Ян Флеминг

Операция «Гром»

«ОТДЫХАЙТЕ, МИСТЕР БОНД»

Джеймсу Бонду было худо. Как говорят картежники, точно у тебя все мелкие, а на чужой руке четыре туза.

Похмелье… Прежде всего — стыдно, а стыдиться Бонд не привык. Раскалывается голова, болит все тело. Он закашлялся (когда пьешь, то и куришь много, и худо назавтра еще и от выкуренного), в глазах зарябило, заиграло черными точками — будто по зеркалу пруда прыснули головастики. А ведь и сам чувствовал, что пьет лишнее. Поданный в роскошной, на улице Парк-Лейн, квартире очередной бокал виски с содовой — а он уже выпил десять таких — пошел тяжело, во рту от него загорчило. Он понял, что хватит, пора домой и решил напоследок сыграть еще роббер. «5 фунтов за 100 очков, и разойдемся», — предложили ему. Он согласился. И попался, как дурачок. Он живо представил: вот круглолицая, с непроницаемой, как у Моны Лизы, улыбкой пиковая дама победно бьет его валета… «Кто ж так играет!» — сокрушается партнер, и Бонд садится без взятки, записывает 400 в минус. И на круг проигрывает 100 фунтов — деньги немалые.

Специальным тампоном Бонд еще раз промокнул порез на подбородке и презрительно глянул на мрачную физиономию в зеркале над умывальником. Идиот, тупица! А глупит от безделья. Больше месяца перекладывает бумажки — листает бредовые инструкции (да еще галочку поставь напротив своего номера — прочел, мол!), выдавливает отчеты. Озвереешь! Недавно ни за что ни про что наорал на подчиненного — тот что-то сказал Бонду поперек. Потом заболела гриппом секретарша, и ему прислали на время какую-то дуру, и к тому же уродину; его она называла «сэг-г» — церемонно и шепеляво… И вот снова понедельник. Впереди целая неделя. В окно барабанит майский дождик. Бонд проглотил две таблетки, потянулся за третьей, и тут в спальне зазвонил телефон. Очень громко — связь со штабом прямая…

Джеймс Бонд подвинул стул и сел. Сердце бешено колотилось. Да, он мчался через весь Лондон, а потом столько же прождал лифт на девятый этаж и разозлился, но все же — как оно колотится! Он посмотрел в знакомые бесстрастные, пронзительно серые глаза сидящего напротив. Что в них скрыто?

— С добрым утром, Джеймс. Не взыщите, что вызвал так рано. Но сегодня я весь день буду занят. Вот и решил первым делом поговорить с вами.

Бонд сразу поскучнел. М. назвал его «Джеймс», а не 007, — значит, ничего интересного, ничем стоящим не порадует. Не новое задание, а так, что-нибудь личное. И говорит М. спокойно, смотрит по-дружески, чуть ли не добродушно. Бонд буркнул что-то в ответ.

— Давно вас не видел, Джеймс. Как ваши дела? Как себя чувствуете? — М. взял со стола лист бумаги, какой-то бланк, и как будто собрался читать.

Что за бумага? И вообще, в чем же дело?

— Я здоров, сэр, — настороженна сказал Бонд.

— А вот врач считает, что нет, — мягко произнес М. — Вот результаты последнего обследования. Послушайте-ка.

Что за черт! Бонд сердито глянул на бумагу в руках у М., но взял себя в руки.

— Я слушаю, сэр.

М. пытливо посмотрел на него и поднес бумагу к глазам.

— «Указанный сотрудник, — начал он, — по-прежнему практически здоров. Но, к сожалению, его образ жизни губителен. Несмотря на многочисленные предупреждения врачей, он выкуривает по 60 сигарет в день, причем сигарет балканского производства, с повышенным содержанием никотина. Не находясь при исполнении серьезного задания, он ежедневно выпивает примерно половину бутылки крепкого алкогольного напитка. В ходе обследования выявлены явные признаки легкого ухудшения физического состояния: язык обложен, давление немного повышено (90/160). Сотрудник признает, что часто страдает от болей в затылке; в трапециевидных мускулах имеется спазм и прощупываются так называемые фиброзные узелки. Полагаю, что эти симптомы вызваны образом жизни сотрудника. Мы многократно, но безуспешно предупреждали его, что указанные злоупотребления не столько снимают нервное напряжение, свойственное его профессии, сколько отравляют организм и в конечном итоге губят здоровье. Номеру 007 я рекомендую отдых и умеренность в течение двух-трех недель, после чего, по моему мнению, он снова будет абсолютно здоров».

М. положил листок в папку с надписью «Исходящее», оперся ладонями о стол и строго взглянул на Бонда.

— Видите, сколько у вас болячек, Джеймс?

— Сэр, я абсолютно здоров, — пряча раздражение, ответил Бонд. — У кого ж иногда не болит голова? А фиброз у меня от гольфа, потому что вспотеешь — и на сквозняк. Примешь аспирин, разотрешься — и болезни как не бывало.

— Ошибаетесь, Джеймс! — резко сказал М. — Таблеткой вы лишь заглушаете симптом, не искореняете болезнь, а прячете ее. Вы отравляете организм, а болезнь может стать хронической. Все химические лекарства вредны — они противны нашей природе. Как и многие пищевые продукты — белый хлеб, например, или рафинированный сахар, или пастеризованное молоко. Кстати. — М. достал блокнот, заглянул. — Вам известно, что содержится в хлебе, помимо перемолотой почти в пыль муки? — И М. укоризненно посмотрел на Бонда. — Мел, перекись бензола, хлорный газ, соль аммония, алюминий — и в огромных количествах. Что скажете? — М. убрал блокнот в карман.

— Я редко ем хлеб, сэр, — сказал сбитый с толку Бонд.

— Да дело не только в хлебе! — нетерпеливо прервал его М. — А вот часто ли вы пьете йогурт, едите свежие овощи, орехи, фрукты?

— Почти никогда, сэр, — улыбнулся Бонд.

— Напрасно улыбаетесь! — М. предостерегающе постучал по столу. — Попомните еще мое слово. Здоров лишь тот, кто не противится природе. А вы больны! — Бонд собрался было возразить, но М. остановил его. — Да-да, больны, организм ваш отравлен, и все оттого, что вы совершенно неправильно живете. Как помирить человека с природой — над этим думают ученые во всем мире, а вы и об ученых-то этих не слышали. Впрочем, не вы один. Но, к счастью, приверженцы природного метода работают и у нас, в Англии. Мы тоже можем излечиться! — И глаза М. оживленно блеснули.

Джеймс Бонд озадаченно смотрел на М. Что это со стариком? Не годы ли сказываются? Но выглядит М. даже бодрее обычного: холодные серые глаза чисты и прозрачны, от внушительного морщинистого лица так и веет силой. И седины в стальных волосах как будто поубавилось. Что же за чепуху он несет?

М. потянулся за папкой с надписью «Входящее» и положил ее перед собой, — значит, беседа подходит к концу.

— У меня все, Джеймс. Мисс Пеннишиллинг уладила все формальности. За две недели вас приведут в порядок, сами себя не узнаете. Вернетесь как новенький.

— А что, я куда-то еду, сэр? — ужаснулся Бонд.

— В санаторий «Лесной», это в Суссексе. Директора зовут Джошуа Вейн — в научных кругах он человек известный. И вообще замечательный человек, в свои 65 он выглядит на 40. Вас там подлечат. Новейшее оборудование, лекарственные травы со своего участка, живописные окрестности… А о службе на две недели забудьте. Отдел я передам пока номеру 009.

Бонд ушам своим не верил.

— Но сэр… — выдавил он. — Я и так совершенно здоров. Вы серьезно предлагаете мне лечиться?

— Я не предлагаю, — холодно улыбнулся М. — Я приказываю. Если, конечно, вы хотите по-прежнему работать в отделе 00. Сотрудники этого отдела должны быть надежны на 100 процентов. — М. взялся за пачку бумаг. — У меня все, 007. — На Бонда он больше не смотрел. Беседа окончена.

Бонд молча поднялся, пересек кабинет и вышел, с преувеличенной аккуратностью прикрыв за собой дверь.

В приемной ему обворожительно улыбнулась мисс Пеннишиллинг.

Бонд подошел и так жахнул кулаком по столу, что подскочила пишущая машинка.

— В чем дело, Пенни?! — взревел он. — Старик что, спятил? Бред какой-то! Я никуда не поеду. Он просто свихнулся.

— Я говорила с директором санатория, — как ни в чем не бывало улыбалась мисс Пеннишиллинг. — Он был очень любезен. Тебя поселят во флигеле, в «Миртовой» комнате. Комната очень хорошая, окнами на участок лекарственных трав. Травы там свои, знаешь?

— К черту «Миртовую» с травами! Ну, Пенни, будь другом, — взмолился Бонд, — растолкуй ты мне, какая муха его укусила?

И мисс Пеннишиллинг сжалилась: втайне она обожала Бонда.

— Я думаю, — зашептала она заговорщицки, — это сумасшествие скоро пройдет. А ты, бедняжка, просто под горячую руку ему попал. У него же навязчивая идея — как бы повысить эффективность нашего управления. То мы все поголовно спортом занимаемся, то он психоаналитика приглашает — полного идиота! Ты-то в это время был за границей. Представляешь, все начальники отделов рассказывали ему сны. Ну, психоаналитик выдержал недолго: сны, что ли, у начальников страшные? А месяц назад у М. случился прострел, и его приятель по Пиковому клубу, наверное, толстяк и не дурак выпить, — скривила хорошенькие губки мисс Пеннишиллинг, — напел ему про этот санаторий. Человек, говорит, что автомобиль — время от времени ставь его в гараж, ремонтируй. Сам он лечится каждый год, ездит на неделю. И так, мол, это дешево — в клубе за день столько спускаешь, — и так славно! А М. же обожает всякие новшества, тоже съездил на недельку и просто влюбился в этот санаторий. Вчера битый час мне его расписывал. А сегодня утром получаю по почте банки с патокой, пшеницей и еще черт знает с чем. Куда их девать, ума не приложу. Пуделю, что ли, бедняжке, скормить? Вот такая история, но, между прочим, выглядит-то он потрясающе. Просто помолодел!

— Да уж, рекламу можно делать. Но почему он посылает в этот сумасшедший дом именно меня?

— Ценит тебя, сам знаешь, — улыбнулась мисс Пеннишиллинг. — Как прочитал результаты обследования — велел заказать тебе комнату. Слушай, Джеймс, а зачем ты столько куришь, пьешь? Вредно же. — Она смотрела по-матерински заботливо.

Бонд едва не нагрубил, но все же сдержался.

— Пью, чтоб жажду утолить, а курю, чтоб руки занять.

Какой же мерзкий у него сегодня голос! Все, хватит болтать, Срочно нужно выпить двойной бренди с содовой.

— Что-то наши девушки жалуются, тебе руки занять — раз плюнуть, — упрекнула его мисс Пеннишиллинг.

— Все, Пенни, отстань! — Окончательно разозлившись, Бонд направился к двери, но на полпути обернулся: — И попробуй только пришли еще инструкцию «Для ознакомления»! Вернусь из санатория, так отшлепаю — за машинку не сядешь.

Мисс Пеннишиллинг очаровательно улыбнулась:

— А вот поживи две недели на орешках да лимонном соке — посмотрим, кто кого отшлепает.

Бонд застонал и бросился вон.

САНАТОРИЙ «ЛЕСНОЙ»

Джеймс Бонд забросил чемодан в багажник такси допотопной марки и уселся на переднее сиденье рядом с нагловатым прыщавым пареньком в черной кожаной куртке. Шофер вытащил из нагрудного кармана гребешок, неторопливо расчесал волосы по обе стороны пробора (на затылке волосы собраны хвостиком), убрал гребешок и только тогда включил наконец зажигание. Игру с гребешком Бонд понял так: не больно-то ты, пассажир, мне нужен со своими деньгами. Весь послевоенный молодняк такой — заносятся на пустом месте. Взять этого мальчишку — прилично зарабатывает, на родителей плевать хотел, бредит ковбоями. Впрочем, он не виноват, что родился в богатой стране в эпоху высокого спроса на рабочую силу, атомных бомб и космических полетов. Живет он легко, припеваючи.

— А до «Лесного» далеко? — спросил Бонд.

Парень лихо переключил скорость, развернулся.

— С полчасика. — На перекрестке он дал газу и четко, но довольно рискованно обогнал грузовик.

— А ты со своей «синей птицей» здорово управляешься.

Водитель искоса взглянул на него: не подшучивает ли? Вроде нет. Он чуть-чуть расслабился.

— Управляйся не управляйся — все равно старое корыто. А папаша говорит: «Я 20 лет на ней ездил, и ты еще 20 поездишь». Так что я сам деньги коплю. Половину уже скопил.

«Хороший паренек, — подумал Бонд, — хотя сначала выкаблучивался».

— А на какую копишь? — поинтересовался он.

— На «фольксваген». До самого Брайтона буду возить.

— Здорово. Дело денежное.

— Это точно! — Парень оживился. — Я туда съездил разок, довез оттуда до Лондона двух лошадников да с ними двух шлюх. Десять фунтов плюс пять шиллингов чаевых. Конфета!

— Неплохо. Но в Брайтоне держи ухо востро, не то живо обчистят, а неровен час, еще и пристукнут. Шпаны там хватает. О банде «Миска крови» что-нибудь слышно?

— После суда ничего. Во всех газетах про нее писали. — С пассажиром говорилось легко, как с ровесником, и он снова искоса глянул на Бонда, уже по-новому. — А вы в «Лысый» лечиться или в гости?

— Почему это «Лысый»?

— А там и леса-то настоящего нет, — бросил паренек. — Туда ездят всякие толстухи да старые козлы. Только и зудят: не гони да не тряси, а то у них в заднице какой-то ишиас или как его… Вы-то совсем другой.

Бонд рассмеялся:

— Но тоже еду. На две недели. Ничего не поделаешь, придется отдохнуть.

Машина свернула с Брайтонской дороги и, недовольно урча, покатилась по мирному пригороду. Вскоре по правую руку мелькнул указатель: «Санаторий «Лесной». Путь к здоровью. Первый поворот направо. Просим соблюдать тишину». По обе стороны дороги стояли ели, пихты. Показались высокая стена, вычурный, с башенками и зубцами, въезд и сторожка, тоже старинная; из трубы, теряясь меж тихих деревьев, тянулся к небу дымок. Гравийная дорожка петляла в густых зарослях лавра. Клаксоном они спугнули с дорожки пожилую пару. Справа открылась лужайка. Аккуратным бортиком высажены цветы, прогуливаются редкие больные — кто один, кто вдвоем. Поодаль высится огромное старинное здание из красного кирпича с застекленной террасой, тянущейся до самой лужайки.

Паренек затормозил у величественного подъезда. Подле лакированной, обитой гвоздями двери поблескивала высокая урна; над ней надпись: «В помещении не курят. Просим выбросить сигарету». Бонд вышел из машины, вытащил из багажника чемодан. Чаевых он дал десять шиллингов. Паренек принял как должное.

— Спасибо. Захотите поразвлечься — звоните. У нас тут и девочки есть. А в чайной на Брайтонской дороге подают оладьи. Ну, пока. — И дал задний ход.

Бонд взял чемодан, с тоской поднялся по ступеням, толкнул тяжелую дверь.

В просторной, отделанной дубом приемной было жарко и тихо. За столом сидела хорошенькая скромная девушка в белом накрахмаленном халате. Он расписался в книге прибывающих, и девушка повела его обставленными темной мебелью залами, а потом белым стерильным коридором в заднюю часть здания. Оттуда они попали во флигель, длинный и низкий, выстроенный на скорую руку. По обе стороны — двери с названиями цветов, растений. Девушка завела его в «Миртовую» и, сказав, что директор примет через час, то есть в шесть, ушла.

И комната, и мебель в ней — самые обычные. Яркие занавески. Одеяло с электрическим подогревом. На столике подле кровати — ваза с тремя маргаритками и книжка «О природном методе лечения». Бонд выключил отопление и распахнул окно. В глаза бросились ровные рядки безымянных трав. Распаковав чемодан, он удобно устроился в кресле и принялся читать книгу о выведении из организма вредных веществ. Добрался до главы о многочисленных видах и подвидах массажа, и тут зазвонил телефон: через пять минут мистер Вейн ждет его в консультационной «А».

Мистер Вейн предложил Бонду раздеться. Увидев его многочисленные шрамы, воскликнул:

— Боже, да вы настоящий воин!

— Да, я воевал, — равнодушно ответил Бонд.

— Вот как? Война штука страшная. Ну-с, дышите глубже.

Пока Бонд одевался, мистер Вейн что-то быстро писал за столом. Закончив, он произнес:

— Ничего серьезного я не нахожу. Давление немного повышено, легкое остеопатическое повреждение верхних позвонков — оттого и голова у вас болит, и правая подвздошная кость несколько смещена назад. Вы, несомненно, когда-то сильно ушиблись. — И он поднял глаза на пациента.

— Возможно, — сказал Бонд и подумал, что ушибся он, должно быть, прыгнув на полном ходу с поезда во время венгерского восстания в 1956 году.

— А посему вот что… — Мистер Вейн отмечал что-то галочками в отпечатанном списке. — Строгая диета в течение одной недели, массаж, горячие и холодные ванны, остеопатическое лечение, растягивание — и вы здоровы. И, конечно, отдыхайте, расслабляйтесь, забудьте о службе. — Он поднялся и протянул Бонду листок. — Через полчаса открываются процедурные, так что приступайте прямо сегодня.

— Спасибо. — Бонд заглянул в листок. — А что такое растягивание?

— Процедура на механическом устройстве для растягивания позвонков, это весьма полезно, — любезно пояснил директор. — Кое-кто из больных называет устройство «дыбой». Но вы не тревожьтесь, они шутят.

Бонд вышел в белый коридор. Всюду пожилые люди, в основном женщины — многие в уродливых стеганых халатах. Жуть! Да еще жара, духота. Бонду нестерпимо захотелось на воздух.

Вдыхая кислый запах лавра и золотого дождя, он уныло брел по узкой аккуратной дорожке. Выдержит ли он тут две недели? Неужели выбраться из этой чертовой дыры можно, только уволившись из управления? Он глубоко задумался и вдруг почти нос к носу столкнулся с девушкой в белом — она выскочила из-за поворота, скрытого густым кустарником. Девушка смущенно улыбнулась и пошла было своей дорогой, но тут из-за того же поворота вылетел лиловый автомобиль — еще мгновение, и она была бы под колесами, она уже падала! — и Бонд прыгнул, поймал ее за талию, провел неплохой прием и выдернул девушку буквально из-под капота. Он поставил ее на землю, автомобиль с визгом затормозил рядом. Грудь у нее упругая — это он успел ощутить. Девушка ойкнула и изумленно уставилась на него. Потом поняла, что произошло.

— Спасибо… — задохнулась она и обернулась к машине. Водитель не спеша шел навстречу.

— Простите, пожалуйста, — безмятежно извинился он. — Вы не ушиблись? — Тут он как будто узнал девушку, и голос его стал вкрадчив: — Ба, да это же наша милая Патриция! Здравствуйте, Пат! Вы по мне скучали?

Красавец-мужчина. Бронзово-смуглый, изящные усики, рот вычерчен гордо — женщины таких обожают. Наверняка сердцеед. Правильные черты лица — испанец или латиноамериканец — и смелые, живые карие глаза; уголки глаз странно или, как сказала бы женщина, таинственно приподняты. Высок, крепок, отлично одет. Блестящий мерзавец, подвел черту Бонд, покоряет всех женщин подряд, а может, еще и живет за их счет, и живет неплохо.

Девушка окончательно опомнилась.

— Ездить нужно осторожнее, граф Липпе, — сказала она строго. — По этой дорожке у нас гуляют больные. Если бы не этот джентльмен, — улыбнулась она Бонду, — вы бы меня просто задавили.

— Ну простите, милочка. Я спешил. А вам, сэр, — чуть свысока обратился он к Бонду, — я весьма признателен. У вас хорошая реакция. А теперь… прошу меня извинить… — Он сел в автомобиль и уехал.

— Я тоже опаздываю! — воскликнула девушка, и они вдвоем пошли к зданию.

По дороге разговорились. Она работает в «Лесном» уже три года. Ей нравится. А не скучает? Нет, катается на машине, гуляет. Здесь красивые места. И столько новых интересных людей! Например, этот граф Липпе, он так увлекательно рассказывает о Востоке, Китае… Сам он из Макао, это рядом с Гонконгом, верно?

«Вот почему приподняты уголки глаз, — подумал Бонд, — китайская кровь. Интересно, какая еще? Возможно, португальская, раз из Макао».

Они вошли в натопленную приемную.

— Я побегу. Спасибо вам еще раз. Надеюсь, вам у нас понравится. — Она улыбнулась и направилась к процедурным.

Бонд посмотрел на часы и спустился по лестнице в процедурную «Для мужчин»; там его встретил мускулистый массажист в майке. Бонд разделся, обмотался вокруг пояса полотенцем и зашел в одну из кабинок, разгороженных между собой пластиковыми занавесками. В кабинке два стола для массажа, на одном беспомощно колышется под мощными ударами молодой, очень толстый мужчина. Бонд размотал полотенце и лег лицом вниз.

Так сильно его еще никогда не массировали. Болели мускулы, каждая косточка, шумело в голове, но ом все же различал, что толстяк сошел с соседнего стола, место занял другой. И новенькому сказали:

— Извините, сэр, но часы придется снять.

Знакомый, хорошо поставленный, вкрадчивый голос ответил уверенно:

— Чепуха, милейший. Я здесь не первый раз и часы никогда не снимаю. Оставлю и сейчас, если вы не против.

— Извините, сэр, — вежливо, по твердо сказали ему, — но у меня пациенты всегда снимают часы. Иначе при массаже нарушится ток крови в руке. Прошу вас их снять.

Граф Липпе помолчал. Бонд почти физически ощутил, как тот разъярен.

— Снимайте… — наконец прошипел Липпе с такой ненавистью, что Бонду даже стало смешно. «…Черт вас возьми!» — ясно читался конец фразы.

— Благодарю, сэр. — И через секунду массаж начался.

«Странный спор, — подумал Бонд. — У массажиста всегда снимают часы. Почему граф противился? Не ребенок же».

— Перевернитесь, пожалуйста, сэр.

Бонд повиновался. Посмотрел направо. Граф Липпе лежал на спине, отвернувшись; левая рука его свисала со стола. Загорелая, с почти белой полоской вокруг запястья. А на белой коже татуировка — молния с двумя вертикальными черточками. Так вот что он прятал! Позвонить бы в архивный отдел — кто носит тайный знак на запястье?

«ДЫБА»

Прошел час. Бонда как будто выпотрошили, выжали из него все соки. Он оделся и, проклиная М., с трудом потащился наверх — точно из грубо-телесного варварства к утонченной цивилизации. Подле входа в главный зал стояли две телефонные будки. Через коммутатор он соединился со штабом. Для внешней связи пользовались только одним номером, да и тот прослушивался. Он попросил архивный отдел; в трубке характерная пустота, — значит, подслушивают. Назвавшись, он изложил начальнику просьбу. Интересующий его человек — с Востока, возможно, с примесью португальской крови. Через десять минут начальник снова взял трубку.

— Это знак группы «Красная молния», — сказал он заинтересованно. — Члены, как правило, чистокровные китайцы. Никаких религиозных мотивов, исключительно преступные акции. Станция X однажды столкнулась с этой группой. Сама станция находится в Гонконге, а штаб на другой стороне залива, в Макао. Поэтому за большие деньги была организована курьерская связь с Пекином. Все шло без сучка без задоринки, переправлялась важная информация — и вдруг страшный провал, высшее руководство станции рассекречено! Оказалось, что один из сотрудников вел двойную игру, работал на «Красную молнию». Очень скверная история. Потом группа всплывала в делах о наркотиках, контрабанде золота в Индии, торговле рабами. Группа мощнейшая. Если у вас есть что сообщить, рады выслушать.

— Спасибо за информацию, — сказал Бонд. — А сообщить пока нечего. О «Красной молнии» слышу впервые. Если что-нибудь узнаю, свяжусь с вами. До свидания.

Бонд в раздумье повесил трубку. Интересно! Что же этот тип делает в «Лесном»? Бонд вышел из будки и в соседней заметил графа Липпе; тот стоял спиной к нему и как раз снимал с рычага трубку. Долго ли он стоит? А вдруг слышал, что Бонд сказал в конце разговора? Или даже о чем спрашивал? Он похолодел. Кажется, здорово влип… Но делать нечего, посмотрел на часы — половина, восьмого — и отправился ужинать.

В день ему полагалось стакан теплого лимонного сока, тарелка овощного супа и две чашки чаю. И, конечно, массаж, ванны… А на третий день прибавилось остеопатическое лечение и растягивание. Мрачно, но безропотно (тут совсем раскис, думал только, чего бы съесть) он толкнул очередную дверь: за ней наверняка ждет здоровяк с волосатыми ручищами. И застыл на пороге. У койки стояла та самая Патриция, с которой он встретился в первый день.

— Как! — сказал Бонд. — На такой тяжелой работе — и слабая женщина?

— Женщин на нашей работе 20 процентов, — ответила она сухо: надоели вечные мужские комментарии. — Раздевайтесь.

Очень скоро Бонд убедился, что сил у девушки хоть отбавляй — у него только суставы похрустывали. Она управлялась с ним — тренированным, мощным — играючи.

— А теперь полчаса порастягивайтесь, — сказала она под конец.

Бонд взял одежду, вышел вслед за девушкой в коридор и едва не столкнулся с кем-то. Граф Липпе! Бонда он будто не заметил, а Патриции улыбнулся и сказал с легким поклоном:

— Иду к вам на заклание. Может, сегодня будете чуточку понежнее? — Глаза у него искрились.

— Разденьтесь пока, пожалуйста, — сказала девушка. — Я сейчас вернусь, только отведу мистера Бонда. — И Она пошла по коридору. Бонд — следом.

Она завела его в небольшую комнатку, велела положить одежду на стул и отодвинула пластиковую занавеску. За занавеской оказался хирургический стол — обит кожей, поблескивает алюминием. Зрелище не из приятных. Девушка возилась с ремнями, а Бонд с подозрением разглядывал медицинское чудище. На полу — электрический мотор с табличкой! «Механическое растяжное устройство «Геркулес». Сам стол разделен на три мягкие секции с ремнями, каждая соединена с мотором отдельным приводом. Подле приподнятого подголовника — круглая шкала тяги, размеченная на 200 единиц. Начиная со 150-й цифры красные. К подголовнику приделаны специальные рукоятки, чтобы держаться; кожа на них в темных пятнах, наверное, от пота.

— Ложитесь лицом вниз. — Девушка держала наготове ремни.

— И что будет?

— Потянет немного спину, — нетерпеливо пояснила она. — Это очень полезно. И совсем не больно. Даже, наоборот, приятно. Многие засыпают.

— Ну уж я не засну! — уверил Бонд. — А сильно будет тянуть? И почему цифры красные? Не разорвет?

— Глупости! — так же нетерпеливо ответила девушка. — Сильно тянуть, конечно, опасно. Но мы-то с вами начнем всего-навсего с отметки 90. Минут через 15 я зайду и прибавлю до 120. А теперь ложитесь. Меня ждет больной.

Бонд неохотно улегся, голова его утонула в мягкой кожаной подушке, и он пробормотал:

— Разорвет — подам на вас в суд.

Заурчал мотор. Ремни то натягивало, то отпускало. Словно великан растягивал его тело. Непривычно, но довольно приятно. Он, с трудом приподнял голову. Стрелка показывала 90.

— Ну как?

— Хорошо. — Бонд слышал, как за девушкой захлопнулась дверь. Под щекой его мягкая подушка, спину нежно потягивает, мотор гудит мирно, усыпляюще. И в самом деле хорошо. А он-то, дурак, боялся!

Минут через 15 снова хлопнула дверь, отодвинули занавеску.

— Ну как вы тут?

— Отлично.

Девушка щелкнула переключателем. Бонд поднял голову: стрелка подползла к 120. Потянуло сильнее, мотор загудел громче.

— Еще 15 минут, — сказала девушка.

— Ладно, — неуверенно ответил он, примериваясь к окрепшему великану. Задернули занавеску, и хлопка двери он уже не различил в шуме мотора… И скоро привык к новому ритму.

Еще через пять минут щеку вдруг обдуло ветерком, и Бонд приоткрыл глаза. К переключателю тянулась мужская рука. Странно, почему мужская? Жмет на рычажок… И так рвануло, дернуло так, что он закричал… Его словно вздергивали на «дыбе». В ужасе он поднял голову: стрелка дрожала на цифре 200. Он бессильно упал на подушку. Глаза заливал пот. Рука выпустила рычажок. Мелькнула маленькая красная молния с двумя вертикальными черточками. И в ухо ему шепнули:

— В другой раз не будешь вмешиваться не в свое дело, милейший.

Ревел и рычал мотор, ремни рвали тело; Бонд слабо стонал, и пот капал с кожаных подушек на пол.

А потом наступила ночь…

МЕСТЬ

Хорошо, что тело не помнит боли. Да, они болели, нарыв или сломанная рука, но как именно — этого не помнят ни мозги, ни нервы. Иное дело приятные воспоминания — запах, вкус, поцелуй… Их сладость не забывается. Бонд медленно приходил в себя и удивлялся, что боли, терзавшей его насмерть, теперь не было. То есть, конечно, болела спина, каждый позвонок точно отколотили палкой, но это боль изведанная, знакомая, и ее можно превозмочь. Ревущий же смерч, крутивший его, глушивший сознание, исчез. Что же именно чувствовал он, Бонд, в мучительных объятиях? Помнилось лишь, что был он ничтожней пучка травы в тигриной пасти.

— А теперь расскажите, как это случилось, — попросила Патриция. — Случайно задели переключатель? Вы нас так напугали! Никогда ничего подобного не было. В принципе устройство совершенно безопасно.

— Конечно, — подтвердил Бонд. — Но понимаете, мне захотелось устроиться поудобнее, я потянулся и, кажется, задел за что-то рукой, наверное, за переключатель. Больше ничего не помню. Мне повезло, что вы быстро вернулись. — Он честно смотрел ей в глаза.

— Теперь все позади. У вас, слава Богу, серьезных повреждений нет. Еще два дня, и будете как огурчик.

И действительно через два дня Бонд вернулся в тихий мирок «природного метода». И сразу же, холодно и энергично, он принялся наводить справки о графе Липпе, как сделал бы во время войны, выслеживая вражеского агента в Стокгольме или Лиссабоне. Он стал разговорчив и любопытен. Болтал с Патрицией: «А этот Липпе что, серьезно болен? Ах, он худеет! Наверное, принимает специальные ванны? Говорите, в турецкой бане… Нет, я там еще не был, обязательно схожу». С массажистом: «Что-то этот силач давно не показывается, граф, как его, Риппе, Хиппе? Да-да, Липпе. Ах, в полдень… А что, пожалуй, удобно, столько времени потом остается. Я от вас еще в турецкую баню зайду, погреюсь». Так он невинно беседовал и постепенно выстраивал план. План, по которому они с Липпе останутся с глазу на глаз в звуконепроницаемой процедурной.

Одновременно, по скудным сведениям, Бонд пытался представить, что это за человек. Хотел ли он только припугнуть Бонда на «дыбе» или — ведь Липпе не знал, чем закончится пытка, — убить? Но зачем? Что за тайну он так бережет? Ясно одно: тайна есть, и нешуточная.

Сообщать в штаб о Липпе и его поступке Бонд не собирался. Покушение в санатории «Лесной»! Глупо, смешно. Да и сам он, умелый солдат, выставляется дурачком. Туза Управления разведки и контрразведки поят теплым соком да кормят овощным супчиком, потом привязывают к какой-то «дыбе», чуть-чуть сдвигают рычажок — и герой сотен сражений вопит от боли и просит пощады! Ни за что никому не расскажет! Он отомстит Липпе сам.

К 14-му, последнему дню Бонда, все было продумано: где, когда и как.

На десять часов мистер Джошуа Вейн назначил прощальное обследование. И через несколько минут (диагноз: давление в норме, лишний вес сброшен, позвоночник подлечен) Бонд уже спускался на последнюю процедуру.

Он лежал на столе массажиста лицом вниз и ждал жертву. И вот открылась и закрылась дверь в конце коридора, мимо прошлепали босыми ногами и сказали громко, уверенно:

— Доброе утро, Бересфорд. Баня готова? Сделай сегодня погорячей, сброшу-ка еще немного.

— Сделаем, сэр. — Слышен печатный шаг Бересфорда, старшего массажиста, и прежнее шлепанье: идут по коридору к дальней комнате, электрической турецкой бане. Хлопнула дверь. Через несколько минут хлопнула еще раз — Бересфорд проводил графа Липпе, возвращается. Прошло 20 минут, 25. Бонд слез со стола.

— Довольно, Сэм, спасибо, — сказал он. — Я еще ванну приму. А ты иди обедай. Не волнуйся, я сам справлюсь.

Бонд обмотался вокруг пояса полотенцем и вышел в коридор. Людно: массажисты закончили работу и торопятся в столовую. По-унтерски командует Бересфорд: «Билл, закрой окно! Лен, после обеда принесешь из прачечной полотенца. Тед! Ушел уже? Тогда ты, Сэм, присмотри за графом Липпе, он в турецкой бане».

Целую неделю Бонд слушал эти команды и примечал, кто уходит на обед пораньше, а кто работает добросовестно, до конца. Теперь он ответил из душевой басом Сэма:

— Присмотрю, сэр.

Печатный шаг по линолеуму, короткая пауза — Бересфорд в самом конце коридора, его не слышно — и наконец далекий скрип двери. Тихо, только гудят вентиляторы. Теперь в процедурных никого. Джеймс Бонд и граф Липпе одни.

Бонд выждал минуту, затем вышел из душевой, тихонько открыл дверь в турецкую баню. Он заходил сюда дважды — осмотреться. С тех пор ничего не изменилось.

Обычная, выкрашенная белым процедурная: посредине ванна — огромный короб из металла и светлого пластика. Боковая грань открывается наподобие дверцы, пациент забирается внутрь, садится, а голову высовывает в отделанную поролоном дыру в верхней грани. Внутри короба тело греют несколько рядов электрических лампочек; на задней грани — температурная шкала. Сидишь и потеешь.

Липпе сидел спиной к двери. Заслышав шаги, он проворчал:

— Черт возьми, Бересфорд, выпусти меня. Семь потов уже сошло.

— Сами просили погорячей, сэр, — добродушно, по-бересфордовски, откликнулся Бонд.

— Не пререкайся, черт тебя возьми. Выпусти сейчас же.

— Мне кажется, сэр, вы недооцениваете благотворного влияния жара на организм. — Бересфорду ничего не грозит, сейчас он обедает в столовой, у него железное алиби.

— Не болтай. Выпусти, говорят тебе.

Бонд посмотрел на шкалу: стрелка показывала 120. На сколько же поставить? Максимальная отметка — 200 градусов. Так он, пожалуй, изжарится заживо. А нужно лишь наказать, не больше. Наверное, 180 будет в самый раз. Он повернул переключатель.

— С полчасика вам будет по-настоящему жарко, сэр. А загоришься — подай в суд, — добавил он своим настоящим голосом.

Липпе попытался повернуть голову — нет, не повернуться. Бонд двинулся к двери.

— Тысяча фунтов — и квиты, — тихо, с ноткой отчаянья предложил граф. Голос у него теперь другой, деревянный — скрывает, что узнал, что взбешен. Скрипнула дверь. — Десять тысяч. Ладно, 50!

Бонд плотно прикрыл за собой дверь и быстро зашагал по коридору. Сзади приглушенно позвали на помощь. Ничего, помучается недельку в больнице — вылечат. Но вот что не ясно: 50 тысяч предлагает либо миллионер, либо тот, кого ждет неотложное дело. Чтобы просто избавиться от боли, столько не отдашь.

Джеймс Бонд был прав. Они с Липпе, солдаты, схватились, как глупые дети, и выверенный до последней секунды заговор против западных держав, пусть почти незаметно, но сбился с ритма.

