная фигура в смокинге цвета полуночной синевы излучала напряженное спокойствие. Это был тигр, наблюдавший за привязанным к колышку ослом и все же ощущавший опасность. В изжелта-бледном лице, тем не менее, имелось очевидное сходство с лондонским братом — в прямых, сердитых, черных бровях, в стриженных «ежиком» коротких волосах, в безжалостности выдающейся нижней челюсти.

Колесо закрутилось снова, и две пары глаз опустились понаблюдать за вращением. Выпал один из двух зеленых секторов, и сердце Бонда радостно забилось от того, что удалось избежать проигрыша.

— Двойное «зеро», — сказал крупье, сгребая все деньги, что были на столе.

«Теперь последний бросок, — подумал Бонд, — а потом прочь отсюда с двадцатью тысячами спанговских долларов». Он посмотрел через стол на своего «хозяина». Два объектива и сигара по-прежнему целились в него, но бледное лицо сделалось равнодушным.

— На красные! — Он вручил крупье пластину стоимостью 5000 долларов.

Не слишком ли много он хочет от колеса? Нет, уверенно решил Бонд, все правильно.

— Пять — красный — низкий — нечетный, — послушно провозгласил крупье.

— Ставку забираю, — сказал Бонд. — И благодарю за труды.

— Приходите еще, — тусклым голосом откликнулся крупье.

Бонд положил руку на четыре плоских пластинки в кармане пиджака, протолкнулся сквозь толпу, собравшуюся вокруг стола, и направился через зал прямо к кассе.

— Три раза по пять тысяч и пять по одной, — сказал он человеку с зеленым козырьком, сидевшему за конторкой. Тот принял пластины, отсчитал банкноты. Бонд положил их в карман и направился к почтовому прилавку.

— Конверт-авиа, пожалуйста, — попросил он. Подошел к письменному столу у стены, сел, положил три больших банкноты в конверт и написал на лицевой стороне: «Лично. Управляющему директору. «Юниверсал экспорт», Риджентс-парк, Лондон, N. W. 1, Англия». Затем он купил марок и сунул конверт в щель ящика с надписью «Почта США», уповая на то, что в этом наиболее свято охраняемом вместилище Америки конверт будет вне опасности.

Бонд посмотрел на часы. На них было без пяти двенадцать. Последний раз осмотрел большой зал. Отметил, что за столом Тиффани Кейс действует другой крупье и что Спанг бесследно исчез. Вышел через стеклянную дверь в жаркую душную ночь, пересек лужайку, направляясь к Бирюзовому корпусу и, придя в номер, запер за собой дверь.

XVIII. СПУСТИЛАСЬ НОЧЬ НАД ПЕЩЕРОЙ СТРАСТЕЙ

— Ну, как дела? — осведомился Эрни Кьюрео на следующий вечер, когда Бонд забрался в его такси, и они поехали по Стрипу к центру Лас-Вегаса. Бонд устал ждать событий, вызвал Кьюрео и предложил поговорить.

— Да неплохо, — сказал Бонд. — Вынул немного деньжат из рулетки, но не думаю, чтобы это особенно огорчило нашего друга. Говорят, у него еще немало осталось.

— Да уж! — фыркнул Эрни. — Этот хмырь набит бабками. Ему даже нет надобности надевать очки, когда ведет машину: ветровое стекло его «Кадиллака» выточено по предписанию глазного врача.

Бонд засмеялся.

— А на что он еще тратится?

— Чокнутый он, — сказал водитель. — Сходит с ума по Старому Западу. Купил себе заброшенный город — тут, по 95-му хайвею. Все там обустроил — деревянные тротуары, шикарный салун, гостиница, даже старая железнодорожная станция. Когда-то, в пятом примерно году, в этом городе — он называется Спектрвилль, город привидений, и расположен вдоль Призрачных гор, — добывали серебро. За три года из здешних гор нарыли миллионы, по железнодорожной ветке перевозя руду в Райолайт, миль пятьдесят оттуда. Еще один город-призрак, теперь туристический центр. Там есть дом, весь сложенный из бутылок из-под виски. Из Райолайта груз дальше переправляли на побережье. Да, так Спанг купил старый паровоз — их еще называли «Свет Нагорья» — и один из первых пульмановских спальных вагонов, держит все это на станции в Спектрвилле, а по выходным катает своих молодцов в Райолайт и обратно. Сам ведет паровоз. Шампанское, икра, оркестр, девчонки… Здорово, наверно. Но я никогда не видел. Чужих и близко не подпускают. Да, сэр, — водитель опустил боковое стекло и выразительно сплюнул, — вот так он и тратит деньги. Чокнутый, я говорю!

«Что ж, — подумал Бонд, — это понятно. Поэтому-то и не было вестей от мистера Спанга и его друзей в течение дня. Пятница. Они, должно быть, все съехались туда, чтобы поиграть в железную дорогу, пока я плавал, спал и слонялся день-деньской по «Тиаре», ожидая событий».

Правда, однажды Бонд поймал на себе чей-то взгляд, но смотревший сразу отвел глаза. И все время рядом был кто-то из обслуги или охраны, слишком усердно ничего особенного не делавший. В других же отношениях все было так, будто Бонд — заурядный постоялец.

Он, впрочем, имел случай еще раз увидеть босса, причем в обстоятельствах, доставивших ему некое извращенное удовольствие. Было около десяти утра. Искупавшись и позавтракав, Бонд решил постричься. В парикмахерской было пусто, если не считать массивной фигуры в пурпуровом купальном халате, полулежавшей в кресле с откинутой спинкой. Лицо клиента было закрыто горячими полотенцами. Его правой рукой, свисавшей с ручки кресла, занималась прелестная маникюрша с бело-розовым кукольным личиком и копной русых волос. Она сидела рядом на низенькой скамеечке, а миска с инструментами балансировала у нее на коленях.

Глядя в зеркало, Бонд с интересом наблюдал, как старший парикмахер деликатно приподнял один угол горячего полотенца, потом другой и ножничками с необыкновенными предосторожностями выстриг волосы из ушей клиента. Перед тем как снова закрыть полотенцем второе ухо, он наклонился и почтительно осведомился:

— А ноздри, сэр?

Из-под полотенец донеслось невнятное «Угу!», и старший парикмахер, проделав в полотенцах окошко, открыл доступ к носу клиента и осторожно защелкал ножничками.

После этого в небольшом помещении с белыми кафельными стенами воцарилась мертвая тишина. Только похрустывание ножниц вокруг головы Бонда да цоканье инструмента, бросаемого маникюршей в кружку. Потом послышался слабый скрип: это старший парикмахер осторожно повернул рукоятку кресла, чтобы спинка выпрямилась.

— Как находите, сэр? — услышал Бонд голос своего парикмахера, державшего ручное зеркало так, чтобы было видно затылок.

В этот момент произошло непредвиденное.

Возможно, положение кресла, в котором сидел сосед, изменилось слишком резко, и рука маникюрши сделала неверное движение. Раздался приглушенный рев, и человек в пурпуровом халате вскочил на ноги, сорвал с лица полотенца и сунул палец в рот. Потом вынул его, быстро нагнулся и крепко шлепнул девушку по лицу, так что она упала с табуретки, а миска с инструментами полетела через всю комнату. Человек выпрямился и обратил разъяренное лицо к брадобрею.

— Прогнать эту сучку, — рявкнул он и снова сунул поврежденный палец в рот. Гневно хрустя шлепанцами по разбросанным инструментам, он, не глядя, пошел к выходу и исчез.

— Слушаюсь, мистер Спанг, — сказал брадобрей упавшим голосом и стал орать на рыдающую девушку. Бонд повернул голову и спокойно сказал:

— Прекратите.

Он встал с кресла и снял полотенце, которым была обернута его шея. Старший парикмахер бросил на него удивленный взгляд, пролопотал:

— Слушаюсь, мистер, — и наклонился, чтобы помочь девушке собрать инструменты.

Расплачиваясь за стрижку, Бонд услышал умоляющий голос:

— Я не виновата, мистер Люсиан. Он сегодня такой напряженный. Руки дрожат. Правда, дрожат. Никогда не видела его таким. Нервы, наверно.

Бонд был рад узнать, что мистер Спанг нервничает…

Голос Эрни Кьюрео резко прервал его размышления.

— За нами хвост, — процедил он, почти не раскрывая рта, — даже два. Спереди и сзади. Не оборачивайтесь. Видите тот черный седан «шевроле» впереди? Там двое. У них два зеркала. Они давно на нас смотрят и не дают уйти. А сзади маленькая красная машинка. Старая спортивная модель «ягуар» с откидным сиденьем. Еще двое. С клюшками для гольфа сзади. Я их, между прочим, знаю. Банда «Детройтский пурпур». Голубые ребятки. Гольф — не их игра. Действуют исключительно железками, которые у них в карманах. Делайте вид, будто любуетесь окрестностями. Посматривайте им на руки, а я их проверю. Готовы?

Бонд сделал так, как сказал Эрни. Водитель поставил ногу на акселератор и одновременно выключил зажигание. Выхлоп сработал, будто пушка 88-миллиметрового калибра. Бонд увидел, что две правые руки нырнули внутрь светлых спортивных пиджаков, и как бы невзначай повернулся к Эрни.

— Ты прав. Лучше дай я выйду, Эрни. Не хочу, чтобы ты попал в эту кашу.

— Бросьте, — сказал водитель беззаботно. — Они ничего мне не сделают. Заплатите за ремонт машины, если что, а я попробую их пощекотать. О’кей?

Бонд достал из бумажника 1000 долларов, наклонился и воткнул бумажку водителю в карман.

— Вот тебе гранд на дорожку. И спасибо, Эрни. Давай посмотрим, что получится.

Бонд вынул свою «беретту» из кобуры. «Это, — подумал он, — как раз то, чего мне хотелось».

— О’кей, парень, — бодро сказал водитель. — Я все ждал, когда можно будет пойти на них с кочергой. Я не люблю, когда на меня давят, а они давно уже давят на меня и моих друзей. Ну, держись крепче, поехали!

Вершины гор вдали желтели в лучах заходящего солнца, а улицы наливались синевой на те пятнадцать сумеречных минут, когда никак не можешь решить, включать свет или нет.

Они шли по прямому участку дороги с редким движением, делая миль сорок в час. Низко посаженный «ягуар» висел на хвосте, а черный седан шел на квартал впереди. Неожиданно (Бонда даже дернуло вперед) Эрни Кьюрео врубил до отказа тормоз. Визжа покрышками, машина резко остановилась. Раздался грохот металла и звон стекла. Это «ягуар» врезался в их багажник. Такси, преодолевая тормоза, проскочило вперед. Водитель включил сцепление, под скрежет металла освободился от смятого радиатора задней машины и рванул прочь.

— Хорошо ..нулись, — с удовлетворением прокомментировал Эрни Кьюрео. — Как они там?

— Радиатор готов, — сказал Бонд, глядя в заднее окно. — Оба передних крыла всмятку. Багажник раскрылся. Переднее стекло все в звездах; наверно, разбито. — В сумерках он потерял пострадавшую машину из вида и повернулся лицом вперед. — Они выбрались из машины, пытаются снять передние крылья и освободить колеса. Скоро опять будут на ходу. Но для начала неплохо. Есть еще что-нибудь в запасе?

— Обожди, не так все просто, — проворчал водитель. — Война объявлена. Осторожно. Нагнись-ка лучше. На обочине «шевви». Могут стрельнуть. Пошли!..

Машина рванулась вперед. Эрни Кьюрео полулежал на переднем сидении, управляя одной рукой и наблюдая за дорогой поверх нижней кромки ветрового стекла.

Когда они проносились мимо «шевроле», раздался выстрел, а за ним резкий треск. Горсть кусочков безопасного стекла брызнула на Бонда. Эрни Кьюрео выругался. Машина вильнула, но Эрни ее выровнял.

Бонд стал коленями на сиденье и рукояткой пистолета высадил заднее стекло. «Шевроле» ехал за ними, сияя фарами.

— Обожди, — сказал Кьюрео как-то сдавленно. — Сейчас я резко сверну и остановлюсь под прикрытием вон того дома. У тебя будет шанс, когда они повернут за нами.

Бонд напрягся. Шины завизжали. Машина стала на два колеса, потом на четыре, остановилась. Бонд выскочил наружу, присел, держа пистолет наготове. Фары «шевроле» осветили переулок, раздался отчаянный визг резины на повороте. «Вот сейчас, — подумал Бонд, — пока он еще не выправился…» Трах! Пауза. Трах, трах, трах! Четыре пули с двадцати ярдов точно легли в цель. «Шевроле» так и не выправился. Он въехал на противоположный тротуар переулка, ударил бортом в дерево, отскочил, врезался в фонарный столб, повернулся вокруг своей оси и медленно лег на бок.

Бонд смотрел на это, дожидаясь, когда эхо разбитого металла уляжется в ушах. Из хромированной пасти автомобиля выбилось пламя. Кто-то скребся в окно, пытаясь выбраться наружу. В любой момент пламя могло достать вакуумный насос и пробежать вдоль шасси к бензобаку. Тем, кто внутри, тогда уже будет не помочь.

Бонд рванул было через дорогу, как вдруг услышал стон с переднего сиденья такси. Он повернулся, увидел, что Эрни Кьюрео сполз на пол, забыл о горящем автомобиле, рывком распахнул дверь и склонился над водителем. Всюду была кровь, левый рукав Эрни пропитался ею. Бонд кое-как усадил товарища. Глаза Эрни открылись.

— Ох, брат, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Оттащи меня, сядь на мое место и дуй отсюда. Сейчас явится «ягуар»… Потом отвезешь меня к доктору.

— Ладно, Эрни, — сказал Бонд, сев за руль. — Сделаю все, как надо. — Он включил передачу и понесся по дороге прочь от погребального костра, от напуганных людей, материализовавшихся из сумерек и, прижав руки ко рту, глядящих на пламя.

— Давай, давай, — бормотал Эрни Кьюрео. — Нам бы только выйти на шоссе Боулдер-Дам. В зеркале видишь чего-нибудь?

— Идет приземистая машина с дальним светом, — сказал Бонд. — Может, и «ягуар». Расстояние квартала два. — Он нажал на акселератор, и такси понеслось по пустынному переулку.

— Давай, жми, — сказал Эрни Кьюрео. — Нам надо где-то спрятаться, чтобы они нас потеряли. Ты вот что. При выезде на 95-ю есть «Пещера страстей». Кино «драйв-ин». Вот уже. Тормози. Давай вправо. Видишь огни? Давай туда быстро. Направо. По песку между этими машинами. Гаси огни. Тише. Стоп.

Такси остановилось в заднем из пяти рядов автомобилей, выстроившихся лицом к парившему в небе бетонному экрану, на котором громадный мужчина что-то говорил огромной девице.

Бонд, обернувшись, посмотрел назад вдоль рядов металлических столбиков, похожих на счетчики, которые бывают на автомобильных стоянках. Подключившись к такому столбику, можно было принимать звук внутри машины. Тем временем еще одна-две машины въехали и пристроились в заднем ряду. Ни одна не похожа на «ягуар». Уже стемнело, видно было плохо, и Бонд так и сидел вполоборота, держа въезд под контролем.

Подошла миловидная девушка, одетая пажем, с подносом на ленте, переброшенной вокруг шеи.

— С вас доллар, — сказала она, заглядывая внутрь, нет ли на полу третьего. На правой руке у нее висели маленькие динамики. Она сняла один, подключила его к ближайшему столбику и повесила на окно машины со стороны Бонда. Огромный мужчина и громадная женщина тут же обрели дар речи и горячо заспорили.

— Кока-кола, сигареты, леденцы? — спросила девушка, принимая деньги.

— Нет, спасибо.

— Пожалуйста.

Она медленно пошла в сторону других запоздалых зрителей.

— Мистер, ради Христа, выключи эту дребедень, — взмолился Эрни Кьюрео сквозь зубы. — И смотри в оба. Дадим им еще покататься, потом свезешь меня к врачу. Чтобы вытащил из меня свинец.

Его голос ослаб, и теперь, когда девушка ушла, он полулежал, прислонив голову к двери.

— Это не долго, Эрни. — Бонд повозился с динамиком, нашел выключатель и утихомирил спорщиков. Громадный человек на экране, по-видимому, собирался ударить свою даму, и ее рот широко раскрылся в беззвучном вопле.

Бонд повернулся и стал водить глазами по темному пространству позади машины. По-прежнему ничего. Поглядел на соседние машины. В одной целовались. В другой на заднем сидении — бесформенный тюк. В третьей два чопорных блаженных пожилых лица смотрели наверх. Еще в одной запрокинутая бутылка отразила свет.

И тут в нос ударил запах мускусного бритвенного лосьона. Темная фигура выросла из-под земли, сунула ему в лицо пистолет. Голос по другую сторону машины, где был Эрни, тихо зашептал:

— Привет, друзья, не огорчайтесь.

Бонд посмотрел на жирную физиономию в окне. Глаза холодно улыбались. Влажные губы зашептали:

— Ну-ка, выходь, а то твой дружок будет покойник. У моего приятеля глушитель. А мы с тобой поедем покататься.

Бонд повернул голову, увидел черную колбасину металла, приставленную к шее Эрни, и принял решение.

— Ладно, Эрни, лучше один, чем два. Поеду с ними. Скоро вернусь и повезу тебя к доктору. Береги себя.

— Шутник, — сказал жирный и открыл дверь, держа Бонда под прицелом.

— Извини, друг, — сказал Эрни Кьюрео усталым голосом. — Думаю…

Но тут Эрни получил пистолетом за ухо, рухнул вперед и затих.

