Агата Кристи

ТАЙНЫ ПАНСИОНАТА

Глава I

Эркюль Пуаро нахмурился:

— Мисс Лемон!

— Да, мистер Пуаро, — ответила секретарь известного частного детектива.

— В этом письме вы сделали три ошибки!

В голосе Пуаро звучали тревога и изумление. Он привык к тому, что секретарь была образцом аккуратности, как привык также к тому, что она никогда не болела, не уставала, не огорчалась. Мисс Лемон была как бы автоматом — секретарем безупречным, помнившим все, справлявшимся со всем. Она и камердинер Джордж управляли жизнью Пуаро с точностью счетно-решающих устройств. Но в это утро случилось невероятное: печатая простейшее письмо, мисс Лемон сделала три ошибки и, более того, даже не заметила их.

Протягивая ей обличающий документ, Пуаро не был раздражен, он был озадачен.

Мисс Лемон взяла письмо, взглянула на него, и Пуаро впервые за всю их долгую совместную работу увидел, как она покраснела. Краска залила лицо до корней седых волос и сделала его еще более невыразительным.

— О, боже! Я не представляю, как это могло случиться! Все, очевидно, из-за моей сестры!

— Вашей сестры?

Пуаро искренне удивился. Он и не подозревал о существовании сестры. Ему и в голову не приходило, что у мисс Лемон могут быть какие-то родственные связи, семейные заботы.

— Так вы говорите — из-за вашей сестры? — переспросил он. Мисс Лемон энергично кивнула:

— Да. Но вряд ли я когда-нибудь говорила вам о ней. Почти вся ее жизнь прошла в Сингапуре. Ее муж был коммерсантом, торговал каучуком.

Пуаро внимательно слушал, и его заинтересованность побудила мисс Лемон рассказывать дальше.

— Потеряв мужа четыре года назад, сестра осталась бездетной вдовой и переехала в Лондон. Она довольно состоятельна, ее средств вполне достаточно для жизни даже с некоторым комфортом.

Мисс Лемон помолчала немного, затем продолжала:

— Но дело в том, что сестра чувствует себя очень одинокой. Ее долго не было в Англии, у нее здесь нет друзей. Видимо, поэтому полгода назад сестра решила поступить на службу.

— Вот как!

— Да. Она устроилась в пансионат для студентов. Владелица его наполовину гречанка. Ей требовалась экономка, в обязанность которой входит присмотр за вещами жильцов… Сестра стала работать там. Это в очень старомодном доме на Хикори-роуд. Может быть, вы знаете…

Нет, Пуаро не знал улицы.

— Дом заново отделан и хорошо выглядит. Сестре нравится там. В ее личном распоряжении спальня, гостиная, крохотные ванная комната и кухонька.

Мисс Лемон в нерешительности замолчала, но Пуаро, шумно вздохнув, ободряюще кивнул. Он понял, что должно последовать продолжение, так как все, что он узнал сейчас, было таким обычным, что не могло служить причиной для тревоги. Ободренная мисс Лемон продолжала:

— Когда сестра сообщила о решении поступить на работу, я не сразу поняла, зачем ей это нужно, но ее доводы убедили меня. Видите ли, она никогда не имела привычки сидеть сложа руки, образцово вела хозяйство, была очень практичной, не швырялась деньгами. Жалование у нее здесь невелико. Но и работа ведь не тяжела. Она всегда умела ладить с молодежью, а, прожив долго за границей, научилась к тому же хорошо разбираться в сложности расовых взаимоотношений. Она умеет прощать людям их маленькие слабости. Должна вам сказать, что в пансионате живут студенты многих национальностей.

— Это теперь не редкость, — заметил Пуаро.

— Моя сестра умело заботится о своей патронессе. Миссис Николетис — женщина темпераментная и, к сожалению, страшно непостоянная. Временами она очаровательна, но иногда, извините меня, совершенно невыносима. Она считает себя компетентной во всем, а между тем часто бывает абсолютно непрактична и нуждается в совете. Моя же сестра — не из тех, кто позволяет помыкать собой. Да, она умеет защитить свое достоинство, но при этом никогда не настаивает на какой-нибудь чепухе.

Пуаро понимающе кивнул. Из рассказа своей секретарши он понял, что у ее сестры тоже твердый характер, хотя, вероятно, и смягченный замужеством и жарким климатом Сингапура. И еще в ней есть та же невозмутимость и твердость духа, какими обладает мисс Лемон.

— Так ваша сестра решила работать? — спросил он, чтобы направить рассказ в более определенное русло.

— Да. Полгода назад. Она переселилась на Хикори-роуд. Работа в целом ей нравится. Она находит ее даже интересной.

Пуаро стал слушать несколько рассеяно. История сестры мисс Лемон все еще не вызвала в нем профессионального интереса.

— Но с некоторых пор, — вдруг услышал он, — сестра стала очень сильно беспокоиться…

— Почему? — насторожился Пуаро.

— Как вам сказать, мистер Пуаро? Кое-что ей стало не нравиться.

— Там живут студенты обоего пола? — деликатно намекнул Пуаро.

— О, нет, мистер Пуаро, это совсем не то, что вы думаете. Это серьезнее. Там стали пропадать вещи.

— Пропадать? Вот как!

— Да! И пропажи какие-то странные… В общем, много загадочного в этом деле.

— Полицию вызывали?

— Нет еще. Моя сестра думает, что в этом не будет необходимости. Она успела полюбить молодежь, особенно некоторых, поэтому надеется разобраться сама.

— Я понимаю вашу сестру, — сказал Пуаро задумчиво, — но это своего рода риск. Похвально надеяться на свои силы, но… А что вы сами думаете по этому поводу?

— Я совершенно не понимаю, что там происходит. Некоторые факты просто невозможно объяснить… Не нравится мне все это!

Пуаро молча кивнул и подумал про себя, что виной всему, очевидно, ахиллесова пята мисс Лемон — ее воображение, вернее, полное отсутствие всякого воображения, факты были ее стихией. Ее память хранила их в идеальном порядке, и среди них она чувствовала себя уверенно. Перед непонятным она терялась, а взлеты человеческой фантазии были ей совершенно чужды.

— Может быть, это не обычное воровство, а клептомания?

— Не думаю. Я много читала по этому вопросу, — сказала мисс Лемон, — но я не помню, чтобы у кого-либо из авторов было описано что-нибудь подобное, похожее на этот случай.

Пуаро молчал минуты полторы. Было непонятно, передалось ли ему беспокойство сестры мисс Лемон или он задумался о чем-то своем. В рассказе мисс Лемон ему почудилось что-что привлекательное, сулящее разминку.

— Мисс Лемон, а как вы посмотрите на то, чтобы пригласить вашу сестру к нам на чашку чаю? Я мог бы, наверное, ей немного помочь.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Пуаро. Вечерами сестра свободна.

— Тогда давайте на завтра же назначим встречу, если вы не имеете ничего против.

На следующий день к приезду сестры мисс Лемон был сервирован стол. Джордж — камердинер мистера Пуаро точно выполнил все указания относительно чая и сэндвичей.

Глава II

Миссис Хаббард была очень похожа на свою сестру, но ее кожа смуглее, а фигура полнее, прическа современнее, манеры мягче. Только глаза на круглом добром лице были такими же проницательными, как те, что блестели за стеклами пенсне мисс Лемон.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Пуаро, что вы пригласили меня, — сказала она, — сэндвичи такие вкусные. Я съела их, наверное, больше, чем следует.

— Налить вам еще чаю, миссис Хаббард?

— Да, пожалуйста, полчашечки.

— Сначала подкрепимся, — улыбнулся Пуаро, — затем займемся делами. — Он посматривал на миссис Хаббард очень дружелюбно и молодецки подкручивал свои черные усы.

— Знаете, — сказала миссис Хаббард, — Филисити много рассказывала мне о вас и очень верно нарисовала ваш портрет.

После некоторого недоумения Пуаро понял, что христианское имя Филисити, обозначающее «блаженство», принадлежит суровой мисс Лемон.

— Правда, ее всегда очень мало интересовали люди и их поступки… — проговорила она и, очевидно, по рассеянности снова взяла с тарелки сэндвич. — А меня очень беспокоит все, что у нас происходит.

— Можете ли вы объяснить мне поточнее причину нашего беспокойства?

— Да, могу. Было бы естественно, если бы пропадали деньги или драгоценности, но то, что исчезает у нас, может быть связано или с клептоманией, или с каким-то мошенничеством. Я составила список пропавших вещей.

Она открыла сумочку и вынула маленький блокнот. На одном из его листочков было написано:

бальная туфля (одна из новой пары),

браслет,

кольцо с бриллиантом (найденное затем в тарелке с супом),

пудреница,

губная помада,

серьги (дешевые),

стетоскоп,

старые фланелевые брюки,

электролампы,

коробка с шоколадом,

шелковый шарф (найден изрезанным на куски),

рюкзак (тоже изрезан),

борная кислота,

порошок для мытья ванны,

поваренная книга.

Пуаро прочитал и с удовольствием хмыкнул:

— Прелестно!

Затем он весело воскликнул:

— Совершенно очаровательный список! Поздравляю вас, миссис Хаббард!

— Но с чем, мистер Пуаро? — недоуменно спросила она.

— Поздравляю вас с тем, что вам пришлось столкнуться с такой интересной проблемой! Список напомнил мне игру «хикори, дикори, док», которой, помните, мы увлекались в детстве. Игра заключалась в том, чтобы каждый из играющих запоминал предметы, называемые по очереди всеми играющими, в той последовательности, в какой они были названы. Это было трудно, так как чаще всего слова, стоящие рядом, не имели между собой по смыслу ничего общего. Например: кусочек мыла, белый слон, опрокинутый стол. Такой набор слов, как я помню, был у нас однажды. Трудность запоминания заключалась именно в бессвязности, в отсутствии какого-либо родства между ними. Так же, как и в вашем списке. В той детской игре был победителем тот, кто все верно запомнил.

— Я уверена, что вы мистер Пуаро, всегда были победителем, — серьезно заметила мисс Лемон.

— Это действительно так, — сказал он, — в конце концов, самые хаотичные сочетания можно привести в порядок, если связать их какими-нибудь дополнительными словами. Например, так: кусочком мыла я хочу вымыть белого слона, который стоит на опрокинутом столе, и так далее.

— Может быть, вы проделаете то же самое с вещами моего списка? — попросила миссис Хаббард.

— Попробую! — воскликнул Пуаро. — Начнем так: молодая леди с туфелькой на правой ноге надела браслет на левую руку, затем, взяв пудру и губную помаду, привела себя в порядок и пошла в столовую обедать. Там она уронила кольцо в тарелку с супом… В общем, весь ваш список я могу воспроизвести на память. Но нам нужно не это. Мы должны выяснить, действительно ли здесь наблюдается просто хаотичность или есть какая-то система и зависимость между похищенными вещами. Логика, так сказать. Тут необходим тщательный анализ. Поэтому прежде всего изучим список пропавших вещей.

Пуаро задумался.

— Мое внимание, — сказал он, — привлекло следующее: большинство похищенных вещей не представляет ценности, за исключением стетоскопа и кольца с бриллиантом. А кольцо дорогое? — обратился он к миссис Хаббард.

— Трудно сказать, мистер Пуаро. В середине его — крупный солитер, а по краям несколько мелких бриллиантов. Мисс Лейн была очень огорчена потерей кольца, и все мы почувствовали большое облегчение, когда в один прекрасный день кольцо было обнаружено в тарелке с супом.

— По-моему, факт его похищения и затем возврата очень существен. Пропажа губной помады или пудреницы — еще не повод для обращения в полицию. А кольцо с бриллиантами — совсем другое дело. Тут уже возникла опасность вызова полиции. Поэтому кольцо и было возвращено.

— Но зачем же нужно было сначала украсть его, а потом возвращать?

— Это пока неясно, — сказал Пуаро. — Займемся классификацией украденных предметов. Но сначала скажите мне, что собой представляет эта мисс Лейн, у которой украли кольцо?

— Патриция очень милая, серьезная и воспитанная девушка, но, знаете, довольно невзрачная. Изучает археологию. Кольцо обнаружилось в тарелке мисс Валерии Хобхауз. Это интересная брюнетка, очень умна, злоязычна, работает в салоне красоты.

«Итак, Патриция Лейн приятная, но серенькая, — отметил про себя Пуаро. — А Валерия хороша и обладает индивидуальностью».

— А кому принадлежал украденный стетоскоп?

— Лену Бейтсону, студенту-медику. Этот был попросту взбешен. Он очень вспыльчив, но быстро отходит, хотя, вообще-то, он довольно добрый малый.

— А кому принадлежали фланелевые брюки?

— Колину Мак-Неббу. Брюки были совсем старые, изношенные.

— Таким образом, мы видим, что некоторые вещи не имело смысла похищать, но, возможно, что и их кража имеет смысл. Перейдем к вечерним туфлям. Украдена одна из новой пары. Чьи это туфли?

— Сэлли Финч. Студентки из Америки.

— А может быть, она ее куда-нибудь засунула. Кому нужна одна туфля?

— О нет. Мы перевернули все вверх дном. Мисс Финч собиралась идти на вечер, надела вечернее платье и без этих туфель никак нельзя было обойтись. Это была ее единственная выходная пара.

— Итак, эта пропажа поставила ее в затруднительное положение и огорчила. Может быть, в этом что-что есть…

Немного помолчав, Пуаро продолжал:

— Остаются изрезанные на куски рюкзак и шелковый шарф. Здесь нельзя усмотреть ни тщеславия, ни корысти, но явно проявилась злобная воля, чей был рюкзак?

— Рюкзаки есть почти у всех студентов. Они ведь часто на каникулах путешествуют, пользуясь попутными машинами. И рюкзаки покупают в ближайшем магазине. Рюкзаки трудно отличить один от другого. Но этот, кажется, принадлежал тоже Лену Бейтсону, как и стетоскоп. А шарф — Валерии.

Пуаро закрыл глаза. Перед его мысленным взором предстал настоящий калейдоскоп из людей и событий. Однако он хорошо знал, что все уложится в определенную систему. Только с чего начать?

— Начнем с вечерней туфли, — сказал он. — Мисс Лемон, возьмите оставшуюся туфлю и отправляйтесь в бюро находок на Бейкер-стрит. Скажите, что вы оставили туфлю в метро. Посмотрим, что из этого получится.

Глава III

Дом на Хикори-роуд фактически представлял собой не один, а два дома — 24 и 26, соединенные в нижней части таким образом, что на первом этаже образовались большие гостиная и столовая, две гардеробных и конторка. А наверх вели две раздельные лестницы в наглухо разделенные этажи.

Девушки занимали комнаты в правой части дома, т. е. в бывшем ранее доме 26, молодые люди — в левой части, бывшей домом 24.

Миссис Хаббард вошла в дом. Навстречу ей показалась легкая и грациозная, хотя и довольно высокая, брюнетка — Валерия Хобхауз.

— Миссис Николетис просила вас зайти к ней, — сказала она дружелюбно.

Приближаясь к комнате миссис Николетис, миссис Хаббард подумала: «Наверное, опять на нее нашло», — и открыла дверь. Хозяйка сидела на диване и курила. Это была крупная пожилая, но хорошо сохранившаяся брюнетка, с капризным ртом и огромными карими глазами.

— Итак, вы явились, — со злостью выговорила она. — Это чудовищно! Чем вы кормите этих студентов?

Она потрясла в воздухе пачкой счетов.

— Они получают сытный завтрак и приличную еду вечером. Пища простая, но питательная. Все это очень экономно.

— Экономно! Вы смеете говорить мне это? Ведь я почти разорена!

— Ну, полноте! Пансионат дает вам хороший доход, — спокойно сказала миссис Хаббард.

— Не смейте разговаривать со мной таким тоном! — для начала взвизгнула Николетис, а затем на голову миссис Хаббард посыпался настоящий град упреков.

«Она может свести с ума», — пробормотала про себя миссис Хаббард и, не обращая больше внимания на брань, направилась в свою комнату. Ей хотелось отдохнуть, но насладиться покоем было не суждено. В коридоре ее поджидала темнокожая девушка-мулатка.

— Я бы хотела поговорить с вами, миссис.

— О, пожалуйста, Элизабет, я слушаю.

Миссис Хаббард была немного удивлена. Элизабет Джонстон — студентка с Ямайки, изучавшая в Англии право, очень трудолюбивая и способная, была выдержанной и замкнутой. Она и сейчас вполне владела собой, но миссис Хаббард уловила легкую дрожь в ее голосе.

— Что-нибудь случилось?

— Да. Очень прошу вас, зайдите ко мне в комнату.

Они поднялись на верхний этаж. Элизабет подвела миссис Хаббард к столу.

— Вот мои конспекты, — сказала она, — результат нескольких месяцев напряженного труда. Взгляните, что с ними сделали!

Тетради были залиты чернилами, пропитавшими насквозь все листы. Чернила еще не успели высохнуть.

— Это сделали, когда меня не было в комнате, и не моими чернилами. Мои стоят нетронутыми на полке. Кто-то принес сюда свои чернила и сделал это умышленно.

Миссис Хаббард была потрясена.

— Право, я не знаю, что и сказать. Это просто подло и возмутительно. Может быть, у вас есть какие-либо подозрения?

Девушка сразу же ответила:

— Вы видите, чернила зеленого цвета. Ими пользуются довольно редко. У нас ими пишет только Нигель Чэпмен.

— Придется выяснить. Очень сожалею, Элизабет, что так случилось, но постараюсь сделать все, чтобы найти виновного.

В общей гостиной она застала Валерию, Патрицию и Нигеля — худощавого миловидного молодого человека с белокурой лохматой шевелюрой.

— Случилась большая неприятность, — обратилась к ним миссис Хаббард. — Нигель, я бы хотела, чтобы ты помог мне разобраться. Кто-то нарочно залил чернилами конспекты Элизабет. Причем чернила зеленого цвета. А ведь только ты, Нигель, пишешь такими чернилами. Признавайся. Это твоих рук дело?

— Что вы? Я? О, нет! Я, конечно, люблю иногда позлить людей, но на такую мерзкую проделку не способен. А что касается чернил, то я держу их здесь, на полке.

Он подошел к полке, взял флакон и присвистнул:

— Вы правы, миссис Хаббард, флакон почти пуст. А он ведь был полным еще вчера, когда я наполнял ручку.

Патриция сказала сердито:

— Нельзя подозревать Нигеля только потому, что это его чернила…

— Тем не менее, согласитесь, что это уже выходит за границы шутки, — сказала Валерия, обменявшись взглядом с миссис Хаббард, — и следует что-что предпринять.

— Кое-что будет предпринято, — сухо и твердо сказала миссис Хаббард.

Глава IV

— Вот она, мистер Пуаро!

Мисс Лемон положила небольшой бумажный сверток перед Пуаро. Он развернул бумагу и увидел изящную серебряную туфельку.

— Оказалась в бюро находок, как вы и говорили.

— Хорошо. Эта удача избавляет нас от лишних хлопот, — сказал Пуаро, — а, кроме того, находка подтверждает некоторые мои догадки.

— Я не сомневаюсь, — произнесла мисс Лемон без дальнейших рассуждений, так как от природы была нелюбопытна.

Однако мисс Лемон относилась серьезно к семейному долгу. Она попросила:

— Если вам нетрудно, мистер Пуаро, прочтите, пожалуйста, письмо от сестры. У них произошли новые события.

Последняя фраза была произнесена многозначительно. Она протянула ему письмо, и Пуаро, быстро прочитав его, попросил немедленно соединить его по телефону с миссис Хаббард.

Через минуту мисс Лемон подала ему трубку.

— Миссис Хаббард?

— Да, мистер Пуаро. Очень любезно с вашей стороны было позвонить мне. Я была весьма…

— Откуда вы говорите? — прервал ее Пуаро.

— Из дома, разумеется, Хикори-роуд, 26.

— Есть ли у телефона отводная трубка?

— Я понимаю, что вы имеете в виду… Это и есть отводная трубка. Основной телефон находится внизу, в холле. Но сейчас никого из студентов нет дома. Кухарка ушла на рынок, Джеронимо — ее муж — итальянец, он почти не понимает английского языка, уборщица глухая, и я уверена, что она не станет подслушивать.

— Очень хорошо. Значит, я могу говорить свободно. Скажите, бывают ли у вас в пансионате лекции или кинофильмы? Ну, вообще какие-нибудь развлечения?

— Иногда бывают. Недавно у нас гостила путешественница мисс Велтраут. Она показывала слайды. Потом устраивался вечер в пользу дальневосточных миссий… Только тогда многие студенты ушли.

— Ага! Так вот, на сегодняшний вечер вы уговорили детектива Пуаро, у которого работает ваша сестра, прийти в пансионат и рассказать студентам о наиболее интересных случаях из его практики.

— Это будет очень мило… А вы думаете, что…

— Я не думаю, я уверен!

В тот вечер студенты, войдя в холл, увидели на доске у двери небольшое объявление:

«Мистер Эркюль Пуаро — знаменитый частный детектив — любезно согласился сегодня вечером провести беседу о теории и практике раскрытия преступлений. Рассказ свой он дополнит описанием наиболее интересных случаев из своей практики».

Студенты комментировали предстоящее событие по-разному.

— Что это за частный детектив?

— Никогда не слышал о нем.

— А я слышал. Рассказывали, что один человек был приговорен к смерти по обвинению в убийстве своей служанки, но Пуаро в последний момент спас его, обнаружив истинного преступника.

— Это звучит!

— По-моему, будет занятно.

— Колин! Тебе должно понравиться. Ты ведь помешан на криминальной психологии.

— Я не уверен, но не отрицаю, что было бы неплохо побеседовать с человеком, часто имеющим дело с преступниками.

Обедали в половине восьмого, и большинство студентов были уже на местах, когда миссис Хаббард вошла в сопровождении невысокого, довольно полного пожилого человека с подозрительно черными волосами и пышными усами, которые он то и дело самодовольно подкручивал.

— Вот наши студенты, мистер Пуаро. Позвольте представить мистера Эркюля Пуаро, который любезно согласился побеседовать с нами.

После обмена приветствиями миссис Хаббард усадила Пуаро за общий стол. Обед подавал невысокого роста подвижный слуга-итальянец. Когда принялись за спагетти и мясные биточки, девушка, сидевшая справа от Пуаро, робко заговорила с ним.

— Это, правда, что сестра миссис Хаббард работает у вас?

— Да. Мисс Лемон работает у меня секретарем уже много лет. — Затем он шутливо добавил:

— Она самая деловая женщина на свете. Я иногда даже побаиваюсь ее.

— О, я понимаю. Я думала…

— Что же вы думали, мадемуазель?

Он отечески улыбнулся и при этом отметил про себя: «Миловидна, чем-то озабочена, не очень сообразительна и, кажется, даже чем-то испугана».

Потом он спросил:

— Могу ли я узнать, как вас зовут и что вы изучаете?

— Селия Остин. Я не учусь. Работаю в аптеке больницы Св. Екатерины.

— Работа интересная?

— Не знаю, как вам сказать… — Ее голос прозвучал неуверенно.

— А остальные… Не могли бы вы рассказать мне кое-что о них?

— Слева от миссис Хаббард сидит Нигель Чэпмен, он изучает историю средних веков и итальянский язык в университете. Рядом с ним, в очках Патриция Лейн. Она готовит дипломную работу по археологии. Высокий рыжеволосый парень — Лен Бейтсон. Он студент-медик, а темноволосая девушка — Валерия Хобхауз. Она работает в салоне красоты. Рядом с ней сидит Колин Мак-Небб. Он аспирант на кафедре психиатрии.

Ее голос чуть-чуть изменился, когда она заговорила о Колине. Пуаро внимательно взглянул на нее и заметил, что она немного покраснела.

«Влюблена и не способна это скрыть», — подумал он и заметил, что молодой Мак-Небб ни разу не взглянул на Селию, поглощенный разговором со своей соседкой — смешливой рыжеволосой девушкой.

— Колин разговаривает с Сэлли Финч. Она американка. Рядом с ней француженка Женевьева. Она изучает английский, так же, как ее сосед Ренэ Халл. Маленькая блондинка — Джин Томлинсон. Она физиотерапевт в больнице Св. Екатерины. Африканца зовут Акибомбо. Он очень милый парень. За ним сидит Элизабет Джонстон. Она с Ямайки, учится на юридическом факультете.

— Благодарю вас. И вы все ладите между собой? Не ссоритесь?

Это было сказано шутливым, легкомысленным тоном, маскирующим серьезность вопроса. Селия ответила:

— Мы все слишком заняты, чтобы терять время на ссоры, хотя… вот разве Нигель любит позлить некоторых. И Лен Бейтсон часто выходит из себя. Иногда он буквально бесится, хотя на самом-то деле он добрый и славный.