СПЕКТР

Бульвар Османа улица длинная и скучная, но, пожалуй, благопристойнейшая в Париже. Здесь много жилых домов (и репутация обитателей безупречна), две церкви, небольшой музейчик и, что вполне уместно, конторы разнообразных благотворительных организаций. Под номером 136-бис, например, располагается, как написано на скромно поблескивающей медной табличке, Международная ассоциация сопротивления (MAC). Если вы заинтересуетесь ассоциацией (вы, скажем, неисправимый идеалист или, наоборот, торговец конторской мебелью), нажмите звонок, и вам откроет самый обычный французский «консьерж». И, если дело у вас серьезное, вас впустят в довольно пыльный вестибюль, поднимут в причудливом, с виду ненадежном лифте-клетке и подведут к высоким двойным дверям. За ними окажется, как вы и ожидали, большая обшарпанная комната с грязноватыми светлыми стенами: с десяток дешевых столов, за которыми пишут или печатают, папки для «входящего-исходящего», старинные телефоны, обычные в этой части Парижа, картотеки с выдвинутыми ящиками — обстановка самая обыкновенная, деловая. Наблюдательный человек, однако, отметит, что все служащие — ровесники, всем лет 30–40, и нет среди них ни одной женщины, хотя в любой конторе, как правило, имеются секретарши.

Встретят вас слегка настороженно, ведь в конторы нередко хаживают сумасшедшие и бездельники, но быстро сообразят, что вы человек серьезный, и станут любезны, услужливы: «Цели нашей ассоциации? Наша цель, мсье, сохранить идеалы борцов военного Сопротивления. Нет-нет, мы вне политики. На какие средства существуем? На посильные взносы членов и других частных лиц, разделяющих нашу цель. Ах, ваш родственник входил в группу Сопротивления? Конечно, поищем, мсье. Как его имя? Эй, Жюль!» Другой служащий, Жюль, подойдет к картотеке и через несколько минут сообщит: «Погиб 21 октября 1943 года во время бомбежки Центрального штаба. Весьма сожалеем, мсье. Чем еще можем быть полезны? Простите, что не могу побеседовать с вами подробнее, сегодня так много работы. До свидания, мсье. Что вы, не за что».

Внеочередная встреча членов правления МАСа была назначена на семь часов вечера, как раз накануне Джеймс Бонд вернулся в Лондон из санатория. Часов с пяти в дом номер 136-бис начали съезжаться делового вида мужчины (а в правлении были только мужчины), входили и через парадную дверь, и со двора, и по одному, и вдвоем. На такие встречи они собирались со всех концов света, и каждый знал, во сколько именно часов и минут должен прибыть и как войти — с парадного входа или с черного. «Консьержи» теперь стояли у обеих дверей. Были приняты и менее заметные меры предосторожности — работали системы предупреждения, оба входа просматривались с телеэкранов, а на первом этаже хранились тома поддельных протоколов МАСа, подробно отражающие текущие дела ассоциации. То есть возникни необходимость, и встреча «членов правления» мгновенно превратится из тайной в открытую, как открыты и благопристойны прочие деловые встречи на бульваре Османа.

Ровно в семь часов в строгий зал заседаний на четвертом этаже зашли — кто уверенно, а кто робко — 20 человек — оплот сообщества. Председатель был уже на месте. Никто не поздоровался. Председатель считал, что в их сообществе искренне здоровья не пожелаешь, да и время дороже любых пожеланий. За столом расселись по номерам, от 1-го до 21-го. Номер был единственным именем, да и тот, секретности ради, каждый месяц, в полночь первого числа, изменялся на две единицы, по кругу. Никто не закурил — пьющих тут не было совсем, курящих едва терпели — и не взглянул на лежащую на столе поддельную МАСовскую повестку. Напряженно, почтительно и чуть ли не подобострастно, хотя они и были людьми слишком высокого полета, собравшиеся вглядывались в Председателя.

Ко Второму (так в этом месяце звался Председатель) все — и давно его знавшие, и впервые встретившие — относились в известной степени одинаково. Он подчинял себе, таких людей встречаешь в жизни редко, один-два раза. У этих людей три главных качества: необычная внешность, спокойная самоуверенность и мощнейшее обаяние. Толпа всегда чует хозяина, даже в первобытном племени вождем выбирали именно такого. Таковы были и многие исторические личности — Чингисхан, Александр Македонский, Наполеон… И, может быть, благодаря этим трем качествам Адольф Гитлер, личность вообще-то ничтожная, так безгранично властвовал над талантливейшим 80-миллионным европейским народом. Чем иным объяснить эту власть?

Таков, безусловно, был и Председатель, его отличил бы и первый встречный, и, уж конечно, отличали 20 избранных. Пусть с другими они были черствы и циничны, но его, даже против собственной воли, почитали хозяином, почти богом.

Звали его Эрнст Ставро Блофельд. Родился он в Гданьске, отец его был поляк, мать — гречанка. 25-ти лет поступил младшим служащим в министерство почты и телеграфа. Странный выбор для столь одаренного юноши, но Блофельд уже к тому времени понял: хочешь властвовать — знай недоступное прочим. Тогда — мир ли, война — будешь в почете. Такова была теория, и пока он лишь присматривался к проходящим через его руки телеграммам и радиограммам. А потом в Польше началась мобилизация, и через почту пошел мощный поток военных заказов, дипломатической переписки. Будущий противник заплатил бы за эти документы любые деньги. Сначала неумело, потом ловчее стал он снимать копии с телеграмм; постепенно составил списки мелких служащих, адресатов секретной переписки — их он выдает за своих агентов. Младший шифровальщик в английском посольстве, переводчик, работающий с французами, секретарша крупной компании… Он назвал выдуманную агентуру «Ястребом» и передал немецкому атташе несколько документов на пробу. За Блофельда ухватились, положили хорошие деньги (ведь приходится оплачивать стольких агентов, объяснил он), и скоро он уже подумывал, не расширить ли рынок. Стал информировать американцев и шведов, и тут уж деньги полились рекой. Потом он сообразил, что рано или поздно благоденствие кончится: ведет двойную игру да еще получает деньги за выдуманных агентов — где-нибудь да сорвется. 200 тысяч долларов он заработал, пора прятаться.

Из игры Блофельд вышел мастерски. Информировать стал раз от раза скуднее; перевел капитал в Цюрих; съездил в родной город, побывал у архивариуса, в церкви и вырезал страничку со своим именем и датой рождения; затем сообщил связным, что раскрыт, купил паспорт на имя канадского моряка и уплыл в Швецию. Пожил немного в Стокгольме, прикинул, чем закончится война, и улетел по настоящему польскому паспорту в Турцию. Туда же перевел деньги. Потом Польша, как он и рассчитывал, пала, и он попросил убежища. Кое-кому заплатил и стал турецким подданным. Мастерство его пригодилось и тут. Он учел недостатки «Ястреба» и создал новую агентуру. К концу войны он был знаменит и богат: в швейцарском банке лежало полмиллиона долларов. По шведскому паспорту он уехал в Южную Америку — отдохнуть, поправить здоровье и подумать о будущем.

Сейчас, в тихом доме на бульваре Османа, Эрнст Блофельд неторопливо оглядывал свою двадцатку: не прячет ли кто глаза. 20 человек смотрели на Блофельда и ждали его слова. Они были разных национальностей, но во многом походили друг на друга: всем лет 30–40, все крепкие, ловкие и почти все смотрят живо, жестоко, хищно — так выглядывает добычу волк, ястреб. По-другому смотрели лишь двое ученых — физик Котце (пять лет назад приехал из Восточной Германии и за скромную пенсию и жительство в Швейцарии выдал несколько секретных проектов) и поляк-электронщик Маслов, по-настоящему — Кандински.

Остальные 18 делились по национальности, одновременно по принадлежности к крупнейшим преступным и подрывным организациям на шесть троек. Три сицилийца — из главных в Сицилианском союзе, мафии; три корсиканца из Корсиканского союза — сходного с мафией секретного сообщества, контролирующего организованную преступность во Франции; три бывших офицера СМЕРШа — советской организации для уничтожения шпионов и врагов народа; три уцелевших высших чина гестапо; три югослава, раньше служивших в секретной полиции у маршала Тито, и три турка из прежних агентов Блофельда.

Все 18 владеют тончайшими приемами конспирации, секретной связи и, кроме того, умеют молчать. Каждый безупречно прикрыт — это ценится превыше всего. Действительный паспорт с визами в ведущие страны, чистое досье в Интерполе и своей национальной полиции. Уже за одно это (давний крупный преступник — и чист) можно принимать в СПЕКТР — Специальный комитет по терроризму и разведке.

Учредил и теперь направлял это частное предприятие, нацеленное на частное же обогащение, Эрнст Ставро Блофельд.

ЧЕМ ПАХНЕТ ФИАЛКА

Блофельд наконец оглядел всех; опустил взгляд только один. Блофельд знал, что опустил именно этот — донесение дважды перепроверено. Но своим глазам и чутью он доверял больше. Не торопясь, он убрал руки со стола. Одну положил на колени, а другой вытащил из кармана плоскую золотую коробочку. Отколупнул ногтем крышку, выловил зернышко с фиалковым запахом и сунул в рот. Говорить он будет о неприятном, и пусть, как всегда в таких случаях, от него пахнет фиалкой.

Блофельд затолкнул зернышко под язык и произнес спокойно, звучно, выверенно:

— Сегодня я буду говорить о предстоящем важнейшем деле — об операции «Омега». — Он не сказал «господа» или «друзья», «коллеги» — к чему словесные побрякушки! — Но сначала о другом. — Блофельд обвел всех ровным взглядом; тот же человек опустил глаза. — Комитет согласится, что наши первые три года прошли успешно, все тройки действовали удачно, и теперь на нашем счету полтора миллиона фунтов. Удастся операция «Омега», будет гораздо больше; мы сможем тогда распустить комитет, и каждый, с весьма крупными деньгами на руках, займется тем, чем пожелает. Вопросы есть?

На сей раз глаза не опустил никто, все молча смотрели на него. Лица непроницаемы, каждый себе на уме. Комитет и правда работает неплохо, но что об этом толковать? Это известно и без Председателя. А они ждали новостей.

Блофельд бросил в рот второе зернышко, затолкнул его под язык и продолжал:

— Тогда с этим все. Несколько слов о предыдущей операции. — Он остановил взгляд на сидящем в дальнем левом углу стола. — Седьмой, встаньте!

Мариус Доминго, член Корсиканского союза, медленно поднялся. Он стоял неподвижно, держа руки по швам, и смотрел прямо в глаза Председателю. Блофельд, казалось, тоже смотрит на него, но на самом деле он украдкой следил за другим корсиканцем — Двенадцатым. Тот сидел рядом с Седьмым, в торце длинного стола, напротив Блофельда. Это он отводил глаза. Сейчас он их поднял. Успокоился, решил, что пронесло.

— Операция, как вы помните, заключалась в следующем, — сказал Блофельд. — Мы выкрали 17-летнюю дочь Магнуса Бломберга, владельца гостиницы в Лас-Вегасе, и морем переправили на Корсику. Выполнено корсиканской тройкой. Выкуп назначили в один миллион долларов. Бломберг согласился и, как потребовал СПЕКТР, в сумерках от итальянского берега оттолкнули надувной плотик с деньгами. Ближе к ночи плотик подобрало наше судно, на борту была сицилийская тройка. Эта тройка своевременно обнаружила в плотике транзисторный передатчик; полиция могла бы выследить судно. Мы получили выкуп и, как договорились, вернули девушку родителям на первый взгляд целую и невредимую… но только на первый взгляд. Недавно я узнал от нашего человека в полиции, что на Корсике девушку изнасиловали. — Блофельд помолчал: пусть обдумают. — Так утверждают родители. Возможно, девушка вступила в половое сношение и по собственной воле. Это неважно. Комитет обещал вернуть ее целой и невредимой, насильно или нет, но ее, я бы сказал, целостность нарушена. Мне не нужна ваша нравственность, мне нужна дисциплина. На ней я настаиваю. Организация боеспособна, пока надежен каждый. Оступись один — погибли все. Вам известно, как я поступаю в подобных случаях. С семьей я уже рассчитался: отослал назад половину выкупа и извинился. Остается виновный. Я нашел его. И избрал наказание.

Блофельд разглядывал Седьмого. Мариус Доминго тоже не спускал с Председателя глаз. Он знал, что виновный — другой. И весь напрягся. Но не от страха. Как и все, он верил Блофельду. Непонятно, зачем подставили его, Доминго, но Председатель так решил, и Председатель всегда прав.

Блофельд видел, что Седьмой не трусит, и знал почему. Он видел также, что одиноко сидящий в торце стола Двенадцатый сильно вспотел. Отлично! Лучше законтачит.

Правой рукой он повернул под столом переключатель.

Двенадцатый выгнулся в кресле, точно его ударило в спину; и его и вправду ударило 1000-вольтовым кулачищем. Черные жесткие волосы вздыбились, лицо скрутило гримасой — пугало со щеткой на голове. Глаза вспыхнули и тотчас погасли, в оскал высунулся обуглившийся страшный язык. От рук, лежащих на подлокотниках, от спины и ляжек тонкой струйкой подымался дымок… Электроды были спрятаны в кресле, законтачило хорошо. Блофельд выключил ток. Свет в комнате вспыхнул ярче; в минуту казни он горел вполнакала — тускло, желто, зловеще. Запахло паленым. С громким стуком Двенадцатый упал лицом на стол. Кончено.

Блофельд посмотрел на Седьмого. Стоит все так же невозмутимо. «Надежный человек, — подумал Блофельд. — Крепкие нервы».

— Садитесь, Седьмой. Я вами доволен. — Это высшая блофельдовская похвала. — Двенадцатого нужно было отвлечь. Он знал, что его подозревают. Всполошился бы.

Кое-кто согласно кивнул. Блофельд, как всегда, прав. Казнью здесь никого особенно не расстроишь, даже не удивишь. Хозяин и раньше вершил суд у всех на глазах. Осуждены уже двое, тоже за нарушение дисциплины. Они заслужили смерть так же, как заслужил и этот, третий. Забыв о трупе, мужчины устроились в креслах удобнее — пора к делу.

Блофельд захлопнул золотую коробочку и убрал в карман.

— После операции «Омега» корсиканцам подыскать Двенадцатому замену, — приказал он. — Теперь о самой операции. Нанятый немецкой тройкой агент Н. допустил крупный промах, и мы начнем операцию позже. Агенту было приказано обосноваться в одном из южных санаториев и оттуда держать постоянную связь с летчиком Петаччи — его эскадрилья бомбардировщиков на учениях неподалеку. Н. должен был сообщать, как летчик себя чувствует, как настроен. И сообщал добросовестно. Кстати, летчик на наше предложение по-прежнему согласен. Но, кроме того, в час «Д», то есть через три дня после нашей сегодняшней встречи, агент должен был отправить «письмо».

К сожалению, этот глупец ввязался в санатории в ссору и теперь — подробности я опускаю — лежит в Брайтонской центральной больнице с ожогами второй степени. То есть «письмо» он отправит в лучшем случае через неделю, и мы, повторяю, начнем операцию позже. Жаль, но сам замысел, к счастью, не пострадал. Всем даны новые указания. Летчику передали пузырек с вирусом гриппа; эту неделю он будет болен, и испытывать самолет будут без него. А выздоровеет — сразу полетит и, конечно, даст знать. О дате полета сообщим агенту Н., тот к тому времени тоже выздоровеет и отправит «письмо». А члены комитета соответственно позже вылетят в район «А». Что же касается агента Н., — и Блофельд посмотрел на бывших гестаповцев, — то он ненадежен. Пусть отправит «письмо», а потом, в течение 24 часов, немецкая тройка уберет его. Ясно?

— Да, сэр, — кивнули трое.

— В остальном же, — продолжил Блофельд, — все идет по плану. Первый с хорошим прикрытием обосновался в районе «А». В легенду о поисках сокровищ там верят. Экипаж яхты тщательно подобран, дисциплинирован и как нельзя лучше выполняет конспиративные требования. Выбрана и наземная база — участок отдаленный, безлюдный, снят у чудака-англичанина, любителя уединения. Ваше прибытие в район «А» расписано по минутам. Одежду получите — кто в районе «Ф», а кто в «Р»: летите вы из разных мест. Одеты будете точно по легенде; вы пайщики, решили посмотреть, как идут дела, и сами поучаствовать в поисках. Вы не миллионеры, но люди состоятельные, предприимчивые, расчетливые, вас вокруг пальца не обведешь. Вложили деньги, решили искать сокровища, — значит, нужно проследить, чтобы ни один дублон в чужой карман не попал. — Никто не улыбнулся. — Каждый свою роль знает, и, надеюсь, знает хорошо. — За столом сдержанно кивнули. — Кроме того, все тройки учатся плавать с аквалангом. Как идут дела? — Блофельд взглянул на сидящую слева югославскую тройку.

— Удовлетворительно, — ответили югославы.

— Удовлетворительно, удовлетворительно, — эхом повторили тройки.

— Далее. Как готовится передача золота? Сицилийская тройка, доложите…

— Мы тщательно изучили выбранный район, — начал один из сицилийцев, — и остались довольны. Мы раздадим Председателю и членам комитета план местности и подробнейший расчет времени, поэтому я буду краток. Район «Т» расположен на северо-западном склоне горы Этны, над полосой растительности, на высоте двух-трех тысяч метров. Район примыкает к кратеру вулкана и необитаем, земля покрыта лавой, не обрабатывается, ниже по склону — селение Бронте. Поисковая группа отметит факелами участок примерно в две тысячи квадратных километров. В центре поставит сигнальное устройство наведения — так самолеты легче сориентируются. Думаю, слитки золота лучше сбрасывать с пяти грузовых самолетов «Марк IV» с высоты 10 тысяч футов при скорости 300 миль в час. Каждый слиток тщательно обернуть поролоном — ведь упадет на камни — и каждый сбрасывать на разных парашютах. Упаковку и парашюты выкрасить фосфоресцирующей краской — легче будет найти.

— Подробнее о поисковой группе, — приказал Блофельд.

— Глава местной мафии — мой дядя. У него восемь внуков, и он их любит. Я сказал, что нам известно, где они живут, и он понял намек. Одновременно, как мне и было приказано, я предложил миллион фунтов за поиск и доставку груза в порт Катания. Для мафии деньги немалые, он согласился. Я сказал, что мы грабим банк. Да он, впрочем, и не расспрашивал. Отсрочка операции нам не помешает, луна все еще будет полная.

Блофельд долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо, я доволен. Далее золотом займется агент 201 — человек проверенный. Теплоход «Меркуриал» загрузится в Катания и через Суэцкий канал направится в Гоа, в Португальскую Индию. По пути в Аравийском море он встретится с судном крупнейшем бомбейской компании по торговле золотом. Она купит слитки по обычной цене и расплатится в самой надежной валюте. Эту весьма крупную сумму поделят так, как мы делим всегда, самолетом развезут по 21 швейцарскому банку и положат в именные сейфы. Ключи от сейфов члены операции получат в конце сегодняшней встречи. Деньгами все распоряжаются по собственному усмотрению, но, конечно, благоразумно и осторожно. — Блофельд медленно оглядел всех. — Надежен ли план?

За столом сдержанно покивали. Заговорил Восемнадцатый — поляк-электронщик Кандински.

— Я, конечно, в этом не разбираюсь, — сказал он, впрочем, без тени смущения (у спектровцев смущаться не принято), — но, по-моему, корабли заинтересованных держав могут напасть на «Меркуриал» и захватить золото. Державы понимают, что с Сицилии слитки должны быть вывезены, и будут сторожить и с моря, и с воздуха.

— Вы забываете, — терпеливо объяснил Блофельд, — что мы обезвредим первую и — если дойдет и до нее — вторую бомбу только после того, как положим деньги в швейцарский банк. Так что державы не нападут, их бояться нечего. В принципе могли бы напасть какие-нибудь вольные охотники за золотом, но я полагаю, что правительства будут держать дело в полнейшей тайне. Любые слухи вызовут панику. Еще вопросы?

— Вы говорили, что в районе «А» непосредственно командует Первый. Предоставляете ли вы ему всю полноту власти? Назначаете ли его, так сказать, местным главнокомандующим? — спросил кто-то из немцев.

«Типично немецкий вопрос, — подумал Блофельд. — Всегда выполнят приказ, но должны точно знать, кто командует».

— Я уже разъяснил Специальному комитету и повторяю: Первый займет мое место в случае моей смерти или болезни. Комитет сам проголосовал за это единогласно. По операции же «Омега» Первый — мой заместитель и (так как я остаюсь в штабе и слежу за воздействием «письма») главнокомандующий СПЕКТРА в районе «А». Подчиняться ему, как мне. Надеюсь, теперь все ясно?

— Ясно, — подтвердили за столом.

— В таком случае, — сказал Блофельд, — встреча окончена. Останками Двенадцатого займется похоронная команда. Восемнадцатый, соедините меня с Первым на частоте 20 мегагерц. С восьми часов почтовая служба Франции этой частотой пользоваться не будет.

«ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ!»

Джеймс Бонд допил йогурт до последней капли. Десять дней назад он дернулся из «Лесного» и чувствовал себя как нельзя лучше. Просто воспрянул. Уж на что ненавидел писанину, а теперь и она в радость. Строчит, как пулемет, завалил все отделы толковыми, четкими служебными записками. Сотрудники сначала подивились такому рвению, а потом заворчали: надоел этот отдел 00. Просыпался Бонд рано. И спозаранку, свеженький как огурчик, являлся на службу и засиживался допоздна. Тут уж заворчала и секретарша, тишайшая Лоэлия Понсонбай: никакой у нее личной жизни!. Она решилась даже посоветоваться со своей лучшей подругой по службе — мисс Пеннишиллинг, секретаршей М. Та, подавив ревность, успокоила Лоэлию:

— Не волнуйся, Лил. С моим стариком после этого проклятого санатория было то же самое. Недельку-другую работал, как автомат. А потом подвернулось сложное дело, он разнервничался и пошел в Пиковый клуб немного отвлечься. Наутро чувствовал себя отвратительно, да оно и заметно было. Перешел, в общем, с природного метода на винный. Для мужчин самый лучший метод. Пить, конечно, вредно, но так они хоть люди как люди. А с автоматом попробуй сработайся…

Позавтракав, Бонд закурил — он перешел с крепчайших, какие курил еще с юности, на самые слабые — и раскрыл газету. Громко, отчетливо зазвонил телефон для прямой связи со штабом. Не отрываясь от газеты. Бонд снял трубку. Время теперь не то, «холодная война» пошла на убыль, наверняка ничего интересного ему не сообщат. Ну, отменяются сегодняшние стрельбы…

— Бонд слушает.

Звонил начальник штаба. Бонд выронил газету, теснее прижал трубку и попытался, как в былые дни, угадать, по очень ли серьезному делу вызывают.

— Приезжайте немедленно, Джеймс. Вызывает М.

— Меня одного?

— Всех. Срочно и совершенно секретно. Все дела на ближайший месяц отменяйте. Сегодня вечером вылетаете. До встречи. — И трубку повесили.

Девять утра — машин еще немного да и дорожной полиции не видать. Через десять минут Бонд уже поднимался в лифте на девятый, последний, этаж внушительного здания.

Он шел по крытому ковром коридору. Похоже было, что дело серьезное: рядом с кабинетом М. располагался отдел связи, и там, за серыми закрытыми дверями, неумолчно выбивали морзянку радисты, строчили машинистки, щелкали клавишами шифровальщики. Не общая ли тревога? Что же стряслось?

Подле мисс Пеннишиллинг стоял начальник штаба с толстой пачкой бумаг, давал указания:

— … И отправьте побыстрее, голубушка. Почты будет сегодня много, жаркий денек. — Он передал ей бумаги.

Мисс Пеннишиллинг бодро улыбалась. Она любила такие, как она выражалась, «убийственные» деньки — вспоминалась молодость, шифровальный отдел… Она включила внутреннюю связь:

— Пришел 007, сэр. — И посмотрела на Бонда. — Ты сегодня улетаешь.

— Пристегните ремни! — усмехнулся начальник штаба.

Над дверью в кабинет зажглась красная лампочка, и Бонд вошел.

Здесь было тихо. М. сидел в кресле, боком к столу, и смотрел в широкое окно: Лондон поблескивал в солнечных лучах. М. взглянул на Бонда:

— Садитесь, 007. Возьмите-ка эти фотокопии. — М. протянул ему пачку листов. — Прочтите внимательно.

И М. принялся набивать трубку. Бонд взял верхний лист: сфотографирован с обеих сторон конверт с адресом и отпечатками пальцев, проступившими после специальной обработки.

— Курите, — предложил, не поднимая глаз, М.

— Благодарю, сэр. Я теперь курю редко.

М. хмыкнул, сунул трубку в рот, раскурил и глубоко затянулся. Поудобнее устроился в кресле. Снова уставился в окно, но серые зоркие глаза смотрели мимо домов, улиц.

Письмо адресовано премьер-министру. Сверху на конверте приписано: «Срочно. Лично в руки». Адрес написан правильно, подробно, пунктуация безукоризненна. Штамп брайтонский, 8.30 утра, 3 июня. Значит, опущено накануне ночью и вчера же, часов в пять-шесть, получено. Шрифт у машинки четкий, изысканный. Большой конверт, адрес красиво и точно напечатан — похоже на деловое письмо. На оборотной стороне видны отпечатки пальцев, сургуча нет.

В самом письме сообщалось:

«Уважаемый г-н премьер-министр!

Начальник штаба военно-воздушных сил, вероятно, уже сообщил Вам (или в ближайшее время сообщит), что 2 июня сего года из ночного учебного полета не вернулся британский самолет с двумя атомными бомбами на борту. Речь идет о «Защитнике» производства компании «Вильярс» из пятой экспериментальной эскадрильи Королевских военно-воздушных сил. Атомные бомбы числятся в министерстве обороны под следующими номерами: МОС/бд/654/МК В. и МОС/бд/655/МК В. У нас имеются также номера, под которыми бомбы числятся в военно-воздушных силах США, но мы не станем утомлять Вас столь длинной цепочкой цифр.

Самолет выполнял тренировочный полет по программе НАТО, на борту было пять человек экипажа и один наблюдатель. Запас топлива — на 10 часов лета со скоростью 600 миль в час при средней высоте 40 тысяч футов.

Указанный самолет, а также две атомные бомбы находятся в настоящее время в руках нашей организации. Ответственно заявляем, что экипаж и наблюдатель погибли, о чем рекомендуем уведомить родственников. Этим Вы подкрепите версию о крушении самолета и сохраните в тайне то, что произошло на самом деле, а тайна не только в наших, но и в Ваших интересах.

Мы сообщим, где находится самолет с двумя атомными бомбами (причем и то, и другое можно будет вернуть в рабочее состояние) в случае передачи нам слитков высокопробного золота обшей стоимостью в 100 миллионов фунтов стерлингов. Указания по передаче золота прилагаются.

Если в течение семи дней начиная с 17 часов 3 июня 1959 года (то есть до 17 часов 10 июня 1959 года) наши требования не будут выполнены, мы предпримем следующее. Сразу же по истечении срока мы уничтожим собственность западных держав стоимостью не менее уже упоминавшихся 100 миллионов фунтов. Будут и человеческие жертвы. Если же и после этого предупредительного удара Вы в течение 48 часов не проявите готовности принять наши условия, мы без дополнительного предупреждения уничтожим крупный город в одной из стран мира. Человеческие жертвы будут огромны. Кроме того, организация оставляет за собой право, нанеся предупредительный удар, сообщить всему миру о 48-часовом сроке. Во всех крупных городах вспыхнет паника, и это, вероятно, Вас поторопит.

Таково, г-н премьер-министр, наше единственное и окончательное слово. В любую минуту ждем Вашего ответа на частоте 16 мегагерц.

СПЕКТР

Специальный комитет по терроризму и разведке».

Джеймс Бонд дважды прочел письмо и аккуратно положил на стол. Взял следующую страничку, указания по передаче золота. «Северо-западный склон Этны на Сицилии… сигнальное устройство… наведение… между полуночью и часом ночи… грузы весом в 250 килограммов обернуть толстым слоем поролона… не менее трех парашютов на каждый груз… тип самолета и маршрут сообщим на частоте 16 мегагерц не позднее чем за 24 часа до вылета… Любая попытка пресечь передачу золота считается нарушением договора и ведет к первому и второму атомному удару». Та же подпись. И заканчивались обе страницы одинаково: «Копия президенту США отправлена одновременно».

Бонд осторожно положил листок поверх остальных. Вытащил из кармана металлический портсигар, взял сигарету — теперь он выкуривал в день только десять. Закурил, глубоко затянулся и задумчиво, длинной струей выпустил дым.

М. повернулся в кресле, посмотрел Бонду в лицо.

— Что скажете?

Всего месяц назад глаза у М. были ясные, живые, а теперь все в красных прожилках, усталые. Есть от чего!

— Если самолет с бомбами и в самом деле пропал, то дело серьезное, сэр, — ответил Бонд. — Не розыгрыш.

— Военный министр тоже думает, что это не розыгрыш. — М. помолчал. — Так же думаю и я. Потому что самолет с бомбами и в самом деле пропал. И номера бомб указаны верно.

ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ

— Что известно о похитителях, сэр? — спросил Бонд.

— Очень мало, почти ничего. О СПЕКТРЕ слышим впервые. Известно, что в Европе есть какая-то самостоятельная организация, она делала кое-что и для нас, и для американцев. Деньги запросила огромные, но и поработала отлично. Группа мощная, премьер-министру я так и доложил. Теперь слушайте, Бонд. Итак, похищен самолет с двумя бомбами. В письме все подробности изложены верно. «Защитник» выполнял учебный полет по программе НАТО над Южной Ирландией и Атлантическим океаном. — М. раскрыл пухлую папку, полистал. — Вот… шестичасовой полет с восьми вечера до двух часов ночи. На борту пятеро летчиков Королевских военно-воздушных сил и натовский наблюдатель, итальянец Джузеппе Петаччи — командир эскадрильи итальянских ВВС, приписан к НАТО. Вроде бы отличный офицер, справки о нем сейчас наводят. В последнее время на «Защитнике» учатся лучшие натовские летчики, прислали и Петаччи. Самолет, видимо, войдет в ударные силы дальнего действия… Короче. — М. перелистнул страничку. — За самолетом наблюдали, как обычно, с экрана, и все было хорошо, но к западу от Ирландии при высоте в 40 тысяч футов он вдруг изменил маршрут, снизился до 30 тысяч и затерялся над Атлантикой. Командование бомбардировочной авиации попыталось связаться с «Защитником» по радио, но он молчал. Сначала решили, что столкнулся над океаном с гражданским, перепугались. Авиакомпания об аварии не сообщила, военного самолета никто не видел. — М. взглянул на Бонда. — Исчез, и все.

— А американцы ничего не заметили? У них же есть система дальнего обнаружения.

— Американцы-то единственные и заметили какой-то самолет, но наш ли? Милях в 500 восточнее Бостона он повернул с трассы Европа — Америка на юг. Но на юг направляется много самолетов — с севера, из Монреаля к Бермудам, Багамам, в Южную Америку. Диспетчеры и решили, что это канадский или британский трансатлантический.

— На это, очевидно, угонщики и рассчитывали: над Атлантикой затеряться легко. А может, где-нибудь посреди океана самолет повернул на север, к России?

— На север, на юг — куда угодно! Радаром прослеживаются только прибрежные 500 миль, а океан-то велик. А может, самолет вообще развернулся по любой трассе и полетел обратно в Европу. Ищи теперь по всему миру. Отлично спрятался.

— Ну, на земле-то такую махину не спрячешь. И не на всякий аэродром приземлишься, особая посадочная полоса нужна.

— Это ясно. Вчера к полуночи связались со всеми подходящими аэродромами. Нигде нет. Правда, начальник штаба ВВС говорит, что можно сесть и аварийно, в пустыне, например, или в море на мелководье.

— Да ведь бомбы взорвутся.

— Нет. Пока они без запала. Даже если сбросить, взорвется только тротиловая начинка, а не сам плутоний.

— А как же взорвать плутоний? Спектровцы смогут?

— У военного министра об этом говорили. Всего я, конечно, не понял… — М. развел руками. — В общем, атомная бомба похожа на обычную. В носовой части у нее тротил, а в хвосте плутоний. Между двумя отделениями — отверстие, и туда, как пробку, вставляют запал. Бомба ударяется, взрывается тротил и от него через запал — плутоний.

— Но для этого бомбу нужно сбросить?

— Не обязательно. Любой толковый физик заменит обычный тротиловый взрыватель в носовой части бомбы на взрыватель с часовым механизмом. И не нужно ее сбрасывать, взорвется сама. К тому же бомба тяжела, но невелика — поместится в большую спортивную сумку. Кладешь бомбу, скажем, в багажник, оставляешь машину где-нибудь в городе и включаешь часы. И через два часа — как раз отъезжаешь миль за 100 и сам в безопасности — она взрывается!

Бонд опять полез в карман за сигаретой. Может, ему все снится? Ведь именно такого преступника боятся его управление и все разведывательные службы мира. Незаметного человека в плаще. Человек оставит в камере хранения, в машине или в городском парке большой чемодан, спортивную сумку… И его ни за что не поймаешь. А через несколько лет, если правы ученые, такие появятся всюду, самая нищая страна соберет у себя на задворках атомную бомбу. Бомба больше не тайна. Трудно ведь только придумать. Ломали же когда-то голову над винтовкой, пулеметом, танком, а сегодня они есть у всех. Завтра или послезавтра атомная бомба будет у всех. И вот преступник впервые требует за нее выкуп. Заплати — и молва разнесется по свету, умельцы возьмутся за плутоний и железки.

— А не найдем преступника — придется платить, — подумал Бонд вслух.

— Вот именно, — согласился М. — Придется, даже с точки зрения политической. До взрыва доводить нельзя, иначе премьера и президента тут же попросят в отставку. Впрочем, последствия будут самые дурные не только в политике, и неважно даже, заплатим ли, доведем ли до взрыва. Единственный выход — найти самолет и угонщиков. Премьер-министр и президент договорились, что английская и американская службы работают вместе. В операции «Гром» участвует каждый сотрудник, где бы он ни находился. В нашем распоряжении самолеты, корабли, подводные лодки — все что угодно. И, конечно, любые деньги. Кабинет министров образовал специальный штаб, туда направляют все сведения по операции. То же у американцев.

Полной тайны, конечно, не сохраним, прессе сообщим, что «Защитник» с бомбами пропал, хотя политически такое сообщение рискованно. Зато сможем сделать вид, что просто ищем самолет, оттого и поставили всех на ноги, а шантажа никакого нет. О письме знать не должен никто. Расследование по нему (есть бумага, текст, отпечатки пальцев, известен тип пишущей машинки, место отправления) поведут Скотланд-Ярд, ФБР, Интерпол и разведывательные подразделения НАТО. Самолет же ищет наше управление и ЦРУ. Две эти группы — следовательская и поисковая — работают как бы совершенно отдельно, никакой связи не должно быть заметно. Аллен Даллес и я привлекаем всех сотрудников. Я объявил общую тревогу. Теперь остается ждать.

Бонд опять прикурил — уже третью за час!

— А что поручите мне, сэр? — спросил он как можно равнодушнее.

М, недоуменно глянул на Бонда, словно только сейчас заметил. Потом повернулся в кресле и снова уставился в окно невидящим взглядом.