Бонд скрипнул зубами. Его мускулы напряглись. Успеет ли он выхватить свою «беретту»? Посмотрел на один пистолет, на другой, взвешивая шансы. Четыре глаза над двумя дулами алчно ловили повод его убить. Два рта улыбались, желая, чтобы он выкинул какую-нибудь штуку. Кровь его стала остывать. Он выждал еще минуту и тогда, держа в их поле зрения свои руки, медленно вышел из машины.

— Иди к воротам, — тихо сказал жирный. — Держись как ни в чем не бывало. Я тебя прикрою. — Его пистолет исчез, но рука была в кармане. Второй гангстер присоединился к ним. Держа правую руку на поясе, он пошел с другой стороны Бонда.

Все трое быстро проследовали к выходу. Впереди по белому песку двигались их длинные тени: из-за гор уже показалась луна.

XIX. ГОРОД ПРИВИДЕНИЙ

Красный открытый «ягуар» стоял снаружи у въезда, прямо под стеной, огораживавшей территорию кинотеатра. Бонд позволил им забрать оружие и сел рядом с водителем.

— Никаких фокусов, если хочешь сохранить башку, — сказал жирный, забираясь на откидное сиденье рядом с клюшками для гольфа. — Ты под прицелом.

— Симпатичный автомобильчик был у вас когда-то, — сказал Бонд, намекая на разбитое ветровое стекло и кусок хромированной стали, торчавший из радиатора, как штандарт, между передних колес без крыльев. — И куда же мы поедем на том, что от него осталось?

— Увидишь, — сказал водитель, костлявый, с бакенбардами и жестоким ртом. Он вырулил на дорогу и, наращивая скорость, повел машину к центру города. Скоро они были в неоновых джунглях, прорезали их насквозь и понеслись по двухполосному шоссе, лентой уходившему через пустыню в горы.

Проехали большой знак «95». Бонд вспомнил рассказ Эрни Кьюрео и понял, что они направляются в Спектрвилль. Он сидел, сгорбившись, защищая глаза от пыли и мошек, размышляя о ближайшем будущем и о том, как отомстить за друга.

Значит, «ягуар» и «шевроле» были посланы, чтобы привезти его к мистеру Спангу. Зачем потребовалось посылать четверых? Ясно, что в ответ на его неповиновение в казино они решили выступить в тяжелом весе.

Машина упоенно летела по идеально прямой дороге. Стрелка спидометра колебалась около восьмидесяти. Телеграфные столбы отлетали назад, как удары метронома.

Внезапно Бонда осенило, что он знает ответ далеко не на все вопросы. Видят ли эти люди в нем стопроцентного врага? Он мог бы отговариваться по поводу рулетки тем, что не понял приказа, а если доставил им немного хлопот, когда за ним припустились эти четверо, то потому, что принял их за людей из соперничающей банды. Бонд живо представил собственный голос, исполненный чувства оскорбленной невинности: «Если я был вам нужен, почему вы просто не позвонили мне в номер?»

По крайней мере, он показал, что годится для любой работы, которую ему мог бы предложить мистер Спанг. Во всяком случае, убеждал себя Бонд, он уже почти достиг своей главной цели: дошел до конца канала и в некотором роде связал Сераффимо Спанга с его братом в Лондоне.

Бонд опустил голову, глядя на светящиеся шкалы приборов, и сосредоточился на предстоявшем разговоре: много ли полезных сведений о канале удастся извлечь? Подумал и об Эрни Кьюрео, о своем долге мести.

Не в его правилах было раздумывать о том, как выбраться самому, когда он достигнет цели. Собственная безопасность его не беспокоила. Он не считал этих людей достойными противниками, испытывая к ним только презрение и неприязнь.

Бонд репетировал в уме разговоры с мистером Спангом, когда к концу второго часа езды почувствовал, что машина сбросила скорость. Поднял голову над приборной доской. Они приближались к высокой проволочной изгороди с воротами и большим плакатом, освещенным одиноким прожектором: «Спектрвилль. Граница города. Не входить. Злые собаки». Машина затормозила под плакатом у железного столба, вмурованного в бетон. На столбе кнопка звонка и небольшая железная решетка, под которой было написано: «Звонить. Сообщить о целях посещения».

Не выходя из машины, водитель протянул руку и нажал кнопку. После паузы металлический голос сказал: «Да?»

— Фрассо и Макконигл, — громко сказал водитель.

— О’кей, — ответил голос. Послышался резкий щелчок. Высокие, затянутые проволокой ворота медленно отворились, и они выехали на узкую грунтовую дорогу. Ворота закрылись. Бонд не без злорадства отметил, что лицо Макконигла, или как его там, было все в пыли и крови налипших на него насекомых.

Дорога с милю длиной шла по каменистой пустыне, поросшей кактусами, похожими на жестикулирующие фигуры. Впереди показалось сияние. Они обогнули отрог горы и стали спускаться под уклон к ярко освещенному поселку, в котором насчитывалось домов двадцать. За ним отраженным лунным светом поблескивала прямая, как стрела, железнодорожная линия, уходившая к далекому горизонту.

Проехав меж серых дощатых домов и заведений с вывесками «Аптека», «Цирюльня», «Фермерский банк», они остановились под шипящими газовыми фонарями у двухэтажного строения, вывеска которого увядшим золотом возвещала: «Салун Пинка Картера», и ниже: «Пиво — Вина».

Из отпиленных, как положено по традиции, до половины пружинных дверей желтый свет лился на улицу, на блестящий черный с серебром дорожный велосипед производства 1920 года, брошенный у края тротуара. Доносились сладкие носовые звуки чуть расстроенного, в стиле «хонки-тонк», пианино, наигрывавшего «Кто ж ее теперь целует?» Эта музыка напомнила Бонду покрытые опилками полы, напитки в стаканах с соломкой, женские ноги в сетчатых чулках. Все выглядело, как в прекрасно поставленном «вестерне».

— Выходи, лайми, — сказал водитель. Все трое с трудом после длительной поездки выбрались из машины и пошли по деревянному тротуару. Бонд нагнулся, чтобы помассировать затекшую ногу и посмотрел на ноги тех двоих.

— Пошел, неженка, — Макконигл подтолкнул его пистолетом. Бонд медленно выпрямился, считая дюймы. Он сильно хромал, идя к двери салуна позади Макконигла. Подождал, пока пружинная дверь отлетит назад в его сторону. Ощутил тычок пистолета шедшего сзади Фрассо.

Вперед! Бонд выпрямился и проскочил через дверь на ее обратном махе. Прямо перед ним был Макконигл, а дальше — ярко освещенный пустой зал, в котором неизвестно для кого бренчало механическое пианино.

Бонд рванулся и, схватив Макконигла за руки повыше локтей, вместе с ним развернулся и пихнул его в дверь навстречу Фрассо, который как раз появился в проеме. Весь дом задрожал, когда столкнулись два тела, и Фрассо, вывалившись назад на улицу, грохнулся на тротуар.

Макконигл отлетел назад и вывернулся лицом к Бонду, который левой ухватился за его плечо и открытой правой в тот же момент крепко дал сверху вниз по пистолету. Макконигл откачнулся на пятках, найдя спиной поддержку дверного косяка. Пистолет грохнулся на пол.

В дверях появилось дуло револьвера Фрассо и быстро нашло Бонда, как нацеливающаяся змея. Почуяв дрожание высунутого сине-желтого язычка, кровь в жилах Бонда взыграла от сладости борьбы. Он бросился на пол за пистолетом у ног Макконигла. Схватил его и сделал два быстрых выстрела вверх от пола, прежде чем Макконигл успел наступить ему на руку и навалиться. Падая, Бонд заметил, что пистолет Фрассо палит из двери прямо в потолок. Снаружи раздался финальный раскат падающего на дощатый тротуар тела.

Макконигл схватил Бонда сверху, и он стал на колени, пригнув голову, чтобы защищать глаза. Пистолет лежал на полу, в пределах досягаемости любой свободной руки.

Некоторое время они беззвучно боролись, как животные. Затем Бонд, став на одно колено, мощно двинул плечом вверх, нанося удар в удачно подвернувшийся нос. Вес противника сполз с него. Бонд начал было выпрямляться, но в этот момент колено Макконигла, словно поршень, долбануло его в нижнюю челюсть так, что зубы лязгнули и потемнело в глазах. Не успел Бонд прийти в себя, как гангстер с ревом бросился на него, пригнув голову и выставив вперед руки.

Бонд извернулся, защищая живот, и голова гангстера пришлась ему в ребра, а оба кулака нанесли удар по корпусу. От боли Бонд с присвистом втянул воздух сквозь зубы, но не перестал следить за головой Макконигла. Развернувшись всем телом, вкладывая в руку всю силу плеча, он нанес хлесткий удар левой.

Голова Макконигла пошла вверх, и Бонд выдал ему еще один правой в челюсть.

От этих двух ударов Макконигл выпрямился и стал валиться назад. Бонд налетел, тесня и осыпая ударами по корпусу, пока гангстер не обмяк. Тогда Бонд схватил его за запястье, нырнул вниз и поймал его щиколотку. Оторвав ее от пола, он собрал все силы, сделал почти полный оборот и швырнул тело боком по комнате.

Сперва раздался мощный звон: это тело Макконигла врезалось в мирно стоявшую пианолу, потом последовал взрыв металлических диссонансов и треск ломаемых досок. Гибнущий инструмент опрокинулся и с грохотом повалился на пол, а на нем, в позе гербового орла лежал распростертый Макконигл.

Среди всех этих звуков Бонд стоял в центре комнаты, тяжело, в голос, дыша. Его ноги заплелись от последнего движения. Он медленно поднял руку, всю в синяках, и провел ею по волосам, с которых что-то капало.

— Порезался, — девичий голос донесся со стороны бара.

Бонд тряхнул головой и медленно повернулся.

В салуне было еще четверо. Они стояли в ряд спиной к бару из красного дерева и латуни, за которым сверкали ряды бутылок до самого потолка. Бонд не имел понятия, давно ли они здесь.

На шаг впереди остальных стоял главный гражданин Спектрвилля, блестящий, неподвижный, властный. Мистер Спанг был одет согласно традиции американского Запада, вплоть до серебряных шпор на отполированных сапогах. Костюм и широкие кожаные черные чапы, которые ковбои надевают на ноги, чтобы защитить их от кактусов, были украшены серебром. Большие руки неподвижно покоились на двух пистолетах с длинными, до половины бедра, стволами и рукоятками из слоновой кости. Широкий черный пояс, на котором висели пистолеты, был весь нашпигован патронами. Своим видом мистер Спанг, казалось бы, должен был вызывать смех, но смешно не было. Его большая голова чуть подалась вперед. Глаза — две холодные свирепые щелки.

Справа от мистера Спанга, положив руки на бедра, стояла Тиффани Кейс. Одетая в том же западном стиле в белое с золотом платье, она выглядела, как героиня фильма «Экни, захвати свой пистолет». Она смотрела на Бонда. Ее глаза сияли. Полный красный рот был приоткрыт; она часто дышала, будто минуту назад ее кто-то поцеловал.

Другую половину квартета составили двое с черных колпаках — те, что явились в «Вершину» расправиться с жокеем. Каждый из них держал по пистолету калибра 0,38. Оба пистолета целились Бонду в живот.

Бонд медленно достал носовой платок и вытер лицо. Голова кружилась, и ярко освещенный салун с его медными украшениями и рекламой давно исчезнувших сортов пива и виски внезапно показался мрачным погребом.

В тишине раздался голос мистера Спанга:

— Взять его, — твердые челюсти, управлявшие четко очерченными тонкими губами, отрезали каждое слово, как ломти мяса. — Пусть кто-нибудь позвонит в Детройт. Скажите ребятам, что они переоценили свои силы. Пусть пошлют еще двоих. И пусть выберут лучше, чем в прошлый раз. И пусть кто-нибудь приберет здесь. О’кей?

Послышался слабый звон шпор, и мистер Спанг вышел из комнаты. Бросив на Бонда взгляд, вместивший в себя нечто большее, чем просто предостережение, следом вышла Тиффани.

Оставшиеся подошли к Бонду. Тот, что побольше, сказал:

— Ты слышал?

Бонд медленно последовал за девушкой, а двое пошли сзади.

За баром была дверь. Бонд очутился в станционном зале ожидания с лавками, старыми объявлениями о прибытии и отправлении поездов, плакатами, воспрещавшими публике плевать на пол.

— Направо, — сказал один из конвоиров. Бонд повернул и через наполовину отпиленную пружинную дверь вышел на дощатую платформу.

Тут он было приостановился, но сразу же ощутил ствол пистолета, вонзившийся под ребра.

Его взору предстал, должно быть, самый красивый поезд в мире. Впереди — старый паровоз класса «Свет Нагорья» выпуска примерно 1870 года, который, как доводилось ему слышать, не знал себе равных по элегантности. Полированные латунные поручни, гофрированный защитный свод, тяжелый сигнальный колокол над длинным лоснящимся котлом поблескивали в свете шипящих газовых фонарей. Струйка дыма вилась над высокой пузатой трубой. Большой каукетчер, решетка, когда-то применявшаяся для того, чтобы оттеснять скот с железнодорожного полотна, был увенчан тремя массивными медными фонарями: повыше, чуть впереди, у основания трубы — мощный главный фонарь; два штормовых — внизу. Над ведущими колесами изящными золотыми буквами ранневикторианской эпохи было выведено: «Кэннонболл», и это название повторялось на черном с золотом тендере, набитом березовыми поленьями, позади высокой прямоугольной кабины машиниста.

К тендеру был прицеплен темно-бордовый «пульман», с арочными окнами над узкими панелями красного дерева, обведенными кремовой краской, между ними овальная пластина с надписью: «Сьерра Белле». Над окнами, пониже чуть выступающей крыши, заглавными кремовыми буквами по темно-синему — имена старых владельцев: Тонопа и Тайдуотер.

— Что, лайми, никогда такого не видал? — с гордостью спросил один из конвоиров. — Иди-иди! — голос под черным шелковым колпаком звучал глухо.

Бонд медленно прошел к поезду и вступил на наблюдательную платформу с латунными поручнями и сияющим тормозным колесом посередине. Впервые в жизни он понял, что значит быть миллионером, и внезапно, также впервые, подумал: а ведь для Спанга все это имеет громадное значение.

Внутреннее убранство «пульмана» сверкало викторианской роскошью. Свет маленьких хрустальных люстр отражался в полированных стенах красного дерева, играл в серебряной отделке, в вазах резного стекла. Ковры и портьеры цвета красного вина. Выпуклый кремовый потолок украшен овальными медальонами, изображавшими херувимов в гирляндах и венках на фоне неба и облаков. Кремовыми были и планки венецианских жалюзи.

Сначала они попали в маленькую столовую с остатками ужина на двоих — корзиной фруктов и открытой бутылкой шампанского в серебряном ведерке. Затем прошли в узкий коридор с тремя дверьми, которые вели, как предположил Бонд, в спальные и туалетную комнату. Конвоиры то и дело наступали ему на пятки, и, наконец, он очутился в гостиной. В дальнем ее конце, спиной к маленькому камину с книжными полками по бокам, роскошно сверкавшими золотым тиснением кожаных переплетов, стоял мистер Спанг. Поодаль, в красном кожаном кресле у небольшого письменного стола, сидела Тиффани Кейс — будто аршин проглотила. Бонду не понравилось, как она держит сигарету — нервно, искусственно. Словно ей страшно.

Бонд сделал несколько шагов к удобному креслу, повернул его и уселся к ним лицом, положив ногу на ногу. Достал портсигар, закурил, сделал глубокую затяжку и медленно, спокойно выпустил дым меж зубов.

У мистера Спанга в середине рта торчала незажженная сигара. Он вынул ее.

— Останься здесь, Уинт. Кидд, ты иди делай, что велено. — Сильные зубы откусывали слова, как кусочки сельдерея. — Теперь вы. — Его глаза сердито сверкнули на Бонда. — Кто вы и что вообще происходит?

— Я хотел бы чего-нибудь выпить, если мы собираемся разговаривать, — сказал Бонд.

Мистер Спанг холодно смерил его взглядом.

— Дай ему, Уинт.

Бонд полуобернулся к Уинту:

— Бурбон с ключевой водой. Половина на половину.

Послышалось гневное ворчание, а за ним скрип половиц, по которым тяжеловес шел вдоль вагона. Бонду не очень понравился вопрос мистера Спанга. Он мысленно прошелся снова по своей легенде. Как будто она в порядке. Он сидел и курил, оценивающе глядя на мистера Спанга.

Прибыл бурбон. Охранник так сунул стакан в руку Бонда, что часть содержимого выплеснулась на ковер.

— Спасибо, Уинт, — сказал Бонд, сделал большой глоток и поставил стакан на пол. Снова посмотрел в напряженное твердое лицо.

— Мне просто не нравится, когда на меня давят, — сказал он непринужденно. — Я выполнил работу, получил деньги. Если я решил поиграть на них — это мое дело. Я же мог и проиграть. Но когда ваши люди стали дышать мне в шею, я потерял терпение. Если вы хотели со мной поговорить, почему бы просто не позвонить по телефону? Приставить хвост — это как-то не по-дружески. А потом они стали вести себя грубо, начали стрелять, и я понял, что мне пора действовать самому.

Черно-белое лицо на фоне красочных книг не смягчалось.

— Вы многого не понимаете, — тихо сказал мистер Спанг. — Я лучше введу вас в курс дела. Вчера я получил шифровку из Лондона. — Он запустил руку в нагрудный карман своей черной рубахи и медленно вытащил оттуда листок бумаги, продолжая смотреть Бонду в глаза.

Бонд понял, что в этой бумажке плохие новости, действительно плохие.