— Колин Мак-Небб? Он тоже выходит из себя?

— О нет! Колин лишь поднимает брови, стараясь показать, что все его лишь забавляет.

— Понятно. А вы, девушки, не ссоритесь?

— Нет, мы ладим.

— Спасибо, мисс Остин.

Пуаро повернулся к миссис Хаббард и вскоре увлекся разговором с ней и Нигелем Чэпменом. Нигель вызывающе заявил, что преступление — это одно из творческих проявлений личности и что в действительности настоящие подонки — это полицейские, которые выбирают эту профессию из-за тайного садизма. Пуаро и, как он заметил, миссис Хаббард, не принимали всерьез рассуждения этого лица, но их забавляло, как соседка Нигеля — девушка в очках — с отчаянием пыталась превратить в шутку его рискованные замечания, казавшиеся ей слишком безнравственными.

Однако Нигель совершенно ее не слушал, продолжая с жаром доказывать свои «идеи».

— Все вы, современные молодые, думаете только о политике и психологии, — сказала миссис Хаббард. — Когда я была молодой, мы были куда более легкомысленными. Мы веселились, много танцевали… Кстати, если отвернуть ковер и гостиной, будет достаточно места, чтобы потанцевать под радио. Все-таки очень жаль, что вы никогда не танцуете.

Патриция Лейн сказала серьезно:

— Видите ли, миссис Хаббард, нам приходится так много заниматься, что на развлечения не остается времени.

— Но, дорогая, юность бывает лишь один раз в жизни.

После спагетти последовал шоколадный пудинг, а затем все перешли в гостиную, где на столике стояли кофейник и чашки. Все желающие сами наливали себе кофе.

Затем Пуаро попросили начать беседу. Ему всегда было приятно слышать свой голос, и он заговорил с обычным апломбом. В течение часа он то в серьезном, то в шутливом тоне вспоминал те случаи из своей практики, которые легко было преподнести в преувеличенном виде. Особенно эффектно прозвучал рассказ о том, как, разгадав намерение одного богатого промышленника отравить свою жену, чтобы жениться на красивой молодой секретарше, Пуаро предотвратил преступление.

Он закончил рассказ словами:

— Предупредить преступление, как и заболевание, всегда легче, чем наказать преступника или лечить больного. Наша цель — предотвращать убийства и другие преступления, не ожидая, когда они совершатся.

Студенты восторженно аплодировали. Пуаро раскланялся, но едва он сел, как Колин Мак-Небб сказал:

— А теперь, мистер Пуаро, вы, может быть, скажете, для чего вы здесь?

В напряженной тишине укоризненно прозвучал голос Патриции:

— Колин…

— Ладно, — отмахнулся тот, — лучше начистоту. Рассказ был интересен, но ведь мистер Пуаро пришел по делу, а не для того, чтобы позабавить нас.

— Признаюсь, что миссис Хаббард оказала мне честь, сообщив, что определенные события, происходящие здесь у вас, причиняют ей беспокойство, — ответил Пуаро на вопрос Колина.

— Итак, все мы под подозрением?

— А ты, Лен, только сейчас допер? — нарочито ласково произнес Нигель.

Миссис Хаббард решительно объявила:

— Это я попросила мистера Пуаро побеседовать с вами. Но мне очень важно также выслушать его мнение относительно наших дел. Ведь надо же что-что предпринимать! И не хочется обращаться в полицию.

Поднялся невообразимый гвалт. Женевьева взорвалась с чисто французской экспансивностью:

— Это позор — идти в полицию!

Каждый кричал что-что свое. Спор все более разгорался. Никто уже не обращал внимания на Пуаро. Наконец Лен Бейтсон решительно крикнул:

— Да перестаньте вы все кричать! Послушаем, что скажет мистер Пуаро о наших делах.

Шум прекратился.

— Я познакомила мистера Пуаро со всеми фактами, — сказала спокойно миссис Хаббард. — Надеюсь, вы не будете возражать, если он поговорит с каждым из вас лично?

Пуаро галантно поклонился ей и вытащил из кармана пару туфель, которые протянул Сэлли Финч.

— Ваши туфли, мадемуазель.

— Обе?! Но одна же была потеряна. Где вы нашли ее?

— В бюро находок.

Впечатление было произведено. Все недоуменно смотрели на Пуаро.

— Но как вы догадались, что она там?

— Это результат дедукции. Я подумал: кто-то похитил ее из вашей комнаты. Зачем? Ведь не для того, чтобы носить ее или продать! В доме ее не оказалось, хотя все перевернули вверх дном, следовательно, ее унесли из дома или уничтожили. Нужно было проверить это. Мне пришло в голову, что проще всего оставить сверток с туфелькой и метро или автобусе. И моя догадка подтвердилась. Ну, а теперь, если вы действительно хотите знать мое мнение, немедленно обратитесь в полицию. И чем скорее, тем лучше.

Глава V

Заявление Пуаро было неожиданным. Наступила напряженная тишина.

Воспользовавшись минутным замешательством, миссис Хаббард увела Пуаро к себе.

— Я полагаю, вы правы, мистер Пуаро. По-видимому, следует вызвать полицию. Но мне кажется, что об этом не нужно было говорить так открыто. Теперь виновник, кто бы он ни был, предупрежден.

У Пуаро были свои соображения на этот счет.

— Возможно, возможно… Но меня это не пугает, — сказал он многозначительно.

В это время послышался настойчивый стук и в дверях возникла фигура Колина Мак-Небба, по обыкновению нахмуренного и с неизменной трубкой в зубах.

— Занятная была беседа, — сказал он снисходительно. — Не стану отрицать, у вас большой и разнообразный опыт, но извините меня, ваши методы и идеи безнадежно устарели.

— Право, Колин, — возмутилась миссис Хаббард, — ты очень груб.

— Я не хотел никого обидеть, но надо бы внести ясность. Преступление и наказание. Дальше этого ваши представления не идут?

— На мой взгляд, они идут в естественной последовательности, — спокойно заметил Пуаро.

— Вы становитесь всегда на одну и ту же ограниченную точку зрения законности, более того, законности в ее наиболее устаревшем виде. В наше время даже правосудие должно быть в курсе новейших психологических теорий и причинности преступлений. Причины побуждения — вот что самое важное, мистер Пуаро!

— Я, безусловно, согласен с вами.

— Поэтому нам нужно прежде всего разобраться в причинах того, что же происходит в этом доме. Ведь должны же быть убедительные мотивы для подобных действий. Между прочим, я очень интересуюсь именно этими аспектами, так как занимаюсь в аспирантуре по психиатрии и психологии. Нам приходится сталкиваться с самыми сложными и удивительными случаями, и я хотел бы указать вам, мистер Пуаро, на то, что нельзя объяснить преступление доктриной первородного греха или умышленным пренебрежением к законам страны. Необходимо разбираться в психических корнях преступления. Только это поможет правильно решить проблему борьбы с преступностью.

Пуаро усмехнулся:

— Конечно, мои идеи несколько устарели, и я готов выслушать вас, мосье Мак-Небб.

Колин был приятно удивлен.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Пуаро. Я попытаюсь изложить свою мысль, пользуясь простейшими понятиями. Начнем с пары туфель, которую вы сегодня вернули Сэлли. Была украдена одна туфля. Понимаете ли вы, в чем тут смысл? Здесь мы определенно сталкиваемся с «комплексом Золушки». Помните в сказке: добрая фея отправляет Золушку на бал во дворец Принца. Часы бьют полночь, и ее роскошное платье превращается в лохмотья; она поспешно убегает, оставив одну туфельку. Наш похититель, видимо, бессознательно сравнивает себя с Золушкой.

Перед нами крушение надежд, зависть, чувство неполноценности. Девушка похитила туфельку. Зачем? Ее внутреннее побуждение очевидно. Она хочет, чтобы Принц обратил на нее внимание. Важно и то, что туфля украдена у привлекательной девушки, собирающейся на бал. И все другие пропавшие вещички — атрибуты женского туалета: пудреница, губная помада, серьги, браслет, кольцо. Ее интересует не ценность похищенных вещей, а сами вещи.

— Но ведь среди вещей было довольно дорогое кольцо с бриллиантом, — напомнил Пуаро.

— Оно было возвращено.

— А поваренная книга?

— Это символ семейной жизни и домашнего очага.

— Ну, а что вы думаете по поводу опрокинутых чернил и изрезанного шарфа? Это не вызывает у вас беспокойства?

Внезапно от самоуверенной манеры Колина не осталось и следа.

— Очень даже. Поверьте мне, это вызывает самое серьезное беспокойство. Ее нужно лечить — и немедленно. Но я хочу подчеркнуть, что речь идет о медицинском лечении. Полиции тут делать нечего. Бедняжка даже не подозревает, как всё это серьезно. Я бы…

Пуаро прервал его:

— Значит, вы знаете, кто это?

— У меня есть серьезные подозрения.

Пуаро тихо и как бы обобщая проговорил:

— Девушка, не пользующаяся успехом у молодых людей, застенчивая, любящая, чувствующая себя одинокой, несчастной…

В это время раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказала миссис Хаббард. Это была Селия Остин.

— А! — проговорил Пуаро, кивнул, — вот именно — мисс Селия.

В глазах Селии, устремленных на Колина, было страдание.

— Я не знала, что вы здесь. Я пришла… — Она повернулась к миссис Хаббард. — О, пожалуйста, не посылайте за полицией. Это я. Я взяла все эти вещи. Я сама не знаю, зачем… Я не хотела… Это получилось само собой.

Она повернулась к Колину.

— Теперь вы знаете, какая я… И, наверное, перестанете со мной разговаривать. Я знаю, что я ужасная…

— О, нисколько, — поспешил заверить Колин. Его голос звучал тепло и дружелюбно. — Ты немножко запуталась, вот и все, у тебя было нечто вроде болезни. Если ты доверишься мне, Селия, то я скоро поставлю тебя на ноги.

— О, Колин, это правда?

Селия посмотрела на него с нескрываемым обожанием.

— Я так ужасно страдала.

Он взял ее за руку.

— Ну, теперь не нужно больше беспокоиться. — И, сурово взглянув на миссис Хаббард, продолжал: — Я надеюсь, что больше не будет этих глупых разговоров о полиции. Ни одна из украденных вещей не имеет ценности, а кроме того, все, что взято, будет возвращено.

— Между прочим, куда вы дели стетоскоп? — спросил Пуаро. Селия покраснела.

— Я не брала никакого стетоскопа. Зачем он мне нужен? И это не я облила чернилами конспекты Элизабет. Я бы никогда не поступила так низко.

— Однако это вы изрезали шарф мисс Хобхауз, мадемуазель?

Селия растерялась. Она сказала неуверенно:

— Это совсем другое дело. То есть Валерия ничего не имела против.

— А рюкзак?

— О, я не трогала рюкзак. Это сделал кто-то в припадке сильного гнева.

Пуаро взял список.

— Скажите мне, только чистую правду: что тут дело наших рук и что — нет?

Селия взглянула на список и тотчас же ответила:

— Я ничего не знаю о рюкзаке, о лампочках, о борной кислоте, о порошке для мытья ванной, а кольцо было взято по ошибке. Как только я узнала, что оно ценное, я его тотчас вернула.

— Понятно.

— Право, я не хотела быть нечестной. Только…

— Что «только»?

Во взгляде Селии мелькнула настороженность.

— О, я не знаю. Право, не знаю. Все это так запутано.

Колин решительно прервал ее:

— Я был бы очень благодарен вам, мистер Пуаро, если бы вы прекратили этот допрос. Я обещаю, что это никогда не повторится. С этого момента я беру на себя ответственность за нее.

— О, Колин, вы так добры ко мне!

— Я хотел бы, чтобы ты рассказала мне побольше о себе, Селия. Например, о своей семье. Твои отец и мать ладили между собой?

— Нет… дома было ужасно…

Но тут властно вмешалась миссис Хаббард.

— Этого вполне достаточно, — сказала она. — Я рада, Селия, что ты призналась. Твои поступки вызвали много тревоги и беспокойства, и тебе должно быть стыдно. Но я верю, что не ты залила чернилами тетрадь Элизабет. А теперь вы оба уходите — и ты и Колин.

Когда дверь за ними закрылась, миссис Хаббард глубоко вздохнула.

— Что вы обо всем этом думаете? — спросила она Пуаро.

В его глазах мелькнул огонек.

— Я думаю, что мы были свидетелями любовной сцены в современном стиле.

Миссис Хаббард издала неодобрительное восклицание.

— Другие времена, другие нравы, — усмехнулся Пуаро. — В дни моей юности юноши приносили девушкам книги и обсуждали «Синюю птицу» Метерлинка. В моде были сентименты и высокие идеалы. Теперь молодежь сближается на почве психологических вывертов и комплексов.

— Господи, как глупо, — вздохнула миссис Хаббард.

Пуаро возразил:

— Нет, это не глупо. Основные принципы вполне правильны, но серьезный молодой исследователь типа Колина всюду видит одни только комплексы и последствия несчастливой жизни в семье.

— Вы верите во всю эту ерунду, мистер Пуаро?

— Я не верю, что Селия страдает «комплексом Золушки» и что она занималась воровством, не ведая, что творит. Я полагаю, что она пошла на это дело с целью привлечь внимание Колина, в чем и преуспела.

— Кто бы подумал, что у нее хватит на это ума! — удивилась миссис Хаббард.

Пуаро нахмурился и промолчал. А миссис Хаббард продолжала:

— Итак, все это не стоит выеденного яйца. Я прошу извинения, мистер Пуаро, что отняла у вас время из-за такого пустякового дела. Тем не менее хорошо то, что хорошо кончается.

— О, нет, — покачал головой Пуаро, — я не думаю, что это конец. Скорее это начало. Пока нам ведь удалось выяснить лишь кое-что незначительное, лежащее на поверхности. Многое еще требует объяснения. У меня создаюсь впечатление, что здесь происходит что-что серьезное.

Миссис Хаббард снова нахмурилась.

— Вы действительно так думаете, мистер Пуаро?

— Да. А теперь, мадам, мне нужно бы побеседовать с мисс Патрицией Лейн. Я хочу посмотреть кольцо, которое было украдено.

Патриция немедленно явилась.

— Вы хотите увидеть мое кольцо?

Она сняла кольцо с пальца и протянула его Пуаро.

— Бриллиант довольно крупный, но оправа, конечно, старомодная. Это обручальное кольцо моей матери.

Пуаро внимательно осмотрел кольцо. Затем он взглянул ни Патрицию. Ей было лет за тридцать. Кроме небрежно накрашенных губ, на ее лице не было никакой косметики. Полосы какого-то мышиного цвета были кое-как зачесаны назад. Голубые глаза спокойно и серьезно глядели из-за очков.

«Никакого очарования, — подумал Пуаро. — А ее платье! А голос! Такой ровный, без всякого выражения. Она, конечно, воспитанная и интеллигентная девушка, но увы, непривлекательна, уныла, а с годами будет еще скучнее…»

Вслух он сказал:

— Вы разрешите мне, мадемуазель, оставить у себя кольцо? Завтра оно будет непременно возвращено.

— Пожалуйста, — спокойно сказала Патриция.

— Вы очень добры, — подумав, он добавил. — И прошу нас, мадемуазель, будьте осторожны.

— Осторожна? Почему?

— Если бы я знал, — вздохнул Пуаро.

Глава VI

Миссис Хаббард проснулась с чувством облегчения. Наконец-то все прояснилось. Теперь порядок будет восстановлен.

Однако, спустившись в столовую к завтраку, миссис Хаббард обнаружила, что ее душевный покой опять под угрозой. Студенты в это утро были особенно несносны, и каждый на свой манер.

— Миссис Хаббард, ведь правда, что Селия во всем призналась? Я считаю, что она поступила великолепно. Мы все должны быть к ней очень добры, — сказала Джин.

— Господи! Вечно ты со своими нравоучениями, — сердито проворчала Валерия.

Лен спросил:

— Правда, что это Селия потаскала вещички? И поэтому не вышла к завтраку?

— Я не понимаю, — уныло протянул Акибомбо. Никто не стал ему ничего объяснять. Каждый стремился высказаться.

— Бедная девочка! — продолжал Лен Бейтсон. — У нее было плоховато с деньжатами?

— Вы говорите, что это Селия облила конспекты? — в голове Элизабет Джонстон звучало сомнение.

— Селия не трогала твои бумаги, — уверенно произнесла миссис Хаббард. — И я прошу вас прекратить эти разговоры. Я все расскажу несколько позднее, в спокойной обстановке, но…

— Но Джин вчера вечером подслушивала под дверью, — возмущенно заявила Валерия.

— Я не подслушивала. Просто случайно проходила мимо…

— Послушай, Бесс, — насмешливо сказал Нигель, — ты ведь прекрасно знаешь, кто опрокинул чернила на твои конспекты. Конечно же, это я, такой-сякой, обладатель флакончика зеленых чернил!

— Это не он! Он нарочно! О, Нигель, как можно быть таким глупым!

— Я лишь стараюсь быть благородным и оградить тебя, Пит. Кто брал у меня вчера чернила? Ты!

— Пожалуйста, я не понимаю, — снова жалобно произнес Акибомбо.

— Тебе и не нужно понимать, — строго сказала Сэлли Финч. — На твоем месте я бы в это не вмешивалась.

Все возбужденно говорили, перебивая друг друга. Колин Мак-Небб долго пытался привлечь к себе внимание, но его глубокий низкий голос не был слышен из-за общего шума.

В конце концов, не выдержав, он стукнул кулаком по столу так, что горшочек с вареньем покатился на пол. Все испуганно замолчали.

— Помолчите, наконец, и дайте сказать! Мне никогда не приходилось видеть более грубого невежества и недоброжелательности! Ведь никто из вас не имеет ни малейшего представления о психологии! Говорю вам, Селию нельзя осуждать. Она перенесла тяжелый эмоциональный кризис и нуждается в самом чутком и заботливом отношении, иначе психологическая травма может остаться на всю жизнь. Я предупреждаю вас, ваша чуткость — вот что главное сейчас для нее.

— В конце концов, — сказала Джин, поджав губы, — хоть я и согласна, что нужно проявлять доброту, но нельзя же поощрять воровство!

— Воровство! — воскликнул Колин презрительно. — Мне просто противно слушать!

— Интересный медицинский случай, Колин? — спросила Валерия с усмешкой.

— С точки зрения психологии, безусловно.

— Ну, хватит пререкаться, — сказал Бейтсон. — Пойдем, Джин, а то мы опоздаем в институт. И передайте Селии, чтобы она не падала духом.

Они вышли. Вскоре за ними последовали и остальные. Последней Валерия.

— Доброе утро, Селия, — сказала миссис Хаббард. — Путь свободен. Все узнали и простили, даже благочестивая Джин. А что касается Колина, то он рычал, как лев, защищая тебя.

Селия вошла в столовую. У нее были заплаканные глаза.

— О, миссис Хаббард, я задержалась, так как не хотела ни с кем встречаться.

— Но ведь рано или поздно тебе придется с ними встретиться?

— Я знаю. Но я подумала, что вечером это будет легче… И, конечно, я здесь не останусь. В конце недели я переселюсь.

Миссис Хаббард нахмурилась.

— Не думаю, чтобы в этом была необходимость. Конечно, сначала неизбежна некоторая неловкость, но все это пройдет и забудется. В целом они великодушные молодые люди. Разумеется, тебе придется возместить убытки.

Она назвала примерную сумму. Селия воскликнула:

— О, конечно! Я как раз собиралась это сделать и захватила чековую книжку.

Она держала в руках книжку и конверт.

— Я написала письмо на тот случай, если бы вас сейчас не застала, и хотела вложить чек в конверт, но у меня кончились чернила в авторучке.

Селия направилась к полке, где лежали мелкие вещи студентов.

— Здесь только эти ужасные зеленые чернила Нигеля, — сказала она.

Наполнив ручку, Селия выписала чек и передала его миссис Хаббард. Затем, взглянув на часы, воскликнула:

— Я опаздываю! Придется уйти без завтрака.

— Ты бы все-таки что-нибудь съела, Селия, — ласково сказала миссис Хаббард. — Нехорошо уходить на пустой желудок.

Селия поспешно отрезала кусочек хлеба и стала жевать его. Миссис Хаббард вышла. После бурного завтрака ей предстояло еще выслушать истерические упреки миссис Николетис, которая, узнав о происходящем, сокрушалась по поводу того, что может пострадать репутация пансионата и это отразится на ее доходах. Она была очень недовольна тем, что миссис Хаббард ввела Пуаро в курс событий.

Неприятный разговор с владелицей пансионата, как всегда, выбил на некоторое время миссис Хаббард из колеи. Однако к шести часам вечера она успокоилась и стала собранной и деловитой, как обычно. Перед обедом она позвала к себе поодиночке всех студентов и объяснила каждому, что Селия просила ее урегулировать вопрос о возмещении стоимости похищенных вещей. Все они вели себя вполне великодушно.

Перед обедом Лен Бейтсон отозвал миссис Хаббард в сторону и сказал:

— Я подожду Селию в холле и войду вместе с ней в столовую, чтобы она поняла, что все улажено.

— Очень мило с твоей стороны, Лен, — сказала миссис Хаббард.

Когда подавали суп, из холла раздался бас Лена:

— Пойдем, Селия, здесь все твои друзья.

Нигель заметил язвительно, но довольно весело:

— Лен уже сделал сегодня свое доброе дело!

Однако он все-таки примолк и даже приветственно помахал рукой Селии, когда она вместе с Леном входила в комнату.

Начался оживленный разговор на нейтральные темы, и студенты наперебой обращались к Селии.

Колин Мак-Небб немного запоздал к обеду. Он был сдержан и еще менее общителен, чем обычно. В конце обеда он поднялся и смущенно пробормотал:

— Я должен повидаться с приятелем, но мне хотелось бы сначала сообщить вам… Мы с Селией… собираемся пожениться в будущем году, когда я закончу курс.

Отчаянно краснея, он выслушал поздравления, доброжелательные шутки друзей и, в конце концов, удрал в страшном смущении.

Селия сидела за столом раскрасневшаяся, довольная.

— Еще один человек погиб для общества, — притворно вздохнул Лен.

— Я так рада, Селия, — сказала Патриция. — Надеюсь, ты будешь счастлива.

— Итак, в Эдеме воцарилось полное спокойствие, — съязвил Нигель.

— По этому случаю завтра мы разопьем бутылочку кьянти. Селия, такое событие надо отметить!

Глава VII

Мисс Лемон, обычно такая пунктуальная, в это утро вбежала в кабинет Пуаро с опозданием на 10 минут.

— О, я прошу извинения, мистер Пуаро, — произнесла она, с трудом переводя дыхание. — Перед самым моим выходом мне позвонила сестра. Она страшно расстроена. Одна из девушек в пансионате покончила с собой.

Пуаро оцепенел от изумления.

— Кто?

— Селия.

— Как это произошло?

— Полагают, что она приняла морфий.

— Может быть, это несчастный случай?

— О, нет. Кажется, она оставила записку.

Пуаро помолчал.

— Будьте любезны, мисс Лемон, займитесь почтой сами, — тихо сказал он. — Мне придется отправиться на Хикори-роуд.

В это время миссис Хаббард была у себя в гостиной. Перед ней сидел полицейский инспектор Шарп — высокий мужчина с мягкими манерами. Он задавал вопросы тихим, вкрадчивым голосом, как бы прося извинения за причиненное беспокойство.

— Я понимаю, как все это неприятно, но необходимо провести дознание, чтобы все выяснить. Вы, говорите, что в последнее время эта девушка была чем-то сильно огорчена?

— Да.

— Любовная история?

— Не совсем. — Миссис Хаббард остановилась в нерешительности. — Дело в том, что в течение последних трех месяцев здесь пропадали вещи — всякие мелочи, ничего существенного.

— Ага! И этим занималась эта девушка?

— Да.

— И ее поймали?

— Не совсем. Накануне нас посетил мистер Пуаро… Может быть, вам знакомо это имя?

Инспектор Шарп удивленно поднял брови, а затем утвердительно кивнул.

— О, это очень интересно.

— После обеда он провел небольшую беседу, и возник разговор об этих кражах. В присутствии всех он посоветовал мне обратиться в полицию. Но Селия пришла ко мне в комнату и призналась во всем. Она была очень расстроена.

— Кто-нибудь хотел подать на нее в суд?

— Нет. Она собиралась оплатить стоимость вещей, и все отнеслись к ней очень дружелюбно.