— Я нарушил слово, 007, — произнес он как бы между прочим. — Я обещал премьеру никому не говорить о письме. А рассказал потому, что есть у меня мысль, догадка… И я хочу, чтобы эту догадку проверил… надежный человек. Слушайте. Американцы с их системой дальнего обнаружения сообщили о каком-то самолете. Над Атлантикой он повернул с трассы Европа — Америка на юг, к Бермудам и Багамам. Сообщение никого не заинтересовало, я же предположил, что это тот самый самолет. И засел за карту Западной Атлантики. Поставил себя на место СПЕКТРА, а вернее, на место его хозяина (а хозяйская рука в деле чувствуется), моего, так сказать, коллеги. И вывел следующее. Цель для первой бомбы, а если дойдет до второй, то и для второй, находится скорее в Америке, чем в Европе. Во-первых, американцы больше нашего боятся бомб и, следовательно, легче сдадутся, если пригрозить второй бомбой. Во-вторых, собственность стоимостью выше 100 миллионов фунтов также проще найти в Америке, чем в Европе. И, наконец, сам СПЕКТР, полагаю, организация европейская — такова стилистика письма, и написано оно, кстати, на голландской бумаге, и замысел по-европейски жесток — это и подсказывает, что американская цель вероятнее. Далее. Сесть в самой Америке или в прибрежных водах нельзя — засечет береговой радар, поэтому ищем место посадки по соседству. И находим Багамы. — М. глянул на Бонда и снова отвернулся. — Многие острова необитаемы, мелководье, песчаное дно… И одна маленькая радарная станция следит только за гражданскими самолетами, сотрудники из местных. Южнее, ближе к Кубе, Ямайке, Карибскому морю, нет подходящих островов да и до Америки далековато. То же и севернее, к Бермудам. От ближайшего же из Багамских островов до американского берега всего 200 миль.

— Как же так, сэр, садятся у американского берега, а письмо отправляют не президенту США, а британскому премьеру?

— Запутывают след. Вот мы ищем по всему миру, а получи письмо президент, искали бы только в Америке. А, кроме того, пропал ведь наш, британский, самолет, и послать письмо нам — все равно что ударить в больное место. Вероятно, они рассчитывали, что мы выложим деньги сразу и взрывать бомбу не придется. А нм только того и надо, ведь взрыв их так или иначе выдаст; им бы получить поскорее деньги да закончить операцию. На этом мы и сыграем. Впереди шесть, почти семь дней, будем тянуть до последнего — вдруг себя выдадут? Надежда, конечно, слабая. Но если я догадался правильно… — М. повернулся к столу. — И если вы не подведете… Короче. — М. строго взглянул на Бонда. — Вам все ясно? Тогда поезжайте. До Нью-Йорка на любом сегодняшнем самолете — билеты заказаны, а дальше атлантическим рейсом. Можно было бы отправить вас военным самолетом, но лучше приехать незаметно. Вы — богач, желаете купить участок, потому и разгуливаете по всему острову. Ясно?

— Да, сэр. — Бонд поднялся. — Хотя я бы лучше поехал куда-нибудь к «железному занавесу» — там интереснее. Да и сдается мне, мелкая группа такую операцию не потянула бы. Это скорее русские. Захватили новейший самолет с бомбами — добыча отличная — и морочат нам голову с этим СПЕКТРОМ. Работай еще СМЕРШ, я бы сказал, что это его рук дело. Узнаю почерк. Впрочем, у русских самолет или нет, разберутся наши восточные резиденты. Какие еще указания, сэр? С кем связаться в Нассау?

— С губернатором, ему уже сообщили о вас. У него хорошее полицейское подразделение. ЦРУ тоже посылает своего человека с рацией и всем, что положено. Техника у них получше нашей. Вы возьмите шифровальную установку с тройным набором. Обо всем происходящем, о любой мелочи докладывать лично мне. Понятно?

— Понятно, сэр, — сказал Бонд (а что еще скажешь?), направился к двери и вышел. У управления, может быть, не было задания важнее, а его, Бонда, ставят в последний ряд кордебалета. Ну и пусть. Загорит на славу, а спектаклем полюбуется из-за кулис.

С аккуратным кожаным чемоданчиком — в нем шифровальная установка, с виду похожая на дорогую кинокамеру, — Бонд вышел на улицу. Человек в светлом «фольксвагене» бросил почесывать под рубашкой обожженную грудь, в десятый раз поправил подвешенный под мышкой длинноствольный пистолет в кобуре, завел двигатель и включил зажигание. «Фольксваген» стоял за машиной Бонда. Что это за внушительное здание рядом, человек и не подозревал. Выйдя из брайтонской больницы, он узнал в «Лесном» домашний адрес Бонда, приехал в Лондон, под чужим именем взял напрокат машину и теперь неотступно следует за Бондом. Сделает, что задумал, и сразу в лондонский аэропорт и ближайшим самолетом на континент, в любую страну. Граф Липпе не сомневался в успехе. Рассчитываться с обидчиком — дело привычное, легкое. Мстить в жизни приходилось часто, и он, не дрогнув, убирал людей могущественных, опасных. А узнают о сегодняшнем в СПЕКТРЕ, не попрекнут. Там, в санатории, он подслушал телефонный разговор и понял, что его маску ухватили за кончик. Докопались, что он член «Красной молнии», стали бы копать и дальше. И рано или поздно вышли бы и на СПЕКТР. Ухватились за кончик маски, — значит, стянут всю. А кроме того, у агента Н. есть и личные счеты, нужно расплатиться и по ним.

Бонд сел в машину, захлопнул дверцу. Из двух выхлопных труб его «бентли» (Бонд специально поставил два глушителя) вырвался голубоватый дымок. Тронулась и машина агента Н. А позади «фольксвагена», на другой стороне улицы, Шестой из СПЕКТРА опустил защитные очки, завел мотоцикл и рванул с места, помчался, лихо обходя машины, — когда-то Шестой был профессиональным испытателем. Пристроился позади «фольксвагена», так, чтобы не увидели в зеркало. Почему агент Н. едет за «бентли» и кто в этом «бентли» сидит, мотоциклиста не интересовало. Ему нужно убить того, кто сидит в «фольксвагене». Из переброшенной через плечо кожаной сумки он вытащил огромную, вдвое больше обычной, гранату и, прикидывая, как потом удирать, посмотрел на передние машины.

Прикидывал и агент Н. Не проскочит между машинами — вон там, за фонарем, вырулит на тротуар… Сейчас машин впереди немного. Он нажал на газ, левую руку оставил на руле, а правой вытащил кольт. Приблизился к заднему бамперу «бентли». Вот поравнялся. Профиль Бонда четок, недвижен — отличная мишень. Агент взглянул вперед и поднял пистолет.

Бонд обернулся на мерзкое дребезжание — у «фольксвагена» двигатель с воздушным охлаждением — и в ту же секунду у самой щеки свистнула пуля. Качнулась мишень! Нажми Бонд тут же на газ, его настигла бы вторая пуля, но он неизвестно отчего нажал на тормоз и с размаху врезался подбородком в руль; в глазах потемнело от боли. Взвизгнули тормоза, «бентли» остановился, а вместо третьего выстрела прогремел взрыв. Бонда осыпало осколками ветрового стекла. Вокруг испуганно галдели, кричали. Бонд, тряхнув головой, осторожно выпрямился. Впереди лежал на боку «фольксваген», одно колесо еще крутилось. Крыша снесена. В машине и рядом на дороге — кровавое скользкое месиво. Пламя лижет дверцу, краска пузырится. Собирались любопытные. Бонд взял себя в руки, выскочил из машины.

— Назад! — крикнул он. — Бак взорвется!

Тут же глухо ахнуло, в черных клубах дыма взвилось пламя. Вдали завыла сирена. Бонд протиснулся сквозь толпу и быстро пошел назад, в штаб. Хорошенькая история!

Бонду пришлось пропустить два нью-йоркских рейса. Полицейские потушили пожар, отвезли в морг останки, убрали изуродованную машину, осколки гранаты. Следствие располагало лишь туфлями и клочьями одежды убитого, номером пистолета и машины. В бюро по прокату вспомнили лишь, что посетитель был в темных очках, предъявил водительское удостоверение на имя Джонстона, дал щедрые чаевые. Машину взял три дня назад на неделю. Мотоциклиста видели прохожие, но задних номеров не разглядели, может быть, номера и сняты. Промчался как вихрь. В защитных очках, среднего сложения. Больше ничего не запомнили. Ничего не добавил и Бонд. У «фольксвагена» крыша низкая, водителя не разглядел. Только высунулась рука, блеснул пистолет.

Копию протокола по приказу М. Управление по разведке и контрразведке запросило у полицейских и отправило в штаб операции «Гром». М. еще раз переговорил с Бондом — коротко и раздраженно, будто в нападении виноват сам Бонд. Посоветовал не тревожиться: вероятно, это хвост прошлых бондовских дел. Полиция разберется. Главное сейчас — операция «Гром». Надо ехать.

БРАТСКАЯ МОГИЛА

Операция «Омега» шла без сучка, без задоринки, именно так, как задумал Блофельд; три первых этапа завершены точно в срок.

В Джузеппе Петаччи, покойном Джузеппе Петаччи, он не ошибся. Во время войны, 18-ти лет, тот уже был вторым пилотом сторожевого бомбардировщика немецкой марки, а немцы редко доверяли свои самолеты итальянцам. Летал над Адриатикой. Их эскадрилью недавно оснастили новейшими немецкими минами нажимного действия, но военное счастье вскоре улыбнулось союзникам, и Петаччи решил позаботиться о себе. Что делать, он знал. Во время обычного сторожевого облета он мастерски, по пуле в затылок, пристрелил командира и штурмана и над самой водой, на бреющем (били зенитки), долетел до взятого союзниками порта Бери. Вывесил в окно кабины рубашку и сдался английским летчикам. За этот подвиг и англичане, и американцы наградили его да еще приплатили 10 тысяч фунтов за мину нажимного действия.

Контрразведчикам он рассказал красивую сказку: поступил-де в итальянскую военную авиацию, чтоб вредить фашистам. И после войны считался уже доблестным героем Сопротивления. Жизнь покатилась легко. Летал вторым пилотом и командиром экипажа в гражданской авиации; через несколько лет вернулся в военно-воздушные силы полковником. Потом его приписали к НАТО и назначили вместе с другими пятью итальянцами в передовое оборонительное соединение.

К тому времени ему уже стукнуло 34, и он решил, что полетал достаточно. Служба в головном отряде натовской обороны никогда особенно не прельщала. Пусть повоюет молодежь. А он — он всю жизнь любил вещи — броские, первосортные, дорогие. И купил почти все, о чем мечталось: два золотых портсигара, массивные золотые часы на золотом же гибком браслете, белую машину с откидывающимся верхом, модную одежду… Женщины тоже были какие угодно. Теперь ему хотелось (а отказывать себе он не привык) особенную, гладкую и вытянутую каплей, полугоночную машину — он видел такую на Миланской автомобильной выставке. Но больше всего он стремился зажить по-новому, не видеть светло-зеленых натовских коридоров, не летать. Все сменить — и страну, и имя. Уехать, скажем, в Рио-де-Жанейро. Но для этого нужны новый паспорт, деньги и какая-нибудь мощная организация.

И организация сама нашла его и предложила именно то, о чем он мечтал. Итальянец по фамилии Фонда (Четвертый из СПЕКТРА) тоже искал по парижским ночным клубам, куда захаживают натовцы, именно такого человека. Целый месяц Четвертый тщательно готовил снасти, прикармливая рыбину, наживлял крючок, наконец забросил удочку — и как же поспешно рыбина клюнула! В СПЕКТРЕ даже решили проверить, не двойная ли игра. Но Петаччи оказался чист, и ему предложили следующее. Во время учений он угоняет «Защитника». (Об атомных бомбах не говорилось вообще. А угнать просит кубинская революционная группа — так она привлечет внимание к себе и своим целям, лучшей рекламы не придумаешь. Петаччи притворился, что верит. Какая разница, для кого угонять, лишь бы платили.) Петаччи получает миллион долларов, паспорт на любое имя и с любым гражданством и билет от места посадки самолета до Рио-де-Жанейро. Вместе продумали все подробности угона. В 8.30 утра 2 июня Петаччи был собран, спокоен. «Защитник» с ревом разбежался по полосе и взмыл в небо.

На учениях в огромное нутро военного самолета, сразу же за кабиной, ставили два обычных кресла — от гражданского. С час Петаччи просидел в таком кресле, а пятеро вели самолет, склоняясь над шкалами приборов. Но он, когда придет время, справится и один, с автопилотом: будет лишь проверять высоту, держаться ровно 32 тысяч футов, как раз над трансатлантическим коридором. Вот сойти с направления Европа — Америка, повернуть на юг, к Багамам, одному трудно, но ничего, тоже справится. И садиться страшно, но за миллион долларов перетерпит. Посадка обдумана, расписана по минутам, записная книжка в кармане.

В десятый раз Петаччи взглянул на часы. Пора! Спрятался за перегородку, приготовил и проверил кислородную маску. Вытащил из кармана баллончик с красным ободком, повторил про себя, сколько раз повернуть клапан. Положил обратно и вошел в кабину.

— А вот и Джузеппе! Проходи, гостем будешь! — Командир любил итальянца. Летали вместе, попадали в переделки.

— Спасибо, спасибо.

Петаччи задал несколько вопросов, проверил курс, скорость, высоту. Уже перешли на автопилот, и летчики расслабились, их потянуло ко сну. Лететь еще пять часов. Петаччи встал спиной к металлической полке, где хранили бортовой журнал, карты. Опустил руку в карман, три раза повернул клапан. Вытащил баллончик и сунул его на полку, между картами. Потом потянулся, зевнул.

— Задам-ка я храповицкого, — сказал он весело. Это словечко он приготовил заранее и произнес легко, естественно.

— А по-итальянски как? Храповицкого? — засмеялся штурман.

Петаччи добродушно усмехнулся. Вышел из кабины, уселся в кресло и нацепил кислородную маску. Рычажок он повернул до отказа и вдохнул чистый кислород, воздух не проникал совсем. Устроился поудобнее и стал ждать.

Говорили, что потребуется меньше пяти минут. И точно, минуты через две штурман — он сидел у самой полки — вдруг схватился за горло, захрипел и упал. Радист выронил наушники и двинулся было к нему, но и сам рухнул на колени, завалился набок. Трое других тоже задыхались. Бортинженер и второй пилот слепо вцепились друг в друга, вместе сползли с кресла и грохнулись на пол. Командир что-то пробормотал, нашарил микрофон, привстал и медленно обернулся: будто взглянул на Петаччи, но глаза уже выпучены — мертв, и повалился на второго пилота.

Петаччи посмотрел на часы. Прошло ровно четыре минуты. Подождал еще минуту. Вытащил из кармана резиновые перчатки, надел и вошел в кабину; к лицу он прижимал кислородную маску, мягкий шнур тянулся следом. Нашел на полке баллончик, завернул клапан. Проверил курс на автопилоте, включил наддув, чтобы выветрился ядовитый запах. И вернулся в кресло еще на 15 минут.

15 минут — так ему говорили. Но он выждал еще 25 минут, не сняв маски, вошел в кабину и по одному отволок летчиков в хвост самолета. От кислорода дыхание сбилось, и он работал медленно. Потом в опустевшей кабине он достал из кармана пузырек, открыл и посыпал из него на пол. Стал на колени, вгляделся: порошок не менял цвета. Он чуть сдвинул маску и осторожно вдохнул. В кабине ничем не пахнет. Взялся за штурвал, снизился до 32 тысяч, выправил курс, но маску всё же не снял.

Темнело. Горели желтые глаза приборов, было тепло, тихо. Огромный самолет плыл почти бесшумно, только пели еле слышно двигатели. Он щелкал клавишами приборов, и каждый щелчок отдавался выстрелом.

Наконец Петаччи откинулся в кресле. Проглотив тонизирующую таблетку, задумался. В валяющихся на полу наушниках громко заверещало. Петаччи глянул на часы. Еще бы! Это вызывает Ирландское военно-воздушное управление. За последние полтора часа «Защитник» не вышел на связь уже третий раз. Сообщат ли из управления в спасательную службу, командование бомбардировочной авиации, министерство ВВС? Сообщат, но не сразу. Сначала несколько раз запросят Южный спасательный центр. На это уйдет еще полчаса. К тому времени он будет уже далеко над Атлантикой.

В наушниках смолкло. Петаччи встал, подошел к радарному экрану. Иногда там вспыхивала точка — его самолет обгонял другой, идущий ниже. А замечают ли его самого снизу, из воздушного коридора? Вряд ли. У гражданских самолетов радар слабый. Его почти наверняка не засекут, разве только американцы — через систему дальнего обнаружения, да и те решат, что это гражданский, просто забрался повыше.

Петаччи вернулся на место. Снова быстро проверил приборы и взялся за штурвал, тихонько качнул вправо, влево — хотелось почувствовать самолет. Позади, в хвосте, тела сдвинулись к борту, к другому… Самолет слушался отлично. Как красивый надежный автомобиль. Петаччи вспомнил тот миланский полугоночный… Какой выбрать цвет? Он всегда любил белый, но теперь — ведь и сам Петаччи станет другим — нужен более спокойный, благопристойный. Например, темно-синий, а вдоль корпуса узкая красная полоса…

Он тряхнул головой: замечтался! Взглянул на часы. «Защитник» летит уже четыре часа. Причем со скоростью 600 миль в час, так что американский берег должен уже показаться на экране. Он встал, посмотрел. Да, берег прекрасно виден, хоть до него еще 500 миль: вот темнеет Бостон, вот серебряным ручейком петляет Гудзон. Самолет летит точно по курсу и скоро повернет на юг.

Петаччи сел в кресло, проглотил еще одну тонизирующую таблетку, сверился с картой. Руки он держал на штурвале; гидрокомпас загадочно подмигивал ему. Пора! Круто повернул и снова выпрямил штурвал, мастерски вывел самолет на новый курс, включил автопилот. Теперь он летит точно на юг, это последний участок пути, через три часа будет на месте. Посадит ли?

Петаччи вытащил записную книжку: «По левому борту увидите огни острова Большая Багама, по правому — Флориды. Сбрасываете топливо. За 15 минут до расчетного конца полета начинаете снижаться и ждете позывных с яхты Первого: «точка-точка-тире, точка-точка-тире». Затем снижаетесь до тысячи футов, тормозите, снова сбрасываете топливо. На яхте зажгут красный маяк. Заходите на посадку. Закрылки опускаете только на контрольной высоте при скорости 140 узлов. Глубина моря — 40 футов. Выбраться через аварийный люк вы вполне успеете. Вас подберет яхта Первого. В 8.30 утра вылетите из Багамского аэропорта в Майами. Дальше — местными рейсами. Первый передаст вам деньги в 1000-долларовых купюрах или в чеках, как захотите, а также паспорт на имя Энрико Валли, директора компании».

Петаччи проверил координаты, курс, скорость. Лететь ему еще час. Было три часа ночи по Гринвичу, то есть 21.00 по местному времени. Вышла полная луна, и облака внизу стали как снежная поляна. Он повернул клапан, сбросил тысячу галлонов топлива, и самолет сразу потянуло вверх. Снизил до прежних 32 тысяч. Теперь оставалось 20 минут. Пора понемногу снижаться…

Вниз, сквозь облака, почти вслепую… Светит луна, серебрится море, и редкие огоньки внизу еле теплятся. На море тихо — оно гладкое и твердое, точно сталь. Он сядет! Петаччи настроился на 67-й канал. Где же позывные Первого? Пусто. Нет-нет, вот оно, слабенько он пищит: «точка-точка-тире, точка-точка-тире». Значит, нужно снижаться по-настоящему. Он начал тормозить, сбавил тягу, и самолет круто заскользил вниз. Стрелку высотомера резко повело. Петаччи поглядывал то на грозную стрелку, то на отблескивающее ртутью море. На мгновение он потерял горизонт — море сверкает, путает. Но вот мелькнул внизу темный островок, и Петаччи уверился: высота, как и показывает стрелка, две тысячи. И выровнял самолет.

Теперь позывные Первого слышались громко, четко. Скоро мелькнет красный маяк. Вот он! До него, наверное, каких-нибудь пять миль. Петаччи снова направил огромную машину вниз. Море все близится… Ничего, он сядет! Он перебирал клавиши так нежно, чутко, словно ласкал женщину. 500 футов, 400, 300, 200 — смутно обрисовалась яхта, огни у нее потушены, горит только красный маяк, и самолет идет точно на яхту! Врежется? Спокойно. Ниже, еще ниже… Не забыть сразу выключить двигатели. Толчок! Самолет задрал нос, прыгнул. И снова толчок! И еще!

Петаччи сложил на коленях дрожащие руки и тупо глянул в окно, где пенились волны. Он сел! Браво, Джузеппе Петаччи!

Аплодисменты! Где благодарная публика?!

Самолет медленно погружался, шипели раскаленные двигатели. Позади металлически заскрежетало — при посадке сломался хвост. По щиколотку в воде Петаччи вышел из кабины. Вдали, в неверном лунном свете, мокро блеснуло белое мертвое лицо. Петаччи сорвал пломбу с аварийного бокового выхода, повернул ручку. Открыл дверцу и вышел на крыло.

К самолету уже подплывала большая шлюпка. В ней шестеро. Петаччи замахал, радостно завопил. Кто-то поднял в ответ руку, но смотрели из шлюпки бесстрастно, чуть удивленно; луна выбелила лица. Ах, как они сдержанны, деловиты! Ладно, он тоже будет серьезен. И Петаччи скомкал улыбку.

Шлюпка подплыла. Крыло уже почти погрузилось в воду, и из шлюпки на него легко выбрался человек — маленький, толстый. С опаской, широко расставляя ноги, пружиня для верности коленями, коротыш шел по скользкому крылу и смотрел на Петаччи в упор. Левую руку держал за пазухой.

— Добрый вечер. Доставлен один самолет в хорошем состоянии, — сказал Петаччи (эту шутку он придумал давно). — Распишитесь в получении. — И протянул руку.

Коротыш встал потверже, крепко сжал ему руку и резко рванул на себя. Голова у Петаччи откинулась, сверкнул нож, вошел под подбородок, в мягкое горло, достал до мозга. Петаччи успел удивиться, почувствовать боль — и в глазах ярко вспыхнуло…

Убийца немного подержал нож в ране. Руку ему колола щетина летчика. Потом опустил тело на крыло и вытащил нож. Тщательно ополоснул в море, вытер о спину Петаччи, убрал. Отволок тело к аварийному выходу и сбросил в воду.

Осторожно ступая, убийца прошел по крылу, прыгнул в шлюпку и молча поднял большой палец. Четверо в шлюпке уже натянули акваланги и теперь, поправив напоследок у трубки мундштук, по одному неловко переваливались за борт, исчезали в пенной волне. Шлюпка раскачивалась. Нырнул последний, и сидевший у мотора рулевой медленно спустил в воду огромный подводный прожектор и потравил трос. Потом включил свет, и тотчас засверкало море и в нем огромный тонущий самолет. Рулевой завел мотор, дал задний ход, свободной рукой он по-прежнему травил трос. Отдалился подальше от затягивающей воронки и выключил мотор. Вытащил из комбинезона пачку сигарет, предложил убийце. Тот взял одну, аккуратно переломил. Половинку сунул за ухо, другую закурил. Убийца боролся с дурными привычками.

ЯХТА «ЛЕТУЧАЯ»

На борту яхты Первый вытащил из кармана белого, акульей кожи пиджака пахнущий дорогим одеколоном платок и вытер пот со лба. Время — 22.15. На яхте прождали, промучились целых полчаса — самолет опоздал. Зато сел отлично. И с летчиком управились быстро. Так что теперь они отстают от графика только на четверть часа. Если поисковая группа достанет бомбы легко, не будет резать металл, нагонят. Первый сошел с мостика, спустился в радиорубку и велел соединиться со Вторым.

Мозг яхты заработал: он открылся любому звуку, вслушивался, искал. Радист пробивался сквозь звуковые волны, трогал клавиши, нежно подкручивал настройку. Вот его быстрые руки замерли, он прибавил громкость, поднял большой палец. Первый надел наушники.

— Я Первый.

— Я Второй, — донеслось слабо, прерывисто. Но это Блофельд. Первый узнал бы его скорее, чем родного отца.

— Все в порядке. Завершено в 22.15. Ко второму этапу приступаем в 22.45. Ждите доклада. Конец связи.

— Спасибо. Конец связи.

Звук пропал. Разговаривали всего 45 секунд. В такое короткое время и на этой частоте вряд ли кто-нибудь перехватит. Теперь все мысли — о следующем этапе. Первый прошел в каюту и склонился над картой.

40-летний Эмилио Ларго, он же Первый, был очень красив. Родом из Рима, он и походил на древнего римлянина — такие профили чеканили на монетах. Длинное, крупной лепки лицо покрыто медным загаром, гордый, с заметной горбинкой нос, резко очерченный подбородок. Сам высок, подтянут, под пиджаком бугрятся мускулы. Могуч, как римский воин, да еще громадные — даже по его стати — ручищи, чуть не вдвое больше обыкновенных. Линейка и измерительный циркуль казались в них игрушечными; белые рукава пиджака сливались сейчас с картой, и ручищи, шерстистые, темнолохматые, рыскали по ней вольно, точно дикие звери.

Ларго был прирожденный хищник — волк, задирающий овец. Лет 200 назад быть бы ему разбойником, но не сказочно-благородным, а Синей Бородой, кровавым головорезом, идти бы по трупам к золоту. Но Синяя Борода примитивен, недалек, как не повернётся — море крови. Ларго не таков. Он умен, тонок, следов не оставляет. Настоящий злодей-вельможа: светский человек, любимец женщин, богач. Лучшего главнокомандующего по операций «Омега» (а в Нассау Ларго прикидывался именно богатым бездельником) СПЕКТРУ не найти.

В каюту постучали, вошел матрос.

— Со шлюпки просигналили. «Колесница» с прицепом уже ушла туда.

— Хорошо, — сказал Ларго. Обычно одно присутствие Ларго охлаждало горячие головы. Пусть на карту поставлено все, пусть вот-вот нанесут удар и его нужно отвести — он спокойно осматривается, медлит и выжидает, как дзюдоист. Он сам придумал такую тактику поведения и сам ее освоил. На подчиненных действовало безотказно. Принесут начальнику худую или, как сейчас, хорошую весть, а тот равнодушен, — значит, все знал наперед. С таким не пропадешь. А весть матрос принес замечательную! И Ларго нарочно взял циркуль и что-то измерил по карте; пусть матрос видит, как он невозмутим. Потом отложил циркуль и вышел из каюты в теплую душную ночь.

К шлюпке полз под водой червячок света. Это и была подводная самоходная «колесница», какими пользовались в войну итальянцы. Она тянула остроносый прицеп — на нем перевозят грузы по дну. Световой червячок растаял в луче прожектора, а через несколько минут появился вновь. Теперь он полз назад, к яхте. Другой на месте Ларго спустился бы в трюм, к подводному люку, посмотрел бы, как привезут атомные бомбы. Он, по своему обычаю, не пошел. Вскоре световой червячок снова пополз к шлюпке. На прицепе теперь просматривался огромный рулон непромокаемого брезента, выкрашенного точно под здешнюю подводную местность — белый песок, кораллы: им покроют самолет и так закрепят, что не сдернет брезент ни штормом, ни землетрясением. Ларго виделось, как восемь человек — четверо с яхты и четверо со шлюпки — работают там, внизу. Они столько готовились, тренировались, наконец теперь самолет настоящий, и каждый точно знает, что делать. Сколько же сил положено, как искусно сплетен этот замысел — «Омега»! Понимаешь, что не зря трудились, обливались слезами и по́том.

Недалеко от шлюпки мелькнул на воде огонек, потом еще, и группа всплыла. Луна отражалась в стеклянных масках, и Ларго посчитал: все восемь человек. Подплыли к шлюпке, неловко забрались по лесенке; рулевой и немец-убийца Брандт помогли затащить «колесницу», прицеп. Подводный прожектор выключили и тоже взяли на борт. Взревел мотор, и шлюпка помчалась к яхте. Здесь ее крепко зацепили кранами и подняли на палубу.

К Ларго подошел капитан, высоченный, тощий и мрачный (из канадского флота уволен за пьянство и нарушение субординации, а на яхте стал как шелковый: однажды не выполнил приказ, и Ларго собственноручно поломал о него стул).

— Когда отправляемся? — спросил капитан.

— Через пять минут. Найдите мне Котце.

Глаза у физика Котце блестели, его трясло, как в лихорадке. Ларго попытался успокоить, сказал шутливо:

— Что, хороши игрушки? Или спросить в магазине другие?

— Не то слово, что хороши! Вы не представляете! Я еще таких бомб не видел. Простые, надежные — ребенку дай, не подорвется.

— А в спусковые салазки они поместились? Работать не тесно?

— Ни капли не тесно! — Котце чуть в ладоши не хлопал. — Отлично работается! Носовые взрыватели мы быстро снимем, ввинтим часовой механизм. Кандински уже подбирает резьбу.

— А запалы, которые вставляются между отсеками бомбы, ныряльщики в самолете нашли?

— Да. Лежали под командирским креслом, в свинцовом ящике. Запалы я проверил — тоже очень простые! Хранить их будем, конечно, отдельно от бомб. Резиновые мешки для бомб водонепроницаемы, я проверял.

— Значит, вы всем довольны? В самолете ничего нужного не осталось?

Котце постепенно успокаивался. Как он волновался все это время! Вдруг у бомб оказался бы какой-нибудь неизвестный ему секретный предохранитель? Теперь он понял, что волновался зря, работа предстоит самая обыденная.

— Я доволен. Все, что нужно, из самолета забрали. Пойду работать, — ответил он буднично и побрел по палубе.

Ларго проводил взглядом худенькую фигурку. Чудаки же эти ученые! Кроме науки, ничего не видят. Для Котце вся работа — гайки завинчивать, а о настоящей, опасной работе он и понятия не имеет. Впрочем, для настоящего дела он и не годится. Хорошо бы вообще от него избавиться. Но пока рано — вдруг придется взрывать бомбы.

Ларго вышел на капитанский мостик и приказал:

— Полный вперед!

«Летучая» — моторная яхта на подводных крыльях. Построили ее в Италии специально для СПЕКТРА. Корпус изготовили из сплава алюминия и магния, поставили два 4-цилиндровых двигателя с турбонагнетателями, и «Летучая» могла делать около 50 узлов с запасом хода при такой скорости в 4 тысячи миль. Стоила она дорого, но в багамских водах СПЕКТРУ нужно было именно такое судно — скоростное, вместительное, с небольшой осадкой. Кроме того, суда такого класса не вызывают изменений магнитного поля и почти не создают волны, что весьма полезно на случай погони. А в жизни «Летучей» погоня вполне могла случиться.

Вот уже полгода яхтой восторгались и на Флориде, и на Багамах, и Ларго слыл достойнейшим из местных миллионеров — людей, у которых есть все, а таких в этой части света немало. Постепенно раскрылась и тайма яхты: владелец ищет сокровища. Есть пиратская карта, обросший кораллом галеон. Затонувшее судно уже найдено; закончится зимний туристский сезон, приедут пайщики и в самом начале лета, тихой спокойной порой, к делу приступят по-настоящему. И действительно, однажды в Нассау съехались с Бермудских островов, из Нью-Йорка, Майами 19 пайщиков. А через два дня, в сумерках, мягко заурчали двигатели, и сине-белая красавица-яхта со всеми искателями на борту вышла из гавани. В открытом море двигатели рьяно взревели, и яхта, постепенно стихая, ушла на юго-восток. И в самом правильном направлении — рассудили в гавани (сокровища всегда искали в южной части острова).

Отойдя подальше, яхта круто развернулась к западу — луна еще не взошла, бортовые огни погашены — и устремилась как раз к тому месту встречи, которое теперь, встретив самолет, покидала. До Нассау всего сотня миль, два часа ходу, но путь лежит не туда, есть еще одно важное дело, и в гавань (как бы с юга) яхта вернётся лишь с рассветом.

Ларго склонился над картой. Они шли сейчас хорошо знакомым путем — сколько раз тут бывали в любую погоду. Но первые два этапа операции прошли так гладко, и на этом, третьем, нельзя ошибиться. Вроде идут правильно. До Собачьего 50 миль, будут там через час.

Островок Собачий — размером не больше двух теннисных площадок. Это сплошь мертвый коралл. Лишь в одном месте коралл пробит песчаной отмелью, и там, в солоноватых дождевых лужицах, растут морская трава да чахлые скрюченные пальмы. Коварную отмель, Собачью банку, знают все и держатся от нее подальше, даже рыбаки.

«Летучая» подошла на большой скорости, потом сбавила обороты и еще поскользила, медленно оседая. Остановилась в кабельтове от островка. Плеснули, всхлипнули короткие волны. Якорь погрузился на сорок футов и закрепился. В трюме, возле подводного люка, ждали Ларго и еще четверо.

На всех были акваланги. Они сидели на краю большого решетчатого люка, свесив ноги в ластах. Сейчас через решетку хлынет вода. У Ларго мощный подводной фонарь. Четверо разделены на пары. Каждый держит за края свой кусок полотна, и там, как в люльке, покачивается в грязновато-сером резиновом мешке огромная сигара.

Вода хлынула, все мощнее, решительнее, и затопила трюм; пятерых подняло с места, и они скользнули в люк — Ларго впереди, за ним, на строго выверенном расстоянии, обе пары.

Ларго не сразу зажег фонарь: пока не нужен, да и рыбу вспугнет — сдуру бросится на свет. А окажется рядом акула или барракуда — хлопот не оберешься, из группы кто-нибудь да струсит, хотя и готовились.

Они плыли в лёгком серебристом тумане. Сначала снизу было мутно и пусто, потом показалась островная отмель, круто уходящая вверх. Коралловые ветви расходились тугим веером, как снасти крошечного кораблика; серые заросли таинственно переливались в лунном свечении, манили… Новичок испугается этих невинных подводных хитростей, оттого-то Ларго и повел группу сам. Одно дело в открытом море спуститься к затронувшему самолету — в ярком свете мощного прожектора видны знакомые очертания самолёта, оказываешься точно в огромном цехе, и бояться нечего. Здесь же, в неведомом мерцающем подводном царстве, страшно, и нужен пловец тертый, бывалый. Кроме того, Ларго хотел знать, как именно будут храниться бомбы: вдруг дело обернется худо и забирать их придется ему.

Островок был сильно подмыт волнами и, если взглянуть снизу, напоминал громадный гриб. На ножке гриба темнела широкая расселина. Ларго подплыл ближе и зажег фонарь: под «шляпкой» было совсем темно. Желтым лучом фонарика высветилась здешняя жизнь: колыхался лес водорослей, водил желто-синими усиками лангуст, над бледными морскими ежами и жгуче-черными икринками суетливо носились рыбы-бабочки и «морские ангелы».

Ларго опустился на дно, переступил для верности черными ластами и посветил спутникам. Четверо стали рядом. Ларго махнул, и через расщелину все прошли по одному в тесную, длиной шага в три, подводную пещерку. Пещерка была точно дно колодца. Из дальнего ее конца узкий ствол вел на самый верх, на воздух, и в колодец заглядывала сейчас Луна. В шторм из отверстия, из середины островка, бьет фонтан, но в такое время вблизи Собачьего безлюдно. В стену вбили железные опоры, уложили на них бомбы в резиновых мешках и накрепко привязали ремнями. Ларго остался доволен. Понадобятся — придет и возьмет. А пока пусть побудут здесь, вдалеке от Нассау; его же яхту и людей пусть хоть обыскивает — нет ни бомб, ни радиации.

Пятеро неспешно вернулись к яхте, скользнули через люк в трюм. Завели двигатели, и «Летучая», едва касаясь воды, понеслась домой.

Ларго разделся, обмотался вокруг пояса полотенцем и пошел в радиорубку. Полночную связь он пропустил. Времени было 1.15, а у Блофельда — 7.15 утра.

Радист настраивался на волну, а Ларго думал пока о Блофельде. Вот он сидит ждет — измученный, небритый. Перед ним кофе; сколько же чашек он выпил за ночь! Ларго даже почувствовал кофейный запах. Теперь Блофельд вызовет такси и поедет в турецкую баню, он всегда там отдыхает. И там же он наконец заснет.

— Я Первый.

— Я Второй.

— Третий этап завершен. Третий этап завершен. Все в порядке. Конец связи.

— Я доволен.

Ларго стащил наушники и подумал: «Я тоже. Дело почти сделано. Теперь никто не помешает, разве что сам дьявол».