— Это от одного доброго друга в Лондоне, — сказал мистер Спанг и медленно перевел взгляд с Бонда на лист бумаги. — Здесь написано: «Из надежных источников стало известно, что Питер Франкс задержан полицией по неопределенному обвинению. Необходимо любой ценой задержать подставного курьера. Установите степень опасности для наших операций. Устраните его и доложите об исполнении».

В вагоне воцарилась тишина. Мистер Спанг поднял глаза от бумаги и снова уставился на Бонда.

— Ну, мистер как вас там, сейчас с вами произойдет нечто страшное.

Бонд знал, что к этому идет, и частью рассудка медленно переваривал это знание, прикидывая, что они будут делать. Но в то же время он видел, что получил ответ на вопрос, ради выяснения которого приехал в Америку. Оба Спанга действительно представляют начало и конец канала алмазной контрабанды. В этот момент он завершил работу, за которую взялся. Теперь требуется передать эту информацию в Лондон.

Бонд взял в руку стакан. Кусочки льда загремели, когда он сделал последний большой глоток, поставил стакан и чистыми глазами взглянул на мистера Спанга.

— Я принял работу от Питера Франкса. Ему она не нравилась, а мне были нужны деньги.

— Не болтай, — твердо произнес мистер Спанг. — Ты работаешь в полиции или на какую-нибудь частную компанию, и я хочу знать, кто ты, на кого работаешь, что тебе известно, что ты делал в «Вершине» рядом с тем жокеем, почему у тебя пистолет, где ты научился с ним обращаться, как ты связался с Пинкертонами и с тем липовым таксистом. И так далее. У тебя вид ищейки и ты ведешь себя, как ищейка. — Он повернулся с неожиданной злостью к Тиффани Кейс. — И как ты могла взять его в дело, идиотка? Ума не приложу!

— Как же, не приложишь, — взвилась Тиффани Кейс. — Мне дал его Эй-Би-Си, это же он все решает! Может, ты думаешь, я должна была сказать Эй-Би-Си, чтобы он поискал кого-то еще? Только не я. Я знаю свое место. И не думай, что можешь мной распоряжаться! Кстати, откуда ты знаешь, может, он правду говорит! — Ее глаза переметнулись на Бонда, и он уловил в них страх, страх за него.

— Что ж, выясним, — сказал мистер Спанг, — и будем выяснять до тех пор, пока не расколется, а если он думает, что выдержит, то скоро передумает. — Он взглянул поверх головы Бонда на охранника. — Уинт, возьми Кидда и приходите с бутсами.

Бутсы?

Бонд сидел молча, мобилизуя все свои силы, все мужество. Бесполезно спорить с мистером Спангом или пытаться бежать, находясь в пустыне, в пятидесяти милях от ближайшего жилья. Но он выходил и из худших передряг. Пока что они не собираются его убивать — он ничего им еще не выдал. У него есть Эрни Кьюрео, есть Феликс Лейтер. Может быть, есть и Тиффани Кейс. Он посмотрел на нее. Она опустила голову, рассматривая свои ногти.

Бонд услышал, что охранники вернулись.

— Возьмите его на платформу, — сказал мистер Спанг и облизнул тонкие губы. — Пляска с притопами по-бруклински. Восемьдесят процентов. О’кей?

— О’кей, босс, — голос принадлежал Уинту и прозвучал сладострастно.

Двое в колпаках вышли вперед, сели рядком на темно-красный диван против Бонда, поставили футбольные бутсы на толстый ковер и стали расшнуровывать свои ботинки.

XX. ИЗ ВЕРШИНЫ ВЫБИВАЕТСЯ ПЛАМЯ

Черный водолазный костюм плотно облегал тело. Всюду жало до боли. Почему, черт возьми, не проверили, правильно ли снята мерка? Под водой было очень темно, сильное морское течение сносило его к кораллу. Приходилось что было сил плыть против течения. Что-то ухватило его за руку. Дьявол!..

— Джеймс. Ради Бога, Джеймс! — Она отняла губы от его уха и, отчаявшись, изо всей силы ущипнула обнаженную окровавленную руку. Наконец Бонд, лежавший на деревянном полу, приоткрыл распухшие веки и посмотрел вверх, на нее. Вздохнул неровно.

Она расталкивала его, боясь, что он снова потеряет сознание. Он как будто понял, перевернулся и попытался встать на четвереньки. Его голова висела, как у раненого зверя.

— Ты можешь идти?

— Подожди… — Хриплый шепот, вырвавшийся из его потрескавшихся губ, звучал, как чужой. Наверное, она не расслышала. — Подожди, — сказал он опять и мысленно начал обследовать собственное тело, чтобы узнать, что от него осталось. Руки свои и ноги он чувствовал. Мог двигать головой из стороны в сторону. Видел отсветы луны на полу. Мог слышать ее. Вроде бы все в порядке, но не было желания двигаться. Пропала сила воли. Ему хотелось только спать. Или даже умереть. Все что угодно, лишь бы унялась боль, боль, которая резала, колотила, грызла его; лишь бы забыть о четырех бутсах, обрушивших на него бесконечные удары, о том, как ухали и крякали два негодяя с лицами, скрытыми под черными колпаками.

Как только он подумал о них и о мистере Спанге, воля борца вернулась к нему, как живительный поток, и он пробормотал:

— Порядок, — и опять: — Порядок, — чтобы она уже точно расслышала.

— Мы на станции, — прошептала Тиффани. — Нам надо добраться до конца платформы. Налево, за дверь. Ты меня слышишь, Джеймс? — Она протянула руку и убрала его влажные липкие волосы со лба.

— Я поползу. За тобой.

Она поднялась на ноги и открыла дверь. Бонд заскрежетал зубами и выполз на платформу, залитую лунным светом. Увидел на земле темное пятно. Должно быть, здесь его избивали. Вскипела ярость, жажда мести, и это придало ему сил. Он неловко встал на ноги и тряхнул головой, чтобы избавиться от топивших его красно-синих волн. Тиффани Кейс обхватила его рукой, и они побрели туда, где платформа плавно спускалась к земле вдоль поблескивавших рельсов.

Там, в тупике, стояла дрезина. Бонд остановился и уставился на нее.

— А бензин?

Тиффани показала на ряд канистр у станционной стены.

— Заправила уже, — шепотом ответила она. — На этой штуке они проверяют линию. Я могу ею управлять. Скорее, забирайся, — она тихонько засмеялась. — Следующая остановка — Райолайт.

— Бог мой, какая ты умница, — прошептал Бонд. — А шуму будет, когда мы запустим эту штуку! Постой. У меня идея. Спички есть?

Боль наполовину спала. Он часто дышал сквозь зубы. Отвернулся и сфокусировал глаза на тихих, сухих, как торф, строениях.

На Тиффани были брюки и рубашка. Она порылась в кармане брюк и дала ему зажигалку.

— Что за идея? Нам надо двигаться.

Бонд нагнулся к канистрам с бензином и стал их открывать, выливая содержимое на деревянные стены и платформу. Опорожнив с полдюжины емкостей, он вернулся к Тиффани.

— Заводи…

Превозмогая боль, он наклонился и поднял скомканную газету, валявшуюся около полотна. Послышался злобный вой стартера. Заработал, деловито тарахтя, двухтактный двигатель.

Бонд пустил в ход зажигалку. Огонь вцепился в газету, и Бонд швырнул ее на канистры. Пламя едва не настигло его, когда он бросился назад, к маленькой платформе дрезины. Тиффани включила сцепление, и дрезина двинулась по рельсам. С грохотом, качаясь, прошла стрелки и покатилась по главной колее. Спидометр дрожал на отметке «30», и волосы Тиффани развевались на ветру, словно знамя.

Бонд обернулся и стал смотреть на громадный цветок огня, который они оставили позади. Он почти слышал треск сухих досок, крики заспанных людей, выскакивавших из своих комнат. Вот бы огонь нашел Уинта с Киддом! Да еще захватил краску на «пульмане»! Да еще поджег дрова в тендере «Кэннонболла»! И вообще спалил бы все эти гангстерские цацки!

Но у них с Тиффани были свои заботы. Который час? Бонд вдохнул прохладный воздух и попытался заставить снова работать свой мозг. Луна висела низко. Четыре часа? Бонд с трудом продвинулся вперед по платформе к двум перевернутым ведрам, на одном из которых сидела Тиффани. Опустился рядом. Обнял ее за плечи. Она повернула голову и улыбнулась.

— Вот это побег! — крикнула она, преодолевая шум двигателя и стук железных колес по рельсам. — Как в старом фильме Бастера Китона. Как ты? — Она осмотрела его лицо. — Ты ужасно выглядишь.

— Главное, ничего не сломано. Наверно, это и означает «восемьдесят процентов». — Он кисло улыбнулся. — Что ж, лучше, когда бьют, чем когда стреляют.

Ее лицо сморщилось в болезненной гримасе.

— А мне пришлось сидеть и делать вид, будто мне все равно. Спанг был там, слушал, наблюдал за мной. А потом они связали тебя, бросили в зал ожидания и, довольные, пошли спать. Я подождала примерно час у себя в комнате и принялась за дело. Труднее всего было тебя разбудить.

Бонд крепче обнял ее.

— Когда боль немного уляжется, я скажу, что я о тебе думаю. Ну, а что дальше, Тиффани? Ты же попадешь в переплет, если они нас схватят. Кто эти люди в колпаках, Уинт и Кидд? Что они собираются делать? Я бы не прочь еще разик взглянуть на них обоих.

Тиффани покосилась на мрачную складку разбитых губ.

— Я никогда их не видела без колпаков. Считается, что они из Детройта. Их пускают в ход, если надо кого-то отделать, и тому подобное. Наверняка они уже припустились за нами. Но за меня не бойся. — Она бросила на него сияющий и счастливый взгляд. — Первым делом надо привести эту таратайку в Райолайт. А там найдем где-нибудь машину и доберемся до границы штата Калифорния. У меня полно денег. Потом мы покажем тебя врачу, закажем тебе ванну, рубашку и будем думать дальше. Твой пистолет у меня. Его принес один из обслуги, когда они кончили собирать то, что осталось от тех двух ребят, которых ты раскидал в салуне «Пинк Гартер». Я его взяла, после того, как Спанг лег спать.

Она расстегнула рубашку и вынула из-за пояса брюк «беретту». Бонд взял пистолет, ощутив на металле тепло ее тела. Щелчком выбил магазин. Осталось три патрона. И один в стволе. Он вернул магазин на место, поставил пистолет на предохранитель и заткнул его за пояс. Только теперь до него дошло, что пиджак исчез. Один из рукавов рубашки висел клочьями. Он оборвал и выбросил их. Попытался нащупать портсигар в правом кармане брюк. Его тоже не было. Но в левом по-прежнему лежали паспорт и портмоне с записной книжкой. Вытащил их, рассмотрел при лунном свете: сильно пострадали, но деньги в портмоне на месте. Он положил все обратно в карман.

Дрезина шла, разрезая тишину ночи мурлыканьем маленького мотора и лязгом колес. Насколько хватал глаз, тонкая серебристая колея уходила к горизонту, изредка прерываемая рычагами стрелок там, где от нее по кривой, к Призрачным горам, возвышавшимся справа, отходила заржавленная ветка. Слева была лишь бескрайняя пустыня. На фоне первых признаков приближавшейся утренней зари можно было разобрать силуэты кактусов. Милях в двух слева от железной дороги в лунных лучах тускло отсвечивала 95-я автострада.

Дрезина весело катилась по рельсам. Она не требовала внимания: органы управления состояли из тормоза и рычага с поворотной муфтой акселератора. Тиффани даже не держала его; и без того спидометр оставался все время на тридцати. Пролетали мили, минуты. Бонд, несмотря на боль, то и дело оборачивался, вглядываясь в красное зарево позади.

Они пробыли в пути уже около часа, когда слабый гул — то ли в воздухе, то ли в рельсах — заставил Бонда замереть. Он опять посмотрел через плечо. Не показался ли между ними и псевдозарей пожара маленький светлячок?

— Тебе там сзади ничего не видно? — сказал он.

Она обернулась. Затем, не говоря ни слова, приглушила мотор. Оба прислушались. Да, звук шел от рельсов — не более чем отдаленные вздохи.

— Это «Кэннонболл», — твердо сказала Тиффани. Она резко повернула муфту акселератора, и дрезина снова помчалась вперед.

— Сколько он делает в час?

— Может быть, шестьдесят.

— А до Райолайта далеко?

— Миль тридцать.

Некоторое время Бонд молча прикидывал цифры.

— Должно быть, он уже недалеко. Точно трудно сказать. Ты можешь ехать быстрее?

— Не могу, — мрачно ответила она. — Даже если бы я была не Кейс, а Кейси Джонс, герой мифов и преданий.

— Ладно, ничего. Может, он по дороге взорвется или еще что-нибудь.

— Как же! Пружина лопнет или ключ от мотора дома оставили. В пижаме.

Пятнадцать минут они неслись в тишине, и теперь Бонд уже ясно видел большой фонарь паровоза, разрезавший ночную тьму милях в пяти от них, и сердитый фонтан искр над большой трубой. Рельсы дрожали под ними, и то, что первоначально слышалось, как отдаленные вздохи, теперь превратилось в угрожающее воркотанье.

«Так у него могут дрова кончиться», — подумал Бонд и невзначай спросил Тиффани:

— Надеюсь, у нас хватит бензина?

— Хватит. Я залила целую канистру. Индикатора нет, но этой штуке одного галлона хватает на целую вечность.

Только она это сказала, как мотор вдруг кашлянул, комментируя, но продолжал работать.

— Господи! — сказала Тиффани. — Ты слышал?

Бонд промолчал, чувствуя, как взмокли его ладони.

Двигатель опять закашлялся.

Тиффани Кейс осторожно взяла в руку муфту акселератора.

— Ну пожалуйста, дорогой, замечательный, — умоляла она. — Прошу тебя, будь умницей.

В ответ снова кашель и шипенье. И опять кашель… И вдруг наступила тишина. Они все еще катились вперед. Двадцать пять, говорил спидометр; двадцать… пятнадцать… десять… пять…

Тиффани в последний раз отчаянно крутанула акселератор, ударила ногой по двигателю, и они стали.

Бонд выругался. Пересиливая боль, спустился на землю, прошел, хромая, к бензобаку сзади, вытащил из кармана брюк окровавленный носовой платок. Отвернул крышку и опустил платок так, чтобы он достал до дна бака. Вытащил, попробовал рукой, понюхал. Сухой, как кость в пустыне.

— Вот такие дела, — сказал он Тиффани. — Теперь давай хорошенько подумаем. — Он огляделся. Слева никакого прикрытия. До шоссе не меньше двух миль. Справа горы, до них около четверти мили. Они могут пойти туда и спрятаться. Но надолго ли? Похоже, это давало больше шансов. Почва под ногами дрожала. Он посмотрел вдоль линии на сияющий неумолимый глаз. Сколько до него? Две мили? Заметит ли Спанг вовремя дрезину? Сможет ли остановиться? Вот бы поезд сошел с рельсов! Но тут он вспомнил большой каукетчер, который сметет с пути дрезину, как пучок соломы.

— Давай, Тиффани, нам надо двигаться.

Но где она? Он обошел дрезину. Тиффани, тяжело дыша, бежала вдоль колеи назад, к нему.

— Тут рядом, впереди, боковая ветка. Если мы сумеем откатить туда дрезину и если ты одолеешь старую стрелку, они пройдут мимо.

— Господи, — медленно сказал он с благоговением в голосе. — Есть на свете чудеса! Помоги-ка.

Он наклонился и, скрежеща зубами от боли, начал толкать дрезину вперед. Стронувшись с места, она поехала легко. Нужно было только идти за ней и немного подталкивать. Они прошли стрелку, но Бонд продолжал подталкивать ее еще ярдов двадцать.

— Какого черта? — зашипела Тиффани.

— Давай, — сказал Бонд, проворно ковыляя туда, где находился ржавый рычаг стрелки. — Пустим «Кэннонболл» по боковой.

— Ну и ну! — сказала она с уважением. Потом они оба уцепились в рычаг. Избитые мышцы Бонда раскалывались от напряжения.

Постепенно ржавый металл сместился из положения, в котором находился недвижно пятьдесят лет. Миллиметр за миллиметром щель в рельсах расширялась, повинуясь их усилиям.

Ну вот, наконец, все в порядке. Бонд стал на колени, свесил голову, отдыхая.

Скоро на землю упал свет паровоза. Тиффани растолкала Бонда, он поднялся на ноги и побрел обратно к дрезине. Воздух вокруг наполнился громом и печальным звоном колокола, исходившим от стремительно приближавшегося к ним, ревущего огненного зверя.

— Ложись и не двигайся, — крикнул Бонд, перекрывая грохот, и толкнул ее на землю позади дрезины, создававшей эфемерное прикрытие. Затем он быстро проковылял на обочину колеи, вынул свой пистолет и стал, как на дуэли, боком по линии огня, чуть откинувшись назад и целя в большой глаз, мчавшийся на него впереди вулканического вихря огня и дыма.

«Господи, что за чудовище! Завернет или проскочит вперед и раздавит их?»

Все ближе… «Пфффт!» Хлестнуло по земле рядом с ним, а в кабине машиниста сверкнуло.

«Буинн!» Еще вспышка, и пуля, попав в рельс, взвилась в ночной воздух.

«Трах-трах-трах!» Он теперь слышал выстрелы, перекрывавшие рев машины. Мимо уха звонко просвистела пуля.

Бонд не торопился стрелять. У него только четыре пули, и он знает, когда пустить их в ход.

