Оуэн Мэтьюз

Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

Посвящается Ксении, Никите и Тедди

Генерал Бетрищев, как и многие из нас, заключал в себе при куче достоинств и кучу недостатков. То и другое, как водится в русском человеке, было набросано у него в каком-то картинном беспорядке. В решительные минуты – великодушье, храбрость, безграничная щедрость, ум во всем, – и, в примесь к этому, капризы, честолюбье, самолюбие и те мелкие личности, без которых не обходится ни один русский, когда он сидит без дела.

Николай Гоголь. «Мертвые души». Том II, глава II

Owen Matthews

Glorious Misadventures:

Nikolai Rezanov and the Dream of a Russian America

Copyright © 2013 by Owen Matthews

В оформлении обложки использован элемент дизайна: Fine Art Studio / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com Фото на обложке: © Архив / Фото ИТАР-ТАСС

© Андреев А.В., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог

Колумбы росские, презрев угрюмый рок, Меж льдами новый путь отворят на восток, И наша досягнет в Америку держава…

М. В. Ломоносов. Колумбы росские Из Первой песни незаконченной поэмы «Петр Великий», 1747 г.

Господин Резанов – человек скорый, горячий, затейливый писака, говорун, имевший голову более способную созидать воздушные замки, чем обдумывать и исполнять основательные предначертания.

Вице-адмирал Василий Головнин^1

Теплым майским вечером 1806 года в крошечном форте Сан-Франциско, расположенном на самом севере испанских владений в Америке, отпраздновали помолвку. Стоящий на холме одноэтажный, построенный из высушенного на солнце кирпича дом губернатора Новой Калифорнии, из которого открывался прекрасный вид на залив, был украшен полевыми цветами^2. На полу в комнатах постелили свежую солому, гостей угощали медовыми пирогами и вином. В углу небольшой приемной стояли два флага. Один из них (незадолго до этого появившийся) – красно-желтый флаг королевства Испании, второй – потрепанный бело-сине-красный триколор Российской империи^3.

Пятнадцатилетнюю невесту, дочь губернатора, «ангела с ясными глазами», как писал один из очевидцев^4, звали дона Мария де Консепсьон Марселла де Аргуэльо; члены семьи называли ее Кончитой. На невесте было платье из белого домотканого хлопка^5.

Женихом был высокий русский дворянин с суровым лицом и коротко подстриженными, не по годам поседевшими волосами. Жениху было сорок два года^6. Звали его Николай Петрович Резанов. Он был вдовцом, дворянином и главой компании, заготовлявшей пушнину на огромной территории России, простиравшейся от Уральских гор до Аляски. На Резанове был темно-зеленый камзол камергера двора Александра I. Из наград – орден Святого Иоанна Иерусалимского, или Мальтийский крест, который носили многие фавориты не так давно убитого в результате дворцового переворота императора Павла. На правой стороне груди – украшенная бриллиантами звезда ордена Святой Анны 1-й степени.

Резанов был богатым и влиятельным человеком с обширными связями при дворе. Но Калифорния находилась очень далеко от Петербурга, а в Новый Свет вельможа прибыл на грани отчаяния. Последние три года он провел в изнурительных морских путешествиях. Потерпел неудачу и не смог выполнить главную миссию, возложенную на него императором, а именно установление дипломатических и торговых отношений с Японией, которая в то время проводила политику жесткого изоляционизма. После этой провалившейся миссии самолюбие Резанова потерпело сильный удар, и свои ордена он носил скорее как напоминание о прежних заслугах.

Неприятности наложили отпечаток на его характер: он cтал вспыльчивым, был груб с подчиненными, от которых требовал беспрекословного подчинения. Настроение у него менялось ежеминутно: он мог сыграть на скрипке, пустить слезу, поднять патриотический тост за императора и непотребно обругать офицеров своего корабля. Во время долгого плавания его отношения с командой стали напряженными до предела. Резанов в пух и прах разругался не только с офицерами, но и с адмиралом Крузенштерном, капитаном корабля «Надежда», на котором вельможа прибыл в Японию, и одним из руководителей первой русской кругосветки. Многие участники плавания оставили о Резанове нелицеприятные записи в своих дневниках. Его называют «невеждой», «проходимцем»7 и даже «самым большим подлецом, которого видал свет»8. Однако при этом часть команды верила ему и была готова идти за ним хоть на край света.

Резанов был опытным дипломатом, авантюристом и умел очаровывать людей. Из Петербурга и императорского двора, при котором выстроил значительную часть своей карьеры, он попал на край света, в дикую Калифорнию. В этих практически неизученных местах на западе американского континента Резанов рассчитывал на то, что ему удастся закрепиться, расширить сферы влияния России и тем самым вернуть себе расположение императора. Вполне возможно, что он строил планы своего личного счастья и совместной жизни с красавицей Кончитой.

Отец Кончиты, комендант крепости Сан-Франциско дон Хосе Дарио Аргуэльо, происходил из совершенно другой социальной среды, нежели его будущий зять. Он родился в семье простых крестьян в мексиканском городке Сантьяго-де-Керетано. Он был высокого роста и благодаря своему уму и упорству сделал карьеру в испанской армии в кавалеристском полку. Когда ему было двадцать восемь лет, в чине сержанта ему пришлось возглавить группу переселенцев, после того как вышестоящий офицер был убит. Аргуэльо вывел людей к месту, которое они назвали Нуэстра Сеньора де лос Анджелес (Nuestra Señora de los Ángeles)9. Это было очень маленькое поселение, одно из самых незначительных среди других поселений и испанских миссий на побережье. Вполне возможно, что Аргуэльо надеялся на то, что когда-нибудь Лос-Анджелес превратится в город, который будет что-то значить для жителей Новой Испании. На момент помолвки его дочери с Резановым Аргуэльо было сорок три года, он был верным слугой испанской короны и набожным человеком, безмерно любившим свою жену и тринадцать детей, которых они воспитывали.

Вполне возможно, что помолвка русского дворянина с его старшей дочерью для Аргуэльо была неожиданной. Резанов свалился им на голову буквально за месяц до этого знаменательного события, войдя в бухту на потрепанном штормами, построенном в Америке бриге. Несмотря на то что одет Резанов был богато, за время долгих путешествий он отощал и страдал от цинги. Сразу после высадки в Сан-Франциско Резанов развил бурную деятельность, целью которой было кардинальное изменение всего того, к чему привык Хосе Аргуэльо. Русский подружился с местными францисканцами и начал уговаривать Святых Отцов в необходимости отказаться от политики испанской короны, запрещающей своим колониям торговать с кем-либо за исключением метрополии^10. Со старшей дочерью Аргуэльо он флиртовал исключительно в рамках приличия – девушка встречалась с ним только в присутствии матери. И вот, игнорируя разницу в социальном положении, политические противоречия стран и то, что они с Кончитой исповедовали хотя и христианскую, но разную веру, Резанов сделал девушке предложение руки и сердца, которое та приняла. То, что им приходилось общаться на разных языках – Резанов не знал испанского, а говорил только на французском (который является близким к испанскому языком романской группы), – препятствием не стало. В общем, Резанов произвел на всех огромное впечатление.

И вполне понятно почему. Резанов умел очаровать, вскружить голову и сделать себя незаменимым. Напомним, что большую часть своей жизни он провел в Санкт-Петербурге, при самом блестящем и богатом дворе Европы (этот статус перешел к российскому двору после казни французского короля). Вряд ли Кончита когда-либо встречала такого остроумного и вежливого человека в своем калифорнийском захолустье. Совершенно понятно, почему Резанов вскружил девушке голову, почему она согласилась стать его женой и уехать в Петербург, расположенный в тысячах километрах от ее родной Калифорнии.

Отец Кончиты понимал, что после свадьбы скорее всего никогда больше не увидит свою дочь, и, конечно же, он осознавал, что ее муж никогда не примет католическую веру. Тем не менее он не хотел ударить в грязь лицом перед своим гостем и будущим зятем, и посему устроил настоящий праздник в честь помолвки старшей дочери. В довольно скромной зале в его доме были устроены танцы. Среди сорока человек гарнизона нашлось несколько умевших играть на музыкальных инструментах, они исполняли на гитарах и скрипках испанский менуэт barrego. Среди русских тоже нашлись музыканты, они исполнили несколько английских народных танцев. Сам Резанов играл на скрипке и без конца танцевал с темноглазой Кончитой.

«Она была в большом возбуждении, ее глаза горели. У нее были прекрасные зубы, милые и выразительные черты лица и хорошая фигура. Она была очаровательной и при этом вела себя естественно и просто», – писал Георг фон Лангсдорф, медик и натуралист, участник экспедиции Резанова. По словам Лангсдорфа, «на обед подали прекрасный овощной суп, жареную дичь, баранью ногу на вертеле, на гарнир – овощи и салаты, а также пироги, варенье и творог… вино было местного производства и невыдающегося качества, но горячий шоколад оказался совершенно божественным»11.

На следующий день была запланирована коррида, и на потеху публике хотели затравить собаками медведя. Аргуэльо отправил в горы восемь солдат с заданием найти и поймать зверя. Солдатам удалось изловить большого бурого медведя, и тот со связанными лапами был принесен в форт на носилках из кожи. Как пишет Лангсдорф, «медведь плескался в воде… но никто не рискнул подойти к нему, поскольку животное рычало, скалило зубы и всем своим видом показывало, что ему не нравится, как с ним обходятся»12. Все русские тактично умолчали о том, что медведь является своего рода символом их страны. Во всяком случае, сам Аргуэльо, будучи человеком простым, об этом не знал. Ночью бедное животное сдохло, и на следующий день всех развлекали только традиционной испанской корридой.

Наступил прохладный вечер. Все танцевали и пили. Аргуэльо вряд ли подозревал о том, что его великосветский гость имеет виды на богатые и малозаселенные земли Калифорнии, планируя включить их в состав Российской империи. И он, конечно же, не подозревал о том, что не пройдет и десяти лет, как русское поселение появится там, где сейчас расположен округ Сонома, то есть всего в ста километрах на север от того места, где все поднимали тосты за счастье молодых.

Вступление

Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду.

А. Вознесенский. «Авось!»

Совсем выжившие из ума едут сейчас в Америку только для того, чтобы обогатиться, и после своего возвращения за несколько дней спускают все то, что заработали в течение многих лет трудом других людей. Могут ли эти люди уважать окружающих?.. К стыду всех русских, страдают от этого бедные американцы.

Слова Николая Резанова, процитированные иеромонахом Гидеоном^1

Впервые я услышал о Николае Резанове летом 1986 года. Мне тогда было пятнадцать лет, и я навещал сестру своей матери, которая жила в небольшой захламленной квартире на Фрунзенской набережной в Москве.

Я тогда и не подозревал, что эпоха Советского Союза быстро и неуклонно подходит к концу. Через несколько месяцев задуют ветры перемен, и этим ветрам суждено будет разрушить старый порядок. За год до этого к власти пришел Михаил Горбачев, открыл ящик Пандоры, и из этого ящика появились на свет гласность и перестройка. Однако тем летом мало кто мог предвидеть грядущие перемены. СССР по-прежнему был нерушимым, правление КПСС – незыблемым; пока еще никто не копался в прошлом; к Мавзолею выстраивалась длинная очередь; на улицах столицы не было видно ни одной иномарки; никто не знал, что такое многочасовые пробки; а на фасадах домов огромные плакаты звали в светлое коммунистическое завтра.

Так вот, в то жаркое и пыльное лето моя тетя нашла мне нескольких провожатых, которые показывали мне достопримечательности города. Одним из них был ветеран войны Виктор Ефимович, одетый в пиджак в мелкую полоску и с целым иконостасом медалей на груди. Однажды Виктор Ефимович сообщил мне, что ему удалось достать билеты на самый популярный спектакль Москвы – рок-оперу «Юнона и Авось». Это название было непонятно не только мне, но и большинству москвичей, которые еще не знали, что это названия двух кораблей. Однако, наверное, все жители столицы уже знали, что это за рок-опера и о чем она. Премьера состоялась за пять лет до описываемых событий в театре под названием «Ленком», который и сейчас находится в районе Пушкинской площади. Постановка моментально стала страшно популярной, и на каждом представлении был полный аншлаг. Весной 2013 года, когда писалась эта книга, «Юнону и Авось» все еще не сняли с репертуара, и билеты на спектакль было достать так же непросто, как и много лет назад. В середине 1980-х люди по нескольку дней стояли в очереди, чтобы купить билеты на рок-оперу, которая шла раз в две недели (самое обычное для советской экономики игнорирование рыночных законов спроса и предложения); в те далекие годы москвичи не так часто пользовались услугами спекулянтов, предлагавших билеты втридорога.

Рок-опера действительно оказалась интересной и трогательной. Ее сюжет был построен на реальных исторических событиях, описанных и слегка приукрашенных пером Андрея Вознесенского. Действие начинается с прибытия русского аристократа, красавца, близкого к императорскому двору, в испанскую Калифорнию на двух кораблях под названиями «Юнона» и «Авось». Русская Америка – признаюсь честно, что я именно тогда впервые услышал это выражение, – расширялась на юг, и Резанов планировал захватить богатые земли Калифорнии для российской короны. В рок-опере испанцы изображены очень религиозными и слабыми, а вот русские в своих эффектных камзолах офицеров военно-морского флота – энергичными, практичными, реалистичными и… склонными блефовать.

Поскольку это рок-опера, в сюжете должна присутствовать любовная история. Не будем забывать о том, что это русская постановка, следовательно, история должна быть трагичной. Резанов и дочь губернатора Верхней Калифорнии (авторы повысили в должности сеньора Аргуэльо) Кончита влюбляются друг в друга. Отец девушки и католические священники пребывают в ужасе. Вознесенский приукрасил образ Резанова, сделав из него настоящего героя, который бьется на дуэли с соперником, ранее предложившем Кончите руку и сердце. Офицеры из окружения Резанова предупреждают его, что он должен получить разрешение царя на то, чтобы взять в жены девушку римско-католического вероисповедания. Но наш герой не видит в этом проблемы. Он считает, что понесется на крыльях любви в Петербург, получит разрешение на свадьбу и вернется назад в Калифорнию. Героиня, однако, не осмеливается верить в грандиозные планы своего жениха. «Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду» – в России этот дуэт и по сей день пользуется такой же популярностью и столь же узнаваем, как и лейтмотив рок-оперы «Иисус Христос – Суперзвезда» на Западе. По дороге в Петербург Резанов, тяжело заболев, умирает. Кончите передают, что ее жених умер, но она отказывается в это верить и тридцать пять лет ждет возвращения любимого; позже она принимает монашество, сохранив верность жениху до самого конца.

Вероятно, советским зрителям было непривычно наблюдать действие, главные герои которого – высокопоставленный вельможа и офицеры царского флота. Вдобавок ко всему на сцене появлялось огромное изображение иконы Пресвятой Девы Марии, а в конце звучал гимн любви: «Аллилуйя!»; в тексте неоднократно упоминался император и реял царский триколор. Художественный руководитель театра Марк Захаров был удивлен тем, что советская цензура пропустила оперу, не внеся в нее никаких изменений, ничего не «зарезав». Бесспорно, «Юнона и Авось» была продуктом своего времени и отражала мысли и чаяния многих людей. Русские только начинали предчувствовать приближающийся развал советской империи, и история утраченных российских владений в Америке пришлась им по вкусу. Когда к власти пришел Горбачев (через четыре года после премьеры спектакля), он начал политику сближения с Западом, а романтическая история русского аристократа и Кончиты напоминала о том, что любовь не остановят никакие границы.

Меня тогда больше всего удивило то, что в основе рок-оперы Алексея Рыбникова, как и поэмы Андрея Вознесенского «Авось!», лежат реальные исторические события. Действительно, Россия имела обширные территориальные владения в Америке. В 1812 году граница Российской империи проходила по реке, которая сейчас называется Рашен-ривер (Russian river), всего в часе езды на север от Сан-Франциско вдоль побережья. Кроме того, короткое время – всего год, с 1816-го по 1817-й, – русские владели крепостью на Гавайях (Елизаветинский форт). Резанов страстно хотел доказать, что западное побережье Америки может стать российской провинцией. И это были не пустые слова, не проекты, а вполне реалистичный сценарий развития событий.

* * *

Резанов отплыл из Петербурга, направляясь в Японию, июльским утром 1803 года. Это было время, когда ситуация в Европе быстро менялась. Не так давно французы свергли своего короля, и теперь самой большой европейской державой управлял корсиканский выскочка, который благодаря своему таланту военоначальника быстро перекраивал европейские границы. Наполеон покорил, а потом потерял Египет, разбил армию Пруссии, захватил Испанию, Италию и бо́льшую часть немецких государств. Вместе с императором Павлом они планировали захват самого красивого камня в короне Британской империи – Индии. Наполеон писал императору Павлу о том, что колониальная империя британцев была создана в результате нескольких успешных сражений и положить конец британскому владычеству можно точно так же – одержав ряд военных побед.

Воспоминания о двух величайших победах британского оружия в колониальных войнах были еще свежи в памяти, так как произошли относительно недавно. В 1757 году генерал Роберт Клайв, командовавший войсками английской Ост-Индской компании, в битве при Плесси разбил французские и индийские войска, что ускорило разрушение империи Великих моголов. Через два года после этого генерал Джеймс Вольф захватил французский форт в Квебеке, после чего бо́льшая часть Канады попала под британское влияние.

Это было время, когда при наличии хорошо оснащенного флота и по исходу битв, в которых участвовало относительно небольшое число людей, создавались огромные колониальные империи. Наполеон имел четкий план, как можно отнять у Англии часть ее владений, однако его союзнические отношения с Россией закончились со смертью императора Павла I в 1801 году. Но, по мнению Резанова, Россия была достаточно сильной для того, чтобы самостоятельно выйти на мировую сцену и участвовать в дележе земель и колоний. Произойти это должно было не в Старом Свете, а в Новом, и первыми колонизации могли подвергнуться западные земли Америки.

Точно так же, как и в случае с генералом Клайвом в Индии, главным инструментом осуществления имперских планов, по мнению Резанова, должна была стать частная компания. В 1798 году он создает Российско-Американскую компанию (РАК), главными пайщиками которой стала вдова купца Н. А. Шелихова и И. Л. Голиков. Структура РАК и ее устав во многом были построены по примеру британской Ост-Индской компании. РАК имела охранную грамоту от императора, право монополиста на освоение территорий и торговлю; также она могла держать вооруженные отряды и вершить суд. Все торговые операции компании облагались налогом, что пополняло государственную казну.

Ранее русские купцы основали ряд небольших поселений на западном побережье Северной Америки. Тут и там появлялись небольшие крепости, огороженные частоколом. В 1799 году на юго-востоке Аляски был построен город, чуть позже получивший название Новоархангельск (после продажи Аляски США переименован в Ситку); в 1809 году Новоархангельск стал центром Русской Америки. Вместе с тем на эти земли имели виды и испанцы, еще в 1535 году создавшие колонию Новая Испания, в состав которой входили и земли обеих Калифорний (исп. Las Californias), Верхней и Нижней, представлявшие для русских большой интерес.

Резанов был твердо убежден в том, что и само северо-западное побережье, а это более двух тысяч километров, и незаселенные территории в глубине континента можно легко отнять у Испании, которая находилась слишком далеко для того, чтобы защищать свои владения в Америке^2.

«Ваше Сиятельство, может быть, здесь насчет дальних затей моих посмеяться изволите, но я упорно стою в том, что предложения мои суть дело весьма и весьма сбыточное, и были бы люди и способы, то без всяких важных для казны пожертвований весь этот край навсегда России упрочиться может и тогда-то, когда все обстоятельства угодно только рассмотреть и вникнуть в связь их, согласиться сами изволите, что торговля знаменитые и исполинские шаги делать будет. Все обширные планы на бумаге смешными кажутся, но когда верно вычтены, то производством своим обращают удивление. Сим только единым образом, а не мелочною торговлею достигли торговые дела величия их. Ежели б ранее мыслило Правительство о сей части света, ежели б уважало ее как должно, ежели б беспрерывно следовало прозорливым видам Петра Великого при малых тогда способах Берингову экспедицию для чего-нибудь начертавшего, то утвердительно сказать можно, что Новая Калифорния никогда бы не была гишпанскою принадлежностию, ибо с 1760 года только обратили они внимание свое и предприимчивостью одних миссионеров сей лучший кряж земли навсегда себе упрочили»3, – писал Резанов президенту Коммерц-коллегии (министру торговли, если говорить современным языком) графу Н. П. Румянцеву в 1806 году.

* * *

Можно сказать, что с помолвкой Резанова и Кончиты интересы России и Испании на побережье Тихого океана пришли в столкновение. На самом деле это было неминуемо. Все началось в эпоху Великих географических открытий. Испанская корона отправляла конквистадоров на запад – покорять Новый Свет; Россия направляла казаков на восток, стремясь покорить необъятные территории Северной Азии. В 1513 году Васко Нуньес де Бальбоа в поисках удобного пути к богатым землям на северо-западе Южной Америки пересек Панамский перешеек и стал первым европейцем, увидевшим Тихий океан. Через сто двадцать лет после этого, в 1639 году, торговец пушниной Иван Москвитин перебрался через хребет Джугджур и, сплавляясь по реке Улья, достиг побережья Охотского моря, то есть первым из русских увидел Тихий океан, но уже с другой стороны.

Золото, добытое в Америке, на протяжении целого века оплачивало дорогостоящие войны Испанской империи, равно как и роскошь испанского двора, а «мягкое золото» – пушнина – позволяло России вести войны со шведами, турками и татарами. И вот наконец настало время, когда с расширением границ мира русские с вожделением начали посматривать на столь лакомые и практически незащищенные территориальные владения Испании в Калифорнии.

В начале XIX века на североамериканском побережье Тихого океана существовало всего два европейских поселения – Сан-Франциско и Новоархангельск. Однако в Новоархангельске было больше людей и укреплено поселение было куда лучше, чем Сан-Франциско. На верфях Новоархангельска строили корабли, и суда из Бостона регулярно останавливались в гавани, чтобы пополнить запасы провианта. Во время визита Резанова в Сан-Франциско в 1806 году в городе стоял гарнизон из сорока солдат и не было никаких верфей. Губернатор Новой (Верхней) Калифорнии Хосе де Аррильяга (Jose Joaquin Arrillaga) говорил Резанову, что «испанский двор опасался действий России больше, чем всех остальных европейских стран»4.

Резанов был убежден, что не попытаться отобрать у Испании эти во всех смыслах золотоносные земли было бы преступлением против будущего России. «Если мы позволим этой добыче ускользнуть, – писал он, – что скажут о нас потомки? Лично я не смогу простить себе такое прегрешение».

* * *

Любой историк, который пускается на поиски героя, о котором хотел бы написать, очень часто сталкивается… с негодяем. Складывается ощущение, что героем может быть только тот человек, поступки и жизнь которого можно оценить исключительно в отсроченной исторической перспективе. С Резановым наблюдается точно такая же история. Я гонялся за тенью моего героя на широких проспектах Санкт-Петербурга и в Пскове, где он провел некоторую часть своей жизни. Я путешествовал на поезде, ездил на перевозящих уголь грузовиках и разбитых «ладах», колесил по Иркутску, который в свое время был столицей Сибири, а Сибирь когда-то была для России ее собственным Диким Западом, я заезжал в Бурятию и был в пограничных районах с Китаем. Я бродил по черным пескам пляжей под Петропавловском-Камчатским и таким же пескам небольшого острова Кадьяк у южных берегов Аляски, где в бухте Трех Святителей в 1784 году было основано первое русское поселение. Я стоял на развалинах форта в Сан-Франциско, где Резанов танцевал с Кончитой, и мерз на ветру рядом с Кастел-Рок в Ситке, прежнем Новоархангельске, где Резанов провел голодную и холодную зиму 1805–1806 годов. На протяжении многих часов я читал письма и записки Резанова, а он в силу своих служебных обязанностей вынужден был составлять отчеты практически каждый день. Но Резанов писал не только сухие отчеты – он вел дневник, а в своей переписке, довольно обширной, описывал не только события, в которые был вовлечен, но также свои идеи и планы. И – пусть и в меньшей степени – описывал чувства. Особенно ярко его чувства проявляются в последние три года жизни, когда Резанов находился далеко от родины и когда у него возникли осложнения с офицерами корабля, на котором он совершал кругосветку. Руководство экспедицией по высочайшему повелению было возложено на него, а И. Ф. Крузенштерн «всего лишь» командовал кораблями «Надежда» и «Нева». Именно в этот период перед нами предстает живой и ранимый человек.

На другом конце света Резанов пережил много невзгод, но именно в этих местах, вполне вероятно, повстречал любовь всей своей жизни. Безусловно, все эти события, как плохие, так и хорошие, изменили его и в какой-то степени подняли его дух на новые, невиданные высоты. Но, повторю, он был живым человеком. С одной стороны – строитель империи, с другой – визионер, не чуждый мистическим видениям. Манипулятор и лгун, он часто проявлял себя как настоящий герой, способный пережить великие лишения. Но были в его жизни моменты, когда он вел себя как трус, как человек, у которого нет ни стыда ни совести. Говорили, что он мог безжалостно покарать за самые тривиальные проступки. Резанов был прозорливым политиком, но при этом вел довольно глупую личную вендетту против Японии, считая, что был унижен этой страной. Скорее всего он всей душой любил юную Кончиту, но в официальных донесениях писал о своей связи с ней как о хитрой политической игре, которую ведет ради интересов империи. Для него личный статус имел настолько большое значение, что современный читатель может усомниться – действительно ли так бывает? Однако давайте исходить из того, что он был авантюристом и очень многого добился благодаря своему шарму. Он обладал харизмой, как сейчас говорят, и именно харизма помогла ему оставить след в истории.

Кто знает, возможно, Резанов и не был героем в классическом понимании этого слова. Просто ему удавалось одинаково легко жить в двух параллельных мирах, никак между собой не пересекающихся, – при императорском дворе и в богом забытых уголках мира. Среди его друзей и врагов были самые влиятельные и яркие люди его времени. Он строил Русскую Америку. Но сколь бы ни были грандиозны замыслы, Резанову приходилось часто голодать и общаться с человеческим сбродом, не умевшим даже читать.

Николай Резанов хотел превратить Россию в крупнейшую колониальную державу, опираясь на малочисленные отряды казаков, на каторжников и авантюристов. Он мечтал о создании Новой России в Новом Свете, как в свое время старая Англия создала Новую Англию на берегах Атлантического океана. Незадолго до появления Резанова в Новом Свете тринадцать американских колоний отсоединились от метрополии и объединились в государство под названием Соединенные Штаты. Но если бы Резанову удалось создать Русскую Америку, то это государство, в отличие от США, никогда бы не стало республикой. Резанов мечтал о том, что, с благословения императора, новыми землями будет править частная компания. В этом смысле Резанова и можно назвать визионером, но его мечта так и не осуществилась. Однако на рубеже XVIII и XIX веков многое говорило о том, что Россия может успешно колонизировать Америку. Если бы это произошло, не исключено, что баланс сил во всем мире уже в то время кардинально бы изменился.

1. Человек и природа

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел…

А. С. Пушкин. «Медный всадник», 1833 г.

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Михаил Ломоносов. «Ода на день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года»

Пожалуй, сложно представить детство, в котором власть человека над природой была бы продемонстрирована ярче, чем детство, проведенное в Санкт-Петербурге через полвека после основания этого города, построенного на болотах. В 1703 году Петр Великий приказал возвести первое здание на берегу Невы. Местность и в самом деле была гнилой. По болотам протекали ручьи и речушки, в воздухе роились полчища комаров. Для строительства набережных, каналов и дворцов под военным конвоем каждый год пригоняли по тридцать – сорок тысяч крепостных крестьян. Несчастных собирали со всей империи – по одному мужику с каждых девяти дворов. За каких-то двадцать лет крепостные превратили эти кошмарные места в великолепную столицу огромной империи.

Николай Петрович Резанов родился 28 марта 1764 года в доме, расположенном около Адмиралтейства. К тому времени Санкт-Петербург стал городом, по красоте и богатству сравнимым с крупнейшими европейским столицами. «Этот город можно назвать новым чудом света, – писал пораженный его величием посол Ганновера, – учитывая то, как быстро он был построен»1. План города разрабатывался на основе последних достижений современного градостроительства лучшими архитекторами Европы.

Северная столица Российской империи была создана по воле Петра и, конечно же, ему и только ему обязана своим рождением. Санкт-Петербург тех времен – это в высшей степени то, что немцы называют Rezidentzstadt – город, возведенный вокруг императорского дворца, построенный на деньги государственной казны и представителей знати. «Санкт-Петербург – это императорский двор, это весьма странное нагромождение дворцов и лачуг по соседству, это великие князья, окруженные парвеню и крестьянами», – писал французский энциклопедист Дени Дидро в 1774 году, после того как приехал в Россию по приглашению Екатерины II^2. Во времена детства Резанова в городе было всего три полностью оформленные улицы: Миллионная, Лиговский проспект (тогда он назывался Набережной Лиговского канала) и «Английская линия», которую с начала 1800-х годов стали величать Английской набережной. За красивыми парадными улицами начинались ряды «деревянных бараков самого неприятного вида, который только можно себе представить», как писала сама императрица^3. Среди этих бараков тут и там высились дворцы вельмож, которым по долгу службы полагалось находиться рядом с императором.

Урожденная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская взошла на Российский престол под именем Екатерины II в июне 1762 года. Этому знаковому событию предшествовал дворцовый переворот, в результате которого свергли ее слабовольного мужа Петра III. Екатерина Алексеевна получила в наследство недостроенный Петербург и с присущей ей энергией взялась за его благоустройство. «Мне Санкт-Петербург достался практически весь сделанный из дерева, а я оставлю город, покрытый мрамором^4», – писала императрица хорошей знакомой в июле 1770 года. В то время в Петербурге даже лучшие из домов оставляли желать лучшего. «Стены дворца потрескались и вот-вот упадут», – писал путешественник из Венеции по имени Франческо Алгаротти и добавлял, что это, вероятно, можно объяснить тем, что дворцы строились «не по собственному выбору, а из-под кнута». Он также не без иронии отметил, что в Италии «руины создаются сами по себе, но в Петербурге их сознательно строят с нуля»5.

Как бы там ни было, Петербург детских лет Николая Резанова выглядел как большая стройка. Мальчик наверняка вместе с важными господами в камзолах из английского сукна и простыми рыбаками наблюдал, как с баржей на Неве сгружают огромные пятитонные глыбы гранита для строительства набережных, которое началось после 1762 года и затянулось почти на столетие. В 1781 году Елизавета, жена английского доктора Томаса Димсдейла, приглашенного в Санкт-Петербург для того, чтобы сделать Екатерине и ее детям прививку от оспы, писала, что она сильно сомневается в том, что строительство набережных вообще когда-либо закончится: «Русские обычно начинают любое дело с большим задором. Некоторое время они трудятся, не жалея сил и с довольно большой скоростью, но потом оставляют начатое и начинают заниматься другими проектами»6.

В молодости Резанов наверняка посещал театральные представления, которые обычно шли на французском языке. Мы знаем, что Резанов говорил на немецком и французском, а так как он получил домашнее образование, можно предположить, что учителями его были иностранцы, носители языка. В то время в Петербург приезжало огромное количество иностранцев, которые работали в частных домах гувернерами, преподавали танцы, но были также и капитанами флота, служили в русской армии. Большинство из них привлекало только одно – деньги.

В 1766 году, получив приглашение от Екатерины II, в Россию приехал французский скульптор Этьен Морис Фальконе. Двенадцать лет своей жизни он отдал созданию конного памятника Петру I, благодаря поэме А. С. Пушкина получившего название «Медный всадник». Это не просто дань основателю города и реформатору российской государственности, но и подтверждение того, что Екатерина II унаследовала его величие. Памятник стоит на огромной глыбе карельского гранита весом 1200 тонн. Четыреста крестьян волоком тащили эту глыбу – Гром-камень – шесть километров через лес до реки, где он был погружен на баржу, которую буксировали два военных корабля; после путешествия по реке камень был доставлен на Сенатскую площадь^7. В юные годы Резанова весь город говорил о том, как трудно было установить этот камень, как трудно было придать ему задуманную форму морской волны и как много усилий приложил скульптор, чтобы отлить статую (было предпринято несколько неудачных попыток, прежде чем Петр предстал в том виде, в каком его задумал мастер).

Памятник был открыт в 1782 году. Вполне вероятно, что восемнадцатилетний Резанов находился в толпе тех, кто пришел на открытие, предвкушая, помимо прочего, обещанный фейерверк. Всадник был скрыт от глаз дощатым коробом, и этот короб под барабанную дробь эффектно был взорван пороховыми зарядами^8. Памятник Петру, как и город, который он украсил, стал еще одним доказательством власти человека над природой.

Современному читателю, конечно же, нужно понимать, что недостроенный Петербург, в котором рос Резанов, существенно отличался от других городов страны. «Столица на краю империи похожа на животное, сердце которого находится на кончике одного из его пальцев^9», – писал один из приближенных к императрице сановников Лев Нарышкин. Петр хотел создать новую Россию, и Петербург, по сути, стал первым морским портом страны, запертой внутри континента. Всего сто лет до этих событий Россия мало напоминала европейское государство.

Судьба семьи Резанова во многом отражала судьбу России. Точно так же, как и многие другие русские аристократы, Резановы не были чистокровными русскими, а происходили от татар, которые поклялись в верности московским князьям. «Поскреби любого русского – и найдешь татарина»10, – говорил посол короля Савойского в Петербурге Жозеф де Местр Наполеону. Это утверждение совершенно справедливо для четвертой части тогдашних российских аристократов.

Московское, Киевское, Тверское княжества, Псков и Новгород находились под властью татаро-монголов с 1237 по 1480 год. В 1480 году московский князь Иван III Васильевич перестал платить дань Золотой орде. Его внук Иван IV, или Иван Грозный, в 1552 году взял татарскую столицу Казань. Стрельцы захватили и Астрахань – столицу татар на Нижней Волге. Около 1566 года татарский бек Мурат Демир Реза (положивший начало роду Резановых) поклялся в верности московскому государю и стал дворянином^11. В те времена традиции и способы поддержания дипломатических отношений были далеки от европейских, поэтому переход от одного господина к другому дался Мурату Демиру Резе легко^12. Его дети приняли крещение, заговорили на русском и стали верными слугами России.

В 1697 году Петр I в составе Великого посольства отправился на полтора года в Европу. Не раскрывая своей личности, инкогнито, он научился вырывать зубы, строить корабли и обрабатывать дерево на токарном станке. Царю было 25 лет, и он не сторонился черной работы. В Англии вместе со своими друзьями он снимал дом у некоего Джона Эвелина. Дом находился в Детфорде, который в те времена считался пригородом Большого Лондона. Бывало, что после попоек Петра привозили на тачке, и этой тачкой таранили ограду из остролиста вокруг дома. Хозяин терпеливо сносил все это, но, когда эти «невозможные русские» наконец съехали, потребовал у городских властей возмещения ущерба. Говорят, Вильгельму Оранскому, королю Англии и Шотландии, пришлось заплатить немалую компенсацию в сумме 350 фунтов стерлингов^13. Впрочем, для нас важно только то, что Петр не прожигал свою жизнь впустую, а всерьез интересовался западными технологиями и твердо был намерен вводить их в России.

Вернувшись на родину, Петр взялся за реформы, причем начал с малого – запретил боярам носить старомодные кафтаны и облагал налогом тех, кто не захотел сбривать бороду. Шутки шутками, но в том, что касается политических основ построения государства, Петр был тверд: дворянство должно верно служить своей стране.

К концу правления Петра, в 1722 году, в России был разработан универсальный документ – Табель о рангах, – устанавливающий соотношение чинов по старшинству и последовательность чинопроизводства. Все чины делились на четырнадцать классов и подразделялись на воинские, гражданские (статские) и придворные. Петр хотел создать образованный класс бюрократов, которые со знанием дела могли бы управлять страной. Лица недворянского происхождения после производства в низший, 14-й класс Табели о рангах получали личное дворянское звание, а когда поднимались до 8-го класса, на дворянство могли уже рассчитывать их дети. Но еще до появления Табели о рангах у инициативных людей была возможность выдвинуться, чем воспользовались как русские, так и многочисленные иностранцы, верой и правдой (и за деньги) служившие Российской империи. Разумеется, были и те, кто не принимал нововведения, но большинство, включая семью Резановых, поддерживали политику Петра.

Дед нашего героя, Гавриил Андреевич Резанов, родился в 1699 году, и его карьера тесно связана с изменениями, происходившими в Петровскую эпоху. При Петре активно развивалось военное и инженерное дело, в приоритете было кораблестроение. Молодой Гавриил освоил геометрию и математику, научился строить суда и, когда в этом возникла необходимость, не колеблясь переехал жить в новый город на Неве. Известно, что Гавриил Резанов трудился над проектом по строительству Староладожского (Петровского) канала, который соединял реки Волхов и Неву. Канал был открыт для судоходства уже после смерти Петра, к весне 1731 года, и на тот момент это было крупнейшее гидротехническое сооружение Европы со шлюзами и укрепленными берегами. Но глубина канала была всего два метра, а значит, суда с большой осадкой по нему проходить не могли, и уже в середине XIX века началось строительство заменившего его Новоладожского канала. В наши дни от прежнего канала осталась неширокая канава, заросшая осокой, на берегу которой стоят дачные участки.

Руководителем строительства Староладожского (Петровского) канала и, соответственно, шефом Гавриила Резанова был уроженец Дании инженер Бурхард Кристоф фон Миних (Мюнних), позже, в 1732 году, то есть уже при Анне Иоанновне, получивший звание генерал-фельдмаршала. Миних открыл первый в России Шляхетский кадетский корпус, где молодых дворян и офицерских детей обучали в том числе и инженерным наукам. Также он создал два новых гвардейских полка – Конной гвардии и Измайловский. Проявил себя Миних и на военном поприще, и если опыт осады Данцига в 1734 году для него был неудачен (его обвинили в медлительности), то за Русско-турецкую войну 1735–1739 годов он как главнокомандующий получил орден Святого Андрея Первозванного и золотую шпагу, осыпанную бриллиантами^14.

Походы Миниха по сути были репетицией масштабных военных кампаний, которые Россия начнет вести при Екатерине II. Осада Данцига, кстати, закончилась тем, что русские посадили на польский трон своего и австрийского ставленника курфюрста Августа Саксонского. А в Русско-турецкой войне участвовал майор Гавриил Резанов, воюя против близких ему по крови татар. Об этой войне немного говорится в книге «Удивительные приключения барона Мюнхгаузена», написанной Рудольфом Эрихом Распе и опубликованной в 1785 году.

Успехи русского оружия и Гавриила Резанова стали еще более впечатляющими после начала в 1756 году Семилетней войны. Эта война началась со стычек французских и английских войск в Канаде, вследствие которых Великобритания поспешила объявить войну Франции. В какой-то мере эту войну можно назвать первой мировой войной в истории, так как в ней участвовали пятнадцать европейских государств и княжеств, а военные действия велись не только в Европе, но и в Америке (Канаде), Индии и на Филиппинах. Считается, что в ходе Семилетней войны во всем мире погибли 1 400 000 человек^15.

Россия не принимала активного участия в Семилетней войне, но использовала военные действия для расширения своей территории. Дочь Петра Великого императрица Елизавета I, захватившая власть в 1741 году, поместив в тюрьму малолетнего Ивана VI Антоновича, племянника почившей императрицы Анны Иоанновны[1], приказала захватить прибалтийские провинции Восточной Пруссии, пока Фридрих II Прусский воевал в Богемии. В сентябре 1760 года русские войска вошли в Берлин[2], но вскоре оставили город, так как к нему приближалась многотысячная армия Фридриха Великого. Однако за русскими оставался Кёнигсберг, город, в котором короновались прусские короли. Кёнигсберг сдался в январе 1758 года, когда русская армия вступила в Восточную Пруссию. Капитуляция Кёнигсберга ознаменовала появление на политической карте мира нового сильного и непредсказуемого игрока – России. Первым русским комендантом города стал Гавриил Резанов, к тому времени получивший несколько орденов и вскоре ставший генерал-лейтенантом.

Далее в нашей истории появится еще один персонаж – Гавриил Окунев. Скорее всего Гавриил Резанов и Гавриил Окунев повстречались в здании Адмиралтейства на южном берегу Невы, рядом с недавно построенным Зимним дворцом. Тогда, впрочем, как и сейчас, Адмиралтейство представляло собой огромный комплекс, в котором были расположены не только офисы, но также сухие доки, лесопилки и мастерские по производству канатов. В 1746 году генерал-майора Окунева, дворянина из Пскова, назначили начальником корабельного строительства на Балтике. После захвата Кёнигсберга суда начали строить в старом немецком порту Пиллау (теперь это Балтийск). Так что у двух Гавриилов было много общих дел. Кроме того, они были ровесниками, а особых карьерных успехов достигли в годы Семилетней войны. Их семьи получили дворянство во время правления Ивана Грозного (Окуневы стали дворянами на девять лет раньше Резановых)16. Их дома в Петербурге располагались близко друг от друга: Окуневы жили на Дворянской улице, в доме номер 2, а Резановы – за углом, на набережной Невы. По Табели о рангах Резанов занимал более высокое положение (он относился к третьему классу), однако Окунев, имевший обширные владения под Псковом, был богаче. Так или иначе, их социальное, да и финансовое положение было приблизительно одинаковым, генералы подружились и в конце концов поженили своих детей – сын Гавриила Резанова Петр, офицер Измайловского полка, предложил руку и сердце дочери Окунева Александре. Их первенец, которого назвали Николаем, родился в марте 1764 года в Петербурге.

К большому сожалению отца и, вероятно, тестя, военная карьера Петра Резанова не сложилась. Он был слишком молод, чтобы серьезно продвинуться по службе во время Семилетней войны, а после заключения мира между Пруссией и Россией его шансы на успех и вовсе сократились. Но, в отличие от своего отца, он вовсе не обязан был служить в армии. Император Петр III, сторонник союза с Пруссией, заключивший в 1762 году мир с Фридрихом II, правил всего 186 дней. Его свергла энергичная жена-немка, короновавшаяся в сентябре 1762 года под именем Екатерины II. За время своего короткого правления Петр успел подписать Манифест о вольности дворянской, согласно которому дворяне освобождались от обязательной гражданской и военной службы, могли по своему желанию выходить в отставку и беспрепятственно выезжать за границу. Однако дворянам по-прежнему запрещено было заниматься предпринимательством. В этой ситуации выбор был невелик – либо все-таки служить, либо бездельничать в своем поместье. Но Петр Резанов был не настолько богат, чтобы позволить себе сибаритствовать. Наиболее амбициозные из дворян могли попытать счастья и сделать карьеру при дворе. Был и другой вариант – проявить себя в бюрократическом аппарате: в Сенате или в одной из десяти существовавших тогда коллегий (из которых позже возникли министерства). На гражданской службе состоял брат Петра – Иван Резанов. В 1762–1766 годах он был прокурором Московской конторы Святейшего Синода, затем одиннадцать лет проработал в Саратове, в Опекунской конторе в Канцелярии Опекунства иностранного, стал вице-президентом этой Канцелярии; за ретивость был замечен и приглашен на должность обер-прокурора 1-го департамента Сената, стал сенатором; в 1780 году он получил чин тайного советника. В 1781 году Иван Резанов возглавил Берг-коллегию, также был директором Конторы разделения золота и серебра, а с 1785 года руководил работой Монетных департаментов в Санкт-Петербурге и Москве. В масштабах России – головокружительная карьера и пример для брата, однако тот все чаще задумывался о другом пути – попытать счастья в колониях или на мало освоенных территориях. Путь этот был рискованный, но, если повезет, очень прибыльный.

Точно так же, как и многие молодые люди по всей Европе, покидавшие родину в поисках себя и своего дела, Петр Резанов решил покинуть родные края и отправиться в Сибирь.

2. На границах империи

В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы.

Ф. М. Достоевский, 1881 г.1

…Жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов.

А.С. Пушкин – П. Я. Чаадаеву, 19 октября 1836 г.

Испания и Россия в Средневековье играли роль буферов, сдерживающих внешнюю агрессию. Испания противостояла маврам из Северной Африки, Россия сдерживала орды монголов, а потом и татар^2. Благодаря постоянной военной угрозе обе страны оставались более авторитарными и, пожалуй, более патриархальными, чем их соседи, над которыми не нависала постоянная опасность. У Испании и России было меньше возможностей для развития, но за свои усилия в борьбе с неверными они получили хорошие дивиденды в виде огромных неисследованных территорий и богатств, которые там находились. Божий промысел послал Испании Новый Свет – именно так думали испанские католические короли. Ортодоксальные русские цари были убеждены, что в награду от Господа они получили Сибирь с ее несметными сокровищами. Подчинив себе Сибирь, Московия смогла заявить о себе не просто как страна, но как держава, которая и по сей день во многом поддерживается продажей природных богатств.

Московские князья стали помышлять о создании империи примерно с 1472 года, когда государь всея Руси Иван III женился на Софье (Зое) Палеолог, племяннице последнего императора Византии Константина XI, погибшего в 1453 году при взятии Константинополя турками. С царевной в Московию пришел двуглавый орел и представление о том, что Москва станет наследником Константинополя, то есть третьим избранным городом после Рима (Москва – третий Рим). Однако в конце XV и в первой половине XVI столетия расширение границ России на Запад сдерживали Польско-Литовское княжество и балтийские прибрежные города, объединенные в Ганзейский союз.

Внук Софьи – Иван Грозный – сумел изменить баланс сил в спарринге носителей двух вероисповеданий – мусульманства и православия, взяв в 1552 году столицу татар Казань. В 1556 году он повел свое войско на юг, вниз по Волге, и разбил татар под Астраханью. Грозный сделал Волгу исключительно русской рекой, дающей, ко всему прочему, выход на Каспий и в Персию.

После того как русские взяли Казань, они получили доступ к реке Кама, ее притокам, а значит, к Уралу и Сибири. Сибирь не принадлежала России – это была территория Сибирского ханства, или Сибирского юрта, державшего в подчинении местные племена. О Сибири знали в Европе – европейские торговцы в поисках мехов, и возможно, еще одного пути в Китай, пусть и не часто, но все-таки появлялись в этих краях. Бывал здесь и Ричард Ченслер, английский мореплаватель, в 1553 году достигший устья Северной Двины. Весть о прибытии иноземцев «с торговой целью» достигла Ивана IV, и он пригласил Ченслера в Москву. Встреча состоялась в марте 1554 года, и результатами ее были довольны обе стороны – Ченслер получил грамоту на право свободной торговли с Московским государством, а русский царь, возможно, уже просчитывал будущие бырыши и, конечно же, надеялся на расширение не только торговых, но и политических связей с Европой. Собственно, речь идет о поддержке Московской компании, которая, вопреки названию, была компанией английской и ранее именовалась Mystery and Company of Merchant Adventurers for the Discovery of Regions, Dominions, Islands and Places unknown, что в свободном переводе означает «Предприятие торговцев – искателей приключений, готовых к открытию новых территорий», и Ричард Ченслер был одним из ее основателей.

Забегая вперед, скажем, что надежды Ивана IV на политическое сотрудничество не оправдались, и в 1570 году, после отказа Елизаветы I вести какие-либо переговоры с посланниками русского царя, кроме торговых, компания временно была лишена почти всех привилегий. А вообще она просуществовала до 1649 года, когда все ее иностранные агенты были высланы из России.

В середине XVI века экономики европейских стран претерпевали большие изменения, связанные с появлением на континенте огромного количества испанского золота. А в Северной Европе (в первую очередь в Англии) был экономический бум, связанный с производством и торговлей шерстяными тканями. У людей появились деньги, а вместе с ними и желание иметь доступ к товарам категории люкс, привезенных с Востока. Виш-лист богатых был очень прост: меха и специи. Португальские и английские моряки искали доступ к черному перцу, мускатному ореху и гвоздике, чтобы сделать пищу знати немного вкуснее. А русские предприниматели отправлялись в Сибирь за мехом лисы, соболя и куницы, который ценился на вес золота. И это не преувеличение. В 1623 году один сибирский чиновник зафиксировал в официальном протоколе «исчезновение двух шкурок черной лисы, одна за 30 рублей, другая за 80»3. За эти деньги в то время можно было купить 50 акров сибирской земли, дом, пять хороших лошадей, десять коров и двадцать овец, и еще бы осталось на всякие приятные мелочи. При таких ценах вполне понятно, почему Ян Ван Дейк из Нидерландов и Себастьяно дель Пьомбо, его итальянский коллега, с такой любовью расписывали каждый волосок меховых изделий заказчиков портретов. Эти меха стоили больше, чем художники могли заработать за несколько лет.

Именно мех превратил Московию из мелкого княжества на задворках Европы в великую державу^4. В 1595 году боярин Борис Годунов, доверенное лицо царя Федора Иоанновича, наделенный правом самостоятельных дипломатических сношений, отправил императору Священной Римской империи Рудольфу II щедрый «бакшиш» за помощь в войне против «ненавистных турок». Подношение свидетельствовало о богатстве Москвы: 337 235 беличьих шкурок, а также 40 360 шкурок соболя, куницы, бобра и волка. Все это добро заняло двадцать комнат пражского дворца. В начале XVII века треть доходов Русского государства приходилась на продажу «мягкого золота». Без сибирских мехов и денег, которые они принесли, невозможно было бы накопление капиталов, позволивших проводить экспансию и расширять границы, и было бы сложно представить, чем бы финансировал свои войны Петр I.

Точно так же, как и испанские конквистадоры в Новом Свете, как и английские пираты на службе Елизаветы I Тюдор, те, кто осваивал бескрайние просторы Сибири, были, по сути, разбойниками, которым покровительствовала Российская корона. Династия купцов Строгановых из города-республики Новгорода (Новгород в свое время активно участвовал в торговых сделках Ганзейского союза, хотя формально и не входил в него; в состав Централизованного русского государства вошел при Иване III, в 1478 году) финансировала первые экспедиции за мехом на Урал и использовала для этого наемников. В апреле 1558 года Иван Грозный выделил Аникею Строганову в безвозмездное пользование пять миллионов акров (1 акр = 40,5 сотки) уральских лесов, превратив тем самым купца в наместника, ответственного за развитие и защиту края^5. За Уралом начинались земли татарского каганата, который стоял на пути охотников и торговцев мехом и, разумеется, препятствовал дальнейшему расширению России на восток.

В 1577 году Строгановы заключили договор с молодым казачьим атаманом по имени Ермак Тимофеевич. Ермак происходил из семьи «лихих людей», промышлявших на Средней Волге. После того как все течение Волги оказалось на территории России, разбойники остались не у дел. Получив предложение Строгановых, Ермак собрал отряд и двинулся на восток, в глубь владений хана Кучума. Считается, что Ермак подчинил Сибирь в 1582 году. В октябре этого года он разбил татар на берегу Иртыша, у мыса Подчуваш, а затем занял столицу ханства – Кашлык (она находилась недалеко от современного Тобольска). Самому Кучуму удалось бежать, и он вынашивал планы вернуть свои владения. В ночь на 6 августа 1585 года он напал на отряд Ермака и сумел его разбить. Раненый атаман пытался переплыть реку Вагай, приток Иртыша, но тяжелая кольчуга утянула его на дно. Из Кашлыка пришлось уйти, но это было временное поражение. После 1598 года Кучум бежал в Ногайскую орду, где был убит.

Ермак понимал, что взял Сибирь без разрешения государя, и, чтобы умилостивить его, отправил в Москву 2500 шкурок соболя. Подарок был высоко оценен: Ермак стал «сибирским воеводой», то есть «хозяином» этих земель, как Строгановы на Урале. Кстати, та самая кольчуга, из-за которой погиб Ермак, – царский подарок.

По своему социальному статусу Ермак Тимофеевич был «вольным казаком», то есть из тех крестьян, которые бежали от крепостного права в Польшу, Литву, на Дон или, как в случае с семьей Ермака, в низовьях Волги. Казаки не принадлежат к какой-либо этнической группе и не имеют общей национальности. Жизнь на границах империи была не самой простой. Татары, регулярно совершавшие набеги, уводили в рабство десятки тысяч людей, которых продавали на рынках Оттоманской Порты. Крымские татары сожгли и разграбили Москву в 1571 году, и ликвидировать крымский каганат удалось только при Екатерине II, в 1783 году^6.

Иван Грозный был первым из правителей, кто, по примеру купца Строганова, использовал для расширения территорий силы казаков. Он предложил казакам выгодную сделку: за охрану восточных и южных рубежей империи – свобода от крепостного рабства и право эксплуатировать проживающие на окраинах империи народы.

Казаки жили на земле, занимались крестьянским трудом, но в любой момент были готовы взяться за оружие и начать воевать. Существовало несколько территориальных казачеств: донское, кубанское, терекское, астраханское, уральское, оренбургское, сибирское, туркестанское, трансбайкальское, амурское и уссурийское. По сути, эти названия отражают постепенное продвижение империи на восток и юг. Внутри казачества со временем сложилась четкая градация. Полки (обычно при городах) делились на сотни, пятидесятки и десятки. Во главе полков стояли полковники, сотни управлялись атаманами и сотниками. Казачьи поселения назывались станицами, отсюда – казаки-станичники. Сторожевые казаки несли службу при пограничных крепостях, были также казаки-вожи (проводники). Когда казаки не вели боевых действий, связанных с защитой границ, они ненаказуемо могли захватывать новые земли и грабить население^7. «Этих людей не пугает ни жаркое солнце, ни холодная зима, – писал Ричард Ченслер о казаках, с которыми столкнулся на Северной Двине в 1553 году. – Они в состоянии простоять два месяца зимой в чистом поле, там, где обычный солдат не найдет ни крова, ни пропитания»8.

Можно говорить о трех условиях, способствующих расширению границ империи на восток: осознание роли Московии как наследницы Византии, необходимость обезопасить границы от набегов татар и наличие на границах казаков. Из этих трех факторов наличие казаков было, как представляется, решающим.

Казаки двигались на восток не как купцы, а как завоеватели, и это было осенено властью. Московские государи по отношению к коренному населению захватываемых земель придерживались точно такой же политики, как в свое время с русскими обходились татары. Все крестьяне становились собственностью царя и привязывались к земле, а местная знать переходила в разряд вассалов. «Когда бедный мужик встречает на улице [царя или знать], он должен пасть ниц и не смотреть на господина <…> словно тот идол, которому поклоняются»9, – писал английский путешественник Жиль Флетчер, посетивший Москву времен Ивана Грозного.

Казаков можно сравнить с ордой, которая двигалась на восток, а не на запад. Покоренные ими народы должны были платить ясак (это, кстати, татарское слово) – натуральный налог, который в Сибири и на Севере главным образом взимался пушниной. Очень часто казаки брали в плен женщин^10. Формально исправно платившие дань жители попадали под защиту царя, что, если вдуматься, не имело смысла, так как царь был далеко, а казаки – близко. И все же надо отметить, что в случае принятия выставленных условий казаки местное население не истребляли^11.

В Новом Свете (на реке Св. Лаврентия и в Гудзоновом заливе) торговля пушниной осуществлялась в виде бартера с местными племенами, и очень часто на обмен шли земли. Покорение Сибири проходило по той же схеме, которую использовали испанцы: путем «безвозмездной конфискации».

Всех тех жителей Сибири, которые отказывались подчиняться царю, ждала безрадостная участь. Царь дал казакам право, как говорится в одной грамоте XVII века, «вести войну и отбирать детей»12. В 1642 году бурятский правитель Булуй поклялся казакам в том, что его народ заплатит ясак мехом соболя и лисы, «иначе не есть мне хлеба, и не будет греть меня солнце, поразит меня русский меч, убьет меня пищаль, и огнем сожгут наши деревни»13.

К середине XVII века вместе с отрядами казаков шли священники, сжигавшие идолов, не позволявшие местному населению заниматься многоженством и насильно загонявшие людей в реки – крестить^14. В первое время от уплаты ясака освобождали всех тех, кто переходил в христианскую веру[3]. Однако уже к 1706 году всё местное население, вне зависимости от вероисповедания, обязано было платить дань^15.

Казакам легко удавалось захватывать новые территории, однако они не умели управлять землями так, чтобы местные жители не озлоблялись против русских. Сбор пушнины был варварским: зверей с ценным мехом истребляли в течение примерно двадцати лет, после чего «рейдеры» двигались дальше на восток.

Если взглянуть на карту, Сибирь занимает огромную территорию: от Урала до Тихого океана. Несколько веков назад эта территория дробилась на три больших региона, расположенных в бассейнах трех великих рек: Оби и ее главного притока Иртыша, Енисея и Лены. Каждая из этих рек впадает в Северный Ледовитый океан, образуя дельту, сравнимую с дельтой Нила при впадении в Средиземное море^16. К югу от истоков этих рек тянутся бескрайние степи Евразии, по которым в свое время кочевники прошли от Маньчжурии до Венгрии. Несмотря на то что по степям продвигаться проще, чем по лесам, надо считаться с тем, что там проживали относительно многочисленные и не самые миролюбивые народы: башкиры, казахи и киргизы, которые вошли в состав Российской империи только в конце XIX века. И что очень важно – в степях нет никакой пушнины.

Чтобы продвигаться в глубь материка, казаки использовали водные пути. Строили плоскодонные суда, которые перетаскивали волоком между реками. В местах слияния рек, где исторически велась торговля, ставили остроги – небольшие деревянные крепости в виде квадрата, стороны которого были примерно сто метров. Стены – пятиметровый частокол, по краям – сторожевые башни, которые (не всегда) соединялись внутренними галереями. Внутри острога стоял дом воеводы, здесь же были бараки для казаков, церковь и пороховые склады^17. Вне острогов устраивали зимовье. Обычно зимовье представляло собой большой укрепленный сруб, в котором умещались до пятидесяти человек.

В 1639 году, через 120 лет после того, как испанец Васко де Нуньес де Бальбоа стал первым европейцем, увидевшим Тихий океан с берегов Центральной Америки[4], пешие казаки под предводительством Ивана Москвитина вышли к Охотскому морю, то есть оказались по другую сторону Тихого океана. Прошло чуть больше полувека со времен, когда Ермак начал покорение Сибири и русские прошли до конца материка.

На кочах – больших плоскодонных лодках – казаки проплыли вдоль побережья Северного Ледовитого океана, и в 1648 году вышли в Тихий океан. Казак из Великого Устюга по имени Семен Дежнёв вместе с помощником Федотом Алексеевым собрали флотилию из семи речных кочей, и на каждом из них была команда не меньше девятнадцати человек. Предвкушая ценный куш, Дежнёв прошел Берингов пролив там, где в наши дни находится морская граница между США и РФ, и построил острог Анадырь на Чукотском полуострове. Во время экспедиции четыре коча затонули, погибли шестьдесят четыре казака. Однако сложности и человеческие жертвы Дежнёва не остановили. Он снова вернулся в эти края, вышел по притокам Колымы в Охотское море и оттуда в 1650 году двинулся к границам Китайской империи на реке Амур^18.

За продвижением русских в глубь материка внимательно следили в Западной Европе. Голландский предприниматель Николаас Витсен, тринадцать раз избиравшийся мэром Амстердама, был одним из первых европейцев, побывавших в Сибири. Частично использовав географические данные экспедиций Дежнёва, он нарисовал карту мира, которую представил в 1690 году в своем объемном исследовании Российской империи под названием «Северная и Восточная Тартария» (Noord en Oost Tartarye). Но сами русские путешественники в то время мало слышали об открытиях Дежнёва. Написанный им официальный отчет об экспедициях^19 нашли в архивах Якутска только в 1730-х годах^20.

В 1647 году, в первые годы царствования Алексея Михайловича, отца Петра I, на берегу Охотского моря казаки построили зимовье, на месте которого в 1649 году появилась крепость Косой острожок. Это было первое постоянное русское поселение на побережье Тихого океана^21. В 1711 году Петр приказал построить в Охотске порт, что было, конечно же, преждевременно, так как никаких русских военных кораблей в этой части Мирового океана тогда еще не было^22. Порт появился уже после смерти Петра, в 1731 году, и вокруг него постепенно стал разрастаться городок.

Петр Великий мечтал отправить русские торговые миссии в Китай, Японию и Индию, подумывал он и о Северной Америке. В 1725 году, в год смерти Петра, находившийся уже двадцать лет на российской службе датчанин Витус Беринг отправился исследовать «Восточный океан». Речь идет о 1-й Камчатской экспедиции, и ее целью было подтвердить или опровергнуть наличие пролива либо же перешейка между Евразией и Америкой.

Тогда в России не было достаточно надежных судов для совершения кругосветных путешествий, поэтому Беринг, его ближайший помощник Алексей Чириков и команда из 34 человек, в составе которой были опытные судостроители, пересекли Сибирь, намереваясь построить корабль непосредственно на Тихоокеанском побережье. Чтобы проделать долгий путь до Камчатского полуострова (на минуточку, это одиннадцать современных часовых поясов!) и доставить на место все необходимое оборудование, в том числе навигационные приборы и якоря, потребовалось около двух лет. При помощи мастеровых людей, которых Беринг набирал по пути, был построен трехмачтовый корабль «Архангел Гавриил», и в 1728 году экспедиция наконец вышла в море.

Корабль обошел восточный берег Камчатки, прошел вдоль южного и восточного берегов Чукотки, пересек пролив, который позже назовут Беринговым, и… вернулся. К великому разочарованию всех участников плавания, «большой земли», которая фигурировала на самодельных казацких картах начиная где-то с 1710 года, они не обнаружили.

В 1733 году Беринг снова отправился в путь (2-я Камчатская экспедиция). На этот раз у него было два больших судна – «Святой апостол Петр» и «Святой апостол Павел». Эти суда были построены в Авачинской бухте на Камчатке, там, где сейчас находится Петропавловск-Камчатский[5]. В составе команды Витуса Беринга были ученые. Молодой ботаник Степан Крашенинников выполнял, помимо прочего, функции летописца экспедиции. По словам Крашенинникова, обитатели Камчатки были еще более омерзительными, чем все остальные сибиряки. «Они едят вшей и моются мочой… пахнут рыбой и делятся едой с собаками», – писал он и добавлял, что «камчадалы не умеют считать больше трех без использования пальцев»23.

На этот раз русским морякам все же удалось высадиться на американском континенте, но история этой высадки оказалась более чем драматичной. Алексей Чириков, верный соратник Беринга, на «Святом апостоле Павле» прошел на юг от острова Якоби, там, где теперь пограничные воды США и Канады, и открыл некоторые из Алеутских островов. В сторону материка он отправил лодку, которая не вернулась. Не вернулся и небольшой ялик, который спустя два дня послали на поиски пропавших. Вероятно, обе лодки утонули, не справившись с сильным течением вокруг острова Якоби^24. С корабля хорошо были видны костры на берегу, вокруг русского пакетбота плавала пирога местных жителей, но на «Святом Павле» больше не было шлюпок, чтобы спустить их на воду и последовать за аборигенами к берегу[6]. Чириков прождал еще несколько дней, но потом принял решение не искать тех, кто мог выжить после крушения лодок (команда потеряла пятнадцать человек), но самое главное – он отказался от идеи добраться до материка^25. В принципе, это объяснимо – без лодок пристать к берегу было невозможно. Команда даже не могла набрать воды и запастись провиантом, и на обратном пути членам экипажа пришлось обменивать свои ножи на пузыри с пресной водой, которые на своих пирогах привозили местные жители.

Еще в самом начале экспедиции корабли Чирикова и Беринга потеряли друг друга из виду. Известно, что в июле 1741 года «Святой Петр» достиг побережья Северной Америки. С борта судна команда видела гору Св. Элиас, у подножия которой находится современное поселение Якутат, где и состоялась высадка на берег. Но… корабль не успел вернуться на Камчатку до конца мореходного сезона, и людям пришлось зимовать на острове, который в настоящее время носит имя Беринга. Самое ужасное, что во время сильного шторма пакетбот сорвался с якоря, разбился о скалы и затонул. Шестидесятилетний Витус Беринг не пережил зиму и умер от сердечного приступа^26. Из семидесяти пяти членов команды уцелели сорок четыре человека. Причина смерти – главным образом цинга^27. Среди выживших был немецкий ученый Георг Стеллер, который писал, что команда питалась мясом больших морских животных, которых он называл «морскими коровами». Вес животного доходил до 3500 килограммов, и его мяса могло хватить команде на целый месяц^28. Скорее всего им также удавалось забивать дюгоней и моржей.

Весной 1742 года оставшиеся в живых моряки построили из обломков «Святого Петра» шлюпку и добрались до Петропавловской Гавани. От места зимовки до городка оказалось всего четыре дня пути.

Несмотря на большие потери, которые понесла экспедиция Беринга (Чириков, кстати, ходил на поиски своего друга), она была признана успешной. У русских появилась возможность обосновать свои претензии на североамериканские земли – хотя бы тем, что они открыли их. Но, если уж быть объективным, Беринг и Чириков – не первые европейцы, достигшие северного побережья Тихого океана. До них там побывал сэр Френсис Дрейк, знаменитый пират английской королевы Елизаветы Тюдор. Дрейк проплыл вдоль берегов континента на корабле «Золотая лань» (Golden Hind) и достиг мест современного Сан-Франциско, когда в 1577–1580 годах совершал кругосветное путешествие. Однако именно русские первыми высадились на материк. И после понесенных потерь могли утверждать, что заплатили кровью за право обладания землями на севере Америки.

Точно так же, как и в ходе покорения Сибири, освоением американских земель стали заниматься частные лица, которые из описаний Георга Стеллера узнали, что на островах довольно много пушных зверей. После 1742 года на Алеутских островах побывало около тридцати экспедиций. Добирались из Петропавловской Гавани и Охотска на одномачтовых суднах, специально снаряженных для плаваний в арктических водах; эти суда назывались шитиками. Кому везло больше, через два-три года возвращались в Россию и привозили с собой богатую добычу. В 1754 году одна из экспедиций привезла 1662 шкурки калана (морского бобра), 840 шкур морских котиков и 720 – лисьих.

Для местных жителей последствия появления русских, отстреливавших животных, приносящих болезни и считавших аборигенов за рабов, оказались катастрофическими. Один из первых исследователей Камчатки казак Владимир Атласов писал о том, что в 1730-х годах население полуострова составляло несколько тысяч. Когда же в 1773 году в этих местах провели первую официальную перепись населения, то насчитали всего 706 душ^29.

После экспедиции Беринга и Чирикова Петербург загорелся желанием присоединить Америку к Российской империи. «Колумбы росские, презрев угрюмый рок, / Меж льдами новый путь отворят на восток, / И наша досягнет в Америку держава», – писал Михаил Ломоносов в незаконченной поэме «Петр Великий». Любопытно то, что Михаил Ломоносов был не только известным ученым-энциклопедистом, но и по крови частично помором; представители этой народности, проживавшей на Севере, были первыми исследователями побережья Сибири у Северного Ледовитого океана. Следовательно, можно утверждать, что Ломоносов имел определенный врожденный интерес к исследованию северных земель. В 1755 году Ломоносов написал «Письмо о северном ходу в Ост-Индию Сибирским океаном». Кроме этого, он нарисовал карту земного шара, на которой Северный полюс располагался в самом центре, а Аляска была обозначена как часть Сибири^30. Ломоносов считал, что через северное море российский флот может пройти в Азию[7] и у России есть все шансы стать «империей на трех континентах: в Европе, Азии и в Америке».

Однако в реальности колонизировать эти места оказалось гораздо сложнее, чем представлялось ученому. Сибирь была огромная, больше, чем Европа и США вместе взятые, и власть царя, как и влияние православной церкви, слабели по мере продвижения на север и восток. В Сибири была вольница, и каждый жил по своим законам. Вслед за казаками в Сибирь потянулись люди, бегущие от преследований по религиозным мотивам. Здесь селились староверы, на которых начались гонения при отце Петра Великого. Туда же бежали крепостные крестьяне от помещиков-самодуров и те, кто имел проблемы с законом. По сути, как и на Диком Западе в Америке, сибирские просторы заселяли сектанты, земледельцы и преступники всех мастей^31.

Однако Сибирь стала не просто местом, в котором можно было спрятаться от правосудия и получить личную свободу. Практически с самого начала колонизации в Сибирь стали ссылать преступников. Логика была простой – в такой дали и глухомани они никому не смогут причинить зла^32. Официальным названием ссылки стало слово «каторга» (от греч. Katergon – «галера»). Каторга предполагала не просто переселение в Сибирь, но принудительные, именно что каторжные по своей тяжести работы. Начиная с Петра I на каторгу отправляли тех, кто лишь по великой милости избегал смертной казни.

При Елизавете, в 1753 году, была упразднена казнь офицеров, которых тоже стали отправлять на каторгу.

Вот список преступлений, за которые человек в Российской империи мог попасть на каторгу: гадание, бродяжничество, попрошайничество, рукоприкладство по отношению к супруге, незаконная вырубка леса, «безответственное и опасное для окружающих управление телегой без вожжей»; пусть недолгое время, но в Сибирь ссылали даже за употребление нюхательного табака^33.

До середины XVIII века всех каторжников клеймили – чаще всего клеймо ставили на лице или на правой руке, и с такой отметкой они никогда больше не могли вернуться назад, в Европейскую часть России.

До Сибири каторжников вели около двух лет по дороге, которую называли «тракт». Звон кандалов и протянутые за подаянием руки – вот что слышали и видели путешественники, которым выпадало ехать по тому же тракту. В Тобольске ножные кандалы с каторжан снимали. Это был, бесспорно, жест милосердия, но также и подтверждение того, что теперь они находятся столь далеко от цивилизации, что даже без кандалов никуда не смогут убежать.

Иркутск появился на месте построенного в 1652 году казацкого острога, у впадения в Ангару реки Иркут. Через этот город шла торговля с Китаем. Вскоре Иркутск стал столицей Восточной Сибири. В 1754 году в городе работала навигационная школа, также здесь обучали геодезистов и маркшейдеров – инженеров горнодобывающей отрасли. Кроме этого, японские моряки, выброшенные на российские берега, обучали в Иркутске своему языку «толмачей». Все это говорит о том, что в Петербурге планировали развитие торговых и прочих отношений со странами Азии.

Атмосфера в городе была одновременно опасной, так как здесь жили ссыльные, но и оптимистичной, если учитывать возможности, которые открывали эти неосвоенные края. Охотники за пушниной, возвращаясь из тайги, продавали мех и уходили в загул. Притоны и игорные дома Иркутска имели в свое время такую же печально известную славу, как Дэдвуд – город в Южной Дакоте, прославившийся во времена «золотой лихорадки». Судебные архивы Иркутска свидетельствуют, что в городе происходило по одному убийству в день. Французский монах и аббат Жан Шапе д’Отрош, которого Екатерина Великая отправила в Сибирь для наблюдения за «лунами Юпитера» в 1770 году, писал, что местное духовенство пило по-черному и священники часто валялись на улице, потому что были не в состоянии дойти домой^34.

Купцы и жители Иркутска были отрезаны от Европейской части России точно так же, как французы в Квебеке – от митрополии или англичане на Бермудах – от Лондона. Неудивительно, что в этих условиях язык и одежда «новых сибиряков» были устаревшими. Кафтаны, упраздненные еще Петром Великим, в Сибири носили даже в начале XIX века. У кого были деньги, строили себе огромные особняки, а все тротуары в городе были деревянные, чтобы не ступать ногами в грязь, и, по словам д’Отроша, повсюду бродили свиньи^35.

На государственную службу в Сибирь соглашались отправиться только те, кто хотел любой ценой обогатиться, или же те, кто по каким-то причинам впал в немилость. Можно вспомнить историю Матвея Гагарина, назначенного Петром Великим губернатором Тобольска. Гагарин пробыл на этом посту девять лет и неплохо зарабатывал на контрабанде. Он даже стал чеканить собственные деньги и вершить суд, как ему вздумается. Например, за поджог Гагарин приказывал живьем сжигать виновных, не особо разбираясь, так ли уж они виноваты. Прознав про «шалости» подданного, Петр приказал привести Гагарина в оковах в Петербург и повесить. Император также распорядился не снимать тело с виселицы, и когда веревка на шее трупа сгнила, ее заменили железной цепью.

Но показательные наказания не вводили в ступор алчное сибирское чиновничество. «Законы государя – это вам не игра в карты, – писал Петр в одном из указов в 1723 году. – Государев указ является обязательным к исполнению, и никто не должен позволять себе его нарушать». Очень правильные слова, однако факт того, что примерно в те же годы были приняты несколько законов, направленных на защиту местного населения от рабского труда, вымогательства и унизительного обращения, свидетельствуют о том, что законы редко выполнялись.

* * *

Наверняка Петр Резанов не без волнения думал о том, что его ждет в опасной Сибири. Однако он понимал, что если поведет себя правильно, если ему будет сопутствовать удача, то карьера на границах империи может принести огромное состояние или же обрести влиятельных покровителей. Резанов был аристократом и по законам того времени имел право работать судьей, поэтому он решил начать свою карьеру на новом месте именно в этом качестве.

Весной 1769 года Петр Резанов оставляет в Петербурге свою жену и маленьких детей и отправляется в Сибирь. Так начинается «сибирская история» этой семьи, дивиденды от которой в большей степени получит не отец, а сын.

3. Двор

Я царь – я раб – я червь – я бог!

Гавриил Державин. Ода «Бог», 1784 г.

Для русских аристократов императорский двор был центром мира, источником силы, местом, где можно найти покровителей, сплетничать, интриговать, преуспеть или с позором закончить свою карьеру. Фавориты и любовники императрицы Екатерины – Григорий Орлов и Григорий Потёмкин – имели огромную власть и несметное богатство. Екатерина переписывалась с философами Вольтером и Дидро, обсуждала с ними разные идеи, касающиеся просвещенного абсолютизма и управления империей, но в реальности судьба России была совершенно непредсказуемой и, по сути, дремуче-азиатской, так как полностью зависела от капризов правителей. В этом смысле со времен Ивана Грозного, который был хозяином России за два века до Екатерины, мало что изменилось. При Екатерине и ее преемниках залы Зимнего дворца каждый вечер освещали две тысячи свечей, в свете которых роскошно одетые мужчины и женщины плели интриги, целью которых было личное продвижение и обогащение.

С самого раннего детства Николаю Резанову внушали, что иметь влиятельного покровителя – это первоочередная необходимость, без покровителя невозможно получить ни приличную работу, ни продвинуться по службе. Просто факт дворянства не гарантировал успешной карьеры. Вместе с тем, несмотря на то что российская монархия носила все признаки отнюдь не просвещенного, но скорее матерого абсолютизма (вплоть до мелочей – например, крестьяне должны были падать ниц при появлении царской кареты^1), в высшем обществе кому-то удавалось пробиться и без длинной родословной. Частично это объясняется реформами Петра Великого, благодаря которым (и благодаря которому – самому Петру) на русской службе появилось много иностранцев, а также выходцев из простого народа. Например, любимец царя князь Александр Меншиков, Светлейший, в детстве продавал пироги, а сам Петр женился на большегрудой крестьянке из Ливонии, которая правила после смерти мужа под именем Екатерины I.

В высшем эшелоне власти всегда было много любимчиков императора/императрицы, и объясняется это конечно же не стремлением сделать управление страной более демократичным, а вполне понятным желанием окружить себя верными людьми. И если аристократы, имевшие свой собственный доход, могли позволить себе некоторые вольности, будучи уверенными в том, что не останутся без куска хлеба (но вольности осторожные, так как с попадавшими в опалу вельможами в России всегда расправлялись круто), то иностранцы на русской службе, как и люди из безродных семей, могли сделать карьеру только при помощи покровителя, причем часто покровителя в лице самого государя. В результате страницы российской истории XVIII века пестрят именами талантливых «выскочек». Гавриил Державин был одним из таких людей. Он родился в небогатой дворянской семье, но благодаря покровительству и своему уму стал занимать высшие посты в государстве (пока не попал в опалу – и его эта участь не миновала). Именно Державин сыграл впоследствии в жизни молодого Николая Резанова роль благодетеля.

Семья Державина жила недалеко от Казани, и предки его, точно так же как и у Резанова, были татарами. В юношеском возрасте Державин приехал в столицу и поступил рядовым в Преображенский полк (у семьи не было денег, чтобы купить ему офицерскую должность). Этот полк участвовал в дворцовом перевороте, организованном Екатериной II. Прошло еще десять лет, прежде чем Державин стал офицером. В качестве офицера он был направлен на подавление восстания Емельяна Пугачёва. Пугачёв, донской казак, объявив себя Петром III, неубитым мужем Екатерины, собрал войско и с войском стал продвигаться к Петербургу. По дороге он вешал всех взятых в плен офицеров и жег усадьбы помещиков. В 1774 году он попытался взять Казань, но был разбит, а вскоре выдан властям своими же сообщниками.

Преследуя пугачёвцев, Державин проявил себя верным слугой государыни. По крайней мере, у него не было никаких моральных сомнений по поводу расправ над теми, кого считал преступниками.

В декабре 1774 года Емельяна Пугачёва в клетке привезли в Москву и вскоре казнили на Болотной площади. В тот год одиннадцатилетний Николай Резанов написал Державину письмо на немецком языке^2. Мальчик с детства был записан в лейб-гвардии Измайловский полк, которым командовал его дед, а в письме он благодарит Гавриила Романовича за перевод в полк Преображенский, который так и не состоялся:

«Государь мой. Я был бы неблагодарен, если б такому благодетелю, как вы, за память обо мне не выразил глубочайшей моей признательности: вы принимаете участие в моей судьбе и, как я слышал от маменьки, хотите взять меня из лейб-гвардии Измайловского в Преображенский полк под свое покровительство. Но так как я думаю, что вы уже прибыли в Москву, то надеюсь вас вскоре увидеть в Петербурге. Я к вам написал уж много писем; но не знаю, получили ли вы их. Маменька не совсем здорова, а маленькая сестрица моя недавно очень хворала. Жду, мил. г-др, вашего благополучного приезда. В заключение желаю вам всякого счастья и доброго здоровья.

Остаюсь и до конца жизни пребуду с наиглубочайшим почтением и преданностию, вашим, мил. г-дрь, послушнейшим, покорнейшим и обязаннейшим слугою»3.

Что касается самого факта эпистолярного обращения к Державину, то оно объясняется просто – Державин был хорошо знаком с Иваном Резановым, дядей нашего героя.

В возрасте четырнадцати с половиной лет, в конце лета 1778 года, Николай Резанов начинает военную службу кадетом Измайловского полка.

Русские лейб-гвардейские полки в смысле военной и социальной организации были построены по примеру западных прототипов. Самыми престижными считались три полка, созданные еще Петром Великим. Эти полки именовались по названиям подмосковных сел: Измайлово, Преображенское и Семеновское, из которых юный Петр набирал мальчишек для своей «потешной армии». Лейб-гвардейскими офицерами были в основном аристократы.

Когда Резанов начинал службу, среди офицеров его полка были представители самых знатных российских фамилий. Форма у офицеров была такой: зеленый камзол с красными обшлагами и воротником, белые бриджи. Командовал полком князь, генерал Николай Репнин, командиром кадетов был князь, майор Голицын. Среди кадетов, кстати, был и Александр Александрович Бибиков, сын умершего начальника Державина. Забегая вперед, офицеры поколения Резанова позже доблестно сражались с Наполеоном[8].

Начиная служить, нетерпеливый Резанов быстро понял, что родился не вовремя, чтобы сделать стремительную военную карьеру, – повторялась та же история, что и с его отцом. В 1774 году заключением Кючук-Кайнарджийского мира, по которому Россия получила право иметь флот на Черном море и право перехода через проливы Босфор и Дарданеллы, закончилась очередная русско-турецкая война. Восстание Пугачёва, во время которого младшие офицеры после гибели старших имели возможность подняться по служебной лестнице, было подавлено. Для армии, и в частности для измайловцев, наступил период передышки^4. При этом каждый год, с 1 мая по 1 сентября, полк участвовал в маневрах, проводившихся неподалеку от Санкт-Петербурга. Зимой нижние чины полка квартировались в бревенчатых казармах в деревне Калининское, расположенной к югу от столицы, а офицеры могли жить в городе, где начинался светский сезон с балами и прочими увеселениями. Такая спокойная жизнь высшие офицерские чины вполне устраивала, но амбициозная молодежь, конечно же, мечтала о другом.

Незадолго до того, как Николаю Резанову исполнилось двадцать лет, весной 1784 года, он решил, что с него хватит пустого времяпрепровождения, и подал в отставку. Если в условиях мира рассчитывать не на что, не лучше ли попытать счастья в гражданской жизни, тем более что кое-какие связи у его семьи имелись?

Буквально накануне он получил звание майора. По Табели о рангах это звание относилось к VIII классу и соответствовало гражданскому чину коллежского асессора. Обращение к коллежскому асессору было приятным на слух – «Ваше высокоблагородие», однако сам по себе чин не приносил никаких дивидендов. Точно так же, как и многие другие дворяне, прервавшие службу, Резанов поехал в имение матери, чтобы собраться с мыслями и понять, что он будет делать дальше.

Летом столица пустела: двор, высший свет и дворяне средней руки – все устремлялись в загородные усадьбы. Можно предположить, что молодой Резанов вместе со своими младшими братьями и сестрой наслаждался всеми прелестями теплого времени года в расположенном около Пскова селе Демьянинское, которое принадлежало его матери Александре Окуневой – оно было ее приданым[9].

В 1784 году Псков был глубокой провинцией. Императрица, посетившая этот город в 1776 году, пришла к выводу о том, что Псков – это невероятное захолустье. «Заразите кого-нибудь вашим талантом и пришлите его сюда, – писала Екатерина из Пскова своему другу барону Фридриху фон Гримму. – Возможно, этот человек сможет оживить это место»5. Между тем в XV веке Псков процветал. Он торговал лесом, янтарем и дегтем. В Пскове жили богатые купцы, которые построили красивые церкви и большие особняки. Город был окружен высокой крепостной стеной и выдержал двадцать шесть осад со стороны татар, ливонцев, поляков, тевтонских рыцарей и завистливых новгородцев, которым успех соседей всегда мозолил глаза. Однако в XVIII веке Псков оказался в стороне от происходящих в мире событий. За восемьдесят лет до прибытия сюда Резанова, в июле 1704 года, Петр Первый отвоевал у шведов крепость Дерпт (ранее – древнерусский город Юрьев, а в наши дни – эстонский город Тарту), границу перенесли на запад, и Псков уже больше не имел стратегически важного положения на рубежах империи. Вся торговля шла теперь через Петербург и Кёнигсберг. По церковным записям 1780-х годов население Пскова и окрестностей составляло всего 7000 человек, в два раза меньше, чем в Средние века.

После службы в лейб-гвардейском полку молодой человек наверняка заскучал. В Петербурге газеты писали о представлениях нового Каменного театра, который был открыт в 1783 году (теперь это всем известная Мариинка), в салонах обсуждали оду Державина «К Фелице» – авангардное для своего времени произведение, в котором поэт обращался непосредственно к Екатерине, а в Пскове единственной новостью было начало строительства суда.

Будь Резанов пессимистом, он бы, вероятно, приуныл: жизнь не удалась. Но скорее он рассматривал свое пребывание в провинции как передышку перед грядущим возвращением в столицу. Незадолго до описываемых событий Гавриил Державин стал губернатором Олонца – уездного города на границе со Швецией. Спустя год, в 1775 году, Екатерина перевела его, также губернатором, в богатую зерном Тамбовскую область. Державин, умевший спокойно ждать своего часа, приобрел репутацию успешного управленца, и молодой Резанов, возможно, надеялся на то, что фаворит государыни вспомнит о нем, если понадобится к нему обратиться.

Окуневы, родственники со стороны матери, были достаточно крупными помещиками и прекрасно знали всю псковскую администрацию. Пользуясь связями, Николаю подыскали работу: невзирая на полное отсутствие опыта и соответствующего образования, он становится коллежским асессором в только что открывшейся Палате гражданского суда. В качестве бонуса молодому дворянину приписали дополнительный год стажа. В суде рассматривали дела, связанные с бродяжничеством, драками, семейными тяжбами и прочими житейскими казусами. Дела слушались в порядке убывания социального статуса людей, подавших петиции.

Просматривая записи тех лет, можно обзеваться и умереть от скуки. Приблизительно в те дни, когда Резанов начал службу, была сделана опись мебели и предметов. В этой описи фигурируют «две медные чернильницы, одна песочница[10], один колокольчик, одна голландская печь с железными дверцами, восемь медных канделябров, окна и несколько дверей»6.

Целых четыре года Резанов ставил свою подпись о присутствии на службе практически каждый день. Суд, состоявший из председателя, двух его заместителей и двух асессоров, работал все дни за исключением воскресенья и праздников, с восьми утра до двух после полудня. Судейская форма в те годы была следующей: голубые камзолы с красной оторочкой и с широкими, до колен панталонами. Все члены суда были при шпагах, чтобы показать свое дворянское происхождение.

До Екатерины II при разбирательстве дел часто использовали пытки. Главным образом – прижигание железом и «колесо». С помощью пыток пытались получить «чистосердечное» признание, но часто они заканчивались смертью подозреваемого. В 1767 году императрица запретила экзекуции, что высоко оценили европейские либералы, такие как Вольтер, но в самой России были недовольные – мол, дела из-за этого стали рассматривать очень долго.

Также Екатерина распорядилась платить государственным служащим зарплату. До этого служащие должны были существовать «на собственные средства», как весьма двусмысленно было написано в петровском указе. На практике «собственные средства» зарабатывались взятками, которые давали те, кто обращался в суд^7. Нововведение Екатерины не уничтожило взяточничество, а использование своего положения в целях личного обогащения является отличительной чертой российской бюрократии и по сей день. Так или иначе, жалованье Николая Резанова составляло 300 рублей в год. Это были не самые большие деньги, но их хватало на еду и скромное существование.

Записи 1786 года свидетельствуют о том, что Николай Резанов проживал со своей матерью, двумя младшими братьями, Дмитрием и Александром, и сестрой Екатериной; при семействе было восемнадцать человек прислуги, что по масштабам того времени совсем немного. Гусь на рынке Пскова в то время стоил двадцать пять копеек, а фунт муки или щука – две копейки. Смотритель суда, бывший солдат, получал 18 рублей в год, а председатель суда – 1200 рублей.

И в качестве истцов, и в качестве ответчиков за клевету, участие в дуэлях, нападения, а также по вопросам мелких территориальных тяжб в суде регулярно появлялась семья Ганнибалов из поместья в селе Михайловское. Это – потомки Абрама Петровича Ганнибала, или Ибрагима Ганнибала, рожденного в Эритрее и проданного в рабство в Константинополе. Ибрагима купил помощник русского посла и в 1704 году привез в Петербург. Ганнибал понравился Петру Великому, который взял его под свое покровительство, сделал генерал-аншефом и женил на дочери аристократа. Самый известный представитель этой семьи – внук Ибрагима Ганнибала Александр Пушкин, в чертах которого прослеживается африканская кровь. Пушкин продолжил семейную традицию, ухаживал за чужими женами и двадцать девять раз дрался на дуэлях. На последней дуэли с Дантесом он защищал честь своей жены и был убит^8.

Судя по всему, Резанов был ответственным служащим, он хорошо умел считать, и его не пугала каждодневная рутина. Но… благодаря этим качествам ему предложили еще более скучную работу. Шесть месяцев в году он должен был трудиться в псковском казначействе.

К 1788 году Резанову исполнилось двадцать четыре года, и он решил, что ему окончательно надоела его работа. За все это время он не получил ни одного повышения! И, самое главное, ничего не светило – ведь на гражданской службе нельзя было рассчитывать на то, что ты займешь место командира, убитого на поле боя. К тому же еще в 1763 году императрица подписала указ о том, что продвижение по гражданской службе должно происходить по выслуге лет, а не по способностям и талантам. Острословы говорили, что это удручающий закон означал одно: что посредственность правила и будет править дальше.

* * *

Резанов обладал большим воображением, кипучей энергией и несомненным талантом дипломата, но в Пскове не было возможности все это проявить. И, конечно же, очевидно одно – он не хотел похоронить себя в глуши. В феврале 1788 года наш герой пишет прошение об отпуске и просит разрешить ему отправиться в Петербург. В мае он пишет начальнику суда еще одно прошение с просьбой продлить отпуск (с сохранением зарплаты, которую каждую неделю забирал его младший брат Дмитрий). Матери Резанов написал о том, что планирует снова поступить на службу в свой полк. Вряд ли это соответствовало действительности. Россия в то время вела сразу две войны: с турками и шведами, которые пытались отвоевать потерянные ранее территории. Взять на себя такую ответственность – отправить в действующую армию неподготовленного, практически уже гражданского человека, да еще и поручить ему командовать другими людьми (измайловцы были задействованы на западном театре) никто не хотел.

В столице молодой дворянин обивал пороги приемных в поисках вакансии, которая соответствовала бы его социальному статусу, и здесь ему пришлось столкнуться с рядом проблем. Самой большой проблемой было то, что он оказался без поддержки. Его дед по материнской линии, генерал Гавриил Окунев, курировавший в свое время все судостроение на Балтике, в 1781 году умер, а дядя, Иван Резанов, после головокружительной карьеры, оказался не в фаворе.

Всему виной были амурные дела, но не его самого, а его дочери Марии Резановой, которая была любовницей Александра Алексеевича Вяземского, генерал-прокурора Сената. Князь Вяземский, бесспорно, был богатым и влиятельным человеком, но, увы, женатым. Статс-дама Елена Никитична Трубецкая оказалась женщиной благоразумной и не стала устраивать скандала по поводу того, что муж завел молодую любовницу. Как это часто бывало в те годы, через некоторое время Вяземский подыскал своей любовнице мужа в лице генерал-губернатора Иркутска Ивана Якоби, и Иван Резанов наверняка был доволен возможной партией.

Однако у императрицы было иное мнение. Несмотря на то что Екатерине приходилось управлять огромной и не самой организованной империей, она как истинная женщина проявляла много интереса к личной жизни высшей аристократии. Императрица часто и с удовольствием выступала в роли свахи, но тут она хотела обратного – разорвать помолвку, и своего добилась. Судя по всему, таким образом Екатерина намеревалась отомстить князю Вяземскому за то, что тот позволил себе выступить с резкой критикой ее редакции Свода законов. «Я не хочу, чтобы этот Вяземский отдал Резанову Якоби, подарив ей в качестве приданого всю Сибирь», – писала императрица в начале зимнего светского сезона 1783 года. Якоби к тому времени был вдовцом, и Екатерина планировала выдать за него совсем другую даму. В итоге нового брака Якоби так и не заключил, продолжив жизнь вдовца. Единственная дочь Якоби, Анна Ивановна, станет матерью декабриста Ивана Анненкова, того самого, который пережил один из самых красивых романов XIX столетия с Полиной Гёбль.

Вяземский и Якоби, в сущности, особо не пострадали, но вот судьба Ивана Резанова сложилась гораздо хуже. После 1786 года он был вынужден уйти в отставку, уехал в свое имение, где в канун нового 1788 года скончался.

* * *

Так ли иначе, в декабре 1788 года, буквально за несколько дней до смерти дяди, Николаю Резанову удалось устроиться в Санкт-Петербургскую таможню, где он проработал почти два года. Одним из его коллег был писатель-вольнодумец Александр Радищев.

Радищев был старше Николая на пятнадцать лет. Он учился в Пажеском корпусе, а в возрасте семнадцати лет в числе двенадцати молодых дворян был отправлен в Германию, в Лейпцигский университет, для обучения праву. В Лейпциге он, вероятно, и набрался «якобинских идей»[11]. Резанов не нашел с Радищевым общего языка, и они не стали друзьями. Возможно, помешала разница в возрасте, но скорее всего Николай побаивался свободомыслия своего коллеги. К слову, к 1790 году Радищев дослужился до должности начальника таможни.

Так как работа Резанова не устраивала, он продолжал поиски, обхаживая старых друзей покойного генерала Окунева, которого еще помнили в Адмиралтействе. И вот наконец удача – в конце 1790 года ему была предложена должность младшего секретаря графа Ивана Григорьевича Чернышёва, вице-президента Адмиралтейств-коллегии, высшего органа управления российским флотом^9.

Граф Чернышёв был одним из участников дворцового переворота, в результате которого Екатерина пришла к власти. Он долгое время был российским посланником в Англии, после чего вернулся на родину и поселился в огромном поместье Александрино, которое ему пожаловала императрица^10. Вне всяких сомнений, для Резанова это был действительно сильный покровитель, и амбициозный молодой человек делал все, чтобы проявить себя с хорошей стороны.

Ему понадобилось всего два года, чтобы из беспросветного провинциального захолустья попасть на хорошую должность в столице. Злопыхатели говорили, что он умеет льстить, но на самом деле ему просто повезло родиться в «нужную» эпоху при «нужной» правительнице. Екатерина стала государыней, когда Николаю Резанову было чуть больше двух лет. Эта энергичная немка на протяжении всей своей жизни пыталась изменить Россию. Оставив за скобками национальность, она считала себя духовной наследницей Петра Великого, который, как мы знаем, мечтал не просто прорубить окно в Европу, но превратить страну в великую державу. Петр основал город на Неве, но истинно европейским городом его сделала Екатерина – дома в стиле неоклассицизма, построенные во время ее правления, являются отражением ее представления о том, как должен выглядеть цивилизованный мир, частью которого является Россия^11.

Точно так же, как и Петр, Екатерина считала, что сможет добиться своих целей, если возьмет за образец просвещенную монархию, проведет реформы и поддержит образованный класс аристократов. Петр с мальчишеским рвением осуществлял свои проекты, которые через некоторое время давали видимые результаты – взять хотя бы строительство флота, но Екатерина подошла к делу более основательно, сосредоточив все свое внимание на государственных реформах. Вот лишь некоторые из ее начинаний: в 1767 году Екатерина созвала Комиссию об Уложении, чтобы составить свод законов империи. Для депутатов Комиссии она написала «Наказ», который отражал идеи передовых западных мыслителей того времени (работа Комиссии была прервана в 1768 году из-за войны с Турцией). В интересах дворянства было учреждено Вольное экономическое общество. Для упорядочения помещичьего землевладения начали проводить генеральное межевание. В 1775 году Екатерина подписала акт об укреплении бюрократического аппарата власти на местах. В 1785 году Жалованной грамотой дворянству она оформила сословные привилегии этого класса. «Россия есть европейская держава, – писала императрица Вольтеру из Казани в мае 1767 года. – В этом городе существует двадцать типов совершенно не похожих друг на друга людей, но мы, тем не менее, должны сшить платье, которое подошло бы им всем. Мне кажется, что надо создать и сохранить целый мир»12. «Я прошу вас, чтобы эти законы подходили как для Европы, так и для Азии… Не забывайте, что я в Азии»13, – добавляла она в другом письме.