ДОМИНО

Ярко-синяя двухместная машина пронеслась вниз по Парламентской улице до перекрестка с Бухтовой; загорелая девушка за рулем ловко переключила скорость, глянула направо — там рысил чалый конек, впряженный в покосившийся, с пестрой бахромой фургон, и как раз перед фургоном вывернула налево. Конек сердито мотнул мордой, возница звякнул большим колокольчиком. Но девушка лишь отчаянно махнула рукой, в секунду миновала улочку и остановилась подле «Трубки мира» — лучшей в Нассау табачной лавки.

Машина открытая, низкая, дверцу можно и не открывать, и девушка перекинула через борт ногу и соскочила на землю. Тем временем подъехал фургон. Красота и отчаянность девушки смягчили возницу, но все же он проворчал:

— Тихоходу-то моему, почитай, в самую морду въехала. И куда спешат?

Девушка подбоченилась. Замечаний она не терпела.

— Ну, ты, тихоход! Спешу, потому что делом занята. А вам обоим на травке пора пастись, а не по дорогам ездить — только под ногами путаетесь.

Старик-негр открыл было рот, но передумал и сказал примирительно:

— Оно, конечно, может, и путаемся…

Стегнул конька и тронулся. Обернулся еще раз на чертовку, но той уже след простыл.

— Хороша девка! — неожиданно вывел старик и пустил конька рысью.

Джеймс Бонд как раз подходил к лавке и все видел. Девушка действительно отменная, тут возница прав. Но Бонд знал о ней еще кое-что. Он прибавил шагу, отодвинул полосатую занавеску при входе в лавку, и на него повеяло приятной прохладой.

Девушка стояла у прилавка.

— Да поймите же, — втолковывала она продавцу, — мне нужны самые плохие сигареты, такие, чтобы курить не хотелось. Чтоб затянуться — и бросить. Вон у вас сколько разных. — Она показала на полки. — Дайте какие похуже.

Продавец давно уж не удивлялся сумасшедшим туристам, да и вообще-то багамцы невозмутимы.

— Одну минуту, мадам, — он неторопливо повернулся к полкам.

— Для тех, кто бросает курить, есть два сорта сигарет, — назидательно обратился Бонд к девушке.

— А кто вы, собственно, такой? — оборвала она.

— Меня зовут Джеймс Бонд, могу рассказать, как бросить курить. Всемирно известный способ. Вам повезло.

Девушка оглядела его. Раньше она его в Нассау не видела. Высок, лет 35. Темноволос, довольно красив, только черты резковаты. Ясные серо-голубые глаза посмеиваются: мол, ладно, рассматривай… На правой щеке бледный шрам, а загар совсем легкий, значит, на остров приехал недавно. Явно набивается в ухажеры. Ну что же, красив, уверен в себе. Пусть. Но только легко она не сдастся.

— И как же бросить курить? — холодно спросила она.

— Перейти либо на очень слабые сигареты, либо на очень крепкие. Вам рекомендую слабые. Дайте «Герцог» с фильтром, пожалуйста, — сказал он продавцу. — Попробуйте. Фирма гарантирует.

— Подождите, я сама заплачу.

Но Бонд уже заплатил. Они вместе вышли из лавки. Жара стояла страшная. Слепили сверкающие витрины напротив, беленные известкой дома, белая дорожная пыль. Оба сощурились.

— Кто курит, тот, наверное, и пьет, — сказал Бонд. — Может, посидим где-нибудь?

Девушка посмотрела насмешливо.

— Какое неожиданное предложение! Ну, хорошо, мистер э… Бонд. Только не в городе, здесь слишком жарко. Знаете ресторанчик «Причал»? Славный. Поехали, я на машине. Металл не трогайте — обожжетесь.

Жгло даже обтянутое белой кожей сиденье. Но Бонду было все равно. Ему повезло — первый раз вышел в город осмотреться и сразу встретил нужную девушку. А она еще и красавица.

Нынешним утром Бонд просмотрел сотню анкет приезжающих и узнал многое и об этой девушке. Зовут ее Доминетта Витали. Родилась в итальянской Тироли, значит, течет в ней и австрийская кровь. 29 лет, в графе «Профессия» написала: «Актриса». Приехала шесть месяцев назад на яхте «Летучая». Очевидно, любовница владельца. «Итальянская потаскушка», — в один голос сказали полицейский комиссар Харлинг и начальник таможенной службы Питман, но сам Бонд потаскушками, проститутками, шлюхами считал только уличных профессионалок да обитательниц борделя и так уверенно говорить бы не стал. Сейчас он видел, что был прав. Девушка самостоятельная, решительная, с сильным характером. Может, и любит жить богато, весело, но почему бы и нет? По всей видимости, и спит со многими, даже наверняка спит, но условия при этом диктует сама.

Многие женщины водят машину аккуратно, осторожно, но почти ни одна — отлично. Эта вела по-мужски: не отрывалась взглядом от дороги, следила в зеркале за тем, что сзади (обычно в зеркало заднего обзора женщины заглядывают, только когда красятся). И по-мужски любовно чувствовала машину, точно переключала скорости, плавно тормозила.

С Бондом она не разговаривала, как будто даже не замечала, и он смело разглядывал ее. Лицо отчаянное, бесшабашное. «В любви, наверное, страстная, — подумал Бонд. — Сопротивляется, кусается и вдруг сникает, тает в объятиях. И чувственный резкий оскал сменяется нежной покорной полуулыбкой». Сейчас в профиль глаза у нее как темные щелочки, но в лавке Бонд хорошо их разглядел: темно-карие, с золотистой искоркой, смотрит прямо и гордо. Чуть вздернутый нос, резко очерченный подбородок, гордая посадка головы — во всем царственное, непреклонное. Четкую линию нарушали лишь лёгкие, беспорядочно разметавшиеся волосы да нежные ямочки на щеках; улыбается, наверное, очаровательно, с хитрецой. Хотелось бы посмотреть. Впрочем, о чем он думает? Работать надо, работать.

Мелькнул дорожный указатель: «До башни Синей Бороды — одна миля», за ним другой: «Ресторан «Пороховой причал» — первой поворот налево». 300 лет подряд на Багамы захаживали знаменитейшие пираты Западной Атлантики, а теперь романтическими названиями приманивают туристов.

Они оставили машину в тени казуара и через небольшой зальчик вышли на террасу, устроенную на развалинах каменного причала. Растущие прямо на террасе миндальные деревья были подстрижены под зонтики. Бонд взглянул на часы:

— Ровно полдень. Выпьете крепкого или послабее?

— Послабее. Двойную «Кровавую Мэри» и соку туда побольше.

— Ничего себе. А что же тогда крепкое? — удивился Бонд. — А мне водку с тоником.

— Слушаюсь, сэр, — сказал официант и неспешно удалился.

— Крепкое — просто водка со льдом, томатный сок смягчает. А вы давно здесь? — спросила девушка. — Что-то я вас не помню.

— Сегодня утром приехал. Хочу купить участок. Но пока миллионеры здесь, цены слишком высокие, вот я и приехал в конце сезона. А вы?

— Я здесь уже полгода. Я с яхты «Летучая», вы, может, ее видели — стоит на якоре в гавани.

— Такая длинная, стройная? Красавица! Ваша?

— Моего родственника. — Она внимательно посмотрела на Бонда.

— Вы и живете на яхте?

— Нет, у нас участок как раз напротив яхты. Сняли у одного англичанина. Он, кажется, хочет его продать. Очень красивое место, и туристы туда не доходят.

— Я как раз такое и ищу.

— Вот и прекрасно, мы через неделю уезжаем.

— Что вы говорите! — Бонд заглянул ей в глаза. — Очень жаль.

— Что за дурацкие намеки! — И вдруг засмеялась, как будто смутилась; ямочки не исчезли. — Простите, я не хотела так резко… Но понимаете, я уже полгода слушаю эти песни, а с богатенькими старичками только так: сгрубишь — отстанут. И пристают не потому, что я какая-то особенная, просто здесь всем женщинам не меньше чем за 60, слишком дорогой курорт для молодых. А старичкам лишь бы кого-нибудь помоложе — хоть с заячьей губой, хоть с усами! У них даже очки потеют от возбуждения. — Она снова засмеялась, уже по-дружески. — А вы покорите здешних голубоволосых старушек в пенсне.

— А на обед они что едят — вареные овощи?

— И запивают морковным и сливовым соком.

— Ну, тогда со старушками дружба врозь. На обед я ем только суп из моллюсков.

Она удивленно взглянула.

— А вы, оказывается, знаете местное поверье.

— Какое, что суп из моллюсков возбуждает? А это поверье не только местное. В это верят всюду, где водятся моллюски.

— Правда?

— Да. Часто суп подают перед первой брачной ночью. Кстати, на меня не подействовало.

— Как, вы пробовали? — усмехнулась она. — Вы разве женаты?

— Не женат, — улыбнулся Бонд. — А вы замужем?

— Нет.

— Значит, как-нибудь попробуем этот суп вдвоем, посмотрим, что будет.

— Вот это намек потоньше. Но от старичков вы все равно недалеко ушли.

Бонд решил, что пора к делу.

— Вы отлично говорите по-английски, а акцент вроде бы итальянский, так?

— Да, меня зовут Доминетта Витали. Но училась я в Англии, в средней школе, потом в Королевской академии драматического искусства. Родители считали, что девушке из хорошей семьи нужно именно такое образование. Потом оба погибли в железнодорожной катастрофе, и я бросила учебу, вернулась домой, поступила на сцену. Но знаете, английская сценическая школа в итальянском театре не ценится. Пришлось переучиваться. Все забыла, один язык и остался.

— А что же этот родственник с яхтой? — Бонд кивнул на море. — Не прислал вам денег на учебу?

— Нет, — бросила она. Бонд промолчал. — Он не совсем родственник. Скорее друг, опекун.

— Понятно.

— А вы приезжайте к нам на яхту, — вдруг оживилась она. — Моего друга зовут Эмилио Ларго. Он сокровища ищет.

— Да что вы! — в свою очередь оживился Бонд. — Здорово! Хотелось бы с ним познакомиться. И как же он ищет? Есть карта?

— Не знаю. Ларго молчит. Кажется, карта есть, но мне ее не показывают. И когда выходят в море, меня с собой не берут. Он не один ищет, в деле много пайщиков. Они уже все приехали, и сегодня вечером Ларго собирает их в казино.

— А вы-то сами что делаете целый день?

— Так, гуляю. Хожу по магазинам, катаюсь на машине, купаюсь. А еще беру кого-нибудь с яхты и плаваю с аквалангом.

— А меня как-нибудь возьмете? Я тоже умею.

Девушка деловито взглянула на часы.

— Как-нибудь. Ну, мне пора. — И она поднялась. — Спасибо, хорошо посидели. В Нассау вас отвезти не смогу, мне в другую сторону. Вызовите такси.

Бонд проводил девушку до машины. Она села, включила зажигание. Он решил рискнуть, пусть даже снова нарвется на резкость.

— Может быть, увидимся вечером в казино, Доминетта?

— Может быть. Только не называйте меня Доминеттой. Все зовут меня Домино, — она улыбнулась, помахала. Маленькая синяя машина понеслась по дорожке. На перекрестке остановилась — и повернула направо, к Нассау.

— Вот шельма, — улыбнулся Бонд и пошел расплачиваться и вызывать такси.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЦРУ

На такси Бонд поехал в аэропорт. В 1.15 прилетал человек из Центрального разведывательного управления — Ф. Ларкин. Бонд надеялся, что он не мускулистый юнец с боксерской стрижкой, какому только бы посмеяться над глупыми англичанами и их маленькой отсталой колонией, заодно выставить дураком и самого Бонда да выслужиться перед вашингтонским начальством. А если и приедет такой, пусть хотя бы привезёт запрошенную Лондоном аппаратуру — новейшую рацию (тогда они свяжутся с Лондоном и Вашингтоном сами, а не через телеграф) и тоже новейший переносной счетчик Гейгера, работающий и на земле, и под водой. Тем ЦРУ и ценно, что прекрасно оснащено; значит, пользуйся, не стесняйся, трезво рассуждал Бонд.

Нассау — столица Багам, расположена на песчаном острове Нью-Провиденс. Здешние желтые пляжи считаются красивейшими в мире, но кроме них, на острове ничего интересного нет — чахлый кустарник, казуары, фисташковые деревья, ядовитые растения да на западе большое солоноватое озеро. По побережью в роскошных садах миллионеров растут тропические цветы и пальмы, летают птицы (но и живность, и растительность привезены с Флориды), а в центре острова из выжженной бесплодной земли торчат лишь скорбные кресты ветряков. Ехать в аэропорт было скучно.

Сам Бонд прилетел сегодня в семь утра; его встретили и отвезли в старомодную гостиницу «Королевская Багамия», впрочем, и там уже переняли кое-что от американцев. Он принял душ, позавтракал и отправился в правительственную резиденцию. На девять назначена встреча с полицейским комиссаром, начальником таможенной службы и заместителем губернатора. Встреча прошла в точности как он ожидал. Обещали во всем ему помогать — лондонские сверхсрочные и совершенно секретные телеграммы подействовали, но занятие его считали пустым, и тихую устоявшуюся жизнь маленькой колонии ценили превыше всего. Рыжеусый заместитель губернатора Роддик, человек осторожный, уравновешенный, блеснул пенсне и сказал рассудительно:

— По нашему мнению, командор Бонд, огромный самолет в колонии спрятать нельзя. Приземлиться он мог только в аэропорту Нассау, верно, Харлинг? Мог, конечно, сесть и в море, но мы запросили по радио власти на всех островах — нигде ничего не заметили. К тому же постоянно работает радар.

— Вы уверены, что постоянно? — перебил Бонд. — Мне показалось, что самолеты прибывают в основном днем, а ночью почти пусто. Может, ночью за радаром следят хуже?

Полицейский комиссар, подтянутый, военного вида 40-летний мужчина (серебряные пуговицы на его темном мундире блестят нестерпимо: ясно, что надраивают их каждый день и в денщиках недостатка нет), ответил задумчиво:

— А командор Бонд, пожалуй, прав. Когда самолетов нет, за радаром не следят. Людей не хватает. Кроме того, среди работников много местных. С лондонскими им не сравниться. Да и радар слабенький — с низким горизонтом и малой дальностью.

— Командор Бонд, несомненно, обо всем этом в свое время справится, — Заместитель губернатора не собирался обсуждать качество радара и подготовленность местных работников. — А сейчас мы сообщим о недавно прибывших на остров, о лицах подозрительных и тому подобных, как и поручил нам министр иностранных дел. — Последние три слова он произнес торжественно, звучно. — Прошу, мистер Питман.

Начальник таможенной службы, холеный багамец с живыми карими глазами, располагающе улыбнулся.

— Подозрительных лиц не замечено, сэр. Едут туристы, деловые люди, возвращаются домой местные жители. Нам поручили представить данные за последние две недели, все анкеты у меня с собой.

— Я ищу группу человек в 10, а может, и в 20, 30,— снова перебил Бонд. — Держатся вместе, скорее всего европейцы. Есть свое судно или самолет. Живут здесь уже несколько месяцев, а может, наоборот, только недавно приехали. Я слышал, в Нассау часто встречаются представители торговых и туристских компаний, религиозные деятели. Те, кого ищу я, тоже вполне благопристойны, ведут себя безупречно, на обыкновенных бандитов не похожи. Нет ли таких на острове?

— Ну как же, есть, — широко улыбнулся таможенник. — Очередные искатели сокровищ.

— Да бросьте, Питман! — пренебрежительно усмехнулся заместитель губернатора. — Уж их-то оставьте в покое, так вы бог знает до чего договоритесь. Вряд ли командор Бонд заинтересуется этими богатыми бездельниками.

— Бездельники-то они бездельники, но ведь именно у них есть яхта и даже небольшой самолет, — задумчиво возразил полицейский комиссар. — И приехали почти все пайщики недавно. Вроде совпадает, а? Ларго вполне благопристоен. И матросы ведут себя безупречно, почти полгода здесь — и ни разу никто не напился.

И Бонд ухватился за тонкую ниточку, провел еще два часа в таможне и в полиции и пошел погулять по городу — послушает сплетни, а повезет, может, встретит Ларго или кого-нибудь из пайщиков. И встретил Домино Витали.

А теперь он приехал на такси в аэропорт. Велел шоферу подождать и вошел в здание; как раз объявили о прибытии рейса Ларкина. Ему еще проходить таможенный досмотр, заполнять анкету… И Бонд купил пока в киоске «Нью-Йорк таймс». Заголовки по-прежнему кричат о пропаже «Защитника». Бонд уже дочитывал передовую статью, и тут ему в самое ухо шепнули:

— 007? Вас приветствует 000.

Бонд резко обернулся. Да это же… Это Феликс Лейтер из ЦРУ! Какие дела они с ним проворачивали!

Лейтер улыбался, но руки не подавал: вместо правой у него металлический протез.

— Черт тебя возьми! — воскликнул Бонд. — А ты знал, что работаешь со мной?

— А как же! ЦРУ знает все!

Лейтер получил багаж, довольно внушительный, уложил в бондовское такси и велел отвезти в «Королевскую Багамию». Из стоявшей неподалеку непритязательной черной машины вышел человек и направился к ним.

— Мистер Ларкин? Я из бюро по прокату. Вот ваша машина. Подойдет? Ведь сами просили какую-нибудь поскромнее.

Лейтер мельком взглянул.

— Подойдет. Лишь бы ездила. Не красавица, конечно, но и мне в ней не девочек катать.

— Позвольте ваше водительское удостоверение, сэр. Так, все в порядке. Распишитесь здесь. Будете уезжать, машину просто оставьте где-нибудь и дайте нам знать, мы заберем. Желаю хорошо отдохнуть.

Они сели в машину, Бонд — за руль. Лейтер, видите ли, еще не привык к «английской манере водить машину задом наперед», как он обозвал левостороннее движение, а заодно он проверит, отучился ли наконец Бонд лихачить на поворотах.

Они выехали из аэропорта, и Бонд попросил:

— Ну, рассказывай. Ты же ушел в частные сыщики. Почему опять в ЦРУ?

— Представляешь, призвали! Можно подумать, война началась. В резерв ЦРУ, Джеймс, не записывают, только если на грани провала не сожрал шифр-блокнот, тебя увольняют, не сам уходишь. Протрубили тревогу да и дернули меня и еще человек 20: все дела бросить, явиться в 24 часа. Чертовщина какая-то! Русские, думаю, что ли, напали? Явился, а мне говорят: пакуй чемодан, бери плавки, картишки и лети в Нассау. Я, конечно, обозлился. И что мне там делать, спрашиваю? Играть в бридж и плясать танец «ча-ча-ча»? Тут они и раскололись: работать с Бондом. Ладно, думаю, раз этот ваш, как его, Н. или М. послал тебя, значит, жареным пахнет. Взял приборчики, какие вы просили, покидал в чемодан, вместо плавок с картишками, лук и стрелы, и поехали. Все. Теперь рассказывай ты, старик. Рад тебя видеть, чтоб ты пропал!

И Бонд подробно рассказал.

Подъехали к гостинице. Лейтеру вручили ключи, и они поднялись к нему, спросили два двойных сухих мартини и меню.

Через полчаса — им пришлось заказать еще по одному мартини — принесли обед. Дорогой и невкусный. Ели они молча, все более раздражаясь. Наконец Лейтер бросил вилку с ножом.

— Это не отбивная, а подметка, и притом старая. А от луковых колец по-французски француза бы просто стошнило, и к тому же, — ткнул он вилкой, — это вообще не кольца, а какие-то мерзкие овалы. Что будем делать, Ястребиный Коготь? — он смотрел воинственно.

— Обедать где-нибудь в городе — это на будущее. А сейчас посетим «Летучую». — Бонд встал. — Выясним, какие сокровища они там ищут. И свяжемся с начальником по рации. — Бонд показал на чемоданы в углу. — Вечером пайщики собираются в казино. Пойдем и мы, может, признаем кого-нибудь. Но главное — проверить, есть ли на яхте радиация. Достань-ка счетчик Гейгера.

— Сейчас. Счетчик — пальчики оближешь! — Лейтер раскрыл чемодан и вытащил словно бы фотоаппарат в кожаном футляре. — Подержи. — Он снял часы и надел какие-то другие. Перекинул ремень «фотоаппарата» через левое плечо. — Пропусти провода вверх под рукавом. Вот так. Теперь вниз и через дырку в кармане выведи оба разъема наружу и воткни в гнезда аппарата. Воткнул? Тогда готово. Человек в часах с фотоаппаратом. — Он расстегнул футляр. — Видишь, объектив, как у настоящего. Даже кнопка есть, можно щелкнуть. А внутри металлический клапан, электрическая схема, батарейки. Теперь смотри, какие часы. Вроде обыкновенные. Только часовой механизм очень маленький, и вот эта стрелка показывает не время, а радиоактивность — проводочками в рукаве она соединена со счетчиком. Вот у тебя, вижу, твои верные часы со светящимся циферблатом. Сейчас покажу, как счетчик действует. Сначала я просто хожу по комнате, проверяю, нет ли фоновой радиации. То и дело поглядываю на часы — ну мало ли, нервничаю, жду кого-нибудь. Стрелка не двигается. Но вот прошел мимо ванной, и стрелка отклонилась — там железные трубы. Запоминаю цифру — столько надо будет сбросить на фон. Теперь подхожу к тебе — счетчик рядом с твоей рукой. Смотри на стрелу. Видишь, как дергается? Это из-за фосфора на циферблате. Убираешь руку — стрелка успокаивается. Отличная штука! — Лейтер любовно похлопал по футляру. — У других счетчиков нет шкалы, они щелкают, и слушать надо чуть ли не в наушниках — так ищут, например, под землей уран. Нам-то такие чувствительные счетчики не нужны. Рядом с бомбой стрелка просто взбесится. Так что порядок. Садимся в «трясучую» и едем на «Летучую».

«Трясучей» Лейтер назвал моторную лодку, которую можно было взять напрокат при гостинице.

«МЕНЯ ЗОВУТ ЭМИЛИО ЛАРГО»

Покинув гавань, они повернули на запад, миновали Серебряную и Долгую отмели, Шотландский остров, обошли мыс Делапорт. Миль пять плыли вдоль побережья, любовались особняками. «Участки на побережье страшно дорогие, — сказал рулевой, — 400 фунтов за фут пляжа». Потом обошли мыс Старого форта и сразу увидели сверкающую на солнце бело-синюю яхту — она стояла вдали от берега на двух якорях. Лейтер присвистнул:

— Вот это лодочка! Купи мне такую, мамуля, я буду пускать ее в ванне!

— Лодочка итальянская, на подводных крыльях, — сказал Бонд. — Трогаешься, раскладываешь крылья, и она задирает нос, почти летит. В воде только винты да часть кормы. Полицейский комиссар говорит, в штиль она делает 50 узлов. Конечно, годятся такие яхты только для прибрежных вод, зато могут перевозить, и быстро, до 100 пассажиров. На «Летучей» размещается около 40, есть еще большая капитанская каюта, грузовой отсек. Стоит яхта, наверное, чуть не четверть миллиона.

— На Бухтовой болтают, будто она вот-вот за сокровищами уйдет, — вмешался рулевой. — Пайщики-то все съехались да и выходили уж раз в море на всю ночь, видно, примеривались. Затонувший корабль, говорят, лежит где-то у южных островов — у Мертвого или у Сан-Сальвадора. Там еще Колумб высаживался, слыхали небось? В 149…, забыл каком. Вообще у нас тут где хочешь сокровища можно найти — у Скалистых островов, скажем, или у Разбойничьего. Но яхта, та на юг выходила, даже на юго-восток. Сам видал. — И рулевой аккуратно сплюнул за борт. — Сокровища-то там, верно, стоящие, уж больно много эта яхта денег жрет! Одна заправка 500 фунтов.

— А когда она в море на всю ночь выходила? — как бы невзначай спросил Бонд.

— А вот как заправилась, так вечером, часов в шесть, и вышла. Два дня назад.

Они уже различали поблескивающие иллюминаторы. Матрос, драивший медные перильца вокруг башенки капитанского мостика, через люк поднялся на мостик и сказал что-то в микрофон. На палубу вышел высокий человек в белых парусиновых брюках и просторной сетчатой майке и навел на лодку бинокль. Потом крикнул что-то матросу, и тот сошел с мостика и стал на правый борт, у лесенки. Когда лодка подошла поближе, матрос сложил руки рупором и крикнул:

— По какому вы делу? С кем хотите поговорить?

— С мистером Ларго, по поводу его участка в Пальмире. Меня зовут Джеймс Бонд, я из Нью-Йорка, а это мой поверенный.

— Сейчас доложу. — Матрос исчез, через минуту вернулся с тем же человеком в белых брюках и майке. Теперь Бонд узнал его по полицейскому описанию.

— Причаливайте! — радушно пригласил этот человек и махнул матросу. Тот спустился по лесенке и помог причалить. Бонд с Лейтером выбрались из лодки и поднялись на палубу.

— Меня зовут Эмилио Ларго, — протянул руку хозяин. — Мистер Бонд, не так ли? А вы?

— Это Ларкин, мой нью-йоркский поверенный. Сам я англичанин, но кое-какие денежные дела есть и в Америке. — Они пожали друг другу руки. — Извините, что побеспокоили вас, мистер Ларго, но мне хотелось бы поговорить об участке, который, если не ошибаюсь, вы снимаете в Пальмире у мистера Брюса.

— Не ошибаетесь. — Он приветливо улыбнулся, сверкнул безукоризненными зубами. — Прошу в каюту. Простите, что не одет. — Он смущенно махнул волосатой ручищей. — Если бы вы предупредили по телефону… А теперь уж не обессудьте. — Через низкий вход они прошли к лестнице, поднялись, и он, пропустив их в каюту, мягко прикрыл за собой дверь.

В каюте просторно, красиво: стены обиты панелями из красного дерева, бордовый ковер, удобные синие кожаные кресла, большие квадратные иллюминаторы. В жалюзи засвечивало солнце.

Видно, что хозяин каюты занят серьезными мужскими делами: длинный стол завален бумагами, морскими картами; в застекленных шкафах — пистолеты и ружья; в углу безвольно повис, точно мертвое чудище, черный резиновый костюм для подводного плавания, рядом акваланг. Жужжал кондиционер, было прохладно, и Бонд с наслаждением почувствовал, как отстает от спины потная рубашка.

— Садитесь, пожалуйста, закуривайте. — Ларго небрежно сдвинул карты, бумаги и положил на стол пачку сигарет. — Выпьете чего-нибудь? — Он подошел к холодильнику. — Думаю, послабее и похолоднее? Джин с тоником, пиво? Напрасно вы поехали в такую жару в открытой лодке. Позвонили бы — я бы выслал за вами шлюпку с тентом.

Оба гостя попросили просто тоника.

— Извините, что не предупредили вас о приезде, мистер Ларго, — начал Бонд. — Я и не знал, что с берега на яхту можно звонить. Мы прибыли на Багамы только сегодня утром, и всего на несколько дней, вот и решили сразу заняться делом. Видите ли, я хотел бы купить участок.

— Это правильно, тут места превосходные! — Ларго поставил на стол бокалы, бутылку тоника и сел. — Я прожил на острове полгода и готов остаться навсегда. Вот только цены!.. — Ларго воздел руку. — Ни стыда, ни совести у этих бандитов с Бухтовой улицы. И тем более у здешних миллионеров. Правда, теперь конец сезона; спрос падает, и, возможно, продавцы образумятся.

— На это я и рассчитывал. — Бонд прикурил и откинулся в кресле: сиделось так хорошо, уютно. — Вернее, на это рассчитывал мой поверенный, он наводил справки и выяснил, что в разгар сезона цены здесь сумасшедшие. — Бонд вежливо повернулся к Лейтеру, пусть тоже примет участие в беседе. — Не так ли, мистер Ларкин?

— Невиданные, просто невиданные! Таких не просят даже на Флориде. Соглашаться на них — чистое безумие…

— Да-да, конечно. — Ларго явно считал предмет исчерпанным. — Так что вы хотели узнать насчет Пальмиры?

— Ходят слухи, что вы скоро уезжаете, — сказал Бонд. — Знаете, на таком маленьком островке все про всех известно. А ваш участок мне вроде бы подходит, и, кажется, Брюс готов продать за сходную цену. Я вот о чем хотел попросить… — Бонд взглянул смущенно. — Позвольте нам как-нибудь приехать и осмотреть участок. Разумеется, когда вам удобно, когда вас там не будет…

— Да приезжайте в любое время! — широко улыбнулся Ларго. — Там живет только моя племянница со слугами, да и она только ночует, так что вы никому не помешаете. Позвоните ей и договоритесь. А участок в самом деле хорош, и дом построен отлично. Брюс — человек и богатый, и со вкусом.

Бонд поднялся, за ним и Лейтер.

— Вы очень любезны, мистер Ларго. А теперь мы откланяемся. Может быть, еще встретимся в городе, пообедаем вместе. Хотя, — старался говорить Бонд восхищенно, почтительно, — вам, наверное, и на берег сходить не хочется. Лучше вашей яхты, должно быть, во всей Атлантике нет. Не ходила ли такая между Венецией и Триестом?

— Точно, ходила. — Ларго польщенно улыбнулся. — А еще как пассажирские такие ходят в Италии на озерах. Теперь эти яхты покупают для Латинской Америки: очень хороши в прибрежных водах, осадка при работающих подводных крыльях всего четыре фута.

— Но, наверное, на яхте тесновато?

Болезненная любовь к собственным вещам — свойство скорее мужское, чем женское. Ларго был уязвлен.

— Что вы, ничуть! У вас есть несколько минут? На борту как раз много народу — экипаж и все пайщики, мы ведь ищем сокровища, вы, наверное, слышали? — Он взглянул настороженно: не усмехнутся ли гости? — Ну, да дело не в сокровищах, а в том, что на яхте сейчас 40 человек. Вот и смотрите, тесно нам или нет. Прошу. — Ларго указал на дверь.

Лейтер засомневался:

— Вы помните, мистер Бонд, что на пять часов у нас назначена встреча с мистером Гарольдом Кристи?

Но Бонд отмахнулся:

— Мистер Кристи — милейший человек, подождет нас немного. Если только вы не торопитесь, мистер Ларго, я с удовольствием осмотрю яхту.

— Пойдемте, много времени это не займет. А Кристи я знаю, он мой приятель и действительно человек необидчивый. — Ларго распахнул дверь и придержал ее.

Бонд так и знал, что их будут пропускать вперед. Но тогда Ларго пойдет сзади и наверняка заметит, что Лейтер то и дело поглядывает на часы…

— Нет-нет, ведите нас, пожалуйста, — твердо сказал Бонд. — А то у вас и лоб расшибешь.

Ларго любезно улыбнулся и вышел первым.

В общем-то, все суда, даже самые современные, похожи друг на друга: по обе стороны от моторного отделения тянутся коридоры, куда выходят двери просторных душевых и кают — все каюты заняты, рассказал Ларго; камбуз, где двое веселых итальянцев хохотали над шутками Ларго и с удовольствием отвечали гостям; огромное моторное отделение — главный механик с помощником, кажется немцем, оживленно разговаривал о мощных двигателях и гидравлике подводных крыльев… Короче, именно это и увидит гость на любом судне, и так же побеседует с экипажем, и польстит хозяину.

На юте теснились маленький 2-местный гидросамолет, сине-белый, как и сама яхта, вместительная шлюпка, человек на 20, и электрический подъемный кран. Бонд прикинул водоизмещение «Летучей», высоту надводного борта и спросил между прочим:

— А что в трюме, тоже каюты?

— Нет, грузовой отсек. Там же и баки с топливом. Яхта — дорогое удовольствие, топлива приходится возить с собой несколько тонн. На таких судах важен правильный балласт: как нос задерется, топливо перемещается к корме. Поэтому для равновесия у нас баки длинные, бортовые. — Ларго говорил уверенно, быстро. Они как раз проходили мимо радиорубки, и Бонд снова поинтересовался:

— Значит, с берега на яхту можно позвонить? А еще какое у вас оборудование? Наверное, обычные приемники для длинных и коротких волн? Покажите, пожалуйста, я очень интересуюсь радио.

— Знаете, как-нибудь в другой раз, — вежливо отказал Ларго. — Радист ждет метеосводку. Нам сейчас нужно точно знать погоду.

— Конечно, конечно.

Они поднялись на мостик, и Ларго коротко рассказал, как яхта управляется, потом снова спустились на узкую палубу.

— Вот такая моя «Летучая», — сказал Ларго. — И она, уверяю вас, и в самом деле летает. Как-нибудь прокачу вас с мистером Ларкином. Но это попозже, а в эти дни, — посмотрел он заговорщицки, — мы очень заняты.

— Ну как же, сокровища! Твердо надеетесь найти?

— Твердо не твердо, но надеемся. Я бы вам подробнее рассказал, но, к несчастью, я, как говорится, нем. — Ларго, как бы извиняясь, взмахнул рукой. — Надеюсь, вы понимаете.

— Разумеется: пайщики просили молчать… Я, кстати, и сам бы вступил в долю. Не возьмут, конечно?

— Увы. Паи, как они выражаются, полностью расписаны. Жаль, но взять вас никак нельзя. — Ларго протянул руку. — Я вижу, мистер Ларкин уже поглядывает на часы, вы опаздываете. Приятно было познакомиться, мистер Бонд. И с вами также, мистер Ларкин.

Распрощавшись, они спустились по лестнице к лодке и тронулись. Ларго махнул последний раз и исчез в люке, ведущем на мостик.

Они уселись на корме подальше от рулевого.

— Счетчик не реагирует, — покачал головой Лейтер. — Есть немного радиации около моторного отделения и радиорубки, но это обычное дело. Да и вообще ничего необычного я не заметил, а ты?

— Я тоже. Членов экипажа, правда, почти не видели, но те, кого мы встретили, либо тоже самые обыкновенные, либо великолепные актеры. Но на две мелочи я обратил внимание. Во-первых, нигде нет спуска в трюм. Может, конечно, туда ведет люк, спрятанный где-нибудь под ковром, но как же тогда яхта загружается — ведь Ларго говорил, что там грузовой отсек. В кораблях я мало смыслю, но в трюме «Летучей» места достаточно. Надо бы уточнить, сколько же на борту топлива. А во-вторых, мы не встретились ни с одним пайщиком. Приехали мы на яхту часа в три, ну, пусть кто-то из них я отдыхал после обеда, но не все же 19! Что они, просто так сидели в каютах? И вот еще одна, третья, странность: ты заметил, Ларго не курит и вообще на яхте нигде табаком не пахнет. 40 мужчин — и ни одного курящего?! Между прочим, в крепких преступных организациях дисциплина поставлена: не пьют и не курят. Но улик у нас пока нет; мало ли что, ну не курит никто на яхте… А систему наведения и эхолот заметил? Жутко дорогие штуки! На большой яхте они, конечно, нужны, ничего тут удивительного нет, но почему Ларго про них смолчал? Такими игрушками можно и похвастать. Впрочем, это я уже придираюсь. На «Летучей» решительно нет ничего подозрительного. И все-таки, что у них в трюме? Как-то уж слишком бойко Ларго болтал о топливе и балласте, тебе не показалось?

— Пожалуй. Трюм-то у него с пол-яхты, какое топливо… Просто пускать не хотел. Но это можно объяснить; скажем, там устройства для подъема сокровищ, и он не хочет их показывать. А кстати, помнишь историю с торговым судном в Гибралтаре во время войны? Оно еще оказалось базой итальянских водолазов-разведчиков? В корпусе под ватерлинией был потайной люк.

— Помню эту историю. — Бонд пристально посмотрел на Лейтера. — Судно «Ольтерра». Самая крупная неудача нашего управления во время войны. — Он помолчал. — «Летучая» стоит на глубине 40 футов. Что, если бомбы они закопали в песок под яхтой? Счетчик бы среагировал?

— Вряд ли. У меня есть и подводный, как стемнеет, можно сплавать, померить. Но знаешь, Джеймс, — нахмурился Лейтер, — это уж какая-то сумасшедшая идея — закопали в песок… Это уже вор под кроватью мерещится. Против Ларго никаких улик, разве что вид у него пиратский и женщинам наверняка проходу не дает. Ты запросил архивный отдел о нем, пайщиках, экипаже?