— Она нуждалась?

— Нет. Она работала аптекарем в больнице и получала приличное жалованье, а кроме того, у нее, кажется, были свои средства.

— Выходит, ей незачем было красть, — сказал инспектор.

— Я думаю, что это клептомания. Но тут еще есть молодой человек…

— И он на нее донес?

— О, нет. Совсем наоборот. Он очень горячо ее защищал. А вчера вечером он объявил, что они помолвлены.

Инспектор Шарп удивленно поднял брови.

— И после этого она ложится в постель и принимает морфий? Не правда ли, очень странно?

— Весьма. Не могу понять, что произошло.

— И все же факты достаточно очевидны.

Шарп показал на клочок бумаги, лежащий на столе: «Дорогая миссис Хаббард, я очень и очень сожалею, и это лучшее, что я могу сделать».

— Подписи нет, но вы не сомневаетесь в том, что это ее почерк?

— Нисколько.

Однако в ее голосе звучала неуверенность. Эта измятая бумажка вдруг вызвала у нее сомнение.

— На записке сохранился отпечаток пальцев девушки, — сказал инспектор. — А на пузырьке из-под морфия наклеена этикетка больницы Св. Екатерины. Она там работала, имела доступ к шкафу с ядами, очевидно, там и взяла его. Надо думать, она принесла яд накануне, замышляя самоубийство.

— Никак не могу поверить. Это как-то не вяжется со всем остальным. Вчера вечером она казалась такой счастливой.

— Тогда остается предположить, что реакция наступила позже, когда она легла в постель. Возможно, у нее было что-что в прошлом, о чем никто не знает, и она испугалась, что это выплывет наружу. Вы говорите, что она была сильно влюблена в этого молодого человека? Между прочим, как его имя?

— Колин Мак-Небб. Он учится в аспирантуре при больнице Св. Екатерины.

— Врач? Гм… И в этой же больнице?

— Селия была влюблена в него, я бы сказала больше, чем он в нее. Это довольно эгоцентричный молодой человек.

— Возможно, это и есть причина. Может быть, она считала себя недостойной его. Или же она что-что от него скрывала. Сколько ей было лет?

— Двадцать три года.

— В этом возрасте любовь принимают очень близко к сердцу. Очевидно, дело все в этом.

Он поднялся.

— Я опасаюсь, что случившееся не удастся скрыть, но мы сделаем все возможное, чтобы не было особого шума. Благодарю вас, миссис Хаббард. Я получил информацию о ее родных. Ее мать умерла два года назад, а единственная родственница — старая тетка — живет в Йоркшире. Мы дадим ей знать.

Он взял записку Селии.

— А все-таки здесь что-что не так, — сказала внезапно миссис Хаббард.

— Не так? Что вы имеете в виду?

— Я и сама не знаю. О, боже мой!

— Вы просто устали, — посочувствовал инспектор. — Это было тяжело. Но пока мы не будем больше беспокоить вас.

Инспектор вышел. В гостиной он увидел Пуаро, который сидел у камина, ожидая, пока освободится миссис Хаббард.

— Приветствую вас, мистер Пуаро, — сказал он. — Давненько мы не встречались!

— О, да это инспектор Шарп! — радостно воскликнул Пуаро. — С каких пор вы в этом районе?

— Меня перевели сюда два года назад. Помните то дело в Грейсхилле?

— Конечно! Но это было так давно. Вы то еще молоды, инспектор, а я — увы! — старик… — Пуаро вздохнул.

— Но по-прежнему деятельны, мистер Пуаро, не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Хотелось бы мне знать, зачем вы на днях проводили здесь беседу по криминалистике?

Пуаро улыбнулся.

— Это нетрудно объяснить. Миссис Хаббард сестра моей секретарши мисс Лемон, попросила меня…

— …заняться тем, что здесь происходит, не так ли?

— Вы совершенно правы.

— Но что вас могло здесь заинтересовать? Глупая девчонка стащила несколько вещичек. Такое происходит сплошь и рядом. Не мелковато ли для вас?

Пуаро покачал головой.

— Это не так просто, как кажется.

— Что вы имеете в виду?

— Я и сам пока не знаю, — сказал Пуаро. — Но все эти кражи и прочие действия как-то не укладываются в одну схему. Некоторые из них явно совершены Селией, в других же случаях это сомнительно. Но все как будто подстроено так, чтобы можно было заподозрить только ее. А почерк другой! Действия какие-то злобные и кажутся бессмысленными.

Селия ведь не была злой.

— Она страдала клептоманией?

— Весьма сомневаюсь в этом.

— Значит, обычное мелкое воровство?

— Тоже не совсем. По-видимому, все это имело целью привлечь внимание одного молодого человека.

— Колина Мак-Небба?

— Да. Она была отчаянно влюблена в него. И вместо приятной миловидной девушки хорошего поведения, какой она была на самом деле, старалась предстать перед ним в роли юной преступницы. И это подействовало. Колин тут же попался на удочку.

— В таком случае он — круглый дурак.

— Совсем нет. Он специалист по психологии.

— А-а! Очень ловко с ее стороны.

— Да, и это вызывает удивление. Я думаю, не подсказал ли ей кто-нибудь эту идею?

— Зачем?

— Не знаю. Может быть, альтруизм. Или какой-нибудь скрытый мотив.

— У вас есть подозрения, кто это мог сделать?

— Пока нет.

— Все равно непонятно, — сказал Шарп задумчиво. — Если с клептоманией удалось, тогда какого же черта кончить жизнь самоубийством?

— Ответ как раз и состоит в том, что она не должна была этого делать. А вы уверены, что это самоубийство?

— Ясно как день, мистер Пуаро. Нет никаких оснований сомневаться.

Дверь открылась и вошла миссис Хаббард. Она была сильно возбуждена.

— Наконец-то я поняла, — воскликнула она торжествующе. — Доброе утро, мистер Пуаро. Я должна вам сказать, что теперь мне ясно, почему записка выглядит неправдоподобно. Селия не могла ее написать перед смертью.

— Почему же, миссис Хаббард?

— Потому что она написана синими чернилами, а Селия вчера утром при мне наполнила свою ручку зелеными чернилами, которые стоят здесь.

Миссис Хаббард показала на полку.

Затем она коротко описала сцену, которая произошла накануне за завтраком.

— Я уверена, — заключила она, — что этот клочок бумаги был вырван из письма, которое она написала мне до завтрака и которое я так и не вскрыла.

— Не могли бы вы вспомнить, что она сделала с этим письмом? — спросил Шарп.

Миссис Хаббард покачала головой.

— Я оставила ее одну в комнате и ушла по своим делам. Она, очевидно, положила письмо где-то здесь, и забыли о нем.

— А кто-то нашел его и вскрыл…

Шарп остановился.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он.

— Эта записка и у меня вызывала сомнения. Ведь у нее в комнате было сколько угодно чистой бумаги, и было бы естественнее написать предсмертную записку на целом листе, а не на каком-то клочке. Значит, кто-то использовал фразу из ее письма, чтобы навести следствие на мысль о самоубийстве. А это означает…

— Убийство, — тихо заключил Эркюль Пуаро.

Глава VIII

Хотя Пуаро не одобрял традиции «файф-о-клок», поскольку считал, что она мешает обеду, однако, живя в Англии, привык к ней.

На этот раз изобретательный камердинер Джордж подал на стол крепкий индийский чай в больших парадных чашках, горячие сдобные булки и пирог со сливовой начинкой.

Пуаро ждал инспектора полиции Карпа.

— Ничего, что я нагрянул к вам в такое время, мистер Пуаро? У меня выдался свободный часок до возвращения студентов. Хочу допросить каждого и, откровенно говоря, не думаю, что это доставит удовольствие. Вы ведь уже побеседовали с некоторыми из них, поэтому полагаю, не откажете в любезности сообщить мне некоторые полезные сведения?

— Больше всех вам будет полезна миссис Хаббард. Она ведь в течение нескольких месяцев ежедневно общается с этими молодыми людьми.

— Да, она толковая женщина. Я на нее рассчитываю. Нужно будет еще повидать владелицу пансионата. Ей принадлежит несколько таких заведений. Правда, мне кажется, ее не очень-то любят здесь…

Пуаро помолчал немного, затем спросил:

— Вы были в больнице?

— Да, фармацевт кое-что рассказал мне. Он был искренне огорчен известием о смерти Селии.

— Что он говорил о ней?

— Селия работала там около года. О ней были хорошего мнения. Но, тем не менее, морфий она принесла именно оттуда… Порошок находился в шкафу для ядов на верхней полке среди лекарств, которые уже много лет никто не выписывает… Они теперь редко употребляются.

— Поэтому отсутствие одного запыленного пузырька прошло незамеченным?

— Инвентаризация проводится редко. Никто уже не помнит, когда в последний раз поступал рецепт на морфий. Все три аптекаря имеют ключи от шкафа, но его почти всегда оставляют открытым на день.

— А кто из посторонних приходит в аптеку?

— Очень многие. По разным поводам. Приезжают представители оптовых складов и проходят через аптеку в отделения. Иногда заходят друзья аптекарей.

— Это уже интересно. Кто в последнее время заходил к Селии?

— В четверг заходила Патриция Лейн, — Шарп заглянул в свою записную книжку. — Она пробыла около пяти минут, к шкафу не подходила, а у окошечка для амбулаторных больных разговаривала с Селией. Припоминают еще, что приходила высокомерная мулатка, видимо, Джонстон. Интересовалась организацией профилактических мероприятий, делала записи.

— Это же мисс Элизабет? А больше не припомнили?

— Нет, но часто по разным делам забегают в аптеку врачи.

— А студенты? Ведь некоторые студенты пансионата связаны с больницей, в частности высокий рыжеволосый парень? — спросил Пуаро.

— Это Леонард Бейтсон. В аспирантуре занимается Колин Мак-Небб, в физиотерапевтическом отделении работает Джин Томлинсон. Я понимаю все. Задача не из легких, тем более что многие, часто бывая, примелькались.

Шарп подумал и добавил:

— Можно допустить, что кто-то дал Селии морфий, а потом принес пузырек и обрывок письма в ее комнату, чтобы это выглядело как самоубийство. Трудно поверить, мистер Пуаро! Зачем такая хитрость?

Пуаро покачал головой, давая понять, что тоже не знает. Шарп продолжал:

— Вы сегодня утром намекнули, что кто-то мог внушить Селии Остин идею клептомании. Так кто же это мог быть?

— Насколько я понимаю, трое из них способны додуматься до этого. Леонард Бейтсон обладает необходимыми знаниями, и он мог бы пошутить. Но не стал бы поощрять клептоманию длительное время, конечно, если у него не было тайного мотива. У Нигеля Чэпмена довольно зловредный и озорной характер. Он бы счел это хорошей забавой и не испытывал бы при этом никаких угрызений совести. Третье лицо, которое я имею в виду, это молодая особа по имени Валерия Хобхауз. Она сообразительна, опытна, весьма современна и, наверное, достаточно разбирается в психологии, чтобы быть уверенной в реакции Колина. Если она хорошо относилась к Селии, то ей, возможно, захотелось позабавиться над Колином и выставить его дураком.

— Спасибо за идею. Я буду иметь это в виду при беседе с ними. Это все, что вы, мистер Пуаро, можете сказать мне?

— Боюсь, что да. Но я ведь и сам заинтересовался этим делом. Хочу заняться им, конечно, если вы не возражаете, мой друг?

— Нисколько! Почему бы мне возражать?

— Своими дилетантскими методами я, быть может, и не могу много сделать, но, во всяком случае, постараюсь. Только, на мой взгляд, нам надо действовать в одном направлении.

— В каком же?

— Беседа и еще раз беседа! Все убийцы, которых я когда-либо встречал, любили поговорить. Молчаливый и сильный человек редко совершает преступление, а уж если совершит, то сделает это просто, жестоко, без ухищрений. А наш убийца хитроумный и утонченный, причем он так доволен выдумкой, что рано или поздно выдаст себя. Не ограничивайтесь обычными формальными допросами. Поощряйте их высказывания, просите их помощи, расспрашивайте об их подозрениях. Впрочем, мне нечего учить вас.

— Я допускаю, что каждый из них может оказаться убийцей.

— Вполне возможно, — сказал бесстрастно Пуаро. — Лен Бейтсон, например, очень вспыльчив. Он может потерять контроль над собой. Валерия Хобхауз умна и способна разработать хитроумный план. Нигель Чэпмен — человек инфантильный и лишенный правильного представления о соотношении вещей. Француженка, пожалуй, пойдет на убийство из-за денег. У Патриции Лейн в характере материнские черты, а такие женщины, как вы понимаете, всегда безжалостны к чужим. Американка Сэлли Финч веселая и жизнерадостная, но она могла бы сыграть роль лучше, чем кто-либо другой. Джин Томлинсон благопристойна и благочестива, но все мы хорошо знаем убийц, отличавшихся набожностью. Девушка из Вест-Индии — Элизабет Джонстон — умнее всех в пансионате, но она подчинила свою эмоциональную жизнь умственной, а это, согласитесь, бывает очень опасно. Есть еще очаровательный молодой африканец, у которого могут быть совершенно непостижимые для нас мотивы. Колин Мак-Небб — психолог, а сколько известно психологов, к которым можно было бы обратиться со словами: «Врачуя, исцелись!».

— Ради бога, Пуаро! У меня голова пошла кругом! Неужели нет таких людей, которые были бы не способны на убийство?

— Я сам часто удивляюсь этому, — сказал Пуаро.

Глава IX

Инспектор Шарп вздохнул и вытер лоб носовым платком. Он уже допросил возмущенную до слез француженку, высокомерного француза, флегматичного голландца, немногословного и сердитого египтянина, обменялся несколькими фразами с двумя нервно ведущими себя турками, которые его почти не понимали, то же получилось и с очаровательно любезным иракцем. Шарп убедился, что ни один из них не имеет никакого отношения к убийству Селии Остин и не сможет ему помочь разобраться в этом деле.

Теперь он приготовился к беседе с Акибомбой. Африканец смотрел на него жалобно и по-детски улыбался, показывая белые зубы.

— Я очень хочу помочь, да, пожалуйста, — сказал он. — Она была добра ко мне, Селия Остин. Жалко, что ее убили. Может быть, это кровная месть? А может быть, ее отец или дядя услышали лживые рассказы о плохом поведении и убили ее?

Шарп сказал, что эти версии не подходят, и Акибомбо грустно покачал головой.

— Я тогда не знаю, почему это случилось, кто же мог хотеть ее смерти? Если вы дадите мне клочок ее волос и кусочек ногтя, то я попытаюсь разгадать, кто убийца, старыми способами, распространенными в Африке.

— Спасибо, мистер Акибомбо, но я думаю, что этого не нужно делать, мы… не пользуемся такими методами.

— Да, сэр, я понимаю. Это не современно. Да и у нас теперь ими пользуются только старые люди, живущие в лесах. Я уверен, что ваши методы более совершенны и, несомненно, приведут к успеху.

Когда Акибомбо, вежливо поклонившись, удалился, Шарп пробормотал:

— Я сам искренне надеюсь, что мы добьемся успеха — хотя бы для поддержания престижа.

Следующим был Нигель Чэпмен. Тот попытался взять инициативу в свои руки.

— Это совершенно необыкновенное дело, не правда ли? Между прочим, я полагаю, вы были на ложном пути, думая, что это самоубийство. Должен сказать, что многое прояснилось благодаря тому, что она наполнила ручку моими чернилами. Этого не мог предвидеть убийца. Я полагаю, что вы уделили достаточно внимания вопросу о возможных мотивах преступления?

— Вопросы задаю я, мистер Чэпмен, — сказал инспектор Шарп сухо.

— О, разумеется, — воскликнул Нигель беззаботно. — Я хотел коротко изложить суть. Но, очевидно, придется идти обычным бюрократическим путем. Имя — Нигель Чэпмен. Возраст — двадцать пять лет, родился, кажется, в Нагасаки. Не имею ни малейшего представления, что там делали мои родители. Наверное, совершали турне. Я готовлюсь защитить диплом в Лондонском университете по бронзовому веку и средневековью.

— Ваш домашний адрес, мистер Чэпмен?

— У меня его нет, дорогой сэр! Есть папа, но мы в ссоре, и, таким образом, его адрес уже не мой адрес. Так что меня всегда можно найти по адресу: Хикори-роуд, 26, и Лондонское отделение банка Коутс, как принято говорить дорожным знакомым, с которыми ты надеешься больше никогда не встретиться.

Инспектор Шарп не реагировал на беззаботное нахальство Нигеля. Он понимал, что за этим кроется естественная нервозность человека, которого допрашивают по делу об убийстве.

— Вы хорошо знали Селию Остин? — спросил он.

— Да как вам сказать? Мы виделись ежедневно, я был с ней в приятельских отношениях, но, в сущности, совсем ее не знал. Я ею нисколько не интересовался, и, по-видимому, она относилась ко мне без особой симпатии.

— Ее отношение было вызвано какой-нибудь определенной причиной?

— Видите ли, ей не нравилось мое чувство юмора. Кроме того, я не принадлежу к числу угрюмых грубиянов, подобных Колину Мак-Неббу. Знаете, его грубость — прекрасное средство для победы над женщинами!

— Когда вы в последний раз видели Селию Остин?

— Вчера за обедом. Мы все отнеслись к ней великолепно! Колин долго мямлил и, наконец, робко объявил, что они помолвлены. Ну, мы его немного подразнили, а позднее, когда мы перешли в гостиную, он куда-то исчез.

— А все остальные пили кофе в гостиной? И Селия тоже?

— Да, кажется. То есть я лично не видел, как она пила кофе, но, по-видимому, это было так.

— А вы лично не передавали ей кофе?

— О, вы обладаете способностью внушения! Когда вы произнесли это, глядя на меня испытующе, я почувствовал полную уверенность в том, что бросил в чашку яд и подал Селии. Гипнотическое внушение, мистер Шарп… В действительности я не подходил к ней и, откровенно говоря, не заметил, пила она кофе или нет. Могу заверить вас, что я никогда не испытывал к ней нежных чувств, и сообщение о ее помолвке не вызвало во мне жажды мести.

— Я ничего такого и не имею в виду, — сказал Шарп мягко. — Может быть, я заблуждаюсь, но, на мой взгляд, тут совсем не замешана любовь. Просто кто-то хотел устранить Селию Остин. Но почему?

— Вот уж не знаю! Селия была самым безобидным существом на свете и не принадлежала к тому типу девушек, которых убивают.

— Вы были удивлены, когда узнали, что она виновата в похищении вещей?

— Это меня совершенно ошеломило! Так непохоже на нее!

— А может быть, это вы научили ее так делать?

— Я? Зачем мне это?

— В виде шутки, может быть? У некоторых людей довольно своеобразное чувство юмора.

— Ну, знаете, я не нахожу ничего забавного в этих мелких кражах!

— Значит, подобный юмор не в вашем духе?

— Нет! Но эти кражи, мне кажется, имели психологическую основу. Как вы считаете, инспектор?

— Вы действительно полагаете, что Селия Остин страдала клептоманией?

— Но ведь другого объяснения нет.

— Боюсь, что вы не слишком много знаете о клептомании. А вы не считаете возможным, что кто-то мог навести ее на мысль привлечь таким путем к себе внимание мистера Мак-Небба?

Глаза Нигеля вдруг злобно блеснули.

— Это очень интересное предположение, инспектор. Вполне возможно, что старина Колин клюнул бы на эту удочку.

Казалось, Нигель некоторое время смаковал эту идею. Но потом он грустно покачал головой.

— Нет, Селия не пошла бы на такую игру. Она была серьезная девушка и к тому же ни за что не выставила бы его на посмешище. Она была по уши влюблена в него.

— Нет ли у вас, мистер Чэпмен, какой-либо собственной версии относительно того, что происходит в этом доме? Например, по поводу того, кто пролил чернила на бумаги мисс Джонстон?

— Если вы думаете, что это сделал я, то глубоко ошибаетесь. По-видимому, кто-то умышленно воспользовался моими чернилами, чтобы подумали на меня. Здесь многие враждебно настроены друг к другу.

Инспектор внимательно посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду?

Но Нигель сказал уклончиво:

— Ничего определенного, инспектор. Просто, когда много людей живут на одном пятачке, они становятся несносными.

Следующим в списке Карпа был Леонард Бейтсон. Он чувствовал себя более спокойно, чем Нигель, и держался совсем по-другому: был насторожен и резок.

— Ну, ладно! — взорвался он после обычных формальных вопросов. — Это я налил кофе Селии и подал ей чашку. Ну и что же? Можете мне верить или нет, но в чашке не было морфия.

— Вы видели, как она пила кофе?

— Нет, мы все были в движении, и я с кем-то спорил… Вокруг нее было много народу.

— Понятно. Вы хотите сказать, что любой из присутствующих мог бросить морфий в чашку Селии?

— Попробуйте-ка бросить что-нибудь в чью-либо чашку! Каждый это заметит.

— Не обязательно, — сказал Шарп. Лен снова взорвался:

— На кой черт мне было отравлять эту девчонку? Что я мог против нее иметь?

— Я не утверждаю, что вы ее отравили.

— Она приняла эту дрянь сама. Никакого другого объяснения быть не может.

— Мы могли бы так думать, если бы не эта фальшивая предсмертная записка.

— Почему фальшивая? Разве не она ее написала?

— Писала действительно она. Но это был обрывок письма, которое она написала в тот день утром, до завтрака.

— Ну и что же? Она могла вырвать кусок из этого письма и использовать его как предсмертную записку.

— Подумайте, мистер Бейтсон. Если уж человек хочет написать предсмертную записку, то он ее и пишет. Он не станет для этого тщательно вырезать одну фразу из письма, которое было написано утром для кого-то другого.

— Почему же? Люди делают самые странные вещи.

— А куда же тогда делось все остальное письмо?

— Откуда я знаю? Это уж ваше дело узнавать, а не мое.

— Я и занимаюсь своим делом, мистер Бейтсон, и попросил бы вас отвечать на мои вопросы вежливо.

— Ну, и что еще хотели бы вы знать?

— Вам нравилась Селия?

Лен сказал уже менее раздраженно:

— Я хорошо к ней относился. Она была очень мила, хотя и несколько скучновата.

— Вы поверили ей, когда она призналась, что совершила эти кражи?

— Поверил, поскольку она сама сказала. Но, признаться, мне показалось это странным.

— Вы считали, что это на нее непохоже?

— Пожалуй.

Лен утратил свою воинственность. Теперь мысли его были направлены на решение проблемы, которая его, очевидно, заинтриговала.

— Она не производила впечатления человека, страдающего клептоманией, — сказал он.

— А не приходит ли вам в голову какое-либо другое объяснение ее поступков?

— Другое? Нет.

— Ну, например, что она хотела привлечь к себе внимание Колина.

— Ну, это объяснение притянуто за уши.

— Но ведь он действительно обратил на нее внимание.

— Да, Колин помешан на психологических вывертах.

— Но если Селия это знала…

Лен покачал головой.

— В этом вы ошибаетесь. Она бы до этого никогда не додумалась. У нее не было необходимых знаний и хитрости.

— А у вас есть такие знания?

— Что вы имеете в виду?

— А то, что вы из самых добрых побуждений могли подсказать ей что-нибудь в этом роде.

Лен усмехнулся.

— Чтобы я сделал такую идиотскую вещь?! Вы сошли с ума.

Инспектор переменил тему.

— Как вы думаете, кто опрокинул чернила на заметки Элизабет Джонстон?

— Селия сказала, что это не она, и я ей верю. Бесс никогда не злила Селию, как других.

— А кого она злила?

— Да многих. Знаете, она же очень высокомерна и умеет здорово осадить каждого, кто говорит что-нибудь необдуманное. Скажет эдак с тоном превосходства: «Боюсь, что это не подтверждается фактами. Статистикой установлено, что…» Нигель часто на нее злился; Колин и Джин тоже.

— Так кто же, по вашему мнению, был способен на проделку с чернилами?

— Скорее всего, все-таки Нигель. Он зловредный парень, и мне кажется, что он не лишен расовых предрассудков. Пожалуй, единственный из нас.

Шарп задал еще несколько вопросов, но Лен не смог сообщить ему больше ничего полезного.

Затем Шарп пригласил Валерию Хобхауз.

Валерия была элегантна, хладнокровна и осторожна. Она держалась значительно спокойнее, чем любой из допрошенных до нее мужчин.

Она сказала, что любила Селию, хотя та была и не очень умна. Валерию умиляла ее трогательная любовь к Колину Мак-Неббу.

— Вы считаете, что мисс Остин страдала клептоманией? — спросил Шарп.