Некоторые историки считают, что Екатерина подумывала о возможности отмены крепостного права. В 1776 году Вольное экономическое общество с согласия и при поддержке Двора спонсировало общеевропейский конкурс (с денежной премией победителю) по теме: «Что полезно обществу – чтобы крестьяне владели землей или только движимым имуществом?» Было получено 164 анонимных ответа, и только семь из них – на русском. Вольтер написал и отправил целых два предложения – одно на французском и одно на латинском языке.

Но вольнодумство – это одно, а управление империей – совсем другое. Кровавое крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачёва 1773–1775 годов сильно охладило пыл Екатерины и почти на целый век отсрочило отмену крепостного права^14, а отсоединение американских колоний от Англии и революция во Франции положили конец ее желанию ввести в России конституцию.

Вплоть до смерти Вольтера в 1778 году Екатерина продолжала переписку с ним, как и с Дени Дидро, умершим в 1784 году. Вольтер был рад тому, что его, по сути, сделали неофициальным советником российского трона. Императрицу он называл «Северной Семирамидой», в честь царицы Древней Ассирии, которая, как в те времена считали, дала своей стране свод законов.

Дени Дидро по приглашению Екатерины побывал в Петербурге. Общение с философом-энциклопедистом было таким активным, что Екатерина распорядилась поставить между ними столик, чтобы в порыве ораторского вдохновения Дидро перестал хлопать ее по коленкам. Еще до его приезда в Россию, в 1765 году, Екатерина купила библиотеку обедневшего философа и назначила Дидро хранителем книг с пожизненной пенсией. Приобретение библиотеки объяснялось, во-первых, ее личным интересом к философским вопросам, а во-вторых, и некоторыми политическими соображениями: Екатерина хотела показать французам, что те не ценят своих великих философов. «Разве кто-нибудь пятьдесят лет назад мог предположить, что скифы с таким благородством заплатят Парижу за философские и научные труды, к которым у нас никто уже не проявляет интерес?»15 – писал по этому поводу Вольтер.

В 1764 году Екатерина удивила Европу приобретением коллекции картин бывшего премьер-министра Англии Роберта Уолпола у его внука, который благополучно спускал семейное состояние. Среди приобретенных 225 работ были картины кисти Рембрандта, Рубенса, Ван Дейка, Франса Халса и Гвидо Рени. Именно эта коллекция легла в основу Эрмитажа, теперь всемирно известного музея. Европейская общественность была очень недовольна, разразился скандал. «Как грустно, что произведения искусства уходят к скифам, где их могут оценить не больше десятка людей»16, – писал французский коллекционер Жан-Анри Эбертс.

К тому времени, когда молодой Резанов прибыл в столицу из Пскова, энтузиазм Екатерины по поводу идей Просвещения поубавился, и она все больше склонялась в сторону абсолютизма, при котором каждое слово государя – закон для подданных. «Вы забываете, что мы с вами в разных положениях, вы работаете с бумагой, которая стерпит все, а я, бедная императрица, должна работать со шкурами людей», – писала Екатерина Дидро после того, как он уехал из Петербурга в 1774 году.

Фактической предшественницей Екатерины на российском престоле, если не считать короткого правления Петра III, была Елизавета Петровна, о которой сохранилась память как о «шальной» императрице. Но и Екатерина не чуралась плотских утех. Влияния и власти можно было добиться через ее постель.

Любовные похождения Великой до сих пор являются предметом сплетен и обсуждений. Но если рассудить, ничего порочного в этом не было. Екатерина была бесконечно одинокой женщиной и к тому же женщиной страстной. В возрасте четырнадцати лет ее привезли в Россию и выдали замуж за наследника престола – сына Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского и герцогини Голштинской Анны, внебрачной дочери Петра I и будущей императрицы Екатерины I (внебрачной в том смысле, что она родилась за два года до официального заключения союза между ее отцом и матерью). Муж молоденькой немки, мягко говоря, был человеком со странностями – он предпочитал играть в игрушечных солдатиков, чем спать со своей женой^17. В написанной императрицей весьма откровенной автобиографии, запрещенной во времена правления ее сына, Екатерина писала, что Петр не спал с ней первые девять лет после свадьбы. Но Петр все же побывал в постели жены и выполнил свой супружеский долг: в 1754 году у них родился сын Павел (внешне он очень похож на отца), а в декабре 1757 года – дочь Анна, которая не прожила и двух лет. К своим детям Екатерина, испытывавшая к мужу брезгливость, была холодна. Зато она была открыта другим чувствам. «Проблема в том, что мое сердце не может и часа выжить без любви. Если ты хочешь, чтобы я была твоей навсегда, покажи мне свою дружбу и любовь, главное – любовь, и говори мне всегда правду», – писала она своему фавориту Григорию Потёмкину.

За всю жизнь у Екатерины было двенадцать любовников. У нее были долгие и страстные отношения с Григорием Орловым, который помог ей избавиться от мужа и прийти к власти; со Станиславом Понятовским – блестящим аристократом, красавцем, которого она фактически посадила на польский престол; и с князем Потёмкиным. Все остальные не оставили в ее жизни сколько-нибудь значимого следа. Зубов? О нем чуть позже. Примечательно, что здоровье всех «кандидатов в постель» проверял придворный лейб-медик шотландец Джон Роджерсон, а статс-дама графиня Прасковья Брюс, урожденная Румянцева, вела с «кандидатами» искусные беседы, чтобы оценить их умственные способности и светский шарм, после чего писала свое мнение в записках государыне^18.

Князь Григорий Потёмкин был фаворитом императрицы дольше, чем все остальные любовники. Можно даже утверждать, что во времена своего взлета он управлял страной вместе с Екатериной.

Екатерина обратила на него внимание еще в 1762 году, когда ему было 23 года (а ей 33). Он был незнатного рода, хотя и дворянин (его отец – офицер). Некоторое время юноша учился в гимназии Московского университета, но был исключен и пошел служить в гвардейский полк, куда его записали еще в 1755 году. За участие в дворцовом перевороте он получил чин подпоручика.

Государыня описывала, как произошло их знакомство. Одетая в мужскую военную форму, она проводила смотр войск перед выступлением на Петергоф. На ее шпаге не было темляка (шнура на эфесе), и Потёмкин выехал из строя, чтобы предложить Екатерине свой клинок, который она с благодарностью приняла.

Собственно, уже тогда его карьера была предрешена, но надо отдать должное Потёмкину: человек неглупый, он сумел проявить себя с самых лучших сторон. В 1767 году он участвовал в работе Уложенной комиссии, созданной с целью систематизации законов. За отличие в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов Потёмкин получил чин генерала. Но… любовниками они стали только после 1770 года, причем после того, как Григорий пригрозил уйти в монастырь, если Екатерина не ответит взаимностью на его чувства.

Отношения у них были непростыми. Императрице не нравились периоды его меланхолии и еще больше не нравились сцены ревности, которые он ей устраивал. Тем не менее она признавала, что Потёмкин является «одним из самых больших оригиналов нашего века» – оригиналов в хорошем смысле. Она была рада найти мужчину себе под стать – такого же энергичного и умного, как она сама. В декабре 1774 года Екатерина впервые назвала Потёмкина в письме своим «мужем». В общей сложности она называла его «мужем» в двадцати двух письмах, написанных между 1774 и 1791 годами. Однако официально выйти за него замуж она не могла, так как подрастал наследник престола, будущий император Павел I. Вполне вероятно, что они с Потёмкиным тайно обвенчались (или вступили в морганатический брак)19.

Екатерина осыпала Григория Потёмкина деньгами, поместьями и титулами. В 1776 году по ее просьбе Иосиф II Габсбург присвоил ему титул князя Священной Римской империи. Полный перечень всех титулов, наград и пожалований фаворита займет полстраницы мелким шрифтом, так что мы воздержимся от этого.

Вполне возможно, что физическая близость между ними окончилась в 1776 году, когда 47-летняя Екатерина взяла в любовники своего секретаря Петра Завадовского, но даже после этого Потёмкин оставался ее ближайшим советником и другом. Но он по-прежнему ревновал Екатерину! Переселившись в свой дворец, он спал с юными девами, но, надо отдать ему должное, потом подыскивал им выгодную партию и выдавал замуж.

В августе 1789 года Екатерина написала Потёмкину в письме, что она-де «ожила после долгой зимней спячки, словно муха». Что после того, как у нее появился новый «маленький друг», она снова стала «добра и весела». Фаворитом 60-летней государыни стал 22-летний офицер Платон Зубов, жадность и беспринципность которого удивляла даже видавший виды высший свет. Зубов крутил Екатериной, как ему вздумается. «Наш мальчик плачет от досады, когда я ему запрещаю входить в мою комнату», – писала Екатерина Потёмкину. Конечно, она иронизировала, но за иронией проступало и нечто другое, что могут понять только женщины, чей возраст давно уже стал критическим. «Наконец-то у императрицы появились платонические отношения», – шутили при Дворе.

Взлет Платона Зубова оказал влияние на карьеру другого молодого аристократа – Николая Резанова, который, конечно же, не оставил мечты подняться как можно выше по ступенькам службы.

Потёмкин не сразу обратил внимание на Зубова, считая, что тот быстро наскучит Великой. Однако не тут-то было – убедившись в способности влиять на решения императрицы, Платон Зубов делал все, чтобы задержаться в монаршей постели^20.

В октябре 1791 года Потёмкин уехал инспектировать земли в Малороссии. В дороге его настиг сердечный приступ. Понимая, что умирает, он попросил вынести его из кареты, желая «умереть в чистом поле». Так и произошло.

Екатерина искренне переживала кончину Григория Потёмкина, а циничный Зубов вынашивал планы сделать еще более головокружительную карьеру, чем его бывший соперник, и, вероятно, у него были для этого основания. «Сейчас граф Зубов – это все, – писал дипломат Федор Ростопчин, спустя некоторое время после смерти светлейшего князя. – Существует только его воля. Его влияние даже больше, чем то, которым пользовался Потёмкин. <…> Зубов такой же безрассудный и бесполезный, как и ранее, только императрица постоянно повторяет, что он самый большой гений в российской истории»21.

Екатерина всегда использовала своих любовников – например, она сделала Станислава Понятовского польским королем, после чего отрезала у Польши огромный кусок территории. Но она умела быть благодарной – Потёмкин продолжал управлять Малороссией даже после того, как перестал быть ее любовником. Однако Зубов и правда переплюнул всех. В общей сложности он занимал тридцать четыре государственных поста. За семь лет, пока Зубов был в фаворе, он стал графом, а потом и князем Священной Римской империи. После смерти Потёмкина Зубов стал управлять Новороссией и одно время даже командовал Черноморским флотом. Он получил огромные поместья с крепостными и собрал немалую коллекцию бриллиантов. О себе он говорил исключительно во множественном числе и грубо вел себя по отношению к цесаревичу Павлу.

«Но при чем тут Резанов?» – спросите вы. При Дворе надо быстро использовать все возможности, которые дарит случай, как говорится, ковать железо, пока горячо. Опытный царедворец Гавриил Державин, с 1785 года управлявший Тамбовом, быстро понял, что за смазливой физиономией Зубова скрывается волк с железной хваткой, и… решил «поставить» на фаворита, дружить с ним. И не прогадал – в 1791 году, всего через два месяца после смерти Потёмкина, Державин, не без помощи Зубова, был назначен кабинет-секретарем императрицы.

Выше я написал «не без помощи Зубова», но надо отдать должное Екатерине – она была прекрасным управленцем и хорошо разбиралась в людях. Она не любила льстецов и ценила, когда советники говорили ей правду. «Мне нравится правда, и ты можешь спокойно мне ее говорить, если знание правды улучшит состояние дел, – писала императрица графу Вяземскому, после того как в 1764 году назначила его генерал-прокурором Сената. – Хочу добавить, что мне не лесть от тебя нужна, а честность и твердость»22. Державин, бесспорно, был честным и твердым человеком, но именно за честность он пострадал от трех правителей, включая, кстати, Екатерину. Но пока она подписала указ о его назначении.

В обязанности кабинет-секретарей (а их у Екатерины было несколько, одновременно с Державиным работали А. А. Безбородко, П. В. Завадовский, П. И. Пастухов, В. С. Пастухов, П. А. Соймонов, П. И. Турчанинов) входил прием прошений и жалоб на имя императрицы. Екатерине докладывали о поступающих бумагах, некоторые из них она рассматривала сама, а затем с монаршей резолюцией бумаги рассылались по инстанциям. Понятно, что просто так написать в Зимний дворец было невозможно. Сначала прошения попадали к чиновникам на местах, затем к генерал-губернатору, но рано или поздно, особенно если нужным людям передавали определенное количество хрустящих банкнот, «челобитные» оказывались на столе одного из кабинет-секретарей. У каждого кабинет-секретаря была своя собственная канцелярия со штатом сотрудников, и такая же канцелярия появилась у Державина.

Вступив в должность, Державин сделал то, что, в сущности, делает каждый здравомыслящий чиновник, – он окружил себя людьми, которым мог бы доверять. Так в его канцелярии появился Николай Резанов, которому он предложил работу личного секретаря и управляющего его канцелярией. Резанову было 27 лет, когда он обосновался в Зимнем.

Всем известно, что Зимний дворец – это резиденция российских императоров, но не все знают, что тот, в котором сейчас располагается Эрмитаж, это уже пятая «версия» главного здания Санкт-Петербурга. Сначала в 1711 году на берегу Зимней канавки появился «Зимний дом» Петра, затем были постройки 1716–1720 годов, 1732 года (здесь в качестве архитектора уже выступил Бартоломео Франческо Растрелли), 1755 года (деревянный, он простоял всего семь лет), и, наконец, в 1762 году Растрелли заканчивает строительство пятого дворца. Построенный по подобию Версаля, точно так же, как и резиденция французских монархов, Зимний представлял собой целый город в миниатюре. В лабиринтах дворца насчитывалось 1050 комнат, 117 лестниц, 1886 дверей и 1945 окон^23. Покои Екатерины находились в юго-восточном крыле, на «солнечной стороне». Из окон, выходящих на юг, открывался вид на Дворцовую площадь, из других просматривалась Миллионная улица. В то время Миллионная была самой фешенебельной улицей Санкт-Петербурга (да и сейчас это не худший адрес). Из покоев (после пожара 1837 года они были перестроены) лестница, которая сейчас называется «архивной», вела в апартаменты любовника императрицы.

Екатерина обычно вставала в шесть часов утра и сама разжигала печь в своей спальне. После восьми приходили секретари и чаще всего заставали государыню за чтением. Одетая в свободный шелковый халат, Екатерина вела прием до одиннадцати. Она предпочитала доклады тет-а-тет, устраивая дискуссии только тогда, когда решались серьезные вопросы. Затем Екатерина облачалась в платье и через восемь комнат анфилады проходила в так называемый Кавалергардский зал, где принимала отобранных секретарями просителей.

После легкого обеда, на котором присутствовали от десяти до двадцати царедворцев, императрица удалялась к себе, чтобы вздремнуть или почитать. Этот период времени назывался «часом фаворита» или «часом таинства». Скорее всего по «архивной» лестнице к ней поднимался Зубов. «Обучая молодежь, я оказываю империи большую услугу»24, – писала Екатерина своему бывшему любовнику Сергею Салтыкову о новом фаворите.

Зимой во второй половине дня Екатерина любила возиться со своей коллекцией научных приборов. Особенно императрице нравилась «небольшая электрическая машина» – изобретенный итальянским доктором Луиджи Гальвани генератор, током которого она «в шутку» била прислугу. Иногда Екатерина писала философские трактаты и статьи для литературных журналов под псевдонимом Патрикей Правдомыслов. И что же еще? «В пять часов дня я еду в театр, играю в карты или болтаю с теми, кто приехал на ужин, который обычно заканчивается к одиннадцати»25.

В театре часто ставили пьесы ее собственного сочинения. Екатерина написала в общей сложности более тридцати пьес. Героями ее произведений часто были персонажи русских сказок – например Баба-яга. Екатерина писала также комические оперы, назовем для примера «Храброй и смелой витязь Ахридеичь» (Иван-царевич), и либретто для балетных постановок (сюжет одного из ее балетов – «Побежденное предрассуждение» – строится на том, что Минерва и Гений Науки побеждают Невежество и Предрассудки). Придворные были, конечно же, в восторге, но единственной постановкой, которая нравилась наследнику Павлу, была опера Винченцо Манфредини «Карл Великий» (1763), сюжет которой также придумала Екатерина, – все дело в том, что в этой опере были батальные сцены. Манфредини, 12 лет проживший в Петербурге (до 1769 года), был, кстати, учителем музыки цесаревича^26.

В то время как императрица и ее ближний круг развлекались как могли, в другой части Зимнего дворца трудились чиновники. На втором этаже рядом с покоями государыни был целый лабиринт кабинетов. Там же находилась и канцелярия Державина, где трудился Резанов. Окна канцелярии выходили во внутренний двор, тогда как у фрейлин императрицы и ее любовника комнаты были с видом на Дворцовую площадь.

Расположение комнат внутри дворца, их близость к личным апартаментам государыни было отражением статуса. Платон Зубов стал любовником Екатерины в июне 1789 года; через месяц он – секунд-ротмистр Конногвардейского полка, охранявшего Царское Село, – был произведен в полковники и пожалован во флигель-адъютанты императрицы. Это дало ему право занять целое крыло Екатерининского дворца, где государыня проводила летние месяцы, а потом и с комфортом обосноваться в Зимнем.

Понимая место фаворита, к нему относились с пиететом, и многие надеялись на его покровительство. Был среди них и Резанов, что вряд ли можно поставить в укор молодому человеку – как и все, он мечтал выстроить карьеру, добиться в жизни значимых высот. Его трудолюбие и аккуратность, надо сказать, привлекли внимание Зубова. Вполне возможно, что они познакомились на одном из обедов, которые часто проводились во дворце. Вполне возможно также, что Державин дал Резанову хорошую рекомендацию, и после того, как сам Гавриил Романович в 1793 году был уволен (он все-таки чем-то не угодил императрице), Резанов перешел на службу непосредственно к Платону Зубову.

Так кем же был Николай Резанов, оказавшийся в самом центре интриг Зимнего дворца? Бесспорно, энергичным и амбициозным человеком. «Пишущий человек»27, как характеризовал его Василий Головнин, и хорошо умевший считать. Без всякого сомнения, очень работящий. «Не знаю, как у вас будет принят план мой, я не щадил для него жизни, – пишет он в конце жизни Булдакову относительно перспектив развития Российско-Американской компании. – Горжусь им столько, что ничего, кроме признательности потомства, не желаю»28. Совершенно очевидно, что он умел найти с людьми общий язык. Резанов «обладает многими хорошими качествами, – писал о нем американский корабельный капитан Джон Д’Вульф, который доплыл с ним до Калифорнии. – Он был добрым и всегда был готов выслушать жалобы людей и сделать все, что было в его силах, для того чтобы люди остались довольны»29. (Резанов далеко не всегда вел себя так по отношению к своим подчиненным, но подробнее об этом мы поговорим позже.)

Резанову было уже под тридцать, а он все еще не был женат. Почему? Вероятно, здесь надо исходить из того, что в ту эпоху для людей его положения женитьба была далеко не всегда вопросом любви. Как мы уже говорили, он был человеком амбициозным, из достойного рода, но со скромным достатком. Богатые наследницы довольно часто выходили за обедневших аристократов, но только за успешных обедневших аристократов. Судя по всему, Резанов пока еще не считал себя достаточно успешным, и он скорее всего не думал, что это для него единственный путь – закрепить свои пока еще невеликие достижения соответствующим «правильным» браком, он рассчитывал чего-то еще добиться в жизни.

Вне всякого сомнения, наш герой был человеком лояльным и умел угождать – будь по-иному, Державин не стал бы его рекомендовать Платону Зубову. Однако за личиной спокойного и исполнительного служаки, карьериста скрывался азартный игрок, который всегда был готов идти на риск. Так или иначе, когда Резанов перешел на службу к Зубову, он, конечно же, рассчитывал, что, если Зубов останется в фаворе, выигрыш будет очевиден – это еще одна ступенька наверх. Но, с другой стороны, Резанову не отказать в осторожности. И он скорее консерватор, чем «революционер». Он, к примеру, за версту обходил Радищева, не разделяя его радикальных взглядов. Резанов был большим патриотом – или по крайней мере хотел себя показать таковым в своей переписке. «Патриотизм заставил меня изнурить все силы мои: я плавал по морям, как утка; страдал от голода, холода», – пишет он Михаилу Булдакову. В его предсмертном письме мы читаем такие строки: «Остается мне пожелать только того, чтобы мой труд Монарху угоден был», больше ему «собственно, ничего не нужно»30.

Очевидцы, с которыми Резанов совершал морские путешествия, оставили много свидетельств о том, что он своими патриотическими тостами за здоровье императора выбивал слезу у бывалых моряков. Резанов считал себя «слугой государя», проводником его идей, человеком, который работает на благо и для величия России, стремясь расширить ее границы.

Нам сложно сказать, насколько он был искренним, но то, что он человек долга, – не оставляет никаких сомнений.

Вернемся, однако, в Петербург конца восьмидесятых годов XVIII века. Во время работы у алчного Зубова Резанов встретил человека, влияние которого повернуло его жизнь в совершенно неожиданное русло. Им оказался Григорий Шелихов – миллионер, купец, авантюрист, первопроходец и исследователь, которого при Дворе иногда с иронией, а иногда и с завистью называли «российским Колумбом» и «королем Сибири».

4. Король Сибири

…По северо-восточному океану почти все коммерческие дела, которые сходственнее грабежом назвать можно, в руках помянутого Шелихова. <…> [Он] довольно имеет всей той жестокости, которую мы о Гишнанцах читаем в древней американской истории, когда он мог над бедными алеутами пробовать свою саблю, пистолет и винтовку.

Эрик Лаксман – графу Александру Безбородко, теневому министру иностранных дел в конце правления Екатерины^1

Потомки не так уж много знают о Шелихове, а некоторые и вовсе не слышали его имя, хотя он входит в число первооткрывателей новых земель.

Григорий Шелихов родился в 1747 году под Курском, в провинциальном Рыльске, и был сыном мелкого купца. Если уж сказать честно, в свои путешествия он отправлялся исключительно ради того, чтобы обогатиться, а вовсе не с целью открыть новые земли и прославить Российскую империю, как это делали, например, Алексей Чириков и Витус Беринг.

У Шелихова все получилось – он стал миллионером, не просто самым богатым, но самым влиятельным человеком во всей Сибири, основателем первого русского поселения в Америке. Однако не будем утверждать, что он был и самым уважаемым человеком. Таких, как он, благородные англичане с усмешкой называли набобами, или выскочками, которым повезло нажиться в колониях. Несмотря на свои богатства, счастливчики не могли похвастаться ни происхождением, ни воспитанием и часто крайне жестоко относились к тем, кто зависел от них.

Шелихов, как и многие другие купцы, отправился в Сибирь, чтобы заработать. Но от других он отличался тем, что был человеком мотивированным и амбициозным. «Его душа жаждала не столько денег, сколько славы. Не существовало того, чтобы могло бы его остановить, – писала дочь одного из партнеров Шелихова по бизнесу Екатерина Андреева-Полевая. – У него была железная воля, и многие из тех, кто его знал, звали его «человек-огонь». Во всех смыслах это прозвище было полностью заслуженным»2.

Некоторое время Шелихов занимался охотой, так как хорошо знал цену пушнине, но в итоге построил огромную торговую империю, простиравшуюся от Иркутска до Камчатки. Миллионером он стал во многом благодаря тому, что Екатерина Великая еще в самом начале своего правления отменила государственную монополию на торговлю с Китаем. Спрос на сибирские меха на китайском рынке был велик, и Шелихов не упустил своего (хотя позже пожалел о том, что Екатерина выступила за свободный рынок).

Хороший купец не может проворачивать свои дела один, и Шелихов вступил в тесные партнерские отношения с Павлом Лебедевым-Ласточкиным^3, который неплохо знал Курильские острова. В 1774 году Шелихов отправился в первую экспедицию за пушниной на Камчатку. Он заработал достаточно денег (и, следовательно, повысил свой социальный статус), чтобы жениться на Наталье Алексеевне Кожевиной, чей отец был, как писали, «штюрманом»4. Шелихову тогда было двадцать восемь лет, а его невесте – тринадцать с половиной. Несмотря на разницу в возрасте, они идеально подошли друг другу. Наталья, родившаяся в Охотске, оказалась отчаянно смелой и обладала несомненным талантом управленца. Она была в курсе всех новостей края и сумела так поставить себя, что в отсутствие мужа к ней обращались как к его полноправному представителю.

В год свадьбы Григорий Шелихов отправился за пушниной на Курильские острова на корабле «Святитель Николай». Это судно строилось в Охотске, где проживали его новые родственники, и скорее всего они также вложились в снаряжение экспедиции. А дело предстояло опасное. За десятилетие, предшествующее описываемым событиям, русские четыре раза пытались проникнуть на острова, но почти все были убиты, а их суда сожжены алеутами, недовольными проникновением чужаков на принадлежащие им промысловые территории. Однако Шелихову повезло – его судно благополучно вернулось, причем с большим грузом пушнины.

Шелихов плавал в той части Мирового океана, которая в самые ближайшие годы заинтересует крупнейшие морские державы мира. Но он не был в прямом смысле этого слова первооткрывателем. Еще до него северные берега исследовал казак Степан Гаврилович Глотов. Он открыл несколько островов Лисьей гряды, в том числе остров Уналашку, и составил подробную карту Алеутских островов. В сентябре 1763 года Глотов открыл остров Кадьяк, который сам же и поименовал эскимосским словом, означающим «остриё копья». На Кадьяке, расположенном у южного побережья Аляски, росли высокие хвойные деревья, столь нужные для ремонта и строительства судов.

Спустя еще два года императрица Екатерина поручила исследовать этот район адмиралу Василию Чичагову. Точнее, перед ним была поставлена задача обнаружить морской проход между «Северным океаном и Камчаткой с начертанием карт». Выполнить поручение Чичагову помешали льды, заставлявшие его возвращаться в Архангельск (была предпринята не одна попытка).

Руководство британского военного флота всегда проявляло большой интерес к действиям российских мореплавателей и собирало разведывательную информацию о всех действиях «коллег», в том числе через своего посла в Петербурге. О секретной операции Чичагова посол предположительно узнал от жены адмирала, англичанки. Английское военно-морское ведомство сочло поступившую информацию настолько важной, что направило в Санкт-Петербург лейтенанта Джона Бланкетта с заданием собрать все возможные сведения об экспедициях русских в северную часть Тихого океана. Английский морской офицер оказался неважным разведчиком – он столь часто и столь «в лоб» задавал вопросы о планах русских в этом регионе, что Екатерина II решила повнимательней следить за тем, что происходит у берегов Аляски. В 1768 году она отправила в северные моря еще одну экспедицию^5, перед которой была поставлена задача исследовать американское побережье, найти бухты, удобные для стоянки кораблей, но самое главное – места, подходящие для закладки поселений.

Русским не удалось удержать в секрете свои планы – о них узнали в Мадриде. Разумеется, испанские власти были встревожены стремлением потенциальных соперников основать поселения на дальних границах их колониальной империи. В качестве предупредительной меры они решили построить форт на северо-западе испанских владений в Америке^6, в Новой Калифорнии[12]. Речь идет о Сан-Франциско – испанцы дали название поселению в честь францисканского ордена, монахи которого участвовали в освоении американских земель.

Чтобы скрыть свои истинные планы в северной части Тихого океана, русские даже выпустили карту, на которой сознательно исказили очертания побережья и островов, но обманули они лишь самих себя.

В 1784 году англиканский священник Уильям Кокс, наставник лорда Джорджа Герберта, впоследствии одиннадцатого графа Пемброка и восьмого графа Монтгомери, совершив в 1770-х годах путешествие по Польше, России, Швеции и Дании, написал книгу (Travels Into Poland, Russia, Sweden, and Denmark: Interspersed with Historical Relations and Political Inquiries; издана в 1784 г.), в которой были представлены сведения об «открытиях русских на территории между Азией и Америкой». Кокс приводит рассказ казака Семена Дежнёва о том, как он еще в 1640-х годах плавал в Беринговом проливе. Екатерина, прочитав книгу Кокса, была вне себя от гнева: то, о чем писал священник-путешественник, несло в себе больше информации, чем знали на тот момент чиновники Адмиралтейства!7

К тому времени большой знаменитостью в Англии благодаря открытиям, которые он совершил в южной части Тихого океана, был капитан Джеймс Кук. Кук был первым европейцем, побывавшим в Австралии и Новой Зеландии. В 1776 году на кораблях «Дискавери» и «Резольюшен» Кук отправился исследовать северную часть Тихого океана. Эти места, пока еще необжитые, чрезвычайно интересовали английских военных, купцов и ученых.

Кук проплыл вдоль скалистых берегов северо-запада Америки, и его картографы набросали карту побережья. Корабли Кука безуспешно пытались пересечь Берингов пролив, чтобы найти северо-западный проход между двумя континентами. Но… Дули сильные ветра, видимость была очень плохой из-за тумана, и Кук, вместо того чтобы плыть на север, повернул на юг, где ему фатально не повезло – он был съеден аборигенами Гавайских островов в День св. Валентина – 14 февраля 1779 года[13].

После смерти Кука экспедицию возглавил капитан второго английского корабля Чарльз Клерк. В августе 1779 года его корабль встал на якорь у Петропавловской Гавани. Русские власти были крайне недовольны неожиданным появлением английских судов. Когда же Клерк показал им набросок карты американского побережья, где на территориях, которые русские считали своими, были проставлены английские названия, едва не разразился скандал^8. Капитан позволил русским скопировать карты, они были доставлены в Адмиралтейство, где вызвали, мягко говоря, большое удивление.

Не могу не рассказать о судьбе Клерка. Он был давно и безнадежно болен туберкулезом, которым заразился в молодости, когда сидел в тюрьме за долги своего брата^9. Тридцативосьмилетний моряк умер через две недели после прибытия в Петропавловскую Гавань и был похоронен, согласно его завещанию, в селении Паратунка близ города, которое он посетил в апреле 1779 года[14].

Последняя экспедиция Джеймса Кука оказалось весьма драматичной с точки зрения человеческого фактора. Во-первых, эти две ужасные смерти. Во-вторых, команда во время плавания выменяла у алеутов шкурки калана на табак, бусы и сущие безделушки из меди. Надо иметь в виду, что калан, или камчатский бобер, как его еще называют, – довольно крупное животное весом до 45 килограммов, то есть шкурки были большими, к тому же мех темно-коричневого, почти черного цвета у каланов удивительной густоты и необыкновенно мягкий^10. Когда корабли пришли в Кантон, бывший тогда главным портом торговли с иностранцами, шкурки были с легкостью проданы по сто испанских долларов за штуку. Сто долларов тогда – это две годовые зарплаты матроса^11. Командир экспедиции лейтенант Джон Гор оказался в ситуации, близкой к мятежу, – команда единодушно потребовала вернуться туда, где можно добывать такую пушнину, что так высоко ценят китайские мандарины. Никого не интересовало, что экспедиция, частично профинансированная богатым английским натуралистом сэром Джозефом Бэнксом, затевалась как исключительно научная, – все вылилось в подобие «золотой лихорадки», только что золото заменил мех.

Шелихову, конечно же, доложили, какую цену китайцы предлагают за шкурки калана, и он понял, что надо действовать как можно быстрее. Пришло время «застолбить» территорию и громко заявить, что все каланы на островах и американском побережье – собственность России. В 1781 году он отбыл в Петербург в поисках покровительства, а также денег для колонизации Америки. (Ему еще неоднократно придется наведываться в столицу, чтобы добиться желаемого.)

Первым человеком, вложившим деньги в предприятие Шелихова, стал купец Михаил Голиков, человек не бедный, но с «историей». Он попытался беспошлинно провести через Ригу в Санкт-Петербург партию коньяка, его поймали, и он заплатил немалые деньги, чтобы избежать судебного преследования. Шелихов убедил Голикова вложить все то, что у него осталось, в успех задуманного предприятия^12. Объединившись, Шелихов и Голиков создали в 1781 году Северо-Восточную компанию – торговое предприятие, за которым закреплялось право вести пушной промысел на Алеутских островах и у берегов Северной Америки^13. Между собой купцы подписали «казацкий договор», определявший обязанности каждого и долю возможной прибыли. Компанию на десять лет зарегистрировали на Петербургской бирже. Еще одним вкладчиком в компанию стал Никита Демидов – промышленник, семья которого разбогатела на выплавке металла на Урале. Ему понравилась идея создания русской колонии в Америке^14, и он вложил в дело 50 000 рублей.

Теперь у Шелихова были средства^15, и он убедил 150 человек поехать с ним на Кадьяк, чтобы поселиться на острове. Многие из согласившихся были бывшими каторжанами, преступниками, которым нечего терять, но поехали также и семьи, большая часть из которых была с маленькими детьми. Отправилась на Кадьяк и семья Шелихова. Его жена Наталья была беременной, у них был двухлетний сын Михаил, но отчаянная женщина настояла на том, чтобы сопровождать мужа[15]. Она «везде со мной следовать и все терпеть трудности похотела»16, – писал Шелихов. Две дочери, которые были чуть постарше, остались в Иркутске. Несмотря на то что Шелихов был не самым бедным человеком (он владел акциями в девяти компаниях, имел четырнадцать кораблей и организовал двадцать одну экспедицию), ему хотелось лично присутствовать при основании колонии.

К лету 1783 года переселенцы прошли и проехали почти 2500 километров от Иркутска до Охотска, где Шелихова ждали три корабля: «Архангел Михаил» (названный так в честь сына), «Три Святителя» и «Святитель Симеон». Из гавани в устье реки Урак корабли вышли 16 августа 1783 года. Вскоре галиот «Три Святителя», на котором находилась семья Шелиховых, потерялся в тумане, отбился от остальных и до конца мореходного сезона доплыл только до острова Медный, расположенного примерно в 750 километрах к северо-востоку от Петропавловской Гавани.

В отличие от команды Беринга, которая в этих же краях (на соседнем острове) провела зиму 1741–1742 годов, люди Шелихова не так пострадали от цинги. Зиму они пережили в землянках. Наталья родила дочь, которую назвали Авдотьей[16].

Следующей весной корабль вышел в море и нашел «Святителя Симеона», а вот судно «Архангел Михаил» пропало без вести.

Через месяц плавания корабли прибыли на Уналашку, где было поселение, организованное компанией Лебедева-Ласточкина, а еще через два месяца достигли острова Кадьяк, где Шелихов основал первое постоянное русское поселение непосредственно у берегов Америки^17.

Существует несколько весьма отличающихся друг от друга версий того, как Шелиховы провели два года на Кадьяке. Все версии сходятся только в одном – местные жители были не в восторге от появления русских. Пятого августа 1784 года, в день, когда старейшины аборигенов взошли на борт «Трех Святителей», произошло солнечное затмение, и шаманы восприняли это в качестве очень плохого знака. Спустя неделю аборигены напали на лагерь Шелихова, который был разбит на берегах залива, получившего имя по названию корабля. По рассказам помощника врача, сержанта Мирона Бритюкова, который потом возненавидел Шелихова и как мог пытался очернить его имя[17], русские отбили нападение и взяли несколько пленных. Шелихов, опять же по словам Бритюкова, лично пытал двух пленников, чтобы выведать у них планы островитян, третьего приказал убить копьем, а четвертого застрелил сам. Двух других пленников застрелил штурман Герасим Измаилов. Вскоре пришли тревожные вести: бежавшие из деревни рабы сообщили, что туземцы готовятся дать решающее сражение, и не когда-нибудь, а уже на следующее утро. Шелихов приказал снять с кораблей пять пушек и стрелять без всякой жалости. Потом Шелихов утверждал, что они-де стреляли не по толпе, а поверх голов, и что его команда в 128 человек взяла тысячу пленников. Бритюков подтвердил, что пленные были, но и убили не меньше 500 туземцев. Мне кажется, что обе эти версии не соответствуют действительности. Позже, в 1790 году, из Петербурга приехала комиссия, и во время допроса Измаилов сообщил, что «русские убили сто пятьдесят или двести островитян, а многие из них сбросились со скалы в воду от страха»18.

Сложно говорить о точном количестве жертв, однако после этой бойни организованное сопротивление русским прекратилось, но за Шелиховым закрепилась репутация кровавого палача. Эта репутация сохранялась за ним до конца жизни, и из-за этого ему было сложно заручиться широкой поддержкой в купеческих кругах и у правительства.

Сам Шелихов всегда говорил о том, что Кадьяк является частью Российской империи. Он надеялся, что со временем люди забудут о проявленной жестокости, но еще больше надеялся, что ему удастся собрать деньги на новые экспедиции по освоению северных территорий.

По мнению Шелихова, племена, населяющие эти территории, надо учить и просвещать. Он писал, что алеуты являются еще более отсталыми, если сравнивать их с народностями материковой Сибири. Среди алеутов была распространена полигамия, занимались они и мужеложеством, а маленькие мальчики ублажали вождей. Алеуты не были знакомы с колесом, и у них не было письменности. Они считали, что письма, которые пишут русские, – «говорящие». Дескать, как только получивший письмо открывал его, он слышал тихий голос, который говорил то, что хотел сказать.

В составе экспедиции не было священника, поэтому Шелихов вместе с женой вызвались крестить аборигенов. Однажды Шелихов собственноручно окрестил сорок алеутов, также они с Натальей стали крестными для пары десятков местных детей. Русские организовали школу, но с этой школой не все было чисто. Детей отобрали у родителей и держали как заложников в поселении на берегах бухты Трех Святителей. Во имя детей Шелихов предложил вождям поклясться в верности императрице, за что они-де получат защиту Российской короны. На самом деле алеутам никто не угрожал, кроме свалившихся им на голову русских.

Точно так же, как испанец Кортес двумя веками ранее, Шелихов быстро научился использовать вражду разных племен в свою пользу. Также он взял на вооружение принцип «разделяй и властвуй». В те времена у алеутов были рабы – люди, попавшие в плен во время стычек между племенами (рабов алеуты называли словом калги). Шелихов переманивал рабов к себе, предлагая им хорошие условия жизни, но на самом деле превращал их в собственных рабов. Потом Шелихову неоднократно предъявляли обвинения в том, что он использовал рабов в качестве наемных убийц, которых он подсылал к неугодным ему вождям. Русские называли рабов каиурами, от татарского слова «гайур» – «неверный»19, и отношение русских к алеутам очень напоминало отношение к славянам татар во время ига.

Русские часто ссорились с алеутами, отношения были настолько натянутыми, что колонисты ночью держали оружие под рукой, чтобы отразить внезапное нападение. Об этом писал английский морской капитан, бывший участник экспедиции Кука Джордж Диксон^20, посетивший остров в 1787 году в поисках пушнины. Так или иначе, русские установили на Кадьяке свое владычество. Диксон не нашел островитян, которые были бы готовы обменять меха по бартеру, потому что боялись своих русских хозяев. Совсем по-другому вели себя тлинкиты, проживавшие на Аляске. Они с большим энтузиазмом торговали (это сильно сказано – скорее обменивались) со всеми, кто приплывал к их берегам. Но когда в 1790-х годах на Аляске появились русские, тлинкиты отказались платить им дань.

К весне 1786 года Шелихов окончательно покорил алеутов Кадьяка. На острове теперь было постоянное поселение русских, на северном побережье Кадьяка, а также на соседнем острове Афогнак стояли остроги. Как только возникала опасность, колонисты под предводительством казака Константина Самойлова расстреливали лодки алеутов из пушек.

Шелихов был доволен своими успехами, и 22 мая 1786 года он отплыл к российским берегам на галиоте «Три Святителя». Главным вместо себя он оставил опытного охотника за пушниной грека Евстрата Деларова. С Шелиховым возвращались жена и двое их детей, а также больные русские колонисты, за которыми присматривал сержант Бритюков. На борту был груз пушнины стоимостью 300 000 рублей. Шелихов взял с собой алеутов, которые хотели увидеть чудеса Охотска (они были на корабле за матросов), и по крайней мере двенадцать детей из местного племени, которые, по словам Шелихова, «хотели учиться у русских»21.

В начале августа «Три Святителя» подошли к восточному побережью Камчатки, и русские высадились в районе Большой Речки. Пока небольшая группа людей искала на побережье пресную воду, поднялся шторм. Корабль сорвало с якоря и понесло на юг. На борту, кроме прочих, находилась Наталья Шелихова с двумя детьми, а сам Григорий был в это время на берегу. В итоге Шелихов со своими людьми добирался до Петропавловской Гавани пешком. Там его ожидало неприятное известие: корабль в гавани не появлялся. Начиналась зима, и Шелихов через земли чукчей отправился в Охотск, расположенный южнее, предполагая, что корабль могло вынести туда. Воистину, блажен, кто верует, – в Охотске он нашел жену и детей, живых и невредимых. После отдыха всего в восемь дней они пошли в Якутск, где провели день и оттуда выдвинулись в Иркутск. Удивительно, что все, включая детей, пережили это непростое путешествие^22.

В Иркутске Шелихов почувствовал себя знаменитостью. У инвесторов был свой повод для радости – они уже почти перестали надеяться, что купец вернется и рассчитается с ними. На доходы от экспедиции Григорий Шелихов купил себе в Иркутске самый большой деревянный дом. По соседству с домом стоял большой барак, где проживали – или, как тогда говорили, стояли – солдаты, размещать которых близ своих домов были обязаны все купцы^23. Шелихов показал свои путевые заметки, а главное – карты новых земель губернатору Ивану Якоби (тому самому Якоби, который мог бы жениться на Марии Резановой). В доме губернатора обсуждался вопрос о возможном расширении Российской империи за счет тихоокеанских островов и американского побережья.

Вдовец Якоби разменял седьмой десяток. Он был героем потёмкинских военных кампаний в Крыму, а после послом в Китае. Несомненно, он был опытным и понимающим человеком. Якоби планы Шелихова, который предлагал торговать мехами и мануфактурой с китайским Кантоном, Индией, Филиппинами и Северо-Американскими Соединенными Штатами, очень понравились. Шелихов также горел идеей отправить большие отряды переселенцев на северо-запад американского континента, где пустовали огромные пространства. Но эту идею можно было осуществить только при поддержке государства, поскольку у купцов просто не было таких денег. Купцы Иркутска и даже богатые Демидовы могли финансировать отдельные экспедиции, но масштабные проекты они бы не потянули. Важным было еще и то, что в России, в отличие от Англии, Голландии и даже Соединенных Штатов, не существовало системы страхования судоходства, и при неудачном исходе экспедиции купцы теряли все вложенные деньги. Частные банки отказывались дать кредиты на освоение новых земель, да еще и расположенных на другом континенте, что, в общем-то, понятно – если кредит брали помещики, владевшие землей и крепостными крестьянами, то у них, в случае, если кредит не возвращался, земли можно было забрать, а что заберешь с того, чего еще и нет на самом деле?

По расчетам Шелихова, на развитие колоний ему был нужен кредит в полмиллиона рублей на двадцать один год, и он не терял надежды заручиться поддержкой государства. И Якоби поддержал его – в ноябре 1787 года он передал в Санкт-Петербург предложение Шелихова, а самому купцу дал блестящую рекомендацию^24.

Если рассудить, это было самое удачное время для того, чтобы план Шелихова одобрили. Даже до выхода в свет в 1784 году книги о третьей экспедиции Джеймса Кука, в которой в числе прочего рассказывалось о пушнине и выгодах ее продажи, многие знали, что на шкурах животных, обитающих в северной части Тихого океана, можно поднять большие деньги. После трагической гибели Кука в Тихий океан отправилась не одна экспедиция с вполне конкретной целью – добыть меха. К примеру, английский купец по имени Джеймс Ханна даже не собирался скрывать своих намерений – принадлежавший ему новенький бриг назывался Sea Otter (Морская выдра). Ост-Индская компания снарядила в Бомбее два судна под названиями Experiment и Captain Cook для исследования земель, «открытых» Куком во время его последнего плавания. Затем к ним добавились суда, вышедшие из английских портов. На двух из них капитанами были офицеры, служившие у Кука, – Натан Порлок и Джордж Диксон. Помимо исследований англичане не забывали обогатиться. Выглядело это так. Корабли всегда шли парами. Подплыв к побережью, с борта давали несколько залпов из пушек, чтобы продемонстрировать силу, после чего местному населению предлагали менять меха на мануфактуру.

Европейские морские державы начали также отправлять в северную часть Тихого океана свои военно-морские суда.

Как вы помните, в августе 1779 года напротив Петропавловской Гавани встал на якорь корабль Чарльза Клерка, а спустя восемь лет, в сентябре 1787 года, к городу подошли два корабля французского мореплавателя Жана Франсуа де Гало графа де Лаперуза. До этого он побывал на Аляске, где открыл бухту, которая была поименована Французской, а позже получила название Литуйя. Екатерине категорически не понравилось, что иностранцы «лезут, куда не следует», и она приняла решение отправить на Тихий океан большую военно-морскую экспедицию с целью «закрепить за Российским государством территории от острова Нутка[18] до мест, открытых Чириковым (в 1742 г.)».

Указ об экспедиции был подписан в декабре 1786 года (то есть еще до появления Лаперуза в Петропавловской Гавани). Планировалось снарядить не менее четырех линейных кораблей, хорошо оснащенных пушками. В плавание должны были отправиться 673 человека, включая 34 офицера. Императрица лично осмотрела шерстяные носки и сшитые по подобию парок алеутов непромокаемые куртки для команды. Также она наказала иметь на борту достаточное количество лимонов, чтобы ни у кого не было цинги. Командиром эскадры был назначен капитан первого ранга Григорий Муловский. Муловскому был отдан приказ уничтожать все строения, возведенные иностранцами, но «с добротой и милостиво» относиться к местному населению. По всему, Екатерина всерьез намеревалась заявить миру о том, что считает Америку частью своей территории.

Однако грандиозным планам не суждено было сбыться. В 1787 году началась война с Турцией, а в 1788-м – со Швецией. Императрице пришлось перенаправить эскадру Муловского на борьбу со шведами, Муловский на этой войне погиб, а русские потеряли свой шанс «застолбить» территорию Америки от Аляски до Калифорнии[19].

В ходе подготовки к экспедиции императрица приказала отлить несколько номерных табличек из меди и железа, на которых были выгравированы крест и слова: «Земля Российского владения». Эти таблички (так как они были круглыми, их называли «тарелки») после 1788 года передали купцам с указанием зарывать в землю на открытых ими территориях^25. Если какая-нибудь другая держава стала бы претендовать на «русские» земли, таблички надлежало выкопать и продемонстрировать в знак доказательства «первопроходства». Из всех этих «тарелок» сохранилась только одна. Ее нашли в 1934 году чуть севернее современной Ситки, там, где была расположена разрушенная тлинкитами Михайловская крепость[20].

Несмотря на то что экспедиция Муловского так и не состоялась, надежды продолжали питать русские умы. В 1787 году Академия наук в Санкт-Петербурге выпустила карту северной части Тихого океана (более декоративную, чем информативную). На этой карте были изображены русский, алеут, китаец и бог Гермес. Кроме того, картографы обозначили маршруты экспедиций Беринга и Чирикова, но само побережье Америки изобразили крайне схематично^26.

* * *

Шелихов решил, что его время пришло. Настал час, когда частные компании закончат то, что не смогло сделать государство. Набросав на бумаге план, сразу после начала нового, 1788 года, когда установился санный путь, он отправился в Петербург. Вместе с ним поехал и Якоби.

В Петербурге Шелихов поселился в гостинице и в письмах родственникам жаловался на столичную дороговизну. Пошив платья у лучшего портного встал ему в копеечку, но тут уж он не пожалел денег, так как понимал, что встречают по одежке, а ему нужно произвести впечатление на влиятельных людей.

К концу февраля 1788 года, после долгого обивания порогов и немаленьких взяток, Шелихов был принят Екатериной. Собственно, он с самого начала стремился попасть к ней на аудиенцию, чтобы рассказать о своем плане колонизации Америки. У Екатерины он попросил заем в 200 000 рублей («упасть в цене» и не заикаться о большем его убедил Якоби), сто солдат сопровождения и право «брать в крепость» (то есть делать своими крепостными) местных жителей (аборигенов) за то, что он присоединит американские земли к империи. И еще один важный пункт – Шелихов настаивал, чтобы за Северо-Восточной компанией была закреплена монополия на пушной промысел и торговлю мехами.

Без сомнения, Шелихов был харизматичным человеком, но на императрицу он не сумел произвести впечатление, она ему попросту не поверила. Партнерами Шелихова по бизнесу были Голиковы, торговавшие вином, но не всегда платившие акцизные налоги. Сержант Бритюков уже успел написать донос на Шелихова, согласно которому тот был палачом алеутов. А императрица считала важнейшим условием удержания новых территорий «доброе отношение» к местным жителям (не потому что у нее был ангельский характер – просто в северной части Тихого океана появилось слишком уж много иностранных судов, и метод «пряника» она считала более выигрышным). В общем, Екатерина не хотела связываться с людьми с такой репутацией, как у Шелихова.

«Где частные выгоды перевесть имеют, тут богачам нетрудно свои намерения исполнять. По северо-восточному океану почти все коммерческие дела, которые сходственнее грабежом назвать можно, в руках помянутого Шелихова. Котораго промышленники состоят из ядра развратнейших иркутских буйственников и мошенников, и хозяин их довольно имеет всей той жестокостьи, которую мы о Гишнанцах читаем в древней американской истории, когда он мог над бедными Алеутами пробовать свою саблю, пистолет и винтовку»27, – писал известный исследователь Эрик Лаксман графу Безбородко.

В вопросах монопольного права на торговлю Шелихова (и Голикова) поддерживал Якоби, да и Коммерц-коллегия была не против. Однако в Иркутске были и другие купцы, и если бы Северо-Восточная компания получила монополию, они бы быстро разорились. Эти купцы пользовались в Петербурге определенным влиянием, и они мобилизовали все свои силы для того, чтобы создать при дворе оппозицию планам Шелихова. То есть, иными словами, они не могли допустить, чтобы вся Северная Америка оказалась в руках у конкурента.

У императрицы были и другие возражения, скорее идеологического толка. Она читала работы экономиста Адама Смита и отрицательно относилась к монополиям. Кроме этого, Екатерине не нравились «революционные идеи» Северо-Американских Штатов, и она не хотела, чтобы в составе Российской империи появились провинции, заселенные вольнодумцами и бунтарями.

В архиве личного секретаря императрицы Александра Храповицкого сохранилась челобитная Шелихова с заметками на полях, которые императрица собственноручно сделала на этом документе. «Эксклюзивные концессии никак не совместимы с принципом касательно уничтожения всех видов монополий»28, – написала Екатерина. Это было лишь одно из тринадцати ее замечаний. Екатерина вообще считала, что, собственно, владеть частью Тихого океана – затея «довольно смешная», мол, одно дело – торговать, а владеть – это уже совершенно другое^29. По поводу просьбы Шелихова о займе императрица выразилась и вовсе иронично: «Просьба дать в долг напоминает мне обещание человека научить через тридцать лет слона говорить. Когда человека спрашивают, почему ему нужно так много времени, тот отвечает: «Слон может умереть, я могу умереть, человек, который дал мне денег, тоже может умереть»30.

Аудиенция ничего не дала Шелихову, разве что он получил от Екатерины золотую медаль и серебряную шпагу «за открытие островов в Восточном океане». И все же, несмотря на многочисленные «нет», императрица решила уделять восточным землям больше внимания. Тем же летом она снарядила небольшую экспедицию (далеко не такого масштаба, как изначально планировалось с Муловским), поставив перед ней задачу начертания точных карт. Экспедицию возглавил английский морской капитан на русской службе Джозеф Биллингс, который в свое время тоже плавал с Куком. Главным картографом был назначен еще один англичанин по имени Мартин Сойер^31.

Больше всего от отказа Ее Величества пострадал губернатор Иван Якоби. Он был обвинен в том, что брал у Шелихова взятки. Можно предположить, что донос на него написали купцы, близкие к Лебедеву-Ласточкину, и иркутские конкуренты компании Шелихова. Якоби в результате был смещен с поста губернатора (сыграло роль и то, что он-де хотел втянуть Россию в войну с Китаем и нагреть на этом руки).

Предприимчивого Шелихова отказ императрицы не сильно огорчил. Если монополии ему не видать, почему бы не создать несколько торговых компаний, которые фактически вытеснят конкурентов?32

Он перерегистрировал на петербургской Бирже Северо-Восточную компанию, указав местом ее нахождения Кадьяк, а также оформил бумаги на три новых предприятия: Предтеченскую компанию – на островах, которые теперь называются островами Прибылова (об этих островах, принадлежащих алеутам, русским было известно с 1767 года; первым на них побывал русский мореплаватель Гавриил Прибылов в 1788 году), а также Курильскую и Аналашскую компании.

Следуя примеру Екатерины, для развития своего дела Шелихов решил нанять талантливых иностранцев. Сначала он обратился к младшему брату английского философа-моралиста, правоведа и социолога, одного из крупнейших теоретиков политического либерализма Иеремии (Джереми) Бентама. Морской офицер и кораблестроитель Сэмуэль Бентам летом 1788 года оказался в Иркутске (очень рекомендую почитать про этих удивительно талантливых братьев и их карьеру в России^33). Однако он отказался от предложения Шелихова, и тот в конце концов нанял английского судостроителя по имени Джеймс Шилдс.

Корабли Шилдса сыграли большую роль в освоении земель на Тихом океане. Ранее русские мореходы использовали казацкие плоскодонные суда с простейшей оснасткой. Первым построенным под руководством англичанина кораблем стал «Северо-Восточный орел» – судно с килем глубокой посадки; он был спущен на воду в Охотске в 1790 году^34. На следующий год «Северо-Восточный орел» под командованием Шилдса пришел на Уналашку, после чего было объявлено, что остров принадлежит Северо-Восточной компании. Шилдс был талантливым навигатором и умел импровизировать. В 1794 году в Воскресенском заливе на Аляске он нашел замену необходимой для герметизации швов сосновой смоле и сделал такелаж из стеблей вьющихся растений. «У нас не было достаточно железа и вара <…> он изготовил вар из смеси еловой смолы, серы, охры и китового жира»35, – не без гордости сообщила Наталья Шелихова Платону Зубову, правда, все лавры приписала своему мужу.

Лучшим кораблем Шилдса стал трехмачтовый фрегат «Феникс» с двадцатью четырьмя пушками на борту. Пожалуй, этот корабль, принадлежавший компании Шелихова, был гораздо более боеспособным, чем многие другие в этой части Мирового океана[21]. Теперь у Шелихова был достаточно хороший флот, чтобы перевозить грузы и защищать свои владения, расположенные в 1600 километрах от Охотска^36.

К тому времени северная часть Тихого океана настолько привлекла внимание морских держав, что контроль над ней мог дать повод к новой войне в Европе. Об Аляске в Европе узнали после 1785 года, когда Франсуа де Лаперуз, побывав там, приплыл в испанский Чили. В Мадриде после этого стали опасаться, что Франция может объявить некоторые части Северной и Южной Америки своими владениями, точно так же, как и в Петербурге волновались после посещения французом Петропавловской Гавани, – если вы помните, появление Лаперуза у русских берегов заставило Екатерину отдать распоряжение о подготовке экспедиции Муловского. Сообщение о готовящейся экспедиции русских испанский посол в Санкт-Петербурге передал в Мадрид, и испанцы начали действовать. Чтобы противостоять «русским захватчикам», вице-королю Новой Испании Мануэлю Антонио Флоресу было приказано отправить экспедицию из новой военной базы в Сан-Бласе на тихоокеанском побережье Мексики. А капитан Эстебан Хосе Мартинес получил приказ войти в залив Нутка, где напротив острова Ванкувер, у западного побережья современной Канады, была удобная якорная стоянка. На острове предполагалось основать поселение и построить форт, чтобы показать всем, что эта территория принадлежит испанской короне.

В мае 1789 года Мартинес прибыл на место и не увидел на побережье ни одного русского, что не удивительно, так как экспедицию Муловского отменили. Однако в заливе бросили якорь три судна – одно торговое английское и два американских. Мартинес взошел на борт английского корабля Iphigenia и арестовал капитана Уильяма Дугласа, после чего заявил о конфискации судна и его груза. Что касается американских судов, то по каким-то причинам Мартинес их не тронул.

В начале июня в залив вошло судно North West America; Мартинес тут же конфисковал и его и, переименовав в Santa Gertrudis la Magna, отправил исследовать побережье. Двадцать четвертого июня 1789 года формально был провозглашен суверенитет Испании над всем северо-западным побережьем Америки.

В первых числах июля в залив вошли еще два британских судна – Princess Royal и Argonaut. На борту «Аргонавта» находились рабочие из Китая. Уильям Колнетт, капитан корабля, заявил, что рабочие были наняты для строительства поселения в заливе Нутка. Мартинес посчитал это нарушением испанского суверенитета, и если «Принцесса» была отпущена (капитану было приказано покинуть бухту, и он подчинился), то «Аргонавт» подвергся конфискации. Кроме этого, Мартинес умудрился застрелить индейского вождя по имени Калликум, которому не повезло подняться на борт во время разборок с британцами (он хотел выразить протест относительно строительства испанцами форта Сан-Мигуэль на земле его предков).

Когда информация о том, что происходит, дошла до Европы, разразился скандал, вошедший в историю под названием «спор за залив Нутка». Правительство премьер-министра Уильяма Питта-младшего, не получив от Мадрида ни извинений, ни компенсаций, стало готовиться к войне. Англичане снарядили флот (это вызвало такие огромные расходы, что даже поговаривали о введении нового налога на ведение войны^37), но в конечном счете дело уладилось мирным путем – Испания пошла на уступки.

В октябре 1790 года Испания подписала унизительную для нее конвенцию о заливе Нутка, по которой Мадрид отказывался от прав на территории американского континента, расположенные к северу от реки Колумбия. В Адмиралтействе все были рады тому, что флот удалось сохранить в целости и сохранности[22]. К берегам Америки был отправлен капитан Джордж Ванкувер (ранее служивший под командованием Кука), для того чтобы установить символический контроль над территорией: никакого насилия – англичане делали карты побережья и придумывали названия географическим объектам^38.

Реакция Шелихова на присутствие иностранных судов в северной части Тихого океана была крайне негативной. Он писал Александру Баранову (о котором мы подробнее будем говорить позже, но здесь скажем, что в 1790–1799 годах, то есть еще до создания РАК, он занимал должность правителя русских поселений в Америке), призывая его «брать быка за рога». После того как Баранов сообщил главе компании о том, что английское торговое судно «Феникс» (судно носило такое же название, как и фрегат Шелихова) заходило в Кадьяк, Шелихов отписал, что Баранову следовало убить всех членов команды и захватить корабль. «А обвинить во всем можно местных жителей», – добавил он. Баранову не понравился такой совет, ведь он с большим удовольствием напивался с капитаном «Феникса» Хью Муром и даже принял от него подарок – индийского мальчика по имени Ричард. «Кабинетные теории вспыльчивых умов сослужат плохую службу в жизни», – заметил Баранов одному из служащих компании, а самому Шелихову написал такой ответ: «…меня больше удивил ваш выговор, который обнаруживает беспредельную алчность корыстолюбия; как вы надеяться можете, чтоб я нарушил священные права странноприимства и человечества»39.

Реакция Шелихова на появление англичан на Кадьяке лишний раз подтверждает, что оценка, которую дала Екатерина этому человеку, была правильной: он был, по сути, самым настоящим пиратом. Однако Шелихов все еще надеялся, что сможет получить репутацию уважаемого человека и что со временем императрица пожалует ему право монопольной торговли.

Наступил 1793 год, и Шелихов понял, что ему снова надо лоббировать свои интересы. Пятью годами ранее северная часть Тихого океана многим в Европе казалась такой далекой, словно она находилась на Луне, но теперь стала всем интересна. Складывалось впечатление, что все морские державы одновременно пытаются застолбить территорию на американском побережье. Шелихов решил, что время пришло, и Россия должна заявить о своих правах на эти земли. Он посоветовался с Демидовым о том, какую тактику лучше выбрать. И Демидов сказал, что знает человека, который способен убедить императрицу изменить свое мнение. Этим человеком был Платон Зубов.

5. Петербургский набоб

Колумб здесь росский погребен:

Преплыл моря, открыл страны безвестны;

Но зря, что все на свете тлен,

Направил паруса во океан небесный.

Гавриил Державин. Эпитафия на могиле Григория Шелихова, 1796 г.

Все предприимчивые, амбициозные и так или иначе приближенные к власти люди в России в 1793 году знали, что замолвить словцо за них самих или за их проект может самый циничный, самый беспринципный, самый жадный, но, пожалуй, и самый влиятельный из всех любовников Екатерины, если не считать Орлова и Потёмкина, граф Платон Зубов. Зубов собрал вокруг себя собственный «двор», в котором государственные назначения и услуги продавались за деньги. И Николай Резанов в штате Зубова как раз занимался просителями, стремящимися получить аудиенцию у фаворита императрицы.

Принимая просителей в личном крыле Царскосельского дворца, фаворит вел себя так, будто был мелким монархом. Польский князь Адам Чарторыйский рвался попасть на аудиенцию к Зубову в надежде вернуть семейную земельную собственность, конфискованную Екатериной. Позже он писал, что «двор» Зубова напоминал «покои любовницы французского короля»1. С самого раннего утра к флигелю графа (титул князя Зубов получил в 1796 году) начинали прибывать кареты вельмож, и уже к десяти часам они выстраивались в три ряда, словно перед театральным подъездом незадолго до начала спектакля. Около одиннадцати в длинном шелковом халате из спальни появлялся сонный фаворит. Начинался утренний туалет, который осуществлялся силами целой армии лакеев. Одновременно Зубов вел прием. Сановитых людей к нему обычно приводил личный секретарь, интриган и шантажист сицилийско-греческого происхождения Андреа Франческо Джованни Алтести (в России его звали Андрей Иванович). Резанов был заместителем Алтести, и в его обязанность входило вести запись посетителей.

Зубов выслушивал получивших аудиенцию, сидя к ним спиной, ведь в это время им занимался парикмахер. Прошения одобрялись кивком головы, а отказ выражался покашливанием. Время от времени фаворит обращался к своей ручной обезьянке, которая, резвясь, прыгала по покоям, поднимая столбы пудры для волос. Тем, кто понравился Зубову, граф милостиво разрешал выпить кофе в его обществе. И ходили даже слухи, что Михаил Кутузов, будущий герой войны с французами, собственноручно готовил для него кофе по особому рецепту. Именно так последний фаворит стареющей Екатерины принимал высших государственных сановников, генералов и князей, которые хотели через него передать свою просьбу императрице в попытке решить тот или иной вопрос[23].

«Этот Зубов – человечек активный, – писал один из преподавателей Оксфорда Джон Паркинсон, посетивший графа в Царском Селе. – Он ведет себя с таким высокомерием, которое непростительно человеку не самого благородного происхождения»2.

Светлейший князь Потёмкин умер, а новый любовник, «несмотря на свои юные годы, ведет себя так, как будто ему позволено все, как будто он знает больше всех и готов управлять любым министерством»3, – с горечью выразился старый придворный и, кстати, бывший любовник Екатерины Петр Завадовский в июле 1793 года. В жадности Зубов переплюнул Потёмкина, Завадовского, да и всех прочих фаворитов императрицы. Точно так же, как и любовник императрицы Григорий Орлов, продвигавший в свое время по армейской службе братьев, Зубов радел о своих родственниках. Разница в том, что братья Орловы были людьми талантливыми, а члены клана Зубовых – в лучшем случае посредственностями. Стареющая императрица (напомним, что разница в возрасте у них с Зубовым была 38 лет) подарила своему любовнику десять тысяч душ крепостных, огромные поместья в России и в Польше, ну и, конечно, он просто купался в драгоценностях. Но Зубову все было мало, и он взимал плату за свое содействие с просителей. Об этом шептались в кулуарах, но нашелся только один смельчак, который открыто выразил свое недовольство. «Мне не нравится тон ваших приказов, ваше обращение, ваши письма и ваши лакеи», – бросил в лицо Зубову Александр Суворов. Но Суворов был прославленным русским полководцем, и он мог себе позволить такое высказывание^4.

К пышному «двору» Зубова, как магнитом, притягивало разного рода мошенников и авантюристов. В те времена, точно так же как и сейчас, в Россию в поисках славы, приключений и быстрого заработка ехали иностранцы, не сумевшие преуспеть у себя на родине. Для них Россия была страной, где никто не знал об их промахах и ошибках. Все лучшее было сосредоточено в Петербурге, который – приведу понятное современникам сравнение – был Дубаем конца XVIII века. Кто только не ехал в столицу империи – военные, архитекторы, строители, учителя танцев, портные, актеры и актрисы и так далее, – потому что Петербург был городом, где пахло деньгами и можно было преуспеть.

Екатерина с самого начала своего правления подогревала интерес иностранцев к России и Петербургу. Об этом косвенно свидетельствует ее переписка с известными интеллектуалами Европы. Для нее Россия была «полигоном», на котором все желающие могли попробовать выстроить свою версию будущего. И она, надо признать, думала масштабно. Например, чтобы «поднимать» сельское хозяйство, императрица пригласила в Россию крестьян из Саксонии, которых поселила на Волге[24]. Французские и итальянские скульпторы и архитекторы украшали не только столицу, но и оставили заметный след в Новороссии. Но если тот же Потёмкин нанимал для работы в России молодых и талантливых иностранцев, таких как братья Бентам, то у Зубова были другие критерии отбора. Взять того же Алтести. Он появился в России благодаря шантажу русского посла в Константинополе, которого обвинял, ни много ни мало, в гомосексуальных связях^5[25]. Некоторое время он работал в Коллегии иностранных дел, и, когда Екатерина хотела наказать его за растраты, Зубов уговорил «матушку» не делать этого. Он забрал Алтести к себе, поскольку тот был большим специалистом по сбору компромата.

Еще одним доверенным лицом Зубова был авантюрист испано-ирландского происхождения по имени Жузеп де Рибасде Рибас (на русской службе Иосиф Михайлович Дерибас). В России де Рибас появился благодаря командующему российской экспедицией Балтийского флота в Средиземном море Алексею Орлову. Их знакомство произошло в Ливорно, где Орлов проводил донабор экипажей на корабли, только что совершившие плавание вокруг Европы. Двадцатилетний де Рибас был принят вольнонаемным, и после этого началось его быстрое восхождение. Уже через год он участвовал в войне против турок и отличился в Чесменском сражении (де Рибас подвел к турецкому флоту один из брандеров, начиненных горючей смесью). Будучи доверенным лицом Орлова, он доставлял письма его брату Григорию, на тот момент фавориту императрицы. Самым важным поручением де Рибасу стало привезти в Россию из Лейпцига внебрачного сына Екатерины и Григория Орлова – десятилетнего Алексея Бобринского. С этим поручением де Рибас блестяще справился (Бобринский с детским пылом стал называть его своим другом), и в 1774 году испанец был принят на действительную российскую военную службу в чине капитана. До 1779 года он был цензором в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, где учился Бобринский. Затем для де Рибаса началась череда военных кампаний: война за Крым, Русско-турецкая война 1787–1791 годов, где он отличился настолько, что был приглашен в состав делегации, подписавшей Ясский мир с Османской империей, который подтвердил присоединение Крыма и Кубани к России. В 1794 году де Рибаса (как говорят, при содействии Зубова) отправили на юг страны, в бухту Хаджибей, где тот основал новый город, который Екатерина назвала Одессой^6. Главная улица города носит название Дерибасовская, в честь основателя этого портового города. Де Рибас женился на одной из придворных дам Екатерины, и императрица стала крестной их дочерей. Что же касается Зубова, то он стал покровителем де Рибаса, вероятно, возлагая на него далеко не бескорыстные надежды.

Я уверен, что Резанов, служивший под началом Алтести, не был стяжателем. Доказать это очень просто – в отличие от окружения князя, он не разбогател. Известно, что после четырех лет службы у Зубова Резанов отправлял родственникам письма с просьбой выслать ему денег. Может быть, он был слишком честным или слишком осторожным? Возникает некоторое противоречие с описаниями, которые оставили о нем офицеры, вместе с Резановым принимавшие участие в кругосветном плавании, – в них говорится, что Резанов шутил о том, что очень хорошо знает, как можно обогатиться. Но это скорее всего бравада. Или же констатация фактов. Резанов в этой жизни бежал не спринт, а марафон. Он многое повидал, служил в армии, работал в глубинке асессором гражданского суда, завоевал доверие Державина и Зубова. Так или иначе, у него была возможность хорошо изучить механизм власти и влияния, а также то, как можно добиться продвижения при помощи взяток и взаимных услуг.

Григорий Шелихов познакомился с Зубовым осенью 1793 года. На фаворита императрицы купец вышел через своих знакомых: Никита Демидов познакомил Шелихова со своим другом Александром Жеребцовым, который был женат на сестре Зубова, и тот свел его с «вершителем судеб». В столице у Шелихова была репутация богатого человека, который платит хорошие деньги за оказываемые ему услуги, так что он стал желанным гостем в апартаментах Зубова в Царском Селе.

К тому времени Шелихов, чтобы добиться поддержки своей колонии, решил сменить тактику. Про монопольную торговлю он больше не заговаривал, а попросил, чтобы на Кадьяк прислали священника и мастеровых, которые могли бы помочь с обустройством быта. Содержание священника, который не только обратит алеутов в православную веру, но и будет обучать местное население, он обещал оплачивать из своего кармана. Ему хотелось, чтобы общество поскорее забыло о «плохом» Шелихове, который жестоко обращался с аборигенами, о чем писал Бритюков и что позже подтвердил капитан Биллингс. Присутствие священника немного успокоит страсти и заставит говорить о «хорошем» Шелихове, который радеет в первую очередь об интересах государства. А если колония, по сути, живущая грабежами, начнет отстраиваться и со временем превратится в постоянное поселение, жители которого сами себя обеспечивают, то тогда и вовсе минус поменяется на плюс, причем плюс для Шелихова совершенно очевидный – он смог бы получить ту самую монополию, которой так ждал.

Вполне вероятно, что инцидент в заливе Нутка подтолкнул Екатерину к пониманию того, что за американские колонии стоит побороться. Бесспорно, что поддержка Зубова тоже сыграла свою роль^7. Как бы там ни было, Екатерина (через Зубова) отнеслась к предложениям Шелихова более благосклонно, чем в 1788 году. В письме к Ивану Пилю, новому генерал-губернатору Иркутского и Колыванского наместничеств, написанному в конце 1793 года, императрица подтвердила, что планы Шелихова «идут на пользу государства», а также через Пиля пожелала купцу всяческих успехов в его начинаниях. Синод также выступил с поддержкой проектов Шелихова. Митрополит Гавриил заявил, что на Кадьяк направят не одного священника, а восемь монахов из известного своей строгостью Валаамского монастыря. Руководителем миссии был назначен архимандрит Иосаф^8. В январе 1794 года Шелихов получил все необходимые письма и грамоты, и монахи были готовы к долгому путешествию на «край земли»9.

В ту эпоху еще не знали слова «коррупция», но власть легко можно было превратить в деньги, и наоборот. Зубов, замолвивший словечко за Шелихова, наверняка рассчитывал на дивиденды. Скорее всего речь шла об определенном проценте доходов от торговли пушниной. Но возник вопрос – кого Зубов может послать в Сибирь для того, чтобы представлять свои интересы? Выбор пал на Резанова – человека проверенного и надежного. Резанову поручалось отвести указы и письма императрицы в Сибирь; среди корреспонденции было также личное послание Зубова генерал-губернатору Пилю. Однако Резанов был далеко не простым курьером – Зубов дал ему указания, чтобы тот подробно, в деталях информировал его о том, как реализуются планы государыни^10. Так и вышло, что Николай Резанов поехал в сибирский город, в котором давно уже жил его отец.

Шелихов с монахами отбыл из Петербурга в Иркутск 22 января 1794 года. Зимой реки замерзают, и можно быстро передвигаться на санях, именно поэтому было выбрано это суровое время года (до лета далеко, а весной и осенью стояла распутица, когда по дорогам не пройти, не проехать). Для совершения служб и обряда крещения монахи везли с собой церковные книги, кресты и передвижные алтари. С ними была и недавно написанная на Валааме икона с изображением Богоматери и младенца Христа[26].

Резанов выехал из Петербурга позднее, скорее всего в конце весны, когда дороги стали подсыхать; Шелихова он так и не догнал, хотя, наверное, и не ставил перед собой такой цели.

В музеях Кремля и Царского Села выставлены экипажи, на которых путешествовали в те времена. К концу царствования Екатерины стали входить в моду английские дилижансы с огромными колесами до двух с половиной метров в диаметре на металлических рессорах. В дилижансах меньше ощущалась тряска, и они с большей легкостью преодолевали колдобины. Тягловой силой была четверка или даже шестерка лошадей, которых меняли до трех раз в день. В среднем в день экипажи проделывали до сорока пяти километров. Багаж в кожаных чемоданах привязывали к крыше. Вместе с Резановым путешествовали его секретарь и камердинер, была у него и вооруженная охрана.

Путешествие до Сибири и обратно (ведь надо было вернуться в столицу) могло затянуться до года. Скорее всего как и полагается дворянину той эпохи, Резанов взял с собой несколько чемоданов летней и зимней одежды, сапоги и другую обувь, постельное белье, несколько дождевиков из промасленной ткани, ларец с медицинскими препаратами, свечи, сервиз для еды на привалах, складной стол для письма, палатку и, конечно, небольшой арсенал: шпаги, ружья и пистолеты, а также запас пуль и пороха.

До Москвы Резанов ехал с комфортом – дорога была хорошей, а уже после Москвы его экипаж влился в поток кибиток и телег, направлявшихся в сторону Сибири. Хотя «поток» – это сильно сказано, вряд ли движение было оживленным. Не стоит также думать, что тракт был дорогой в современном понимании этого слова. Представьте разбитую колесами неширокую грунтовую полосу, идущую вдоль лесов и через поля. Пыльную в сухую погоду и раскисшую в дождь. На отдых останавливались на постоялых дворах или же в деревнях.

После Казани начались бескрайние степи – унылый однообразный пейзаж. На постоялых дворах кусали клопы, пахло немытыми телами и конским навозом, придорожная пыль забивалась в волосы и костюмы, да еще и грозила встреча с разбойниками, коих немало было в пустынных краях.

Шелихов с монахами, выдвинувшийся, как вы помните, раньше, еще по снегу, к началу мая добрался до места назначения, в Иркутск. Прибывших с ним монахов он разместил в своем недавно отстроенном доме, чему Наталья была рада – присутствие «святых людей» благотворно подействовало на детей Шелиховых. К самому Шелихову в городе стали относиться по-другому, ведь он заручился поддержкой императрицы^11. Генерал-губернатор, Иван Алферьевич (Андреевич) Пиль[27]даже издал специальный указ о поддержке начинаний Шелихова, в котором говорилось, что предприятие купца «идет на пользу государственному делу»12. Пиль помог быстро набрать людей, готовых переселиться на Кадьяк. Главным образом, среди них были ссыльные и бывшие каторжники, и им нечего было терять. Показателен тот факт, что новые поселенцы планировали убить Шелихова, разграбить склады и угнать один из принадлежащих Северо-Восточной компании кораблей. Шелихов попросил, чтобы на остров прислали «искусных работников», и эта просьба была выполнена. Пиль нашел ему одиннадцать кузнецов, тех, кто умел работать с медью, и мастеров-кожевников для выделки меха. Вместе с этими людьми в Америку отправились их семьи.

Все дороги заканчивались в Иркутске. Дальше начиналась тайга с низкорослыми деревьями и большим количеством болот. В начале лета 1794 года, как только на Лене и на Байкале растаял лед, Шелихов загрузил казацкие плоскодонные лодки провиантом, посадил людей, и началось опасное путешествие вдоль Байкала. Плыли вдоль берега на северо-восток, ночевали на каменистых пляжах, сразу после которых начиналась дикая тайга. Вечерами, когда от костров в лагере к небу поднимался дым, из тайги выходили буряты, тунгусы и ламуты (эвены, родственные эвенкам). Они охотно меняли мясо убитых животных на чай или сухари, так что от голода люди не страдали. Затем в течение двух дней крепкие мужики перетаскивали лодки и груз до Киренги, правого притока Лены. Плоскодонки снова спустили на воду и стали подниматься на север, к Лене, управляя лодками при помощи длинных жердей, которыми отталкивались от дна. Иногда на берегу участники экспедиции видели якутские юрты, вокруг которых пасся скот.

Примерно через месяц плавания достигли Якутска, который был построен еще в 1632 году казаками Петра Бекетова. В конце XVIII века в Якутске было 362 избы и пять деревянных церквей, а вокруг городка стояли юрты. В Якутске люди Шелихова пересели на лошадей, и начался двухмесячный переход до Охотска. Дорог там никаких не было, и предстояло преодолеть довольно высокий хребет Сетти-Дабан. Проводниками стали якуты, они вели в связке по десять навьюченных грузом животных. Всего в караване было примерно 150 выносливых монгольских лошадей, эта порода была известна еще со времен Чингисхана. Грузы, которые доставляли на лошадях в Охотск, в сорок, а то и больше раз увеличивались в цене по прибытии. Например, в 1805 году пуд муки в Иркутске стоил пятьдесят копеек, в Якутске – уже рубль пятьдесят, в Охотске – десять рублей и сорок рублей на Камчатке^13.

Тринадцатого июля экспедиция Шелихова добралась до Охотска. Будущим поселенцам казалось, что это конец мира, полная дыра по сравнению с Якутском. Жители Охотска отличались буйным нравом даже по сибирским меркам. От порта, заложенного в 1731 году, к концу века остались одни развалины. Пристань из сосновых досок, сколоченная Джозефом Биллингсом в 1790 году, также представляла собой жалкое зрелище[28]. Власти как таковой в Охотске не было. Единственным нормальным домом была штаб-квартира Северо-Восточной компании. Зато было довольно много трактиров, и охотники, приходившие в город продать меха, спускали в них деньги на водку, еду и шлюх.

«Люди, идущие в промысел, суть частью народ буйный, пьяный и столько развращенный, что всякое общество должно счастием считать, что избавилось их, – так описывал Резанов обитателей Охотска, когда находился на территории Русской Аляски. – Но здесь крайность заставила их тише быть, ибо нет праздности, да и к пьянству мало способов. Выходя в Охотск, берутся они за прежнее мастерство, пропивают в несколько недель четырехгодичный труд свой и потом опять в Америку возвращаются; и так, каких примеров ожидать от них? Но ежели б позволено им было здесь оставаться, то тогда каждый из них нечувствительно начал бы мыслить о хозяйстве своем, и, может быть, половина б из них сделалась добрыми людьми, но при возвращении своем будут они опять в совершенный вред обществу. <… > промышленные, женясь на американках, оставляют или вывозят их в Охотск и с детьми и, пропив все достояние свое, бросают их скитаться по миру, а чрез то, непривычки к климату и пище, недостатку одежды и столько же от оспы, все они генерально умирают»14.

Архимандрит Иосаф был шокирован увиденным, но Шелихов заверил его, что в колониях компании, и в частности на Кадьяке, совсем не так (что, конечно же, мало соответствовало действительности).

Попарившись после долгого пути в бане, Шелихов стал читать письма из Кадьяка от генерального управляющего Александра Баранова. Настроения они ему не подняли – Баранов писал, что люди страдают от цинги, а туземцы жалуются, что на них нападают люди Лебедева-Ласточкина, главного конкурента Шелихова. Баранов умолял привезти продукты, железо, парусину, деньги и товары для обмена с туземцами. Также он просил привезти водку для него лично. Шелихов не стал рассказывать монахам о проблемах, с которыми переселенцам неизбежно придется столкнуться. Вместо этого он написал в Кадьяк письмо с указаниями, что нужно предпринять: «…обустроить поселение так, чтобы оно выглядело красивым и производило хорошее впечатление на капитанов иностранных кораблей, которые заходят в гавань. Поселение должно быть больше похоже на город, чем на деревню. Необходимо добиться того, чтобы русские в Америке жили красиво и аккуратно, а не так, как в Охотске, прозябая в нищете и деградации». Письмо управляющему Шелихов закончил словами: «Результаты твоей работы будут доведены до сведения императорского двора». Благие намерения похвальны, но эту задачу невозможно было выполнить в короткие сроки.

В августе 1794 года Шелихов отправил людей на Кадьяк на двух построенных компанией кораблях. Один из кораблей назывался «Три Святителя» (Шелихов был верен этому названию и дал его новому кораблю), другой назывался «Святая Екатерина». В общей сложности набралось около двухсот человек: 52 переселенца, монахи, 121 охотник из местных и несколько туземцев. В ящики заботливо были упакованы книги для школы по истории, математике, экономике и по классической литературе^15. Кроме того, в колонию везли семена с точными указаниями, как и когда их высаживать и как заботиться о растениях. Везли также собак, кроликов, коз, свиней, корову с быком и кобылу с жеребенком[29].

Корабли подошли к острову 24 сентября, но застряли на камнях при входе в бухту Святого Павла, и людям пришлось добираться до берега по воде, благо там было неглубоко. Но это было не самое худшее. Священники с ужасом обнаружили, что ни школы, ни церкви, о которых с таким энтузиазмом рассказывал Шелихов, просто не существует. Не было там и нормальных домов – люди жили в зловонных бараках. Единственным более-менее нормальным зданием был дом генерального управляющего. В 1788 году в гостях у Баранова побывал испанский капитан де Харо, который писал, что «внутри дом украшен китайской бумагой, есть большое зеркало, изображения святых и широкие, удобные кровати»16.

Баранов мог разместить переселенцев только в бараках, обитатели которых жили в грехе с местными женщинами. Монахи предпочли поселиться под навесом на берегу. Кормились они тем, что собирали с камней мидий. Службы монахи проводили на галечном пляже, скрываясь от ветра за перевернутыми лодками^17.

Через пару месяцев Баранов узнал, что новоприбывшие (как мы помним, главным образом, из бывших каторжников) задумали разграбить склад компании, захватить корабль и вернуться в Охотск. Мнения разошлись только по одному вопросу – перерезать Баранову горло или сохранить ему жизнь. Генеральный управляющий приказал арестовать и высечь заговорщиков, затем их заковали в кандалы и отправили на практически необжитые острова.

Монахи в заговоре против Баранова, конечно же, не участвовали, но присутствие Святых Отцов добавило управляющему проблем. Каждый день ему пеняли на пьянство и распутное поведение поселенцев, а также на то, что сам он дурно обращается с местным населением. Баранов пытался успокоить монахов клятвенным обещанием, что лично пожертвует 1500 рублей (а это десять годовых зарплат обычного матроса) на строительство в Кадьяке церкви Вознесения^18. Строительство церкви началось 21 ноября 1794 года[30]. И, к слову, присутствие на острове монахов осложняло жизнь не только Баранову, но и другим управляющим русскими поселениями на протяжении нескольких последующих десятилетий.

6. Китай

…Все это в краю, который слывет безымянной пустыней. Не раз содрогнешься, глядя на дикие громады гор без растительности, с ледяными вершинами, с лежащим во все лето снегом во впадинах <…> Над всем этим тяготеет такое страшное безмолвие, что не решаешься разговором или песнью будить пустыню, пугаясь собственного голоса.

Иван Гончаров. О поездке по Сибири, 1855 г.

Дилижанс Резанова въехал в Иркутск в начале августа 1794 года. На протяжении нескольких недель до его приезда по городу ходили самые разные слухи. «Я недавно слышала о том, что (капитан) Биллингс наговорил на тебя Ее Величеству и сказал, что ты попусту попросил ее отправить людей в Америку, – писала Наталья Шелихова своему мужу в Охотск 5 августа. – Биллингс говорил-де, что у тебя в Америке ничего нет, ты наврал Ее Величеству, рассказав ей всяких выдумок. Говорят, что Ее Величество рассердилась и направила курьера, чтобы в кандалах отправить тебя в Петербург. Поговаривают, что курьер едет инкогнито, и никто о нем ничего не знает»1.

К счастью, опасения Натальи были напрасными. Резанов и Шелихов на протяжении всего года вели активную переписку. Сама Наталья Шелихова упоминает, что с мая по июль она переправила мужу по крайней мере четыре письма Резанова. История не сохранила эти письма, но не возникает никаких сомнений в том, что у Резанова, доверенного лица Зубова, и Шелихова, хозяина самой крупной сибирской компании, были вопросы, представлявшие взаимный интерес. Кроме всего прочего, поездка в Сибирь давала Резанову возможность увидеть своего отца (вполне вероятно, впервые за всю его взрослую жизнь).

Отец Николая Резанова Петр отбыл на службу в Сибирь в 1767 году, когда его сыну едва исполнилось три. Начинал он как рядовой судья в гражданском суде Иркутска. К 1785 году он уже был главным судьей и коллежским советником, что соответствовало VI классу Табели о рангах. (По армейскому ранжиру он был бы полковником, а по флотскому – капитаном I ранга.)

В том же 1785 году Резанов-старший оказался замешан в скандале, последствия которого сильно омрачили ему жизнь. В судебных архивах Иркутска сохранились некоторые подробности этого дела. Двадцать второго января 1785 года некий Ширяев, предположительно бывший крепостной из Устюга, а на тот момент иркутский мастер-стеклодув, подал жалобу на то, что его заказчик, купец Иван Савельев, заплатил ему за работу на 292 рубля меньше, чем они сговаривались. Дело слушалось в суде под председательством Петра Резанова. Савельев не стал вести тяжбу и передал обозначенную сумму суду. Однако эти деньги вдруг исчезли из запертого ларца. Началось расследование местного уголовного суда. Можно предположить, что разбиравшие дело судьи Веденяпин и Мальцев сильно недолюбливали Резанова, а уж по каким причинам, нам не известно. Так или иначе, Петр Резанов был обвинен в растрате, и до окончания расследования ему запретили выезжать из Иркутска^2.

Крайне маловероятно, что Резанов присвоил себе эти деньги. Он зарабатывал 2000 рублей в год и жил весьма скромно, в доме с тремя печами, двумя служанками и мальчиком-конюхом. В конечном счете Резанов решил отдать деньги Савельеву скорее всего из личных сбережений. Однако купца не было в городе, а его представитель в Иркутске, по мнению самого Резанова, был «человеком ненадежным из-за своего разгульного образа жизни». В 1787 году Резанов-старший отправил деньги Савельеву курьером в Красноярск. Казалось бы, инцидент исчерпан, но даже после этого Петру Резанову потребовалось еще пять лет для того, чтобы вернуть себе честное имя. Только в начале 1793 года он получил официальное извещение из Сената о том, что к нему нет никаких претензий (можно предположить, что за отца похлопотал Николай Резанов).

Тяжбы подорвали здоровье старого судьи, и в 1794 году, через несколько месяцев после того, как Николай приехал в Иркутск, он умер. Позже, когда Николай Резанов влился в компанию Шелихова, ему пришлось неоднократно убеждаться в том, что интриги в Иркутске могут быть такими же сложными и запутанными, как и в столице, да и то – страстей больше, а денег на кону меньше.

В то время Иркутск был границей цивилизованного мира, а дальше начиналась тайга. Город, по сибирским меркам, был большим, до 1792 года в нем находилась таможня, так как через Иркутск шла довольно оживленная торговля с Монголией и Китаем. В 1731 году была открыта Тельминская суконная мануфактура, первая в Сибири. В центре стоял каменный собор, а кроме него было еще около сорока деревянных церквей. Фасад губернаторского дома украшали колонны, сделанные из сосновых стволов. Различия сословий в Иркутске были не такими очевидными. Жители города, от дворян до старателей и охотников, не говоря уже о маргинальных элементах, буквально «срослись» с Сибирью, где, по их мнению, было спокойнее, чем «под боком» у Петербурга и Москвы. В реальности управляли городом купцы, у которых водились деньги, и даже губернатор прислушивался к мнению купеческого сообщества.

Известие о том, что в город приезжает сын городского судьи, и не просто так, а с поручением Ее Величества (каким именно, никто не знал), взбудоражило всех жителей. Григорий Шелихов прибыл в Иркутск чуть позже Резанова – не так-то просто было добраться из Охотска, но он свое быстро наверстал. Шелиховы не жалели денег, чтобы развлечь дорогого гостя. Бесспорно, Шелихов стал миллионером во многом потому, что был решительным и даже жестоким по натуре человеком, но у него была и другая сторона: он умел быть мягким и обходительным, когда того требовали обстоятельства. Точнее, даже не обстоятельства, а его собственные интересы. Резанова он хотел сделать своим союзником. Ведь купец очень красиво расписал жизнь в колониях, когда был в столице, но в реальности все было ровно наоборот, и, конечно же, Шелихову не хотелось, чтобы обман раскрылся.

На Резанова Шелихов произвел самое благоприятное впечатление, и это было взаимно – Резанов все больше и больше нравился купцу. Несмотря на сословные различия, у них оказалось много общего. И Шелихов, и Резанов были твердо уверены в том, что на неосвоенных землях можно хорошо заработать. Резанов, выросший в среде, где занимаемое положение обусловливалось происхождением, неожиданно для себя обнаружил, что люди, подобные Шелихову, умные и амбициозные, легко могут подняться над сословными ограничениями и добиться в жизни немалых высот. Резанов, бесспорно, был человеком века Просвещения, и его поразила способность Шелихова брать у природы то, что он хочет, и изменять обстоятельства по собственному сценарию. И речь шла не об одном лишь Шелихове – в Иркутске Резанов убедился в том, что купцы зарабатывают огромные деньги, а значит, могут позволить себе больше, чем нищие аристократы.

Шелихов показал Резанову свое хорошо организованное производство. Вместе они посетили принадлежащие компании кожевенные и меховые мастерские, склады оружия и провианта. Это была целая империя, которую Шелихов и его компаньоны крепко держали в руках.

Начиналась зима, и Шелихов вплотную занялся подготовкой санного каравана для поездки на ежегодную торговую ярмарку в Кяхту.

Кяхта была небольшим поселением на границе с Китаем, напротив китайского селения Маймачен. И только в этом городке разрешено было вести легальную торговлю с Китаем. Ежегодный товарооборот был настолько высок, что в 1792 году в Кяхту была переведена таможня из Иркутска. Китай был крупнейшим в мире потребителем мехов, а Россия стала крупнейшим импортером чая. К 1770-м годам чай в России из напитка для знати превратился в любимый напиток всех классов и сословий. И чай можно было купить (а точнее, выменять на меха) в Кяхте.

* * *

На протяжении многих веков Китай, как и Россия, с большой тревогой относился ко всему тому, что происходило в евразийских степях. Кочевники Центральной Азии доставляли императорам Поднебесной много проблем, причем так было даже во времена легендарного правителя Яо, жившего в 2353–2234 годах до н. э. Из всех пограничных Китаю государств самой непредсказуемой и взрывоопасной была Монголия. После развала монголо-татарских империй московские князья стали направлять на восточные рубежи казацкие экспедиции. В 1618 году казак Ивашка Петлин из Тобольска стал первым эмиссаром Российского государства при императорском дворе в Пекине. Ивашку приняли с почестями, и, на следующий год приехав в Москву, он с восторгом рассказывал Михаилу Федоровичу, первому царю из династии Романовых, о Великой Китайской стене и потрясающем дворце императора в Пекине. Однако никто ему тогда не поверил[31].

Россия постепенно расширяла свои границы, и становилось очевидным, что две империи рано или поздно встретятся, причем не исключено, что встреча эта произойдет на поле битвы^3. Казаки покоряли народы Сибири, а те уже многие века платили китайцам дань. В самом Китае произошел ряд крестьянских восстаний, династия Мин все больше слабела, чем воспользовались кочевники Маньчжурии, захватившие в 1644 году Пекин. Императорам новой династии Цин, известной также как Маньчжурская династия, не нравилось проникновение русских на земли, которые они считали своими. Тем не менее дипломатические отношения с Россией были установлены. Посредником между империями стал купец-мусульманин по имени Сеиткул Аблин из Бухары: прибыв в Китай с торговым караваном, он привез императору вежливое письмо от царя Алексея Михайловича, отца Петра Великого.

В 1651 году, в правление Алексея Михайловича, казак Ерофей Хабаров отвоевал у даурского князька Албазы небольшое селение. На месте селения была построена крепость, о которой никто и не вспомнил бы, настолько незначительной была ее роль, пока в 1665 году там не поселились беглые крестьяне во главе с Никифором Черниговским – они бежали на Амур от притеснений илимского воеводы. Со временем «черниговцы» были прощены (не без помощи пушнины, которой щедро одаривались «нужные люди»), и в 1682 году в Приамурье было образовано Албазинское воеводство.

Проблема в том, что Китай был слишком близко, и территории были спорные. Албазинский воевода, явно недооценив мощь китайской империи, написал императору письмо с предложением стать вассалом русского царя и платить ему дань^4[32]. К этому можно относиться по-разному, но по крайней мере один из маньчжурских царьков перешел на сторону русских, принял крещение, и его сделали дворянином.

В 1685 году китайцы отправили для усмирения русских военный отряд численностью 3000 человек – не так много для Китая, который в то время содержал миллионную армию для охраны Великой Китайской стены. Тем не менее китайцам потребовалось три года и две кампании, чтобы русские оставили Албазин.

Во избежание дальнейших конфликтов Россия и Китай должны были договориться о том, где будет проходить граница между странами. Для заключения мира в Нерчинск был послан Федор Головин в сопровождении 1400 казаков и 500 солдат. Текст Нерчинского договора, по которому впервые официально устанавливалась граница между Россией и Китаем, был составлен на трех языках: русском, маньчжурском и китайском (последний – с помощью миссионеров-иезуитов Ж-Ф. Жербийона и Т. Перейры, владевших китайским и входивших в состав китайской делегации). Граница была определена по рекам Горбица и Аргунь и хребту Малый Хинган. Территория между Малым Хинганом и рекой Уда оставалась «ничейной». Вдоль границы предполагалось поставить камни с соответствующей информацией на трех языках.

Важным (и позитивным) пунктом Нерчинского договора было то, что лица, имевшие охранные грамоты, могли свободно торговать в районе Кяхты, которая тогда была просто местом на русско-китайской границе. Но и здесь не обошлось без капли дегтя. «Торговля в Кяхте, – говорилось во вступительной части договора, – не является выгодной для Китая, но осуществляется только потому, что Великий Император преисполнен любви ко всем людям и сочувствует вашему маленькому, бедному и несчастному народу; он соглашается на торговлю еще и потому, что Его Императорское Величество просили об этом, и он милостиво согласился удовлетворить желание русских»5[33].