— Запросил. Послал срочную телеграмму из правительственного дома. К вечеру получим ответ. И ничего не сумасшедшая идея, — упрямился Бонд. — Вот слушай, Феликс. «Летучая» — быстроходное судно, на ней 40 никому не известных людей, и у них к тому же есть еще и самолет. Больше во всей округе ни одной мало-мальски подозрительной группы, ни одного человека. Правда, и на самой яхте, в общем-то, нет ничего подозрительного, обычная поисковая экспедиция. Но представь на минуту, что Ларго врет — врет, конечно, тонко, но у угонщиков и должно быть все до тонкости продумано. Смотри, что выходит: все так называемые пайщики прибыли до второго июня — раз; в ночь на третье яхта вышла в море и вернулась только к утру — два. «Защитник» садится на мелководье, они встречают его, забирают бомбы и прячут их в надежном месте — хоть в песок зарывают, под яхтой. Как тебе такая версия?

— Пока она ни на чем не основана, Джеймс, — угрюмо пожал плечами Лейтер. — Давай, конечно, потянем за ниточку… Но лично я скорей застрелюсь, чем доложу эти фантазии начальству. — Он усмехнулся. — Если уж валять дурака, то втихую. Ну, и что делаем дальше?

— Ты берешь рацию и налаживаешь связь, а я пока звоню девушке, Домино, она приглашает, и мы едем смотреть Пальмиру. Потом в казино — поглядеть на пайщиков. А уж потом, — глянул Бонд на Лейтера, — я беру надежного полицейского и плыву с подводным счетчиком к «Летучей».

— Начинаются боевые выходы! Ладно, Джеймс, так и быть, я согласен, проверим твою версию. Только умоляю, не наступи на морского ежа, не повреди ногу. Учти, завтра идем в гостиничный танцевальный зал, научимся танцевать «ча-ча-ча», а то, чувствую, о Багамах и вспомнить будет нечего.

В гостинице Бонда ждал губернаторский курьер, он ловко взял под козырек и протянул конверт. Бонд расписался в получении. В конверте была телеграмма министерства колоний на имя губернатора и с припиской: «Для Бонда». Телеграмма гласила: «ПО ЛИЦАМ УКАЗАННЫМ В ВАШЕМ ЗАПРОСЕ 1107 У АРХИВА НЕТ НИЧЕГО ПОВТОРЯЕМ НИЧЕГО ТОЧКА ПО ОПЕРАЦИИ ГРОМ ВСЕ. АГЕНТЫ ДОКЛАДЫВАЮТ ОТРИЦАТЕЛЬНО ТОЧКА ЧТО У ВАС ВОПРОС». Подписано «ПРИЗМА» — это значит, что одобрил сам М.

Бонд отдал телеграмму Лейтеру.

Тот прочитал и произнес:

— Видишь теперь, что я прав? Разваливается твоя версия. А раз нет нам на Багамах работы, будем отдыхать. Ну, я пошел, встретимся в баре «Ананасовый», выпьем по мартини, хоть там наверняка плавает маслинища с кулак. А в Вашингтон я отправлю открытку с видом на море да попрошу доску для виндсерфинга.

МАРТИНИ

Целиком выполнить бондовский план на вечер не удалось. Домино Витали сказала по телефону, что сегодня в Пальмиру приехать нельзя: Ларго привозит гостей. А вот в казино она с Бондом, наверное, увидится. Ужинает она на «Летучей», и яхта потом подойдет поближе к казино и станет на якорь. А как же Бонда узнать? У нее отвратительная память на лица! Пусть вденет в петлицу цветок…

Бонд засмеялся. Ничего, он ее сам узнает. По прекрасным голубым глазам, их он хорошо запомнил. Лет через 50 к таким глазам очень пойдет голубая старушечья краска для волос. На том конце прыснули, и Бонд положил трубку. Вдруг сильно захотелось увидеть Домино.

А то, что яхта меняет стоянку, это здорово. В гавани легче ее осмотреть: и плыть не так далеко, и нырнуть можно незаметно, с полицейского причала. Кроме того, теперь можно исследовать и дно под прежней стоянкой. Хотя, будь бомбы там, разве отвел бы Ларго яхту? Конечно, оставил бы, сторожил бомбы. Так или иначе, корпус «Летучей» нужно осмотреть, может, тогда что-нибудь и прояснится.

В номере за столом Бонд написал донесение для М. Общий смысл — догадка не подтверждается, на Багамах нет ничего подозрительного. М., конечно, расстроится. Не намекнуть ли, что кое-какие подозрения все же есть? Нет, рано. Вот когда будут настоящие доказательства… Разведчик не должен угождать начальству, выдавать желаемое за действительное. Бонд ясно представил, как обрадуются такому намеку в штабе операции «Гром». М. сообщит в штаб осторожно: «Не исключено, что мы ухватились за ниточку. Пока ничего определенного сказать не могу, но этот агент редко ошибается. Конечно, запросим, пусть доложит подробнее». И пойдут разговоры: «У М. есть надежда, его агент вышел на угонщиков», «Да, думаю, надо сообщить премьер-министру».

Бонд содрогнулся. Вот когда посыпались бы на него сверхсрочные телеграммы: «Доложите точнее», «Премьер-министр ждет подробнейшего доклада» — и так без конца. Лейтер будет получать такие же из ЦРУ. Нассау превратится в сумасшедший дом. А на бондовские жалкие «представляется вероятным» и «ходят слухи» ответят оскорбительно: «Это не доказательства. Удивлены вами. Больше полагайтесь на факты». А потом и совсем добьют: «Ввиду необоснованного сигнала и его последствий в будущем все, повторяем, все донесения должны быть совместными, с подписью представителя ЦРУ».

Бонд вытер пот со лба. Раскрыл чемоданчик с шифровальной установкой, зашифровал донесение и отправился в полицию. За рацией уже сидел Лейтер, мокрый и злой. Через десять минут он снял наушники и отдал Бонду.

— Сначала сплошные помехи, и я еле-еле нахожу запасную волну. — Лейтер вытерся уже насквозь промокшим платком. — И на ней отвечает какой-то болтун — вот, целый роман наговорил, разбирай теперь за ним! — Он сердито потряс листками с закорючками шифра и склонился над своей установкой.

Бонд быстро передал короткое сообщение. Он представил, как на девятом этаже, в шумном отделе связи управления, ленту с расшифровкой принимают из машины, отдают начальнику, он надписывает: «Лично М. Копии в отдел 00 и в архивный отдел», и посыльный спешит по коридору, а из папки у него торчат желтые шуршащие полоски… В конце сообщения он спросил, нет ли дополнительных приказаний, и подписался. Лейтер остался расшифровывать, а Бонд пошел к комиссару.

Харлинг сидел без пиджака и диктовал что-то сержанту. Сержанта он отпустил, придвинул к Бонду пачку сигарет и тоже прикурил.

— С чем поздравить? — добродушно-насмешливо улыбнулся он. Бонд рассказал, что на запрос о Ларго и пайщиках ответ получил отрицательный, что они с Лейтером съездили на яхту, прошлись там со счетчиком и ничего не намерили. Но у него, Бонда, все же остались подозрения насчет яхты. Хотелось бы узнать, сколько у нее на борту топлива и как именно располагаются топливные баки. Комиссар добродушно кивнул и снял трубку. Приказал соединить его с сержантом Молони из берегового отделения полиции. Харлинг повторил вопрос Бонда, выслушал ответ, поблагодарил и повесил трубку.

— Максимальная вместимость — 50 галлонов дизельного топлива, смазочного масла и 100 питьевой воды. Еще на борту 40 галлонов смазочного масла и 100 питьевой воды. Хранятся все баки в средней части яхты, перед моторным отделением. Вы это хотели знать?

А Ларго говорил: несколько тонн топлива и хранится в трюме! Соврал все-таки. Не исключено, что прячет какие-нибудь поисковые и подъемные устройства, но ведь что-то да прячет. То есть, может, Ларго и искатель сокровищ, но человек при этом скрытный, увертливый, искренним только притворяется. И Бонд окончательно решил: корпус яхты надо осмотреть обязательно. А ну как Лейтер недаром вспомнил про «Ольтерру»?

Бонд осторожно рассказал комиссару о предстоящей подводной разведке. Не найдется ли хорошего акваланга и надежного полицейского в помощь?

Помявшись, Харлинг спросил, разумно ли вообще проводить такую разведку, ведь яхта частная, обитатели — люди вполне добропорядочные, находятся под защитой закона. Устроят скандал — хлопот не оберешься. А если еще выяснится, что полиция замешана…

— Что делать, комиссар, — твердо сказал Бонд. — Я вас понимаю, но придется рискнуть. У меня важное задание, а вы действуете по приказу министра внутренних дел… — Он двинул в бой тяжелую артиллерию. — Если хотите, я сейчас же свяжусь с ним или с премьер-министром.

Харлинг покачал головой и улыбнулся:

— Зачем же из пушек по воробьям, капитан Бонд… Конечно, сделаем, как вы считаете нужным, мое дело предупредить. Значит, вот что. Я дам вам констебля Сантоса — надежный парень и отличный пловец. Он и акваланг для вас принесет. А теперь давайте-ка поподробнее.

В гостинице Бонд принял душ, выпил двойной «бурбон» и упал на постель. Он вконец изнемог — долгий перелет, жара; а вдруг он действительно ошибается с этой яхтой и, значит, какого дурака валяет и перед комиссаром, и перед Лейтером, и перед самим собой; да еще предстоит опасное и, может, ненужное плавание, так не хочется. Он должен побыть один, отдохнуть.

Уснул он мгновенно, и снилась ему Домино, а за ней гонится акула с ослепительно-белыми зубами, акула превращается в Ларго, и Ларго поворачивает и идет на него, тянется ручищами. Все ближе, ближе, вот уже хватает за плечо… И тут раздается гонг, раунд окончен, но в гонг ударяют еще и еще.

Бонд нашарил трубку. Лейтер. Пора выпить мартини с маслинищей, времени уже девять вечера. Какого черта Бонд возится, молнию ему, что ли, на спине застегнуть?

Стены в «Ананасовом» были выложены бамбуком и из-за термитов покрыты лаком. На столе и вдоль стен стояли кованые подсвечники-ананасы, в них горели толстые красные свечи; еще светились встроенные в стены аквариумы. Под потолком люстры в виде розовых морских звезд. Сиденья белые, на бармене и двух официантах алые сатиновые рубашки и черные штаны.

Бонд подсел к Лейтеру за угловой столик. Лейтер заказал два мартини и заранее поморщился:

— Сейчас увидишь, что принесут.

Мартини принесли, Лейтер взял бокал и велел официанту позвать бармена. Надутому бармену он сказал так:

— Дружище! Я заказывал мартини, а отнюдь не маслину в соусе. — Коктейльной вилочкой он выудил маслину из бокала; с маслиной бокал был полон на три четверти, а теперь осталась половина. — Этот фокус со мной проделывали, когда вы, уважаемый, еще пили исключительно молоко. А когда перешли на кока-колу, я уж весь секрет разгадал. В бутылке джина ровно 16 порций — настоящих, двойных, других я и не пью. Каждая порция на треть разбавляется водой, и их уже 21–22. Еще берется бокал с толстым дном и банка вот этих здоровых маслин, и порций выходит уже 28. За два бокала вы просите 1 доллар 60 центов — столько стоит целая бутылка джина. На банку маслин и каплю вермута идет, скажем, доллар, так что чистой прибыли — 20 долларов с бутылки. Не многовато ли, дружище? И когда бы не лень мне было снести этот бокальчик директору гостиницы или в комиссию по туризму… Короче, сделайте нам два хороших мартини без маслин да отдельно на блюдечке тонко порежьте лимончик.

Так Лейтер вещал, а бармен успел и возмутиться, и проникнуться уважением, и испугаться, а под конец совсем сник. Пытаясь сохранить достоинство, он выдавил: «Слушаюсь, сэр» — щелкнул пальцами официанту и неспешно удалился.

— Феликс, а ты не ошибся? — спросил Бонд. — Я знаю, конечно, что обманывают, но чтобы 20 долларов с бутылки?

— Юноша, когда я ушел из ЦРУ в частные сыщики, у меня просто открылись глаза. В гостиницах и ресторанах не то что обманывают, а обдирают без всякой совести. Возьми хоть сегодняшний обед — 7 долларов и 15 процентов наценки, а в рот не возьмешь. И официант тебе еще в глаза заглядывает, дай ему 50 центов за то, что это рвотное тебе в номер на лифте подняли! Чертовщина какая-то! — Он взъерошил белокурую шевелюру. — Давай о чем-нибудь другом поговорим, а то лопну от злости.

Принесли мартини. Крепкий, неразбавленный. Лейтер успокоился и заказал по второму бокалу.

— Давай позлимся по другому поводу. — Он усмехнулся. — Например, по такому: вот скажи, что мы с тобой вынюхиваем в этой песчаной дыре? Какие тут, к черту, угонщики?! Глупость одна, жалованье только за зря идет. Честно тебе скажу, Джеймс, на яхте я себя с этим счетчиком чувствовал идиотом. А ты нет? — Он пристально посмотрел. — Не война ведь, мирное время, а мы все в военные игры играем.

Бонд с сомнением покачал головой.

— Для вас, американцев, может, и мирное, а Англия по-прежнему воюет: то тут стычка, то там — Берлин, Кипр, Кения, Суэц, а со смершевцами сколько хлопот… Теперь вот «Защитник» угнан. А насчет яхты, сдается мне, с ней все-таки дело нечисто. Я проверил, сколько топлива на борту, и Ларго-то нам соврал. — Бонд рассказал подробно. — Ночью нырну, посмотрю. Замечу что-нибудь — возьмем полицейский гидросамолет и полетаем над морем, поищем «Защитник», такую махину даже под водой трудно спрятать. Ты вроде умеешь самолет водить?

— А что там уметь, — пожал плечами Лейтер. — Да полечу я с тобой, полечу! Дай-то бог что-нибудь найти, а то от сегодняшнего сообщения я прямо чуть с ума не сошел.

Так вот отчего он весь вечер злится.

— Что за сообщение? — спросил Бонд.

Лейтер отпил немного и мрачно уставился в стол.

— Пентагоновское. Генералы делают красивый жест… «Всем, занятым в операции, сообщается: сухопутные войска, военно-морской флот и военно-воздушные силы готовы оказать ЦРУ всемерную поддержку». Как тебе нравится? — Он сердито глянул на Бонда. — Это значит, всю армию приведут в боевую готовность. Деньжищ ухлопают! Да мне одному, в личное подчинение, знаешь что дается? — Он хрипло хохотнул. — Пол-эскадрильи истребителей-бомбардировщиков «Суперсильные» из Пенсаколы и… «Манта»! Представляешь?! «Манта» — новейшая атомная подводная лодка! Каково? — Бонд улыбнулся его горячности, и Лейтер чуть сбавил тон. — Фантастически дорогая техника — в подчинение мичману Лейтеру; штаб командования в номере 201 гостиницы «Королевская Багамия». Не слабо!

Но Бонд лишь пожал плечами.

— И что такого? Просто президент относится к делу серьезнее, чем его агент в Нассау. Наши военные наверняка тоже подготовились. Не огорчайся, Феликс, лишние штыки не помешают, чует мое сердце, первую бомбу спектровцы подложат в багамское казино. Кстати, что думают в ЦРУ по поводу цели для бомбы? У нас в этом районе есть только ракетная база на острове Большая Багама, это примерно в 150 милях отсюда.

— А у нас — мыс Канаверал и база ВВС в Пенсаколе, а для второй бомбы — Майами. Вот только как они доставят бомбы до цели и как взорвут?

— Насколько я понял, если забрали запалы из самолета, взорвет запросто, нужен только знающий физик. Да и доставят на чем угодно — хоть на шлюпке. А хоть и на яхте. Вот «Летучая», например, в полночь может оставить бомбу у Большой Багамы, а к утру уже стоять на якоре у Пальмиры. Все против «Летучей», а? — улыбнулся он.

— Чепуха, — отрезал Лейтер. — Придумай что-нибудь поинтереснее. Пошли-ка лучше поужинаем яичницей долларов за 100. Ну и черт с ними, с деньгами. «Манта» небось в секунду на столько сжигает. А потом зайдем в казино, поглядим, с какими пиратами мистер Ларго режется в карты.

МОРЯК ИЗ МЕЧТЫ

На всей территории Британского содружества было только одно легальное казино — в Нассау. И существовало оно непонятным образом, вопреки всем британским законам. Каждый год казино сдавалось канадскому игорному синдикату и в удачный сезон приносило 100 тысяч фунтов дохода. Играли тут в рулетку, в «двадцать одно» и в «железку». Устроено казино было в богатом доме на Бухтовой улице на манер клуба: кроме игорного зала, просторный танцевальный, ресторан с оркестром, уютный бар.

Губернаторский курьер вручил Бонду с Лейтером членские билеты, и они посидели сначала в баре, выпили кофе и коктейль, а потом в игорном зале разошлись к разным столам.

Ларго сидел за «железочным». Перед ним высилась груда 100-долларовых жетонов, а чуть в стороне лежало штук пять 1000-долларовых. Рядом курила и наблюдала за игрой Домино Витали; в квадратном вырезе ее черного платья поблескивал крупный бриллиант на тонкой цепочке. Ларго играл смело, часто ставил ва-банк. И все время выигрывал, но головы не терял, не зарывался, и партнеры улыбались ему, аплодировали удачной игре — он явно был тут всеобщим любимцем. Домино же смотрела угрюмо, скучала.

Дама справа от Ларго, третий раз поставив ва-банк и крупно проигравшись, встала из-за стола. Бонд быстро подошел и сел на освободившееся место. Каждый кон Ларго увеличивал ставку, и в банке у него было уже 800 долларов.

А когда банкир выигрывает три раза подряд, в банке, как правило, прибавляется. Это Бонд знал. У него же самого, увы, только тысяча долларов. Вокруг только и твердили, как удачлив итальянец, но не всегда же ему будет везти, и что такое в конце концов — удачлив, неудачлив? Чепуха!

— Иду ва-банк, — сказал Бонд.

— A-а, мой старый знакомый мистер Бонд, — Ларго протянул руку. — Теперь игра пойдет сильная. Не передать ли вам сразу банк? Но, должен сказать, кому-кому, а вам я даже проиграю с удовольствием. — И он любезно улыбнулся.

Ларго легонько надавил рычажок карточного устройства, из щели высунулся розовый язычок карты, и Ларго бросил ее Бонду. Следующую взял себе, выдавил еще по одной. Бонд посмотрел первую и выложил, открыв, на стол — бубновая девятка.

— Хорошее начало. Беру вторую.

Открыл и бросил рядом с девяткой — десятка пик! Если только у Ларго тоже не 9 или 19 очков, Бонд выиграл!

Тот засмеялся, но несколько натужно, и открыл карты — червовая восьмерка и король пик. Тоже комбинация, но у Бонда лучше. Ларго проиграл на одно очко — так обиднее всего проигрывать.

— Кому-то надо быть и вторым, — громко сказал он. — Что я говорил, мистер Бонд удачлив.

Крупье пододвинул Бонду кучку жетонов. Бонд кивнул на груду подле соперника и заметил:

— Мистер Ларго тоже. Предлагал же я взять меня в долю.

Тот рассмеялся.

— А давайте еще раз сыграем. Ставьте, что выиграли, а мы с мистером Сноу пойдем ва-банк.

Сноу, хмурый европеец (пайщик, вспомнил Бонд), кивнул. Бонд поставил 800, а они против него по 400. И он опять выиграл, и опять на одно очко.

Ларго деланно покачал головой.

— Все ясно, сдаюсь. Мистер Сноу, играйте-ка дальше сами. Со мной против мистера Бонда, видно, не выиграть. — Он улыбался, но смотрел зло.

Пайщик пододвинул Бонду выигранные 1600 долларов. «А забавно было бы сейчас передать банк, — подумал Бонд, — и пусть банкир проиграет». Он снял ставку и сказал:

— Пас.

За столом взволнованно зашумели.

— Что вы делаете! — театрально возопил Ларго. — Хотите, чтоб я перекупил и проигрался! Смерти моей хотите! Хорошо же, я покупаю банк. Еще посмотрим… — Он кинул на середину стола жетонов на 1600.

— Иду ва-банк, — произнес Бонд. — Два раза выиграл и в третий выиграю, никуда не денешься!

Ларго взглянул ему в глаза, по-прежнему улыбаясь, но с новым, внимательным прищуром.

— Да вы нарочно против меня играете. Что это, кровная месть?

«Интересно, среагирует ли на слово», — подумал Бонд и ответил:

— Что вы, какая месть. Просто я, когда подходил к столу, заметил такое свечение, спектр, — он произнес это слово легко, без нажима.

Ларго будто ударили, он нахмурился, но улыбка тотчас возвратилась на его лицо; однако весь подобрался, напрягся, прищурился зорче. Облизнул губы и спросил:

— То есть?

— Спектр невезения над вашей головой. Вот я и решил, что удача от вас отворачивается, — он говорил все так же легко, будто шутя. — Давайте проверим.

За столом смолкли; игроки чувствовали, что зреет схватка. Шутка обращалась оскорблением, англичанин явно вызывает. Не из-за женщины ли? Все затаили дыхание.

Ларго расхохотался. Он снова изображал весельчака.

— Я понял! — громогласно воскликнул он. — Уважаемый мистер Бонд хочет сглазить мне карты. А мы на это вот так отвечаем! — Он выставил указательный палец и мизинец вилкой и ткнул в сторону Бонда. За столом тоже захохотали, но Бонд видел, что вилка — извечный жест мафиози — нацелена по-настоящему зло, грозно.

— Ну вот, теперь вы меня сглазили, — добродушно рассмеялся он. — Только целить надо было в карты, а не в меня. Посмотрим, каков ваш спектр против моего.

На лице Ларго снова мелькнула тень: второй раз то же самое слово — случайность ли? Она надавил на рычажок.

— Давайте. Два раунда мы отбоксировали. Третий, главный!

И быстро выкинул четыре карты. За столом боялись шевельнуться. Бонд взял свои две, заглянул. Десятка треф и червовая пятерка, то есть пять очков. При пяти трудно решиться, брать или нет. Он положил карты, не раскрывая. И сказал уверенно, будто у него на руках шесть или семь очков:

— Не беру.

Ларго снова внимательно прищурился. С отвращением бросил раскрытые карты на середину стола: у него тоже пять очков. Брать, не брать? Посмотрел на уверенного, невозмутимого Бонда — и взял. Девятка пик. Не возьми он, у них вышло бы поровну, а теперь у Ларго четыре очка против пяти.

Бонд неспешно открылся.

— Говорил же вам, цельте в карты.

Между игроками поднялся шепот.

— Если бы итальянец не взял…

— Я всегда беру при пяти.

— А я никогда.

— Не повезло ему.

— Играть не умеет.

У Ларго опустились уголки рта, сжались кулаки. Но он овладел собой, улыбнулся, глубоко вздохнул и протянул Бонду руку. Бонд протянул свою, но большой палец завернул внутрь — вдруг не в шутку придавит ручищей… Но Ларго пожал обыкновенно и сказал:

— Вы отобрали весь мой выигрыш, теперь придется целый вечер отыгрываться. А я-то собрался пригласить племянницу в ресторан. — Он повернулся к Домино. — Дорогая, это мистер Бонд, ты говорила с ним по телефону. Из-за него я буду играть весь вечер, так что ищи себе спутника.

— Очень приятно познакомиться, — сказал Бонд. — Кажется, мы виделись сегодня в табачной лавке?

Девушка нахмурилась и ответила равнодушно:

— Возможно. Я плохо запоминаю лица.

— Можно вашим спутником буду я? Благодаря щедрости мистера Ларго, я теперь богач, даже по высоким багамским меркам. А в карты я сегодня больше не играю, не хочу искушать судьбу.

Она поднялась и бросила небрежно:

— Ладно, пойдемте. Эмилио, я увожу его, играй, тебе снова повезет. И не переживай, что проигрался: я буду есть икру и запивать шампанским, и деньги, что ты проиграл, он все равно потратит на меня.

— Видите, мистер Бонд, — рассмеялся повеселевший Ларго, — вы попали из огня в полымя. Уж Домино вам не спустит. Ну что ж, прощайте, мне по вашей милости нужно крепко поработать.

— Благодарю за игру. Мы будем в ресторане. Выпьем шампанского за мой спектр удачи.

И снова по лицу Ларго пробежала тень. Что это — только ли итальянская боязнь сглаза? Вслед за девушкой Бонд вышел из игорного зала.

В ресторане Домино направилась к самому дальнему, тонущему в полумраке столику, и тут Бонд заметил, что она чуть-чуть прихрамывает — так трогательно, беззащитно. Это совсем не вязалось с уверенным, неотразимо-ярким обликом «куртизанки высшей пробы», как, вероятно, назвали бы Домино французы.

Бонд заказал розового шампанского «Клико» и на 50 долларов белужьей икры (а меньше нет смысла и спрашивать, объяснил он, не заметишь, как съел).

— Что у вас с ногой? — спросил он. — Ушиблись на пляже?

Она посмотрела серьезно.

— Нет, просто одна немного короче другой. Вас это огорчает?

— Наоборот, очаровывает. В вас сразу появилось что-то беззащитное, детское.

— Во мне, уже далеко не юной содержанке… Вы это хотели сказать? — Она смотрела с вызовом.

— А вы так о себе думаете?

— Так думают обо мне в Нассау. — Она не отводила глаз, но в них вдруг мелькнула мольба.

— Ни от кого не слыхал. И как бы то ни было, свое мнение я составлю сам. Хотите расскажу, что о вас думаю?

— Какая же женщина откажется? — улыбнулась она. — Только не завирайтесь, а то не буду слушать.

— Вы еще совсем молоды, хоть и притворяетесь опытной, все испытавшей. Росли в богатстве, имели, так сказать, кусок хлеба с толстым слоем масла и вдруг остались почти нищей. Решили заработать на хлеб с маслом сами и обнаружили, что просто так не заработаешь, придется драться. Вы — женщина и оружие избрали женское — свое тело; это оружие надежное, только пользоваться им надо хладнокровно, забыв о чувствах. И вы забыли. Впрочем, сдается, чувства ваши не умерли совсем, вы просто заставили их замолчать. Теперь у вас есть все. Вы богаты, и, пожалуй, богатство вам даже прискучило. — Он рассмеялся. — Добавлю еще несколько штрихов, а то портрет слишком мрачный. Вы красивы, привлекательны, своевольны, вспыльчивы. И жестоки.

— Особой проницательности вам не понадобилось. Кое-что я сама рассказала, кое-что вы знаете об итальянках вообще. Вот только почему жестока?

— Когда проигрываешься, как Ларго, а твоя спутница все видит, но не утешит и не подбодрит, — она поступает жестоко. Мужчинам неприятно проигрывать на глазах у женщин.

— А мне надоело, что он все время выигрывает, что ему везет! — перебила она. — Мне хотелось, чтоб сегодня выиграли вы, и притворяться я не собиралась. Кстати, вы не упомянули мое единственное достоинство — честность. Люблю — так люблю, ненавижу — так ненавижу. А с Эмилио у нас сейчас что-то среднее. Он знает, что я к нему равнодушна, но ему и не надо, чтоб его любили, а только — подчинялись. Отрабатывать же, как вы выражаетесь, хлеб с маслом мне труднее и труднее… — Она умолкла на полуслове. — Налейте-ка еще шампанского, выпьем, а то глупый у нас разговор. И купите мне сигареты «Моряк», я соскучилась по своему любимцу.

— По какому это? — спросил Бонд и купил пачку.

— О, вы ничего не знаете! — Она вдруг повеселела, горькие складки у рта разгладились, голос зазвенел. — По верному любовнику, по моряку из мечты. Видите, вот он — нарисован на пачке. Это лучшая картина на свете. Вы, конечно, ее никогда внимательно не рассматривали и не замечали, как мой моряк прекрасен. Он — моя первая любовь. Мы гуляли с ним вдвоем по лесам и запирались в спальне, я тратила на него все карманные деньги. А в ответ он открыл мне целый мир за воротами Челтенхемского женского колледжа; он воспитал меня, научил не стесняться мальчишек, не поддаваться тоске и страху; он был моим лучшим другом, советчиком. В этой картинке как будто ничего особенного нет, но вглядитесь — в ней целая жизнь. Я расскажу вам историю моряка с броненосца «Герой» — видите, так написано на бескозырке. — Она сжала Бонду руку. — Сначала он плавал юнгой на парусном суденышке, вон оно нарисовано в углу. Приходилось туго — лазил на самую верхушку мачты, лупили его канатом. Он был белокур и красив и в кубрике не раз отбивался, защищая свою честь или как это называется у мужчин? Но все выдержал, моря не бросил, он ведь очень упорный — видите эту складку между бровей, гордый поворот головы? Он вырос и стал настоящим моряком, отрастил усы. — Она замолчала и залпом выпила целый бокал; глубокие ямочки на щеках не исчезали. — Дальше рассказывать? Вы не скучаете?

— Я ревную. Рассказывайте.

— Матросом он объездил весь свет — был в Индии, Китае, Японии, Америке. У него было много женщин, он часто дрался — и на кулаках, и на ножах. Но матери и сестренке писал отовсюду. Они так хотели, чтобы он вернулся, женился бы и жил вместе с ними, даже девушку ему присмотрели. Но он не спешил. Он мечтал совсем о другой девушке, примерно такой, как я. — Она улыбнулась. — А потом изобрели пароходы, и он поступил на броненосец. Вот этот корабль, справа. Через несколько лет сделался боцманом, остепенился, бросил гулять и драться, стал откладывать деньги. Чтобы выглядеть старше, отрастил бороду; замечательная борода, правда? А как-то раз купил иглу, цветные нитки и взялся вышивать свой портрет и решил уйти из флота. Не лежала у него душа к пароходам. И ушел в самом расцвете лет, а ведь был же боцманом. И одним прекрасным вечером он вернулся домой.

Много он повидал моряком, но такого красивого, тихого вечера не видел ни разу и решил обязательно вышить одну картину. На сбережения купил закусочную в Бристоле и каждое утро, до открытия, вышивал. Вот корабль, на котором он — с сундуком, полным шелковых отрезов, морских раковин и деревянных статуэток, — плыл домой от Суэца, а вот маяк, мигающий ему из родной гавани в тот чудесный вечер. Красиво у него вышло, верно? Я вырезала эту картинку из первой в жизни пачки сигарет — я курила в школьном туалете, меня вытошнило… Потом эта картинка порвалась, и я вырезала из другой пачки.

— Но как же картины моряка попали на пачку? — подстроился Бонд.

— Однажды в закусочную к моряку зашёл человек в цилиндре с двумя маленькими мальчиками. «Джон Плейер и сыновья» — это они и были. Видите, написано, что их потомки и сейчас владеют табачной фабрикой. А тогда «роллс-ройс» Плейера, один из первых автомобилей в Англии, сломался как раз у закусочной. Человек в цилиндре, конечно, не пил — бристольские деловые люди не пьют — и спросил лишь пива и бутербродов с сыром. Плейер и мальчики ели и любовались двумя картинами на стене. А надо сказать, что сигареты тогда только-только придумали, и этот самый Джон Плейер, табачник, решился их делать. Но не знал, как назвать и что нарисовать на пачке. Вот ему в голову и пришла идея. Он предложил моряку 100 фунтов за обе картины, и тот согласился: он как раз собирался жениться, и ему нужно было ровно 100 фунтов. Табачник сначала хотел, чтобы на одной стороне пачки был моряк с парусником и броненосцем, а на другой — вечер. Но тогда негде было бы поставить торговую марку и написать: «Крепкие, ароматные» и «Табак матросской резки». И Плейер наложил одну картину на другую. По-моему, вышло неплохо… Ладно, спасибо, что терпеливо выслушали.

Домино словно очнулась, голос стал тверже, глуше.

— Глупо, конечно. Но в детстве вечно насочиняешь историй… Или привяжешься, например, к какой-нибудь кукле и ни за что не расстаешься. И мальчишки такие же. Мой брат носил металлический талисман, который ему еще няня подарила, до 19 лет. Потерял — такой скандал закатил! А ведь был уже тогда летчиком, воевал. Талисман, мол, счастье приносит! — Она пожала плечами и добавила иронически: — Впрочем, счастье ему и без талисмана улыбнулось — разбогател. Но мне никогда не помогал. В жизни, говорит, каждый сам за себя. Вот наш дед — все знали, что браконьер был и контрабандист, а надгробие на кладбище в Больцано все равно богатейшее. Брат говорил, из всех Петаччи самое богатое надгробие будет у него самого, чем угодно денег заработает, хоть и контрабандой.

Сигарета заплясала в пальцах, Бонд едва унял дрожь. Глубоко затянулся и медленно выпустил дым.

— Так ваша настоящая фамилия Петаччи?

— Да, Витали — это сценический псевдоним. Так звучнее. А настоящей фамилии никто не помнит, я и сама о ней почти забыла. Как вернулась из Англии, стала Витали. Всю жизнь сменила, не только имя.

— А что же стало с вашим братом? Как, кстати, его зовут?

— Джузеппе. Хорошего человека из него, увы, не вышло, но летчик отличный; последнее, что знаю, — служит в Париже, получает кучу денег. Может, теперь успокоится. Я за него каждую ночь молюсь. Больше у меня никого нет, и, плох он или хорош, я его все равно люблю, понимаете?

Бонд ткнул окурок в пепельницу, кликнул официанта и ответил:

— Понимаю.

ПОДВОДНАЯ РАЗВЕДКА

В ржавые опоры полицейского причала бились черные волны; светила уже убывающая луна, и под причалом лежала решетчатая тень. Констебль Сантос, огромный мускулистый негр, взвалил Бонду на спину акваланговый цилиндр, и Бонд застегнулся, стараясь не запутаться в ремнях. Еще на нем висел подводный счетчик. Он взял в рот резиновый мундштук, подвернул клапан так, чтобы воздуху поступало достаточно, потом вытащил мундштук и перекрыл воздух. Над водой разносились резкие металлические звуки из ночного клуба «Старьевщик» — музыканты играли на кастрюлях и сковородках. Будто паук-великан отплясывал на ксилофоне.

— Акулы сюда заплывают? — спросил Бонд.

— Бывает, что и акулы, но чаще барракуды. Да в гавани, сэр, эти твари ленивые, сытые — нажираются всяких отбросов. Покуда крови не учуют, не тронут. На дне тут грязища, бутылки, хлам, но сама вода прозрачная, чистая, и луна вон как светит, да и с яхты огни, вам будет видно — не заплутаете. Доплывете минут за 15. Пузырьков с борта не углядят — сегодня малость волнит. Хотя кому там и глядеть, что-то и на палубе никого, и в рулевой рубке…

— Ладно, я пошел, жди через полчаса. — Бонд поправил у пояса нож, закусил трубку. Открыл воздушный клапан, прошлепал ластами по влажному песку и вошел в море. Наклонился, окунул в воду маску (чтоб потом не запотела), надел. И, переступая пока по дну, привыкая дышать ртом, медленно тронулся. Скоро вода достала до подбородка, и он нырнул, заработал ластами, а руки прижал к бокам. Он спустился к самому дну, глянул на светящийся циферблат — 12.10 — и поплыл, мерно работая ластами.

Сквозь рифленую волнами поверхность проникал бледный лунный свет, и валявшиеся повсюду старые покрышки, консервные банки, бутылки отбрасывали на серое дно тени. Небольшой коричневый осьминог почуял поднятую Бондом волну, тут же посерел и юркнул в укрытие — канистру из-под бензина. Черная тень Бонда летела по дну, и студенистые полипы, по ночам вырастающие, точно цветы, из песка, снова прятались. Укрывались, заслышав волнение, и прочие мелкие ночные твари, зарывались в ил, уползали в раковины. Бонд вторгся в чужой мир, где живут загадочные, неведомые существа. И он вглядывался в этот мир внимательно, как исследователь. Так сохраняют спокойствие под водой: наблюдаешь за мирной живностью и уже не думаешь о чудовище, что вот-вот вынырнет из серого зловещего тумана.