— По-видимому, да. К сожалению, я не слишком хорошо разбираюсь в этом.

— А вам не кажется, что кто-то мог подбить ее на это?

Валерия пожала плечами.

— Для того, чтобы привлечь внимание этого напыщенного осла Колина?

— Вы очень сообразительны, мисс Хобхауз. Да, я имею в виду именно это. Не вы ли подсказали ей эту идею?

— О, вряд ли, мой дорогой инспектор, особенно если принять во внимание, что мой любимый шарф был изрезан на куски. Я не альтруист.

— Может быть, ей подсказал это кто-то другой?

— Не думаю. Мне кажется, это были вполне естественные поступки с ее стороны. Я с самого начала заподозрила ее, когда поднялась шумиха из-за туфли Сэлли Финч. Селия всегда испытывала чувство ревности к Сэлли, которая здесь, безусловно, самая привлекательная девушка, а Колин уделял ей много внимания. Но я не думала, что все эти мелочи воровала Селия.

— А кто же тогда, по-вашему?

Валерия пожала плечами.

— Не знаю. Может быть, кто-нибудь из уборщиц?

— А изрезанный рюкзак?

— Был еще изрезанный рюкзак? Ах, я совсем забыла. Впрочем, не вижу в этом никакого смысла.

— Вы давно здесь живете, мисс Хобхауз?

— Да, пожалуй, дольше всех — два с половиной года.

— Так вы, пожалуй, знаете об этом пансионате больше, чем другие?

— Наверное.

— Нет ли у вас своих соображений относительно мотивов убийства Селии Остин?

Валерия покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Это ужасно. Я не могу понять, кто мог желать смерти Селии. Она была милым, безвредным ребенком и только обручилась. Впрочем, может быть, причина именно в этом! В том, что ее ожидало счастье… Но в таком случае убийца просто безумец.

Шарп посмотрел на нее задумчиво.

— Да, — сказал он. — Мы не можем исключать и безумие… Ну, а что вы скажете по поводу того, каким путем Селии могли дать морфий?

— Я думала об этом. Конечно, легче всего было бы яд в кофе бросить. Мы все толпились в гостиной. Чашка Селии стояла на столике возле нее, а она обычно ждала, пока кофе совсем остынет. Я думаю, что любой мог незаметно положить таблетку в чашку. Рискованно, конечно…

— Морфий был в порошке, — сказал инспектор.

Валерия нахмурилась.

— Это сложнее, правда?

— Вам не приходит в голову ничего, кроме кофе?

— Она иногда выпивала молоко перед сном.

— Не могли бы вы поточнее описать, что происходило в тот вечер в гостиной?

— Мы все сидели вместе, болтали; кто-то включил радио. Потом ребята разошлись. Селия рано отправилась спать, а мы с Сэлли Финч сидели довольно долго. Кажется, я ушла спать последней.

— Это был самый обычный вечер, не правда ли?

— Самый обычный.

— Спасибо, мисс Хобхауз. Пришлите мне, пожалуйста, мисс Лейн.

Беседа с Патрицией не дала ничего нового. Она настаивала на том, что именно Селия испортила конспекты Элизабет.

— Вы, по-видимому, считаете, что это сделал Нигель. Но ведь это же совершеннейшая чепуха! Нигель не стал бы для этого пользоваться своими чернилами.

— Правда, что Нигель не ладил с мисс Джонстон?

— О, она иногда ведет себя очень вызывающе, но Нигель не обращает на это внимания. Я бы хотела кое-что рассказать вам о Нигеле, инспектор. Видите ли, Нигель самый лютый враг самому себе. Я признаю, что он очень труден в обращении, и это отталкивает от него людей. Он груб, ироничен, насмешлив. Но на самом деле он совсем не такой, как им кажется. Он относится к числу застенчивых, несчастных, которым хочется, чтобы их любили, но из духа противоречия говорят и делают прямо противоположное тому, что думают. Такой характер обычно объясняется тяжелым детством. У Нигеля была очень трудная жизнь в семье. Его отец суровый и жестокий человек. Он плохо обращался с матерью Нигеля. Когда она умерла, у Нигеля с отцом произошла страшная ссора и Нигель ушел из дома. По завещанию матери он получил немного денег и с тех пор живет один и никогда не пишет отцу и не показывается ему на глаза. Не удивительно, что все это озлобило Нигеля. После смерти матери о нем было некому позаботиться, а у него слабое здоровье, и он нуждается в уходе. Нигель — неудачник, но не хочет в этом признаться даже самому себе.

Инспектор Шарп внимательно посмотрел на Патрицию Лейн.

«Влюблена в него, — подумал он. — Но Нигель едва ли интересуется ею, просто принимает, очевидно, ее материнскую заботу. Похоже, что отец действительно сварливый старик, но, наверное, и мать была не очень-то разумной женщиной, раз избаловала сына своим обожанием. Такое встречается часто. Может быть, Нигель был неравнодушен к Селии Остин? Это кажется маловероятным, но, тем не менее, не исключено. А если это так, то Патриция не была в восторге. Но могло ли это стать мотивом убийства? Конечно, нет! А обручение Селии с Колином начисто отметает такую версию».

Он отпустил Патрицию и пригласил Джин Томлинсон.

Глава X

Мисс Томлинсон была блондинка строгого вида с тонкими поджатыми губами.

— Да, инспектор? Чем могу я быть вам полезна? — спросила она.

— Не можете ли вы сказать, где был взят яд?

Джин кивнула.

— Я думаю, из аптеки, где работала Селия. Но ведь это как будто подтверждает мысль о самоубийстве?

— Несомненно, кто-то хотел, чтобы именно так выглядело, — сказал инспектор.

— Но кто еще мог взять там яд, кроме Селии?

— Очень многие, — сказал инспектор. — А вы часто бывали в аптеке, мисс Томлинсон?

— Я приходила туда, чтобы повидаться с Милдред Кэри. Но мне никогда не приходило в голову прикасаться к шкафу с лекарствами.

— Но ведь вы могли это сделать?

— Я никогда бы не могла сделать ничего подобного!

— Послушайте, допустим, обе аптекарши оказались бы занятыми. Разве вы не могли бы пройти вдоль полок с лекарствами, взять незаметно пузырек и сунуть его в карман?

— Я возмущена вашими словами, инспектор. Это недостойное обвинение!

— Но это совсем не обвинение, мисс Томлинсон. Вы сказали, что не могли это сделать, а я стараюсь доказать вам, что могли, если бы захотели. Я не утверждаю, что вы это сделали. И зачем бы вам это делать?

— Разумеется. Вы, очевидно, не знаете, что мы с Селией были подругами?

— Были ли у вас основания подозревать, что именно она совершила все эти кражи?

— Конечно, нет. Я была страшно удивлена. Я всегда считала, что она человек с высокими моральными принципами!

— Но ведь если это клептомания, то она не виновата?

Джин еще больше поджала губы.

— Не могу с вами согласиться, инспектор. С моей точки зрения, кража есть кража.

— И вы считаете, что следовало обратиться в полицию?

— Безусловно. Такие вещи не должны проходить безнаказанно.

— А вместо этого все кончается благополучно и предстоит счастливый брак!

— О, от Колина можно ожидать всего! Этот человек лишен моральных устоев! Я уверена, что он атеист!

— Когда вы в последний раз видели Селию?

— В пятницу вечером.

— Вы не знаете, кто мог ей дать морфий?

— Не имею ни малейшего представления.

— Вы не видели морфий где-нибудь в доме, в чьей-либо комнате?

— Кажется, нет…

— Вы сказали «кажется»?

— Я как раз подумала… Это глупое пари…

— Что за пари?

— Да ребята поспорили…

— О чем?

— Об убийстве и способах его осуществления. В частности, об отравлении.

— Кто участвовал в споре?

— Спор затеяли Колин и Нигель, а затем вмешался Лен Бейтсон. Патриция тоже была там.

— Не можете ли вы припомнить как можно точнее весь разговор?

Джин немного подумала.

— Кажется, началось с обсуждения убийства путем отравления, причем говорили, что главная трудность состоит в приобретении яда. Нигель сказал, что это можно сделать тремя способами. «Чепуха!» — ответил Бейтсон. Но Нигель утверждал, что они могли бы в любое время достать яд в больнице, а Селия у себя в аптеке. Но Нигель возразил, сказав, что если бы Селия взяла что-либо в аптеке, то это без труда было бы обнаружено. Рано или поздно стали бы искать и все бы выяснилось. Но Патриция сказала, что яд можно взять, а пузырек наполнить чем-нибудь другим, тогда никто не заметит. Колин засмеялся и сказал, что это вызовет жалобы со стороны пациентов. Нигель объяснил, что он не имеет в виду какие-то особые возможности. Он и сам не имеет доступа к лекарствам ни как врач, ни как аптекарь, но смог бы заполучить три разных яда тремя способами. Лен Бейтсон спросил: «Что же это за способы?» А Нигель ответил: «Я не скажу вам сейчас, но готов держать пари, что в течение трех недель сумею добыть три смертельных яда». Лен сказал, что готов держать пари на пять фунтов.

— Ну и что же? — спросил Шарп.

— Однажды вечером в гостиной Нигель сказал: «Ну вот, друзья, я сдержал слово», — и положил на стол тюбик белены, пузырек настойки дигиталиса и маленький пузырек тартрата морфия.

Инспектор быстро спросил:

— Тартрат морфия? На нем была какая-нибудь этикетка?

— Да, этикетка больницы Св. Екатерины. Я помню потому, что это привлекло мое внимание.

— А на других ядах?

— Я не заметила. По-моему, они были не из больницы.

— Что случилось потом?

— После этого было много разговоров, и Лен Бейтсон сказал: «Теперь если будет совершено убийство, тебя привлекут к ответственности». На что Нигель возразил: «Ни в коем случае, я посторонний. Я не связан ни с какой-либо клиникой или больницей, и нет никаких оснований подозревать меня. Я не покупал яды в аптеке». А Колин Мак-Небб вынул трубку изо рта и сказал: «Да ты бы и не смог этого сделать. Ни один аптекарь не продал бы тебе этих ядов без рецепта врача».

Ну, они еще немного поспорили, и, в конце концов, Лен согласился заплатить проигрыш. И добавил: «А что мы сделаем с трофеями?» Он при этом усмехнулся и сказал, что лучше от них избавиться, пока не произошел несчастный случай. И они выбросили таблетки в камин и туда же высыпали тартрат морфия. Настойку дигиталиса они вылили в уборную.

— А пузырьки?

— Я не знаю, куда делись пузырьки. Их, наверное, бросили в мусорный ящик.

— Но вы уверены, что яд был уничтожен?

— Да, я видела это своими глазами.

— И когда это все происходило?

— Около двух недель назад.

— Так. Спасибо, мисс Томлинсон.

Джин помедлила, явно ожидая услышать похвалу.

— Вы думаете, что это может оказаться важным?

— Возможно. Нельзя сказать заранее.

Инспектор Шарп размышлял некоторое время. Затем снова вызвал Нигеля Чэпмена.

— Я сейчас выслушал довольно интересное заявление от мисс Джин Томлинсон, — сказал он.

— А! Так против кого же настраивала вас дорогая Джин? Против меня?

— Она говорила о ядах в связи с вами, мистер Чэпмен.

— Я и яды? Каким это образом?

— Вы не станете отрицать, что несколько недель тому назад держали пари с мистером Бейтсоном относительно способов добывания ядов.

— А, это! Да, конечно! Странно, что я забыл. Даже не помню, чтобы Джин присутствовала. Но вы ведь не думаете, что это имеет какое-то значение?

— Трудно сказать. Так вы признаете этот факт?

— Да, у нас был спор. Колин и Лен отрицали возможность достать яды, а я сказал им, что смогу придумать три различных способа и докажу это на деле.

— К чему вы и приступили?

— Да, приступил, инспектор.

— Что это за три способа, мистер Чэпмен?

— Вы хотите, чтобы я дал показания против самого себя?

— Вы вправе не отвечать на мои вопросы.

— Я еще не знаю, как мне поступить, — сказал Нигель, но, подумав немного, продолжал:

— Разумеется, мои действия были противозаконны, и вы могли бы привлечь меня к ответственности. С другой стороны, разбирается дело об убийстве, и если это имеет какое-либо отношение к смерти бедняжки Селии, то я, полагаю, должен сказать вам все, что знаю.

— Это было бы очень разумно с вашей стороны.

— Хорошо, я скажу.

— Так каковы же эти три способа?

— Ладно. — Нигель прислонился к спинке стула. — Часто в газетах пишут, что у врачей пропадают опасные лекарства из автомобилей. Людей предупреждают об этом. Так вот, мне пришел в голову один очень простой способ — поехать за город, последовать за автомашиной какого-нибудь врача и, когда представится возможность, открыть дверцу, заглянуть в его чемоданчик и извлечь оттуда-то, что мне надо. Так я достал тюбик белены.

— А второй способ?

— Тут пришлось нажать на Селию. Я попросил ее выписать мне по всей форме рецепт на настойку дигиталиса. Она сделала это, ничего не подозревая. Мне оставалось только найти в справочнике фамилию врача, живущего в отдаленном районе Лондона, и подделать его подпись. Затем я получил лекарство в аптеке в деловой части Лондона, где вряд ли была известна подпись этого врача.

— Очень ловко, — сказал инспектор Шарп сухо. — А третий способ?

Нигель ответил не сразу.

— Скажите, в чем я признаю себя виновным, рассказывая, все это?

— Кража лекарств из незапертого автомобиля, — сказал инспектор Шарп. — Подделка рецепта.

— Не совсем подделка, — прервал его Нигель, — я ведь не получил таким путем денег или каких-нибудь ценностей. — Он криво улыбнулся: — Вы понимаете, что я хочу сказать? Если вы собираетесь воспользоваться моей откровенностью — что ж, я готов. Но только я ведь говорю потому, что хочу помочь следствию.

— Я принимаю ваше уверение в том, что вы хотите помочь нам разыскать убийцу. А теперь, пожалуйста, о вашем третьем способе.

— Этот способ был более рискованным, чем первые два, но в то же время он был куда более интересным. Видите ли, я пару раз бывал в аптеке у Селии и знал, где что находится.

— Вы стащили бутылку из шкафа?

— О нет, это не так просто. Я подумал, что если произойдет убийство, то могут вспомнить, что я там был. Поэтому я не появлялся в аптеке около полугода. Я знал, что девушки уходят завтракать по очереди. Селия всегда уходила в двенадцать. Одна из новеньких не знала меня в лицо, и я зашел в аптеку в белом халате и со стетоскопом на шее. Новая девушка была занята у окошка с больными. Я прошелся вдоль полок с ядами, взял пузырек, дошел до конца перегородки и спросил девушку: «Какой у вас раствор адреналина?» Она ответила, я кивнул и спросил ее, нет ли у нее веганина, так как плохо чувствую себя с похмелья. Она дала таблетку, я проглотил ее и вышел. У нее не возникло ни малейшего подозрения, что я не врач или не студент-медик. Это была почти детская игра. Селия и не подозревала, что я там был.

— Стетоскоп? — сказал инспектор Шарп с любопытством. — Где вы его взяли?

Нигель усмехнулся:

— Стащил у Лена Бейтсона.

— Вот как пропал стетоскоп! Не кажется ли вам, что это было свинством по отношению к Бейтсону?

— Да, конечно. Но я не мог, не объясняя моих способов, рассказать о стетоскопе. Объяснение же не входило в мои планы. Однако вскоре я пригласил Лена в ресторан и как следует угостил.

— Вы очень безответственный молодой человек, — сказал инспектор.

— Вы бы посмотрели на их лица, — сказал Нигель, расплываясь в улыбке, — когда я положил эти три яда на стол и сказал, что никто не заметил, как я раздобыл их!

— Итак, вы утверждаете, что у вас есть три способа отравить кого-либо тремя различными ядами и что в каждом случае вас бы не удалось уличить.

Нигель кивнул.

— Именно так. Приданных обстоятельствах не очень-то приятно признаваться в этом. Но дело в том, что все три яда были уничтожены две недели назад.

— Вы так думаете, мистер Чэпмен, но возможно, что это не так.

Нигель уставился на него.

— Что вы имеете в виду?

— Как долго эти лекарства находились у вас в руках?

— Трубочка с беленой — около десяти дней, тартрат морфия около четырех дней. Настойку дигиталиса я уничтожил в тот же день.

— А если кто-нибудь, увидев, куда вы положили яд, или же случайно найдя его, высыпал морфий из пузырька и заменил чем-нибудь другим?

— О, ни в коем случае! — Нигель с испугом посмотрел на инспектора. — Это исключено.

— Однако такая возможность существует, мистер Чэпмен.

— Но никто же не мог знать.

— Я полагаю, — сказал инспектор сухо, — что в таком месте, как пансионат, известно гораздо больше, чем вы считаете возможным.

— Люди суют нос не в свои дела?

— Да.

— Возможно, вы и правы.

— Кто из студентов мог бы в любое время оказаться в вашей комнате?

— Мы живем в одной комнате с Леном Бейтсоном. К нам часто заходят и другие студенты. Не девушки, разумеется. Девушкам не полагается бывать в комнатах нашего крыла. Соблюдение приличий.

— Им не полагается бывать, но возможность проникнуть есть, не правда ли?

— Конечно! — сказал Нигель. — Днем, после обеда, например, в комнатах никого не бывает.

— Мисс Лейн заходила к вам в комнату?

— Надеюсь, вы не имеете в виду ничего предосудительного, инспектор? Пат иногда заходит ко мне, чтобы взять пару носков для штопки. Не более того.

Подавшись вперед, инспектор Шарп сказал:

— Вам не приходит в голову, мистер Чэпмен, что вам было бы легче, чем кому бы то ни было высыпать яд из пузырька и заменить его чем-нибудь другим?

Нигель взглянул на него, лицо его внезапно осунулось и приобрело жестокое выражение.

— Да, — сказал он, — я понял это пару минут назад. Я бы мог это сделать. Но у меня не было никаких причин убирать с пути эту девушку, и я этого не делал. Однако я вполне понимаю, что у вас нет никакого подтверждения этому, кроме моих слов.

Глава XI

История пари и уничтожения ядов была подтверждена Леном Бейтсоном и Колином Мак-Неббом.

После того, как все ушли, Шарп задержал Мак-Небба.

— Я не хотел бы причинять вам боль, мистер Мак-Небб, — сказал Шарп, — я понимаю, как тяжело потерять невесту в день помолвки.

— Нет необходимости рассматривать эту сторону дела, — сказал Мак-Небб, причем лицо его было непроницаемо. — Вы не должны заботиться о моих чувствах. Задавайте мне любые вопросы.

— Вы разделяете мнение, что поведение Селии Остин имело психологическую подкладку?

— В этом нет сомнения, — сказал Колин. — Если вы разрешите мне изложить теоретическое существо вопроса…

— О нет, — сказал инспектор поспешно. — Я верю вам на слово как психологу.

— У нее было несчастливое детство. Это создало эмоциональный фон…

— Да, конечно, — Шарпу отнюдь не улыбалась перспектива выслушивать истории о несчастливом детстве. С него было вполне достаточно детства Нигеля. — Она вам давно нравилась?

— Я бы не сказал этого, — честно ответил Колин. — Все произошло внезапно. Подсознательно меня влекло к ней, но, поскольку я не имел намерения жениться в молодом возрасте, я сопротивлялся этому.

— Понятно. А Селия была счастлива, когда обручилась с вами? Она не выражала сомнений, неуверенности? Она не чувствовала, что должна что-то сообщить вам?

— Она полностью призналась во всех своих поступках. Ничто больше не могло ее беспокоить.

— Когда вы собирались жениться?

— Не сразу: пока я еще не имею возможности содержать жену.

— Были ли у Селии враги? Кто-нибудь не любил ее?

— Не думаю. К Селии здесь хорошо относились. Мне кажется, что смерть ее вызвана не личными причинами.

— Что вы под этим подразумеваете?

— Я бы не хотел уточнять это сейчас. У меня возникла лишь смутная догадка, да и самому еще не все ясно.

С этой позиции инспектору не удалось его сбить, как он ни старался.

Теперь осталось допросить еще двух студенток. Он начал с Сэлли Финч.

Сэлли была привлекательной девушкой с копной рыжих волос и ясными умными глазами. После обычных вопросов она сказала:

— По-моему, в этом доме происходит что-то неладное.

— Вы имеете в виду отравление мисс Остин?

— Нет, мне казалось это и раньше. Я собираюсь выбраться отсюда поскорее.

— Вы чего-нибудь боитесь, мисс Финч?

Сэлли кивнула.

— Да, боюсь. Здесь действует кто-то безжалостный. И все здесь не так, как кажется. Держу пари, что это старая волчица Николетис знает все.

— Это интересно, но не можете ли вы сказать что-нибудь более определенное?

Сэлли покачала головой:

— Нет. Но у меня всегда пробегают мурашки по коже, когда я ее вижу.

— Я хотел бы услышать факты.

— Я бы и сама хотела их знать. Вы, наверное, считаете, что у меня разыгралось воображение. Возможно, это и так, но и у других такое же ощущение. Например, у Акибомбо. Он напуган. Я думаю, инспектор, что Селия что-то знала.

— Что именно?

— В том-то и весь вопрос. Она кое-что говорила в последний день. Что-то хотела выяснить. Она призналась в том, что делала сама, но намекнула также, что знает еще что-то о ком-то. Я думаю, что из-за этого ее и убили.

— Но если это было так серьезно…

Сэлли прервала его:

— Она, наверное, не имела никакого представления о том, насколько это серьезно, так как была не очень умна.

— Понятно. А когда вы в последний раз видели Селию? В гостиной после обеда?

— Да. Но я видела ее и после этого.

— В ее комнате?

— Нет. Я шла из гостиной спать, а она выходила на улицу.

— Удивительно! Об этом никто не говорил.

— Никто не знал, наверное. Она сказала всем «спокойной ночи» и пошла в свою комнату.

— Но в действительности она пошла наверх, надела пальто и ушла из дома, правильно?

Сэлли кивнула.

— И я думаю, она вышла, чтобы с кем-то встретиться. Кто-то мог предложить ей выйти и встретиться где-нибудь за пределами дома.

— Вы не имеете представления, когда она вернулась?

— Никакого.

— Может быть, об этом знает слуга Джеронимо?

— Он должен знать, если она вернулась после одиннадцати, потому что в это время он закрывает дверь на задвижку.

— Вы не можете сказать в точности, когда она выходила из дома?

— Пожалуй, около десяти часов. Может быть, чуть позже.

— Спасибо, мисс Финч.

Последней инспектор допрашивал Элизабет Джонстон. На него произвело большое впечатление спокойствие и четкость мысли этой девушки.

— Селия Остин, — сказал он, — утверждала, что это не она испортила ваши бумаги, мисс Джонстон. Вы ей поверили?

— Я не думаю, что это сделала Селия. Проще всего было бы предположить, что это Нигель Чэпмен, но он умен и не стал бы пользоваться своими чернилами.

— А если не Нигель, то кто же?

— На это ответить труднее, но я думаю, что Селия знала кто или, по крайней мере, догадывалась.

— Она вам это сказала?

— Не буквально. Она пришла ко мне в комнату в последний день перед обедом и сказала, что хотя она и виновата в кражах, но не портила моей работы. Я ответила, что верю, ей и спросила, не знает ли она, кто это сделал.

— И что она сказала?

— Она сказала, — Элизабет сделала паузу, как бы для того, чтобы быть уверенной в точности своих слов. — Она сказала: «Я не уверена, потому что я не вижу причины… Это могла быть ошибка или случайность… Я уверена, что тот, кто это сделал, очень страдает и хотел бы признаться. И еще некоторые вещи мне непонятны, например, случай с этими лампочками в день прихода полиции».

Шарп прервал:

— А что такое было с полицией и лампочками?

— Я не знаю. Селия сказала только следующее: «Я их не вывертывала». И прибавила: «Интересно, имеет ли это какое-нибудь отношение к паспорту?» Я спросила: «О каком паспорте вы говорите?» А она ответила: «Мне кажется, у кого-то фальшивый паспорт».

Инспектор Шарп помолчал. Наконец что-то стало проясняться.

Паспорт…

Он спросил:

— Что еще она сказала?

— Кажется, больше ничего. Впрочем, еще добавила: «Во всяком случае, я кое-что узнаю об этом завтра».

— Это очень важное замечание. Спасибо, мисс Джонстон. Вы были весьма любезны и очень помогли нам.

Элизабет вышла.