И тут, не доехав до него двадцати ярдов, паровоз с грохотом метнулся на боковую ветку, резко качнувшись и сбросив в сторону Бонда поленья с верхушки тендера.

Раздался пронзительный скрежет металла: это реборды шестифутовых ведущих колес грызли рельсы на повороте. В дыме и пламени промелькнула колотящаяся машина. За ней — кабина. Внутри — черная с серебром распростертая фигура Спанга, который одной рукой вцепился в боковую стену кабины, а другой тянулся к железной рукоятке дроссельного рычага.

Пистолет Бонда выкрикнул свои четыре слова. Видно было, как белое лицо вскинулось к небу, — и большой, черный с золотом паровоз умчался к темному силуэту Призрачных гор. Луч его главного фонаря пронизывал тьму впереди, а колокол все звонил печально: «Дин-дон, дин-дон, дин-дон».

Бонд медленно засунул пистолет в карман брюк и стоял, глядя вслед гробу мистера Спанга. Дымный след вился над головой и закрыл луну ненадолго.

Тиффани Кейс подбежала к нему. Они стали бок о бок, глядя на пламенеющее знамя над высокой трубой, слушая, как горы отбрасывают эхо пыхтящего паровоза. Она схватила его за руку, когда машина, внезапно свернув, исчезла за отрогами гор. Теперь были слышны лишь отголоски работающей машины, да красное сияние время от времени отсвечивало от скал. «Кэннонболл» несся дальше, вниз по расселине, в самое чрево гор.

Внезапно показался огромный язык пламени и донесся металлический скрежет, будто боевой корабль наскочил на риф. Затем послышался приглушенный звон, словно из-под ног, и наконец, как бы из недр земли, глубокий раскат грома, многократно повторенный горным эхо.

Когда же шум улегся, воцарилась бесконечная, звенящая тишина. Бонд глубоко вздохнул, будто только проснулся. Итак, пришел конец одному из Спангов, одному из лютых, актерствующих переростков — создателей спанговской банды. Это был гангстер, окруженный театральным реквизитом, но это не меняло того факта, что он намеревался убить его, Бонда.

— Пошли отсюда, — твердо сказала Тиффани Кейс. — С меня хватит.

Напряжение спало, и Бонд почувствовал, что боль возвращается.

— Да, — ответил он коротко. Он был рад повернуться спиной к видению вскинувшегося белого лица в прекрасной черной машине на полном ходу. Голова кружилась. Интересно, не грезит ли он? — Нам надо выйти на дорогу. Идти будет тяжело. Пойдем.

Потребовалось полтора часа на то, чтобы пройти две мили. У кромки бетонного шоссе Бонд без памяти повалился прямо в придорожную грязь. Дошел он только благодаря Тиффани. Не будь ее, он, не в состоянии двигаться по прямой, плутал бы среди кактусов, утесов, слюдяных скал, пока не исчерпал бы все силы, и солнце жаркими лучами прикончило бы его.

И сейчас она сидела на земле, прижав к себе его голову, что-то тихонько говорила, вытирала пот с его лица уголком своей рубашки.

Время от времени она смотрела в обе стороны прямой бетонной дороги, терявшейся у горизонта в горячем мареве раннего утра.

Час спустя она вскочила на ноги, заправила рубашку и вышла на середину проезжей части. Низкий черный автомобиль явился из пляски раскаленного воздуха, скрывавшего отдаленную долину Лас-Вегаса.

Машина остановилась прямо перед ней. Из окна высунулось ястребиное лицо под взъерошенной копной соломенных волос. Живые серые глаза быстро оглядели ее с головы до ног, глянули на фигуру мужчины, лежавшего в пыли у дороги, снова на нее. Затем, растягивая слова на техасский манер, водитель сказал:

— Феликс Лейтер, мэм. Готов служить. Чем могу быть полезен в это дивное утро?

XXI. НИЧТО ТАК НЕ СБЛИЖАЕТ, КАК СОСЕДСТВО

— … а приехав в город, звоню моему приятелю Эрни Кьюрео. Джеймс знает его. У жены истерика: Эрни в больнице. Я еду прямо туда, он говорит мне, какой счет, и я вижу, Джеймсу нужно подкрепление. И вот я вскакиваю на мою черную кобылу и галопом через ночь. Еду и вижу свет в небесах. Ну, думаю, м-р Спанг устроил себе пикничок. Ворота в заборе открыты.

Я решаю присоединиться к празднику. Хотите верьте, хотите нет, во всей деревне никого, кроме одного парня со сломанной ногой и многочисленными контузиями. Ползет себе на карачках, хочет уйти. Я подумал, он здорово похож на одного молодого дуболома из Детройта по имени Фрассо. Эрни Кьюрео сказал, что это один из тех двоих, которые взяли Джеймса. Парень этого и не отрицал. Я, в общем, представил себе картину и решил, что моя следующая остановка в Райолайте. Я говорю парню, что скоро ему составят компанию ребята из пожарной части. Довел его до ворот и оставил, а через пару минут гляжу — девушка какая-то стоит посреди пустыни, будто ею кто выстрелил из пушки. Вот такие дела. А теперь вы рассказывайте.

«Значит, это не сон, и я действительно лежу на заднем сидении «Студиллака», а под головой у меня колени Тиффани. И это Феликс везет меня с бешеной скоростью туда, где спокойно, где есть врач, ванна, еда, питье, возможность спать, спать сколько влезет». Бонд пошевелился и ощутил в своих волосах руку Тиффани, руку, говорившую, что все это на самом деле, как он и надеялся… И он продолжал лежать спокойно, ничего не говоря, и каждое мгновенье принадлежало ему, и он слушал их голоса под шорох колес.

Дослушав рассказ Тиффани, Феликс Лейтер почтительно свистнул.

— Ну и ну, — сказал он. — Выходит, вы вдвоем раздраконили всю спанговскую шайку. Что ж теперь будет? Здесь полно всякой шушеры, которая расстроится, что вышло не по ее. Она захочет мести.

— Да уж, — сказала Тиффани, — Спанг был членом синдиката в Вегасе, а эти ребята крепко держатся друг за друга. Есть еще Шейди Три с его громилами — Уинтом и Киддом. Поэтому надо нам поскорее перебраться через границу штата. А дальше?

— Все пока идет хорошо, — сказал Феликс Лейтер. — Через десять минут мы в Битти. Затем выбираем 58-ю дорогу, и через полчаса пересекаем границу. Потом долгий путь через Долину Смерти и перевал. Спускаемся в Оланчу, где попадаем на № 6. Можем там остановиться, показать Джеймса врачу, поесть и почиститься. А потом снова по «шестерке» до Лос-Анджелеса. Ехать порядком, но к обеду прибудем. Отдохнем, поразмыслим. Думаю, нужно вас с Джеймсом вывезти из страны, да побыстрее. Эти ребята попробуют поставить на вас мышеловки. Самое лучшее, если удастся вас посадить сегодня вечером на самолет до Нью-Йорка, а завтра отправить в Англию.

— Пожалуй, разумно, — сказала она. — Только кто он, этот Бонд? Чем он занимается? Он что, сыщик?

— Вы лучше сами его спросите, мэм, — услышал Бонд осторожные слова Лейтера. — Но особенно тревожиться нечего. Он присмотрит за вами.

Бонд улыбнулся, и в последовавшей затем тишине впал в неспокойный сон, который продолжался, пока они не прошли половину пути по Калифорнии и не остановились у белой калитки с надписью: «Доктор Отис Фэйрплей».

А потом, горой бинтов, сдобренных ртутной мазью, умытый, побритый, обильно позавтракав и возвратившись к жизни, он снова сидел в машине. Тиффани опять стала иронической и бескомпромиссной, Бонд старался быть полезным, высматривая полицейских, следивших за соблюдением предела скорости, а Лейтер гнал машину со скоростью восемьдесят миль в час по бесконечной слепящей дороге к далекой череде облаков, скрывавший горы Хай-Сьеррас.

Через какое-то время они, не торопясь, ехали по бульвару Сансэт между пальмами и изумрудными лужайками. Покрытый пылью «Студиллак» выглядел диковато среди сияющих «корветов» и «ягуаров». Наконец, уже к вечеру, они сидели в темном прохладном баре гостиницы «Беверли-хиллз». В вестибюле стояли новые чемоданы с модной голливудской одеждой, и, глядя на израненное в боях лицо Бонда, никак нельзя было сказать, что работа в студиях уже закончилась.

На столе стоял телефон. Феликс Лейтер закончил уже четвертый после их прибытия разговор с Нью-Йорком.

— Ну, все в порядке, — сказал он, кладя трубку. — Мои парни устроили вас на «Елизавету». Рейс был отложен из-за забастовки в порту. Отправление завтра вечером, в восемь. Они встретят вас утром в аэропорту «Ла-Гуардиа» с билетами, вы сможете погрузиться в любое время после обеда. Они забрали из «Астора» остатки твоих вещей, Джеймс, «дипломат» и знаменитую сумку для гольфа. Вашингтон обещал выдать паспорт для Тиффани. В аэропорту будет человек из госдепартамента. Вам обоим придется заполнить несколько анкет. Это Обеспечили мои старые приятели из ЦРУ. Дневные газеты уже подняли трезвон: «Город-призрак уходит на Запад» и прочее. Нашего друга Спанга пока не обнаружили. И ваших имен в газетах нет. Полиция вас пока не ищет. Но один из агентов донес, что подпольные синдикаты начали розыск, распространили приметы и назначили по десять грандов за ваши головы. Вам надо линять по-быстрому. На пароход лучше садитесь порознь. Заберитесь в свои каюты и никуда не показывайтесь. Когда докопаются до той старой шахты, тут такое начнется! Вышло-то минимум три трупа на ноль, а они не любят проигрывать с таким счетом.

— Молодцы Пинкертоны, — восхищенно заметил Бонд. — Но убираться нам, конечно, надо. Я думал, ваши гангстеры — всего-навсего итальянское отребье, всю неделю набивают себе животы пиццей и пивом, а по субботам идут бомбить гараж или аптеку, чтобы было что поставить на скачках. Но в их репертуаре, как выяснилось, много силовых приемов.

Тиффани Кейс презрительно рассмеялась.

— Тебе надо мозги проверить, — сказала она. — Если мы благополучно сядем на «Лиззи» — это будет чудо. Представь себе! Спасибо вот капитан Крюк дает нам шанс, а то хороши бы мы были! «Отребье»!

Феликс Лейтер затрясся от смеха.

— Ну-ну, птенчики, — сказал он, глядя на часы. — Пора ехать. Мне надо вернуться в Вегас и начать писки скелета нашего почившего друга Шай-Смайла. А вам — поспеть на самолет. Можете продолжить сражение на высоте двадцать тысяч футов, сверху все лучше видно. Может быть, даже решите подружиться. Знаете, есть такая пословица, — он поманил официанта, — «Ничто так не сближает, как соседство».

Лейтер отвез их в аэропорт. Они вышли из машины. Бонд почувствовал комок в горле, когда долговязая фигура поковыляла к своему автомобилю, тепло обнявшись напоследок с Тиффани Кейс.

— Хороший у тебя друг, — сказала она, глядя вслед Лейтеру.

Тот тем временем захлопнул дверь, послышался глубокий гул мотора, и машина, набирая скорость, отправилась в свой долгий путь через пустыню.

— Да, — отозвался Бонд, — Феликс — парень что надо.

В лунном свете блеснул стальной крюк, которым Лейтер помахал им на прощанье. Когда пыль уже оседала на дорогу, стальной голос по радио возвестил:

— Объявляется посадка на самолет компании «Трансуорлд Эйр-лайнз», рейс 93. Пассажиров просим пройти к воротам № 5, обслуживающим рейсы на Чикаго и Нью-Йорк. Прошу на посадку.

Через стеклянные двери они сделали свои первые шаги на длинном пути через полмира к Лондону.

Новая машина «Супер-Джи Констеллэйш» ревела над спящим континентом. Бонд лежал в удобном гамаке, ожидая, когда сон успокоит томящееся от боли тело.

Он думал о милом лице, невинном и беззащитном во сне. Презрительное выражение сошло с серых глаз. Исчез иронический изгиб в углах страстного рта. Бонд чувствовал, что еще чуть-чуть, и он влюбится в нее. А она? Насколько силен в ней протест против мужского начала, родившийся в ту ночь в Сан-Франциско, когда мужчины вломились в ее комнату и взяли ее? Выйдет ли когда-нибудь девочка, женщина из-за баррикады, которую она воздвигла в ту ночь против всех мужчин в мире? Выберется ли когда-либо из раковины, которая становится все тверже с каждым годом одиночества?

Бонд вспомнил моменты, когда он знал ответ, моменты, когда живая, страстная женщина радостно выглядывала из-под маски тертого калача, контрабандистки, подставного игрока, карточного крупье — и говорила: «Возьми меня под руку, открой дверь, и мы уйдем с тобой вместе к солнечному свету. Не бойся, я сумею идти в ногу с тобой. Я всегда шла в ногу с тобой в моих помыслах, но ты не приходил, и я всю жизнь внимала не той музыке».

Да, подумал он, все будет хорошо. С этой стороны. Но готов ли он к последствиям? Взять ее руку можно только навсегда. Он окажется в роли врачевателя, психотерапевта, на которого пациентка перенесет свою любовь и веру в то, что он выведет ее из болезни. И не будет большей жестокости, чем, взяв ее, потом бросить. Готов ли он к тому, как это отзовется на его жизни, его карьере?

Бонд перевернулся на другой бок и отложил эту проблему на завтра. Слишком рано ее решать. Поживем — увидим. Торопиться не надо.

Он заставил себя переключиться мыслями на М., на работу, которую еще предстояло закончить. Только потом можно будет думать о себе.

Итак, часть змеи раздавлена. Но что это было, голова или хвост? Трудно сказать, но Бонд склонялся к тому, что по-настоящему управляли событиями Джек Спанг и таинственный Эй-Би-Си, а Сераффимо действовал лишь у выхода из канала. Тиффани не в счет. Шейди Три, которого она могла обвинить в причастности к контрабанде алмазов, конечно, уже залег на дно. Нет решительно ничего, что бросало бы тень на Джека Спанга или «Палату алмазов». Стало быть, единственный путь к Эй-Би-Си — через лондонский телефонный номер, который необходимо как можно скорее узнать у Тиффани. Этот номер, как и сеть связанных с ним контактов, будет изменен сразу же после того, как об их исчезновении станет известно в Лондоне — предположительно, от Шейди Три. Следовательно, следующая цель — Джек Спанг, а через него — Эй-Би-Си. После этого невыясненным остается только начало контрабандистского канала в Африке, куда можно будет проникнуть с помощью Эй-Би-Си. Итак, первым делом, заключил Бонд перед тем, как отдаться сну, надо как можно скорее, как только попадем на борт «Елизаветы», сообщить всю обстановку М., в Лондон. Люди Вэллэнса примутся за работу. Бонду, когда он вернется, останется сделать не так уж много. И снова — отчеты, отчеты… Все та же рутина. А по вечерам в квартире на Кингз-роуд, где есть свободная комната, его будет ждать Тиффани. Надо послать телеграмму Мэй, чтобы все подготовила. Цветы, эссенцию для ванн от «Флори», простыни…

Через десять часов после вылета из Лос-Анжелеса они с ревом пролетели над аэропортом «Ла-Гуардиа» и повернули к морю, чтобы начать длинный заход на посадку.

Было воскресенье, восемь утра, и мало народу в аэропорту, но у входа в здание аэровокзала их остановил дежурный и попросил пройти к боковому входу, где дожидались два молодых человека, один от Пинкертонов, а другой — из госдепартамента. Пока они беседовали о полете, прибыл багаж. Их вывели через боковую дверь к нарядному темно-бордовому «понтиаку» с заведенным мотором и опущенными у заднего сидения шторами.

Потом они провели несколько пустых часов в квартире, принадлежавшей представителю Пинкертонов. Наконец, примерно в четыре часа пополудни, врозь, с интервалом в пятнадцать минут, они по крытому трапу поднялись в большое, надежное, британское чрево «Королевы Елизаветы», забрались в свои каюты на палубе М и заперлись изнутри, отгородившись от мира.

Но едва Тиффани Кейс, а затем Джеймс Бонд ступили на трап, как один мелкий служащий порта быстро шмыгнул к телефонной будке вблизи таможни, а три часа спустя два американских бизнесмена высадились из черного седана и, едва успев пройти иммиграционные и таможенные формальности, взошли на борт под аккомпанемент громкоговорителей, призывавших провожающих покинуть корабль.

Один из бизнесменов был моложав, с миловидным лицом и преждевременной сединой под широкополой шляпой, покрытой водонепроницаемой пленкой. На портфеле в его руке значилось имя — Б. Киттеридж. Другой же — крупный, полноватый, с нервным блеском маленьких глаз за бифокальными очками — обильно потел и неустанно утирал лицо большим носовым платком. На ручке его чемодана болталась бирка с надписью: «У. Уинтер. Группа крови 2».

XXII. ЛЮБОВЬ И СОУС «БЕАРНЭЗ»

Ровно в восемь мощный басистый выдох сирены «Королевы Елизаветы» привел в дрожь стекла окрестных небоскребов, буксиры оттащили огромный корабль на середину реки, развернули, и осторожно, со скоростью пять узлов, махина двинулась вниз по реке. У маяка Амброуз потребовалась короткая остановка, чтобы высадить лоцмана. Затем четыре винта взбили море в густую пену, и «Елизавета», затрепетав от ощущения вновь обретенной свободы, пустилась в путь по длинной плоской дуге от 45-й до 50-й параллели, где находилась заветная точка — Саутгемптон.