Скоро тело привыкло плыть, само делало свое дело, и Бонд, чтобы не сбиться с дороги, лишь подставлял луне правое плечо. Думал он о Домино. Она сестра летчика, который, может быть, и угнал самолет! Просто совпадение, и Ларго об этом не знает? Она же говорила искренне. Но все-таки к прочим полууликам против Ларго прибавляется еще одна. И как он хмурился при слове «спектр»… Только ли испугался сглаза? Трудно сказать. Явных улик почти нет, но не таков ли айсберг — над водой холмик, а под водой целая глыбища? Сообщать ли в штаб? И что именно? Как показать, что он и сам еще сомневается?

Древнее животное чутье в человеке в обыденной жизни дремлет, но в минуту опасности само по себе просыпается. Бонд плыл спокойно и думал о своем, а чувства, помимо его воли, обострились, сторожили врага и вдруг скомандовали: «Внимание, опасность!»

Бонд напрягся, схватил нож и обернулся направо — именно направо, так подсказывало чутье.

Барракуда, если она достаточно велика, — опаснейший морской хищник. Туловище у нее гладкое, серебристо-стальное, вытянутое, точно снаряд; пасть раскрывается чудовищно широко — под прямым углом, как у гремучей змеи; хвост огромен, могуч, в скорости, мощи и свирепости с барракудой сравнятся не многие. Такая и вынырнула сейчас из серого, скрывающего даль тумана и поплыла как раз по его границе, в одну сторону с Бондом. Она явно охотилась — на боку видны широкие продольные полосы, тигриный черный с золотом глаз внимательно и бесстрастно смотрит на Бонда; пасть приоткрыта, и в лунном свете посверкивают острейшие зубы. Барракуда отрывает от жертвы громадный кусок, заглатывает, рвет следующий…

В животе у Бонда сжалось, по телу пробежала дрожь. Он осторожно глянул на часы — до яхты плыть еще минут пять. Резко развернулся и, целя в легкие, пугнул барракуду ножом. Та лениво махнула хвостом и отплыла подальше, но не отстала, а так и следовала за ним, неотвратимо, неспешно, должно быть, решала, что ухватить вначале — плечо, ногу?

Главное — не выдать страха, вспомнил Бонд, барракуда чувствует труса, как собака и лошадь. Вести себя спокойно, уверенно, двигаться равномерно и ритмично, не дергаться, не спешить. В подводном мире суетится и мечется лишь слабый, беззащитный. И Бонд плыл и плыл, не останавливаясь, мерно работал ластами. Пусть барракуда видит — он сильный, неуязвимый.

Дно под ним изменилось, пошли заросли морской травы — она мягко и лениво шевелилась, точно густая шерсть под ветерком. У него закружилась голова. Среди травы чернели мячики мертвой губки — ее вывозили с острова, продавали. Поляна качалась, и по ней скользили две тени: неуклюжая, похожая на летучую мышь, и четкая, пикообразная.

Впереди показался целый отряд мелкой серебристой рыбешки: рыбки висели рядами, густо и неподвижно, точно привязанные друг к другу — так их и сносило течением. Когда пловцы приблизились, рыбки мгновенно в двух местах расступились, и каждый поплыл в своем широком коридоре. Сквозь серебристое облако Бонд взглянул на барракуду. Та двигалась спокойно и равнодушно, хотя вокруг столько рыбы, так лисица, подстерегая курицу, не смотрит на кроликов. Бонд плыл как заведенный, не быстрее и не тише: только в размеренности его спасение, только так можно внушить преследовательнице, что он и сам силен, грозен. Рыбки сомкнулись за ними и снова замерли в привычном строю, как будто, выстроившись, могли себя защитить.

Огромный якорь лежал средь волнующейся травы, как чудовище, цепь от него терялась вверху, в тумане. Наконец-то! Бонд даже о барракуде забыл и поплыл вверх. Сейчас он увидит яхту.

Он поднимался медленно. Блеснуло ярко пятно луны на поверхности. Посмотрел вниз: барракуды нет, наверное, испугалась якоря и цепи. Вот в тумане наметилось и вытянутое днище яхты, и вот она повисла над самой головой, как громадный дирижабль. Неуклюже торчали сложенные крылья, казалось, что им тут не место. Бонд ухватился за правое, огляделся. Слева поблескивают два мощных винта, как будто лишь на минутку стали и вот-вот дернутся, закружат вихрем. Бонд медленно двинулся к ним, посматривая вверх, на крутой бок яхты. И там… Он затаил дыхание. Край подводного люка! Подплыл поближе, прикинул: большой, в диаметре футов 12. Наглухо задраен. Включил счетчик, поднес к стальной обшивке, и стрелка дрогнула, отклонилась, но совсем немного — Лейтер предупреждал, что она среагирует на мотор, на стальной корпус. Бонд выключил счетчик. Нет так нет. Пора в обратный путь.

Он услышал щелчок у уха, и тут же волной ударило в левое плечо. Он машинально отпрянул от яхты и увидел сверкающую стрелу, медленно опускающуюся на дно. Резко обернулся: человек в черном резиновом костюме вставлял в пневматическое ружье другую стрелу, резина блестела, как броня. Бонд бросился к нему, яростно заработал ластами. Но человек уже зарядил и поднял ружье. Не успеть! Бонд мгновенно затормозил и бросился стремглав вниз. Выстрела он не услышал, только задело ноги взрывной волной. Теперь вперед! Он поднырнул под стрелка, взмахнул ножом. Лезвие вошло глубоко, рукой он коснулся резинового костюма. Стрелок ударил его прикладом по голове и перехватил трубку акваланга. Задыхаясь, Бонд отбивался ножом, невыносимо медленно, как во сне. Кажется, попал: рука выпустила его трубку, но теперь ничего не разглядеть — по воде расползается черное, тягучее, липнет к маске. Его еще раз ударили прикладом, и, морщась от боли, он отгреб немного в сторону, стал отчаянно тереть маску. Наконец очистил. Тягучее, черное клубилось из живота противника, но тот все же наводил ружье, с трудом, как будто весило оно тонну.

Стрелок висел вертикально, едва шевелил ластами и медленно опускался; так же плавно опускаются и поднимаются целлулоидные фигурки в Птолемеевой банке, если нажать на резиновую крышку. Бонд потряс головой, отгоняя обморок; ноги не слушались, и сдвинуться с места он не смог. Он разглядел зубы стрелка, впившиеся в мундштук, и вот ружье наведено Бонду в голову, в горло, в сердце… Он прикрылся руками и беспомощно, как перебитыми крыльями, пошевелил ластами.

Вдруг противника резко бросило вперед, он распахнул руки, точно для объятия, и выронил ружье, а из-за его плеча поползла черная кровяная туча… Он сумел еще обернуться: что там?

Позади стрелка длинной серебристо-голубой торпедой зависла барракуда; из пасти торчал кусок резины, а рядом расплывалось тонкое облачко крови — учуяла кровяной привкус в воде, оттого и напала.

Тигриными глазами она холодно глянула на Бонда, потом на медленно тонущего стрелка. Широко распахнула пасть и, дернув мордой, освободилась от резины, потом неспешно развернулась, вздрогнула всем телом и серебристой молнией бросилась вниз. С разгону вцепилась стрелку в правое плечо, яростно рванула и, с кровавым куском в пасти, чуть отплыла… У Бонда горячо подступило к горлу, но он сглотнул и, с трудом перебирая ластами, поплыл прочь.

Слева что-то шлепнуло по поверхности, и сверкающее яйцо проскользнуло, вращаясь, книзу. Бонд не сразу сообразил, и через секунду его крепко ударило снизу в живот и отбросило в сторону. От удара он немного ожил и поплыл быстрее — вперед и вниз. Еще несколько раз задело взрывной волной от других гранат, но бросали их, видимо, у самой яхты, там, где всплывала кровь, и волна доходила слабая.

Показалось уже знакомое дно: уютно колебалась трава, чернели среди зарослей мячики губок. Мелкая рыбешка косяками удирала от взрывов, и Бонд тоже прибавил ходу. Сейчас с яхты спустят шлюпку, нырнув, может быть, и не поймут, что у яхты был чужой, спишут на акулу. Интересно, сообщит ли Ларго в полицию, что у него погиб матрос? И как объяснить, зачем мирную яхту сторожили?

Бонд плыл из последних сил, голова раскалывалась. Осторожно ощупал — две здоровые шишки. На земле такие удары, конечно, свалили бы его, он и тут, под водой, едва не потерял сознание. Дышащая травяная поляна кончилась, и он в полубреду двигался теперь над бледной загадочной равниной, и пугливые жители поспешно зарывались в песок. Потом сбоку снова мощно ударило волной; и он очнулся: мимо неслась барракуда, она точно сошла с ума — дергалась, кувыркалась, изворачивалась и кусала хвост, судорожно зевала. И наконец исчезла в сером тумане, Бонду даже стало жалко эту морскую царицу, утерявшую покой и величие. Так жалко бывшего чемпиона-боксера: он вот-вот рухнет на ринг, но еще тычет слепо кулаками. Наверное, одна из гранат задела у барракуды мозг, повредила нерв, и теперь она обречена. Ее, двигающуюся неровно, рывками, приметит более крупный хищник — акула; поплывет вслед и, когда судороги чуть утихнут, с разгону врежется в жертву. Та не успеет увернуться, и акула тут же, в три молниеносных приема, заглотит ее: сначала голову, потом еще извивающееся туловище…

Занесенные илом покрышки, бутылки, банки — и вот опоры причала. Бонд доплыл почти до самого берега и стал на колени; на пляж выбраться он не мог — спину тянул акваланг, голову не поднять. Он устал, смертельно устал.

В ПЕЩЕРЕ КРАСНОГЛАЗЫХ

Бонд оделся, поблагодарил констебля и побрел к оставленной неподалеку лейтеровской машине. Доехал до гостиницы, позвонил Лейтеру, и они вместе поехали в полицию. По дороге Бонд все рассказал. Теперь уж точно нужно сообщить в штаб, а там — будь что будет. В Лондоне сейчас 8 утра, до назначенного срока остается чуть больше 30 часов. Прежде смутные подозрения теперь складываются в довольно четкую картину, и молчать дальше нельзя.

— А мы и не будем молчать, — решительно произнес Лейтер. — Я тоже сообщаю в ЦРУ и, более того, прошу прислать сюда «Манту», черт ее побери!

— Ты же кричал, что мы тут в игры играем, а теперь тебе атомную подлодку подавай? Что это с тобой?

— А то! Брожу я, понимаешь, по казино да приглядываюсь к пайщикам, к этим искателям сокровищ. Стоят там и сям кружочком и притворяются, что им очень весело — ах, какой остров, какие пляжи, и так далее. И притворяются скверно, одному только Ларго и можно поверить — тот разошелся вовсю. А остальные выделяются, как шпики в толпе, даром что в смокингах, сигары покуривают, шампанское попивают. Пьют, кстати, мало, бокал-другой, как будто напоказ. И все спокойные, бесстрастные, взгляд отсутствующий, думают о чем-то своем, словом, мы-то, старые сыщики, на таких нагляделись. Узнавать, правда, никого не узнаю. И вдруг смотрю, стоит такой соплячок большелобый в очочках и хмурится — ну точно монах, что зашел по ошибке в публичный дом. Эдак испуганно озирается, а подойдет к нему кто-нибудь из своих — краснеет и лепечет, как, мол, здесь роскошно обставлено и какая чудная компания. Прямо одними и теми же словами и шпарит — к нему несколько раз подходили, я слышал. Слоняется по залам, не знает, куда приткнуться. И как будто я его видел где-то, а вспомнить никак не могу. Помучился я, помучился да и спустился в вестибюль, подошел к служителю: так и так, встретил бывшего одноклассника, 100 лет с ним не виделись, и он меня тоже признал, а я, хоть убей, не помню, как его зовут. Неудобно, мол, помогите.

Пошли со служителем в зал, я ему того соплячка показываю, возвращаемся, он роется в членских билетах и находит: Эмиль Траут, из Швейцарии, пайщик с «Летучей». Я как услышал, что из Швейцарии, сразу догадался. Помнишь Котце — физика из Восточной Германии? На Запад приехал лет пять назад и кучу секретов с собой привез? Ему хорошо заплатили, и он отправился жить в Швейцарию. Поклясться готов, Джеймс, это он самый и есть. Я его делом еще в ЦРУ занимался, громкое было дело. И что же знаменитый физик делает на «Летучей»?!

Они остановились у здания полиции, доложились дежурному сержанту и поднялись в радистскую.

— Что будем делать? — спросил Бонд.

— Как что, арестуем всех по подозрению!

— По подозрению в чем? Ларго вызовет адвоката, и всех тут же придется выпустить, у нас демократическая судебная система, ты не забыл? Ларго отведет все улики. «Хорошо, скажет, Траут — по-настоящему Котце. Но, господа, мы же ищем сокровища, нам был нужен опытней минералог. Этот человек предложил услуги и назвался Траутом. И ничего удивительного, он же скрывается, боится русских. Еще вопросы? Да, на яхте есть подводный люк, через него мы будем поднимать сокровища. Осмотреть? Если настаиваете. Прошу — костюмы для подводного плавания, подъемное оборудование, небольшой батискаф. Подводный стрелок? А как же — от любопытных отбою нет, а мы подходим к делу серьезно. Кстати, что мистер Бонд делал ночью под моей яхтой, он же приехал купить участок? Петаччи? Впервые слышу. Понятия не имел, что это настоящая фамилия мисс Витали…» — Бонд безнадежно махнул рукой. — И что у нас остается? Они ищут сокровища, и все тут; легенда сводит все улики на нет. А Ларго встает в полный рост и говорит: «Благодарю вас, господа, я могу идти, не так ли? Через час я покину гавань, а с вами еще свяжется мой адвокат — по поводу незаконного ареста и нарушения права владения. Желаю всяческих успехов!» — Бонд мрачно усмехнулся. — Нет, Феликс, арестовывать нельзя.

— А что же тогда? — нетерпеливо спросил Лейтер. — По ошибке подложим мину и отправим всех к праотцам?

— Нет. Просто подождем. — Лейтер поморщился, но Бонд остановил его жестом. — Смотри. Мы посылаем сообщение в штаб — очень взвешенное, осторожное, говорим, что нужна одна только «Манта», а то ведь целую дивизию пришлют. С «Мантой» мы сможем, не выдавая себя, следить за яхтой. Ларго нас пока не подозревает, считает, что не раскрыт, если, конечно, мы правы и он и в самом деле что-то скрывает… В этом случае ему очень скоро предстоит доставить бомбы к цели. Вот тут его и нужно брать — либо на яхте, с бомбами на борту, либо у тайника. Думаю, бомбы спрятаны неподалеку. «Защитник» тоже наверняка где-то рядом, на мелководье, замаскирован, конечно, но море спокойное, если он вообще здесь, заметим. Утром возьмем гидросамолет и полетаем вокруг, поищем. А сейчас давай отправим сообщение, а ответа дожидаться не будем, пойдем спать. Советую выключить в номере телефон. Представляешь, как забурлит на Темзе и Потомаке?

Шесть часов спустя, ранним безоблачным утром они приехали на Виндзорский аэродром, и команда обслуживания выкатила из ангара, прицепив к джипу, небольшой самолет-амфибию. Они забрались в кабину, Лейтер запустил двигатель, и тут на бетонированную дорожку выехал полицейский на мотоцикле.

— Взлетай скорее! — крикнул Бонд. — Это курьер!

Лейтер отпустил тормоза и направил самолет на полосу. Радио сердито заверещало. Лейтер внимательно оглядел небо — на посадку никто не заходил. Медленно потянул на себя ручку управления, и самолетик, разбежавшись по бетонной полосе, подпрыгнул и взмыл над низким кустарником. Радио по-прежнему верещало, и Лейтер его выключил.

Бонд разложил на коленях морскую карту. Они летели на север, посмотрят группу островов возле Большой Багамы, ведь, может быть, именно там располагается цель для первой атомной бомбы. Они шли на высоте тысячи футов. В изумрудном прозрачном море сверкнули желтыми крапинками Мальковые острова.

— Видишь, какое море, все видно до самого дна, — сказал Бонд. — И «Защитник», конечно, давно заметили бы с любого пассажирского самолета, поэтому искать надо вдали от трасс, вот, я отметил на карте. В ночь на третье «Летучая» вышла из гавани на юго-восток, но раз уж мы Ларго не верим, то не поверим и тут и поищем, наоборот, на северо-западе. Яхты не было восемь часов. Часа, скажем, два она стояла на якоре, пока из самолета вытаскивали бомбы, шесть двигалась со скоростью примерно 30 узлов: полчасика, маскируясь, — на юг, потом обратно — на север; значит, плыла пять часов. Получается, «Защитник» должен быть где-то между Большой Багамой и островами Бимини.

— А с Харлингом ты насчет «Летучей» говорил?

— Да. Его люди будут постоянно следить за ней с биноклями. К полудню она собирается вернуться на стоянку в Пальмиру; если отойдет и оттуда, а мы к тому времени не вернемся, на поиск яхты вышлют самолет. Комиссар необычайно разволновался, хотел было губернатору доложить. Не то чтобы струсил, ответственность на себя брать не хочет. Пришлось согласиться на премьер-министра, только тогда он решился подождать, не докладывать. Как думаешь, «Манта» когда прибудет?

— Сегодня к вечеру, — замявшись, ответил Лейтер. — Джеймс, а не спьяну ли мы ее вызвали? Утро вечера мудренее, и, сдается, с «Мантой» мы вчера поторопились. Атомная подлодка — это уж чересчур… Ладно, вот Большая Багама. Над ракетной базой летать, конечно, нельзя, а мы летаем. Ну, крику сейчас будет! — И он включил радио.

Они пролетели еще немного к востоку, вдоль красивого побережья; в глубине острова сверкали на солнце алюминиевые крыши низких строений, а среди них, как небоскребы, высились пики ракет — красные, белые, серебристые. В радио щелкнуло.

— Внимание, на борту! — сказали скрипуче. — Над ракетной базой летать запрещено. Немедленно поверните на юг! Вы слышите, на борту? Ответьте.

— Началось, — проворчал Лейтер. — Ладно, повернем, а то на аэродром сообщат, с них станется. Что надо, мы увидели: 100 миллионов здешний лом стоит, провалиться мне на этом пилотском месте! А от Нассау до базы каких-нибудь 100 миль, для «Летучей» пустяк.

— Внимание, на борту! — вновь проскрипело из радио. — Мы сообщим на Виндзорский аэродром, что вы пролетели над базой и не ответили на наш запрос. Продолжайте лететь на юг. Конец связи.

— А нам как раз и надо на юг, к островам Бимини, — сказал Лейтер. — Только бы мимо не промахнуть, это же какие-то кочки, а не острова. Ты смотри внимательнее, Джеймс, а не то до Майами долетим.

Через четверть часа блеснула россыпь небольших отмелей; они действительно едва выступали из океана. Вокруг мелководье — отличная посадочная площадка для «Защитника». Лейтер спустился пониже, закружил над островками. Вода была совсем прозрачная, светло-зеленая, и на фоне ослепительно белого песка Бонд различал крупную рыбу, темные коралловые кущи, водоросли. Тут, пожалуй, не спрячешься. На большем из островков — гостиница для любителей порыбачить. С роскошных катеров и сейчас ловили рыбу; завидев самолетик, весело махали с палуб, а девушка, голышом загоравшая на крыше каюты, поспешно прикрылась полотенцем.

— А блондинка-то настоящая! — крикнул Лейтер, и они полетели южнее, к Кошачьим отмелям, последним островкам группы Бимини. Здесь тоже рыбачили.

— Кой черт тут спрячется, — пробурчал Лейтер. — Рыбаки бы давно нашли.

— А ну-ка еще южнее, — попросил Бонд. На карте за Кошачьими было еще несколько безымянных крапинок. Прозрачные воды сгустились до синевы, а потом посветлели вновь. Ничего — слепящий песок, кораллы. Лишь кружат три акулы.

Они пролетели еще дальше, вода потемнела, и Лейтер сказал угрюмо:

— Пусто. Впереди — остров Андрос, там полно народу, и самолет обязательно услышали бы. — Он посмотрел на часы. — 11.30. Куда теперь, Ястребиный Коготь? Топлива осталось на два часа.

Что-то мешало Бонду сказать «домой». Что-то вертелось в голове… Акулы! Откуда они на мелководье? Над чем кружат? Значит, есть тут для них добыча, а не только песок и кораллы.

— Вернись-ка немного назад, Феликс, — велел Бонд. — Не может быть, чтобы было пусто.

Лейтер круто развернул самолет, до предела сбавил обороты, и они заскользили совсем низко над водой. Бонд открыл дверцу, высунулся и навел бинокль. Вот и акулы: теперь две плавают на самой поверхности, даже спинные плавники торчат, а одна поглубже, вцепилась во что-то, тянет… И тут меж пестрых камней Бонд углядел на дне абсолютно прямую линию.

— Еще раз над акулами! — крикнул он.

Самолет снова развернулся. Хорошо бы лететь помедленнее! Но Бонд все-таки заметил и вторую линию, идущую под прямым углом к первой. Он шлепнулся в кресло и захлопнул дверцу.

— Феликс, садись там, где акулы. На дне «Защитник».

— Что? — Лейтер быстро взглянул на Бонда. — Попробуем сесть. Море сверкает, никак горизонт не поймаешь, черт его дери.

Он отвел самолет подальше, направил вниз, и вот их легонько подбросило, и полозья заскользили по воде. Лейтер выключил мотор, и они стали как раз там, где нужно. Акул не спугнули: те невозмутимо проплыли рядом, равнодушно посмотрели — глаза у них круглые, розовые. Бонд взглянул сквозь вспоротую плавниками поверхность. Конечно же пестрые камни нарисованы и песок нарисован! Ясно видны прямые края огромного брезента. Третья акула, ухватившись зубами за край, расшатала вбитые в дно клинья и пыталась теперь плоской мордой подлезть под брезент.

Бонд откинулся в кресле.

— Это точно «Защитник», замаскирован брезентом. Посмотри сам.

Лейтер перегнулся через него, стал всматриваться: «Что же делать, — соображал пока Бонд, — связаться по радио с комиссаром, пусть сообщит о находке в Лондон? Нет, нельзя, радист на «Летучей» наверняка прослушивает полицейскую волну. Пожалуй, нужно спуститься к самолету, выяснить, там ли бомбы, да прихватить с борта что-нибудь. А как быть с акулами? Убью одну, остальные набросятся на труп».

Лейтер отпрянул от окна.

— Вот это да! — заорал он и хлопнул Бонда по плечу. — Нашли-таки, а?! В самом деле «Защитник», черт его побери!

Бонд вытащил «вальтер», проверил, заряжен ли, принял упор на левую руку и стал ждать. Первой приблизилась огромная молот-рыба. Она поглядывала вниз, поводила мерзкой сплющенной мордой, выжидала добычу; темный ее плавник был расправлен — как всегда у насторожившегося хищника, — и рыбина мчалась, точно под парусом. Шкуру ее пробивает только никелированная пуля. Бонд прицелился в самое основание плавника и спустил курок. Чмокнув, пуля вошла в воду, выстрел гулко раскатился вокруг, но молот-рыба плыла как ни в чем не бывало. Он выстрелил еще раз. Рыбина выпрыгнула над водой, шумно плюхнулась и, в пене и песке, заметалась, забилась. Но скоро стихла — пуля, видимо, попала в спинной мозг — и неуклюже поплыла, как и прежде, по широкому кругу; высунула морду, косо зевнула и на миг перевернулась, блеснув на солнце белым пузом; тут же как будто выправилась и пошла дальше по кругу — хвост машинально гнал вперед уже почти мертвое туловище.

Плывущая следом акула наблюдала. Потом рванулась вперед, догнала молот-рыбу и в последний момент свернула в сторону. Уверившись, что жертва беспомощна, акула приблизилась вновь, высунула из воды длинную коричневую морду, ринулась вниз и вцепилась молот-рыбе в бок. Помотала головой, как собака, и вырвала кусок жесткого мяса. Море замутилось кровью, из глубины вынырнула вторая акула, и еще двигающуюся жертву рвали теперь обе акулы.

Скоро жуткую троицу отнесло течением, лишь доносился издали плеск. Бонд отдал пистолет Лейтеру.

— Я нырну. Акулы раньше чем через полчаса не вернутся, а если появятся, пристрели одну. Если нужно будет, чтобы я поднялся, стреляй прямо в воду, ударная волна до меня дойдет.

Едва разворачиваясь в тесной кабине, Бонд разделся, и Лейтер взвалил на него акваланг. «А как потом забираться? Наверное, и акваланг, и ласты придется бросить», — решил Бонд.

— Я бы тоже нырнул, — мрачно заметил Лейтер, — но с этим чертовым протезом плавать совсем не могу. Надо придумать что-нибудь…

— Все равно кто-то должен остаться наверху — смотри, как нас отнесло. Подай-ка назад.

Лейтер нажал на стартер и отвел самолет на прежнее место.

— Конструкцию «Защитника» знаешь? — спросил он. — Где лежат бомбы, взрыватели?

— Знаю, все рассказали. Ладно, я пошел. Не поминай лихом!

Бонд выбрался из кабины и прыгнул головой вниз.

Ближе к дну в воде так и сновали мелкие плотоядные; перед Бондом, более крупным соперником, они нехотя расступались. Он подплыл к расшатанным акулой клиньям, выдернул два, проверил, висит ли у пояса нож, включил фонарь и скользнул под брезент.

Вода была такая грязная, что его — хоть он и приготовился к этому — затошнило. Он покрепче прикусил мундштук и двинулся к самолету, высившемуся как бы в центре гигантской брезентовой палатки. В свете фонаря блеснуло крыло; подле лежало что-то, покрытое живым ковром из крабов, лангустов, морских звезд. К этому зрелищу он тоже приготовился. Стал на колени и с отвращением принялся за работу.

Скоро он счистил нарост. С изъеденных рук трупа снял золотые часы и браслет, на котором висела золотая пластинка с именем; под подбородком приметил глубокую резаную рану. Посветил на пластинку: «Джузеппе Петаччи. Номер 15932». Надел обе находки себе на руки и обошел кругом самолет — тот серебристо поблескивал, походил на огромную подводную лодку. Хвост сломан, — очевидно, при посадке. Он осмотрел весь корпус и через открытый запасной выход забрался внутрь.

В свете фонаря рубиновой россыпью сверкнуло множество красных глаз. Бонд повел лучом: самолет просто кишел мелкими красноглазыми осьминогами. Они, облепив весь пол, стены, суетливо копошились. Теперь они бросились врассыпную, зашевелили щупальцами; мгновенно подделались под цвет фонарного луча и, попрятавшись по темным углам, тускло мерцали. Он посветил вверх и вздрогнул: под потолком слабо колыхался труп одного из летчиков. Мертвец был тоже весь облеплен осьминогами — они свисали с него, как летучие мыши. Почуяв свет, они кометами срывались вниз, тошнотворно метались по самолету, зловеще сверкали красными глазками, забивались в углы, под сиденья…

Бонд постарался отключиться от страшной картины и принялся за поиски.

Он подобрал капсулу с красным ободком; пересчитал трупы, заглянул в бомбовый отсек и убедился, что он пуст; увидел вскрытую упаковку из-под взрывателей, поискал в других местах — взрывателей тоже не было. Дел еще оставалось много: нужно бы снять с летчиков именные пластинки, поймать плавающий в кабине разбухший бортовой журнал, осмотреть приборы, но в этой пещере у красноглазых он больше находиться не мог — нервы сдавали. Скользкие твари лезли ему на голые ноги, он то и дело стряхивал их. Он вылез через запасной люк и отчаянно, изо всех сил поплыл к узкой полоске света, к краю брезента. Судорожно втиснулся в щель, но акваланг запутался в складках, и пришлось пятиться, высвобождаться. Наконец он оказался в чистой прозрачной воде и рванул кверху. Уцепился за поплавок, содрал с себя ласты и акваланг, бросил в море. Они медленно опускались на дно, уносили на себе мерзкую слизь… Бонд с удовольствием прополоскал рот чистой соленой водой и ухватил протянутую руку.

ЖЕНЩИНА НА ОБЕД

Они приближались к Нассау. Бонд попросил пролететь над Пальмирой — посмотреть на «Летучую». Яхта стояла на том же месте, что и вчера, на палубе никого не было. Бонд залюбовался: так мирно стояла яхта, и стройные ее линии отражались в спокойных водах.

— Смотри-ка, Джеймс! — воскликнул Лейтер. — Видишь, вон там, на пляже, у залива, эллинг? А от его дверей до самой воды две полосы по песку? Странные они какие-то, глубокие. Что бы это прокатили, а?

Бонд навел бинокль. Действительно, две ровные глубокие полосы, оставить такие могло только что-то очень тяжелое. Неужели?.. У него перехватило дух…

— Давай скорее в Нассау, Феликс. Черт их знает, что они тут катили. Если то, что мы думаем, наверняка забросали бы след песком.

— А вдруг забыли? Надо бы все-таки съездить в Пальмиру, в этот притон, тем более что мистер Ларго любезно приглашал. Пожалуй, съезжу сегодня — от имени своего досточтимого клиента мистера Рокфеллера-Бонда.

В час они приземлились на Виндзорском аэродроме. Аэродромовское начальство уже с полчаса пыталось связаться с ними по радио, и теперь предстояло объясняться с комендантом. К счастью, подоспел губернаторский помощник: объявил, что губернатор санкционирует любые действия Бонда и Лейтера, им самим передал толстый пакет и повез их в Нассау в огромной губернаторской машине.

Из штаба, как и ожидалось, выговаривали за то, что агенты, отправив донесение, не дождались ответа: требовали новостей («Будут вам новости!» — пробурчал Лейтер); сообщали, что «Манта» прибывает сегодня в 17 часов. Интерпол и итальянская полиция подтвердили, что Джузеппе Петаччи — брат Доминетты Витали; и все остальное, рассказанное ею о себе, тоже правда. Материалов на Эмилио Ларго ни в одной полиции нет, но фигура он известная, подозрительная и, возможно, мошенник высочайшего класса. О пайщиках больше ничего узнать не удалось, правда, сведения о них имеются лишь за последний пять-шесть лет, и в принципе не исключено, что сведения эти сфабрикованы СПЕКТРОМ.

Котце выехал из Швейцарии месяц назад в неизвестном направлении. Несмотря на все это, штаб операции «Гром» признает улики против Ларго пока недостаточными и намерен продолжать поиск и в других районах. На Багамские же острова, как важнейший район для принятия совместного командования над дальнейшими действиями агентов, сегодня в 19 часов на президентском «Боинге-707» прибывают военной атташе Великобритании в Вашингтоне кавалер ордена «За безупречную службу» бригадный генерал Фейрчайльд и ответственный секретарь комитета начальников штабов США контр-адмирал в отставке Карлсон. Встретить и ввести в курс дела. До прибытия указанных лиц Бонд и Лейтер должны ежечасно передавать в Лондон и Вашингтон подробные, совместно подписанные донесения.

Агенты молча обменялись взглядами.

— Джеймс, давай на донесения плюнем, а остальное просто примем к сведению, — предложил Лейтер. — Мы и так потеряли слишком много времени, ежечасно докладывать некогда. Поэтому сделаем вот что — я, так и быть, потружусь, передам последние новости, а в конце прибавлю: мол, из-за недостатка времени связь мы пока прерываем. Потом съезжу в Пальмиру как бы от имени клиента, погляжу на эллинг, на следы. В пять мы встречаем «Манту» и готовимся следовать за «Летучей». А орденоносцы и адмиралы пусть, сидя в правительственном доме, в картишки режутся, некогда нам их встречать да ублажать. Пойдет?

Бонд задумался. Ослушаться приказа ему приходилось в жизни не раз, но тут-то приказывают премьер-министр и президент… С другой стороны, времени и правда нет — ни на встречу начальства, ни на ежечасные донесения. В крайнем случае его, Бонда, прикроет М. — тот всегда защищал своих агентов, подставлялся под начальничий гнев.

— Пойдет, — согласился он. — Раз у нас будет «Манта», мы и сами управимся, не нужны нам командиры. Главное, выяснить, когда бомбы поднимут на борт яхты. Есть у меня одна мыслишка, не знаю, получится ли, возьмется ли Витали… Попробую уговорить. Ты езжай в полицию, а я в гостиницу зайду, позвоню Домино. Именную пластинку Петаччи я пока у себя оставлю. Увидимся около пяти.

В номере Бонд заказал бутерброд, двойной «бурбон» со льдом и уселся звонить: сначала полицейскому комиссару. Оказалось, на рассвете «Летучая» подошла к причалу, заправилась и ушла обратно в Пальмиру, стала на якорь. А полчаса назад, ровно в половине второго, с яхты спустили на воду гидросамолет, туда сел Ларго и еще кое-кто, и самолет улетел в восточном направлении. Комиссар сразу же связался с Виндзорским аэродромом, приказал отследить радаром, но самолет летел слишком низко и скоро затерялся над юго-восточными островами. Больше новостей никаких. В гавани готовы встретить подводную лодку. А что у Бонда?

Он уклончиво отвечал, что определенно говорить пока рано, но кое-какие новости есть, поэтому пусть аэродромовские наблюдатели сразу же сообщат, как только самолет вновь появится у «Летучей», это крайне важно. Лейтер как раз едет в полицию, не расскажет ли комиссар и ему то, что рассказал сейчас? А самому Бонду не даст ли какую-нибудь машину, любую, лишь бы на ходу?

Затем он позвонил Домино в Пальмиру.

— Джеймс? — живо откликнулась она, в первый раз назвав его по имени. — Как хорошо, что вы позвонили. Сегодня вечером яхта выходит за сокровищами — и меня берут, представляете? Но только это секрет, никому не рассказывайте! А когда вернемся, не знаю; Эмилио говорит, наверное, еще заедем в Майами. Так что вас к тому времени, вероятно, здесь уже не будет. Хотите поплавать со мной на прощание?

— Конечно. Где вы плаваете?

Она объяснила. Надо проехать чуть-чуть за Пальмиру и свернуть к морю, дорожка выведет прямо на пляж, там еще стоит такая бамбуковая будочка, он не потеряется.

Принесли заказ. Уставившись в стену, Бонд пил, ел и думал о девушке. То улыбался — вспоминал, как они познакомились и мчались в машине по Бухтовой улице, то хмурился — ведь сейчас он втянет ее в такую скверную историю. Как было бы славно, не будь этой треклятой службы… Но к делу.

Он закатал в полотенце плавки, перебросил через плечо ремешок счетчика Гейгера и глянул в зеркало: ничем не примечательный турист с фотоаппаратом. Проверил, лежит ли в кармане браслет с пластинкой Петаччи, и вышел из номера.

Солнце жгло нестерпимо. Бонд еле доехал до пляжа — так накалилась машина. Безумно хотелось окунуться и долго-долго не вылезать из воды. Машину он оставил под казуарами и пошел к будочке. Бамбуковая, крытая пальмовыми листьями, она одиноко стояла на пляже, как хижина Робинзона Крузо. Внутри перегородка и два отделения для переодевания — «М» и «Ж». В женском ворохом лежала на скамейке одежда, стояла пара сандалий. Бонд переоделся и вышел на тесное полукружье пляжа.

Слепит белый песок, по обе стороны далеко в море выдаются скалы. Пусто. Море лишь у самого берега прозрачное, зеленоватое, а чуть подальше уже густо-синее. Он в три шага прошел мелкую воду и нырнул, пронзив верхний нагретый слой, достиг глубинной прохлады. Блаженно остывая, задержался у дна, насколько хватило дыхания, потом вынырнул и лениво поплыл вдаль. Домино нигде не было видно. Минут через десять он повернул обратно. На берегу выбрал место поровнее и улегся на живот, подложив под голову руки.

Вскоре он почему-то открыл глаза. И увидел в море тянущиеся к пляжу пузырьки. Они пересекли границу между темными и прозрачными водами, и вот зажелтел акваланговый цилиндр, сверкнула маска, заклубились черные волосы. У самого берега Домино полежала, потом, приподнявшись на локте, стащила маску и сердито крикнула:

— Эй, хватит спать! Помогите мне!