Инспектор задумался. Селия говорила что-то относительно паспорта и визита полиции. До прихода на Хикори-роуд он внимательно изучил досье с материалами, относящимися к различным общежитиям и пансионатам. В целом пансионат на Хикори-роуд, 26, пользовался хорошей репутацией. Было лишь несколько незначительных эпизодов, которые, как казалось, не имели никакого отношения к последним событиям. Полиция Шеффилда разыскивала студента из Западной Африки, который обвинялся в аморальном поступке. Этот студент находился несколько дней на Хикори-роуд, а затем куда-то уехал. Через некоторое время его задержали и выслали. Затем полиция искала во всех общежитиях студента, подозреваемого в убийстве жены трактирщика возле Кембриджа. Все это происходило довольно давно и не могло иметь отношения к смерти Селии Остин.

— Итак, мы допросили всех, — сказал сержант Кобб.

— Да. И пока выяснили не так-то много. Но завтра я вернусь сюда с ордером на обыск. Придется перевернуть все вверх дном, хотя нелегко искать, когда не знаешь, что именно ищешь. Но все же я надеюсь найти что-нибудь такое, что даст нам ключ к разгадке.

Глава XII

Эркюль Пуаро, диктуя очередное письмо, внезапно остановился. Мисс Лемон взглянула на него вопросительно.

— Никак не могу сосредоточиться, — сказал Пуаро. — Впрочем, это не такое уж важное письмо. Не будете ли вы любезны, мисс Лемон, соединить меня по телефону с вашей сестрой?

Через несколько секунд Пуаро взял трубку.

— Алло! — сказал он.

— Да, мистер Пуаро?

Голос миссис Хаббард звучал взволнованно.

— Я не побеспокоил вас, миссис Хаббард?

— Меня уже ничто не может беспокоить.

— И ничто не тревожит?

— О, это очень мягко сказано. Инспектор Шарп пришел сегодня с ордером на обыск, и миссис Николетис закатила такую истерику…

Пуаро сочувственно вздохнул.

— Я хотел бы задать вам один вопрос. Ваш список пропавших вещей составлен в определенном порядке?

— Нет, к сожалению, я записывала их по мере того, как вспоминала. Очень жаль, если я ввела вас в заблуждение.

— О нет, нисколько, — сказал Пуаро. — Но не могли бы вы сейчас припомнить, в какой последовательности все это происходило?

— Я не уверена, мистер Пуаро. Ведь прошло уже столько времени… Но как только мне удастся выбрать свободную минуту, я постараюсь это сделать.

— Спасибо, мадам. Я буду вам весьма обязан…

По возвращении на Хикори-роуд инспектор Шарп предъявил ордер на обыск. Миссис Николетис решительно запротестовала:

— Но это оскорбление! Мои студенты покинут пансионат, они сбегут все! Я разорюсь…

— Нет, нет! Я уверен, что они будут благоразумны. Ведь речь идет об убийстве!

— Это не убийство, а самоубийство!

— Я уверен, что сумею объяснить им. Никто не будет протестовать.

— Я тоже уверена, — сказала миссис Хаббард успокаивающе, оторвавшись от своих дел, — все будут благоразумными.

— А, ну вас! — сказала миссис Николетис.

— Спасибо, — сказал инспектор, — я начну здесь, в гостиной.

Его слова немедленно вызвали новый протест миссис Николетис.

— Обыскивайте, где хотите, но здесь — ни за что! Я запрещаю.

— Я очень сожалею, миссис Николетис, но я должен обыскать весь дом.

— Ну, ладно! Только не в моей комнате! Закон меня не касается.

— Закон касается всех. Боюсь, что мне придется просить вас посторониться.

— Это безобразие! — закричала миссис Николетис разъяренно. — Вы лезете в чужие дела! Я пожалуюсь депутату парламента или напишу в газеты!

— Пишите, — сказал Шарп. — Я приступаю к обыску.

После гостиной он перешел в ее комнату и начал с секретера, в ящиках которого хранились коробки с конфетами, какие-то бумаги и прочий хлам. Затем он перешел к буфету.

— Закрыто, — сказал он, — дайте, пожалуйста, ключ.

— Никогда! — закричала миссис Николетис. — Вы полицейская свинья, я плюю на вас!

— Дайте стамеску, Кобб, — сказал Шарп своему помощнику.

Миссис Николетис стала кричать еще громче, но Шарп не обращал внимания и стамеской старался вскрыть буфет. Когда ему удалось это, оттуда покатились пустые бутылки из-под коньяка.

— Гадкая свинья! — завизжала миссис Николетис.

— Благодарю вас, — вежливо произнес инспектор. — Мы закончили здесь.

Миссис Хаббард спокойно убрала бутылки, а хозяйка забилась в истерике.

Пуаро позвонил в тот момент, когда миссис Хаббард готовила капли для Николетис.

— Выпейте лекарство и успокойтесь, — сказала миссис Хаббард.

— Гестапо! — бранилась Николетис в сердцах.

— Не стоит вспоминать, — успокаивала ее миссис Хаббард, — они выполняли свой долг.

— Обыскивать мои личные шкафы — это долг?!

— Но все же произошло убийство… После этого приходится терпеть неудобства.

— Это самоубийство из-за глупого романа. Но, главное, все узнали о моем буфете и что подумают…

— Все это вздор! Но, может быть, у вас есть другие причины для беспокойства?

Миссис Николетис вышла из себя:

— Вы все знаете лучше всех! Удивительно, что вы себе позволяете… Хотите руководить мной? Не будет этого! Слышите?!

— Пожалуйста. Как хотите, — сказала миссис Хаббард рассерженно.

— Вы шпионка, я знала это!

— Шпионка? Вы, очевидно, хотите, чтобы я ушла? Скажите, и я немедленно уйду.

— Нет, не сейчас, — испуганно сказала миссис Николетис, — у меня слишком много забот из-за этого убийства.

— Ладно, — сказала миссис Хаббард примирительно. — Никогда не знаешь, что вы захотите в следующую минуту. Да вы и сами не знаете. Лучше ложитесь и поспите.

Глава XIII

Пуаро вышел из такси на Хикори-роуд. Дверь открыл Джеронимо, приветствуя его, как старого знакомого.

В холле стоял полицейский. Джеронимо провел Пуаро в столовую и закрыл дверь.

— Это ужасно, — шепнул он, помогая Пуаро снять пальто, — полиция здесь непрерывно. Все спрашивают, ходят туда-сюда, заглядывают в шкафы и даже в кухню к Марии…

— Миссис Хаббард свободна?

— Я проведу вас к ней наверх.

— Одну минутку, — остановил его Пуаро. — Скажите, вы не помните, когда пропали лампочки?

— О, это было давно, два или три месяца назад.

— А где их вывинтили?

— В передней и в гостиной.

— Вы не вспомните, в какой день это было?

Джеронимо немного подумал:

— Кажется, в феврале, когда приходил полицейский.

— А зачем он приходил?

— Он спрашивал студента из Африки, но тот уже уехал.

— Это было в тот самый день, когда исчезли лампочки?

— Да. Я включил, а света не было, запасных лампочек тоже не оказалось, и я зажег свечи.

Пуаро размышлял над этими словами, пока шел за Джеронимо по лестнице. Миссис Хаббард показалась ему усталой и измученной, но Пуаро она приняла тепло. После того как они поздоровались, миссис Хаббард протянула Пуаро лист бумаги.

— Я старалась, мсье Пуаро, записать все в нужном порядке, но не могу сказать с уверенностью, что мне это удалось.

— Я вам очень благодарен, мадам. Как чувствует себя миссис Николетис?

— Надеюсь, она заснула. Я дала ей успокоительное. Она была против обыска и отказалась открыть буфет в своей комнате. Когда инспектор сломал замок, оттуда выпало множество пустых бутылок из-под коньяка. Этот случай объясняет многое. Я не могу понять, почему я не додумалась до этого раньше, — сказала миссис Хаббард.

Пуаро сел и просмотрел листок бумаги, который она ему дала.

— Гм, — сказал он, — я вижу, что рюкзак теперь стоит на первом месте.

— Да, пожалуй. Я помню точно, что рюкзак пропал раньше прочих вещей. Его пропажа совпала с неприятностями из-за африканского студента. Он уехал за день или за два до того, как это случилось. Я даже подумала, что он решил отомстить таким образом. Дело в том, что о нем поступил запрос из Шеффилда, кажется. Его вызывали в суд. Мне не понравилось это, и я сказала ему, что комната занята, и он уехал. Потом приходили полицейские, но я не могла сказать им, где он.

— И после этого вы нашли рюкзак?

— Кажется, да. Трудно восстановить все в памяти, но я вспоминаю, что Лен Бейтсон собирался в поход и не мог найти свой рюкзак. Он поднял страшный шум, и все бросились искать. В конце концов, Джеронимо нашел рюкзак за котельной. Он был изрезан на мелкие кусочки. Такая странная история, просто удивительно. И бессмысленно!

— Да. Странно, — согласился Пуаро. Подумав, он продолжил:

— Значит, в тот самый день, когда полицейские пришли и выяснили адрес уехавшего студента, исчезли электрические лампочки?

— Пожалуй, вы правы. Я помню, что мы с инспектором пошли в гостиную и там горели свечи.

— А кто еще был в гостиной?

— Мне кажется, большинство студентов вернулись к тому времени. Я спросила Джеронимо про лампы, и он сказал, что их вывинтили. Меня расстроила эта глупая шутка. Я не думала, что это кража, но была удивлена, что у нас нет запасных. Обычно их было много, но тогда я не придала этому значения.

— Значит, лампы и рюкзак, — задумчиво сказал Пуаро.

— Но мне кажется, — продолжила миссис Хаббард, — что лампы и рюкзак совершенно не связаны с поведением Селии. Вы помните, она ведь искренне отрицала, что трогала когда-либо рюкзак.

— Да, да, это верно. А как скоро после этого стали пропадать другие вещи?

— О, мсье Пуаро! Вы не представляете, как трудно все это вспомнить. Мне кажется, что потом Женевьева сказала о пропаже браслета. Через неделю, наверное.

— А рюкзак принадлежал Лену Бейтсону?

— Да.

— И он был какой-нибудь необыкновенный?

— Нет. Самый обыкновенный.

— Вы не могли бы мне показать примерно такой же?

— Конечно, могу. У Колина, мне кажется, такой же, и у Нигеля. Лен уже приобрел себе новый. Вообще, наши студенты покупают их в магазине, расположенном в конце нашей улицы. Это хороший магазин. Там есть все для походов: шорты, спальные мешки и прочее. И стоят они дешевле, чем в больших магазинах.

— Я бы очень хотел посмотреть на один из этих рюкзаков, мадам.

Миссис Хаббард охотно повела его в комнату Колина Мак-Небба. Колина не было, но миссис Хаббард открыла шкаф, взяла рюкзак и протянула его Пуаро.

— Вот, пожалуйста, мсье Пуаро, это точь-в-точь, как тот.

Пуаро посмотрел на рюкзак оценивающе и сказал:

— Да. Разрезать его на куски не так-то просто. Ножницы для рукоделия не годились бы для этого.

— Девушка не могла бы этого сделать. Здесь потребовалось много силы и, я бы сказала, злости.

— Да, да. Это все очень неприятно.

— А потом, когда нашли шарфик Валерии, и он был тоже разрезан на кусочки, я не знала, что и думать. Это выглядело, ну, как вам сказать, как проделки ненормального, что ли.

— А-а-а, — слегка усмехнулся Пуаро, — мне кажется, что вы ошибаетесь, мадам. Я думаю, тут была какая-то цель, а также определенный метод.

— Конечно, вы знаете о таких вещах больше, чем я, — сказала миссис Хаббард.

Тем временем Пуаро открыл дверь и вышел на старомодный балкон. Окна комнаты выходили на задний двор; внизу был маленький грязный садик. Пуаро посмотрел вниз на большие помятые мусорные ящики и разбросанный вокруг хлам.

— Где котельная? — спросил он.

— Вот ее дверь, рядом со складом угля.

Он задумчиво посмотрел вокруг.

— Кто еще занимает комнаты, выходящие на эту сторону?

— Нигель Чэпмен и Лен Бейтсон занимают соседнюю комнату.

— А следующую?

— В другом крыле дома — комнаты девушек. В первой комнате жила Селия, дальше Элизабет Джонстон, дальше Патриция Лейн. Окна комнат Валерии и мисс Томлинсон выходят на улицу.

Пуаро слушал и кивал. Затем он вернулся в комнату.

— Этот молодой человек любит порядок, — сказал он, обводя комнату одобрительным взглядом.

— Да. В комнате Колина всегда полный порядок, а у некоторых мальчиков просто ужасно, — сказала миссис Хаббард.

— Вы сказали, что эти рюкзаки продаются в конце улицы?

— Да.

Он еще раз посмотрел в окно на сад, затем попрощался и ушел. Пройдя до конца Хикори-роуд, он без труда нашел магазин, о котором говорила миссис Хаббард. Изучив витрину, Пуаро вошел в магазин и сказал, что хотел бы купить рюкзак для племянника.

— Он студент и увлекается туризмом, понимаете? — сказал Пуаро на ломаном английском языке, стараясь походить на иностранца. — Когда проезжают машины, они голосуют.

Хозяин магазина, блондин небольшого роста, с готовностью ответил:

— А-а! Походы с голосованием! По автостопу! Теперь все этим увлекаются. Некоторые молодые люди ухитряются путешествовать таким образом по всей Европе. Вы хотите купить рюкзак, сэр? Обычный рюкзак?

— Да.

Хозяин показал Пуаро рюкзак из толстой парусины, такой же, какой он видел в комнате Колина.

Пуаро задал хозяину магазина еще несколько ничего не значащих вопросов, осмотрел рюкзак и заплатил за него.

— Мы продаем много таких, — сказал хозяин магазина, пока упаковывал рюкзак.

— В этом районе живет много студентов, не правда ли?

— Да, это студенческий район.

— Если я не ошибаюсь, одно студенческое общежитие находится на Хикори-роуд?

— Совершенно верно. Я продал уже несколько рюкзаков ребятам оттуда. И девушкам тоже. Обычно они покупают у меня все для путешествий. У меня цены ниже, чем в больших магазинах. Вот, пожалуйста, сэр. Я уверен, что ваш племянник будет доволен.

Пуаро поблагодарил, взял пакет и вышел на улицу. Не успел он сделать и несколько шагов, как почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо.

Это был инспектор Шарп.

— Вот человек, которого я хотел повидать, — сказал Шарп.

— Вы закончили обыск?

— Закончил, но ничего особенного не нашел. Недалеко отсюда закусочная, где можно выпить чашку хорошего кофе. Если вы не заняты, пойдемте туда. Я хотел бы поговорить с вами.

Закусочная была почти пуста. Они взяли тарелки, чашки и сели за столик в углу. Шарп рассказал Пуаро, что он узнал из бесед со студентами.

— Единственный человек, против которого мы имеем улики, это молодой Чэпмен. Против него уже чересчур много улик. Ведь три различных яда прошли через его руки. Но, кажется, нет причин думать, что он был настроен против Селии Остин, да и вряд ли он стал бы так охотно рассказывать про свои проделки, если бы был действительно виновен. Подумать только, в ящике, почти на виду, лежали смертельные яды! Глупец!

Затем Шарп рассказал о допросе Элизабет Джонстон и о том, что ей говорила Селия накануне смерти.

— Это крайне интересно, если, правда.

— Селия говорила: «Я кое-что узнаю об этом завтра».

— Да, но для бедной Селии не наступил завтрашний день. Что вы нашли при обыске?

— Кое-что.

— Например?

— У мисс Патриции Лейн в ящике — платок, облитый зелеными чернилами.

У Пуаро удивленно поднялись брови.

— Зеленые чернила? Не она ли взяла их и облила бумаги Элизабет Джонстон, а потом вытерла руки о свой платок'? Но…

— Но она бы не захотела навлечь подозрение на своего любимого Нигеля, — закончил Шарп.

— Да, надо полагать. Но ведь платок в ящик не мог положить кто-нибудь другой.

— Возможно. Да! Знаете, оказывается отец Бейтсона — в психиатрической больнице. Это не представляет для нас особого интереса, но все-таки нужно иметь в виду. Бейтсон — хороший парень, только неуравновешенный.

Пуаро кивнул. Он вдруг вспомнил, как Селия говорила: «Я не трогала рюкзак, по-видимому, это было просто проявлением вспыльчивости».

Почему она сказала о вспыльчивости? Может быть, она видела, как Бейтсон резал рюкзак?

Мысли его были прерваны словами Шарпа:

— Вы, наверное, слышали о буфете миссис Николетис?

Инспектор Шарп улыбнулся и продолжил:

— В жизни я никогда не видел столько пустых бутылок из-под коньяка! И как она разозлилась.

Он засмеялся, но вдруг стал серьезным:

— Мы не нашли того, что искали. Не было никаких других паспортов, кроме законных.

— Милый друг, наивно думать, что поддельные паспорта хранят там, где их можно найти. Нужно начинать сначала.

— А что вы называете началом, мистер Пуаро?

— Рюкзак, мой друг, — тихо сказал Пуаро, — рюкзак.

Глава XIV

Миссис Хаббард встретила миссис Николетис, которая поднималась по лестнице из подвала, где она отчитывала Джеронимо и Марию.

— Я приду, как обычно, в понедельник, — сказала миссис Хаббард.

— Хорошо, но я прошу вас вызвать кого-нибудь, чтобы починили дверцы моего буфета. А счет мы пошлем в полицию. Понимаете? В полицию!

Лицо миссис Хаббард выразило сомнение, но она ничего не ответила.

— И еще я хочу ввинтить новые электролампы в коридорах, — резко бросила миссис Николетис.

— Раньше вы говорили, что в коридорах нужно ввинчивать слабые лампы ради экономии.

— Это было на прошлой неделе, — отрезала миссис Николетис. — Теперь все изменилось. В коридоре я оглядываюсь и боюсь.

Миссис Хаббард подумала, что ее хозяйка преувеличивает. У нее была такая привычка — несколько преувеличивать. А может быть, и впрямь боится чего-нибудь впрочем, трудно было поверить тому, что она говорила.

— Может быть, вам не стоит идти одной? Проводить вас?

— Мне более безопасно сейчас там, чем здесь, уверяю вас, — язвительно произнесла миссис Николетис.

— Но чего вы тогда боитесь? Если бы я знала, я могла бы…

— Это не ваше дело. Я ничего не скажу. Просто невыносимо слышать ваши вопросы!

— Простите меня, я уверена…

— Вот теперь вы обиделись, — сказала миссис Николетис капризным тоном. — Да, я вспыльчива и груба, но слишком много волнений свалилось на меня. Помните, я доверяю вам и полагаюсь на вас. Просто не знаю, что бы я де лала без вас, дорогая миссис Хаббард. — Она мило улыбнулась. — Видите, я посылаю вам воздушный поцелуй. Желаю хорошего уик-энда. Спокойной ночи!

Миссис Хаббард провожала ее взглядом до тех пор, пока она не вышла на улицу, закрыв за собой дверь. Про себя она возмутилась: «Ну и ну!»

Миссис Хаббард пошла своей дорогой, а миссис Николетис, выйдя из дома, пошла налево по Хикори-роуд. Улица была довольно широкой, дома стояли по обе стороны в глубине садиков. В конце улицы за несколько шагов от дома 26 находился один из главных проспектов Лондона. По нему громыхали автобусы, а на перекрестке горел яркий фонарь над дверью бара под названием «Ожерелье королевы». Миссис Николетис шла посередине мостовой и изредка нервно оглядывалась, но в это время на улице никого не было.

Приближаясь к бару, она ускорила шаг, быстро оглянулась еще раз и как-то виновато юркнула в дверь.

В баре она постепенно пришла в себя и, потягивая коньяк, окончательно успокоилась. Правда, возмущение ее от только что пережитого позора не уменьшилось, и про себя она повторяла: «Гестапо! Я заставлю их расплатиться!». Миссис Николетис выпила двойную порцию и заказала еще. «Как неудачно, что полицейский обнаружил бутылки. Трудно надеяться, что это сохранится в тайне. Миссис Хаббард, может, будет молчать, а может, и нет. Разве можно положиться на кого-нибудь! О таких вещах всегда узнают. Джеронимо узнал… Он, наверное, уже рассказал жене, а та уборщице, так все и пойдет, пока…» — она вздрогнула, услышав за спиной голос:

— Неужели это вы, миссис Николетис? Я не знал, что вы заходите сюда.

Она быстро повернулась и с облегчением вздохнула:

— А, это вы? А я думала…

— Что это серый волк? Что вы пьете? Разрешите мне угостить вас?

— Все из-за этих неприятностей, — объяснила миссис Николетис с достоинством. — Полицейские обыскали дом и всех взбудоражили. Мое бедное сердце… Приходится быть очень осторожной из-за него. Я не люблю пить, но сегодня почувствовала такой упадок сил…

— Нет ничего лучше коньяка! Вот, пожалуйста.

Немного погодя миссис Николетис вышла из бара, чувствуя себя бодрой и счастливой. Она решила пройтись пешком, чтобы освежиться. Ее немного пошатывало. «Пожалуй, не нужно было пить последнюю порцию… — думала она. — Но почему леди не может иногда выпить в своей комнате? Что в этом плохого? Ведь пьяной меня никто не видел! Если мне будут говорить об этом, я знаю, что ответить! Я кое-что знаю и, если захочу, расскажу об этом…» Миссис Николетис воинственна тряхнула головой и резко отшатнулась, чтобы не столкнуться с фонарем, который угрожающе надвигался на нее. Голова у нее закружилась, она оперлась о стену и закрыла глаза…

К полицейскому Ботту, который обходил свой участок, подошел человек.

— Здесь женщина, сэр! Наверное, ей плохо.

Полицейский подошел и нагнулся над женщиной. Резкий запах коньяка подтвердил его догадку.

— Потеряла сознание. Пьяна. Не беспокойтесь, сэр. Мы примем меры.

В это воскресенье Пуаро, позавтракав, вытер усы и прошел в гостиную.

Четыре рюкзака лежали на столе и все с чеками из магазинов, как он приказал Джорджу.

Пуаро развернул рюкзак, купленный накануне, и положил его рядом с остальными. Рюкзак ничуть не был хуже, но он был дешевле.

— Интересно, — сказал Пуаро. Он долго и пристально смотрел на рюкзак. Затем внимательно изучил другие рюкзаки, вывернул их наизнанку, пощупал швы, карманы, ручки. Затем, вывернув наизнанку рюкзак, купленный накануне, разрезал его дно острым ножом. Между внутренней подкладкой и дном обнаружилась гофрированная прокладка. Пуаро с большим интересом осмотрел ее, затем разрезал другие рюкзаки. Закончив эту работу, он придвинул к себе телефонный аппарат и попросил соединить его с инспектором Шарпом.

— Послушайте, дорогой мой. Вы вчера говорили о допросах, которые провела полиция в течение последних трех месяцев на Хикори-роуд… Не можете ли вы мне сказать, в какие дни и в какое время это было?

— Это нетрудно. Все имеется в протоколах допросов. Подождите, я посмотрю.

Шарп перечислил дни, когда проводились допросы.

— Благодарю. Знаете, чем я занят, мистер Шарп? Я анатомирую рюкзаки. Это очень любопытное занятие.

Он положил трубку и вынул из бумажника список, полученный накануне от миссис Хаббард. Все пропажи были перечислены в таком порядке:

рюкзак (Лена Бейтсона),

электролампы,

браслет (Женевьевы),

кольцо с бриллиантом (Патриции),

пудреница (Женевьевы), туфли (Сэлли),

губная помада (Джонстон),

серьги (Валерии),

стетоскоп (Лена Бейтсона),

порошок для ванной (?),

шарф, изрезанный на куски (Валерии),

брюки (Колина),

поваренная книга (?),

борная кислота (Чандры Лала), брошка (Сэлли),

чернила, пролитые на конспект Элизабет Джонстон.

Пуаро долго изучал список. Он подумал: «Нужно исключить те вещи, которые не имеют никакого значения. В этом мне помогут некоторые жильцы пансионата».

Позвонив, он попросил позвать к телефону Валерию Хобхауз. Через минуту он услышал низкий хрипловатый голос:

— Валерия у телефона.

— Говорит Пуаро. Вы помните меня?

— Конечно, мсье Пуаро, чем я могу быть вам полезна?

— Хотелось бы поговорить. Можно мне зайти к вам?

— Да, я буду ждать. Скажу Джеронимо, чтобы он проводил вас прямо ко мне. По воскресеньям здесь такая сутолока!

— Спасибо, мисс Хобхауз.