Чарльз Вейн, маркиз Лондондерри, посетивший Кяхту в 1830-х годах, писал: «На установленном месте быстро появились два городка, в которых происходили торговля и бартер. Русская часть получила название Кяхта, созвучно протекавшей здесь небольшой речушке. Китайское название – Маймачен, что в переводе означает «город для торговли и покупок». Эти два городка разделены неширокой эспланадой. С северной стороны стоят ворота в европейском стиле, которые охраняют русские часовые. С другой стороны – ярко раскрашенное сооружение, наподобие тех, которые китайцы возводят у границ своих городов. На стенах этого сооружения стоят гротескные скульптуры и сделаны яркие надписи. В Кяхте на улицах стоят аккуратные дома, которые обычно можно встретить в провинциальных городах Европейской части России. Здесь много складов [Русско-]Американской компании <…> за которыми видны купола церквей. В Маймачене улицы узкие и темные, и выходят на улицу только стены домов, на которых нет окон»6.

* * *

Вернемся, однако, к Шелихову. К концу декабря 1795 года реки окончательно сковало льдом, и Шелихов отправился в Кяхту на зимнюю меховую ярмарку. Сани быстро несли его по льду озера Байкал, к юго-восточному берегу. Берег этот скалистый, и сейчас там проходит Транссибирская магистраль, для которой в скалах пробиты многочисленные туннели. Но тогда о подобном и помыслить не могли, еще и паровоз-то не изобрели. От холода Шелихов укрывался пологом из соболиных шкур. Недалеко от устья Селенги Шелихов выехал со льда и направился в сторону Верхнеудинска (совр. Улан-Удэ). Верхнеудинск был основан в 1689 году как крепость, постепенно городок разросся и к концу XVIII века давно уже входил в Иркутское наместничество. А раньше по берегам реки Уда жили буряты, единственный сибирский народ, имевший свою письменность к тому времени, как их покорили русские. К югу от Верхнеудинска тайга заканчивалась, и начиналась степь. Мне приходилось бывать в Северной Монголии летом, а это недалеко от Улан-Удэ. Там такие огромные пространства, что даже после целого дня, проведенного в седле, кажется, что ты на том же месте и остался. Темно-синее небо над головой кажется бесконечным. Услышав стук копыт, по норам разбегаются и прячутся маленькие мышки-песчанки. Зимой эти бескрайние степи покрыты снегом.

Рассказывая о поездке в Кяхту, я пишу «Шелихов», поскольку у нас нет никаких письменных доказательств, что Резанов поехал на ярмарку вместе с ним, но скорее всего именно так и было. Вот аргумент: активная переписка, которую они вели до этого времени (пребывание обоих в Иркутске мы не считаем), неожиданно прекратилась. Нет ни одного письма, датированного зимними месяцами 1794–1795 годов. Еще один аргумент: в письмах более позднего периода Резанов упоминает цены на определенные товары, продававшиеся на ярмарке, также он с большим знанием дела пишет о купцах, которые регулярно на этой ярмарке торговали, – все это позволяет предположить, что Резанов был в Кяхте вместе с Шелиховым. Из этого и будем исходить.

Итак, в Кяхте Резанов впервые увидел настоящий азиатский Восток. И Кяхта, и Маймачен жили в средневековом ритме Шелкового пути. Китайская часть города (я склонен говорить о едином городе, состоявшем из двух частей) была обнесена высокой кирпичной стеной, которую охраняли солдаты, вооруженные длинными пиками и алебардами. Китайцы продавали бумагу, ткани, среди которых на первом месте был шелк, порох, свечи, медные лампы и, конечно, чай. Русские предлагали меха: соболь, песец, лисица, рысь, морская выдра, бобер, а также шкуры белки, зайца и волка. В чайных на русской стороне купцы степенно пили чай (и водочкой не брезговали), обсуждая дела торговые. В том году наверняка многие говорили о том, что англичане подрывают торговлю в Кяхте, предлагая мех в Кантоне.

Резанов был человеком, который вырос в городе на Неве, то есть приморском городе. Вполне вероятно, что в Сибири он мог прийти к выводу о том, что традиционные торговые пути по суше утратили свое былое значение. Вполне возможно, он размышлял о том, что будущее за морской торговлей. И я могу предположить, что идеи, которые очень скоро охватят Резанова, на реализацию которых он потратит всю свою дальнейшую жизнь, впервые появились в его голове именно в Кяхте. Возможно, слушая купцов, он задавал себе вопрос: если голландцы ведут торговлю в Нагасаки, а англичане – в Кантоне, то почему Россия не может вести торговлю в Тихоокеанском бассейне?

Наверняка в то время в Петербурге обсуждался вопрос торговли с Японией. И очень вероятно, что в 1791 году в Царском Селе Резанов мог видеть весьма странного гостя и даже пообщаться с ним. Я имею в виду японского купца Дайкокуя Кодаю. Его корабль «Синсё-мару» вынесло на Алеутские острова, и в итоге японец около десяти лет провел в России. Но он тосковал по родине и просил разрешения у императрицы вернуться. Кодаю обещал Екатерине, что он попробует посодействовать отмене законов, запрещающих торговлю со всеми странами, за исключением Голландии.

Как женщина предприимчивая, Екатерина хотела торговать с Японией. И, более того, она снарядила к берегам Японии торговую экспедицию под командованием шведско-финского капитана Адама Лаксмана[34]. Лаксман высадился на Хоккайдо в 1792 году, но японцы, следуя политике изоляционизма, упорно отказывались торговать со всеми европейскими державами, кроме Голландии, и Лаксману пришлось вернуться в Россию не солоно хлебавши. Правда, японцы выдали ему письменное разрешение на посещение Японии еще одного русского корабля. Этому разрешению суждено будет сыграть большую роль в судьбе Резанова^7.

В голове нашего героя все отчетливее складывалось видение будущей торговой империи в географическом треугольнике между Россией, Аляской и Японией. Эти планы полностью поддерживал и Шелихов. Чем больше они общались, тем больше Шелихов убеждался в том, что Резанов – умный и настойчивый человек, имеющий к тому же хорошие связи в столице; такой человек может оказаться очень полезным союзником и будет лоббировать интересы его компании на самом высшем уровне.

Купец все чаще стал задумываться о том, что молодого дворянина нужно сделать членом своей семьи. В январе 1795 года Анне Шелиховой, третьей из двенадцати детей Григория и Натальи, было четырнадцать с половиной лет (Наталья Шелихова в этом возрасте была уже замужем). А Резанову перевалило за тридцать, то есть он был, по меркам той эпохи, стареющим холостяком. Однако Резанов был дворянином, а это означало, что свадьба с девушкой из купеческого сословия была для него мезальянсом. Но за предыдущие несколько месяцев Резанов сблизился с Григорием, стал уважать его, но самое главное – он увидел богатство Шелиховых.

Здесь я позволю себе небольшое отступление. В отличие от Западной Европы, система социальных различий в России не была такой жесткой. Вскоре после описываемых событий, в 1801 году, один из самых известных аристократов России граф Николай Петрович Шереметьев женится на Прасковье Ковалевой, которая больше известна как Жемчугова. Ковалева была крепостной актрисой в театре графа Шереметьева, а в итоге стала графиней. Так что брак с купеческой дочерью отнюдь не означал для Резанова конец политической карьеры.

Бесспорно, Анна Шелихова была очень богата. Оборот ее отца исчислялся миллионами, и он не поскупился на приданое. К тому же она была одной из наследниц торговой империи. На выходцев из низших сословий аристократы смотрели свысока, но, например, Демидовы, чьи предки были простыми кузнецами, за свои заслуги перед империей получили дворянское звание, а учитывая их богатство, никто и пикнуть не смел, из какого сословия они вышли. Для полноты картины предположим, что Резанов, будучи человеком с коммерческой жилкой, не мог не думать о том, что сильные империи, как, например, Британская, строились на торговле, а живущие по старинке проигрывали.

В ту эпоху браки редко заключались по любви. Даже в низших сословиях к выбору супруга или супруги относились как к сделке, которая могла принести выгоду. Но, судя по всему, Резанову повезло – он был влюблен в свою юную жену (которая к тому же принесла ему много денег). Он неоднократно писал в письмах о том, что счастлив в браке, и называл Анну «моим нежным ангелом». По многочисленным свидетельствам современников, он ужасно горевал, когда Анна умерла при родах в октябре 1802 года.

Союз Шелиховой и Резанова был слиянием двух миров – дворянского и купеческого, новой и старой России, политики и денег, провинции и столицы. История не сохранила никаких подробностей о свадьбе, но можно представить, что это было грандиозное мероприятие. Вполне возможно, что Резанов пришел в дом невесты в русской косоворотке и высоких и мягких сапогах. Невеста в кокошнике с закрытым фатой лицом приветствовала его низким поклоном. По традиции жених должен был передать невесте прядь своих волос, а ее родители предложить ему хлеб с солью. В купеческих семьях практически до конца XIX века существовала традиция – отец невесты в шутку бил дочь мягким кнутом, приговаривая приблизительно следующее: «Знай, дочь, силу своего отца. Теперь этим кнутом не я буду тебя учить, а муж твой»8. Потом кнут передавали жениху. (Шелихов, кстати, был человеком строгим и бил свою жену и детей – об этом Наталья неоднократно упоминала в письмах.) После принятых формальностей начинался пир, который обычно продолжался три дня. На подобные праздники водку заказывали бочками, и гости напивались до бессознательного состояния. Несмотря на свое столичное воспитание и прогрессивные «западные» взгляды, Резанов женился по древним азиатским традициям своих предков. А потом молодые отбыли в Петербург, где знать говорила по-французски, пудрилась и носила парики.

7. Строитель империи

Ваш зять уж точно не такой дурак, каким вы его описываете.

Никита Демидов – Наталье Шелиховой, 10 декабря 1795 г.

В России XVIII века бизнес был исключительно семейным. Женившись на Анне Шелиховой, Резанов фактически стал партнером крупнейшей торговой империи. Северо-Восточная компания торговала главным образом мехами. Но не только. Наталья Шелихова упоминала в письмах о поставках китового уса в Томск, о моржовых клыках, приобретенных в Якутске, о шкурах и бивнях мамонта, вырытых в районе Лены, о вощеной бумаге, фейерверках и китайских хлопковых тканях из Кяхты, и даже о красном просе из Турции в необычных ярко-красных кожаных мешках.

Наталья Шелихова принимала самое активное участие в работе компании. Она была, как сейчас бы сказали, главным менеджером, а по-тогдашнему – управляла делами компании в Иркутске в то время, когда ее муж был в отъезде. Согласно документам компании, Григорий Шелихов находился в разъездах минимум шесть месяцев в году. Он следил за тем, как строятся суда в Охотске, регулярно бывал в Кяхте, где внимательно прислушивался к разговорам, которые вели купцы, чтобы не пропустить ничего важного, и лоббировал свои интересы в салонах далекого Петербурга. Шелихов занимался вопросами стратегического планирования и развития компании, а Наталья, у которой были ключи от всех складов, взяла на себя функции по обеспечению бесперебойной работы торговых операций. Иркутские купцы обращались к ней не иначе как «матушка», а так в России было принято обращаться к женам священников или же к самой императрице. Когда Резанов в январе 1795 года женился на Анне, самой Наталье было всего тридцать три года, то есть с Николаем Резановым они были ровесниками.

Однако не будем утверждать, что Наталья ограничивалась выполнением указаний своего мужа. Она лично принимала решения о сделках на много тысяч рублей. «Мне говорят, что в Москве товар сей идет дороже, но я решила, что лучше иметь синицу в руке, чем ждать зайца в поле»1, – писала она мужу летом 1794 года, объясняя, почему продала меха в Иркутске, вместо того чтобы отправить их в европейскую часть страны. Именно Наталья нанимала и увольняла сотрудников компании. Некий Василий Солодёнкин подписал собственноручно составленный Натальей контракт, согласно которому обязался «вести себя прилично, быть честным и не пить вина»2. Показательно также и то, что могущественный покровитель Шелихова Никита Демидов начинал свои письма следующим обращением: «Григорий Иванович и Наталья Алексеевна». Для того времени, когда делами занимались почти исключительно мужчины, такое двойное обращение крайне редкое, если не сказать неслыханное, явление.

Отношения Григория и Натальи Шелиховых были очень близкими, но, как я уже писал, не обходились без рукоприкладства. «Сердце мое, я день и ночь думаю о тебе, – писала Наталья мужу в 1792 году. – Я забываю о тебе только тогда, когда засыпаю. Молю Господа о том, чтобы ты поскорее к нам вернулся. Я часто вижу тебя во сне: ты ругаешь и бьешь меня». В каждом из своих писем Наталья сообщала мужу о том, как чувствуют себя их дети. «О Вашинке весьма печалюсь и не знаю, как ево уберечь от воспы потому что здесь ходит сердитая на детей воспа…»3 – писала она. Ванюшка умер в 1777 году шестимесячным, и это была не единственная потеря. Четверо детей Шелиховых скончались во младенчестве, Михаил умер десятилетним, а дочь Анна, первая жена Резанова, ушла в двадцать два года.

Несмотря на то что Наталья практически постоянно вынашивала и рожала детей, а потом так или иначе занималась их воспитанием, она находила время следить за собой и последней модой. «Дорогой друг Григорий Иванович, – писала она мужу в Петербург в марте 1793 года. – Мы вместе с дочками просим тебя соблаговолить купить для нас хорошие и модные шляпы тех фасонов, которые сейчас носят в столице, две нитки лучших жемчугов, а для меня красивую табакерку». Наталья также просила мужа купить побольше «итальянской ткани» и страусиных перьев. Занятно, что даже в Сибири богатые женщины носили страусиные перья на шляпках, которые ввела в моду Джорджиана, герцогиня Девонширская, причем ввела всего за год до описываемых событий. Вполне вероятно, что Наталья узнала о модных новинках от Резанова, когда тот приехал в Иркутск.

Вскоре после свадьбы Анна и Николай отбыли в Петербург. Резанов отсутствовал в столице почти год. Он уезжал из Петербурга курьером, имеющим хорошие связи при Дворе, но небогатым человеком, а вернулся сонаследником одной из крупнейших торговых империй Сибири. Он уже мог не заискивать перед влиятельными людьми.

Резановы поселились в новом доме под номером 24 на фешенебельном Литейном проспекте, неподалеку от Марсова поля^4. Как писал Резанов в письмах, он чувствовал себя счастливым. «Годы супружества нашего дали мне вкусить все счастие жизни сей как бы для того, чтобы потерею ее отравить, наконец, остаток дней моих», – писал он после смерти Анны.

В Петербурге Резанов занимался делами компании, завязывал и поддерживал связи, необходимые для поддержки деловых интересов своего тестя. В первую очередь Резанов посетил своего (вероятно, к тому времени уже чисто номинального) работодателя Платона Зубова, которому, без всякого сомнения, были интересны любые планы, способные увеличить его личные доходы. Также Резанов посетил своего давнего друга и покровителя Гавриила Державина. К тому времени Державин был президентом Коммерц-коллегии, то есть, говоря на современном языке, министром торговли, что давало дополнительные надежды на лоббирование интересов компании. Но, увы, в июле 1795 года до Резанова из Иркутска дошли тревожные новости: Григорий Шелихов отравился и тяжело заболел. Жена Резанова (а возможно, и он сам вместе с ней) срочно поехала в Иркутск.

Шелихов промучился три недели и умер. У него «была ужасная боль в животе. Внутри все горело так, что он съедал целые тарелки льда, чтобы унять боль»5, – писал один иркутский знакомый купца. Симптомы, подобные тем, что были у Шелихова, могли возникнуть при тифе, который в России XVIII века встречался повсеместно, однако у этой болезни были и другие симптомы, такие, как красная сыпь на животе, несвойственная тифу. От тифа обычно умирали в считаные дни, а Шелихов промучился целых три недели.

Размышляя о причинах его недуга, отметим, что Шелихов был благотворителем и довольно часто посещал больницы Иркутска, где мог заразиться. Вполне вероятно, что это могла быть сибирская язва. Или же он отравился через непривычные желудку иностранные продукты, которыми угощался.

Но наиболее вероятной кажется версия, связанная с отравлением. У Шелихова было много врагов. Он переманивал у конкурентов самых лучших охотников за пушным зверем, и уже этого было вполне достаточно для того, чтобы ему желали смерти. Кроме того, Шелихова не раз обвиняли в том, что он нечист на руку. За год до его смерти поговаривали, что он присвоил себе в Охотске от двухсот до двух тысяч шкурок пушных животных^6, – только за это его могли убить. Мы не знаем, отравили Шелихова или нет, но его смерть лишний раз показала, что любое предприятие в России, сколь бы крепким ни казалось, стоит на зыбкой почве, потому что не обладает защитой со стороны государства.

Шелихов понимал, что умирает, и 30 июня 1795 года продиктовал своей младшей дочери прочувствованное обращение к государыне императрице с просьбой защитить интересы жены и детей:

«Я обращаюсь к вам как к матери и прошу простить меня за то, что беспокою Ваше Величество, но умоляю защитить мою жену и детей. Три дня назад я заболел и очень страдаю. Если я умру, то мои дети останутся сиротами, а жена потеряет мужа. Им будут докучать родственники с требованием предоставить часть моей собственности, которую я заработал тяжелым трудом… Люди, желающие зла моим наследникам, будут прикладывать все усилия для того, чтобы отнять у них все то, что я построил в Сибири и в Восточном море. Учитывая то, что моя жена отправлялась вместе со мной в далекие путешествия, во время которых я и приобрел эту собственность, а также то, что она растила моих детей, занималась домом и всегда пользовалась моим полным доверием, я прошу, чтобы только моя жена вместе с детьми имели право владеть всей накопленной мной собственностью, представляющей собой принадлежащие Американской компании промысловые территории и торговые фактории»7.

Шелихов умер 20 июля 1795 года в возрасте сорока восьми лет. Через восемь дней после его смерти от болезни, никак не связанной с недугом отца, умерла и его девятимесячная дочь Елизавета. В это трагическое для семьи время Наталья была на седьмом месяце беременности. Жадность партнеров Шелихова по бизнесу, происки врагов, предательство друзей и родственников не оставляли ей времени для того, чтобы скорбеть. В семье Шелиховых было шесть дочерей и один сын, Василий, которому едва исполнилось четыре года. В положенное время Наталья родила сына, которого в честь отца назвала Григорием[35]. То есть опереться на детей Наталья не могла.

Сразу после смерти мужа она заявила в иркутском суде о своих правах на всю его торговую империю. На ее руках было завещание, но, как Шелихов и предполагал, конкуренты тут же сделали стойку. Несколько мелких акционеров компании попытались оспорить завещание. Должники отказывались платить по счетам. Пошли слухи о том, что Наталья сама отравила своего мужа. В этой непростой ситуации Шелиховой был нужен человек, который смог бы защитить интересы компании на месте, в Иркутске, а также помочь уладить вопрос о наследстве при содействии императрицы.

После смерти тестя Резанов также оказался в сложном положении. Имея на тот момент достаточно денег в банке, он мог бы разорвать все связи с Иркутском и жить припеваючи в Петербурге. К тому же у него появился «конкурент». Младшую дочь Шелиховых Авдотью в возрасте одиннадцати лет выдали замуж за купца из Нижнего Устюга Михаила Матвеевича Булдакова, который был одним из крупнейших в России торговцев пушниной. В определенном смысле Булдаков был бы более подходящим кандидатом на пост главы империи почившего Шелихова. Булдаков происходил из купеческого сословия, и Наталья, судя по всему, доверяла ему больше, чем столичному аристократу Резанову. Добавим, что Булдаков был не просто человеком умным, а членом-корреспондентом Императорской Академии наук. Однако Резанов принял решение не разрывать связи с семьей Шелихова. Он мечтал о том, что со временем сможет превратить семейный бизнес в предприятие, которое изменит мир. Ничего удивительного, он был предприимчивым человеком, визионером и в хорошем смысле этого слова авантюристом.

В первую очередь надо было добиться, чтобы императрица подтвердила права Натальи и детей Шелихова на наследство. Только так – при вмешательстве высшей власти – можно было избежать затяжного суда в Иркутске. Резанов начал составлять прошение Ее Величеству, попутно заручаясь поддержкой при дворе тех, кто благоволил и ему, и (раньше) Шелихову, но тут до столицы дошли плохие новости с острова Кадьяк. Шелихов давно опасался, что монахи начнут жаловаться, и именно это произошло, как только он скончался. Архимандрит Иосаф написал письмо в Синод, рассказав, в каких условиях Святые Отцы провели первую зиму на острове: «Нам, монахам, негде жить, мы питаемся мидиями, а поселенцы пьют и распутничают. Шелихов обманул правительство и заманил тридцать пять семей в Америку».

Резанов имел самое смутное представление о том, как дубят кожу, он не умел разбираться в хитросплетениях торговых обязательств и мало что знал о навигации в условиях Крайнего Севера, но зато он знал, как решать щекотливые вопросы. Или скорее он знал человека, с помощью которого можно было замять скандал. Зубов! Конечно же, Зубов, при содействии которого сам он после возвращения из Иркутска был произведен в коллежские советники. Императрица была уже немолода, и Зубов оказывал все большее влияние на решения, которые она принимала.

«Всего-то» нужно было доказать, что Наталья Шелихова невиновна в отравлении своего мужа (о чем кричали злопыхатели на каждом углу в Иркутске), успокоить Синод и убедить государыню в том, что факты, приведенные Иосафом, сильно преувеличены, а требования монаха – непомерно завышены. Зубов играючи мог бы справиться со всеми пунктами, но ему нужна была гарантия, что за свои труды он получит щедрое вознаграждение. Резанов объяснил ситуацию Наталье, и она направила письмо своего умершего мужа (которое вы прочли выше), добавив к нему свою собственную челобитную, Никите Демидову, чтобы тот передал документы Зубову, а от Зубова они гарантированно попали бы к императрице. Наготове был банковский чек на 10 000 рублей.

В своей челобитной, датированной 22 ноября 1795 года, Наталья Шелихова писала Зубову: «Прошу прощения за то, что нарушаю покой Вашего Сиятельства своей просьбой. К кому еще я могу обратиться, как не к вам, кто с таким патриотизмом любит нашу державу. Я вдова с маленькими детьми, и больше мне не у кого попросить защиты, как ни у Вашего Сиятельства…» Далее мудрая женщина очень дипломатично написала о том, что глубоко ценит архимандрита Иосафа – «нет человека более достойного, честного и уважаемого», – и предлагала назначить его главным судьей колонии.

Демидов передал письма фавориту, однако что касается денег, то скорее всего по совету Резанова Зубов получил только часть, ибо вторая часть должна была пойти на решение очень важного вопроса, лишь косвенно связанного с наследством.

У Резанова были далеко идущие планы. По его мнению, Северо-Восточную компанию было необходимо переименовать в Российско-Американскую и, соответственно, расширить задачи, стоящие перед ней. Не просто торговля, а закрепление за Российской империей земель Тихоокеанского побережья Америки, от Аляски до Калифорнии. В свое время Шелихов пытался получить от императрицы монопольное право на торговлю, схожее с тем, каким обладала английская компания Гудзонова залива (Hudson’s Bay Company, HBC). Эта компания (год основания – 1670-й) заготавливала и продавала пушнину на территориях, которые позже стали Канадой.

За несколько последующих лет Резанов в осуществлении своих грандиозных замыслов добился удивительных результатов.

* * *

Резанов предполагал выстраивать и развивать Российско-Американскую компанию по образу и подобию самой богатой и самой сильной компании эпохи, являвшейся, ко всему прочему, и инструментом имперской экспансии. Мы говорим о британской Ост-Индской компании, которая была создана в последний день 1600 года Елизаветой I. В 1757 году военные силы компании в битве при Плесси разгромили войска бенгальского правителя Сираджа-уд-Даула, спустя еще семь лет компания подчинила себе Бенгалию, Бихар и Ориссу, а к концу века она определяла политику на большей территории Индии, которая считалась жемчужиной британской колониальной империи. Существовали и другие примеры – голландская Ост-Индская компании, незадолго до описываемых событий установившая контроль над Новой Голландией (современной Индонезией), английская компания Гудзонова залива, о которой мы только что упоминали, французская Ост-Индская компания, контролировавшая территории в Индии в районе Пондичерри. Существовали также австрийская и шведская Ост-Индские компании и целый ряд других. Все эти компании с большим или меньшим успехом колонизировали заморские территории или же торговали с ними.

Во всех перечисленных примерах колонизация велась по стандартной схеме. Государство предоставляло компании монопольное право на торговлю и прочие привилегии, это право закреплялось в специальной хартии или грамоте. Компании имели право строить свои корабли и форты, создавать армию, вершить суд как над своими провинившимися сотрудниками, так и над местным населением, и даже печатать деньги. Предполагалось, что все покоренные земли рано или поздно перейдут под власть короны, так что государство конечно же не видело в компаниях конкурентов. Расходы по организации и снаряжению экспедиций брали на себя частные пайщики или инвесторы. Таким образом, это был своего рода аутсорсинг – государства, заинтересованные в покорении заморских территорий, передавали полномочия частным структурам.

Резанов рассчитывал скорее не на алчность Зубова, а на чутье Екатерины. Она должна была понять, что образ жизни колонистов и то, чем питаются монахи, не самое важное, на что стоит обратить внимание. Важно то, что иностранцы мешают России выполнить ее имперскую миссию, и в первую очередь в Америке. В почте, которая пришла с Кадьяка, кроме жалоб Иосафа, было письмо от Баранова, в котором тот сообщал, что на остров заходит все больше кораблей из Бостона, и это сильно мешает процессу колонизации[36]. Жизнь русских поселенцев осложнялась тем, что иностранцы продавали алеутам порох и горячительные напитки. Резанов знал, что было еще и третье письмо, составленное алеутами (на сто процентов идея Иосафа), и в этом письме рассказывалось о том, как плохо к ним относятся колонисты. Однако для Резанова это было дополнительным аргументом в пользу того, что только компания, имеющая монопольное право на освоение формально принадлежащих алеутам территорий, может навести порядок в рядах новых подданных императрицы. По его мнению, все говорило за то, что иностранные державы стремятся закрепить за собой американские территории, и Россия уже не может позволить себе сидеть сложа руки.

Обращаясь к императрице, Резанов писал, что благодаря дальновидной политике Елизаветы I основой нынешнего благосостояния Англии стала торговля. И теперь, по словам Резанова, русская императрица может стать еще более известной, чем Елизавета. «…Под правлением Вашего Величества русские, наконец, стряхнут ярмо иностранных народов и совершат поистине великие дела, которые принесут стране большую выгоду»8.

В конце сентября 1796 года императрица поставила наконец свою подпись под проектом хартии Российско-Американской компании (сама компания будет учреждена в августе 1798 года). Может быть, Екатерине понравилась идея переплюнуть Елизавету I, но скорее всего она действительно понимала, что иностранцы стали все ближе подбираться к тылу империи.

Демидов высоко оценил тонкость, с которой Резанов представил ситуацию при дворе и защитил семейные интересы Шелиховых. «Ваш зять уж точно не такой дурак, каким вы его описываете», – писал он Наталье Шелиховой. Также Демидов пишет: «Он заслуживает уважения. Ему надо предоставить больше возможности для того, чтобы он принимал участие в делах, осложненных враждебным отношением купцов-конкурентов»9. Еще бы! Резанов сумел добиться подписания важного для развития дела Шелихова документа, разве это не доказательство того, что он является опытным политиком?

Однако триумф Резанова был недолгим. Шестого ноября 1796 года у Екатерины Великой, правивший страной 34 года, то есть на протяжении всей жизни нашего героя, случился апоплексический удар, или кровоизлияние в мозг. Произошло это на глазах у Зубова. Он бросился к государыне и увидел, что та, ударившись о комод, лежит без сознания. Пока императрица умирала, перепугавшийся фаворит принялся жечь компрометирующие его личные письма и письма Екатерины, понимая, что его звезда закатилась^10.

8. Павел

Император делает вид, что он прусский король, и каждую среду проводит маневры.

Граф Федор Ростопчин

Екатерину на российском троне сменил ее сын, всей душой ненавидевший мать. Впрочем, его отношение можно понять – Екатерина пришла к власти, свергнув отца Павла, императора Петра III, которого задушили во время дворцового переворота. Надо сказать, что и сама Екатерина недолюбливала отпрыска, который даже внешне напоминал отца – тот же вздернутый нос и скошенные к вискам глаза. Правда, здесь не обошлось без загадки. Екатерина писала мемуары[37], которые после ее смерти читали многие придворные (а много позже они были опубликованы). В этих мемуарах императрица обмолвилась, что, вполне вероятно, Павел является сыном ее первого любовника Сергея Салтыкова. Екатерина называла Павла «слабым» и «глупым». Весьма нелестно отзывалась она о своем сыне и в личных письмах. «Монсеньор и мадам являются людьми второго сорта»1, – писала она о Павле и его второй супруге Луизе Вюртембергской в письме другу.

В 1790-х годах паранойя Павла по поводу того, что его могут отравить по приказу матери, приобрела грандиозные масштабы. Он даже публично обвинял Екатерину в том, что по ее приказу в его еду якобы подмешивают битое стекло.

Как только Павел услышал о том, что у его матери случился удар, он примчался в Царское Село и начал рыться в ее личных бумагах. Зубов к тому времени уже предусмотрительно покинул личные покои императрицы. Граф Безбородко писал о том, что в бумагах Екатерины Павел нашел запечатанный конверт с пометкой «Открыть на Совете после моей смерти». Со времен Петра Великого российские монархи имели право выбирать своего преемника, и Павел опасался, что мать может сделать императором его собственного старшего сына Александра, в котором души не чаяла[38]. Екатерина действительно рассматривала возможность передачи власти Александру и даже говорила об этом в 1794 году. Однако на момент ее смерти Александру было всего девятнадцать, и он был слишком молод для того, чтобы управлять империей. Впрочем, Екатерина вряд ли стала бы менять порядок престолонаследия и уж тем более решать столь серьезный вопрос с помощью письма, которое надо было открыть после смерти: наверняка имея в виду эту мысль, она бы оставила какие-либо устные распоряжения. Как бы там ни было, Павел на всякий случай бросил подозрительное письмо в горящий камин[39].

Придворные шутники называли Павла «русским Гамлетом». Точно так же, как и королева Гертруда, мать Гамлета, Екатерина жила с убийцей своего мужа, графом Орловым, и у нее были далеко не лучшие отношения с сыном. Павел стал императором в возрасте сорока двух лет, то есть он был самым старым царевичем во всей истории российской монархии. За двенадцать лет до восшествия на престол Павел писал: «Мне уже тридцать, и мне совершенно нечем заняться».

Екатерина, равнодушная к сыну, ни дня не занималась его воспитанием. Сразу после рождения она передала его нянькам. Позже Павел полностью был отстранен от государственных дел. Зато свой дворец в Гатчине он превратил в микрокосмос государства, императором которого был. Но на самом деле даже подаренный матерью гатчинский дворец был своего рода издевкой с ее стороны, поскольку ранее он принадлежал Григорию Орлову, ее любовнику (владельцем дворца Павел стал после смерти Орлова).

Павел изменил в Гатчине все, что только смог. В первую очередь он приказал убрать цветники и сделать на этом месте плац. Вместо изящных павильонов распорядился построить бараки для солдат, которых безжалостно муштровал. Павел велел прорыть пятидесятиметровый тоннель, по которому мог бы скрыться от подосланных Екатериной убийц… Не будем перечислять все его странности – сын Екатерины, которая по большей части вела себя рассудительно, оказался полной ее противоположностью.

Павел правил всего четыре года, четыре месяца и четыре дня. Вступив на престол, он сразу же начал мстить бывшим фаворитам своей матери. Он приказал разрушить мавзолей, в котором покоился прах Потёмкина, а сам прах выбросить. Ужасно… Платон Зубов, рисуя себе страшные картины, поспешил скрыться из столицы. Впрочем, Павел обошелся с Зубовым милостиво – он заставил его подписать прошение об отставке, но четыре года спустя, в ноябре 1800 года, вернул ко двору.

Из братьев Орловых к тому времени в живых оставался только Алексей, участник убийства Петра III, и Павел придумал для него изощренную месть. Он приказал эксгумировать останки своего отца (тот был похоронен в усыпальнице Александро-Невской лавры тридцать четыре года назад, а причиной его смерти указали «обострение геморроя») и перенести в Петропавловскую крепость. Павел заставил Алексея Орлова, князя Барятинского и генерала Пассека (эти двое также были участниками заговора) идти за гробом и нести корону и скипетр Петра. Первую ночь после перезахоронения всем троим пришлось стоять в карауле около могилы. Павел хотел таким образом унизить их, но больше наказывать не стал.

Одними репрессиями дело не ограничилось – Павел отменил многие из законов, которые приняла его мать. Никому не доверявший, боявшийся собственной тени, свой престиж он пытался поддерживать странными способами. Например, он требовал, чтобы приходящие к нему на аудиенцию становились на колени и целовали ему руку, а еще лучше – ползли к нему на коленях чуть ли не от дверей. При нем не устраивали балы, он приказал снять люстры в Зимнем, после девяти вечера на улицах столицы гасили огни, а сами улицы перекрывали рогатками. Он вернул телесные наказания для дворян и разорвал союз с Австрией только потому, что ее император Франц II оказался племянником старого друга Екатерины Иосифа II. И тем более странным кажется то, что он, как и мать, боявшийся «якобинских идей», приказал вернуть из ссылки Радищева. Может быть, потому, что тот был самым большим политическим врагом Екатерины?

То, что Павел с поистине маниакальным упорством разрушал все начинания Екатерины, а также исчезновение из политики Зубова было совсем не на пользу только что появившейся Российско-Американской компании (соблюдая точность: с августа 1798 года по июль 1799-го она называлась Соединенная американская компания). И если раньше Резанов и Демидов могли повлиять на императрицу через Зубова, то теперь им пришлось открещиваться от любых связей с бывшим фаворитом. Собственно, не только им пришлось быстро менять курс. Искушенный в интригах Державин написал оду в честь Павла («На новый 1797 год») и опять оказался в фаворе. Рассудив, что Державин – человек опытный и полезный, Павел вернул его в Коммерц-коллегию на пост исполняющего должность президента, назначил председателем канцелярии Императорского совета и подарил украшенную бриллиантами табакерку в знак своего расположения.

В изменившихся условиях Резанов снова решил воспользоваться поддержкой Державина, и тот ему не отказал. По рекомендации царедворца наш герой был назначен прокурором Первого департамента Сената. Сенат в Российской империи играл совершенно другую роль, чем в большинстве западных стран, где, по сути, являлся одной из палат парламента. Учрежденный Петром в феврале 1711 года как коллегиальный орган временного управления страной в отсутствие монаршей особы, он все более превращался в высший орган суда и надзора, в том числе за коллегиями. Павлу Сенат, в котором сидели назначенцы Екатерины, совершенно не нравился, но, немного поразмыслив, он пришел к выводу, что распускать его не стоит, учитывая всеохватность этого учреждения. Следует отметить, что Резанов, бесспорно, обладал большими способностями, иначе не видать бы ему назначения как своих ушей. А оно было важным для него еще и потому, что он получал больше возможностей заниматься претворением в жизнь планов развития Российско-Американской компании.

Во второй половине 1797 года у Резанова появился новый и достаточно весомый аргумент – вышедший из печати трехтомник капитана Джорджа Ванкувера под названием «Полное открытий путешествие на севере Тихого океана и вокруг Земли» (Voyage Of Discovery To The North Pacific Ocean, And Round The World In The Years 1790–95). Павел мог принципиально отвергать все проекты матери, но в данном случае это было мнение незаинтересованного (или скорее очень даже заинтересованного) иностранца, англичанина. Самого Резанова настолько впечатлила эта книга, что он неоднократно цитировал выдержки из нее в своих письмах. Ванкувер писал, что испанские владения в Западной Америке обречены – рано или поздно появится сильная морская держава, которая отберет их у испанской короны. Понятное дело, что Ванкувер имел в виду родную Англию, но все, что было сказано про Англию, с таким же успехом могло бы относиться и к России. Испанцы «лишь расчистили дорогу для амбициозных предпринимателей, стремящихся к экономической выгоде, и для граждан крупной морской державы, которая возьмет себе плодородные земли Нового Альбиона (Калифорнии), чем принесет самой себе большую выгоду. Так, судя по всему, было бы правомерно считать»2, – писал в своей книге опытный капитан, настоящий мастер неимоверно запутанной прозы образца XVIII века. «Налаживание торговли между этим побережьем и Китаем, Индией и Японией может стать задачей нации, которая начнет строить эти планы, потому что желает получить выгоду от ведения этой торговли»3. Странно, что испанцы никак не отреагировали на эти пророческие слова.

Все эти доводы и аргументы Резанов осмелился лично проговорить при встрече с Павлом. «Американское побережье – это награда, которая ждет своего героя, – вероятно, говорил Резанов. – И англичане планируют эту награду получить». Английские поселения, которые Ванкувер наметил обустроить в заливе Нутка, будут, как Резанов напишет спустя время, «кинжалом, прижатым к горлу Русского Востока»4. Возможно, то же самое он сказал на аудиенции. Резанов использовал сравнение, которое было понятно Павлу, до паранойи одержимому страхом убийства. По словам Резанова, получалось, что колонизация Америки напрямую связана с национальной безопасностью. И, наконец, напомнил Резанов, матушка Его Императорского Величества была против идеи предоставления монопольных прав на торговлю. И на самом деле, в подписанном Екатериной документе нет ни слова о предоставлении РАК права монопольной торговли. Резанов прекрасно рассчитал свой ход. Он знал, что Павлу должно понравиться то, что не нравилось Екатерине.

Слова Резанова заставили Павла задуматься. И, наконец, он делает широкий жест: в ноябре 1797 года подписывает указ о возведении вдовы и детей купца Шелихова (о многотрудных деяниях которого по приращению русских земель, надо думать, также услышал от Резанова) в дворянское достоинство с полным сохранением права заниматься торговлей. Можно было бы воспрять, но…

…но через два месяца в Петербурге объявился исхудавший донельзя монах с парой алеутов и начал рассказывать о безобразиях, которые творятся среди поселенцев в американской колонии. Это был отец Макарий, один из тех, кто прибыл на Кадьяк в 1794 году. Точно так же, как и сержант Бритюков десятью годами ранее, он нашел уши, готовые слушать его жалостливые рассказы, во многом проплаченные враждебными компании Шелихова иркутскими купцами. «Спонсорских денег» хватило, чтобы отец Макарий с алеутами получил личную аудиенцию у царя. Но к тому времени Павел уже хорошо понимал стратегическую важность североамериканских земель, поэтому его не тронули «россказни». Более того, император отругал Макария за то, что тот покинул свой пост без разрешения начальства. Видимо, у Павла в этот день было хорошее настроение – отправляя просителей восвояси, он каждому выдал по золотой монете – на одежду и пропитание.

В свое время Екатерина не хотела предоставлять монопольного права на торговлю, опасаясь жестокостей, которые могут совершить купцы-авантюристы, у которых развязаны руки. Но Павел об этом не задумывался. Четвертого июня он подписал указ, в котором говорилось, что губернатор Иркутска должен «охранять права обитателей островов и беречь их от гнета». В общем-то, пустые слова, ни к чему губернатора не обязывающие, однако в указе говорилось, что «у государства и колонистов одни и те же интересы», а это уже было важно^5. Как Резанов правильно предвидел, Павел начал рассматривать территории компании (острова Кадьяк и Афогнак, поселение на полуострове Кенай) как естественное продолжение Российской империи.

И все же я разочарую читателей – Павел так и не подписал отредактированный текст указа, в котором говорилось о монопольном праве на торговлю. Причина? Князь Петр Лопухин, отец любовницы Павла Анны Лопухиной.

Павел обратил на Анну внимание в 1798 году на балу в Москве. Он терпеть не мог балы, а в Петербурге и вовсе запретил их, но тут, видимо, его вела судьба. Союзники Лопухина тут же сообщили императору, что девушка от него без ума и наложит на себя руки, если будет отвергнута. Несмотря на протесты Марии Федоровны, состоялся организованный Павлом переезд семьи Лопухиных в Санкт-Петербург, им был подарен роскошный дом на Дворцовой набережной. Начался страстный роман. Отец Анны, как легко предположить, был осыпан почестями. Павел даровал ему княжеский титул, произвел в тайные советники (IV класс Табели о рангах), но самое главное, назначил генерал-прокурором Сената, то есть Лопухин стал непосредственным начальником Резанова. Проблема в том, что Лопухин не любил Зубова за то, что тот смеялся над достаточно простой, почти крестьянской внешностью его дочери. И его нелюбовь, как следствие, распространялась на «выдвиженцев» бывшего фаворита.

Несмотря на враждебное отношение со стороны Лопухина, Резанов честно исполнял свои служебные обязанности. За участие в разработке законов о земле и о заводах он даже получил орден Святой Анны 2-й степени, а с ним и скромную, но пожизненную пенсию в 200 рублей. Резанов хорошо усвоил уроки Державина, опытного царедворца, и планировал со временем взять реванш над Лопухиным. Но сперва надо было дождаться, когда императору надоест любовница.

И действительно, амурные отношения Анны Лопухиной и Павла быстро закончились. Девушка попросила Павла разрешить ей выйти замуж за друга детства князя Петра Гагарина, и он благословил брак. С окончанием романа закончилась и политическая карьера Петра Лопухина. Нет-нет, его не выгнали – он сам, понимая, что дело идет на спад, подал прошение об отставке, и ему даже были пожалованы земли в Киевской губернии (староство Корсунь). И, кстати, он вернется на службу при Александре I, и даже снова станет генерал-прокурором Сената.

Четвертого июля 1799 года Гавриил Державин в качестве главы Коммерц-коллегии предложил Павлу еще раз пересмотреть хартию о создании Российско-Американской компании. А 7 июля, то есть через три дня, отставка Лопухина была принята. Вместо него на пост генерал-прокурора был назначен бывший губернатор Риги Александр Беклешов, хороший знакомый Державина. На следующий день, 8 июля 1799 года, Павел подписал указ, который стал настоящим подарком ко дню рождению Резанова, которому исполнилось тридцать пять лет. Получилось, что на день рождения царь подарил ему Америку!

Условия подписанного императором документа были гораздо более щедрыми, чем те, о которых мог мечтать Шелихов. Прежде всего в нем говорилось, что «Его Императорское Величество берет компанию под особую защиту», а это означало, что компании не грозит банкротство. Компания получала привилегии сроком на 20 лет (в 1821-м и 1841-м привилегии продлевались). Кроме этого, по крайней мере в теории, государство говорило о вооруженной защите интересов компании: «Все офицеры флота и морских сил должны поддерживать компанию по всем вопросам, в которых ей требуется помощь». Но самое главное, компания получала право на монопольную торговлю, промыслы и разработку полезных ископаемых на северо-западе Америки (Аляска), Алеутских и Курильских островах, а также – внимание! – исключительное право присоединения к Российской империи открываемых территорий в северной части Тихого океана. Чтобы все знали, что компанию поддерживает государство, флагом РАК стал бело-сине-красный триколор с орлом.

Были назначены директора компании. Так как компания фактически находилась в Иркутске и там же было больше всего акционеров, иркутские купцы выбрали трех директоров из своей среды: купец Иван Голиков, а также два иркутских купца братья Мыльниковы, которые раньше были конкурентами Шелихова, а теперь стали партнерами. Четвертым директором стал свояк Резанова Михаил Матвеевич Булдаков, и стал не случайно: Павел выразил желание, чтобы в правлении обязательно присутствовал член семьи Шелиховых, и он лично распорядился назначить Булдакова в качестве «первенствующего директора». На этом милости для Булдакова не окончились – через полгода он получил чин коллежского советника и золотую шпагу. Резанов находился на государственной службе, поэтому не мог быть директором, но он считался фактическим главой компании. По документам РАК Резанов числился «высшим представителем компании в столице».

Павел стал одним из первых акционеров компании, купив двадцать акций по 10 000 рублей каждая. Императрица и младший сын Павла Константин купили по две акции по 500 рублей каждая. Большая часть акций в сумме 935 700 рублей принадлежала семье Шелиховых.

Шестнадцатого сентября 1799 года состоялась первая встреча совета директоров компании. Проходила она в Петербурге, что было символично: купцов и первооткрывателей поддерживает государство. В октябре 1799 года в Охотск с грузом пушнины пришел принадлежавший компании фрегат «Феникс» под командованием Шилдса: пушнина была продана более чем за миллион рублей в Петербурге и в Кяхте^6. Это было достойное начало.

«Пожалуйста, «уговорите матушку (Наталью Шелихову. – О. М.), чтоб она была к ним (компаньонам. – О. М.) милостива, – писал Резанов Булдакову 30 октября 1799 года. – Постарайтесь о выдаче им по разделу положенной суммы денег, также не забудьте и меня. Впрочем, об них более прошу, я перебьюсь как-нибудь; а им не можно. Они не правы во многом, но, ей-ей, извиняйте их неопытность и что они не имели таких, как мы, случаев. Ты пустил, братец, свою долю в торги, я купил деревню, и так мы должны благодарить Бога и матушку, но они виноваты ли, что лишены сих способов» 7.

Финансовое положение Шелиховых улучшалось. Наталья купила Резанову и Анне поместье в сорока километрах от столицы: небольшой барский дом и деревушка, в которой жили 23 семьи крепостных. Резанов сперва назвал поместье Резановка, но потом поменял на Анненское, в честь жены. Не исключено, что прямое отношение к изменению названия имела теща.

Также Наталья купила «детям» поместье в Псковской губернии, побольше, из шести деревень с общим числом душ 241 человек. Она приобрела его у Окуневых, родственников Резанова по материнской линии. Окуневы испытывали проблемы с деньгами, поэтому были рады сделке. Ни Окуневы, ни сам Резанов, не стесняясь, взяли деньги Шелиховой. Наталья проявила большой интерес к описи имущества, но в целом спокойно приняла роль дойной коровы аристократов.

Для представительства компании в Санкт-Петербурге Резанов купил красивый особняк на набережной реки Мойки, построенный в стиле неоклассицизма. На нем висит мемориальная доска, гласящая, что в этом доме в 1824–1825 годах жил Кондратий Рылеев, один из пяти казненных участников восстания декабристов.

Пока Резанов обустраивал здание, Павел I мучился предчувствиями о скором окончании своего царствования. «Я слишком поздно взошел на трон и не смогу навести везде порядок», – сокрушенно писал государь. Чтобы добиться порядка, о котором он мечтал, Павел назначил Петра Обольянинова начальником своей тайной полиции, а чуть позже сделал его генерал-прокурором Сената. По счастливой случайности, Обольянинов оказался знакомцем Резанова по тем временам, когда тот служил в псковском суде.

Обольянинов был верным слугой государя и одним из многочисленных гениев репрессий, которых так много в русской истории. Павел приказал установить на углу Зимнего дворца желтый ящик, в который все желающие могли анонимно положить свое прошение или жалобу. Каждое утро император лично просматривал письма и на некоторые из них давал ответы через газеты («Санкт-Петербургские ведомости» и «Московские ведомости»). Также письмами занимались секретари – они могли посоветовать просителю обратиться в определенное ведомство (согласно изложенному), а потом извещали государя (по его просьбе) о принятых мерах. Судя по письмам, простой люд чаще всего волновало то, что «водку в кабаках разбавляют», и они просили с этим делом разобраться. Потом пошли слухи, что какие-то шутники стали подкладывать в ящик неприличные стишки и картинки. Шпионы Обольянинова стали следить за тем, кто подходит к ящику (как правило, подходили по ночам). В конце концов Павел приказал снять ящик для петиций.

Точно так же, как и его мать, Павел проявлял огромный интерес к частной жизни своих подданных, но в отличие от Екатерины он увязал в мелких деталях. Например, он боялся «якобинских идей», что понятно: совсем недавно французы отрубили голову своему королю. Но у Павла этот страх доходил до маразма. Однажды из окна кареты он увидел на улице мужчину в вельветовом колпаке, а надо сказать, что якобинцы во Франции носили красные или малиновые фригийские колпаки, для них это было символом принадлежности к революционному братству. Но колпак в то время был довольно распространенным головным убором, примерно как сейчас бейсболка, а уж в Петербурге и подавно неоткуда было взяться «якобинцам». Так или иначе, мужчину остановили. Выяснилось, что это сын английского купца. Отпустить-то его отпустили (иностранец!), но Павел запретил специальным указом появляться на улице в головном уборе как у «французских смутьянов»8. Также под запрет попало ношение сапог с цветными вставками на голенищах. Видя крамолу во всем, Павел запретил астрономам использовать слово «революция» при описании вращения планет[40]. Несмотря на то что при дворе говорили почти исключительно на французском, Павел, опять же, с целью поставить барьер революционным идеям, наложил вето на использование некоторых французских слов. Например, он предложил исключить из лексикона слово «магазин», настаивая на том, что есть исконно русское слово «лавка». И уж, конечно, под запретом было слово «гражданин».

Впрочем, кроме этих мелочей происходили вещи и посерьезней. В 1800 году прошла «чистка» неугодных среди высшего дворянства. Стоит отметить, что истинным создателем полицейского государства все же следует считать не Павла, а его сына Николая I, при котором был развит аппарат секретной полиции, занимавшейся слежкой. Но и Павел при помощи Обольянинова сделал немало. «Когда я ложусь спать, у меня нет никакой уверенности в том, что ночью не приедет полицейская кибитка, чтобы отвезти меня в Сибирь», – писал польский князь Адам Чарторыйский, с 1795 года состоявший на российской службе. Приближенную Екатерины княгиню Дашкову, много сделавшую для развития русской науки, Павел счел «опасной» и запретил ей жить в Москве (про столицу и речи не шло). Последние годы Дашкова провела в своем имении Троицкое в Калужской губернии, где и была похоронена. Но следили не только за сильными мира сего. «Все те, кто подолгу смотрит на любое здание или собирается группой более четырех человек, находятся в опасности, – писал посетивший Петербург в 1800 году англичанин Эдвард Кларк. – Если иностранцы будут писать об этом в своих письмах, которые открывают и читают, если иностранцы будут слишком рьяно прославлять свою страну или упомянут что-либо, что не понравится полицейским, их могут посадить в сани и отвезти в Сибирь. Говорят, что многих недовольных убили или они бесследно исчезли»9.

Павел был не первым, но и далеко не последним правителем России, страдавшим паранойей. Однако в отличие от других, ему и не удалось уничтожить своих врагов – «враги» уничтожили его самого. В конце своего короткого пребывания у власти Павел начал ограничивать права военной элиты, которая прославила русское оружие при Екатерине. Павел ненавидел лейб-гвардейские полки, назначением которых было охранять монаршую особу. Он считал офицеров лейб-гвардии бездельниками, из среды которых его мать набирала любовников. Как только император начал ограничивать привилегии гвардейцев, те возненавидели его лютой ненавистью. В декабре 1796 года, то есть через месяц после вступления во власть, Павел объявил смотр всех приписанных к полкам офицеров; не явившихся на смотр он уволил из армии. Также он отменил запись на военную службу малолетних дворянских детей, что гарантировало получение офицерского чина по достижении совершеннолетия. В целом это была правильная реформа, но она вызвала много недовольства. Ранее, при Екатерине, во многом стараниями Суворова, в армии была введена удобная полевая форма. Павлу она категорически не понравилась, и он приказал снова одеть всю армию на прусский манер, в камзолы и парики. При Павле стали каждодневными так называемые вахт-парады войск Санкт-Петербургского гарнизона, которые называли «пусканием пыли в глаза».

Пожалуй, одним из самых странных проектов Павла было желание создать всеобщую церковь, объединяющую светскую и церковную власть. Во главе этой церкви Павел, естественно, видел себя. Эта идея родилась у него в голове во время посещения Рима в 1782 году. Молодой царевич обсуждал с папой римским Пием VI возможность объединения православной и католической церквей, которые разошлись еще в 1054 году[41]. После вступления на престол Павел объявил себя главой Русской православной церкви. Надомную церковь в Михайловском дворце он сделал в стиле итальянского барокко, и она практически неотличима от католической. В этой церкви Павел сам проводил службы и исповедовал своих домочадцев и слуг. После того как генерал Бонапарт в 1796 году вторгся в Северную Италию и стал продвигаться на юг, к Риму, Павел предложил римскому папе переселиться из Ватикана в Россию, но папа вежливо отказался.

Что касается Мальты и Мальтийского ордена, то после взятия Мальты Наполеоном и «выселения» иоаннитов (сентябрь 1798 года) Павел назначил себя семьдесят вторым Великим магистром и перевел штаб-квартиру ордена в Петербург. Это был четвертый «переезд» ордена с момента образования в 1099 году. Павел увлекался рыцарской историей настолько, что даже ввел белый мальтийский крест в герб Российской империи (убрал его из герба Александр I). В 1798 году был учрежден орден Святого Иоанна Иерусалимского в виде мальтийского креста. Державин (имевший второй, самый высший чин по Табели о рангах) получил крест командора первого класса (большой командорский крест): золотой, с расширяющимися раздвоенными концами, с обеих сторон покрытый белой финифтью; Резанов был награжден крестом второй степени.

Павел прекратил Персидский поход 1796 года, в ходе которого русскими войсками было занято Каспийское побережье, но в рамках 2-й антифранцузской коалиции был предпринят Средиземноморский поход под командованием адмирала Федора Ушакова, в ходе которого (1798–1800 годы) русские не потеряли ни одного корабля, изгнали французов из Южной Италии, острова Корфу и Ионических островов.

На период правления Павла пришлись антифранцузские походы под руководством Суворова. И здесь нужно уточнить, что Павел, мягко говоря недолюбливавший Суворова, в феврале 1797 года отправил его в отставку без права ношения мундира; Суворов уехал в свое имение Кончанское близ Новгорода. Однако в феврале 1798 года император вызвал 68-летнего Суворова письмом, в котором были такие слова: «Иди, спасай царей».

В 1799 году Суворов готовился к вторжению во Францию, но союзники-австрийцы запросили помощи Суворова в Южной Германии, несмотря на то что к ним через Польшу шли другие русские войска. Вместе с 15-тысячной армией Суворову пришлось идти через горы. В Швейцарии на перевале Сен-Готард и по сей день можно видеть дыры в скалах (работа инженеров-пиротехников), в которые устанавливали опорные столбы, чтобы можно было поднять на веревках пушки. Русский полководец атаковал французов в районе Чертова моста в долине реки Рёйс и пошел дальше. Но, к сожалению, он опоздал. Главные силы русских французы разбили под Цюрихом, и австрийцы запросили у Наполеона мира.

Никогда ранее русские войска еще не воевали в самом сердце Европы. Суворов стал генералиссимусом российских сухопутных и морских сил, генерал-фельдмаршалом австрийских и сардинских войск, графом Священной Римской империи, князем Италийским, а ранее, еще при Екатерине, в 1789 году, он получил почетную приставку к фамилии «граф Рымникский» – после победы объединенных русско-австрийских войск над турками в сражении на речке Рымник в Молдавии. В эпоху, когда велось много войн, Суворов был единственным полководцем, который за всю свою жизнь не проиграл ни одного сражения. В апреле 1800 года он вернулся в Петербург, где его встретили как триумфатора, а уже 6 мая он скончался. На похоронах полководца из высших сановников присутствовал один лишь Державин.

Неустойчивая натура Павла проявилась в том, что он принял решение выйти из коалиции (причина – отказ Британии вернуть остров Мальта Мальтийскому ордену) и взял курс на сближение с Францией. А косвенно помог сближению России и Франции Шарль Морис де Талейран, министр иностранных дел Наполеона, который, впрочем, служил всем режимам, от Директории до Людовика XVIII и Луи Филиппа Орлеанского. Талейран настоятельно просил подчиненных держать его в курсе всех «сумасбродств» Павла и сумел найти место, куда можно было лить елей. Шесть тысяч русских солдат, взятых в плен во время кампаний 1799–1800 годов, отпустили на родину в новых, специально сшитых для них мундирах. По распоряжению Талейрана русскому императору был направлен церемониальный меч папы Лео Х, ранее принадлежавший Великому магистру ордена. Кроме этого, Талейран всячески подчеркивал то, что Наполеон не поддерживает революционных идей якобинцев.

«До чего же горько смотреть на то, как рушатся великие надежды, – писал посол Англии в России лорд Уитворт министру иностранных дел королевства после распада антифранцузской коалиции. – Император [Павел], должно быть, сошел с ума… С таким императором никто не может чувствовать себя спокойно»10. Несмотря на то что эти строки были написаны бесцветными чернилами, шпионы министра иностранных дел России перехватили его и сумели прочесть, что, в свою очередь, негативно отразилось на русско-английских отношениях.

К тому времени Павел уже обменивался с Наполеоном любезностями в переписке. В своем первом письме в ноябре 1800 года император писал: «Обязанностью тех, кому Господь доверил управлять народами, является забота о благосостоянии граждан. Давайте попробуем установить мир и спокойствие, которые так необходимы людям и способствуют законам, данным нам Всевышним. Я готов слушать то, что вы хотите сказать». Бонапарт отвечал: «Когда между нами будут союзные отношения, Англия, Германия и другие страны сложат оружие». А ведь всего лишь за год до описываемых событий Павел нанял немецкого драматурга и романиста Августа Фридриха фон Коцебу[42]для того, чтобы тот написал письмо «корсиканскому узурпатору», и в этом письме император вызывал Наполеона на дуэль. После 1796 года Павел строил планы восстановления французской королевской династии на престоле, и он приютил Людовика XVIII, брата казненного короля Людовика XVI. Но потом, вступив в переписку с Наполеоном, он приказал выгнать Людовика из замка, который находится в современной Латвии, и отнял назначенную ему пенсию в 200 000 рублей.

Очень быстро Павел и Наполеон начали обсуждать то, что их волновало больше всего, а именно тему мирового господства. Наполеон решил раз и навсегда раздавить своего злейшего врага Англию. Если он захватил Египет, так почему бы ему не отнять у англичан Индию? Эта идея была не новой, еще Людовик XVI в 1782 году давал свое согласие на то, чтобы французы атаковали с моря Бомбей. Но Индия оставалась британской, и Наполеон считал, что при поддержке России ему удастся завоевать самую богатую из колоний. Талейран составил для Наполеона подробный план «нанесения смертельного удара британскому владычеству в Индии», который предусматривал морскую блокаду самой Англии, нападение французского флота на Бомбей и Калькутту, а также выход на полуостров сухопутных сил через Афганистан. «Отняв у Англии Индию, мы серьезно ослабим англичан, – говорил Наполеон русскому дипломату графу Георгу Спренгтпортену. – Индия – это яркий восточный бриллиант, страна-сказка, которая дала миру так много мудрости, в отличие от пьяных и подлых английских лавочников».

Америка тоже привлекала мечтавших управлять миром Наполеона и Павла. Незадолго до этого Наполеон заключил с Испанией невыгодный для Мадрида союз и требовал от испанцев передать Франции обширные территории в долине Миссисипи, расположенные по соседству с французской Луизианой[43]. Талейран считал, что Испания может потесниться и передать новому союзнику Франции, то есть России, часть территорий на тихоокеанском побережье Америки.

Павел отнесся к идее захвата Индии с огромным энтузиазмом. Он полностью игнорировал советы Талейрана о том, что для начала надо установить экономическую блокаду Англии, и принялся в деталях планировать «азиатскую кампанию». Он все еще продолжал играть в игрушечных солдатиков и с головой погрузился в логистические аспекты похода. Император писал о том, что подразделения казаков должны иметь с собой запас фейерверков, а ткань, которую русские будут продавать местным жителям, должна быть «расцветки, которая нравится азиатам».

В январе 1801 года Павел приказал атаману донских казаков Василию Орлову (однофамильцу усопшего фаворита Екатерины) «собрать 25 000 человек для вторжения в Индию… изгнания англичан и уничтожения их торговых факторий». План был следующим: казаки должны были объединиться с 25-тысячным французским корпусом под командованием генерала Андре Массены (который сражался с Суворовым), спуститься по Дунаю, Дону и Волге, переплыть Каспийское море, высадиться на территории современного Туркменистана и уже оттуда идти в Индию. Французы посчитали, что на путь от Франции до Средней Азии экспедиционному корпусу потребуется восемьдесят три дня, а на марш из Средней Азии до Индии через Кандагар и Герат – еще пятьдесят. Нападение русских и французских военно-морских сил на Бомбей планировалось на сентябрь 1801 года.

Но Павлу не суждено было изменить судьбу мира[44]. В то время, когда казаки Орлова скакали по степям в сторону Хивы и Бухары, в Петербурге готовили дворцовый переворот, которого так боялся император, – боялся, но фактически все сделавший для того, чтобы этот переворот произошел. Павла ненавидели многие аристократы, и у генерал-губернатора Петербурга графа Петра фон дер Палена не было недостатка в людях, желающих участвовать в заговоре. Граф Никита Петрович Панин (племянник учителя императора Павла) переговорил о возможном свержении его венценосного отца с царевичем Александром. Панин настолько боялся того, что их разговор подслушают шпионы, что беседовал с царевичем в дворцовой бане. Ему (или кому-то другому) удалось убедить Александра в том, что «избавиться от несправедливого тирана» – задача благая для России. Александр дал свое согласие на низложение императора, но он не хотел, чтобы его отца убили. «Чтобы сделать омлет, надо разбить яйца»,[45] – заметил Пален царевичу.

Несмотря на все предосторожности, вскоре весь Петербург знал о готовящемся перевороте. Император лично спрашивал Палена о том, готовится ли против него заговор, на что граф с завидным хлоднокровием ответил: «Это невозможно, Ваше Величество. Ибо в таком случае я, который все знаю, был бы сам в числе заговорщиков». Использовав страхи императора, Пален убедил его подписать приказ об аресте царевича Александра. Этот приказ стал сигналом для того, чтобы заговорщики начали действовать.

Одиннадцатого марта 1801 года Николай Зубов, брат бывшего фаворита, пригласил на обед участников заговора (по одним данным – 64 человека, по другим – 120). В разгар обеда Зубов встал и спросил, знает ли царевич Александр о том, что выписан ордер на его арест, и одобряет ли он низложение своего отца. Александр кивнул, после чего был поднят тост за удачу. Вечером того же дня Павел ужинал с Михаилом Кутузовым и членами своей семьи, среди которых был царевич Александр. По понятным причинам, Александр не был расположен к разговорам. Царевич сослался на то, что плохо себя чувствует, и рано ушел. После ужина Павел, проходя мимо зеркала, взглянул на свое отражение и произнес: «Посмотрите, какое смешное зеркало, я вижу себя в нем с шеей на сторону».

Пален вместе с Александром ждали известия о том, что император лег спать. Как только они его получили, Пален послал гонца в дом Зубова: «Назначенный час пришел». Заговорщики разбились на две группы. Группа офицеров, во главе которой был Пален, вошла через главные ворота Михайловского дворца, вторая, под предводительством Николая Зубова и фон Беннингсена, прошла через Рождественские ворота и поднялась по 74 ступенькам непосредственно к спальне императора и открыла двери.

Павел проснулся от шума шагов и спрятался за занавеской, но его, конечно же, нашли. Заговорщики попытались, как писал Беннингсен, вне всякого сомнения, стремившийся оправдать действия цареубийц, «заставить его отречься». По словам Беннингсена, сам он сказал испуганному Павлу: «Не волнуйтесь, Ваше Величество! Тут вопрос вашей жизни и смерти», – и протянул ему манифест об отречении. Павел начал сопротивляться, тогда Николай Зубов с силой ударил императора золотой табакеркой в левый висок; эта табакерка с вмятиной ныне хранится в Эрмитаже. Потом заговорщики навалились на Павла и задушили его шелковым офицерским шарфом.

Солдаты гвардейских полков сперва отказывались верить в то, что царь умер, и в спальню императора провели двух старых сержантов, чтобы показать им труп. «Павел Петрович мертв», – сообщили сержанты солдатам. Александр расплакался, когда услышал известие о смерти отца. «Перестаньте вести себя как ребенок и начинайте быть царем», – сказал ему Пален.

Жители Петербурга, услышав новость о том, что император, как и мать, скончался от апоплексического удара (инсульта)[46], ликовали. Как писал Эдвард Кларк, к концу следующего дня в городе невозможно было купить ни одной бутылки шампанского.

9. Русская Ост-Индская компания

А главное – цивилизаторская миссия наша в Азии… Создалась бы Россия новая, которая и старую бы возродила и воскресила со временем и ей же пути ее разъяснила.

Ф. М. Достоевский. Дневник писателя, 1881 г.

Резанов, продвигавший свои североамериканские проекты, потерял уже двух царей, на которых возлагал большие надежды. Впрочем, шансы заручиться поддержкой императора Александра I у Резанова были довольно высокими. Они были знакомы с 1798 года, когда Резанов начал работать в Сенате, а может быть, и раньше. К огромному облегчению дворян, новый император зарекомендовал себя последователем идей своей великой бабки Екатерины, которая вырастила его и, кажется, по-настоящему любила.

Александр проявил милость к убийцам своего отца. Граф Пален в июне 1801 года был отправлен в отставку и до конца жизни безбедно проживал в своем имении в Прибалтике; отставку получил и Зубов. Большинство назначенцев Павла в государственном аппарате сохранили свои места. Временщика Петра Обольянинова, арестованного через несколько часов после переворота, Александр освободил, но снял с должности, и вместо него обязанности генерал-прокурора снова стал исполнять либеральный Александр Беклешов, который, ко всему прочему, приятельствовал с Резановым. Точно так же, как и Екатерина, пришедшая к власти в результате дворцового переворота, Александр хорошо понимал, что абсолютная власть монарха ничего не значит без поддержки аристократии. Его дед и отец игнорировали эту истину, за что поплатились жизнью.

Великолепный Петербург, по сути, был «большой деревней», где жизнь людей из высшего общества тесно переплеталась. Ушами и глазами молодого императора стали его брат, великий князь Константин (Николай и Михаил были еще слишком малы, один родился в 1796 году, второй – в 1798-м), и группа молодых аристократов-англофилов[47], которые составили так называемый Негласный комитет – неофициальный государственный совещательный орган в начале правления Александра I. Члены комитета встречались в западном крыле Зимнего дворца, в комнатах, которые Александр приказал сделать в модном в то время стиле неоклассицизма, со стенами пурпурного цвета – цвета одежд патрициев. (Этот интерьер сохранился до наших дней. Вид из окон на Адмиралтейство, Неву и Биржу тоже практически не изменился.)

Учителем Александра был швейцарец Фредерик Сезар Лагарп. Лагарп много рассказывал царевичу о гуманизме и идеях Руссо. К моменту коронации своего бывшего ученика Лагарп уже вернулся на родину, где участвовал в политической жизни страны, продвигая идеи Великой французской революции. Екатерина знала о достаточно смелых взглядах наставника своего внука, но смотрела на это сквозь пальцы. Кто знает, может быть, императрица надеялась, что со временем Александру удастся провести в жизнь либеральные реформы, которые не успела или не смогла провести она сама. И действительно, после коронации Александр осуществил ряд либеральных реформ. Было восстановлено действие Жалованной грамоты дворянству и Жалованной грамоты городам, отмененное Павлом, дворянам больше не грозило телесное наказание, и им снова было разрешено выезжать за границу. Что важно, была отменена Тайная экспедиция, занимавшаяся сыском и слежкой. Негласный совет подготовил ряд проектов, по духу очень схожих с начинаниями Екатерины в первые годы ее царствования; поговаривали даже об отмене крепостного права (по крайней мере, этот вопрос обсуждался) и введении конституционной монархии. Державин в молодости и сам в некотором роде был вольнодумцем, но, услышав о проектах, он вынес вердикт, что Александра окружают «опасные якобинцы».

Молодой император был открыт новым веяниям, и это, конечно же, было на руку Российско-Американской компании. Идею покорения Америки Резанов преподнес Павлу, используя паранойю императора, а в случае Александра он надавил на амбиции, и не прогадал.

На самом деле Резанов не был автором этой идеи – о расширении границ империи до Амура и о «снаряжении кораблей для торговли американским товаром с Кантоном, Макао, Батавией и Филиппинами»1 говорил еще Шелихов. Однако Шелихову не удалось убедить до конца императрицу, с подозрением относившуюся к монопольной торговле, да и к самому купцу, имевшему слегка подмоченную репутацию. А вот у Резанова с репутацией все было в порядке. Для него главным были не деньги (так он сам, по крайней мере, утверждал), а величие державы.

Летом 1801 года Александр попросил, чтобы ему принесли документы, касающиеся РАК. Как выяснилось, великий князь Константин был акционером компании с 1799 года. Резанов умел уговаривать и убедил императора и его жену Елизавету Алексеевну (Луизу Марию Августу Баденскую) также вложить в компанию свои деньги. Этого было достаточно, чтобы многие богачи столицы приобрели акции РАК.

Однако РАК было еще очень далеко до британской Ост-Индской компании, гордившейся своей двухвековой историей. В 1801 году британская Ост-Индская компания была богаче, чем большинство европейских государств, и управляла 90 миллионами населения Индии при помощи армии, в рядах которой насчитывалось 200 000 солдат. Компания контролировала торговые фактории в Индии, Китае и Сингапуре, лидируя в торговле хлопком, шелком, чаем, индиго и селитрой. Штаб-квартира компании находилась на улице Леденхолл (Leadenhall) в Лондоне^2. Однако РАК имела одно важное преимущество: территория Русской Америки превышала территорию Индии. Император Павел предоставил Российско-Американской компании право монопольной торговли на землях ниже 55° северной широты (приблизительно от южной границы Аляски) до залива Беринга, а также на Курильских, Алеутских и других островах северо-восточной части Тихого океана. В целом владения Русской Америки, не считая Алеутских островов, протянулись на 2100 километров, от самой западной точки континента (в наши дни – мыс Принца Уэльского рядом с островами Гвоздева в Беринговом проливе) до южной границы в районе Ситки. Еще одним преимуществом было то, что местное население этих территорий не оказывало серьезного сопротивления колонизации и к тому же было малочисленным. Если верить капитану Ванкуверу, то испанцев на этих землях тоже было мало, и они при всем желании не смогли бы противостоять захватам. Испанские поселения, писал Ванкувер, располагались на большом расстоянии друг от друга и не были защищены, что представляло «непреодолимый соблазн для всех тех, кто захотел бы захватить эти территории».

Резанов предлагал расширить границы Российской империи до западного побережья Америки (современный штат Калифорния), Гавайских островов и Сахалина^3. Он говорил о необходимости построить военно-морскую базу в устье реки Амур, для того чтобы противостоять китайской агрессии[48], и предлагал сделать дорогу от Иркутска до Тихоокеанского побережья[49].

Вот что Резанов писал графу Николаю Петровичу Румянцеву, возглавившему Коммерц-коллегию после Державина:

«Я убежден в успехе предлагаемого мною мероприятия. Я также убежден в том, что если мы не начнем действовать сейчас, при императоре Александре, то никогда не сможем пожать плоды этого грандиозного плана. Если мы этого не сделаем, то весь мир увидит, что русские, известные своей инициативой, предприимчивостью и умением преодолеть возникающие трудности, то есть качествами нашего национального характера, стали лениться и бездействовать и огонь в их душах потух. Весь мир будет говорить о нас как о старом кремне, из которого усталые руки пытаются извлечь искру. Если мы не используем сейчас искру этого кремня, то весь огонь может потухнуть».

Наверху аргументы Резанова услышали. Александр считал себя императором новой эпохи, и, в отличие от своей венценосной бабки, он совершенно спокойно относился к идее предоставления монополий. Александру также понравилась идея расширения границ в бассейне Тихого океана. Таким образом, планы визионеров и империи полностью совпадали.

В Петербурге заговорили о том, что ночами Александр сидит над картами. Испанский посол заволновался и стал раздавать взятки лакеям Зимнего, чтобы узнать, о чем говорят во дворце^4. Тревожная информация дошла до Мадрида, откуда в Америку последовали приказы укрепить форты в Мехико и Сан-Франциско, чтобы отразить возможное нападение русских. Как видите, результаты работы Резанова, а также его модель построения мира оказали большое влияние на королевские дворы дальних стран.

Впрочем, грандиозные планы роились не только в голове Резанова. Прослышав о том, что молодой государь открыт новым веяниям, его осаждали и по-настоящему дельными предложениями и пустыми проектами. На столе Александра едва ли не каждый день появлялись письма относительно того, как можно укрепить империю при помощи строительства новых дорог и каналов, верфей, активизации торговли, вложений в искусство и науку – и так далее, вплоть до использования в горнодобывающих шахтах лифтов, работающих на энергии сжатого пара, и осушения болот.

Одним из молодых людей, направивших в Зимний свое предложение, был тридцатилетний капитан Адам Иоганн (Иван Федорович) фон Крузенштерн, происходивший из рода остзейских дворян. Поместья его семьи находились в Эстонии, которая стала частью России в 1710 году. В 1785 году, в возрасте пятнадцати лет, Крузенштерн поступил в Морской кадетский корпус в Кронштадте, после чего служил во время войны со шведами под командованием лучших адмиралов своего времени, Чичагова и Муловского.

В 1793 году Екатерина отправила Крузенштерна и еще девять молодых морских офицеров для изучения морского искусства в Англию. Он набирался опыта на эскадре, которая шла к берегам Северной Америки. У берегов Канады ему довелось участвовать в сражении с французским флотом. Также Крузенштерн и его товарищи посетили Индию и Китай. После службы у англичан волонтеры стали наиболее хорошо обученными моряками российского флота^5. После возвращения в Петербург Крузенштерн написал подробный доклад о том, что русским в самое ближайшее время следует построить на Тихом океане такой же мощный флот, как на Балтике. Кроме этого, он предложил снарядить кругосветную экспедицию, которая могла бы поддержать российские колонии на северо-востоке и положить начало морской торговле с Японией и Китаем.

Румянцев получил доклад Крузенштерна в начале 1802 года, и ему понравилось то, что предлагал морской офицер. Доклад был передан вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Николаю Мордвинову, и тот тоже загорелся идеями Крузенштерна. Так как план Крузенштерна имел прямое отношение к российским колониям в Америке, Румянцев счел нужным показать его Резанову, а заодно он поинтересовался, сможет ли РАК частично профинансировать экспедицию.

Не откладывая дела в долгий ящик, Резанов поставил вопрос о финансировании на совете директоров и добился положительного решения[50]. 30 июля 1802 года наш герой приехал в роскошный особняк Румянцева на Английской набережной и сообщил о том, что компания готова взять на себя львиную долю расходов, предположительно на 700 000 рублей, но при одном условии – если государство предоставит компании кредит на 250 000 рублей. Румянцев дал добро, и в августе соответствующий указ был подписан императором. По высочайшему повелению Иван Крузенштерн был назначен начальником экспедиции.

В сентябре Резанов и Крузенштерн встретились, чтобы обсудить время начала путешествия (сошлись на июне следующего года), но самое главное – вопросы приобретения одного или двух кораблей, на которых это путешествие будет совершено. Нужно сказать, что между Резановым и Крузенштерном сразу возникло непонимание, которое попортит обоим много крови. С точки зрения Резанова, первоочередной целью экспедиции должно было стать расширение торговых связей компании, которая финансировала приобретение кораблей, их вооружение и оснащение^6. Резанов был уверен, что капитан обязан выполнять волю компании. А Крузенштерн был убежден в том, что он служит царю; Резанов для него был богатеем, которого Румянцев нашел для того, чтобы решить вопрос с деньгами.

Так или иначе, получив кредит на нужды экспедиции, а также золото из государственного казначейства, Крузенштерн отправил своего старого приятеля, лейтенанта Юрия Лисянского, с которым они вместе служили на английском флоте, в Гамбург для приобретения двух судов. К тому времени на русских верфях Балтики, а их, если вы помните, курировал дед Резанова генерал Окунев, строили вполне качественные суда (они прекрасно зарекомендовали себя в войне со шведами в 1788 году), однако даже там процветало воровство, работа шла медленно, а чтобы ускорить ее, приходилось давать много взяток. И поскольку времени было впритык, Крузенштерн решил, что будет дешевле и быстрее купить иностранные суда.

Лисянский в сопровождении Василия Шелихова (старшего брата Григория), занимавшегося в РАК вопросами судостроения, осмотрел корабли в доках Гамбурга, и они ему не понравились. Он настоял на том, чтобы направиться в Британию. В городе Грейвсенд Лисянский выбрал два не новых английских фрегата: Leander (водоизмещение 430 т, 16 орудий на борту) и Thames^7 (водоизмещение 373 т, 14 орудий на борту); за оба было заплачено 22 000 фунтов стерлингов.

Лисянского или жестоко обманули, или он взял себе хороший откат (многие офицеры экспедиции склонялись именно к этому предположению). «Когда он вернулся, он был очень довольным и у него было много денег», – писал лейтенант Герман Людвиг (Ермолай Иванович) фон Левенштерн. Оба корабля были построены в 1789 году, хотя Лисянский рапортовал в Петербурге, что их спустили на воду гораздо позднее^8. Передняя мачта фрегата Leander была сильно повреждена попаданием в нее французского пушечного ядра, и мачту пришлось заменить. Кроме этого, пришлось вложить еще 6000 фунтов стерлингов на ремонт и оснастку.

Весной 1803 года корабли, ведомые английской командой, приплыли в Санкт-Петербург. Фрегат Leander получил новое название – «Надежда», а Thames назвали «Невой»9.

* * *

В то время пока Лисянский выбирал корабли, в семье Резановых произошла трагедия.

В 1801 году Анна родила первого ребенка, которого назвали Петром. Седьмого октября 1802 года родилась дочка Ольга, но через одиннадцать дней Анна умерла от родовой горячки. Резанов похоронил жену на кладбище Александро-Невской лавры. На могиле он поставил классическую мраморную колонну. Любопытно, что на этом кладбище не так много крестов: русские аристократы предпочитали ставить либо колонны, либо статуи (скорбящие музы), либо пирамиды и стелы с барельефами. На постаменте колонны была сделана надпись: «Здесь лежит жена обер-прокурора Сената Николая Петровича Резанова Анна Григорьевна Резанова, в девичестве Шелихова, мать Петра, возраст 1 год и три месяца». Резанов очень горевал. Даже спустя полгода после смерти его жены многие отмечали, что он выглядит подавленным. «Кончина жены моей, составлявшей все счастье дней моих, сделала для меня всю жизнь мою безотрадною. Двое милых для меня детей хотя и услаждают жизнь мою, но в то же время и растравляют сердечные мои раны…»10 – писал Резанов своему другу Ивану Дмитриеву. «Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора», – написал Резанов свояку Булдакову, хотя в то время был уже помолвлен с Кончитой.

Интерес к кругосветной экспедиции все более возрастал, и, соответственно, расширялся круг задач, которые она должна была решить. Все заговорили о том, что это первое русское кругосветное плавание, а значит, экспедиция должна носить научный характер.

Румянцев высказал пожелание о том, чтобы, завязав отношения с Японией, попробовать открыть рынки этой страны для российских товаров. Во исполнение этого один из кораблей должен был доставить в Японию, ко двору сёгуна в Эдо[51], первое российское посольство. Императорским послом мог быть только дворянин, царедворец – и человек, непосредственно заинтересованный в успехе экспедиции. Лучшим кандидатом, по мнению Румянцева, которое он поспешил высказать государю, был Резанов.

В апреле 1803 года Александр вызвал Резанова в Царское Село.

«Предавшись единой скорби своей, думал я взять отставку. Но государь вошел милостиво в положение мое, сперва советовал мне рассеяться, наконец предложил мне путешествие и объявил мне волю свою, чтобы принял я на себя посольство в Японию»11, – писал Резанов Дмитриеву. Судя по тональности письма, предложение Александра Резанова не обрадовало. Получалось, что ему придется провести в плавании по меньшей мере три года и надолго разлучиться со своими детьми. Но Резанов не мог отказать императору. Александр пожаловал Резанову звание камергера двора Его Величества, что по Табели о рангах соответствовало званию генерал-майора (IV класс), и наградил его орденом Святой Анны 1-й степени. Получалось, что Резанова, особо не спрашивая, сделали дипломатом. Румянцев со своей стороны заверил государя в том, что посольская миссия пройдет успешно.

Резанов и Румянцев встретились скорее всего в кабинете на первом этаже особняка Румянцева, из окон которого открывался вид на Неву и Кунсткамеру Петра Великого. Румянцев обещал своему ставленнику, что тот будет командиром экспедиции. В июле Резанов получил от царя уведомление, в первом параграфе которого было четко написано, что камергер «стоит во главе всех офицеров», из чего можно было сделать вывод о том, что Резанов наделялся более широкими полномочиями, чем начальник экспедиции. (Об этом документе мы подробнее поговорим чуть позже.) Согласно документу, Резанов являлся представителем императора в Русской Америке, имеющим право «управлять и выносить наказания», «облегчать участь населения» и «способствовать созданию твердого порядка».

По словам Румянцева, в закрытый для иностранцев порт Нагасаки корабли смогут зайти по документам, выданным японскими властями Адаму Лаксману в 1792 году. Румянцев забыл упомянуть, что на самом деле речь шла только об одном корабле, или же он просто по-своему истолковал старый документ. Румянцев также сообщил, что одновременно по суше будет отправлено посольство в Китай с целью отмены Нерчинского договора и открытия Кантона для торговли между двумя странами. Уже прощаясь, он добавил, что казна сама подготовит щедрые подарки сёгуну и, вполне возможно, компенсирует РАК сумму, которую компания потратила на приобретение одного корабля, а именно «Надежды»12.

Так как миссия Резанова приобрела государственное значение, Синод решил отправить с экспедицией священника, который будет духовным поводырем паствы в Америке. Резанов попросил подобрать книги для колонистов. Аристократы начали дарить самые разные вещи. «Многие пытались перещеголять друг друга и подарили много книг и прочего, – писал Резанов. – Когда я доберусь до Кадьяка, в память обо всех, кто сделал пожертвование, я организую музей, где будут собраны все книги и дары»13[52].

Вполне вероятно, Крузенштерна раздражало, что и груз, и число участников экспедиции бесконтрольно увеличиваются, но он предпочитал держать язык за зубами. К тому же Крузенштерн исходил из того, что начальником экспедиции официально назначен он, а не Резанов. Как капитан он начал набирать команду, особое внимание уделяя офицерам.

В начале лета 1803 года и Крузенштерн, и Резанов получили много прошений от высших чиновников и аристократов о том, чтобы в состав экспедиции включили их детей или протеже. Когда иеромонах Гидеон, представитель Синода, прибыл в Кронштадт, свободных кают уже не было. Потом с инспекцией на кораблях появились Румянцев и заместитель министра военно-морского флота адмирал Чичагов. В итоге случайным людям в участии в экспедиции было отказано, в том числе семерым протеже Резанова, среди которых был один из его племянников по линии Окуневых. «Некоторых членов команды и несколько офицеров, в услугах которых не было необходимости, выгнали, – писал Гидеон. – Но было много споров»14. Гидеону выделили каюту на «Неве», которую он должен был делить вместе с художником экспедиции Причетниковым. Лисянский, капитан «Невы» и убежденный атеист, как мог, возражал против того, чтобы брать в плавание священника.

Резанов в первый раз поднялся на борт «Надежды» 2 июня. Вместе с ним корабль посетили Румянцев, а также Булдаков и грек Евстрат Деларов, побывавший на Кадьяке. Румянцев представил Крузенштерну и его офицерам Резанова как «посла» и ни словом не упомянул о том, что тот-де, по высшим замыслам, является главой экспедиции. Такая намеренная запутанность объясняется, вероятно, политическими соображениями. Румянцеву было нужно, чтобы и Крузенштерн, и Резанов приложили максимум сил для того, чтобы экспедиция прошла успешно. При этом он понимал, что ни один из них не пойдет на уступки и не согласится на подчинение. Старый политик сознательно обошел молчанием тонкий момент, который потом сыграет катастрофическую роль в проведении экспедиции. Однако сложно предположить, что Румянцев сделал это без одобрения царя. Вполне возможно, что двойную игру придумал сам Александр. Очень многие писали о государе, что он далеко не всегда играет по-честному. «Александр умен, приятен в общении и хорошо образован, но верить ему совершенно нельзя… Он настоящий византиец… хитрый, предательский и коварный», – писал об Александре Наполеон во время ссылки на острове Эльба. «Александр тонок, как кончик булавки, острый, как бритва, и лживый, как морская пена»15, – писал шведский посол в Париже граф Густав Лагербильке.

В середине июня император прибыл на своей яхте из Ораниенбаума для осмотра судов экспедиции и «остался доволен»16. Он похвалил Крузенштерна за то, что на «Надежде» поставили новые прочные мачты. Государь тоже ни словом не обмолвился о том, кто же будет главным во время экспедиции – Крузенштерн или Резанов.

Привезли личные вещи Резанова и подарки сёгуну от российского императора. Морские офицеры не уставали удивляться. Двадцать девятого июня Левенштерн написал о том, что в тот день «привезли тридцать больших ящиков и сундуков с подарками правителю Японии… Потом приплыла другая лодка, тоже с подарками для императора. Все это подняли на борт, и теперь по палубе ходить вообще невозможно».

Вот опись подарков:

«Четыре пары ваз, сделанных на Императорском фарфоровом заводе; 71 зеркало с Императорского стеклодувного завода; 15 подставок под эти зеркала; портрет Александра I, вытканный на ковре, работы Императорской ковровой фабрики, а также три ковра производства этой фабрики; меха – один черно-бурой лисицы, один горностая; 300 ярдов шелковой ткани, 356 ярдов вельвета, 11 отрезов английского фетра, испанский фетр; одни механические часы в форме слона из Эрмитажа; 5 коробочек из слоновой кости, 100 стаканов из слоновой кости; пистолеты, мушкеты, кортики и шпаги; 4 люстры; складной железный стол; 8 хрустальных кувшинов с золотыми ручками, 12 стеклянных кувшинов; 2 лампы с зеркалами для усиления света; 25 выпущенных в честь коронации золотых медалей, 200 таких же медалей из серебра; 39 ярдов синих лент; 142 ярда лент св. Владимира, 2 набора железных пуговиц…»

Сложно представить, кто и зачем подобрал столь странные дары, разве не нонсенс – везти морем на другой край света такое количество бьющегося стекла? Румянцев проговорился, что некоторые предметы были из комнат камергера графа Петра Толстого в Зимнем дворце. Вполне вероятно, что граф Толстой отобрал ненужные ему предметы и втридорога продал их для подарков японскому императору^17.

Румянцев считал, что успеху экспедиции будет способствовать то, что на борту русских кораблей поплывут пять японских моряков, потерпевших крушение у российских берегов. То, что русские возвращают японцев домой, должно было произвести хорошее впечатление на сёгуна, а также заставить японцев сквозь пальцы посмотреть на то, что прибыло два корабля, а не один, как было написано в разрешении, выданном Лаксману. Японских моряков приодели и выдали им серебряные часы, чтобы показать, как к ним хорошо относились. «На борт поднялись пятеро японцев, – писал четвертый лейтенант Герман Людвиг фон Левенштерн. – Они страшны как смертный грех. Похожи на ежей и имеют очень высокое о себе мнение».

В середине июля император в последний раз посетил корабли и благословил команду. Жена Крузенштерна собрала офицеров и их жен на ужин на борту «Надежды». Резанов договорился о том, что его маленькие дети пока будут жить у своей тетки Авдотьи Булдаковой, сестры умершей Анны.

Двадцать первого июля Резанов попрощался со своими детьми и прибыл на борт готовой к отплытию «Надежды», а спустя еще пять дней корабли вышли из Кронштадта.

10. От тюрьмы Ньюгейт до Бразилии

И океаны уступили,

Стопам его пути открыв.

Гавриил Державин. «На взятие Измаила», 1791 г.

В середине лета ночи на Балтике очень короткие. Солнце практически не уходит за линию горизонта. Рано утром 26 июля 1803 года иеромонах Гидеон сотворил молитву на палубе «Надежды» и вернулся на «Неву», где была его каюта. «В восемь утра с хорошим ветром силой двенадцать верст в час»1 два корабля вышли из Кронштадта и поплыли в сторону Балтики. Санкт-Петербург, где в этот час солнце играло на шпилях Петропавловской крепости, остался позади, и Николай Резанов, конечно же, не знал, что ему больше не суждено увидеть родной город.

«Я с тоской смотрел на поднимающиеся вокруг корабля волны и с каждым их взлетом думал о неопределенности и тайнах судьбы человеческой», – описывает свое состояние иеромонах Гидеон и добавляет, что на ум ему пришел образ из «Книги премудрости Соломона», где бренная человеческая жизнь сравнивается с прохождением «корабля, идущего по волнующейся воде, невозможно найти следа, ни стези дна его в волнах»2.

В три часа дня офицеры «Надежды» и штатские участники экспедиции собрались на первый обед в кают-компании. Из двадцати двух человек, сидевших за столом, только девять были русскими. Практически все офицеры «Надежды», которой командовал Крузенштерн, и «Невы» (Лисянский) были немцами из Прибалтики (исключение – первый лейтенант Макар Ратманов и второй лейтенант Петр Головачев). Четвертый лейтенант «Надежды» Герман Людвиг Левенштерн, лифляндский дворянин, некоторое время плавал на английских судах. Когда в 1797 году он перешел в русский флот, он ни слова не говорил по-русски. Но потом научился и даже получил русское имя – Ермолай Иванович. Лейтенанты Левенштерн, Ромберг и Беллинсгаузен, мичманы Отто и Мориц Коцебу, а также лейтенант Отто фон Бистам попали в экспедицию по поручительству Крузенштерна. Отцом мичманов Коцебу был Август фон Коцебу, тот самый, который по просьбе императора Павла составлял письмо Наполеону с вызовом на дуэль. Он был трижды женат, и две его последние жены были кузинами Крузенштерна. В 1819 году его на глазах семьи зарезал студент Карл Людвиг Занд – как говорят, за «излишнюю любовь к России». Палубным врачом был эстонец Карл Еспенберг, внебрачный сын одного из друзей Крузенштерна (он же лечил семью капитана и был действительно хорошим врачом).

Так как в ходе экспедиции предполагалось вести научные наблюдения, в ее состав, по рекомендации Академии наук, вошел ботаник Федор Брынкин (Бринкин). В Копенгагене к экспедиции должны были присоединиться немецкие ученые: астроном и профессор физики Иоганн Каспар Горнер из Гёттингенского университета и Вильгельм Готфрид Тилесиус из Лейпцига.

От Российско-Американской компании были Федор Шемелин – человек уже немолодой и большой любитель выпить, а также Филипп Каменьщиков – хороший лоцман, знавший воды Кадьяка как свои пять пальцев.

В составе посольства Резанова были кроме него четыре человека. Майор Карл (Ермолай Карлович) фон Фридерици – картограф, астроном и член Петербургской Академии наук. Граф Федор Фоссе – подполковник, ранее он служил в полиции. Степан Курляндцев – выпускник Академии художеств, где он учился в статусе «постороннего ученика», но окончил ее с серебряной медалью; в плавание его взяли делать зарисовки всего необычного. И, наконец, лейтенант Преображенского лейб-гвардейского полка граф Федор Иванович Толстой.

Вообще-то, в экспедицию Толстой попал случайно: за него перед Резановым хлопотала семья. В его биографии много путаницы, и очевидно только одно: он был совершенно неуправляемым человеком, бретёром, и даже послужил прототипом одного из героев Ивана Тургенева («Бретёр» – Авдей Лучков). Он учился в Морском кадетском корпусе, но по его окончании был определен в элитный Преображенский полк. Толстой неплохо рисовал, пробовал себя, как, наверное, многие юноши его круга, в литературном творчестве и ни в какое плавание не собирался^3. Зато в команду уже был записан его двоюродный брат Федор Петрович Толстой, также выпускник Морского кадетского корпуса. Впоследствии он станет известным художником и скульптором, а тогда Федор Петрович уже посещал Академию художеств как вольнослушатель и в море тоже не стремился. И тут случается нечто такое, что Федору Ивановичу срочно понадобилось скрыться. Он был известным дуэлянтом, чуть что – хватался за шпагу и метко стрелял. Самая первая его дуэль состоялась в шестнадцать лет, и не с кем-нибудь, а с полковником бароном фон Дризеном, командиром его полка. Дризен от дуэли благоразумно отказался, но за всю свою жизнь Федор Толстой убил на дуэлях одиннадцать человек.

В 1803 году Федору Ивановичу Толстому шел двадцать второй год, и он имел репутацию человека порочного: «все то, что люди дурного делали, он делал в десять раз больше»4. У него было полно картежных долгов, да тут еще, по его собственным утверждениям (которые были очень и очень противоречивыми), вскрылась связь с замужней женщиной. Подумав, двоюродные братья решили совершить рокировку: на корабль идет Федор Иванович, а Федор Петрович остается. Резанов согласился; его никто не обманывал, он знал о замене, но вот чего он не знал, так это то, что Федор Иванович Толстой окажется не только психопатом, но и пьяницей. В экспедиции и без него было достаточно сильно пьющих людей, но графу в этом деле, казалось, не было равных. Он начал пить задолго до выхода экспедиции в море и не планировал останавливаться. Толстой и два других офицера «не отказывали себе в удовольствии и пили до глубокой ночи <…> они веселились, смеялись, валяли дурака и шумели. Главным пьянчугой был граф Т.»5.

В первый же день плавания возникли проблемы. «Надежда» была перегружена багажом, который в беспорядке сложили на палубе, и судно стало опасно крениться на правый борт. Резанов и половина «штатских» мучились «морской болезнью». В суматохе, возникшей во время отплытия, бесследно исчезли золотые часы Резанова, золотая табакерка Толстого и трубка Шемелина. Обыск личных вещей всех находящихся на судне (а таковой произвели) ничего не дал. Но… Резанов приказал не осматривать личные вещи японцев, хотя многие считали, что именно они и были причастны к воровству.

Ближе к вечеру все разошлись по своим крохотным каютам, где принялись писать письма и делать записи в дневниках.

Практически каждый член экспедиции вел дневник, в котором описывал свои впечатления, а также споры и разногласия, возникающие на корабле. Некоторые, а именно Крузенштерн, Лисянский, Лангсдорф и Тилесиус, позже опубликовали свои дневниковые записи, дополнив их прекрасными иллюстрациями. Самыми честными (и не лишенными юмора) были дневники четвертого лейтенанта «Надежды» и картографа экспедиции Германа Людвига фон Левенштерна. Он писал по-немецки, иногда вставляя русские и английские слова. В конце XIX века эти дневники отредактировал один из немецких родственников моряка. При редакции исчезли рассказы о том, как офицеры кутили с женщинами в портах, но почему-то был оставлен русский мат, который Левенштерн часто использовал^6. Дневники Левенштерна будут опубликованы только в 2003 году. «Ну что ж, мои дорогие, все те, кому доведется читать эти строки в будущем, – писал лейтенант, – проявите снисходительность к автору этих строк. Я человек страстный и описывал все то, как оно было и чему сам был свидетелем».

Третьего августа корабли прибыли в Копенгаген. Несмотря на первые потери – матрос Усов упал за борт и «стал несчастной жертвой кровожадного Нептуна»7, как выразился иеромонах Гидеон, в устах которого упоминание языческого бога звучит странновато, – все на борту пребывали в бодром расположении духа. Резанов снял самый большой номер в одной из лучших гостиниц города и, видимо, решил развеяться. «Ради любопытства Р. посетил все танцзалы и бордели города, – строчит в дневнике целомудренный Левенштерн после насыщенного событиями дня. – Я не мог отклонить его приглашение вместе пообедать… Р. в «Летних садах» настолько забылся, что с орденом [Св. Анны] на груди помчался за уличными девками, а потом стал залезать на крыши домов. Мы шли за ним, словно нас тянули за волосы…» Тянули или не тянули, но Левенштерн отобедал с Резановым и на следующий день.

Резанов веселился как мог, и его, если верить Левенштерну, нисколько не волновало мнение окружающих. «Из окна своего отеля он не пропускает ни одной девушки на площади, чтобы не послать ей воздушный поцелуй и не прокричать что-нибудь. Еще он громко смеется над своими собственными шутками, – пишет Левенштерн. – Приблизительно около полудня на площади появилась молодая девушка со своим рукоделием (в те годы проститутки часто ходили по улицам, делая вид, что продают рукоделие. – О. М.). Р. позвал ее в номер. Потом Р. добыл девушку для Фридерици, но, так как тот ее не хотел, Его Превосходительство сам ее поцеловал. Ну и дела! Р. думает только о девках, и больше ни о чем».

Разумеется, Резанов ходил не только по борделям. В один из дней в обществе офицеров и иеромонаха Гидеона он посетил королевский дворец, где им был оказан прием. На монаха, кстати, судя по его записям, произвела большое впечатление зеркальная комната: «В удивительно расставленных зеркалах человек видит себя и все вокруг, словно все это находится на огромном от него расстоянии».

Приехавший в город 24 августа Георг фон Лангсдорф без труда нашел шумную русскую компанию, расположившуюся в отеле Sieur Rau. Ему было 29 лет, и он уже успел получить степень доктора в Гёттингенском университете. Кроме медицины (у него был даже опыт работы полковым хирургом в Вест-Индии) Лангсдорф интересовался ботаникой и вел активную переписку с самыми известными учеными-ботаниками. В 1803 году Лангсдорф стал иностранным член-корреспондентом Императорской Академии наук в Петербурге, а уже после экспедиции, в 1812 году, он получит звание экстраординарного академика[53].

Для многих молодых европейцев, особенно тех, кто занимался наукой, служба в России открывала возможность сделать карьеру гораздо быстрее, чем у себя на родине. В этом смысле Лангсдорф не был исключением. Он неоднократно обращался в Петербургскую Академию наук с просьбой дать ему возможность принять участие в русской кругосветной экспедиции, но ему вежливо отказывали. Лангсдорфа это не остановило. Приехав в Копенгаген, он стал умолять Резанова «взять его в качестве платного участника экспедиции». Также он обещал быть личным врачом Резанова. В выпущенных в Лондоне в 1811 году мемуарах Лангсдорфа есть его портрет. Он был худым и угловатым молодым человеком с неглупым выражением лица. Приложив все усилия, он сумел очаровать Резанова и Крузенштерна (Лангсдорф, хотя и был немцем, никак не был связан с капитаном, они никогда не были знакомы и даже не слышали друг о друге). Для просителя нашли крохотную каюту рядом с каютой Шемелина в самом низу.

За время стоянки корабли подготовили к долгому путешествию через Атлантику, вокруг мыса Горн и далее – в Тихий океан. Прежде всего пополнили запасы пресной воды и заново переложили груз в трюме, чтобы избежать опасного крена во время океанских штормов. Резанов не захотел расстаться хотя бы с частью подарков для японцев, зато при его согласии на берегу оставили 300 пудов (то есть почти пять тонн) муки.

Переход через Северное море чуть было не закончился трагедией. Шемелин, проходя с зажженной свечкой около порохового склада, лишь чудом не взорвал корабль, а во время первого сильного шторма обитатели кают-компании «толкались локтями, падали и кричали, переживая то, что им еще раньше не приходилось», – писал Левенштерн. «Они бесконечно стонали и блевали» 8, – безжалостно добавляет он. После одного из штормов, по словам Левенштерна, он наблюдал северное сияние: «Свет поднимался, как столбы огня»9.

В проливе Ла-Манш «Надежду» и «Неву» несколько раз останавливали британские военные корабли, подозревая, что под русским флагом могут идти французские суда. У Крузенштерна, Лисянского, Левенштерна и многих других офицеров была возможность увидеть своих бывших сослуживцев. Капитан фрегата Virginia Беррисфорт, старый знакомый Крузенштерна, предложил Резанову и его свите пересесть на его быстроходный корабль и на нем дойти до Ширнесса, портового города на небольшом острове Шеппи в эстуарии Темзы, оттуда было рукой подать до Лондона. Резанов согласился, так как русские корабли все равно планировали зайти в английскую столицу, а после нее – в Фалмут.

Резанов хотел посетить Лондон, чтобы собрать кое-какую информацию. Он понимал, что строить Русскую Америку ему придется при помощи каторжан, а англичане вот уже пятнадцать лет отправляли преступников в Австралию. Гостя вежливо принял начальник тюрьмы Ньюгейт, где как раз готовили к отправке в бухту Ботани-Бей партию заключенных. Резанова поразила гуманность, с которой англичане обращались с преступниками. В России было совсем по-другому: Резанов сам видел, как в Иркутске каторжанам на морозе поливали ледяной водой бритые головы.

Постепенно разговор перешел на несколько неожиданную тему – начальник тюрьмы стал рассказывать о научном эксперименте, который незадолго до этого провел в его тюрьме итальянский профессор Джованни Алдини, племянник доктора Луиджи Гальвани. Сам Гальвани проверял свои научные гипотезы, пропуская ток через тела обезглавленных преступников в Болонье, а теперь и его племянник проделал то же самое в Лондоне. Он пропустил ток через тело казненного Джорджа Фостера, который утопил свою жену и маленького ребенка в канале. Об этом эксперименте писали в газетах, в частности в Newgate Calendar: «Челюсти казненного задрожали, мускулы лица задергались, и один из глаз открылся». Служащему коллегии хирургов мистеру Пассу, «присутствовавшему во время проведения эксперимента, стало так неприятно, что он вернулся домой и вскоре после этого умер от страха». Электрические машины Гальвани были в то время очень популярны при королевских дворах. Такой машинкой пользовалась, как вы, наверное, помните, Екатерина Великая, бившая током свою прислугу. Самое невероятное, что Резанов купил пару машин Гальвани, чтобы показать сёгуну чудеса европейской техники.

Пока Резанов узнавал то, что ему нужно, в тюрьме, Лангсдорф исследовал «сухую и неплодородную местность Корнуолл», и его поразило, что шахты, в которых добывали олово, а их было довольно много в этих местах, протянулись даже под морским дном.

Офицеры двух кораблей, пока позволяло время, развлекались на балах и приемах.

Резанов вернулся на «Надежду» в карете, загруженной сектантами, табакерками и разного рода мелочами, которые он купил офицерам в качестве подарков. Корабли подняли паруса и снова вышли в море. Предстояло переплыть Бискайский залив и остановиться на Канарских островах.

На оснастке кормы висели огромные мешки с кочанами капусты. На одном из мешков свила гнездо трясогузка, «распевавшая свою невинную песню», но потом ее схватил и раздавил один из японских моряков, что очень расстроило впечатлительного Левенштерна^10. Тилесиус и Фридерици, сдружившись, нашли себе пристанище в одной из шлюпок на палубе, где могли курить, читать и писать, никому не мешая и, главное, где им никто не мешал. По словам Лангсдорфа, в тот период экспедиция являла собой некое подобие плавучего симпозиума платоников: «В составе нашей экспедиции были ученые мужи, направившиеся в путь для сбора знаний, и поэтому мы не скучаем». У Крузенштерна была хорошая библиотека, и он выдавал книги всем желающим. «По утрам мы читали, писали, рисовали, измеряли высоту солнца и высчитывали расстояние до Луны… Такие занятия располагали к умным и полезным разговорам, шуткам и хорошему настроению». «Гражданские», или «штатские», наблюдали за дельфинами, летучими рыбами, акулами, китами и птицами. По вечерам в кают-компании накрывали ужин, и все вели беседы за «пуншем с хорошей едой»11. Устраивали также концерты, в которых «первой скрипкой был Ромберг, Резанов играл на второй скрипке, Тилесиус на контрабасе, Лангсдорф на альте, Фридерици и Хорнер – на флейтах»12.

Команды и пассажиры кораблей наносили друг другу визиты. Иеромонах Гидеон однажды напился с Толстым так, что уснул на палубе. Толстой залил воском его бороду, а когда она прилипла к палубе, наставил на бороде оттисков личной печати капитана, которую украл из каюты Крузенштерна^13. Как только батюшка проснулся, Толстой заявил, что, если тот сломает печати, это будет равнозначно государственной измене. Поверил Гидеон или нет, но ему пришлось отрезать бороду, которая осталась приклеенной к деревянной палубе.

Идиллию нарушали только постоянные стычки между Резановым и Крузенштерном, и эти стычки окружающим становилось все сложнее игнорировать. Как и у многих лютеран-прибалтов, у Крузенштерна было двойственное отношение к тому, что русские захватили Прибалтику. Но это в целом, а в частности он считал, что идея кругосветного путешествия принадлежит исключительно ему одному, и Резанов – совершенно лишний человек на борту. При этом Крузенштерн оставлял за скобками то, что экспедиция была одобрена императором благодаря усилиям Резанова и во многом организована на деньги Российско-Американской компании. Предпочитал он забыть и о том, что одной из главных целей экспедиции было поддержание колонизации Америки.

Противоречия между Резановым и Крузенштерном сводились к тому, что каждый из них якобы получил указания, свидетельствующие о том, что именно он назначен руководителем экспедиции. «Мы отплыли из России с четким пониманием того, что Р. является нашим пассажиром», – писал Левенштерн, полностью поддерживавший своего командира. «Когда Резанов показал грамоту с подписью императора, наш капитан оказался в ситуации, которая принципиально отличалось от той, в которой он отплывал от русских берегов»14. По мнению офицеров, Резанов пытался отнять инициативу у Крузенштерна, «которому принадлежала идея кругосветного путешествия; то есть Резанов отрицал факт того, что признавали во всей Европе». Самым обидным (и непонятным) было то, что Резанов ждал четыре месяца после отплытия из Кронштадта, прежде чем показать документ.

Конфликт становился все острее и совсем уж усугубился, когда корабли подошли к испанским Канарским островам. Крузенштерн хотел сделать остановку на Тенерифе, но Резанов настаивал на том, чтобы зайти на остров Мадейра, принадлежащий Португалии.

Левенштерн так описывает разговор Резанова с Крузенштерном.

«Резанов: «А почему ты не хочешь зайти на Мадейру? Я должен знать, чтобы объяснить это императору».

Крузенштерн: «Просто потому, что я считаю, что так будет лучше. Между прочим, императору совершенно все равно, где мы остановимся – на Мадейре или на Тенерифах».

Резанов ничего не ответил».

Позиция Крузенштерна ввела Резанова в подавленное и раздраженное состояние, что не замедлило сказаться. «Р. ведет себя грубо по отношению к собственным соотечественникам и очень прилично по отношению к иностранцам, – писал Левенштерн. – Я не представляю, как мы сможем долго находиться вместе с ним на борту. Он часто грубит, ведет себя необдуманно и закатывает сцены»15.

На Тенерифе все отдохнули от клаустрофобии кают-компании. Это была последняя остановка в Старом Свете. Город всем понравился, он был чистым и приятным. Лангсдорф собрал семена герани, чтобы выращивать эти цветы на Камчатке, а Резанов с Фридерици проводили время «в поисках женщин и кутежа»16. Русским не понравилось недружелюбное отношение испанцев. Местные рыбаки украли шлюпку с «Надежды», которая была оставлена без присмотра на берегу, а с Левенштерна местные женщины взяли четыре доллара и двадцать пять центов за стирку грязного белья. «Судя по всему, Тенерифы являются для Испании тем же самым, что и Сибирь для России, – писал Левенштерн. – Здесь больше проходимцев, чем в материковой Испании».

Офицеров хорошо принимали «кокетки самого высшего разряда» в салоне миссис Армстронг. Лисянскому очень понравилась англичанка, владелица заведения, вокруг которой «он ходил кругами, как кот вокруг миски с молоком» (все тот же Левенштерн). В честь русских был дан бал, и лейтенант Федор Ромберг играл шотландские танцы на испанской гитаре, а «тамошние музыканты были ужасными». Дамы заразились «кокетством хозяйки бала» и танцевали «очень вызывающе». Бедный Мориц Коцебу влюбился в некую Дельфину Кюве и даже хотел сбежать ради нее с корабля, но Левенштерн его отговорил. Когда корабли отплывали из гавани, Мориц забрался на мачту, чтобы еще раз взглянуть на свою возлюбленную^17.

После Тенерифе противоречия между Резановым и Крузенштерном обострились с новой силой, и настроение в кают-компании стало взрывоопасным. Доктор Еспенберг считал, что кофе слишком слабый, а чай – слишком крепкий, и раздражал всех присутствующих тем, что брился за завтраком и появлялся на палубе в халате. Ветер исчез, и «Надежда» дрейфовала. Стояла жара. От жары и влажности сидеть в каютах стало невыносимо, как и находиться на палубе, и все предпочитали проводить день в кают-компании. Резанов вслух учил японские глаголы, Фридерици рисовал карту испанских островов, Бринкин вслух читал книги на латыни, доктор Еспенберг обучал молодых братьев Коцебу арифметике, Беллинсгаузен делал зарисовки кораблей, Ромберг играл на скрипке, а Курляндцев «тупо смотрел на происходящее, облокотившись на стену»18. А Левенштерн сидел в своей душной каюте и писал: «Только на корабле люди могут начать так сильно враждовать друг с другом. Малейшее неудовольствие принимает чудовищные размеры <…> когда люди теряют доверие друг к другу, ссора может произойти в любой момент»19.

Увы, происходили не только ссоры… Маленькая собачка, которую Ромберг купил в Копенгагене, подружилась с кошкой, жившей у матросов «Надежды», и вся команда получала удовольствие, наблюдая за тем, как животные играют. «Они играли так смешно, что офицеры становились в круг, смотрели и получали большое удовольствие». Жара была невыносима для собаки, и она начала, не переставая, жалобно скулить. Крузенштерн приказал выбросить ее за борт, чем едва ли не до слез расстроил ее хозяина. Как пишет Левенштерн, кошка тоже была расстроена: «Она постоянно ищет по всему кораблю своего друга и грустно мяукает»20.

Случился и еще один казус: одна из находившихся в трюме свиней вырвалась из клетки и бросилась за борт. Обнаружив, что свиньи умеют плавать, Крузенштерн приказал бросить всех свиней за борт, чтобы те «охладились». Визг свиней и то, что они изгадили всю палубу, «могло бы любого свести с ума». Курам, которых держали в клетках на палубе, тоже не повезло. По описаниям Лангсдорфа, они ослепли от жары и морской соли.

Крузенштерн настаивал на том, чтобы офицеры появлялись для приема пищи в форме и однажды сделал замечание Толстому, который пришел на ужин в рубашке. «Возможно, привычка ходить в русскую баню помогает Крузенштерну спокойно переносить жару»21, – отметил в своем дневнике Лангсдорф.

На кораблях отметили пересечение экватора. В качестве Нептуна выступил матрос Курганов, одетый в тулуп и с гарпуном в руках (трезубца на кораблях не нашлось). Потный Нептун облил членов команды морской водой. Резанов произнес патриотическую речь о том, что российский флаг впервые оказался в Южном полушарии, и подарил каждому члену экспедиции по одному испанскому доллару. Потом качали на руках Крузенштерна, а за ним и Резанова, и дали несколько залпов в воздух. «Все отлично повеселились, Резанов напился… Все были пьяны, за исключением «Надежды»22.

В начале ноября корабли были у берегов Бразилии. Шли проливные дожди, и «от влаги все стало гнить, покрываться плесенью и портиться. Как только выглядывало солнце, все вытаскивали на палубу и развешивали на снастях одежду и постельное белье», – писал Левенштерн, который, по-видимому, был аккуратистом. Разногласия между Резановым и Крузенштерном возобновились с новой силой после того, как посол «заметил за столом, что руководителем экспедиции является он. Все встали и, не сказав ни слова, вышли из кают-компании»23. Левенштерн под словом «все» наверняка имел в виду только офицеров, потому что свита Резанова по идее должна была остаться.

Резанов, однако, не сдался – собрав офицеров на палубе, он зачитал им имевшуюся у него бумагу. «Наверное, ему хотелось дать нам понять, что он очень важная персона, – сухо отмечает Левенштерн. – Этот русский Пинетти (известный в то время фокусник. – О. М.) сообщил конфиденциально некоторым из нас, что пожаловался на Крузенштерна императору, отправив письмо из Тенерифов. Кроме этого, он недоволен, что по мере удаления от Европы ему выказывают все меньше и меньше уважения… Он перестал выходить из каюты и показывается на глаза все реже и реже»24.

Резанов действительно все больше времени проводил в одиночестве, составляя доносы Александру и своим влиятельным друзьям в Петербурге. Через некоторое время это занятие примет состояние, близкое к маниакальному. Человек, который с успехом строил карьеру при трех императорах, позволил разгуляться эмоциям.

Приблизительно в сорока восьми милях от побережья Бразилии «Надежда» попала в облако бабочек, их было столько, что они заняли чуть ли не каждый сантиметр на палубе. Настоящее чудо, которое описали, наверное, все участники экспедиции.

Корабли вошли в бухту Сантус и двинулись вдоль берега. Вскоре к ним выслали лодку с португальскими таможенными служащими и лоцманом. Лоцман помог провести «Надежду» и «Неву» к стоянке напротив форта Санта-Крус, расположенного в 750 километрах южнее Рио-де-Жанейро и в восемнадцати километрах от города Носса-Сеньора-до-Дестерро (Nossa Senhora do Desterro)[54].

Резанов попытался наказать Толстого за все его «глупые шутки», свидетельствовавшие об отсутствии уважения, и запретил ему сходить на берег. А Крузенштерн – разрешил, подчеркнув, что командует здесь он. «Если ты так себя ведешь, то смолчишь, если меня и по лицу ударят», – зло сказал Резанов Толстому, садясь в шлюпку. На берегу Резанов остановился в доме губернатора, который любезно пригласил к себе «русского посланника».

Команда занялась пополнением воды и провианта. Из трюма выбросили часть бочек с солониной, квашеной капустой и свеклой, чтобы освободить место для лимонов, апельсинов и ананасов. Для улучшения остойчивости корабля с бортов сняли пушки и погрузили в трюм. Подумали также о гигиене – все белье прокипятили в чанах с щелоком и мылом.

Резанов и Крузенштерн отправили в Петербург письма с взаимными жалобами. «Бог ты мой, император, должно быть, очень удивится огромному количеству петиций из Бразилии! – иронично заметил Левенштерн. – Капитан просит защиты и справедливости. Р. не делает секрета из того, что собирается всем нам устроить неприятности. Черт бы его побрал!»25

Резанов писал не только императору, и его послания действительно странные, намеков в них больше, чем реальных фактов. «Я стыжусь повторять здесь то, что выносить уже я решился», – говорится в письме морскому министру Павлу Чичагову, при этом Резанов не объясняет, что он имеет в виду. Сплошные назидания: «По крайней мере, из сего зла может произойти та польза, что перед лучшим образом предохранять каждого от неприятностей, ибо без чиноначалия нигде ничего устроено быть не может»26. И тем более не понятно, каких действий Резанов ожидал от своих адресатов, учитывая, что «Надежда» была далеко в море. Думаю, это можно сравнить с сигналом SOS, который с промежутком в несколько месяцев посылал сломанный спутник на орбите и сигнал которого принимал озадаченный Петербург.

«Каждый день Р. находит новый повод для того, чтобы разозлить капитана»27, – пишет Левенштерн и добавляет, что Крузенштерн обрывает любую фразу Резанова, когда тот к нему обращается. И вот это безжалостное: «Все мы ненавидим Р.»28.

Крузенштерн, насколько известно, отправил письма одинакового содержания Александру I, Чичагову, Румянцеву и другим сановникам. В прилагавшейся к каждому письму записке капитан объяснил, что он был вынужден продублировать корреспонденцию, чтобы «Резанов не смог перехватить его письма». А Федор Толстой, чтобы защититься от нападок Резанова, попросил офицеров корабля письменно засвидетельствовать, что его, Толстого, поведение во время экспедиции было идеальным, ну, или близким к этому. Так как Резанов практически не упоминает Толстого в своих посланиях в столицу, эти его действия были излишними, но не исключено, Резанов устно угрожал Толстому доносительством.

Впрочем, у большинства офицеров на берегу нашлись занятия более интересные, чем наблюдать за тем, как развивается ссора Резанова и Крузенштерна. Лангсдорф, позабыв обо всем на свете, занимался ловлей бабочек и насекомых. Местные жители тоже вызывали большой интерес. «Они танцуют, смеются, шутят, поют и играют, – описывает Лангсдорф свои впечатления. – Женщины здесь очень недурны, а в среде высшего класса мы встречали некоторых, которые с полным правом считались бы в Европе настоящими красавицами… Они хорошо сложены и имеют темный цвет кожи, у них черные густые волосы и глаза, полные огня»29. Русские были очень рады тому, что «даже самые пустячные подарки европейского производства: ленты, безделушки, сережки, – все это принимается с большой благодарностью»30. Фридерици копировал поведение местных ловеласов, которые наполняли водой слепленный из воска шар, как бы случайно разбивали его о грудь молодой дамы на улице, после чего вытирали ей грудь платком и знакомились.

Лангсдорф с удовольствием наблюдал танцы черных рабов, «несмотря на довольно неприятный запах негров, которых запирают в небольших пространствах, и они все время потеют. <…> Танцуют они, подпрыгивая… Их главарь стоял как герой в окружении своих вассалов. На его голове было украшение из перьев и золотой бумаги, а тело украшали стеклянные бусы, браслеты и звезды, вырезанные из серебряной и золотой бумаги». Лангсдорф также побывал на рынке рабов и видел, как «несчастные и беспомощные, практически голые существа лежат на улице», выставленные на продажу за сто или сто пятьдесят долларов, что было «раз в пятьдесят дороже стоимости молодого бычка». Это зрелище привело Лангсдорфа в угнетенное состояние, но уже на следующий день он познакомился с местным любителем бабочек и насекомых сеньором Маттео Калидейро, и они вдвоем отправились ловить большой сетью «бабочек размером с птицу»31.

Лангсдорфу настолько понравилась Бразилия, что в 1812 году он вернется сюда, выхлопотав для себя назначение на должность генерального консула в Рио-де-Жанейро. Он купит дом и будет приглашать к себе иностранных ученых, а также инициирует комплексное изучение флоры и фауны Южной Америки и ее жителей[55].

Члены экспедиции отметили католическое Рождество и Новый год пиром, на котором ели манго с ананасами. Потом, через тринадцать дней, справили и православное Рождество.

На «Неве» во время стоянки проводили ремонтные работы, в том числе пришлось поменять фок-мачту. Левенштерн не сомневался в том, что Лисянский специально дотянул до Бразилии, чтобы избежать вопросов о том, почему корабли обошлись так дорого. «Лисянский совершенно точно нагрел руки на покупке кораблей, – писал Левенштерн, – ведь он утверждал, что они были куплены в идеальном состоянии»32.

На «Надежде» тоже произошли кое-какие изменения. Как вы помните, Крузенштерн заступился за Толстого, которого Резанов хотел наказать, а теперь выпал случай проявить принципиальность Резанову. За несущественную провинность Крузенштерн запретил художнику экспедиции Курляндцеву (члену посольства, а не команды) появляться в кают-компании. Резанов гневно выразил свое несогласие, и Крузенштерн приказал плотникам построить посредине кают-компании деревянную стенку: в одной стороне сидели офицеры, в другой – члены посольства. Сделано это было в отсутствие Резанова. «Он очень удивится, когда вернется на корабль»33, – злорадно писал Левенштерн.

Любопытно, что ни Левенштерн, ни кто-либо другой не описал реакции Резанова, когда тот после двух месяцев пребывания на суше открыл дверь кают-компании. Впрочем, не сложно догадаться, что он почувствовал и что сказал.

В трюм загрузили десятки коробок с бабочками и насекомыми, пойманными Лангсдорфом, а в каютах поселились животные, которых приобрели члены команды. В том числе два енота, зеленый попугай, умевший произносить слово «Дурак!» (попугай принадлежал шутнику Левенштерну), и купленная Толстым обезьянка.

В состоянии необъявленной войны два командира «Надежды» выпили по рюмке рома, каждый в своей половине кают-компании, разделенной перегородкой из трехсантиметрового английского дуба. Корабли подняли якоря и поплыли на юг, в самые опасные воды Мирового океана.

11. От мыса Горн до Гавайских островов

Ад – это другие.

Ж.-П. Сартр. «Нет выхода»

Резанову я обязан тем, что мне пришлось пережить много грустных дней из-за его ненависти, бесчисленных обманов, ругани, а также несправедливого и деспотичного контроля. Он злоупотребил своей властью и доверием монарха.

Вильгельм Тилесиус6 октября 1805 г.1

«Надежда» плыла в сторону самых холодных и опасных широт на нашей планете. Представьте: деревянный корабль, длина которого составляла три длины современных английских автобусов, и шестьдесят человек, большинство из которых не скрывали к Резанову своей неприязни. Резанов не знал, как выйти из этой ситуации. Он был дворянином и большую часть жизни провел в столице. У него были определенные устремления, и он знал, что для достижения своих целей люди готовы плести интриги и даже предавать. Он был опытным политиком, человеком, умевшим льстить, подкупать, запугивать, уговаривать, использовать амбиции и страхи других людей, чтобы добиться своего. Он умел выживать в мире, где вся власть сосредоточена в руках монарха. Однако в открытом море все было по-другому. Было бессмысленно ссылаться на покровительство государя и тем более надеяться, что это тебе поможет. Команда и офицеры были преданы только одному человеку, и этим человеком оказался не Резанов, а капитан Крузенштерн. Офицеры не общались с Резановым в кают-компании и уходили, как только Резанов появлялся на палубе. «Море в районе мыса Горн очень холодное, но наше отношение к Р. еще холоднее»2, – писал Левенштерн. История сохранила рисунок, сделанный Левенштерном: тепло одетый Резанов одиноко стоит на юте корабля. На нем меховая шапка, свободные штаны, высокие сапоги, а камзол расстегнут. Резанову было сложно пережить, что его игнорируют. «Р. ходит по кораблю, опустив голову, как провинившаяся собака»3.

Крузенштерн принял решение не делать стоянки в Чили, а плыть прямо до Сандвичевых островов (так в то время называли Гавайи). Скорее всего капитан не хотел останавливаться, чтобы не дать Резанову возможность отправить по почте очередную пачку кляузных писем. Офицеры часто обсуждали то, что Резанов плохо переносит шторм. «Я понимаю, что это с моей стороны очень безответственно, но все равно надеюсь на то, что в районе мыса Горн будет большой шторм»4, – писал Левенштерн.

Четвертого февраля во время сильного шторма «Нева» ударилась днищем о кита. Удар был таким сильным, что Лисянский подумал, будто судно попало на скалы. Кит при ударе, скорее всего погиб. Лангсдорф, находившейся на «Надежде», писал, что китовый жир распространился по поверхности воды на площади нескольких десятков метров, и размышлял об «идеях доктора Бенджамина Франклина о том, что волнение воды и волны можно погасить, вылив на поверхность воды масло»5.

Однако сильных бурь в районе мыса Горн, за которым заканчивалась Атлантика и начинался Тихий океан, все-таки не было. При попутном ветре «Надежда» неслась по волнам со скоростью девяти узлов в час. Единственным существенным происшествием (кроме столкновения с китом) стало то, что оставленный на палубе попугай Левенштерна примерз лапами к канату, на котором сидел.

За три месяца пути до Гавайев на корабле возник ощутимый недостаток питьевой воды и еды. Офицеры корабля обвиняли в этом Резанова, хотя отнюдь не он, а Крузенштерн отказался зайти в один из чилийских портов. «Холода, постоянное напряжение и другие неудобства превратили наше путешествие в бесконечную муку, – писал Левенштерн. – Я, как и все остальные, с содроганием думаю о том, что нам придется провести три года в компании этого человека и его людей»6.

И то сказать… Лангсдорф, который всегда вел себя корректно и вежливо, страшно поругался со своим коллегой-ученым Тилесиусом. А все дело в том, что Лангсдорф отказался показать коллеге рисунок необычной медузы, которую он всю ночь пытался поймать при помощи сети, сделанной из шелкового чулка.

Резанов чувствовал себя неважно и несколько недель не выходил из своей каюты. «Все разговоры, которые в такой ситуации могут сделать жизнь приятнее, стихли и совершенно исчезли… Атмосфера на корабле напряженная»7. Не унывал только «этот испорченный»8 Толстой. В Бразилии Толстой купил обезьянку, которая в один прекрасный день сбежала, забралась в кают-компанию и залила чернилами карты и бумаги капитана. Хозяина отправили поймать шкодливое животное, и обезьянка сильно укусила его за руку; в раздражении граф так сильно ее ударил, что покалечил, и бедное животное пришлось выбросить за борт.

Двадцатого апреля члены экспедиции увидели землю. «Это были каменистые склоны без растительности. Казалось, что пики гор выжжены огнем». Согласно английским картам, эти острова назывались Нуку-Хива, по названию самого большого острова. В наши дни они называются Маркизскими и являются частью Французской Полинезии. Крузенштерн приказал вытащить из трюма сундуки с безделушками для туземцев и на всякий случай пушку. Пушку установили и зарядили картечью, матросам раздали ружья. Но вместо множества пирог к кораблям от берега подплыла только одна.

«Все мы очень удивились тому, что вместо жителя Южных морей перед нами предстал европеец, – писал Лангсдорф, – одетый по фасону этих островов только в набедренную повязку»9. Европеец приветствовал всех на английском языке. Он назвался Робертсом и сообщил, что вскоре на корабли прибудет король островов по имени Катенуа. (Мемуары Эдварда Робертса были опубликованы в 1974 году. Робертс сбежал с английского китобойного судна в 1798 году и жил на одном из островов до 1806 года. Потом он добрался до Индии, где умер в полной бедности в 1832 году.) Робертс подал аборигенам сигнал о том, что корабли прибыли с дружественными намерениями, и вскоре к ним приблизилась пирога, в которой сидел король со своими братьями. Он оказался «высоким, здоровым человеком, тело которого было полностью покрыто татуировками. Как и все остальные, он был совершенно голым, поэтому было сложно отличить его от других людей»10. Местные мужчины брили голову, оставляя только два пучка волос над ушами, отчего выглядели так, словно у них на голове растут рога. Левенштерн писал, что островитяне были «настолько красивыми людьми, что каждый дикарь мог бы выступить моделью Аполлона Бельведерского»11.

Король и его свита проворно залезли на борт «Надежды», где их приветствовали Резанов, Крузенштерн и офицеры в парадной форме[56]. С королем прибыл и другой европеец – француз Жан-Иосиф Кабри, проходимец, тело которого было полностью покрыто татуировками и который, как казалось, совершенно забыл французский язык. Королю подарили немного гвоздей, несколько ножей и отрез красной ткани. В ответ на дары Катенуа обещал русским свиней, крабов и рыбу (переводил разговор Робертс). Судя по всему, король был очень доволен полученными подарками, прыгнул за борт и поплыл к берегу, держа полученные дары в зубах и над головой^12.

Увидев, что встреча прошла хорошо и пришельцев можно не бояться, подданные короля также решили познакомиться. «Это было потрясающее зрелище: косяк черных голов на поверхности воды… около ста мужчин, женщин, мальчиков и девочек, плывших по направлению к нашим кораблям. В руках у них были кокосы, бананы и плоды хлебного дерева, которые они хотели продать. Невозможно описать крики, радость и смех этих людей… стоял шум и гам, которых я не слышал даже на самых больших ярмарках»13. Можно не сомневаться, что все члены команды были очень обрадованы тем, что «женщины проворно забирались на корабль совершенно голыми. Только несколько листьев закрывали причинные места. Козлы, учуяв запах свежих листьев, быстро их съели, сняв с женщин покровы»14. Судя по всему, Левенштерн козыряет шуткой, которая была распространена среди моряков, плававших в то время в Южных морях. Например, историю о том, как козлы съедают набедренные повязки и юбки женщин, сделанные из листьев, можно прочитать в воспоминаниях миссионера Уилсона, а также у других.

Далее Левенштерн пишет о том, что «женщины жестами дали понять, что предлагают нам свои прелести… мужчины-дикари не стали ревновать. Напротив, казалось, что мужчины польщены тем, что их жены, дочери или сестры привлекают наше внимание»15. Обратите внимание на то, что Левенштерн использует местоимение «наше». Воспользовались ли русские щедрым приемом, который оказывали им эти «дикие и разнузданные девушки»16, некоторым из которых было не более одиннадцати лет? В опубликованной версии дневника Левенштерн целомудренно пишет: «Богиня темноты раскинула полотно ночи, которая скрыла все то, что могло произойти». Может быть, и так, но может, рука потомка-редактора просто вырезала несколько страниц^17.

На следующее утро «наши новые Венеры спрыгнули с борта корабля и поплыли к берегу с подарками в виде бутылок, рваных тряпочек и осколков битой посуды… Один матрос оторвал подкладку своих штанов и завязал ее вокруг шеи своей возлюбленной, которая выглядела такой гордой, словно спешащий домой рыцарь, которого наградили новым орденом, и думающей: Honi soit qui mal y pense[57]»18. У аборигенов острова не было одежды, а следовательно, и карманов, поэтому все ценные предметы они носили во рту. Некоторые отчаянные матросы последовали за женщинами и тоже прыгнули в воду – «для того чтобы попробовать, можно ли заниматься этим в воде»19. Без всякого сомнения, сексом можно заниматься и в воде, особенно если опираешься ногами на натянутую якорную цепь.

На борту корабля в один из дней дали обед в честь короля. Оказалось, что якобы забывший свой родной французский Кабри – член королевской семьи, потому что он был женат на одной из дочерей правителя островов. Брат короля по имени Мухау удивил всех присутствующих тем, что костяшками ладони сделал дырку в кокосовом орехе, выпил его содержимое, после чего раздавил кокос между коленями. Один абориген из свиты короля (Тилесиус скрупулезно измерил его рост: 203 сантиметра, а расстояние от пупка до промежности, где начинаются ноги, составило двадцать семь сантиметров) удивил русских тем, что забрался на самую высокую мачту и прыгнул в море «бомбочкой», поджав колени к подбородку.

Тату-мастером туземцев оказалась очень старая женщина. Она приплыла на корабль, держа в зубах свои инструменты, и принялась делать морякам татуировки в обмен на кусочки материи и гвозди. Работала она перьями птиц и черно-серой краской, сделанной на основе золы. Ее услуги пользовались популярностью, несмотря на то что «если она сошьет костюм небрежно и испортит ткань, то одежду придется так и носить всю жизнь, с теми погрешностями, что на ней есть»20. Даже Крузенштерн сделал себе татуировку, правда, история умалчивает о том, где и какую именно.

Жизнелюб Федор Толстой, естественно, сделал себе массу татуировок: и на спине, и на груди, и на руках. По возвращении в Россию он неоднократно демонстрировал в обществе, что ему «набили». Особенно ему нравилось показывать свои татуировки молодым дамам. Родственница Толстого Мария Каменская вспоминает, как однажды в 1842 году во время обеда граф снял запонки, скинул рубашку и напряг мышцы торса. «Все присутствующие поднялись со своих мест и пристально смотрели. Торс графа был полностью покрыт татуировками. На его груди внутри сине-красного круга была изображена похожая на попугая большая птица… Дамы долго вздыхали, охали и интересовались: «Граф, скажите, вам было больно, когда дикари делали эти рисунки?»

Толстой вообще рассказывал много небылиц о своем пребывании в Южных морях. Кроме всего прочего, он утверждал, что его чуть не съели, но в этот момент на туземцев напало враждебное им племя и освободило его. В новом племени на Толстого молились, как на идола, потому что у него были «красивые белые ноги»21. В этом рассказе справедливо только то, что местные племена действительно иногда ели убитых в битвах тела врагов. Толстой также утверждал, что Крузенштерн оставил его на островах одного и ему пришлось самому добираться до тлинкитов на Аляске, где он, одетый в форму гвардейца Преображенского полка, ходил на охоту. Во время званых обедов в Петербурге Толстой вещал обомлевшим слушателям о том, что он «навострился убивать гарпуном так же хорошо, как саблей и шпагой» и что туземцы «умоляли его стать их царем». Также он утверждал, что королева Таити Помаре является его дочерью, хотя он никогда и в помине не был на Таити. На самом деле граф побывал в Южных морях лишь на одном острове в группе Маркизских островов. Он благополучно доплыл на «Надежде» до Камчатки, где Крузенштерн с позором выгнал его из состава экспедиции, и граф направился в Петербург по суше. Но за свое путешествие он получил прозвище Американец.

Резанов не участвовал в общем веселье. Судя по всему, у него был сильнейший нервный срыв после того, как ему несколько месяцев пришлось провести в недружественной атмосфере, где единственными его союзниками оказались лицемеры и прихлебатели из его собственной свиты. Левенштерн, являвшийся, правда, одним из заклятых врагов Резанова, пишет даже не о срыве, а о психическом расстройстве. Срыв случился незадолго после того, как к «Надежде» 11 мая подошла «Нева». Между Резановым и Крузенштерном возник спор о приобретении кораллов. Крузенштерн категорически запретил приобретать что-либо до тех пор, пока трюмы кораблей не будут заполнены мясом и овощами. Решение было здравым, потому что, если бы члены команды начали приобретать у туземцев всякие диковины, то это неизбежно привело бы к тому, что цены на действительно нужное изменились бы в сторону, невыгодную русским. Однако Резанов стал утверждать, что у него есть указания Академии наук приобрести максимально большое количество образцов местной флоры и фауны.

Во время вспыхнувшей, в общем-то, по пустячному поводу перебранки «Резанов превысил свои полномочия, данные ему государем, и те, на которые он имел право по своему положению и рангу, – пишет Левенштерн. – Он начал открыто угрожать, глумиться и ругаться, обвиняя капитана в разных прегрешениях и публично заявляя, что со всем этим разберется… Никто не может себе позволить позорить капитана перед лицом его команды».

Крузенштерн вызвал на «Надежду» Лисянского, и тут Резанов совсем потерял чувство такта. Лисянский собрал офицеров обоих кораблей в кают-компании «Надежды» и заявил, что «Его Превосходительство камергер при людях заявил мне, что я веду себя как ребенок, и поэтому меня разжалуют из капитанов в простые матросы. В этой ситуации я не могу продолжать командовать кораблем»22. Ратманов предложил «считать Резановова сумасшедшим и запереть в каюте». Попросили привести посла из его каюты. Резанов был «белым в лице; в его руках был императорский указ». Он еще раз зачитал текст драгоценного для него документа, но зачитал с лестницы, начинающейся от входа в кают-компанию, а внутрь так и не зашел. Угроза посадить его под арест произвела на Резанова сильнейшее впечатление, что следует из писем, которые он потом написал в Петербурге.

Ни одна из сторон не собиралась идти на уступки. Офицеры корабля удостоверились в том, что на указе действительно стоит подпись императора, и все, за исключением второго лейтенанта «Надежды» Головачева и помощника капитана Каменьщикова, тут же заявили, что ни за что не присоединились бы к экспедиции, если бы знали, что руководить ею будет Резанов. Наверняка два упомянутых офицера поддержали Резанова исключительно из соображений возможной для себя выгоды. Дело в том, что Резанов планировал передать один из кораблей (скорее всего, «Неву») Александру Баранову, правителю русских поселений, для охраны Кадьяка. На самом деле не понятно, как именно Резанов собирался осуществить передачу, потому что и «Надежда», и «Нева» находились под общим командованием Крузенштерна и на кораблях развевался Андреевский флаг, являющийся флагом военно-морских сил империи. Можно предположить, что Резанов обещал Головачеву и Каменьщикову повышение и/или пост капитана «Невы», если они его поддержат. Надо сказать, что судьба этих офицеров в дальнейшем сложится не лучшим образом.

От берегов Нуку-Хивы русские корабли отошли 18 мая. Жан Кабри поднялся на борт, чтобы попрощаться, и тут случилось неожиданное. Буря, которая начиналась, отнесла корабль от берега, и Кабри не смог вернуться на остров, где его ждали жена и дети. «Однако он вскоре смирился со своей судьбой и оказался очень полезным матросом, – пишет Лангсдорф. – Если же говорить обо всем остальном, то он был абсолютно mauvais sujet[58], потому что постоянно строил планы о том, чтобы украсть или как кого-нибудь обмануть, и очень активно эти планы осуществлял»23. По словам Левенштерна, «только мерзкий характер и пара вульгарных баллад, которые он знает, напоминали о том, что он француз»24. Кабри высадили на Камчатке, и он вместе с Толстым отправился в Петербург. В 1806 году Кабри учил молодых кадетов в Кронштадте плавать. Потом он уехал в Бретань, где нанялся в цирк и выступал с номером, во время которого демонстрировал свои татуировки. Умер Кабри в 1818 году, и была такая идея сохранить его кожу с татуировками для антропологического музея в Париже, но денег на нее не собрали, и Кабри был похоронен в безымянной могиле для нищих.

Седьмого июня на горизонте показался крупнейший из Сандвичевых островов – Гавайи. Этот остров был открыт в 1778 году капитаном Куком, и именно там через год его и убили. В начале XIX века Гавайи стали очень популярными, и туда часто заходили корабли из Европы и Америки. В 1795 году король Камехамеха возглавил отряд из 10 000 воинов на 960 пирогах и покорил большую часть Сандвичевых островов. К моменту прибытия русской экспедиции Камехамеха стал влиятельным и богатым, зарабатывая на обеспечении провиантом кораблей, которые шли на север Тихого океана в поисках пушного зверя и китов. Король приобрел пятнадцать построенных в Европе и Америке бригов, которые часто бывали на Ситке, расположенной на расстоянии более 4000 километров к северо-востоку от Сандвичевых (Гавайских) островов. На Ситке гавайцы обменивались подарками с правителем российских колоний Барановым. «Имя Баранова известно по всему Тихому океану», – с удовлетворением писал Резанов.

В момент прибытия экспедиции Крузенштерна Камехамеха вел военную кампанию против жителей острова Кауаи, на котором через несколько лет русским будет суждено основать колонию, которая, правда, долго не просуществовала. На берегу кто-то из команды встретил двух сбежавших с английских кораблей матросов – мистера Дейви и мистера Янга, которые здесь, на Гавайях, были советниками короля. Они сообщили плохие новости о том, что в ноябре 1802 года русский форт Архангела Михаила (Михайловская крепость), расположенный на Ситке, захватили и сожгли тлинкиты. Гарнизон был перебит, а тех, кто уцелел, увели в рабство. Нескольких оставшихся в живых американские корабли взяли на борт и отвезли на Кадьяк.

Резанова, конечно же, расстроило известие, что самое южное поселение, организованное компанией, имеющее к тому же стратегическое значение, постигла столь плачевная участь. Он написал письмо Баранову, приказав ему вернуть форт и жестоко отомстить тлинкитам. План был следующим: Лисянский на «Неве» (а этот корабль полностью оплатила Российско-Американская компания) отправится на Кадьяк, чтобы доставить туда продукты и забрать меха. Однако было очевидно, что четырнадцать пушек «Невы» нужны для того, чтобы снова захватить форт. Тридцать первого мая Лисянский на «Неве» отправился на Ситку (этот остров так называли тлинкиты, а Лисянский позже назовет его островом Баранова), предварительно договорившись о том, что встретится с «Надеждой» (и Резановым, который на ней остался) в конце лета на Камчатке.

Пока в трюм «Надежды» грузили свиней, фрукты и сахар, Лангсдорф наблюдал за местным населением. По его словам, жители острова были «грязными, среднего и невысокого роста и не очень красивого телосложения… все покрытые порезами и язвами. У многих отсутствовали передние зубы». Тем не менее члены команды были весьма и весьма разочарованы, когда Крузенштерн приказал своему первому помощнику отогнать пушечным залпом в воздух полуголых женщин, приближавшихся к кораблю на пирогах.

Несмотря на неприятные новости о потере Михайловской крепости, короткое пребывание Резанова на Гавайях прошло не без некоторых радостных моментов. Ему, как и Лангсдорфу, очень понравилась красивая местная природа. «Березовые леса и поросшие густой травой холмы так похожи на европейские, что кажется, будто находишься в родной стране»25, – писал Лангсдорф после долгой прогулки, которую они совершили с Резановым в глубь острова. Точно так же, как и в свое время Баранову, Резанову пришла в голову мысль о том, что проблемы с продуктами в Русской Америке можно решить при помощи Гавайев, где было развито сельское хозяйство. «Экспорт с острова может решить проблему с сахаром во всей Сибири»26, – приводит слова Резанова Лангсдорф.

Дальнейший переход «Надежды» по северной части Тихого океана был настоящим кошмаром. Свежая еда с Гавайев быстро закончилась. Подошли к концу корабельные запасы горчицы (антисептика), но что еще хуже – крепкого алкоголя. Крузенштерн еще на Гавайях грозился оставить Толстого из-за его хронического пьянства и нежелания подчиняться приказам, но все-таки взял его с собой. В море у графа начались эмоциональные срывы. «Он говорит, что убьет Резанова, подожжет «Надежду» и тому подобное», – пишет Левенштерн. Психика Толстого настолько сдала, что на Камчатке Крузенштерн приказал ему взять отпуск по болезни, и с этим отпустил.

Судя по всему, психическое состояние самого Резанова было не лучше. До прибытия на Камчатку 3 июля он практически не появлялся на палубе и тем более не заходил в кают-компанию. Все это время Резанов сидел в своей каюте и пил. Он появился на палубе при полном параде только в день прибытия в Петропавловскую Гавань, где гарнизон встретил корабль салютом из семи пушек^27.

Находившийся на самых дальних границах империи город оказался в плачевном состоянии. Камчатка, как известно, полуостров, то есть соединена с материком, однако было полное ощущение, что в эти края не ведет ни одна дорога. Даже в наши дни жители Камчатки иногда называют остальную Россию «материком», а в начале XIX века это была абсолютная глушь. Курящиеся вулканы, сопки и пляжи, покрытые черным песком… На берегах Авачинской бухты стояло не более тридцати деревянных домов. Солдаты местного гарнизона (примерно 150 человек) жили в бараках, небольшой домик занимал командир гарнизона. Стоял также дом правителя Камчатской области Кошелева, который чаще всего пустовал, поскольку Кошелев жил в Верхнекамчатске. Казакам (пара десятков) разрешалось селиться семьями. Кроме этого, в городе проживали несколько сотрудников Российско-Американской компании. На берегу торчали сараи, в которых солили и вялили рыбу, в городе имелась тюрьма и строилась (на момент прибытия экспедиции) церковь. Город «окружали леса и болота, а сразу за ним росла трава почти в человеческий рост»28. В окрестностях города бегали стаи собак – ездовых лаек, которых на летнее время выпускали, чтобы они сами добывали себе пропитание.

В 1799 году император Павел I отправил на Камчатку 800 солдат, чем чуть не уничтожил экологическую систему полуострова. Солдаты – «грязные, глупые и ничего не понимающие в сельском хозяйстве… высосали из Камчатки все, что смогли, положив начало дальнейшей физической и моральной деградации»29, – писал Лангсдорф. Левенштерн, оставив свойственную ему иронию, добавляет мрачных красок: «Местное население вымирает от ветряной оспы и других болезней. Там, где раньше жило сто человек, теперь живет пять»30.

В городе ощущался острый недостаток во всем, за исключением рыбы («три раза с «Надежды» забросили сети, и у нас уже несколько бочек палтуса, горбуши, трески, селедки и крабов»). Порох и пули были такими дорогими, что местные охотники были просто не в состоянии за них расплатиться и шли на любые ухищрения: солдаты не ходили одни, за каждым всегда следовал местный житель, «который нес его ношу, не получая за это ни копейки», но рассчитывая получить немного пороху. Цены были запредельно высокими: чугун шел по пятнадцать рублей за фунт, пять рублей – за железный чайник и два рубля за фунт мыла. При этом средний доход на территории Русской Америки в то время составлял 150 рублей в год.

«Надежду» завели в док и положили набок, чтобы проконопатить и покрасить днище, потом стали менять такелаж. Тридцатого июля в Петропавловскую Гавань приехал Павел Кошелев, правитель Камчатской области (которая входила в состав Иркутской губернии). Так как это был первый высокий чиновник Российской империи, которого членам экспедиции выпало увидеть за минувший год, Резанов и Крузенштерн едва ли не наперегонки бросились к нему, чтобы излить жалобы друг на друга. Пока Кошелев парился с Резановым в бане, кто-то подслушал, как посланник сетовал по поводу того, что «его семь месяцев держали как арестанта», а также что «все офицеры, за исключением Головачева и Каменьщикова, – опасные бунтари»31. Вдобавок ко всему Резанов не преминул сказать Толстому и почему-то Тилесиусу о том, что их на всю жизнь отправят на соляные рудники за те проступки, которые они совершили во время плавания^32. Крузенштерн был готов снять с себя командование и отправиться на лошадях в Петербург, лишь бы только не плыть с Резановым в Японию. «Я проклинаю тот час, когда решил связаться с Российско-Американской компанией»33, – заявил он в припадке бешенства Кошелеву и выбежал вон из здания. А Резанов заявил, что подаст в отставку. Если бы Крузенштерн и Резанов сделали то, о чем говорили, «Надежда» поплыла бы дальше без капитана и посланника на борту!

Генерал Кошелев три дня вел переговоры с Крузенштерном, «окопавшимся» в бане, и Резановым, переселившимся в его дом, после чего был достигнут компромисс. Этот компромисс сводился главным образом к тому, что Резанов должен был публично извиниться. Крузенштерн требовал, чтобы Резанов «предоставил капитану полное право поддерживать дисциплину на корабле»34, написал письмо императору о том, что именно он, Резанов, «виноват во всех проблемах, возникших во время экспедиции», а также «сообщил государю о том, что помирился с капитаном»35. Так как у Резанова была определенная миссия – попытаться наладить связи с Японией, – ему пришлось принять условия Крузенштерна. «Он признался в том, что вел себя грубо, и попросил прощения, – писал Крузенштерн в своем дневнике, хотя эти строки не были приведены в опубликованной версии. – Он дал согласие на то, чтобы я прочитал все, что он написал императору, чтобы я лично положил его письмо в конверт и, запечатав, передал губернатору. Во время нашего примирения присутствовали все офицеры. Мы с ним помирились»36.

Под давлением обстоятельств Резанов действительно написал императору письмо весьма оптимистичного содержания: в нем не упоминалось о сложностях, пережитых членами экспедиции. Зато говорилось о проблемах, с которыми сталкивается проживающее на Камчатке население: недостаток хлеба, соли, овощей и пороха, и, как подмечает камергер, «недостаток женского пола»: «Молодые люди приходят в отчаяние, а женщины разными хитростями вовлекаются в распутство и делаются к деторождению неспособными». Также Резанов извинился за свое последнее паническое сообщение, отправленное императору из Бразилии. О разногласиях между ним и офицерами говорилось скупо и в подобающем ключе: «Я признаюсь Вашему Императорскому Величеству, что причиною была единая ревность к славе, ослепившая умы всех до того, что казалось, что один у другого оную отъемлет». Он даже просит «Всемилостивейшее прощение» для графа Толстого, который чудил «по молодости лет»37.

Резанов зачитал свое послание всем офицерам. «Письмо было очень правильно и хорошо написано, – отметил Левенштерн. – Когда Резанов закончил читать, глаза его сияли от радости. Он спросил, есть ли у нас возражения против всего написанного, и попросил нас говорить начистоту. Мы молчали, и в наступившей тишине на столе появились завтрак и водка»38.

Итак, было написано письмо, в котором немало самокритики. Но действительно ли Резанов отправил его? По этому поводу у Левенштерна возникли большие сомнения.

«Резанов убрал письмо и отправился с корабля на материк, чтобы запечатать его (как он сам сказал), а также приложить к этому письму другие бумаги. Крузенштерн заявил, что поведение Резанова вполне дружественное, характер у него прекрасный, что доказывает уважение посла к офицерам, а также его искренность. Но может ли Резанов быть искренним? Наверняка он что-то задумывает и скрывает… Мы можем пожалеть о том, что поверили в честность этого двуличного человека».

Мог ли Резанов зачитать офицерам один текст, а императору отправить письмо совсем другого содержания? На следующий год, когда «Надежда» снова прибыла в Петропавловскую Гавань, Кошелев утверждал, что Резанов подменил письмо с извинениями другим, в котором выразил свое недовольство офицерами^39. Тем не менее то самое длинное письмо Резанова с извинениями сохранилось в императорской канцелярии (текст этого послания я процитировал выше). Судя по описаниям Крузенштерна и Левенштерна, это и есть то самое письмо, которое было зачитано офицерам. Тогда получается, что подозрения Левенштерна оказались напрасными, а Кошелев Резанова просто оклеветал. Хотя и Кошелев после публичного унижения Резанова сделал широкий жест. Когда из Петербурга пришло письмо с известием о том, что лейтенанту Макару Ивановичу Ратманову присвоено звание капитан-лейтенанта, Кошелев воспользовался этой возможностью и, чтобы хоть как-то поднять авторитет Резанова, попросил его зачитать вслух текст приказа^40. Все офицеры при полном параде собрались около дома губернатора, где жил Резанов. Сам Резанов писал в дневнике, что они пришли для того, чтобы извиниться перед ним, а вовсе не для того, чтобы выслушать приказ о повышении Ратманова. Приказ был зачитан, после чего выступил Крузенштерн, который поздравил Ратманова и сделал несколько дружеских реверансов в сторону посланника, чтобы окончательно уладить с ним отношения. Мы не знаем, извинялись ли офицеры перед Резановым, но, вероятно, все получили, как говорили в те годы, свою сатисфакцию, и вопросы чести были решены. «Вот прекрасный пример того, как Справедливость торжествует над Пороком», – ликовал Левенштерн.

Толстого отправили домой. Перед отъездом Резанов дал графу в долг 1500 рублей. На самом деле это была взятка, чтобы граф говорил в Петербурге то, что выгодно Резанову. Экспедицию покинули также художник Курляндцев, страдавший от желчного камня, и по совершенно непонятным причинам доктор Федор Бринкин. Не исключено, что Бринкин не выдержал обстановки враждебности в кают-компании. Вскоре после возвращения в Петербург доктор покончил жизнь самоубийством, приняв яд^41[59].

Путешественники, повстречавшие Толстого в Сибири, оставили воспоминания о человеке с диким взглядом, одетого в поношенную и грязную форму Преображенского полка. «Из-за жары и пыли казалось, что у него красные глаза. На его лице было меланхоличное выражение. Казалось, что его что-то мучило, и говорил он так тихо, что мог напугать»42. Потом представитель клана Толстых станет участником войны 1812 года и женится на цыганской певице, от которой у него родится одиннадцать детей, но все они умрут в младенческом возрасте. Граф свято верил, что его постигала кара Господня за то, что он убил на дуэлях одиннадцать человек… впрочем, он и дальше продолжал задирать окружающих.

«Надежду» готовили к продолжению экспедиции, решая мелкие и серьезные проблемы. В корпусе корабля обнаружились течи, но в Петропавловской Гавани не оказалось подходящего мореного дерева, длинных гвоздей и меди, поэтому толком отремонтировать корабль не удалось. Грязное белье офицеров отдали в стирку, однако владельцам оно не вернулось – белье пропил местный врач. Ссора Резанова с офицерами осталась в прошлом. Во всяком случае, Крузенштерн приказал убрать перегородку, которая разделяла кают-компанию с тех пор, как корабль отплыл от берегов Бразилии.

12. Нагасаки

Я почтительно прошу Его Величество разрешить мне под охраной отправиться в Нагасаки. Я попросил также, чтобы Его Величество, из уважения к моему покровителю, королю Лаггнегга, милостиво освободил меня от совершения возлагаемого на моих соотечественников обряда попрания ногами распятия… Когда переводчик передал императору эту просьбу, Его Величество был несколько удивлен и сказал, что я первый из моих соотечественников обнаруживаю щепетильность в этом вопросе…

Джонатан Свифт. «Путешествия Гулливера». Часть 3. Путешествие в Лапуту, Бальнибарби, Лаггнегг, Глаббдобдриб и Японию, 1726 г. (Пер. с англ. под ред. А. А. Франковского)

Отплытие «Надежды» к берегам Японии для выполнения возложенной государем миссии было отмечено самым торжественным образом. Незадолго до этого в Петропавловскую Гавань из Охотска прибыл один из директоров РАК, старый приятель Шелихова грек Евстрат Деларов; вместе с генералом Кошелевым он и выступил организатором праздника. Закатили пир, на котором всех кормили мясом гусей, диких баранов и олениной, затем в шатре устроили танцы. Из дам на торжестве присутствовали жена Кошелева, жены офицеров гарнизона и «местные жительницы Камчатки, одетые в шелка, сатин и хлопчатобумажную китайскую ткань»1. Резанов исполнял на скрипке кадрили. Лангсдорфу не понравились танцы местных женщин; по его собственному описанию, эти танцы «представляли собой имитацию движений медведей, собак и птиц».

Двадцать второго августа «Надежда» отправилась в Японию. Вскоре после отплытия корабль попал в сильный шторм, во время которого сорвавшийся с креплений железный камин разбил перегородку в кают-компании и массу бутылок. Пострадали также четыре каюты. Первого сентября был устроен концерт, но «скрип корабля заглушал звуки контрабаса»2.

Через несколько дней был юбилей коронации Александра I, и Резанов обратился к команде и офицерам с прочувствованной патриотической речью. «Любовь к отечеству, честь, сноровка, презрение к опасностям, субординация, взаимоуважение и скромность являются отличительными чертами русских моряков и всего русского народа в целом», заявил он и добавил, что «русские моряки покрыли себя такой славой, которую никакая зависть не способна у них отнять»3. В конце речи было сказано, что «остается достичь поставленных перед нами целей, а именно открыть для нашей отчизны новые источники дохода и знания». Речь Резанова «тронула моряков до слез»4. После этого Резанов вручил всей команде медали. Крузенштерн резонно заметил, что эти медали предназначены для иностранцев, но не для россиян, на что Резанов в духе уже знакомой конфронтации ответил: «Я ничего не скажу, кроме как… твою мать»5[60].

Крузенштерн был мрачнее тучи. «Я потребовал, чтобы меня арестовали, заковали в кандалы и отправили в Петербург, только бы не чувствовать к себе такого отношения Резанова, – писал он в неопубликованной части своих дневников. – Резанов назвал меня бунтовщиком, а бунтовщик не может быть командиром военного судна»6. Если верить капитану, то он остался на своем посту только лишь потому, что без его руководства экспедиция могла окончиться полным фиаско, и «вся Россия пострадала бы от того, что Резанов меня оскорбил».

Погода не улучшалась, «Надежда» снова попала в шторм, да какой. Огромная волна, полностью накрыв корабль, разбила шлюпки и залила кают-компанию, вода в ней стояла глубиной до метра. «Волны угрожающе накатывались, сменяя одна другую с быстротой молнии… казалось, что каждый новый удар окажется для нас последним. В кают-компании плавали книги, стулья, столы, карты, математические инструменты и одежда. Казалось, то, что мы видим здесь, давало представление о том, какая судьба ждет нас всех»7. Лангсдорфу вторит Левенштерн: «Мы все приготовились к смерти, кто-то держался за руки и просил друг у друга прощения… кто-то сидел как истукан, а кто-то молился, готовясь испустить дух»8. На следующее утро на нижних палубах обнаружился слой из песка и ракушек глубиной в три ладони. Промокшие ткани, предназначенные для подарков сёгуну, развесили на канатах и мачтах, чтобы они просохли.

Корабль чуть было не пошел ко дну, но уцелел, и Резанов потихоньку начал готовиться к встрече с японцами. В Петропавловской Гавани на борт для военного эскорта взяли пятерых солдат, и Резанов приказал, чтобы те разучивали на палубе барабанную дробь, а остальные репетировали почести, с которыми должно встречать японских сановников. Еще раз проверили запасы вина, водки и табака. Резанов написал для японцев короткую справку о России, начинавшуюся такими словами: «Россия занимает полмира и является величайшей империей во всей вселенной»9. Это было смелое, но не совсем справедливое утверждение, которое по духу очень напоминало текст письма китайского императора, зачитанного на переговорах в Нерчинске, которые состоялись за полтора века до описываемых событий. Резанов должен был объяснить «сирым» японцам, что «великий русский император знает о страданиях людей в других странах и из чувства сострадания разрешает открытие границ для торговли самыми разными товарами»10.

Резанов внимательно изучил письмо, которое одиннадцать лет назад было вручено Адаму Лаксману. Есть ли надежда на то, что в нем содержится приглашение к установлению дипломатических отношений и началу торговли? На самом деле текст письма не давал никаких поводов для оптимизма. «Наша империя не выражает вашей империи уважения, но и не относится к ней с каким-либо неуважением, – прямолинейно писал главный советник сёгуна Мацудайра Саданобу. – Мы не стремимся к ведению переговоров. Мы не можем удовлетворить вашу просьбу об установлении дружественных отношений, и потому вам запрещено проследовать из порта в Эдо» (то есть к месту пребывания сёгуна). И все же в письме было написано, что один русский корабль может посетить Нагасаки.

Резанов надеялся на то, что разрешение на посещение послужит зацепкой для начала переговоров. Кроме этого, он рассчитывал, что японцы оценят факт возвращения пяти моряков, выброшенных на русские берега, ну и, конечно, что сыграют свою роль щедрые подарки «от русского императора». У Резанова было припасено написанное по-русски и переведенное на японский язык письмо Александра I, в котором тот уверял сёгуна в своем «искреннем уважении» и «исключительно дружеских намерениях». В этом же письме говорилось о подарках: механических часах в форме слона, зеркалах, лисьих шкурах, фарфоровых вазах, ружьях, пистолетах, а также изделиях из стали и стекла; Александр отметил, что все это «продукция наших заводов». Насчет последнего – сомнительно, хотя бы потому, как ехидно писал Левенштерн, что на циферблате часов большими буквами было написано слово London[61]. Но бог с ними, с часами. Александр писал так: «Все эти подарки не имеют большую ценность, но я надеюсь на то, что Ваше Величество сможет найти в моей стране то, что Ему понравится»11.

Двадцать шестого сентября моряки на «Надежде» заметили первую японскую лодку, в которой «сидели похожие на дикарей люди, все голые, за исключением поясов»12. Рыбаки показали знаками русским, что им надо уплывать из этих вод, однако увидев на борту японцев, смутились и быстро ретировались. Русские солдаты забили в барабаны, матросы вытащили из трюма пушки, а офицеры пошли переодеваться в парадную форму. «Надежда» входила в залив Нагасаки, став первым (но не последним) русским военным кораблем, посетившим японский порт^13.

На берегу русские увидели город, застроенный низкими деревянными домами, и холмы, на которых были разбиты террасы. Навстречу «Надежде» вышло военное японское судно с сорока гребцами и черно-белым флагом. С борта судна два японских чиновника громко зачитали какой-то документ, однако никто из русских не понял его содержания. Жестам морякам было показано, что они должны бросить якорь в шести километрах от города. Это было далеко не лучшее место с сильными подводными течениями, где глубина составляла сорок морских саженей (около 73 метров). Тем не менее Резанов был вне себя от радости. «От счастья он поцеловал меня и еще кого-то»14, – писал Левенштерн.

Потом к «Надежде» подплыли две большие лодки с местными чиновниками и несколькими европейцами, судя по всему голландцами, на борту. Никто из них не приветствовал русских и не отвечал на сигналы. Наступила ночь, и около «Надежды» появились небольшие сампаны с любопытными японцами. Сампаны были освещены лампами «с огромными бумажными абажурами, на которых были изображены прозрачные геральдические знаки и эмблемы. В каждом абажуре было два ярких источника света»15. Команда корабля готовилась ко сну. Первая ночь у берегов Японии прошла в окружении качающихся огромных абажуров и запаха жареной рыбы в воздухе.

На следующее утро на борт «Надежды» поднялась официальная делегация, состоявшая из тридцати вооруженных мечами и богато одетых сановников и их слуг. Под звуки барабанной дроби главу делегации провели в кают-компанию. Японцы-переводчики, говорившие на голландском, представили главу делегации как баньёси (banyoshi), что скорее всего является искаженным японским словом «буге» (bugyō), которым во времена сёгуната Токугавы называли уполномоченных или чиновников^16. Главный баньёси и двое его помощников тут же уселись, скрестив ноги, на диван в кают-компании. Вдоль стены выстроились слуги с церемониальными лампами (с абажурами), а у ног баньёси уселись те, кто обслуживал «аппарат для курения» (видимо, кальян), подавал табак и плевательницы.

Резанов поклонился сановнику на европейский манер, сел напротив него в кресле и попытался начать разговор по-японски (недаром же он во время путешествия так упорно учил слова и выражения), однако его тут же вежливо прервал один из переводчиков и сообщил, что к баньёси разрешено обращаться только через официальных толмачей^17. Слово oppertolk на голландском означает «главный переводчик», и этим человеком оказался Мотоки Шодзаемон. Именно Мотоки Шодзаемон выполнял в течение последующих трех месяцев функции переводчика для членов посольства и являлся человеком, через которого происходили любые контакты с японскими властями. Сам Резанов не говорил по-голландски, следовательно, ему тоже требовался переводчик, функции которого взял на себя Лангсдорф, немного говоривший на нижненемецком наречии. Обращаясь к Резанову, Шодзаемон вставал на колени, но когда обращался к баньёси, то падал ниц и говорил в пол.

Японский сановник поинтересовался, как прошло морское путешествие, и тут часовые, стоявшие при входе в кают-компанию, объявили о появлении трех европейцев. Двадцатисемилетний Гендрик Доефф (Hendrik Doeff) был главой голландской торговой миссии в Нагасаки. Вместе с ним пришли капитан голландского торгового судна Gesnia Antoinetta, прибывшего из Батавии, Москуитер (Mousquetier), а также голландский путешественник барон фон Пабс^18.

«Они только успели меня поприветствовать, как главный переводчик закричал им, чтобы они поклонились banyoshi, – писал Резанов. – Переводчик упал на колени и поклонился, а европейцы поклонились в пояс, положив руки на колени и поглядывая на переводчика, в ожидании того, когда тот закончит свое длинное обращение к banyoshi»19. Через некоторое время Доефф спросил: Kan ik wederom upstaan? («Могу ли я встать?»), и получил разрешение это сделать. Все это произвело большое впечатление на Резанова, который очень серьезно относился к вопросам этикета. Увиденному он посвятил несколько страниц в своем дневнике. «Мне кажется, – писал посланник, – голландцы очень не хотели, чтобы мы наблюдали то, как их унижают японцы, которые не заставляли нас проделывать столь унизительные церемонии». По словам Резанова, сам он «даже не знал, как кланяться Господу, разве что мысленно», и ему казалось, что, в отличие от «бедных голландцев», он не потерял достоинства. Однако Резанов сильно ошибался. Доефф не считал низкие поклоны унижением. «Я не могу понять, в чем они усмотрели унижение, – писал голландец после того, как в Лондоне в 1813 году были опубликованы воспоминания Крузенштерна. – Мы используем такие же формы вежливости, какие японцы используют между собой… Когда ты путешествуешь по миру, то должен вести себя так, как принято в той или иной его части. Если ты не собираешься следовать этикету страны, то не стоит вообще в нее приезжать»20.

Можно подумать, что Доефф на несколько веков опередил появление идей мультикультурализма, но это не совсем так. Голландцы просто хотели торговать, то есть заниматься бизнесом. После 1637 года, когда произошло восстание крестьян – христиан-католиков в Симбаре (а христианство было навязано японцам – далеко не всем – европейскими миссионерами), – сёгунат объявил политику изоляционизма, то есть ни одно иностранное судно не могло зайти в японские порты. Исключение было сделано только для голландцев, которые помогли подавить восстание, так как сами исповедовали кальвинизм. Да и то для голландских судов был открыт только порт Нагасаки, причем не чаще двух раз в год. Тем не менее голландские купцы были инкорпорированы в иерархию японского феодального общества. Opperhoofd, или глава голландской торговой миссии, считался вассалом (по-японски – kashin’ом) сёгуна и имел право на аудиенцию в столице сёгуната Эдо. Как иностранцам, голландцам не надо было простираться ниц перед теми, кто стоял выше на иерархической лестнице (как, например, переводчики-японцы простирались перед сановниками)21.

До закрытия страны японские острова часто посещали испанские и португальские корабли. Но испанцы и португальцы точно так же, как и Резанов, считали ниже своего достоинства низко кланяться японцам. За что и поплатились (если упростить): в период между 1624 и 1637 годами сёгуны Токугава выгнали их из страны. А голландцы, гордыней не отягощенные, без перерыва торговали с Японией, начиная с 1609 года^22. Что касается Резанова, то он был слишком горд, и во многом это стало причиной недопонимания между русскими и японцами, которое с каждым днем пребывания в стране только усиливалось.

На следующий день после визита европейцев снова возникла протокольная проблема. К «Надежде» стал приближаться легкий корабль, украшенный разноцветными флагами, на палубе звучали ритмичные удары тайко – японских барабанов. Все русские высыпали на палубу. От корабля отделилась небольшая лодка с гонцами. Как выяснилось, «Надежду» вознамерились посетить высокопоставленные лица, ранг которых требовал, чтобы Резанов лично сел в лодку и отправился приглашать гостей на борт своего корабля. Но Резанов счел это ниже своего достоинства^23, после чего начались долгие и, в сущности, бесполезные переговоры о протокольных мелочах, которые вызывали взаимное неудовольствие. В итоге был достигнут компромисс – приглашать японских сановников поплывут русские офицеры, а Резанов будет стоять на палубе «Надежды» и ждать гостей.

После того как японцы попили чаю, покурили и по своей привычке поплевались в плевательницы, Резанов показал им оригинал письма Александра I, а также его перевод. Но оказалось, что рафинированные сановники не могут прочитать перевод, «из-за того что иероглифы написаны некрасиво, а язык письма вульгарный и неизысканный»24. На самом деле ничего удивительного – перевод был сделан рыбаком-японцем, проживавшим в Иркутске, он просто передал смысл послания императора, и только. Потом в кают-компанию привели пятерых японцев, выброшенных на русские берега (к великому сожалению Резанова, они не умели ни читать, ни писать), – для столь торжественного случая их принарядили в шелковые одежды, более того, у каждого были серебряные часы, подаренные Александром в знак щедрости и гостеприимства русских. Но японских сановников совершенно не взволновала судьба соотечественников, зато они проявили интерес к изготовленному в Лондоне глобусу, на котором им показали путь, проделанный «Надеждой». Еще больший интерес вызвали купленные Резановым в Лондоне машинки Гальвани. За все время пребывания посольства у берегов Японии, стоило баньёси подняться на борт «Надежды», они просили продемонстрировать аппарат, чтобы «ощутить эффект электричества»25.

Резанову пришлось пойти на уступки, когда японцы потребовали, чтобы русские сдали все свое оружие, если хотят подойти ближе к берегу. Удалось (при помощи Крузенштерна) договориться только о том, чтобы «лейтенантам разрешили сохранить свои кортики», неотъемлемую часть униформы, и оставить ружья личной охране посла. Пушки снесли в трюм, а весь порох надо было сдать японцам. Резанов почему-то считал, что достиг большой дипломатической победы, которая даст возможность сделать следующие шаги. Но никакой особой победы тут не было, а что касается следующих шагов, то упрямство и несговорчивость Резанова сделали их безрезультатными.

Команда «Надежды» «отдала весь, до последней крупицы, порох и все оружие, включая кортики мичманов»26. Потом, как лилипуты в книге Свифта, пятьдесят небольших гребных лодок под ритмичные крики гребцов «O! Осси! O!» на канатах затащили русский корабль в безопасную гавань, где «Надежда» встала на якорь. На борт доставили лодку с гусями, рисом и свежими овощами, которые прислал правитель Нагасаки.

Русские ждали, когда же им будет разрешено сойти на берег, когда Резанов получит аудиенцию у правителя Нагасаки и когда ему будет позволено поехать в Эдо, чтобы передать дары сёгуну. Резанова волновал и еще один вопрос: сможет ли он взять с собой свою шпагу на время посещения Эдо? С каждым днем сомнения в том, что ответы на эти вопросы поступят быстро, крепли. Крепли и худшие предположения – о том, что договориться с японцами не получится.

Лангсдорф довольно часто общался с приписанными к «Надежде» переводчиками, и его удивляла их «удивительная сплоченность», как и «потрясающая осторожность, с которой они предпринимали любое действие, словно самая мелкая ошибка может стоить жизни тем, кто гораздо выше их по званию». Лангсдорф также замечает, что переводчики, или, по-голландски, tolks, ужасно любят темнить, что они «тщательно взвешивают каждый вопрос, каждую мысль и каждое слово»27. Переводчики отказывались сообщить Резанову имя сёгуна, которое, по их словам, было скрыто даже от самих японцев. Но потом «под страшным секретом» имя все-таки было названо: Токугава Иенари^28[62].

Левенштерну гораздо больше, чем за переводчиками, нравилось наблюдать в подзорную трубу за японками. Обычай замужних японок чернить себе зубы, конечно же, вызвал у него гримасу, но одежда японок пришлась любителю приключений по вкусу – «она очень удобная, состоит из нескольких надетых друг на друга халатов, которые, должно быть, можно раскрывать, как книгу». Левенштерна очень привлекала перспектива, которая открывалась со слов голландцев: «Голландцы говорят, что по законам Японии всем матросам дают по девушке, офицерам – по две, а капитану – четыре»29, – писал он и добавлял, что чрезмерная любовь капитана к собственной жене может означать, что еще четыре девушки достанутся офицерам дополнительно.

В один из дней на борт «Надежды» снова поднялся Доефф и со вздохом сообщил Резанову, что у него нет никакой уверенности в том, что миссия российского посольства увенчается успехом, скорее наоборот. «Законы страны и обычаи этих людей таковы, что не позволяют японцам вступать в дружеские отношения с другими народами, – писал Доефф в своих мемуарах (а он двадцать лет проработал представителем голландской компании в Нагасаки). – Япония совершенно спокойно два века провела в изоляции, и до тех пор, пока существующие законы не будут изменены, любые попытки любой страны открыть для себя границы Японии обречены на провал. Если бы мы, голландцы, не начали торговать с Японией до принятия этих законов, то и нас самих в эту страну не допустили бы»30.

Позднее Лангсдорф и Крузенштерн предположили, что голландцы за спиной русских строили козни, опасаясь конкуренции. Однако это не так. В Европе шли Наполеоновские войны, и в Тихом океане было крайне мало торговых судов. А голландцам надо было перевозить товары из Нагасаки в Батавию (на остров Ява, принадлежавший Голландии), а также в Кантон и Старый Свет. Им очень нужны были любые суда, неважно, под каким флагом. Поэтому они скорее были заинтересованы в том, чтобы русским удалось договориться с японцами и выхлопотать для себя разрешение появляться в японских портах. В своих мемуарах Доефф утверждает, что, хотя ему и разрешили лично встретиться с Резановым не больше двух раз, они вели оживленную и дружественную переписку, правда, секретную; говорит он и о том, что всегда очень положительно отзывался о русских при всех японских сановниках^31.

«Надежда» стояла в бухте, на берег сходить не позволялось. Наступила осень, и эйфория, вызванная тем, что экспедиция наконец добралась до берегов Японии, сменилась раздражением. «Такое ощущение, что мы находимся под арестом, – писал Левенштерн. – Все, что мы знаем о японцах, это то, что можем видеть в подзорную трубу»32. Резанов срывал свое раздражение на всех, кто попадался ему под руку. Однажды он приказал Хорнеру снять ночной колпак, который тот носил днем, чтобы голова не мерзла, и накричал на Тилесиуса, чтобы тот не горбился, а сидел прямо за столом. Бывало, и часто, что Резанов недипломатично срывался на переводчиков, которые в ответ бормотали извинения. «Если бы он был совершенно незначительным человеком, наподобие Лаксмана, ему бы уже давно разрешили сойти на берег, – объясняли переводчики. – Но он очень важная персона, и поэтому мы должны ждать указаний сёгуна о том, как его принять в соответствии с его высоким статусом»33. До корабля дошел слух, что якобы китайский посол прождал целых восемь месяцев, пока из Эдо не получили соответствующие указания, а Резанов по рангу был выше того посла, и значит, восемь месяцев могли плавно растянуться до года и больше. Может быть, эти слухи имели под собой основания, но вполне вероятно, что про китайского посла придумали переводчики, чтобы одновременно и успокоить, и урезонить грубого Резанова, который постоянно напоминал окружающим о своем высоком статусе. «Японцы были очень удивлены поведением Резанова, потому что по японским традициям главными качествами по-настоящему выдающегося человека являются терпение и спокойствие»34. Сами же переводчики вели себя настолько вежливо, что Лангсдорф писал о том, что «можно было подумать, будто находишься в обществе самых воспитанных европейцев»35.

В середине октября голландское судно Gesnia Antoinetta вышло из бухты Нагасаки, предварительно выстрелив 150 раз из пушек в воздух. Русские, сидевшие без пороха, восприняли этот салют как своего рода насмешку. За это время «Надежда» и ее команда превратились в местную «туристическую достопримечательность». В дни, когда стояла хорошая погода, вокруг судна курсировали сампаны и лодки богатых горожан, с которых японцы наблюдали за жизнью чужеземцев. Посмотреть на русских привозили детей, «целые классы или школы», часто на лодках можно было увидеть кормящих матерей с младенцами, девушек с сямисэнами и другими щипковыми инструментами и просто любопытных с подзорными трубами. Однажды посмотреть на русских приплыл даже правитель (даймё) княжества Хидзэн, расположенного южнее Нагасаки. Его лодка была «украшена множеством ярких флагов и геральдическими эмблемами»36.

По словам Левенштерна, Резанов «валял дурака и лишался уважения всей нации», справляя малую нужду, одетый в нижнее белье, с палубы в воду. Левенштерн даже увековечил это на одном из рисунков в своем дневнике, сопроводив словами: «Резанов показывается на глаза народу Японии». Далее Левенштерн пишет, что Резанов стремительно «теряет уважение в глазах японцев, потому что не придерживается правил этикета», и заканчивает свою мысль следующим мрачным заключением: «Японцы совершенно заслуженно презирают нас, европейцев»37.

13. Унижение

Господи, дай нам терпение выдержать японские церемонии и русские капризы.

Герман Людвиг фон Левенштерн

Пока русский посол демонстративно мочился в воды залива Нагасаки, в Эдо проходили горячие споры о будущем японской цивилизации и ее отношении к иностранным государствам. Резанов даже и не подозревал, что его появление вызвало усиление политической борьбы между сторонниками сёгуната Токугавы – клана, который начиная с 1603 года управлял Японией от имени императора, и такими слоями населения, как купцы, которые могли получить выгоду от торговли с Россией.

Конечно, вопрос был не только в том, разрешить или не разрешить русским торговать с японцами. В первую очередь он затрагивал основу, на которой сёгунат держался почти два столетия. Речь идет о политике самоизоляции. По-японски эта политика называлась «сакоку» (sakoku), и окончательно она оформилась при сёгуне Токугава Иэмицу, который правил Японией с марта 1632 года. Иэмицу окончательно укрепил власть своего клана, и после 1637 года фактически закрыл страну для иностранцев. Исключение, как вы уже знаете, составляли только голландцы, которые с 1641 года имели свое торговое представительство на искусственном острове-резервации Дэдзима близ Нагасаки^1. О том, насколько значима была политика самоизоляции для сёгуната, говорит тот факт, что после 1858 года, когда запреты были сняты, сёгунат просуществовал всего лишь десять лет^2.

Во времена сёгуната Токугавы широко были распространены идеи кокугаку (kokugaku), учения, созданного в противовес традиционным восточным религиям и западным философиям. Последователи кокугаку делали акцент на самобытность и превосходство японской культуры, развивавшейся по особым законам, отличным от законов другого мира. Когда голландцы кланялись баньёси, они тем самым демонстрировали свое подчинение сёгуну, а следовательно, и признание особого места Японии среди других стран. Резанов, как мы помним, кланяться не желал. Он не понимал, что раздражавшие его ритуалы и поклоны – это не только дань вежливости, а видимые проявления неоконфуцианской вертикальной иерархии, которая лежала в основе философии кокугаку. Поэтому Резанов казался консерваторам из Эдо не просто воплощением нежелательного натиска христианского Запада на закрытую страну, но на духовном уровне – вызовом японской цивилизации в целом^3.

Страсти кипели, но переводчики ничего не рассказывали Резанову о том, что происходит в Эдо (откуда им знать подробности), а лишь рассыпались в извинениях и просили «еще немного подождать». Резанов попытался сменить тактику. Он слег в постель и сообщил, что заболел, а заболел потому, что «к нему относятся не как к другу, но как к государственному преступнику» и что ему «совершенно необходимо ступить ногами на твердую землю»4. Странно или нет, но Резанову удалось добиться своего. Власти Нагасаки, бесспорно, боялись ослушаться приказов из Эдо, но того, что высокопоставленный гость может умереть на корабле, они боялись еще больше. В то время на оконечности мола Мегасаки было местечко под названием Умегасаки – «Стрелка сливовой рощи», где никто не жил. На территории этой «рощи» появились рабочие и за три дня возвели из бамбука домик и ограду вокруг него. За Резановым приплыла лодка, и с почестями, под барабанную дробь, он и его свита были доставлены в этот домик. Так на японскую землю ступил первый, с момента закрытия страны, иностранный посол.

Территория «посольства» была «такой маленькой, что сложно себе представить»5. Голый, посыпанный песком участок длиной и шириной примерно в два корпуса «Надежды». Власти распорядились, что ночевать в «посольстве» могут не более девяти русских. Несмотря на спартанские условия, все офицеры с нетерпением ждали своей очереди, чтобы провести ночь на суше. Ратманов поинтересовался, когда же им наконец предоставят японских женщин. Резанов, сидящий в привезенном с «Надежды» кресле с двуглавым орлом, счел этот вопрос смешным и громко рассмеялся. Переводчики «глубоко вдохнули и не проронили ни слова»6.

Через некоторое время Резанов решил, что бамбуковый домишко – жилье, недостойное посла Его Императорского Величества. Но другого не предлагали, и тут в дело вмешался случай. Через переводчиков Крузенштерн попросил завести «Надежду» в док, так как днище корабля стало подтекать и надо было заняться починкой. Японцы согласились, но возник вопрос, где разместить команду. Было предложено занять большую китайскую джонку, однако русские отвергли это предложение потому, что на джонке, в основном предназначенной для плавания по рекам, было слишком мало места, а потолки во внутренних помещениях были настолько низкими, что даже низкорослые не могли выпрямиться. Как писал Левенштерн, «в мире не существует корабля более нелогичного, чем это изобретение китайцев». В итоге для жилья пришлось переоборудовать склад на территории Умегасаки, но команда, как только японские плотники закончили свою работу, вернулась на корабль – и Резанов с ними, пока склад специально для него делали более комфортным.

Весь декабрь Резанову говорили о том, что курьеры из Эдо якобы задерживаются из-за наводнений, и переводили разговор на то, какие именно предметы необходимы послу в его резиденции. «Да сколько же ему нужно кастрюль, сковородок и чайников? <…> Скоро они, наверное, начнут интересоваться, что пьет посол: кофе или чай, что носит на ногах: сапоги или туфли, и сколько девушек ему приготовить, – писал раздосадованный Левенштерн и эмоционально восклицал: – Господи, дай нам терпение выдержать японские церемонии и русские капризы!»

Офицеры «Надежды» развлекали себя рисованием, чтением и переводами. На юте Еспенберг обучал братьев Коцебу фехтованию. Тоска… Да тут еще выяснилось, что крысы, коих немало было в трюме, умудрились забраться в бочки с вином, так что теперь кроме омерзительного по вкусу рома, загруженного еще в Петропавловской Гавани, пить было нечего. «Настроение было ужасным из-за холодной и штормовой погоды, – писал Лангсдорф, который обычно проявлял оптимизм. – Все на борту находятся в раздраженном состоянии и чувствуют, что их терпение подошло к концу»7.

Когда резиденция была готова, началось, как сказали бы сейчас, настоящее шоу. Сначала – соблюдение всех тонкостей протокола с непременными поклонами и разговорами ни о чем. Потом за Резановым и его свитой прислали роскошную лодку – ту самую, с геральдическими эмблемами, принадлежавшую даймё, правителю княжества Хидзэн. Посла разместили в каюте со стенами из лакированного дерева, окна были прикрыты шторами из фиолетового шелка, на которых золотом был вышит герб князя. (Увидев все это великолепие, Резанов тут же распорядился выставить у дверей солдат с российским стягом.) Лодка была парусно-гребной, но из уважения к послу ее тянули за собой на буксире еще несколько лодок. Вероятно, звучала музыка, но об этом никто не оставил воспоминаний.

Новая резиденция посла оказалась ненамного лучше прежней: одноэтажный дом с бумажными перегородками; на полу, правда, лежали красивые ковры. Площадь территории – сорок на пятьдесят шагов, с трех сторон участок окружало море, а с четвертой сделали высокий забор из бамбука. Резанова со свитой ждал обед из жареной оленины, гусей, диких уток и риса. Все бы ничего, но вечером, когда японцы ушли, пишет Лангсдорф, входивший в свиту, «двери нашего жилища закрыли, и мы почувствовали, что со всех сторон нас окружают часовые»8.

Зато на борту «Надежды» офицеры были вне себя от радости: «Наконец-то посольская чума сошла с корабля»9.

Резанов украсил дом большими зеркалами (почти в человеческий рост) и настенным ковром с изображением Александра I (и то, и другое – подарки сёгуну, пока что не востребованные). Переехал в резиденцию и один из аппаратов, производящих электрические разряды. Часы в виде слона тоже были здесь.

Так как заняться послу было нечем, он начал активно учить японский язык при помощи переводчиков и составлять русско-японский словарь.

Двадцать четвертого декабря Резанов заявил, что недоволен работой главного переводчика Мотоки Шодзаемона, и попросил назначить на его место Сукедзаемона, которому он больше доверял. Возможно, Резанов начал понимать японскую речь настолько хорошо, что мог на слух определить неточности перевода, допускаемые Мотоки. Или же он просто сорвал свою злость по поводу явного неуспеха миссии на человеке, которого видел регулярно и которого, опять же возможно, подозревал в срыве миссии.

Однажды Резанов совершил попытку пройти за ограждения и пообщаться с местными жителями. Информацию об этом оставил в своих дневниках Левенштерн, который не был свидетелем инцидента, а только слышал о нем. По словам Левенштерна, Резанов каким-то образом оказался за забором и «присоединился к толпе японских носильщиков, которые совершенно не собирались перед этим дураком расступаться… Резанова толкали со всех сторон, и он в конце концов вернулся в дом».

Атмосфера в резиденции была не самой дружественной. «Ах ты, каналья, растак твою мать, сейчас же прикажу солдатам головой тебя в нужник окунуть», – накинулся Резанов на сотрудника Российско-Американской компании Федора Шемелина, когда увидел, что тот использует бивень нарвала в качестве трости. (Этот перл был записан по-русски Левенштерном, который присутствовал при разборке между Резановым и Шемелиным.) В нужник он купца не окунул, но приказал солдатам сторожить пьяного Шемелина, чтобы тот «не разбил ценные подарки». Левенштерн писал также, что в ночь инцидента Резанов, одетый в теплый японский халат, подаренный ему Доеффом, ходил из угла в угол в своей комнате и, держась за голову, тихо матерился. Сохранился рисунок Левенштерна, на котором изображен держащийся за голову Резанов и солдаты, выводящие Шемелина^10.

За время пребывания в Умегасаки нервы у Резанова совсем расшатались. Как-то китайская джонка в заливе дала несколько залпов по неизвестной причине – это заставило Резанова в панике выбежать на улицу с криком о том, что «Надежда» находится под огнем. Фридерици пошутил, что «стрельба – это пустяки; вот когда начнут строить у нашего дома виселицу, тогда можно начать волноваться». Другие члены экспедиции также были на грани. Ратманов и Фридерици, поругавшись, попросили у Резанова пистолеты, чтобы стреляться, но потом вспомнили, что ни пуль, ни пороха все равно нет. Левенштерн развлекался тем, что ловил на «Надежде» крыс и убивал их электрическим током при помощи машины Гальвани. Один из пяти японских моряков, приплывших вместе с русскими, по имени Мадзуира, попытался перерезать себе горло при помощи украденной у кого-то из солдат бритвы. Невероятно, но японские власти не разрешили Лангсдорфу оказать помощь истекающему кровью мужчине: с берега доставили врача-японца, и он наложил на рану повязку. Здесь нужно пояснить, что японцам, по каким-либо причинам покинувшим страну, запрещалось возвращаться на родину (запрет действовал с XVII века). В данном случае причины были очевидны – форс-мажорные обстоятельства, шторм, выбросивший моряков на русские берега, но власти Нагасаки без разрешения из Эдо не могли принять своих же соотечественников, и бедным японцам пришлось жить среди русских – сначала на корабле, а потом в резиденции Резанова.

«Мы пережили много штормов и неудобств и вот наконец достигли незнакомой страны, где ожидали, что нас встретят, может быть, и не как друзей, но, по крайней мере, как людей, к которым надо относиться с уважением», – сетовал Лангсдорф, которому оставалось рассматривать японцев сквозь щели в бамбуковом заборе. С другой стороны забора на него смотрели, «как в Европе смотрят на диких зверей в цирке». А как иначе, когда «Резанов в длинном халате и ночном колпаке расхаживает без штанов»?

Лангсдорфу и Тилесиусу нечего было изучать, и они развлекались тем, что препарировали свежую рыбу, до того как она попадет на кухню. Лангсдорф склеивал из «очень тонкой, легкой и прочной местной бумаги» воздушные шары, поднимавшиеся в небо благодаря теплому воздуху (снизу помещалась горящая соломинка, смоченная в спирте). Его первые опыты имели такой большой успех, что восхищенные переводчики попросили повторить. Лангсдорф смастерил огромный шар: более трех метров в диаметре и пять метров в высоту. С одной стороны шара он нарисовал российского двуглавого орла, а с другой – монограмму императора Александра I. Шар благополучно взлетел, но, к несчастью, упал на соломенную крышу сарая какого-то купца. После этого городские власти вежливо попросили, чтобы все последующие запуски происходили только тогда, когда ветер будет дуть в сторону моря.

Где-то в конце января, когда Резанов страдал от ревматизма и болей в груди, один из переводчиков по имени Тамехатиро раскрыл ему «страшный секрет» – будто бы сёгун недавно вызвал в Эдо двести сановников, чтобы еще раз проконсультироваться по вопросу, стоит ли устанавливать торговые отношения с Россией. Резанов только вздохнул, однако источники свидетельствуют, что к началу XIX века к установлению контактов с внешним миром в Японии стремилось все больше людей. К примеру, переводчики неоднократно говорили Резанову, что жители Нагасаки ничего не имеют против торговли с Россией. Известный японский исследователь Могами Токунай (1755–1836), участник многих морских экспедиций, писал пару десятилетий спустя после эпопеи Резанова, что «русским симпатизировали люди в разных частях страны», а художник Сиба Кокан (1738–1818) утверждал, что в Японии достаточно дешевого риса, которым можно торговать. Многие самураи, владевшие большими наделами земли, прекрасно понимали, что могли бы хорошо заработать на продаже излишков того же риса. За счет налогов от продаж государство могло бы субсидировать освоение крайнего севера японских островов, пока что мало обжитых^11.

Но всего этого русский посол не знал. Унижения продолжались. Когда Резанову сообщили, что следующая встреча с губернатором Нагасаки состоится только через месяц, потому что нужно сшить специальные церемониальные одежды, он буквально рассвирепел. «С*ать я хотел на вашего губернатора и на его одежды! – кричал он. – Хватит меня за дурака держать!» Переводчики поспешили успокоить посла подарками – лакированными шкатулочками. «Ваши постоянные жалобы будут иметь самые серьезные последствия, – предупредили они. – Вы же не хотите получить в подарок из Эдо меч, которым вам придется сделать себе харакири?»12

Жестоко страдая от ревматизма, Резанов, чтобы облегчить боль, соорудил себе в центре комнаты «шалаш» из парусины, ковров и соломенных циновок и в этом «шалаше» проводил большую часть времени, греясь перед жаровней с горящими углями. Выглядел он ужасно, а жившие с ним члены посольства отмечали, что никто из них «не носит такого грязного белья и носков». Дело не в том, что он был неаккуратным, – сейчас мы все прекрасно знаем, что безразличие к своему внешнему виду является одним из признаков депрессии. Или душевного заболевания.

«Он настолько не в себе, что уже начал составлять письменный план ведения войны», – писал Левенштерн. Резанов неоднократно говорил переводчикам, единственным японцам, с которыми регулярно общался: «Может, убить вас всех, чтобы мое дело быстрее продвигалось?» К нему даже позвали японских докторов, которые поставили совершенно правильный диагноз: посол страдает от «плохого настроения и испытывает душевный дискомфорт»13.

Первого марта Резанову сообщили, что он не поедет в Эдо для личной встречи с сёгуном – для встречи с послом в Нагасаки прибудет один из высших чиновников. В ожидании аудиенции Резанов разрывался в крайностях: то он ждал фатального провала, то строил оптимистичные планы относительно построения России как тихоокеанской державы. Однажды он начал возбужденно говорить о взаимовыгодной торговле аляскинскими мехами, китайской мануфактурой и японским зерном и рисом, обустроив центр торговли на Камчатке. На следующий день, как пишет Левенштерн, он шептался в уголке с Шемелиным о том, как бы украсть что-нибудь из подарков японскому императору. Также Левенштерн сделал рисунок, как Резанов выдает деньги из ларца с надписью «Казна» своему «приятелю Шемелину».

Двадцать седьмого марта в районе Нагасаки зацвела сакура, и как раз в этот день из Эдо приехал посланец сёгуна. Переводчик, которого звали Шодзаемон, посоветовал Резанову «быть как вода, которую можно вылить в любой сосуд, и она тут же примет его форму». К сожалению, Резанов не внял мудрому совету в духе дзен. Совершенно предсказуемо посол начал задавать вопросы по протоколу (он по-прежнему панически боялся уронить свой статус). Где состоится встреча? Почему не в резиденции? Как они будут добираться? Понесут ли на носилках только его, Резанова, или всех членов посольства? Ему придется стоять, сидеть или стоять на коленях? Босиком он будет или нет? А военный эскорт – будет ли он? И так далее. Переводчики извелись. «Если ваше посольство не добьется успеха только потому, что вы отказываетесь кланяться, так и скажите своему императору!»14 – в отчаянии воскликнул один из них.