Он поднялся, подошел.

— Что с вами? Вообще плавать одной опасно, неужели акула укусила?

— Бросьте свои дурацкие шуточки. Я наступила на колючки, с аквалангом встать не могу — больно. Снимите-ка его с меня. — Она расстегнула пряжку на животе. — А колючки вам придется вытащить.

Бонд снял у нее со спины акваланг, отнес в тень под деревья. Девушка уже сидела, разглядывая подошву правой ноги.

— Две, так глубоко вошли…

Он подошел ближе, стал на колени, посмотрел. Да, под пальцами чернеют две точки.

— Тут работы надолго, давайте отойдем в тень, — сказал он. — Но наступать на ногу нельзя, а то еще глубже уйдут. Я вас отнесу. — Он поднялся, протянул руки.

— Моряк из мечты! — засмеялась она. — Ладно, только не уроните.

Бонд наклонился и легко поднял ее, она обняла его за шею. Он постоял немного, посмотрел ей в лицо. «Да», — прочел он в лучистых глазах и приник к полуоткрытым губам.

Она ответила на поцелуй, потом медленно отстранилась и, переведя дыхание, сказала:

— Награда прежде работы?

— Не нужно было так смотреть, — ответил Бонд и понес ее через пляж в тень казуара, положил на песок. Она завела руки за голову, чтобы песок не попал в непослушные волосы, опустила веки; глаз теперь почти не было видно под густыми черными ресницами.

Обтянутые купальником треугольный холмик, высокая грудь… Он с усилием отвел глаза и хрипло приказал:

— Перевернитесь.

Она повернулась на живот. Бонд стал на колени и взял ее правую ступню — точно маленькую теплую птичку. Сдул песчинки и осторожно, как лепестки у цветка, раздвинул пальчики. Наклонился и стал высасывать колючки. Через минуту выплюнул крошечный кусочек.

— Так весь день провозимся. Если я посильнее надавлю — потерпите?

Она напряглась, приготовилась к боли:

— Да.

Он закусил подушечку вокруг черных точек, надавил и снова стал сосать. Она дернула ногу. Бонд оторвался, выплюнул кусочки колючек. На ступне белели отметины зубов, а на месте двух точек выступили капельки крови. Он слизнул, под кожей еще чуть-чуть чернело.

— Никогда не ел женщин. Вкусно!

Она промолчала и снова дернула ногой — уже нетерпеливо.

— А вы молодцом, Домино. Сейчас, там еще на закуску осталось. — Он ободряюще поцеловал у пальца и принялся за работу.

Через несколько минут он выплюнул крошки.

— Все, теперь надо поберечься, чтоб песок не попал. Давайте еще раз отнесу вас — наденете в будке сандалии.

Она повернулась на спину. На черных ресницах слезы — было все-таки больно. Она вытерла слезы ладонью и серьезно посмотрела на него.

— Впервые плачу из-за мужчины. — И потянулась к нему.

Бонд поднял ее на руки, но не поцеловал, а понес к бамбуковой будке. В какое отделение? Он зашел в мужское, сдернул со стены одежду и поставил Домино на рубашку. Она так и не сняла рук с его плеч, а он расстегнул ей пуговицу лифчика, тесемки скользнули с плеч…

СТИЛЕТ

Бонд приподнялся на локте и заглянул в красивое лицо: раньше волевое, властное, оно теперь смягчилось, разгладилось, точно оттаяло в ласках, на висках выступили капельки пота. Влажные ресницы распахнулись, и большие карие глаза удивленно уставились на него из своего далека. Она присматривалась к нему, разглядывала, точно впервые видела.

— Зря мы… — сказал Бонд.

Она засмеялась, ямочки на щеках углубились.

— Ты словно девочка после первого раза: боишься — вдруг будет ребенок, тогда маме придется рассказать.

Он наклонился, поцеловал сначала уголки рта, потом прямо в полуоткрытые губы.

— Пойдем поплаваем. — Он поднялся и протянул ей руки.

Она неохотно ухватилась и встала. Прильнула к нему, потерлась, повела рукой по его животу. Он резко прижал ее к себе.

— Перестань, Домино, пойдем. Ты, кстати, не бойся, песок ноге не повредит, это я наврал.

— Я тоже наврала, будто мне с аквалангом из моря не выйти. Нога почти не болела. И колючки вытащить я могла сама, как рыбаки делают. Рассказать?

— Да я знаю, — засмеялся Бонд. — Ну, быстро в море. — Поцеловал ее еще раз, отступил на шаг, полюбовался, запомнил. Разбежался и бросился в воду. Домино пошла следом.

Когда он выплыл, она уже одевалась в будке. Она шутила, смеялась за перегородкой, а Бонд отвечал односложно.

— В чем дело, Джеймс? — почувствовала перемену она. — Что-то случилось?

— Случилось. — Он натянул брюки, и в кармане звякнули мелочь, узкий золотой браслет с пластинкой. — Выходи скорее, нам надо поговорить.

Колючки они вытаскивали слева от будки, и теперь Бонду идти туда не хотелось, он сел справа, сцепил на коленях руки. Вышла и Домино, попыталась заглянуть в глаза, но он не сводил взгляда с моря. Она села рядом.

— Ты сейчас скажешь что-то плохое. Может, ты тоже уезжаешь? Давай, говори, не заплачу.

— Нет, Домино, я хотел поговорить о твоем брате.

Она вздрогнула и сдавленно спросила:

— Что с ним?

Бонд вынул из кармана браслет, молча протянул.

Она взяла, едва взглянула на пластинку и отвернулась.

— Значит, он умер. Как это произошло?

— Я расскажу — история длинная и скверная. Я, видишь ли, здесь вроде как на службе, приехал по тайному заданию. Ты должна помочь мне, иначе погибнут тысячи людей. А чтобы ты мне поверила, я нарушил присягу и показал браслет.

— Так вот почему ты пришел и вот почему… Надеешься, сделаю теперь все, о чем ни попросишь? Ненавижу!

— Я пришел рассказать, что твой брат убит и что убил его твой друг Ларго, — холодно и ровно произнес Бонд. — А сразу не рассказал, во-первых, потому что ты была так весела, спокойна, и захотелось оттянуть тяжелый разговор, а во-вторых… Ты так прекрасна, я не смог удержаться. Хотя должен был. — Он помолчал. — А теперь, ненавидишь ты меня или нет, слушай внимательно. Ты поймешь сейчас, что в этой истории мы с тобой — ничтожнее песчинки… — И, не дожидаясь ответа, Бонд подробно рассказал все с самого начала, умолчал только о «Манте». — Но задержать «Летучую» мы можем, лишь когда бомбы поднимут на борт, иначе связи ни с потопленным самолетом, ни со СПЕКТРОМ не докажем, поиск сокровищ — прикрытие безупречное. Задержи мы яхту под любым предлогом прямо сейчас — СПЕКТР лишь отложит операцию, не более того. Ведь мы так и не знаем, где спрятаны бомбы. И если Ларго на гидросамолете сейчас полетел за ними, он обязательно свяжется с яхтой по радио и, в случае чего, оставит бомбы в прежнем тайнике или перепрячет; потопит где-нибудь на мелководье, а потом, легко отведя все обвинения, вернется за ними. Или же СПЕКТР вообще выведет «Летучую» из игры и пошлет за бомбами другое судно, самолет.

И все начнется по новой, только на этот раз сроку нам дадут, может быть, всего сутки, и условия придется принять. Пока бомбы у них в руках, покоя не жди. Понимаешь?

— Да. И что ты теперь будешь делать? — Девушка говорила по-прежнему сдавленно, тихо. Она посмотрела в упор на Бонда и как бы сквозь него, и глаза у нее мрачно сверкнули, прицелились. Для нее нет Ларго — умелого конспиратора, мелькнуло у Бонда, а есть убийца брата.

— Узнаю, когда бомбы поднимут на борт, — ответил он.

— Как узнаешь?

— Например, через тебя.

— Допустим, — сказала она спокойно, почти равнодушно. — Но как я это сделаю и как сообщу? Ларго не дурак. Он сглупил только раз — взял на такое дело любовницу. Жить не может без женщины, его хозяева этого не учли.

— Когда ты едешь на яхту?

— В пять. В Пальмиру придет за мной шлюпка.

Он взглянул на часы.

— Сейчас четыре. Вот держи, это счетчик Гейгера, возьмешь его с собой. Если покажет, что бомбы на борту, ты, скажем, зайдешь в каюту и включишь свет. С берега за яхтой наблюдают. Потом бросишь счетчик в море.

— Нет, это не годится, — сказала она. — Днем в каюте свет зажигают разве что в глупых детективах. Давай так. Если бомбы там, я поднимусь на палубу, и с берега меня заметят. А если их нет — буду сидеть в каюте. Так Ларго ничего не заподозрит.

— Ладно, будь по-твоему. Но ты твердо решила?

— Твердо. Только бы сдержаться и не придушить Ларго на месте. Но я ставлю одно условие: его непременно должны убить потом. — Она говорила совершенно спокойно, буднично, словно заказывала билет на поезд.

— Нет, это вряд ли. Скорее всех приговорят к пожизненному заключению.

— Ладно, пусть так, — подумав, согласилась она. — Пожизненное заключение, пожалуй, похуже смерти. А теперь покажи, как работает счетчик.

Бонд показал. Она внимательно выслушала, а потом тихонько тронула его за плечо и тотчас отняла руку.

— То, что я тогда сказала… что ненавижу тебя… это неправда. Я просто сначала не поняла, да и откуда мне было? Такая жуткая история — до сих пор не верится. Ларго — преступник, убийца. Мы с ним на Капри познакомились, красавец, женщины так и льнут, и мне захотелось его отвоевать. Он рассказал про яхту, про сокровища. Все как в сказке! И я, конечно, согласилась. Да кто б отказался? Платить за сказку я была готова. А потом появился ты. — Она отвернулась к морю. — И сегодня, после того что произошло, я решила, что не поеду с Ларго, а останусь здесь и уеду с тобой. Ты бы взял меня?

— Взял бы. — Бонд потянулся, погладил ее по щеке.

— Но, оказывается, я все-таки должна ехать на яхту. И что теперь? Когда мы увидимся?

Этого-то вопроса Бонд и боялся. Он отсылал ее на яхту, подвергая двойной опасности. Ее мог заподозрить и тут же убить Ларго. С другой стороны, «Летучая» с бомбами сразу снимется с якоря, «Манта» бросится в погоню и, вполне вероятно, потопит яхту торпедой. Самый правдивый ответ был: «Никогда», но Бонд отказывался даже думать так.

— Увидимся, как только все кончится, я тебя сам разыщу. Но ты соглашаешься на очень опасное дело, подумай еще раз.

Она взглянула на часы:

— Сейчас половина пятого, мне пора ехать. Попрощаемся здесь, до машины не провожай. И не волнуйся, на яхте я все сделаю хорошо. Пусть это будет, как стилет ему в спину. Иди сюда. — Она протянула руки.

Через несколько минут заурчал мотор, и ее машина тронулась. Бонд выждал, пока звук стих вдали, сел в свою и поехал следом.

Вскоре он увидел ворота из белого камня — въезд в Пальмиру; под ними еще клубилась дорожная пыль. Догнать, сказать, что не надо на яхту… Да он с ума сошел! Бонд стиснул зубы и промчал мимо. Путь его лежал к мысу Старого Форта — там, из гаража нежилого дома, наблюдают за яхтой.

Один наблюдатель, сидя на складном стуле, читал книжку, а другой, у окна, неотрывно смотрел в установленный на треноге бинокль; окно закрыто занавеской, оставлена лишь щелочка, и с яхты наблюдателя заметить нельзя. На полу стояла переносная рация в чехле цвета хаки. Бонд дал новые указания, потом по рации связался с Харлингом. Тот передал два сообщения от Лейтера. Во-первых, в Пальмире тот ничего подозрительного не обнаружил, в эллинге лодка с прозрачным дном и морской велосипед, который, видимо, и оставил следы, а во-вторых, «Манта» прибывает через 20 минут, и пусть Бонд подходит к причалу Принца Георга.

Обычные подводные лодки прогонисты и изящны. «Манта» же с виду была неповоротлива, тупорыла, нелепа. Она осторожно приближалась к причалу; ее огромный округлый нос был укутан брезентом — вдруг кто из багамцев подглядит устройство радара, — и не верилось, что этакая толстобрюхая махина может идти, как утверждал Лейтер, со скоростью в 40 узлов.

— У капитана скорости ни за что не выпытаешь, — говорил он. — Там, на лодке, куда ни плюнь — все кругом засекречено, сколько толчков в сортире, и то не добьешься. Сам увидишь, морячки на секретности малость двинулись, чихнуть уж боятся.

— А еще что-нибудь ты знаешь о «Манте»? — спросил Бонд.

— Кое-что знаю. Капитану мы, конечно, в этом не признаемся, но сотрудникам ЦРУ даже о секретных атомных лодках немного рассказывают. Иначе и агенту не растолкуешь, что ему выведывать, и сам его донесений не поймешь. «Манта» весит четыре тысячи тонн, экипаж около 100 человек, стоит примерно 100 миллионов долларов. Плыви на ней, сколько душе угодно, пока жратва да топливо не выйдут, — реактор заправляется сразу на 100 тысяч миль. На борту 16 вертикальных пусковых установок — две батареи по восемь — для твердотопливных ракет «Поларис». Дальность полета — 1 200 миль. Экипаж называет установки Шервудским лесом, потому что выкрашены зеленым, стоят, как деревья. Запускают ракеты прямо из глубины. Лодка на это время останавливается, замирает. По радио отслеживают ее местоположение, а при помощи специального звездного перископа ориентируются по звездам — эти сведения автоматически закладываются в ракету. Оператор нажимает на кнопку, и ракета выстреливается сжатым воздухом. При пересечении поверхности воды взрываются ступени с твердым топливом, и ракета летит дальше. Оружие будь здоров!

— А поменьше-то что-нибудь есть? В «Летучую», если придется, чем будут стрелять?

— Есть шесть торпедных установок и наверняка пулеметы. Только согласится ли капитан стрелять в безоружное гражданское судно, да еще по приказу двух штатских? Не говоря уже о том, что один из них — англичанин?

Огромная лодка осторожно коснулась бортом причала. Бросили конец, спустили трап, и из сдерживаемой полицейскими толпы приветственно закричали.

— Здрасьте, причалились, — сказал Лейтер. — А нам-то с тобой, Джеймс, и встретить нечем. Шляпу бы бросить — так нету шляпы. Я, пожалуй, поклонюсь, а ты уж изобрази реверанс.

СТАВКА СДЕЛАНА

Они поднялись по трапу на верхнюю палубу, а внутрь лодки спустились уже по настоящей лестнице. Тут было просторно и спокойно: тишина, стены мирно отблескивают бледно-зеленым, лишь под потолком, нарушая почти домашний уют, бегут яркие, разноцветные провода. Воздух приятно прохладен. Вслед за дежурным офицером они прошли всю лестницу донизу. Офицер повернул налево и постучал в дверь с табличкой: «Капитан П. Петерсен, ВМФ США».

Капитану было на вид лет 40. По-скандинавски крупный, короткие седеющие волосы, взгляд живой и мягкий, а подбородок тяжел, упрям. Он сидел за металлическим столом и покуривал трубку. На столе аккуратные стопки бумаг, пустая кофейная чашка, блокнот, в котором он только что писал. Капитан поднялся, пожал гостям руки, указал на два стула и обратился к дежурному офицеру:

— Стентон, принесите, пожалуйста, кофе, а эту радиограмму срочно отправьте. — Он вырвал из блокнота верхний листок и отдал офицеру. — Что ж, господа, рад видеть вас на борту. А вас, капитан Бонд, особо — как представителя английского военно-морского флота. На подводных лодках ходили?

— Ходил, — сказал Бонд. — Но только как ценный груз, я служил в разведке ВМФ.

— A-а, понятно, — засмеялся Петерсен. — А вы, мистер Лейтер?

— А я не ходил. Правда, была у меня когда-то собственная, управлялась резиновой грушей и трубкой. Жаль, в ванне было тесновато — так я лодку на полную мощность и не испробовал.

— Я свою и в море никак не испробую, только разгонишься как следует — стрелка уже на красной линии. Не дают нашему брату моряку разгуляться. Ладно, рассказывайте-ка, что тут у вас. Меня забрасывают совершенно секретными и сверхсрочными радиограммами. После Кореи такого не было.

Лейтер принялся рассказывать. Через десять минут Петерсен откинулся в кресле и стал рассеянно выколачивать трубку.

— Ничего себе история. Но, между прочим, я бы в нее поверил даже и без министерских радиограмм, что-то в этом роде просто должно было произойти. Возьмите хоть меня. Я, Питер Петерсен, капитан атомного корабля, и на борту у меня 16 ракет. И взбреди мне в голову — наведу их отсюда, от этого жалкого песчаного островка, на Майами, и Соединенные Штаты, как миленькие, заплатят выкуп. Да такими ракетами можно в пыль разнести Англию! Рискуем мы все-таки страшно с этим атомным оружием. А как подумаешь, что на берегу жена, дети… Но это в сторону. — Он оперся руками о стол. В нашем плане, господа, есть одна загвоздка. Вы, значит, считаете, что Ларго вот-вот прилетит на яхту и привезет с собой бомбы из тайника, по вашему рассказу похоже, что так оно и будет и девушка нам просигналит. Тогда мы подойдем и либо арестуем яхту, либо топим, так? А если бомбы все же не привезут? Если сигнала не последует?

— Тогда до конца отпущенного срока, то есть 24 часа, будем повсюду следовать за яхтой, — невозмутимо ответил Бонд. — Это все, что позволяет закон. А выйдет срок, там уж правительства решат, как быть с «Летучей», с «Защитником» и со всеми остальными. Правда, может статься, к тому времени неизвестный доставит в моторной лодке бомбу к берегам Америки, и Майами взлетит на воздух. Или другой город в другой стране, ведь отвезти бомбы можно куда угодно. Что ж, значит, крышка нам, проворонили. А сейчас мы точно полицейский, который хочет предотвратить убийство, ходит за подозреваемым по пятам и даже не знает наверняка, есть ли у того пистолет. Вот вытащит, прицелится, тогда только полицейский и арестует. Верно, Феликс?

— Верно. Капитан, мы оба уверены, что Ларго связан со СПЕКТРОМ и что бомбу к цели поручено доставить ему. Поэтому мы и вызвали вашу лодку. И, кстати, бомбу конечно же будут перевозить ночью, а завтра истекает срок, и сегодня последняя ночь; вы готовы к выходу? Или еще, так сказать, атомные пары разводить?

— Подготовка к выходу — пять минут. Меня тревожит другое. — Капитан покачал головой. — Не знаю, сможем ли мы следовать за «Летучей»…

— То есть как? Неужели не догоните? — Лейтер махнул протезом прямо у капитанского лица и, спохватившись, опустил руку на колени.

— Догнать-то догоним, — улыбнулся Петерсен. — На хорошей трассе. Но вы забываете, что в этом районе полно отмелей. Взгляните-ка сюда. — Он указал на морскую карту на стене. — Видите, сколько цифр? В глазах рябит. Это отметки глубин по мелководью. Следовать за яхтой мы сможем, только если она пойдет над глубокими местами — по Атлантическому языку, Северо-западному или Северо-восточному морскому пути. А пойдет по мелководью — тогда, как выражается капитан Бонд, крышка. Там всего-то от трех до десяти морских саженей. Ну, допустим, мне надоело служить во флоте, я подкупаю штурмана, выбрасываю эхолот за борт и веду лодку над десятью саженями. Так ведь будет ли еще и десять? Карту 50 лет назад составляли, отмель за это время сдвинулась. А яхте на подводных крыльях, конечно, все равно, у нее осадка едва ли сажень. Так что, господа, если по мелководью — уйдет от нас — и точка. Может, связаться с министерством ВМФ, вызвать прикрепленные к вам истребители-бомбардировщики, пусть они и сопровождают яхту?

Бонд с Лейтером переглянулись.

— Ночью на яхте не зажгут бортовых огней, — сказал Бонд, — и самолеты ее потеряют. Или все-таки вызовем, а, Феликс? Хоть последят за американским берегом. А мы, как только «Летучая» отплывет, пойдем по Северо-западному пути, к Багамской ракетной базе, будем считать, что она и есть цель для атомной бомбы.

Лейтер левой рукой взлохматил белобрысую шевелюру.

— Ах, черт… Ладно, самолеты так самолеты! Давай! Уж «Манту» вызвали, что теперь скромничать: подумаешь, эскадрилья какая-то…

Включилась внутренняя связь.

— Говорит дежурный. Курьер из полиции к капитану Бонду.

Петерсен нажал кнопку на столе и произнес в микрофон:

— Пропустите. Экипажу приготовиться к отплытию. — Он выключил микрофон и повернулся к Бонду. — Как, вы говорите, зовут девушку — Домино? Домино, мы ждем хороших вестей!

Открылась дверь, и вошел капрал. Простучал каблуками по стальному полу и протянул Бонду конверт. Джеймс взял, распечатал, пробежал карандашные каракули Харлинга и как бы равнодушно прочел вслух:

— «Самолет вернулся в 17.30 и взят на борт. В 17.55 «Летучая» вышла на полной скорости на северо-запад. Девушка не появлялась, повторяю, не появлялась на палубе».

Бонд взял у капитана листок и написал ответ:

«Манта» выходит за яхтой по Северо-западному пути. Через министерство ВМФ вызвана эскадрилья истребителей-бомбардировщиков для патрулирования вдоль побережья Флориду. «Манта» будет поддерживать связь по радио с Виндзорским аэродромом. Прошу ознакомить с этим сообщением губернатора, а по прибытии — контр-адмирала Карлсона и бригадного генерала Фейрчайльда».

Он сам расписался и дал расписаться капитану и Лейтеру. Вложил листок в конверт и отдал капралу. Тот живо развернулся, простучал каблуками, вышел.

Петерсен включил внутреннюю связь и отдал приказ к отплытию, курс северо-западный, скорость десять узлов, без погружения. Через мгновение все ожило: залился боцманский свисток, по коридору забегали, где-то вдали металлически заскрежетало, и лодка вздрогнула.

— Что ж, господа, вперед, — безмятежно сказал капитан. — Я, правда, человек тихий, гонять очертя голову не люблю, но за вашей «Летучей» — с удовольствием. А теперь давайте напишем запрос в министерство.

Бонд машинально составлял фразы для запроса, но думал о другом — о комиссарском сообщении, о Домино. Скверно! Видимо, самолет не доставил бомбы, и тогда какого же дурака он свалял и с «Мантой», и с бомбардировщиками! Прицепились к «Летучей» — и ведь почти без доказательств! А вдруг она ни при чем, и СПЕКТР пока спокойно делает свое дело. Нет, вряд ли — слишком все гладко у этих искателей сокровищ, будто нарочно придумано. Но почему самолет не привез бомбы? Или все-таки привез, хоть Домино и не вышла на палубу? И еще: верно ли Бонд определил цель? Ведь «Летучая» идет на запад от Нассау, к Мальковым островам, а там недалеко и Майами. А может, и так: яхта пройдет на запад миль 50, круто повернет к северу, пройдет по мелководью, где ей не страшна погоня, и окажется на Северо-западном пути — прямо к Большой Багаме, к ракетной базе.

Время покажет, дали они с Лейтером промашку или нет, а пока они окончательно сделали ставку в этой безумной игре. Поверни яхта, уже с бомбами на борту, на север, к ракетной базе, — и «Манта», пройдя по Северо-западному пути, ее перехватит.

Но если они поставили на верную карту, почему тогда не вышла на палубу Домино? Что с ней?

ЖАР И ХОЛОД

«Летучая» мчалась, точно торпеда, глубоко вспарывая темные недвижные воды. В просторной каюте Ларго было тихо, лишь приглушенно гудел мотор да тонко позвякивали бокалы на полке. Иллюминаторы были задраены, но яркого света все равно не зажигали, и под потолком, покачиваясь, тускло горел красный маячный фонарь. В полумраке за длинным столом сидели 20 фигур, на лицах плясали кроваво-дымные тени, и казалось, что это черти присели посовещаться в аду.

Во главе стола — Ларго. В каюте прохладно, но лицо его поблескивает от пота.

— На судне чрезвычайное происшествие, — сдержанно, скрывая тревогу, заговорил он. — Полчаса назад Семнадцатый увидел на колодезной палубе мисс Витали с фотоаппаратом в руках. Когда Семнадцатый подошел ближе, она навела фотоаппарат на Пальмиру, но крышки с объектива не сняла. Семнадцатый заподозрил неладное и доложил обо всем мне. Я спустился за мисс Витали, повел ее в каюту. Она сопротивлялась, вела себя и в самом деле подозрительно. Пришлось применить жесткие меры. Я внимательно осмотрел фотоаппарат: в нем оказался счетчик Гейгера, и стрелка, естественно, показывала 500 миллирентген. Я привел мисс Витали в сознание и потребовал объяснений, но она отказалась отвечать. В свое время она заговорит, а пока я снова оглушил ее и привязал к койке. Второму о происшествии я уже доложил. — И Ларго умолк.

За столом возбужденно заговорили.

— И что же сказал Второй? — нетерпеливо спросил Четырнадцатый, немец.

— Что пугаться нечего, сейчас все поставлены на ноги, и агенты разведывательных служб замеряют радиацию повсюду. Вероятно, и багамским полицейским было приказано проверить стоящие в гавани суда. Витали подкуплена. Еще он сказал, что нужно только доставить бомбу к цели — и дальше мы в безопасности. Наш радист постоянно прослушивает каналы связи между Нассау и американским берегом, и поток сообщений не увеличился, все тихо. Это значит, что район подозрений не вызывает, иначе бы связь и с Вашингтоном, и с Лондоном заметно оживилась. Таким образом, операция продолжается. Витали мы уберем.

— Но сначала нужно как следует допросить. Хотелось бы точно знать, что после операции за нами не потянется след, — сказал Четырнадцатый.

— Я допрошу ее сразу после нашего совещания. Сдается, что тут не обошлось без этих двоих — Бонда и Ларкина, — что поднимались вчера на борт. Не агенты ли? У Ларкина был фотоаппарат, как будто такой же, как у Витали. Нужно было мне с гостями быть поосторожнее, но очень уж был у них правдоподобный предлог… По возвращении в Нассау действуем осмотрительнее вдвойне. В полицию сообщим, что Витали утонула, подробности я придумаю. Откроют следствие, но наши показания, уверен, сочтут достаточными. А что до того, где мы были нынешней ночью, — предъявим монеты, будто бы добытые с затонувшего корабля. Ваше мнение, Пятый, можно ли поверить, что они очень долго пролежали в воде?

— Прокурор и суд, то есть неспециалисты, пожалуй, поверят, — рассудительно ответил Пятый, физик Котце. — Мы ведь предъявим настоящие дублоны и реалы начала XVII века, а золото и серебро, как известно, в морской воде почти не корродируют. К тому же я немного обработал их кислотой. Полагаю, что не слишком придирчивую проверку они выдержат.

А спросят о месте обнаружения сокровищ, укажем лишь, что корабль лежит на глубине около десяти морских саженей, рядом с не отмеченным на карте рифом. Подробнее мы имеем право не отвечать. Не вижу, на чем нас можно подловить. Кстати, рядом с рифами часто бывают глубокие провалы, и почему бы мисс Витали не заплыть к такому провалу? Что-то случилось с аквалангом, она стала погружаться, исчезла, а эхолот в этом месте дал целых 100 саженей.

А как мы ее уговаривали остаться на борту!.. Нет, нырнула, как же — романтика! На больших глубинах часто тонут даже опытные пловцы. — Войдя в роль, Пятый беспомощно развел руками. — Бросились, конечно, искать, но там, на глубине, акулы. Сразу прервали подъем сокровищ и поспешили в Нассау. Такая трагедия… Вот и все. — Он решительно тряхнул головой. — И нечего особенно огорчаться по поводу счетчика. Полагаю, однако, что женщину нужно допросить пристрастно. Грамотного применения электричества человек не выдерживает, могу ли я предложить услуги? — и он любезно повернулся к Ларго.

— Благодарю, — не менее любезно отозвался Ларго; они как будто прикидывали, чем же лучше лечить от морской болезни. — У меня человек и без электричества не выдерживает. Но если случай окажется трудным, попробуем и по-вашему. — Ларго взглянул в затененные, с багровыми отблесками лица собравшихся. — А теперь коротко о последнем этапе операции. Сейчас полночь. С трех до пяти будет светить луна, вот в эти два часа нам и нужно уложиться. «Летучая» движется с юга к западным островам, это обычный морской подход к ним, и, если даже при нашем последующем отклонении в сторону цели нас засекут радаром с ракетной базы, решат, что мы просто сбились немного с курса. Ровно в три часа мы бросим якорь, и к месту закладки бомбы выйдут пловцы; пятнадцать человек выстраиваются клином, торпеда с прицелом в центре. Все выдерживают строй, ориентируются по синему фонарю у меня на спине. Потерявшиеся возвращаются на яхту. С этим ясно? Главное, следить, нет ли акул или барракуд. Еще раз напоминаю, что ружья стреляют шагов на десять, а целить нужно в голову или в позвоночник сразу за головой. Соберетесь стрелять — предупредите соседа, тот, если понадобится, даст дополнительный залп. Но в принципе должно хватить и одного попадания; стрелы отравлены, и в воде яд со стрелы вроде бы не смывается. Не забудьте только снять колпачок с острия, — веско добавил Ларго и хлопнул ладонью о стол. — Мы хорошо подготовились, и я верю в успех. Но все же тренировка — одно, а настоящее дело — другое, подводный мир смутит и смельчака. Поэтому будут выданы тонизирующие таблетки, и вы взбодритесь, ощутите прилив сил и мужества. Ничего не бойтесь, случись неожиданность — не робейте. Вопросы?

Еще в Париже, при подготовке операции, Блофельд предупреждал Ларго, что за русскими, бывшими смершевцами, нужно присматривать особо. «Они прирожденные заговорщики, — говорил Блофельд. — Но заговорщик всегда не уверен в соседе, подозрителен. Твоим русским только и будет заботы, как бы кто не сговорился против них самих — вдруг поручат самую опасную работу, выдадут полиции, убьют, обделят. Они легко напишут донос, оспорят приказ. И вообще за самым естественным и очевидным приказом они всегда подозревают какую-то скрытую, враждебную им причину, и в этом их постоянно нужно разуверять. Зато, когда подозрения развеяны, они выполнят все до точки, не щадя себя. Такие люди полезны. Но запомните: при прямом неповиновении с их стороны, при открытом сомнении в руководстве действуйте решительно и беспощадно. Семена недоверия всходят быстро, а внутренние дрязги разрушают организацию вернее внешнего врага».

Заговорил Десятый, в прошлом знаменитый смершевец Стрелик. Он сидел недалеко от Ларго, по левую руку, но на него не смотрел, а обращался ко всем сразу.

— Я вот думаю о том, что рассказал нам Первый, и говорю себе: все хорошо, все идет как по маслу. И еще говорю: операция тонко продумана, вторую бомбу взрывать не придется. У меня есть кое-какие документы, и по этим документам я вижу, что совсем рядом с целью недавно выстроена большая гостиница, а в округе живут еще и местные. По моим подсчетам, от взрыва первой бомбы погибнет примерно две тысячи человек. В моей стране гораздо большее беспокойство вызвало бы разрушение важной ракетной базы, но я учитываю, что на Западе гибель людей оценят очень серьезно и именно она заставит правительства принять наши условия и, таким образом, спастись от второй бомбы. — Десятый повысил голос. — Всего через 24 часа закончатся наши труды, и нас ждет богатая награда! И вот тут мне приходит в голову очень неприятная мысль. — Он нервно усмехнулся, его лицо озарилось алым отблеском и тут же погасло. — Мой долг — поделиться ею с вами, а если я в своей догадке не прав, заранее извиняюсь.

За столом мрачно молчали. Опытные заговорщики, все почуяли: Десятый бросает вызов Ларго. Но что же надумал русский, что скажет? Каждый изготовился — как только тайное станет явным — мгновенно переметнуться к сильнейшему.

— Скоро настанет момент, — продолжал Десятый, цепко вглядываясь в сидящих напротив, — когда 15 из нас будут там, в море, далеко от яхты, а пятеро останутся на борту. И в этот самый момент, — хитро сощурился он, — почему бы пятерым не сняться с якоря и не бросить остальных? — Между сидящими пробежал ропот, но Десятый жестом попросил тишины. — Нет, это невозможно, думаю я и, несомненно, все вы… Но каждый из нас имел дело с деньгами и знает, что очень большие деньги делают с человеком. А насколько же больше достанется 5, если 15 — как доложат потом Второму — разорвут в море акулы?

— Что же вы предлагаете, Десятый? — мягко спросил Ларго.

Тот впервые взглянул направо, но лицо Ларго то ярко вспыхивало, то затенялось, и выражения он не угадал.

— Я предлагаю, — сказал он твердо, — оставить на борту по одному человеку из каждой тройки. Тогда в море выйдут десять, но зато выйдут спокойно.

— Отвечаю коротко и ясно, Десятый, — не повышая голоса, сказал Ларго и выбросил вперед ручищи. Сверкнул металлический ствол, и три выстрела подряд — прямо в лицо — почти слились в единой вспышке и едином громе. Десятый нелепо взмахнул руками, вздрогнул всем телом и, ломая стул, рухнул.

Дулом вверх Ларго поднес пистолет себе к лицу и с наслаждением, как тончайший аромат духов, вдохнул запах гари… Потом оглядел молчаливых свидетелей по обе стороны стола и тихо сказал:

— Совещание окончено. Прошу всех разойтись по каютам и еще раз проверить оружие и акваланги. Десятым займутся двое из экипажа. Все свободны.

Оставшись один, Ларго встал, потянулся и широко, хищно зевнул. Взял из буфета сигару «Корона», с отвращением закурил. Вытащил из холодильника чашу с кубиками льда и отправился в каюту Домино Витали.

Вошел, запер за собой дверь. Здесь тоже был полумрак, горел лишь красный маячный фонарь под потоком. Домино лежала растянутая, точно морская звезда, — руки и ноги привязаны в углах койки к металлической раме. Он поставил на полку чашу со льдом и там же пристроил сигару — аккуратно, чтобы тлеющий кончик не попортил лака.

В глазах Домино плясал злой красный огонек.

— Ну что ж, моя милая, — начал Ларго, — мне было с тобой сладко и хорошо, но отплачу я другой монетой, тебе будет больно, очень больно. Вон видишь — сигара и кубики льда? Надо только знать, куда приложить кончик сигары, а куда лед — тут целая наука, и я, конечно, учен, и человек кричит от боли, а потом говорит чистую правду. Итак, кто дал тебе счетчик?

— Ты убил моего брата, а сейчас убьешь и меня, — процедила Домино. — Ну давай, развлекись напоследок, ты ведь и сам уже почти мертвец! Скоро наступит твой черед, и пусть тебе придется в тысячу раз хуже, чем нам, твоим жертвам.

Он коротко хохотнул и придвинулся ближе.

— Тогда приступим, милая. Торопиться нам некуда, и все-то у нас под рукой — и жар, и холод.

Он склонился над ней, завел два пальца за вырез платья и сильно потянул, разорвал сверху донизу. Отбросил в обе стороны обрывки и под мерцающим светом задумчиво оглядел ее. Подошел к полке, взял сигару и чашу со льдом, вернулся и поудобнее уселся на краю койки. Глубоко затянулся, стряхнул на пол пепел и склонился…

ПОГОНЯ

В штурманской рубке «Манты» было тихо. В поблескивающих алюминием красных кожаных креслах, как летчики в кабине самолета, сидели трое: один держал штурвал, двое щелкали клавишами, поглядывали на приборы. Бонда с Лейтером усадили на складные стулья подальше, так, чтобы не разглядели показаний приборов. Петерсен стоял рядом с оператором у эхолота, изредка оборачивался к ним, говорил что-то. Наконец подошел.