Дверь открыл Джеронимо и с видом заговорщика повел Пуаро по лестнице в комнату, меблированную со вкусом и даже с некоторой роскошью. В комбинированной спальне-гостиной стояли диван, покрытый персидским ковром, и старинный секретер орехового дерева. Валерия приветствовала Пуаро. Она выглядела усталой.

— О, у вас здесь очень мило! — заметил Пуаро. Она улыбнулась:

— Я здесь уже давно — почти три года… Окопалась… Тут часть моих собственных вещей.

— Вы не студентка?

— Нет, я занимаюсь закупками для косметической фирмы «Сабрина Фэр». Собственно говоря, мне принадлежит часть акций фирмы. Мой отдел — галантерея и парижские новинки.

— Значит, вы часто бываете в Париже и вообще в Европе?

— О, да! Примерно раз в месяц, а иногда и чаще.

— Простите за любопытство.

— Ну, это естественно при таких обстоятельствах. Вчера я отвечала на вопросы инспектора Шарпа… — Она закурила, предложив Пуаро сигарету.

Валерия казалась нервной, немного поблекшей, но элегантной. Изучая ее, Пуаро не мог решить: является ли нервозность результатом недавнего допроса или обычным ее состоянием. Он вспомнил, что эта же мысль мелькнула у него тогда за обедом.

— Инспектор допрашивал вас, и вы рассказали все, что знаете?

— Конечно!

— Это правда? — сказал Пуаро. Она взглянула на него иронически:

— Вряд ли вы можете судить, не зная моих ответов.

— Нет, нет. Просто у меня возникла интересная мысль, — шутливо сказал Пуаро. Но Валерия не улыбнулась, посмотрела ему в глаза и произнесла резко:

— Не лучше ли сказать прямо, что вы хотите, мсье Пуаро. На что вы намекаете? Честное слово, я не знаю, о чем идет речь.

— Ну, конечно, мисс Хобхауз.

Он вынул из кармана маленький пакетик.

— Вы не отгадаете, что у меня здесь?

— Я не способна видеть через бумагу, мсье Пуаро.

— У меня здесь кольцо, украденное у Патриции Лейн. Я попросил одолжить мне его на пару дней.

У Валерии поднялись и без того высокие брови.

— Меня заинтересовало исчезновение этого кольца, его странное возвращение и кое-что еще. Я пошел к знакомому ювелиру и попросил его сказать, что собой представляет этот бриллиант. Он большой и окружен целой гроздью миниатюрных камней. Вы помните, мадемуазель?

— Кажется, помню. Впрочем, не очень хорошо.

— Но вы держали его в руках, не правда ли? Ведь он оказался в вашей тарелке супа.

— Таким образом, его вернули. О, я помню, что чуть не проглотила его! — Валерия нервно рассмеялась.

— Как я уже сказал, это кольцо осмотрел ювелир, и он заявил, что камень вовсе не бриллиант, а белый цирконий…

— О-о! — Она впилась в него взглядом. Затем продолжила неуверенно: — Вы хотите сказать, что Патриция ошиблась, принимая цирконий за бриллиант?

— Нет, не то. Ведь это же было обручальное кольцо матери Патриции. А ее семья довольно состоятельна. В тех кругах охотно тратят деньги на обручальные кольца, выбирая красивые и дорогие, с настоящими драгоценными камнями.

— Я вполне согласна с вами. Отец Патриции был сквайром.

— В таком случае, — отчеканил Пуаро, — очевидно, позже камень подменили.

— Возможно, Патриция потеряла камень и, не имея денег на покупку нового бриллианта, вставила цирконий.

— А я думаю, что бриллиант вынули после похищения кольца и заменили на цирконий перед возвращением.

Валерия выпрямилась.

— Вы считаете, Селия украла бриллиант?

Пуаро покачал головой.

— Нет, я думаю, что вы украли его, мадемуазель.

Валерия тихо охнула. Затем воскликнула:

— Ну нет, это уж слишком! У вас нет никаких доказательств!

— Есть, — прервал ее Пуаро. — Вернули кольцо в тарелке супа. Здесь за обедом я обратил внимание, как разливают суп из фарфоровой супницы, поставленной на столик рядом с обеденным. Лишь два лица могли положить кольцо в тарелку: или тот, кто подавал суп — безупречный Джеронимо, или тот, кто стал есть из этой тарелки, то есть вы. Вам показалось забавным вынуть из тарелки кольцо и издать возглас изумления. Это доставило вам удовольствие, но вы не поняли, что тем самым себя выдали.

— И это все! — бросила Валерия пренебрежительно.

— О, нет! Далеко не все. Когда Селия призналась, что она виновата в кражах, я обратил внимание на несколько мелких фактов. Например, о кольце она сказала: «Я не понимала, насколько оно ценно, а когда узнала, постаралась его вернуть». А как она узнала, мисс Валерия? Кто указал ей на ценность кольца? И потом мисс Селия об изрезанном шарфике говорила так: «Это не имело значения. Валерии было все равно…» А почему вам было все равно? Ведь шелковый шарфик, довольно дорогой, был изрезан на куски? И сразу подумал, что вся эта комедия с клептоманией была придумана человеком, более умным, хорошо знавшим психологию Селии. Это вы ей сказали, что кольцо ценное; вы взяли его и придумали, как возвратить. По вашему же предложению Селия разрезала и шарфик.

— Это лишь предположения… Инспектор тоже так думает. Он говорил мне об этом.

— А как вы ответили ему?

— Что это чепуха.

— А мне что вы скажете?

Валерия настороженно взглянула на Пуаро, затем нервно засмеялась, загасила сигарету, откинулась на спинку дивана, предварительно засунув подушку за спину, и неожиданно сказала:

— Вы правы. Я ее научила.

— Можно спросить, зачем?

— О! Просто глупое желание помочь. Вмешательство, так сказать, с добрыми намерениями. Селия слишком много страдала из-за Колина, а он не обращал на нее внимания. И вообще он просто неприлично высокого мнения о себе. Увлечен психологией и всякими там комплексами, а остальное считает ерундой. Мне хотелось разыграть его, чтобы потом посмеяться. Неприятно было видеть Селию всегда расстроенной, и я придумала план, а потом убедила ее включиться в игру. Сначала она немного нервничала, но постепенно вошла в роль. Однажды глупышка нашла кольцо Патриции в ванной комнате и тоже стащила его. А кольцо оказалось ценным. Дело могло кончиться полицией, поэтому я взяла кольцо и пообещала Селии придумать, как его возвратить. Тогда же я сказала ей, что дорогих вещей брать нельзя, нужно ограничиваться дешевыми украшениями, косметикой или еще чем-то в этом роде, а вещи лучше портить мои, чтобы не было подозрений.

Пуаро вздохнул.

— Я так и думал, — сказал он.

— Я жалею, что все это сделала, — сказала Валерия грустно, — но, честное слово, у меня не было дурных намерений.

— А теперь, — сказал Пуаро, — вернемся к кольцу. Прежде чем вернуть кольцо Патриции… — Он сделал маленькую паузу. — Что произошло с ним за это время?

Пуаро наблюдал, как пальцы Валерии нервно плели косички из бахромы шарфика, накинутого на плечи. Еще более убежденно он продолжил:

— У вас было плохо с деньгами?

Она кивнула и, не взглянув на него, опустила голову.

— Я расскажу всю правду, — сказала она, и в голосе ее послышалась неподдельная горечь. — Беда в том, мсье Пуаро, что я по натуре азартный игрок. С этим невозможно бороться. Я — член маленького клуба. Где он, я не скажу вам, у них могут быть неприятности с полицией. Скажу лишь, что там играют в рулетку. В последнее время я несколько раз подряд проиграла. Сумма оказалась большая, и вдруг мне попадает это кольцо. В ювелирном магазине я как-то видела кольцо с цирконием и подумала, что если подменить камень, то Патриция не догадается об этом. Ведь человек никогда не всматривается в вещи, которые у него давно. А если бы и показался ей камень несколько тускловатым, то она подумала бы, что пора его почистить. Я поддалась искушению, вынула бриллиант и продала его, а в кольцо вставила цирконий.

В этот же вечер я сделала вид, что нашла кольцо в тарелке с супом. Это было глупо и неосторожно, я согласна с вами. Но мне не хотелось, чтобы обвиняли Селию.

— Понимаю, понимаю, — Пуаро кивнул. — Просто подвернулась неожиданно легкая возможность. Но это была непростительная ошибка, мадемуазель.

— Я поняла это, — сказала Валерия серьезно. И вдруг страстно воскликнула: — Сообщите полиции, если хотите! Расскажите всему миру, что я воровка! Но разве это поможет выяснить, кто убил Селию?

Пуаро встал.

— Никогда заранее неизвестно, что поможет и что не поможет. Надо только исключить факты, которые запутывают дело. Для меня важно было узнать, кто научил маленькую Селию сыграть эту роль. Теперь я знаю. Относительно кольца я хочу посоветовать вам сказать все Патриции Лейн и сделать так, как полагается в подобных случаях…

Валерия кисло улыбнулась.

— Неплохой совет, — сказала она, — пойду к Патриции. Вы хотите, чтобы я вернула ей бриллиант?

— Не я хочу, а это необходимо.

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату быстро вошла миссис Хаббард.

Она сильно запыхалась, и, глядя на нее, Валерия воскликнула:

— Что с вами? Что еще случилось?

Миссис Хаббард бессильно опустилась в кресло.

— Миссис Николетис…

— Миссис Николетис? Что с ней?

— Господи! Она умерла!

— Умерла? — Голос Валерии прозвучал глухо. — Как? Когда?

— Сегодня ночью ее подобрали на улице и отвели в полицейский участок. Думали, что она…

— Пьяная?! Я предполагаю…

— Да. Она до этого успела выпить. Ее подобрали уже без сознания. Умерла…

— Бедная миссис Николетис… — Дрожащие низкие звуки послышались в голосе Валерии, и Пуаро тихо спросил:

— Вы очень ее любили, мадемуазель?

— Может, это покажется странным — она иногда казалась настоящей ведьмой, но все же да, я ее… Когда я впервые приехала сюда, она не была такой вспыльчивой. Производила приятное впечатление сердечностью, чувством юмора. А за последний год сильно изменилась… Наверное, потому, что стала пить украдкой.

— Да, — воскликнула миссис Хаббард, — как я ругаю себя! Зачем отпустила ее ночью одну? Она чего-то боялась.

— Боялась? — переспросили одновременно Пуаро и Валерия.

— Она твердила об опасности и отказывалась рассказать мне о причине своей боязни. Трудно было отгадать, где у нее выдумка, где правда. Но сейчас меня тревожит мысль…

— Не думаете ли вы, что ее тоже?..

Валерия запнулась, и в ее глазах появился ужас. Пуаро спросил:

— Какую причину смерти установили?

— Не сказали. Вскрытие будет во вторник.

Глава XV

В тихой комнате нового Скотланд-Ярда за столом находились четверо. Они совещались. Председательствовал заведующий отделом по борьбе с ввозом наркотиков Уайлдинг. Рядом с ним, с видом овчарки, рвущейся в дело, сидел молодой сержант Белл. Напротив, удобно погрузившись в кресла, расположились инспектор Шарп и Пуаро.

На столе лежал рюкзак. Задумавшись, Уайлдинг поглаживал подбородок.

— Это интересная идея, мистер Пуаро, — произнес он. — Мы представляем картину в общих чертах. Контрабанда ведется все время в тех или иных формах. Не успеем выловить одну группу, как в другом месте появляется еще. За последние полтора года в страну поступило много наркотиков: и героин, и кокаин. Их склады обнаруживаются в Европе то тут, то там. Французской полиции стали известны пути поступления их на континент, но как ввозят в Англию, нам пока непонятно.

— Я бы сказал, — вставил Пуаро, — что ваша проблема имеет три стороны: установление путей поступления наркотиков в страну, методы их распространения и выявление личностей, руководящих этим делом и получающих наибольшую долю прибыли.

— В общих чертах это верно. Нам известны многие мелкие поставщики, а также способы распространения. Некоторых контрабандистов мы арестовали, других пока оставляем на свободе, чтобы через них выявить более крупных дельцов. Наркотики распространяются самыми разнообразными путями: через ночные клубы, пивные, аптеки, иногда через врачей, а также через портных и парикмахеров. Их передают на ипподромах, в антикварных магазинах, в универмагах в толпе покупателей. Но это не самая важная сторона дела. С этим мы справляемся довольно легко. И нам уже удалось напасть на след некоторых лиц, которые этим занимаются. Это богатые и почтенные джентльмены, которые выглядят вполне безупречно. Они действуют очень осторожно, причем сами никогда непосредственно не имеют дела с наркотиками. «Мелкая рыбешка» даже не подозревает об их существовании. Но иногда кто-нибудь из них все же совершает ошибку и попадается.

— Это все так. Но как наркотики оказываются в Англии?

— Наша страна — остров. И чаще всего используют обычный старый морской путь. Катер переплывает Ла-Манш и причаливает где-нибудь у восточного берега или в маленькой бухточке на юге. Некоторое время это делается незаметно, но рано или поздно мы нападаем на след хозяина лодки, и, когда он попадает под подозрение, ему приходится выйти из игры. В последнее время наркотики иногда перевозятся в самолетах. Контрабандисты платят хорошо, и бывает, что стюардесса или кто-нибудь из членов экипажа не могут противостоять искушению. Некоторые фирмы также занимаются этим незаконным ввозом. Например, респектабельные фирмы по продаже дорогих музыкальных инструментов: пианино, роялей… Какое-то время им удается обделывать темные делишки, прикрываясь солидной вывеской, но в конце концов мы их все-таки ловим.

— Вы согласны со мной, что самое трудное в этом деле — ввоз из-за границы?

— Полностью. Но я должен сказать, что в последнее время нам не всегда удается за этим уследить.

— А как с другими товарами? Скажем, с драгоценностями?

Сержант Белл ответил:

— Тоже много контрабанды, сэр. Незаконно добытые алмазы и другие драгоценные камни привозят из Африки, Австралии и из стран Дальнего Востока. Они текут к нам целым потоком, и мы чаще всего не знаем, каким путем. На днях мы задержали туристку из Франции. Она согласилась по просьбе мало ей знакомого человека перевезти через Ла-Манш пару якобы забытых кем-то поношенных туфель. Просьба, на первый взгляд, самая невинная. Пошлину за туфли не надо платить, они не новые. Женщина ничего не подозревала, но мы знакомы с этим трюком. Полые каблуки этих туфелек оказались заполненными необработанными алмазами.

— Но позвольте, мсье Пуаро, — сказал Уайлдинг, — что же вас больше интересует, наркотики или контрабандные алмазы?

— И то и другое. Любой товар высокой стоимости и малых габаритов. Мне кажется, есть простая возможность провоза их через Ла-Манш. Из Англии вывозят женские украшения с поддельными или совсем вынутыми камнями, а обратно эти вещи ввозят уже с контрабандными драгоценными камнями и наркотиками. Этим может заниматься совсем небольшая организация, которая не ставит себе целью сбыт товаров, а только перевозку, получая за это комиссионные. Наверное, это прибыльное дело.

— Что верно, то верно. В очень небольшое, просверленное в чем-нибудь отверстие можно вложить героина на 10, а то и на 20 тысяч фунтов стерлингов. На такую же сумму можно ввести и драгоценных камней.

— Вы понимаете, — сказал Пуаро, — слабость контрабандиста в том, что он человек. Рано или поздно он попадает под подозрение. Будь то стюардесса, яхтсмен, женщина, которая часто ездит во Францию, в общем, человек, занимающийся этим, всегда живет более широко, чем могут позволить ему доходы от его профессии. Гораздо труднее напасть на след контрабандиста, если он богат и его доходы как бы вне подозрений. Или другой человек, но тоже стоящий вне подозрений.

— Человек с рюкзаком? — спросил Уайлдинг.

— Да. На кого меньше всего падает подозрение? На студента. На человека, который беден и с рюкзаком за спиной путешествует «голосуя». Но если бы один студент постоянно переходил границу с рюкзаком и переносил этот товар, то его бы тоже стали подозревать. А суть этой операции именно в том, что носителей товара много и они даже не знают, что несут.

Уайлдинг потер свой подбородок.

— Вы представляете, как именно организовано это дело, мсье Пуаро? — спросил он. Пуаро пожал плечами.

— Пока это только догадка. Без сомнения в чем-то я и ошибаюсь… Но я предполагаю, что все идет так: партия рюкзаков попадает в магазин. Эти рюкзаки — самые обычные, похожи на все другие, сделаны добротно, отвечают всем требованиям. Только подкладка дна несколько отличается от обычных. Она гофрированная, в ней можно спрятать драгоценные камни и порошки, ее легко снять. Никто не может ничего заподозрить, если не будет искать специально.

— Совершенно верно, — сказал Уайлдинг, ощупывая пальцами рюкзак, — можно было каждый раз провозить контрабанды на 5–6 тысяч фунтов и не вызывать подозрений.

— Такие рюкзаки продают, вероятно, в нескольких магазинах, причем владельцы их могут быть связаны с этой аферой, но могут и не знать о ней. Просто покупают партию рюкзаков по низкой цене и продают их немного дешевле, чем в других магазинах, а прибыль все равно имеют. Конечно, где-то в тени прячется организация. Возможно, это предприятие возглавляет студент или человек, числящийся студентом. Студенты ездят за границу группами, и после переезда границы их рюкзаки каким-то образом подменяются другими. В таможне студенческие вещи почти не проверяют. Студенты возвращаются в общежитие, выкладывают вещи, а рюкзаки бросают в шкаф или в угол. Тут снова происходит замена.

— Вы считаете, что именно так случилось на Хикори-роуд?

Пуаро кивнул.

— Предположим, все это так. Почему у вас возникло такое подозрение?

— Рюкзак был разрезан на части, — сказал Пуаро. — Почему? Когда не все ясно, на помощь приходит воображение. Рюкзаки, которые попадают на Хикори-роуд, имеют две странности: они дешевы, их режут на куски… Затем на Хикори-роуд происходит целая цепь странных краж. Девушка, совершившая их, уверяет, что рюкзак она не резала, хотя созналась в других кражах. Очевидно, она говорила правду. Я думаю, что рюкзак был разрезан другим человеком. И не так-то просто его разрезать, я вам скажу! Тот, кто это сделал, был очень заинтересован! У меня возникло первое подозрение, когда я узнал, что рюкзак был разрезан примерно в то же время, когда к хозяйке пансионата зашел по какому-то делу полицейский. Вот, смотрите: скажем, вы — человек, занимающийся этой контрабандой, возвращаетесь вечером в пансионат, и вам сообщают, что в доме полиция. Вы пугаетесь и сразу делаете вывод, что напали на ваш след и пришли с обыском. Если в это время в доме находится рюкзак с контрабандным содержимым, который только что прибыл из-за границы, и вы не можете вынести его из дома, потому что вам кажется, что за вами следят, и на улице стоит агент, у вас остается один выход: забрать контрабанду, разрезать рюкзак на куски и сунуть их куда-нибудь, где никто не бывает. Наркотики или драгоценные камни легче спрятать, чем рюкзак. Их можно сунуть, например, в порошок для мытья ванны. Спрятать неразрезанный рюкзак опасно: в нем остаются следы наркотика, которые могут стать уликой, поэтому лучше всего отделаться от него, разрезав на куски. Вы согласны со мной?

— Это резонно, — сказал Уайлдинг.

— Вот видите? Ведь разрезанный рюкзак сочли событием незначительным, а, оказывается, оно может быть связано с крупной контрабандой. По словам слуги Джеронимо, в тот день, когда заходил полицейский, не было света в коридоре, и он не мог найти запасную лампочку. Все лампочки исчезли, а он уверяет, что за день или за два до этого видел их в ящике. Я, конечно, не вполне уверен, но предполагаю, что тот человек и раньше был замешан в чем-то и боялся быть узнанным полицейским. Чтобы не встречаться с ним при ярком свете, он вывинтил лампочки, а запасные спрятал, чтобы кто-нибудь не ввинтил их вновь. В результате все было, как того хотелось этому человеку: горела только свеча.

— Оригинальная мысль! — воскликнул Уайлдинг.

— Это все очень правдоподобно, сэр! — проговорил сержант Белл с волнением. — Чем больше я об этом слышу, тем больше убеждаюсь, что это именно так и было!

— Но, если это так, — сказал Уайлдинг, — то Хикори-роуд — лишь одно звено?!

— О, да! Я думаю, что организация имеет широкие связи с другими студенческими общежитиями и клубами.

— Тогда необходимо найти связующее звено между ними — сказал Уайлдинг.

Инспектор Шарп, молчавший во время разговора, произнес:

— Это связующее звено существует, вернее, существовало, сэр. Я имею в виду хозяйку нескольких студенческих пансионатов и клубов — миссис Николетис.

Уайлдинг вопросительно взглянул на Пуаро.

— Да, — подтвердил Пуаро, — у миссис Николетис был коммерческий интерес во всех этих организациях. Но, мне кажется, она тоже только подставное лицо.

— Гм! — произнес Уайлдинг. — Нужно разузнать побольше об этой Николетис.

Шарп кивнул.

— Мы начали расследование, — сказал он, — интересуемся ее биографией, но действовать надо осторожно, чтобы не спугнуть птиц преждевременно. Мы проверяем ее финансовые дела и связи. Но ведь она умерла.

— Умерла?! — Уайлдинг изумленно поднял брови. — Вы хотите сказать, что здесь тоже что-то нечисто?

— Мы так думаем. Но узнаем только после вскрытия. Может быть, у нее просто сдали нервы. Она не думала, что дело дойдет до убийства в ее доме.

— Вы имеете в виду Селию Остин? Эта девушка что-нибудь знала?

— Да, — вмешался в разговор Пуаро, — что-то знала. Но я строю лишь догадки. Говорят, она знала что-то о паспорте. Может быть, там есть кто-то с подложным паспортом, разрешающим поездки на континент и обратно. Если этот факт стал известен, он может подвергнуть хозяина паспорта большим неприятностям или даже серьезной опасности.

— Очень много догадок. Нам необходимо знать больше фактов, — проговорил Уайлдинг.

— Ну, — сказал Шарп, — мы начали с миссис Николетис. Возможно, что-нибудь прояснится.

— Вы думаете, от нее кто-то избавился, чтобы она не проболталась?

— Она тайно выпивала, и ее нервы, конечно, были расшатаны. Она могла не выдержать и все рассказать. Я предполагаю, что все дело возглавляла не она.

Пуаро покачал головой:

— Я тоже не думаю, что она.

— У вас нет никаких предположений, кто бы это мог быть?

— Я догадываюсь, но могу ошибаться. А возможно, и нет!

Глава XVI

— Извините меня, мисс Сэлли, можно мне у вас спросить? Тут как-то за завтраком говорили… Я много думал об этом…

— На твоем месте я не стала бы столько думать, Акибомбо, это вредно для здоровья.

Сэлли и Акибомбо обедали в открытом кафе.

— Все утро я был очень расстроен, — сказал Акибомбо грустно, — и плохо отвечал на вопросы профессора. Он недоволен мною. Он говорит, что я списываю большие куски из книг и не имею своих мыслей. Но я ведь здесь для того, чтобы получить знания из многих книг, и мне кажется, что в книгах все сказано лучше, чем могу сказать я… Я ведь плохо знаю английский. К тому же сегодня невозможно на чем-либо сосредоточиться. Все мысли направлены на события на Хикори-роуд.

— Ты совершенно прав, Акибомбо, — сказала Сэлли серьезно. — Я сама не могу думать ни о чем другом.

— Я прошу вас объяснить мне кое-что.

— Ну, хорошо. Так расскажи, о чем ты думал.

— Борэсик асид.

— Борэсик асид? А-а, борная кислота! Ну и что?

— Я плохо понимаю. Это кислота? И она так же опасна, как серная кислота?

— Нет, она слабая и довольно безвредная.

— А можно приложить ее к глазам?

— Да. Ею промывают глаза.

— А-а! Тогда все объясняется. У мистера Чандра Лал есть маленькая бутылочка с белым порошком. Он кладет порошок в горячую воду и промывает раствором глаза. Держит он свою бутылочку в ванной комнате. А однажды бутылочка исчезла, и он был очень недоволен. Значит, это была борная кислота?

— Почему ты все время говоришь о борной кислоте?

— Я скажу после. Пожалуйста, не сейчас. Я еще подумаю.

— Тебе бы не следовало ни во что вмешиваться, Акибомбо. Я не хочу, чтобы ты был следующей жертвой.

— Валерия, ты могла бы мне дать совет?

— Конечно, Джин! Только я не понимаю, зачем люди просят советов, если никогда им не следуют.

— Это вопрос совести.