Сидя в каюте, слушая поскрипывание деревянной облицовки, наблюдая, как карандаш на туалетном столе медленно перекатывается между головной щеткой и паспортом, Бонд вспоминал дни, когда корабль ходил иным курсом и делал зигзаг далеко в Южную Атлантику, играя в прятки с волчьими стаями немецких подводных лодок на пути к объятой пламенем Европе. Плавание на нем и сейчас было приключением, но в коконе защитных радиоимпульсов, радара, радионавигационной системы, эхолокатора «Королева» передвигалась ныне с предосторожностями восточного владыки, окруженного телохранителями и всадниками, так что Бонд мог опасаться разве что скуки и несварения желудка.

Он снял трубку телефона и попросил соединить его с мисс Кейс. Услышав его голос, она издала театральный стон.

— Моряк ненавидит море, — сказала она. — Мы еще плывем по реке, а мне уже плохо.

— Мне тоже, — сказал Бонд. — Сиди в каюте, ешь драмамин и запивай шампанским. Я буду не в форме еще дня два-три. Придется вызвать врача и массажиста из турецкой бани, чтобы прийти в себя полностью. В любом случае, надо поменьше показываться на глаза. Вполне возможно, что в Нью-Йорке нас засекли.

— Что ж, согласна, если ты обещаешь звонить каждый день и сводить в гриль-бар на «Веранде», как только я почувствую, что могу проглотить немного икры. Договорились?

Бонд засмеялся.

— Если ты очень настаиваешь. А теперь слушай: взамен постарайся вспомнить все, что сможешь, об Эй-Би-Си и о лондонском филиале. Телефонный номер, еще что-нибудь. Как только смогу, я скажу тебе, зачем мне это нужно. А пока ты просто должна мне верить. Идет?

— Да, конечно, — голос звучал безразлично, как будто вся эта сторона ее жизни целиком потеряла значение. В течение десяти минут Бонд подробно опрашивал ее, но, кроме мелких подробностей, ничего не узнал. Он повесил трубку, затем позвонил стюарду, заказал обед и сел писать длинный отчет, который в тот же вечер предстояло зашифровать и отослать в Лондон.

Корабль шел в темноте, управляемый автопилотом. По океану, в сущности, плыл небольшой городок с населением тысячи в три с половиной душ, которые поселились здесь на пять суток с лишним. В городке происходило все, что обычно случается во всяком населенном пункте — ограбления, драки, совращения; кто-то пьянствовал, кто-то мошенничал; здесь рождались дети — бывало, один, а то и два ребенка за рейс; случались самоубийства, а один раз на сто поездок — даже убийство.

Железный городок резво несся по широкой атлантической зыби, мягкий ночной ветер гудел и стонал в верхушках мачт. А радиоантенны уже передавали морзянку дежурного радиста в Портисхед. Ровно в 22.00 по Восточному стандартному времени туда полетела радиотелеграмма:

АДРЕС ЭЙ-БИ-СИ ЗПТ ПАЛАТА АЛМАЗОВ ЗПТ ХЭТТОН-ГАРДЕН ЛОНДОН ТЧК ТЕКСТ ПАРТИИ ОБНАРУЖЕНЫ ТЧК ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ РЕШИТЕЛЬНЫХ МЕР НАЗНАЧЬТЕ ЦЕНУ ДОЛЛАРАХ ТЧК ПОДПИСЬ УИНТЕР

Спустя четыре часа, когда радист «Королевы Елизаветы» переживал, как он будет передавать пятьсот буквенных серий по пять букв в каждой на адрес управляющего директора компании «Юниверсал экспорт», Риджентс-парк, Лондон, станция в Портисхеде передала следующую короткую радиотелеграмму:

АДРЕС УИНТЕР ПАССАЖИРУ ПЕРВОГО КЛАССА КОРОЛЕВА ЕЛИЗАВЕТА ТЕКСТ НЕОБХОДИМА АККУРАТНАЯ И БЫСТРАЯ ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ ОТДЕЛКА КЕЙСА ПОВТОРЯЮ КЕЙСА ТЧК ПЛАЧУ ДВАДЦАТЬ ГРАНДОВ ТЧК ЛИЧНО ЗАЙМУСЬ ДРУГИМ ПРЕДМЕТОМ ПО ПРИБЫТИИ В ЛОНДОН ПОДТВЕРДИТЕ ПОДПИСЬ ЭЙ-БИ-СИ

Радист поискал фамилию Уинтер в списке пассажиров, вложил телеграмму в конверт и послал ее в каюту на палубе А, под той, на которой жили Бонд и его спутница. Адресат и его приятель сидели без пиджаков и играли в кункен. Выходя из их каюты, стюард услышал загадочные слова, брошенные толстяком преждевременно поседевшему господину:

— Ни фанта себе! Двадцать грандов теперь дают за стерку. Ой-мой-бой!

Лишь к концу третьего дня Бонд и Тиффани договорились выпить по коктейлю в «Смотровом салоне», а потом поужинать в гриль-баре. В полдень установился полный штиль. Пообедав в своей каюте, Бонд получил записку, написанную круглым девичьим почерком на листе фирменной корабельной бумаги: «Жажду встречи. Не обмани». Рука Бонда сразу же потянулась к телефону.

Они изголодались друг по другу после трех дней разлуки, но вокруг Тиффани снова был защитный барьер, когда она подошла к столику в затененном углу полукруглого коктейль-бара носовой части корабля.

— Что это за стол! — саркастически заметила она. — Ты что, стесняешься меня? Я прихожу разодетая, как мечта Голливуда, а ты прячешь меня, будто я мисс Рейнголд образца 1914 года. Я хочу повеселиться на этой старой колесной калоше, и не засовывай меня в угол, я не заразная.

— Ну уж не скажи! У тебя одна забота: чтобы поднялась температура у всех мужчин вокруг.

— А что, ты считаешь, девушка должна делать на «Королеве Елизавете»? Рыбу ловить?

Бонд засмеялся. Он сделал знак официанту и заказал сухой мартини с водкой и лимонной корочкой.

— Могу предложить другое занятие.

— Дорогой дневник, — пела она, не слушая его, — я прекрасно провожу время с одним неотразимым англичанином. Беда только, что он охотится за моими фамильными драгоценностями. Что мне делать? Верная тебе, Незадача. — Она внезапно наклонилась к нему и положила поверх его руки свою. — Послушай-ка, ты, Бонд. Я счастлива, как сверчок. Мне так нравится здесь. С тобой. И этот темный столик нравится, где никто не увидит, что я держу твою руку. Не обращай внимания на мою болтовню. Я просто сама не своя от счастья. Не обижайся на мои глупые шутки, ладно?

На ней была блузка фирмы «Шантунг» тяжелого кремового шелка и угольно-черная юбка, смесь хлопка с шерстью. Нейтральные цвета оттеняли загар. Единственное украшение — квадратные часики «Картье» на черном ремешке. Коротко остриженные ногти на маленькой загорелой руке, лежавшей на его ладони, были ненакрашены. Отраженный свет сиял на бледно-золотых тяжелых волосах, в глубине переливающихся серых глаз, на белых зубах, видневшихся меж полуоткрытых губ.

— Нет, Тиффани, — сказал Бонд, — я не обижаюсь. Ты вся — прелесть.

Она посмотрела ему в глаза и успокоилась. Принесли напитки. Она отняла руку и испытующе посмотрела на него поверх кромки бокала.

— А теперь скажи мне кое-что, — сказала она. — Прежде всего, кто ты и на кого работаешь? Вначале, в гостинице, я думала, что ты вор. Но как только ты ушел, я поняла, что это не так. Ты понимаешь, я должна была предостеречь Эй-Би-Си, и мы бы избежали многих хлопот. Но я не стала никого предостерегать. Так говори же, Джеймс.

— Я на государственной службе, — сказал Бонд. — Правительство хочет пресечь контрабанду алмазов.

— Вроде тайного агента?

— Просто чиновник.

— Хорошо. А что ты собираешься сделать со мной, когда мы прибудем в Лондон? Посадишь под замок?

— Да, в свободной комнате моей квартиры.

— Уже лучше. Должна я сделаться подданной Ее Величества, как ты? Я хотела бы быть подданной.

— Полагаю, мы сможем это устроить.

— Ты женат? — она замялась. — Или…

— Нет. По временам имею романы.

— Значит, ты из тех старомодных мужчин, которые любят спать с женщинами. А почему ты не женился?

— Наверное, потому, что мне лучше удается устраивать свою жизнь в одиночку. В большинстве случаев браки не складывают, а вычитают людей друг из друга.

Тиффани Кейс задумалась.

— Вероятно, что-то в этом есть, — наконец сказала она, — но все зависит от того, что ты собираешься складывать: человеческое или нечеловеческое. Ты не можешь жить полноценно сам по себе.

— А ты?

Тиффани не понравился этот вопрос.

— Должно быть, я предназначена для нечеловеческого «сложения». А за кого, черт возьми, мне было выходить замуж? За Шейди Три?

— Неужели не из кого выбрать?

— Не из кого, — сердито сказала она. — Может, ты думаешь, нечего мне было связываться с этой публикой? Видно, я с самого начала сделала неверный шаг. — Вспышка гнева улеглась, и она смотрела на него, как бы оправдываясь. — Такое с людьми бывает, Джеймс. Правда, бывает. И иногда они в этом не виноваты.

Джеймс Бонд взял ее руку и крепко сжал.

— Я знаю, Тиффани. Феликс рассказывал. Поэтому я ничего не спрашиваю. Забудь об этом. Будем думать о том, что есть здесь и сейчас, а не о вчерашнем дне. — Он переменил тему. — А теперь расскажи мне немного о себе. Например, почему тебя зовут Тиффани и в чем состоит работа крупье в «Тиаре»? Как тебе удалось достигнуть такого совершенства? Я видел, как ты владеешь картами. Если ты можешь делать это, ты можешь делать все.

— Спасибо, друг, — иронически отозвалась она. — Что бы, например? Играть в кораблики? А имя свое я получила так. Когда я родилась, мой дорогой папа Кейс был страшно огорчен, что я не мальчик. Он выдал моей матери тысячу долларов, подарил пудреницу от «Тиффани» — и отчалил. Подался во флот. Его у било под Иво-Джима. Вот мама и стала меня звать Тиффани Кейс. А сама зарабатывала нам обеим на жизнь. Сколотила сперва команду девочек, обслуживающих клиентов по вызову. Потом ее амбиции пошли выше. Тебе, должно быть, это неприятно слушать? — Она посмотрела на него полуоборонительно, полуумоляюще.

— Это меня не тревожит, — сухо сказал Бонд. — Ты же не была в этой команде.

Она пожала плечами.

— А потом заведение разнесли бандиты. — Она остановилась и допила остаток мартини. — Я ушла из дому, стала жить своим трудом. Бралась за любую работу. Потом переехала в Рено. Там есть школа крупье. Я впряглась в это дело и работала, как черт. Прошла полный курс по специальностям: крэп, рулетка, очко. Крупье хорошо зарабатывают. Две сотни в неделю. Мужчины предпочитают в этой роли девушек, надеются на их сестринскую доброту. Крупье-мужчина их пугает. Но не такая уж это забава, не думай. На словах все лучше, чем в жизни.

Она замолчала и улыбнулась ему.

— Теперь опять твоя очередь. Закажи мне еще выпить и поведай, какого типа женщину, по-твоему, ты мог бы сложить с собой.

Бонд сделал заказ стюарду, закурил и повернулся к ней.

— Ту, которая умеет готовить соус «беарнэз» так же хорошо, как и любить.

— Ох, святая макрель! Значит, любая старая глухая кляча, умеющая готовить и лежать на спине?

— О, нет! Она должна обладать всем, что есть у любой женщины, — Бонд осмотрел ее. — Золотые волосы. Серые глаза. Порочный рот. Совершенная фигура. Конечно, она должна уметь шутить, одеваться, играть в карты и так далее. Требования, как видишь, самые простые.

— И ты женишься на такой, если найдешь?

— Не обязательно. В каком-то смысле я уже связан брачными узами. С мужчиной. Его имя начинается на букву М. Мне придется разойтись с ним, прежде чем жениться на женщине. А я не убежден, что я этого хочу. Она заставит меня разносить бутерброды в гостиной. Начнутся противные ссоры — «Ты так сказал!» — «Нет, я этого не говорил!», которые неизбежны в семейной жизни. Брак долго не протянет. Придет клаустрофобия, и я сбегу. Сделаю так, чтобы меня послали в Японию.

— А как насчет детей?

— Их бы мне хотелось иметь. Но только когда я уйду на пенсию. Иначе нечестно по отношению к детям. Моя работа не безопасна, — он посмотрел на содержимое бокала и проглотил все, что там оставалось. — А как ты относишься к замужеству?

— Думаю, каждая девушка желала бы прийти домой и обнаружить шляпу на столе в передней, — задумчиво сказала Тиффани. — Беда только, что я еще не нашла подходящий предмет, на который надевается шляпа. Возможно, я плохо или не там искала. Знаешь, как бывает, когда попадешь в колею. Так затягивает, что и не хочется глядеть по сторонам. В этом смысле мне было хорошо со Спангами. Всегда знала заранее, откуда принесут следующее блюдо. Добавь сюда еще деньги. Но у девушки в этой компании не может быть друзей. Или ты пишешь на своей двери «Не входить», или превращаешься в худший вид дешевки. Но я уже сыта по горло своей самостоятельностью. Знаешь, как говорят хористки на Бродвее? «Стирка без мужской рубашки — признак одиночества».

Бонд засмеялся.

— Так ты уже выбралась из колеи, — напомнил он и вопросительно взглянул на нее. — А как же мистер Сераффимо? Эти две спальни в пульмане, ужин с шампанским на двоих…

Он еще не окончил, а ее глаза сверкнули, она встала из-за стола и вышла из бара.

Бонд выругал себя, оставил на столе деньги для официанта и поспешил вслед, нагнав ее на полпути к прогулочной палубе.

— Послушай, Тиффани, — начал он.

Она резко обернулась.

— Как ты мог! — сказала она; злые слезы повисли на ресницах. — Зачем надо было портить вечер? О, Джеймс! — она повернулась к окну и стала искать в сумочке носовой платок. Промокнула глаза. — Ты просто не понимаешь!

Бонд обнял ее и прижал к себе.

— Дорогая моя… — Он знал: ничто, кроме физической любви, не сможет залечить недопонимание, но нужно потратить еще немало слов и времени. — Я не хотел тебя обидеть. Я просто хотел знать наверняка. Тогда, в вагоне, мне было нелегко, но стол, накрытый на двоих, ранил меня больнее, чем то, что случилось потом. Я должен был тебя спросить.

Она посмотрела на него сомневающимися глазами.

— Ты хочешь сказать… — она изучала взглядом его лицо, — ты хочешь сказать, что я уже тогда тебе нравилась?

— Что ж ты спрашиваешь? — сказал Бонд в нетерпенье. — Ты что, вообще ничего не понимаешь?

Она отвернулась от него и стала смотреть в окно на бескрайнее синее море, на резвящихся чаек, которые летели за компанию с их величественным, роскошным кораблем. Помолчав, она спросила:

— Ты читал «Алису в стране чудес»?

— Давно. А что?

— Там есть одно место, которое я часто вспоминаю: «О, Мышь! Не знаете ли вы, как выбраться из этой лужи слез? Я очень устал здесь плавать. О, Мышь!» Помнишь? Я думала, ты скажешь мне, как выбраться. А вместо этого ты ткнул меня головой в эту лужу. Вот отчего я расстроилась. — Она посмотрела на него. — Но ты ведь не хотел меня обидеть?

Бонд спокойно посмотрел на ее рот и крепко поцеловал в губы.

Она не ответила, вырвалась, но ее глаза снова смеялись. Она взяла его под руку и повернулась к открытой двери, которая вела к лифту.

— Проводи меня вниз. Мне надо подкраситься. И вообще я теперь буду долго готовить лавку к продаже. — Она помолчала, а затем заговорила тихонько ему на ухо: — Если тебя это интересует, Джеймс Бонд, я никогда в жизни, как это называется, не спала с мужчиной. — Она прижалась к его руке. — Ну а теперь… тебе пора пойти принять «Горячую Домашнюю». Думаю, это из того «предметного лексикона», который мне теперь придется усваивать. Чего только не пишут у вас в ванных комнатах!

Бонд проводил ее до каюты, прошел в свою и принял «Горячую Соленую», а потом «Холодный Домашний» душ. Затем лег на кровать, улыбаясь, когда на ум приходило что-то из сказанного ею. Он представлял себе, как она лежит в ванне, смотрит на этот лес кранов и думает: «До чего сумасшедшие эти англичане!»

Раздался стук в дверь. Вошел стюард с небольшим подносом, поставил его на стол.

— Что там еще? — осведомился Бонд.

— Это от шеф-повара, сэр, — сказал стюард, вышел и закрыл за собой дверь каюты.

Бонд соскользнул с постели, подошел к столу и обследовал содержимое подноса. Улыбнулся. Четверть бутылки шампанского «Боллинджер», жаровня с четырьмя кусочками бифштекса, положенными на тосты, и соусник. Рядом записка: «Соус «беарнэз» приготовлен мисс Т. Кейс без моей помощи». И подпись: «Шеф-повар».

Бонд наполнил бокал шампанским, щедро наложил «беарнэз» на один из бифштексов и внимательно прожевал. Потом подошел к телефону.

— Тиффани?

Он услышал негромкий заговорщический смех.

— Что ж, ты, безусловно, умеешь делать великолепный соус «беарнэз»…

И повесил трубку на рычаг.

XXIII. РАБОТА — ПОТОМ

В любовном приключении есть один пьянящий момент, когда он в первый раз при людях — в театре или ресторане — кладет руку ей на бедро, а она, украдкой, своей рукой прижимает его руку к себе. Оба движения говорят все, что может быть сказано. Достигнуто согласие. Все пакты подписаны. И наступает долгая минута молчания, когда кровь в жилах начинает петь.

Было одиннадцать часов. Лишь горстка посетителей разбросана по углам «Веранды». Тихо вздыхает освещенное луной море за бортом большого корабля, скользящего по черному лугу Атлантики. Только небольшая неровность его движения выдает присутствие морской зыби: это бьется сердце спящего океана — двенадцать раз в минуту.

Они сидели рядышком, срытые от посторонних взглядов розовым абажуром. Пришел официант, принес счет. Их руки разнялись. Но теперь им принадлежала вечность, и не было нужды подтверждать это словами или прикосновениями. Она счастливо смеялась ему в лицо. Официант отодвинул стол, они поднялись и побрели к дверям.

Вошли в лифт, чтобы отправиться на прогулочную палубу.

— Что теперь, Джеймс? — спросила она. — Я бы еще выпила кофе и виски с белым мятным ликером; заодно посмотрим аукцион. Я столько слышала о нем. Мы могли бы выиграть уйму денег.

— Все, как ты скажешь. — Он прижал к себе ее руку, и они пересекли салон, где все еще шла игра в бинго, а затем танцевальный зал, где музыканты начинали пробовать свои инструменты. — Только не заставляй меня покупать число. Это азартная игра. Пять процентов идет на благотворительность, почти как в Лас-Вегасе. Но если попадется хороший аукционер, будет интересно. Говорят, что в этот раз на борту много богачей.

Курительный салон был почти пуст. Они выбрали маленький столик вдали от подиума, где главный стюард расставлял аукционные принадлежности — коробку с нумерованными дощечками, молоток, графин с водой.

Не успел Бонд сделать заказ официанту, как двери кинозала открылись, и скоро добрая сотня людей заполнила салон.

Аукционер, весельчак с брюшком и красной гвоздикой в петлице, постучал по столу, требуя тишины, и объявил, что, по оценкам капитана, назавтра будет пройдено от 720 до 739 миль и что любое расстояние менее 720 будет считаться «нижним полем», а свыше 739 — «верхним полем».

— А теперь, дамы и господа, посмотрим, удастся ли нам сегодня побить рекорд этого рейса, который составляет внушительную цифру в 2400 фунтов стерлингов общей суммы ставок. (Аплодисменты)

Стюард поднес ящик со сложенными бумажками самой богатой на вид даме и передал вынутый ею листок аукционеру.

— Итак, дамы и господа, мы имеем исключительно хорошее число для старта: 738. Как раз верхний край диапазона. А поскольку я вижу здесь множество новых лиц (смех в зале), думаю, мы все согласимся: море сегодня исключительно спокойное. Дамы и господа, какую стартовую цену я могу назначить для числа 738? Могу я назвать 50 фунтов? Кто мне предложит 50 фунтов за это счастливое число? Вы говорите 20, сэр? Что ж, с чего-то надо начинать. Кто больше? 25. Спасибо, мадам! Я вижу 30, 40… Стюард! 45 от моего друга мистера Ротблатта. Спасибо, Чарли. Кто больше? За число 738. 50! Спасибо, мадам. Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. (Смех.) Кто больше? Никто не соблазнится? Номер высокий, море спокойно. Кто скажет «55»? Идет за 50. 50 раз, 50 два, — и поднятый молоток ударил о стол.

— Аукционер, слава Богу, попался хороший, — сказал Бонд. — И число выигрышное, если море не разыграется и никто не упадет за борт. Верхнее поле сегодня будет стоить изрядную сумму. Можно будет ожидать, что при такой погоде мы пройдем более 739 миль.

— А что значит «изрядная сумма»?

— Фунтов двести. Может, и больше. Я думаю, числа из середины диапазона будут идти по сотне. Первое число обычно дешевле; публика еще не разогрелась. Самое умное в этой игре — купить первое число. Любое может выиграть, но первое стоит дешевле.

Когда Бонд договаривал последние слова, следующее число за 50 фунтов перешло в руки миловидной взбудораженной особы, за которую платил ее спутник, седовласый господин со свежим цветом лица, похожий на карикатуру «сахарного дедушки», богатого пожилого волокиты из «Эсквайра».

— Джеймс, ну, купи мне число, — взмолилась Тиффани. — Ты плохо ухаживаешь за своей дамой. Смотри, как тот милый джентльмен заботится о своей.

— Он уже пересек возрастной рубеж, — сказал Бонд. — Ему, должно быть, шестьдесят. Мужчинам до сорока девушки ничего не стоят. А после — надо платить деньги или рассказывать сказки. Из этих двух вариантов сказки обходятся дороже. — Он улыбнулся. — Но это неважно: мне же нет сорока!

— Не обманывайся. Говорят, чем старше мужчина, тем он лучше как любовник. Странно, ты ведь не скупердяй. Может, дело в том, что азартные игры на британских судах запрещены?

— Вне трехмильной прибрежной зоны запретов нет. Но Гунар из осторожности не стал вовлекать в это Компанию. Вот послушай. — Он взял со стола оранжевую карту. — «Аукционный тотализатор на число миль, пройденный кораблем за день. Ввиду поступающих вопросов сочтено необходимым еще раз сформулировать позицию Компании в связи с аукционом. Компания не выражала пожелания, чтобы стюард курительного салона или другие члены корабельного персонала играли активную роль в организации тотализатора». — Бонд посмотрел на нее. — Понятно? Игры — штука рискованная. И вот тут: «Компания предлагает пассажирам избирать из своего состава Комитет, который бы формулировал и контролировал детали… Стюард курительного салона в ответ на соответствующую просьбу, если это не мешает выполнению его основных обязанностей, может оказывать помощь, которая потребуется Комитету для проведения аукциона». — Вот как надо, — прокомментировал Бонд. — Если что — пусть Комитет отвечает. А вот еще: «Компания хочет привлечь особое внимание к «Финансовым уложениям Соединенного Королевства», регулирующим обращаемость стерлинговых чеков и ограничение ввоза стерлинговых банкнот в Соединенное Королевство». — Бонд положил карту на стол. — И так далее. Так что смотри: куплю я тебе число на этом аукционе и, предположим, ты выиграешь две тысячи фунтов. Это будет куча долларов, фунтов и чеков. Единственная возможность потратить эти деньги — даже если все чеки в порядке, что маловероятно, — это провезти их контрабандой где-нибудь у тебя под поясом. И вот мы снова в том же пуху, только теперь я оказываюсь на стороне дьявола.

На Тиффани это не произвело никакого впечатления.

— Был когда-то такой гангстер по имени Абадаба, — сказала она, — интеллектуал среди воров, знал ответы на все вопросы. Определял шансы на скачках, рассчитывал вероятность выигрыша для числовых игр, выполнял всю умственную работу. Его по ошибке хлопнули, когда была эта история с Голландцем Шульцем. Я думаю, ты — как этот Абадаба: все ведешь разговоры, лишь бы не поставить за девушку немного денег. Ну да ладно, — добавила она отрешенно, — тогда, может, поставишь хоть стингер?

Бонд подозвал стюарда. Когда тот ушел, она наклонилась так, что волосами коснулась его уха, и сказала:

— Да и стингера я не особенно хочу. Ты пей. Я собираюсь быть сегодня трезвой. — Она выпрямилась. — Кстати, почему ничего не происходит? Антракт что-то затянулся.

— А вот, пожалуйста, — сказал Бонд.

— Внимание, дамы и господа, — заговорил аукционер, и в салоне сразу же стало тихо, — мы подошли к пункту, который стоит 64 тысячи долларов. Кто готов поставить 100 фунтов за право выбрать верхнее или нижнее поле? Все мы знаем, что значит выбрать верхнее поле, которое, чувствую, сегодня вечером особенно популярно (смех) ввиду чудесной погоды за бортом. Итак, кто готов поставить 100 фунтов за выбор верхнего или нижнего поля? Спасибо, сэр. Ага, 110! 120 и 130! Благодарю вас, мадам!

— Сто пятьдесят, — сказал мужской голос недалеко от них.

— Сто шестьдесят! — На сей раз голос принадлежал женщине.

Мужчина монотонно произнес:

— Сто семьдесят.

— Восемьдесят, — выкрикнул еще кто-то.

— Двести фунтов!

Что-то заставило Бонда обернуться. Последние слова исходили от крупного господина с лоснящимся одутловатым лицом. Холодные темные глаза неподвижно смотрели сквозь бифокальные очки в сторону аукционера. Шея сзади срослась с затылком. Черные, похожие на водоросли, кудри были все в поту. Он снял очки, взял салфетку и круговым движением провел ею от левого виска к затылку. Перехватил салфетку правой рукой и завершил оборот, утерев нос, с которого капал пот.

— Двести десять! — выкликнул кто-то еще.

Подбородок толстяка качнулся, плотно сжатые губы разошлись:

— Двести двадцать! — Голос звучал ровно, на американский манер.

Что-то в этом человеке привело память Бонда в движение. Он смотрел на большое лицо, перебирая умственным взором картотеку, вытаскивая ящик за ящиком в поисках ключевого признака. Лицо? Голос? Англия? Америка?

Бонд оставил поиски и переключился на другого человека за тем же столом. И опять острое чувство узнавания. Молодое лицо. Удивительно тонкие черты. Аккуратно зачесанные назад седые волосы. Мягкие карие глаза, длинные ресницы. Миловидное лицо, которое портил разве что мясистый нос над широким тонким ртом, приоткрытым в квадратной пустой улыбке, что делало его похожим на щель почтового ящика.

— Двести пятьдесят, — ровным голосом произнес толстяк.

Бонд повернулся к Тиффани.

— Ты когда-нибудь видела этих двоих?

Она заметила тревожную морщинку на его переносице.

— Нет, — уверенно ответила она, — никогда не видела. Похоже, что они из Бруклина; может, торгуют одеждой. А что? Ты их знаешь?

Бонд опять взглянул на них.

— Нет, как будто нет.

Тут публика разразилась аплодисментами. Аукционер просиял и постучал костяшками пальцев по столу.

— Дамы и господа! — торжественно объявил он. — Это просто замечательно. Очаровательная леди в изумительном розовом туалете предложила триста фунтов! (Повернулись головы, вытянулись шей, губы задвигались, произнося: «Кто она?») А теперь, сэр, — он обращался уже к толстяку, — могу я сказать «325»?

— Триста пятьдесят, — откликнулся тот.

— Четыреста! — взвизгнула розовая.

— Пятьсот. — Голос звучал бесстрастно, без интонаций.

Розовая особа нервно совещалась со своим спутником… Тот вдруг поскучнел и, поймав взгляд аукционера, покачал головой.

— Ну как, поднимем еще ставку? — осведомился аукционер. Он чувствовал, что из салона уже больше ничего не выжмешь. — Пятьсот — раз, пятьсот — два. — И удар молотка. — Продано вон тому джентельмену, и я думаю, он заслужил наши рукоплескания.

Он захлопал в ладоши, а публика последовала его примеру, хотя, пожалуй, больше сочувствовала розовой девице.

Толстяк оторвал свое тело на несколько дюймов от стула и снова сел. В его лоснящемся лице не было заметно чего-либо похожего на признательность за аплодисменты. Глаза уставились на аукционера.

— А теперь мы должны выполнить одну формальность и спросить, какое поле этот джентельмен предпочитает. (Смех.) Итак, сэр, какое поле вы выбираете, верхнее или нижнее?

Голос аукционера звучал иронически. Вопрос был пустой тратой времени.

— Нижнее поле.

На какой-то момент в курительном салоне воцарилась мертвая тишина, после чего зазвучали комментарии. Вопросов никто не задавал. Никто не сомневался, что толстяк выберет верхнее поле. Погода стояла отличная. «Королева» делает уж не меньше 30 узлов. Наверно, он что-то знает. Или, может, кого-нибудь подкупил там, на мостике? Или надвигается шторм? Или корабль сбился с курса?

Аукционер постучал по столу, требуя тишины.

— Простите, сэр, вы сказали «нижнее поле»?

— Да.

Аукционер опять постучал.

— В таком случае, дамы и господа, мы разыграем верхнее поле. Мадам, — обратился он к девушке в розовом платье, — не положите ли вы начало?

Бонд повернулся к Тиффани:

— Странное дело. Просто удивительно. Море гладкое, как стекло. Единственный ответ: они что-то знают. — Он повернулся и невзначай взглянул на тех двоих, потом посмотрел сквозь них и отвел глаза в сторону. — Они как будто нами интересуются.

Она посмотрела поверх его плеча.

— Сейчас они на нас не глядят. Я думаю, это просто два болвана. Седой — явно тупица. Толстяк сосет большой палец. Психи какие-то. Вряд ли вообще знают, что купили. Блажь взбрела в головы.

— Палец, говоришь, сосет? — Бонд рассеянно провел рукой по волосам. Смутное воспоминание не давало ему покоя.

Возможно, если бы Тиффани не отвлекла его, он бы вспомнил. Но она взяла его за руку и наклонилась, щекоча волосами лицо.

— Ну их, Джеймс, — сказала она. — Не напрягайся. — В ее глазах вдруг блеснул огонь нетерпенья. — Мне надоело здесь. Пойдем куда-нибудь еще.

Не говоря ни слова, они поднялись из-за стола и пошли через шумный салон к трапу. Сходя вниз, Бонд обнял ее за талию, а она прильнула головой к его плечу.

Они подошли к двери ее каюты, но она потянула его дальше по длинному поскрипывавшему коридору.

— Я хочу, чтобы это было у тебя, Джеймс.

Бонд ничего не ответил…

Дверь каюты, повинуясь легкому удару его ноги, захлопнулась. Они обнялись и стояли так, слившись, посреди удивительно уютной и как будто «ничьей» комнатки. Наконец, он сказал тихонько:

— Дорогая моя…

И положил руку ей на волосы так, чтобы ее губы оказались там, где нужно.

Через минуту другая его рука нашла «молнию» у нее на спине, она переступила через упавшее платье, прерывисто дыша между поцелуями.

— Я хону, чтобы было все, Джеймс. Все, что ты можешь сделать со мной. Сейчас. Скорее…

Бонд нагнулся, подхватил ее на руки и осторожно положил на пол…

XXIV. ВЕЧНА ТОЛЬКО СМЕРТЬ

Последнее, что помнил Бонд до момента, когда зазвонил телефон, был голос склонившейся над ним Тиффани. Она поцеловала его и сказала:

— Не надо спать на левом боку, мое сокровище. Это плохо для сердца. Оно может остановиться. Повернись. — Он послушно повернулся и, как только дверь щелкнула, сразу же снова уснул, храня ощущение ее голоса, дыхания океана и легкого покачивания корабля.

Вдруг в темной каюте раздался сердитый звонок. Еще и еще. Бонд, выругавшись, протянул руку и снял трубку.

— Извините за беспокойство, сэр, — услышал он незнакомый голос. — Это говорит радист. Только что поступил шифрованный сигнал для вас с пометкой: «Вручить немедленно». Прикажете продиктовать или прислать вниз?

— Присылайте. И спасибо.

Что там еще? Он решительно отстранил от себя очарование, жар, возбуждение страстной любви. Зажег свет, встал с постели, тряхнул головой и, чтобы исчезли остатки сна, пошел под душ. Целую минуту простоял под напором воды, затем вытерся, поднял с полу брюки и рубашку, залез в них.

В дверь постучали. Он взял телеграмму, сел за стол, закурил и мрачно принялся за работу. По мере того как цифры преобразовывались в слова, его глаза сужались. По телу забегали мурашки.

Телеграмма была от начальника штаба. В ней говорилось:

ПЕРВОЕ ТАЙНЫЙ ОБЫСК КАБИНЕТА СЭИ ОБНАРУЖИЛ СИГНАЛ С КЕ АДРЕСОВАННЫЙ ЭЙ БИ СИ И ПОДПИСАННЫЙ УИНТЕР СООБЩАЛОСЬ ЧТО ВЫ И КЕЙС НА БОРТУ ЗАПРАШИВАЛИСЬ ИНСТРУКЦИИ ТЧК ОТВЕТ УИНТЕРУ ПОДПИСАННЫЙ ЭЙ БИ СИ ПРИКАЗЫВАЕТ УНИЧТОЖИТЬ КЕЙС ЗПТ ОПЛАТА ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ ТЧК ВТОРОЕ МЫ СЧИТАЕМ РУФУС Б СЭИ И ЕСТЬ ЭЙ БИ СИ ЧТО ОТЧАСТИ СООТВЕТСТВУЕТ ЕГО ФРАНЦУЗСКИМ ИНИЦИАЛАМ А ТИРЕ БЭ ТИРЕ СЭ ТЧК ТРЕТЬЕ ВОЗМОЖНО ВСТРЕВОЖЕННЫЙ ПРИЗНАКАМИ ОБЫСКА СЭИ ВЧЕРА ВЫЛЕТЕЛ В ПАРИЖ И ТЕПЕРЬ СОГЛАСНО ИНТЕРПОЛУ В ДАКАРЕ ТЧК ЭТО ПОДТВЕРЖДАЕТ НАШЕ ПОДОЗРЕНИЕ ЧТО КАНАЛ БЕРЕТ НАЧАЛО В КОПЯХ СЬЕРРА ЛЕОНЕ ОТКУДА АЛМАЗЫ ПЕРЕПРАВЛЯЮТСЯ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ ВО ФРАНЦУЗСКУЮ ГВИНЕЮ ТЧК МЫ ПОДОЗРЕВАЕМ ДАНТИСТОВ СЬЕРРА ИНТЕРНЭШНЛ ТЧК ЗА НИМИ УСТАНОВЛЕНО НАБЛЮДЕНИЕ ТЧК ЧЕТВЕРТОЕ САМОЛЕТ КАНБЕРРА КОРОЛЕВСКИХ ВВС ОЖИДАЕТ ВАС ЗАВТРА ВЕЧЕРОМ ДЛЯ НЕМЕДЛЕННОЙ ПЕРЕПРАВКИ В СЬЕРРА ЛЕОНЕ ПОДПИСЬ НШ

На минуту Бонд словно примерз к стулу. Значит, кто-то из спанговской группы находится на корабле и плывет вместе с ними. Кто? Где? Он взялся за телефон.

— Мисс Кейс, пожалуйста.

Он услышал, как телефон рядом с ее кроватью щелкнул, затем издал первый звонок. Второй. Третий. Еще один. Он бросил трубку на аппарат, выбежал из комнаты и понесся к ее каюте. Никого. Пусто. Постель не смята. Свет горит. Но вечерняя сумочка лежит на ковре у двери, ее содержимое разбросано по полу. Должно быть, она вошла. За дверью стоял человек. Ударил ее по голове чем-то тяжелым. А что потом?

Иллюминаторы закрыты. Заглянул в ванную — пусто.

Бонд побежал обратно по тихому коридору. По пути взглянул на часы. Три часа. Она вышла от него, должно быть, в начале третьего. Позвонить капитану? Поднять тревогу? Тогда — всякие объяснения, подозрения, проволочки. Будут говорить: «Дорогой сэр, такое едва ли возможно». Начнут его успокаивать: «Конечно, сэр, мы сделаем все, что сможем». Корабельный сержант с любезными глазами про себя объяснит все избытком выпитого или любовными недоразумениями, а то и попыткой задержать корабль для того, чтобы выиграть нижнее поле на аукционе. Будет дан сигнал тревоги: «Человек за бортом!» Корабль остановят — и пожалуйста: нижнее поле.

Бонд захлопнул дверь своей каюты, нашел список пассажиров. Конечно: вот он, Уинтер. А 49. Палубой ниже. Внезапно словно счетная машина щелкнула в мозгу Бонда. Уинтер. Уинт и Кидд. Те, в колпаках. Снова взгляд в список пассажиров. Киттеридж. Тоже в А 49. Седовласый и толстяк в самолете Лондон — Нью-Йорк. «Группа крови 2». Тайный эскорт Тиффани. Помнится, Лейтер говорил, что Уинт не выносит езды на транспорте. И еще: «Когда-нибудь эта бородавка на большом пальце выдаст его». Красная бородавка на первой фаланге пальца, придерживающая курок пистолета над Тингалингом Беллом. Слова Тиффани: «Они ненормальные. Этот толстый все сосет большой палец». Двое в курительном салоне, ставящие на организованную ими смерть. Женщина за бортом. Анонимная тревога на случай, если вахтенный на корме не заметит ее. Корабль останавливается, поворачивает, ищет… И убийцы получают еще три тысячи фунтов.

Уинт и Кидд. Громилы из Детройта.

Эти мысли вихрем пронеслись в сознании Бонда. Продолжая переживать вспышку озарения, он открыл свой «дипломат», достал из потайного отделения компактный глушитель. Привычными движениями вытаскивая «беретту» из ящика, из-за вороха сорочек, проверяя магазин, навинчивая на ствол глушитель, он взвешивал шансы и планировал ходы.

Поискал план корабля, полученный с билетами. Развернул его, одновременно натягивая носки. А 49. Как раз под ним. Есть ли шансы выстрелом выбить из двери замок и взять их обоих, или они раньше одолеют его? Практически никаких. Кроме того, они могли запереть дверь на засов, а не только на ключ. Может, взять с собой кого-нибудь из экипажа, если удастся убедить капитана, что Тиффани грозит опасность? Но пока будут идти разговоры, «Прошу извинить, сэр», они успеют выпихнуть ее в иллюминатор, а потом с невинным видом читать книжку или играть в карты, мол, в чем дело, что за шум? Бонд заткнул пистолет за пояс и настежь распахнул один из двух иллюминаторов своей каюты. Попробовал, проходят ли плечи — прекрасно, даже есть не менее дюйма в запасе. Свесился вниз — два тускло освещенных иллюминатора прямо под ним. Расстояние? Футов восемь. Ветра нет. Он на темной стороне корабля. Будет ли его видно с крыла ходового мостика? Открыт ли хоть один из их иллюминаторов?

Бонд втянул корпус обратно в каюту. Сорвал простыни с постели. «Кровавый» узел. Самый надежный. Но придется разорвать простыни надвое, чтобы хватило длины. Если он победит, надо будет забрать несколько простынь из А 49. Пусть их стюард ломает голову, куда они делись. Если проиграет — это уже будет неважно.

Бонд попробовал самодельную веревку на разрыв. Выдержит. Привязывая один конец к крюку, взглянул на часы. Двенадцать минут прошло с тех пор, как он прочел телеграмму. Не слишком ли много? Он стиснул зубы, выбросил из иллюминатора свободный конец веревки и выбрался головой вперед.

Выдержат ли простыни? Проклятые!.. Драгоценные!.. Разыграется ли головокружение? Хватит ли силы в руках? Не думать об этом… Не думать о громадном судне, о четырех мощных винтах, только и ждущих искромсать его тело… Ты — мальчик, который спускается с яблони. Это легко и безопасно в саду, упадешь — так на травку.

Бонд отключил рассудок и только смотрел на руки, костяшками пальцев царапаясь о шероховатости краски. Его ступни — чувствительные антенны — ощупью искали иллюминатор.

Вот! Пальцы правой ноги коснулись выступающего обода. Стоп! Терпение… Ищем дальше… Вот он, открытый иллюминатор, зафиксированный большим медным кронштейном. Сквозь носок он почувствовал сопротивление тяжелой ткани… Шторы закрыты… Продолжим… Вот уже почти добрался…

Еще два раза перехватил руками веревку. Лицо теперь вровень с иллюминатором. Ухватился за металлический обод, снял часть своего веса с натянутой белой веревки, дал одной руке долгожданную передышку… Перевел на обод другую руку… Теперь нужно медленно подтянуться вверх на уровень иллюминатора, а затем — рывок внутрь — и успеть одной рукой взяться за пистолет…

Он вслушивался, глядя на круг медленно раскачивающейся шторы, стараясь не думать о том, что он, как муха, вцепился в середину борта «Королевы Елизаветы», не слышать моря далеко внизу, унять тяжелое дыхание и колотящееся сердце.

Из каюты доносились невнятные звуки. Несколько слов произнес мужской голос, а затем крик женщины: «Нет!»

Секунду было тихо, а затем послышался шлепок, громкий, как пистолетный выстрел. Тело Бонда рванулось наверх и внутрь через иллюминатор — будто изнутри кто-то дернул за веревку. Он вошел чисто, не задев края круглого проема шириною в ярд. На всякий случай он левой рукой предохранял голову от возможного удара. Правая рука ухватила пистолет. Он приземлился на чемодан, стоявший под иллюминатором, сделал кувырок и оказался в середине каюты. Уже на ногах, попятился, пригнувшись. Костяшки его пальцев побелели от усилия, с каким он сжимал пистолет, вокруг стиснутых губ образовалась тонкая голубая каемка.

Сквозь прищуренные веки то в одну сторону, то в другую сверкали ледяные серые глаза. Тупое черное рыло пистолета было направлено в центр пространства между Уинтом и Киддом.

— Спокойно, — сказал Бонд, медленно выпрямляясь во весь рост. Он контролировал ситуацию, и его пистолет выразительно подтверждал этот факт.

— Кто тебя прислал? — сказал толстяк. — Тебя ведь по пьесе не предусмотрено. — В голосе слышалось самообладание. Никакой паники. Никакого даже удивления. — Хочешь быть четвертым?

Толстый без пиджака сидел боком к туалетному столику. Его глазки блестели на потном лице. Перед ним, спиной к Бонду на обитой материей табуретке сидела Тиффани Кейс. На ней ничего не было, кроме трусиков телесного цвета. Ее колени были зажаты бедрами толстяка, а лицо, бледное, с красными метинами, обращено в сторону Бонда. Глаза дикие, как у попавшего в капкан зверя, рот приоткрыт от изумления.

Седой лежал на кровати, приподнявшись на локте, с рукой, замершей на полпути к пистолету в черной кобуре подмышкой. Он без любопытства глядел на Бонда, и его рот все так же напоминал улыбку почтового ящика. В середине этого вытянутого прямоугольника из стиснутых зубов торчала деревянная зубочистка, похожая на змеиный язык.

Пистолет Бонда контролировал нейтральное пространство между Киддом и Уинтом. Бонд заговорил тихим, напряженным голосом, медленно и очень внятно:

— Тиффани, стань на колени. Отодвинься от него. Пригни голову. Переберись на середину комнаты.

Он не смотрел на нее. Его глаза продолжали перескакивать с толстого на стуле на седого в кровати.

Она отделилась от обеих мишеней.

— Я уже, Джеймс! — Ее голос вибрировал от надежды и возбуждения.

— Встань и иди прямо в ванную. Запрись. Залезь в ванну и ляг.

Его глаза скользнули в ее сторону, чтобы удостовериться, делает ли она, как он велел. Тиффани встала лицом к нему. Он отметил красный косой след руки на белом теле. Она подчинилась. Послышался щелчок двери в ванную.

Теперь пули ее не достанут. И она не будет свидетелем того, что должно произойти.

— Сорок семь — шестьдесят пять — восемьдесят шесть, — протарахтел толстяк, произнося одну из пятидесяти тысячекратно заученных числовых комбинаций, как в американском футболе. Одновременно он метнулся на пол, молниеносно переводя правую руку к поясу.

Тут же седой, дернув ногами в сторону, развернулся на кровати так, что представил собой узкую лобовую мишень. В руке у него что-то заблестело.

«Фад!» — приглушенно и односложно выругался пистолет Бонда. Чуть пониже границы седых волос открылась синяя замочная скважина.

«Бум!» — ответил пистолет в руке мертвеца, приведенный в действие последним, неконтролируемым движением пальца. Пуля зарылась в постель под трупом.

Толстяк на полу завизжал, глядя вверх на пустой черный глаз, которому было на него наплевать и который лишь раздумывал, с какого места начать распечатывать конверт.

Пистолет толстяка успел подняться только до колен Бонда и был нацелен впустую меж ног на белую решетку позади.

— Брось.

Послышался тихий стук упавшего на ковер пистолета.

— Встань.

Толстый поднялся на ноги и стоял, глядя Бонду в глаза, как туберкулезник на свой носовой платок — со страхом и надеждой.

— Сядь.

Мелькнул ли в капитулировавших глазах проблеск облегчения? Бонд был по-прежнему напряжен, как кот на охоте.

Толстяк положил руки с переплетенными пальцами себе на голову, хотя Бонд не требовал этого. Отступил два шага назад и медленно повернулся, как бы для того, чтобы сесть. Стоя лицом к Бонду, он, расслабив руки, вполне натурально уронил их вниз и чуть назад. При этом правая пошла назад больше, чем левая. И тут она напряглась, метнулась вперед, и из кончиков пальцев, как белое пламя, вырвался нож.

«Фад!..»

Спокойная пуля и спокойный нож пересеклись в воздухе. Глаза обоих мужчин одновременно резко расширились, когда каждый из них пустил в ход свое оружие. Только у толстяка вслед за этим глаза закатились, и он, схватившись за сердце, стал валиться назад, тогда как глаза Бонда бесстрастно смотрели вниз, на разливавшееся по его рубашке пятно и на плоскую ручку ножа, повисшую в складках рубашки. Стул затрещал под тяжестью упавшего на него дородного тела. Толстяк коротко ухнул и грохнулся на ковер.

Бонд глянул на него и повернулся к открытому иллюминатору. С минуту он постоял так, спиной к утихшему полю боя, уставившись на развевающиеся шторы. Он глотал воздух и слушал прекрасную песнь моря, доносившуюся извне, из мира, по-прежнему принадлежащего ему и Тиффани. Медленно, очень медленно его тело, его натянутые нервы расслаблялись.

Почти нехотя он повернулся лицом к недавней бойне, осмотрел поле сражения и машинально отер руки о бока. Осторожно прошел к ванной комнате.

— Тиффани, это я, — произнес он усталым голосом и открыл дверь.

Она не слышала. Она лежала ничком в пустой ванне, закрыв уши руками, и когда Бонд взял ее на руки, все не могла поверить. Прижалась к нему, медленно ощупала его лицо, грудь, стараясь удостовериться, что все это на самом деле.

Он вздрогнул от боли, когда Тиффани притронулась к его поврежденному ребру. Она выскользнула, посмотрела на его лицо, потом на кровь на своих пальцах, потом на его алую рубашку.

— О, боже! Ты ранен, — сказала она деловито и тут же, забыв свои кошмары, сняла в него рубашку, обмыла глубокую рану водой с мылом, перевязала ее полосками полотенца, которое разрезала бритвой кого-то из убитых.

Она не задавала вопросов, когда Бонд собрал с пола ее одежду, передал ей и не велел выходить из ванной, пока он не будет готов. Надо все прибрать, протереть все предметы, к которым она притрагивалась, чтобы уничтожить отпечатки пальцев.

Она стояла и смотрела на него сияющими глазами. Бонд поцеловал ее в губы. Она продолжала стоять молча.

Бонд ободряюще улыбнулся, вышел из ванной комнаты, захлопнул за собой дверь и принялся за дело. Он обдумывал каждое свое действие, поминутно останавливаясь и соображая, как это все будет выглядеть в глазах детективов, которые взойдут на борт «Елизаветы» в Саутгемптоне.

Прежде всего, он взял свою окровавленную рубашку, завязал в нее для веса пепельницу и выбросил в иллюминатор. На двери с внутренней стороны висели два смокинга. Бонд вынул из них носовые платки, обернул ими руки, порылся в бельевых ящиках, пока не нашел вечерних сорочек седого. Надел на себя одну и остановился в раздумье посреди каюты. Потом подошел к толстяку и, скрипя зубами, посадил в кресло. Снял с него рубашку, подошел к иллюминатору, вынул свою «беретту», приставил ее к дырочке на рубашке, около сердца, и выпустил через дырочку еще одну пулю. Теперь вокруг отверстия в рубашке появилось пороховое пятно, которое должно было указывать на самоубийство. Он снова надел рубашку на труп, тщательно обтер «беретту», сжал пальцы правой руки мертвеца вокруг рукоятки и, наконец, вложил пистолет в его руку так, чтобы указательный палец был на спусковом крючке.

После следующей паузы он снял смокинг Кидда с крюка и одел в него мертвое тело. Затем волоком протащил его через всю каюту к иллюминатору и, истекая потом, поднял и вытолкнул наружу.

Протер иллюминатор, чтобы не было отпечатков пальцев и снова сделал паузу, приводя в порядок дыхание. Подошел к карточному столу у самой стены и перевернул его. Карты рассыпались по ковру. Подумав еще, он вытащил бумажник из кармана брюк толстяка и вытряхнул деньги на пол.

Что ж, картина выходит убедительная. Нельзя объяснить загадку пули, выпущенной умирающим Киддом в постель, но ведь была борьба! Из «беретты» произведено три выстрела, и три гильзы лежат на полу. Две пули могли засесть в теле Кидда, которое теперь в пучине Атлантики. Будет не хватать двух простынь, которые Бонду придется украсть с соседней постели. Их исчезновение обосновать не удастся. Возможно, Уинт завернул в них тело Кидда, как в саван, прежде чем вытолкнуть его из иллюминатора. Это как бы иллюстрировало чувство отчаяния, которое привело Уинта к самоубийству после перестрелки из-за карт.

В любом случае, подумал Бонд, эта версия просуществует до того момента, когда в порт прибудет полиция, а к тому времени они с Тиффани будут уже далеко, и единственным следом их пребывания в каюте останется «беретта», на которой, как и на любом другом оружии Секретной службы, нет номера.

Он вздохнул и подернул плечами. Теперь надо взять простыни и отвести Тиффани в ее каюту так, чтобы никто не видел, обрезать веревку, свешивающуюся из его иллюминатора, выбросить ее в море вместе с запасными магазинами для «беретты», с пустой кобурой. А потом, наконец, спать, спать — целую вечность. Она будет рядом, будет лежать, прижимаясь к нему всем телом, а он обнимет ее навеки.

Навеки?

Медленно проходя через каюту к ванной комнате, Бонд встретился с пустыми глазами покойника. Глаза человека, у которого была вторая группа крови, казалось, говорили: «Мистер, ничто не вечно. Вечна только смерть. Ничто не вечно, кроме того, что ты сделал со мной».

XXV. КАНАЛУ ПРИХОДИТ КОНЕЦ

Не было уже теперь скорпиона в корнях большого колючего куста у стечения границ трех африканских государств. Контрабандисту с копей нечем было себя занять, кроме как наблюдением за нескончаемой колонной черных муравьев, которые двигались между невысоких стен, сооруженных «воинами» по обе стороны муравьиной тропы шириною дюйма в три.

Воздух был жаркий и липкий. Человек, скрывавшийся под кустом, все больше терял терпение и присутствие духа. Это его последний выход на связь. Он так решил. Им придется найти другого человека. Конечно, он не станет их подводить. Он предупредит их, объяснит причину: в зубоврачебном штате появился новый помощник, который не особенно разбирается в стоматологии. Определенно, это шпион — осторожные глаза, имбирного цвета усики, трубка, чистые ногти. Может, кого-то из его ребят поймали? Или донес кто?

Контрабандист сел поудобнее. Куда, к черту, запропастился вертолет? Он зачерпнул горсть земли и кинул на колонну муравьев, в самую середину потока. Они остановились в недоумении, полезли через стены по бокам дороги, когда задние ряды стали наползать на них. «Воины» принялись неистово рыть и переносить землю, и через несколько минут путь был свободен.

Человек снял башмак и с силой шлепнул им поперек движущейся колонны. Снова на короткий момент возникло замешательство, а потом живые муравьи наползли на мертвых, сожрали останки, и движение по дороге возобновилось, черная река потекла, как и прежде.

Человек коротко выругался по-бурски и надел башмак. Черные бестии! Он им покажет! Пригнувшись и защищаясь рукой от колючек, он стал топтать колонну муравьев, расшвыривать их по сторонам. Теперь-то у них будет о чем поразмыслить!

Но вскоре он забыл свою ненависть ко всем черным и, приподняв голову, развернулся лицом к северу. Слава Богу! Он пошел вокруг куста за фонарями и пакетом алмазов.

В миле от него, в низком кустарнике большое стальное ухо звуколокатора уже прекратило поиск. Оператор тихо докладывал обстановку трем мужчинам возле армейского грузовика:

— Расстояние тридцать миль; скорость сто двадцать; высота девятьсот.

Бонд взглянул на часы.

— Видно, встреча назначена на полночь в полнолуние, — сказал он. — Опоздает минут на десять.

— Должно быть, так, сэр, — сказал стоявший рядом офицер из фритаунского гарнизона. Он повернулся к третьему: — Капрал, проследите, чтобы никакие металлические предметы не торчали из-под камуфляжной сетки. При такой луне их будет хорошо видно.

Грузовик стоял под прикрытием куста на грунтовой дороге, пролегавшей через равнину в направлении деревни Телебаду во Французской Гвинее. В эту ночь, как только их локатор засек звук мотоцикла, на котором по параллельной дороге ехал зубной врач, они стартовали из-за окрестных холмов. Шли без огней. Стали, когда остановился мотоцикл, так как шум его двигателя уже больше не создавал им прикрытия. Натянули маскировочную сетку на грузовик, на локатор и на установку «Бофор», смонтированную рядом. Потом они ждали, не зная, чем прибудет связник — на мотоцикле, на лошади, джипе, на самолете.

И вот они уже слышали в небе отдаленный рокот. Бонд усмехнулся и сказал:

— Вертолет! Разве могло быть что-нибудь другое? Приготовьтесь снять сетку, когда он приземлится. Возможно, надо будет сделать предупредительный выстрел. Мегафоны включили?

— Да, сэр, — сказал капрал на локаторе. — Он идет быстро. Через минуту покажется. А вот — видите, сэр? Фонари. Там будет садиться.

Бонд посмотрел на четыре тонких луча и снова стал вглядываться в африканское небо.

Летит последний из них, из этой банды, и тем не менее — первый. Человек, которого он видел на Хэттон-гарден. Первый из спанговской группы, которую Вашингтон ставил столь высоко в криминальной табели о рангах. Он был единственный (если не считать безвредного и не лишенного своеобразного шарма Шейди Три), кого Бонд еще не убил. Бонд вспомнил салун «Пинк Гартер» и двух детройтских громил: тех он «почти» убил. Не то чтобы он хотел их убить. М. поручил ему всего лишь получить информацию. Но они, один за другим, пытались убить его, его друзей. Насилие было их первым средством, а не последним прибежищем. Насилие и жестокость. Взять, к примеру, тех двоих в «шевроле» в Лас-Вегасе, которые стреляли в него и ранили Эрни Кьюрео. Или двоих в «ягуаре», оглушивших Эрни. Они первыми выхватили оружие, когда дело дошло до потасовки. Или Сераффимо Спанга, решившего пытать его до смерти, а потом пытавшегося застрелить их или раздавить паровозом. Взять Уинта с Киддом, которые поработали над Тингалингом Беллом, а потом взялись за него, Бонда, за Тиффани. Из этой семерки он убил пятерых — не ради удовольствия, а потому что кто-то должен был погибнуть. На его стороне было везение и три добрых друга — Феликс, Эрни и Тиффани. Погибли преступники.

И вот приближается последний из них, тот, кто приказал убить его и Тиффани, тот, кто, по словам М., создал этот канал контрабанды и управлял им безжалостно и эффективно столько лет…

Когда Бонд прибыл в Боком, ему позвонил М. Он связался с Бондом по каналам ВВС за несколько минут до старта «Канберры» из Фритауна. Бонда позвали к телефону в кабинет начальника связи. Говорить было трудно. Рядом визжали реактивные двигатели «Канберры», которые проходили предстартовую проверку.

— Рад, что вы благополучно вернулись.

— Благодарю, сэр.

— Что это там в вечерних газетах пишут насчет двойного убийства на «Королеве Елизавете»? — Нечто большее, чем подозрение, угадывалось в голосе М.

— Это двое убийц, гангстеры, сэр. Они путешествовали под именем Уинтер и Киттеридж. Мой стюард сказал, что, по-видимому, у них возникла ссора из-за карт.

— Стюард, вы считаете, прав?

— Это похоже на правду, сэр.

Возникла пауза.

— А полиция тоже так думает?

— Я никого из них не видел, сэр.

— Я поговорю с Вэллэнсом.

— Да, сэр, — сказал Бонд. Он знал: этим М. хочет сказать, что если Бонд убил тех двоих, то он, М., постарается, чтобы ни Бонд, ни Служба не упоминались во время следствия.

— Так или иначе, — сказал М., — это пешки. А вот Джека Спанга, или Руфуса Сэи, или Эй-Би-Си, или как его там — я хочу, чтобы вы взяли. Как я узнал, он сейчас движется по каналу к его истоку. Хочет его запечатать. Возможно, по дороге убивая своих людей. В конце пути — тот зубной врач. Попытайтесь взять их обоих. 2804 по моей просьбе работает рядом с ним уже пару недель. Фритаун считает, что картина ясна. Но я хочу закрыть дело и вернуть вас на место. Эта история доставила нам уж слишком много хлопот. С самого начала она мне не нравилась. Приходилось рассчитывать больше на везение, чем на разумное ведение дела.

— Да, сэр.

— А что насчет этой Кейс? — спросил М. — Я говорил с Вэллэнсом. Он не собирается открывать против нее дела, если только вы не будете очень настаивать.

Не слишком ли безразлично звучал голос М.? Бонд постарался, чтобы его ответ не был нарочито холодным.

— Она оказала нам большую помощь, сэр. Вероятно, мы примем решение, когда я составлю заключительный отчет.

— А где она сейчас?

Черная трубка сделалась скользкой в руке Бонда.

— Она направляется в Лондон, сэр. Я помещу ее в своей квартире, в свободной комнате. Она прекрасно ведет хозяйство. Она будет там, пока я не приеду. Думаю, с ней все будет в порядке, сэр.

Бонд достал платок и вытер пот с лица.

— Уверен в этом, — в голосе М. не было иронии. — Хорошо. Желаю всего наилучшего. Берегите себя. И, — голос на другом конце вдруг осекся, — не думайте, будто я недоволен тем, как до сих пор развивались события. Конечно, вы превысили полномочия, но судя по всему, достойно противостояли противнику. До свидания, Джеймс.

— До свидания, сэр.

Бонд смотрел в усеянное звездами небо и думал об М. и о Тиффани, надеясь, что теперь уже близок финал, что он будет быстрым и что можно будет наконец вернуться домой.

Контрабандист стоял, держа четвертый фонарь в руке. Вот он! Прошел поперек луны. Грохоту, как всегда! Еще одна опасность. Подальше бы от нее!

Снижается… В двадцати футах над головой. Высунулась рука, просигналила английскую букву «Эй». С земли последовал ответ: «Би, Си». Шаг несущего винта уменьшился, большое черное насекомое мягко опустилось на землю.

Пыль улеглась. Встречавший отнял руку от глаз и смотрел, как пилот спускается по трапу на землю. На нем были защитные очки и шлем. Не как обычно. И этот выше немца. По его спине пробежали мурашки. Кто это?.. Он медленно пошел навстречу.

— Приготовил? — Из-за очков на него глянули холодные глаза под прямыми черными бровями. Глаза исчезли, когда пилот повернул голову, и в очках отразился лунный свет. Только два сияющих круга. Да лоснящийся кожаный шлем…

— Да, — торопливо сказал вор. — А где же немец?

— Он больше не будет прилетать, — два белых круга слепо смотрели на контрабандиста. — Я Эй-Би-Си. Я закрываю этот канал.

Голос звучал на американский манер — твердо, решительно, безапелляционно.

— О!..

Рука дантиста машинально забралась под рубашку. Он достал влажный пакет и протянул его Эй-Би-Си, словно оливковую ветвь мира. Как скорпион месяц назад, он чувствовал занесенный над его головой камень.

— Помоги мне залить горючее.

Это был голос надсмотрщика, повелевающего кули, но зубной врач послушно пошел, чтобы выполнить распоряжение. Они работали молча. Наконец, все было сделано, и оба снова спустились на землю. Все это время мысль зубного врача лихорадочно работала. Он собирался с силами, чтобы говорить голосом равного партнера, голосом того, кто знает счет и в должной мере контролирует ситуацию.

Он всмотрелся в черный квадрат, где стоял пилот, положив руку на трап.

— Я все обдумал и я боюсь, что…

Его голос осекся, губы втянулись в открытый рот, откуда вырывалось нечто среднее между хрипом и визгом.

Пистолет в руке пилота трижды выстрелил. Зубной врач охнул, опрокинулся навзничь в пыль, попробовал приподняться — и затих.

— Не двигаться! — раздался над равниной резонирующий голос радиомегафона. — Вы под прицелом!

Послышался шум стартующего двигателя.

Пилот не стал выяснять, что за голос, откуда. Вспрыгнул на трап. Дверь кабины захлопнулась, заработал стартер. Двигатель взревел, лопасти несущего винта качнулись и стали медленно набирать скорость, пока не превратились в два прозрачных серебристых кольца. Вертолет дернулся и пошел вертикально вверх, набирая высоту.

Грузовик резко остановился среди кустов. Бонд вскочил в стальное седло «Бофора».

— Капрал, вверх! — крикнул он человеку, управлявшему подъемным механизмом. Пригнулся, прильнул глазом к сетчатому прицелу. Перевел рычаг селектора с предохранителя в положение «Одиночные выстрелы». — Лево десять!

— Даю трассирующие. — Офицер рядом с Бондом держал в руках две обоймы по пять снарядов, выкрашенных желтой краской.

Бонд поставил ноги на спусковые педали. Вертолет был у него в центре сетки.

— Спокойно, — сказал он.

Бумпа!.. Трассирующий снаряд метнулся в небо почти со скоростью звука. Прошел левее и ниже цели.

Капрал слегка повернул два рычага.

Бумпа!.. Снаряд отвернул много выше поднимавшейся машины. Бонд протянул руку и, скрепя сердце, переключил селектор на «Автомат». Теперь это уже означало верную смерть. Ему опять приходится убивать.

Бумпа — бумпа — бумпа — бумпа — бумпа…

По небу разлился красный огонь. Вертолет продолжал идти вверх, к луне, уходя к северу.

Бумпа — бумпа…

Возле хвостового винта сверкнула желтая вспышка, послышался взрыв.

— Попал, — сказал офицер. Он надел ночные очки. — Задний винт оторвало. Бог ты мой! Теперь вся кабина пошла вращаться. Пилоту должно быть, весело.

— Еще добавим? — спросил Бонд, не выпуская вертолет из-под прицела.

— Нет, сэр, — сказал офицер. — Хотелось бы взять его живьем, если сумеем. Только похоже… да, он потерял управление. Пошел вниз рывками. Должно быть, не в порядке несущий винт. Все…

Бонд оторвался от прицела, поднял голову, заслонился рукой от сияющей луны. Да. Падает. Высота всего тысяча футов. Мотор ревет, большие лопасти крутятся без толку.

Джек Спанг… Человек, приказавший убить Бонда, приказавший убить Тиффани. Человек, которого он видел однажды в течение всего нескольких минут в жарко натопленной комнате на Ковент-гарден. Мистер Руфус Б. Сэи из «Палаты алмазов». Вице-президент по Европе. Играл в гольф в Саннингдэйле. Раз в месяц ездил в Париж. «Образцовый гражданин», только что убивший человека, последнего из — скольких?

Бонд представил себе сцену в тесной кабине. Крупный мужчина одной рукой держится сам, другой двигает рычаги управления и смотрит на стрелку альтиметра, быстро идущую вниз… В глазах краснеет ужас. Пакет алмазов стоимостью в сто тысяч превращается в мертвый груз. Нет пользы и от пистолета, которым он так хорошо владеет с мальчишеских лет.

— Он падает прямо на большой куст! — прокричал капрал, перекрывая небесные раскаты.

— Кончено, — сказал капитан.

Вертолет сделал несколько беспорядочных нырков. Люди на земле затаили дыхание, когда он, качнувшись последний раз, наклонился носом вперед и, словно куст был его смертельным врагом, устремился на него с высоты двадцать ярдов и зарылся вместе с лопастями в его колючие ветви.

Еще не утихло эхо падения, как в самом сердце большого куста грянул взрыв. Вверх поднялся огненный шар, разрастаясь, затмевая лунный свет, заливая всю равнину оранжевым сиянием.

Капитан первым обрел дар речи.

— Вот так, — сказал он с чувством. Медленно снял ночные очки и повернулся к Бонду. — Ну что, сэр, видно, все кончено. Боюсь, раньше, чем наступит утро, нам туда не подойти. Потом еще пройдет несколько часов, пока мы сможем приступить к разборке обломков. Прискачут французские пограничники. У нас, по счастью, с ними хорошие отношения. Но правительству придется теперь объясняться с Дакаром. — Офицер вспомнил, что и ему предстоит нескончаемая бумажная работа. На него сразу навалилась усталость. Для одного дня впечатлений вполне достаточно. — Не возражаете, сэр, если мы немного поспим?

— Валяйте, — сказал Бонд, глядя на часы. — Лучше всего полезайте в грузовик. Часа через четыре взойдет солнце. А я ничего, не устал пока. Я подежурю на случай, если огонь будет распространяться.

Офицер с любопытством посмотрел на этого загадочного человека, который неожиданно прибыл в протекторат, сопровождаемый сигналами «абсолютного приоритета». Спит ли он вообще? Но это не имело никакого отношения к фритаунскому штабу.

— Спасибо, сэр, — сказал он и спрыгнул на землю.

Бонд медленно снял ноги со спусковых педалей и сел поудобнее в своем седле. Машинально, не сводя глаз с бушующего пламени, он похлопал себя по карманам выцветшей рубашки-хаки, которую взял взаймы из гарнизонной каптерки, нашел зажигалку и сигареты, достал одну, закурил.

Итак, конец каналу алмазной контрабанды. Последняя страница в папке отчета. Он глубоко затянулся и медленно выпустил дым. Счет, если брать по трупам, шесть — ноль.

Бонд поднял руку и провел ею по потному лбу, отбросив влажную прядь волос с правой брови, и красное пламя осветило суровое худое лицо, замерцало в усталых глазах.

Итак, на истории спанговской банды, на загадочной переправе алмазов поставлена большая красная точка. Но не на самих алмазах, которые жарились теперь в этом огненном очаге. Они выживут и двинутся дальше по свету — возможно, потеряв свой цвет, но несокрушимые, вечные, как сама смерть.

Тут Бонду припомнились глаза трупа, который когда-то имел группу крови 2. Они ошибались. Смерть вечна, но вечны и бриллианты.

Бонд спрыгнул на землю и медленно пошел в сторону прыгающего огня. Он мрачно улыбался. Вся эта философия вокруг смерти и бриллиантов слишком напыщенна.

Для него это всего лишь еще одно приключение, эпитафией которому могла бы послужить фраза, однажды брошенная Тиффани Кейс. Он вспомнил ее страстный иронический рот, говорящий:

— На словах это лучше, чем в жизни.

Content

Ян Флеминг
БРИЛЛИАНТЫ ВЕЧНЫ

I. У ИСТОКОВ

II. ЧТО ЗНАЧИТ ДРАГОЦЕННЫЙ КАМЕНЬ

III. ГОРЯЧИЙ ЛЕД

IV. «ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?»

V. «ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ»

VI. ТРАНЗИТ

VII. «ШЕЙДИ» ТРИ

VIII. НЕДРЕМАННОЕ ОКО

IX. ГОРЬКОЕ ШАМПАНСКОЕ

X. НА СТУДИЛЛАКЕ В САРАТОГУ

XI. ШАЙ-СМАЙЛ

XII. ЗАЕЗД

XII. ГРЯЗЬ И СЕРА

XIV. МЫ НЕ ЛЮБИМ ОШИБОК

XV. РЮ ДЕ ПЛАТИ

XVI. «ТИАРА»

XVII. БЛАГОДАРЮ ЗА ТРУДЫ

XVIII. СПУСТИЛАСЬ НОЧЬ НАД ПЕЩЕРОЙ СТРАСТЕЙ

XIX. ГОРОД ПРИВИДЕНИЙ

XX. ИЗ ВЕРШИНЫ ВЫБИВАЕТСЯ ПЛАМЯ

XXI. НИЧТО ТАК НЕ СБЛИЖАЕТ, КАК СОСЕДСТВО

XXII. ЛЮБОВЬ И СОУС «БЕАРНЭЗ»

XXIII. РАБОТА — ПОТОМ

XXIV. ВЕЧНА ТОЛЬКО СМЕРТЬ

XXV. КАНАЛУ ПРИХОДИТ КОНЕЦ