— Глубина 30 саженей, ближайшая отмель — в миле к западу, так что перед нами прямая дорожка к Большой Багаме. Идем быстро, через четыре часа будем на месте. Может, пока перекусим и поспим? На радарном экране теперь долго будут только Мальковые острова. А пройдем их, будем смотреть, не сорвался ли какой островок, не пошел ли, как и мы, на север. Это и будет «Летучая», и мы тотчас погружаемся — вы услышите сигнал тревоги. Тогда и подумаем, что делать дальше. — Капитан направился к лестнице. — Я пойду вперед. Смотрите, не расшибите лбы, тут потолок низкий, трубы.

Они спустились следом за ним по лестнице, прошли коридором и оказались в выкрашенной в нежные розовые и зеленоватые тона столовой. Капитан повел их к дальнему столу, усадил в торце; матросы и офицеры разглядывали их, гражданских, с удивлением.

— Раньше на военных судах все красили серым, а сейчас видите? — Петерсен показал на стены. — Психологи говорят, от одного цвета глаз как бы устает, и настроение снижается, а ведь экипаж по месяцам в море. Без психологов военные теперь шага не ступят, советуются. Мы уж чем только экипаж не развлекаем: и кино, и телевидение, соревнования всякие, игры… Другого помещения нет, так что тут у нас и столовая, и клуб. Но, слышите, запахов никаких — ни из кухни, ни из моторного отделения. На лодке работает вытяжная система.

К ним подошел официант с меню.

— Мне запеченный окорок с томатным соусом, яблочный пирог, мороженое и кофе со льдом. Как в море выйдем, зверский аппетит разыгрывается! Моряку на суше и кусок в горло не лезет.

Бонд заказал яйцо в мешочке, гренки и кофе. Есть не хотелось. Капитанская болтовня немного отвлекла, но тревога не унималась. Верно ли они рассчитали, засекут ли радаром «Летучую»? Не попалась ли Домино со счетчиком? Что с ней, жива ли? Зря он ее впутал. Он залпом выпил стакан воды со льдом, и капитан принялся подробно рассказывать, как дистиллируют морскую воду, замораживают кубиками.

Наконец, Бонд не выдержал.

— Простите, прерву вас… Я измучился: предположим, мы рассчитали верно, и у Большой Багамы нагоним «Летучую», а что дальше? Берем на абордаж, подрываем? Как по-вашему?

Петерсен посмотрел недоуменно.

— По-моему? Да ведь операцией командуете вы, а я готов подчиняться, если при этом лодка не подвергается опасности. — Он улыбнулся. — Чрезмерной, я имею в виду. Впрочем, есть указание министерства ВМФ при необходимости пожертвовать и лодкой. На наш запрос из министерства ответили — против погони не возражают, подтверждают ваши права на командование, так что вам и карты в руки. Рассказывайте, что придумали.

Принесли ужин. Бонд поковырял в тарелке.

— Предположим, сейчас «Летучая» идет по мелководью на север, по ту сторону Мальковых островов, поэтому мы ее и не видим, а потом повернет к ракетной базе на Большой Багаме. Яхту, конечно, засекут радаром с базы, но это оживленный морской путь, и подозрений она не вызовет. Дальше на месте Ларго я сделал бы так: стал бы на якорь примерно в миле от берега, а бомбу выложил где-нибудь под самым берегом и включил часовой механизм. До истечения назначенного СПЕКТРОМ срока останется часов 12, ведь бомбу доставят к цели в 4–5 утра, и за это время Ларго успеет вернуться в Нассау или же вообще уплывет, и очень далеко. Но, думаю, он вернется в Нассау, расскажет, что ходил за сокровищами, и будет ждать очередных приказаний. — Бонд помолчал и отвел глаза. — Если не разговорит Домино.

— Нет, ее не разговоришь, — уверенно сказал Лейтер. — Она крепкий орешек. А даже и выдаст нас, Ларго просто ее прикончит да бросит за борт, а властям напоет, что нырнула и подвел акваланг, или еще что-нибудь в этом рода придумает. Нет, в Нассау он вернется в любом случае. Чего ему бояться!

— Это еще посмотрим, каков он смельчак, — перебил Петерсен. — Скажите-ка лучше, капитан Бонд, как же именно Ларго доставит бомбу чуть не к самому берегу? На яхте он близко подойти не сможет, тут вы правы, но и на шлюпке тоже, ведь база охраняется — ходит сторожевой катер.

— На «Летучей» есть подводный люк, вот он и пригодится. Я думаю, есть и какой-нибудь подводный тягач с прицепом. Несколько пловцов погрузят бомбу и отвезут поближе к берегу. Иначе на что и люк?

— Логично, — помолчав, согласился Петерсен. — Когда же вступим в дело мы?

Бонд посмотрел ему прямо в глаза.

— Когда пловцы выйдут в море. Объявимся раньше — «Летучая» бросится наутек, бомбы за борт, и мы останемся с пустыми руками. А вот встретятся под водой их пловцы с нашими — другое дело; одну бомбу сразу перехватываем, а если вторая осталась на борту, топим яхту.

Петерсен глянул в тарелку, аккуратно уложил по обе стороны нож и вилку, поправил десертную ложечку и допил кофе. Поболтал бокалом, ледышки звякнули.

— Тоже логично. В экипаже десять лучших пловцов атомной флотилии, акваланги есть. Хуже с оружием — только кортики. Я вызову добровольцев. — Он помолчал. — А кто поведет?

— Я, — ответил Бонд. — Обожаю подводное плавание! И кое-что в нем понимаю, так что с пловцами я сам поговорю.

— А я, думаешь, буду пока окорок жрать? Ничего подобного, — обиженно пробурчал Лейтер и поднял протез. — Цепляю сюда ласт, и попробуй еще меня догони. Руки у меня, может, и нет, зато котелок получше твоего варит. Называется компенсация, понял?

Петерсен улыбнулся и встал.

— Не подеритесь только, герои. Я пошел, мне нужно поговорить с экипажем. Поспать сегодня, видимо, не удастся, я вам пришлю тонизирующих. — Он кивнул и вышел из столовой.

— Предатель ты, Джеймс, — не унимался Лейтер. — Сам, видите ли, поплывет, а верного друга побоку! Все вы, англичане, такие.

— Откуда я знал, что ты с ластом извернешься? Я думал, ты плавать не можешь, — смеялся Бонд. — А может, тебе твое железо и обниматься не мешает?

— Даже наоборот, — мрачно ответил Лейтер. — Только коснешься — и девушку просто не узнать. Ну, ладно, хватит шуточек. У нас еще много дел. Как построим пловцов? Как отличить своих под водой? Нельзя ли из кортиков сделать копья? Недодумаем — зря потеряем людей.

По внутренней связи раздался голос Петерсена:

— Внимание, экипаж! Говорит капитан. Сегодня по приказу министерства ВМФ мы примем участие в операции, равносильной боевой. Операция связана с риском для жизни. То, что я сейчас расскажу, строго секретно и не подлежит разглашению…

Бонд прикорнул на койке дежурного офицера, и разбудил его сигнал тревоги. По внутренней связи внятно повторяли:

— Приготовиться к погружению, приготовиться к погружению…

И вот койка заметно наклонилась, двигатель загудел по-новому. Бонд встал и пошел в штурманскую рубку. Лейтер был уже там.

Петерсен оторвался от радарного экрана.

— Похоже, вы не ошиблись. Вот яхта — идет на пять миль впереди, по правому борту. Скорость 30 узлов, бортовые огни потушены. Хотите посмотреть в перископ? Она здорово перелопачивает воду, след светится. Луны, правда, нет, но присмотритесь — заметите белое пятно.

Бонд приник к резиновым окулярам. Через минуту привык к темноте и в мягком колыхании волн различил светлое пятнышко. Он выпрямился.

— Каким курсом идет яхта?

— Тем же, что и мы, — к западной стороне острова Большая Багама. Мы погрузились и прибавили обороты, скоро догоним. Ведем ее и по гидролокатору, так что не потеряется. По прогнозу будет слабый западный ветер, это нам на руку — в штиль при выходе из лодки вода заметно пузырится. А теперь познакомьтесь, это старшина Фаллон, ему поручено готовить пловцов. — Капитан обернулся к крепкому человеку в белых парусиновых брюках. — Все лучшие вызвались добровольцами, и Фаллон отобрал девятерых. Я освободил их от других обязанностей. Пойдите познакомьтесь с ними, вам ведь о многом нужно договориться. Сержант-оружейник заточит кортики и насадит на палки от метел — вот и будут копья; только за метлы вам, наверное, придется расписаться, а то оружейника потом интендант со свету сживет. Ну, кажется, все. Понадобится что-нибудь — обращайтесь прямо ко мне. — И он снова отвернулся к экрану.

Следом за старшиной Бонд и Лейтер прошли по нижней палубе через моторное отделение, потом через реакторную. Реактор — эта прирученная атомная бомба — бесстыдным перстом выпирал из обшитой свинцом палубы.

— Только у нас — сверхмощный и безотказный! Реактор второго типа… — Лейтер шутливо перекрестился.

— Старье. — Бонд непочтительно ткнул в перст носком ботинка. — У нас уже третьего…

Потом они оказались в ремонтной мастерской — длинной и низкой, набитой всяким инструментом. Странно было видеть тут сбившихся группкой матросов, уже раздетых, в плавках. В дальнем конце двое в серых комбинезонах работали за токарными станками, двигались заученно, точно роботы; станки были ярко освещены, а вокруг полумрак, и лезвия выбрасывали снопы голубых и рыжих искр. Некоторые пловцы уже были с копьями.

Фаллон представил Бонда и Лейтера, и Бонд попросил посмотреть копье. Лезвие острейшее, надежно прикручено к длинной и крепкой палке, на самом кончике выточены зубцы, как у стрелы. Он попробовал острие пальцем. Отличное оружие! Проткнет даже акулью кожу, Но у противника-то наверняка будут пневматические ружья… Бонд посмотрел на молодых загорелых матросов; золотистый загар сразу засверкает в лунном свете, да и они с Лейтером белокожие, заметные — так их всех издалека перестреляют, пока они их копьем достанут. Он повернулся к Фаллону:

— На борту есть резиновые костюмы?

— Конечно, капитан Бонд, ведь приходится выходить и в холодную воду. Не все же мы под пальмами плаваем.

— Тогда выходим в костюмах. И каждому на спине напишите большой белый или желтый номер, чтоб своих отличать.

— Понял, — отозвался старшина. — Фонда, Джонсон и Бракен!

Скоро черные костюмы гигантскими летучими мышами распластались по стенам, и Бонд сказал:

— Матросы, мы идем в трудный подводный бой. Будут убитые. Никто не передумал? — Они только усмехнулись. — Отлично. Плыть нам четверть, а может, и половину мили. Будет довольно светло — выйдет луна, дно песчаное, белое. Идем так: я под первым номером впереди; за мной номер второй — мистер Лейтер; дальше, под третьим номером, — старшина Фаллон, а вы расходитесь треугольником, клином, как гуси. Каждый смотрит на номер идущего. Появится акула и подплывем слишком близко, нападайте втроем. Но не торопитесь, сама она вряд ли нападет, ведь мы плывем очень плотно. Нас запросто примут за одну здоровую рыбину, еще и расступаться будут. Осторожнее с копьями, держите крепче, прямо под лезвием. И самое главное — не суетитесь, плывите спокойно, бесшумно. Напасть нужно внезапно. У противника пневматические ружья, стреляют шагов на десять, но долго перезаряжаются. Нацелились в тебя — съежься, подбери ноги, пусть мишень будет поменьше. А после выстрела мигом бросайся на противника, коли. Таким копьем раз кольнешь — и готово.

Раненые заботятся о себе сами, санитаров не будет; стрелу из себя не вытаскивайте, наоборот, зажмите в ране. Отползите назад и ждите конца боя или выплывайте наверх. У старшины Фаллона сигнальная ракета — как начнется бой, он выстрелит, «Манта» всплывет и спустит спасательную шлюпку с вооруженным отрядом и корабельным врачом. Вопросы?

— Что делать, как только выйдем из лодки?

— Спускайтесь футов до десяти и занимайте место в строю. Старайтесь выйти потише, поаккуратнее, чтобы на поверхности было поменьше волнения.

— А как переговариваемся под водой, сэр? Ну там, с маской неладное…

— Большой палец вниз — «На помощь», вверх — «Понял» или «Иду», руку вперед — «Акула». Этого хватит. — Бонд улыбнулся. — Ноги вверх — «Каюк».

Матросы засмеялись.

Вдруг включилась внутренняя связь.

— Внимание, пловцам к люку. Повторяю, пловцам к люку. Надеть акваланги, приготовиться к выходу. Капитан Бонд, зайдите в штурманскую рубку.

Мотор умерил рев, еще постонал и смолк. Вздрогнув, «Манта» коснулась дна.

ПОДВОДНАЯ БИТВА

Сжатым воздухом Бонда выбросило из люка. Далеко наверху натянутую изнутри пелену воды ртутно рябило, дергало. Значит, волнит, ветер есть! Мимо промчался вверх воздушный пузырь, снарядом прорвал сверкающую пелену воды. Скоро в ушах сильно заболело, и Бонд заработал ластами, спустился немного и завис футах в десяти от поверхности. Внизу угрожающе чернело долгое тело «Манты».

А внутри ее горит свет, сотня матросов и офицеров заняты каждый своим делом… У него поползли мурашки по коже. Тут из люка по нему будто выстрелили — оттуда в серебристых пузырьках воздуха выбросило Лейтера. Бонд посторонился и поплыл вверх. На поверхности, покачиваясь в волнах, он внимательно огляделся. По левую руку, примерно в миле от него, стояла на якоре «Летучая»; бортовые огни потушены, на палубе, кажется, никого. В миле к северу темнеет берег Большой Багамы и видно, как набегает на пляж мелкая волна. Над островом с огромных, тающих во тьме вышек помаргивают красные сигнальные огни. Кое-где из воды выглядывают коралловые рифы, и Бонд выбрал один, повыше, как ориентир. Нырнул, снова завис на десяти футах, развернулся по выбранному ходу, как компасная стрелка, и, слабо перебирая ластами, стал ждать остальных.

Десять минут назад Бонд стоял в штурманской рубке, и, казалось, всегда невозмутимый Петерсен возбужденно восклицал:

— Все вышло в точности, как вы говорили! Несколько минут назад они стали на якорь, и гидролокатор отмечает странные шумы, словно бы в трюме у них кто-то возится. Похоже, и правда собираются выходить из подводного люка! Пожалуй, и вам с ребятами пора. Как выйдете, я выставляю антенну и докладываю в министерство, пусть предупредят ракетную базу, что, возможно, придется эвакуироваться. Потом мы поднимемся футов до 20, зарядим 2 торпеды и будем по перископу следить за яхтой. Старшине Фаллону я приказал в самое пекло не лезть и дал ему вторую сигнальную ракету. Ее он выпустит, если ваши дела будут плохи. Надеюсь, до нее не дойдет, но все же на всякий случай… После второй ракеты я подойду к яхте, выстрелю раз-другой, возьму ее на абордаж, и тогда они у нас по-другому запоют, никуда эти бомбы от нас не денутся. — Петерсен сокрушенно покачал головой, взъерошил короткие жесткие волосы. — Положеньице! Будем выкручиваться, капитан Бонд. — И протянул руку. — Вам пора. Счастливого пути! Думаю, ребята не подведут.

Бонда тронули за плечо. Лейтер. Улыбнулся и выкинул большой палец вверх. Бонд оглянулся — пловцы выстроились неровным клином, побалтывая ластами. Он кивнул и неторопливо поплыл вперед; одну руку прижал к боку, другую, с копьем, к груди. Отряд дрогнул и, выравниваясь, потянулся за ним, обратился в огромного черного треугольного ската.

В резиновом костюме было жарко, он лип к телу, кислород тоже отдавал резиной, но Бонд не обращал на это внимания, он старался лишь двигаться ровно, не сбиться с направления.

Далеко внизу, куда не доставал даже пляшущий лунный луч, белел песок, изредка попадались темные пучки морской травы. Вокруг же бледно мерцали стены огромного морского зала, тонули в плотном зловещем тумане — вот-вот вынырнет акулища, нацелится на непрошеного гостя… Бонд ничего не мог с собой поделать — было страшно. Но никто не выныривал, и вот уже ясно вырисовывались кустики водорослей и песочная рябь; пловцы приближались к берегу, море мелело.

Он быстро оглянулся: грозно сверкая масками и лезвиями копий, отряд плыл за ним, взмучивая воду ластами. Только бы напасть внезапно! Подкрасться и броситься из-за рифа, из тени — никакой противник не устоит! Сердце у него весело забилось, но он тут же вспомнил о Домино: вдруг Ларго взял ее с собой, и вдруг именно она попадет под бондовское копье? Нет, чушь, ерунда! Она на яхте, в безопасности. Закончится бой, и они увидятся.

Впереди показалась низкая коралловая гряда, и он насторожился, вгляделся. Вон еще рифы, между ними снуют стайки рыб, и гибкие коралловые веера переплетаются, колышутся, точно волосы утопленницы. Он замедлил ход, и сзади на него натолкнулся кто-то — Лейтер или Фаллон. Бонд сделал рукой знак замедлить и поплыл потихоньку дальше, глядя вверх, — сейчас он увидит серебристый плеск волны вокруг выбранного ориентиром рифа. Ага, вон плещет, слева. Все-таки Бонд сошел немного с направления. Он подплыл ближе, дал знак остальным остановиться и стал подниматься вдоль рифа. Осторожно высунулся над волной и сразу посмотрел, здесь ли «Летучая». Стоит, теперь ярко высвеченная луной, на палубе по-прежнему пусто. Он медленно повел взглядом по воде, обогнул риф, посмотрел в другую сторону. Ничего. Дрожит лунная дорожка, волны тихо бьют в коралловые гряды; четко виден берег, пляж. Вода между грядами не взбурлит, не вспенится, плещет непотревоженно. Ну-ка, а там? В далекой лагуне меж коралловых верхушек вдруг вынырнула голова, сверкнула маской и скрылась.

У Бонда перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось. Он вырвал изо рта трубку и судорожно вдохнул. Хорошенько запомнил лагуну, снова крепко закусил трубку и тоже нырнул.

Отряд ждал сигнала, маски бледно мерцали. Бонд несколько раз выкинул палец вверх, и ближние пловцы понимающе ухмыльнулись. Он перехватил копье пониже, выставил вперед и помчался над низкими грядами.

Теперь только плыть поскорее да ловчее петлять между коралловыми скалами. Отряд рвался вперед, поднимал волну — мелкая рыбешка так и прыскала в сторону, водоросли заколебались сильнее, и, казалось, все море ожило. Через несколько минут Бонд дал знак замедлить ход и выстроиться к атаке и снова осторожно поплыл, до рези в глазах вглядываясь в серый туман. Вот они! В сумраке мелькнул один, другой… Бонд махнул рукой и, нацелив копье, бросился наперерез.

Отряд приближался сбоку, и скоро стало ясно, что заходят они неверно. Спектровцы плыли быстро, как-то уж очень быстро… Только теперь Бонд приметил у каждого за спиной маленькие пропеллеры пневматических ускорителей. По прямой пловец с таким ускорителем передвигается в два раза быстрее, чем просто в ластах, и даже сейчас, петляя меж рифами, приноравливаясь к ходу влекомого торпедой прицепа, спектровцы все равно явно опережали преследователей. «Ударить хотя бы в хвост! Лишь бы не заметили раньше», — твердил про себя Бонд. Как же их много… Он насчитал десять и бросил. И у каждого пневматическое ружье, запасные стрелы. Плохо!

Все ближе и ближе. Бонд оглянулся: прямо за ним идут шестеро, остальные растянулись рваной линией сзади. Спектровцы пока плывут спокойно, не оглядываются. Но вот он поравнялся с последним рядом, накрыл тенью, и кто-то быстро обернулся, потом еще один. Бонд оттолкнулся ногой от кораллового выступа и ринулся вперед. Защититься обернувшийся не успел, копье вонзилось в бок, и его швырнуло на соседа. Бонд метнулся следом, резко выдернул копье, и раненый, уронив ружье, согнулся пополам. Бонд успел еще раз кольнуть в гущу тел, но стрелки уже всполошились и, прибавив обороты на ускорителях, бросились врассыпную. Еще один схватился за лицо и судорожно погреб вверх, видимо, копьем ему раскололо маску. Тут стрела прорвала Бонду костюм на животе, и сразу стало мокро, то ли от воды, то ли от крови. Он увернулся от второй, но на голову ему обрушился приклад, правда, не очень сильно. Все же в глазах на минуту потемнело, и он беспомощно припал к коралловой гряде, помотал головой. Его матросы скользнули мимо, и вдали завязался бой; по воде потянулись черные кровавые облачка.

Бились на просторной площадке, обрамленной коралловыми обломками. В дальнем конце Бонд заметил серебристую торпеду с прицепом, на котором лежала огромная, обернутая резиной сигара. Рядом — несколько человек, и среди них выделяется мощный, высокий, конечно, Ларго. Бонд перевалил за гряду и почти над самым песком поплыл вокруг площадки. Но тут же увидел стрелка — притаившись за выступом, тот целился в кого-то. Лейтеру вцепился в горло другой спектровец; Лейтер отбивался протезом, но привязанный к руке ласт смягчал удары. Бонд ринулся вперед и с ходу метнул копье. Легкое, деревянное, оно в самый момент выстрела лишь слегка задело руку стрелка, но прицел сбило; стрелок развернулся и разъяренно кинулся на Бонда. Копья теперь не достать, и Бонд поднырнул и, как регбист, захватил ногу противника и дернул. Потом дотянулся до лица, сорвал маску. Ослепленный стрелок отчаянно поплыл вверх. Бонда тронули за руку. Лейтер — держится за трубку, лицо искажено. Ясно. Бонд обхватил его, мощно заработал ластами, заспешил наверх. Они вместе прорвали сверкающую пелену, Лейтер выплюнул перекрученную трубку и стал жадно глотать воздух. Надышавшись, сердито велел оставить его в покое и сию секунду нырять. Бонд поднял палец и повиновался.

Теперь он, крадучись, пробирался среди коралловых пиков — надо снова найти Ларго. Там и сям боролись; сверкало лезвие; поднимались пузырьки из оружейного ствола. Один раз он проплыл под матросом с «Манты» — тот лежал на самой поверхности, раскинувшись, лицом вниз. Волосы колыхались в воде, и не было на нем ни маски, ни акваланга, и рот мертво щерился… На дне валялись обрывки черной резины, стрелы. Он подплыл к краю площадки: прицеп по-прежнему стоял там, рядом два стрелка с ружьями наготове. Но Ларго нет. Бонд осмотрелся: луна теперь слабее, и туманные стены будто приблизились; узорная песочная рябь затоптана, смята борцами, и рыбешки в поисках пропитания снуют над взрытым дном, как грачи над пашней. Никого. Борцов разнесло попарно в разные стороны, и, чья берет, неизвестно. А что там, на поверхности? Скоро ли придет спасательная шлюпка с «Манты»? И что делать ему, Бонду, остаться здесь и следить за бомбой?

Задача решилась сама. Справа из тумана вдруг выскочила серебристая торпеда. Верхом на ней, в седле, скрючившись за небольшим плексигласовым щитком, сидел Ларго; в левой руке он сжимал два копья с «Манты», а правую держал на рычаге управления. Ларго подъехал к стрелкам и затормозил. Оба положили ружья, один взялся за муфту прицепа, а другой стал подтаскивать торпеду за руль. Они собираются увезти бомбу… Бросят на глубоком месте или спрячут где-нибудь. То же и со второй бомбой, которая на борту «Летучей». И все, никаких улик! Ларго скажет, что на них напали во время подхода к затонувшему кораблю. Да, были ружья на случай акул, и его люди отстреливались — откуда было знать, что это матросы с американской подлодки, а не соперники по поиску сокровищ? Снова сокровища, и снова ничего не возразишь!

Спектровцы все еще возились с муфтой, никак не могли прицепиться, и Ларго нетерпеливо оглядывался на них. Бонд прикинул расстояние, сжал в обеих руках по стреле и сильно оттолкнулся от скалы.

От одной стрелы Ларго успел увернуться, а другая лишь царапнула по аквалангу. Бонд наплывал прямо на него, тянулся к лицу, и Ларго выпустил копья и быстро прикрыл драгоценную дыхательную трубку руками. Правой он случайно задел рычаг управления, и торпеда вдруг рванула вперед и вверх, унося на себе сцепившихся врагов.

Драться по-настоящему было невозможно, и они беспорядочно молотили друг друга, и каждый отчаянно прикусывал резиновый мундштук. Но у Ларго были свободны обе руки, ведь он прочно сидел в седле, а Бонду приходилось еще удерживаться на торпеде. Уже несколько раз Ларго локтем бил его по лицу, и Бонд едва уворачивался, подставлял подбородок, спасал маску. Сам он свободной рукой доставал лишь до почек и вколачивал в загорелое мускулистое тело удар за ударом.

Торпеда выскочила на поверхность и, сильно задрав нос — Бонд перевешивал, помчала в открытое море. Бонд находился наполовину в воде, и вот сейчас Ларго развернется, схватит обеими ручищами… Бонд решился. Оседлал торпеду и стал сползать вниз, к самому рулю. Приподнялся, между ног просунул руку назад, ухватился за руль и перебросил себя через корму в воду. Только бы не под винт! Винт вращался совсем рядом, в лицо било от него волной, но зато Бонд чувствовал, что торпеда поддается под весом, вот-вот станет вертикально. Он рывком вывернул руль направо и разжал пальцы, чуть не закричав от боли в суставах. А наверху Ларго резко выбило из седла, сбросило в воду…

Кончено! Торпеда для спектровцев потеряна, бомбу увезти не удастся. Теперь лишь бы остаться в живых, уйти от Ларго. Совсем нет сил… Бонд заставил себя нырнуть — спрячется в грядах.

Ларго неспешно нырнул следом, поплыл спокойно, размеренно. Бонд достиг дна и запетлял между рифами. Белая песчаная полоса под ним скоро разделилась надвое, он подумал и поплыл узким коридорчиком, между двумя коралловыми стенами. Там его и накрыла черная тень.

Ларго не стал протискиваться в коридорчик, а поплыл, выжидая, сверху. Бонд посмотрел на него, а тот ухмыльнулся, сверкнул зубами: никуда, мол, не денешься! Бонд сжал ослабевшие пальцы; нет, куда ему против Ларго, мощные жилистые ручищи скрутят его, как куклу…

Внезапно впереди высветилась лагуна, свободная вода, коридор обрывался. Назад не повернешь, слишком тесно, а плыть вперед — значит лишиться защиты рифов. Ловушка. Он остановился, стал на ноги. Пусть Ларго сам зайдет сюда. Бонд глянул: так и есть, противник скользнул поверху к лагуне и, окутываясь искрящимися воздушными пузырьками, опустился на песок лицом к Бонду, вытянул руки и двинулся навстречу. Шагов за десять вдруг посмотрел на коралловую стену, сдернул с нее что-то и еще раз вытянул руку — на ней извивалось теперь восемь пальцев. Осьминог! Ларго снова весело сверкнул зубами, на щеках прорезались ямочки. Свободной рукой он выразительно постучал по маске. Бонд нагнулся и подобрал замшелый камень. Когда залепляют маску осьминогом, очень противно, но и когда разбивают — не сахар. Осьминог — ерунда, только вчера Бонд бродил между сотнями; длинные руки Ларго — вот что страшно.

Ларго сделал один шаг, второй. Бонд попятился, чиркая аквалангом о стены, обдирая костюм. Ларго медленно наступал. Сейчас бросится…

Вдруг позади, в лагуне, мелькнула фигура. Свой? Нет, не в черном костюме, отсвечивает белым. Значит, враг.

Ларго ринулся вперед.

Целя острым камнем в живот, Бонд нырнул у него под рукой, но тот ударил коленом в лицо и тут же шмякнул в маску осьминогом. Потом ухватил обеими руками за шею и поднял перед собой, как ребенка.

Бонд ничего не видел. Скользкие щупальца облепили лицо, обвили мундштук трубки, потянули; кровь стучала в висках, горло сжимали все теснее, он терял сознание…

Медленно он опустился на колени. Как, почему? Неужели его выпустили? Он приоткрыл накрепко зажмуренные глаза и увидел свет. Осьминог, переползший на грудь, тотчас отлепился и перепрыгнул на риф. Впереди лежал и слабо сучил ногами Ларго, из шеи у него торчала стрела. А подле стоял некто — маленький, в руках пневматическое ружье, длинные волосы развеваются вуалью.

Бонд с трудом встал. Шагнул, но колени подогнулись и в глазах потемнело. Он прислонился к рифу, зубы у него чуть разжались, и в рот засочилась соленая вода. «Нет! Держись!» — приказал он себе.

Его взяли за руку. Но глаза у Домино были равнодушные, пустые. Что с ней? Бонд сразу пришел в себя. Тело у нее в крови, в каких-то пунцовых пятнышках. Надо подниматься, погибнут же оба… Он обнял ее и через силу зашевелил ластами; получилось, все-таки ноги слушаются. Еще немного, здесь же неглубоко. Вот и она заработала ластами, помогает.

Они вынырнули, легли распластавшись, и их ласково качнуло волной.

Бледное небо медленно разгоралось; день обещал быть славным.

«ОТДЫХАЙТЕ, МИСТЕР БОНД»

Феликс Лейтер зашел в палату — все в ней бело, стерильно чисто — и тихонько прикрыл за собой дверь. Подошел к кровати, где в полудреме лежал Бонд, и спросил:

— Ну как ты, старик?

— Ничего, сплю все время.

— Доктор к тебе не пускает, но ведь надо же рассказать, чем дело кончилось!

— Валяй, — сказал Бонд равнодушно. Не хотел он про это слушать, вот если б ему рассказали про Домино…

— Я быстренько, а то доктор как раз делает обход, того и гляди, заявится. Значит, так. Мы взяли обе бомбы! Котце, физик, выкладывает все, о чем ни спросишь. Спектровцы-то, оказывается, ребята серьезные, боевики — из СМЕРШа, мафии, гестапо. Тоже всех взяли, кто живой. Вот главарь, Блофельд его зовут, неизвестно где; радио на яхте замолчало, ну и смекнул, наверное. Вообще большая умница — у них в банке уже миллионы лежат, а работают всего пять-шесть лет. После этой операции СПЕКТР должны были распустить, и все бы шито-крыто… Цель для второй бомбы мы угадали — Майами.

— Что, все счастливы?

— Кроме меня. То прими сообщение, то отправь — от нас с рацией уже пар идет! Тебя, между прочим, тоже хорошая пачка шифровок дожидается. Слава богу, сегодня вечером прилетают чины из ЦРУ и вашего управления, вот пусть и расхлебывают, шевелят мозгами, что сообщить прессе; как быть с преступниками; лордом тебя сделать или лучше герцогом, а меня президентом, что ли, выбрать? Ну а нам с тобой не грех и отдохнуть, закатимся куда-нибудь. Слушай, а Домино-то какова! Вот девчонка молодец! Выследили ее со счетчиком, мучили, мерзавцы, — ни словечка не сказала. Потом как-то выбралась через иллюминатор, нашла акваланг, ружье — и в воду. Ларго прикончила и тебя заодно выручила, вот тебе и «слабая женщина»! — Лейтер вдруг насторожился и мягко шагнул к двери. — Чертов доктор топает. Я исчез. — Повернул ручку, прислушался и выскользнул в коридор.

— Феликс, подожди! — отчаянно крикнул Бонд, но дверь уже захлопнулась. Свирепея, он уставился в потолок. Лейтер же не сказал главного — что с Домино, где она? Болтал целый час о пустом! А может, она… Бонд испугался.

Дверь отворилась, на пороге встал кто-то в белом, и Бонд подскочил на постели.

— Что с Домино? — заорал он. — Скажите, что с ней?

Стенгеля не зря почитали в Нассау — он и в самом деле был хорошим доктором. Ему, еврею, пришлось бежать от Гитлера, а то заведовал бы сейчас солидной клиникой где-нибудь в Дюссельдорфе. Но он заведовал багамской, впрочем, выстроенная богатыми пациентами, она была ничуть не хуже. С миллионеров брал дорого, местных лечил за гроши. Болезни богатой старости, слишком большая доза снотворного — к таким пациентам он привык; и вдруг привозят — с множественными ушибами, страшными рваными ранами, а в ране еще и яд, ну точно со старинного побоища. Приказ губернатора, подписка о неразглашении… И доктор Стенгель не расспрашивал ни о раненых, ни о мертвецах: шестерых с американской подводной лодки и десятерых, включая самого владельца, с красавицы-яхты, так долго и мирно стоявшей в гавани.

— Мисс Витали вне опасности, со временем поправится, — спокойно ответил он Бонду. — Сейчас ей нужен отдых.

— Но что с ней?

— Ей нельзя было спускаться под воду, слишком большая нагрузка.

— Нельзя? Почему?

Доктор взялся за ручку двери.

— Вам тоже необходим отдых, вы переутомлены. Каждые шесть часов вам будут давать вот эти таблетки, договорились? Сон — прекрасное лекарство, мы вас быстро поставим на ноги. Главное — отдыхайте, мистер Бонд.

Где-то он уже слышал эту дурацкую фразу, сговорились все, что ли! Бонд вдруг разъярился, соскочил с постели и, пошатываясь, двинулся к Стенгелю.

— Что вы талдычите — отдыхайте, отдыхайте, черт бы вас всех побрал! Скажете вы мне или нет, что с девушкой?! Где она? В какой палате? — Он орал и даже тряс кулаками, но доктор и бровью не повел, знал, что сейчас подействует сильнейшее снотворное.

Наконец Бонд уронил руки и тихо попросил:

— Ну скажите же доктор, пожалуйста. Мне… нужно.

— Извольте, скажу. С мисс Витали обошлись весьма жестоко, у нее множество ожогов, и она очень мучится. А лежит рядом, в четвертой палате, можете зайти к ней, но буквально на минутку. Ей нужно уснуть, и вы тоже вернетесь к себе и ляжете, договорились? — Стенгель открыл дверь.

— Доктор… Спасибо, доктор. — Бонд вышел в коридор; ноги слушались плохо, кружилась голова. Он толкнул дверь соседней палаты и с нарочитой тщательностью, как пьяный, притворил ее за собой. Стенгель пошел по коридору. Ничего, пусть увидятся, этим двоим как раз и нужны нежный взгляд, ласковое слово.

Палата была совсем крошечная, на окне жалюзи, и всюду лежат узкие полоски света. Бонд подошел к постели и опустился на колени. Домино повернулась к нему, запустила ему в волосы руку и подтянула поближе.

— Ты никуда не уходи, — хрипло попросила она. — Останься, ладно?

Не дождавшись ответа, легонько потрясла его.

— Слышишь, Джеймс! Ты останешься тут.

Она почувствовала, как он дернулся, и разжала пальцы. Бонд соскользнул на коврик подле постели. Она осторожно приподнялась, посмотрела: он уже спал, подложив руку под голову, прядь волос упала на лоб.

С минуту она вглядывалась в резковатое, усталое лицо. Потом передвинула подушку на самый край — захочет, сможет еще посмотреть — и закрыла глаза.

Content

Ян Флеминг
Операция «Гром»

«ОТДЫХАЙТЕ, МИСТЕР БОНД»

САНАТОРИЙ «ЛЕСНОЙ»

«ДЫБА»

МЕСТЬ

СПЕКТР

ЧЕМ ПАХНЕТ ФИАЛКА

«ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ!»

ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ

БРАТСКАЯ МОГИЛА

ЯХТА «ЛЕТУЧАЯ»

ДОМИНО

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЦРУ

«МЕНЯ ЗОВУТ ЭМИЛИО ЛАРГО»

МАРТИНИ

МОРЯК ИЗ МЕЧТЫ

ПОДВОДНАЯ РАЗВЕДКА

В ПЕЩЕРЕ КРАСНОГЛАЗЫХ

ЖЕНЩИНА НА ОБЕД

СТИЛЕТ

СТАВКА СДЕЛАНА

ЖАР И ХОЛОД

ПОГОНЯ

ПОДВОДНАЯ БИТВА

«ОТДЫХАЙТЕ, МИСТЕР БОНД»