— Тогда ты обращаешься не по адресу. У меня нет совести, и в вопросах совести я тебе не советчик.

— О-о, Валерия, не говори так!

— Но это сущая, правда. — Валерия загасила сигарету и продолжала: — Я контрабандой вывожу одежду из Парижа. Напропалую лгу некрасивым богатым дамам, приходящим в салон, относительно их внешности. Я даже не беру билетов в автобусе, когда у меня мало денег. А впрочем, расскажи, в чем дело.

— Я не могу решить, должна ли я сообщить то, о чем я недавно узнала.

— Что же ты узнала и о ком?

— Относительно паспорта…

— Паспорта? — Валерия настороженно выпрямилась. — Какого паспорта?

— Нигеля. У него фальшивый паспорт…

— Нигеля? — В голосе Валерии прозвучало недоверие.

— Но это так. Ты знаешь, Валерия, я слышала, как Селия говорила полицейским что-то о паспорте. Что, если он из-за этого убил ее?

— Это звучит драматично, но, по правде сказать, я не верю этому, — сказала Валерия. — А что ты знаешь о паспорте?

— Я видела его.

— Где? Каким образом?

— Это произошло совершенно случайно, — сказала Джин. — Недели две тому я искала свой портфель и по ошибке открыла портфель Нигеля. Они оба лежали на полке в гостиной.

Валерия зло рассмеялась:

— Так я тебе и поверила. Ты проверяла его вещи?

— Нет! Конечно, нет! — возмутилась Джин. — Я бы никогда не стала рыться в чужих вещах. Это не в моих правилах. Просто по рассеянности.

— Перестань, Джин! Эти портфели невозможно перепутать, они совсем разные. Ну, признайся, у тебя появилась возможность покопаться в вещах Нигеля, и ты воспользовалась этим?

— Валерия, если ты будешь такой злой и несправедливой, я…

— Не сердись, малышка, продолжай! Это меня заинтересовало.

— На дне лежал паспорт, и на нем была фамилия Стенли или Стенфорд, или что-то в этом роде. А фотография была его. Понимаешь? Нигель ведет двойную жизнь. Как ты думаешь, должна я сообщить об этом в полицию? Это мой долг?

— Тебе не повезло, Джин, — смеясь, сказала Валерия. — Все это объясняется очень просто. Патриция мне рассказала, что Нигель получит небольшое наследство при условии, что он переменит фамилию. Он сделал это совершенно официально. И мне помнится, что фамилия его действительно была Стенли или Стенфорд.

— О-о! — смутилась Джин.

— Спроси Патрицию сама, если не веришь.

— Нет, что ты! Я просто ошиблась.

— Надеюсь, в следующий раз тебе повезет больше.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Тебе очень хочется, чтобы у Нигеля были неприятности с полицией?

— Можешь мне не верить, Валерия, — гордо выпрямившись, сказала Джин, — но я хотела только выполнить свой долг.

«Черт побери! До чего же она противная!» — подумала Валерия, когда Джин вышла.

— Нигель, мне необходимо тебе что-то сказать.

— Что, Пат?

Нигель усердно разыскивал что-то в своем комоде.

— Никак не могу отыскать свои записи. Мне кажется, я положил их сюда.

— О-о, Нигель! Ты снова все перевернул вверх дном, а я только что убрала здесь.

— Но нужно же мне их отыскать!

— Ты должен меня выслушать, Нигель!

— Ну, хорошо, Пат. Только не делай такого трагического лица. В чем дело?

— Мне необходимо признаться кое в чем.

— Не в убийстве, надеюсь, — сказал Нигель своим обычным легкомысленным тоном.

— Нет! Что ты!

— Вот и хорошо. В чем же дело?

— Однажды, когда я заштопала твои носки и принесла их сюда, чтобы положить в ящик…

— Да?

— Я увидела там пузырек с морфием. Тот, который ты взял из больницы.

— Ты еще подняла тогда такой шум…

— Но, Нигель, он лежал в ящике вместе с носками, где каждый мог его обнаружить.

— А кто станет сюда лазить?

— Морфий не должен лежать в таком месте. Ты сказал, что избавишься от него, как только выиграешь пари, я он все лежал там…

— Конечно. Я еще не достал третьего компонента.

— Ну, я подумала, что нельзя оставлять здесь яд и высыпала морфий, а в пузырек насыпала питьевой соды. Они выглядят почти одинаково.

Нигель остолбенел.

— Боже мой! Ты это сделала? Значит, когда я уверял Лена и Колина, что у меня в пузырьке морфий, там была простая сода?

— Да, понимаешь…

Нигель прервал ее, насупив брови:

— Получается, что я проиграл пари. Но я ведь не имел никакого понятия…

— Нигель, его было опасно там держать.

— Ах, Пат! Ну, почему ты всегда впадаешь в панику? А что ты сделала с морфием?

— Я насыпала его в пузырек из-под соды и спрятала в свой ящик для носовых платков.

Нигель посмотрел на нее с изумлением:

— Ну, Пат, ход твоих мыслей совершенно непостижим. Зачем же ты это сделала?

— Я подумала, что так будет безопаснее.

— Милая моя девочка, или морфий должен быть под замком, или совершенно безразлично, лежит ли он среди моих носков или твоих платков.

— Нет, все-таки есть разница. У меня своя комната, а вы живете вдвоем.

— Неужели ты думаешь, что старина Лен мог бы стащить у меня морфий?

— Я не хотела тебе говорить, но теперь придется. Дело в том, что морфий исчез.

— Его забрали полицейские?

— Нет, он исчез раньше.

— Ты хочешь сказать… — Нигель посмотрел на нее с ужасом. — Где-то находится пузырек с морфием, на котором написано «сода», и в любой момент кто-нибудь может принять чайную ложку морфия, если у него разболится живот? Боже мой! Пат, что ты наделала! Почему ты не выбросила его совсем, если тебя это так волновало?

— Я думала, что это ценная вещь и что его надо вернуть в больницу. Я хотела отдать его Селии, чтобы она отнесла.

— Ты уверена, что не отдала ей?

— Конечно. Ты что же думаешь, что я отдала ей пузырек, и она приняла яд и отравилась, и что я в этом виновата?

— Успокойся. Когда он исчез?

— Я не смогу сказать точно, но мне помнится, что я искала его до того, как умерла Селия, и не могла найти. Но тогда я подумала, что переложила его в другое место.

— Ты говоришь, что морфий исчез накануне смерти Селии?

Патриция побледнела.

— Очевидно, это было очень глупо с моей стороны…

— «Глупо», — это не то слово, — сказал Нигель. — Подумать только, к чему может привести отсутствие логики и слишком уязвимая совесть!

— Нигель, как ты думаешь, я должна сообщить об этом в полицию?

— А, черт! Очевидно, да. И мне придется за все отдуваться.

— Нет, нет! Милый Нигель! Это я во всем виновата.

— Я ведь украл его. Мне казалось, что все это лишь забавная проделка, но сейчас я уже слышу, как говорят на суде…

— О, как я жалею…

— Слушай, Пат! Я не могу поверить, что он пропал. Ты просто забыла, куда его засунула. Пойдем в твою комнату и поищем, как следует.

— Нигель, там мое нижнее белье.

— Хватит, Пат! Сейчас не время для церемоний. Ты могла спрятать пузырек как раз среди трусов и лифчиков.

Он начал лихорадочно искать, выбрасывать из ящика все, что попадалось под руку.

В дверь постучали, и вошла Сэлли. Ее глаза расширились от удивления.

Пат сидела на кровати, держа в руках носки Нигеля. Все ящики комода были выдвинуты, и Нигель же копался в куче свитеров, как взбудораженный терьер, а вокруг были разбросаны трусы, лифчики, чулки.

— Боже мой! — воскликнула Сэлли. — Что здесь происходит?

— Мы ищем соду, — объяснил Нигель.

— Соду? Зачем?

— У меня разболелся живот.

— По-моему, у меня есть. Сейчас поищу.

— Мне поможет только лекарство Пат!

— Что с ним, Пат? Он сошел с ума?

Патриция молча, качала головой, ее лицо выражало отчаяние.

— Сэлли, может быть, ты видела мою соду? Там было немножко на дне пузырька.

— Нет, Пат, — Сэлли внимательно взглянула на девушку, потом насупила брови. — Дай мне вспомнить… Кто-то здесь… Нет, не помню. У тебя есть марки, Пат? Мне нужно отправить письмо.

— Возьми в ящике.

Сэлли взяла марку, положила 2,5 пенса и спросила, показывая на лежащий на столе конверт:

— Может быть, опустить и твое письмо?

— Нет, пока не надо… — ответила нерешительно Патриция. Сэлли вышла.

Патриция уронила на пол носки, которые держала в руках, и с отчаянием произнесла:

— Нигель!

— Да? — он выворачивал карманы пальто, висящего в гардеробе.

— Я должна еще признаться тебе…

— Господи! Что еще, Пат?

— Только не сердись!

— Я не сержусь, я просто напуган! Если Селия отравилась украденным мною ядом, то меня надолго засадят в тюрьму, а то и повесят.

— Я хочу сказать совсем о другом. О твоем отце.

— Что?! — Нигель резко повернулся. Его лицо выражало крайнее изумление.

— Он болен. По радио вчера передавали, что сэр Артур Стенли, знаменитый ученый-химик, находится при смерти.

— Мне все равно.

— Нигель, он умирает, ты должен с ним помириться!

— Ни за что!

— Нельзя же быть таким жестоким и непримиримым!

— Пат, я же говорил тебе, что он убил мою мать.

— Да, говорил, и я знаю, что ты обожал ее. Но ты преувеличиваешь. Он не мог этого сделать. И ты потом сам не простишь себе, что не помирился с ним перед смертью… Я написала твоему отцу…

— Ты ему написала?! Это то письмо, которое хотела опустить Сэлли?

Он схватил письмо, поспешно разорвал его и выбросил клочки в корзинку.

— Вот и все! Не смей этого делать!

— Ну, Нигель, ты просто ребенок. Ты можешь разорвать одно письмо, но не можешь запретить мне написать другое.

— Ты до невозможности сентиментальна. Пат! Пойми же, что отец действительно убил мою мать. Он намеренно дал ей смертельную дозу снотворного, а в полиции было признано, что она приняла эту дозу случайно. Просто он хотел жениться на другой, а мать не давала ему развода. Что мне было делать? Сообщить в полицию? Но мать не хотела бы этого. Я сказал ему, что знаю все, и ушел навсегда. Я даже переменил фамилию.

— Нигель, прости меня… Я никогда не думала…

— Ну, теперь ты знаешь. Знаменитый Артур Стенли продолжал процветать, но та, другая, так и не вышла за него. Очевидно, она догадалась, как он избавился от жены.

— Нигель, милый, как это ужасно! Прости меня…

— Ну, хватит об этом. Давай вернемся к делу. Постарайся вспомнить, куда ты дела соду. Возьми себя в руки и думай, Пат!

Глава XVII

В гостиную, где было много студентов, вошла взволнованная Женевьева и проговорила тихо:

— Теперь я знаю, кто убил Селию… — Она с опаской взглянула на дверь и понизила голос:

— Это Нигель… Я шла по коридору и услышала голоса в комнате Патриции. Говорил Нигель. Я расслышала, что его отец убил мать и поэтому Нигель переменил фамилию. Все ясно: отец-убийца, сын унаследовал его пороки.

— Вполне возможно, — сказал Лал. — Он такой неуравновешенный.

— Я чувствовала, что он лишен всяких моральных устоев. Он совершенно разложившийся человек, — заметила Джин Томлинсон.

Нигель сидел в полицейском участке и со страхом смотрел в серьезные глаза инспектора Шарпа. Он только что закончил свой рассказ.

— Вы понимаете, мистер Чэпмен, насколько серьезно то, что вы рассказали? — спросил инспектор.

— Конечно, понимаю. Иначе я не пришел бы к вам.

— И вы говорите, что мисс Лейн не может вспомнить, когда она в последний раз видела пузырек из-под соды с морфием?

— Она совсем запуталась. Чем больше она думает, тем становится неуверенней. Она говорит, что я ей мешаю сосредоточиться. Она постарается продумать все наедине, пока я здесь.

— Нам нужно немедленно отправиться на Хикори-роуд.

Раздался телефонный звонок. Помощник Шарпа взял трубку.

— Это мисс Лейн. Она хочет поговорить с мистером Чэпменом.

Нигель перегнулся через стол и взял трубку.

— Пат, говорит Нигель.

Девушка говорила быстро, взволнованно, сбивчиво.

— Нигель, я, кажется, знаю, кто мог взять, ты знаешь что, из ящика для платков. Только один человек…

Голос прервался.

— Пат! Алло! Ты слушаешь? О ком ты говоришь?

— Я не могу сейчас сказать. Ты скоро придешь?

Инспектор кивнул на вопросительный взгляд Нигеля. Шарп и сержант ясно слышали весь разговор.

— Мы сейчас приедем.

— Хорошо, я буду у себя.

— Пока, Пат!

По дороге никто не сказал ни слова. Шарп размышлял: «Быть может, это, наконец, разгадка? Есть ли у Патриции доказательства или опять все лишь догадки? Ясно, что она вспомнила что-то важное. По-видимому, она звонила из коридора, и потому ей приходилось соблюдать осторожность. Ведь по вечерам там бывает много народа».

Нигель открыл своим ключом дверь, и они прошли мимо гостиной, где Шарп заметил рыжую всклокоченную голову Лена Бейтсона, склонившегося над книгами.

Нигель провел их наверх в комнату Патриции. Постучав, он вошел.

— Алло, Пат! Вот и мы…

Он остановился и вскрикнул. Через его плечо Шарп увидел то, что так ужаснуло Нигеля: Патриция лежала на полу.

Шарп мягко отстранил Нигеля, прошел вперед и наклонился над девушкой. Он поднял ее голову, пощупал пульс, затем осторожно опустил ее на место. Когда он поднялся, лицо его было мрачное и неподвижное.

— Нет! — голос Нигеля звучал неестественно высоко. — Нет, нет, нет!

— Да, мистер Чэпмен, она мертва…

— Нет, нет, нет! Пат! Милая, глупая Пат! Как?

— Этим… Оружие было простым. Мраморное пресс-папье, всунутое в шерстяной носок. Ее ударили в темя. Очень действенное оружие. Наверное, она не успела и сообразить, что случилось.

У Нигеля подкосились ноги. Он сел на кровать.

— Это мой носок. Она собиралась починить его.

Он заплакал как ребенок, не обращая внимания на присутствующих. Тем временем Шарп продолжал анализировать случившееся.

— Это был человек, которого она хорошо знала. — Он поднял носок и вложил в него мраморное пресс-папье. — Вы узнаете это? — он отвернул носок и показал часть фигурки льва. Продолжая плакать, Нигель взглянул на нее.

— Этот лев всегда стоял у Пат на письменном столе. — Он закрыл лицо руками. — Пат! О, Пат! Что я буду без тебя делать?!

Внезапно он выпрямился, откинул со лба волосы.

— Я убью его. Я убью этого негодяя!

— Успокойтесь, мистер Чэпмен! Мне понятно ваше горе. Это очень жестоко.

— Пат никогда никому не делала вреда.

Продолжая успокаивать Нигеля, Шарп вывел его из комнаты.

Затем он вернулся в спальню и снова наклонился над убитой. Он осторожно вытащил что-то у нее из сжатой ладони.

Джеронимо смотрел на всех испуганными черными глазами. Его лоб взмок от пота.

— Я ничего не видел, не слышал, повторяю вам. Я ничего не знаю. Я был с Мари на кухне и растирал сыр.

Шарп прервал его:

— Никто вас не обвиняет. Мы хотим знать, кто приходил и уходил в течение последнего часа.

— Откуда я могу это знать?

— Вам же хорошо видно из окна кухни всех, кто проходит, верно?

— Да они все время ходят туда и сюда в это время.

— Кто был в доме между 6 и 6.35, когда мы пришли?

— Все, кроме мистера Нигеля, миссис Хаббард и мисс Валерии.

— Когда они ушли?

— Миссис Хаббард ушла перед чаем и еще не вернулась. Мистер Нигель ушел примерно полчаса назад, как раз около шести, и выглядел очень обеспокоенным. Вернулся он с вами. Ну, а мисс Валерия ушла ровно в шесть. Я услышал сигнал времени по радио. Она была очень нарядная. Еще не вернулась.

— А остальные здесь?

— Да, сэр.

Шарп заглянул в свой блокнот, где было отмечено, что Патриция звонила в полицию в 6.08.

— Значит, все остальные были дома? Никто не возвращался за это время?

— Только мисс Сэлли. Она выходила опустить письмо.

— Вспомните, когда она вернулась.

— После шести часов, как раз перед началом передачи спортивных новостей, когда мы выключили радио.

Шарп подумал: «Придется допросить всех, кроме Нигеля, Валерии и миссис Хаббард».

Миссис Хаббард сидела на диване в своей комнате, не снимая пальто.

Ее доброе круглое лицо выражало отчаянье. Шарп и сержант Кобб уселись у маленького столика.

— Я думаю, что она звонила отсюда, — сказал Шарп. — Примерно в 6.08 многие входили и выходили из гостиной, но никто не слышал, чтобы пользовались телефоном в холле. Мне кажется, что она могла звонить только отсюда. Ведь вы не запираете комнату, когда уходите?

Миссис Хаббард покачала головой. Шарп продолжал:

— Патриция говорила возбужденно, и кто-то мог заглянуть в комнату и услышать разговор. Тогда она замолчала и повесила трубку. Возможно, она узнала в вошедшем того, чье имя она хотела назвать. А, может быть, замолчала просто из осторожности. Но первое предположение, пожалуй, вернее.

Миссис Хаббард кивнула.

— Наверное, она последовала за Патрицией сюда, подслушивала за дверью и, войдя, помешала Патриции назвать ее имя. А потом пошла вместе с Патрицией в ее комнату, разговаривая с ней как ни в чем не бывало. Возможно, Патриция ругала ее за то, что та взяла соду, а та объяснила, зачем она это сделала.

Миссис Хаббард быстро спросила:

— Почему вы говорите «она»?

— Любопытная вещь — местоимение. Когда мы обнаружили труп, Нигель воскликнул: «Я убью его!» Заметьте: он сказал — «его», будучи уверенным, что убийца — мужчина. Он ассоциировал идею насилия с мужчиной или подозревал кого-то. Надо узнать, кого он имел в виду. Но я считаю, что это была женщина. И вот почему: кто-то вошел в комнату Патриции вместе с ней. Запросто и свободно могла войти только девушка. Мужчины не ходят в девичьи спальни так, без особых причин. Не так ли, миссис Хаббард?

— Да. Нельзя сказать, что это твердое правило, но в основном его придерживаются.

— Можно предположить, что кто-то раньше подслушал разговор Нигеля и Пат. Вероятнее всего, это была женщина.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Некоторые девушки часть свободного времени проводят у замочной скважины. Таковы Джин и Женевьева, которая услышала, как Нигель рассказывал Пат об убийстве матери его отцом. Несомненно, она внимательно прислушивалась к разговору.

Инспектор кивнул. Он уже успел допросить и Джин, и Сэлли, и Женевьеву.

— Кто занимает комнаты по обеим сторонам от спальни Патриции?

— Слева комната Женевьевы, но она за капитальной стеной, а справа, за перегородкой, ближе к лестнице, комната Элизабет Джонстон.

— Это ограничивает круг лиц, которые могли бы в данном случае подслушать, — сказал Шарп. — Француженка услышала конец разговора, Сэлли заходила в комнату перед тем, как уйти, и, следовательно, могла слышать начало. Напрашивается вывод: кроме них, никто не мог подслушивать в это время. Правда, Джонстон могла бы услышать через перегородку, но она была в гостиной и лишь на минуту поднялась к себе за книгой.

— Да, это могла быть любая из них, — сказала миссис Хаббард уныло.

— Все это так, но у нас есть дополнительные доказательства.

Шарп вынул из кармана бумажный пакетик.

— Что это? — спросила миссис Хаббард. Но в это время раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказал Шарп.

Вошел Акибомбо, по своему обыкновению, широко улыбаясь.

— Да, мистер Акибомбо, в чем дело? — спросил Шарп нетерпеливо.

— У меня есть заявление первостепенной важности, которое может пролить свет на эти грустные и трагические события.

Глава XVIII

— Итак, что вы хотите нам сказать? — спросил Шарп.

Акибомбо уселся на предложенный стул.

— Спасибо. Я могу начать?

— Да, пожалуйста.

— Понимаете, у меня иногда бывает неприятное ощущение в животе… Очевидно, это из-за непривычной пищи. Иногда я принимаю соду — маленькую таблеточку или порошок. После этого я чувствую себя гораздо лучше. Это случилось со мной в начале прошлой недели. Я съел много макарон и почувствовал себя ужасно плохо. Это было после ужина, но в гостиной была только Элизабет, и я ей сказал: «Нет ли у тебя соды? У меня ничего не осталось». А она говорит: «Нет, но я видела немного в ящике у Патриции, когда брала носовой платок. Я достану тебе, Пат не будет возражать». Она пошла наверх и вернулась с пузырьком. Там было чуть-чуть на дне. Я высыпал почти все — около чайной ложки — в воду, размешал и выпил.

— Чайную ложку? Боже мой!

Инспектор и сержант смотрели на него с изумлением. Миссис Хаббард охнула:

— Распутин!

— Вы проглотили целую ложку морфия?

— Ну, конечно! Я думал, что это питьевая сода!

— Да, да, но я не понимаю, почему вы остались живы.

— Я заболел тогда по-настоящему. В животе были нестерпимые боли.

— Распутин, Распутин… — повторяла миссис Хаббард. Акибомбо продолжал:

— Когда я почувствовал себя лучше, я взял пузырек и отправился к аптекарю. Я ему сказал: «Что это такое я принял, что вызвало такие боли?» А он говорит: «Неудивительно, это не питьевая сода, это борная кислота. Ею можно промыть глаза, но если выпить чайную ложку, то можно заболеть».

— Борная кислота? — Инспектор смотрел на него с еще большим изумлением. — Но как же борная кислота попала в пузырек? Куда делся морфий? Какая дикая история!

— Я подумал о мисс Селии, о ее смерти. Мне кажется, что после того, как она умерла, кто-то пришел в ее комнату и оставил там пустой пузырек из-под морфия и кусочек бумаги, на котором было написано, что она совершила самоубийство.

Акибомбо остановился, но инспектор одобрительно кивнул.

— Так что я спрашиваю, кто мог бы это сделать? И я подумал, что девушке было бы легко, а для мужчины трудно, потому что ему пришлось бы спускаться вниз и снова подняться по другой лестнице, и его кто-нибудь мог бы увидеть или услышать. Так что я опять подумал и сказал себе: «Предположим, что к Селии проникли из нашей половины. Рядом с ее комнатой комната мужчин. У нее балкон, и у него балкон. Селия спала, конечно, с открытым окном, это хорошо для здоровья. Если он большой и крепкий спортсмен, то он может перепрыгнуть».

— Комната рядом с комнатой Селии в другом доме, — сказала миссис Хаббард, — дайте мне подумать… Это комната Нигеля и Лена…

Инспектор потрогал сложенный конвертик и сказал:

— Значит, Лен Бейтсон.

— Он очень приятный человек, — сказал Акибомбо, — он ко мне всегда хорошо относился, но никогда не знаешь, что человек таит в глубине души. Не так ли? Мистер Чандра Лал очень рассердился, когда его борная кислота для глаз исчезла. А ему сказали, что ее взял Лен Бейтсон.

— Значит, взяли морфий из ящика Нигеля и заменили его борной кислотой, а потом Патриция заменила содержимое пузырька содой, думая, что это был морфий, тогда как на самом деле это была борная кислота.

— Надеюсь, я вам помог? — спросил Акибомбо.

— Да, да, мы вам очень благодарны. Но, пожалуйста, не рассказывайте об этом никому.

— Нет, сэр, я буду очень осторожен.

Акибомбо поклонился и вышел.

— Лен Бейтсон! Не может быть! — сказала миссис Хаббард.

Шарп взглянул на нее.

— Вы не хотите, чтобы это был Лен Бейтсон?

— Я ему очень симпатизирую. Он, правда, вспыльчивый, но очень милый.

— О многих преступниках говорят именно так.

Шарп бережно раскрыл бумажный пакетик и показал миссис Хаббард два коротких кудрявых рыжих волоска. Миссис Хаббард ахнула.

— Да, — сказал Шарп задумчиво. — Я знаю по опыту, что убийца обычно совершает хотя бы одну ошибку.