В назначенный день к мысу, на котором жили русские, подплыла уже хорошо знакомая лодка даймё Хидзэна (опять флажки, барабанщики и на сей раз гребцы – на веслах сидели 60 человек). Резанов был в камзоле камергера двора Его Величества, с брошью в виде ключей (символ камергерского чина), с орденом Мальтийского креста и орденом Святой Анны на правой стороне груди. Шпагу ему оставили, обут он был в легкие туфли. С ним была свита из четырех человек: Фридерици и Фоссе в зелено-красных мундирах, Федоров в синей военной форме и Лангсдорф в скромном черном сюртуке ученого мужа. С ними были двое солдат. Один нес штандарт, а у другого при себе были щетки, чтобы почистить господам обувь, перед тем как они встретятся с высоким чиновником. Пока процессия шла к лодке, на них глазела толпа японцев^15.

Посольство высадили в месте под названием «Лестница мидий» (вероятно, это современный район Ohato no Tatsudama в Нагасаки), и русские увидели безлюдный город. Экранами из ткани и ковров были закрыты все двери и окна. Правда, «тут и там виднелась голова любопытного, который подглядывал из укрытия, – пишет в своем дневнике Левенштерн со слов Лангсдорфа. – Переводчики объяснили, что такому выдающемуся человеку, как посол, простолюдины не имеют право смотреть в лицо». Процессию встретил (и сопровождал) почетный караул из сорока восьми японских солдат и чиновников. Резанова несли на носилках, а его свита шла пешком позади. Двигались все медленно, словно на похоронах^16.

Было приятно видеть, пишет уже сам Лангсдорф, «чистые и широкие улицы с водостоками и трубами, через которые уходила дождевая вода. Вдоль улиц стояли добротно построенные одноэтажные дома»17.

В доме губернатора Нагасаки русских попросили снять обувь и оставить ее в прихожей с бумажными стенами-перегородками и большой фарфоровой плевательницей в углу. Всем выдали трубки с табаком, после чего принесли чай, который, по единому мнению, «оказался крайне скверным». Посла провели в комнату, где его ждали высокий чиновник из Эдо и губернатор, за ними стояла охрана с обнаженными самурайскими мечами. Резанов, как и было оговорено, не стал кланяться, но сел на пол, поджав под себя ноги.

Аудиенция сразу не задалась. Представитель сёгуна терпеливо объяснил, что в письме Адаму Лаксману нет никакого приглашения к прибытию посольства, и посему присутствие Резанова «не соответствует нормам приличия». На это Резанов возразил, что он, являясь представителем российского императора, привез письмо в выполнение монаршей воли «с дружескими и добрыми намерениями». Чиновник кивнул и заметил, что русскому гостю, вероятно, «неудобно сидеть в такой позе». На этом получасовая встреча закончилась. Письменный ответ Резанову обещали вручить через два дня^18.

Днем 30 марта, когда состоялась вторая аудиенция, с утра зарядил дождь. Был отлив, и лодка даймё села на мель. Все русские, за исключением Резанова, у которого был зонтик, промокли. По прибытии Резанов потребовал, чтобы не только его, но всю делегацию несли на носилках. Японцы согласились, однако это вызвало двухчасовую задержку. Члены посольства сидели в кружок на лодке у жаровни, курили и попивали чай, а в это время их рисовал японский художник. Как пишет Лангсдорф, у рисовальщика особое восхищение вызвали «треуголка с перьями, что была на Резанове, а также его ордена, лента, знаки офицерского различия, пуговицы камзола, шейный шарф и цепочка от часов»19.

В доме губернатора Резанову вручили свиток, который переводчики приняли из рук посла «с величайшим почтением». Они сказали, что это письмо из Эдо является «знаком особой благосклонности» сёгуна. Однако содержание письма было далеко от желаемого. «Узы дружбы могут быть весьма обременительны для слабого партнера дружеского союза… Япония – страна скромная и не имеющая больших запросов, а следовательно, она не нуждается в заморских товарах… Все, что нам необходимо, мы получаем от торговли с голландцами и Китаем. Мы не хотим, чтобы в страну ввозили предметы роскоши. Наше собственное производство крайне ограничено… в Японии нет достаточного количества лакированных коробочек, чтобы загрузить ими ваш огромный корабль»20, – говорилось в нем. Но и это еще не все. Далее говорилось о том, что сёгун не может принять не то что подарки, но даже письмо русского императора, потому что, если он сделает это, ему придется ответить в том же духе, то есть направить в Россию посольство, что в ситуации, когда у Японии «нет больших судов для такого путешествия и нет столь ценных подарков», абсолютно нереально. И наконец: «Законы Японии запрещают поддерживать связи с иностранцами, и нарушение этих законов вызовет возмущение в стране».

Затем Резанову вручили и перевели еще два свитка. Один, подписанный членами совета сёгуна, подтверждал все выше сказанное, а второй был от губернатора Нагасаки, который вежливо сообщил, что русское посольство в любой момент может отплыть назад; продукты, необходимые для путешествия, будут отправлены на «Надежду».

Резанову пришлось принять это. Чтобы сохранить лицо, он попытался расплатиться с японцами за продукты и за ремонт корабля, включая, разумеется, стоимость материалов, однако японцы категорически отказались принимать деньги: «Не имеет никакого значения, сколько мы у вас примем: один талер или пятьсот, все равно это будет считаться торговлей». Было также отвергнуто предложение о том, что русские корабли впредь могут доставлять на родину потерпевших крушение японских моряков. «Если случится несчастье, пострадавших надо передавать голландцам, которые и вернут их к родным берегам».

Японцы, хорошо знавшие о характере Резанова, стремились всеми силами предотвратить вспышку гнева. Представитель сёгуна подарил посланнику на прощание двадцать четыре халата. В самом конце аудиенции через переводчика Шодзаемона был задан вопрос: «Объявит ли русский император войну против Японии?» Резанов заверил, что объявлять войну никто не собирается.

Посольство отправилось восвояси под проливным дождем. Пешком. На этот раз почетного эскорта им не предоставили – до лодки понурую группу сопровождали несколько человек с фонарями на палках.

Русский император не объявил войну Японии. Зато сам Резанов готов был немедленно вступить на тропу войны. В этот день он долго разговаривал с переводчиками. «Тело не может впитать назад пот, который выступил на коже. Точно так же Япония не в состоянии изменить древние законы, которые были приняты»21, – объяснил Резанову Шодзаемон, который был сторонником открытия границ и торговли с Россией. Но существовало и другое мнение: «О вас говорят по всей Японии и считают, что вы очень сильно отличаетесь от голландцев. Русские гораздо более гордые, гораздо более вспыльчивые и горячие, и вы смотрите на нас свысока».

Через некоторое время состоялась третья, последняя, встреча Резанова с посланцем из Эдо. Формальная по существу. Чиновник сообщил послу, что столь долгое время, которое потребовалось на рассмотрение вопроса о торговле с русскими, «является доказательством большого уважения к вашей стране, потому что другим странам мы бы отказали гораздо быстрее». Резанов в нарушение правил ответил ему по-японски: «Я бы хотел многое у вас купить, но вы не желаете со мной торговать, и я покидаю вас, так и не приобретя того, что мне нужно». Эти слова остались без комментариев. Резанов хотел отказаться от подарков (и от халатов, и от двадцати пяти ящиков шелковой ткани), но ему сказали, что в этом случае русским придется подождать, как на это отреагирует сёгун. Так что, пишет Левенштерн, «Его Превосходительство принял дары, чтобы мы могли обрести свободу»22.

Как вы помните, подарки от русских были отвергнуты. Что ж, матросы снова тщательно упаковали часы «Слон», ковер с портретом императора, другие ковры, аппарат Гальвани и поместили все это в трюм. Зеркала решили подарить голландцам, вместе с несколькими серебряными канделябрами и набором металлических пуговиц.

Настало время расставаться с многострадальными японскими моряками (слава богу, хоть их согласились принять). Резанов («как всегда жадный», не преминул отметить Левенштерн) трижды поцеловал каждого из них и дал каждому по двадцать дукатов (кроме этого японцы получили «зарплату моряка», составившую за все время 300 испанских талеров, которые вслед за английскими матросами все называли «долларами»). Переводчики тоже получили подарки (от которых сперва долго отказывались): глобус английского производства, карту мира, выпущенную лондонской компанией Arrowsmith, и подзорную трубу.

«Японцы, кажется, стали нас бояться. Еще бы, ведь Резанов так много говорил о войне, – записал в дневнике Левенштерн. – Они надеются на то, что мы побыстрее уплывем и расстанемся по-доброму… И правильно делают, потому что Резанов явно не в себе»23.

Флотилия из тридцати сампанов доставила на борт «Надежды» «огромное количество провианта», подаренного властями Нагасаки. Шемелин составил список: «1627 яиц, 88 куриц, 85 уток, 20 устриц[63], 1982 фунта белого хлеба, 12 мотков веревки, 8 огромных улиток, пучок петрушки и две связки сушеных водорослей».

На «Надежду» поднялись три молодых чиновника, весьма дружелюбно настроенных. Вероятно, им хотелось в последний раз за всю свою жизнь взглянуть на европейцев и их корабль. «В отличие от местных властей, это динамичные и стремящиеся к знаниям люди»24, – охарактеризовал их Левенштерн.

Среди местных жителей было довольно много тех, кто искренне сожалел о том, что русские покидают страну. Тринадцатилетняя девочка, которую русские называли мадемуазель Апша, на прощание прислала Морицу Коцебу свой собственный портрет и букет белых, зеленых и красных роз. К сожалению, мы ничего не знаем об этой юной «мадам Баттерфляй» и ее отношениях с Коцебу. По непонятным причинам (возможно, просто от злости) Резанов портрет тут же отнял.

Чтобы перевезти посольство на корабль, использовали уже не роскошную лодку даймё, а судно попроще, называлось оно «Чингодзи» и скорее всего принадлежало феодалу из городка Тикуго, расположенного севернее Нагасаки. И, разумеется, не было никакого почетного эскорта.

«Резанов стал молчаливым и уже больше не говорил ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем, – свидетельствует Левенштерн. – На протяжении всего путешествия он не отказывал себе в алкоголе. Теперь за завтраком выпивается двойная порция водки… в обед две бутылки мадеры или хереса, а к чаю он угощает нас отличным ямайским ромом». Левенштерн говорит также, что офицеры с подозрением отнеслись к столь невиданной щедрости и пришли к выводу, что Резанов совершенно отчаялся.

В четыре часа утра 5 апреля 1805 года флотилия весельных лодок, на которых находились вооруженные солдаты-японцы, взяла «Надежду» на буксир и оттащила в море. Там, в море, на безопасном расстоянии от Нагасаки (примерно в четырех морских милях) русским вернули порох и все прочее конфискованное оружие. И там же русскому послу был передан прощальный подарок – изящный сверток, в котором находились семена японских цветов. Эти семена Резанов должен был передать российской императрице, чтобы та могла вырастить японские цветы в северных садах.

14. Плавание «Марии»

Власть убивает человечность.

Патрик О’Брайен, капитан корабля Surprise

Большинство людей, которые сюда приезжают, являются испорченными, продажными и склонными к насилию пьяницами, причем до такой степени, что любое общество было бы очень радо от них избавиться.

Николай Резанов – директорам РАК, 1805 г.1

«Надежда» сделала короткую остановку на Сахалине и 24 мая 1805 года прибыла в Петропавловскую Гавань. Там в это время стояли два брига, принадлежащие Российско-Американской компании, – «Св. Мария Магдалена» и «Феодосия». У членов команды «Надежды» началось какое-то непонятное заболевание, и у Резанова в том числе. Разочарованный, страдающий от лихорадки Резанов поселился в срубе начальника гарнизона майора Крупского. Генерал Кошелев, как и во время первой остановки «Надежды» в Петропавловской Гавани, отсутствовал. Резанов написал ему короткое письмо с сообщением о возвращении посольства, выразив свое возмущение тем, что произошло. Там даже была фраза о том, что отказ японцев принять русское посольство «дорого им обойдется»2.

Дела в городе обстояли не лучшим образом. Капитан «Марии» лейтенант Машин пришел рапортовать Резанову без формы и пьяный в стельку. Резанов приказал своему лакею выбросить Машина вон и не пускать до тех пор, пока тот не протрезвеет. Когда наконец Машин появился, на сей раз в форме, он сообщил, что прошлой осенью так и не смог доставить на Аляску необходимые грузы и продукты. Кроме этого, он сообщил, что привезенные им из Охотска колонисты, те, кому предстояло поселиться в Америке, взбунтовались – из восьмидесяти человек сбежали уже двадцать четыре, решив, что на Камчатке жизнь будет получше, чем неизвестно где. «Они бунтуют и хотят на меня напасть», – со слезами жаловался Машин своему коллеге лейтенанту Николаю Хвостову, нанятому РАК. Весьма невысокого мнения о будущих колонистах был и Левенштерн. «Переселенцы, следующие на кораблях Российско-Американской компании, являются отпетыми негодяями и подлецами. Да кто захочет переселяться на Камчатку, когда в Москве и Петербурге можно заработать на хлеб?»3

Из американских колоний также дошли плохие новости. Осенью предыдущего года Машин доплыл до Алеутских островов, где взял почту от Баранова, подтверждавшую информацию о том, что крепость Архангела Михаила на Ситке действительно захватили и сожгли.

В Петропавловской Гавани Резанова ждала почта из Петербурга. Император Александр I лично написал письмо Резанову, поздравив с успешным завершением миссии посольства. Взволнованный Румянцев спрашивал, действительно ли форт на Ситке сожжен. Булдаков писал о том, что доходы компании падают. Кроме этого, Резанов с пятимесячным опозданием узнал о том, что Наполеон стал императором Франции и Европа снова готовится к войне. Друзья из Петербурга писали, что император был рад примирению Резанова с Крузенштерном и собирался наградить капитана орденом Святой Анны 1-й степени, то есть точно таким, какой уже был у Резанова. Кроме этого, Резанова извещали, что Александр планирует щедро наградить всех офицеров, участвовавших в экспедиции, после их возвращения в Петербург.

Самолюбию Резанова был нанесен сильный удар, и он очень страдал. Ведь в своих письмах он критически отзывался о действиях Крузенштерна и офицеров корабля и даже обвинял их том, что они взбунтовались^4. Немыслимо! Офицеры будут награждены, в то время как ему придется с прискорбием известить императора о провале доверенной ему дипломатической миссии. По мнению Резанова, он один пытался поддержать престиж императора и России, в то время как офицеры отказывались подчиняться и делали то, что им вздумается. И вдруг вышло так, что Его Величество проигнорировал мнение человека, которого назначил главой миссии и начальником экспедиции «с правом полного хозяйского лица», зато осыпал милостями «бунтовщиков»!

Лежа в постели с температурой, где-то между 9 и 12 июня 1805 года Резанов написал длинное письмо императору. На двадцати страницах в возмущенном тоне он жаловался и на Кошелева (который его не встретил), и на Крузенштерна. Резанов даже грозился уйти с государственной службы: «Я останусь в Америке, где никому не нужны ни ранги, ни награды, которые я с удовольствием вышлю в Россию при первой же возможности». Угрожать отставкой и унижать монарха возвращением наград – это, пожалуй, самая большая ошибка, которую может совершить царедворец. В этом смысле письмо Резанова можно поставить в ряд с самыми выдающимися примерами политического самоубийства во всей истории человечества.

О своем полном разочаровании Резанов не только написал государю, он не считал нужным скрывать его от окружающих. «В самых уязвленных чувствах, – писал Левенштерн, – Резанов заявил, что собирается перебраться на Кадьяк для постоянного жительства», и даже говорил о том, что просил Румянцева «отправить на остров его детей, когда им исполнится тринадцать лет» 5, хотя мы не находим подтверждения этому в дошедших до наших дней письмах Резанова. Резанов в бешенстве накричал на Тилесиуса, который в письме одному из членов Академии наук рассказал о том, что его «бранили самыми страшными словами», после чего ему «пришлось просить защиты у губернатора Камчатки»6.

Свое письмо Александру Резанов отдал советнику Фоссе, который отправлялся в Охотск, чтобы отплыть в Петербург на «Феодосии». Вполне вероятно, что в какой-то момент оно оказалось под одной крышей на постоялом дворе, где гонцы меняли лошадей и ночевали, с письмом Александра Резанову. Послание государя было теплым и дружеским (и последним, адресованным Резанову). «В качестве знака Нашего исключительного расположения к вам Я высылаю табакерку с бриллиантами и с Нашей монограммой, – писал Александр собственной рукой. – Также сообщаю, что назначил вашего сына пажом при дворе». Можно только догадываться о том, как Резанов рвал на себе волосы, сожалея, что в горячке поспешил написать о своих чувствах, и теперь вместо благодарности государь будет вынужден испить горькую чашу. Письмо Резанова в непромокаемом пакете медленно двигалось в сторону Петербурга, вернуть его не было никакой возможности.

Однако были и хорошие новости. Резанов после почти полутора лет на «Надежде» находился наконец один в большой комнате, а не на борту корабля с враждебно настроенными к нему офицерами. Несмотря на то что он психически и физически устал, в нем зрела надежда игрока, что следующий шаг будет успешным и сможет все изменить. Ему нужно каким-то образом исправить допущенные ошибки и вернуть себе хорошую репутацию, иначе он никогда больше не сможет показаться при Дворе. Можно сказать, что Резанов находился на перепутье. И он решил, что фиаско посольской миссии, в которую было вложено так много денег и с которой связывалось столько надежд, можно загладить каким-нибудь грандиозным достижением. «Не мелкими предприятиями, а великими делами можно достичь статуса и славы»7, – напишет он год спустя Румянцеву. Для него настало время смелых и решительных поступков.

Резанов написал в Петербург о том, что «Надежда» продолжит путь без него, а сам он поплывет на «Марии» на восток, в Русскую Америку, чтобы вернуть Ситку и заложить основы великой восточной империи, о которой он так пылко рассказывал при дворе. Покорение Америки станет делом, которое позволит ему с триумфом вернуться в Петербург.

Многострадальный слуга Резанова Александр был отправлен на «Надежду», чтобы забрать личные вещи своего господина, а также лежащие в трюме подарки японцев – те самые халаты и ящики с шелком, которые, кажется, так и не дошли до государя.

«Мария» находилась в довольно плачевном состоянии после зимних штормов, и ее надо было основательно готовить к плаванию. Готовился и наш герой. Резанов «решил, что путешествие к берегам нецивилизованной и негостеприимной Америки без врача будет очень опасным, и сделал мне выгодное предложение с целью того, чтобы я его сопровождал»8, – пишет Лангсдорф. Как ученому ему было интересно увидеть и изучить природу и историю Америки, и, вполне вероятно, ему не хотелось продолжать плавание на «Надежде», команда которой повально болела, так что он принял предложение.

Жизнь в Петропавловской Гавани между тем шла своим чередом. Бунт переселенцев подавили офицеры Хвостов и Давыдов, один из которых, как пишет Левенштерн, ударил зачинщика палкой по голове, а другой врезал в челюсть каждому из недовольных^9. Однако волнения происходили и среди офицеров гарнизона. Майор Крупской, остававшийся за главного в отсутствие Кошелева, утратил доверие подчиненных. Лейтенант Фалкин напал на него в кабаке с ножом, крича: «Убирайся отсюда, если жизнь дорога!» Крупской арестовал Фалкина, но, как только майор уехал по делам, сторонники Фалкина растащили избу майора по бревнам и стали угрожать его детям^10. «Летом солдаты ленятся и не ловят рыбу, чтобы заготовить ее на зиму, а потом зимой голодают вместе со своими собаками, – пишет Левенштерн. – Они скорее разломают чей-нибудь забор, чем пойдут в лес, который растет прямо у них перед носом, и нарубят дров»11.

Утром 14 июля 1805 года «Мария» подняла якорь и поплыла на восток. Офицеры на борту «Надежды» отметили окончательное расставание с Резановым грандиозной пьянкой, во время которой развлекались тем, что по очереди разыгрывали сценку под названием «унижение Петровича исключительно вежливыми японскими переводчиками»12.

А Резанов был рад тому, что наконец-то является главным на корабле, который, правда, начал медленно разваливаться, как только вышел из гавани. «Мария» была двухмачтовым судном с водоизмещением 150 тонн. И вроде бы этот корабль «был самым новым и лучшим судном компании», но в самом начале путешествия бушприт отвалился, и верхушки мачт пришлось опустить, потому что возникла вероятность того, что сильные ветра их просто сдуют. «Жестокий ветр, к счастью нашему накануне того числа близ Уналашки случившийся, показал нам новую судна «Св. Марии» безнадежность. Бушприт до 30 фут длины впущен в одно судно только на 3 фута 3 дюйма. Сильное волнение отломало его у нас и с форштевеном, и мы в самый свежий ветр должны были спустить стеньги и насилу в Чинияцкую губу попасть могли. Такое построение Охоцких судов: где невежество судостроителей и бесстыдное и примерное грабительство от компании определенных доставляют ей суда дороже, нежели где-либо стоющие и притом никуда не годные»13. Команда, управлявшая кораблем, тоже оказалась не самой лучшей. На «Надежде» были враждебно настроенные к Резанову офицеры, сильно пьющий священник и шутник-граф, но это было добротное, построенное в Англии судно, которым управляли профессиональные моряки. А на борту «Марии», построенной в Охотске, собралось в буквальном смысле отребье земли русской. Лангсдорф так и писал: «Этих людей можно назвать отбросами человечества»14. Авантюристы, головорезы, полукровки, родившееся от русских мужчин и женщин разных сибирских народов, – персонажи совершенно отчаянные. Все они страдали от цинги, потому что питались главным образом «вяленой или мороженой рыбой, китовым жиром и мясом морских собак (тюленями)»15. У многих были самые разные венерические заболевания. То есть еще раз: «Команда корабля состояла из авантюристов, беспробудных пьяниц, разорившихся торговцев и клейменных железом ссыльных и каторжан». И это при том, что дисциплина на плывущем на восток корабле должна была быть строгой. «РАК нанимает отпетых негодяев, но люди на Кадьяке должны подчиняться. Они никуда не могут убежать, разве что только к местным жителям, которые чаще всего таких беглецов просто убивают»16.

«Мария» оказалась перегруженной, да еще Резанов перевез на нее четыре шлюпки своего багажа. Места в трюме не было, и «большей части пассажиров и команды приходилось постоянно находиться на палубе»17. Из-за обилия людей брезгливый Лангсдорф вообще редко выходил «подышать свежим воздухом», потому что на палубе сидели «эти омерзительно грязные мужчины, выводившие от своей одежды непрошеных гостей». Палуба вокруг них была усеяна мертвыми вшами и клопами, что заставляло Лангсдорфа «содрогаться от ужаса»18.

Офицеры судна оказались не намного лучше своей команды. «На борту «Надежды» я привык к обществу просвещенных и вежливых людей, коими были капитан Крузенштерн и его окружение»19, – пишет Лангсдорф. Значит, мы можем сделать вывод, что на «Марии» он видел обратное. Российско-Американская компания испытывала нехватку профессиональных кадров, а именно выпускников морской академии, поэтому тех, кого удалось нанять, старались удержать всеми силами, несмотря на пьянство и прочие недостатки. Хвостов и Давыдов (наверняка в шутку) рассказали доктору о том, что одного из нанятых компанией офицеров сослали в Сибирь «за прелюбодеяние со своей собственной матерью»20. Такие шутки (если это шутка) говорят о том, насколько офицеры презирали друг друга. В любом случае Лангсдорф поверил «шутникам».

Николай Хвостов в свое время не получил повышения и поругался с начальством в Адмиралтействе, после чего мичман Давыдов уговорил его пойти работать в РАК и поехать в Америку, где они будут «лопатой грести деньги». Оба уже второй раз плыли под флагом РАК к берегам Русской Америки. «Я даже и не знаю, повезло мне или нет оттого, что вместе с Резановым я оказался в такой далекой точке Российской империи», – писал Хвостов в июне 1805 года.

Несмотря ни на что, сам Резанов был полон оптимизма. В трюме корабля были книги, карты и навигационные инструменты, подаренные для переселенцев аристократами Петербурга. Был там и аппарат Гальвани (который, надо сказать, работал как новенький). Причина для оптимизма была, кстати, весомая – наконец-то своими глазами можно увидеть берега, о которых он, Резанов, с таким энтузиазмом рассказывал в Петербурге, но которые сам пока еще не удосужился посетить.

Когда корабль подплыл к островам Прибылова, глазам Резанова открылось удивительное зрелище. На побережье лежало несчетное количество тюленей. В бухте на острове Святого Павла с пляжами из черного песка Резанова чуть не стошнило от запаха гниющих тюленьих туш. «Просто невозможно себе представить, сколько здесь тюленей. Все берега покрыты этими животными, которых так легко убить, – писал Резанов. – Незадолго до нашего приезда за один день здесь убили 30 000 самцов тюленей, а шкуры выкинули»21. Для продажи в Кантоне брали только пенисы, которые китайцы охотно покупали в качестве афродизиака. То, что можно получить хорошие деньги за пенисы тюленей, русские узнали от купцов, приплывавших на острова из Бостона. В течение одного судоходного сезона здесь побывало около двадцати американских кораблей. Американцы покупали сушеные тюленьи пенисы и сами перебили много животных^22.

«В общей сложности было убито более миллиона тюленей, – сообщал Резанов директорам РАК в Петербург. – Мне говорят, что сейчас осталась десятая часть того, что было ранее. Эти острова могли бы быть для нас источником неиссякаемого дохода, если бы бостонские купцы не конкурировали с нами на китайском рынке»23.

Раньше в водах вокруг островов Прибылова водилось много каланов, и в течение одного сезона можно было добыть не меньше 3000 шкурок, однако к моменту появления Резанова каланы полностью исчезли. Стеллерову корову, мясо которой очень любили колонисты, истребили за двадцать семь лет с того момента, как Георг Стеллер в 1741 году описал это животное, – последнюю стеллерову корову забили в 1768 году. При продвижении на восток русские очень быстро истребляли пушных животных, после чего им приходилось двигаться еще дальше. «Ради наживы русские убивают, никого не жалея, – писал Лангсдорф. – Они не понимают, что такими темпами полностью истребят всех животных, мехом которых торгуют»24.

Во время стоянки Лангсдорф отправился на лежбище тюленей. Потом он напишет, что тюлени совершенно не боятся людей, а это, к сожалению, не способствует успешному выживанию вида. По словам Лангсдорфа, тюлени ужасно пахнут и громко ревут. «Многие животные издают звук, похожий на тот, который издает человек, когда его рвет, а другие кричат и плачут, как маленькие дети»25. Резанов позволил членам команды «Марии» убить в общей сложности восемьдесят тюленей «ради мяса», после чего «велел прекратить промысел, чтобы они совсем не истребились, а обратил людей на добычу моржовой кости, ибо есть подле Св. Павла остров, покрытый моржами»26. Мясо новорожденных моржей, которые питались только молоком, по вкусу напоминало говядину, но мясо взрослых особей Лангсдорфу не понравилось, потому что оно имело слишком сильный привкус рыбы.

На острове Святого Павла проживали пятнадцать русских колонистов. Условия были ужасными: крыши землянок держались на китовых ребрах, потому что деревья здесь не росли. «Климат здесь холодный и плохой, и мне совершенно непонятно, как кто-либо, за исключением уроженцев здешних мест, мог решиться построить свое жилище в таких отдаленных от всего мира местах»27. Было тем более удивительно, что русские «пали в ноги камергера»28, умоляя его не отправлять их на материк, а оставить жить вместе со своими женами-алеутками. Однако Резанов был непреклонен: в компании действовало правило, установленное еще Шелиховым, согласно которому все служащие компании должны возвращаться на материк после пятнадцати лет службы.

Покинув остров Святого Павла, «Мария» поплыла на юго-восток к гряде Алеутских островов. «Зимой в море плавает много айсбергов, а летом здесь вечно стоит туман»29, – пишет Лангсдорф. При приближении к острову Святого Георгия, второму из островов Прибылова, выстрелили из пушки, чтобы вспугнуть птиц. «Над нами появилось буквально живое облако, и все небо до горизонта стало черным»30.

Только на Уналашке Резанову впервые довелось увидеть каланов, на мехе которых компания заработала так много денег. Тюленей и моржей можно было забить прямо на лежбище, и поэтому их шкуры были дешевыми. Но вот поймать калана было сложнее. Каланы охотились за рыбой небольшими группами, заплывая на расстояние до километра от берега, и, в отличие от тюленей и моржей, людей они к себе не подпускали^31. Алеуты уже много веков охотились на каланов с легких двух– или трехместных лодок, каркасы которых, обтянутые шкурами тюленей, были сделаны из выброшенного на берег дерева. Русские называли эти лодки байдарками, или байдарами, алеуты – словом iqyax, а эскимосы – каяками. Лангсдорф дал им высокую оценку: это «лучшее в мире средство для того, чтобы быстро, легко и безопасно переплыть из одного места в другое»32[64].

Сшивали шкуры тюленей женщины, но промыслом на лодках занимались только мужчины. Алеуты относились к своим лодкам как к членам семьи, считая их живыми существами. Охотники выплывали в море в специальных головных уборах, защищающих глаза от прямого солнца. Для увеличения длины броска копья использовали деревянные копьеметалки – 50–70-сантиметровые деревянные дощечки с продольным желобком, углублениями для пальцев на одном конце и костяным упором на другом.

То, что алеуты были хорошими охотниками, русским оказалось на руку. Сперва перебили всех каланов, которые жили в пределах досягаемости, затем русские стали заставлять мужчин-алеутов уходить в длительные экспедиции за пушным зверем. В деревнях некому было ловить и сушить рыбу. Местные жители питались главным образом юколой[65], которую им приходилось покупать в магазинах компании по бешеным ценам, отчего семьи залезали в долг, из которого не было никакой возможности выбраться.

«Мария» плыла вдоль гряды островов, останавливаясь у разных поселений. Резанов имел возможность почувствовать себя царем и богом в глазах обитателей здешних мест. Аборигены падали перед ним ниц, а колонисты снимали шапки и не осмеливались поднимать глаза в его присутствии. В Уналашке (втором по величине поселении после Кадьяка) Резанов решил выслушать, что алеуты думают о русских. Он приказал вызвать старейшин-тойонов, которые заверили его в том, что местный управляющий РАК Емельян Ларионов им как отец и они «совершенно спокойны и счастливы и получают за труды их все, что приналдежит им по взаимным условиям»33.

Позже из сообщений сотрудников компании выяснилось, что на самом деле Ларионов был жестоким психопатом. Интересно, почему же старейшины так тепло и нежно отзывались о тиране? Объяснение, конечно же, самое простое – камергер Его Императорского Величества приехал и уехал, а Ларионов остался, и с ним надо как-то ладить. Так что скорее всего незаслуженно Ларионов получил от Резанова золотую медаль, а его переводчик – серебряную.

Десятнику компании Демиду Куликалову повезло в гораздо меньшей степени. Этот Куликалов жил на острове Атхи рядом с Уналашкой. У него были жена-алеутка и сын. В Уналашку Куликалов приехал по делам компании, но напился и набедокурил. Что именно он натворил и как это произошло, остается неясным, потому что запись суда не сохранилась. В результате Резанов приказал заковать Куликалова в кандалы за «бесчеловечной бой американки и грудного сына»34, после чего отправили на материк, чтобы судить уже по-настоящему.

Несмотря на то что Румянцев предоставил Резанову право вершить суд, ни у самого Резанова, ни у сотрудников компании не было никаких правовых полномочий судить и наказывать алеутов или же русских колонистов. Именно по этой причине, когда в 1867 году территории Русской Америки продали США, там не было ни одного здания суда и ни одной тюрьмы. Всех обвиняемых и свидетелей серьезных преступлений полагалось отправлять в ближайший суд, который находился в Иркутске, а до Иркутска при лучшем стечении обстоятельств было полгода пути. Так что, конечно, сотрудники РАК обходились собственными силами. Самым распространенным наказанием была публичная порка китовым усом. Алеутов могли отправить на принудительные работы на отдаленные острова. Вообще, сотрудники компании наказывали алеутов очень жестоко и относились к ним как к рабам.

Сложно сказать, действительно ли Куликалов совершил что-то из ряда вон выходящее кроме избиения жены или же Резанов просто решил продемонстрировать свою власть. Позже с закованным в кандалы Куликаловым столкнулся Левенштерн (на Камчатке); выяснилось, что долгие годы из-за смекалки этого человека, «умения хорошо вести дела и пользы, которую он приносил компании, в РАК закрывали глаза на его жестокость»35. Куликалов в Русскую Америку больше не вернулся и никогда больше не увидел своей семьи.

Лангсдорф был «очень неприятно удивлен тем, как жили русские колонисты, и тем, как своевольно управлялись на островах»36. Он писал, что «чувствовал настолько сильное отвращение» к тем ужасам, которые ему пришлось увидеть, «что хотелось закрыться в своей каюте, чтобы не общаться с людьми, которые меня окружали… Для управления удаленными островами отправляют русского колониста – негодяя, который всех угнетает, мучает и грабит, как только может»37. У Резанова также не сложилось высокого мнения о колонистах. Писал об этом и иеромонах Гидеон: «Совсем выжившие из ума едут сейчас в Америку только для того, чтобы обогатиться, и после своего возвращения за несколько дней спускают все то, что заработали в течение многих лет трудом других людей. Могут ли эти люди уважать окружающих? Они не заводят семей, и у них нет никаких достойных моральных ориентиров. К стыду всех русских, страдают от этого бедные американцы»38.

Все русские поселения оказались крайне грязными, в них не было лекарств и было крайне мало еды^39. Лангсдорф писал, что русские настолько поработили коренных жителей, что даже одежда и костяные наконечники копий, которыми охотились алеуты, принадлежали Российско-Американской компании. Аборигены жили «под гнетом тирании, о них никто не заботился и никто не стремился улучшить условия их жизни»40. Со времен Шелихова количество местного населения значительно уменьшилось из-за политики компании, которая отправляла лучших охотников в многомесячные промысловые экспедиции за пушниной.

По словам Лангсдорфа, алеуты являлись «чем-то средним между монголо-татарами и североамериканцами… у них приятное и дружественное выражение лица, добрый характер, они вежливые, ведут себя тихо, подчиняются и не спорят. Однако если их разозлить, они начинают действовать бездумно, грубо и даже враждебно… У них грязно-коричневый цвет кожи, что, возможно, объясняется условиями их жизни и тем, что они редко моются»41, 42. У алеутов существовал обычай мыть волосы и стирать одежду в бочках с мочой, которые стояли у входа в их жилища, поэтому нельзя сказать, что они приятно благоухали. Алеуты практиковали многоженство и многомужество. «Если в семье появлялся красивый мальчик, зачастую его воспитывали как девочку и обучали, как ублажать мужчин. Мальчикам-подросткам выщипывают бороду, делают татуировки на подбородке, как у женщин, они носят украшения, стригутся, как женщины, и становятся наложниками мужчин». Это «ужасный, неестественный и неправильный обычай»43, – пишет Лангсдорф. Среди алеутов близкие родственники часто вступали в половые отношения, «следуя в этом смысле поведению тюленей и выдр»44, 45.

Жили алеуты в домах, наполовину ушедших под землю, «отчего их деревни похожи на европейские кладбища». Жилища алеутов, которые называются барабара, «представляют собой большую комнату с отверстием в крыше в качестве дымохода и входной дверью высотой около метра. В центре комнаты расположен очаг… [Жилище] является одновременно кухней, местом отдыха, общения, а иногда становится и театром, – писал лейтенант Давыдов. – Здесь занимаются всеми необходимыми по хозяйству работами, чистят рыбу и чинят байдарки. Вокруг большой комнаты расположены комнаты поменьше с затянутыми прозрачным рыбьим пузырем люками»46.

Алеуты охотились на тюленей и распоряжались добычей так, что не оставалось никаких отходов. Жир использовали для освещения, а кишки и пищевод шли на шитье обуви и непромокаемой одежды, «вышитой стеклярусом и украшенной красными перьями (кстати, слово «парка» алеутского происхождения). На шитье такой одежды уходило до года»47. Из костей делали кухонные приборы, кишки также использовали вместо оконного стекла. Дети и больные ели чернику, голубику, малину, морошку и бруснику. Однако алеуты не считали ягоды нормальной пищей и не понимали, что их употребление может избавить от цинги^48. От русских они пристрастились к нюхательному табаку и были готовы весь день работать за одну понюшку. Чуть позже самое разрушительное влияние на алеутов оказал алкоголь, однако во время инспекции островов Резановым алкоголя было крайне мало. Даже Баранов не каждый год получал просимую бочку спирта, а так как на островах не росли пшеница и другие злаки, самогоноварение было совершенно исключено.

В начале июля в гавань Уналашки пришел принадлежащий РАК корабль «Святой Александр» с известием о том, что Баранов еще прошлым летом отбил у индейцев Михайловский форт и что в боевых действиях принимала участие команда «Невы» под командованием Лисянского. (Форт был сожжен, но об этом, судя по всему, умолчали.) В честь такого события был устроен праздник, во время которого местные жители развлекали Резанова и его спутников танцами под звуки мелких камушков, перекатывающихся в высушенных кишках тюленей. Реакция Резанова нам не известна, а вот Лангсдорф со скукой пишет: «Единственным движением в этом танце было подпрыгивание на месте»49.

Десятого июля 1805 года «Мария» отплыла на Кадьяк, оставив на попечение Ларионова «самых больных и непослушных людей из всех полуголодных пассажиров и команды»50. Вместо них на борт взяли самых здоровых охотников-алеутов, а также последний имевшийся у Ларионова копченый окорок, несколько соленых и копченых гусей и много рыбы. Думается, что у Ларионова остались весьма смешанные чувства по поводу посещения высокого начальства.

В 1792 году основанное Шелиховым поселение в бухте Трех Святителей на Кадьяке пришлось перенести. Дело в том, что цунами вынесло к берегу много песка и использовать бухту стало крайне неудобно. Баранов выбрал новое место на северном побережье острова, в бухте Святого Павла, и этот выбор, вероятно, был не лучшим. В отличие, например, от Анкориджа, расположенного на материковой Аляске, поселение, которое первоначально носило название «Петропавловская Гавань» (теперь это город Кадьяк), стояло на берегу мелкой и изрезанной бухты, да еще вдобавок ко всему с сильными подводными течениями. Даже сейчас, в наши дни, волны разбиваются о волнорезы, поднимая брызги на высоту двенадцати метров, а тогда никаких волнорезов не было.

Современный американский Кадьяк состоит из невысоких домов, построенных на достаточно большом расстоянии друг от друга. Зимой сюда не заходят туристические корабли и не привозят любителей спортивной рыбалки, Кадьяк выглядит практически покинутым. Между расположенным в центре города огромным магазином Wal-Mart и запертыми на зиму сараями, в которых стоят лодки, с воем гуляет ветер. Рядом с городом по холмам проходит дорога Резанов-драйв (Rezanov Drive), и если подняться повыше, то открывается пустынная местность, поросшая низким кустарником и утёсником обыкновенным. Прибрежная зона очень похожа на побережье Шотландии, а в глубине острова растут высокие сосны и ели.

Собственно, именно леса и привлекли внимание Баранова при выборе места для поселения. На островах, расположенных между Камчаткой и материковой Аляской, деревья практически не растут, и Кадьяк в этом смысле является приятным исключением. Стволы сосен использовали для строительства судов, ну и, конечно, для строительства домов. Большинство переселенцев были родом из Сибири или с севера России, и для них привычными были крепкие избы, сложенные из бревен, щели между которыми конопатили мхом. В избах чаще всего было две комнаты, а в центре стояла большая печь, в которой готовили еду и на которой устраивали лежанку. В печи можно было даже помыться.

До наших дней сохранился построенный в 1808 году склад Российско-Американской компании. Сейчас это здание обшито досками, но под ними почти метровые в обхвате бревна, скрепленные по углам при помощи распилов. Два века назад здесь лежали меха на совершенно умопомрачительные суммы – на миллионы рублей. На эти деньги можно было купить несколько кораблей или же оплатить все расходы императорского Двора за треть года. В шестидесятые годы ХХ века в здании был открыт Музей Баранова, и в нем можно увидеть много раритетов: ржавые пушки, бронзовый бюст Александра I, подаренный Лисянским, а также выпускавшиеся на острове деньги, которые при нехватке металла изготовляли из кусочков клейменых тюленьих шкур.

Резанов прибыл на Кадьяк 31 июля 1805 года. К тому времени в Петропавловской Гавани насчитывалось до тридцати деревянных изб с разбитыми при них огородами, имелась церковь, были устроены склады и доки. Однако это был далеко не тот «организованный и чистый город», о котором мечтал Шелихов. На главном складе РАК хранилась пушнина, которую кораблями переправляли в Охотск. Например, в 1803 году Хвостов и Давыдов забрали из Кадьяка 18 000 шкурок калана, шкуры медведя, лисы и куницы общей стоимостью в два миллиона рублей.

Еще при жизни Шелихова в Воскресенской гавани на Кенайском полуострове достаточно надежные корабли для русских строил англичанин Шилдс. А теперь уже на Кадьяке за два лета Баранову удалось построить два одномачтовых судна («Ольга» и «Дельфин»). На остров не часто приходили корабли из Охотска (а из Петербурга и подавно), то есть говорить о снабжении не приходится, однако несмотря на нехватку гвоздей, вара и веревок для такелажа, Баранов смог организовать работу. И это действительно можно назвать выдающимся достижением, потому что почти за два века пребывания в Америке испанцы не построили на Тихоокеанском побережье ни одного корабля.

Русская колонизация дорого обошлась местным жителям. Согласно переписи населения Алеутских островов и Кадьяка, которую провел Джозеф Биллингс в 1791–1792 годах, на этих территориях проживали от 4797 и 5995 душ^51 соответственно. За первые семь лет правления Баранова это число сократилось больше чем на половину. В основном алеуты погибали во время продолжительных походов за пушниной, в которые их насильно отправляли русские.

«Вот так компания собирала алеутов для охоты в районе Ситки, – писал иеромонах Гидеон, прибывший на Аляску в 1804 году на корабле Лисянского. – Русские брали железные кандалы, цепи, деревянные колодки для головы, кнуты (для молодых), палки (для тех, кто постарше), садились в лодку, ставили на нос лодки пушку и плыли к западной оконечности Кадьяка. Там выходили на берег, выстраивались цепью с заряженными ружьями в руках и говорили: «Ну, того, кто захочет сейчас что-нибудь сказать, мы просто застрелим». Кто в таких обстоятельствах стал бы спорить? «Тот, кто не хочет ехать, может сам выбрать для себя кандалы». Того, кто сопротивлялся, хватали, заковывали в кандалы и били кнутом до тех пор, пока он не соглашался идти с ними»52.

По мнению Гидеона, которое он высказал в письме Святейшему Синоду, в период между 1792 и 1805 годами «тлинкиты убили или взяли в плен сто девяносто пять алеутов». Тлинкиты жили на материковой Аляске и этнически отличались от алеутов. Гидеон также пишет, что 290 алеутов утонули в результате несчастного случая и 135 умерли от отравления моллюсками. Но Лангсдорф считал, что на самом деле эти цифры явно занижены. По словам Евстрата Деларова, на Кадьяке и ближайших островах в 1790 году было 3000 душ алеутов. В 1805 году в распоряжении Баранова, как утверждает Лангсдорф, находилось не более 450 здоровых мужчин. «Распространение непривычных заболеваний, плохое обращение и главным образом обязательное участие в промысловых экспедициях удивительным образом истощили эти места»53. Действия компании оказались одинаково разрушительными как для людей, так и для животного мира.

Единственными и самыми громкими защитниками алеутов стали монахи. В 1796 году одного письма архимандрита Иосафа с описанием жестокостей русских колонистов оказалось достаточно, чтобы Екатерина отказала Шелихову в просьбе предоставить государственный заем. В 1799 году Иосаф утонул на «Фениксе», но его дело продолжили другие монахи. Позиция монахов не способствовала налаживанию хороших отношений с руководством РАК, ибо «наверху» считали, что Святые Отцы мешают вести дела. Переселенцы думали по-другому. У Гидеона мы находим фразу, что они «видят в монахах защитников в борьбе с притеснениями».

У самого Резанова к Святым Отцам было двойственное отношение. С одной стороны, он считал, что монахи – продажные и жестокие, и многословно перечислял их «грехи» в письмах директорам компании и императору. Когда он узнал, что летом 1805 года тлинкиты разгромили поселение на озере Иламна (Аляска) и перебили всех русских, он обвинил в случившемся церковь, а вовсе не управляющего компании Степана Ларионова (брата Емельяна Ларионова из Уналашки), который был зарезан вместе с семьей^54. «На полуострове Аляске завелся было на озере Илямне, что названо озером Шелихова, торг с горными народами, великие пользы открывавший. Монах Ювеналий тотчас уехал туда для проповеди, крестил их насильно, венчал, отнимал девок у одних и отдавал другим. Американцы все буйство его и даже побои долго сносили, но наконец опомнились, что [от] этого урода и избавиться можно, и, посоветовавшись между собой, кончили тем, что убили преподобного, да об нем и жалеть бы нечего, но принесли в жертву ожесточению своему и всю артель русских и кадьякцев, не оставя ни одного живого. С тех пор народы сии питают мщение и притом боятся водворения русских, которые хотя мало оплошали, то уже нет пощады, и в прошедшем году опять русских убили. Я сказал святым отцам, что буде они шаг без воли правителя сделают и вмешаются во что-либо гражданское, то дано от меня повеление выселять такого преступника в Россию, где за нарушение общего спокойствия будет он расстрижен и примерно наказан. Они плакали, валялись в ногах, говорили, что научили их чиновники и обещали вести себя так, что Правитель всегда с похвалою об них отзываться будет. Сделав сие увещание им келейно и в присутствии отца Гидеона, после обходился я с ними со всем уважением духовному сану их приличным, и монахи мои почувствовали дурноту свою, из кожи рвутся показать компании услуги и в земледелии, и в воспитании юношества»55.

С другой стороны, Резанов высоко ценил Гидеона, считал его своим союзником, помогающим нести свет в колонии («Я считаю, что в первую очередь наша миссия духовная», – писал он иеромонаху). Гидеону было тогда тридцать пять лет. В миру он был Гавриилом Федотовым из Орла. О нем известно не так много, но очевидно, что у него было очень хорошее образование. Он учился в Белгородской духовной семинарии, изучал риторику, логику, физику и геометрию. В Петербурге Гидеон преподавал французский и математику. Задача, поставленная перед ним Святейшим Синодом, была следующей: «Следить за духовной жизнью новых христиан в американских поселениях»56.

По мнению Резанова, православная церковь в Америке, сотрудничая с РАК, должна была стать инструментом контроля над колонистами. То есть все то же самое, что и в материковой России, где церковь уже много столетий поддерживала политику государства. Российско-Американская компания эксплуатировала природные ресурсы, а вместе с ними и ресурсы людские (переселенцев и местных жителей). С точки зрения организации и философии, компания была организацией сугубо феодальной, и у священников была своя роль – они должны были успокаивать людей, говорить им, что все, что выпадает на их долю, это судьба, которой не избежать. Резанов считал, что священники не должны напрямую принимать участие в эксплуатации населения, но и не имели права вставать на сторону местных жителей. «Я прошу вас помогать компании сделать так, чтобы американцы вели себя послушно, – писал он Гидеону. – Иначе в этих землях начнется восстание, и мы всё потеряем <…> всех русских вырежут и перебьют»57.

Однако деятельность РАК была далека от разбойничьей казацкой вольницы времен освоения Сибири. Резанов, а вместе с ним и многие другие верили (или делали вид, что верят), что компания несет идеи просвещения отсталым народам. Сибирь покоряли неграмотные казаки, а Российско-Американская компания нанимала лучших этнографов и картографов своего времени. В ходе первой кругосветной экспедиции были открыты и описаны новые земли, офицеры, в разное время нанимаемые компанией, такие как Лисянский, Давыдов, Василий Головнин, который дважды, в 1808–1811 и 1817–1819 годах, совершил кругосветку, интересовались культурой и обычаями местных народов, заботились об их благополучии и процветании. Лисянский собрал внушительную коллекцию самых разных культурных артефактов северных народов, которая стала частью экспозиции, выставленной в Кунсткамере в Петербурге. Изданная в 1813 году в Лондоне книга Лангсдорфа о традициях и культуре северных народов стала бестселлером. Иеромонах Гидеон подробно описал культуру и быт жителей Кадьяка. Его мировоззрение было шире, чем мировоззрение обычного служителя церкви. Так, описывая шаманские ритуалы, он хоть и называл их «играми», но не критиковал и не отвергал, а фиксировал для потомства. Известно также, что иеромонах интересовался традиционной медициной алеутов, их космологией и мифами.

Что касается Резанова, то он склонен был критиковать поведение монахов в Русской Америке. «Монахи наши никогда не шли путем иезуитов в Парагвае, где искали развить понятия диких <…>. Они купали американцев, и когда по переимчивости их они в полчаса хорошо крест положат, то гордились успехами и, далее способностями их не пользуясь, с торжеством возвращались, думая, что кивнул, мигнул и все дело сделано. А от таковой праздности их вмешивались в гражданскую часть правления, называя себя казенною стороною»58. Надо отдать должное русским – они старались изменить ситуацию. В 1784–1785 годах Шелихов основал школу, в которой учились пятнадцать детей алеутов и которая продолжила работу при архимандрите Иосафе. Гидеон написал некое подобие систематизированной школьной программы и ввел в школе два класса, в которых получали образование до ста детей алеутов. В младшем классе они учились писать и читать, а также изучали Закон Божий, а в старшем постигали азы арифметики и геометрии, знакомились с историей церкви и государства.

У Резанова была одна крайне неприятная черта – он любил приписывать себе достижения других людей. Он заявил директорам, что школа была открыта его стараниями, что совершенно не соответствует действительности: Гидеон писал об открытии школы митрополиту Амвросию за пять месяцев до появления Резанова на Кадьяке. Тем не менее Резанов интересовался работой школы и даже выдавал грамоты лучшим ученикам за успехи в правописании и знании молитв.

Резанов писал, что за три недели пребывания на Кадьяке ему удалось создать словарь семи диалектов алеутского языка, в который вошло несколько сотен слов; этот словарь он отправил директорам компании в Петербург. По его версии, он поручил «собирать словарь» монахам, «чтоб не быть жертвою иногда совсем противного толмачами перевода, но как всякое новое дело медведем кажется, то между тем приступил я сам к сочинению словаря сего, который довольных мне трудов стоил и который при сем прилагая, покорнейше прошу напечатать в пользу американских училищ и, переплетя его, сюда выслать. (Всякий в службу компании в Америку отправляющийся несомненно возьмет в правлении экземпляр; а из здесь находящихся грамотные все иметь желают. Нужно, чтоб всегда были экземпляры в Сибирских конторах.)»59. Однако на самом деле этот словарь был составлен Гидеоном, который, кстати, первым перевел «Отче наш» на алютикский язык, распространенный на Аляске.

Надо сказать, что Резанов хотя и находил в деятельности монахов массу недостатков, именно им, а не сотрудникам компании доверил проведение экспериментов по выращиванию сельскохозяйственных культур. Резанов был твердо убежден, что будущее Русской Америки зависит от того, сможет ли она сама себя прокормить. Если на острове ничего не выращивать, то колонисты будут зависеть от поставок продовольствия из Охотска, а они были весьма спорадическими. Без овощей русские быстро заболевали цингой и умирали. Монахи, привезенные на остров Шелиховым, пытались выращивать картошку, редис, репу, мак, табак, капусту, огурцы, дыни, арбузы, горох, подсолнечник и свеклу. Из всего списка выросли только картошка, редис и репа, а также ячмень, но на специально подготовленной почве^60. Резанов писал, что приказал «отцу Герману обучить двадцать мальчиков алеутов ведению сельского хозяйства. Они должны отправиться на Спрус-Айленд, или Еловый остров, расположенный к северу от Кадьяка, для того чтобы посадить картошку, пшеницу и овощи, а также научиться консервировать ягоды и солить грибы».

Об отце Германе следует сказать особо. В миру его звали Герасим, фамилия неизвестна. Родился он в городе Серпухов Московской губернии в 1757 году. Его отец был купцом средней руки, но Герман, тогда еще Герасим, избрал путь подвижничества. В двадцать с небольшим лет он принял постриг в Валаамском монастыре, жил отшельником. В 1794 году вместе с другими монахами Герман отправился на Кадьяк, но жил не на самом Кадьяке, а на маленьком острове Еловый поблизости. Отец Герман также много лет пытался вырастить на скудных землях сельскохозяйственные культуры, но они не приживались, а вот православие пустило корни. Русская Америка давным-давно продана США, но здесь и в наши дни есть православные священники и есть прихожане. И по сей день большая часть алеутов исповедует православие. Практически в каждом городке на побережье Аляски стоит Русская православная церковь с крестами на куполах. Православие и хронический алкоголизм – вот наследие, которое оставили после себя русские.

В церкви Воскресения Христова, построенной в конце XIX века и расположенной на Резанов-драйв, верующие причащаются вином из красивой серебряной чаши, которую привез на «Неве» монах Гидеон. На этой чаше есть надпись: «От министра коммерции графа Румянцева, который отправил сию чашу в Америку в 1803 году от Рождества Христова». Также в церкви есть икона из Валаама, хранятся железные вериги и железный нательный крест весом более килограмма, который Герман носил под одеждой всю жизнь. Священник Воскресенского храма является уроженцем штата Вашингтон, а надписи на современных иконах сделаны на английском. Однако все остальное – облачения служащих, запах благовоний, песнопения – очень похоже на то, что видел, слышал и чувствовал Резанов, когда причащался из той же чаши в 1805 году.

Дух русских монахов лучше всего сохранился на Еловом. Этот остров находится действительно близко от Кадьяка – всего в двух километрах, и современные монахи плавают туда на моторной лодке. Худые и бородатые, они носят черные рясы, которые нисколько не отличаются от тех, что носили их предшественники из России. На ногах – резиновые сапоги, за спиной – рюкзаки фирмы North Face, вот этого, конечно, у монахов-первопроходцев не было. На острове пляжи из черного вулканического песка с полосками засохших водорослей. Стволы деревьев в глубине покрыты толстым мхом. Мхами также покрыта земля, поэтому звука шагов не слышно. В этих местах большая влажность и везде растут огромные светлые грибы.

В первый год пребывания на Еловом Герман и двадцать его подопечных мальчиков-сирот жили в вырытой в земле яме. Потом они построили избу, а рядом с ней расчистили участок для огорода. Герман похоронен под избой, которую строил; на этом месте сейчас стоит храм, куда в день Святого Германа – 27 июля (9 августа) приезжают много паломников. Православная церковь Америки причислила Германа Аляскинского к лику святых в 1969 году, а год спустя такое же решение принял Священный Синод Русской православной церкви. Сейчас Германа Аляскинского считают святым покровителем Америки, и на Кадьяке и Аляске люди помнят главным образом его, а не Шелихова, Резанова или Баранова.

* * *

В доме архимандрита Иосафа на Кадьяке, где тот жил до своей гибели, Резанов распорядился сделать полки. На этих полках стоят слегка тронутые плесенью книги в красивых кожаных переплетах. Это и есть те книги, которые много лет назад собрали для первой русской кругосветной экспедиции аристократы в Петербурге. Там же, на полках, можно увидеть научные инструменты, а на стенах висят портреты членов царской семьи. Центром экспозиции является немного побитая электрическая машина Гальвани, которая, не поверите, все еще работает. Лансдорф в свое время абсолютно без иронии писал о том, что в Русской Америке теперь есть отделение Академии наук^61.

15. Баранов

Но дикая глушь рано его отметила и жестоко ему отомстила за фанатическое вторжение. Думаю, она шепотом рассказала ему о нем самом то, чего он не знал, о чем не имел представления, пока не прислушался к своему одиночеству, и этот шепот зачаровал его и гулким эхом отдавался в нем, ибо в глубине его была пустота.

Джозеф Конрад. «Сердце тьмы» (Пер. А. Кравцовой)

Если бы кто-то посчитал, сколько человеческих жизней стоит нам мех калана, то люди надвинули бы глубже на глаза шапки из меха этого животного, чтобы скрыть стыд, который чувствуют.

Николай Резанов. Дневник^1

Алеутские острова и Кадьяк – это клочки суши, затерянные в Тихом океане и окруженные враждебной морской стихией. Однако когда подплываешь к Ситке, то земли видишь больше, чем воды. Где бы вы ни находились на Алеутских островах, от шума морского прибоя никуда не деться, а вот Ситка, или остров Баранова, надежно защищена. В прибрежных водах Аляскинского залива (Ванкувер называл его «внутренним водным путем») полно маленьких островков, и здесь слышно, как шумят вековые сосны.

После нескольких месяцев в море тишина, наверное, показалась Резанову оглушительной. Над Ситкой высится увенчанный снегом треугольный пик горы Эджекамб (Edgecumbe)[66]. Как только он попадал в поле зрения, это могло означать лишь одно – впереди Америка. Наконец-то Резанов достиг мест, о которых мечтал в своих грандиозных имперских видениях.

«Мария» прибыла в Новоархангельск (теперешнюю Ситку) 26 августа 1805 года. Александр Баранов бросился встречать высокого гостя (как покажет будущее, Резанов был первым и последним чиновником такого ранга в этих краях).

Баранову в 1805 году было пятьдесят восемь лет, он был «крупного телосложения, сильный, прямой и подвижный», походка у него была неслышной, а взгляд – «острый и проницательный»2. По особому случаю Баранов надел парик, которых в Европе давно уже не носили, а чтобы парик не слетал от ветра, подвязал его черной тесемкой под подбородком^3. На Баранове был мундир коллежского советника с орденом Святого Владимира 3-й степени на шее (на обратной стороне ордена его фамилию выгравировали с ошибкой, написав «Боранов»). Орден этот могучий человек получил летом 1802 года за «верную службу Царю и Империи», и получил совершенно заслуженно, так как Русская Америка фактически на нем и держалась. На момент прибытия Резанова Баранов был правителем российских колоний в Америке (официальная должность, которую он занимал с 1803 по 1818 год), и Резанов неоднократно слышал о Баранове примерно с 1794 года, то есть с того времени, когда сблизился с Шелиховым. Но он, конечно же, не знал подробностей о жизни этого человека. Между тем приключений в ней было предостаточно.

Баранов родился в семье мещанина в северном городе под названием Каргополь. Жители этого города, основанного к концу XIV века на берегах реки Онега, несколько веков торговали на Севере, доходя до побережья Северного Ледовитого океана. Еще в юности Баранов проявлял недюжинные способности, и было понятно, что он сумеет многого добиться. Так и вышло. Едва ему исполнилось двадцать, он уехал в Иркутск, где основал стеклодувную фабрику для производства бутылок и стекляруса. А позже и водочный завод приобрел. К концу 1780-х годов Баранов уже был богатым человеком, членом иркутской купеческой гильдии, и он финансировал экспедиции за мехами, которые приносили ему еще большую прибыль.

В 1789 году, оставив в Иркутске жену, двух дочерей и только что родившегося сына, Баранов отправляется на восток (свою семью он уже больше никогда не увидит). Обосновавшись на Камчатке, он довольно быстро наладил пушной промысел в землях чукчей и стал присматриваться к тихоокеанским островам.

Чукчи были единственным народом Сибири, оказавшим стойкое сопротивление русским. Подданными России чукчи стали только в 1779 году, после длительных переговоров, которые вел с ними секунд-майор Иван Степанович Шмалев. Еще до этого, в 1771 году, русские ушли из Анадырского острога, поскольку с открытием морского пути на Камчатку он утратил свое стратегическое значение (острог был сожжен по приказу властей). С конца XVIII века русские купцы вели с чукчами активную торговлю, для этого была даже организована специальная Анюйская ярмарка на берегу реки Большой Анюй. Но ясак чукчи не платили, да и вообще чувствовали себя, как и прежде, независимыми. И, как и прежде, время от времени нападали на русские поселения и караваны. Так, в 1789 году они напали на караван Баранова и забрали все меха, добытые за целый год, что поставило Баранова едва ли не на грань разорения.

Шелихов не раз пытался убедить Баранова поступить к нему на службу^4, имея в виду вполне конкретную цель – отправить его к дальним границам империи. После разграбления каравана купец выплатил долги Баранова, и тот принял должность управляющего Северо-Восточной компании – с условием, что будет осваивать североамериканские территории. Также Шелихов подарил Баранову четыре акции компании и обещал мехом выплачивать процент от ее доходов^5.

Шелихов не ошибся в Баранове, который в общей сложности провел в Русской Америке двадцать девять лет и благодаря усилиям которого временные фактории русских пустили корни и превратились в процветающие поселения, достойные великой империи^6.

Баранов проявил свои организаторские способности еще до того, как поселился на Кадьяке. Осенью 1790 года старый галиот Шелихова «Три Святителя» потерпел крушение близ берегов Уналашки. Баранов приказал сорока четырем выжившим вырыть землянки на берегу и готовиться к зимовке. Люди питались моллюсками и морскими птицами. «Во время поста мы все по-настоящему постились, а на Духов день на берег выбросило часть китовой туши, которой мы и разговелись», – позже рассказывал Баранов Шелихову. Несмотря на невзгоды зимовки, Баранов не сидел сложа руки. Он провел перепись населения Уналашки и думал о том, как наладить отношения с алеутами, чтобы с их помощью добывать ценный мех калана. «Коварная судьба распорядилась так, что мои первые шаги были тяжелыми и непростыми… Несмотря на скуку и лишения, я буду все терпеливо сносить и не стану роптать на судьбу»7, – упорства этому человеку действительно было не занимать.

Весной Баранов нашел проводников-алеутов и на байдарках двинулся к Кадьяку. Это было непростое путешествие по морю, но в конце концов 27 июня 1791 года экспедиция прибыла в бухту Трех Святителей, не потеряв по пути ни одного человека.

Под началом Баранова были склонные к насилию и жестокости люди, но он умел их приструнить. «Вы не в состоянии и месяца мирно прожить, не ссорясь со своими товарищами и не оскорбляя начальство, – говорил Баранов колонистам после попытки мятежа в 1801 году. – В своей деревне вы ничего не делаете, только что свиней кормите и сидите в кабаке, но тут вдруг поумнели и решили, что можете рассуждать, словно вы министры»8.

В 1830-х годах главный управляющий русских колоний в Америке барон Фердинанд Врангель назвал Баранова «атаманом над шайкой разбойников». Отчасти это так, ведь чтобы добиться своего (а «разбойники» Баранова в период с 1794 по 1799 год добыли для компании мехов стоимостью на три миллиона рублей), Баранов не считал зазорным прибегать к «кулачному праву» (он умудрился подраться даже с Джеймсом Шилдсом), а уж «крутить романы» с девушками-алеутками (очень много упоминаний об этом можно найти в переписке) для него было в порядке вещей.

Освоение Русской Америки начал визионер Шелихов, но именно крепко пьющий Баранов сделал все, чтобы мечты Шелихова воплотились в жизнь. На хлипких байдарках Баранов со своими людьми исследовал все бухты острова Кадьяк и прилегающие островки. Он рискнул пройти на север, в узкий залив Кука, и потратил немало времени на изучение берегов полуострова Кенай. Были также изучены берега Америки по другую сторону Кенайского полуострова, к востоку. В 1795 году Баранов попытался заложить поселение в заливе Якутат, но, встретив сопротивление тлинкитов, временно отступил. В том же 1795 году он дошел до острова Ситка (который на старых картах называется его именем). В 1796 году он все-таки заложил на берегах Якутата небольшое селение Новороссийск.

В конце лета 1799 года Баранов снова направился с экспедицией к острову Ситка, чтобы поставить на этих богатых мехом местах русскую крепость. Вместе с Барановым на Ситку отправились двадцать два русских колониста (они плыли на «Фениксе») и вооруженные алеуты на двухстах байдарках. Высадка оказалась неудачной. Начался шторм, и «Феникс» перед входом в бухту Ситки сел на мель, Баранов и его люди добирались до берега вплавь. Перевернулись также тридцать байдарок. В общей сложности было потеряно шестьдесят человек. Но и на берегу злоключения не закончились. Баранов услышал «воинственный клич, от которого мурашки побежали по спине» – это были индейцы. Союзники-алеуты убежали, и русским пришлось биться одним. Нападение индейцев удалось отбить только благодаря тому, что чудом не промокла единственная фляжка с порохом и можно было зарядить ружья. На следующее утро неустрашимый Баранов приказал своим людям сесть в уцелевшие байдарки, и отряд направился в глубь вражеской территории, где их встретили воины-тлинкиты в боевой раскраске. Лица с красно-черным узором и волосы, стоявшие дыбом (при помощи жира и перьев тлинкиты сделали себе устрашающие прически), действительно производили впечатление.

Баранов встретился с вождем тлинкитов по имени Скатлеут, и ему удалось убедить вождя в том, что русские прибыли с мирными намерениями. Индейцы разрешили построить небольшой форт на северном берегу залива, а Скатлеут якобы даже согласился, чтобы его крестили под именем Михаил; за свою сговорчивость он получил в подарок личную кольчугу Баранова. Крепость, построенная русскими, получила название Архангела Михаила (Михайловская). Баранов зарыл на крутом берегу моря одну из железных тарелок Екатерины (эта тарелка была найдена в 1934 году).

Жизнь колонистов была тяжелой, и не только из-за постоянно грозившей им опасности. Корабли из Охотска – единственная связь с «большой» Россией – приходили нечасто. В период с 1797 по 1802 год до берегов Русской Америки вообще не пришел ни один корабль. Галиот «Три Святителя» затонул весной 1797 года, в августе того же года разбился о скалы «Орел». Любимый корабль Баранова «Феникс» затонул в 1799 году по пути из Охотска на Кадьяк. «Феникс» вез жизненно необходимый колонистам груз, включая продукты; тогда же погиб и недавно назначенный епископом отец Иосаф. От голода колонистов спас американский корабль Enterprize, прибывший на остров в 1800 году. Капитан корабля Джордж Виншип в обмен на мех передал русским товаров (главным образом продовольствие) на сумму 6542 доллара, меха он потом продал в Кантоне и купил на вырученные деньги чай, фарфор, шелк и хлопок.

В то время торговля, приносившая баснословные прибыли американцам и англичанам, шла в так называемом атлантическом торговом треугольнике. Британскую ткань везли в Африку и меняли на рабов, которых потом продавали (или обменивали) в Вест-Индии; в Вест-Индии покупали специи, ром и сахар для продажи в Англии. Существовал и менее известный тихоокеанский торговый треугольник, который в конце XVIII века проложили купцы из Бостона. Они меняли американскую мануфактуру на меха в Аляске, мех – на китайский черный чай, затем возвращались в Новую Англию и продавали все это с колоссальной прибылью.

В феврале 1784 года корабль из Бостона под названием Empress of China пришел в Нью-Йорк из Китая, где был закуплен чай на 120 000 долларов серебром. Выгода от перепродажи груза в Америке составила 30 727 долларов. Неплохо, но если американцы фактически меняли меха на изделия из железа, олова, свинца и меди, а также мушкеты, подзорные трубы, ром, патоку и продукты питания в гаванях на побережье Аляски, а потом плыли в Китай, где меха обменивались на чай, то домой они возвращались с чаем на ту же сумму, однако расходы при этом составляли всего лишь 17 000 долларов, и, таким образом, прибыль оказывалась в семь раз больше^9. Думаю, понятно, почему в начале XIX века как минимум десять американских судов в год наведывались для торговли в Русскую Америку. Американцы могли застраховать свои корабли, и у них была возможность отправлять в северную часть Тихого океана за один только год столько же судов, сколько Российская империя отправляла за двадцать лет.

Для Баранова каждое прибытие иностранного судна было праздником. Он мог пообщаться с капитанами и командой, лично отведать хорошую корабельную еду, а также пополнить запасы рома, без которого длинные зимы были бы, согласитесь, скучными. Баранов игнорировал настойчивые указания руководства компании о том, что русским не следует вступать в контакт с иностранцами. Сложно сказать, на чем основывались эти указания, возможно, директора компании считали, что если с иностранцами не общаться, то они перестанут приплывать к русским берегам.

Однажды американский моряк Джон О’Кейн сделал Александру Баранову очень интересное предложение, от которого тот не смог отказаться. Это привело к тому, что связи между колонистами и моряками из Бостона только укрепились.

О’Кейн служил первым помощником капитана на бостонском судне «Феникс» (никак не связанном с одноименным кораблем, принадлежавшим Российско-Американской компании). Капитаном американского «Феникса» был некий Генри Мур. В 1794–1795 годах судно заходило на Кадьяк, и О’Кейн подружился с Барановым. В 1803 году О’Кейн вернулся на Кадьяк уже капитаном собственного судна, которое назвал своим именем. В трюме лежал груз обычных товаров, и можно было бы этим ограничиться, но О’Кейн мыслил стратегически. Он попросил у Баранова умелых охотников-алеутов для добычи пушнины в Калифорнии. Схема была такой: Российско-Американская компания предоставляет охотников, американец использует свое судно, а в конце сезона русские и американцы делят добычу пополам. Баранов, не долго раздумывая, принял предложение, и в конце сезона О’Кейн вернулся на Кадьяк с большим количеством шкурок калана.

Надо, однако, понимать, что любые экспедиции за пушниной, особенно на неисследованные территории, были рискованным предприятием. Тлинкиты, проживавшие на территории материковой Аляски и частично на островах, оказались гораздо более воинственным и опасным племенем, чем аборигены Кадьяка^10. До появления Баранова на Ситке местные жители уже десять лет торговали с американцами из Бостона, и что очень важно – американцы часто расплачивались за меха оружием и порохом. За одну хорошую шкурку давали американский мушкет, который стоил 2–3 фунта стерлингов или приблизительно пятьдесят испанских долларов. Построив Михайловскую крепость, русские при помощи охотников-алеутов с удвоенной силой стали истреблять каланов. Действия русских угрожали торговле тлинкитов с американцами, и индейцы решили выгнать русских с контролируемых ими территорий.

Военные действия начались 12 июня 1802 года. Сначала тлинкиты напали на охотничью экспедицию на берегу залива Якутат. Были убиты сто шестьдесят пять охотников-алеутов, и в Кадьяк вернулся только командир экспедиции Урбанов с горсткой уцелевших охотников (21 человек).

Утром в воскресение 26 июня 1802 года некто Катлиан, племянник Скатлеута, вождя тлинкитов, с большим отрядом напал на Михайловскую крепость, вокруг которой еще не был достроен частокол. Охотник Амвросий Плотников вернулся вечером в форт со скотом, который пас неподалеку, и увидел, что «все дома горят, а склад разграбили». Плотников так описывал события, когда вернулся на Кадьяк: Я «видел, бросился Наваскин с верхних перил на землю и побежал было в лес <…> но упал на землю, тут прибежали 4-ре человека колош (так русские называли тлинкитов. – О. М.), подняли ево на копьях, унесли ближе к казарме [и] отрезали ему голову»11. Жена охотника Захара Лебедева Екатерина Пинуина (скорее всего, креолка, то есть родившаяся в смешанном браке) спряталась в здании главного склада. Но колоши у окон, «отбив у окон ставни, начали беспрестанно из ружей в окна стрелять, а меж тем и сенные двери в скором времени вышибли, и у казармы прорубя небольшую дыру в кою также из ружей стрелять [стали]»12. Времени для того, чтобы перезарядить пушку, не было, поэтому русские прорубили дырку в потолке и попытались убежать по крыше, однако склад уже горел, и беглецам пришлось спрыгнуть на землю, где они были заколоты копьями. Всех женщин, прятавшихся в погребе, вывели и раздали воинам-тлинкитам.

Плотникова также поймали тлинкиты, но тот вырвался, оставив в руках индейцев свою куртку; ему удалось спрятаться в пустом стволе дерева. Выжили еще несколько русских, которые восемь дней прятались в лесах и вышли только после того, как услышали пушечную стрельбу. В гавань пришел английский корабль «Единорог» (Unicorn) под командованием капитана Генри Барбера, и он отправил на шлюпке людей осмотреть все еще дымящиеся руины. Двадцать девять русских и пятьдесят пять алеутов, находившихся в крепости во время нападения, были убиты, отрубленные головы погибших на палках расставили на каменистом пляже.

Директора РАК подозревали, что в нападении были замешаны американцы, которые подговаривали тлинкитов к столкновению с русскими. Однако это не так. Бесспорно, между русскими и американцами существовала конкуренция из-за пушнины, но все противоречия отходили на второй план, когда индейцы угрожали жизни белых людей.

Тлинкиты поняли, что все белые действуют заодно, когда попытались продать англичанам и американцам 4000 шкурок калана, которые взяли на складе в Михайловском форте. Капитан Барбер действовал решительно. К «Единорогу» на лодке подплыл вождь тлинкитов Скатлеут (он же Михаил после крещения) вместе с племянником Катлианом. Они спросили, есть ли на борту русские, Барбер ответил, что русских на корабле нет, и арестовал вождя с племянником, как только те поднялись на борт. На следующий день в гавани появились еще два корабля: Alert под командованием капитана Эббертса и Globe под командованием Каннингхама. Тлинкиты, подплывшие к кораблям с предложением продать пушнину, немедленно были взяты в плен. Берег был обстрелян картечью. Барбер потребовал обменять пленных русских на индейцев. Чтобы переговоры с индейцами прошли как можно быстрее, Каннингхам собрал на своем судне импровизированный суд, который быстро приговорил одного из тлинкитов к смерти, и того моментально вздернули на рее. Наблюдавшие с берега тлинкиты все поняли, отдали русских и ушли в леса.

Барбер отложил все свои торговые дела и поплыл на Кадьяк. На борту «Единорога» было пять (по другим данным, восемь) русских мужчин и восемнадцать женщин и детей, возвращенных индейцами. И… благие порывы сменились расчетом. Барбер потребовал от Баранова мехов на 50 000 рублей за то, что не стал по дешевке покупать краденные у русских меха, да еще и помог освободить пленников. Это еще не всё: Барбер грозился разнести Павловскую Гавань в щепки из двадцати корабельных пушек, если русские не примут его условия. Баранову удалось сбить цену в пять раз, после чего он устроил в честь англичан шикарный обед.

Примечательно, что о событиях на Аляске знал Резанов: известие о взятии Михайловской крепости было получено, когда корабли Крузенштерна находились на Гавайях.

Русские понимали, что должны отомстить, но Баранов ничего не мог предпринять. У него не было кораблей, строительство двух судов на Кадьяке – «Святая Екатерина» и «Святой Александр Невский» – только началось. Тем не менее планы зрели. К апрелю 1804 года Баранов собрал большой отряд – 800 алеутов на 300 байдарках под предводительством дружественных русским вождей и 120 русских. Сам Баранов поплыл на «Ермаке» – девятиметровом в длину судне с низкой осадкой, которое могло двигаться и под парусом, и при помощи весел, что облегчало задачу продвижения между маленькими островкам, к материку, где жили индейцы. На «Ермак» поставили все пушки, имевшиеся в колонии.

Военная экспедиция началась с нападения на острова Кейк и Куиу (Kake, Kuiu), где были деревни индейцев, убивших охотников Урбанова в июне 1802 года. Тлинкитам удалось покинуть деревни до подхода русских, и Баранов собрал там большое количество брошенных боевых масок и доспехов из дерева. Русские прихватили также погремушку шамана в виде ворона и костяные крючки для ловли рыбы. Потом все эти предметы Лисянский отвез в Петербург, и в настоящее время они находятся в Кунсткамере^13.

На Ситку экспедиция Баранова прибыла 19 сентября, и там ее уже ждала «Нева». Оказалось, что Лисянский приплыл на Кадьяк через неделю после того, как Баранов вышел в море. Не задержавшись в колонии, «Нева» отправилась к Ситке напрямую и, конечно же, опередила Баранова, чьи лодки старались держаться ближе к берегам. Прибыв в район Ситки, офицеры «Невы» четыре недели занималась гидрографическим описанием и начертанием карт побережья.

Несмотря на появление военного корабля, тлинкиты не собирались идти на переговоры. Вот пример: одна из байдарок Баранова отбилась от основной массы суденышек, и двух сидевших в ней алеутов тлинкиты моментально обезглавили на виду у всей экспедиции. О’Кейн на своем корабле в это время тоже находился у берегов Ситки и предпринял попытку завязать торговые отношения с тлинкитами. Он поплыл в шлюпке к берегу, но индейцы открыли стрельбу из мушкетов, и пуля, пробив воротник, царапнула шею капитана. О’Кейн немедленно повернул назад, наверняка сожалея о том, что его белые продают индейцам мушкеты и порох.

За два года, прошедших с момента нападения на Михайловскую крепость, племя Скатлеута перенесло деревню почти на километр в глубь материковой Аляски, на берег мелкой реки, которую сейчас называют Индиан-ривер (приток Юкона). Вокруг деревни индейцы построили высокий забор из толстых «бревен лиственничных»14. В заборе прорубили две амбразуры для орудия, купленного у американцев. Жилые землянки были надежно накрыты бревнами. Клан Си-Атика (See’Atika) хорошо подготовился к возможному (и ожидаемому) нападению.

Матросы Лисянского втащили пушку на вершину холма, где раньше находилась деревня индейцев (любопытно, что именно на этом холме в 1867 году будет проведена церемония передачи Аляски Соединенным Штатам), и метким выстрелом потопили большую пирогу, которая везла порох. Пирога с грохотом взорвалась, и эта маленькая победа подняла русским боевой дух. Укрепленное поселение индейцев начали обстреливать и пушки «Невы», но девятифунтовые ядра отскакивали от частокола, как мячики, учитывая, что толщина стволов была под два метра. А мелкокалиберная пушка тлинкитов «сильно попортила оснастку корабля^15, вынудив «Неву» отойти на безопасное расстояние. Алеуты (чугачи и кадьякцы), которых Лисянский называл «нашими новыми соотечественниками»16, готовились к штурму деревни. Вожди чугачей (материковое племя, по культуре близкое тлинкитам) исполняли воинственные танцы под удары по медному чайнику за неимением барабана, а волосы они намазали жиром, к которому прилепили птичий пух.

Утром 1 октября Баранов лично повел свой отряд в атаку. Спрыгнув с лодок, люди по колено в воде добежали до каменистого пляжа. Они еще не знали, что территория у стен отлично простреливалась. Индейцы не стали торопиться и подпустили русских на расстояние около пятидесяти метров, после чего открыли огонь из пушки и мушкетов. Тридцать человек погибли или получили тяжелые ранения, в том числе четырнадцать (из двадцати) матросов «Невы». Баранов был ранен в руку.

Чтобы добить русских, тлинкиты вышли из крепости на пляж. Лица индейцев были в боевой раскраске, на многих – крепкие доспехи, сделанные из кусков дерева твердых пород, пришитых к дубленой лосиной шкуре. Впереди шел Катлиан в деревянном шлеме в форме головы ворона, вооружен он был тяжелым молотом, который индейцы взяли в кузнице Михайловской крепости (оба этих предмета сейчас находятся в музее на Аляске). Только благодаря огневой поддержке с «Невы» индейцам не удалось оттеснить русских к воде. Отступая, индейцы схватили одного из раненых матросов, затащили его в свою деревню и посадили несчастного на кол.

Русские не смогли захватить деревню, однако тлинкиты понесли тяжелые потери, многие из лучших воинов были убиты картечью. Кроме того, индейцы израсходовали весь запас пороха и не смогли бы отбить новую атаку. «Если бы у них оставался порох и пули, они бы оборонялись до конца»17, – писал Лисянский, вступивший в командование отрядом после ранения Баранова.

Начались переговоры, вели их Скатлеут и Лисянский. С «Невы» время от времени стреляли по индейцам картечью, чтобы им жизнь медом не казалась. В качестве жеста доброй воли (или же устрашения) тлинкиты выпустили из деревни раба-алеута, который рассказал, что его хозяева ждут подхода подкрепления с севера. Однако никто так и не пришел. Через неделю из деревни пришел сигнал о том, что тлинкиты готовы уйти. (Это был длинный и протяжный крик «Оооо!».) Русских такой исход вполне устраивал. Войдя на следующее утро в покинутую деревню, они обнаружили в ней одну дряхлую старуху и маленького мальчика. В центре были свалены тела тридцати убитых воинов-тлинкитов. Чтобы не выдать отступление звуками, индейцы убили собак и младенцев. «На какие только жестокости способен цивилизованный и даже нецивилизованный человек?»18 – писал Лисянский.

После трагических событий Баранов решил заложить в двух километрах от старого Михайловского форта новый, который назвали Новоархангельском (тот, сгоревший, напомню, носил имя архангела Михаила), со временем он стал столицей Русской Америки. Чтобы защититься от нападений, вокруг крепости был построен частокол.

Тлинкиты вернулись только следующим летом. Они подплыли на каноэ к Новоархангельску и выпустили в воду белые перья, давая этим понять, что хотят мира. Русские отпустили племянника Скатлеута, которого всю зиму продержали в плену. На пиру в честь заключения мира все индейцы напились в стельку. «Они отдали честь нашему угощению и вечером их унесли в состоянии полнейшего опьянения»19, – писал Лисянский. Скатлеут принял от Баранова в подарок шест, увенчанный двуглавым орлом. Без сомнения, вождь принял это как подарок, а не как символ того, что он подчинился Российской империи, как хотелось бы русским. На пиру появился и Катлиан – Баранов распорядился внести его на плечах алеутов в ворота крепости, именно так по обычаю алеутов надо встречать важных гостей. Вполне возможно, что капитан Каннигхам на месте Баранова повесил бы Катлиана, но русские оказались мудрее. Своим жестом они хотели показать, что вражда позади, а обмен ритуальными подарками – это и есть знак заключения мира^20[67].

В конце августа 1805 года на «Неву» погрузили продукты, необходимые для путешествия до Кантона, и меха из Кадьяка и Новоархангельска. Несмотря на все осложнения, сопровождавшие промысловый сезон, мехов было на 450 000 рублей. Плавание в Кантон было связано с определенным риском, потому что никто не знал, насколько успешной была миссия посольства Резанова.

«Мария» с Резановым на борту прибыла на Ситку через неделю после отхода «Невы». Судно с почетом проводили к берегу триста байдарок. В Новоархангельске произошла встреча человека, который «продал» идею Русской Америки Двору, с человеком, который собственными руками создавал Русскую Америку. Под звуки салюта из пушек Резанова провели в его покои, очень, надо сказать, скромные. В крепости было на тот момент всего несколько домишек, зато Новоархангельск буквально ощетинился жерлами пушек, направленными не в сторону моря, а в сторону враждебного леса на материке.

16. Голод, болезни, кораблекрушения и смерть

Доверенность ваша налагает на меня, наконец, самый прискорбный долг объяснить вам расстройство края, присходящее от невоздержанного поведения и буйства офицеров, принятых компаниею в службу ея, но единый вред и убытки доставляющих.

Из секретного письма Николая Резанова директорам Российско-Американской компании^1

Местные жители повсеместно ненавидят русских и убивают их при первой возможности.

Георг Лангсдорф. «Путешествие по морю и суше»2

«Несколько дней прошло в пирах и развлечениях, на время которых все дела полностью отложили»3. После этого офицеры «Марии» начали готовиться к зимовке. Команду расселили без намеков на удобства. «Дома здесь все еще не достроены и представляют собой небольшие комнаты без печки. Крыши покрыты таким тонким слоем соломы, что от частых дождей протекают», – жаловался Лангсдорф. Многие колонисты жили в еще более спартанских условиях – в палатках. «Как только покрывали в домишке крышу, люди моментально заселялись»4. Баранов жил не намного лучше остальных. «Условия жизни очень скученные, но тот, кто завоевал эту землю, живет едва ли не хуже остальных, – писал Резанов директорам компании 5 ноября. – Он обитает в дощатой юрте, где так сыро, что плесень надо вытирать каждый день. В стенах жилища так много дырок, что оно протекает, словно сито. <…> Это удивительный человек! Он думает только о благополучии других и совершенно забывает о своем собственном. Однажды я увидел, что его кровать стоит в большой луже, и высказал мнение о том, что, наверное, ветер где-то оторвал доску. «Нет, кажется, эта лужа появилась из-под земли», – спокойно ответил он и продолжал заниматься своими делами».

Несмотря на то что с тлинкитами был заключен мир, русские исходили из того, что находятся на вражеской территории. «Мы живем на скале, пушки всегда наготове, и люди вооружены, – писал Резанов Гидеону на Кадьяк 11 сентября 1805 года. – Я опасаюсь, что индейцы снова достанут ножи, чтобы перерезать русских. Местные жители – удивительные дикари. Сейчас их сдерживает только страх, но они затаили на нас зло, и мы знаем, что они варварски относятся к тем русским, которые попали к ним в плен»5.

Опасения Резанова были совершенно обоснованными. Когда шаманы тлинкитов бросали в воду белые перья в знак того, что хотят заключить с русскими мир, индейское племя на севере Ситки напало на корабль из Бостона. Этот корабль зашел в пролив Милбанке с целью торговли. Как только индейцы поднялись на борт, вождь ударил капитана Лемюэля Портера ножом в живот. Сопровождавшие его индейцы выхватили пистолеты из-под вороха шкурок калана и застрелили двух матросов. И тут же тлинкиты стали залезать с лодок на корабль. Американцы выстрелили по ним из мелкокалиберной пушки картечью (фактически по юту собственного корабля), но это не помогло. В результате схватки с индейцами погибли все офицеры, капитан Портер выжил лишь чудом, из всей команды не пострадали только шесть человек. Нападение было не единичным – за пять лет американцы потеряли шесть кораблей. Поэтому Резанов не верил заявлениям индейцев о том, что они по-честному заключили с русскими мир. «Бывшие на промысле байдарки видели здесь близ входа в гавань лавирующее трехмачтовое судно, и мы поприготовились встретить дорогих гостей, однако ж оно, не заходя, склонилось в южную сторону»6.

Русские редко выбирались за частокол. Даже когда они ходили в лес, сама природа казалась им враждебной. Леса на юге Аляски темные, густые и влажные, продвигаться по ним так же сложно, как в джунглях. «Лес тут такой густой, что мне кажется, с момента сотворения мира и до появления в этих местах русских солнце никогда не освещало его недра, – писал Резанов. – Глушь просто пугающая. Стоит сделать несколько шагов по лесу, как на глаза попадаются совершенно удивительные вещи: из наваленных друг на друга стволов растет новое дерево». Резанов писал о наполненных водой ямах, «которые кажутся бездонными… в этих лесах надо не идти, а ползти». Русские вырубили секвойи перед крепостью и постарались избавиться от зарослей крапчатого болиголова, но даже после того, как свалили тысячи деревьев, «расчищенная площадка оказалась мизерной», а древесина слишком мокрой для того, чтобы жечь ее на уголь, и слишком твердой, чтобы пилить на доски. Под постоянно моросящим дождем бревна не сохли, а гнили. «Осень – худшее время года, – жаловался Резанов. – Начиная с октября дожди идут и днем и ночью… Все это очень утомительно».

Возможно, Резанов скучал из-за отсутствия развлечений, но у Баранова дел было невпроворот. Вот как деликатно описывал проблему Лангсдорф: «Губернатор фон Баранов принял гостей, среди которых был камергер Императорского двора фон Резанов… Однако было совершенно очевидно, что он не готов принимать такое большое количество людей». Судя по всему, Баранов ожидал, что прибывшие привезут достаточно провианта, чтобы прокормить себя, а Резанов и его люди думали, что о них позаботится принимающая сторона. Еды на всех не хватало еще и потому, что после окончания промыслового сезона в Новоархангельск вернулись как русские охотники, так и охотники-алеуты, и Баранов оказался в ситуации, когда ему надобно было прокормить не пятьдесят, а двести человек.

Спасение пришло неожиданно. В Новоархангельск пришел американский трехмачтовый фрегат «Джуно» (Juno) водоизмещением 250 тонн. Капитаном на корабле был 26-летний Джон Д’Вульф. На Ситке он собирался немного подправить свой корабль после не совсем удачного маневрирования среди прибрежных скал. В трюме «Джуно» было полно приятных вещей – ром, табак, патока, мешки с сахаром и рисом, галеты, мука и мануфактура. Вместе с пятью другими судами из Бостона фрегат ходил вдоль побережья, стараясь продать как можно больше товаров, но отношения с тлинкитами были напряженными, и торговли не получалось. Кстати, именно «Джуно» помог команде «Атагуальпы», которую, если вы помните, индейцы взяли на абордаж в проливе Милбанке.

Баранову нужны были продукты, и вдруг Д’Вульф, которого он знал и раньше, предложил ему купить корабль. Корабль? А почему бы и нет? Для РАК это было бы хорошим приобретением. Но у Баранова не хватало денег, чтобы осуществить сделку. Он замялся, и тогда «Джуно» вместе со всем его грузом купил Резанов. Авансом. Подпись Резанова, который был одним из директоров компании, гарантировала выплату. Чтобы сбить цену, камергер двора Его Величества под большим секретом сообщил Д’Вульфу, что в Новоархангельск направляются российские военные корабли и вскоре в этих местах американцам вообще запретят вести торговлю. (Обманул, конечно.) Однако, как выяснилось, Д’Вульф не боялся появления российских военных судов. Единственной проблемой для него была следующая – как бы ему и его команде добраться с мехами, стоимость которых частично покрывала продажную сумму, до Кантона?7

Выход нашелся. Российско-Американская компания в лице Резанова приобрела фрегат «Джуно» (переименованный Резановым в «Юнону») со всем грузом, а также «восемью пушками и шестью фалконетами» за 68 000 долларов, то есть приблизительно за ту же цену, что и «Надежду» и «Неву», но без груза. В начале октября из Якутата прибыл принадлежавший РАК «Ермак». Русские загрузили в его трюм 572 шкурки калана стоимостью 13 000 долларов и дали Д’Вульфу 300 долларов серебром – практически все деньги, которые имелись на тот момент в казне компании в Новоархангельске^8. Резанов выписал долговое обязательство на 54 638 долларов, которые Д’Вульф мог получить в штаб-квартире компании в Санкт-Петербурге. Также на «Ермак» загрузили продуктов на сто дней, перенесли на него, после некоторых колебаний, шесть мелкокалиберных пушек с «Джуно», тридцать мушкетов и снабдили судно двумя сменами парусов. Крупнокалиберные пушки перешли в арсенал компании.

Пятого октября под звуки салюта из пушек Д’Вульф опустил с мачты своего бывшего корабля американский флаг (самую последнюю на тот момент версию, где было пятнадцать звезд и столько же полос, потому что к тому времени к союзу уже присоединились штаты Вермонт и Кентукки), и на «Юноне» был поднят флаг Российско-Американской компании^9. Под крики «ура» на берег выгрузили 1955 галлонов патоки, 3000 фунтов сахара и, чему русские радовались больше всего, шесть больших бочек рома. Также из трюма извлекли шесть тюков отменного виргинского табака, каждый из которых весил 1800 фунтов.

На закате своей жизни Джон Д’Вульф написал мемуары о том, как он путешествовал по Русской Америке и Сибири. Из этих мемуаров можно сделать вывод о том, что в молодости он был человеком, искавшим приключений на свою голову. И то сказать – взял да поменял свой корабль с грузом на клочок бумаги (ну да, и на меха) и позволил Резанову убедить себя остаться в Новоархангельске, чтобы на следующий год вдвоем с ним вернуться в Петербург.

Американец был «приятно удивлен»: оказывается, «разговоры о том, что русские якобы стоят по уровню развития чуть выше дикарей», не соответствуют действительности. Он быстро нашел общий язык и даже подружился с Георгом Лангсдорфом, который тоже был большим любителем приключений.

Д’Вульф поручил командование «Ермаком» своему первому помощнику Джорджу Стетсону, и 27 октября судно с мехами на борту отбыло из Новоархангельска в Кантон. «Я долго смотрел на корабль, исчезающий на горизонте, а потом вернулся в деревню. Не буду торопиться – буду жить день за днем, стараясь добиться лучшего в той ситуации, в которой окажусь», – философски писал Д’Вульф. Вместе с американцем остался его слуга Эдвард Паркер, «самый обычный матрос, но человек весьма полезный. По профессии он цирюльник, и к тому же довольно неплохо шьет, а также играет на кларнете и скрипке. То, что он музицирует, может скрасить наше существование и развеять грусть»10.

«Юнону» было решено отправить на Кадьяк за провиантом, к Иоганну фон Баннеру (Ивану Баннеру), который в отсутствие Баранова заправлял делами на этом острове. Капитаном судна назначили лейтенанта Хвостова. На Кадьяке в трюм загрузили сушеную рыбу – 70 000 штук, однако когда судно прибыло в Новоархангельск, в трюме оказалась только половина от этого количества. Резанов обвинил Хвостова в том, что он продал рыбу по пути – или сам, или позволил сделать это членам своей команды. Началась ругань, Хвостов в сердцах закрылся в капитанской каюте на «Юноне» и там, забегая вперед, провел большую часть зимы. Впрочем, о разногласиях Резанова и Хвостова быстро позабыли, увидев женщин-алеуток, которых Баннер прислал Павловской Гавани для развлечения скучающих обитателей Новоархангельска.

Лангсдорф кипел от возмущения. «Совершенно очевидно, что алеуты являются рабами компании. Ни один алеут из Кадьяка не поедет сюда по своей воле!» Но Баннер точно знал, как развеять тоску и поднять моральный дух одиноких мужчин. Баранов приказал прибраться в бараке и устроить танцы. «Танцевали кадриль и контрдансы», на девушках была русская одежда. Резанов и Лангсдорф играли на скрипках, американец Джордж Паркер (однофамилец слуги Д’Вульфа Эдварда), один из выживших во время резни на Ситке в 1802 году, играл на кларнете. «Еды было много, танцевали до упаду, и было весело».

Пришла зима, а вместе с ней непрекращающиеся дожди и странные атмосферные явления. «На протяжении многих часов темными ночами вокруг штыков ружей и металлического наконечника флагштока на горе наблюдался синеватый электрический свет – огни святого Эльма»11, – писал Лангсдорф. Доктор увлекся орнитологией, он был метким стрелком и, «конфисковав байдарку с помощью авторитетного тона» (позже он отметит в своих мемуарах, что русские совершенно не понимают вежливого обращения), почти ежедневно отправлялся на охоту. Из своего английского ружья Лангсдорф стрелял птиц, мясо отдавал в общий котел, а из перьев делал чучела^12.

Большая часть обитателей Новоархангельска не проявляла вообще никакой инициативы. Лейтенант Александр Сукин[68], который раньше был капитаном «Ермака», впал в полнейшую депрессию. «Он только спит и пьет, – пишет Лангсдорф. – Он ничем себя физически не утруждает, не ходит ни к кому в гости, и никто не приходит в гости к нему. Он живет так тихо, что его не видно и не слышно, и кажется, что он вообще не существует». Сукин обитал в комнате вместе с лейтенантом «Марии» Машиным, но никто не видел, чтобы они когда-либо разговаривали. «Видимо, они настолько заняты проблемами настоящего или мечтами о будущем, что не в состоянии найти тему для общей беседы»13.

Поведение лейтенанта Хвостова, того самого, что поселился в капитанской каюте «Юноны», стоявшей на якоре в клубах тумана, становилось все более опасным для окружающих. У лейтенанта и до этого была репутация сильно пьющего человека. За два года до описываемых событий он приплыл на Кадьяк, высадил окно и с минимального расстояния выстрелил в Баннера. Промазал, к счастью, но Баннеру пришлось запереться в своей конторе, чтобы не быть убитым. Хвостов, писал Резанов директорам компании в Санкт-Петербург, вошел в запой, который длится уже три месяца. Судя по записям магазина компании, он выпил девять с половиной ведер «французской водки» и еще два с половиной ведра «крепкого спирта». Напомню, что ведро вмещает в себя четыре галлона[69], следовательно, получается, что бравый лейтенант меньше чем за сто дней выпил 272 бутылки алкоголя. Кроме того, он «споил с кругу корабельных подмастерьев, штурманов и офицеров». На борту «Юноны» находилось несколько пушек, так что запой Хвостова действительно грозил крупными неприятностями.

Убедить лейтенанта в том, что не стоит расстреливать русскую колонию и тем более не стоит уплывать на корабле в неизвестном направлении, удалось его приятелю Давыдову. Давыдов, который «был всегда трезвого поведения», рассказал Резанову, что «беспросыпное пьянство» лишило Хвостова ума и тот «всякую ночь снимается с якоря, но, к счастью, что всегда матросы пьяны», поэтому не в состоянии выполнять его приказы»14.

В минуты, свободные от бытовых волнений, Резанов размышлял о будущем Русской Америки. Было совершенно очевидно, что что-то нужно менять. Существование колонии все больше и больше зависело от поставок продовольствия американскими кораблями. Суда РАК находились под командованием алкоголиков и маниакально-депрессивных личностей вроде Хвостова. «Мне кажется, нужно, – пишет Резанов, – чтоб служащие здесь имели от Правителей аттестаты, а Главное Правление посылало ежегодно в Адмиралтейскую коллегию формулярные о них списки, потому что когда служащим не позволяется и в России буйствовать, то тем еще менее в отдаленных областях ее. А в здешнем краю постановить от правления компании законом, чтоб куда придут они на зимовку или куда рейс свой не сделают, то повсюду от начальства компании, Правителя ли или кто бы там ни был предъявляли о благонравном их поведении аттестаты. Сие и в России делается, когда в проводе рекрут берут таковые от всех селений, на пути лежащих, что обид и притеснений не было, и так, кажется, для честного человека никакое одобрение неприятным быть не может»15.

Несмотря на все сложности, Резанов сумел разработать и представить директорам компании смелый план развития. Глядя на бостонских купцов, писал он, можно сказать, что успех Русской Америки будет зависеть от наличия достаточного количества судов. Если компания сможет собрать большой флот для того, чтобы торговать с разными странами в Тихом океане, а также для сдерживания экспансии американцев, колонию ждет процветание. Резанов мечтал, что корабли компании будут плавать не только в Кантон, но и в «Кочин в Китае, Тонкин (современный Вьетнам), Бирманскую империю и Индию». Свое письмо камергер отправил в Санкт-Петербург на корабле «Елизавета» вместе с грузом пушнины на полмиллиона рублей, однако Резанов считал, что «несмотря на драгоценные грузы, компания не выживет, если ее организация останется такой же, как сейчас». Система, при которой поставки происходят нерегулярно, «ничего не решит, и она не может быть основой нашего предприятия».

По мнению Резанова, главным местом для торговли с бостонскими купцами должна стать Камчатка. Именно на Камчатке можно спокойно, не опасаясь столкновений с индейцами, покупать американские товары и товары из Вест-Индии и продавать меха из русской Аляски. Потом эти меха американцы могут так же спокойно продавать в Кантоне, где пока запрещена торговля с русскими напрямую. Также Резанов планировал совершить вояж из Калифорнии до Батавии и Бенгалии и уже оттуда вернуться в Россию. По его словам, это было бы «первой попыткой наладить прямые торговые отношения между Индией и Охотском». Он писал о том, что на испанских верфях в Чили используют американский и английский лес, но отчего бы не поставлять туда древесину из Сибири и Аляски? И что самое любопытное – Резанов за полвека предугадал, что китобойный промысел станет очень доходным. «Китовый жир используют в Индии, и мы можем быть уверены в том, что этот жир будет покупать и Япония», – писал он, предполагая, что центром российского китобойного промысла может стать Авачинская бухта.

Но, самое главное, Резанов полагал, что территории Русской Америки нужно любой ценой расширять к югу, туда, где климат теплее, индейцы не такие враждебные и земля более плодородная. Он предлагал основать поселение в устье реки Колумбия (поблизости от современного Портленда, штат Орегон), «откуда мы можем постепенно двигаться на юг до порта Сан-Франциско. <…> Через десять лет, набравшись сил, мы получим возможность следить за порядком вдоль всего Калифорнийского побережья, и как только политическая ситуация в Европе станет благоприятной, сможем объявить эти земли российской территорией».

Начиная с Семилетней войны все крупные военные конфликты затрагивали интересы как Старого, так и Нового Света. Наполеоновские войны в этом смысле не были исключением. Так если перекраивалась политическая карта Европы, почему нельзя изменить и карту Америки?

«Испанцы очень слабы в этой стране, и если в 1798 году, когда объявили войну, компания обладала бы силами, соизмеримыми с размером ее владений, мы с легкостью могли бы оккупировать Калифорнию вплоть до миссии в Санта-Барбаре… Сама природа не дает испанцам возможности отправлять подкрепления по суше из Мексики. Испанцы не используют плодородную землю и двигались на север только для того, чтобы обезопасить свои границы. Но я оставлю мысли о будущем, которые скрыты Судьбой, и продолжу писать о настоящем»16.

Резанов писал о том, что, если Россия не расширит и не защитит свою тихоокеанскую империю, то другие страны воспользуются возможностями, которые даст им развал испанской колониальной империи[70]. «Если мы не поторопимся, то Батавия (то есть Голландия) станет нашим ближайшим соседом на Камчатке», – писал он. И непобедимая Франция (Резанов называл эту страну «Новой империей») очень быстро отправит корабли по следам Лаперуза. «Будет очень обидно, если Россия не воспользуется таким удачным стечением обстоятельств и позволит иностранной державе занять доминирующее положение в торговле в этом регионе»17. Однако в письмах друзьям Резанов признавался, что грандиозные планы никак не стыкуются с беспросветно жалкой реальностью существования русских на американском континенте. «Иногда амбиции и дух предпринимательства помогают мне быть твердым и решительным. А иногда мои собственные планы кажутся мне самому непозволительной выдумкой, – признавался он своему родственнику Булдакову, в письмах которому часто становился сентиментальным и драматизировал происходящее, жалея самого себя. – Я оставил все и пожертвовал всем, но не хочу слышать похвальных слов или получить какой-либо награды. Может, я умру здесь, но умру счастливый тем, что мой Государь оказал мне честь и позволил стать одним из первых россиян, которому суждено, так сказать, бродить по острию ножа…»

Однако Резанов прекрасно понимал, что всем его великим планам никогда не суждено будет осуществиться, пока он сам не сможет разобраться и упорядочить хаос, царивший в Русской Америке. «В действиях компании нет никакой организации», писал он, сравнивая колонию с «сиротой, оставленным на попечение Судьбы». По мнению Резанова, даже дома в колонии строили не так, как следовало бы. В заметках камергера мы читаем, что ему «было редко холодно». Такие слова об Аляске мог написать только русский, однако, если сравнивать с Сибирью, его замечание вполне понятно. Срубы из толстых бревен с большой печью идеальны для Сибири, где зима холодная, но не для Аляски, где зимы теплые и большая влажность. Вместо срубов, в которых «от дыхания людей сыреют стены, создавая неприятный запах», Резанов предлагал ставить дощатые дома на высоких фундаментах с использованием глины, крыши делать из соломы или ветвей, а вместо печей устраивать открытый очаг для улучшения вентиляции, чтобы одежда быстро сохла. Именно такие дома появились на Аляске чуть позже.

Резанова волновало то, что индейцы благодаря американцам были вооружены лучше, чем русские. Присланные из Охотска ружья оказывались «с дефектами и совершенно бесполезными», разве что лишний раз напоминали о воровстве на базах компании. «Очень сложно забыть проходимцев в Охотске. Было бы правильно не только заставить их заплатить за воровство, но и отправить этих людей в Америку, чтобы они сами могли увидеть, какой вред причиняет их обман и то, что многие заплатили за него своими жизнями».

Однако в гораздо большей степени, чем все вышеперечисленное, нашего героя тревожил вопрос кадров. Компании всегда было сложно найти и удержать хорошие кадры. Если раньше у Резанова теплилась надежда, что РАК удастся убедить имеющих профессию свободных людей по собственной воле поехать в Америку, то столкновение с реальностью наверняка убедило его в том, что вряд ли такие найдутся. Резанов наверняка помнил посещение английской тюрьмы Ньюгейт, где готовили отправку 400 заключенных к берегам Австралии. Проведя целый год вместе со всяким сбродом, то бишь работниками компании, которые «за стакан водки готовы любому перерезать горло», он пришел к выводу, что использование труда каторжников было бы предпочтительнее.

Резанов считал, что принятие в России законов, подобных британским – о пересылке осужденных в колонии на территорию Русской Америки, – может многое изменить. (Однако он упускал из виду, что в Русскую Америку и так попадали только худшие из худших, самое настоящее отребье.)

Также, по мнению Резанова, в Америку можно было бы отправлять непослушных крепостных, договариваясь с их хозяевами: «Обратить сюда пьяниц здоровых, мастеровых и в работу годных, соглашая помещиков отдавать их в компанию на добровольных с нею условиях, для обеих сторон выгодных. Я думаю, что многие, имея в домах своих пьяниц в совершенную тягость, крайне довольны будут, буде компания за каждого из них до ревизии от 25 до 50 рублей оброку погодно платить обяжется, но нужно поставить сие фактом, чтоб помещики никогда не требовали возвращения их. Одна Москва снабдит сей край людьми и все еще половины тунеядцев не лишится».

Как вы видите, несмотря на все свои передовые идеи, Резанов был крепостником (собственно, как и любившие свободу господа, написавшие незадолго до этого американскую конституцию, но оправдывавшие рабство).

Лангсдорфа шокировала повседневная жестокость, которую он наблюдал на территории Русской Америки. «Русские, что живут здесь, не имеют никакой гарантии защиты частной собственности и даже жизни. Когда их угнетают, им даже некому жаловаться и не у кого искать справедливости. Унизительно видеть, как, словно в тюрьме, живут эти несчастные, голодные и почти голые люди, когда склады РАК ломятся от изобилия еды и одежды»18. В компании существовала кредитная система, согласно которой работники покупали еду и одежду в магазинах компании по сильно завышенным ценам. Стоимость покупки вычиталась из зарплаты. В результате люди оказывались «не кредиторами, а должниками». «Они залезали в долги и становились заложниками своего долга, после чего старались утопить горе в вине. <…> Через много лет работы в компании они считали, что им повезло, если они возвращались домой с пустыми карманами, с подорванным здоровьем и полностью психологически раздавленными»19.

Лангсдорф оказался настоящим ученым мужем. Он приехал в Русскую Америку для того, чтобы увидеть и описать чудеса природы, и весьма серьезно относился к этой задаче. Но еще больший интерес представляют его социальные зарисовки. Вот один из примеров. Перед Рождеством в Новоархангельск неожиданно пришла делегация тлинкитов: русских звали на пир. Индейцы «пришли в места, которые ранее им принадлежали, и не показывали свои враждебные чувства, хотя, конечно, сложно представить, чтобы в их душах этой враждебности не было»20, – пишет Лангсдорф. Индейцы разбили невдалеке от форта свои палатки и угощали русских «удивительным разнообразием еды»: ягодами, консервированными в тюленьем жиру, копчеными гусями и соленым лососем; они словно смеялись над неспособностью пришлых людей прокормить себя в условиях изобилия края, который их окружал. Впрочем, было понятно, кто в этом краю истинные хозяева.

Вождей пригласили в дом Баранова, те приглашение приняли, но, уже имея некоторый опыт, алкоголя не употребляли: опасались, что, «лишившись чувств, могут стать легкой добычей русских».

Лангсдорф захотел посетить деревню индейцев, однако никто из русских компанию ему не составил: тоже побаивались. Резанов, по словам ученого, был совершенно уверен в том, что «только ужас, который внушала тлинкитам европейская артиллерия, заставил их показать то, что они дружески к нам настроены»21. А вот американец Д’Вульф Лангсдорфа поддержал. Они пришли к индейцам в сопровождении алеута, который раньше был рабом у тлинкитов, говорил на русском и на языке этого племени и мог быть переводчиком. До деревни добирались на трехместной байдарке; тлинкиты встретили гостей радушно, накормили и три дня развлекали танцами.

Наблюдения Лангсдорфа за индейцами по своей значимости сравнимы с теми, которые ранее сделали Кук и Ванкувер. Позднее книга Лангсдорфа «Путешествия по морям и суше» стала антропологическим бестселлером. «Когда кожа индейцев очищена от грязи, которая, как они сами считают, украшает их, она светлая, как у европейцев, и черты лица у них приятные», – пишет Лангсдорф. Правда, у женщин племени тлинкитов «самое странное и неестественное представление о красоте, которое только можно себе представить». Еще в детском возрасте им делают надрез на нижней губе и, чтобы растянуть ее, вставляют постепенно увеличивающиеся в размере деревянные круглые плашки, доходящие до пятнадцати сантиметров в диаметре. Впрочем, ученый находит, что представление о красоте может быть странным и у европейцев: «Зачем, спрашиваю я, мы посыпаем волосы мукой, когда хотим выглядеть величественно и импозантно?» Основным недостатком «моды» на растянутые губы, по мнению Лангсдорфа, было то, что «прекрасный пол невозможно нормально поцеловать». Мужчины-тлинкиты, как он пишет, тоже очень внимательно относились к своей внешности. Перед важными церемониями они смазывали волосы жиром, посыпали их орлиными перьями, а тело разрисовывали мелом, охрой и киноварью. Все это «занимало столько времени, сколько европейская женщина проводит за своим туалетом». Индейцы использовали купленные у бостонских купцов зеркала, что «помогало им украшать себя в два раза быстрее, чем в былые времена, когда они просто помогали друг другу со своим туалетом»22.

Через несколько дней после возвращения Лангсдорфа и Д’Вульфа с «вечеринки» у индейцев пришли печальные новости: тлинкиты разгромили поселение Новороссийск, расположенное довольно близко от Новоархангельска. Из сорока обитателей форта уцелели только восемь человек. Тлинкиты захватили четыре пушки. Кроме этого погибла большая часть промысловой партии алеутов, базировавшейся на побережье Якутата. Они увидели с моря дым горящего поселения, испугались, и 100 из 130 байдарок поплыли к Кадьяку. Началась буря, и лодки вместе с людьми и большей частью собранной за промысловый сезон пушнины исчезли под водой. Живыми остались только руководитель экспедиции Тимофей Демьяненков и те, кто на Кадьяк не поплыл. Единственной хорошей новостью было то, что соседний форт Святого Константина спасли действия местного вождя чугачей по имени Матвей (вероятно, полученному в крещении), который остался верным русским. Взятый тлинкитами пленник-чугач убежал и сообщил своему вождю о приближении отряда тлинкитов под командованием «Федора», намеревавшегося напасть на форт. Когда «Федор» вошел на территорию чугачей, Матвей пригласил его с воинами на пир, во время которого семьдесят воинов-тлинкитов были убиты.

Баранов собирался покарать индейцев и уже готовил к выходу построенное на Кадьяке судно «Ростислав» с четырьмя пушками на борту и командой из двадцати пяти человек. И это несмотря на то, что у него сильно болела рука – давало знать ранение, полученное ранее. Отговорить правителя российских колоний от выхода в этот поход удалось Резанову[71].

«Вникая в нравственность диких, преследуя все движения сердца их, нахожу я, что хотя они добросердечны, но в обидах мстительны, вспыльчивы, ленивы, в желаниях умеренны, честолюбивы, понятны и к просвещению столько способны, что буде только не строгие к тому приняты будут меры», – писал Резанов директорам компании из Новоархангельска 6 ноября 1805 года. Но вместе с тем он считал, что «образовать их, по их склонностям, не большого труда стоить будет»23.

С приближением Рождества поведение офицеров становилось все более буйным и распущенным, пить они стали еще больше. «Где бы они ни жили, везде бьют окна, и никто ничего с ними поделать не может. Некоторые задолжали годовую зарплату за водку, которую выпили в кредит. Они пьют по две-три бутылки в день. Господин Сукин на данный момент задолжал магазину более 300 рублей», – писал Резанов. Офицеры часто игнорировали приказы Баранова на том основании, что на социальной лестнице он стоял ниже их самих, ведь он был из мещан. Так, Баранов приказал Сукину отправиться на «Марии» в промысловую экспедицию, но офицер разорвал письменный приказ и съел его. Потом Сукин пригрозил Баранову тем, что если правитель поднимется на «Марию», то будет привязан к мачте и бит кнутом. Резанов отстранил Сукина от командования кораблем, но тот продолжал вести себя вызывающе. «За всю свою жизнь я никогда не видел такого пьянства и дебоширства… русские пьют сами так много и позволяют пить охотникам, что я не удивлюсь, что однажды это может причинить компании больше вреда, чем нападения колошей».

Мореходный сезон окончился, офицерам нечего было делать, и оставалось только пить, ругаться и драться. Машин, Сукин, Хвостов и Давыдов полностью вышли из-под контроля, начали по пьяни стрелять куда ни попадя и публично ругать Резанова. «Они теряют рассудок от пьянства… Сегодня они ведут себя нормально и слушаются меня, а завтра – пьяны, ругаются на чем свет стоит и однажды начали драку. Я побежал их разнимать, и они меня с Барановым чуть не застрелили. К счастью, мы выхватили заряженные пистолеты у них из рук».

После этого инцидента Резанов приказал прекратить поставки алкоголя на «Юнону», которая стояла на якоре в заливе. На берег тут же приплыл в шлюпке матерящийся Хвостов, ворвался в контору Баранова и разразился таким отборным матом, что все служащие компании, включая заместителя Баранова Ивана Кускова, в знак протеста потребовали своего увольнения, даже без выплаты зарплат, и отправки в Охотск, как только появится такая возможность. Резанов отказался удовлетворить их просьбу и приказал запереть Хвостова в бане, пока тот не протрезвеет. На следующий день, в канун Рождества, протрезвевший Хвостов, стоя у закрытой двери Резанова, просил у него прощения, но Резанов отказался открыть.

«К вечеру Хвостов искренне просил прощения у управляющего» (у Баранова), и тот его простил. Однако в рождественскую ночь все опять напились. «Перепившие (Хвостов) и Иван Корюкин начали поножовщину». Хвостов набросился на корабельного плотника с ножом, после чего раненого Корюкина унесли. Пошатываясь, Хвостов пошел в сторону домика, где спал Баранов. Алеуты поняли, что их хозяину грозит опасность, и приняли меры. Чуть позже часовые, делавшие обход поселения, обнаружили около крыльца Баранова четырех охотников-алеутов с ножами, которые приготовились защищать правителя от нападения пьяного Хвостова.

Еды становилось все меньше. Из-за сильных штормов выйти в море для охоты на тюленей, мясом которых могли бы питаться защитники форта, не было возможности. «В полнолуние мы собирали улиток и моллюсков, так как именно в это время они являются съедобными. Все остальное время мы стреляли орлов и ворон. Ели все, что только можно было найти. Иногда вылавливали каракатиц… В январе наконец-то снова появилась возможность стрелять тюленей и морских львов, мясом которых мы с тех пор и питались», – писал Резанов.

Земля промерзла, и строительство в новом доке шестнадцатипушечного брига, который потом назовут «Авось», приостановилось. «Мы спали и ждали весны»24, – вспоминает Д’Вульф. Даже гиперактивный Лангсдорф приуныл. «При том, что я заживо похоронен в этом далеком краю в Новом Свете, моим единственным утешением являются воспоминания о Старом»25, – писал он в грустные минуты.

Однажды старейшина алеутов Акилкак привел к Резанову своего сына. Вот как описывал Резанов эту встречу в своем дневнике: «Учагоцкий почетный тайон Акилкак представил мне сына своего. Я приласкал его, и когда, поцеловав, прижал его к груди, то волосы его зацепились за пуговицы мои так, что я долго отцепить не мог. Тайон закричал, что судьбы выше определяют ему быть моим сыном и что он отдаст мне его в училище. Я благодарил его и спросил, чему желает он, чтоб обучался сын его? Всему тому, отвечал он, что может его лучшим тайоном сделать, нежели сам он. Не спорю, что вмешалась тут часть суеверия, но ответ его меня восхитил. Я дал ему именем Государя медаль, а от компании суконное платье, а того ж вечера начали мне американцы привозить детей своих, за которых, смотря по человеку, дарил я табаком, сукном и камлеями»26.

Рядовые поселенцы испытывали гораздо большие тяготы, чем офицеры и начальство. «Они страдали от голода и были готовы отдать последнюю рубашку за любую свежую еду». К февралю «многие ходили в вонючих и грязных тулупах на голое тело. Тулупы кишели вшами»27. Колонистов кормили прогорклым жиром выброшенного на берег кита, а по воскресеньям им давали жидкий суп из солонины с рисом, стакан крепкого алкоголя и патоку. Такие деликатесы, как сахар, галеты и мука, офицеры придерживали для себя. Лангсдорф пишет: «В то время, когда большая часть людей жила в полной нищете, директора и клерки компании, офицеры и самые разные прихлебатели лакомились мясом диких гусей, свежей рыбой и галетами… в общем, ели все, что было на складах, и то, что можно было поймать или подстрелить на природе»28. Однажды рыбак-тлинкит поймал несколько «отменных палтусов» и отправился домой из русской крепости «богатым человеком, потому что его пирога была загружена рубашками и штанами»29. Но все эти редкие подарки судьбы были как капля в море.

Резанов писал директорам, что он «приказал давать [больным] отвар еловых шишек с патокой. Все мы пили этот отвар, чтобы не было цинги», но на самом деле цинга была практически у всех. Весной 1805 года Баранов отобрал на Кадьяке 150 молодых и здоровых мужчин с целью отбить Ситку. Когда зима подходила к концу, восемь из них умерли от цинги, а шестьдесят лежали больные в бараке, «обогреваемом лишь зловонным дыханием^30. Русские считали, что перевод в лазарет «является предвестником неизбежного конца, словно больного человека переводили не в лазарет, а относили на кладбище»31. Умерших алеутов вообще не хоронили. Всех умерших русских «скидывали в яму… ни друзья, ни товарищи не провожали их в последний путь».

Корабли из Бостона могли приплыть только в начале лета, из Кадьяка продукты подвозили только дважды, да и там не сказать, чтобы было изобилие. Обитателям Новоархангельска грозила голодная смерть, и Резанов принял решение плыть в испанскую Калифорнию. Несмотря на то что в месяц весеннего равноденствия море обычно штормило, Резанов приказал готовить «Юнону» к выходу. На борт взяли восемнадцать самых здоровых и пятнадцать самых больных обитателей крепости. Резанов простил Хвостова и даже не стал писать о его поведении директорам компании (причина и правда была гуманной: если б написал, то, как выразился Хвостов, «его престарелые родители умерли б от позора»32). Более того, он доверил лейтенанту командование кораблем. «Все с радостью покидали ужасные зимние квартиры, в которых они так много страдали»33, – писал Лангсдорф.

Двадцать пятого февраля 1806 года с остатками солонины и галет в трюме «Юнона», маневрируя между островами в заливе, вышла в море и взяла курс на юг, к теплым калифорнийским берегам.

17. Кончита

Учитывая большую протяженность побережья, Россия в состоянии не только открыть новые точки для ведения торговли в этом регионе (Калифорния), но и добиться полной монополии торговли в этих морях.

Morning Chronicle, Лондон, 1817^1

Через двадцать дней плавания «Юнона» дошла до устья реки Колумбия, то есть мест, где в наши дни проходит граница штатов Вашингтон и Орегон. Пятнадцать больных лежали на полубаке, «заражая воздух на всем корабле своим зловонным дыханием»2. Провизия подходила к концу. Карта, сделанная Ванкувером, оказалась на удивление точной. Сквозь завесу дождя путешественники рассмотрели гору Святой Елены и мыс Разочарования[72]. Перед входом в устье реки находилась опасная отмель. «Юнона» ждала попутного ветра, а Резанов «строил планы перенесения поселения на Ситке в устье реки Колумбия и создания там верфи для строительства кораблей»3. В глубине материка над густым лесом они увидели дымы костров и стали подавать с корабля сигналы, на которые никто не ответил. «Юнона» оказалась в нескольких километрах от стоянки Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка, совершивших первую в истории США трансконтинентальную экспедицию^4. Однако ни люди на борту «Юноны», ни члены американской экспедиции не знали, что они находятся так близко друг от друга.

За два года до описываемых событий третий президент США Томас Джефферсон купил у Франции за 15 миллионов долларов территорию площадью 2 миллиона квадратных километров. Часть этой обширной территории французы колонизировали сами, а часть отняли у Испании после того, как страну оккупировал Наполеон. Как бы там ни было, Наполеону было тогда не до этих далеких от метрополии земель, поэтому их продали без особых сожалений. К тому же незадолго до сделки произошло кровавое восстание рабов на принадлежавших французам островах Карибского бассейна, а Наполеону нужны были солдаты для войны в Европе. И еще одна стратегическая цель: благодаря продаже Луизианы Соединенным Штатам Наполеону удалось предотвратить вступление США с ее сильным морским флотом в войну в Европе на стороне Англии.

Многие американские дельцы считали приобретение французской Луизианы бесполезной тратой денег, даже несмотря на то, что акр земли шел всего по три цента[73]. Но Джефферсону все же удалось получить одобрение Сената на покупку. США приобрели не только территорию современной Луизианы, но и земли, пограничные всем пятнадцати существовавшим тогда штатам, а также приграничные области двух провинций Канады. После сделки с французами владения США увеличились практически вдвое и простирались от Скалистых гор на западе до Атлантики на востоке.

Капитан Льюис и лейтенант Кларк были родом из Виргинии и участвовали в войне с индейцами в долине Огайо. В 1804 году Джефферсон отправил обоих джентльменов исследовать приобретенные США земли, а также для того, чтобы пройти континент насквозь до побережья Тихого океана. На самом деле эта экспедиция была не первой, которой удалось пройти насквозь весь североамериканский континент. Первым проделал этот путь в 1793 году шотландец сэр Александр МакКензи, но Льюис и Кларк стали первыми американцами, прошедшими по этому маршруту. Во время путешествия они раздали вождям индейских племен медали, точно так же, как Баранов раздавал алеутам медных двуглавых орлов – знаков, говорящих о том, что алеуты и другие северные народы подчиняются Российской империи. Повторю, что одной из главных задач экспедиции Льюиса и Кларка стал выход к побережью Тихого океана и поиск «прямых и удобных водных путей через ничейные территории континента для ведения торговли с Азией»5.

Льюис и Кларк два года продвигались сначала вверх по течению реки Миссури, а потом вниз по течению реки Колумбия. В ноябре 1805 года американцы вышли к Тихоокеанскому побережью. Лагерь для зимовки был разбит на берегу реки Нетул (Netul River), в паре километров к югу от реки Колумбия, на границе территории племени чинуков. Во избежание неприятностей лагерь, получивший название «форт Клатсоп», обнесли частоколом, а питаться приходилось ягодами и вяленым лосиным мясом.

Кларк с небольшой группой побывал на побережье незадолго до того, как Лангсдорф, приплыв на байдарке, высадился на берег в районе современного городка Гавр-де-Грас, севернее устья Колумбии. Он хотел найти индейцев, но никаких индейцев не обнаружил и провел кошмарную ночь в полном одиночестве на берегу, стараясь рассмотреть в густом тумане «Юнону».

Когда в последние дни марта 1806 года «Юнона» маневрировала, стараясь войти в устье реки Колумбия, экспедиция Льюиса и Кларка собиралась в обратный путь. Льюис еще раз выслал людей на побережье, чтобы посмотреть, есть ли поблизости корабли, но те никаких судов не увидели, видимо, «Юнона» стояла так, что ее было трудно заметить с берега. Русские и американские первопроходцы могли бы встретиться на побережье Тихого океана, но этой встречи, увы или не увы, не случилось.

Двадцать второго марта (за день до выхода экспедиции Льюиса и Кларка из форта Клатсоп) от цинги умер один из больных на борту «Юноны». По мнению доктора Лангсдорфа, еще восемь человек были при смерти. «Больным становилось все хуже, и у нас не было никаких лекарств от цинги… надеяться можно было только на то, что мы достанем на берегу овощи и свежее мясо»6. Сильный ветер сносил судно к скалам, и «Юнона» чуть было не разбилась, но Хвостов в трезвом состоянии оказался неплохим капитаном: по его приказу одновременно были сброшены два якоря, которые остановили корабль буквально в восьми метрах от опасного места. Посовещавшись, решили больше не пытаться войти в устье реки Колумбия, а плыть дальше на юг. Под крики всеобщего ликования Резанов приказал открыть последнюю бочку спиртного. «Всей команде, не жалея, налили пунша из русско-американского бренди, в который для вкуса добавил сахара и купороса, – писал Лангсдорф – Все выразили свое восхищение вкусом». Купорос – это, по сути, серная кислота, поэтому можно только догадываться, какого вкуса было бренди производства Российско-Американской компании.

Двадцать седьмого марта 1806 года при попутном ветре «Юнона» на всех парусах шла к заливу Сан-Франциско. Еще одно подтверждение точности карт Ванкувера: как пишет Лангсдорф, корабль «мог войти в бухту в темноте»7, но Хвостов решил дождаться утра, и утром «Юнона» подплыла к северным границам вице-королевства Новая Испания.

* * *

В 1493 году папа римский Александр VI Борджиа взял глобус и провел на нем линию, разделяющую испанские и португальские сферы влияния. В Новом Свете граница вертикально прошла по территории современной Бразилии. Испанцы считали, что земли к западу от этой границы-меридиана принадлежат им. В 1513 году испанец Васко Нуньес де Бальбоа спустился с Панамского перешейка и вышел к берегам Тихого океана, после чего испанцы стали считать эти земли собственностью короны. Живший в ту же эпоху в Севилье писатель Гарсия де Монталво (Garcia Ordonez de Montalvo) писал о мифическом «острове под названием Калифорния, расположенном близко от рая на земле». В Калифорнии де Монталво было королевство, которым управляла королева Калафия. В этом королевстве не наблюдалось мужчин, а «жили, как амазонки, одни только черные женщины». С легкой руки писателя название «Калифорния» стали употреблять, говоря о прибрежных территориях к северу от Мексики.

Первыми эти места исследовали не испанцы, а английский корсар сэр Фрэнсис Дрейк. В 1579 году Дрейк доплыл до Пойнт-Лома (Point Loma), расположенного в районе современного Сан-Диего, и назвал эти земли Новым Альбионом. Исследовав побережье, он отправился на север и скорее всего доплыл до современного Сан-Франциско, а может быть, и до острова Ванкувер вблизи западного побережья Канады. Фрэнсис Дрейк был первым европейцем, который прошел на своем корабле вдоль северо-западного побережья Америки, но английская корона не стала претендовать на эти земли и объявлять их своими владениями.

Только в середине XVIII века, после экспедиции Беринга и появления в Америке русских колоний, испанские власти решили наконец превратить лакомую Калифорнию в испанскую колонию. В 1768 году испанские переселенцы основали в Мексике порт Сан-Блас. Затем на протяжении двадцати лет вдоль побережья курсировали испанские морские экспедиции, которые делали карты и дошли вплоть до Кадьяка. Это правда: в 1788 году представители двух империй действительно встретились. Испанский фрегат San Carlos зашел в бухту Трех Святителей, и лейтенант Гонзало Лопез, капитан корабля, угощал Евстрата Деларова вином и медовыми бисквитами, а год спустя инцидент в заливе Нутка (вы читали об этом выше) чуть было не вызвал мировую войну. К тому времени испанцы уже основали на западном побережье Америки девятнадцать католических миссий, защищенных военными гарнизонами, называемыми по-испански presidios. Самой северной и самой поздней по времени основания стала миссия, заложенная в марте 1776 года. Ничего особенного: церковь, ферма и, как положено, presidio. Миссия была францисканской, и назвали ее в честь святого Франциска Ассизского Сан-Франциско.

Когда 28 марта 1806 года^8 туман рассеялся, с «Юноны» увидели залив и за ним гавань Сан-Франциско. На правом берегу стоял небольшой форт с белым стенами. Резанов решил, что «бесполезно отправлять шлюпку, чтобы узнать, может ли корабль войти в гавань, потому что, если нам откажут, мы умрем с голоду»9. На всех парусах «Юнона» вошла в гавань. «Мы наблюдали, как забегали и засуетились солдаты около зданий presidio. Нам стали кричать в рупор о том, чтобы корабль немедленно бросил якорь. Мы отвечали: Si senor, si senor, и делали вид, что так и собираемся поступить, но в это время уже проплыли мимо форта и вошли в залив. Раздался выстрел из пушки, и мы бросили якорь»10. Из форта выехала группа кавалеристов, и Резанов приказал лейтенанту Давыдову, который тоже был на «Юноне», в парадной форме и ботфортах сесть в шлюпку и плыть к берегу. Вместе с ним он отправил Лангсдорфа. Перед отплытием Резанов проинструктировал обоих, что именно они должны сказать испанцам. А они должны были сказать, что «на корабле находятся русские, о прибытии которых должно было известить испанское правительство», и что корабль плывет в столицу Новой (Верхней) Калифорнии Монтерей (не путать с Монтерреем в Мексике), однако вынужден срочно остановиться для ремонтных работ.

На берегу посланцев ждали двадцать всадников, среди которых был францисканский монах, а также «несколько офицеров и приятной наружности молодой человек в очень странной одежде… представьте отрез шерстяной ткани в полоску, похожий на покрывало для кровати, в центре которого находился разрез, куда молодой человек просунул голову, чтобы накинуть это подобие мантии себе на плечи». Незнакомая русским одежда называлась Gala serape, или пончо; пончо носили испанские солдаты. На офицерах была форма черно-красного цвета и сапоги из оленьей кожи с «экстравагантно большими шпорами»11. Языком общения оказалась латынь, на которой говорили Лангсдорф и падре Хосе Антонио Урия. Habitationes nostras in regione ad septentrionem tenemus, appelata Russia est – «Мы живем на севере в России», – объяснил Лангсдорф. К удивлению русских, монах ответил, что они ждали их прибытия, но не на одном, а на двух кораблях. Вице-король Новой Испании приказал всем гарнизонам принять русскую исследовательскую экспедицию, как только она появится. На самом деле объяснялось это просто: за три года до описываемых событий в Мадриде узнали о планируемой кругосветной экспедиции на «Надежде» и «Неве» и соответствующую информацию передали во все испанские гарнизоны в Новом Свете. Испанцы даже знали, кто стоит во главе этой экспедиции – Резанов, – поэтому именно Резанова ждали в этих краях.

Слуга помог Резанову надеть зеленый камзол камергера, который после долгих странствий и нешуточных испытаний болтался на нем как на вешалке. Не забыты были и ордена: украшенный бриллиантами орден Святой Анны и Мальтийский крест. На кишащей вшами голове Резанова красовалась треуголка. Дыхание его было зловонным от цинги, «от которой страдали все, не исключая офицеров»12.

Резанов сел в лодку и отправился к берегу. В то время коменданта форта дона Хосе Дарио Аргуэльо не было в Сан-Франциско, так как он уехал по делам в Монтерей. Форт он оставил под присмотром сына, лейтенанта Луиса Аргуэльо. Джентльмены обменялись поклонами и любезностями, после чего лейтенант вежливо пригласил Резанова отобедать. Резанов был настолько рад после месяца в море оказаться на суше, что получил удовольствие от пешей прогулки до крепости, стоявшей на горе.

В наши дни на этом месте растут огромные деревья, посаженные американскими солдатами в 1890-х годах, но в 1806 году склоны покрывал низкий кустарник, и из форта прекрасно просматривалась вся бухта. Сам форт был скромным: барак из обожженных на солнце кирпичей с белеными стенами для солдат гарнизона. Перед бараком – небольшой плац, а по сторонам несколько аккуратных домиков.

Лангсдорфа, который, как всегда, сопровождал Резанова, опрятный вид крепости очень порадовал, она напомнила ему немецкое сельское поселение. «Мои глаза истосковались по солнцу и приятным видам чего-то организованного, упорядоченного и не трагичного», – пишет он. Между тем Ванкувер, посетивший Сан-Франциско в ноябре 1792 года, оставил заметки, что поселение «напоминает загон для скота». По описаниям Ванкувера, жилище коменданта состояло всего из двух комнат с окнами без стекол. Лангсдорфу оно тоже показалось «маленьким и слишком простым». Внутри было мало мебели, а глинобитный пол был посыпан соломой. Но большая семья начальника гарнизона казалась сплоченной и счастливой. «В сердцах этих добрых и достойных людей жили гармония и самые дружеские чувства», – замечает Лангсдорф. Жена дона Аргуэльо Мария Игнасия приняла гостей «крайне вежливо и дружелюбно», а поклониться именитому гостю вышли одиннадцать из тринадцати детей почтенной четы.

Старшую дочь звали дона Мария де Консепсьон Марселла Аргуэльо. В семье ее звали Кончитой – и именно под этим именем девушка вошла в историю. Ей было пятнадцать лет. Брат Кончиты писал, что его сестра – «это краса обеих Калифорний»[74]. Кончита была высокой, стройной, с красивыми женскими формами и светлой кожей, как и все представители испанского правящего класса. Ее мать была племянницей первого сomandante Сан-Франциско, а когда Кончиту крестили 26 февраля 1791 года, начальник соседнего гарнизона в Сан-Диего стал ее крестным отцом. Проводивший обряд крещения падре записал, что девочка является шестьдесят пятым ребенком, рожденным в колонии с момента ее основания. В небольшом поселении почти на краю света Кончита считалась аристократкой.

Лангсдорф мгновенно воспылал к девушке страстью. «Она выделяется величественной осанкой, черты лица прекрасны и выразительны, глаза обвораживают. Добавьте сюда изящную фигуру, чудесные природные кудри, чудные зубы и тысячи других прелестей. Таких красивых женщин можно сыскать лишь в Италии, Португалии или Испании, но и то очень редко»13, – пишет он. Резанов не видел европейских женщин со времени отплытия с Камчатки. Кончита ему тоже очень понравилась, и он понял, что «не может оторвать от нее глаз».

Семья Аргуэльо накормила русских гостей простым обедом, «красиво поданным на, совершенно очевидно, самом настоящем серебре. Оказывается, этот дорогостоящий американский металл встречается в самых отдаленных уголках испанских владений»[75]. Подавали баранину, салат, овощи и фрукты, молоко и белый хлеб. Истосковавшихся по свежей пище русских еда поразила еще в большей степени, чем серебро, с которого они ели: «Мы так давно не пробовали столь вкусных блюд»14.

Во время обеда Резанов сказал испанцам несколько полуправд. К примеру, что приказал «Надежде» и «Неве» отправиться в Россию и что «в прошлом году император сделал его наместником всех американских территорий Его Величества… и вот я, наконец, решил посетить Новую Калифорнию, чтобы поговорить с губернатором соседних с нами земель на темы, представляющие взаимный интерес». Чтобы информация о том, что он явно наговорил лишнего, не дошла до Александра I через посредников, Резанов отписал государю: «Ваше Величество, я сказал это не для того, чтобы похвалиться, а для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на испанцев и подчеркнуть важность наших северных владений. Только для этих целей я сказал им, что являюсь comandante. Я поступил так для того, чтобы защитить благополучие и интересы нашей державы». Это письмо будет отправлено позже, а после первого визита в крепость Резанов написал вежливое письмо генерал-губернатору Калифорнии с просьбой разрешить ему приехать и лично засвидетельствовать свое почтение, и это письмо было отправлено курьером в Монтерей.

Пока гости обедали, на «Юнону» отвезли свежие продукты. После всех лишений, которые пришлось пережить, щедрость испанцев казалась непостижимой. Еще бы, команда получила четырех быков, двух овец, лук, чеснок, салат, капусту, бобы и даже свежие вишни! Еда придала людям сил, и когда Резанов вернулся вечером на корабль, то увидел, что матросы драят вонючий и грязный полубак, причем без всякого понуждения. Впервые с того момента, как он прошлым летом покинул Кадьяк, Резанов мог заснуть спокойно, не опасаясь, что корабль может разбиться о скалы или что всю команду перебьют злобные тлинкиты.

На следующее утро, солнечное и ветреное, на берегу появился дон Луис Аргуэльо. Он привел лошадей и пригласил Резанова, Лангсдорфа, Хвостова и Давыдова посмотреть католическую миссию Долорес де Сан-Франциско, расположенную примерно в полутора километрах от крепости «в совершенно пустом месте, поросшем низкими кустами»15. Несмотря на то что гости монахов были православными, францисканцы приняли их очень радушно. Гостям показали коллекцию «церковной утвари и реликвий», которая скорее всего была не особенно впечатляющей, и провели службу. Лангсдорф подружился с «нашим Цицероном, отцом Урией, умным и хорошо информированным человеком», который, как и сам ученый, интересовался вопросами естествознания. Занятно, что Святые Отцы знали о том, что происходит в мире, больше, чем испанские офицеры и местная знать, потому что по тогдашним правилам миссионеры служили в колониях десять лет, после чего должны были возвращаться на родину, и ежегодно в вице-королевстве менялось до трехсот священников.

После прогулки все вернулись в крепость на горячий шоколад с медовыми пирогами, и вот тут Резанов не ударил в грязь лицом. Всем присутствующим, и мужчинам и женщинам, раздали «ценные и соответствующие их чину» подарки для того, чтобы «показать нашу щедрость и продемонстрировать богатство». Резанов прекрасно понимал, что от него требовалось «скрыть от испанцев нужду и сложности, которые мы пережили и о которых, увы, им уже наверняка сообщили бостонские купцы»16.

Русские провели на берегу всего один день, но успели убедиться, что Калифорния действительно является плодородным краем, с которым не может сравниться ни Русская Аляска, ни даже большая часть материковой России. Но испанское правительство всегда с большим подозрением относились к иностранцам и начиная с XVI века очень строго запрещало любую торговлю с ними. Американским кораблям вообще не разрешалось посещать порты в испанских владениях, а русских гостеприимно приняли только лишь потому, что так приказал Мадрид. Однако запрет на торговлю распространялся и на русских. И вот именно эту установку Резанов очень сильно хотел изменить.

* * *

Колониальная политика Мадрида была во всех смыслах средневековой. Испанцы управляли Новым Светом как феодальным леном. Землей владели испанская корона, церковь и крупная аристократия, которая подчинялась вице-королю. Испанские власти с большим недоверием относились к представителям третьего сословия – купцам и городским жителям, то есть к тем, кто совершил революции в Европе и Америке. Крестьяне землей не владели, и их жизнь в колониях мало чем отличалась от жизни рабов. К сожалению, даже самый известный южноамериканский революционер Симон Боливар во многом разделял средневековые взгляды. В XIX веке, после серии революций, бывшие испанские колонии стали свободными государствами, но ими управляли олигархи, и такое положение вещей сохранилось в XX веке. Если же мы обратимся к другой фигуре – Джорджа Вашингтона, – то он, напротив, опирался на мелких землевладельцев и купцов и стремился создать государство с коллективной системой управления.

Общим для России и Испании было не только то, что в этих странах управляли реакционные правительства: и там, и там большое влияние имела Церковь. И иногда Церковь могла «переиграть» государство. Резанов быстро понял, что Святые Отцы, если потребуется, готовы обойти многие указания Мадрида. Испанская империя ослабла, и отнять у нее колонии было выполнимой задачей – Резанов полностью разделял это мнение Джорджа Ванкувера. Камергер захватил с собой в Новый Свет французский перевод книги Ванкувера «Путешествие в северную часть Тихого океана и вокруг света», в которой было написано, что испанские «гарнизоны расположены друг от друга на большом расстоянии» и что испанцы «не достаточно хорошо защищают свои владения в Новой Испании, а это представляет большой соблазн для других государств, которые хотели бы перекроить границы»17. Столь много обещающие слова Ванкувера Резанов цитировал в письме директорам компании, и он, вне всякого сомнения, чувствовал себя именно тем человеком, который хотел бы перекроить карту испанских владений.

Вскоре из Монтерея пришло письмо, в котором говорилось, что Резанову не надо никуда ехать, потому что губернатор сам прибудет в Сан-Франциско. «Я понял, что испанское правительство с большой подозрительностью относится к прибывающим в их владения чужестранцам и не желает, чтобы те путешествовали по стране и увидели, как слабы их военные силы в Новом Свете», – писал Резанов. Испанцы действительно не хотели, чтобы Резанов увидел больше, чем ему покажут. С самого первого дня пребывания в Сан-Франциско Резанов обращал внимание на укрепления и вооружение испанцев. Он описывает «пять латунных пушек с двенадцатифунтовыми ядрами» (они сохранились до наших дней и стоят теперь над автомобильной парковкой). Пушки, о которых идет речь, были отлиты в конце XVI века в Испании, к 1806 году они, конечно же, устарели, но, тем не менее, могли нанести серьезный урон противнику.

Русские мило проводили время, попивали шоколад с красавицей Кончитой, за которой постоянно присматривала ее мать, и выезжали на охоту на куропаток вместе с лейтенантом Луисом. «В ожидании губернатора проводили мы каждый день в доме гостеприимных Аргуэлло [в орфографии Резанова] и довольно коротко ознакомились. Из прекрасных сестер [дочерей] коменданта донна Консепсия слывет красотою Калифорнии, – писал Резанов Румянцеву. Дальше он чинно оговаривает: – Простите, милостивый государь, что в столь серьезном письме моем вмешал я нечто романтическое, но я должен честно написать вам обо всем, что здесь происходит»18.

Лангсдорф был приятно удивлен «искренней и безыскусной привязанностью, которые члены семьи испытывали друг к другу»19. То, что он видел, находилось в разительном контрасте со всеми жестокостями, которые происходили в Русской Америке. Резанов пригласил дона Луиса и отца Урию, которым очень хотелось побывать на «Юноне», на борт корабля. Женщины попросили Луиса купить у русских хлопковых тканей, кисею и булавок. Испанцам очень понравились «грубые льняные ткани, железные лопаты и топоры, бутылки, бочки, тарелки и носовые платки». Резанов подарил молодому человеку отличное английское ружье для охоты на птиц, а Лангсдорф преподнес Святому Отцу отрез английской ткани для украшения церкви.

Сан-Франциско был отрезан от Мексики, так же как и Новоархангельск от материковой России. У берегов Калифорнии преобладают южные морские течения, осложняющие продвижение кораблей на север из Сан-Бласа. В этом испанском порту были верфи, но строительство судов шло так же медленно, как в Охотске. В период между 1770 и 1821 годами в Калифорнию приходило не больше двух-трех испанских кораблей в год, и был тринадцатилетний период, когда вообще не появлялось ни одного судна. Из мексиканского Монтеррея по суше караван шел больше месяца, и это был опасный маршрут из-за нападений индейцев. До Мадрида корабль из Калифорнии с заходом в Сан-Блас доплывал за пять месяцев, а русские из Сибири до Москвы добирались за полгода – не такая уж и большая разница. В Калифорнии не ощущалось недостатка в еде, но так как с бостонскими купцами испанцы не торговали, в колонии был острый дефицит любой мануфактуры. Весть о том, что у русских есть промышленные товары, которые они могли бы продать, быстро разнеслась по всей испанской колонии. Из своих миссий стали приезжать священники (прибыли даже из Сан-Хосе, расположенного достаточно далеко от Сан-Франциско) с просьбой разрешить им купить русские товары. Так, дон Педро де ла Куэва из Сан-Хосе радостно сообщил русским, что он уже приказал индейцам перемолоть кукурузу в муку для обмена на качественные бостонские ткани. «Стало совершенно очевидно, что они уже не впервые занимаются обменом»203, – писал Лангсдорф.

Команде «Юноны» Калифорния понравилась ничуть не меньше, чем офицерам. Через три дня после прибытия в Сан-Франциско люди из бывшей команды Д’Вульфа (четыре американца из Бостона и один немец), которые нанялись на работу в РАК и провели зиму в Новоархангельске, попросили разрешения остаться в Сан-Франциско. Многие русские члены команды тоже были не прочь поселиться в Калифорнии. Если бы Резанов благодушно отпустил всех желающих, то ему грозило вообще остаться без команды.

Дон Луис де Аргуэльо был не в восторге от того, что в испанской колонии могут поселиться протестанты-американцы, и предложил Резанову выставить на берегу патрули с указанием ловить дезертиров, убегающих с корабля. Резанов тоже принял меры. На борту «Юноны» собрали импровизированный трибунал, который признал виновными в заговоре с целью побега пятерых матросов и приговорил их к заточению на необитаемом островке, который испанцы называли La Isla de los Alcatraces, что в переводе означает «остров пеликанов». Вот так пятеро русских стали первыми узниками знаменитой тюрьмы Алькатрас (которой на тот момент еще не было). Несмотря на предпринятые меры, двум морякам все-таки удалось сбежать, когда они стирали свое белье в ручье. Больше их никто не видел. Резанов попросил коменданта крепости в случае поимки беглецов отправить их в Россию и написал Румянцеву письмо с просьбой о том, что, если дезертиры объявятся в России, «сослать их навечно в (Русскую) Америку». Судя по всему, это было самым страшным наказанием.

Седьмого апреля во второй половине дня раздался салют из девяти орудий береговой батареи, которому вторил салют из других орудий, расположенных в глубине; шпион-Резанов тут же отметил и записал их местоположение. Как выяснилось, салютом отметили прибытие губернатора из Монтерея. На следующее утро отец Педро, который все еще оставался в Сан-Франциско, пригласил русских на обед с губернатором Калифорнии Хосе де Аррильягой. Резанов, как всегда озабоченный вопросами протокола, был возмущен тем, что эту информацию до него донес, в сущности, случайный человек, даже не офицер. «А разве Святые Отцы хуже офицеров и заслуживают меньшего доверия? – ответил ему священник. – Мы живем в Америке, где все ведут себя честно и искренне».

Резанов не стал спорить и начал собираться. Когда он вместе со Святым Отцом поднимался в гору, тот раскрыл ему страшный секрет: «Перед отъездом из Монтерея губернатор получил сведения из Мадрида о том, что если мы сейчас и не находимся в состоянии войны с Россией, то эта война вскоре начнется». Резанов рассмеялся и сказал, что тут, видимо, какая-то ошибка. «Неужели я бы приехал сюда, если это действительно так?»21 – ответил он. Тем не менее он вдруг «вспомнил», что забыл на корабле носовой платок, и под этим предлогом направил на «Юнону» гонца с приказом о том, чтобы никто не покидал судна. Резанов боялся, что его арестуют, как только он окажется на территории испанского гарнизона. «Однако когда я переходил через плац, то увидел улыбающиеся лица прекрасных испанских сеньорит, и тут же все мои сомнения рассеялись, потому что я понял, что, если бы меня хотели арестовать, женщин обязательно попросили бы держаться от меня подальше».

На ступеньках дома Резанова уже ожидали дон Аррильяга и отец Кончиты дон Хосе Дарио Аргуэльо. Аррильяга прекрасно говорил по-французски, и Резанов обменялся с ним многословными комплиментами. На ноге губернатора была повязка, и Резанов поинтересовался, что произошло. «В Калифорнии мне подчиняется всё, но вот моя правая нога отказывается повиноваться», – пошутил губернатор, которого Лангсдорф характеризовал как «очень вежливого и достойного уважения джентльмена в летах»22.

Испанцы извинились за то, что приглашение было доставлено через Святого Отца. Резанов высокопарно ответил, что «не придал этому большого внимания, потому что подчинил условности желанию закрепить и гарантировать все преимущества, которые привлекли меня в земли Новой Калифорнии». Современному человеку зацикленность Резанова на вопросах протокола может показаться странной, но для того времени это было в порядке вещей. И даже более того, изощренно-вежливые хитросплетения речи и неукоснительное соблюдение правил являлись своеобразным индикатором статуса. Резанов настаивал на том, чтобы к нему было особое отношение, и делал это для того, чтобы испанцы прониклись величием России – по многим вопросам конкурента Испании.

В наши дни фундамент здания, в котором Резанов встречался с испанцами, находится под полом офицерского клуба, который был построен на этом месте через сто лет после описываемых событий. Они отобедали в небольшой комнате со стенами, толщина которых доходила до двух метров, что спасало от жары. В окнах не было стекол, а крыша была соломенной. В комнате стояла массивная мебель, на столе горели свечи, и ели все с серебра. Резанова удивила «эта тонкая, варварская красота». Во время обеда Резанов, как и следовало ожидать от человека, наделенного важными полномочиями (во всяком случае, он изо всех сил старался соответствовать этому образу), опроверг слухи о том, что между двумя странами может начаться военный конфликт. «Мы, люди, закаленные самыми разными трудностями, не должны обращать внимание на подобные слухи», – заявил он испанцам. Однако его уверения не были искренними до конца. Так, он убеждал испанцев, что Россия не претендует на Калифорнию. «Пожалуйста, выбросите эти неправильные мысли из головы, – говорил он Аррильяге. – Южные территории Америки нас нисколько не интересуют… Но если б это было так, столь мощная держава, как Россия, не стала бы скрывать свои намерения, а если б такие намерения были, вы бы все равно не смогли им воспрепятствовать». Резанов предупредил Аррильягу о том, что после разгрома Наполеона испанцы могут потерять свои американские владения, уступив их Соединенным Штатам, если, конечно, не укрепят свои позиции при помощи торговли, например, с Россией.

Судя по всему, камергер двора Его Величества считал, что успокоил Аррильягу своими словами. «Губернатор слушал с большим удовольствием»23, – писал он, несмотря на то что сам губернатор заявил, что все вопросы, касающиеся «отношений, которые могут быть установлены между провинцией Испании и русскими поселениями»24, решает не он сам, а правительство в Мадриде. Даже вице-король в Мексике, говорил Аррильяга, не может решать такие важные государственные вопросы, хотя сам он «прекрасно понимает преимущества, которые двухсторонняя торговля может принести обеим сторонам»25.

Несмотря на все сказанное, Резанов, которого до берега сопровождал почетный эскорт испанских драгун, вернулся на корабль с чувством одержанной победы. Как прекрасно знает любой человек, пытающийся что-либо сделать в России, обращение к сильным мира сего вовсе не является обязательным при разрешении сложных вопросов – все прекрасно можно уладить тет-а-тет. Существует русская пословица, гласящая: «Бог высоко, а царь далеко», и этой пословицей Резанов руководствовался. Он надеялся, что у него есть все шансы убедить губернатора в том, что в интересах обеих сторон закрыть глаза на некоторые события, которые происходят в испанской провинции, далекой от Мадрида.

18. Любовь и амбиции

Вдруг на фоне каждодневных

дел и прочей суеты,

Расцвело в душе усталой

чувство дивной красоты.

Фрэнсис Брет Харт. «Консепсьон де Аргуэльо», 1872

В гарнизоне был устроен бал для высоких гостей. Для танцев освободили казарму – самое большое здание presidios, – вынесли все кровати и мебель, и женщины принялись украшать пространство. В зале поставили два флага – испанский и привезенный с «Юноны» российский. Из солдат гарнизона собрали небольшой оркестр: гитаристы, скрипачи и барабанщики. Индейцев отправили за свежей зеленью и медом диких пчел.

Резанов и офицеры были в парадной форме. Лангсдорф надел вычищенный черный сюртук и кремового цвета жилет, слегка траченный молью. Девушки учили русских танцу под названием barrego, во время которого партнеры топают ногами, хлопают в ладоши и кружатся друг перед другом. Лангсдорф, Хвостов и Давыдов, в свою очередь, «старались научить дам английским сельским танцам, которые всем так понравились, что их потом без конца повторяли»1. Доктор и Резанов по очереди играли на скрипке под аккомпанемент гитар. В десять часов вечера все прервались, чтобы подкрепиться dulces – медовыми бисквитами – и выпить сладкого белого вина.

Резанов танцевал с Кончитой. Он сразу воспылал к ней чувствами, и казалось, что и она отвечает ему взаимностью. Кончите было пятнадцать лет и два месяца, и все считали ее настоящей красавицей. А Резанову было сорок два года, после голодной зимы он был очень худым, но такого важного иностранца Кончите, да и, пожалуй, всем в гарнизоне, видеть еще на приходилось.

О романе Резанова и Кончиты написано довольно много – и стихи, и поэмы, и пьесы, и романы, в СССР даже поставили первую в стране рок-оперу. Но о том, что на самом деле произошло за те пять недель, когда «Юнона» стояла в гавани Сан-Франциско, могут рассказать всего два источника. Прежде всего – травелог Георга Лангсдорфа, который, как известно, не лучшим образом относился к Резанову. На втором месте письма самого Резанова директорам компании. Именно на втором, потому что камергер весьма сухо описывает свои отношения с Кончитой и говорит о них исключительно с точки зрения политических последствий, которые этот роман может иметь. Это так – роман Кончиты и Резанова в большой степени имел политическую подоплеку, что косвенно подтверждает в своих записках Лангсдорф: «Мы много и приятно общались с членами семьи Аргуэльо – пели, музицировали, танцевали и гуляли. Все это пробудило в душе камергера фон Резанова новые и важные мысли, после чего он придумал план, который сильно отличался от изначального». То есть план был прежним: установить торговые отношения между русскими и испанскими колониями. «Но очаровательные глаза доны Консепсьон произвели на него неизгладимое впечатление, и он решил сделать женой дочь comandante Сан-Франциско, чтобы достичь стоящие перед ним политические цели»2.

Резанов всеми силами старался очаровать членов семьи Аргуэльо, и, надо сказать, женщины этой дружной и любящей семьи были очарованы им. Один или в компании с кем-то Резанов стал ежедневно наведываться в гарнизон и пить горячий шоколад с Кончитой и ее матерью. Он прекрасно говорил по-французски и все чаще стал вставлять испанские фразы, что было не трудно, так как французский является родственным испанскому языком. Когда отец Кончиты вместе с губернатором приехали в Сан-Франциско из Монтерея, Резанов был уже в настолько дружеских отношениях со всеми членами семьи, что ему «рассказывали все то, что говорилось в его отсутствие»3.

Кончита была умной девушкой, и Резанов беседовал с ней часами напролет (при этом мы знаем, что Резанов не терпел дураков и не любил с ними общаться). «Ежедневно куртизуя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное», – писал он Румянцеву. Кончита была девушкой амбициозной и очень хотела уехать из гарнизона, чтобы увидеть мир. Резанов замечает, что «неограниченное честолюбие» пятнадцатилетней Кончиты делало для нее ее отчизну «неприятною», и он даже приводит слова юной прелестницы: «Прекрасная земля, теплый климат. Хлеба и скота много, и больше ничего» 4.

Однако существует еще один источник информации о Кончите. Это Мария Мануэла Францеска Сальдаго, родившаяся в 1838 году. Монахиня доминиканского монастыря в Монтерее (с 1852 года), она близко знала Кончиту на закате ее жизни. Сальдаго, или сестра Винсентия, или, как ее называли в монастыре, Старая Вини, незадолго до своей смерти в 1940 году рассказала о Кончите одному священнику. Несмотря на то что в рассказе Винсентии много нестыковок и противоречий, это достаточно достоверный источник, ведь она знала Кончиту лично.

По словам Винсентии, у Кончиты «было красивое лицо и прекрасная фигура. Ее лицо было скорее овальной, чем круглой, формы и казалось небольшим. Даже когда ей было уже за шестьдесят, на ее лице не было морщин… Глаза были большими и, несмотря на годы, не утратили своего блеска. Они были темно-синими, словно небо, а когда я смотрела в них, мне казалось, что они темные, как океан. Голос ее был мягким, низким и очаровательным. По-испански она говорила очень правильно, без ошибок. С кем бы она ни говорила, с мужчиной или с женщиной, она всегда смотрела собеседнику в глаза, и казалось, что она, как ребенок, верит тому, с кем говорит»5.

Пятнадцатилетняя Кончита унаследовала от отца крестьянский прагматизм и желание преуспеть в этой жизни, а от матери – утонченность и изысканность. Дон Хосе Дарио поступил на военную службу драгуном и к 1781 году дослужился до лейтенанта в гарнизоне Санта-Барбары, а в 1798 году стал комендантом гарнизона в Сан-Франциско[76]. Хьюберт Банкрофт (Hubert Bancroft), один из первых историков, занимавшихся прошлым Калифорнии, взял интервью у нескольких людей, которые лично знали дона Хосе Дарио Аргуэльо. Все говорили, что он был высоким и представительным и у него была очень темная кожа. Несмотря на темный, как у крестьянина, цвет кожи, Аргуэльо женился на дочери аристократа. Дона Мария Игнасиа Морага была чистокровной испанкой, а также родственницей (по крови или же через браки своих братьев и сестер) с самыми именитыми семьями колонии. Ее дядя основал presidio в Сан-Франциско. В замужестве она родила пятнадцать детей, то есть почти четвертую часть белых детей, которые появились на свет за двадцать лет существования колонии Сан-Франциско^6.

Дона Мария де Консепсьон (Кончита) училась во францисканской миссии Долорес. Она никогда не уезжала далеко от Сан-Франциско, разве что только в столицу провинции Монтерей, расположенную в двух днях пути. В Сан-Франциско жили всего семьдесят белых колонистов. О путешествии в Мексику не могло быть и речи, потому что оно было слишком опасным. О поездке в Испанию тоже никто не заикался. Кончита выросла на самом краю цивилизованного мира, поэтому не стоит удивляться тому, что она так хотела увидеть свет. Резанов хотел при помощи союза с Кончитой решить определенные политические задачи, а она хотела с его помощью увидеть мир за пределами небольшой колонии в Сан-Франциско, и Резанов был для девушки единственным человеком, который мог предоставить ей эту возможность.

В жизни Резанова большую роль сыграли две сильные женщины: Екатерина Великая и Наталья Шелихова, и он, конечно же, знал, что в мире, которым правят мужчины, женщины могут обладать огромной властью. Руководствуясь этим важным знанием, он решил сделать женщин, проживающих в гарнизоне, своими союзницами и… шпионками. У Резанова была цель – он хотел, чтобы старый бюрократ дон Аррильяга закрыл глаза на установленные в Мадриде правила и разрешил наполнить трюм «Юноны» зерном. Чтобы эту цель приблизить, он одаривал женщин подарками: льняной и хлопчатобумажной тканью, зеркалами, ножницами и всякими безделушками, которые должны были напоминать женщинам о щедрости русского гостя и мощи страны, в которой он родился.

Впрочем, наступление Резанова на Аррильягу велось по двум направлением. Кроме женщин были еще и монахи. Резанов общался с монахами через Лангсдорфа. Он запретил доктору уходить далеко от гарнизона, чтобы до приезда губернатора ни у кого не сложилось впечатления, будто русские шпионят. После приезда губернатора Резанов стал обхаживать Аррильягу, а Лангсдорф наконец-то получил возможность исследовать местную флору и фауну.

Лангсдорф, хотя и был протестантом, довольно быстро нашел общий язык с францисканцами. Монахи казались ему простыми и искренними, и у них не было никаких амбиций (наличие которых так сильно раздражало Лангсдорфа в Резанове). Языком общения стала латынь. Доктор расспрашивал своих новых друзей о земледелии и политике, проводимой в колонии. Монахи слушали его рассказы о судьбе Церкви в наполеоновской Франции и об интригах иезуита отца Иоганна Грюбера, путешествовавшего по Китаю и Тибету и имевшего большое влияние на российского императора Павла. Они признавались Лангсдорфу, что недовольны политикой Мадрида, запрещающей торговлю с иностранцами, и что в прошлом им уже приходилось нарушать указания из метрополии, так почему бы не сделать это еще раз.

Русских удивлял порядок, царивший везде. Жизнь вокруг была организована совсем не так, как в грязном и голодном Новоархангельске. «Монахи добры, сдержанны и по-отечески заботятся о местном населении, отчего в колонии царит счастливая и мирная атмосфера… Два или три монаха по собственной воле ушли от мира, и им удалось принести свет цивилизации диким индейцам, а также научить их ведению сельского хозяйства и другим полезным навыкам. Монахи учат и любят индейцев, как своих собственных детей»7. Работавшие в миссии индейцы-мужчины, хотя и были фактически рабами, жили в достойных условиях. Бараки, как мужчин, так и женщин (индианки жили отдельно), были добротно построены, внутри было очень чисто. В миссии выращивали и хранили зерно, дубили кожу, изготавливали свечи, мыло и даже мебель. (Все, кто посещал в те годы Сан-Франциско, в том числе Ванкувер и Отто Коцебу, который побывал здесь в 1816 году, совершая кругосветное плавание, упоминали о самодельной мебели в гарнизоне.)

Лангсдорф считал, что причиной гармоничных взаимоотношений монахов и индейцев является то, что индейцы по своему развитию мало отличались от детей. Они «не могли придумать план, который сделал бы их свободными», потому что «слишком просты и незатейливы». «Без всякого сомнения, – пишет Лангсдорф, – они представляют собой более низкую стадию развития человека». Также он писал, что исконные обитатели Калифорнии «небольшого роста, некрасивые, плохо сложены, тупицы и тугодумы», а тлинкиты Новоархангельска, в отличие от них, – «сильные, красивые, прекрасно сложенные и такие умные и сообразительные, что их действия неоднократно ставили в тупик англичан и русских»8.

Если на Ситке между индейцами и русскими постоянно тлел конфликт, в Калифорнии четырех или пяти испанских солдат при каждой из миссий было достаточно для того, чтобы держать туземцев «под контролем и предотвращать возникновение бунтарских настроений». Иногда индейцы убегали, но их всегда ловили, потому что те не могли придумать ничего лучшего, чем вернуться в родную деревню; это «говорит о том, что беглецы не особо тщательно обдумывали свой побег заранее». Провинившихся били палками по пяткам, и они возвращались к работе. Недостатка рабочих рук не наблюдалось. Более того, монахи сказали Лангсдорфу, что в этом богатом зерном краю специально не строят ветряных мельниц, чтобы «местные жители сидели без дела»9.

Резанов делал все, чтобы привлечь монахов на свою сторону. В свое время Петр Великий сделал Церковь частью российского бюрократического аппарата, а вот в Новой Испании Церковь обладала реальной властью, государство над ней не довлело. Из долгих разговоров с отцом Урией Резанов сделал вывод о том, что главной задачей колонии было религиозное просвещение туземцев. То есть основой испанского владычества на американском континенте были миссии, а гарнизоны и губернаторы только поддерживали их деятельность, защищая и решая административные вопросы. Несмотря на то что край действительно был плодородным, содержание колоний, которым не разрешали торговать с иностранцами, для испанской Короны было делом очень затратным. Девятнадцать миссий в четырех областях Калифорнии ежегодно обходились Мадриду в полмиллиона пиастров. Видимо, испанский король, будучи истовым католиком, за освоение этих земель не ждал никакой награды, кроме небесной. Времена конквистадоров, которые активно вывозили из Нового Света золото и серебро, прошли, и к началу XIX века Испания оказалась в ситуации, когда надо было что-то менять, чтобы не обанкротиться. В 1780-х годах испанский король Карл III приобрел акции Caracas Company, занимавшейся самыми разными видами промыслов, точно так же, как и император Александр I чуть позже приобрел акции Российско-Американской компании.

Резанов предлагал испанцам начать торговать, то есть стать частью современного мирового рынка. «Я приехал в Новую Калифорнию для того, чтобы поговорить о преимуществах, которые даст нашим сторонам торговля с русскими поселениями в Новом Свете», – писал Резанов вице-королю Новой Испании дону Хосе Итурригарии. Играя роль царского наместника в Русской Америке, он подчеркивал важность торговли «для регионов, находящихся на большом расстоянии от метрополии»10. Во время одного из обедов с доном Аргуэльо и доном Аррильягой Резанов предложил завуалировать факт проведения торговой операции заключением сделки о предоставлении кредита. Русские покупают в миссии зерно в кредит и предоставляют об этом расписку, а францисканская миссия приобретает находящийся на «Юноне» груз тоже под расписку о получении кредита. Таким образом, никто никому не будет передавать деньги, и, следовательно, о торговле как таковой речи не идет. Аррильяга не принял это предложение. «Нет, – твердо ответил он. – Это все равно что торговля. После шестидесяти лет жизни, в течение которых я не сделал ничего, в чем могу себя упрекнуть, я не могу пойти на сделку с совестью».

Опытный Резанов тут же возразил, что «просит губернатора сделать одно маленькое исключение из общего правила, потому что мои мотивы не объясняются стремлением к наживе, я просто хочу помочь жителям вашей колонии». Он также поспешил добавить, что губернатору все будут только благодарны, а «святые отцы преклонят перед ним колени». Но Аррильягу было не просто обмануть. «О, я вижу, что святые отцы уже преклонили колени – перед вами»11, – с иронией ответил он Резанову.

Переговоры зашли в тупик. Аррильяга ранее уже предупреждал Резанова о том, что из Европы «в любую минуту может прийти приказ о полном разрыве отношений между нашими странами». В 1793 году испанский король Карл IV начал войну с революционной Францией. Проиграв войну, испанцы были вынуждены вступить в 1796 году в союз с Францией. С 1791 по 1802 год Британия, заклятый враг Франции, создала две коалиции против французов, в которых принимала участие и Россия. Действия войск союзников не увенчались успехом. Аррильяга совершенно справедливо предполагал, что англичане не сдадутся, и действительно, в 1805 году англичанам удалось создать третью антифранцузскую коалицию, в которой принимали участие Россия, Австрия и Швеция. Получалось, что еще до прибытия Резанова в Калифорнию Россия находилась в состоянии войны с Францией – союзником Испании. К счастью для Резанова, отношения между Мадридом и Парижем были натянутыми, и именно поэтому испанское правительство приказало дружески принять русских мореплавателей.

В дипломатическом смысле ситуация для Резанова была не самой выигрышной. Любое изменение ситуации в Европе могло иметь катастрофические последствия для успеха его миссии в Америке. В октябре предыдущего года англичане разбили франко-испанский флот в Трафальгарской битве, уничтожив двадцать два линейных корабля и не потеряв ни одного своего. В начале декабря 1805 года Наполеон выиграл битву при Аустерлице, после чего третья антифранцузская коалиция распалась. Какие последствия все эти события могли иметь для Калифорнии, было пока не ясно. Ясно было только одно – разгром испанского флота означал, что Испании будет сложнее поддерживать и защищать свои колонии. Но, как сказал Аррильяга Резанову, вести из Европы доходили до Калифорнии с опозданием почти в полгода^12.

Последняя информация, которую получил губернатор, заключалась в том, что создание третьей антифранцузской коалиции неизбежно должно было привести к эскалации войны в Европе. Русские и испанцы в Новом Свете каждый день ждали появления гонца с сообщением о том, что Россия и Испания находятся в состоянии войны. В качестве жеста доброй воли Резанов приказал перевести весь порох с «Юноны» в гарнизон на берегу. Направленные в сторону моря испанские пушки были, конечно, устаревшими, но тем не менее могли бы легко разнести корабль в случае, если поступит приказ захватить или потопить «Юнону». Испанский «друг и осведомитель» Резанова (предположительно сама Кончита) сказал ему, что из Монтерея в Санта-Клару (от которой было меньше дня пути до Сан-Франциско) перевели отделение солдат, для того чтобы при необходимости поддержать гарнизон дона Аргуэльо.

Однако три года тяжелых морских странствий нисколько не уменьшили желания Резанова идти на риск. Уже через две недели после прибытия в Сан-Франциско он просил у Кончиты руки и сердца.

«Видя положение мое неулучшающееся, ожидая со дня на день больших неприятностей и на собственных людей ни малой надежды не имея, решился я на серьезный тон переменить мои вежливости», – писал Резанов Румянцеву. И в этом же письме он говорит о своем предложении Кончите: «Я представил Российский [край] посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и, наконец, нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьезнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие». Эта новость буквально сразила воспитанных в фанатизме родителей ее. «Разность религий и впереди разлука с дочерью были для них громовым ударом»13, – пишет далее Резанов.

Кончиту немедленно отвезли в доминиканскую миссию для того, чтобы исповедоваться. Однако девушка не желала слушать аргументов ни родителей, ни святых отцов, и «решимость ее, наконец, всех успокоила». Но тут возникли проблемы другого толка. Резанов наотрез отказался стать католиком. Как бы это ни прозвучало, скорее по политическим и социальным соображениям: если бы он принял католицизм, император и его окружение восприняли бы это как предательство, как переход в стан врага. Священники миссии и отец Кончиты поставили условие: окончательное решение о том, возможен ли этот союз, должен принять папа римский. Можно представить, как этот вердикт передали Резанову, как беспомощно и с сожалением он развел руками.

И все же противникам этого брака не удалось смутить Резанова. «Камергер – человек философского толка», – писал Лангсдорф не без сарказма, имея в виду, что для его патрона не представляло особой проблемы, что они с Кончитой исповедуют разные религии. Резанов уверил родителей девушки в том, что, как только он вернется в Петербург, немедленно попросит царя назначить его послом в Испанию, а заступив на эту должность, тут же «развеет непонимание между двумя странами» и вернется за невестой^14. Судя по тону записей, Лангсдорф не сомневался, что Резанов блефует. «Я говорю это потому, что он с одинаковым энтузиазмом занимался и сватовством и вопросом обеспечения регулярных поставок зерна и муки в Русскую Америку из Новой Калифорнии»15. Очевидно, что, по мнению Лангсдорфа, целью женитьбы было решение продовольственных проблем русских колоний, чем что-либо другое.

Необходимо отметить, что сама Кончита относилась к идее брака с Резановым с большим энтузиазмом. Но и жених не кривил нос. «Я ежели не мог окончить женитьбы моей, то сделал на то кондиционный акт и принудил помолвить нас», – пишет Резанов. Соглашение о помолвке должно было держаться в тайне до тех пор, пока брак не разрешит папа, но в реальности этого, конечно же, не произошло. Однако то, что свадьбу пришлось отложить, Резанов повернул в свою пользу. Как ему представлялось, вернувшись за Кончитой, он получит возможность следить за действиями испанцев и быть тем самым полезным своей стране. Со временем он рассчитывал подробно исследовать то, что находится в глубине американского континента, и говорил, что подобная возможность вряд ли представится кому-то другому, потому что «гишпанцы» относятся ко всем с подозрением и не позволяют иностранцам совершать подобные путешествия»16. Резанов писал, что его возможное путешествие в Мексику поможет «добиться разрешения русским судам заходить в порты восточного побережья Америки»17. И он, вероятно, рассчитывал, что благодаря его новой (и успешной) дипломатической миссии все скоро забудут провал в Японии, но главное – его деятельность поможет сблизить две находящиеся на разных концах Европы монархии и укрепить их связи.

Хотя Резанов ошарашил семью Аргуэльо предложением Кончите, они, тем не менее, пригласили его жить в гарнизоне. «С того времени, поставя себя коменданту на вид близкого родственника, управлял я уже портом Католического Величества так, как того требовали и пользы мои, и Губернатор крайне изумился <…> что сам он, так сказать, в гостях у меня очутился».

Предприимчивый камергер не терял времени и старался как можно больше узнать из секретов испанцев. «Я видел и читал все официальные документы, которые получал Comandante. Офицеры увидели, что я стал почти гишпанцем и наперегонки стремились добиться моего расположения, поэтому я перестал бояться возможного появления курьера с плохими новостями»18.

Надо отдать должное Резанову – за короткое время он добился очень многого. Из голодного русского, прибытия которого по большому счету никто не ждал, он превратился едва ли не в члена семьи начальника гарнизона и получил доступ почти ко всем секретам, которые были у испанцев. Незадолго до этого в гарнизон поступила информация (а вы помните, что она всегда приходила с опозданием), что флот Испании и Франции разбит близ Трафальгара, а потом, что французы одержали победу под Аустерлицем и вошли в Вену. Это меняло баланс сил в Европе. Однако благодаря помолвке с Кончитой Резанов в определенной степени обезопасил себя от самых неприятных сюрпризов судьбы.

Сама Кончита верила в то, что помолвка с Резановым откроет для нее новую жизнь. Она рассказывала сестре Винсентии о своей любви к русскому, о том, что они планировали «счастливую семейную жизнь в далекой России». Как проходили их встречи? Они гуляли вдоль океана, и у них даже было свидание около родника Сан-Полин, расположенного на склоне под крепостью. Сам Резанов ни словом не обмолвился об этом в своих письмах, но скорее свидание, о котором говорила Кончита, проходило в присутствия кого-то из членов семьи. Пара (вдвоем?) отправилась на лодке на остров Прекрасный (La Bellisima), который теперь называется Остров Ангела (Angel Island), и на этом острове, по словам Кончиты, она подарила Резанову медальон.

«Кончита сказала, что отрезала с головы Николая прядь волос и переплела ее со своей прядью, – вспоминает сестра Винсентия. – Потом они положили свои переплетенные пряди в небольшой золотой медальон с крышечкой, украшенной эмалью и выложенным жемчугами крестом. Она надела медальон с золотой цепочкой ему на шею, а он подарил ей золотой крест с бриллиантами и сапфирами и дал на память свой портрет. Когда Кончита рассказывала о клятве вечной верности, которую они дали друг другу, ее голос был нежным и тихим»19.

Что из этого является правдой, а что романтическим воображением женщины, которая рассказывала о событиях полувековой давности, о тех счастливых неделях влюбленности, которые выпали на ее долю за всю долгую жизнь? Жаль, но многое кажется неправдоподобным. Винсентия рассказывала, что через несколько лет в Сан-Франциско появился русский, вернувший Кончите медальон, который она подарила Резанову. Возможно, имеется в виду Отто Коцебу, который действительно был у этих берегов в 1816 году, но сам Коцебу нигде не упоминает об этом. Однако, мне кажется, можно поверить словам Кончиты о том, что за те шесть недель она стала женщиной и «благодаря этой любви смогла выдержать многолетнее одиночество, которое стало моим уделом»20.

Как бы там ни было, но Резанову удалось решить большинство проблем. Католические миссии направили губернатору официальное прошение с просьбой о продаже зерна. Аррильяга разрешил это сделать, и Резанов поставил подпись во всех необходимых документах. Груз «Юноны» был продан испанцам без заполнения каких-либо бумаг. (Дон Аргуэльо сообщил по секрету Резанову о том, что Святые Отцы «тормозили» процесс, надеясь, что русский корабль конфискуют.)

Резанов сказал губернатору, что подкрепление из Монтерея, отправленное в Санта-Клару, можно спокойно вернуть. «Губернатор был очень удивлен тем, что я знал о секретном передвижении войск, но превратил все в шутку и тут же отдал приказ о том, чтобы войска возвращались в свои казармы»21, – писал Резанов, видимо, нисколько не задумываясь о том, что своими действиями ставит под угрозу единственного осведомителя в гарнизоне, который мог бы предоставить ему такую информацию, то есть Кончиту.

Через несколько дней началась погрузка зерна на борт «Юноны». Испанцы решили устроить праздник. В близлежащих холмах поймали медведя и притащили его в гарнизон. Лангсдорф хотел его осмотреть, но, увы, животное сдохло. Судя по всему, дон Аргуэльо неправильно понял интерес доктора к естествознанию и приказал на потеху гостям затравить собаками диких быков. Лангсдорфа крайне удивило, что Святые Отцы «нисколько не считали это национальное развлечение диким и нецивилизованным занятием. Возможно, испанцы так же спокойно относятся к тому, что животных убивают без всякого смысла, как и обитатели Нукухивы к тому, что можно есть человеческое мясо»22.

Святые Отцы организовали для Лангсдорфа маленькую экспедицию: вместе с Давыдовым он отправился в миссию Сан-Хосе, расположенную на расстоянии шестнадцати лиг[77] от Сан-Франциско. Изначально планировалось, что русские поедут на больших лодках, чтобы заодно привезти из миссии зерно, но ветер был не попутным, и ограничились легкими лодками. Двигаясь вдоль побережья, до миссии добрались за два дня. Русских в Сан-Хосе приняли очень радушно. Всех удивило, что даже там (миссия была основана всего за два года до описываемых событий) в амбарах хранилось 200 мер зерна.

«Это благодатный край с обилием лесов, воды и хороших гаваней. Люди с предпринимательской жилкой могут за несколько лет основать здесь процветающую колонию», – писал Лангсдорф и добавлял, что со временем РАК должна «основать здесь русскую колонию».

Специально для гостей были показаны танцы туземцев, «состоявшие из жутких жестов и кривляний». Лангсдорф зарисовал то, что видел. Сейчас его рисунок находится в университетской библиотеке в Гёттингене. Также индейцы развлекали русских тем, что глотали горячие угли из костра. «Это не обман, я видел все это своими глазами, но я не представляю, как такое возможно» 23, – писал Лангсдорф в полном недоумении.

Когда доктор вернулся на борт «Юноны», его ждал неприятный сюрприз. Он увидел, что все его тщательно собранные и подготовленные научные экспонаты безжалостно выброшены: «На палубе лежали тюленьи шкуры и чучела птиц, и я не знаю, что полетело за борт», – сокрушается он. Промокательную бумагу, необходимую для просушки растений и создания гербариев, было не отыскать, а живых птиц, которых он поймал, выпустили на волю. Лангсдорфу объяснили (сделал это, скорее всего, сам Резанов), что «у нас есть дела куда более важные, и целью этой экспедиции отнюдь не являются вопросы естествознания». Ученый был «обескуражен и обижен» таким отношением, но, поскольку у него не было выхода, решил больше не заниматься научной деятельностью, «а посвятить все свое время работе переводчиком фона Резанова».

Что же касается Резанова, то он полностью сконцентрировался на своей цели. Его не волновали ни чувства Лангсдорфа, ни (возможно) чувства влюбленной девушки, если они могли помешать осуществлению его планов. Он твердо решил, что должен заниматься вопросами Русской Америки и превратить поселения в процветающие колонии. Достигнув этого, он мечтал покорить Калифорнию точно так же, как покорил ее первую красавицу.

19. Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду…

В рассуждении удалившихся сюда соотчичей наших кажется смею польстить себя успехами, ибо вижу, что начинают уже они мыслить по-человечески. Нужно только терпеливо заниматься и не скучать, то как не укротить нравы людей, когда и медведей в послушание приводят?

Николай Резанов в письме директорам Российско-Американской компании^1

Я плавал по морям, как утка; страдал от голода, холода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих.

Николай Резанов – Михаилу Булдакову, 1807 г.

Из трюма «Юноны» выгружали рулоны тонкой хлопковой ткани, английского сукна, сундуки, полные бостонской обуви и широкополых шляп, бочонки железных и медных гвоздей, ножи, пилы и топоры. Потом в трюм погрузили почти 200 тонн зерна, насыпанного в кожаные мешки, что говорит о том, что в испанской колонии было достаточно кожи, но не хватало мануфактуры. Потом загрузили жир, масло и соль, а также бобы, горох, свежее мясо и овощи. Всего для жителей Русской Америки было закуплено продуктов на 24 000 испанских долларов.

Пока шли работы, дон Хосе Дарио пригласил своего будущего зятя и его «друзей» на пикник в семейное ранчо Эль Пинар, расположенное в сорока пяти километрах от Сан-Франциско^2. Дамы ехали в колясках на высоких колесах, мужчины – верхом. Большой дом из обожженного на солнце кирпича окружал огромный сад, похожий на парк. На металлической решетке, которая по-испански называлась barbacoa, жарили говядину – этот способ приготовления мяса популярен среди жителей Калифорнии и по сей день. Потом испанские солдаты и индейцы показали, какими хорошими наездниками они являются. Резанова удивило мастерство «этих калифорнийских казаков». Он в очередной раз убедился в том, что испанские территории в Америке очень плохо защищены. «Гишпанцы весьма слабы в краю сем, и ежели б в 1798 году, когда Гишпанскому двору война объявлена была, находилась компания наша в соответственным занятиям ея силах, то легко бы частию Калифорнии по 34° северной широты до миссии Санта-Барбара воспользоваться можно было и навсегда за собою удержать лоскут сей потому, что из Мексики по самому положению природы никакой бы помощи сухим путем подать им не можно»3, – писал он.

Когда русские вернулись в Сан-Франциско, их ждали плохие новости. Американский корабль «Павлин» (Peacock) под командованием капитана Оливера Кимбала из Бостона зашел в Сан-Диего, чтобы пополнить запасы воды и провианта. Испанцы совершенно справедливо заподозрили американцев в том, что они идут на север для охоты на каланов, и не где-нибудь, а в испанских водах, и арестовали четырех человек. Во время допроса моряки признались в том, что плывут в русскую Ситку для торговли оружием и другими товарами. «Это правда? – поинтересовались у Резанова испанцы. – Вы торгуете с ними?»

Резанов наверняка нахмурился, потом его лицо приняло негодующее выражение. У этого человека, бесспорно, были свои положительные качества, но при этом он был самым настоящим и очень убедительным лгуном. «Очень рад <…> что вы напомнили мне о сем происшествии. Бостонцы нам более вашего вреда делают. У вас высаживают они людей, а у нас увозят их. Кроме производимой ими в наших водах торговли этот бездельник, о котором говорите вы, захватя на промысел отделившуюся партию наших американцев, увез кадьякцев до 40 человек и с семействами их, на другой год такого же разбора молодец капитан Барбер привез нам из них 26 человек на Кадьяк, говоря, что он их из плена на Шарлотских островах выкупил и не отдавал их иначе как за 10 000 рублей, которые мы из человеколюбия заплатить принуждены были, но куда других девал он их, мы и теперь неизвестны»4, – вот так он описывает этот эпизод графу Румянцеву.

Резанов неоднократно позволял себе врать, но то, что он тогда наплел, уже ни в какие ворота не лезло. На самом деле Кимбалу людей дал Баранов, для того чтобы они охотились на каланов в калифорнийских водах, а Барбер с риском для своего корабля и команды освободил их из плена тлинкитов, в который те попали после взятия Михайловского форта. «Да таких, как этот Барбер, надо гнать подальше из этих мест», – заявил Резанов Аргуэльо, который сделал вывод о том, что его будущий зять является союзником испанцев в борьбе с бостонскими купцами.

Трюм «Юноны» наполнился, и Резанову надо было побыстрее поднимать паруса, пока испанцы не убедились в том, что Баранов, правитель русских поселений, на самом деле активно сотрудничает с американцами. Если вице-король отдаст приказ захватить «Юнону», то никакая дружба с Аргуэльо Резанову уже не помогла бы.

Камергер объявил о своем отъезде и обещал Кончите, что обязательно вернется. Вполне вероятно, что он говорил серьезно.

В гарнизоне устроили прощальный бал, на который собрались именитые гости со всей округи: из Монтерея, Санта-Барбары, а также из небольшого поселения, основанного в последнем десятилетии ушедшего века самим Аргуэльо, под названием Лос-Анджелес, или, по-испански, Nuestra Señora la Reina de Los Ángeles. Лангсдорф тщательно записал инструменты, которые привезли из гарнизона в Санта-Барбаре: «4 флейты, 3 кларнета, 2 трубы, 2 контрабаса, 1 барабан, 6 старых и 4 новых скрипки, один треугольник и один ксилофон». Испанцы были в сомбреро и с огромными шпорами, а женщины нарядились в мантильи и кружева. Резанов в своей форме камергера двора и в орденах был, бесспорно, самой яркой звездой вечера, на котором он танцевал с Кончитой в последний раз.

На следующий день в миссии провели службу: молились о том, чтобы путешествие «Юноны» прошло безопасно; русские офицеры пришли на службу в парадных мундирах. Потом в гарнизоне устроили прощальный обед.

Поэты и писатели много писали о последней встрече Резанова и Кончиты. Один из них, Андрей Вознесенский, считал, что при расставании было чувство безнадежности. «Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду», – говорит Кончита Резанову в поэме «Авось!».

Согласно описанию Лангсдорфа, прощание с русскими было прозаичным: «Губернатор, все члены семьи Аргуэльо, а также несколько друзей и знакомых собрались и махали нам шляпами и платками». «Юнона» дала салют из шести пушек (в общем, из всех действующих, потому что остальные были муляжами), и в ответ отсалютовали девять орудий испанской батареи.

Прозаичным, но не для всех. Почти через полвека после описываемых событий Кончита призналась молодой сестре Винсентии, что, когда корабль Резанова исчезал из виду, у нее возникло самое плохое предчувствие. «Несмотря на то что Кончита… никогда не сомневалась в преданности (Николая) и в искренности его чувств по отношению к ней, она сказала мне тогда, что в то время, когда корабль уплывал по водам залива, у нее возникло странное, тревожное и неприятное предчувствие, не покидавшее ее всю ночь и весь следующий день»5.

Обратный путь оказался непростым. Десять дней стоял полный штиль, потом у многих началась, как пишет Лангсдорф, «ревматическая лихорадка», да еще вдобавок ко всему такелаж кое-где сгнил и обвалился. Но еды на борту было вдоволь, и «вид у членов команды был здоровый, к ним вернулись силы и хороший цвет лица. Никто бы и не смог предположить, что это были те же самые люди, которые отплыли из поселения такими бледными, истощенными, худыми и несчастными».

Седьмого июня «Юнона» подошла к острову Ситка. Всем членам команды не терпелось сойти на берег, но после выстрела из пушки, возвещающего о прибытии корабля, никто не вышел их встречать. Когда «Юнона» была почти у берега, показались две байдарки, «гребцы в которых были такими тощими, что напоминали скелетов»6.

Увидев провиант, Баранов чуть не расплакался. Он признался, что был уже готов к тому, что колонию захватит тысячный отряд воинов-тлинкитов, появившийся на севере острова. Индейцы утверждали, что-де собрались ловить рыбу, но скорее всего готовились штурмовать крепость, так как для них не являлось секретом, что русские находились на грани голодной смерти. Эту информацию они получили от женщин, которых специально засылали в поселение, чтобы держать все под контролем. Так что Резанов вернулся как нельзя вовремя^7.

Но и кроме угрозы со стороны индейцев жизнь в форте во время отсутствия «Юноны» была не самой веселой. В мае в бухту пришел корабль O’Cain с новым капитаном на борту по имени Джонатан Виншип (Jonathan Winship). Капитан необдуманно пригласил Баранова и его офицеров отобедать на борту. К сумеркам, пишет Виншип в своем дневнике, «все наши гости находились в состоянии сильнейшего опьянения и стали бедокурить. На пятой склянке (в девять часов вечера. – О. М.) они наконец-то сжалились над нами и покинули корабль. Среди них не было ни одного трезвого. На радостях мы выстрелили из пяти пушек и три раза прокричали «Виват!»8. Виншип взял себе сто охотников-алеутов (плюс двенадцать женщин в придачу), и Баранов был счастлив временно избавиться от лишних ртов. За промысловый сезон предприимчивый американец добыл 4820 шкурок, что сделало 1806 год рекордным по добыче меха за все время существования Русской Америки.

Кроме алкоголя Виншип привез в Новоархангельск важную информацию: король Гавайев Камехамеха хотел завязать с Барановым торговые отношения. Гавайцы могли предложить русским свиней, таро (не карты, а растение – колоказию съедобную), плоды хлебного дерева и пеньку для строительства судов, а взамен получить лес, льняные ткани и железо. Камехамеха намеревался лично посетить Ситку, осмотреть поселение и, как говорится, ударить по рукам.

Предложение делалось Баранову, но понятно, что за его спиной стоял Резанов, который давно утверждал, что торговля на Тихом океане жизненно необходима для России в целом и для Русской Америки в частности. И вот наконец было получено конкретное деловое предложение, которым, конечно же, следовало воспользоваться.

Резанов принялся писать письма: государю, Румянцеву и директорам компании. Еще во время пребывания в Калифорнии он написал письмо Румянцеву с извещением о том, что «Юнона» добралась до испанских колоний в Америке. Это письмо было отправлено из Сан-Франциско в Петербург испанской почтой через Мексику. Чтобы не компрометировать себя, Резанов ни словом не упомянул о своих отношениях с Кончитой, о переговорах со Святыми Отцами и о тех планах, которые вынашивал по поводу испанских владений в Америке.

После возвращения в Новоархангельск Резанов написал Румянцеву второе письмо – длиннейшее, убористым почерком на ста двадцати страницах. Сейчас оно хранится в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) в Москве. Именно на это письмо ссылаются иследователи, когда пишут об истории Российско-Американской компании. Однако существует и более ранний, черновой вариант письма, который нашли в бумагах Резанова, когда тот умер в Красноярске; ознакомиться с ним можно в Российском государственном историческом архиве (РГИА; Санкт-Петербург). Если сравнивать тексты, то можно найти более сотни разночтений, и о том, какие чувства Резанов испытывал к Кончите, мы узнаем из чернового послания^9.

В финальной версии письма Резанов четко дает понять, что строил отношения с Кончитой с холодным расчетом и ставил перед собой не личные, а политические цели. Например, он пишет в черновой версии: «Позвольте рассказать вам о наших американских обычаях и привычках – когда искренне кого-нибудь любишь, тогда вся семья устраивает праздник и печет бисквиты, после чего приглашают дорогого гостя, чтобы он их попробовал, которого окружают всей семьей, чтобы показать, что всей семье важно, понравилось ли ему угощение. Я зашел на чистую кухню, в которой сидела дона Игнасия вместе с детьми и женской половиной дома. Гишпанки подходили ко мне по одной и предлагали отведать то, что они приготовили, поэтому получилось, что я еще один раз пообедал». Описание этого милого эпизода, как ни сложно предположить, в финальный текст не попало – Резанов не хотел, чтобы его отношения с семьей Аргуэльо показались сторонним лицам слишком близкими.

В черновике Резанов пишет: «Прекрасная Консепсия умножала день ото дня ко мне вежливости <…> мы ежечасно сближались в объяснениях, которые кончились тем, что я предложил ей свою руку и сердце». Этот пассаж Резанов переписал до неузнаваемости, и в финальном варианте получилось: «Ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное, которое при пятнадцатилетнем возрасте уже только одной ей из всего семейства делало отчизну ее неприятною. «Прекрасная земля, теплый климат. Хлеба и скота много, и больше ничего». Я представлял ей российский [край]посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и, наконец, нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьезнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие». О помолвке с Кончитой Резанов изначально писал так: «Решимость обеих сторон, наконец, всех успокоила», однако в финальном варианте мы читаем слова «ее решимость, наконец, всех успокоила».

Вне всякого сомнения, Резанов боялся, что его помолвку с Кончитой расценят как предательство. Именно поэтому он буквально из кожи вон лез, чтобы доказать, что не перешел на сторону врага. В официальном письме Румянцеву он пишет, что роман затеял вовсе «не по пылкой страсти в моих летах уже места не имеющей, но совсем из других побуждений». Из каких же? Разумеется, из высоких – на пользу Отечества! Он не отвергает, что хотел бы вернуться в Калифорнию (как и обещал Кончите), но преподносит это совсем в другом свете: «Могу я новую показать услугу Отечеству личным обозрением гавани Вера-Круца, Мексики и таким проездом чрез всю внутренность Америки, каковым по подозрительности Гишпанского Правительства едва ли кто подробно мне воспользоваться может, привесть вам о всей торговле их, избытках, недостатках и прочем полные замечания; могу извлечь новые для соотчичей моих выгоды и, ознакомясь с Вице-Роем, попытать с восточной стороны Америки портов судам нашим, авось либо россиян во дни попечительного о них Государя откроют и из Петербурга торговлю теми избытками природы и произведениями промышленности нашей, которыми иностранцы на счет наш пользуются, могу в то же время кинуть лаз на торговлю Американских Штатов, побывав в них и соглася торговые их с нашею компанию виды». То есть перед нами предстает не потерявший голову любовник, а холодный и расчетливый дипломат.

Еще один момент. Михаил Булдаков, входивший в число директоров РАК, был женат на сестре покойной жены Резанова, то есть приходился ему свояком. Булдакову Резанов пишет: «Из моего калифорнийского донесения не сочти меня, мой друг, ветреницей. Любовь моя у вас, в Невском, под куском мрамора, а здесь – следствие ентузиазма и очередная жертва отечеству. Консепсия мила, добра сердцем, любит меня, и я люблю ее и плачу, что нет ей места в сердце моем. Прими, друг мой, мое признание, каюсь. Но ты, мой духовный поводырь, храни мои секреты». Насколько честно это его признание? Можно предположить, что Резанов не хотел, чтобы его родственники по линии Шелиховых, владевшие контрольным пакетом акций компании, неправильно истолковали его отношения с молодой девушкой, которая в случае заключения брака могла стать наследницей. Именно поэтому он и отписал Булдакову, что его отношения с Кончитой являются исключительно деловыми. А если нет?

* * *

Так что же это все-таки было? Мечты о расширении империи или предлог, под которым он хотел вернуться к невесте? Получилось, что сам Резанов изложил две противоречащие друг другу версии своих отношений с Кончитой. Вне всякого сомнения, он был очень сентиментальным человеком и постоянно писал о любви: к отчизне, к императору, к Кончите… Но в обеих версиях по отношению к влюбленной девушке он ведет себя расчетливо, или, если быть к нему чуточку добрее, к его чувствам подмешивается понимание того, что укрепление русско-испанских связей, пусть даже на личном уровне, может иметь серьезные политические последствия.

Но… После двух лет, проведенных в работе над этой книгой, после чтения дневников, писем и отчетов Резанова, после путешествий в самые забытые уголки Азии и Америки, где побывал камергер, я пришел к выводу о том, что его чувства к Кончите все же были искренними. Помните, он писал Булдакову: «Я плавал по морям, как утка; страдал от голода, холода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих»? Так какими же были эти «сердечные раны» – ранами любви или ранами от того, что Кончите «нет места» в его сердце? Мы никогда не узнаем ответа на этот вопрос. Но за фасадом амбиций, зацикленности на статусе, а позднее – на том, как о нем будут судить потомки, нам открывается одинокий и страстный человек, умевший мечтать и любить.

* * *

Еще до посещения Калифорнии Резанов имел довольно четкое представление о том, как надо развивать русские колонии в Америке. Все его подходы были экономически обоснованными и очень прогрессивными. Он считал, что средством мотивации сотрудников, а также средством борьбы с воровством, пьянством и разгильдяйством, могут быть только наличные деньги. Горячие деньги, а не выплаченнные колонистам по возвращении в Охотск после многих лет работы в Америке.

«При отсрочке привилегии может компания с некоторым пожертвованием выписать на свой кошт мастеров с семействами их и дать им от себя на 20 лет привилегию, чтоб безданно и безпошлинно производили они работы свои, поставляя только в компанию выделку их и получая по условной цене наличные за то деньги, – пишет он директорам компании 6 ноября 1805 года из Новоархангельска. – Таковые люди сделали бы состояния свои, а компании сугубая бы была выгода от того, что поселились бы излишние семьи, и по истечении условного срока составили бы они доход компании, а между тем свои бы люди выучились и также промышленность и в других местах Америки распространиться могла». Резанов даже предлагал, но уже в секретных инструкциях Баранову, платить алеутам наличными за услуги, которые те оказывают, занимаясь промыслом пушного зверя. С введением денежной системы все, что сейчас мертво, оживет – в этом он был уверен.

В том же письме директорам РАК он развивает мысль, что людей надо привлекать в колонию хорошими условиями:

«Представя средства и устроения образованного людства из здешних жителей и поставя в виде потребное на то время, буду теперь говорить о способах к заселению, на которые потребны пособия от короны: 1-е, испросить у Престола ту милость, что ежегодно из ссыльных на выбор компании дано было хотя от 100 до 200 человек, из которых иных обсемьяня отправить в Америку, а другим доставить из Уналашки женщин, где их числом вдвое мужского пола. Столь малое количество не остановит никаких казенных заведений и в то же время преступникам будет милостию; 2-е, обратить сюда пьяниц здоровых, мастеровых и в работу годных, соглашая помещиков отдавать их в компанию на добровольных с нею условиях, для обоих сторон выгодных. Я думаю, что многие, имея в домах своих пьяниц в совершенную тягость, крайне довольны будут, буде компания за каждого из них до ревизии от 25 до 50 рублей оброку погодно платить обяжется, но нужно поставить сие фактом, чтоб помещики никогда не требовали возвращения их. Одна Москва снабдит сей край людьми и все еще половины тунеядцев не лишится. 3-е, исходатайствовать у Государя в закон, чтоб всех умышленно обанкротившихся купцов по изобличении в преступлении их посылал на поселение в Америке с получением от компании определенных заработком кредиторам их денег. Страх сего закона удержит людей от бесчестных деяний, ибо не будет уже им в виду возможности избегнуть так называемых партикуляром наказания и общее доверие к торговле чрез то более охранено будет. Словом, все таковые преступники и порочные люди здесь поневоле и исправятся и будут приносить пользу».

После Калифорнии, правда, его мнение насчет ссыльных (каторжников) изменилось: он стал сомневаться в том, что колонии могут быть обеспечены их трудом.

За лето, проведенное в Новоархангельске, Резанов написал развернутые инструкции Баранову о необходимых реформах, которые необходимо провести. Однако прогрессивным идеям этого человека не суждено было сбыться. Но если бы все произошло так, как он планировал, то история Русской Америки, а может быть, и всей России, развивалась бы по-другому.

Резанов покидал Ситку с верой в то, что ему удалось облегчить судьбу поселенцев и коренных народов. Я думаю, он был очень рад тому, что ему удалось достичь. «Я вижу, как моя счастливая жизнь помогает многим людям стать счастливыми, и то, что я работаю ради их благополучия, – писал Резанов в своем последнем письме Баранову. – Я видел, как одна написанная мной строчка может изменить их жизнь к лучшему, и от этой мысли я испытываю такое удовольствие, которое я не думал, что могу испытать, и все это говорит мне, что я не зря живу в этом мире»10.

Баранов принял «секретные указания» камергера с глубочайшим почтением и… проигнорировал их, как и все предыдущие и последующие инструкции, продолжая управлять, как и раньше.

20. Смерть

Я не думаю, чтоб Ваше Императорское Величество вменило мне в преступление, когда <…> выстроя суда пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матмае селеник их, вытеснить их из Сахалина и раснести по берегам страх.

Из донесения Николая Резанова государю императору от 18 июля 1805 г.1

Покойника – да не будет благословенно его имя – Резанова можно назвать самым большим негодяем, который появился в этом мире!

Георг Лангсдорф – Хорнеру, февраль 1808 г.2

Д’Вульф и Лангсдорф хотели как можно быстрее плыть в Охотск. Д’Вульфу надо было получить деньги по расписке Резанова, а Лангсдорф был обижен тем, что по приказу Резанова выбросили его драгоценную коллекцию, собранную за время плавания. «Я уже достаточно времени провел в Ситке, устал питаться рыбой, моллюсками и тюленями и решил, что с первым кораблем уеду в Европу», – писал Лангсдорф в дневнике. На Резанова он был зол. «Такой невежда, как Резанов, ничего не понимает и не любит науку, и он совершенно не помог моей работе, – жалуется ученый Крузенштерну. – Все, что мы пережили в Бразилии, Южных морях и на Камчатке, просто ничто по сравнению с событиями и сценами, свидетелем которых я был. Ох, как часто я вспоминал ваш добрый совет [о том, что не стоит ехать с Резановым]!»3

Однако выбраться из Новоархангельска оказалось не так-то просто. Бриг «Мария» еще предыдущей осенью вытащили на берег и использовали в качестве барака. Судно было построено из рук вон плохо, поэтому пришлось его частично разобрать, чтобы, если бог даст, со временем починить. Другой корабль под названием «Авось» еще не достроили. До окончания строительства Резанов решил оставить «Юнону» в гавани Новоархангельска. В поселении оставалось только одно судно – сделанный на Кадьяке «Ростислав», совсем небольшое, длиной тринадцать метров, и Резанов решил плыть на нем. Почему нет? До материковой России было три тысячи километров, но при благоприятном стечении обстоятельств такие суденышки могли пройти и большее расстояние. Управление кораблем было доверено Д’Вульфу, его первым помощником стал Эдвард Паркер (он же цирюльник, портной и скрипач). Команда состояла из трех кадьякских алеутов и одного русского. «Я несказанно рад тому, что первого июля покинул эту страшную дыру Ситку, – писал Лангсдорф. – Весь прошлый год я провел среди живых мертвецов и в компании мошенника Резанова»4. И здесь нужно уточнить, что «мошенника Резанова» на борту не было.

По мнению господина камергера, перед возвращением в Петербург у него оставалось одно важное дело: ему надо было наказать Японию за то, что она так высокомерно отнеслась к России и ее послу, то бишь к нему самому. Он так много страдал в Нагасаки, что должен был за это отомстить.

Судя по всему, сразу после провала миссии в Нагасаки Резанов стал вынашивать планы мести японцам. В июле 1805 года он написал императору письмо с сообщением о том, что собирается объявить Японии войну:

«Усиля американские заведения и выстроя суда, можем и японцев принудить к открытию торга, народ которого весьма сильно желает у нас. Я не думаю, чтобы Ваше Императорское Величество вменили мне в преступление, когда имея теперь достойных сотрудников, каковы гг. Хвостов и Давыдов, и, помощию которых выстроив суда, пущусь на будущий год к берегам японским разорить на Матсмае [Хоккайдо] селение их, вытеснить их из Сахалина и разнести по берегам страх, дабы, отняв между тем рыбные промыслы и лиша до 200 000 человек пропитания, тем скорее принудить их к открытию с нами торга, которому они обязаны будут. А между тем слышал я, что они и на Урупе осмелились уже учредить факторию. Воля Ваша, Всемилостивейший Государь, со мною, накажите меня как преступника, что не сождав повеления, приступаю я к делу; но меня еще более совесть упрекать будет, ежели пропущу я понапрасну время и не пожертвую собою славе Твоей, а особливо когда вижу, что могу споспешествовать исполнению великих Вашего Императорского Величества намерений»5.

К этому письму Резанов приложил тщательно продуманный план ведения военной кампании. Согласно его плану, надо основать русскую колонию на Сахалине, построить там форт для гарнизона и артиллерии. Корабли компании будут нападать на мелкие японские суда. Правда, спустя полгода в письме Резанова директорам РАК от 15 февраля 1806 года прозвучат уже совсем другие слова, куда более миролюбивые: «Курильцы сказывали <…> что в 1797 году какое-то европейское трехмачтовое судно делало ей [Курильской гряде] описание, но войти не отважилось, а приезжали начальники в боте и занимались съемкою. Я полагаю, что Батавская Ост-Индская Компания, имея по открытиям своим некоторое право на Сахалин и Курильские южные острова, известясь тогда о предпринимаемой Россиею с японцами торговле по экспедиции Лаксмановой, послала судно для отыскания удобной гавани и что французская революция удержала, может быть, ее от исполнения дальних предприятий. Иному судну быть неоткуда и может быть уверену, что буде не предускорим мы, то батавцы несомненно будут нам некогда близкими к Камчатке соседями. Пора кажется и нам хоть столько приосаниться, чтоб по малой мере под носом у нас без спросу не шарили. <…> Жаль, буде пропустит Россия нынешнюю и столь выгодную для нее эпоху и даст какой-нибудь державе водворением ее в местах сих пресечь пути к обширной и наивыгоднейшей для нее торговли. Не дай Боже, чтоб нас предупредили в них силами, и для того нужно, не упущая времени, расположить план сей и к исполнению приступить со всею деятельностью»6.

Однако непосредственно перед отплытием в Калифорнию Резанов направил письму сёгуну с информацией о том, что Российская империя считает все земли, находящиеся севернее острова Хоккайдо, частью своей территории и что все японские поселения на этих территориях будут уничтожены^7.

За всю свою жизнь Резанов пускался во много авантюрных предприятий. Как показало время, «объявление войны» Японии оказалось совершенно безуспешным предприятием. Никакие рейды на японские деревни не могли заставить японское правительство начать торговлю с русскими, но главное – император не предоставлял Резанову никаких полномочий для объявления войны с Японией. Но… ответ из Петербурга так и не пришел, и Резанов стал готовиться к военным действиям. Баранову было велено построить огороженные частоколом места, где будут содержать японских пленных (несмотря на увлечение идеями Адама Смита, Резанов планировал отправлять японцев в Русскую Америку в качестве рабов).

Двадцать четвертого июня военная экспедиция в составе двух кораблей: «Юноны» под командованием Николая Хвостова и «Авось» под командованием Гавриила Давыдова взяли курс на Сахалин. Бравым морякам было предписано плыть к Южному Сахалину, зайти в залив Анива и уничтожить находящиеся там японские суда. Резанов был на «Юноне» И тут случилось неожиданное – камергер… передумал. Или испугался? Он попросил Хвостова доставить его в Охотск, а Давыдову было приказано следовать в бухту Анива и ждать «Юнону» там.

Находясь на «Юноне», Резанов пишет многословные инструкции о том, как должна проходит военная операция. Да, уничтожить японские корабли, да, брать в плен всех способных к труду, а неспособным разрешить перебраться в княжество Мацумаэ, но предупредив, «чтоб никогда они Сахалина как российского владения посещать иначе не отваживались, как приезжая для торга». Курильцев, или айнов, живших на Сахалине, следовало «обласкать»: одарить их мануфактурой и прочими товарами, а старейшинам вручить медали и всем обещать защиту русского императора^8. Хвостов должен был взять «реликвии язычников» из храмов для того, чтобы пленные японцы могли молиться. «Если японцы будут иметь возможность молиться, они в меньшей степени будут возражать против своего переселения и осядут в поселениях и городах, что привлечет в них свежий приток японцев». Потом Резанов взял у Хвостова клятву о том, что он никому не расскажет о целях экспедиции.

«Юнона» благополучно достигает Охотска, Резанов высаживается на берег и… 24 сентября, уже выехав в Петербург, камергер отправляет Хвостову письмо, в котором говорится, что следовать в Аниву не имеет смысла, так как путина прошла и японцы могли перебраться на зимовку на Хоккайдо: «Посему я считаю, что не стоит выполнять предыдущий приказ и плыть в Америку»9. Хвостов не понимает, что от него требуется, и снова поворачивает «Юнону» к Охотску, но Резанова там уже не было.

Таким образом, Хвостов оказался в ситуации, когда ему самому пришлось решать, как поступить. Можно высказать предположение о том, что Резанов просто снял с себя ответственность за предпринятые действия, но оставил лазейку, позволяющую ему взять лавры победителя в случае, если экспедиция все-таки состоится и будет успешной.

Увы, из этих противоречивых указаний Хвостов сделал вывод о том, что он все же должен отправиться в военный поход. «Хвостов оказался в сложной ситуации из-за противоречивости полученных им указаний, – писал вице-адмирал Александр Шишков в предисловии к опубликованным в 1810 году дневникам Давыдова. – Он понимал, что не мог отказаться от проведения военной экспедиции, о которой Резанов уже писал императору… [и, считая, что] Резанов не отменил экспедицию, а просто перенес на более позднее время, принял решение отплыть к берегам Сахалина»10.

Артиллерия на борту «Юноны» и «Авось» в щепки разносила рыболовные суденышки японцев и рыбацкие поселения. Были сожжены склады, захвачено большое количество рыбы, проса и соли, нескольких японцев взяли в плен. Хвостов и Давыдов были очень довольны своими успехами, но, как только они с триумфом прибыли в Охотск, их схватили и бросили в тюрьму – за ведение необъявленной войны. В тюрьме они могли бы просидеть очень долго, потому что комендантом города был личный враг Хвостова капитан Иван Бухарин, однако сочувствовавшие Хвостову жители города помогли им совершить побег. Не имея ни копейки, Хвостов и Давыдов поехали в Иркутск, где направили прошения губернатору Сибири и в военно-морское ведомство в Петербурге. «Мы не знали, какими полномочиями был наделен Его Превосходительство камергер и не имели права об этом спрашивать», – писал Хвостов в петиции адмиралу Чичагову. Все обвинения с Хвостова и Давыдова сняли лишь в 1809 году.

Последствия личной вендетты Резанова ощутил на себе и командир Второй русской кругосветной экспедиции Василий Головнин. Прибыв в 1811 году на императорском шлюпе «Диана» на остров Кунашир, входящий в состав Курильских островов, капитан получил приглашение выпить чаю в японской крепости. И тут случилось неожиданное. Когда Головнин и сопровождающие его офицеры встали, чтобы уйти, «начальник, говоривший дотоле тихо и приятно, вдруг переменил тон, стал говорить громко и с жаром, упоминая часто Резаното (Резанов), Николай Сандрееч (Николай Александрович Хвостов), и брался несколько раз за саблю. Таким образом, сказал он длинную речь. Из всей же оной побледневший Алексей (переводчик. – О. М.) пересказал нам только следующее: «Начальник говорит, что если хотя одного из нас он выпустит из крепости, то ему самому брюхо разрежут»11. В итоге Головнин, два русских офицера и четыре матроса просидели в японской тюрьме два года, до тех пор пока Головнину не удалось убедить японцев в том, что Хвостов и Давыдов вовсе не действовали по указанию российского императора. «Резанов своими действиями сильно навредил и себе, и Российско-Американской компании», – писал Головнин, который, по совершенно понятным причинам, не был страстным поклонником Резанова.

Так бесславно закончилась первая попытка России установить дипломатические отношения с Японией. Следующую попытку сделали лишь через пару десятков лет. На самом деле Россия и Япония все еще находятся в состоянии войны. В последние дни Второй мировой войны советские войска захватили южные Курильские острова (те самые, которые Резанов хотел присоединить к Российской империи в 1806 году), в результате чего японцы так и не подписали соглашение о мире с СССР.

Самому Резанову не суждено было узнать, каких дров он наломал и какие плачевные последствия имели его противоречивые указания. В то время, когда Хвостов плыл в шлюпке к берегу в Охотске, Резанов пересекал горы Станового хребта. Одному из своих друзей он писал, что скакал галопом, не слезая с седла ни днем, ни ночью. На самом деле как особо важная персона тех времен он путешествовал со своим личным слугой, четырьмя охранявшими его казаками, якутами-проводниками, а также с грузом необходимых в дороге вещей и продуктов. Целый обоз! Тем не менее камергер наверняка ехал так быстро, как только мог.

«Стояла поздняя осень, и мне пришлось переходить вброд еще не замерзшие реки. Днем в седле мне было тепло, но ночами в снегу я очень мерз, заболел и однажды 7 октября упал с лошади и пробыл без сознания двадцать четыре часа. Меня положили в якутскую юрту поблизости реки Алдан, там я пришел в себя и вынужден был подождать того, как река покроется льдом. После того как лед сковал реку, я 23 октября помчался дальше, но тут болезнь вернулась. Я боролся со смертью, и вот только второй день, как я снова на ногах. Сейчас жду снега, чтобы двигаться дальше, уже без остановок»12.

Резанова, у которого была высокая температура, везде чествовали, как героя. «Приехав в Якутск, видел я благодарность сотчичей моих, весь город за рекою встретил меня, и наперерыв угощали. Здесь, в Иркутске, еще более видел ласки их, меня задавили поздравлениями. Я из благодарности, хотя без удовольствия, но таскался всюду, и из той же благодарности дал я и городу в доме училища на 300 человек обед, бал и ужин, который мне 2 т. руб. стоил», – пишет Резанов Булдакову в своем последнем письме. Празднество, устроенное в честь Резанова, долго не могли забыть местные жители. Иркутский купец Иван Калашников писал, что «завтрак и танцы начались в одиннадцать, и продолжались торжества до раннего утра следующего дня»13.

Впрочем, трехмесячное пребывание камергера в Иркутске состояло не только из развлечений. В городе Резанов узнал, что «Надежда» и «Нева» вернулись в Петербург, где были встречены с великим ликованием: после поражения под Аустерлицем в предыдущем году империи нужны были хорошие новости и новые герои. Не обошлось и без накладок: Крузенштерн приказал Лисянскому дождаться «Надежды» в море, но Лисянский не стал этого делать и прибыл в Кронштадт 6 августа, за неделю до «Невы». Узнал Резанов и о том, что государь щедро наградил участников экспедиции. Тут и развеялись сомнения в том, кто же на самом деле был руководителем экспедиции. Указ о награждении Крузенштерна орденом Святого Владимира 3-й степени начинался словами: «Нашей волей было доверено руководство экспедиции…» Эта новость, вероятно, была для Резанова большим ударом, но в письме Булдакову он благородно пишет: «Все получили награды, и один только я ничего не желаю потому, что не о том мыслю и ничего не удобен чувствовать. <…> Славный урок! Он меня, как кремень, ко всему обил, я сделался равнодушен <…> Я увидел, что одна счастливая жизнь моя ведет уже целые народы к счастью их, что могу на них разливать себя. Испытал, что одна строка, мною подписанная, облегчает судьбы их и доставляет мне такое удовольствие, какого никогда я себе вообразить не мог. А все это вообще говорит мне, что и я в мире не безделка, и нечувствительно возродило во мне гордость духа. Но гордость ту, чтоб в самом себе находить награды, а не от Монарха получать их».

Можно предположить (хотя это догадка, не подтвержденная записями в книге почтовых отправлений компании, которая велась очень аккуратно), что до Резанова дошли наконец письма Румянцева, в которых тот категорически запрещал развязывать против Японии военные действия (Румянцева Резанов поставил в известность о своих планах одновременно с государем). Вне всякого сомнения, Резанову читать это было неприятно и больно. И наверняка он страдал бы еще сильнее, если бы знал, что Хвостов вступил на тропу войны.

Наталья Шелихова в то время жила вместе со своей дочерью Авдотьей в доме Булдакова в Петербурге. Ранее она написала зятю, что он сильно испортил свою репутацию истеричным письмом с Камчатки, в котором рассказывал о том, что собирается начать войну против Японии. «Матушка пеняет, – откликается Резанов, – что я причиною, что граф на меня в неудовольствии, но что обещает столько же быть ко мне благосклонным, как прежде, и что всякого мне добра желает. Сожалею, что старушка огорчается, жалею, что граф не снизошел моей слабости. Но я не виню графа, потому что нет ему пользы вредить мне, впрочем, слава богу, все кончилось».

Резанов чувствовал себя все хуже и хуже. Судя по симптомам, он заболел воспалением легких. Регулярно, два раза в день, его навещал губернатор Иркутска Иван Пиль, но помочь он был не в силах. Скорее всего Резанов понимал, что умирает («Письмо матушки и детей, сегодня же с курьером полученное, растравило все раны мои, они ждут меня к новому году, но не знают, что, может быть, и век не увижусь»), и все же в начале февраля он собрался с силами и снова двинулся в путь.

В дороге, против обыкновения, он не написал ни одного письма, и цитируемое письмо Булдакову от 24–26 января 1807 года стало последним в его жизни. В этом письме очень много грамматических ошибок (вероятно, Резанов надиктовал его секретарю), но разве дело в этом? Оно вышло очень сердечным. Он вспоминает свою усопшую супругу Анну: «Сегодня день свадьбы моей, живо смотрю я на картину прежнего счастья моего, смотрю на все и плачу. Ты прольешь тоже слезу здесь, что делать, друг мой, пролей ее, отдай приятную эту дань ей; она тебя любила искренне, ты ее тоже. Я увижу ее прежде тебя, скажу ей. Силы мои меня оставляют. Я день ото дня хуже и слабее. Не знаю, могу ли дотащиться до вас. Разочтусь с собою со временем, и буде нет, но не могу умирать на дороге и возьму лучше здесь место, в Знаменском, близ отца ее».

Резанов очень переживал о судьбе своих детей и был рад тому, что Румянцев взял их под свое покровительство: «Матушка описывает, что граф Н. П. [Николай Петрович Румянцев] столько к ней милостив, что посылает наведываться о сиротах моих; у меня текут опять слезы, и благодарность извлекла их».

Первого марта кортеж камергера подъехал к Красноярску, торговому городу на реке Енисей. Резанов был без сознания. Казаки вынули его из кибитки и внесли в дом купца Родюкова. В тот же день Резанов умер.

Слава, к которой Резанов так долго стремился, пришла к нему после смерти. По словам одного местного жителя, который вел дневник, тело Резанова положили в холодную комнату, и две недели «живописцы снимали с него портреты для отправки в Петербург»14.

Резанова похоронили на кладбище при церкви Вознесения. В 1807 году Гавриил Державин написал оду, посвященную усопшему камергеру и своему протеже. Это трогательное стихотворение можно назвать одним из лучших произведений старого поэта-царедворца. Обидно только, что все, что в нем сказано, очень далеко от правды.

Резанов! Славы сей бессмертной

Причастным кто не хочет быть?

А бодрость, смелость, дух бесстрашный

Чего не в силах покорить?

Пусть там валы стремятся льдисты,

Дымятся горы каменисты

И пышет яростный Эол;

Но Росс в тебе образованный

Измерит океан пространный,

Украсит Александров трон^15.

Эпилоги

Русская Америка

На утесе над берегом Тихого океана, в непосредственной близости от хайвея 1, стоит крепость, окруженная деревянным частоколом. Площадь крепости составляет приблизительно двести квадратных метров. По углам высятся деревянные башни, на которых стоят русские пушки. В крепости есть православная церковь, а поблизости расположено кладбище, где стоит почти триста деревянных крестов. Дома в крепости такие, как строили в Сибири, где очень холодные зимы, и есть даже колодезь-журавль.

Форт-Росс расположен в ста пяти километрах севернее Сан-Франциско, и с 1812 по 1841 год он был самой южной точкой Русской Америки. В 1974 году департамент парков штата Калифорнии создал здесь исторический парк. Единственным сохранившимся до наших дней подлинным зданием является дом коменданта Александра Ротчева, построенный приблизительно в 1836 году. Всё остальное, включая арсенал и церковь, – реконструкция. В музее можно увидеть мушкеты, ловушки для зверей, инструменты и мебель той эпохи. Летом в Форт-Росс ежегодно приезжают тысячи калифорнийских школьников. Они носят одежду русских поселенцев: мальчики ходят в меховых шапках и тулупах из зайца, а девочки – в ситцевых передниках и косынках на головах. Днем мальчищки маршируют с мушкетами под звуки команды «Лево! Лево!» и стреляют холостыми из старых пушек, а их подружки подметают вениками пол и варят борщи на огне костров. Из православной церкви в Сан-Франциско приезжает священник, на службы в храм созывают ударами в колокол, отлитый в Петербурге. Жизнь продолжается.

Для Русской Америки смерть Резанова стала большой потерей. И она была некстати, если уместно так сказать. В декабре 1808 года Наполеон захватил Мадрид и сверг Карла IV. Испанские колонии фактически остались без защиты – идеальное время для захвата земель Российско-Американской компанией. Однако в тот год Александра I совершенно не волновала судьба осиротевших испанских колоний, все его внимание было сосредоточено на том, чтобы заключить мир с Наполеоном. Будь Резанов жив, ему бы, возможно, удалось уговорить государя воспользоваться случаем и захватить испанские владения в Америке. Ну, хотя бы часть.

Впрочем, не будем утверждать, что дело Резанова полностью исчезло вместе с ним. Через некоторое время РАК начала создавать новые поселения. В 1812 году заместитель Баранова Иван Кусков основал поселение Форт-Росс в 30 километрах к северу от залива Румянцева (в настоящее время залив Бодега), в графстве Сонома. И это, пожалуй, было образцово-показательное поселение, как и положено, окруженное частоколом, с домами для русских поселенцев и бараками для алеутов. Кусков и преемник Баранова капитан морского флота Леонтий (Людвиг) Гагемейстер были хорошими управленцами, и они договорились с индейцами о приобретении земли вдоль реки, которая сейчас называется Рашен-ривер. Тем не менее само место, на котором был построен Форт-Росс, выбрали неудачно, потому что ближайшая глубоководная бухта находилась в нескольких километрах к югу. Популяция калана вдоль побережья постепенно уменьшалась, а пшеница, которую высаживали для обеспечения продовольствием поселений на Аляске, не давала больших урожаев из-за болезней и саранчи.

Форт-Росс так и не стал процветающим русским поселением, о котором мечтал Резанов, и в 1842 году его продали мексиканскому гражданину швейцарского происхождения Джону Саттеру. Продали, как выяснилось, зря. Через семь лет после этого на другой территории Саттера, в Sutter’s Mill («Мельница Саттера»), чуть выше по течению Рашен-ривер, обнаружили крупнейшую золотую жилу. В 1849 году началась золотая лихорадка, появились деньги, и район начал развиваться.

Русской колонией, которая просуществовала меньше всех остальных, оказалось поселение на Гавайях. Эта колония появилась благодаря довольно странному персонажу, нанятому РАК, – Георгу Антону Шефферу, уроженцу Франконии (в настоящее время федеральная земля Бавария). Шеффер поступил на русскую службу в 1811 году. В 1812-м он попытался заинтересовать командование русской армии использованием воздушных шаров^1, а когда ему это не удалось, нанялся доктором на корабль «Суворов», принадлежавший Российско-Американской компании; на этом корабле в 1813–1816 годах совершил третье кругосветное плавание адмирал Михаил Петрович Лазарев. «Суворов» вез груз в американские колонии; и в Новоархангельске, по одной версии, Шеффер, конфликтовавший с капитаном, был оставлен на берегу, а по другой (его собственной), он уволился сам^2. Баранов, всегда испытывавший недостаток кадров, с удовольствием нанял немецкого авантюриста.

Сам Баранов еще в 1808 году рассматривал Гавайи в качестве потенциальной базы для ремонта судов и во всех отношениях удобного места, из которого можно вывозить продукты, но у него не было ни денег, ни людей, ни кораблей для осуществления этого плана. В 1815 году принадлежавший компании корабль «Беринг» сел на мель вблизи гавайского острова Кауаи, и его груз захватил вождь острова по имени Каумуалии. Баранов отправил Шеффера на Кауаи с приказом получить компенсацию за «украденное», а также чтобы тот добился от гавайцев торговых концессий. Но у Шеффера планы были более грандиозные. Подойдя к Гавайям на двух кораблях компании в 1816 году, он решил заставить короля Камехамеху передать русским участок земли для строительства крепости.

Камехамеха на это не пошел, но Каумуалии, упомянутый вождь острова Кауаи, согласился. Двадцать первого мая 1816 года над домом вождя был поднят флаг Российско-Американской компании. Каумуалии в тот незабываемый день был одет в форму русского морского офицера, которую одолжил ему лейтенант Яков Подушкин, служивший на корабле «Открытие». Вождь отправил русским триста человек для строительства Елизаветинской крепости. План крепости в виде звезды нарисовал сам доктор Шеффер. Наподобие зловещего гипнотизера Свенгали[78], доктор Шеффер подчинил своей воле вождя и его жену, и Каумуалии приказал своей армии из 500 человек захватить для русских соседние острова Оаху, Ланий, Мауи и Молокай. Чтобы все оформить «по закону», Шеффер заставил вождя подписать договор, дающий русским право строить на этих островах крепости. Решив, что он добился грандиозных успехов, доктор немедленно направил письма Баранову и в Петербург – просил отправить на Гавайи военную экспедицию. Начались работы по строительству еще двух крепостей: форта «Александр» и форта «Барклай». Более того, Шеффер начал давать немецкие и русские названия местным географическим объектам – например, переименовал долину реки Ханалеи в Шефферталь.

Но на самом деле радость этого сверхпредприимчивого человека была преждевременной (и неуместной). Как выяснилось, Каумуалии нужна была поддержка русских для войны с Камехамехой, и он просто использовал Шеффера и русских в своих целях. Следующим летом на еще недостроенные крепости напали американские купцы, поддержавшие короля Гавайев. Шеффер бежал с островов на американском бриге. А извиняться перед Камехамехой за то, что Шеффер превысил свои полномочия (как превысил их Резанов, приказав Хвостову и Давыдову разорять японские берега), пришлось Отто Коцебу. В 1817 году РАК уволила Шеффера, а император запретил компании создавать поселения на Гавайях^3.

Неутомимый доктор Шеффер переехал в Бразилию, где сделал неплохую карьеру^4. В Бразилии он наверняка встречался с русским послом в этой стране – Георгом Лангсдорфом, о судьбе которого мы поговорим чуть позже.

Царское правительство могло бы смотреть сквозь пальцы на скандалы, связанные в Российско-Американской компанией, приноси она больше денег. Однако Резанов оказался совершенно прав, предупреждая в 1806 году Румянцева о том, что компания, занимаясь только пушниной, может обанкротиться, так как популяции пушных зверей катастрофически уменьшаются. Самым доходным годом за всю историю компании стал 1802-й, после этого меха становилось всё меньше, а расходы на строительство и обслуживание кораблей, а также затраты на поддержание поселений – всё больше. К 1818 году практически все руководящие сотрудники компании были российскими военно-морскими офицерами, РАК перестала быть независимой компанией и фактически превратилась в государственную.

Александр Баранов в 1818 году вышел на пенсию. Вернее, он трижды просил найти ему замену на посту правителя поселений, и только в 1818 году замену нашли – Людвига Гагемейстера. Баранову перевалило за семьдесят, он очень устал и мечтал уехать в Россию. Возможно, ему хотелось быть поближе к своему сыну-креолу, который учился в Петербурге в Морском кадетском корпусе. Попрощаться со своим старым врагом Барановым, появление которого в Ситке так сильно изменило судьбу тлинкитов^5, пришел вождь Катлиан. Но, увы, Баранову не суждено было увидеть материковую Россию. Он заболел и умер на борту корабля «Кутузов», когда тот находился в Зондском проливе, разделяющем острова Суматра и Ява. Похоронили старика в водах Тихого океана, того самого океана, который он так хотел превратить во «внутреннее море» России.

Российско-Американская компания окончательно потеряла свою независимость от государства после восстания декабристов, которые вышли 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь с требованиями реформ. Большинство декабристов были офицерами, молодыми аристократами. Они надеялись, что на трон взойдет не Николай, а его более либеральный брат Константин, и можно будет ввести Конституцию. Несколько человек из числа декабристов были связаны с РАК. Например, поэт Кондратий Рылеев, который за участие в заговоре был повешен^6. В 1824–1825 годах Рылеев был «правителем дел канцелярии» – так называлась его должность в Российско-Американской компании. Работал он в головном офисе РАК на Мойке и там же снимал квартиру. После окончания рабочего дня на Мойке часто проходили собрания декабристов, и очень может быть, в зале заседаний совета директоров, где висел портрет Резанова. Рылеев был арестован в ночь на 15 декабря. Во время допросов Николай I спросил его, где тот работает, на что получил ответ: «В Российско-Американской компании». «Хорошую же ты там собрал компанию», – фыркнул царь.

Связь некоторых декабристов с Российско-Американской компаний была не случайной^7. Многие декабристы стали задумываться об изменении политической системы России после выездов за границу. Русские офицеры во время Наполеоновских войн прошли всю Европу, и пребывание за границей не могло не навести на мысли об отсталости феодальной России с ее крепостным правом и абсолютной монархией. Морские офицеры, плавая по делам РАК в разные страны, также набирались и опыта, и впечатлений. На работу в компанию стремились устроиться амбициозные молодые люди, которым хотелось увидеть мир. Многие из них возвращались в Россию с идеями, подобными тем, которые были у Резанова в конце жизни, а именно о необходимости создания поселений, где будут трудиться свободные люди, но не крепостные. Размышляя о том, как можно улучшить жизнь в колониях, многие неизбежно приходили к выводу о том, что проводить реформы надо в масштабах всей империи.

Восстание декабристов стало переломным моментом не только в истории России, но и Российско-Американской компании. В 1821 году, после долгой гражданской войны, Мексика получила независимость от Испании. В 1827 году правительство Мексики предложило России признать территориальные требования РАК в Калифорнии в обмен на установление дипломатических отношений между двумя странами. Правителем Русской Америки в то время был Петр Егорович Чистяков (утвержден в должности в 1827 году), который поддерживал эту инициативу. Но к тому времени император Николай I, снискавший славу самого реакционного монарха Европы, уже сильно недолюбливал РАК и не хотел признавать республиканцев Мексики, которые свергли власть испанской короны. Именно тогда мечта Резанова о том, что Россия может получить кусочек Калифорнии (и вполне возможно, те территории, на которых позже найдут золото), была похоронена окончательно и бесповоротно. Будь Резанов жив, он бы, вероятно, приложил все силы, чтобы уговорить царя изменить свое мнение.

После смерти Резанова положение дел в Русской Америке становились все хуже и хуже. Доходы компании падали, коррупция цвела махровым цветом, а управление не отличалось ни гибкостью, ни эффективностью. К началу Крымской войны 1853–1856 годов стало очевидно, что российский флот не в состоянии защитить не только русские территории на Аляске, но и материковое побережье России на берегах Тихого океана. Английские корабли обстреляли Петропавловский Порт (бывшую Петропавловскую Гавань), но не смогли взять город. Британия сделала своей колонией остров Ванкувера (в 1849 году) и Британскую Колумбию (в 1858 году). Военные суда Британии спокойно проплывали мимо Новоархангельска, чтобы подойти к берегам Америки. В конце концов, император Александр II решил, что в случае войны с Британией Россия неизбежно потеряет все свои американские владения, и в 1859 году через своего посла в Лондоне предложил премьер-министру лорду Генри Джону Палмерстону купить русские территории в Америке. Но в Британии решили, что им вполне хватит бескрайней и пока еще неосвоенной Канады, и отказались.

Такое же предложение было сделано США, но в то время в Штатах начиналась гражданская война, и американцам было не до новых территориальных приобретений.

В марте 1867 года посланнику России в США Эдуарду фон Стёклю[79] удалось начать переговоры по вопросу о судьбе Русской Америки с государственным секретарем Уильямом Сьюардом. Покуривая сигары, они провели за переговорами всю ночь. Существует картина, на которой Стёкль стоит перед огромным глобусом. В 4 часа утра 18 (30) марта 1867 года было подписано соглашение (Вашингтонский договор) о продаже Аляски и прилегающих островов за 7,2 млн долларов, то есть по два цента за акр земли^8. Александр II официально утвердил договор в начале мая, а президент США Эндрю Джонсон подписал его в конце того же месяца. Обмен ратификационными грамотами состоялся 20 июня в Вашингтоне. Чек на всю сумму выписали в вашингтонском отделении банка Riggs Bank 1 августа 1868 года.

Что стало с жителями Русской Америки? Коренное население (индейцы) попало под юрисдикцию США, а русские должны были вернуться домой, на это им отводилось три года.

Церемония передачи колоний состоялась 18 октября 1867 года на Ситке, в том самом месте, где раньше была деревня тлинкитов. Последние минуты русской власти были такими же неорганизованными, как и многое из того, что происходило тут раньше, за все предыдущие восемьдесят лет. «Когда стали спускать флаг с [русским двуглавым] орлом, он застрял, обо что-то зацепившись, и дальше уже не шел», – писал свидетель этих событий кузнец-финн Томас Аллюнд. – Русскому солдату приказали взобраться на флагшток, чтобы распутать полотнище, но казалось, что этот флаг был заговоренный. Руки солдата скользили, и он не мог забраться наверх. Потом подошел другой солдат и тоже попробовал, и только третьему удалось взобраться на флагшток и снять флаг. Заиграла музыка, послышались выстрелы береговой батареи. Потом подняли американский флаг, и с американских кораблей раздались выстрелы салюта, по количеству равные выстрелам, произведенным русскими»9.

Такая церемония теперь проводится ежегодно в День Аляски (18 октября). Это трогательное, я бы даже сказал, немного местечковое мероприятие с привкусом русского прошлого, очень типичное для Америки, которая любит парады. Мимо церкви Св. Михаила медленно следуют пожарные машины из пожарной части Ситки, полицейские на джипах, национальные гвардейцы на «хаммерах», а замыкают парад школьники и военный оркестр, играющий патриотическую американскую музыку. Толпы людей стоят на Кэстел-Хилл, там, где раньше был дом Баранова с протекающей крышей и стояли пушки с выбитыми на них двуглавыми орлами. Люди в темно-синей военной форме армии северян изображают американцев, которым перешла колония. Русских колонистов представляет небольшая группка в тельняшках и заячьих шапках. Во главе этой группки огромный бородатый человек в ярко-красном кафтане, представляющий колониальные власти в лице капитана Алексея Песчурова, был здесь такой когда-то. Раздается барабанная дробь. Опускают флаг Российско-Американской компании и поднимают полосатый американский. Национальные гвардейцы стреляют в воздух. Настоятель церкви Св. Михаила, потомок русских эмигрантов, рожденный в Венесуэле, читает молитву на английском. Бывший губернатор Аляски Сара Пэйлин, одетая в яркую куртку North Face с капюшоном, произносит несколько патриотических слов в микрофон. Оркестр начинает играть американский гимн Star-Spangled Banner («Знамя, усыпанное звездами»), все встают по стойке «смирно», приложив ладонь к сердцу.

Как показало время, русские расстались с Аляской слишком рано. В 1897 году на реке Юкон было найдено золото, но заработали на этом не русские, а уже американцы. Оказывается, Резанов во многом был прав. Он говорил об огромном потенциале и богатстве этого края (как Аляски, так и Калифорнии), но он опасался, что Россия не сможет справиться со всеми сложностями, с которыми и так сталкивалась в Новом Свете.

Друзья и враги

Для большинства офицеров «Надежды» и «Невы» участие в Первом русском кругосветном плавании стало началом блестящей карьеры. «У нас на корабле столько пишущих людей, и после нашего возвращения выйдет столько мемуаров, что как было все на самом деле, будет очень сложно понять»10, – писал Левенштерн. И он оказался прав: мемуары самого Левенштерна, Лангсдорфа, Лисянского, Крузенштерна и Тилесиуса стали бестселлерами. Конечно же в них есть разночтения, потому что каждый писал со своей точки зрения. И все эти люди прославились как исследователи новых земель, ученые и этнографы^11.

В 1812 году Лангсдорф, как и хотел, получил назначение на пост генерального консула в Рио-де-Жанейро. В Бразилии он с энтузиазмом посвящал все свое свободное время, которого у него было в достатке, изучению флоры и фауны и организации экспедиций в глубь страны. Там ему никто не мешал собирать коллекции, которые позднее украсили многие музеи.

Левенштерн утверждал, что «Резанов только все еще больше запутает, будет писать неправды, присваивать себе чужие подвиги и достижения. Будет так много написано, придумано и выдумано, что, когда Крузенштерн сам напишет свои мемуары о путешествии, люди начнут сомневаться в том, говорит он правду или лжет»12. Но вот тут-то он оказался не совсем прав: записи Резанова о кругосветном путешествии («Первое путешествие россиян около света, описанное Н. Резановым (от Кронштадта до Бразилии)»), публиковавшиеся в журнале «Отечественные записки» в 1822–1824 годах, очень точны и продуманы, в них вы не найдете нападок на членов экспедиции^13.

Занятно, что из всех участников кругосветного плавания, пожалуй, самым известным при жизни стал Федор Толстой. Несмотря на то что он много пил, любил прихвастнуть, вызывал людей на дуэли, был заядлым картежником и вдобавок ко всему женился на цыганке (а может, именно благодаря тому), он был очень известным светским человеком^14. В обществе у него было прозвище Американец, хотя он доплыл только до Гавайев, которые тогда еще не были американскими. До конца своей жизни Федор Толстой любил во время званых обедов удивлять гостей сногсшибательными историями о своих приключениях в Южных морях^15.

Судьба Толстого вдохновляла поэтов и писателей, когда требовалось создать образ антигероев. Например, Александр Пушкин держал в уме Толстого, когда описывал секунданта Ленского:

Зарецкий, некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный…

Именно Зарецкий подталкивает Ленского к дуэли, а чем она закончилась, вы и так знаете.

В определенной степени Федор Толстой был прототипом и другом антигероя – Репетилова – в комедии «Горя от ума» Александра Грибоедова, впервые изданной (с сокращениями) в 1825 году.

Сам бредил целый век обедом или балом!

Об детях забывал! Обманывал жену!

Играл! проигрывал! в опеку взят указом.

Танцовщицу держал! и не одну: Трех разом!

Пил мертвую! не спал ночей по девяти!

Знаменитый писатель Лев Толстой был племянником Федора Толстого. Черты своего взбалмошного дяди он придает герою повести «Два гусара»: «Картежник, дуэлист, соблазнитель; но гусар-душа». У Льва Толстого есть и другой образ дуэлянта – Долохова, холодного и жестокого человека «с прекрасными наглыми глазами», который стрелялся с Пьером Безуховым. Любопытно, что книжного Долохова зовут Федором Ивановичем, как и Толстого «Американца».

Как уже было сказано, многие участники первой русской кругосветной экспедиции добились больших успехов. К 1820 году восемь из двадцати двух господ, сидевших за столом в кают-компании «Надежды», стали генералами, адмиралами или сенаторами. Именами этих людей названы места, разбросанные по всему свету. Охотское море и Тихий океан соединяет пролив Крузенштерна, в центре Берингового пролива есть остров Крузенштерна, а к югу от атолла Мидуэй расположен риф Крузенштерна. Также в честь мореплавателя назван кратер на видимой стороне Луны. Имя Лисянского носят остров в северо-западной части Гавайских островов, полуостров на северном побережье Охотского моря и гора на острове Сахалин. Юрий Лисянский был капитаном 1-го ранга. А вот Макар Ратманов со временем дослужился до адмирала, в честь него назван остров в Беринговом проливе – самая восточная точка территории Российской Федерации. Именем Беллинсгаузена названо море в западной части Антарктики, исследованием и гидрографическим описанием которой он занимался. Мориц, он же Маврикий, Коцебу стал сенатором. Его брат Отто Коцебу остался служить на флоте и возглавил две кругосветные экспедиции, его именем названы залив к востоку от Берингова пролива и город на Аляске. Картограф и астроном Герман (Ермолай) Фридерици, входивший в посольство Резанова, стал генералом от инфантерии.

А вот второму лейтенанту, Петру Головачеву, совсем не повезло. После того как Резанов отплыл на Кадьяк, коллеги его заклевали. Почему? Резанов дважды предлагал ему взять командование «Невой», и Головачев, на свою голову, публично согласился. Его третировали так сильно, что он в конце концов сошел с ума. «Он несколько раз говорил матросам: «Все, кроме одного, приплывут домой в добром здравии», – писал Левенштерн. Психическое состояние Головачева постепенно ухудшалось, у него была сильнейшая депрессия. «В Кантоне он сделал жалкую попытку помириться с офицерами и купил всем дорогие подарки: коробочки из черепашьей кости и гурды с вырезанными на них именами офицеров». Примирения не произошло. Точно так же, как и Резанов раньше, Головачев все больше времени проводил в одиночестве в своей каюте и писал обвинительные записки остальным офицерам: «Признайтесь! Капитан, Еспенберг, Хорнер, Тилесиус и Ромберг – все вы на Камчатке пожелали мне смерти в Зондском проливе»16. Несколько раз Головачев громогласно извещал, что собирается застрелиться, и прощал всех офицеров за то, что они сломали ему жизнь, после чего удалялся в каюту с заряженными пистолетами. Во время стоянки «Надежды» на острове Святой Елены в Атлантике он застрелился у себя в каюте, когда большая часть офицеров была на берегу.

После его смерти в каюте нашли кипу совершенно безумных писем. Вот что Головачев писал Крузенштерну: «Я буду продолжать, стеная, желать мести до тех пор, пока все не прояснится. Ваш Головачев». Ратманову: «Тиран человечества! Ты должен мне 29 рублей. Оставь их себе… Прощай, чудовище». Тилесиусу: «Ты делал все, чтобы меня очернить… Ты виновен в моей смерти»17. В Кантоне Головачев заказал небольшой бюст себя самого и просил передать его Резанову, который к тому времени уже умер. В его каюте нашли запечатанный пакет с просьбой передать его императору, чтобы тот приказал зачитать содержимое перед всей командой. Крузенштерн плакал, когда читал адресованную ему Головачевым записку. Он выполнил просьбу покойника, но император приказал конверт уничтожить, не вскрывая, и забыть обо всем, что вообще связано с именем Резанова^18.

Самоубийством покончил и Федор Брынкин (Бринкин) – доктор семьи Крузенштернов из Эстонии. Он отравился в Петербурге вскоре после возвращения экспедиции. Что подтолкнуло его к самоубийству, неизвестно^19.

Гений живописца Степана Курляндцева никого не впечатлил, и он умер в нищете в 1822 году. Академия художеств не захотела приобрести рисунки, сделанные им во время экспедиции, и позже они были утеряны^20.

Но, пожалуй, самая странная судьба выпала на долю Хвостова и Давыдова. После расследования «японского инцидента» обоих простили, но по вполне понятным причинам оба не захотели вернуться в Русскую Америку. В 1809 году они случайно столкнулись на улице в Петербурге с Д’Вульфом, который привез в Россию груз американских тканей. Д’Вульф был рад видеть старых знакомых и затащил их на квартиру Лангсдорфа на ужин. Вчетвером они пили всю ночь и расстались со слезами и объятиями. Больше им не суждено было встретиться, потому что Хвостов и Давыдов упали в реку, пытаясь перебраться на другую сторону при разведенном ночью мосте, и утонули. По свидетельствам очевидцев, они спрыгнули с разведенного моста на проходящую баржу и промахнулись; тела так и не нашли^21.

Державин посвятил Давыдову и Хвостову прощальные строки. В его оде ни словом не упоминается, что пьяный Хвостов грозил разнести из корабельных пушек Ситку. Наоборот, эта ода показывает, с каким уважением высшее общество в Петербурге относилось к морякам.

Хвостов! Давыдов! будьте

Ввек славными и вы.

Меж нами ваша память,

Как гул, не пройдет вмиг.

Хоть роком своенравным

Вы сесть и не могли

На колесницу счастья,

Но ваших похождений звук,

Дух Куков и Нельсонов

И ум Невтона звездна,

Как Александров век,

He позабудут Россы^22.

Несмотря на то что Державиным была написана ода и на смерть Резанова, отношение императора к усопшему не отличалось теплотой. Без всякого сомнения, Резанов разозлил царя своим истеричным посланием с Камчатки, и лично государь никогда больше не писал ему. Когда в августе 1806 года «Надежда» прибыла в Петербург, Александр четко дал понять, что успех экспедиции – это целиком заслуга Крузенштерна и его команды. Военные рейды Хвостова и Давыдова на побережье Хоккайдо уж точно не добавили приязни к Резанову. Державин, надо отдать ему должное, поддержал своего бывшего протеже, написав: «Резанов умер от неприятностей, причиной которых была зависть его подчиненных».

После получения известия о смерти Резанова государь великодушно подтвердил назначение его сына придворным пажом. Увы, маленький Петр прожил недолго – он умер от простуды в возрасте двенадцати лет. Его младшая сестра Ольга унаследовала имение Окуневых в Пскове, а также значительную часть акций РАК. Она вышла замуж за генерала Кокошкина, столичного обер-полицмейстера, и умерла в возрасте двадцати шести лет во время родов, повторив судьбу своей матери^23.

С характерной для Российско-Американской компании неспешностью памятник Резанову на могиле в Красноярске воздвигли лишь в 1830-х годах. Он стоил головокружительных денег – 100 000 рублей. Судя по дореволюционным фотографиям, это было помпезное неоклассическое надгробие, выполненное в виде урны на большом пьедестале, окруженной каменными венками с вырезанным на них текстом. В 1932 году собор и кладбище вокруг него снесли для строительства культурного центра для авиаторов. В 2007 году мэрия Красноярска воздвигла на площади Мира мемориальный комплекс Резанову, включающий в себя памятник и кенотаф – копию надгробного сооружения, однако останков Резанова там нет, потому что они утеряны. Бронзовая статуя Резанова в камзоле камергера двора и со шпагой получилась красивой. Конечно, Резанов умер в Красноярске, но при жизни он посещал этот город всего три раза, и каждый раз по пути в какой-нибудь другой. Тем не менее наличие памятника всегда лучше его отсутствия.

Кончита

Пожалуй, именно она больше всех других стала жертвой амбиций Резанова и сильнее всех пострадала от его преждевременной кончины. Кончита ждала возвращения жениха, но в 1808 году весть о его кончине принесли в Калифорнию русские охотники. «Когда дон Луис Аргуэльо сказал [своей сестре] о том, что ходят такие слухи, она только рассмеялась. Мы не знаем, что именно она чувствовала по этому поводу, и тогда никто еще не догадывался, как помолвка с Резановым отразится на ее жизни, – вспоминает сестра Винсентиа. – Кончита решила не верить слухам. Она стала еще больше молиться и надеялась… зная, что Милосердный Бог в конце концов возьмет и ее, и Николая»24.

Шли годы, и постепенно Кончита поняла, что смерть действительно разлучила ее с любимым.

В 1807 году ее отца перевели в Санта-Барбару, где гарнизон был гораздо больше, чем в Сан-Франциско, а потом и в Монтерей, так как после смерти Аррильяги в июле 1814 года синьор Аргуэльо стал губернатором. В 1815 году отец Кончиты был назначен губернатором Baja California. В тот год Кончита написала брату из Лорето (Мексика), что за ней ухаживает некий Джеймс Смит (известный также как дон Сантьяго), который готов перейти в католичество. Но Кончита отказала Смиту, даже несмотря на то, что «могла бы спасти его душу, если бы он стал католиком»25.

Кончита рассказывала сестре Винсентии о том, что «самые разные люди, которым нравится вмешиваться в чужие дела, уговаривали ее выйти за них. Все это было невыносимо». Никто не понимал, почему такая красавица из хорошей семьи не желает выходить замуж, но Кончита осталась верной памяти умершего жениха. Она призналась Винсентии в том, что могла несколько раз связать себя узами брака. «Без исключения все мужчины, которые ко мне сватались, были достойными и честными. Но после долгих молитв и размышлений я пришла к выводу, что не могу выйти замуж за того, кого не люблю… Я чувствовала, как высшие силы требовали, чтобы я оставалась верна Николаю и самой себе!»

В 1822 году дон Хосе Дарио ушел со службы, а дон Луис, его сын, стал первым губернатором американской части Калифорнии, родившимся в Америке. Отец Кончиты взял дочь с собой в мексиканский город Гвадалахара; там он и умер в 1828 году. Год спустя умерла его супруга, и Кончита вернулась в Калифорнию, где сблизилась с монахами-доминиканцами. Она ухаживала за больными, обучала индейцев и занималась другими добрыми делами^26.

Английский путешественник и купец, генерал-губернатор компании Гудзонова залива Hudson’s Bay сэр Джордж Симпсон встречался с Кончитой в 1842 году. «Если не обращать внимания на мешковатость ее обыденного платья и сбросить со счетов беспощадное время, в три раза увеличившее ее возраст, все равно мы видели ее прекрасное лицо и фигуру, а в ее манере и в разговоре остались отголоски тех юных прелестей, которые любил Резанов и о которых с таким пылом писал Лангсдорф… Наверняка дона Мария де Консепсьон любила вспоминать историю своей несчастной любви, но нам показалось странным, что она не знала причины скоропостижной смерти камергера до тех пор, пока мы ей ее не поведали»27, – писал он.

Кончита попросила Симпсона переписать ей отрывки книги Лангсдорфа, которые имели непосредственное отношение к ее истории.

Когда в 1851 году в Монтерее открыли женский монастырь святого Доминика, Кончита сначала стала послушницей, а потом, 13 апреля 1852 года, приняла монашество под именем Сор Мария Доминга и стала первой женщиной-монахиней в Калифорнии. Тринадцатилетняя послушница Винсентия Сальдаго стала ее ученицей. Сестра Винсентия говорила, что «Кончита не рыдала, не ныла, никаким образом не оплакивала свою судьбу и себя не жалела. Да, действительно, в ней чувствовалась грустная задумчивость, которая была выражением усталости ее сердца от земных забот и души, знакомой с потерями и страданием». Но в то же время Кончита была «всегда приятной в общении, радостной и совершенно довольной своей жизнью в монастыре. <…> Однажды с детской наивностью я опрометчиво спросила: «Сестра, я слышала, что ты могла бы быть дамой при дворе русского императора!» Она немного помолчала, а потом медленно и очень осознанно низким и приятным голосом ответила: «Да, Винни, а сейчас я нахожусь при очень красивом дворе, путь от которого идет в Небеса. Я принцесса, и Иисус мой муж и король. И ничто в мире не могло бы меня сделать более довольной и счастливой»28.

Потом Третий орден доминиканцев переехал на северный берег залива Сан-Франциско, где 23 декабря 1854 года Кончита и умерла^29. На монастырском кладбище сохранилась ее могила, на камне высечено имя «Мария Доминга Аргуэльо», рядом с могилой растет розовый куст.

Кончита родилась подданной испанской короны во времена, когда выходцев из Европы в Калифорнии было менее пяти тысяч человек. Умерла она гражданкой США, после того как штат Калифорния в 1850 году вошел в состав Соединенных Штатов. В тот год население штата составляло 300 000 человек, а Сан-Франциско превратился из глубокого захолустья умирающей испанской империи в динамично развивающийся город.

Легенда о Резанове и Кончите

Первым автором, который увековечил имя Резанова в литературе и весьма романтично описал трагическую историю его романа с Кончитой Аргуэльо, был писатель и поэт Фрэнсис Брет Харт (Francis Bret Harte), специализировавшийся на вестернах и приключенческой литературе^30. Харт написал стихотворение «Консепсьон де Аргуэльо», которое было опубликовано в журнале Atlantic Monthly в марте 1872 года^31. О трагической любви русского и испанки сам Харт прочитал в книге Джорджа Симпсона «Рассказ о путешествии вокруг света, 1841–1842» (Narrative of a Voyage Around the world,1841–1842), вышедшей в Лондоне и Филадельфии в 1847 году (Резанов в ней ошибочно назван графом).

Возле строя пушек грозных с милой распрощался он,

Русские Орлы сегодня покидают бастион.

Терпеливо сквозь бойницы в море синее глядя,

Жениха ждала Кончита и ответа от Царя.

День за днем по стенам белым ветер ледяной гулял,

День за днем в пустынном море солнца луч в волнах играл.

Шла неделя за неделей, снег давно холмы укрыл.

Шла неделя за неделей, дальний лес безмолвен был.

За дождями ветер с моря летнее принес тепло,

Побережье знойным стало, но и это все прошло.

Год за годом проносился, дни никто уж не считал,

Берег то обласкан солнцем, то под бурями стонал.

Только море пустовало – ни гонца, ни кораблей

Не принес попутный ветер той, кто сердцем ждал вестей.

Ей казалось, будто слышит голос из вечерней мглы.

«Он придет», – цветы шептали; «Нет, не жди», – вздохнут холмы.

Она помнила то утро, когда бриз его принес,

Сколько счастья, сколько солнца вместо этих горьких слез…

Уж морщины пролегают на немолодом лице,

А она все смотрит в море – вдруг вернется офицер?

Но дрожали ее губы, ласки так и не познав.

И она преда́лась горю, от бессилия устав[80].

Стихотворение заканчивается описанием того, как через сорок лет после этих драматических событий Симпсон приезжает в Сан-Франциско и приходит на бал. Он знает о смерти Резанова и спрашивает о судьбе его невесты. Кончита находится на том же балу, но Симпсону это неведомо. «Жива ли она?» – звучит вопрос, и над залом нависает тишина. Все глаза поворачиваются в сторону красивой женщины в черном монашеском одеянии. «Так жива ли она?» – повторят сэр Симпсон. И Кончита тихо произносит: «Нет, синьор, она тоже умерла!»

История эпической любви привлекла внимание Гертруды Атертон (Gertrude Atherton) – известной калифорнийской писательницы. Атертон родилась в Сан-Франциско в 1857 году и за свою долгую жизнь (она умерла в 1948-м) написала более шестидесяти романов, сюжеты которых основывались на исторических событиях. Ее очень привлекал период испанского колониального владычества, а также колоритные романтические истории, которые происходили в то время. Одной из ее самых известных книг была книга под названием «До прихода гринго» (Before the Gringo Came), которая позже вышла под названием «Блестящие вальяжные сороковые: Истории старой Калифорнии» (The Splendid Idle Forties: Stories of Old California). С фотографий, сделанных в расцвете славы писательницы, на нас смотрит затянутая в корсет женщина с высокой прической, огромным бюстом и мечтательным взором.

Атертон ездила в Англию, где встречалась с Оскаром Уайльдом, который ей очень не понравился. Она писала, что он символизирует «декадентство и потерю мужественности», а в целом является типичным представителем «упадка цивилизации». Зато Резанова она боготворила. В вышедшем в 1906 году романе «Резанов» Атертон пишет, что русский «был самым лучшим примером мужчины, который когда-либо появлялся в Калифорнии… Человек породистый, величественный и образованный, мужчина, повидавший мир и непреклонный лидер, ведущий за собой людей». Кончиту миссис Атертон довольно предсказуемо изображает как невинную испанскую красотку. «Ее щеки были розовые, как кастильские розы, что росли около кухонной двери под небом, в котором пели ласточки. В ее темных глазах блестели огоньки, похожие на солнечные зайчики, играющие на утренней росе на нежных лепестках розы». По версии писательницы, которая, видимо, не хотела шокировать читателей, Кончите на момент знакомства с Резановым было не пятнадцать лет и два месяца, а полные шестнадцать лет.

Если дать роману краткую оценку, то можно с уверенностью сказать, что он был фантастически плохим. Составить представление о произведении миссис Атертон можно уже по первому, совершенно неотразимому абзацу, который мало отличается по тону и стилистике от всего остального: «В солнечное апрельское утро 1806 года маленький корабль, который уже три раза чудом избегал гибели, величественно проплыл мимо мыса и вошел в залив Сан-Франциско. Резанов тут же забыл все выпавшие на его долю за последние три года унижения, физические и психические страдания и опасности. Он забыл страшные месяцы, проведенные в бухте Нагасаки, где русский медведь поджимал хвост (!) при взгляде на него косых азиатских глаз. Забыл он и письмо, отправленное с Камчатки, в котором признавался в своем поражении. Забыл он даже то, что ему пришлось остаться представителем Его Императорского Величества в этих диких северо-восточных землях, так как он был руководителем компании, созданной его гением. Год одиночества, страданий и опасностей, стенания больных на палубе «Юноны» – все это исчезло. Резанов услышал, как в его душе вновь зазвенели переливами колокольчики юности».

Наиболее интересные и серьезные литературные трактовки образа Резанова создали, как можно было бы предположить, в России. Сделал это Андрей Вознесенский – поэт и протеже Пастернака, удивлявший читающую публику своей смелостью во времена хрущевской оттепели и после нее^32. В 1970 году^33 он написал поэму, сюжет которой основывался на истории Резанова. Название было странным: «Авось».

В своем одновременно сентиментальном и постмодернистском произведении Вознесенский соединил цитаты из писем Резанова и Баранова с метафизическими размышлениями о вечной любви.

Когда ж, наконец, откинем копыта

и превратимся в звезду, в навоз, —

про нас напишет стишки пиита

с фамилией, начинающейся на «Авось».

Резанов Вознесенского страстно занимается любовью с Кончитой со всеми вытекающими последствиями. Впрочем, автор художественного произведения может позволить себе любые вольности, и в целом «Авось» – очень трогательная поэма, культурный памятник времен позднего социализма, написанный для людей, которые не могли покинуть свою родину, чтобы путешествовать так же свободно, как это делал их соотечественник Резанов.

Прости, мы рано родились,

желая невозможного,

но лучшие из нас срывались с полпути,

мы – дети полдорог,

нам имя – полдорожье^34.

Эти слова перед смертью произносит русский аристократ из XIX века, но в них чувствуется боль советских диссидентов по поводу того, что они родились слишком рано, чтобы увидеть на родине какие-либо изменения.

В 1978 году, вдохновленные рок-оперой «Иисус Христос – суперзвезда», композитор Алексей Рыбников, взяв за основу поэму «Авось» Вознесенского, написали рок-оперу под названием «Юнона и Авось»[81]. Это было крайне смелое для того времени произведение, потому что оно прославляло дворян-аристократов, горевших идеей расширить границы империи. Хореографом постановки выступил бестящий танцовщик, позднее художественный руководитель балетной труппы и директор Большого театра Владимир Васильев^35.

Премьера рок-оперы состоялась в июне 1981 года. Московская театральная публика до этого еще не видела и не слышала ничего подобного: микс западной рок-музыки и православной литургии, царский штандарт над сценой и хипповский посыл вселенской любви и гармонии. И, наконец, ликующее «Аллилуйя!».

В тексте есть такие строки:

Жители двадцатого столетья!

Ваш к концу идет двадцатый век,

Неужели вечно не ответит

На вопрос согласья человек?!

Обратите внимание, что в то время слово «согласие» звучало довольно часто, потому что именно к согласию призывали СССР западные руководители в период разрядки и перестройки. «Российская империя – тюрьма», – поет Резанов и продолжает:

Чужда чужбина нам и скучен дом,

Расформированное поколенье,

Мы в одиночку к истине бредем.

Очень сложно описать, насколько в 1986 году меня удивила эта рок-опера. Она была так сильно не похожа на словно увязшую в прошлом Москву, где мужчины носили потертые костюмы, да и женщины одевались очень скромно. Казалось, что «Юнона и Авось» была из другого временного измерения.

На самом деле мне не понравилась эта постановка, потому что я тогда любил читать книги, носил очки, а то, что происходило на сцене, было для меня слишком громким и шокирующим. Однако бесспорно, что спектакль был радикальный и очень современный.

Я говорю о себе, но всем остальным зрителям постановка очень понравилась. Советская аудитория всегда вела себя более эмоционально, чем западная, но такого я вообще не ожидал. Зал устроил пятнадцатиминутную овацию, и многие принесли с собой цветы для актеров Николая Караченцова, который исполнял роль Резанова, и Елены Шаниной, которая играла Кончиту^36. Не удивительно, что, когда фирма «Мелодия» выпустила альбом с записью рок-оперы, тираж в десять миллионов разошелся очень быстро[82].

Благодаря Вознесенскому и Рыбникову имена Николая Резанова и Кончиты Аргуэльо в России широко известны. Можно сказать, что эта пара вошла в пантеон трагических любовников современной литературы и театра. Для многих миллионов людей Резанов является романтическим героем, который разрывается между долгом и страстью, а Кончита – женщиной, посвятившей свою жизнь любимому и продолжающей ждать даже тогда, когда все остальные о нем давно позабыли[83].

Благодарности

Исследование и работа над этой книгой представляли собой жизнь сразу в нескольких мирах и были для меня упражнением в смирении собственной гордыни. Я пришел к пониманию того, что один человек без посторонней помощи не в состоянии проделать такую гигантскую работу. И посему я бесконечно благодарен людям в Санкт-Петербурге, Сан-Франциско и других уголках земного шара за то, что они щедро делились со мной своим опытом, знаниями, гостеприимством и дружбой.

Хочу отдельно поблагодарить некоторых из них.

В первую очередь – Томми Джозефа (Tommy Joseph), индейца-тлинкита, резчика по дереву из Ситки (и гордого обладателя знака Blue Peter, которым награждаются участники детской английской телевикторины, самой «долгоиграющей» в мире – она выходит на канале BBC с 1958 года). Томми тихо бойкотировал юбилей передачи Аляски американцам, заявив, что это праздник белых колонистов («Их вечеринка, а не наша»).

Тад Пулсон (Thad Poulson) из местного исторического общества Sitka Sentinel щедро поделился со мной своими контактами, а Дасти Кидд (Dusty Kidd) из службы Национальных парков и Боб Медингер (Bob Medinger) из общества Sitka Historical Society даже организовали в мою честь обед с местными историками.

Дейвид Нормландер (David Nordlander) из Библиотеки Конгресса в Вашингтоне помог мне найти разбросанные по разным полкам архивы Русско-Американской компании, а также оказал помощь в размещении наиболее важных документов на сайте Meeting of Continents («Встреча континентов»).

Я хочу поблагодарить владелицу книжного магазина и ученого Ди Лонгенбаух (Dee Longenbaugh) из города Джуно, административного центра Аляски, за то, что она нашла для меня опубликованные тексты Резанова, а также в течение нескольких лет поддерживала со мной связь и давала знать о появлении интересных книжных поступлений.

Сотрудники государственного музея Аляски Джим Симард (Jim Simard) и Стив Хендриксон (Steve Hendrickson) помогли мне разобраться в архивах, которые русские после продажи Аляски оставили в очень хаотическом состоянии.

Алан Енгстром (Alan Engstrom), биограф Александра Баранова и человек, который выяснил, что же на самом деле произошло с экспедицией Чирикова на острове Якоби, возил меня по Джуно, представил многим исследователям в городе и дал контакты коллег, которые работают в Москве.

Вместе с Марни Лейст (Marnie Leist) из музея алеутов на Кадьяке я ездил к Артиллери-Пойнт (Artillery Point) в день, когда был шторм и сильные волны.

Отец Иоанн из храма Вознесения на Кадьяке, строительство которого оплатил Баранов, не дает свету православия погаснуть на острове. Он показал мне хранящиеся в церкви реликвии святого Германа. Дьякон Иннокентий (в миру Филл Хейз) организовал мою поездку на Спрюс-Айленд. Добраться до острова и связаться с монахами, которые там живут, не очень-то просто, потому что связь с ними происходит исключительно через SMS, которые из-за плохого покрытия Сети отправлять и получать можно только в одном месте на всем острове. Монахи из скита Святого Михаила (которые из скромности попросили не называть их имен) привезли меня на Спрюс-Айленд по бурному морю и показали мне места, где жили Герман и его ученики.

В Сан-Франциско Алла Соколофф отвезла меня в Бенисию (Benicia) на могилу Кончиты Аргуэльо. Наталья Сабельник из Конгресса русских американцев познакомила меня с местными историками и великодушно разрешила посмотреть ее частный архив, в котором содержатся удивительные вещи, оставшиеся в Америке после продажи Аляски от тех, кто шел по стопам Резанова.

В Форт-Росс Сара Свидлер (Sarah Sweedler) и Марион МакДоналд (Marion MacDonald) делают все, что в их силах, для того чтобы русский язык не забывался в этих местах, а Хэнк Бирнбаум (Hank Birnbaum) является тем самым человеком, который занимается с детьми в летнем лагере строевой подготовкой, командуя: «Левой! Левой!»

В Москве Владимир Колычев, возглавляющий Русско-Американское общество, постоянно организует разные мероприятия, такие как одновременный колокольный перезвон в московских церквях и в церкви на Кадьяке или посещение рок-оперы «Юнона и Авось». Колычев с большим уважением относится к памяти Резанова и неоднократно просил меня не «судить его слишком строго». Я надеюсь, что Колычев согласится с тем, что мои суждения о Николае Резанове были, по крайней мере, справедливыми.

Доктор исторических наук Александр Петров продолжает дело покойного профессора Николая Болховитинова, крупнейшего специалиста по Русской Америке.

Я с большим удовольствием вспоминаю обсуждения на открытом воздухе перед музеем с Леонидом Свердловым, одним из самых известных специалистов по всем вопросам, связанным с Резановым.

В Петербурге Андрей Гринев ответил на множество моих вопросов об истории Русско-Американской компании, а сотрудник Кунсткамеры Сергей Корсун провел для меня экскурсию и показал артефакты тлинкитов, собранные Лисянским в 1804 году.

На Камчатке сотрудница местной библиотеки Ирина Виттер снабдила меня книгами и помогала советами, а жил я в городе у Марты Мэдсен (Martha Madsen), американки, которая переехала жить и работать на Камчатку.

Я крайне признателен ученым, которые вычитали текст книги, что избавило меня от ряда обидных ошибок. Профессор университета Канагава в Йокохаме Уильям МакОми (William McOmie) несколько раз вычитывал часть текста, в которой описано пребывание Резанова в Японии. Виктория Моесснер (Victoria Moessner), переводчик дневников Левенштерна, в течение нескольких дней исправляла и комментировала написанный мною текст. Мои друзья и коллеги Эндрю Мийер (Andrew Meier) и Марк Франчетти (Mark Franchetti) сделали очень ценные предложения и комментарии о стиле и структуре книги.

Майкл Фишвик (Michael Fishwick) из издательства Bloomsbury – чудесный редактор. Он знает, о чем должна быть книга автора, даже когда сам автор об этом с трудом догадывается. Ему помогали Анна Симпсон (Anna Simpson) и Оливер Холден-Реа (Oliver Holden-Rea). Мой литературный агент Наташа Фэйруэтер (Natasha Fairweather) – дорогой друг, учитель и человек, который умеет добиться хороших условий контракта. Если я хоть чего-то и стою как историк, то только благодаря моим учителям в колледже Оксфордского университета Крайст-Чёрч (Christ Church): покойному Патрику Вормалду (Patrick Wormald), Уильяму Томасу (William Thomas) и Кате Андреевой.

Я также хочу от души поблагодарить мою жену Ксению, которая много часов провела за чтением архивных текстов и терпеливо сносила мое долгое отсутствие, в то время как я ходил по следам своего совсем непростого героя, путешествовавшего в разных частях земного шара.

Об авторе

Оуэн Мэттьюз изучал современную историю в Оксфорде, но своим призванием считает журналистику. Он освещал конфликты в Боснии, Ливане, Чечне, Афганистане и Ираке, а также был руководителем корпункта журнала Newsweek в Москве.

Его первая книга «Дети Сталина» (Stalin’s Children)[84], вышедшая в 2008 году, попала в шорт-лист в номинации «Первая книга автора» от газеты Guardian» (Guardian First Book), также она получила престижную премию Джорджа Оруэлла (Orwell Prize) как книга, написанная на политическую тематику, и попала в список лучших книг года по версии газет Sunday Times, Sunday Telegraph и новостного портала Spectator. Книга переведена на двадцать восемь языков, а ее перевод на французский попал в 2009 году в шорт-лист Prix Medicis.

Оуэн Мэттьюз живет в Стамбуле и Москве.

Примечания

Пролог

1 Цит. по: Norbert R. Adami. Eine schwierige Nachbarschaft: Die Geschichte der russischjapanischen Beziehungen. Munich, 1990. – Vol. 1. – Р. 83–91; см. также: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

2 См.: Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 2. – P. 158

3 Ibid. – P. 163.

4 Ibid. – P. 176.

5 Ibid. – P. 175.

6 Сохранился всего лишь один портрет Резанова, написанный после того, как летом 1803 г. он получил орден Св. Анны 1-й степени и титул камергера двора Его Величества. Большую часть XIX века этот портрет провисел в зале заседаний Русско-Американской компании, занимавшей особняк на Мойке в Петербурге. В настоящее время он находится в Государственном историческом музее в Москве. В Красноярске с Резанова сделали посмертную маску, но она, как и несколько других его прижизненных портретов, увы, утеряна.

7 Г. И. Лангсдорф – И. Ф. Крузенштерну, Тобольск, 20 декабря 1807 // Архив Российской Академии наук, С.-Петербург. – Ф. 31. – Л. 1, 11.

8 Г. И. Лангсдорф – И. К. Хорнеру, Тобольск, 7 февраля 1808. Цит. по: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language.

9 См.: Ralph H. Vigil The Hispanic Heritage and the Borderlands’ // Journal of San Diego History. – Vol. 19. – № 3. – (Summer 1973).

10 См.: Georg Heinrich Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 180.

11 Ibid. – P. 160.

12 Ibid. – P. 161.

Вступление

1 Цит. по: Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010. – P. 89.

2 Точно так же, но с позиций интересов Британии, считал и капитан Джордж Ванкувер, который исследовал Тихоокеанское побережье Америки несколькими годами до этого.

3 Письмо от 17 июня 1806 года. [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Т. 2. – С. 267.

4 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 45

Человек и природа

1 Simon Dixon. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009. – P. 42.

2 Ibid.

3 Ibid. – Р. 42.

4 Ibid. – Р. 211 (письмо фрау Бильке).

5 Ibid. – Р. 43.

6 Ibid. – Р. 258.

7 О транспортировке пьедестала см.: Transport du piedestal de la statue de Pierre le Grand // La Nature Magazine. – Second semester 1882.

8 Представление об этом событии дает гравюра А. К. Мельникова с рисунка А. П. Давыдова «Открытие памятнику Петру Великому на Сенатской площади» (Государственный Эрмитаж, С.-Петербург).

9 Цит. по: Simon Dixon. Catherine the Great. – Р. 225

10 Anna Reid. The Shaman’s Coat: A Native History of Siberia. – New York: Walker Books, 2002. – P. 16.

11 См.: Свердлов Л. Николай Петрович Резанов (1764–1807): Художественный образ и историческая личность // Московский журнал. – 2012. – № 5 (257). – С. 47.

12 George Vernadsky. The Mongols and Russia. – Yale University Press, 1953. – Р. 385–390.

13 См.: Evelyn, John (1620–1706) // D. C. Chambers. Oxford Dictionary of National Biography. – Oxford University Press, 2004.

14 См.: Munnich, Burkhard Christoph (1683–1767). Ed. bу Hugh Chisholm // Encyclopedia Britannica. – Cambridge University Press, 1911.

15 Franz A. J. Szabo. The Seven Years’ War in Europe 1756–1763. – London: Longman, 2007. – P. 2.

16 Ермолаев И. Н. Псковский чиновник Николай Резанов и его «Юнона и Авось» // Псковская провинция. – 2004, апрель.

На границах империи

1 Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1873–1881. – СПб.: Лениздат, 1999. – С. 725.

2 Prince A. Lobanov-Rostovsky. Russia and Asia. – New York: Macmillan, 1933. – Р. 33–38.

3 Anna Reid. The Shaman’s Coat: A Native History of Siberia. – New York: Walker Books, 2002. – P. 26.

4 Ibid. – Р. 16.

5 G. Patrick March. Eastern Destiny: Russia in Asia and the North Pacific. New York: Praeger,1996. – P. 20.

6 См.: Prince A. Lobanov-Rostovsky. Russia and Asia. – Р. 33–38.

7 Raymond H. Fisher. The Russian Fur trade 1550–1700. – Berkeley: University of California Press, 1943. – Р. 29–33.

8 Цит. по: Samuel Purchas. Hakluytus Posthumus or Purchas his Pilgrimes, containing a History of the World in Sea Voyages and Lande Travells by Englishmen and others. – London, 1625; Glasgow: J. MacLehose&Sons, 1905–1907. – Vol. 4. – P. 215 [Reprinted publisher].

9 Цит. по: George Vernadsky. The Mongols and Russia. – Yale University Press, 1953. – Р. 385–390.

10 James Forsyth. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony 1581–1910. – Cambridge University Press, 1998. – P. 42.

11 Anna Reid. The Shaman’s Coat: A Native History of Siberia. – P. 64.

12 См.: Mikhail Khodarkovsky. Russia’s Orient – Ignoble Savages and Unfaithful Subjects; The Russian Orient: Imperial Strategies and Oriental Encounters. – Bloomington: Indiana University Press, 1997. – P. 11.

13 Цит. по: Basil Dmitryshkin, E. A. P. Crownhart-Vaughan, Тоmas Vaughan. Russia’s Conquest of Siberia 1558–1700. – Portland: Oregon Historical Society, 1985. – Vol. 1. – P. 198.

14 Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010. – P. 13.

15 Ibid. – Р. 19.

16 G. Patrick March. Eastern Destiny: Russia in Asia and the North Pacific. – P. 27.

17 Raymond H. Fisher. The Russian Fur trade 1550–1700. – Р. 3.

18 Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 20.

19 На самом деле это был скорее крик о помощи и просьба выплатить обещанные деньги, чем сообщение об удивительной экспедиции: «Я бью челом в пол, государь мой… я мерз и голодал ради славы Вашего Величества…»

20 Anna Reid. The Shaman’s Coat: A Native History of Siberia. – P. 28.

21 По крайней мере в этой части побережья, то есть между Камчаткой, Курильскими островами и Японией.

22 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – P. 30.

23 Stepan Krasheninnikov. The History of Kamtschatka and the Karilski Islands with the Countries Adjacent // Transl. by James Grieve. – Gloucester, 1764; Chicago: Quadrangle Books, 1962 [facsimile edition]. – P. 247.

24 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 4.

25 Allan Engstrom. Yakobi Island, the lost village of Apostolovo and the fate of the Chirikov expedition // Juneau, 2007.

26 В 1991 году совместная российско-датская экспедиция эксгумировала останки Беринга, и выяснилось, что он умер не от цинги, как считалось ранее.

27 Orcutt William Frost (ed.). Bering: The Russian Discovery of America. – New Haven: Yale University Press, 2003.

28 Животные были мирными, а их мясо оказалось очень питательным, вот в чем причина того, что стеллеровы коровы, если это были они, оказались полностью уничтожены к началу 1780-х годов.

29 См.: Lydia T. Black. Russians in Alaska. – P. 182.

30 Ibid. – P. 187.

31 Anna Reid. The Shaman’s Coat: A Native History of Siberia. – P. 13.

32 Colin Thubron. In Siberia. – London: Harper Perennial, 2000. – P. 114.

33 Ibid. – Р. 168.

34 См.: Anna Reid. The Shaman’s Coat: A Native History of Siberia. – P. 41.

35 См.: Colin Thubron. In Siberia. – London: Harper Perennial, 2000. – P. 161

Двор

1 Что касается крестьян, то большинство из них были крепостными, то есть рабами. Положение их, конечно же, было ужасным, но, как это всегда бывает в жизни, многое зависело от помещиков. Поскольку мы говорим и об Америке тоже, позволю себе заметить, что основатели США совершенно спокойно совмещали в себе приверженность идеалам просвещения и тот факт, что они владели рабами. У президента Томаса Джефферсона было семь детей от чернокожей рабыни Сэлли Хеммингс (Sally Hemmings), которая, кстати, была сестрой-полукровкой его жены.

2 См.: Свердлов Л. Николай Петрович Резанов (1764–1807): Художественный образ и историческая личность // Московский журнал. – 2012. – № 5 (257). – С. 47.

3 Письмо от 15 июня 1775 года. Цит. по: [Державин Г. Р.] Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. – СПб.: Издание Императорской академии наук. – Т. 5. – С. 268.

4 См.: www.imha.ru.

5 Цит. по: Simon Dixon. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009. – P. 87.

6 См.: Ермолаев И. Н. Псковский чиновник Николай Резанов и его «Юнона и Авось» // Псковская провинция. – 2004, апрель.

7 Там же.

8 Там же.

9 См.: Свердлов Л. Николай Петрович Резанов (1764–1807): Художественный образ и историческая личность // Московский журнал. – 2012. – № 5 (257). – С. 48.

10 К сведению заинтересованных читателей, А. С. Пушкин увековечил племянницу Чернышёва – Наталью Петровну Голицыну, известную в обществе как Princesse Moustache («Усатая княгиня»), – в образе Пиковой дамы. Небольшая мистическая повесть «Пиковая дама» была написана Пушкиным в 1833 году.

11 Robert K. Massie. Catherine the Great: Portrait of a Woman. – New York: Random House, 2011. – Р. 276.

12 Цит. по: Geoffrey Hosking. Russia: People and Empire. – Harvard, 1997. – P. 98.

13 Цит. по: Simon Dixon. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009. – P. 169.

14 А. С. Пушкин, как мы знаем, назвал русский бунт «бессмысленным и беспощадным».

15 Цит. по: Robert K. Massie. Catherine the Great: Portrait of a Woman. – New York: Random House, 2011. – Р. 430.

16 См.: Simon Dixon. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009. – P. 194.

17 Robert K. Massie. Catherine the Great: Portrait of a Woman. – New York: Random House, 2011. – Р. 527.

18 Об этом рассказывал Леонид Парфенов в цикле передач «Российская империя» (НТВ, 2003; эпизод 4).

19 Потемкин оказал огромное влияние на развитие империи. Он мечтал о покорении Константинополя и создании нового оплота православия на берегах Черного моря. Свою мечту он называл «Греческим проектом». Под руководством Потемкина русские войска покорили обширные территории на юге. В 1783 году он реализовал давно вынашиваемый проект присоединения Крыма к России, за что получил титул Светлейшего князя Таврического. Благодаря его стараниям были построены такие города, как Севастополь, Николаев и Херсон. В 1787 году он организовал триумфальную поездку Екатерины (к которой на некоторое время инкогнито присоединился австрийский император Иосиф II) по южным владениям России. По распоряжению князя по всему пути следования императорского кортежа приводили в порядок дороги и населенные пункты, чтобы все выглядело «почище и побогаче», – отсюда возникло выражение «потемкинские деревни». Чтобы развлечь государыню, ей показали специально созданный для этого случая «полк амазонок», а также устроили фейерверк из 20 000 ракет. Также, наполнив 50 000 горшков горючей смесью, на склоне холма выложили гигантские инициалы Екатерины.

20 Simon Sebag Montefiore. Potemkin: Catherine the Great’s Imperial Partner. – London: Vintage, 2005. – P. 349.

21 Ibid. – Р. 414 (Письмо от 20 августа 1795 г.)

22 Цит. по: Simon Dixon. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009. – P. 134.

23 Orlando Figes. Natasha’s Dance. – Picador, 2003. – P. 3.

24 См.: Simon Sebag Montefiore. Potemkin: Catherine the Great’s Imperial Partner. – London: Vintage, 2005. – P. 425

25 Цит. по: Simon Dixon. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009. – P. 132.

26 Kazimierz Waliszewski. Paul the First of Russia, the Son of Catherine the Great. – New York: William Heineman, 1913. – P. 143.

27 Norbert R. Adami. Eine schwierige Nachbarschaft: Die Geschichte der russischjapanischen Beziehungen. Munich, 1990. – Vol. 1. – Р. 83–91; см. также: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

28 Письмо Михаилу Булдакову от 24 января 1807 года.

29 Captain John D’Wolf. A Voyage to the North Pacific and a Journey Through Siberia More than Half a Century Ago. Boston, 1861; Fairfield: Ye Galleon Press, 1968 [facsimile edition]. – P. 30.

30 См.: Лопатников В. Николай Петрович Резанов. Забытые страницы выдающейся судьбы // Золотой Лев. – № 127–128 [издание русской консервативной мысли] www.zlev.ru

Король Сибири

1 Цит. по: Вильгельм Лагус. Эрик Лаксман, его жизнь, путешествия, исследования и переписка. – СПб.: Издание Императорской Академии наук, 1890. – С. 269.

2 Цит. по: Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 111. Что касается Екатерины Андреевой-Полевой, то эта удивительная иркутская купчиха первой записала русскую народную сказку «Колобок».

3 См.: Marvin W. Falk. [Еd. and transl. by Alexander Petrov and Dawn Lea Black]. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Fairbanks: Alaska Press, 2010. – P. xvii.

4 Возможно, девичья фамилия Шелиховой – Трапезникова, и она была дочерью богатого старовера с Северной Двины. По другой версии, ее отцом был «штюрман» Алексей Кожевин. См.: Ципоруха М. Одна из строителей империи на Тихоокеанском Севере. – История науки и техники. – 2004. – № 8. – С. 34–41.

5 Под командованием Петра Креницына и его помощника Михаила Левашова.

6 Stephen W. Haycox. Alaska: An American Colony. – Seattle University of Washington Press, 2002. – P. 53–58.

7 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 22.

8 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – Р. 92.

9 John Robson (ed.). The Captain Cook Encyclopædia. – London: Chatham, 2004. – P. 62.

10 В отличие от тюленей, которых греет слой жира, у каланов «двойной» мех: нижний слой мягкий и густой, а верхний, водонепроницаемый, – жестче, но в целом очень приятный на ощупь. Вильям Стургис, офицер, плававший с экспедицией Кука, писал, что шкурка «достигает в длину 160 сантиметров, а в ширину – 70–90 сантиметров; у нее насыщенный черный цвет с блестящей поверхностью, в котором проглядывает серебро, когда на мех дуешь». Подробнее см.: Lieutenant William Sturgis // Ed. by S.W. Jackman. The Journal of William Sturgis. – Victoria: Sono Nis Press, 1978.

11 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – Р. 93.

12 Marvin W. Falk. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Р. 34.

13 См.: Гринев А. Основатель Русской Америки (Несколько штрихов к портрету Г. И. Шелихова). – История Петербурга. – 2005. – № 2 (24). – С. 14–18.

14 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – Р. 104.

15 Ibid. – Р. 105.

16 Цит. по: Ципоруха М. Одна из строителей империи на Тихоокеанском Севере. – История науки и техники. – 2004. – № 8. – С. 36

17 См. там же.

18 См.: Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010. – P. 38

19Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – P. 19.

20 См.: Captain Nathaniel Porlock. A Voyage Round the World, but more particularly to the North West Coast of America. London – John Stockdale, 1798. – P. 60.

21 См.: Marvin W. Falk. [Еd. and transl. by Alexander Petrov and Dawn Lea Black]. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Р. xxxi.

22 Шелихов заботился о судьбе не только своих детей, но и детей с острова Кадьяк. Он писал Евстрату Деларову: «Грамоте, петь и арихметике учить более мальчиков пожалуйста старайтесь, чтоб со временем были из них мореходы и добрые матросы, также мастерствам разным учить их надобно, особливо плотничеству. Привезенные мальчики в Иркутске все учатца музыке, плать в год за каждого по пятидесяти рублей капельмейстеру; музыку и барабанщиков в Америку доставим огромную». Письмо Шелихова к Деларову от 30 августа 1789 года, отправленное из Охотска, цитирует Павел Тихменев во втором томе своего труда «Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ее до настоящего времени» (с. 26). Автор не указал архив, где хранится письмо, но пишет, что скорее всего вся корреспонденция была уничтожена после продажи русско-американских колоний». См. также вступительную статью Ричарда Пирса к американскому изданию труда Шелихова «Российского купца Григория Шелихова странствование с 1783 по 1787 год из Охотска по Восточному Океану к Американским берегам и возвращение его в Россию» (Shelikhov Grigorii I. A Voyage to America, 1783–1786 // Transl. by Marina Ramsey; Ed., with an Introd. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1981. – P. IV).

23 Marvin W. Falk. [Еd. and transl. by Alexander Petrov and Dawn Lea Black]. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Р. xxxv.

24 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – Р. 108.

25 Ibid. – Р. 140.

26 См.: Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – P. 31.

27 Вильгельм Лагус. Эрик Лаксман, его жизнь, путешествия, исследования и переписка. – С. 269.

28Лишнее подтверждение тому, что Екатерина не просто внимательно читала все поступающие к ней документы, но и пыталась оценить их с разных позиций. Она была великолепным менеджером.

29 А. В. Храповицкий пишет: «Сказывали, что 25 лет не видели Доклада, подобного сделанному о Шелихове Комиссиею о Коммерции: «тут отдают в монополию Тихое море. – Дай только повод. – Президент (граф А. Р. Воронцов) распространяет дальние виды для своих прибытков» (Памятные записки А. В. Храповицкого, статс-секретаря императрицы Екатерины Второй. – М.: Университетская типография, 1901. – С. 59.)

30 См.: Lydia T. Black. Russians in Alaska. – Р. 119.

31 В июле 1788 года Екатерина подписала указ об отправке двух военных кораблей к Алеутским островам. Биллингсу было поручено заниматься гидрографическим описанием побережья. Его также обязали узнать, соответствуют ли свидетельства Бритюкова о жестокостях, которые творятся в Русской Америке, действительности. В Адмиралтействе скорее всего даже не знали, что Биллингс является близким другом Шелихова. Соответственно, в отчете капитана все действия Шелихова и русских колонистов описывались с положительной стороны. Но, увы, Бритюков был не единственным, кто рассказывал о творящихся беззакониях. Все это негативно влияло на имидж Шелихова и его компаньонов в Петербурге.

32 Создание подставных компаний и фирм – излюбленная тактика и современных российских бизнесменов, которые стремятся получить госзаказ.

33 Сэмюэль и Иеремия (Джереми) Бентам родились в обеспеченной семье, которая проживала на улице Хаундсдитч (Houndsditch) в восточном Лондоне. Сэмюэль увлекался судостроением и с четырнадцати лет работал в доках Вулвича. В 1780 году он приехал в Россию, где познакомился с Потемкиным, который был известным англофилом. Потемкин назначил двадцатипятилетнего Сэма руководить строительством Черноморского флота. По проекту Бентама была, в частности, построена комфортная баржа, которую использовали во время поездки Екатерины по Крыму в 1789 году.

В 1785 году в Россию навестить своего младшего брата отправился Иеремия Бентам. О России он был наслышан и, можно даже сказать, связывал с ней некоторые планы. Известно, что он агитировал своих соотечественников переселиться в образцово-показательную деревню, которую якобы собирался создать князь Потемкин «на Белой Руси» (в Белоруссии). «Все умные люди, у которых есть хорошие идеи, как можно улучшить жизнь и управление, будут пользоваться покровительством князя», – писал Бентам-старший в английских газетах. «Князь хочет развивать в России производство пива, – читаем мы в другой газетной заметке, – и он также набирает штат молочниц для своего молочного, масляного и сырного производства». Многие, однако, относились к этой идее со скепсисом. Например, Уильям Петти Фицморис, 2-й граф Шелберн, некоторое время занимавший пост министра внутренних дел, а затем почти девять месяцев (с июля 1782 года по апрель 1783 года) возглавлявший правительство, позволили себе выразить сомнения как в платежеспособности Потемкина (хотя тот имел практически неограниченный кредит у придворного банкира российской знати Ричарда Сутерланда), так и в предпринимательском таланте братьев Бентам. «Оба со слишком уж большим энтузиазмом начали свою предпринимательскую деятельность, – писал он отцу братьев, который являлся его личным другом. – Сэм будет больше думать о новых изобретениях, а не о прибылях, которые наверняка может высчитать любой русский, гораздо глупее его самого». Как бы там ни было, в Англии нашлись желающие поехать на заработки в далекую Россию, но большинство из них оказались «чистыми проходимцами, бездельниками и бандитами из Ньюкасла», и «белорусский проект» Потемкина, которому стремились посодействовать братья, с треском провалился. Молочницы и садовник оказались «абсолютно бестолковыми», к тому же у них полностью отсутствовала профессиональная квалификация и необходимые навыки. Оказалось, что садовник «за всю свою жизнь не посадил ни травинки», а «мамзели никогда в жизни не сделали ни одной головы сыра».

Находясь в России, Иеремия Бентам предложил создавать «паноптические тюрьмы», в которых заключенные могли бы работать в помещениях, устроенных так, чтобы за ними можно было наблюдать сверху; позже принципы устройства «паноптической тюрьмы» он изложит в работе Panopticon, or the Inspection House (1791). Вернувшись в 1788 году на родину, Иеремия пытался построить такую тюрьму в Лондоне, на месте, где сейчас находится Галерея Тейт, но его проект не был принят парламентской комиссией.

В Англии Иеремия занял свой гениальный ум другими задачами. Например, он предложил принцип «расчета счастья». «Фактор счастья» по Бентаму («наибольшая сумма счастья для наибольшего числа людей») можно было определить, исходя из «двенадцати болей» и «четырнадцати удовольствий». Зло – это боль, причина страданий, а основу для удовольствий составляет благо, в чем бы оно ни выражалось.

Сэм Бентам остался в России. Помимо кораблестроения он занимался торговлей английскими тканями, используя речное судоходство. Так, он заинтересовался потенциалом сибирских рек. В Сибирь младший Бентам приехал по службе. Под его командованием было примерно два батальона солдат (около тысячи) человек. Он открыл инженерную школу в Иркутске, вел торговые переговоры с китайцами. Бентам посетил Кяхту и побывал в Нерчинске.

Вполне возможно, что Бентам и Шелихов познакомились еще в Петербурге. В любом случае они проводили много времени вместе в Иркутске. Их объединяли идеи развития Сибири и создания флота на Тихом океане. Шелихов хотел переманить Бентама к себе на работу, намереваясь поручить ему судостроение, но по деньгам и влиянию он, конечно же, не мог тягаться с Потемкиным.

После возвращения в Англию в 1791 году Сэмюэль Бентам продолжал строить суда; самое главное, чем он занимался в то время, – разработка водонепроницаемых отсеков, эту идею он «подсмотрел» у китайцев. В 1795 году Бентам был назначен Генеральным инспектором военно-морского строительства, то есть курировал строительство тех самых кораблей, которые победят французов и испанцев в Трафальгарской битве 1805 года.

34 В мае 1797 года «Северо-Восточный орел» поставил рекорд скорости среди судов компании Шелихова, пройдя около 900 километров из Охотска до поселения Якутат на Аляске всего за семь дней.

35 Письмо Его Сиятельству графу Зубову было написано 18 ноября 1795 года. См.: Marvin W. Falk. [Еd. and transl. by Alexander Petrov and Dawn Lea Black]. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Р. 51.

36 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – Р. 114.

37 Ibid. – Р. 122.

38 Ibid. – Р. 95.

39 Письмо от 20 мая 1795 года. [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 96.

Петербургский набоб

1 См.: Fitzgerald Molloy. The Russian Court in the Eighteenth Century. – London: Hutchinson, 1905. – P. 202.

2 Цит. по: Simon Dixon. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009. – P. 307.

3 John T. Alexander. Catherine the Great: Life and Legend. – London: Folio Society, 1999. – Р. 308.

4 См.: www.ceremonija.lv/pages/zubov.ru.php.

5 См.: Ekaterina Romanovna Dashkova.The Memoirs of Princess Dashkova / trаns. by Kyril FitzLyon. – Durham: Duke University Press, 1995.

6 Наппер В. Одесса в первые десятилетия ее существования. – Одесса: Optiumum, 2007. – С. 191.

7 Наталия Шелихова подтвердила важнейшую роль, которую сыграл Зубов, в письме Ювеналию от 10 ноября 1795 года, написанном после смерти ее мужа: «Я написала об этом Его Сиятельству графу Платону Александровичу Зубову, который защитил мою компанию. Благодаря его помощи и поддержке нашли и подобрали мастеровых для работы и поселения в Америке, а также отправили, Ваше Святейшество, и православную духовную миссию. Я надеюсь, что Ваше Святейшество напишет об этом императрице».

8 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 62.

9 Только один из них вернулся. В конечном счете эта экспедиция закончилась не только смертью Шелихова. Иеромонах Ювеналий, бывший артиллерийский офицер, активно продвигал политику насильственного крещения местных жителей, за что был убит алеутами в 1795 году. Иосаф, в 1799 году назначенный епископом Кадьяка, в том же году утонул вместе с Шилдсом на «Фениксе». Иеромонах Афанасий, бывший крепостной, сошел с ума и погиб при невыясненных обстоятельствах. Иеромонах Макарий после восьми лет пребывания в колониях написал секретный отчет императору Павлу, в котором жестко критиковал политику компании. Но, в отличие от Екатерины, которая всегда внимательно взвешивала все доводы, Павел наказал Макария за то, что тот покинул свой пост без разрешения свыше. Дьяконы Степан и Нектарий так сильно поругались с Барановым из-за скверного поведения колонистов, что закрыли церковь на Пасху и открыли ее лишь после того, как Баранов пообещал повесить Нектария на колокольне. Выжили только послушники Асаф и Герман. Судьба Асафа нам не известна, а Герман в 1808 году переехал на Спрус-Айленд (о. Еловый в составе Кадьякского архипелага), стал отшельником, дожил до семидесяти семи лет и позже был причислен к лику святых.

10 Свердлов Л. Николай Петрович Резанов (1764–1807): Художественный образ и историческая личность // Московский журнал. – 2012. – № 5 (257). – С. 48.

11 Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010. – P. 83.

12 Shelikhov Grigorii I. A Voyage to America, 1783–1786 / Transl. by Marina Ramsey; Ed., with an Introd. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1981. – Р. 132.

13 Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Р. 23.

14 Письмо директорам РАК из Новоархангельска от 6 ноября 1806 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 205, 206.

15 Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 111.

16 Цит. по: Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Р. 49.

17 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon, 1803–1809 / Transl. with an Introd. and notes by Lydia T. Black; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario; Fairbanks, Alaska: The Limestone Press, 1989. – Р. 86.

18 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 66.

Китай

1 Цит. по: Marvin W. Falk. [Еd. and transl. by Alexander Petrov and Dawn Lea Black]. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Fairbanks: Alaska Press, 2010. – P. 39.

2 ww.ru.rodovid.org (см. Zapis’ 625661).

3 Donald F. Lach, Edwin J. Van Kley. Asia in the Making of Europe / Vol. III: A Century of Advance; Vol. IV: East Asia. – Chicago: University of Chicago Press, 1994. – Р. 1756–1757.

4 Lo-Shu Fu (ed.) A documentary chronicle of Sino-Western relations, 1644–1820. – Tucson: University of Arizona Press, 1966. – Vol. 1. – P. 24.

5 Ibid. – Р. 332.

6 Charles William Vane. Marquis of Londonderry, Recollections of a Tour in the North of Europe in 1836–1837. – London Richard Bentley, 1838. – Vol. 2. – Р. 214–215.

Даже в конце XIX века многие путешественники писали о том, как сильно отличаются Кяхта и Маймачен. «Вот ты находишься в русском провинциальном городе: кругом торговые лавки, срубы, церкви с золотыми куполами, дрожки, солдаты и типичные лица русских крестьян, – писал молодой американский дипломат Джордж Кеннан в 1891 году. – А потом ты оказываешься словно в самом центре Китайской империи. Просто не верится, словно ты чудесным образом на ковре-самолете из сказки «Тысяча и одна ночь» проделал расстояние в пару тысяч километров» (George Kennan. Siberia and the exile system. – New York: Century, 1891. – P. 108).

7 George Alexander Lensen. Early Russo-Japanese Relations // Far Eastern Quarterly. – Vol. 10. —№. 1, (November 1950). – Р. 17–22.

8 Шашков С. С. История русской женщины. – Петербург: Типография Скороходова, 1898. – С. 762.

Строитель империи

1 Иркутск, 11 июня 1794 года. См.: Marvin W. Falk. [Еd. and transl. by Alexander Petrov and Dawn Lea Black]. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Fairbanks: Alaska Press, 2010. – P. 44.

2 Ibid. – Р. 34.

3 Цит. по: Ципоруха М. Одна из строителей империи на Тихоокеанском Севере. – История науки и техники. – 2004. – № 8. – С. 41.

4 Это же здание выходит фасадом на ул. Пестеля, 27. Позже дом купил греческий князь Александр Муруси и перестроил его в эклектичном стиле в 1874–1877 годах.

5 Цит. по: Shelikhov Grigorii I. A Voyage to America, 1783–1786 // Transl. by Marina Ramsey; Ed., with an Introd. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1981. – Р. 30

6 Marvin W. Falk. [Еd. and transl. by Alexander Petrov and Dawn Lea Black]. Natalia Shelikhova: Russian Oligarch of Alaska Commerce. – Р. 44.

7 Ibid. – Р. 51.

8 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 46.

9 Никита Никитич Демидов – Наталье Шелиховой; письмо отправлено из Петербурга 10 декабря 1795 года, получено в Иркутске 26 января 1796 года.

10 Fitzgerald Molloy. The Russian Court in the Eighteenth Century. – London: Hutchinson, 1905. – P. 268.

Павел

1 Леонид Парфенов в цикле передач «Российская империя» (НТВ, 2003; эпизод 6).

2 Captain George Vancouver. A Voyage of Discovery to the North Pacific Ocean and Round the World in the Years 1790, 1791, 1792, 1793, 1794 and 1795. – London: G. G. And J. Robinson and J. Edwards, 1798. – Vol. 2. – Р. 502–503.

3 Ibid. – Р. 500–501.

4 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 41.

5 Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 113.

6 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 63.

7 Цит. по: Ципоруха М. Одна из строителей империи на Тихоокеанском Севере. – История науки и техники. – 2004. – № 8. – С. 41.

8 Fitzgerald Molloy. The Russian Court in the Eighteenth Century. – London: Hutchinson, 1905. – P. 298.

9 Ibid. – Р. 312.

10 См.: Зотов А. Несостоявшаяся русско-французская экспедиция в Индию: дипломатическая переписка (www.history-gatchina.ru), а также архив князя С. Воронцова, 1870–1895. – Т. XXIX. – С. 390.

Русская Ост-Индская компания

1 Clarence Manning. Russian Influence on Early America. – New York: NY Library Publishers, 1953. – Р. 27–38.

2 Anthony Wild. The East India Company: Trade and Conquest from 1600. – London: HarperCollins, 2000.

3 Semen B. Okun. The Russian American Company // Transl. by Carl Ginsburg; preface by Robert L. Kerner. – Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1955. – P. 50.

4 Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 95.

5 См.: [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon, 1803–1809 // Transl. with an Introd. and notes by Lydia T. Black; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario; Fairbanks, Alaska: The Limestone Press, 1989. – Р. 101.

6 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – P. 155.

7 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon. – Р. 99.

8 Лопатников В. Николай Петрович Резанов. Забытые страницы выдающейся судьбы // Золотой Лев. – № 127–128 [издание русской консервативной мысли] www.zlev.ru

9 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World // Transl.Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003. – P. 3.

10 Цит. по: Военский К. Посольство Н. П. Резанова в Японию // Русская старина. – 1895. – № 9, 10.

11 Там же.

12 Об этом Резанов рассказал в письме Булдакову. Цит. по: [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon. – Р. 85.

13 Цит. по: Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010. – P. 59.

14 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon. – Р. 95.

15 Цит. по: Мельгунов С. П. Отечественная война и русское общество 1812–1912; в 7 т. – М.: Типография Сытина, 1911. – Т. 2. – Гл. 1.

16 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 3.

17 Кроме этого, в переполненные трюмы втиснули ящики с книгами и картами: четыре больших карты Российской империи, две иллюстрированные книги «Народы России», выпущенные в Санкт-Петербурге, а также целую библиотеку для Кадьяка: «книги по метафизике, рассказы о путешествиях по Сибири, книги по экономике и ветеринарному делу», которые подарил столичный высший свет.

От тюрьмы Ньюгейт до Бразилии

1 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon, 1803–1809 // Transl. with an Introd. and notes by Lydia T. Black; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario; Fairbanks, Alaska: The Limestone Press, 1989. – Р. 83.

2 Прем. 5:10.

3 Nikolai Tolstoy. The Tolstoys: 24 Generations of Russian History, 1353–1983. – London: Hamilton, 1983. – P. 124.

4 Толстой С. Л. Федор Толстой Американец. – М.: Государственная Академия Художественных наук, 1926.

5 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World // Transl.Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003. – P. 2.

6 Ibid. – Р. 4.

7 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon. – Р. 87.

8 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 2

9 Ibid. – Р. 14.

10 Ibid. – P. 17.

11 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 1. – P. 5.

12 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 20.

13 Nikolai Tolstoy. The Tolstoys: 24 Generations of Russian History. – P. 126.

14 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 38.

15 Ibid. – Р. 22.

16 Ibid. – Р. 25.

17 Ibid. – Р. 28.

18 Ibid. – Р. 27.

19 Ibid. – Р. 20.

20 Ibid. – Р. 29.

21 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 27.

22 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 32

23 Ibid. – Р. 36.

24 Ibid. – Р. 37.

25 Ibid. – Р. 46.

26 Письмо от 17 мая 1804 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 187.

27 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 37.

28 Ibid. – Р. 46.

29 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 35.

30 Ibid.

31 Ibid. – Р. 56.

32 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 56.

33 Ibid. – Р. 64.

От мыса Горн до Гавайских островов

1 Фраза из чернового варианта письма, которое Тилесиус писал одному из членов Академии наук в Петербурге. См.: Stadtarchiv Muhlhausen. – Tilesius-Bibliothek. – №. 82/661.

2 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World // Transl. Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003. – P. 69.

3 Ibid. – Р. 73.

4 Ibid.

5 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 1. – P. 84.

6 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 73

7 Ibid. – Р. 87.

8 Ibid.

9 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 87.

10 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 93

11 Ibid.

12 Ibid.

13 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 93.

14 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 93.

15 Ibid. – Р. 94.

16 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 94.

17 Из текста Левенштерна вырезаны записи в следующих местах: 28 августа 1803 года и 26–27 января 1804 года. Кроме этого, вырезали анекдот о миссионерах в Нукухиве (между 25 и 27 апреля 1804 года), а также часть описания спора между Резановым и Шмелевым (между 16 и 28 декабря 1804 года). Возможно, эти отрывки показались редактору слишком вульгарными, хотя почему-то весь русский мат, используемый Левенштерном в оригинале, остался. В этих дневниках есть много иллюстраций акварелью и тушью. См.: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

18 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 94.

19 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 96.

20 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 118.

21 Tolstoy N. The Tolstoys: 24 Generations of Russian History, 1353–1983. – London: Hamilton, 1983. – С. 128.

22 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 105.

23 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 180.

24 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 99.

25 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 196.

26 Ibid. – Р. 189.

27 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 119.

28 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 198.

29 Ibid.

30 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 120.

31 Ibid. – Р. 133.

32 Ibid.

33 Ibid.

34 Это есть в неотредактированном тексте дневника Крузенштерна, который хранится в архиве в Тарту (Eesti Ajalooarhiiv. – F. 1414. – № 3. – S. 7); см. также короткое предисловие Виктории Моесснер к изданным дневникам Левенштерна.

35 Письмо было написано между 3 и 15 августа 1804 года. Цит. по: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

36 Сам Крузенштерн написал письмо, в котором дал критическую оценку поведению Резанова. «Документы, которые я передал в Коммерц-коллегию, убедят Ваше Величество в том, что все неприятности произошли по его [Резанова] вине. Он обвиняет меня в государственной измене, угрожает мне самыми страшными наказаниями <…> я не могу оставаться под руководством Русско-Американской компании, пока Резанов является ее представителем. Он объявил, что все указания, полученные мною ранее от Русско-Американской компании, недействительны. Указания, которые, как он утверждает, исходят от Вашего Величества, являются совершенно другими. Я покинул Россию, не имея и понятия о том, что и я сам, и мои офицеры окажутся под командованием Резанова. Он не заявил мне об этом сразу, когда поднялся на борт, а держал все в секрете до тех пор, пока мы не приплыли к Тенерифам. Я клянусь, что это истинная правда, и я об этом ничего не знал. Все указания, полученные мною от графа Румянцева и Русско-Американской компании, противоречат тем указаниям, которые дает Резанов, и я так не могу продолжать руководство этой экспедицией». Письмо Крузенштерна императору на трех страницах, написанное на английском языке, находится в фонде Крузенштерна в архивах ВМФ в Петербурге (Ф.14, 1. – T 292/20). В письме описывается поведение Резанова после остановки в Нукухиве, и, судя по всему, Крузенштерн написал его до конца августа 1804 года.

37 Письмо от 16 августа 1804 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 191, 192.

38 Между 12 и 24 августа 1805 года. Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 146.

39 Между 19 июня и 1 июля 1805 года. Ibid. – Р. 115. Совершенно противоположную точку зрения Крузенштерн высказал в письме президенту Академии наук в Петербурге Николаю Николаевичу Новосильцеву (между 25 июля и 8 августа 1805 года). Левенштерн оставил такую запись: «До отплытия в Японию Резанов написал рапорт императору, в котором плохо отозвался о Крузенштерне. Несмотря на то что он с нами помирился, [он] все равно продолжает писать на нас жалобы и снова стремится очернить Крузенштерна. Крузенштерн написал письмо Новосильцеву с требованием созыва трибунала после нашего возвращения. (Император стремится к справедливости и не сможет отказать в его просьбе)». Ibid. – Р. 118.

40 Сгибнев А. Резанов и Крузенштерн: Эпизод из Первого кругосветного плавания русских // Древняя и новая Россия. – 1877. – Т. 1. – № 4. – С. 385–392.

41 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 452.

42 Tolstoy N. The Tolstoys: 24 Generations of Russian History, 1353–1983. – London: Hamilton, 1983. – С. 139.

Нагасаки

1 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 1. – P. 220.

2 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World // Transl.Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003. – P. 151.

3 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 222.

4 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 153.

5 Ibid. – Р. 154.

6 Ibid. – Р. 452. (Эта цитата приводится в примечаниях в дневниках Левенштерна.)

7 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 226.

8 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 154.

9 Резанов писал текст в полном соответствии с инструкцией Румянцева. См.: Лопатников В. Николай Петрович Резанов. Забытые страницы выдающейся судьбы // Золотой Лев. – № 127–128 [издание русской консервативной мысли] www.zlev.ru

10 Румянцев велел Резанову сказать, что «Россия – самая сильная страна в Европе», что она протянулась на полмира и в ней есть самые разные климатические зоны и пояса. «Россию боятся и уважают половина Европы, Китай, Персия и Османская империя, потому что под ружьем в империи находятся 700 000 человек». Управляет Россией монарх, при котором есть правительство, – Румянцев просил достойно описать правительство страны. Престол русских царей передается по наследству. «Надо сказать также, что многие правители в Азии, включая калмыков, сибиряков и грузин, подчиняются власти монарха и считают себя его вассалами». Империя расширила границы путем победоносных войн, а «наш монарх правит и живет в мире и гармонии со всеми странами мира», и «государство поддерживает науку и искусство». Подробнее см.: Лопатников В. Николай Петрович Резанов. Забытые страницы выдающейся судьбы // Золотой Лев. – № 127–128 [издание русской консервативной мысли] www.zlev.ru

11 Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 170.

12 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 170.

13 William McOmie. With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan [Proceedings of the Japan Society] // (London) 2011. – № 148. – Р. 204.

14 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 174.

15 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 246.

16 William McOmie. With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan (примечания в конце).

17 Сомнительно, чтобы Резанов, несмотря на все приложенные усилия, мог хорошо изъясняться по-японски. Левенштерн писал: «Р. высокомерно считает, что немного понимает японскую речь. Он заговаривает по-японски со всеми японцами, с которыми встречается, и в особенности с мальчиками, которые подглядывают сквозь дырки в заборе. Эти мальчишки наверняка говорили на простонародном диалекте, который не использовался при Дворе и в официальной речи» (Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 225).

18 The Chinese Repository. – Vol. IX (May 1840). – № 1. – Canton, 1840. – P. 278.

19 Цит. по: William McOmie. With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan. – Р. 207.

20 Ibid. – Р. 209.

21 Доефф и другие голландцы жили на небольшом искусственном острове Дейсима (размером 182 на 75 метров), соединенном каменным мостом с островом Хонсю.

22 William McOmie. With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan. – Р. 212.

23 См.: Командор: Страницы жизни и деятельности Двора Его Императорского Величества действительного камергера, руководителя Первой кругосветной экспедиции Николая Петровича Резанова // Сост. Авдюков Ю. П., Ольхова Н. С., Сурник А. П., научн., консультант Быконя Г. Ф. – Красноярск: ПИК «Офсет», КФМЦ «ТКИСО», 1995. – С. 163–164

24 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 177.

25 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 231.

26 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 179.

27 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 275.

28 Называя Резанову имя Токугавы Иенари, переводчики пропустили третий слог в его имени и добавили почтительное окончание, поэтому Резанов записал в дневнике имя сёгуна так: «Иери-ко». См.: William McOmie. With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan. – Р. 209.

29 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 182.

30 Цит. по: William McOmie. From Russia With All Due Respect: Revisiting the Rezanov Embassy to Japan // Jinbun Kenkyu (Studies in Humanities) /Kanagawa Daigaku Jinbun Gakkai (Society of Humanities at Kanagawa University). – (Yokohama.) – № 163. – (December 2007). – Р. 147.

31 Ibid.

32 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 181.

33 Ibid. – Р. 183.

34 Ibid. – Р. 187.

35 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 269.

36 Ibid. – Р. 271.

37 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 189.

Унижение

1 Токугава Иэмицу не использовал слово sakoku – данный термин придумал переводчик с голландского по имени Симадзу Тадао специально для описания действий русских на севере страны.

2 William McOmie. With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan [Proceedings of the Japan Society] // (London) 2011. – № 148. – Р. 219.

3 Ibid. – Р. 131.

4 Возможно, он на самом деле впал в депрессию, которая лишает сил.

5 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 1. – Р. 202.

6 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World // Transl.Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003. – P. 203.

7 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 288.

8 Ibid. – Р. 322.

9 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 207.

10 Есть также рисунок, изображающий драку с Шемелиным.

11 William McOmie. With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan. – Р. 137.

12 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 230.

13 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 309.

14 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 254.

15 Ibid. – Р. 257.

16 Ibid. – Р. 261.

17 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 332.

18 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 269.

19 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 310.

20 Ibid. – Р. 312.

21 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – P. 278.

22 Ibid. – Р. 279.

23 Ibid. – Р. 283.

24 Ibid. – Р. 289.

Плавание «Марии»

1 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 61.

2 Ibid. – Р. 45.

3 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World // Transl.Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003. – P. 311 (запись от 25 мая 1805 года).

4 Правильнее было бы говорить не о «мятеже офицеров», а о баратрии, в морском праве – умышленном ущербе судну со стороны капитана или команды, причиняемом без ведома судовладельца; Резанов, как представитель РАК, компании, вложившей деньги в покупку кораблей, считал себя судовладельцем.

5 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 316.

6 Черновой набросок письма Тилесиуса, написанного между 24 сентября – 6 октября 1805 года, до отплытия с Камчатки в Макао. См.: Stadtarchiv Muhlhausen. – Tilesius-Bibliothek. – № 82/661.

7 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 44.

8 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 2. – Р. 17.

9 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 317.

10 К тому времени, когда пьяные солдаты, подговоренные офицерами, разломали дом, Резанов уже отправился к берегам Русской Америки.

11 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 326.

12 Ibid. – Р. 329.

13 Письмо директорам РАК от 6 ноября 1805 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 197.

14 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 67.

15 Ibid. – Р. 11.

16 Ibid.

17 Ibid. – Р. 12.

18 Ibid. – Р. 13.

19 Ibid. – Р. 58.

20 Ibid. – Р. 67.

21 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 50.

22 Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 102.

23 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 52.

24 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 73.

25 Ibid. – Р. 17.

26 Об этом Резанов писал императору из Уналашки 18 июля 1805 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 193.

27 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 21.

28 Ibid. – Р. 25.

29 Ibid. – Р. 22.

30 Ibid. – Р. 29.

31 Каланы отличаются от других водных млекопитающих тем, что могут долгое время находиться в воде. Они могут даже спать в воде. (James Bodkin. Sea Otters // Alaska Geographic. – 2000. – № 27. – Р. 78–80.)

32 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 41.

33 Письмо государю от 18 июля 1805 года, Уналашка. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 195.

34 Там же.

35 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 357.

36 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 58.

37 Ibid. – Р. 69.

38 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon, 1803–1809 // Transl. with an Introd. and notes by Lydia T. Black; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario; Fairbanks, Alaska: The Limestone Press, 1989. – Р. 107.

39 Ванкувера очень удивило, что русские «кажется, чувствуют себя совершенно довольными, когда живут, как индейцы, с аппетитом едят их еду и носят ту же одежду». См.: Captain George Vancouver. A Voyage of Discovery to the North Pacific Ocean and Round the World in the Years 1790, 1791, 1792, 1793, 1794 and 1795. – London, 1801. – Vol 2. – P. 207.

40 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 32.

41 Ibid. – Р. 31.

42 Посетивший остров Уналашка Джеймс Кук пришел к выводу о том, что алеуты очень нежные и приятные люди. «Судя по их внешнему виду и поведению, это настолько мирный и честный народ, что в этом смысле они могут послужить примером для всех других цивилизованных наций» (The Three Voyages of Captain James Cook Round the World. – London: Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown, 1821. – Р. 508.)

43 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 53.

44 Ibid. – Р. 64.

45 «Здесь нет практически ни одной семьи, члены которой не были бы больны венерическими заболеваниями», – писал иеромонах Иосаф. Цит. по: Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010. – P. 83.

46 Ibid. – Р. 8.

47 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 37.

48 Ibid. – Р. 35.

49 Ibid. – Р. 53.

50 Ibid.

51 Lydia T. Black. Russians in Alaska. – P. 128.

52 The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon. – Р. 5.

53 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – Р. 59.

54 Ibid. Запись от 24 сентября 1805 года.

55 Письмо директорам РАК от 6 ноября 1805 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 214–215.

56 Соответствующие материалы можно найти в архивах Святейшего Синода и в Центральном государственном историческом архиве (фонд Русской Америки).

57 Письмо Резанова из Ситки от 11 сентября 1805 года. Цит. по: [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon. – Р. 87.

58 Письмо директорам РАК от 6 ноября 1805 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 214.

59 Там же. – С. 215.

60 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon. – Р. 93.

61 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 78.

Баранов

1 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 65.

2 Kirill T. Khlebnikov. Baranov, Chief Manager of the Russian Colonies in America // Transl. by Colin Bearne; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1973 – Р. XIV.

3 Ibid. – P. 22.

4 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 19.

5 Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010. – P. 88.

6 Ibid. – Р. 89.

7 Цит. по: Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 20.

8 Gwenn A. Miller. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Р. 107.

9 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 130.

10 Охотники-алеуты во время промысловых экспедиций могли на лодках из Кадьяка пройти в Якутат и Унгу, а это совсем не маленькое расстояние (около 1000 километров). «Представьте себе бедных иноверцев, едущих туда и обратно 2000 верст в тесной байдарке, без помощи парусов на гребках, претерпевающих голодовку по недостатку на пути кормов <…> часто погибающих от бурливости моря, а при том и на непримиренных берегах <…> от нападения кровожаждущих тамо народов», – писал Баранов Шелихову и Полевому из Павловской Гавани 20 мая 1795 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 78.

11 Заявления, сделанные в конторе Русско-Американской компании на Кадьяке охотником Плотниковым и другими свидетелями устроенной колошами в 1802 году резни в крепости Новоархангельска. – Там же. С. 175.

12 Там же. – С. 179.

13 К сожалению, в Кунсткамере нет упоминаний о том, при каких обстоятельствах были найдены данные предметы.

14 Об этом Баранов пишет Демиду Куликалову, «начальствующему андреяновским отрядом с Крысьими и Ближними островами» (29 апреля 1805 г.) Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 184.

15 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 121.

16 Captain Urey Lisianski (Yury Lisiansky). A Voyage Around the World. London: John Murray, 1814; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Р. 203.

17 Ibid. – Р. 243.

18 Ibid. – Р. 245.

19 Ibid. – Р. 224.

20 Подробнее см: Гринев А. Американская эпопея Александра Баранова // Вопросы истории. – 2000. – № 8.

Голод, болезни, кораблекрушения и смерть

1 Второе секретное письмо директорам РАК от 15 февраля 1806 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 244.

2 См.: Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 2. – P. 70.

3 Captain John D’Wolf. A Voyage to the North Pacific and a Journey Through Siberia More than Half a Century Ago. Boston, 1861; Fairfield: Ye Galleon Press, 1968 [facsimile edition]. – P. 26.

4 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 87.

5 [Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon, 1803–1809 // Transl. with an Introd. and notes by Lydia T. Black; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario; Fairbanks, Alaska: The Limestone Press, 1989. – Р. 90.

6 Первое секретное письмо директорам РАК от 15 февраля 1806 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 223.

7 Captain John D’Wolf. A Voyage to the North Pacific and a Journey Through Siberia More than Half a Century Ago. – Р. 28.

8 Когда в 1816 году в стране был введен золотомонетный стандарт, фунт стерлингов стоил $4.86. В 1803 году курс обмена был немного ниже из-за Наполеоновских войн.

9 См.: Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 89.

10 Captain John D’Wolf. A Voyage to the North Pacific and a Journey Through Siberia More than Half a Century Ago. – Р. 29.

11 Письмо Лангсдорфа профессору Блюменбаху в Гёттинген, февраль 1810 года. Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 102.

12 Ibid. – Р. 99.

13 Ibid. – P. 69.

14 Второе секретное письмо Резанова (директорам) РАК от 15 февраля 1806 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 248–250.

15 Там же. – С. 251.

16 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 43.

17 Ibid. – Р. 45.

18 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 70.

19 Ibid. – Р. 73.

20 Ibid. – Р. 85.

21 Письмо Лангсдорфа профессору Блюменбаху в Гёттинген, февраль 1810 года. Ibid. – Р. 110.

22 Ibid. – Р. 103.

23 Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 204–205.

24Captain John D’Wolf. A Voyage to the North Pacific and a Journey Through Siberia More than Half a Century Ago. – Р. 42.

25 Письмо Лангсдорфа профессору Блюменбаху в Гёттинген, февраль 1810 года. Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 99.

26 Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 205.

27 Письмо Лангсдорфа профессору Блюменбаху в Гёттинген, февраль 1810 года. Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 92.

28 Ibid. – Р. 93.

29 Ibid.

30 Ibid.

31 Ibid. – Р. 96.

32 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 7.

33 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 98.

Кончита

1 Цит. по: Jeremy Atiyah. The Great Land: How Western America Nearly Became a Russian Possession. – Portland: Parker press, 2008. – P. VII.

2 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 2. – P. 98.

3 Ibid. – Р. 140.

4 Stephen A. Ambrose. Undaunted Courage: Meriwether Lewis, Thomas Jefferson, and the Opening of the West. – New York: Simon & Schuster, 1996. – P. 322.

5 Elin Woodger and Brandon Toropov. Encyclopedia of the Lewis and Clark Expedition. – Infobase Publishing, 2004. – Р. 150.

6 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 183.

7 Ibid.

8 8 апреля по западному календарю.

9 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 11.

10 Ibid.

11 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 150.

12 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 7.

13 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 153.

14 Ibid. – Р. 152.

15 Здание миссии из обожженного на солнце кирпича все еще стоит на прежнем месте. Старое название миссии перешло на прилегающий район, где в наши дни преобладает испаноязычное население.

16 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 15.

17 Captain George Vancouver. A Voyage of Discovery to the North Pacific Ocean and Round the World in the Years 1790, 1791, 1792, 1793, 1794 and 1795. – London: G. G. And J. Robinson and J. Edwards, 1798. – Vol. 2. – Р. 501.

18 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 18.

19 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 154.

20 Ibid. – Р. 180.

21 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 14.

22 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 163.

23 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 28.

24 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – P. 178.

25 Ibid. – Р. 178.

Любовь и амбиции

1 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. – London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition]. – Vol. 2. – P. 181.

2 Ibid. – P 180.

3 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – Р. 37.

4 Ibid. – P. 64.

5 Eve Iverson. The Romance of Nikolai Rezanov and Concepción Arguello: A Literary Legend and its Effect on Californian History // Еd. by Richard A. Pierce. – Fairbanks: University of Alaska Press, 1998. – Р. 85.

6 Thomas Russell. Notes to the Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – San Francisco,1926. – P. 83.

7 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 62.

8 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 181.

9 Ibid. – P. 179.

10 Цит. по: Basil Dmitryshkin, E. A. P. Crownhart-Vaughan, Тоmas Vaughan. Russia’s Conquest of Siberia 1558–1700. – Portland: Oregon Historical Society, 1985. – Vol. 1. – P. 109.

11 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 177.

12 Резанов прибыл в Калифорнию весной 1806 года, когда губернатор только что узнал о третьей антифранцузской коалиции, что свидетельствовало о приближении новой европейской войны.

13 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 37.

14 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 180.

15 Ibid. – P. 183.

16 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 64.

17 Ibid. – P. 64.

18 Ibid. – P. 38.

19 Eve Iverson. The Romance of Nikolai Rezanov and Concepción Arguello. – Р 100.

20 Ibid. – P. 101.

21 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 39.

22 Georg Heinrich von Langsdorff. Voyages and Travels in Various Parts of the World. – Р. 181.

23 Ibid. – P. 185.

Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду…

1 Первое секретное письмо Резанова (директорам) РАК от 15 февраля 1806 года. Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 242–243.

2 В 1795 году губернатор Диего де Бориса (Diego de Borica) подарил Хосе Аргуэльо Rancho de las Pulgas – «Блошиное ранчо». Это был самый большой земельный надел в частной собственности в окрестностях Сан-Франциско, его площадь составляла 35 260 акров (142,7 км^2). В настоящее время на бывшей территории этого ранчо находятся города Сан-Матео, Бельмонт, Сан-Карлос, Редвуд-Сити, Атертон и Менло-Парк графства Сан-Матео. Подробнее см.: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

3 Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 231–232.

4 Там же. – С. 273.

5 Eve Iverson. The Romance of Nikolai Rezanov and Concepción Arguello: A Literary Legend and its Effect on Californian History // Еd. by Richard A. Pierce. – Fairbanks: University of Alaska Press, 1998. – Р. 135.

6 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806. – Р. 52.

7 Elton Engstrom, Allan Engstrom. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004. – P. 166.

8 Ibid. – P. 162.

9 Истомин А. А. Два варианта письма Н. П. Резанова графу Н. П. Румянцеву от 17/29 июля 1806 г.: Сравнительно-текстологический анализ и легенда о великой любви // Русское открытие Америки // М., 2002. – С. 388–401; http://america-xix.org.ru/library/istomin-rezanov-letter/

10 Секретные инструкции Резанова Александру Баранову, 20 июля 1806 года // Library of Congress. Yudin Collection. – Box 1. – Fold. 11.

Смерть

1 Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863. – Ч. 2. – С. 194.

2 Zentralbibliothek Zurich. Horner-Nachlass. – Ms. M. 5,60.

3 Цит. по: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

4 В письме Лангсдорфа были и такие слова: «Покойник, как принято говорить, сейчас отвечает перед Богом за все свои жестокости и неправедные дела. Резанов обманул здесь [в Калифорнии] испанцев, как до этого обманывал всех остальных. Он говорил им, что миссия нашего корабля – это географические и гидрографические исследования, а на самом деле купил, к стыду России, за контрабандный товар зерна, чтобы люди в Ситке не померли с голоду». (Лангсдорф – Крузенштерну, Тобольск, 20 декабря 1807 года // Санкт-Петербургский филиал архива Российской Академии наук. – Ф. 31, 1, 11.)

5 Цит. по: [Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени. – С. 194

6 Там же. – С. 230–231.

7 См.: Свердлов Л. Николай Петрович Резанов (1764–1807): Художественный образ и историческая личность // Московский журнал. – 2012. – № 5 (257). – С. 61–62.

8 См.: Российско-Американская компания и изучение Тихоокеанского Севера, 1799–1815 гг.: Сборник документов. – М.: Наука, 1994. – С. 151–154.

9 Позднеев Д. М. Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России; в 2 т. – Т. 2. – Иокогама: Типография Ж. Глюк, 1909. – С. 231, 232.

10 Давыдов Г. И. Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним; в 2 ч. – СПб.: Морская типография, 1810. – Ч. 1. – С. 4

11 Головнин В. Н. Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев; в 3 ч. – СПб.: Издание М. К. Ремезовой, 1894. – Ч. 1. – С. 31.

12 Черновик письма графу Ивану Малетскому, 5 ноября 1806 года // Library of Congress. Yudin Collection. – Box 2. – Fold. 9. – Р. 213–214.

13 Цит. по: Lydia T. Black. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004. – P. 177.

14 Командор. Страницы жизни и деятельности Двора Его Императорского Величества действительного камергера, руководителя Первой кругосветной экспедиции Николая Петровича Резанова // Сост. Авдюков Ю. П., Ольхова Н. С., Сурник А. П., научн., консультант Быконя Г. Ф. – Красноярск: ПИК «Офсет», КФМЦ «ТКИСО», 1995. – С. 629.

15 См.: Ермолаев И. Н. Псковский чиновник Николай Резанов и его «Юнона и Авось» // Псковская провинция. – 2004, апрель.

Эпилоги

1 Lee B. Croft. George Anton Schaeffer: Killing Napoleon From the Air. – Sphynx Publications, 2012. – Р. 14, 53.

2 Об этом рассказывает Николай Болховитинов, крупнейший российский специалист по истории США. См., в частности: Bolkhovitinov N. Adventures of Doctor Schaffer in Hawaii, 1815–1819 // Hawaiian Journal of History. – 1973. – Vol. 7. – Р. 55–78.

3 Правда, торговля была разрешена.

4 См.: Peter R. Mills. Hawaii’s Russian adventure: a new look at old history. – University of Hawaii Press, 2002.

5 Надо заметить, что только к худшему.

6 Подробнее см.: James R. Gibson. The Decembrists. – Fort Ross, 2009.

7 Marc Raeff. The Decembrist Movement. – New Jer. – Р. 19–21.

8 Frederick W. Seward. Excerpt from Seward at Washington, as Senator and Secretary of State: A Memoir of His Life, With Selections From His Letters, 1846–1861. – New York: Derby and Miller, 1891. – Vol. 3. – P. 348.

9 T. Ahllund. From the Memoirs of a Finnish Workman // Transl. by Panu Hallamaa; ed. by Richard Pierce // Alaska History (Anchorage Fall). – 2006. – № 21. – Р. 1–25. Оригинальная публикация на финском языке: Finnish in Suomen Kuvalehti. – 1873. – №№ 15, 19.

10 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World // Transl.Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003. Запись от 19 апреля /1 мая 1805 года.

11 Двадцать второго апреля 1807 года астроном экспедиции Иоганн Каспер Хорнер (Johann Caspar Horner) (1774–1834) написал Крузенштерну о том, что Тилесиус, пока безуспешно, старается выпустить свои воспоминания о кругосветной экспедиции, за издание которых обещался заплатить граф Румянцев. Он также упоминает, что и у Левенштерна есть весьма объемные собственные записки об экспедиции: «Омерзительные, беспринципные черви-профессора! Я совершенно уверен в том, что если из этой затеи (описания экспедиции) что-нибудь и получится, то граф получит больше морских птиц и червей из помета, чем какие-либо проверенные и достоверные описания этой истории. Если граф действительно хочет помочь с исторически достоверной публикацией книги о путешествии или вообще ожидает, что такая публикация появится, то я могу ее написать и оформить литографиями, сделать которые мне поможет Lwn [Левенштерн], потому что я подзабыл, как они делаются. Можно спокойно это сделать, потому что Т(иселиус) и Р(езанов) друг друга не любят. Кроме прочего, Т. слишком за многое берется одновременно, поэтому из его рассказа получится только бесконечный ряд мнений и картинок». (Sondermann E. F. Johann Caspar Horner uber Japan // Tohoku Gakuin Daigaku Kyoyogabu Konshu. – 2008. – № 149. – Р. 21–26).

То, что Левенштерн не хотел, чтобы все эти исторически-литературные потуги «бумагомарателей» увидели свет, становится понятно по комментарию, написанному незадолго до того, как «Надежда» покинула Нагасаки (19 апреля 19 /1 мая 1805 года): «У Тилесиуса меньше, чем у всех остальных, таланта и способностей, но самые высокие претензии. Лангсдорф изо всех сил постарается показать себя с самой лучшей стороны, очернив при этом других. Еспенберг тоже, судя по всему, жаждет литературной славы. Хорнер захочет показать всему миру результаты своих научных и астрономических исследований, и это придаст его материалу определенный вес. Ромберг занимается переводами и не без помощи Карамзина захочет показать миру, что и он на кое-что способен. На корабле дневники ведет ровно столько людей, сколько умеет писать (а может, это даже и к лучшему)».

До этого об исследовании южной части Тихого океана писали: Иоганн Георг Форстер (Johann Georg Forste) (1759–1794) и граф Марк Антуан Луис Кларет де Флеурие де Лароуэтт (Marc Antoine Louis Claret de Fleurieu de Latrouette) (1729–1793).

12 Цит. по: Victoria Moessner. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

13 Ранние исследователи истории РАК решили в 1867 году издать письма Резанова в Петербург, считая их лучшей иллюстрацией деятельности и самой компании. Однако эти письма зачастую были необдуманными и горячими, и сам автор, вероятно, сожалел о написанном.

14 Впрочем, не все было так гладко. Толстого по приказу царя арестовали при въезде в Петербург в 1805 году и отправили служить на три года в далекую крепость. Лишь только после этого он вернулся в столицу и смог насладиться успехом в обществе. Подробнее cм. «Записки» Филиппа Вигеля, неоднократно издававшиеся.

15 Поликовский А. «Граф Безбрежный»: Две жизни графа Федора Ивановича Толстого Американца. М.: Минувшее, 2006.

16 Hermann Ludwig von Lowenstern. The First Russian Voyage Around the World. – Р. 416.

17 Ibid.

18 Ibid. – Р. 417.

19 Ibid. – Note 1, p. 452.

20 Ibid. – Note 20, р. 444.

21 Captain John D’Wolf. A Voyage to the North Pacific and a Journey Through Siberia More than Half a Century Ago. Boston, 1861; Fairfield: Ye Galleon Press, 1968 [facsimile edition]. – P. 124.

22 Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. – СПб.: Изд. Имп. Академии наук, 1866. – Т. 3. Стихотворения. Часть III. – С. 30–36

23 www.ru.rodovid.org/wk (запись 625661).

24 Eve Iverson. The Romance of Nikolai Rezanov and Concepción Arguello: A Literary Legend and its Effect on Californian History // Еd. by Richard A. Pierce. – Fairbanks: University of Alaska Press, 1998. – Р. 136.

25 [Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926. – P. 93 (Russell’s notes).

26 Согласно информации Томаса Рассела, она жила в семье дона Хосе Антонио де ла Гуэрра и Нориега (Don Jose Antonio de la Guerra y Noriega), «первой во всей Калифорнии».

27 Sir George Simpson. An Overland Journey Around the World 1841–1842. – Philadelphia: Lea and Blanchard, 1847. – P. 207.

28 Eve Iverson. The Romance of Nikolai Rezanov and Concepción Arguello. – Р. 89.

29 Henry Lebbeus Oak. Annals of the Spanish Northwest: California. – San Francisco,1886. – Vol. 4. – P. 9. [Facsimile edition Kessinger Publishing, 2010.]

30 Как и многие другие жители Нью-Йорка, Харт в возрасте семнадцати лет, в 1853 году, отправился искать счастья в Калифорнию. Он работал шахтером, учителем (несмотря на то что в тринадцать лет бросил школу), курьером и только потом стал журналистом и писателем. Работая заместителем редактора газеты Northern Californian, он начал писать истории об освоении американского Запада. В 1868 году он написал рассказ «Удача в лагере Роаринг» (Luck of Roaring Camp) – о том, как шахтеры воспитывают мальчика-сироту. После выхода в свет в 1826 году «Последнего из могикан» Фенимора Купера вестерны стали очень популярными, и Харт в этом жанре снискал определенную славу.

31 Цит. по: Gary Scharnhorst. Bret Harte: opening the American literary West. – Oklahoma: Oklahoma University Press, 2000. – P. 87. Благодаря произведениям Харта и Атертон история Кончиты и Резанова стала частью калифорнийского мифа. «Когда мы говорим об историях любви, которые пережили века, то вспоминаем Александра и Таис, Перикла и Аспазию, Антония и Клеопатру, ну и некоторых других. Вы утверждаете, что некоторые из этих историй слишком вульгарные? Так вот я задаю вопрос – неужели мы позволим этой истории бесследно исчезнуть?» – напористо говорил вышедший на пенсию президент клуба под названием «Сыновья покорителей Золотого (Дикого) Запада» (Native Sons of the Golden West) Джон Дейвис (John F. Davis) во время торжественного обеда 24 ноября 1913 года, посвященного установке бронзовой мемориальной доски на самом старом здании Сан-Франциско; это здание находилось на территории испанского гарнизона, а потом, перестроенное, стало клубом офицеров американской армии. «Разве Америка не может создать новый и чистый идеал? – продолжал он. – Если у Массачусетса есть «Сватовство Майлза Стендиша»[85], так почему же Калифорния не может позволить себе «Сватовство Резанова»? Вы, офицеры, имеете полное право достать из ножен сверкающий и разящий меч. Вы хранители памяти дочери comandante, и вы должны ее защищать: в бараках, на парадах, на танцах и на войне. Эта история принадлежит этому гарнизону, и никакому трибуналу ее не отнять».

32 Точно так же, как Белле Ахмадулиной и Евгению Евтушенко, Вознесенскому разрешали выезжать на Запад, где он познакомился с Уистеном Хью Оденом (W. H. Auden), который позже перевел несколько стихов русского поэта на английский.

33 Во время пребывания в Ванкувере в 1970 году Вознесенский прочитал историю Резанова и Кончиты в книге «Русская экспансия на Восток» (Russia’s Eastward Expansion) американского ученого Джорджа Ленсена (George Lensen), вышедшей в 1964 году.

34 «Предсмертная песнь Резанова» – стихотворение, можно сказать, из цикла «Авось!».

35 Перед прогоном постановки, на котором должны были присутствовать цензоры, Рыбников и Вознесенский на такси поехали в Елоховский собор и поставили свечки у иконы Казанской Божьей Матери. Именно Казанская упоминается в либретто Вознесенского. Видимо, Божественное вмешательство помогло, и цензоры не имели никаких возражений против спектакля, хотя до этого уже одиннадцать раз пресекали попытки Рыбникова поставить рок-оперу. «Юнона и Авось» была выпущена в «большую жизнь» без изменений и купюр.

36 Когда в 1983 году рок-оперу показали по советскому ТВ, все пришли к выводу о том, что это эпохальное событие постбрежневского периода. По просьбе дизайнера Пьера Кардена в том же 1983 году спектакль показали в Париже, также его увидели в Нью-Йорке, Германии и Нидерландах, а потом и в других странах. В Америке продюсер мюзикла «Волосы» Джозеф Папп начал работу над постановкой на английском языке. «Юнона и Авось» стала символом политики гласности и разрядки, проводимой Горбачевым.

Литература и источники

Архивные источники

Санкт-Петербургский филиал архива Российской Академии наук (АРАН; РАН). Именные фонды.

Российский Государственный архив Военно-морского флота (РГАВМФ; Санкт-Петербург). Именные фонды.

Письмо-донесение российского посла в Японии, уполномоченного Российско-американской компании, действительного камергера Н.П. Резанова министру коммерции графу Н.П. Румянцеву от 17/29 июня 1806 года // Полная версия: Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ; Москва); Черновая версия: Российский государственный исторический архив (РГИА; Санкт-Петербург).

Центральный государственный исторический архив Эстонии, Тарту. (Архивы И. Ф. Крузенштерна и Г. Л. фон Левенштерна.)

Library of Congress, Washington DC: Golder Collection and Yudin Collection. [Alaska History Research Project: Documents Relative to the History of Alaska. // Transl. by T. I. Lavrischeff. – Vol. 1–15; 1936–1938.]

National Archives, Washington DC: Records of the Russian American Company.

Stadtarchiv Muhlhausen: Tilesius-Bibliothek, № 82 (Переписка В. Г. Тилесиуса фон Тиленау).

Сборники документов и опубликованные источники

Исследования русских на Тихом океане в первой половине ХVIII–XIX в.; в 3 т. // Т. 3: Российско-Американская компания и изучение Тихоокеанского Севера, 1799–1815 // Сост.: Л. И. Спиридонова (отв. сост.), А. Е. Иоффе, Н. Н. Болховитинов (отв. ред.).; Главн. ред.: А. Л. Нарочницкий, Н.Н. Болховитинов. – М.: Наука, 1994.

К истории Российско-Американской компании: Сб. документальных материалов // Отв. ред. П. Н. Павлов. Красноярск, 1957.

Командор. Страницы жизни и деятельности Двора Его Императорского Величества действительного камергера, руководителя Первой кругосветной экспедиции Николая Петровича Резанова // Сост. Авдюков Ю. П., Ольхова Н. С., Сурник А. П., научн., консультант Быконя Г. Ф. – Красноярск: ПИК «Офсет», КФМЦ «ТКИСО», 1995.

Материалы для истории русских заселений по берегам Восточного океана // Приложение к Морскому сборнику; Вып. 1–4. – СПб., 1861.

Российско-Американская компания и изучение Тихоокеанского севера, 1799–1815 гг.: Сборник документов. – М.: Наука, 1994.

Россия в Калифорнии [Russia in California]: Рус. док. о колонии Росс и рос. – калифорн. связях, 1803–1850; в 2 т. // Рос. акад. наук, Ин-т этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая; сост. и подгот. А. А. Истомин, Дж. Р. Гибсон, В. А. Тишков. – М.: Наука, 2005; СПб.: ГУП Тип. Наука.

Россия и США: становление отношений. 1765–1815 // Сост.: Н. Н. Башкина, Н. Н. Болховитинов, Дж. Х. Браун и др. – М.: Наука, 1980.

Русская Америка. По личным впечатлениям миссионеров, землепроходцев, моряков, исследователей и других очевидцев (иеромонах Гедеон, К. Т. Хлебников, И. Вениаминов, миссионеры Феофил, Николай, Илларион, моряк В. С. Завойко и др.) // Сост. Р. Г. Ляпунова и др.; Отв. ред. А. Д. Дридзо, Р. В. Кинжалов. – М.: Мысль, 1994.

[Тихменев П.] Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ея до настоящаго времени; в 2 ч. – СПб.: Типография Эдуарда Веймара, 1863.

Pierce R. A. (ed.) Documents on the History of the Russian-American Company. Kingston: Limestone Press, 1976.

Tikhmenev P. A. A History of the Russian-American Company // Vol. 1. Transl. and ed. by Richard A. Pierce, Alton S. Donnelly. – Seattle and London: University Press, 1979; Vol. 2: Documents. Transl. by Dmitri Krenov, ed. by Richard A. Pierce, Alton S. Donnelly. – Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1979.

The United States and Russia: The Beginning of Relations. 1765–1815 // Ed. by N. N. Bashkina, N. N. Bolkhovitinov, J. H. Brown, etc. – Washington, D. C.: Government Print. Office, 1980.

Основная литература

Ahllund T. From the Memoirs of a Finnish Workman // Transl. by Panu Hallamaa; ed. by Richard Pierce // Alaska History (Anchorage Fall). – 2006. – № 21. – Р. 1–25. Оригинальная публикация на финском языке: Finnish in Suomen Kuvalehti. – 1873. – № 15, 19.

Barratt G. (ed.). The Russian Discovery of Hawaii: The Journals of Eight Russian Explorers. – Honolulu: Editions Limited, 1987.

[Captain Adam Johann von Krusenstern.] Voyage Round the World in the years 1803, 1804, 1805 & 1806, by order of His Imperial Majesty Alexander the First, on board the ships Nadeshda and Neva. London: Printed by C. Roworth for John Murray, 1813.

Captain Cook’s Three Voyages to the Pacific Ocean: The First Performed in the Years 1768, 1769, 1770 & 1771; the Second in 1772, 1773, 1774, & 1775; the Third and Last in 1776, 1777, 1778, 1779 & 1780. – London: G. Nichol and T. Cadell, 1785.

[Captain Vasily Golovnin.] Memoirs of a captivity in Japan during the years 1811, 12 and 13 with observations of the country and people. – London: Henry Colburn and Co., 1824.

Coxe W. Account of the Russian Discoveries between Asia and America. To which are added, the Conquest of Siberia, and the History of the Transactions and Commerce between Russia and China. London: T. Cadell, 1780.

Dashkova E. R. The memoirs of princess Dashkova // E. R. Dashkova; Edited and translated by K. Fitzlyon. – Durham; London: Duke University Press, 1995.

Davydov G. Two Voyages to Russian America 1802–1807 // Transl. by Colin Bearne; Еd. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario: Limestone Press, 1977 [Reprinted publisher].

[Gideon, Hieromonk.] The Round the World Voyage of Hieromonk Gideon, 1803–1809 // Transl. with an Introd. and notes by Lydia T. Black; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario; Fairbanks, Alaska: The Limestone Press, 1989.

[Krasheninnikov S.] The History of Kamtschatka and the Karilski Islands with the Countries Adjacent // Transl. by James Grieve. – Gloucester, 1764; Chicago: Quadrangle Books, 1962 [facsimile edition].

Langsdorff G. H., von. Voyages and Travels in Various Parts of the World during the years 1803–1807. London: Henry Colburn, 1813; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition].

[Lieutenant William Sturgis.] The Journal of William Sturgis // Ed. by S.W. Jackman. – Victoria: Sono Nis Press, 1978.

Lisiansky Y. [Captain Urey Lisianski.] A Voyage Around the World. London: John Murray, 1814; New York: Da Capo Press, 1968 [facsimile edition].

Lowenstern H. L., von. The First Russian Voyage Around the World // Transl/ Victoria Moessner. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2003.

Natalia Shelikhova Russian Oligarch of Alaska Commerce // Еd. and trаnsl. Dawn Lea Black, Alexander Petrov and MarvinW. Falk. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2010.

[Nikolai Rezanov.] The Rezanov Voyage to Nueva California in 1806 // Ed. by Tomas Russell. – San Francisco, 1926.

Porlock N. A Voyage Round the World, but more particularly to the North West Coast of America. – London: John Stockdale, 1798.

Robarts E. The Marquesan Journal of Edward Robarts // Ed. by Greg Dening. – Canberra Australian National University Press, 1974.

Sauer М. An account of a geographical and astronomical expedition to the northern parts of Russia: for ascertaining the degrees of latitude and longitude of the mouth of the river Kovima; of the whole coast of the Tshutski, to East Cape; and of the islands in the eastern ocean, stretching to the American coast. Performed, by command of Her Imperial Majesty Catherine the Second, empress of all the Russias, by Commodore Joseph Billings, in the years 1785, &c. to 1794. – London, 1802; Surrey, England, 1969 [reprint].

Seward F. W. Excerpt from Seward at Washington, as Senator and Secretary of State: A Memoir of His Life, With Selections From His Letters, 1846–1861. – New York: Derby and Miller, 1891.

[Shelikhov Grigorii I.] A Voyage to America, 1783–1786 // Transl. by Marina Ramsey; Ed., with an Introd. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1981.

Vancouver G. A Voyage of Discovery to the North Pacific Ocean and Round the World in the Years 1790, 1791, 1792, 1793, 1794 and 1795. – London: G. G. And J. Robinson and J. Edwards, 1798.

Vane C. W. Marquis of Londonderry, Recollections of a Tour in the North of Europe in 1836–1837. – London Richard Bentley, 1838.

D’Wolf. J. A Voyage to the North Pacific and a Journey Through Siberia More than Half a Century Ago. Boston, 1861; Fairfield: Ye Galleon Press, 1968 [facsimile edition].

Головнин В. Н. Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев; в 3 ч. – СПб.: Издание М. К. Ремезовой, 1894.

Давыдов Г. И. Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним; в 2 ч. – СПб.: Морская типография, 1810.

[Дашкова Е. Р.] Записки княгини Е. Р. Дашковой. – М. Наука, 1990.

[Державин Г. Р.] Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота; в 9 т. – СПб., Издание Императорской Академии наук, 1864–1993.

[Крашенинников С.] Описание земли Камчатки, сочиненное Степаном Крашенинниковым, Академии наук профессором. – СПб.: Издание Императорской Академии наук, 1819.

[Крузенштерн И. Ф.] Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах по повелению Его Императорского Величества Александра Первого на кораблях «Надежда» и «Нева» под начальством флота капитан-лейтенанта, ныне капитана второго ранга, Крузенштерна, Государственного Адмиралтейского Департамента и Императорской Академии наук члена. Т. I–III. – СПб.: Типография Морского министерства, 1809–1812.

Лагус В. Эрик Лаксман, его жизнь, путешествия, исследования и переписка. – СПб.: Издание Императорской Академии наук, 1890.

Лисянский Ю. Ф. Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на корабле «Нева»; в 2 т. – СПб.: Типография Ф. Дрехслера, 1812.

[Резанов Н. П.] Первое путешествие россиян около света, описанное Н. Резановым, чрезвычайным посланником ко двору японскому // Отечественные записки. – 1822: Ч. 10, № 25; Ч. 11, № 27; Ч. 12, № 31–32 // 1823: Ч. 14, № 36, 38; Ч. 15, № 40 // 1824: Ч. 20, № 54–55 // 1825: Ч. 23: № 64–65; Ч. 24, № 66–67.

[Храповицкий А. В.] Памятные записки А. В. Храповицкого, статс-секретаря императрицы Екатерины Второй. – М.: Университетская типография, 1901.

[Шелихов Г. И.] Российскаго купца Григорья Шелехова странствование в 1783 году из Охотска по Восточному океяну к Американским берегам: С обстоятельным уведомлением об открытии новоприобретенных им островов Кыктака и Афагнака и с приобщением описания образа жизни, нравов, обрядов, жилищ и одежд тамошних народов, покорившихся по Российскую державу, также климат, годовыя перемены, звери, домашния животныя, рыбы, птицы, земныя произрастения и многие другие любопытные предметы там находящиеся, что все верно и точно описано им самим. С чертежем и со изображением самого мореходца и найденных им диких людей. – СПб.: Типография Сытина, 1791.

[Шелихов Г. И.] Российскаго купца Григорья Шелехова продолжение странствования по Восточному океяну к Американским берегам в 1788 году: С обстоятельным уведомлением об открытии новоприобретенных им островов, до коих не достигал и славный аглинский мореходец капитан Кук. И с приобщением описания образа жизни, нравов, обрядов, жилищ и одежд обитающих там народов, также климат, годовыя перемены, звери, домашния животныя, рыбы, птицы, земныя произрастения и многие другие любопытные предметы там находящиеся, что все верно и точно описано им самим.

Шемелин Ф. И. Журнал первого путешествия россиян вокруг Земного шара, сочиненный под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством Российско-Американской компании главным комиссионером, московским купцом Федором Шемелиным; в 2 ч. – СПб.: Медицинская типография, 1816, 1818.

Дополнительная литература

Alexander J. T. Catherine the Great: Life and Legend. – London: Folio Society, 1999.

Ambrose S. A. Undaunted Courage: Meriwether Lewis, Thomas Jefferson, and the Opening of the West. – New York: Simon & Schuster, 1996.

Anóoshi Lingít Aaní Ká. Russians in Tlingit America: The Battles of Sitka 1802 and 1804 // Ed. By Nora Marks Dauenhauer, Richard Dauenhauer and Lydia T. Black. – Seattle: University of Washington Press, 2008.

Atiyah J. The Great Land: How Western America Nearly Became a Russian Possession. – Portland: Parker press, 2008.

[Bancroft H. H.] The Works of Hubert Howe Bancroft // Vol. 33: History of Alaska 1730–1885. – San Francisco: A. L. Bancroft and Co., 1886.

Bering: The Russian Discovery of America // Ed. by Orcutt William Frost. – New Haven: Yale University Press, 2003.

Black L. T. Russians in Alaska, 1732–1867. – Fairbanks: University of Alaska Press, 2004

Bobrick B. East of the Sun: The Epic Conquest and Tragic History of Siberia. – New York: Poseidon Press, 1992.

Bolkhovitinov N. N. The Adventures of Doctor Schaffer in Hawaii, 1815–1819 // The Hawaiian Journal of History. – 1993. – Vol. 7. – P. 55–78.

Brown S. R. Madness, Betrayal and the Lash: The epic voyage of Captain George Vancouver. – Vancouver: Douglas and McIntyre, 2008.

Buehr W.The Spanish Conquistadors in North America. New York: Putnam,1962

Burney J. A Chronological History of North-Eastern Voyages of Discovery, and the Early Eastern Navigations of the Russians. – London: Payme and Foss, 1819.

Cook W. L. The Flood Tide of Empire: Spain and the Pacific Northwest,

1543–1819. – New Haven: Yale University Press, 1973.

Crowell A., Fitzhugh W. W. Crossroads of Continents: Cultures of Siberia and Alaska. – Washington DC: Smithsonian Institution Press, 1988.

Davidson G. The Tracks and Landfalls of Bering and Chirikof on the Northwest Coast of America. – Fairfield: Ye Galleon Press, 1994.

Dixon S. Catherine the Great. – London: Profile Books, 2009.

Essig E. O., Ogden A., Du Four C. J. Fort Ross, California: Outpost of Russian Alaska 1812–1841. – Fairbanks: Limestone Press, 1991.

Dmitryshkin B., Crownhart-Vaughan E. A. P., Vaughan Т. Russia’s Conquest of Siberia 1558–1700. – Portland: Oregon Historical Society, 1985.

Engstrom A. Yakobi Island, the lost village of Apostolovo and the fate of the Chirikov expedition // Juneau, 2007

Engstrom E., Engstrom A. Alexander Baranov: A Pacific Empire // Juneau, 2004.

Fedorova S. G. The Russian Population in Alaska and California (Late 18th century to 1867 // Transl. by Alton S. Donnelly; Edю by Richard A. Pierce. – Kingston: Limestone Press, 1973

Fisher R. H. The Russian Fur trade 1550–1700. – Berkeley: University of California Press, 1943.

Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony 1581–1910. – Cambridge University Press, 1998.

Gibson J. R. Imperial Russia in Frontier America. – New York: Oxford University Press, 1976.

Gibson J. R. Otter Skins, Boston Ships and China Goods: The Maritime Fur Trade of the Northwest Coast 1785–1841. – Seattle: University of Washington Press, 1992.

Colder F. A. Bering’s Voyages. An Account of the Efforts of the Russians to Determine the Relation of Asia and America. Vol. 1–2. – New York: American Geographical Society, 1922–1925 [reprint 1968].

Golder F. A. Russian Expansion on the Paciffic, 1641–1950. New York: Paragon Book, 1971.

Grinev A. The Plans for Russian Expansion in the New World and the North Pacific in the Eighteenth and Nineteenth Centuries // European Journal of American Studies Special Issue: The North-West Pacific in the 18th and 19th Centuries, 2010.

Grinev A. The Tlingit Indians in Russian America, 1741–1867. – Omaha: University of Nebraska Press, 2005.

Haycox S. W. Alaska: An American Colony. – Seattle: University of Washington Press, 2002.

Iverson E. The Romance of Nikolai Rezanov and Concepción Arguello: A Literary Legend and its Effect on Californian History // Еd. by Richard A. Pierce. – Fairbanks: University of Alaska Press, 1998.

Jane F. T. The Imperial Russian Navy. – London: Conway Maritime Press, 1904.

Khlebnikov K. T. Baranov, Chief Manager of the Russian Colonies in America // Transl. by Colin Bearne; Ed. by Richard A. Pierce. – Kingston, Ontario: The Limestone Press, 1973 [Reprinted publisher].

Khlebnikov К. Т. Notes on Russian America. Part I: Novo-Arkhangel’sk. [Vol. 1] // Ed. with Introd. and Notes by Svetlana G. Fedorova; Transl. by Serge LeComte and Richard Pierce. – Kingston, Ontario; Fairbanks, Alaska: The Limestone Press, 1995 [Reprinted publisher].

Khodarkovsky M. Russia’s Orient – Ignoble Savages and Unfaithful Subjects in the Russian Orient: Imperial Strategies and Oriental Encounters. – Bloomington Indiana University Press, 1997. – Р. 8–32.

Lach D. F., Van Kley E. J. Asia in the Making of Europe // Vol. III: A Century of Advance; Vol. IV: East Asia. – Chicago: University of Chicago Press, 1994.

Lang D. M. The First Russian Radical: Alexander Radischev. – Westport: Greenwood Publishing Group, 1977.

Lantzel G. V., Pierce R. Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier to 1750. – Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1973.

Lensen G. A. Early Russo-Japanese Relations // Far Eastern Quarterly. – Vol. 10. —№. 1, (November 1950). – Р. 17–22.

Lensen G. A. (ed.). Russia’s Eastward Expansion. – Englewood Cliffs: Prentice Hall. 1964.

Lensen G. A.The Russian Push Towards Japan: Russo-Japanese Relations 1697–1875. – Princeton: Princeton University Press, 1959.

Lincoln W. B. The Conquest of a Continent: Siberia and the Russians. – New York Random House, 1994.

Lobanov-Rostovsky A. Russia and Asia. – New York: Macmillan, 1933.

Lo-Shu Fu (ed.). A documentary chronicle of Sino-Western relations, 1644–1820. – Tucson: University of Arizona Press, 1966.

Makarova R. V. Russians on the Pacific, 1743–1799 // Transl. and Ed. by Richard A. Pierce and Alton S. Donnelly. – Kingston: Limestone Press, 1975.

Malloy M. Boston Men on the Northwest Coast: the American Fur Trade 1788–1844. – Fairbanks: Limestone Press, 1998.

March G. P. Eastern Destiny: Russia in Asia and the North Pacific. New York: Praeger,1996.

Massie R. K. Catherine the Great: Portrait of a Woman. – New York: Random House, 2011.

McOmie W. From Russia With All Due Respect: Revisiting the Rezanov Embassy to Japan // Jinbun Kenkyu (Studies in Humanities) // Kanagawa Daigaku Jinbun Gakkai (Society of Humanities at Kanagawa University). – (Yokohama.) – № 163. – (December 2007).

McOmie W. ‘With All Due Respect: Reconsidering the Rezanov Mission to Japan’ // Proceedings of the Japan Society. – № 148 (London, 2011).

Miller G. A. Kodiak Kreol: Communities of Empire in Early Russian America. – Ithaca: Cornell University Press, 2010.

Mitchell M.The Maritime History of Russia. – London: Sidgwick and Jackson, 1949.

Moessner V. The First Russian Ambassador to Japan Nikolai Petrovich Rezanov (1764–1807) as portrayed in contemporary German language [2007, неопубликованная статья].

Molloy F. The Russian Court in the Eighteenth Century. – London: Hutchinson, 1905.

Montefiore S. S. Potemkin: Catherine the Great’s Imperial Partner. – London: Vintage, 2005.

Muller G. Nachrichten von Seereisen – Bering’s Voyages. – Fairbanks: University of Alaska Press, 1986.

Okun S. B. The Russian American Company // Transl. by Carl Ginsburg; preface by Robert L. Kerner. – Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1955.

Olson W. M. The Spanish Exploration of Alaska, 1774–1792. – Auke Bay: Heritage Research, 2004.

Olson W. M. With Vancouver in Alaska. – Auke Bay: Heritage Research, 2004.

Owens K., Donnelly A. S. The Wreck of the Sv. Nikolai. – Portland: The Press of the Oregon Historical Society, 1985.

Pierce R. A. Russian America: A Biographical Dictionary. – Kingston: Limestone Press, 1990.

Pierce R. A. (ed.) Russia in North America: Proceedings of the Second International Conference on Russian America. – Kingston: Limestone Press, 1990.

Rediscovering Russia in Asia: Siberia and the Russian Far East // Ed by Stephen Kotkin, David Wol. – Armonk: M. E. Sharpe, 1995.

Reid A. The Shaman’s Coat: A Native History of Siberia. – New York: Walker Books, 2002

Robson J. (ed.) The Captain Cook Encyclopedia. – London: Chatham, 2004.

Russian America: The Forgotten Frontier // Ed. by Barbara Sweetland Smith, Redmond Barnett. – Tacoma: Washington State Historical Society, 1990.

Russian Discoveries in the Pacific Ocean and North America in the 18th Century // Ed. with an Introduction by A. I. Andreev; Transl. by Carl Ginsburg. – Ann Arbor, Michigan: J. W. Edwards, 1952.

Russian Penetration on the North Pacific Ocean: A Documentary Record. 1700–1797 // Ed. by B. Dmytryshyn, E. Crownhart-Vaughan, T. Vaughan. – Portland: Oregon Historical Society Press, 1988.

Scharnhorst G. Bret Harte: opening the American literary West. – Oklahoma: Oklahoma University Press, 2000.

Semenov Y. N. The Conquest of Siberia. – London: G. Routledge & Sons, 1944.

Slezkin Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. – Ithaca: Cornell University Press, 1994.

The Russian American Colonies 1768–1867. – Portland: Oregon Historical Society, 1989.

Thubron C. In Siberia. – London: Harper Perennial, 2000.

Tolstoy N. The Tolstoys: 24 Generations of Russian History, 1353–1983. – London: Hamilton, 1983.

Vernadsky G. The Mongols and Russia. – Yale University Press, 1953.

Vigil R. H. The Hispanic Heritage and the Borderlands // Journal of San Diego History // 1973. – Vol. 19. – № 3.

Vinkovetsky I. Russian America: An Overseas Colony of a Continental Empire 1804–1867. – New York: Oxford University Press, 2011.

Waliszewski K. Paul the First of Russia, the Son of Catherine the Great. – New York: William Heineman, 1913.

Wild A. The East India Company: Trade and Conquest from 1600. – London: Harper Collins, 2000.

Березкин Ю. Е.; Корсун С. А. Северная Америка: Путеводитель // Серия: Залы Кунсткамеры. – СПб.: МАЭ РАН, 2008.

Болховитинов Н. Н. Авантюра доктора Шеффера на Гавайях в 1815–1819 годах // Новая и новейшая история. – 1972. – № 1. – С. 121–137.

Болховитинов Н. Н. Россия открывает Америку (1732–1799). – М.: Международные отношения, 1991.

Васильев С. А., Березкин Ю. Е., Козинцев А. Г. Сибирь и первые американцы. – СПб: ИИМК РАН; МАЭ РАН, 2009.

Вернадский Г. В. Монголы и Русь. – Тверь: Леан; М.: Аграф, 1997.

Винтер И., Смышляев А. Город над Авачинской бухтой: История города Петропавловска-Камчатского. – Петропавловск-Камчатский: Холдинговая компания «Новая книга», 2011.

Военский К. Посольство Резанова в Японию. – Русская старина. – 1895. – №№ 9, 10

Гринев А. Американская эпопея Александра Баранова // Вопросы истории. – 2000. – № 8.

Гринев А. Внешняя угроза Русской Америке: Миф или реальность. // Новая и новейшая история. – 2012. – № 3. – C. 108–124.

Гринев А. Индейцы тлинкиты в период Русской Америки (1741–1867 гг.). – Новосибирск: Наука, 1991.

Гринев А. «Колониальный политаризм» в Новом Свете // Этнографическое обозрение. – 1996. – № 4 – С. 52–64.

Гринев А. Кто есть кто в истории Русской Америки // Под ред. Н. Болховитинова. – М.: Academia, 2009.

Гринев А. Основатель Русской Америки (несколько штрихов к портрету Г. И. Шелихова. // История Петербурга. 2005. – № 2.

Гринев А. Проблемы менеджмента Российско-Американской компании (1799–1867) // Клио (Рига). – 2011. – № 8. – С. 65–75.

Гринев А. Русская Америка и СССР: удивительные параллели // Клио (Рига). – 1999. – № 1 (7). – С. 119–127.

Гринев А. Туземцы Аляски, русские промышленники и Русско-Американская компания: система экономических отношений // Этнографическое обозрение. – 2000. – №. 3. – С. 74–88.

Ермолаев И. Н. Псковский чиновник Николай Резанов и его «Юнона и Авось» // Псковская провинция. – 2004, апрель.

Истомин А. А. Два варианта письма Н. П. Резанова графу Н. П. Румянцеву от 17/29 июня 1806 г.: Сравнительно-текстологический анализ и легенда о великой любви // Русское открытие Америки. – М., 2002.

История Русской Америки (1732–1867); в 3 т. // Отв. ред. Н. Н. Болховитинов. – М.: Международные отношения, 1997.

Казаки Урала и Сибири в XVII–XX вв.: Сб. науч. тр. // Рос. АН, Урал. отделение, Ин-т истории и археологии; [Отв. ред. Н. А. Миненко]. – Екатеринбург: УрО РАН. Ин-т истории и археологии, 1993.

Лопатников В. Николай Петрович Резанов. Забытые страницы выдающейся судьбы // Золотой Лев. – № 127–128 [издание русской консервативной мысли] www.zlev.ru

Макарова Р. В. Русские на Тихом океане во второй половине XVIII. – М.: Наука, 1968.

Невский В. В. Первое путешествие россиян вокруг света // Под ред. д. г. н. А. Д. Добровольского. – М.: Географгиз, 1951.

Окунь С. Б. Российско-Американская компания. – М.; Л.: Соцэкгиз, 1939.

Петров А. Наталия Шелихова у истоков Русской Америки. – М.: Весь мир, 2012.

Петров А. Образование Российско-Американской компании. – М.: Наука, 2000.

Позднеев Д. М. Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России; в 2 т. – Иокогама: Типография Ж. Глюк, 1909; Токио: Тооео Инсацу Кабусики Каися, 1909.

Поликовский А. «Граф Безбрежный»: Две жизни графа Федора Ивановича Толстого Американца. Минувшее, Москва, 2006.

Россия + Америка = 200 лет: К юбилею Российско-Американской компании (1799–1999) // Russia+America= 200 years: Bicentenary of the Russian-American Company (1799–1999) // Сост. и ред. И. С. Шиканова, С. Г. Федорова. – М.: [ГИМ], 1999.

Россия – Америка: 300 лет в книгах, картах и документах: Каталог выставки // Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН; Библиотека Российской Академии наук Санкт-Петербургский филиал Архива Российской Академии наук (июнь – сентябрь 2003 г.).

Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке // Под ред. и со вступит. статьей А. И. Андреева. – М.: Государственное изд. географической литературы, 1948.

Свердлов Л. Крузенштерн и Резанов // Общ. ред. и предисл. А. В. Постникова. – М.: Арго, 2006.

Свердлов Л. Николай Петрович Резанов (1764–1807): Художественный образ и историческая личность // Московский журнал. – 2012. – № 5 (257).

Сгибнев А. Командор. Страницы жизни и деятельности Двора Его Императорского Величества действительного камергера, руководителя первой русской кругосветной экспедиции Николая Петровича Резанова. – Древняя и новая Россия. – 1877. – Т. 1. – № 4.

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. – Новосибирск: Наука, 1986.

Слёзкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Сурник А. Последнее письмо командора: расшифровка // Русская Америка (Вологда) – 1995. – № 1. – С. 29–31.

Толстой С. Л. Федор Толстой Американец. – М.: Государственная Академия Художественных наук, 1926.

Федорова С. В. Русская Америка: от первых поселений до продажи Аляски. Конец XVIII века – 1867 год. – М.: Ломоносов, 2011.

Ходасевич В. Державин. – М.: Книга, 1988.

Ципоруха М. Одна из строителей империи на Тихоокеанском Севере. – История науки и техники. – 2004. – № 8. – С. 34–41.

Шашков С. С. История русской жизни // Cобр. соч. С. С. Шашкова. – СПб.: Изд. О. Н. Поповой (Типография И. Н. Скороходова), 1898.

Художественная литература

Atherton G. Rezanov. – New York: Authors and Newspapers Association, 1906.

Chevigny H. Lord of Alaska. Baranov and the Russian Adventure. – New York: Viking Press, 1944.

Chevigny H. Lost Empire. The Life and Adventures of Nikolai Petrovich Rezanov. – New York: MacMillan, 1943.

Chevigny H. Russian America: The Great American Venture, 1741–1867. – New York: Viking Press, 1965.

Voznesensky A. Selected Poems of Andrei Voznesensky. – New York: Random House, 2000.

Вознесенский А. Авось! // Стихотворения и поэмы. – М.: ЭКСМО, 2013.

Шевиньи Г. Утраченная империя: Жизнь и приключения Николая Петровича Резанова // Командор: Страницы жизни и деятельности Двора Его Императорского Величества действительного камергера, руководителя Первой кругосветной экспедиции Николая Петровича Резанова // Сост. Авдюков Ю. П., Ольхова Н. С., Сурник А. П., научн. консультант Быконя Г. Ф. – Красноярск: ПИК «Офсет», КФМЦ «ТКИСО», 1995. – С. 382–603.

Примечания

1

В тюрьме этот человек провел 24 года и был убит стражей при попытке освободить его и провозгласить императором вместо Екатерины II.

2

Это был первый захват русскими немецкой столицы. Затем русские войска побывали в Германии в 1814 году и заняли Берлин в 1945-м.

3

Точно такое же правило по отношению к недавно обращенным в ислам существовало и в Оттоманской империи.

4

И этим человеком был отнюдь не Кортес, как писал Джон Китс.

5

Петропавловск-Камчатский был основан в 1740 году участниками Второй Камчатской экспедиции. Во времена Резанова он назывался Петропавловская Гавань (до 1812 года), затем – Петропавловский Порт, и только в советское время, в 1924 году, город получил название Петропавловск-Камчатский. – Примеч. ред.

6

Местные жители зафиксировали это происшествие – на прибрежных скалах сохранились рисунки с изображением большого парусного судна и лодок.

7

Из-за глобального потепления судоходный период в течение календарного года значительно увеличился, и навигация по Северному морскому пути возможна при помощи ледоколов. Так что она вполне может быть не только окупаемой, но и экономически выгодной.

8

По крайней мере, в галерее Зимнего дворца, где собраны портреты героев Отечественной войны 1812 года, можно увидеть четырнадцать его бывших сослуживцев.

9

В наши дни это село бесследно исчезло с карты.

10

Чтобы промакивать написанное чернилами.

11

В 1790 году А. Н. Радищев опубликовал книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», в которой раскритиковал крепостное право. Тираж был конфискован, а автора сослали в Сибирь.

12

Позже испанцы стали называть этот район Альта Калифорния; он включал в себя части современных американских штатов Калифорния и Аризона.

13

Кука съели не целиком. На корабль в корзине доставили его кости с десятью фунтами мяса и головой без нижней челюсти. В тот же день останки Кука захоронили в море.

14

Позже его останки были перенесены в Петропавловск-Камчатский, и на средства британского военно-морского флота в 1914 году над его могилой была поставлена гранитная стела; она так и стоит там, с видом на ржавеющий рыболовецкий флот и черные атомные субмарины, которые выходят на боевое дежурство из бухты.

15

Это был второй их сын, первый, тоже Михаил, умер во младенчестве. Умрет и этот мальчик, как и следующий, по традиции названный Михаилом.

16

Авдотья выросла такой же бесстрашной, как и ее мать. Павел Лебедев-Ласточкин, писавший о девочке в 1787 году, называл ее «американкой». Он отметил, что она много и хорошо говорит и что по ее поведению видно, что она родилась на островах.

17

Этому есть простое объяснение. На обратном пути с Кадьяка в 1786 году прижимистый Шелихов вычел из доли сержанта 370 рублей за пропитание, в результате чего последний получил всего 47 рублей за два года работы.

18

Остров в Тихом океане у западного берега острова Ванкувер. Административно принадлежит канадской провинции Британская Колумбия. – Примеч. пер.

19

Чуть позже, в 1812 году, русские создали колонию Форт-Росс в долине Сонома в Калифорнии, однако к тому времени англичане и испанцы уже имели свои поселения на побережье. Русские действительно упустили момент, а вместе с ним и свой шанс.

20

В 1833 году на Аляске, в заливе Нортон, была построена еще одна Михайловская крепость, вернее – Михайловский редут. О нем в этой книге речь не идет. – Примеч. ред.

21

На этом корабле Шилдс с командой погибли во время шторма у острова Афогнак в 1799 году.

22

Многие из кораблей, построенных для планируемой кампании, бились с испанцами во время Трафальгарского сражения 1805 года.

23

Через сто с небольшим лет правнуки многих тогдашних просителей будут также собираться в приемной Григория Распутина, который, как и Зубов, имел огромное влияние на императрицу Александру Федоровну, супругу Николая II.

24

До того как Сталин переселил поволжских немцев в Казахстан, их деревни отличались чистотой, а жители – трезвостью и трудолюбием.

25

Одним из первых указов император Павел I распорядился выслать Алтести в 24 часа из Петербурга и заключить его в тюрьму при Киево-Печерской лавре, чтобы тот держал все свои секреты при себе. В 1801 году, после смерти Павла, Алтести был депортирован в Италию в закрытой карете. Он дожил до почти ста лет и умер на Сицилии.

26

Эта икона и по сей день висит в церкви Вознесения на острове Кадьяк. Позолота оклада потускнела со временем. Кроме того, в церкви как реликвия хранятся нательные вериги, которые носил под одеждой монах Герман, и его железный нательный крест.

27

Пиль, швед по происхождению, ранее был губернатором Рижской губернии, затем губернатором Пскова (до 1788 года), а в 1788–1794 годах он управлял Иркутским и Колыванским наместничествами. Пиль поддерживал отношения с А. Н. Радищевым, который отбывал ссылку в Илимском остроге. Идеи Шелихова о Русской Америке были близки этому рачительному губернатору.

28

Бухта Охотска была не самой удобной. Биллингс построил в городе два судна, однако первый корабль застрял на мели при выходе из мелкого залива. После неудачных попыток сдвинуть корабль с места Биллингс приказал разгрузить и сжечь его. Любопытно, что сожженное судно называлось «Добрые намерения». Второму судну под названием «Слава России» удалось выйти в открытое море.

29

К сожалению, из затеи Шелихова разводить в колонии скот ничего не получилось, к концу первой зимы всех животных, за исключением собак, съели.

30

Эта церковь позже была перестроена, но она все еще стоит напротив длинного бревенчатого сруба, в котором находился склад компании.

31

Впрочем, были и те, кто обратил внимание на «россказни» Петлина. Одним из них оказался английский священник Самюэль Пурчас (Samuel Purchas), выпустивший в 1625 году четырнадцать томов невероятно популярных в то время травелогов под длинным и заковыристым названием «Пурчас и его пилигримы, которые описывают историю мира на основе морских и сухопутных путешествий, совершенных англичанами и представителями других народов» (Purchas His Pilgrimes: Contayning a History of the World in Sea Voyages and Lande Travells, by Englishmen and others). Любопытно, что английский поэт Джон Мильтон использовал изложенную в книгах Пурчаса информацию для написания своей поэмы-эпопеи «Потерянный рай». В XI книге Мильтон писал о «паланкине китайских королей», а в строке 190 «о негодяе кфаре Москофском» (если сохранить старую орфографию).

32

Китайских переводчиков очень удивила такая постановка вопроса, и они пришли к выводу, что русские не обладают «преимуществами китайского образования и высокой культуры».

33

Так было написано по-маньчжурски, и только гораздо позже исследователи обратили внимание на то, что процитированный выше пассаж отсутствует в латинском и русском вариантах текста, подписанных Головиным. Святые Отцы Жан-Франсуа Жербийон и Томас Перейра просто упустили эти строки, а Головин не знал китайского. На переговорах не присутствовали высокопоставленные китайские сановники, так как далекое путешествие на лошадях к Нерчинску было ниже их достоинства.

34

Сына Эрика Лаксмана, того самого, который оставил весьма нелестные отзывы об отношении Шелихова к туземцам.

35

Григорий Шелихов умер в четырехлетнем возрасте в 1799 году.

36

С 1791 года экспедиция англичанина Джорджа Ванкувера проводила картографические описания берегов Америки, в том числе ее северо-западного побережья. Кроме этого, в регионе наблюдались корабли испанцев под командованием Дионисио Галиано и Каэтано Вальдес-и-Флореса.

37

У А. С. Пушкина была копия этих мемуаров, которая после гибели поэта попала в библиотеку Зимнего дворца.

38

Екатерина изобрела для маленького Александра детский комбинезон – первый в мире.

39

Двое из четырех сыновей Павла стали российскими императорами: Александр I и Николай I, а двое из его шести дочерей – королевами (Австрии и Нидерландов).

40

Слово revolution является однокоренным глаголу revolve, означающего «вращаться». – Примеч. пер.

41

Павел был первым из двух царевичей-наследников, встречавшихся с папой римским. Вторым был Николай I.

42

Сыновья Коцебу, Мориц и Отто, вместе с Резановым участвовали в кругосветном плавании.

43

Которую Наполеон продал США в 1803 году.

44

Точно так же, как и Наполеону. В ссылке на острове Эльба он писал о том, что, если бы Павла не убили во время дворцового переворота, он сам никогда бы не совершил ошибки и не начал войну 1812 года с Россией.

45

На Западе эту фразу часто и неверно приписывают Иосифу Сталину, так как эту цитату использовал корреспондент New York Times В. Дюранти для описания сталинских чисток.

46

До 1905 года инсульт считался официальной версией смерти Павла I.

47

Виктор Кочубей, Николай Новосильцев, Павел Строганов и Адам Чарторыйский.

48

Рекомендациями Резанова воспользовались гораздо позднее, и в 1860 году был основан порт и город Владивосток.

49

Этот проект был завершен при президенте Путине.

50

Как показало будущее, это было не самым мудрым решением, и в 1805 году самим директорам компании пришлось залезать в долги, чтобы компания не обанкротилась.

51

До революции Мэдзи (1867–1868 гг.) фактическими правителями Японии были сёгуны, военные феодалы. В описываемое время правила третья династия Токугава. Столица сёгуната была в Эдо, а в Киото был императорский дворец.

52

Двадцать четыре книги из тех, которые Резанов вез на Кадьяк, появились в Сан-Франциско в начале 1930-х годов. Среди них были издания по экономике, навигации и сельскому хозяйству. Эти книги некий русский эмигрант предложил купить Андрею Кашеварову – историку, занимавшемуся Аляской. Однако Кашеваров не смог их приобрести, и больше о них никто не слышал. Любопытно, что одна из книг, которая была на борту, оказалась в библиотеке Конгресса США. Это книга об истории Пскова, написанная Николаем Ильинским. Учитывая тему книги, она вряд ли могла быть полезной колонистам Кадьяка.

53

Отмечу, что членом-корреспондентом Академии наук был и мало образованный родственник Резанова Михаил Булдаков.

54

В настоящее время этот город называется Флорианополис и находится в провинции Санта-Катарина.

55

Существуют данные о том, что количество потомков Лангсдорфа в Бразилии составляет в наши дни около полутора тысяч человек. Одна из них – королева карнавала в Рио-де-Жанейро Лума де Оливейра (Luma de Oliveira), известная тем, что ее фотография очень часто появлялась на обложках журнала Playboy.

56

Тут уместно вспомнить шутку махатмы Ганди, которую он произнес во время встречи в Букингемском дворце с королем Георгом V. Объясняя то, что он одет очень легко, Ганди сказал: «На Вашем Величестве надето одежды, которой вполне хватит на нас двоих».

57

Девиз Благороднейшего ордена Подвязки (англ. The Most Noble Order of the Garter), высшего рыцарского ордена Великобритании и одного из старейших орденов в мире. Символом ордена является лента из темно-синего бархата с вытканной золотом каймой и золотой надписью: «Honi soit qui mal y pense» – «Да стыдится тот, кто подумает об этом дурно»; ее носят ниже левого колена и прикрепляют золотой пряжкой (женщины носят ленту на левой руке). – Примеч. пер.

58

Непутевый человек (фр.).

59

Из двадцати господ, которые плыли на «Надежде», покончили самоубийством двое – Бринкин и Головачев.

60

Эту перепалку Левенштерн записал по-русски, и, видимо, поэтому ее не вымарала рука потомка, редактировавшего книгу.

61

Эти часы совершили кругосветное путешествие и вернулись в Петербург, а именно в Зимний дворец, откуда их отправляли в Японию. Увы, в современных описях эти часы не значатся.

62

Одиннадцатый сёгун Токугава, правил с 1786 по 1837 год. – Примеч. пер.

63

Возможно, имеется в виду 20 дюжин устриц.

64

«Мы с удивлением смотрели, как местные жители с необыкновенным умением и сноровкой гребли в лодках между льдинами. Борта лодок доходили им до груди. Со стороны гребцы были больше похожи на морских животных, чем на людей» (Martin Sauer. An Account of a Geographical and Astronomical Expedition to the Northern Part of Russia… By Commodore Joseph Billings in the years 1785, to 1794. – London, 1802. – Р. 157–158.).

65

Сушеная рыба, преимущественно лососевых пород, которую готовят якуты, камчадалы, алеуты и другие северные народности для пропитания зимой; этой же рыбой кормят собак. – Примеч. пер.

66

Это название дал Джеймс Кук, а русские называли ее горой Святого Лазаря.

67

Тлинкиты были убеждены в том, что Баранов – шаман. Русские иногда запускали над Ситкой ракеты, и индейцы считали, что это Баранов принимает форму ракеты, чтобы следить за действиями индейцев. Баранов, который для таких случаев, конечно же, надевал кольчугу, предлагал пленным тлинкитам выстрелить ему из лука в сердце. Стрелы, понятное дело, отскакивали от его груди, после чего у индейцев отпадали все сомнения в том, что русский – настоящий заговоренный шаман.

68

Сукин – не самая благозвучная русская фамилия, которая, как вы можете себе представить, отнюдь не упрощает жизнь ее обладателя.

69

Один галлон = 3,79 литра. – Примеч. пер.

70

Кризис испанской колониальной империи наступил гораздо раньше, чем мог предположить Николай Резанов. Через два года после того, как он написал эти строки, Испанию захватил Наполеон. Впрочем, все признаки того, что испанская колониальная империя скоро рухнет, были налицо и во времена Резанова. Начиная с 1796 года Испания, без особого на то желания, стала союзником Франции, и после введения Наполеоном «континентальной системы», заключавшейся в бойкоте торговли с Британией, англичане высадили в Испании войска. В 1807 году французы и англичане вели войну на территории Испании, в ходе которой Наполеон захватил Мадрид и заставил отречься испанского короля Карла IV.

71

На следующий год компания выкупила попавших при взятии Новороссийска в рабство десять алеутов.

72

Названный так в 1788 году английским торговцем мехом Джоном Мирсом, который так и не смог найти вход в устье реки Колумбия, расположенный чуть южнее этого мыса.

73

Точно так же многие в 1867 году возражали против приобретения Аляски по два цента за акр.

74

Имеется в виду Нижняя и Верхняя Калифорния, одна из которых является штатом США, а другая, Baja California, – частью Мексики.

75

Серебряный сервиз, о котором идет речь, был захвачен англичанами во время рейда на мексиканский порт Лорето в феврале 1822 года. (В Лорето дон Аргуэльо вместе с семьей переехал после того, как вышел на пенсию.) Командиром английской эскадры был сэр Томас Кокрэйн, который впоследствии стал адмиралом, а после выхода в отставку поселился в городе Ипсуич, Восточная Англия. Возможно, в какой-нибудь английской семье и по сей день используют те самые тяжелые испанские серебряные тарелки.

76

В 1814 году, после смерти дона Хосе де Аррильяги, отец Кончиты стал губернатором Калифорнии, а его сменил сын – дон Луис Аргуэльо.

77

Лига – британская и американская единица измерения расстояния. 1 лига = 3 мили = 4828,032 метра. – Примеч. пер.

78

Герой романа «Трильби» Джоржа дю Морье, гипнотизер, подчиняющий своей воле других. – Примеч. пер.

79

Его родители – австрийский дипломат и дочь итальянского переводчика на российской службе; оба работали и жили в Стамбуле.

80

Перевод А. Бохонова.

81

Одномачтовый шлюп «Авось» был построен на Ситке в 1806 году, и именно на нем Давыдов плавал к берегам Японии.

82

Рок-опера «Юнона и Авось» в постановке Марка Захарова занимает второе место в мире по долгожительству на сцене. Мировым рекордсменом пока является офф-бродвейский романтический мюзикл «Фантастикс» (Fantasticks), который шел с 1960 по 2002 год, то есть 42 года. Если «Юнона и Авось» продержится в репертуаре «Ленкома» до 2023 года, то ей достанется пальма первенства.

83

Есть чудесное стихотворение Константина Симонова «Жди меня», в котором можно прочитать такие строчки:

…Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

84

В России книга вышла под названием «Антисоветский роман» в 2010 году в издательстве «АСТ».

85

Поэма Генри Лонгфелло (1807–1882), автора «Песни о Гайавате». – Примеч. пер.

Content

Оуэн Мэтьюз
Грандиозные авантюры. Николай Резанов и мечта о Русской Америке

Пролог

Вступление

1. Человек и природа

2. На границах империи

3. Двор

4. Король Сибири

5. Петербургский набоб

6. Китай

7. Строитель империи

8. Павел

9. Русская Ост-Индская компания

10. От тюрьмы Ньюгейт до Бразилии

11. От мыса Горн до Гавайских островов

12. Нагасаки

13. Унижение

14. Плавание «Марии»

15. Баранов

16. Голод, болезни, кораблекрушения и смерть

17. Кончита

18. Любовь и амбиции

19. Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду…

20. Смерть

Эпилоги

Русская Америка

Друзья и враги

Кончита

Легенда о Резанове и Кончите

Благодарности

Об авторе

Примечания

Литература и источники

Примечания