Глава XIX

— Ну вот, все ясно, — сказал Пуаро радостно.

— А, по-моему, еще много тумана, — проворчал Шарп.

— Уже нет. Все разложено по полочкам.

— Даже это? — Инспектор показал пакетик, где лежало два рыжих волоска.

— О, да! — сказал Пуаро. — Так называемая одна умышленная ошибка. Но некто не оказался столь умным, как он надеялся.

Инспектора подмывало спросить: «Даже Пуаро?», но он сдержался.

— Итак, все готово, мой друг? — спросил Пуаро.

— Да, начнем завтра.

— Вы сами пойдете?

— Нет, я должен быть завтра на Хикори-роуд. Командовать парадом будет Кобб. Пожелаем ему удачи.

— Ах, как красиво придумано, — сказал сержант Кобб, глядя с восхищением на витрину салона. Он полюбовался немного полуголой Сабриной, лежащей на стеклянной зеленой волне в окружении красиво упакованной косметики, и вошел в салон. За ним последовал полицейский. Оба они выглядели здесь, как традиционный слон в посудной лавке.

Навстречу им шло, почти плывя, по воздуху, восхитительное существо, одетое во что-то бледно-розовое и совершенно воздушное.

Сержант Кобб сказал:

— Доброе утро, мадам, — и показал документы.

Восхитительное существо исчезло в состоянии беспокойства. Затем появилось существо столь же восхитительное, но постарше, и наконец — величественная и нарядная «маркиза» с подсиненными волосами и без единой морщинки на лице, так что определить ее возраст было невозможно. Ее стального цвета глаза испытующе встретились с глазами сержанта Кобба.

— Это крайне необычно, — сказала «маркиза». — Пожалуйста, пройдите сюда.

Она провела его через салон, мимо стола, заваленного журналами мод.

В стенах были ниши, закрытые занавесками, откуда были видны женщины, над руками которых священнодействовали одетые в розовое массажистки.

«Маркиза» ввела полицейских в небольшой офис, где свет мягко лился с круглого потолка.

— Я госпожа Лукас, владелица этого заведения, а моей компаньонки, мисс Валерии Хобхауз, сегодня здесь нет.

Для Кобба это уже не было новостью.

— Надеюсь, при обыске вы проявите осторожность, — сказала миссис Лукас, — ведь это личный офис мисс Хобхауз. Хорошо бы не потревожить наших клиентов.

— На этот счет можете не беспокоиться. То, что мы ищем, не может находиться в помещении для клиентов.

Кобб деликатно подождал, пока она нехотя удалилась. Затем он осмотрел офис Валерии. В узком окне открывался вид на задний двор. Стены были отделаны бледно-серым, на полу бежали персидские ковры.

Кобб переводил глаза от маленького стенного сейфа к большому бюро.

— Едва ли мы что-нибудь найдем в сейфе, он слишком на виду, но все же попробуем.

Через четверть часа сейф и бюро были вскрыты, и все их секреты предстали перед взорами полицейских.

— Смотри-ка, похоже, что мы попали пальцем в небо, — промолвил угрюмый от природы Мак-Грей.

— Но мы только начали, — ответил Кобб. Разложив все вещи по кучкам, они выдвинули и перевернули вверх дном ящики, и тут Кобб воскликнул:

— Ну, вот, добрались!

Под дном ящика обнаружились прикрепленные клейкой лентой синие книжечки с позолоченными буквами.

— Паспорта, — сказал Кобб, — выданы министерством иностранных дел правительства Ее Величества.

Мак-Грей начал сравнивать паспорта.

— Трудно предположить, что это одна и та же женщина, не так ли?

Паспорта были выданы на различные лица: на миссис де Сильва, мисс Ирину Френч, миссис Ольгу Кон, мисс Нину ле Межурье, миссис Гледис Томас и мисс Мойру О’Нил. С фотографий на них смотрели темноволосые женщины в возрасте от 25 до 40 лет.

— Лицо меняет прическа, — заметил Кобб. — Помпадур, кудри, прямая стрижка, под мальчика и так далее. Она что-то сделала с носом для фотографии на паспорте Ольги, надула щеки для миссис Томас. О, да здесь еще два иностранных паспорта: мадам Махмуди, алжирки, и Шейлы Доннован, ирландки. Я полагаю, что у нее есть банковские счета на всех этих лиц.

— Не правда ли, очень запутанно?

— Да, им приходится запутывать следы. Таможенная служба рыскает повсюду и задает весьма затруднительные вопросы. Заработать на контрабанде легче, чем объяснить происхождение денег. Держу пари, что игорный дом в Мейфере она содержала по той же причине. Ведь деньги, выигранные в азартные игры, не подвергаются учету налоговых инспекторов. Значительная часть добычи, по-видимому, помещена во французские и ирландские банки. Предприятие было тщательно продумано во всех деталях. И вот однажды один из ее фальшивых паспортов попадается на глаза бедняжке Селии…

Глава XX

— А ловко она все это придумала, — сказал Шарп. Голос его звучал почти одобрительно. Он перебросил паспорта из одной руки в другую, словно тасуя карты. — Запутанная вещь — финансы. Мы потратили немало времени, кружа от одного банка к другому. Она ловко замела свои финансовые следы. Через пару лет она, прихватив все это, благополучно ускользнула бы за границу и зажила бы припеваючи, на эти, как говорится, неправедные доходы. Дело было поставлено так, чтобы ничто не бросалось в глаза: незаконно добытые алмазы и сапфиры переправлялись из-за границы в Англию, а краденые драгоценности уплывали за границу; параллельно проводились и операции с наркотиками. Все было организовано очень ловко. Она ездила за границу под своим и чужими именами, но не часто, а подлинными контрабандистами оказывались ничего не подозревавшие студенты. У нее были агенты за границей, занимавшиеся обменом рюкзаков в нужный момент. Удачная идея. И мы должны благодарить мистера Пуаро за то, что он навел нас на след. Так же ловко она задумала подсказать бедняжке Селии заняться этими «психологическими» кражами. Ведь вы догадались об этом сразу, мистер Пуаро?

Пуаро скромно улыбнулся, а миссис Хаббард посмотрела на него с нескрываемым восхищением. Разговор шел неофициально в ее гостиной.

— Ее погубила жадность, — сказал Пуаро. — Она не устояла перед этим прекрасным бриллиантом в кольце Патриции. Большая неосторожность. Когда она вынула бриллиант и подменила его цирконием, сразу можно было догадаться, что она привыкла иметь дело с драгоценностями. Это-то и навело меня на подозрения. А когда я высказал предположение, что она подсказала Селии заняться кражами, она сообразила, что лучше признаться в этом, и дала этому самое невинное объяснение.

— Но убийство! — сказала миссис Хаббард. — Хладнокровное убийство! Не могу поверить.

Шарп нахмурился.

— Мы еще не имеем оснований обвинять ее в убийстве. Мы без особого труда уличили ее в контрабанде, но для обвинения в убийстве нет достаточно веских доказательств. Правда, присутствует и мотив, и возможность. Она, очевидно, знала и о пари Нигеля, и о морфии; но тем не менее у нас нет достаточных улик. Кроме того, налицо два других убийства. Допустим, она отравила мисс Николетис, но ведь установлено, что она не могла убить Патрицию Лейн. Она пока единственная, у кого имеется бесспорное алиби. Джеронимо утверждает, что в день убийства она ушла из дома в 6.00. И аптекарь показал, что она купила пудру и аспирин, и, позвонив по телефону, вышла из аптеки в 6.15 и взяла такси.

Пуаро воскликнул:

— Но это великолепно! Это как раз то, что нам нужно!

— Что вы имеете в виду?

— А то, что она действительно звонила из автомата в аптеке!

Шарп взглянул на него раздраженно.

— Позвольте, мистер Пуаро. Возьмем факты. В 6.08 Пат была еще жива и звонила в полицию из этой комнаты.

— Она не звонила отсюда.

— Ну, допустим, что из холла внизу.

— И не из холла.

Шарп вздохнул.

— Я полагаю, вы не станете оспаривать, что звонок в полицию был? Не думаете ли вы, что все мы — я, сержант и Нигель — стали жертвами галлюцинации?

— Конечно, нет. Звонок был. Но звонок из аптеки на углу.

Шарп остолбенел.

— Вы полагаете, что звонила Валерия? Значит, она имитировала голос Патриции, когда та была уже мертва?

— Именно это я и предполагаю.

Инспектор помолчал минуту, потом грохнул кулаком по столу.

— Этого не может быть! Я сам слышал ее голос.

— Вы слышали голос девушки, задыхающейся от волнения, но вы не настолько хорошо знаете голос Патриции, чтобы утверждать, что это был именно ее голос.

— Может быть. Но ведь и Чэпмен говорил с ней, а уж он-то наверняка узнал бы ее голос.

— Да, — сказал Пуаро, — Нигель узнал бы. И он-то уж точно знал, что это была не Патриция. Кто мог знать это лучше его, если он убил ее ударом в затылок незадолго до этого.

Прошла томительная минута. Наконец инспектор заговорил:

— Нигель Чэпмен! Но когда мы нашли ее мертвой, он плакал как дитя!

— Да, он был к ней привязан, но это не спасло ее, когда стали под угрозу его интересы. И по всему ходу дела Нигель — наиболее вероятный убийца. У него был морфий. Он достаточно умен, чтобы разработать хитромудрый план, и достаточно тверд, чтобы привести его в исполнение. Он безжалостен и тщеславен. У него есть все отличительные признаки убийцы: безмерное тщеславие, злобность, безрассудство, которое заставляет его привлекать к себе внимание всеми возможными способами. Возьмите, например, этот его отчаянный двойной блеф с зелеными чернилами. Наконец, он превзошел самого себя, вложив в пальцы Патриции рыжие волоски Лена Бейтсона, но упустив при этом из виду, что падая от удара, нанесенного сзади, она не могла схватить за волосы убийцу. Все эти убийцы на один манер: всеми ими руководит безудержный эгоизм. Они в восторге от своего ума и уверены в силе своих чар. А у Нигеля есть шарм — как у избалованного ребенка, которому не дано стать взрослым. Он способен видеть лишь одно: самого себя и свои желания!

— Но зачем, мистер Пуаро? Зачем понадобилось убивать? Ну, допустим, Селию, но зачем Патрицию?

— Вот это нам предстоит еще узнать.

Глава XXI

— Давно мы с вами не виделись, — сказал старый юрист Эндикотт мистеру Пуаро, пристально в него всматриваясь. — Очень приятно, что вы заглянули.

— Собственно говоря, мне хотелось бы кое-что выяснить.

— Вы ведь знаете, что я ваш должник. Вы так помогли мне с этим запутанным делом Абернетти.

— Я удивлен, что вы еще здесь. Разве вы не ушли в отставку?

Старый адвокат усмехнулся.

— Я пришел сегодня специально, чтобы встретиться с одним старым клиентом. Я еще забочусь о делах нескольких старых клиентов и друзей.

— Сэр Артур Стенли был вашим старым другом и клиентом, не правда ли?

— Да, мы вели его дела со времен его юности. Это был исключительно яркий ум…

— О его смерти было вчера объявлено по радио.

— Да, похороны в пятницу. Он последнее время болел. Рак, как я понял.

— А леди Стенли скончалась давно?

— Два с половиной года тому назад, — сказал юрист, бросив взгляд на Пуаро из-под густых бровей.

— Каковы были обстоятельства ее смерти?

— Чрезмерная доза снотворного. Мединал, насколько я помню.

— Было ли дознание?

— Да. Установлено, что она приняла такую дозу нечаянно.

— А на самом деле?

Эндикотт помолчал.

— Я не сомневаюсь, что у вас есть серьезная причина для такого вопроса. Действие мединала — опаснейшего наркотика — таково, что разница между допустимой и смертельной дозой незначительная. Если, приняв его, задремать, а через некоторое время по ошибке принять вторую дозу, то возможен смертельный исход.

Пуаро кивнул.

— Это с ней и случилось?

— Предположительно. Но не было никаких оснований предполагать самоубийство.

— И никаких оснований предполагать что-либо другое?

Пуаро снова почувствовал на себе пристальный взгляд.

— Ее муж дал показания, что, приняв снотворное, она иногда забывала об этом и просила вторую дозу.

— А, может быть, он лгал?

— Что за странный вопрос! Откуда я могу это знать?

Пуаро улыбнулся. Попытка сбить его с толку не обманула его.

— Я предполагаю, мой друг, что вы это знаете очень хорошо. Но я хотел бы узнать лишь ваше мнение о сэре Стенли. Способен ли он был избавиться от жены, чтобы жениться на другой? Такую версию слышали от его сына Нигеля.

— Никогда! Он был очень любящий муж.

— Я так и думал, — сказал Пуаро. — Ну, а теперь я перейду непосредственно к цели своего визита. Насколько я понимаю, вы принимали участие в составлении завещания сэра Стенли и являетесь его душеприказчиком.

— Да, это так.

— Сын его Нигель в день смерти матери рассорился с отцом и ушел из дому. Я хотел бы знать, известно ли вам что-либо о прошлом Нигеля. Может быть, о нем говорится в завещании? Я понимаю, что содержание завещания строго секретно, но я попытаюсь доказать, что у меня есть достаточно основания обращаться к вам с такой просьбой.

— Очевидно, вам пришлось встретиться с Нигелем в вашей детективной практике? Что же он натворил?

— Уйдя из дому, Нигель переменил фамилию. Вскоре он встретился с людьми, которые занимались контрабандой наркотиков и драгоценностей. Я полагаю, что именно благодаря нему это предприятие приобрело свою окончательную, очень ловко организованную форму. Во главе стояли двое — Нигель Чэпмен, как он теперь называется, и молодая женщина по имени Валерия Хобхауз. Это был небольшой, но очень выгодный концерн, работавший на комиссионных началах. Все шло блестяще, пока не произошло одно непредвиденное событие. Однажды в студенческое общежитие, где живут Нигель и Валерия Хобхауз, пришел полицейский, разыскивавший одного студента, подозреваемого в убийстве. Нигеля охватила паника. Он думал, что полиция пришла за ним, поэтому лихорадочно стал заметать следы. Он вывернул лампочки, чтобы не было яркого света, схватил рюкзак, в котором были доставлены наркотики, изрезал его на куски и спрятал за котельную, так как опасался, что в его двойном дне могли обнаружить следы контрабанды. Одна девушка, жившая в общежитии, случайно выглянула в окно и увидела, как Нигель на заднем дворе уничтожает рюкзак. На этот раз ей не был подписан смертный приговор. Но, чтобы обезвредить ее, был разработан хитроумный план: девушку уговорили совершить несколько краж, которые поставили ее в весьма двусмысленное положение. Дело зашло так далеко, что пригласили меня. Я предложил обратиться в полицию.

Девушка потеряла голову и призналась, но лишь в том, что сделала сама. Очевидно, она уговаривала Нигеля признаться в этой истории с рюкзаком и в том, что он облил чернилами конспекты одной из студенток. Но ни Нигель, ни его сообщница не могли допустить, чтобы было привлечено внимание к рюкзаку — это бы загубило все их предприятие. Кроме того, эта девушка, которую звали Селия Остин, располагала и другими опасными для контрабандистов сведениями. Ей было известно, например, кто такой Нигель. В общежитии не знали, что его настоящая фамилия Стенли, а Селия открыла, что ей это известно. Она знала также и о том, что Валерия Хобхауз по крайней мере один раз ездила за границу с фальшивым паспортом. В общем, она знала слишком много, и это предрешило ее судьбу. Нигель всыпал ей морфий в кофе. Она умерла во сне, и все было подстроено так, чтобы это выглядело как самоубийство.

Но это еще не все. Вскоре при весьма подозрительных обстоятельствах умерла хозяйка этого пансионата. И, наконец, последовало еще одно, самое жестокое убийство. Нигель убил Патрицию Лейн, девушку, которая любила его и к которой он сам был привязан. Патриция, узнав, что его отец при смерти, стала настаивать на том, чтобы Нигель помирился с ним. И призналась, что она сама написала, но еще не отправила сэру Стенли письмо. Нигель наговорил ей всяких небылиц об отце, о его жестокости и непорядочности. Но она стояла на своем. Он так сильно опасался, что она все-таки напишет его отцу, что решился на убийство.

И вот тут-то у меня возникает вопрос, на который я не могу ответить: почему Нигель так опасался этого? Не найду ли я ответ в завещании сэра Стенли?

— Поскольку вам так много известно, я уже не вижу оснований что-либо скрывать, — сказал Эндикотт.

Он открыл сейф, вынул конверт со сломанной сургучной печатью и подал его Пуаро. Пуаро извлек из конверта письмо.

«Дорогой Эндикотт!

Вы вскроете это письмо после моей смерти. Я хочу, чтобы вы нашли сына Нигеля и узнали, не замешан ли он в каких-либо преступлениях. Факты, которые я вам сообщу, известны мне одному.

Нигель был всегда способен на дурные поступки. Дважды он подделывал мою подпись на чеках. В обоих случаях я признавал эту подпись за свою, но предупредил его, что впредь так не поступлю. В третий раз он подделал подпись матери. Она обвинила его в этом. Он умолял ее хранить молчание, но она отказалась и пригрозила, что расскажет все мне. В этот вечер, приготовляя ей снотворное, он всыпал чрезмерную дозу. Однако прежде, чем яд успел подействовать, она пришла в мою комнату и рассказала мне о его поступках. Когда на следующее утро ее нашли мертвой, уже знал, кто повинен в этом.

Я сказал Нигелю, что решил сообщить в полицию. Он отчаянно отговаривал меня.

Как бы Вы поступили на моем месте? У меня нет никаких иллюзий относительно сына. Я знаю, каков он, что он лишен совести и жалости. У меня не было оснований спасать его, но мысль о любимой жене заставила поколебаться. Она, конечно, не захотела бы, чтобы ее сын попал на эшафот. Она не захотела бы, чтобы наше имя было опозорено.

Но было еще и другое. Я уверен, что, убив раз, он останется убийцей навсегда. В будущем могли бы быть и другие жертвы, поэтому я заключил с сыном сделку и не знаю, был ли я прав. Он подписал признание, которое осталось у меня. И обещал, покинув мой дом, начать новую жизнь. Деньги, принадлежащие его матери, переходили к нему автоматически. Получив хорошее образование, он имел все возможности стать на правильный путь.

По нашему договору, если он снова окажется виновным в преступных действиях, его признание будет передано в полицию.

Я предупредил его, что моя смерть ничего не изменит. Вы мой старый друг, и на Ваши плечи я перекладываю это бремя. Прошу Вас об этом во имя умершей женщины, которая была и Вашим другом. Разыщите Нигеля, и если он ни в чем не виноват, уничтожьте это письмо и прилагаемое признание. Но если это не так, то пусть свершится правосудие.

Ваш искренний друг Артур Стенли».

— О-о! — невольно воскликнул Пуаро и глубоко вздохнул. Он развернул приложение:

«Признаюсь, что я отравил свою мать, дав ей смертельную дозу мединала.

18-го ноября 195… года»

Нигель Стенли

Глава XXII

— Вы достаточно ясно представляете себе свое положение, мисс Хобхауз?

— Да. Вы уже предупредили меня, что мои заявления будут использованы как улики. Меня уличили в контрабанде. Это грозит мне тюрьмой. А теперь еще новое обвинение — соучастие в убийстве…

— Ваше чистосердечное признание могло бы вам помочь.

— А имеет ли это значение для меня? Ведь все равно я надолго угожу в тюрьму. Но я хочу сделать заявление: я, может быть, как вы называете, соучастница, но я не убийца. Убийство не входило в мои планы. Но я хочу, чтобы было четко сформулировано обвинение против Нигеля. Селия знала слишком много, но я могла бы уговорить ее молчать. Нигель не дал мне этого делать. Он вызвал ее из дома, обещал сознаться в проделках с рюкзаком и чернилами, а затем всыпал ей яд в кофе. Еще раньше он завладел ее письмом и вырезал из него фразу, наводящую на мысль о самоубийстве. Эту записку и флакон из-под морфия, который он сохранил, он положил около ее постели. Видимо, он уже давно задумал убийство. Затем он пришел ко мне и все рассказал. Ради своей безопасности я вынуждена была действовать с ним заодно.

Очевидно, то же самое произошло и с миссис Николетис… Нигель, узнав, что она пьет и становится ненадежной, подстерег ее в кафе, где и подсыпал яд в вино. В этом он мне не признался, но я уверена, что именно так он и поступил. Затем пришла очередь Пат. Об этом он рассказал мне и научил, как сыграть роль Пат по телефону, чтобы обеспечить нам обоим надежное алиби. Но если бы вы меня не захватили, я бы уехала за границу и начала бы там новую жизнь. А теперь для меня важно лишь одно: чтобы этот улыбающийся дьявол не ускользнул от виселицы.

Шарп вздохнул. Это была невероятная удача; но последние слова озадачили его.

— Я не совсем понимаю вас, — начал он, но Валерия прервала его.

— Вам незачем понимать. У меня есть свои причины.

Пуаро спросил мягко:

— Миссис Николетис?

Он услышал, как она задержала дыхание.

— Она была вашей матерью, не так ли?

— Да, — сказала Валерия.

Глава XXIII

— Я не понимаю, — сказал Акибомбо жалобно. Он переводил взгляд с одной рыжей головы на другую. Сэлли и Лен вели разговор, смысл которого ускользал от Акибомбо.

— Ты думаешь, — спросила Сэлли, — что Нигель хотел, чтобы подозрение пало на тебя или на меня?

— Да, на кого-нибудь из нас, — ответил Лен. — По-видимому, он взял волосы с моей щетки и вложил их в руку убитой.

— Но объясните, — спросил Акибомбо, — это Нигель прыгнул на балкон к Селии?

— Нигель может прыгать как кошка. Я бы так далеко не прыгнул, я слишком тяжел для этого.

— Я приношу свои глубокие извинения за совершенно необоснованные подозрения, — сказал Акибомбо.

— Ладно, ладно, — сказала Сэлли. — Но ты действительно здорово помог в этом деле, Акибомбо. Твои заключения о борной кислоте многое объяснили.

Акибомбо просиял.

— Нам следовало давно понять, что Нигель — личность, не приспособленная к жизни в обществе…

— О, ради всего святого. Лен, ты выражаешься совсем как Колин. Но и я должна признаться, что в присутствии Нигеля у меня мороз по коже бегал. Ты понимаешь, Лен, если бы бедный сэр Стенли не был так сентиментален и сразу же передал Нигеля полиции, то три других человека остались бы живы.

— Однако можно понять и чувства отца…

Акибомбо попросил:

— Пожалуйста, мисс Сэлли, если вы встретитесь с моим профессором в университете, то скажите ему, что я хорошо сумел разобраться в трудном деле.

— Обязательно, — ответила Сэлли.

Лен смотрел на Сэлли угрюмо.

— Через неделю ты уедешь в Америку, — сказал он. Последовала пауза.

— Но ведь я вернусь, — сказала Сэлли.

— Или же ты приедешь туда, чтобы закончить курс.

— А что это даст?

— Акибомбо, — сказала Сэлли. — Ты хотел бы быть шафером на свадьбе?

— Что значит «шафером», пожалуйста?

— Жених, например, Лен, вручает тебе кольцо, потом ты с ним идешь в церковь в своем лучшем костюме и в нужный момент отдаешь ему кольцо, а он надевает его мне на палец. Орган играет свадебный марш, и все плачут. А мы уже муж и жена.

— Вы подразумеваете, что мистер Лен и вы собираетесь пожениться?

— Это идея! Если, конечно, Лен не возражает…

— Сэлли! — воскликнул Лен. — Если бы ты знала, как я мучился!

— Я об этом чуточку догадывалась.

— В Африке, — сказал Акибомбо, — в старое время, до начала атомного века, свадебные обряды были очень любопытны и интересны. Я могу вам рассказать…

— Лучше не стоит, — засмеялась Сэлли, — твои рассказы могут обоих нас вогнать в краску, а при рыжих волосах чересчур заметно, когда краснеешь…

Пуаро подписал последнее письмо, напечатанное мисс Лемон.

— Очень хорошо, — изрек он преувеличенно серьезно, — ни одной ошибки.

Мисс Лемон оскорбилась:

— Не так уж часто я допускаю ошибки.

— Не часто, но случалось. Кстати, как поживает ваша сестра?

— Она собирается совершить турне по северным странам.

— Вот как! — протянул Пуаро и подумал: «А, может быть, и мне попутешествовать? Впрочем, нет, морские путешествия не для меня…»

— Продолжим нашу работу, мисс Лемон.

Content

Агата Кристи
ТАЙНЫ ПАНСИОНАТА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII