Виталий Ремизов

Читаем вместе с Толстым

Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский

ebooks@prospekt.org

Автор: Ремизов В. Б. — литературовед, специалист по русской литературе, исследователь художественного, философского и педагогического наследия Л. Н. Толстого. Кандидат филологических наук, заслуженный учитель России, создатель нового педагогического направления «Школа Толстого». Автор книг «Роман Л. Н. Толстого „Воскресение“: концепция жизни и формы ее воплощения», «Л. Н. Толстой: диалоги во времени», «Уход Толстого. Как это было», «Толстой и Достоевский. Братья по совести», «Уроки Толстого и школа культуры». Музеевед, работал заместителем директора музея-заповедника «Ясная Поляна» и директором Государственного музея Л. Н. Толстого. С 2003 по 2006 г. — президент ИКОМ России. Лауреат премии Правительства Российской Федерации, Всероссийской историко-литературной премии Александра Невского. Почетный доктор Воронежского государственного университета, почетный член Российской академии художеств. Награжден орденом Почета.

В оформлении макета и обложки использованы фотографии из архива автора.

© Ремизов В. Б., наследник, 2023

© ООО «Проспект», 2023

* * *

ПОСВЯЩАЮ КНИГУ ТЕМ,

кто всегда был во мне и рядом со мной

в горе и радостях, кто разделил со мною диалоги

о смысле жизни, смерти, свободе и счастье –

Козьминой Марии Александровне, жене, хранителю домашнего очага, специалисту по русской литературе, автору статей о Лермонтове, Льве Толстом и поэтах серебряного века, поэтического сборника «Река не кончается»; матери двух моих детей;

Ремизову Михаилу Витальевичу, сыну, известному политологу и публицисту России, автору книг по актуальным проблемам современной жизни, ведущему и автору передачи «Власть факта» на российском канале «Культура»; мужа моей невестки Елены, отца моих внуков Маши и Вани.

Ремизовой Елизавете Витальевне, дочери, журналисту по образованию, специалисту по связи с общественностью, руководителю департамента информационного партнерства Общероссийского народного фронта, имеющей талант не только глубоко понять чужое горе, но и помочь каждому, кто оказался в беде; матери моего внука Егора;

Литвинову Дмитрию Витальевичу, моему старшему сыну, продолжившему служение музейному делу, и его матери Литвиновой Наталье Николаевне.

Обращение к читателю

ПРИВЕТСТВУЮ ТЕБЯ, МОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Приглашаю тебя совершить вместе со мной путешествие в таинственный мир, который непросто понять и в котором надо быть весьма осторожным, чтобы не оказаться в пропасти глупости или заложником собственных предубеждений. Мы выстроим с тобой сотни ассоциаций, вызванных пометками Толстого на страницах книг и нашим с тобой знанием разных сторон жизни и творчества великого человека. Путь будет долгим и трудным, но не надо спешить. Быть может, черепахи потому и живут 300 лет, что никогда никуда не спешат. Не сразу, постепенно возникнет ощущение духовного приобщения к великим чувствам и великим мыслям, а с ним придет, говоря словами Толстого, «приращение души».

В Яснополянской библиотеке писателя (пишу с большой буквы, ибо она являет собой священное хранилище) более 23 тыс. книг на 35 иностранных языках. Она — свидетельство энциклопедической образованности писателя, университета его самообразования.

Владение многими иностранными языками, включая французский, немецкий, английский, славянские языки, а также древние, позволяло Толстому пребывать в свободном общении со всем миром. Он проявлял интерес к разным сферам человеческой деятельности не потому, что был всеяден, а потому, что стремился постичь универсальный смысл религии, искусства, науки, понять жизнь современников в ее сложности и всеохватности — от особенности земледельческого труда крестьянина до вселенских обобщений И. Канта и Н. Федорова.

Незадолго до ухода Л. Н. Толстого из Ясной Поляны, 11 октября 1910 г., С. А. Толстая записала в своем дневнике:

«Просматривала вечером академическое издание о Пушкине, о его библиотеке. Он сам ее составлял и выбирал книги, а вот наша библиотека в доме совершенно случайная: со всех сторон света присылают книги, разумеется, даром и с надписями, и иногда книги хорошие, а иногда такой хлам! Лев Ник. редко сам покупал книги, все больше присылали, и образовалась самая бесформенная и безыдейная библиотека» (курсив С. А. Толстой. — В.Р.; Толстая С. А. Дневники: в 2 т. Т. 2. М., 1978. С. 212).

Библиотека, действительно, собиралась всем миром, но она, по свидетельству дочери писателя Татьяны Толстой, и расхищалась всем миром. Известно, например, что сын Сергей Львович вывез на подводах часть библиотеки в свое имение Никольское-Вяземское, которое в 1918 г. было сожжено крестьянами. Вместе с усадьбой сгорели и книги, а некоторые из них содержали пометки отца.

Фрагменты комнат, в которых расположена библиотека Л. Н. Толстого в яснополянском доме.

На рабочем столе в Верхней библиотечной комнате лежит рукописный трехтомник описи книг, созданный женой писателя С. А. Толстой

Несправедлив и упрек в «бесформенности и безыдейности библиотеки». Случайного много, но в этой случайности есть и момент уважения к тем, кто через книгу стремился засвидетельствовать свое почтение великому писателю Земли Русской, как утверждали его современники, — «совести человечества».

Среди дарителей были знаменитые и незнаменитые писатели, известные и малоизвестные представители науки и культуры, философы, религиозные деятели, фермеры и врачи, садоводы и земледельцы, крестьяне-философы. Были и графоманы. Почти всё, что поступало в Яснополянскую библиотеку, просматривалось Толстым. Некоторые книги он брал на заметку для будущего чтения, приходило время, и он читал их. Были книги, которые вызывали в нем особый интерес, и он внимательнейшим образом тут же читал их и тут же отвечал автору. Ответы были разные, но в каждом из них содержалась оригинальная, собственно толстовская, оценка прочитанного. Ряд писем, вызванных чтением книг, приобретал новую жизнь; в зависимости от содержания они становились заметным явлением в той или иной области знаний, будь то литература, философия, педагогика, психология, социально-политические науки или воззвания с кричащими и предупреждающими названиями: «Одумайтесь!», «Неужели это так надо?», «Пора понять»…

Многие книги хранят свидетельства глубокого интереса Толстого к духовному опыту его современников и предшествующих поколений.

Пометки Толстого — это кладезь, награда для тех, кто искренне служил многогранному творчеству гениального человека, художника и мыслителя возрожденческого масштаба. Они ключ к пониманию толстовской личности, смысл и значение которой в том и состояли, что она сама себя выковала, сама сумела вырваться из замкнутого круга вседневности и подняться на такую высоту нравственного развития, которая поставила ее в один ряд с мудрецами мира — Сократом, Буддой, Монтенем, Паскалем, Руссо, Кантом… Пометки Толстого — это своеобразный диалог великого человека с теми, кто жил до него и рядом с ним. Теряются временные границы этого диалога. Вечная душа вечного странника продолжается в нас.

Характер пометок самый разнообразный. В одних случаях Толстой отчеркивал абзацы или целые страницы; в других — выделял те или иные мысли, подчеркивая их; в третьих — ставил вопросы возле спорных мыслей; в четвертых — перечеркивал текст, не принимаемый им по сути или с целью сокращения для дальнейшего использования в книгах афоризмов; в пятых — выражал свое отношение, ставя особые знаки, делая записи, прибегая к системе оценок, буквенных обозначений. Много пометок полемического содержания, в иных заметно резкое отмежевание Толстого от того, что противоречило его взглядам. Неоднократно встречаются загнутые уголки, особенно знаменитый толстовский «двойной». Встречается и редакторская правка собственных сочинений и произведений, предназначенных для «Круга чтения».

Включенные в эту книгу главы — малая частица той тайны, которую хранит Яснополянская библиотека писателя. Будущих исследователей ждут на этом пути большие открытия, связанные с духовными исканиями Льва Толстого и культурой разных эпох.

Что касается этой книги, то ее страницы станут путеводителем по жизни Толстого — от детства к молодости, от нее к зрелости, а потом и старости, к последним дням жизни в Астапове.

Незадолго до кончины, накануне ухода из Ясной Поляны, он читал Достоевского и Монтеня, воспоминания о крестьянском мыслителе Василии Сютаеве, книгу русского философа Петра Николаева «Понятие о Боге как совершенной основе жизни».

После ухода из Ясной Поляны страсть к чтению в нем не угасла. В Шамордине он просматривал статьи о социализме Герцена, Вл. С. Соловьева, Спенсера. В письме к младшей дочери Саше просил привезти ему книги Монтеня, Николаева, 2 том «Братьев Карамазовых», «Жизнь» Мопассана. В Астапове, когда у него не было сил читать самому, это делали по его просьбе другие. Они читали, и ему становилось легче.

Попробуем совершить путешествие в ту страну, где еще никто не бывал. Проводник у нас необычный — сам Лев Толстой. Необычна и цель — через символы знаков, сделанных рукою великого человека, понять то, что роднит и разделяет нас с ним и его современниками, приближает к пониманию духовных вершин в жизни человечества.

«Список книг, произведших на меня впечатление»

Из письма Л. Н. Толстого к издателю М. М. Ледерле

1891 г. Октября 25. Ясная Поляна

Михаил Михайлович. На первое письмо ваше я просил ответить мою дочь, на последнее же письмо ваше с приложением копии с списка, бывшего у Маракуева, постараюсь ответить получше[1].

Л. Н. Толстой. 1891 г. Ясная Поляна.

Фотография С. С. Абамелека-Лазарева

Очень благодарен вам за присылку этой копии; список этот составлен по отметкам, сделанным мною на списке 100 лучших книг, напечатанных в «„Pall Mall“ газете»[2], и список этот никуда не годится, во-1-х, потому, что он называет только авторов, не определяя, что именно из часто весьма плодовитых и неровных авторов; а во-2-х, потому, что лучшие книги могут быть лучшими и не лучшими, смотря по возрасту, образованию, характеру лиц, для которых они отбираются. Вообще, подумав серьезнее об этом предмете, я пришел к заключению, что проект составления списка 100 абсолютно лучших книг неосуществим и что затея, которой я необдуманно поддался, отметив книги по списку Стэда[3], была затея неосновательная.

М. М. Ледерле, издатель

Первый же ваш вопрос, относящийся к каждому отдельному лицу о книгах, имевших на него наибольшее влияние, по-моему, представляет серьезный интерес, и данные на него добросовестно ответы могут повести к интересным выводам.

Письмо это, которое я теперь переписываю, я написал уже недели три тому назад и тогда же начал составлять список книг, произведших на меня сильное впечатление, определяя меру впечатления четырьмя степенями, которые обозначал словами: огромное, очень большое и большое. Список я подразделил по возрастам: 1) детство до 14 лет; 2) с 14 до 20; 3) с 20 до 35; 4) с 35 до 50 и 5) от 50 до 63. Я и составил отчасти этот список, в котором вспомнил до 50 различных сочинений, произведших на меня сильное впечатление, но увидал, что он очень неполон, так как не мог всего вспомнить, а вспоминаю понемногу и вношу.

Из всего этого вывод следующий: желания вашего, составить список ста книг, исполнить не могу и очень сожалею об этом; тот же список книг, произведших на меня впечатление, о котором пишу, постараюсь дополнить и прислать вам.

Лев Толстой.

Посылаю начатый и неоконченный список для вашего соображения, но не для печатания, так как он еще далеко не полон[4].

Сочинения, произведшие впечатление

Детство до 14-ти лет или около того.

История Иосифа из Библии — огромное.

Сказки тысячи одной ночи:

40 разбойников, Принц Камаральзаман[5] — большое.

Черная курица — Погорельского — очень большое.

Русские былины: Добрыня Никитич,

Илья Муромец, Алеша Попович.

Народные сказки — огромное.

Стихи Пушкина: Наполеон — большое.

С 14-ти до 20-ти

Евангелие Матфея: Нагорная проповедь — огромное.

Stern’a Sentimental Journey[6] — очень большое.

Rousseau Confession — огромное.

Emile — огромное.

Nouvelle Héloïse[7] — очень большое.

Пушкина Евгений Онегин — очень большое.

Шиллера Разбойники — очень большое.

Гоголя Шинель. Иван Иванович,

Иван Никифорович — большое.

Невский проспект — большое.

Вий — огромное.

Мертвые души — очень большое.

Тургенева Записки охотника — очень большое.

Поленька Сакс Дружинина — очень большое.

Григоровича Антон Горемыка — очень большое.

Дикенса Давид Коперфильд — огромное.

Лермонтова Герой нашего времени. Тамань — очень большое.

Прескота Завоевание Мексики — большое.

С 20-ти до 35-ти лет

Гете. Герман и Доротея — очень большое.

Виктор Гюго. Notre Dame de Paris[8] — очень большое.

Тютчева стихотворения — большое.

Кольцова — большое.

Одиссея и Илиада (читанные по-русски) — большое.

Фета стихотворения — большое.

Платона (в переводе Cousin) Федон и Пир[9] — большое.

С 35-ти до 50-ти лет

Одиссея и Илиада (по-гречески) — очень большое.

Былины — очень большое.

Ксенофонт. Анабазис — очень большое.

Виктор Гюго. Misérables[10] — огромное.

Mrs Wood. Романы[11] — большое.

George Elliot. Романы[12] — большое.

Троллоп — романы — большое.

С 50-ти до 63-х лет

Евангелия все по-гречески — огромное.

Книга Бытия (по-еврейски) — очень большое.

Henry George. Progress and Poverty[13] — очень большое.

Parker. Discourse on religions Subjekt[14] — большое.

Robertson’s Sermons[15] — большое.

Feuerbach (забыл заглавие, сочинение о христианстве)[16] — большое.

Pascal. Pensées[17] — огромное.

Эпиктет — огромное.

Конфуций и Менций — очень большое.

О Будде Француза известного (забыл)[18] — огромное.

Лаодцы Julien[19] огромное.

(разрядка и курсив Л. Н. Толстого. — В.Р.; 66, 66–68[20]).

Над страницами «незапутанного Пушкина»

Приглашение к путешествию

Льву было семь, когда высокая поэзия впервые ранила его сердце. «Помню, — писал Толстой в своих „Воспоминаниях“, созданных уже в старости, — как он (отец. — В.Р.) раз заставил меня прочесть ему полюбившиеся мне и выученные мною наизусть стихи Пушкина: „К морю“: „Прощай, свободная стихия“ и „Наполеон“: „Чудесный жребий совершился: угас великий человек“ и т. д…» (34, 357).

А. С. Пушкин

Гравюра Т. Райта. 1837 г.

«Надменный! кто тебя подвигнул?

Кто обуял твой дивный ум?

Как сердца русских не постигнул

Ты с высоты отважных дум?

Великодушного пожара

Не предузнав, уж ты мечтал,

Что мира вновь мы ждем, как дара;

Но поздно русских разгадал…»[21]

«Его (отца. — В.Р.) поразил, очевидно, тот пафос, с которым я произносил эти стихи, и он, прослушав меня, как-то значительно переглянулся с бывшим тут Языковым (крестным отцом Л. Толстого. — В.Р.). Я понял, что он что-то хорошее видит в этом моем чтении, и был очень счастлив этим» (34, 357).

Пушкин был кумиром для Толстого с отроческих лет и на протяжении всей жизни. Однако в научной и читательской среде сложилось иное мнение.

«Пророческий посох, выпавший из рук умирающего Пушкина, — писал Авраам Позов в 1967 г., — попал в слабые руки Гоголя и перешел к Толстому и Достоевскому. Чудные пушкинские всходы растоптал Толстой своими босыми ногами[22]»[23].

Марина Новикова в работе 1995 г. гармонию «пушкинского Космоса» противопоставила «новоевропейской цивилизации», растерявшей народные, духовные по сути, мерила, «которыми раньше измерялся человек». Теперь он, по ее убеждению, выпал из контекста вечности и оказался во власти «режимов», «систем», «экономических укладов» или «биологических импульсов». Отсюда популярность в Европе Толстого и Достоевского.

«Толстой, — видимо, с упреком в его адрес иронизировала она, — (с некоторым даже симпатичным смущением) заметил однажды, что Пушкин-прозаик гол как-то… Рядом с ним и с Достоевским — уж точно»[24].

В религиоведческой литературе «православный Пушкин» был противопоставлен Толстому-богоотступнику. Нападали на Толстого, как правило, приверженцы поэта. Любители творчества Толстого, напротив, стремились отыскать точки соприкосновения во взглядах двух гениев. К последним относился толстовед с мировым именем Б. М. Эйхенбаум.

«Пушкин и Лев Толстой, — писал он, — стоят на крайних точках исторического процесса, начинающего и завершающего построения русской дворянской культуры ХIХ века. […] На первый взгляд — полная противоположность позиций и поведения. На самом деле — одна из тех противоположностей, которые сходятся, потому что смыкают собой целый исторический круг. Корни творчества у Пушкина и Льва Толстого иногда так близки, что получается впечатление родства при всей разнице позиций. Не у Гоголя, не у Тургенева, не у Достоевского (при всей его заинтересованности некоторыми темами Пушкина), а именно у Толстого находим мы своего рода дозревание или, вернее, перерождение замыслов, тем и сюжетов»[25].

Та же позиция и в статье Г. Н. Ищука:

«Особого рода эстетическое доверие у Толстого было только к Пушкину: ни гуманизм Руссо, ни милосердие Гюго, ни трогательность Диккенса, ни „нравственная значительность“ Лермонтова, ни даже „родственность“ Достоевского не вызывали в нем подобного творческого „заражения“»[26].

А как же быть, спросит читатель, с толстовской хулой на Пушкина? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к анализу наиболее резких высказываний Толстого в адрес поэта.

Многие с негодованием восприняли слова Толстого о личности и творчестве Пушкина в трактате «Что такое искусство?» (1897–1898):

«…Пушкин не был богатырь или полководец, но был частный человек и писатель… (…) …Пушкин был человек больше чем легких нравов, что умер он на дуэли, т. е. при покушении на убийство другого человека, что вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные» (30, 171).

«Чувство боли» исчезает, когда обращаешься к контексту этих слов. Не от себя лично Толстой произнес приговор Пушкину, а от лица «грамотного мещанина» из Саратова, якобы сошедшего с ума оттого, что духовенство «содействовало постановке „монамента“ (памятника поэта в Москве; сам факт искаженного словоупотребления свидетельствует об уровне культуры „грамотного мещанина“. — В.Р.) господину Пушкину». В этой связи Толстой сообщил доверчивому читателю, что к нему пришло более десяти писем «от разных крестьян с вопросами о том, почему так возвеличивают Пушкина?» (30; 170).

Несколько выше в том же трактате рядом с неприятием «рассудочно-холодного произведения» «Борис Годунов» Толстой дал высокую оценку творчеству великого предшественника:

«…наш Пушкин пишет свои мелкие стихотворения, „Евгения Онегина“, „Цыган“, свои повести, и это всё разного достоинства произведения, но всё произведения истинного искусства» (30; 124).

Немало в высказываниях Толстого о личности Пушкина слов добрых и сделанных с акцентом явной симпатии. С годами положительных оценок становилось все больше и больше.

В памяти у большинства читателей хранится и другой пример, вызывающий недоумение. Это высказывание Толстого о Пушкине в его статье «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» (1862). Увлеченный в это время проблемой восприятия крестьянскими детьми произведений искусства, Толстой сделал парадоксальный вывод,

«что лирическое стихотворение, как, например, „Я помню чудное мгновенье“, произведения музыки, как последняя симфония Бетховена, не так безусловно и всемирно хороши, как песня о „Ваньке-клюшнике“ и напев „Вниз по матушке по Волге“» (8; 114).

Сообщая читателю о том, что он «годами бился тщетно над передачей ученикам поэтических красот Пушкина и всей нашей литературы», что «то же самое делает бесчисленное количество учителей — и не в одной России», Толстой еще резче обозначил суть возникшей перед ним как перед педагогом конфликтной ситуации.

«Я бился, говорю, годами, — утверждал он, — и ничего не мог достигнуть; стоило случайно открыть сборник Рыбникова, — и поэтическое требование учеников нашло полное удовлетворение, и удовлетворение, которое, спокойно и беспристрастно сличив первую попавшуюся песню с лучшим произведением Пушкина, я не мог не найти законным» (8; 115).

Восприятие искусства слова, как и симфонии Бетховена, требовало от человека, а ребенка и подавно, особой культуры. К этому надо было подготовить бытовое сознание. И Толстой во время работы в яснополянской школе многое сделал для того, чтобы преодолеть барьер непонимания.

В России детская литература тогда не была в чести. Понимая это, Толстой вслед за «Сказками» Пушкина написал для детей более 600 рассказов, историй, литературно-научных зарисовок, притч. Эта гигантская работа была проделана с целью ответа на вопрос:

Что нужно сделать для того, чтобы ребенок смог преодолеть бытовизм восприятия произведения искусства и открыть для себя мир подлинно нравственно-эстетических ценностей?

Он предложил решение этой проблемы, увидев ее в необходимости создания, как он говорил, «переходной литературы», которая могла бы проложить мостик от ребенка с его особенностями восприятия, потребностей, с имеющимся у него жизненным опытом до культуры чтения серьезных литературных произведений. Эта была пропедевтика искусства чтения, своего рода азбука художественной литературы. И он создал такого рода произведения для детей. Но его опыт в этой области, как и его педагогические открытия оказались забытыми на долгие годы[27].

Можно утверждать, что негативных высказываний Толстого в адрес Пушкина очень мало, и все они так или иначе мотивированы ситуативной установкой автора «Войны и мира». Положительных же отзывов не счесть.

Однако, к сожалению, немногих резких оценок Толстого в адрес Пушкина оказалось достаточно, чтобы в течение многих десятилетий держать поклонников Пушкина в состоянии раздражения: «Он и до Пушкина добирался…».

Не добирался, а постигал его гений всю жизнь. Ему интересна была сама личность поэта, а его творчество стало составной частью духовных исканий Толстого. Интерес ко всему, что было написано Пушкиным, возрастал с каждым годом, менялись и оценки творчества — от сдержанных и умеренных до восхищенных и восторженных, а подчас божественно трогательных.

Родившись в Пушкинскую эпоху, Толстой и молодость провел среди тех, многие из которых были знакомы с поэтом. «Л.Н., — засвидетельствовал Д. П. Маковицкий 8 декабря 1906 г., — просматривал новый том переписки Пушкина, издание Академии[28]. О корреспондентах Пушкина сказал: „Я всех знал“»[29]. Знал Толстой и Павла Васильевича Анненкова, первого биографа и издателя посмертного собрания сочинений А. С. Пушкина.

В Яснополянской библиотеке Толстого по сей день хранятся 5 из 6 томов этого издания[30]. Отсутствует 3-й том, в котором напечатана поздняя лирика Пушкина. Вероятно, и в нем, как и в других томах, содержалось немало пометок Толстого. Часть из них носила предположительный характер («по-видимому»). Часть дошедших до нас пометок, несомненно, принадлежит Льву Николаевичу — о них и пойдет речь. Судя по форме и содержательной направленности пометок, их можно отнести к раннему периоду творчества.

К чтению томов собрания сочинений Пушкина Толстой обратился в начале июня 1856 г. и в те же дни «с наслаждением», как он писал в своем дневнике, прочитал большой труд П. В. Анненкова «Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина», помещенный в первом томе собрания сочинений. К этой книге в течение многих лет Толстой обращался не однажды.

В середине ноября 1855 г. Толстой сразу же по окончании Крымской войны приехал в Петербург. В читательской среде он воспринимался как новая восходящая звезда на горизонте русской литературы. Братья-писатели и многие критики приняли его в свои ряды — кто на равных, а кто-то, как И. С. Тургенев, с желанием взять шефство над не кончавшим университетов самоучкой. Но П. В. Анненкова в это время в Петербурге не было. Встреча состоялась позже, в декабре 1855 г., на квартире И. С. Тургенева, у которого остановился после возвращения из Крыма Лев Толстой. Вот как об этом писал сам Анненков:

П. В. Анненков — русский критик, историк литературы

«Однажды… зашел к нему на квартиру, я узнал, к великому моему удовольствию, что в задней ее комнате спит приезжий из армии молодой артиллерийский офицер граф Лев Николаевич Толстой. Публике было уже известно это имя, а литераторы превозносили его в один голос. Лев Толстой выслал в „Современник“ первый свой рассказ „Детство и отрочество“, поразивший всех поэтическим реализмом своим и картиной провинциальной семьи, гордо живущей со своими недостатками и ограниченностью, как явление вполне самостоятельное и непререкаемое. Он готовил еще и многое другое. Будучи соседом Толстого по деревне и движимый своим неугомонным демоном любопытства и участия, Тургенев пригласил его к себе. Но Л. Н. Толстой был очень оригинальный ум, с которым надо было осторожно обращаться. Он искал пояснения всех явлений жизни и всех вопросов совести в себе самом, не зная и не желая знать ни эстетических, ни философских их пояснений, не признавая никаких традиций, ни исторических, ни теоретических, и полагая, что они выдуманы нарочно людьми для самообольщения или для обольщения других. Как курьез воззрение это еще могло поддерживаться при громадном образовании и большой начитанности, но гр. Толстой не гонялся за курьезами. То был сектантский ум по преимуществу, очень логический, когда касалось выводов, но покорявшийся только вдохновенному слову, сказавшемуся, неизвестно как, в глубине его души. Поэтому столь же интересно было следить за его мнением, всегда новым и неожиданным, сколько и за происхождением этого мнения. Нередко встречались у него приговоры, поражавшие своим ультрарадикальным характером. Так, шекспировского короля Лира он считал нелепостью, за неправдоподобие сказки, лежащей в основании трагедии, и в то же время все симпатии его принадлежали пьяному артисту-немцу, которого встретил в публичном доме и сделал героем одной из повестей своих»[31].

Первая встреча не произвела на автора «Детства» сильного впечатления. Дружеские отношения возникли спустя год. На них не могла не повлиять статья Анненкова «О мысли в произведениях изящной словесности. (Заметки по поводу последних произведений гг. Тургенева и Л. H. Т.)» и, безусловно, прочитанные Толстым «Материалы к биографии А. С. Пушкина» и проштудированные им тома сочинений поэта.

15 ноября 1856 г. Толстой записал в своем дневнике:

«Потом ужинали с Анненковым и много толковали, он очень умен и человек хороший» (47, 99).

В 1857 г., памятуя, что Анненков продолжал сбор материалов, связанных с жизнью и творчеством Пушкина, Толстой, подружившись с Михаилом Ивановичем Пущиным (брат друга Пушкина, участник декабристского восстания, которому посвящено стихотворение «Мой первый друг, мой друг бесценный». — В.Р.), написал биографу примечательное письмо. Примечательное тем, что свидетельствовало о трепетном отношении Толстого ко всему, что связано с именем Пушкина.

«1857 г. Апреля 22 / мая 4. Кларан.

Посылаю вам, дорогой Павел Васильевич, записку Пущина, с которым мы живем вместе в Clarens, Canton de Vaud, куда вы мне пишите, ежели захотите меня этим истинно обрадовать.

Записка забавная, но рассказ его — изустная прелесть. Вообще это, видно, была безалаберная эпоха Пушкина. Пущин этот — прелестный и добродушный человек. Они с женой здесь трогательно милы, и я ужасно рад их соседству. Я в Швейцарии вот уже 4-ю неделю и очень доволен своим житьем» (60, 181–182).

Суть записки по сей день неизвестна. Но важно, что в этом же письме содержались раздумья Толстого об особенностях собственного творчества. Чувствовалось, работая над «Казаками», он испытывал потребность в общении с собратьями по профессии. Таковыми в этот период жизни для него стали Анненков и Тургенев.

«Ту серьезную вещь, про которую я вам говорил как-то, — писал он Анненкову, — я начал в 4-х различных тонах, каждую написал листа по 3 — и остановился, не знаю, что выбрать или как слить, или должен я всё бросить. Дело в том, что эта субъективная поэзия искренности — вопросительная поэзия, — и опротивела мне немного и нейдет ни к задаче, ни к тому настроению, в котором я нахожусь. Я пустился в необъятную и твердую положительную, субъективную сферу и ошалел: во-первых, по обилию предметов, или, скорее, сторон предметов, которые мне представились, и по разнообразию тонов, в которых можно выставлять эти предметы. Кажется мне, что копошится в этом хаосе смутное правило, по которому я в состоянии буду выбрать; но до сих пор это обилие и разнообразие равняются бессилию. Одно, что меня утешает, это то, что мне и мысль не приходит отчаиваться, а какая-то кутерьма происходит в голове всё с большей и большей силой. — Буду держаться вашего мудрого правила девственности и никому не покажу и предоставлю одному себе выбрать или бросить» (60, 181).

Толстой зафиксировал переворот, который совершался в нем в этот период творчества, — переход от «субъективной поэзии искренности» к эпическому пониманию и воссозданию мира. Повесть «Казаки», над которой он продолжал работу во время первого заграничного путешествия, стала предвестницей «русской Илиады» (И. А. Гончаров) — «Войны и мира».

Пришло время отправиться в путешествие, и сам Пушкин в определенной степени будет нашим спутником в напряженном мире жизненных исканий Льва Толстого.

«Пушкин удивителен. Молодой человек — какая серьезность»[32]

Какой молодец Пушкин! Он говорит, как мы все говорим, только лучше и красивее. Это единственный поэт, в нем нет усилий и напряжения в рифме и ритме. В нем можно найти отзвуки на все, что мы чувствуем, и с таких молодых лет он стал уже все понимать.

Л. Н. Толстой[33]

Сохранившиеся в первом томе, содержащем собранные П. В. Анненковым материалы к биографии Пушкина, пометки, несомненно, принадлежат Толстому. Они — свидетельство глубокого интереса к Пушкину как человеку и художнику, несущему в себе и для людей смысл земного и извечного существования. В жизни этого человека-гения нет такого, мимо чего можно было бы пройти, отсюда скрупулезность чтения Толстым «Материалов…». Они вызвали в нем живой отклик. Его волновали разные грани (вплоть до деталей) жизни гениального и неповторимого Пушкина

1. Кто бы что ни говорил, Толстой любил поэзию и хорошо ее знал, но он понимал, что стихотворная речь не его удел. Естественно, что пушкинский экивок в сторону прозы не мог не понравиться ему, мастеру прозаической речи, универсального, близкого к мистическому синтаксиса. Он подчеркнул в письме Пушкина к брату Левушке, приславшему поэту стихи, несколько строк карандашом (выделено жирным шрифтом. — В.Р.) на с. 79. В них Александр Сергеевич призвал брата более сдержанно относиться к поэзии:

«Благодарю тебя за стихи, более благодарил бы за прозу. Ради Бога, почитай поэзию доброй, умной старушкою, к которой можно иногда зайти, чтобы забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться её милым болтанием и сказками, но влюбиться в нее — безрассудно…» (подчеркнутые Толстым здесь и далее, а также отчеркнутые им далее строки выделены жирным курсивом. — В.Р.)[34].

2. Пушкинская любовь к брату была понятна Толстому. У него у самого были три брата, и каждого он любил по-своему, о каждом заботился, а в предсмертные дни Николая и Дмитрия сумел облегчить их участь.

Оба художника с юности задумывались над проблемами воспитания. В их творчестве они занимали особое место. Юный Пушкин получил образование в Царскосельском лицее, Толстого воспитывали иностранные гувернеры, с которыми, за исключением старика-немца, у него возникали постоянно конфликты. Пушкина волновал вопрос о воспитании младшего брата, «существа, одаренного душою», и он обратился к своему «парнасскому брату» Антону Дельвигу с просьбой о духовном покровительстве над Левушкой. В Лицей не попасть, а других заведений подобного типа в России не было. Одаренная личность под воздействием обстоятельств и собственного опыта должна была учиться преодолевать трудности, но на пути познания ей нужна была поддержка со стороны духовно окрепшего человека.

«Друг мой, — обращался Пушкин к Дельвигу, — есть у меня до тебя просьба — узнав, напиши мне, что делается с братом. Ты его любишь, потому что меня любишь. Он человек умный во всем смысле слова, и в нем прекрасная душа. Боюсь за его молодость; боюсь воспитания, которое дано будет ему обстоятельствами его жизни и им самим: другого воспитания нет для (подчеркнуто Толстым карандашом на с. 83. — В.Р.) существа, одаренного душою. Люби его; я знаю, что будут стараться изгладить меня из его сердца. В этом найдут выгоду; но я чувствую, что мы будем друзьями и братьями — не только по африканской нашей крови. Прощай».

«Другого воспитания нет». Слова, взятые в контексте, могли быть восприняты по-разному: то ли скудна Россия середины XIX в. достойными учреждениями образования, то ли одаренный человек должен сам себя воспитывать и образовывать, а кто-то по возможности должен ему помогать.

Оба аспекта были важны для Толстого. Но в том же ключе думал и Пушкин.

3. В этом же письме от 23 марта 1821 г., призывая Антона Дельвига к могучему творчеству, Пушкин сообщил ему о завершении им поэмы «Кавказский пленник» — и с вдохновением объявил о новых замыслах:

«Еще скажу тебе, что у меня в голове бродят еще поэмы — но что теперь ничего не пишу; я перевариваю воспоминания и надеюсь набрать вскоре новые; чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости (подчеркнуто Толстым карандашом на с. 82. — В.Р.), как не воспоминаниями?»

А. С. Пушкин. Автопортрет. 1821 г.

«…под старость нашей молодости». Как раз в этом периоде жизни находился и Лев Толстой. Акцент сделан был им не на воспоминаниях, которыми живет душа поэта и которые всегда были в центре творчества Толстого, а на одном из самых сложных периодов жизни человека — переходе от молодости к зрелости. Он сопряжен был с катаклизмами, разломом в душе, открытием новых подходов к изображению действительности. Менялось ви́дение мира, а с ним изменялись и способы его воплощения в художестве.

4. Известно, что Пушкин весьма строго относился к издателям, вторгавшимся в его текст. Это буквально приводило его в бешенство. П. В. Анненков в качестве примера приводит историю с «Полярной звездой» (1824 г.). Поэт обнаружил в двух стихотворениях, напечатанных в этом журнале, редакторскую правку. Тогда он немедленно переправил тексты этих «пьес» в журнал «Литературные листки» со словами:

«Вы очень меня обяжете, если поместите в своих листках здесь прилагаемые две пьесы. Они были с ошибками напечатаны в Полярной Звезде, от чего в них и нет никакого смысла. Это в людях беда не большая, но стихи не люди».

Последняя мысль (выделена мною курсивом и жирным шрифтом. — В.Р.) поразила Толстого, и он подчеркнул ее карандашом (с. 87). Она вполне в законченном виде могла бы претендовать на крылатое выражение. Но главное — она точно передавала позицию настоящего художника, для которого любой нюанс, любой оттенок содержательно значим. Толстой, как и Пушкин, беспощадно чиркал и зачеркивал во время творчества. У них образность и смыслы рождались в муках. Потому так порой неистово они защищали свои интересы перед издателями.

Так, в письме к Н. А. Некрасову, редактору «Современника», первому открывшему талант Толстого, автор повести «Детство» написал:

«1853 г. Сентября 17. Пятигорск.

Милостивый Государь, Николай Алексеевич.

Посылаю небольшую статью („Записки маркера“. — В.Р.) для напечатания в Вашем журнале. Я дорожу ею более, чем Детством и Набегом, поэтому в третий раз повторяю условие, которое я полагаю для напечатания — оставление ее в совершенно том виде, в котором она есть…» (59, 246).

5. Толстой отчеркнул карандашом целый массив текста (21 строку на 97 с.) в пушкинском письме к Н. И. Гнедичу:

[ «Недостатки этой повести, поэмы или чего вам угодно — так]

явны, что я долго не мог решиться ее напечатать. Простота плана близко подходит к бедности изобретения, описание нравов Черкесских не связано с происшествием и есть не иное что, как географическая статья, или отчет путешественника. Характер главного лица (а всего-то их двое) приличен более роману, нежели поэме, да и что за характер? Кого займет изображение молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в каких-то несчастиях, неизвестных читателю?

Его бездействие, его равнодушие к дикой жестокости Горцев и к прелестям Кавказской девы могут быть очень естественны, но что тут трогательного? Легко было бы оживить рассказ происшествиями, которые сами собой истекали бы из предметов. Черкес, пленивший моего Русского, мог быть любовником его избавительницы; мать, отец и братья её могли бы иметь каждый свою роль, свой характер — всем этим я пренебрег: во-первых, от лени; во-вторых, что разумные эти размышления пришли мне на ум тогда, как обе части поэмы были уже кончены, а сызнова начинать не имел я д у х а…. (разбивка и многоточие по тексту Анненкова. — В.Р.) Вы видите, что отеческая нежность не ослепляет меня на счет Кавказского пленника, но, признаюсь, люблю его, сам не зная за что: в нем есть стихи моего сердца…» (I, 97).

Черкес. Рисунок А. С. Пушкина. 1820–1821

Как следует из текста письма, речь шла о художественных, с точки зрения поэта, недостатках поэмы «Кавказский пленник»: не удался «характер главного лица», неубедительны его переживания — «Кого займет изображение молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в каких-то несчастиях, неизвестных читателю?» Пушкин чувствовал и понимал, как можно было бы уйти от романтической однобокости героев, указывал на причины, почему он этого не сделал.

Но, думается, не столько «ситуация с недостатками» взволновала Толстого, сколько то удивительно трогательное признание Пушкина в финале письма, которое так понятно каждому человеку, познавшему родительское чувство:

«Вы видите, что отеческая нежность не ослепляет меня на счет Кавказского ленника, но, признаюсь, люблю его, сам не зная за что: в нем есть стихи моего сердца…»

Толстому, особенно в молодости, тоже приходилось переживать творческие неудачи, и он так же, как и Пушкин, относился к своим произведениям по-отечески.

6. Читая «Материалы…» Анненкова, Толстой чаще всего обращался к текстам самого Пушкина. В них его поражала способность поэта сравнением или одной фразой выразить суть большой проблемы. Так, на стр. 111 Толстой подчеркнул карандашом сравнение Пушкина. Оно было достаточно образным и остроумным, но главное — точным по сути. Пушкин сравнил нападки романтиков нового поколения, к которым принадлежали В. Кюхельбекер, К. Рылеев, отчасти В. Одоевский, на романтизм В. А. Жуковского с «ребенком, кусающим грудь своей кормилицы потому только, что у него зубки прорезались».

7. Чуть ниже, на стр. 114, Толстой выделил карандашом еще одно меткое пушкинское выражение: «Вот глубина глупости!». Оно было сказано поэтом по поводу ходульности героев «Ивана Ивановича» (так у Пушкина) Раси́на, который, как утверждал Пушкин, «понятия не имел о создании трагического лица».

8. Известно, что П. В. Анненков не высоко ценил теоретические взгляды Пушкина на искусство. Толстой думал иначе. Приводя раздумья поэта о различии классического и романтического начал в литературах разных эпох, автор «Материалов» настаивал на

«малых способностях Пушкина к теоретическим тонкостям, что доказал он многими примерами и впоследствии. Чрезвычайно меткий в оценке всякого произведения, даже и своего собственного, он был чужд, по природе, той тяжелой работы мысли, какую требует отвлеченная теория искусства. Часто не хотел он доискиваться значения идеи, верность которой только чувствовал, и отрывочно бросал ее на бумагу в своих тетрадях».

Толстой, имевший склонность к теоретическим обобщениям (и не только в сфере эстетики), выразил свое несогласие с Анненковым знаком вопроса, который он поставил на полях страницы 112 возле цитируемых выше слов.

Кстати, надо заметить, что мысли Пушкина в плане «теоретической тонкости» были не так мелки, как это казалось его биографу. Теоретики литературы обращались к ним не однажды.

9. Внимание Толстого привлек выпад Пушкина против женщин-читательниц, которых могут пугать «звуки харчевня, острог…» На стр. 115 карандашом молодой Толстой подчеркнул, видимо, чем-то близкие ему слова:

«Впрочем, чего бояться читательниц? Их нет и не будет на Русской земле, да и жалеть не о чем».

Заметим, что для Пушкина эта мысль была сиюминутной и не отражала его истинного отношения к проблеме женского чтения. Тогда как молодой Толстой имел более скептический взгляд на женщин-читательниц. Его Наташа Ростова, в отличие от Татьяны Лариной, книг не читала. В зрелые годы Толстой изменил свое мнение относительно читающих женщин и многое делал для того, чтобы просвещение было значимо для всех слоев общества.

10. С юности в силу, быть может, одиночества Толстой испытывал потребность в переписке с близкими ему людьми. Форма письма позволяла проявить себя иначе, нежели художество. Толстой при чтении «Материалов…» согласился с их автором относительно того, что

«непрерывная литературная переписка сдрузьями принадлежала к числу любимых и немаловажных занятий Пушкина».

Толстой подчеркнул ногтем эти слова; они, в свою очередь, вошли в большой отчеркнутый им ногтем фрагмент текста на стр. 123 (29 строк), в котором содержалась постановка проблемы инобытия автора.

Непрерывная литературная переписка с друзьями принадлежала к числу любимых и немаловажных занятий Пушкина в это время. Переписка Пушкина особенно драгоценна тем, что ставит, так сказать, читателя лицом к лицу с его мыслию и выказывает всю её гибкость, оригинальность и блеск, ей свойственный. Эти качества сохраняет она даже и тогда, когда теряет достоинство непреложной истины или возбуждает сомнительный вопрос. Мы имеем только весьма малую часть переписки Пушкина, но и та принадлежит к важным биографическим материалам.

Первая глава Онегина появилась в печати в течение 1825 года, предшествуемая известным прологом: Разговор Книгопродавца с Поэтом, который был окончен в Михайловском, 26 Сентября 1824 года, и о значении которого весьма мало говорили: так затемнен он был романом, поглотившим все внимание публики и журналистов. А между тем в прологе глубоко и поэтически выражено состояние художника, уединенно творящего свои образы, посреди шума и внешних волнений, как вообще любил себе представлять художника сам Пушкин. Вскоре мы увидим, что он усвоил себе теорию творчества, которая проводила резкую черту между художником и бытом, его окружающим. Стихи, которыми он очертил свой идеал поэта, весьма основательно прилагались у нас к самому автору их:

В гармонии соперник мой

Был шум лесов, иль вихорь буйной,

Иль иволги напев живой,

Иль ночью моря гул глухой,

Иль шепот речки тихоструйной (I, 123).

Анненков обратил внимание читателя на то, что Пушкин хорошо «усвоил себе теорию творчества, которая проводила резкую черту между художником и бытом, его окружающим». Читатель же стихи, которыми Пушкин очерчивал свой идеал поэта, «весьма основательно» прилагал их «к самому автору».

Однако между биографическим автором и его героями, в том числе его лирическим «Я» или лирическим героем, существует дистанция. Искусство — это всегда форма иновыражения.

Часть последней строки («весьма основательно прилагались у нас») Толстой отчеркнул ногтем.

Вполне понятно почему: он пережил ситуацию с первой публикацией повести «Детство» (1852) в некрасовском «Современнике», когда по воле редактора ей было дано другое название — «История моего детства». Толстой тогда вынужден был убеждать окружающих его людей, что это не его, а Николеньки Иртеньева детство.

Пушкин и Онегин. Рисунок А. С. Пушкина. 1824.

Бытовое сознание многих читателей по сей день склонно ставить знак равенства между автором и его главным героем. Онегин не Пушкин ли? А Печорин — не сам ли это Лермонтов?

11. Проблема жизни и смерти всегда занимала ведущее место в произведениях больших художников. Ранняя смерть родителей, гибель людей на войне, предчувствие ухода из жизни двух братьев — это и многое другое обращало Толстого постоянно к мысли о смерти. Отсюда его внимание на стр. 230 к четверостишию Пушкина, которое не вошло в канонический текст стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных». «Одна строфа его, выпущенная впоследствии, — писал Анненков, — еще сильнее подтверждает общую мысль пьесы». Эту строфу Толстой очеркнул ногтем целиком и ногтем подчеркнул каждую строчку:

«Кружусь ли я в толпе мятежной,

Вкушаю ль сладостный покой,

Но мысль о смерти неизбежной

Везде близка, всегда со мной».

В январе 1858 г. Толстой написал рассказ «Три смерти», ставший одним из шедевров русской прозы.

12. Заглянул Толстой и в Приложения к «Материалам…» П. В. Анненкова. Одно из них, связанное с творчеством Шекспира и Байрона, вызвало особый интерес.

И. С. Тургенев, как известно, не только боготворил Шекспира, но и многое сделал для того, чтобы его трагедии заняли достойное место в читательском пространстве России, стремился пробудить в молодом Толстом любовь к английскому драматургу, но тот сопротивлялся.

Тем примечательней выделенный Толстым на стр. 444 в Приложении к «Материалам…» Анненкова фрагмент из французского письма Пушкина по поводу «Бориса Годунова» (письмо Н. Н. Раевскому-сыну на французском языке, вторая половина июля 1825 г.)[35]. Толстой обратил внимание на мысль Пушкина об отсутствии у женщин характера (вместо него «у них бывают страсти в молодости»). Довольно примечательная, оригинальная мысль, и, видимо, кому-то она доставит удовольствие расшифровать ее. Однако взята она в скобки самим Пушкиным и пребывает в более масштабном содержательном окружении, и отчеркивание Толстым всего фрагмента свидетельствовало о понимании им сути пушкинского противопоставления Шекспира Байрону.

Дж. Байрон. Рисунок А. С. Пушкина. 1835 г.

«…mais quel homme que ce Schakespeare! je n’en reviens pas. Comme Byron le tragique est mesquin devant lui! Ce Byron qui n’a jamais conçu qu’un seul caractère (les femmes n’ont pas de caractère, elles ont des passions dans leur jeunesse; et voilà pourquoi il est si facile de les peindre), ce Byron donc a partagé entre ses personnages tel et tel trait de son caractère; son orgueil à l’un, sa haine à l’autre, sa mélancolie au troisième etc. et c’est ainsi que d’un caractère plein, sombre et énergique il a fait plusieurs caractères insignifiants — ce n’est pas là de la tragédie!» (1, 444).

Перевод: «…но до чего изумителен Шекспир! Не могу прийти в себя. Как мелок по сравнению с ним Байрон-трагик! Байрон, который создал всего-навсего один характер (у женщин нет характера, у них бывают страсти в молодости; вот почему так легко изображать их), этот самый Байрон распределил между своими героями отдельные черты собственного характера; одному он придал свою гордость, другому — свою ненависть, третьему — свою тоску и т. д., и таким путем из одного цельного характера, мрачного и энергичного, создал несколько ничтожных — это вовсе не трагедия» (Х., с. 782).

У. Шекспир. Художник А. В. Алемасов

Байрон мелок, ибо «распределил между своими героями отдельные черты собственного характера», тогда как «Шекспир „изумителен“». В этом фрагменте не раскрывалась непосредственно суть пушкинского восторга, но она следует из противопоставления одного художника другому.

Пушкин, а вслед за ним и Толстой (задолго до написания им возмутившего весь мир трактата о «О Шекспире и драме» — 1906) сделали выбор в пользу шекспировского размаха в изображении жизни человека — здесь небесное сошлось с земным, противоречия приобрели вселенский характер, любовь и разум, оказавшись в сетях лжи и насилия, в трагической борьбе сумели выстоять и сохранить неугасимый смысл отпущенной им Богом свободы.

Через 52 года, так же в начале июня, Толстой с восторгом читал материалы Анненкова к биографии Пушкина.

«Л.Н. сказал, — писал Д. П. Маковицкий 5 июня 1908 г., — что читал биографию Пушкина и некоторые стихи:

— Какая случайная вещь — два огромных дарования, которые родятся раз в многие века, — Пушкин и Лермонтов — убиты на дуэли» (Маковицкий, кн. 3. С. 106).

20 июня 1908 г. Толстой продолжил разговор о чтении биографических материалов Пушкина:

«Как раз, — сказал он, — читаю материал биографический о Пушкине Анненкова: очень хорош. Очень интересен потому, что Анненков в своих работах пользовался материалом, тогда для печати недоступным. И его (Пушкина) письма к брату Левушке, его отношения с отцом интересны. Это такой блеск остроумия, полнота здравого смысла.

Л.Н. припомнил с похвалой свойство Пушкина: ценить писателей — своих современников» (Маковицкий, кн. 3. С. 101)

Масштаб личности Толстого и одна пикантная деталь

Так сложилось, что «в одночасье», читая в июне 1856 г. том за томом сочинения поэта, изданные Анненковым, Толстой приобщился к миру пушкинского творчества в его целостности и всеохватности. На одном дыхании он прочитал четыре тома сочинений Пушкина и том, в которой вошли собранные Анненковым материалы для биографии поэта. Естественно, что Пушкин с детства входил в орбиту художественной культуры Льва Толстого. Но это были отдельные всплески восторга, реже — критики тех или иных его произведений.

В начале статьи упоминались отроческие увлечения Толстого поэзией Пушкина. В дневнике 1853 года сохранилось признание автора первого печатного произведения повести «Детство» (1852) относительно прозы Пушкина. 31 октября, будучи на Кавказе, в Хасав-Юрте, он писал:

«Я читал Капитанскую дочку и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара — не слогом, — но манерой изложения. Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самих событий. Повести Пушкина голы как-то. Вот мысли, которые приходили мне в эти 4 дня…» (46, 187–188).

В начале ноября того же года в Дневнике промелькнула запись «Слог Пушкина», и в разбивку с ней были обозначены признаки стиля, но совсем не ясно, связаны ли они как-то с пушкинским слогом или нет: «развитие мысли», «непринужденность приемов», «строгость к выражениям» (46, 190).

8 июля 1854 г., после перенесенной операции под хлороформом, будучи в Бухаресте, Толстой в дневнике запечатлел свои переживания, связанные с чтением русской поэзии:

Лев Толстой — прапорщик. 1854

«Утром читал и писал немного. […] Открыл я нынче еще поэтическую вещь в Лермонтове и Пушкине; в первом Умирающий гладиатор. (Эта предсмертная мечта о доме удивительно хороша) и во втором Янко Марнавич[36], который убил нечаянно своего друга. Помолившись усердно и долго в Церкви, он пришел домой и лег на постель. Потом он спросил у жены, не видит ли она чего-нибудь в окне, она отвечала, что нет. Он еще раз спросил, тогда жена сказала, что видит за рекой огонек; когда он в третий раз спросил, жена сказала, что видит — огонек стал побольше и приближается. Он умер. — Это восхитительно! А отчего? Подите объясняйте после этого поэтическое чувство» (47, 9).

На другой день и в последующие дни Толстой продолжил чтение, и оно свидетельствовало о его живом интересе как к русской литературе, так и зарубежной, которую он при знании языков читал в подлиннике:

9 июля. «Утро и целый день провел, то пиша Записки Феерверкера („Рубка леса“. — В.Р.), которые, между прочим, кончил, но которыми так не доволен, что едва ли не придется переделать все заново или вовсе бросить, […] То читал Гёте, Лермонтова и Пушкина.

Первого я плохо понимаю, да и не могу, как ни стараюсь, перестать видеть смешное (du ridicule) в немецком языке. Во втором я нашел начало Измаил-бея весьма хорошим. Может быть, это показалось мне более потому, что я начинаю любить Кавказ, хотя посмертной, но сильной любовью. Действительно хорош этот край дикой, в котором так странно и поэтически соединяются две самые противуположные вещи — война и свобода. — В Пушкине же меня поразили Цыгане, которых, странно, я не понимал до сих пор. Девизом моего дневника должно быть „non ad probandum, sed ad narrandum“»[37] (47, 10).

10 июля. «Писать не хочется, а я сказал уже, что принуждать себя ни к чему не намерен par parti pris.[38] — Поэтому скажу только, что читал Лафонтена и Гёте, которого начинаю день ото дню понимать лучше, и писал на бело Записки Феерверкера очень мало и лениво, за что и делаю себе упрек» (47, 9).

11 июля. «Перечитывал Героя нашего времени, читал Гёте и только перед вечером написал очень мало. Почему? Лень, нерешительность и страсть смотреть свои усы и фистулы. За что и делаю себе 2 упрека. […]

Читал я нынче и Гёте и Лермонтова драму („Маскарад“), в которой нашел много нового, хорошего, и Холодный дом Дикенса. Вот уж 2-й день, что я покушаюсь сочинять стихи. Посмотрим, что из этого выйдет. —

Упрекнуть должен себя нынче только за лень, хотя писал и обдумал вперед много хорошего, но слишком мало и лениво» (47, 10).

12 июля. «С утра чувствовал в голове тяжесть и не мог преодолеть себя, чтобы заниматься. Весь день читал Современник. Эсфирь (Холодный дом) говорит, что детская молитва ее состояла в обещании, которое она дала Богу 1) всегда быть трудолюбивой, 2) чистосердечной, 3) довольной и 4) стараться снискивать любовь всех окружающих ее. Как просты, как милы, удобоисполнимы и велики эти 4 правила» (курсив Толстого — В.Р.; 47, 10–11).

15 июля. «Рано нынче разбудил меня Доктор, и благодаря этому случаю, я написал в утро довольно много — все переделывал старое — описание солдат. — Вечером тоже пописал немного и читал Verschwörung von Viesko[39]. Я начинаю понимать драму вообще. Хотя в этом иду совершенно противуположным путем большинству, я доволен этим как средством, дающим мне новое поэтическое наслаждение» (47, 12).

21 июля. «Вчера забыл записать удовольствие, которое мне доставил Шиллер своим Рудольфом Габсбургским[40] и некоторыми мелкими философскими стихотворениями. Прелестна простота, картинность и правдоподобная тихая поэзия в первом. Во втором же поразила меня, записалась в душе … мысль, что, чтобы сделать что-нибудь великое, нужно все силы души устремить на одну точку» (47, 14).

21 ноября 1855 г. Толстой прибыл из Крыма в Петербург, 20 мая 1856 г. после посещения Сергиева Посада остановился в Москве, 28 мая заглянул в Ясную Поляну (видимо, тогда им и были привезены тома анненского издания Пушкина) и укатил на несколько дней в Покровское, где находилось имение его сестры Марии Николаевны, побывал в гостях у И. С. Тургенева в Спасском-Лутовинове,

3 июня на рассвете возвратился в Ясную Поляну.

Он долго не мог заснуть и, вспомнив о привезенном издании Пушкина, открыл четвертый том и стал читать его маленькую трагедию «Каменный гость».

Выбор был вполне закономерен, так как в Покровском вместе с сестрой Машей он (Толстой хорошо играл на фортепьяно, техника позволяла ему играть не все, но многие сонаты Бетховена) играл в четыре руки отрывки из оперы Моцарта «Дон Жуан».

2 июня. «Встал в 11-м часу, пошел к Маше и детям. — Очень хорошо болтали с Тургеневым, играли Дон Жуана» (47, 78). А 5 июня 1856 г. он сообщал в письме М. Н. Толстой, что «приехал домой в 4 часа утра, все спали», и он «усевшись на балкон, прочел Пушкинского „ДонЖуана“ и до того был в восторге, что хотел тотчас писать Тургеневу об своем впечатлении» (ДонЖуана — так в рукописи; 60, 63).

3 июня. Из Дневника Толстого:

«Троицын день. Приехал в 5-ом часу и, пройдя сквозь насквозь провоненный дом, испытал огромное наслаждение у окна на сад. Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине» (47, 77).

Вот тот день и тот час, когда совершилось таинство встречи Толстого с Пушкиным! С этого момента величие поэта было для Толстого безусловным и неоспоримым. Пушкинское начало дало о себе знать во многих его произведениях. Думаю, что именно под влиянием Пушкина мощно и убедительно прозвучала в романе «Война и мир» мысль «ГЕНИЙ И ЗЛОДЕЙСТВО — ДВЕ ВЕЩИ НЕСОВМЕСТНЫЕ».

Но в событиях начала июня есть одна пикантная деталь. Возникает вопрос: почему, с дороги, приехав рано утром из Покровского в Ясную Поляну, Толстой кинулся читать пушкинского Дон Жуана? Читатель может предположить, что это вызвано игрой Толстого и сестры Маши в четыре руки оперы Моцарта. Возможно. Но читатель может и не знать, что между Марией Николаевной Толстой, замужней женщиной, и Иваном Сергеевичем Тургеневым, отбывавшим ссылку в Спасском-Лутовинове (за критику властей в «Записках охотника»), видимо, крепко завязался любовный узел. Чуть позже вся сложность коллизии будет художественно озвучена в тургеневской повести «Фауст». Между братом и сестрой всегда были особо доверительные отношения. Толстой был в курсе происходящего. Знал он и об особенностях тургеневской натуры, в чем-то близкой к донжуановской. Конечно, только близкой. Дон Жуан и по сей день остается мифом в европейском сознании. Но раскрепощенность в понимании отношений между мужчиной и женщиной была свойственна красавцу Тургеневу.

Такова одна сторона объяснений.

Другая связана с особенностью характера и телесной природы Льва Николаевича. Знать об этом надо, чтобы понять суть пометок писателя на страницах ранней лирики Пушкина.

Подспорьем в этом вопросе стал дневник молодого Толстого. Привожу в основном те записи, которые относятся к периоду чтения пушкинских текстов. Дневниковые признания Льва Николаевича отличались искренностью и правдивостью. В них четко обозначились две тенденции в его отношении к женщинам: потребность возвышенной, чистой любви, не допускавшей никакой пошлости и неизбежно ведущей к женитьбе, и удовлетворение мужских потребностей, потворство похоти, борьба с которой для него всегда была актуальной, но часто граничила с поражением — слаб-де мужик, хоть и граф.

В обоих случаях давала о себе знать и природная застенчивость (сам Толстой назвал это «робостью»), доходящая до стыдливости, вызываемой излишней рассудочностью, рефлектирующим сознанием Толстого. Он не был ни ловеласом, ни тем более Дон Жуаном. Полагаю, что и способностью страстно долго любить он не обладал, а разыгрывать страсть накоротке ему претило, да, видимо, и в природе его это не значилось. Сам он как-то обронил признание: развратником, мол-де, не был, до женитьбы имел 4–5 женщин.

Но ему дано было от природы ощущать мощь и власть плоти и одновременно ее обреченность на гибель и смерть. В нем всегда давал о себе знать странный симбиоз «застенчивости» и «неукротимости» плоти. В поздние годы это сказалось в нравственном ригоризме, признании религиозного вето на свободу проявления плотского в человеке.

В молодости Толстой с трудом и не всегда, но все же иногда преодолевал барьер на пути к плотским утехам с женщиной из социальных низов (его отношение с замужней «солдаткой», муж которой был призван в армию; от нее у него был незаконнорожденный сын Тимофей Базыкин), но перед женщинами из высшего общества он как мужчина пасовал. Будто боялся их, а скорее, не уверенный в своей внешней неотразимости (вспомним раздумья о внешности Николеньки Иртеньева, противопоставление своей внешности красоте старшего брата Сергея Николаевича), старался воздействовать на женщин своим интеллектом, приобщить их к своим нравственным правилам жизни. Естественно, что это не могло не пугать молодых женщин. Высокие мотивы отношений не располагали к отношениям иного плана. Дружба и увлеченности быстро исчезали…

В своем дневнике Толстой создал контекст, в котором разворачивались его чувства и мысли. Это был период, когда молодой офицер, герой войны и уже известный писатель, в двадцать шесть лет задумался о женитьбе и стал присматривать окрест себя достойную партию, но одновременно с этим был одержим «поползновением к пороку».

Важно понимать, что именно в этот период шел интенсивно процесс становления Толстого-писателя и мыслителя. Он почти каждодневно работал над повестью «Юность», на второй день после чтения ранней лирики Пушкина возобновил работу над «Казаками» (под воздействием пушкинской поэзии замыслил написать повесть чуть ли не в стихах), не без воздействия Пушкина начал писать «Отъезжее поле», «Дневник помещика» («Утро помещика»), задумал комедию «Свободная любовь», набросал вчерне рассказ «Разжалованный».

Много читал, и прежде всего сочинения русских писателей, собратьев по перу, и зарубежных знаменитостей — произведения Диккенса («Дэвид Копперфильд», «Пиквикский клуб», «Крошка Доррит»), Теккерея («Ньюкомы»), Гете («Читал „Вертера“. Восхитительно»), Гоголя («Мертвые души» — «с наслаждением, много своих мыслей»), Гончарова («Обыкновенная история»), пьесы Мольера, Шекспира, статьи в русских журналах того времени, прежде всего в «Современнике». Прочитал Толстой и только что вышедшую в свет повесть И. С. Тургенева «Фауст» («Прелестно»), которая стала, на мой взгляд, в дальнейшем яблоком раздора и послужила для Толстого одним из мотивов дуэли двух писателей, благо несостоявшейся.

Поражает масштаб переписки Толстого с современниками. В 1856 г. из 49 писем 16 Толстой адресовал Валерии Арсеньевой. Среди адресатов — имена известных литераторов, родных и близких ему людей. Со многими он не только состоял в переписке, но и часто встречался, был свидетелем споров о судьбе России, направлениях развития русской литературы, важных культурных событиях того времени. Не отказывал себе в радости посещать балы, салоны, обеды и дружеские вечеринки со знаменитостями того времени.

Жизнь, одним словом, кипела ключом, но писательская работа все больше затягивала его в свои колдовские сети, и ему казалось, что только женитьба способна будет упорядочить его жизнь и создаст условия для художества. Она освободит его от бродяжничества по усадьбам и салонам, введет в берега его неуемно плотскую натуру. В одном из последних писем к Валерии, написанном 28 ноября 1956 г., Толстой выказался искренне и правдиво:

«Есть люди, которые женясь думают: „ну, а не удалось тут найти счастье — у меня еще жизнь впереди“, — эта мысль мне никогда не приходит, я всё кладу на эту карту. Ежели я не найду совершенного счастия, то я погублю всё, свой талант, свое сердце, сопьюсь, картежником сделаюсь, красть буду, ежели не достанет духу — зарезаться» (60, 127).

Но эти мысли появились в то время, когда разрыв уже состоялся. Ему же предшествовала многомесячная интрига. Вот о чем свидетельствовали картинки плотского «поползновения» молодого Толстого в дни углубленного чтения «всего» Пушкина.

Выдержки из Дневника Толстого 1856 г.

3 июня. [Ясная Поляна.] «Троицын день. Приехал в 5-м часу и, пройдя сквозь насквозь провоненный дом, испытал огромное наслаждение у окна на сад. Прочел „Дон-Жуана“ Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине» (47, 77).

4 июня. «Встал в 5, гулял, признаюсь, с ужасно эротическими мыслями. Читал первые стихотворения Пушкина. Потом разбирал свои старые тетради, непонятная, но милая дичь. Решил писать „Дневник помещика“, „Казака“ и комедию. За первое примусь за „Казака“. Завтракал, спал, обедал, гулял, купался в Воронке (река в яснополянской усадьбе. — В.Р.), читал Пушкина и пошел к мужикам. Не хотят свободу» (47, 78).

6 июня. «Встал в 7, поехал купаться и на Грумант (деревня в 3 км от Ясной Поляны, принадлежала Волконским-Толстым. — В.Р.). Похоть ужасная, доходящая до физической болезни. Приехал в 10 и целый день ничего не делал […] Вечером опять ездил купаться на Грумант, опять с целью, неосуществленной к счастью. — Вечер ничего не делал, тем более что опять страсть к праздности в виде пасьянсов» (47, 78).

7 июня. «Проспал до 11 часов и проснулся свежий. Опять шлялся по саду, огородам и Груманту, разумеется без успеха. Завтра иду к Гимбуту[41] за тем же… [Шлялся в поисках предмета плотского наслаждения, отсюда — далее описанная ситуация с ревностью Гимбута и „скользкого“ поведения Толстого относительно жены хозяина дома Надежды Николаевны. — В.Р.]

Читал Пушкина 2 и 3 часть; „Цыгане“ прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая „Онегина“, ужасная дрянь» (47, 78).

8 июня. «Встал в 10-м. Шлялся по саду. Очень хорошенькая крестьянка, весьма приятной красоты. Я невыносимо гадок этим бессильным поползновением к пороку. Лучше бы был самый порок (колебания, вызванные особенностью натуры Толстого. — В.Р.). Делал гимнастику, купался. Шлялся по лесу. Передумал кое-что дельно из романа помещика. Кажется, я за него примусь. Ездил на Грумант купаться и ложусь спать морально больной, недовольный слабостью и с болью в пояснице от неловкого прыжка. Встретил, ехавши верхом, Дурову, одну и ничего не сказал ей» (47, 79).

9 июня. «Встал в 9, поясница болит хуже. Читаю биографию Пушкина с наслаждением. Все обдумывается роман помещика» (47, 79).

10 июня. «Встал в 9. […] Читал биографию Пушкина и кончил. Гулял по Заказу (лес в яснополянской усадьбе. — В.Р.), кое-что придумал. Главное, что „Юность“ надо писать предпочтительно, не оставляя других: „Записок русского помещика“, „Казака“ и комедии, особенно для последней главная тема окружающий разврат в деревне. Барыня с лакеем. Брат с сестрой. Незаконный сын отца с его женой et cet. Написал было записку Дуровой (одна из сестер Надежды Николаевны. — В.Р.), но, боюсь, слишком нежно» (47, 79).

11 июня. «Встал в 9, перечел Юность. Лень страшная. Шлялся, делал пасьянсы и читал Пушкина. После обеда поехал в засеку, но объездчик не являлся. Гимбутов нашел у себя. Весело болтал с ней (неизвестно, с какой из сестер. — В.Р.) и провожал ее. Она мила» (47, 80).

12 июня. «Скверно, что я начинаю испытывать тихую ненависть к тетеньке, несмотря на ее любовь. Надо уметь прощать пошлость. Без этого нет любви и нет счастия. Написал письмо Некрасову и получил Записки от Николеньки (сочинения брата. — В.Р.) Читал их. Прелестно» (47, 80).

13 июня. «Встал в 5, ловил рыбу, шлялся. На волоске от того, чтобы велеть Солдату привести бабу. Читал прелестнейший рассказ Чеченка Николеньки. Вот эпический талант громадный. Вчера нашли повешенного солдата в засеке, ездил смотреть на него. Встретил Надежду (жена Гимбута. — В.Р.), очень мила, и ее пошлость я ей невольно прощаю. […] Валерия приехала. Завтра поеду к ним» (47, 80).

Поэзия юного Пушкина глазами молодого офицера, или страсти-мордасти

Л. Н. Толстой. 1856 г.

Итак, 4 июня 1956 г. Толстой записал в дневнике, что он в первой половине дня «читал первые стихотворения Пушкина» и продолжил чтение Пушкина после обеда.

Толстой обратил внимание на стихи Пушкина, написанные под воздействием древнегреческой поэзии, в традициях Анакреона, игры ума и тела. Для них характерны мотивы вина и любви, подчас сексуально раскрепощенной, безмятежной, нарочито блудливой, иногда поучительно-наказуемой, безмятежного досуга, презрение к славе, богатству, культ свободного творчества.

Вспоминая молодость, Толстой в письме от 23 ноября 1903 г. сообщал единомышленнику П. И. Бирюкову:

«Ваше желание написать мою биографию чрезвычайно трогает, умиляет меня, и я всей душой желал бы помочь вам. — О моих любвях:

Первая самая сильная была детская к Сонечке Колошиной[42]. Потом, пожалуй, Зинаида Молоствова[43]. Любовь эта была в моем воображении. Она едва ли знала что-нибудь про это. Потом казачка в станице — описано в Казаках[44]. Потом светское увлечение Щербатовой-Уваровой[45]. Тоже едва ли она знала что-нибудь. Я был всегда очень робок. Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом („Семейное счастье“), и есть целая пачка моих писем к ней. Я просил Таню переписать их и послать вам.

Дневники мои я не даю кому попало переписывать, потому что они слишком ужасны по своей мерзости. Но зато особенно интересны, и я сообщу их вам. Среди бездны грязи там есть признаки стремления на чистый воздух. Я непременно сообщу их вам. Самый светлый период моей жизни дала мне не женская любовь, а любовь к людям, к детям. Это было чудное время, особенно среди мрака предшествующего» (73, 239).

Как следует из письма, у Толстого не было сильной и всепоглощающей любви в молодости. К июню 1856 г., пожалуй, только проблески любви запечатлел писатель в повести «Детство». Драматические коллизии любовного содержания станут предметом авторского внимания чуть позже.

В ранней лирике Пушкина Толстой обратил внимание на те стихотворения, которые так или иначе были связаны с его переживаниями и его пониманием сути отношений между мужчиной и женщиной.

Горизонтальной чертой он разделил большое стихотворение Пушкина «Фавн и пастушка» (1816) на две части. В первой — торжество красоты юной Лилы, ее жизнь в любви под чарами Купидона, ее наслаждение телесными радостями в объятиях прекрасного Филона, во второй — увядающая плоть девы, насмешливо отвергнутая даже «козлоногим» Фавном.

В губительном стремленье

За годом год летит,

И старость в отдаленье

Красавице грозит.

Амур уже с поклоном

Расстался с красотой,

И вслед за Купидоном

Веселья скрылся рой. (II, 113)

И весьма грубый жестокий финал любовной истории — ответ Фавна на предложение Лилы подарить и ему радость телесного наслаждения:

Но Фавн с улыбкой злою,

Напеня свой фиал,

Качая головою,

Красавице сказал:

«Нет, Лила! я в покое —

Других, мой друг, лови;

Есть время для любви,

Для мудрости — другое.

Бывало, я тобой

В безумии пленялся,

Бывало, восхищался

Коварной красотой,

И сердце, тлея страстью,

К тебе меня влекло.

Бывало… но, по счастью,

Что было — то прошло». (II, 114)

Позже Толстой создаст целую галерею красивых женщин с их драматическими судьбами, влюбленных и разлюбивших, обманутых и покинутых, подверженных огненным силам страсти, молодых и стареющих. И он будет пристально вглядываться в то, как эта страсть не столько созидает, сколько разрушает красоту.

Слова «бывало… но, по счастью, что было — то прошло» он обратил и к себе самому, когда принял решение разорвать отношения с Валерией Арсеньевой.

В другом стихотворении с античным мотивом «Фиал Анакреона» пометка Толстого сама по себе не примечательна (подчеркнуто «В уборной у Венеры» — II, 115). Суть ее, скорее всего, в указании на то пространство, где происходило действо. Само же событие при всей его отдаленности от каких-либо непосредственно жизненных реалий замечательно тем, что передает настроение созерцателя картинки. Он отказывает «коварному Амуру» в его просьбе достать из фиала поэта оброненные им стрелы и лук:

«О, нет, — сказал я богу, —

Спасибо, что упали;

Пускай там остаются.

Тем лучше для меня» (II, 116)

Толстой, в молодости жаждавший любви, внутренне будто боялся этого чувства. Рассудительность, часто граничившая с самобичеванием и ироническим отношением к предмету так называемой любви, заканчивалась, как правило, убеждением: «Тем лучше для меня».

Читая стихотворение раннего Пушкина «Старик», Толстой обратил внимание на не свойственный юноше взгляд: от лица того, кто в молодости всецело отдавался чарам Амура, теперь, в старости, озаботился чуть ли не восстанием против него.

«Амур, бог возраста младого!

Я твой служитель верный был;

Ах, если б мог родиться снова,

Уж так ли б я тебе служил!» (II, 71)

Толстой подчеркнул последнюю строку стихотворения. По-настоящему ему еще не были знакомы чары Амура. Он думал о них, но внутренне как будто боялся их, и потому коллизия пушкинского стиха взволновала его.

Первый портрет Пушкина, опубликованный в 1822 г. в издании поэмы «Кавказский пленник» (типогр. А. И. Герча). Гравюра на меди.

Пылкая и готовая страстно любить натура Пушкина ярко проявилась в стихотворении с прозаическим названием «Окно» (1816). В лирическом сюжете сия часть комнаты, безусловно, присутствует, но оно не только место ожидания (у окна), но и возможность перехода из бытового пространства в пространство больших чувств и наслаждений — открытое навстречу любви окно! За встречей возлюбленных как бы подглядывает юноша, жаждущий такого же счастья, какое ниспослано им.

«Счастливец! молвил я с тоскою,

Тебя веселье ждет одно;

Когда ж вечернею порою

И мне откроется окно?» (II, 133).

В ожидании такого же пылкого чувства жил и Толстой. Ему хотелось любить самому и быть любимым настолько, чтобы кто-то ждал его у окна. Но в стихотворении он выделил слова, которые в данный момент больше соответствовали его состоянию души — одинокой и мало верящей в возможность чуда любви к той, кто разделит с ним его судьбу.

«Где мир, одной мечте послушный?

Мне настоящий опустел!

На всё взираю равнодушно,

Дышать уныньем мой удел». (II, 132).

Он подчеркнул в стихотворении строку об «унынии», ибо оно, действительно, не покидало его. Высокие требования к жизни и людям порой не совпадали с тем или иным поведением в действительности. От уныния спасало творчество, и он сетовал на себя, когда, как ему казалось, недостаточно много уделял времени писательскому труду. Читая это стихотворение, Толстой обратил внимание на художественное мастерство Пушкина-поэта, умевшего двумя-тремя словами воссоздать перед глазами читателя красоту одного мгновения:

«Напрасно поздняя зарница

Мерцает в темноте ночной,

Иль в зябких облаках денница

Разлита пламенной рекой,

Иль день багряный вечереет.

И тихо тускнет неба свод,

И клен на месяце белеет,

Склонясь на берег синих вод» (II, 132).

Подчеркнув последнюю строку в этой строфе, Толстой выразил тем самым свое писательское одобрение поэтическому ви́дению и лаконизму Пушкина: склонившийся с берега над синими водами и белеющий в свете месяца клен.

И всё же «ожидание у окна» мучило его каждодневно. Ему хотелось распахнуть окно обыденной жизни в мир настоящей любви, и, когда через несколько дней нежданно-негаданно в его судьбе появилась Валерия Арсеньева, ему показалось, что это она — та Богом данная ему женщина, с которой можно составить «семейное счастье».

Но рядом с этим возвышенным желанием было и другое состояние души, и она живо отреагировала на строчки из стихотворения Пушкина «Месяц»:

«Зачем из облака выходишь,

Уединенная луна,

И на подушки, сквозь окна,

Сиянье тусклое наводишь?

Явленьем пасмурным своим

Ты будишь грустные мечтанья,

Любви напрасные страданья

И строгим разумом моим

Чуть усыпленные желанья». (II, 133).

Здесь и мечта о настоящей любви, и «напрасные страдания», вызванные чувством одиночества, и темный смысл желаний, подавляемых разумом. В стихотворении далее речь шла о «тайной» прелести отрад от «прямой любви, прямого счастья», грусть по утреннему прощанию с милой. И это тоже было актуально для Толстого, разрываемого противоположными чувствами: желанием большой любви и потребностью, чуть ли не каждодневно, искать «солдатку» для удовлетворения временной телесной страсти.

Стихотворение «Пробуждение» (1816) вызвало в Толстом особое чувство. Он дважды отчеркнул само название стихотворения («Пробуждение») и первые четыре строки:

«Мечты, мечты,

Где ваша сладость?

Где ты, где ты,

Ночная радость?» (II, 142).

Далее трижды ногтевой пометкой выделил строки:

«И одинокий

Во тьме глубокой

Я пробужден» (II, 143).

У Пушкина пробуждение конкретно связано с воспоминаниями о сладком сне любви, с желанием возвратиться опять в сон и чуть ли не навсегда погрузиться в свои виденья:

«И поутру,

Вновь упоенный,

Пускай умру

Непробужденный» (II, 143).

Для Толстого пробуждение не столько реальность конкретной ситуации, как у юного Пушкина, сколько присущее ему в молодые годы чувство одиночества в ночи, когда в душе возникали главные вопросы жизни, разворачивался диалог наедине с собой, со своей совестью. Он был рожден мечтателем и в раннем детстве, потеряв мать и отца, самостоятельно выстраивал в своей голове будущую жизнь — то стать сomme il faut (комильфо), то уподобиться мужику («моя мечта жить в крестьянской избе, заниматься крестьянской работой»), то добиться успехов в военной службе, то в будущем создать новую религию человечества. Он не был мечтателем, но мечта никогда не покидала его, но и в мечтаниях молодости он ощущал себя одиноким. Важно и то, что пушкинский вопрос «Мечты, мечты, / Где ваша сладость?» со временем вошел в сокровищницу русских фразеологизмов.

На стр. 169 Толстой сначала загнул нижний уголок, потом разогнул (острые, аккуратно загнутые, своеобразно свернутые, а иногда разогнутые уголки Толстого были известны домашним и друзьям, в их числе были и те, кто описывал пометки писателя на страницах книг в яснополянской библиотеке). Конечно, мой строгий читатель может улыбнуться столь странной затее проанализировать сию пометку. Но таких пометок в виде уголков одинарных и двойных, загнутых и разогнутых на страницах книг, хранящихся в яснополянской библиотеке, сотни и сотни, а, стало быть, каждый из таких уголков что-то да значил.

Не является исключением и стихотворение Пушкина «К товарищам перед выпуском» (1817). Именно в этот момент творчества Толстой работал над главами повести «Юность». В ней по-новому, разносторонне и глубоко прозвучала тема товарищества и дружбы.

В поэтической форме семнадцатилетний поэт, покидая Лицей, сравнил будущую судьбу выпускников Лицея с выбором своего жизненного пути. Для молодого Толстого предсказания Пушкина были вполне понятны. К этому времени автор «Севастопольских рассказов» уже познал тяготы военной службы и насмотрелся на то, как офицеры «вынуждены» были «прятать свой ум под кивером» (II, 169), не раз сталкивался с чиновниками разного ранга, в том числе теми, кто «полюбил не честь, а почести» (II, 169), было близко ему и свободолюбивое кредо Пушкина:

«Лишь я, судьбе во всем послушный,

Счастливой лени верный сын,

Душой беспечный, равнодушный,

Я тихо задремал один…

Равны мне писари, уланы,

Равны законы, кивера,

Не рвусь я грудью в капитаны

И не ползу в асессора…» (II, 169)

Но Толстым, прошедшим по дорогам войны и столкнувшимся с ее ужасами, принявшим на себя не один удар от власть имущих, пушкинская мечта о свободном и безмятежном творчестве воспринималась как забава юности. Потому и разомкнул, быть может, загнутый уголок. «Исчезли юные забавы, как сон, как утренний туман».

Свидетельств об отношении Толстого к отрывку из неоконченной иронической поэмы Пушкина «Бова» нет, но след от чтения остался. Писатель подчеркнул только одну строку в начале «отрывка»:

«Часто, часто я беседовал

С болтуном страны Эллинския

И не смел осиплым голосом

С Шапеленом и с Рифматовым

Воспевать героев севера.

Несравненного Виргилия

Я читал и перечитывал,

Не стараясь подражать ему

В нежных чувствах и гармонии». (II, 198)

Несмотря на ироничность интонации всего фрагмента, строчка «Я читал и перечитывал» вполне закономерно привлекла внимание писателя. Наиболее близкие его взглядам и чувству произведения словесного искусства он «читал и перечитывал», и эта особенность была присуща ему на протяжении всей жизни.

Другой особенностью Толстого как творческой личности и как человека, нуждающегося в постоянном общении с ближними и дальними современниками, была страсть к переписке. Она была почти такой же, как и страсть к чтению. Сохранилось более 10 000 писем самого Толстого и почти 50 000 — к нему. Он владел многими языками мира, и его переписка, как и чтение, была подтверждением тому.

На стр. 221 анненского издания он отчеркнул целиком одно из ранних четверостиший Пушкина «К письму»:

«В нем радости мои; когда померкну я,

Пускай оно груди бесчувственной коснется:

Быть может, милые друзья,

Быть может, сердце вновь забьется». (II, 221)

Сюжет сентиментальный, в стиле XVIII века: он, умирая, пишет письмо разлюбившей его женщине с надеждой, что при чтении предсмертного письма ее сердце «вновь забьется».

Известно, что Толстой не без восхищения читал Руссо, «Сентиментальное путешествие» Стерна, писал в сентиментальном духе на французском языке письма любимой тетеньке Ергольской. Он с детства, по свидетельству современников, был склонен к слезам. Плакал, слушая хорошую музыку, особенно Шопена. Но в творчестве он не использовал сентиментальных приемов и эффектов. Если и был сентиментален, то в духе высокой чувствительности, что имеет свои названия — сочувствие и сострадание. Он владел тайной трагического письма, умел передать трагизм без ахов и вздохов, сдержанно и часто сурово. Французские современники, читатели «Анны Карениной», упрекали писателя в жестокости: как можно было без единого сочувствия описать смерть красавицы Анны под колесами поезда, но, замечу, на этом писатель не остановился. В следующей части романа Вронского мучили жуткие картины гибели Анны: «вдруг вспомнилась она, то есть то, что оставалось еще от неё», что лежало «на столе казармы», — «бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное тело, еще полное недавней жизни» (курсив Толстого. — В.Р.; 19, 362).

Пушкинское четверостишие при всей его отдаленности от Толстого, вернувшегося недавно с войны, напоминало о той далекой эпохе детства и юности, когда читающая Россия плакала над страницами гетевского «Вертера», и мог ли подумать Толстой, что буквально через несколько недель, в конце сентября 1856 г., и с ним случится пренеприятная история разрыва отношений с той, которая подчас казалась ему ангелом. В дни угасания влюбленности, читая «Вертера», Толстой выразил в дневнике свое отношение к знаменитой повести: «Восхитительно» (47, 92).

Восемнадцать писем к Валерии Арсеньевой были написаны Толстым, и, читая их, видишь, как угасало в нем так и не развернувшееся в любовь чувство к красивой и умной женщине. Но в период чтения поэтической зарисовки Пушкина «К письму» Толстой еще мечтал о настоящей любви, присматривался к разным женщинам, то любовался и восхищался ими, то выказывал недовольство. Однако в нем не было такого чувства самоотдачи в любви, каким было освещено стихотворение Пушкина, и не только стихотворение, но и сам Пушкин.

Толстой не мог не чувствовать этого. Примечательна его пометка на стр. 245 — загнутый верхний уголок, будто указывающий на одну из частей пушкинского стихотворения «Мечтателю» (1818).

Оно о двух типах влюбленных мечтателей.

На предыдущей странице предстали переживания «неопытного мечтателя», находящегося «в страсти горестной», пребывающего в тоске по «наслаждению», упивающегося собственными слезами, томящегося «напрасным пламенем» «воображенья». Это «унылых чувств» искатель, по-настоящему не умеющий любить («Поверь, не любишь ты, неопытный мечтатель»).

Вторая часть стихотворения, на которую нацелен был загнутый уголок, в содержательном плане иная, но совсем не такая, какой мог бы ожидать наивный читатель. Не Дон-Кихот и Дульсинея Тобосская, не страстный Дон Жуан с его победами в схватке с женщинами, а пылкий влюбленный, сохнущий «в бешенстве бесплодного желанья», познавший «страшное безумие любви». Казалось бы, и он не победитель в схватке с судьбой, ему так же, как и «неопытному читателю», суждено лишь «покровы жаркие рыдая обнимать». Но черта, разделяющая их, фатальна, ибо мера страсти различна и различны истории любви. У одного напрасные стенания и льющиеся слезы, у другого — огненный вихрь воспоминаний, опыт человека, прошедшего через «страшное безумие любви» и продолжающего любить. Наивна его просьба к богам вернуть ему «рассудок омраченный», забрать у него образ «роковой» любовницы, возвратить душе мир и покой. Настоящая любовь не знает границ времени, и потому она вечно останется с тем, кто в памяти хранит «образ незабвенный».

О такой страстной, без оглядки, любви мечтал молодой Толстой, и ему казалось, что нечто подобное произойдет в его чувствах к Валерии Арсеньевой. Одновременно шел процесс становления Толстого как художника и мыслителя. Тема любви захватывала его все больше. Понемногу обдумывал «Казаки», заканчивал работу над «Юностью». Многие страницы произведений молодого Толстого были написаны возвышенно, но без всяких романтических клише. Он сам признавался, что хочет «писать огненными штрихами», так и писал. Натура его была огненно дерзкой, в художественном отношении по-настоящему мощной, свободолюбивой. Фет позже заметит, что Толстой — это «ум сердца». Рефлексия в его творчестве всегда обретала эквивалент в художестве, в чувственно оформленном образе. Метафоризация прозы соседствовала с искренностью не придуманного за письменным столом героя, а с человеком, перешагнувшего из жизни в мир прозы, независимо от того, кем он был — генералом или солдатом, мужиком или барином, чувственно созревающей девочкой или светской львицей, на плечах которой будто теплились поцелуи ее любовников.

Может быть, мужская всеохватная сила любви сублимировалась в художественном творчестве? Может быть, от рождения данная ему «чистота нравственного чувства» стояла на пути всепобеждающей страсти, может быть, культура аристократа и склонность к педагогическим штудиям порождали назидания там, где этого не следовало бы делать. Все может быть. Предлагаю читателю самому подумать над этой проблемой и прийти к собственному выводу.

«Желал бы я знать, влюблен ли или нет»

Валерия Арсеньева

Итак, 13 июня 1856 г. в имение Судаково, расположенное недалеко от Ясной Поляны, приехала Валерия Арсеньева[46], — женщина необычайно умная, образованная, довольно независимая и в то же время легкоранимая. Эта дата — точка отсчета в истории несостоявшейся любви Толстого к Арсеньевой. Из довольно многочисленных и весьма кратковременных любовных увлечений писателя в эти годы увлечение ею, можно думать, было самым серьезным.

Имение Арсеньевых Судаково находилось недалеко от Ясной Поляны. Толстой часто посещал его, особенно в дни пребывания там Валерии. Сохранилось восемнадцать писем Толстого к Арсеньевой за 1856–1857 гг. Ее письма до нас не дошли. Возможно, по воле Софьи Андреевны, ревностно относившейся ко всему, что связывало Толстого с другими женщинами. Отзвуком романной истории между молодым писателем и юной Валерией стала толстовская повесть «Семейном счастье».

Встретились два достойных друг друга человека. Казалось, достаточно сделать один шаг навстречу друг другу, и вот оно — семейное счастье. Судьба же распорядилась иначе. В сохранившихся письмах Толстого к Валерии причина разрыва отношений между полувлюбленными вполне очевидна. Но для понимания общей атмосферы, в которой разворачивались эти отношения, более значимы дневники.

Привожу выдержки из них. Так или иначе они связаны с пушкинским летом Толстого.

На другой день после приезда Валерии.

14 июня. «Встал в 9. Шлялся, поехал с Натальей Петровной[47] к Гимбуту и к Арсеньеву. […] Надежда Николаевна позвала гулять в лес. Гимбут кричал, что „inconvenable“ (неприлично. — В.Р.), она будто не слышала, приcлал М. А. и прибежал сам, подлейшим и грубейшим образом при ней упрашивая меня не компрометировать ее. Я вернулся. […] Придя назад, узнал, что Наталья Петровна ушла. Надежда Николаевна противна (жена Гимбута, преследовавшая Льва Толстого с надеждой на взаимность. — В.Р.). Гимбут внезапно разъярился на Наталью Петровну, назвал ее посредницей и прогнал. Дома пошел ловить рыбу, пришел солдат (с известием, видимо, о свидании с „бабой“. — В.Р.), я побежал в Чепыж (название лесного массива в яснополянской усадьбе, расположенного недалеко от дома. — В.Р.). Скверная и плутовка» (47, 80–81).

15 июня. «Встал в 10. Шлялись с Дьяковым, много советовал мне дельного, о устройстве флигеля, а главное, советовал жениться на Валерии. Слушая его, мне кажется тоже, что это лучшее, что я могу сделать. Неужели деньги останавливают меня. Нет, случай. Потом довез он меня до поворота в Судаково. Валерия сделала строгую мину, за письмо верно. Я был в духе и успокоил их. Бедняжка, ее тетка дрянь, как кажется […] Приехал домой и послал к солдатке. […] Солдатка не пришла» (47, 81).

17 июня. «Встал в 8, делал гимнастику, читал Newcomes[48], обедал, поехал к Лазаревичам, оттуда с Арсеньевыми к ним. Она играла. Очень мила» (47, 81).

18 июня. «Приехал Дьяков, и уговорил его ехать вместе к Арсеньевым. Валерия болтала про наряды и коронацию (Александра II. — В.Р.). Фривольность есть у нее, кажется, не преходящая, но постоянная страсть. Приезд мой с Дьяковым был неловок, как будто обещал им что-то» (47, 82).

19 июня. «Пробыл целый день один дома и вечером была солдатка. Отвратительно. Дьяков не хотел заехать к Арсеньевым, от этого я не поехал. Притом был в каком-то беспомощно вялом расположении духа» (47, 82).

21 июня. «Вечером приехали Арсеньевы. Я с ней мало говорил, тем более она на меня подействовала. К ужину приехала и Пелагея Ильинична. — Вчера была Надежда Николаевна и совсем опротивела мне» (47, 82).

24 июня. «Были у Арсеньевых с тетушками. Валерия была ужасно плоха, и совсем я успокоился» (47, 82).

25 июня. «Разбудили меня известием, что мужик утонул в среднем пруде. Прошло уж 2 часа. Я ничего не предпринял. Читал Ньюкомов, записывал. Вечером была солдатка, наверно последний раз» (47, 82).

26 июня. «Встал в 9-м, читал „Ньюкомов“, переписал заметки, перечел „Юность“, хотел писать, но так и остановился. Мужика убрали. Делал гимнастику, ел постный обед дома и поехал с Натальей Петровной к Арсеньевым. Встретил еще на дороге посланного. У них Тарасов. Валерия в белом платье. Очень мила. Провел один из самых приятных дней в жизни. Люблю ли я ее серьезно? И может ли она любить долго? Вот два вопроса, которые я желал бы и не умею решить себе» (47, 82).

28 июня. «Встал в 10, отделал первую главу „Юности“ с большим удовольствием. Зубы разболелись хуже, после обеда поехал к Арсеньевым. Валерия ужасно дурно воспитана, невежественна, ежели не глупа. Одно слово prostituer, которое она сказала, Бог знает, к чему, сильно огорчило и, при зубной боли, разочаровало меня» (47, 83).

30 июня. «Встал в десять, дочел „Ньюкомов“. Написал страничку „Юности“, играл симфонию пятую (Бетховена. — В.Р.). Приехали Арсеньевы. Валерия славная девочка, но решительно мне не нравится. А ежели этак часто видеться, как раз женишься. Оно бы и не беда, да не нужно и не желается, а я убедился, что все, что не нужно и не желается, — вредно» (47, 83).

1 июля. «Проснулся в 12-м часу, играл много, написал странички две „Юности“. […] Провел весь день с Валерией. Она была в белом платье с открытыми руками, которые у ней нехороши. Это меня расстроило. Я стал щипать ее морально и до того жестоко, что она улыбалась недоконченно. В улыбке слезы. Потом она играла. Мне было хорошо, но она уже была расстроена» (47, 83).

2 июля. «Написал письма Некрасову … Розену и Корсакову, пообедал и поехал к Арсеньевым. Валерия писала в темной комнате опять в гадком франтовском капоте. Она была холодна и самостоятельна, показала мне письмо сестре, в котором говорит, что я эгоист и т. д. […] Я сделал ей серьезно больно вчера, но она откровенно высказалась, и после маленькой грусти, которую я испытал, все прошло. Она несколько раз говорила, что теперь: пусть по-старому. Очень мила» (47, 83–84).

10 июля. «…поехал к Арсеньевым. Там были гости. Валерия очень мила, и наши отношения легки и приятны. Что ежели бы они могли остаться всегда такие» (47, 85).

12 июля. «Приехали судаковские. Валерия была лучше, чем когда-нибудь, но фривольность и отсутствие внимания ко всему серьезному — ужасающи. Я боюсь, это такой характер, который даже детей не может любить. Провел день, однако, очень приятно» (47, 85).

13 июля. «Хочу ехать к Арсеньевым […] Валерию дразнили коронацией до слез. Она ни в чем не виновата; но мне стало неприятно, и я долго туда не поеду. Или, может, это оттого, что она слишком много мне показывала дружбы. Страшно и женитьба и подлость — т. е. забава ею. А жениться — много надо переделать; а мне еще над собой надо работать» (47, 85).

25 июля. «Встал в 12, читал „Мертвые души“ с наслаждением, много своих мыслей, ничего не писал. […] После обеда поехал с Натальей Петровной к Валерии. В первый раз застал ее без платьев, как говорит Сережа. Она в 10 раз лучше — главное, естественна. Закладывала волосы за уши, поняв, что это мне нравится. Сердилась на меня. Кажется, она деятельно любящая натура. Провел вечер счастливо» (47, 86).

26 июля. «Опять проснулся в 12-ть, решил делать молотилку, читал Гоголя, играл, поспорил с Машей (сестрой. — В.Р.) за обедом о пошлости, потом ездил с сладострастными целями верхом безуспешно…» (47, 86).

27 июля. «Тургенев говорит, со мной нельзя спорить. Неужели у меня дурной характер? Надо удерживаться, а причиной всему гордость, правду сказала Валерия» (47, 87).

28 июля. «Странно, что Валерия начинает мне нравиться, как женщина, тогда как прежде, как женщина именно, она была мне отвратительна. Но и то не всегда, а когда я настроюсь. Вчера я в первый раз заметил ее bras (руки. — с франц. — В.Р.), которые прежде мне были отвратительны» (47, 87).

30 июля. «Проснулся поздно. Писал главу экзамен, написал листочка два. […]. Валерия совсем в неглиже. Не понравилась очень. И говорила глупо, что Давид Коперфильд много перенес несчастий и т. п.» (47, 87).

1 августа. «Приехали Арсеньевы. Валерия была в конфузном состоянии духа и жестоко афектирована и глупа» (47, 87–88).

9 августа. «…был у Арсеньевых, и Валерия возбуждала во мне все одно чувство любознательности и признательности. Впрочем, вспомнил. 8-го они были у нас, и Валерия глумилась над собой, я дразнил ее» (47, 88).

10 августа. «Я писал утро, вечером поехал к ним. Они сбирались в баню. Мы с Валерией говорили о женитьбе, она не глупа и необыкновенно добра» (47, 88).

«12 августа в десять поехал к Арсеньевым провожать. Она была необыкновенно проста и мила. Желал бы я знать, влюблен ли или нет» (47, 88).

14 августа. «В 2 часа приходила М. А. с известием, что Надежда Николаевна в Чепыже меня ждет. Я сказал, что меня дома нет, но она прождала часа 2. Хочу объясниться с Гимбутом (мужем. — В.Р.) […] С тетенькой имел прение о религии — напрасно. Надо это помнить — с будущей женой» (47, 89).

16 августа. «Все эти дни больше и больше подумываю о Валериньке» (47, 89).

17 августа. «Вечером писал и играл, написал письма Валерии, которое не пошлю, и Сереже. Приводили бабу…» (47, 89).

22 августа. «Кончил начерно „Юность“, первую половину, и придумал „Отъезжее поле“, мысль которого приводит меня в восторг. Молчание Валерии огорчает меня» (47, 89).

23 августа. «Утром был Гимбут, я объяснился с ним… Начал „Отъезжее поле“».

25 августа. «Праздность. Лень. Недовольство собой, семейство Гимбутов. Только и сделал, что привел в порядок записки и почитал роман Little („Крошка Доррит“ Ч. Диккенса. — В.Р.)» 47, 89).

28 августа. «Мое рожденье: р. х. Грусть, целый вечер ездил с собаками, переправил 4 главы, 1/2 переписал» (речь идет о повести «Юность». — В.Р.) (47, 90).

29 августа. «Утром дописал главу понимания. Ездил на охоту, затравил 2-х (зайцев. — В.Р.), вечером ничего не делал, читал Берга (статью писателя Н. В. Берга „Из крымских заметок…“ в седьмом номере журнала „Современник“ за 1856 г. — В.Р.). Как не презренно соmmе іl faut (правила хорошего тона — франц., у аристократов — кодекс особого поведения. — В.Р.), а без него мне противен писатель, русский литератор» (47, 90).

30 августа. «Скучаю. — Как будто я стал старше с 28-го» (47, 90).

«Дописал главу о понимании».

Это XXIX глава из повести «Юность» с весьма примечательным названием «Отношения между нами и девочками». В ее финале Толстой раскрыл суть значения «понимание» в светском обществе, где используются особый язык и кодексы общения отдельных социальных групп. У каждой из них свой набор слов, понятный только им. Граница непонимания пролегла между мальчиками и девочками.

«Девочки, — утверждал герой „Юности“, — не имели нашего понимания, и это-то было главною причиною нашего морального разъединения и презрения, которое мы к ним чувствовали. […] Притом, раз напав на мысль об откровенности, доведя приложение этой мысли до крайности в себе, я обвинял в скрытности и притворстве спокойную, доверчивую натуру Любочки, не видевшей никакой необходимости в выкапывании и рассматривании всех своих мыслей и душевных влечений» (2, 168–169).

Эта граница «непонимания» роковым образом дала о себе знать и в общении молодого Толстого с Валерией. Они будто говорили на разных языках, по-разному воспринимали и оценивали одни и те же ситуации. Отсюда возникали упреки в адрес друг друга, размолвки, ссоры, но что примечательно — притяжение между ними было, и оно могло бы стать решающим, если бы не…

Но об этом чуть позже.

А пока отношения развивались по синусоиде: от восторгов и умиления до сомнения в чувстве влюбленности и отторжения самой мысли о женитьбе на Валерии.

1 сентября. «Погода гадкая, снег. Диктовал и написал „Юность“, с удовольствием до слез» (47, 90).

4 сентября. «Продиктовал три главы, и последняя очень хороша. Ездил на охоту, ничего не нашел. Здоровье нехорошо, все болит, сон гадкий. О Валерии думаю очень приятно» (47, 90).

6 сентября. «…поехал на охоту и в Судаково. Ничего не нашел. В Судакове с величайшим удовольствием вспоминал о Валерии» (47, 91).

24 сентября. «Здоровье лучше и лучше. Приезжала m-lle Vergani (гувернантка Арсеньевых, была в дружбе с Валерией. — В.Р.), по ее рассказам Валерия мне противна. Кончил „Юность“, плохо, послал ее» (47, 91).

25 сентября. «Утром хозяйственные мысли, ничего не делал, ездил к Арсеньевым. Валерия мила, но, увы, просто глупа, и это был жмущий башмачок» (47, 91).

26 сентября. «Была Валерия, мила, но ограниченна и фютильна невозможно» (47, 92).

29 сентября. [Судаково] «Проснулся в 9 злой. Валерия не способна ни к практической, ни к умственной жизни. Я сказал ей только неприятную часть того, что хотел сказать, и поэтому оно не подействовало на нее. Я злился. Навели разговор на Мортье[49], и оказалось, что она влюблена в него. Странно, это оскорбило меня, мне стыдно стало за себя и за нее, но в первый раз я испытал к ней что-то вроде чувства. Читал „Вертера“. Восхитительно» (47, 92).

Роковой поединок на фоне Пушкина. Толстой и Валерия

Притяжение между Толстым и Валерией было, и оно могло стать решающим, если бы не ворвавшаяся в их отношения ревность Толстого.

Как бы Толстой ни восставал против этого чувства, как бы ни гнал его от себя, оно не давало ему покоя, мучило его. Спасаясь от него, он отдавался холодной рассудочности и разъедающей донельзя малейшее чувство влюбленности. Причем время и годы здесь не имели никакого значения. Достаточно вспомнить выяснения отношений с Софьей Андреевной по поводу ее поэтической влюбленности в композитора Сергея Ивановича Танеева.

МОРТЬЕ стал яблоком раздора в еще не окрепших отношениях молодого Льва Толстого и Валерии Арсеньевой.

Знал ли Толстой в начале июня, когда он читал лирику Пушкина, что два отмеченных им стихотворения отзовутся в его судьбе.

В «Наперснике» (1828) он подчеркнул последние две строки, задевающие мужское самолюбие, пробуждая в воспаленном сознании плотскую ревность:

«Твоих признаний, жалоб нежных

Ловлю я жадно каждый крик:

Страстей безумных и мятежных

Как упоителен язык!

Но прекрати свои рассказы,

Таи, таи свои мечты:

Боюсь их пламенной заразы,

Боюсь узнать, что знала ты!» (II, 446–447)

А в стихотворении «Счастлив, кто избран своенравно» (1828) Толстой будто почувствовал, что и он может оказаться в ситуации, когда ощутит себя «жалким» в сравнении с тем счастливцем, кому отдала свое сердце его избранница, и отчеркнул стихотворение целиком:

«Счастлив, кто избран своенравно

Твоей тоскливою мечтой,

При ком любовью млеешь явно,

Чьи взоры властвуют тобой;

Но жалок тот, кто молчаливо,

Сгорая пламенем любви,

Потупя голову, ревниво,

Признанья слушает твои». (II, 446–447)

Метущаяся душа Толстого, обреченная на страдания ревнивца, нашла себе выход на страницах дневника писателя.

1 октября. [Ясная Поляна] «Ничего не делал, но, слава Богу, меньше думал о Валерии. Я не влюблен, но эта связь будет навсегда играть большую роль в моей жизни. А что, ежели я не знал еще любви, тогда, судя по тому маленькому началу, которое я чувствую теперь, я испытаю с ужасной силой, не дай бог, чтоб это было к Валерии. Она страшно пуста, без правил и холодна, как лед, оттого беспрестанно увлекается» (47, 92).

7 октября. «Дома праздно и не в духе» (47, 93).

8 октября. «Поехал к Арсеньевым. Не могу не колоть Валерию. Это уж привычка, но не чувство. Она только для меня неприятное воспоминание. Затеял было писать комедию. Может, возьмусь» (47, 93).

19 октября. [Судаково] «Поехал в Тулу, заехал к Арсеньевым на минутку. […] Вечер у Арсеньевых и ночевал. Смотрел спокойнее на Валерию, она растолстела ужасно, и я решительно не имею к ней никакого, дал ей понять, что нужно объясненье, она рада, но рассеянно. Ольга умна. Ночевал у них» (47, 934–95).

20 октября. [Ясная Поляна] «Поехал с ними в санях в Ясную. Не скучно было. Но сердит на себя за то, что не решился ей объяснить всего» (47, 95).

22 октября. [Судаково] «…поехал к Арсеньевым. Сначала по своему полю ничего не нашел. У них был Павлов, поэтому не мог найти случая рассказать историю Храповицкого[50] и для этого остался ночевать. Немножко поговорили, обещался утром рассказать» (47, 95).

23 октября. «Еще Валерия не встала, как приехали Гимбуты и опять помешали рассказать историю. После обеда было очень весело. Когда Гимбуты уехали, за ужином затеялся милый разговор вчетвером, и я рассказал m-lle Vergani историю Храповицкого в кабинете, а она рассказала ее Валерии. Напрасно я не сказал сам. Я заснул почти спокойный, но далеко не влюбленный, — у них» (47, 95).

24 октября. [Ясная Поляна] «Валерия пришла смущенная, но довольная. Мне было радостно и совестно. Я уехал. Дома помирились с тетенькой. Поехал на бал. Валерия была прелестна. Я почти влюблен в нее» (47, 95–96).

25 октября. «Был у них, говорил с ней. Очень хорошо. Чувствовал даже слезливое расположение духа» (47, 96).

27 октября. «Приехала Валерия. Не слишком мне нравилась, но она милая, милая девушка, честно и откровенно она сказала, что хочет говеть после истории Мортье, я показал ей этот дневник, 25 число кончалось фразой: я ее люблю. Она вырвала этот листок» (47, 96).

28 октября. «С собаками доехал до Гимбута, у него обедал, утром написал письмо Дарагану, Арсеньеву и поехал к Валерии. Она была для меня в какой-то ужасной прическе и порфире. Мне было больно, стыдно, и день провел грустно, беседа не шла. Однако я совершенно невольно сделался что-то вроде жениха. Это меня злит. Застал Сережу. Прочел у них „Фауста“ Тургенева. Прелестно» (47, 96).

29 октября. «С Сережей болтал целое утро. С ним поехал к Арсеньевым. Она была проста, мила, болтали в уголку» (47, 96).

30 октября. [Судаково] «…поехал к Арсеньевым. Нечего с ней говорить. Ее ограниченность страшит меня. И злит невольность моего положения. Много думал на охоте. Надо больше жить жизнью. Совершенства нет. Хорошо, ежели нет худа» (47, 96).

31 октября. [Тула] «Ночевал у них. Она не хороша. Невольность моя злит меня больше и больше. Поехал на бал, и опять была очень мила. Болезненный голос и желание компрометироваться и чем-нибудь пожертвовать для меня. С ними поехали в номера, они меня проводили, я был почти влюблен» (47, 96).

1 ноября. Москва. «В дороге думал только о Валерии, не совсем здоров, приехал в Москву ночью…» (47, 96).

2 ноября. «Написал Валерии д л и н н о е п и с ь м о. Поехал к Маше, она мила и здорова. Рассказывал ей про Валерию, она на ее стороне» (47, 97).

В этом письме Толстой писал о раздвоенности своих чувств к Валерии. Для этого он избрал форму диалога между «глупым» и «хорошим» человеком:

«Глупый человек говорил, что глупо рисковать будущим, искушать себя и терять хоть минуту счастия. „Ведь ты счастлив, когда ты с ней, смотришь на нее, слушаешь, говоришь? — говорил глупый человек, — так зачем же ты лишаешь себя этого счастия, может, тебе только день, только час впереди, может быть, ты так устроен, что ты не можешь любить долго, а все-таки это самая сильная любовь, которую ты в состоянии испытывать, ежели бы ты только свободно предался ей. Потом, не гадко ли с твоей стороны отвечать таким холодным, рассудительным чувством на ее чистую, преданную любовь“. — Всё это говорил глупый человек, но хороший человек, хотя и растерялся немного сначала, на всё это отвечал вот как: „Во-первых, ты врешь, что с ней счастлив; правда, я испытываю наслаждение слушать ее, смотреть ей в глаза, но это не счастье и даже не хорошее наслаждение, простительное для Мортье (вот она стрела, ранившая ревнивца. — В.Р.), а не для тебя; потом, часто даже мне тяжело бывает с ней, а главное, что я нисколько не теряю счастия, как ты говоришь, я теперь счастлив ею, хотя не вижу ее. Насчет того, что ты называешь моим холодным чувством, я скажу тебе, что оно в 1000 раз сильнее и лучше твоего, хотя я и удерживаю его. Ты любишь ее для своего счастия, а я люблю ее для ее счастия“. Вот как они рассуждали, и хороший человек 1000 раз прав. Полюбите его немного. Ежели бы я отдался чувству глупого человека и вашему, я знаю, что всё, что могло бы произойти от этого, это месяц безалаберного счастия» (60, 95–96).

Через несколько дней, 8 ноября, Толстой в другом письме к Валерии, которое он не решился отправить ей, недвусмысленно дал понять, что ее увлечение французом он воспринял как предательство и барьер на пути к женитьбе:

«Поверьте, любезная Валерия Владимировна, как это ни грустно, ничто не проходит и ничто не забывается. Когда я с вами, я так слаб, что готов верить тому, что вы никогда не были влюблены в Мортье и что вы имеете ко мне серьезное чувство дружбы; но когда я рассуждаю спокойно, всё мне представляется в другом, более справедливом свете. Будь, что будет, я обещал вам и буду с вами совершенно и неприятно откровенен. — То, что я говорил об глупом и хорошем человеке, справедливо, но всё это яснее вот как: […] после истории Мортье я просто люблю вас, влюблен в вас… но простите меня за злую откровенность, я не уважаю вас столько, как прежде, и не верю вам. Я стараюсь принудить себя верить вам и уважать вас, но против моей воли сомневаюсь. Виноват ли я в этом, судите сами […] Любили ли вы истинно М[ортье]? до чего доходили ваши отношения? целовал ли он ваши руки? Я видел во сне, что он целует вас Валериановскими губами (Речь идет о Валериане Петровиче Толстом, муже сестры Толстого — Марии Николаевны, сладострастном и любвеобильном человеке полноватого вида. — В.Р.), и с ужасом проснулся; ежели бы это была действительность, и вы бы признались в ней, я бы был рад. Да, я влюблен в вас и от этого я беспрестанно колебаюсь между чувствами к вам — или страстной любви или ненависти и боюсь» (курсив Толстого. — В.Р.) (60, 99–100).

Ревность к французу оказалась сильнее влюбленности и расположенности к живому общению с той, которая была «мила» сердцу, порой казалась красивой и умной, а бывало, и по-женски, как казалось ему, глуповатой, но заслуживающей снисхождения.

В один из летних дней 1856 года Толстой, прочитав стихотворение Пушкина «Гляжу, как безумный, на черную шаль…», подчеркнул только одну строчку, оказавшуюся в одной ассоциативной цепи с его переживаниями:

«Неверную деву лобзал армянин» (II, 274).

История несостоявшейся любви завершилась небольшой, но содержательной перепиской. Но прежде была чарующая осень в отношениях между Толстым и Арсеньевой.

Из Дневника Л. Н. Толстого. 1856 г.

(47, 99–107)

10 ноября. «Видел во сне вальс с Валерией и странный случай».

11 ноября. [Петербург] «С Трузсоном[51] приехал домой, он отсоветывает жениться, славный человек».

12 ноября. «Утро писал scenarium[52] немного, был в Штабе. Отставка не раньше месяца, у Гончарова имел глупость обещать обедать завтра у Кушелева. На Гимнастике, обедал дома, написал одно Явление Комедии и Валерии, о которой думаю много, 1^1/2 листочка».

13 ноября. «…в 4-м часу к Дружинину, там Гончаров, Анненков, все мне противны, особенно Дружинин, и противны за то, что мне хочется любить, дружбы, а они не в состоянии. […] дописал письмо Валерии — очень холодно».

15 ноября. «Поехали с Дружининым к Анненкову и застали его играющим на органе, поехали к Безобразову. Собрание литераторов и ученых противно, и без женщин не выйдет. Потом ужинали с Анненковым и много толковали, он очень умен и человек хороший».

19 ноября. «Получил письмо от Валерии недурное, но странно — под влиянием работы я к ней хладнокровен».

20 ноября. «…дома нашел письмо от Валерии. Ничего нового в письмах, неразвитая любящая натура. Отвечал ей, лег в 3».

22 ноября. «Написал Валерии письмо. Очень думал об ней. Может, оттого, что не видал в это время женщин».

23 ноября. «Получил милое письмо от Валерии, отвечал ей. […] Как хочется поскорее отделаться с журналами, чтобы писать так, как я теперь начинаю думать об искусстве, ужасно высоко и чисто».

25 ноября. «Встал в 9, дурно спал опять. Поехал в зверинец, рано. Государь читал „Детство“. В зверинце барыня со сладострастными глазами. Поработал утром и перед обедом. Обедал дома, был милый Анненков и несносный Бакунин».

26 ноября. «Получил глупо-кроткое письмо от Валерии».

27 ноября. «Встал в 10. Получил письмо глупое от Валерии. Она сама себя надувает, и я это вижу — насквозь, вот что скучно. Ежели бы узнать так друг друга, что не прямо воспринимать чужую мысль, а так, что видеть ее филиацию в другом».

29 ноября. «Дудышкин и Гончаров слегка похвалили „Утро помещика“. О Валерии мало и неприятно думаю».

30 ноября. «Получил страховое и милое письмо от Валерии».

1 декабря. «Написал письмо Валерии, хорошее, ни тепло, ни холодно».

5 декабря. «Утро читал „Обыкновенную историю“ (роман И. А. Гончарова. — В.Р.), которую послал Валерии».

7 декабря. «Встал поздно, написал письмо Валерии».

11 декабря. «Читал „Лира“, мало подействовало […] Мне очень грустно».

17 декабря. «Лир прелестен […] Завтра ехать к Иоанну и написать Николеньке, тетеньке и Валерии».

18 декабря. «Разбудили меня в 11. Поехал к отцу Иоанну, стерва! К Панаеву, там Чернышевский, мил. На гимнастике плохо. У Панаева обедал, Боткин в восхищенье от „Юности“, у меня Столыпин, Полонский, Дружинин, Анненков, Боткин, Панаев, Жемчужников, Толстой».

29 декабря. «Встал поздно, получил длинное письмо от Валерии, это мне было неприятно».

В 1854 г. Толстой проявил большой интерес к пушкинской поэме «Цыганы»:

«В Пушкине же меня поразили Цыгане, которых, странно, я не понимал до сих пор» (47, 10).

И летом 7 июня 1856 г. поэма так же сильно взволновала его:

«Цыгане прелестны, как и в первый раз…» (47, 78).

8 ноября 1856 г. Толстой написал два письма, одно из которых он не отправил (отрывок из него процитирован выше), другое начал знаменательными словами из поэмы Пушкина «Цыганы»:

«Любезная Валерия Владимировна!

„Что было, того уже не будет вновь“, сказал Пушкин. Поверьте, ничто не забывается, и не проходит, и не возвращается. Уж никогда мне не испытывать того спокойного чувства привязанности к вам, уважения и доверия, которые я испытывал до вашего отъезда на коронацию» (60, 102).

Алеко с его мучениями ревности, видимо, был близок Толстому в молодости, жажда мести героя за измену возлюбленной обретет инобытие в «Крейцеровой сонате» Толстого, а любящая Земфира, как и Анна Каренина, переступила черту дозволенного — свобода любви для обеих оказалась выше всяких традиций и условностей.

История отношений молодого Толстого и Валерии Арсеньевой, отголоском прозвучав в повести молодого писателя «Семейное счастье», дала о себе знать и в романе «Война и мир».

Влюбленность и страдание Толстого, отнюдь не близкие страданиям юного Вертера, перебросили мостик творчества от юности к зрелости.

И свершилось это не без влияния поэзии и прозы Пушкина. Кстати, особое место в этом событии возымели статьи Неистового Виссариона.

Из Дневника Л. Н. Толстого. 1857 г.

(т. 47, 108–115)

1 января. [Петербург] «Написал письмо Валерии, короткое и сухое».

2 января. «Утром читал Белинского, и он начинает мне нравиться».

3 января. «Очень поздно встал, прочел прелестную статью о Пушкине».

4 января. «Встал во 2-м часу. Статья о Пушкине — чудо. Я только теперь понял Пушкина. Гимнастика. Обедал у Боткина с одним Панаевым, он читал мне Пушкина, я пошел в комнату Боткина и там написал письмо Тургеневу, потом сел на диван и зарыдал беспричинными, но блаженными, поэтическими слезами. Я решительно счастлив все это время. Упиваюсь быстротой морального движенья вперед и вперед».

6 января. «Встал в 12 часу с головной болью […] Обедал у Боткина, разболтались про верховую езду. Я больше и больше люблю их. Пошел к себе, в 9 часу пришла А.П.[53], очень хорошо. У Щербатова[54] скука. Я сказал про Белинского дуре — Вяземской»[55].

«Дурой» этой был увлечен Пушкин, а ее муж Петр Андреевич Вяземский — соучастник предсмертной трагедии Пушкина, жесткий цензор толстовских произведений пятидесятых годов.

14 января. [Москва] «Вечер у Маши[56], читали Пушкина» (47, 111).

19 января. «Поехал к Маше. Оболенский поздно заехал на бал. Я не танцевал. Много хорошеньких женщин. И весело, ежели бы не приструнила Растопчина» (Евдокия Петровна Ростопчина — поэтесса. — В.Р.).

25 января. «Менгден[57] замечательная женщина. Вечер у Сушковых. Тютчева мила[58]».

3 февраля. (В дороге, на пути к Варшаве). «…холод, скука, моральная усталость. […] Хочу написать письмо М-llе Vergani (гувернантка Арсеньевых и подруга Валерии. — В.Р.), доказав, что виноват не я, si виноватъ il y a (если есть виноватый. — с франц. — В.Р.), и письмо Менгден, очень хочется. — Она прелесть и какие могут быть отрадные отношения. Отчего с сестрой я не нахожу такого наслаждения? Может, вся прелесть состоит в том, чтобы стоять на пороге любви» (47, 113).

19/3 марта. «Получил письмо от Валерии»

(последнее письмо Валерии не сохранилось. — В.Р.)

Последнее письмо Льва Толстого к Валерии Арсеньевой

1857 г. Февраля 20 / Мapтa 4. Париж.

«Письмо ваше, которое я получил нынче, любезная Валерия Владимировна, ужасно обрадовало меня. — Оно мне доказало, что вы не видите во мне какого-то злодея и изверга, а просто человека, с которым вы чуть было не сошлись в более близкие отношения, но к которому вы продолжаете иметь дружбу и уважение. — Что мне отвечать на вопрос, который вы мне делаете: почему? Даю вам честное слово (да и к чему честное слово, я никогда не лгал, говоря с вами), что перемене, которую вы находите во мне, не было никаких причин; да и перемены, собственно, не было. Я всегда повторял вам, что не знаю, какого рода чувство я имел к вам, и что мне всегда казалось, что что-то не то. Одно время, перед отъездом моим из деревни, одиночество, частые свидания с вами, а главное, ваша милая наружность и особенно характер сделали то, что я почти готов был верить, что влюблен в вас, но всё что-то говорило мне, что не то, что я и не скрывал от вас; и даже вследствие этого уехал в Петербург. В Петербурге я вел жизнь уединенную, но, несмотря на то, одно то, что я не видал вас, показало мне, что я никогда не был и не буду влюблен в вас. А ошибиться в этом деле была бы беда и для меня и для вас. Вот и вся история. Правда, что эта откровенность была неуместна. Я мог делать опыты с собой, не увлекая вас; но в этом я отдал дань своей неопытности и каюсь в этом, прошу у вас прощенья, и это мучает меня; но не только бесчестного, но даже в скрытности меня упрекать не следует. —

Что делать, запутались; но постараемся остаться друзьями. Я с своей стороны сильно желаю этого […]

Я вот уж 2 недели живу в Париже. Не могу сказать, чтоб мне было весело, даже не могу сказать, чтоб было приятно, но занимательно чрезвычайно. Скоро думаю ехать в Италию. —

Как вы поживаете в своем милом Судакове? Занимаетесь ли музыкой и чтением? Или неужели всё скучаете? Избави Бог, вам этого не следует делать. — Французы играют Бетховена, к моему великому удивлению, как боги, и вы можете себе представить, как я наслаждаюсь, слушая эту musique d’ensemble (музыкальный ансамбль — франц. — В.Р.), исполненную лучшими в мире артистами.

Прощайте, любезная соседка, от души жму вашу руку и остаюсь вам истинно преданный Гр. Л. Толстой» (60, 161–162).

16 апреля. «Много передумал. Надо делать мне три вещи: 1) образовывать себя, 2) работать в поэзии и 3) делать добро. И поверять эти три дела ежедневно».

11 мая. [Женева.] «Как я готов влюбиться, что это ужасно. Ежели бы Александрин[59] была 10-ю годами моложе. Славная натура».

Ранней весной 1857 г. произошел окончательный разрыв отношений между Толстым и Арсеньевой. Мосты, поддерживавшие влюбленность, были сожжены. Толстой в последнем письме мотивировал причину разрыва отсутствием в нем настоящего чувства любви. В конце ноября предшествующего года в письме к Валерии он объяснил свое решение более рассудочно: «Я не люблю нежного и высокого, а люблю честное и хорошее» (60, 127).

Но, скорее, и ему в этот период жизни было свойственно то, что он подметил в И. С. Тургеневе, сделав запись в дневнике 9 марта 1857 г. во время переезда из Парижа в Дижон: «Тургенев ни во что не верит, вот его беда, не любит, а любит любить» (47, 116).

25 октября 1856 г. в Записной книжке Толстой записал:

«Все, что я любил — собак, лошадей, женщин — я всегда сравнивал с идеалом совершенства в том же роде и, глядя на них, старался видеть то, чего не было хорошего, и не видеть то, что было дурного, и как будто ожидал, что вот-вот это переделается по моему желанию. —

О ревности. Предположения. Храповицкий. Планы Храповицкого. Дембицкая должна любить добро больше Храповицкого (под вымышленными именами — Толстой и Валерия. — В.Р.)» (47, 198).

И вслед за этими размышлениями прозвучала справедливая мысль о недопустимости в любви первенства рассудка над чувством.

«У моих приятелей литераторов, старых холостяков, у всех одна общая грустная черта: встречаясь с человеком, они считают необходимым вперед определить себе его характер и потом это мнение берегут, как красивое произведение ума. С таким искусственным мелким знанием нельзя любить и поэтому знать человека. Валерия цельная натура, поэтому надо особенно осторожно обращаться с ней, и ежели наши отношения будут существовать, то мне надо подделываться под ее цельность, а не ее портить сомнением» (47, 199).

Но именно эта несовместимость в самом Толстом дала о себе знать. Таковой уж была его натура — подделываться под кого-либо не мог.

Поиск будущей спутницы жизни продолжался, не отменяя сиюминутных телесных радостей общения мужчины с женщиной.

1857

«20 октября. [Москва] Пришел Фет, добродушный. Перенятая литераторская вычурность. Сухотин, Рябинин, Аксаков, Макаров. Обедал один с Макаровым. Утро был у Перфильевых. Варенька не понравилась, вечер был у Сушковой и у Сухаревой Башни. Ни та, ни другая мне не нравятся. И Валерию видел. Только скучно (47, 160).

22 октября. [Петербург] Поехал в Петербург, чуть не опоздал. Арсеньевы и Талызин (вскоре станет мужем Валерии. — В.Р.) там. Не очень он мне нравится. Утро к Министру […] К Некрасову, тяжел. К Анненкову, мил. Обедал в клубе с Ковалевским, вечером у Толстых. Прелесть Александрин, отрада, утешенье. И не видал я ни одной женщины, доходящей ей до колена. Александра Петровна вечером; поздно, у ней морщинки» (47, 160).

Настроению Толстого в лето 1856 г. вторили и другие тексты стихотворений Пушкина, написанные с 1814 по 1830 годы и вошедшие во второй том анненского издания.

На странице 293 нижний уголок был загнут и расправлен. На ней сошлись два текста: стихотворение «Война» и две начальные строчки стихотворения «Я пережил свои желанья…». Оба были написаны в 1821 г.

Выбор интерпретации остается за читателем. Но мне представляется, что две строки из любовной лирики более бы подходили к настроению молодого Толстого этого времени.

Концепция войны в пушкинском тексте далека от того, как писатель чувствовал и описывал войну в кавказских и севастопольских рассказах. Особенно, конечно, финал этого стихотворения, отсылающий читателя к юношеской любовной интриге, далек от переживаний участника крымской войны.

Стихотворение:

«Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты.

Под бурями судьбы жестокой

Увял цветущий мой венец —

Живу печальный, одинокой,

И жду: придет ли мой конец?

Так, поздним хладом пораженный,

Как бури слышен зимний свист,

Один — на ветке обнаженной

Трепещет запоздалый лист!..» (II, 293) —

более соответствовало тому настроению, которым был охвачен молодой Толстой. Первые две строчки особенно характерны были для того, кто мечтал стать юношей-комильфо, добрым барином, блестящим офицером, по-настоящему влюбленным человеком, счастливым мужем и отцом семейства, а в 28-летнюю годовщину вынужден был записать в своем дневнике:

25 августа. «Праздность. Лень. Недовольство собой…», 28 августа. «Мое рожденье: р. х. Грусть…», 30 августа. «Скучаю. — Как будто я стал старше с 28-го» (47, 90).

Первые две строчки пушкинского стихотворения органично вписались бы и в историю несостоявшейся любви, хотя, по всей вероятности, они были сделаны накануне развернувшейся драмы.

Отчерком в конце и горизонтальной линией Толстой выделил стихотворение «Люблю ваш сумрак неизвестный…» (1822). Вряд ли оно задело его чувство поэтическим совершенством, скорее оказалось близким своим настроем — предположением, что за порогом смерти ждет забвение всего земного.

«Быть может, там, где все блистает

Нетленной славой и красой,

Где чистый пламень пожирает

Несовершенство бытия,

Минутных жизни впечатлений

Не сохранит душа моя:

Не буду ведать сожалений,

Тоску любви забуду я». (II, 324)

Проблема бессмертия в творчестве Толстого была одной из ведущих. Она давала о себе знать во многих его произведениях, в том числе ранних — трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность», рассказе «Три смерти», «Казаках». Ерошка еретически потешался над Олениным, говоря о том, что после смерти человека только что и останется лопух над могилой, а Оленина воодушевляла мысль о таинственности мироздании и бессмертии души. Но отчерк с горизонтальной чертой мог быть вызван и пониманием того, что и «тоску любви» пожирает время — ту «тоску любви», о которой мечтал Толстой и которой он щедро наделял своих героев. Эта «тоска по любви» жила в сердце Толстого, и отсюда его особое отношение к стихотворениям Пушкина на эту тему.

Он целиком отчеркнул стихотворение «Не пой, красавица, при мне…» (1828), а последнюю строку в нем подчеркнул дважды:

«Не пой, красавица, при мне…

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальной.

Увы! напоминают мне

Твои жестокие напевы

И степь, и ночь — и при луне

Черты далекой, бедной девы!..

Я призрак милый, роковой,

Тебя увидев, забываю;

Но ты поешь — и предо мной

Его я вновь воображаю.

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальной».

(последняя строка подчеркнута дважды; II, 446)

Так же целиком отчеркнул стихотворения «Я вас любил: любовь еще, быть может, / В душе моей угасла не совсем» (1829; II, 476), «Что в имени тебе моем?/ Оно умрет, как шум печальный…» (1829; II, 476–477).

«Что в имени тебе моем? […]

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…». (II, 476)

В стихотворении «Расставание» (1830) писатель подчеркнул две последние строки первой строфы:

В последний раз твой образ милой

Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой

И с негой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать. (II, 476)

Возле стихотворения «Цветок» («Цветок засохший, безуханный…», 1828) кто-то нарисовал цветок, возможно, и сам Толстой.

Пушкинская светлая грусть адекватно воспринималась Толстым, как и легкость пушкинского стиха при описании живых чувств, вызванных увлечениями молодого поэта. Толстой целиком отчеркнул искрящееся свободой и легкостью восприятия, запоминающееся шутливым финалом стихотворение Пушкина «Подъезжая под Ижоры, / Я взглянул на небеса…» (1828).

Столь же живительными для его души оказались заключительные строки из лирического шедевра «Я помню чудное мгновенье…» (1825):

«И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь». (II, 390)

Он трижды отчеркнул последнюю строфу этого стихотворения и на той же странице так же трижды отчеркнул свидетельство истинно дружеского отношения Пушкина к Ивану Пущину, не зная еще, что через несколько месяцев у него возникнут добрые отношения с родственником декабриста. Толстой, как и Пушкин, придавал дружбе особое значение и умел дружить искренне и верно. Многие письма к друзьям по жизни — тому лучшее свидетельство.

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

Молю святое Провиденье:

Да голос мой душе твоей

Дарует то же утешенье!

Да озарит он заточенье

Лучом Лицейских ясных дней!

(Восклицательный знак после слова «утешенье» и заглавные буквы в словах «Провиденье» и «Лицейских» соответствуют тексту в издании Анненкова — II, 390).

В «Разговоре книгопродавца с поэтом» (1824) Толстой отчеркнул 6 строк (выделены мною курсивом), в которых прозвучала мысль о праведном начале в искусстве, проявляющемся подчас неосознанно в творчестве художника слова:

«Поэт

Блажен, кто про себя таил

Души высокие созданья

И от людей, как от могил,

Не ждал за чувство воздаянья!

[…]

Что слава? шепот ли чтеца?

Гоненье ль низкого невежды?

Иль восхищение глупца?

Книгопродавец

Лорд Байрон был того же мненья;

Жуковский то же говорил;

Но свет узнал и раскупил

Их сладкозвучные творенья.

И впрям, завиден ваш удел:

Поэт казнит, поэт венчает;

Злодеев громом вечных стрел

В потомстве дальном поражает;

Героев утешает он…». (II, 363–364)

Из шести строк четыре Толстой отчеркнул дважды (помимо курсива, они выделены жирным шрифтом. — В.Р.).

В стихотворении Пушкина необычайно широк диапазон возможностей и целей искусства — от флирта легкого, роковой любви, схватки с толпой невежд до поиска гармонии в себе и природе, божественного прозрения («души высокие созданья»), но Толстому ближе всего оказались отчеркнутые им строки. В них указание на магическую власть искусства, но главное — приговор злодеям, которых если не в настоящем, то уж непременно в будущем ожидает кара от «вечных стрел» Громовержца, а героев — бессмертие. Бичевание пороков и зла средствами искусства. Нравственное и свободное служение музе. Пушкинский «Пророк» заканчивался словами:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

«Глаголом жги сердца людей». Молодой Толстой был одержим, как он сам говорил, «писать огненными штрихами».

«Читал… „Евгения Онегина“! Удивительное мастерство…»

Третий том из первого собрания сочинений Пушкина, в котором печатались его поздняя лирика и поэмы, может быть, где-то и хранится, но, скорее всего, сгорел вместе с другим хранилищем книг, перевезенным старшим сыном писателя Сергеем Львовичем Толстым из Ясной Поляны в свое имение Никольское-Вяземское. Поджог барского дома организовали в 1918 г. разбушевавшиеся крестьяне, выказавшие тем самым свое отношение к его владельцу. По свидетельству местных жителей, нелюбовь к нему была вполне оправданной.

Молодой Лев Толстой, исключая поэму «Цыганы» и роман в стихах «Евгений Онегин», другие поэмы Пушкина определил как «ужасная дрянь» (47, 78). Но они хранились в его великолепной памяти, и при случае он обращался к ним.

«Помню еще его (отец писателя. — В.Р.) поездки в город, — писал он в 1903 г. в своих „Воспоминаниях“, — и тот удивительно красивый вид, который он имел, когда одевался в сертук и узкие панталоны. Но более всего я помню его в связи с псовой охотой. Помню его выезды на охоту. Мне всегда потом казалось, что Пушкин списал с них (с отца и крестного отца Льва С. И. Языкова. — В.Р.) свой выезд на охоту мужа в Графе Нулине» (34, 357).

«Прежде, принимая за образец стихи из „Кавказского пленника“ печатных книг, я видел ясно, что в тех, которые я придумывал, чего-то недоставало» (из 2 редакции: «Детство». Мысли Николеньки Иртеньева. 1, 323).

«Буду мечтать о какой-нибудь прелестной Марии, которая полюбит меня, беззубого старика, как она полюбила Мазепу…» («Отрочество». Мысли Николеньки Иртеньева. 2, 53).

В черновых вариантах трактата «Что такое искусство?» не раз упоминалась поэма «Руслан и Людмила».

Пушкин за работой. 1936

Рисунок Н. П. Ульянова. Всероссийский музей А. С. Пушкина

Иначе Толстой относился к стихотворениям поэта. Он знал, видимо, многие наизусть, как раннего, так и позднего периода, и нередко прибегал к цитированию тех или иных стихотворений:

«Брожу ли я вдоль улиц шумных» (1829; см. т. 26, с. 584 и т. 52, с. 94), «В крови горит огонь желанья…» (1825; 30, 320), «Воевода» (1833; 60, 303), «Воспоминание» (1828; 18, 43, и 34, 346, и 60, 452), «Герой» (1830; 15, 52), «Демон» (1823; 66, 273), «Для берегов отчизны дальней…» (1830; 5, 173 и 54, 13), «Зимняя дорога» (1826; 8, 289), «Из Анакреона» (1835, 18, 40 и 63), К *** («Я помню чудное мгновенье…» — 1825; 8, 114), «К морю» (1824; 357, 433), «Князю Дондукову-Корсакову» (1835; 60, 377), «Мадонна» (1830; 60, 260), «Наполеон» (1821; 34, 357 и 66, 67), «Песни западных славян» (1834; 47, 10), Романс «Под вечер осенью ненастной…» (1814; 33, 14 и 16), «Послушай, дедушка, мне каждый раз…» (1818; 48, 344), «Поэт» (1827; 58, 461), «Поэту» (1830; 47, 161), «Признание» (1826; 61, 261), «Родословная моего героя» (1836; 61, 277), «Чернь» (Поэт и толпа — 1829; 5, 294), «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836; 27, 231 и 61, 350).

Но, думаю, в Толстом навсегда сохранилась немеркнущая с юности любовь к «Евгению Онегину». В Списке книг, произведших на писателя особое впечатление, роман в стихах стоит в разделе «с 14-ти до 20-ти лет». Если стихи Пушкина, включая «Наполеона», произвели на него «большое впечатление» до 14-ти лет, то «Евгения Онегина» юный Толстой наделил оценкой «очень большое».

Читая пушкинский роман в возрасте 28 лет, Толстой на страницах анненского издания (4-й том) отметил места, которые были созвучны его настроению этого периода жизни. Пометки можно разделить на две группы. Первая из них связана с главными героями романа и образом автора в нем. Вторая — это как развернутые описания природы, так и небольшие пейзажные зарисовки, очаровавшие Толстого изобразительной пластикой, детализацией картин мира.

Безусловно, Толстой сосредоточил свое внимание прежде всего на образе Онегина, которому посвящена первая глава. Раньше каждый школьник мог составить полный портрет героя. Основой для раздумий был не только роман, но и блестящие статьи Белинского о нем. Толстой познакомился с ними спустя полгода после перечитывания «Евгения Онегина» летом 1856 г. и пришел в восторг от них.

Из Дневника Л. Н. Толстого

2 января. 1857. [Петербург] «Утром читал Белинского, и он начинает мне нравиться». 3 января. «Очень поздно встал, прочел прелестную статью о Пушкине». 4 января. «Статья о Пушкине — чудо. Я только теперь понял Пушкина. Обедал у Боткина с одним Панаевым, он читал мне Пушкина» (47, 108).

Толстой сделал локальные пометки, их немного, но они весьма примечательны с точки зрения понимания внутреннего состояния души писателя.

Так, в IV строфе первой главы ногтевой пометкой он подчеркнул вторую часть в пушкинском тексте «Он по-французски совершенно Мог изъясняться и писал» (IV, 7). Ему это было близко не только потому, что в совершенстве знал французский, но и потому, что это было одно из главных условий в кодексе человека комильфо. Собственно, в строфе отмечены те особенности, которые были важны для юного Толстого и героя его повести «Юность». Одним из первых ударов по желанию подражать идеалу комильфо был разговор Толстого с самим собой перед зеркалом, когда, глядя в него, он понял, что внешность его далека от аристократического стандарта.

Другая ногтевая пометка представляет собой отчерк перед ХI строфой первой главы:

«Как он умел казаться новым,

Шутя невинность изумлять,

Пугать отчаяньем готовым,

Приятной лестью забавлять,

Ловить минуту умиленья,

Невинных лет предубежденья

Умом и страстью побеждать,

Невольной ласки ожидать,

Молить и требовать признанья,

Подслушать сердца первый звук,

Преследовать любовь, и вдруг

Добиться тайного свиданья…

И после ей наедине

Давать уроки в тишине!» (IV, 10).

Здесь воссоздан почти донжуановский тип поведения, не свойственный Толстому. Молодой писатель высоко оценил маленькую трагедию Пушкина «Дон Гуан».

«Прочел Дон Жуана Пушкина, — писал он в своем дневнике 3 июня 1856 г. — Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине» (47, 77).

И этот восторг оттого, что сам Толстой, натура страстная, темпераментная, был в то же время застенчивым молодым человеком, с комплексом уязвимости, о причинах которой он поведал так замечательно в повести «Детство», вложив свои переживания в уста Николеньки Иртеньева:

«Я очень хорошо помню, как раз за обедом — мне было тогда шесть лет — говорили о моей наружности, как maman старалась найти что-нибудь хорошее в моем лице, говорила, что у меня умные глаза, приятная улыбка, и, наконец, уступая доводам отца и очевидности, принуждена была сознаться, что я дурен; и потом, когда я благодарил ее за обед, потрепала меня по щеке и сказала: — Ты это знай, Николенька, что за твое лицо тебя никто не будет любить; поэтому ты должен стараться быть умным и добрым мальчиком. Эти слова не только убедили меня в том, что я не красавец, но еще и в том, что я непременно буду добрым и умным мальчиком. Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал, что нет счастия на земле для человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил Бога сделать чудо — превратить меня в красавца, и все, что имел в настоящем, все, что мог иметь в будущем, я все отдал бы за красивое лицо» (1, 53).

Толстой не раз признавался, что завидовал аристократической красоте старшего брата Сергея и его легкости общения с женщинами самого разного уровня — от цыганок до представительниц высшего света.

Толстой был далек от того легкого моцартианско-донжуановского темперамента, который был свойствен Пушкину. Здесь ближе к Пушкину Иван Бунин с его «Легким дыханием».

Обратил Толстой особое внимание и на строфы, в которых Пушкин свел на брегах Невы Онегина и «воображаемого автора». Толстому очевидна была граница, разделяющая Онегина и того, кого принято называть «образом автора», он вполне осознавал некий прием, используемый Пушкиным с целью уверить наивного читателя, что он, собственно Пушкин, и Онегин — различны между собой. Потому Толстой и выделил те фрагменты в 46-й и 48-й строфах первой главы, где ощутимо это различие.

XLVI

«Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, тoгo тревожит

Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований,

Тoгo змия воспоминаний,

Toгo раскаянье грызет.

Все это часто придает

Большую прелесть разговору.

Сперва Онегина язык

Меня смущал; но я привык

К eгo язвительному спору,

И к шутке, с желчью пополам,

И злости мрачных эпиrрамм». (IV, 25)

Карандашом Толстой отчеркнул 4 строки, созвучные его состоянию души. В эти дни он продолжал работу над своей трилогией «Детство», «Отрочество», «Юность».

«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти, — писал он в своей первой повести, — освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений» (1, 43).

Но были и другие воспоминания, далеко не радужные, такие, что невольно ощущалось, как «раскаяние грызет» душу. Достаточно открыть дневники молодого Толстого, не говоря о позднем, чтобы найти подтверждение этим угрызениям совести. Да и в трилогии предостаточно тому свидетельств. Но то, что так важно было и для самого Пушкина и что присуще было самому Толстому, оставалось за пределами страданий героя романа, блиставшего «язвительными спорами» и «желчью» «мрачных эпиграмм».

Толстой подметил характерную деталь, указывающую на границу, разделившую «воображаемого автора» и Онегина, он подчеркнул две строки двумя чертами:

XLVIII

«С душою, полной сожалений,

И опершися на гранит,

Стоял задумчиво Евгений,

Как описал себя пиит.

Все было тихо; лишь ночные

Перекликались часовые,

Да дрожек отдаленный стук

С Мильонной раздавался вдруг;

Лишь лодка, веслами махая,

Плыла по дремлющей реке:

И нас пленяли вдалеке

Рожок и песня удалая…

Но слаще, средь ночных забав,

Напев Торкватовых октав!» (IV, 27)

Дремлющая река и плывущая по ней лодка, и это слово «лишь». Испита чаша общения, один — «с душою, полной сожаленья», другой — вдохновенный певец «Торкватовых октав».

Толстой прекрасно понимал, что граница между создателем произведения и действующими в нем героями всегда есть, и она четко обозначена как в пушкинском романе, как и в его трилогии. Об этом он заявил сразу же, как вышло в свет его первое печатное произведение — повесть «Детство».

27 ноября 1852 г. он писал издателю Н. А. Некрасову:

«Заглавие: Детство и несколько слов предисловия объясняли мысль сочинения; заглавие же История Моего Детства, напротив, противоречит ей. Кому какое дело до истории моего детства? Последнее изменение в особенности неприятно мне, потому, что, как я писал вам в первом письме моем, я хотел, чтобы Детство было первой частью романа, которого следующие — должны были быть: Отрочество, Юность и Молодость» (59, 214).

В третьей главе «Евгения Онегина», посвященной почти целиком мукам влюбленной Татьяны, Толстой сделал всего одну пометку. В строфе ХХ обвел карандашом первые две строчки и тем самым как бы зафиксировал самое главное:

«Я влюблена», — шептала снова

Старушке с горестью она… (IV, 65)

К переживаниям героини он вновь обратился только в финале произведения. Отчеркнув целиком 41-ю строфу восьмой главы, Толстой точно определил свой угол зрения на героиню. От горестного состояния души, неразделенного чувства влюбленности до женщины, не только все понимающей, но и в глубине души прощающей человека, которого она любила и любит.

XLI

«О, кто б немых ее страданий

В сей быстрый миг не прочитал!

Кто прежней Тани, бедной Тани

Теперь в княгине б не узнал!

В тоске безумных сожалений

К ее ногам упал Евгений;

Она вздрогнула и молчит;

И на Онегина глядит

Без удивления, без гнева…

Его больной, угасший взор,

Молящий вид, немой укор,

Ей внятно все. Простая дева,

С мечтами, сердцем прежних дней,

Теперь опять воскресла в ней». (IV, 197)

Читая в июне 1856 г. «Евгения Онегина», Толстой не мог предположить, что и героини его романов будут проходить через испытания большой любовью, им тоже не раз придется испытать чувство горечи и отчаяния, и они, как Татьяна, тоже окажутся в ситуации выбора, но одна из них — Наташа, — несмотря на ошибки, примет нравственную сторону Татьяны, другая — Анна Каренина, будто следуя обращенному к Татьяне призыву Белинского, преодолеет рутинность условностей и законов, бросит мужа ради любимого человека, оставит дом и ребенка, отдаст себя чувству всеохватной любви.

Последняя строфа четвертой части, видимо, как-то по-особому подействовала на Толстого. Он отчеркнул ее всю красным карандашом. Не потому, что под руками карандаша другого цвета не было, а потому, что смысл этой строфы был обращен к читателю, к глубинным основам духовной жизни.

LI

«Он был любим… по крайней мере

Так думал он, и был счастлив.

Стократ блажен, кто предан вере,

Кто, хладный ум угомонив,

Покоится в сердечной неге,

Как пьяный путник на ночлеге,

Или, нежней, как мотылек,

В весенний впившийся цветок;

Но жалок тот, кто все предвидит,

Чья не кружится голова,

Кто все движенья, все слова

В их переводе ненавидит,

Чье сердце опыт остудил

И забываться запретил!» (IV, 101–102)

Поздний Толстой часто напоминал о том, что дар Бога человеку — это «способность любить и быть любимым». Ленский («Он был любим…») счастлив своей влюбленностью в Ольгу, ему кажется, что и он любим, и от этого он тоже счастлив. В тексте от автора прозвучала та же мысль о всесильности любви настоящей: «Стократ блажен, кто предан вере». Но жалок тот, кто охладил свои чувства, все перевел на язык ненависти, отдал себя во власть холодному рассудку.

По разные стороны баррикад жизнь разводит людей. Но в произведениях Пушкина и Толстого герои сложнее любых схем и обобщений. Отсюда неоднозначность чувств и мыслей Татьяны, предсмертные прозрения влюбленного романтика Ленского, после хандры, бессмысленных скитаний вхождение Онегина в доселе неведомое ему пространство настоящей любви. Глубокое чувство в Онегине возникло не на пустом месте, а после мучительных исканий смысла жизни, перенесенных мук от совершенного им преступления.

Толстой не оставил без внимания строфу, обращающую читателя именно к такому восприятию образа героя. В ней он подчеркнул только одну строчку «Лесов и нив уединенье»:

XIII

«Им овладело беспокойство,

Охота к перемене мест

(Весьма мучительное свойство,

Немногих добровольный крест).

Оставил он свое селенье,

Лесов и нив уединенье,

Где окровавленная тень

Ему являлась каждый день,

И начал странствия без цели,

Доступный чувству одному;

И путешествия ему,

Как все на свете, надоели;

Он возвратился и попал,

Как Чацкий, с корабля на бал».

(две строки выделено мною. — В.Р.; IV, 181)

Почему именно эту строчку подчеркнул Толстой? Потому что знал над собой власть красоты мира Божьего и любил оставаться наедине с природой. Тогда наступали минуты раскаяния и после него — очищения. Именно в такой ситуации оказался Евгений. Не надменный убийца, мститель за поруганную честь, а убийца по прихоти светских условностей, никчемных обид, необузданного высокомерия. Именно там, в уединении лесов и нив, произошло осознание содеянного убийства, и эти муки повторялись каждый день. Он и в путешествие отправился лишь потому, что это был единственный способ избавиться от тягостных воспоминаний. Замечу, что вскоре после разрыва с Валерией Арсеньевой Толстой отправился в полугодичное путешествие по Европе. Но от себя и там не сумел спрятаться. Вскоре мир предстал перед ним «бесконечным океаном добра и зла», а человек — «жалким червяком» в этой бездне («Люцерн» и письма этого периода жизни).

Две строфы из двух глав — шестая и восьмая — напоминают о весне жизни. В одном случае она предстает как ушедшая, но не безвозвратная молодость, в другом — как пробуждение новых сил в душе любящего человека.

XLIV

«Познал я глас иных желаний,

Познал я новую печаль;

Для первых нет мне упований,

А старой мне печали жаль.

Мечты, мечты! где ваша сладость?

Где, вечная к ней рифма, младость?

Ужель и вправду наконец

Увял, увял ее венец?

Ужель и впрям и в самом деле

Без элегических затей

Весна моих промчалась дней

(Что я шутя твердил доселе)?

И ей ужель возврата нет?

Ужель мне скоро тридцать лет?»

(слово младость Пушкин выделил курсивом. — В.Р.; IV, 146)

Пушкину «скоро тридцать лет», и Льву Николаевичу тоже «скоро тридцать лет». Их обоих волновала мысль о женитьбе и семейном счастье. Оба познали суть столкновения мечты с реальностью. Толстой подчеркнул в «Евгении Онегине» четыре строки, как это сделал для себя ранее, когда читал второй том стихотворений Пушкина (см. «Пробуждение»). Но как различно было продолжение строк «Мечты, мечты, Где ваша сладость?» в 1816 г.: тогда всё свелось к вопросу «Где ты, где ты, Ночная радость?» (II, 142), теперь же на весах событий лежал смысл дальнейшей жизни.

Толстой с детства и до глубокой старости любил весну. Она вызывала в нем прилив творчества, «энергию заблуждения», как он говаривал. Ее образами и вызываемыми ею настроениями наполнены его произведения, дневники, письма.

«Бабушка! Весна! —

восклицал он в апрельском письме 1858 г. —

Отлично жить на свете хорошим людям; даже и таким, как я, хорошо бывает. В природе, в воздухе, во всем надежда, будущность и прелестная будущность. —

Иногда ошибаешься и думаешь, что не одну природу ждет будущность счастья, а и тебя тоже; и хорошо бывает. — Я теперь в таком состоянии и с свойственным мне эгоизмом тороплюсь писать вам о предметах только для меня интересных. — Я очень хорошо знаю, когда обсужу здраво, что я — старая, промерзлая, гнилая и еще под соусом сваренная картофелина, но весна так действует на меня, что иногда застаю себя в полном разгаре мечтаний о том, что я растение, которое распустится вот только теперь вместе с другими и станет просто, спокойно и радостно расти на свете Божьем» (60, 259).

Состояние весеннего настроя души, описанное Пушкиным в 7-й главе «Онегина», было понятно и не раз переживалось Толстым и его героями. Из 42 «осенних» строк он отчеркнул 6, наиболее созвучных ему в этот период жизни:

«Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови!

С каким тяжелым умиленьем

Я наслаждаюсь дуновеньем

В лицо мне веющей весны

На лоне сельской тишины!» (IV, 149).

В июньские дни 1856 г., когда Толстой восхищался этими строками, было в нем и «томное волненье», и дуновение «веющей весны» (оно еще не забылось), «и лоно сельской тишины».

Чувство весеннего обновления, точнее весенних перемен, не покидало поэта в пору написания этих строк. Весна — пора любви — была ожидаема Пушкиным и вскоре пришла: любовь к Натали, детям, вдохновенная проза, моцартианское восприятие жизни и даже грусть особенная, не тяжелая темная тучка, а светлый луч несказанной печали.

И все же Пушкин, в отличие от Толстого, больше любил осень, и ее описание в «Евгении Онегине» стало вершиной русской пейзажной поэзии. Скромная и правдивая красота, без напыщенности, излишней метафоризации и в то же время одухотворенная и необычайно зримая, полная динамики и таинственности, поражающая не обыденностью, а точностью деталей жизни самой природы. Толстой целиком отчеркнул две с половиной строфы, в которых столь естественно и органично был воссоздан переход от золотой осени к ее позднему, предзимнему периоду. Переходные состояния природы, ее извечный круговорот, запечатленный Пушкиным в деталях земного существования русской деревни, был созвучен сельскому жителю, которым являлся Толстой.

«Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день,

Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась,

Ложился на поля туман,

Гусей крикливых караван

Тянулся к югу: приближалась

Довольно скучная пора;

Стоял ноябрь уж у двора».

XLI

Встает заря во мгле холодной;

На нивах шум работ умолк;

С своей волчихою голодной

Выходит на дорогу волк;

Его почуя, конь дорожный

Храпит — и путник осторожный

Несется в гору во весь дух;

На утренней заре пастух

Не гонит уж коров из хлева,

И в час полуденный в кружок

Их не зовет его рожок;

В избушке распевая, дева

Прядет, и, зимних друг ночей,

Трещит лучинка перед ней.

XLII

И вот уже трещат морозы

И серебрятся средь полей…

(Читатель ждет уж рифмы розы;

На, вот возьми ее скорей!)

Опрятней модного паркета

Блистает речка, льдом одета.

Мальчишек радостный народ

Коньками звучно режет лед;

На красных лапках гусь тяжелый,

Задумав плыть по лону вод,

Ступает бережно на лед,

Скользит и падает; веселый

Мелькает, вьется первый снег,

Звездами падая на брег.

(слово розы Пушкин выделил курсивом. — В.Р.; IV, 96 97).

Толстой оказался скуп на похвалы в адрес романа Пушкина «Евгений Онегин».

В трактате «Что такое искусство?» (1897–1898) он, одержимый идеей религиозно-возвышенного просвещения, не счел возможным в один ряд поставить произведения поэта с образцами подлинно религиозного искусства.

«Если бы от меня, — писал он, — потребовали указать в новом искусстве на образцы по каждому из этих родов искусства, то как на образцы высшего, вытекающего из любви к Богу и ближнему, религиозного искусства, в области словесности я указал бы на „Разбойников“ Шиллера; из новейших — на „Les pauvres gens“ V. Hugo и его „Misérables“[60], на повести, рассказы, романы Диккенса: „Tale of two cities“, „Chimes“[61] и др., на „Хижину дяди Тома“, на Достоевского, преимущественно его „Мертвый дом“, на „Адам Вид“ Джоржа Эллиота» (30, 160).

Пушкина он отнес ко второй группе мастеров истинного слова, к тем, кто создает

«искусство, передающее самые простые житейские чувства, такие, которые доступны всем людям всего мира, — искусство всемирное» (30, 159).

«Так, например, наш Пушкин пишет свои мелкие стихотворения, „Евгения Онегина“, „Цыган“, свои повести, и это всё разного достоинства произведения, но всё произведения истинного искусства» (30, 124).

Но к роману в стихах он обращался часто и особенно в последние годы жизни.

20 января 1905 г.

Л. Н. Толстой: «Дочь Карамзина рассказывала мне, что она слышала от Пушкина: „Моя Татьяна поразила меня, она отказала Онегину. Я этого совсем не ожидал“. Пушкин создал ее и создал ее такой, что она не могла поступить иначе. У Горького же герои поступают так, как он предписал им. У Горького нет ни одного доброго лица, у Чехова их пропасть (дети), также у Диккенса, Гюго… У Горького не чувствуется доброты, нежности» (Толстой встречался с Е. Н. Карамзиной весной 1857 г. в Кларане (Швейцария). — В.Р.; Маковицкий, кн. 1. С. 143).

14 февраля 1905 г.

При корреспонденте Анри Вогюэ, сыне Эжена Вогюэ — французского писателя и историка литературы, заговорили о стихах.

«Я вообще не люблю стихов, — сказал Л. Н. — Стихи должны быть очень хороши. Нельзя в них чувствовать la facture, подыскивание рифм… Тютчев, Пушкин, Лермонтов — одинаково большие поэты. У Пушкина слабы его большие вещи (Л. Н. назвал две, но я не запомнил), „Онегин“ — хорошо, небольшие стихи — хорошо. У Лермонтова „Демон“ — слабо. Потом падение: Фет, Майков, Полонский, Апухтин, потом декаденты» (Маковицкий, кн. 1. С. 176).

11 июня 1906 г.

«За обедом Л. Н. с Софьей Александровной (Стахович. — В.Р.), между прочим о ее племяннице Евгении, которая социал-демократка, сказал:

„Блажен, кто смолоду был молод, наслаждался природой; интерес к политике говорит, что не молод…“» (выделенные мною слова — цитата из «Евгения Онегина». — В.Р.; Маковицкий, кн. 2. С. 160).

2 июня 1908 г.

«Цертелев сказал, что пишет и стихи, и хвалил поэта Голенищева-Кутузова, его „Рассвет“, написанный лет тридцать тому назад. Критик нашел возразить „Рассвету“ только то, что это подражание „Евгению Онегину“.

Л. Н.: А как — легко читается, как „Евгений Онегин“?

Цертелев: Да.

Л. Н.: Тогда то, что подражание, — ничего. „Евгений Онегин“ — единственное из стихотворений, где усилия стихотворства не чувствуется. Я все боюсь, что это борьба, которая тогда была между классицизмом и романтизмом (классики отрицали романтизм); я все боюсь, чтобы я теперь у молодых (Андреева, Горького…) чего не просмотрел» (Маковицкий, кн. 3, с. 103).

8 июня 1908 г.

«Л. Н. вечером слаб, читал Пушкина» (Маковицкий, кн. 3. С. 110).

В тот же день, 8 июня 1908 г., Н. Н. Гусев, личный секретарь Толстого, записал в своем «дневнике»: «За обедом Лев Николаевич сказал:

— Я сегодня был слаб, не мог заснуть и все время читал — никто не догадается, что… „Евгения Онегина“! И всем советую его перечесть. Удивительное мастерство двумя-тремя штрихами обрисовать особенности быта того времени. Не говорю уже о таких chef d’oeuvr’ax (шедеврах. — В.Р.), как письмо Татьяны…

Как-то недавно Лев Николаевич сказал, что лучше всего у Пушкина — его проза»[62].

27 ноября 1908 г.

«Софья Андреевна вставила, что Л. Н. не любит стихов, а сам в последнее время все лучшие стихи Пушкина, всего „Онегина“ прочел.

Л. Н.: У Пушкина стих лучше, чем у других проза. Только Пушкин может. Никакого усилия в стихах не чувствуется» (Маковицкий, кн. 3. С. 258).

«…лучше всего у Пушкина — его проза»

Пушкин. Автопортрет.1829 г.

С прозой Пушкина у Толстого сложились особые отношения.

В 1854 г., читая «Капитанскую дочку», он записал в своем дневнике: «проза Пушкина гола как-то», однако в 1873 г., став общепризнанным метром русской литературы, создавшим ряд блистательных произведений, в том числе

«Войну и мир», он резко изменил свое отношение к прозаическому творчеству Пушкина и перечитал не только законченные его произведения, но и наброски к незавершенным замыслам.

В 1856 г., перечитывая прозу Пушкина, Толстой в 5-м томе анненского издания сделал несколько пометок. Их немного, но они весьма примечательны.

В «Повестях Белкина» — одна пометка. Толстой обозначил страницу двойным загнутым уголком, свойственным только его манере. Она содержит в себе тот фрагмент текста повести «Метель», в котором воссоздан самый трагический момент из жизни Марьи Гавриловны и ее родителей: после того, как из-за разыгравшейся метели свершилась роковая ошибка венчания, Маша вынуждена была скрывать произошедшее от родителей, впала в отчаяние, тяжело заболела, вызвав в родителях страх за ее жизнь. Горе принесло не только страдание окружающим, но и нравственное прозрение всем тем, кто любил Марью Гавриловну:

«…единогласно все решили, что, видно, такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное. Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.

Между тем барышня стала выздоравливать» (V, 188).

И вся драма после «рокового венчания» уложилась на одной странице! Стиль повести «Юность», над которой Толстой работал в это время, был иным. Только одно переживание героя могло занять целую страницу. Толстой чувствовал границу, разделявшую его с Пушкиным. Но у него было иное предназначение в русском, да и не только в русском, искусстве, и он понимал это.

На рубеже 1850–60-х годов Лев Толстой, открыв школу для крестьянских детей, активно использовал на уроках чтения тексты из «Повестей Белкина», но здесь его ждала неудача: тексты оказались трудными для восприятия деревенских ребятишек. Тогда-то и возникла у Толстого идея создания переходной литературы — азбуки для детей. Это был совсем другой полюс искусства.

19 марта 1873 г. жена писателя в своей записке сообщила:

«Сережа (старший сын Толстых. — В.Р.) все приставал ко мне дать ему почитать что-нибудь старой тете вслух. Я ему дала „Повести Белкина“ Пушкина. Но оказалось, что тетя заснула, и я, поленившись идти вниз отнести книгу в библиотеку, положила ее на окно в гостиной. На другое утро, во время кофе, Левочка взял эту книгу и стал перелистывать и восхищаться. Сначала в этой части (изд. Анненкова) он нашел критические заметки и говорил: „Многому я учусь у Пушкина, он мой отец, и у него надо учиться“. Потом он перечитывал мне вслух о старине, как помещики жили и ездили по дорогам, и тут ему объяснился во многом быт дворян во времена и Петра Великого, что особенно его мучило; но вечером он читал разные отрывки и под впечатлением Пушкина стал писать»[63].

Через несколько дней, 25 марта, Толстой в неотправленном письме Н. Н. Страхову так же подтвердил факт влияния прозы Пушкина на его творчество:

«Расскажу теперь про себя, но, пожалуйста, под великим секретом, потому что, может быть, ничего не выйдет из того, что я имею сказать вам. Всё почти рабочее время нынешней зимы я занимался Петром, т. е. вызывал духов из того времени, и вдруг — с неделю тому назад — Сережа, старший сын, стал читать Юрия Милославского[64] — с восторгом. Я нашел, что рано, прочел с ним, потом жена принесла с низу Повести Белкина, думая найти что-нибудь для Сережи, но, разумеется, нашла, что рано. Я как-то после работы взял этот том Пушкина[65] и, как всегда (кажется 7-й раз) перечел всего, не в силах оторваться, и как будто вновь читал. Но мало того, он как будто разрешил все мои сомнения. Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда я так не восхищался. Выстрел, Египетские ночи, Капитанская дочка!!! И там есть отрывок „Гости собирались на дачу“[66]. Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман[67], который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и кот[орый] будет готов, если б[ог] даст здоровья, через 2 недели и который ничего общего не имеет со всем тем, над чем я бился целый год» (курсив Толстого. — В.Р.; 62, 16).

В первой половине апреля этого же года Толстой написал восторженное письмо П. Д. Голохвастову:

«Давно ли вы перечитывали прозу Пушкина? Сделайте мне дружбу — прочтите сначала все повести Белкина. Их надо изучать и изучать каждому писателю. Я на днях это сделал и не могу вам передать того благодетельного влияния, которое имело на меня это чтение.

Изучение это чем важно? Область поэзии бесконечна, как жизнь; но все предметы поэзии предвечно распределены по известной иерархии и смешение низших с высшими, или принятие низшего за высший есть один из главных камней преткновения. У великих поэтов, у Пушкина, эта гармоническая правильность распределения предметов доведена до совершенства. Я знаю, что анализировать этого нельзя, но это чувствуется и усваивается. Чтение даровитых, но негармонических писателей (то же музыка, живопись) раздражает и как будто поощряет к работе и расширяет область; но это ошибочно; а чтение Гомера, Пушкина сжимает область и, если возбуждает к работе, то безошибочно» (62, 22).

Через месяц, 11 мая, Толстой, отказавшийся от замысла писать роман из эпохи Петра, находясь в состоянии, которое он называл «энергией заблуждения» (вдохновенного творчества, как у Пушкина: «и забываю мир — и в сладкой тишине я сладко усыплен моим воображеньем…»), сообщал другу и редактору его произведений Н. Н. Страхову:

«Я пишу роман, не имеющий ничего общего с Петром I. Пишу уже больше месяца и начерно кончил. Роман этот — именно роман, первый в моей жизни, очень взял меня за душу, я им увлечен весь и, несмотря на то, философские вопросы нынешнюю весну сильно занимают меня. В письме, которое я не послал вам, я писал об этом романе и о том, как он пришел мне невольно и благодаря божественному Пушкину, которого я случайно взял в руки и с новым восторгом перечел всего. Еще я занимаюсь поправкой „Войны и мир“. Исключаю все рассуждения и французское и ужасно желал бы вашего совета. Можно ли прислать вам на просмотр, когда я кончу?» (62, 25)

1 октября 1910 года, незадолго до ухода из Ясной Поляны, Толстой сказал своему другу-единомышленнику, с кем суждено ему было отправиться в последнее путешествие, Душану Петровичу Маковицкому:

«прочел Пушкина „Метель“. Эта манера писания: ни одного лишнего слова. Еще прочел Мамина-Сибиряка рассказ. Язык у него хорош, но рассказ этот для народа не годится» (Маковицкий, кн. 4. С. 367).

При чтении «Дубровского» Толстой нижним уголком вдвое выделил второй абзац первой главы повести, в котором лаконично и с характерными подробностями предстала история дружбы Троекурова и отца Дубровского с несомненно примечательным финалом, раскрывающим чувство собственного достоинства старика Дубровского.

«Всегдашние занятия Троекурова состояли в разъездах около пространных его владений, в продолжительных пирах и в проказах, ежедневно притом изобретаемых и жертвою коих бывал обыкновенно какой-нибудь новый знакомец; хотя и старинные приятели не всегда их избегали за исключением одного Андрея Гавриловича Дубровского. Сей Дубровский, отставной поручик гвардии, был ему ближайшим соседом и владел семидесятью душами. Троекуров, надменный в сношениях с людьми самого высшего звания, уважал Дубровского несмотря на его смиренное состояние. Некогда были они товарищами по службе, и Троекуров знал по опыту нетерпеливость и решительность его характера. Обстоятельства разлучили их надолго. Дубровский с расстроенным состоянием принужден был выйти в отставку и поселиться в остальной своей деревне. Кирила Петрович, узнав о том, предлагал ему свое покровительство, но Дубровский благодарил его и остался беден и независим. Спустя несколько лет Троекуров, отставной генерал-аншеф, приехал в свое поместие, они свиделись и обрадовались друг другу. С тех пор они каждый день бывали вместе, и Кирила Петрович, отроду не удостоивавший никого своим посещением, заезжал запросто в домишко своего старого товарища. Будучи ровесниками, рожденные в одном сословии, воспитанные одинаково, они сходствовали отчасти и в характерах и в наклонностях. В некоторых отношениях и судьба их была одинакова: оба женились по любви, оба скоро овдовели, у обоих оставалось по ребенку. Сын Дубровского воспитывался в Петербурге, дочь Кирила Петровича росла в глазах родителя, и Троекуров часто говаривал Дубровскому: „Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол“. Андрей Гаврилович качал головой и отвечал обыкновенно: „Нет, Кирила Петрович: мой Володька не жених Марии Кириловне. Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке, да быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной бабенки“» (V, 245).

Молодому Толстому, недавно вернувшемуся с Крымской войны, получившему боевые награды, бесстрашно сражавшемуся на земле четвертого бастиона, пришелся по сердцу (он отчеркнул его) и эпиграф ко всей повести «Капитанская дочка», взятый Пушкиным из Княжнина. Эпиграф напоминал читателю о самом главном — о доблестном служении Отечеству не ради званий и наград, а ради священного долга:

«— Был бы гвардии он завтра ж капитан.

— Того не надобно; пусть в армии послужит.

— Изрядно сказано! пускай его потужит…

.

Да кто его отец?»

В самом тексте повести «Капитанская дочка» Толстой выделил загнутыми нижними уголками два фрагмента, и оба свидетельствовали о глубоком понимании Толстым пушкинского гения.

Один из отрывков содержал описание первой встречи Гринева с Пугачевым ночью во время бурана. Савельич сбился с дороги, и, казалось, трагедия неизбежна. Но появление могучего незнакомца, умеющего ориентироваться в подобной ситуации, спасает путников от неминуемой смерти.

«Ямщик стал всматриваться.

„А Бог знает, барин, — сказал он, садясь на свое место, — воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк, или человек“.

Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком.

— Гей, добрый человек! — закричал ему ямщик. — Скажи, не знаешь ли где дорога?

— Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, — отвечал дорожный, — да что толку?

— Послушай, мужичок, — сказал я ему, — знаешь ли ты эту сторону? Возьмешься ли ты довести меня до ночлега?

— Сторона мне знакомая, — отвечал дорожный, — слава богу, исхожена и изъезжена вдоль и поперек. Да, вишь, какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам.

Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику:

— Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай вправо да поезжай.

— А почему мне ехать вправо? — спросил ямщик с неудовольствием. — Где ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой.

Ямщик казался мне прав.

— В самом деле, — сказал я, — почему думаешь ты, что жило недалече.

— А потому, что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко.

Сметливость его и тонкость чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону». (V, 326)

Сюжетная ситуация знаковая и обращает читателя ко многим смыслам.

Позже Толстой воспользуется подобной ситуацией в романе «Анна Каренина». Говорят, умирающий Бунин читал сцену встречи Анны и Вронского на вокзале во время метели, читал, восторгался и плакал.

Другой отрывок еще более удивительный с точки зрения глубины содержания. Он является частью шестой главы «Пугачёвщина»:

«Юлай повторил на татарском языке вопрос Ивана Кузмича. Но башкирец глядел на него с тем же выражением и не отвечал ни слова.

— Якши, — сказал комендант, — ты у меня заговоришь. Ребята! сымите-ка с него дурацкий полосатый халат да выстрочите ему спину. Смотри ж, Юлай: хорошенько его!

Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, — тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.

Когда вспомню, что это случилось на моем веку и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.

Все были поражены.

— Ну, — сказал комендант, — видно, нам от него толку не добиться. Юлай, отведи башкирца в анбар. А мы, господа, кой о чем еще потолкуем.

Мы стали рассуждать о нашем положении, как вдруг Василиса Егоровна вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным.

— Что это с тобою сделалось? — спросил изумленный комендант.

— Батюшки, беда! — отвечала Василиса Егоровна. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди злодеи будут сюда» (V, 362).

Неожиданно в текст врывается мысль о кротости Александра I, об успехах просвещения и «распространении правил человеколюбия», и она вписана в общий контекст жизни человечества и маленькой оренбургской крепости, когда в милом и простодушном коменданте, да и его милом окружении просыпается карающая рука исторических обстоятельств. Кровь и насилие становятся неотъемлемой частью государственного существования, когда пытки и другого рода издевательства над человеком воспринимаются как нормальное явление. И тем острее звучит мысль в устах пушкинского героя, готового защищать Отечество, но не готового участвовать в изуверских злодеяниях, сопряженных с муками и страданиями людей.

«…лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений» — вот та мысль, которая станет ведущей для автора будущего романа о событиях 1812 года.

В 1907 г. 28 мая в яснополянском доме зашел разговор о первой русской революции. В этой связи Маковицкий привел разговор Л. Н. с сыном Ильей Львовичем:

«Илья Львович рассказал о том, о чем теперь пишут в газетах: о „бунте“ мужиков и как случилось, у Толмачева, что стражники убили бабу.

— „Русский бунт бессмысленный и…“ еще какой-то, — сказал Л. Н.

Илья Львович: Дикий.

Л. Н.:…и дикий[68]». (Маковицкий, кн. 2. С. 442)

Последний нижний уголок Толстой загнул, обозначив финальную страницу «Пиковой дамы»:

«Все обступили Германна. Прочие игроки не поставили своих карт, с нетерпением ожидая, чем он кончит. Германн стоял у стола, готовясь один понтировать противу бледного, но все улыбающегося Чекалинского. Каждый распечатал колоду карт. Чекалинский стасовал. Германн снял и поставил свою карту, покрыв ее кипой банковых билетов. Это похоже было на поединок. Глубокое молчание царствовало кругом.

Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.

— Туз выиграл! — сказал Германн и открыл свою карту.

— Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский.

Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдернуться.

В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его…

— Старуха! — закричал он в ужасе.

Чекалинский потянул к себе проигранные билеты. Германн стоял неподвижно. Когда отошел он от стола, поднялся шумный говор. „Славно спонтировал!“ — говорили игроки. Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом.

З А К Л Ю Ч Е Н И Е

Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: „Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..“

Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини. У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница.

Томский произведен в ротмистры и женится на княжне Полине» (V, 454).

«Пиковую даму» Толстой тоже перечитывал несколько раз, и всегда эта повесть вызывала в нем чувство восторга от мастерства Пушкина-прозаика.

14 августа 1905 г.

«Л. Н.: Герцен не уступит Пушкину. Где хотите, откройте, везде превосходно. В своем возрасте на Пушкина не могу смотреть иначе, как на мальчика. Проза его лучше стихов. „Пиковая дама“ хороша…

Олсуфьев: Пушкин подражал Мериме…

Л. Н.: Пушкин выше его: у Мериме хорош один рассказ, „Кармен“» (Маковицкий, кн. 1. С. 376).

25 июня 1908 г.

«Вечером Л. Н. читал „Пиковую даму“. Придя в залу, был в восторге от нее, назвал ее шедевром, мастерски написанной.

Л.Н.: Следовало бы ее прочесть вслух. И просто и… Я жалею, что давно не перечитывал Пушкина. (Теперь читает его с неделю.)» (Маковицкий, кн. 3. С. 126).

Но 8 сентября 1908 г. он сообщил обитателям яснополянского дома:

«Я недавно перечел прозу Пушкина. Это (Пушкин) люди серьезные, а эти (декаденты) швыряют словами, как попало. Искусство — дело, которое требует большой серьезности». (Маковицкий, кн. 3. С. 196)

У Толстого были сложные отношения с поэзией: от отрицания до восторгов. Но он ее по-своему любил, читал постоянно, многое знал наизусть. Сам пытался писать стихи в молодости, но они были настолько плохи, что он более 2–3 раз не испытывал своей судьбы. Проза была ближе.

Вот несколько свидетельств из яснополянских бесед Толстого:

5 июня 1908 г.

«Л. Н. сказал, что читал биографию Пушкина и некоторые стихи:

— Какая случайная вещь — два огромных дарования, которые родятся раз в многие века, — Пушкин и Лермонтов — убиты на дуэли.

Потом Л. Н. говорил, что у Пушкина предпочитает прозу». (Маковицкий, кн. 3. С. 106)

Порой оценки Толстым «диалога» поэзии и прозы были близки к парадоксальности. Вот некоторые из примеров.

17 июля 1906 г.

«Л. Н.: Переводчик („Confucius Sprüche“[69]) наставил ненужных слов. У Шиллера нет лишних слов. Я перевел прозой. Перевод прозой — точный, дословный — показывает всю силу поэта. Я помню, как перевод „Цыган“ по-французски прозой (Тютчева?[70]) мне открыл всю красоту „Цыган“. В прозе вся сила». (Маковицкий, кн. 2. С. 177)

12 ноября 1907 г.

«Л. Н.: Повести Пушкина лучше его стихов — можно выучить наизусть». (Маковицкий, кн. 2. С. 559)

27 ноября 1908 г.

«Л. Н.: У Пушкина стих лучше, чем у других проза. Только Пушкин может. Никакого усилия в стихах не чувствуется». (Маковицкий, кн. 3. С. 258)

8 марта 1910 г.

«М. А. Стахович помог в корреспонденции, прочел чьи-то стихи. Речь о стихах. Л. Н. говорил, что стихи хороши (какие есть у Пушкина, Тютчева), когда нельзя переложить их в прозу; если же чувствуешь, что автор думает в прозе, а переставляет в стихи, тогда нехороши». (Маковицкий, кн. 4. С. 192)

Пометки на страницах «нелюбимой» драматургии Пушкина

К драматургии Пушкина, как известно, Толстой относился критично, полагая, что белый стих, которым пользовался поэт, малопродуктивен в этой сфере искусства слова.

В трактате «Что такое искусство» он прямо об этом заявил:

Пушкин «под влиянием ложной критики, восхваляющей Шекспира, пишет „Бориса Годунова“, рассудочно-холодное произведение, и это произведение критики восхваляют и ставят в образец, и являются подражания подражаниям: „Минин“ Островского, „Царь Борис“ Толстого и др.» (30, 124).

Но листая 5-й том издания Анненкова и видя сделанные Толстым пометки, невольно проникаешься мыслью, что драматургия Пушкина не была безразлична Толстому.

В 1907 г. 27 декабря в разговоре о постановке «Бориса Годунова» в Художественном театре одна из гостей яснополянского дома стала хвалить монахов. Л. Н. Толстой при этом заметил: «Монахи у Пушкина хороши» (Маковицкий, кн. 2. С. 603).

Прочитав «Каменного гостя», Толстой сделал в дневнике восторженную запись о маленькой трагедии: «Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине» (47, 78).

Читая в 28 лет «Бориса Годунова», Толстой не поленился исправить нумерацию всех сцен пьесы и разбросать множество пометок по тексту, которые свидетельствовали о глубоком понимании поставленных Пушкиным проблем. Столь же тщательно был вычитан Толстым и текст «Скупого рыцаря». Неприятие драматургии подобного рода было связано с особенностями гения автора «Войны и мира». Толстовская проза обладает своим ритмическим узором, разнообразна по фактуре, но всегда удивительно музыкальна. При кажущейся внешней «корявости» она удивительно гармонична и созвучна разным сферам бытия как Человека, так и Космоса.

Толстой целиком отчеркнул первый монолог царя Бориса. Это исповедь человека, пришедшего к власти с добрыми намерениями, много сделавшего для народа, но так и не нашедшего признания с его стороны. Толстой подчеркнул красным карандашом слово «Царь», синим карандашом отчеркнул весь монолог «Достиг я высшей власти». В самом монологе подчеркнул две строки (Со слов «Но отложил…») и слова «В своей семье». Двумя отчерками разделил смысловые фрагменты монолога (см. ниже). Предлагаю читателю самостоятельно проанализировать сделанные Толстым пометки при чтении монолога Царя:

Царь

(входит)

Достиг я высшей власти;

Шестой уж год я царствую спокойно.

Но счастья нет моей душе. Не так ли

Мы смолоду влюбляемся и алчем

Утех любви, но только утолим

Сердечный глад мгновенным обладаньем,

Уж, охладев, скучаем и томимся?..

Напрасно мне кудесники сулят

Дни долгие, дни власти безмятежной —

Ни власть, ни жизнь меня не веселят;

Предчувствую небесный гром и горе.

Мне счастья нет. Я думал свой народ

В довольствии, во славе успокоить,

Щедротами любовь его снискать —

Но отложил пустое попеченье:

Живая власть для черни ненавистна,

Они любить умеют только мертвых.

Безумны мы, когда народный плеск

Иль ярый вопль тревожит сердце наше!

Бог насылал на землю нашу глад,

Народ завыл, в мученьях погибая;

Я отворил им житницы, я злато

Рассыпал им, я им сыскал работы —

Они ж меня, беснуясь, проклинали!

Пожарный огнь их домы истребил,

Я выстроил им новые жилища.

Они ж меня пожаром упрекали!

(между строчками отчерк)

Вот черни суд: ищи ж ее любви.

В семье моей я мнил найти отраду,

Я дочь мою мнил осчастливить браком —

Как буря, смерть уносит жениха…

И тут молва лукаво нарекает

Виновником дочернего вдовства

Меня, меня, несчастного отца!..

(между строчками отчерк)

Кто ни умрет, я всех убийца тайный:

Я ускорил Феодора кончину,

Я отравил свою сестру царицу,

Монахиню смиренную… всё я!

Ах, чувствую: ничто не может нас

Среди мирских печалей успокоить;

Ничто, ничто… едина разве совесть.

Так, здравая, она восторжествует

Над злобою, над темной клеветою;

Но если в ней единое пятно,

Единое, случайно завелося,

Тогда — беда: как язвой моровой

Душа сгорит, нальется сердце ядом,

Как молотком стучит в ушах упрек,

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах…

И рад бежать, да некуда… ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста. (IV, 259–261)

На странице 278 Толстой подчеркнул слова Царя о личности Шуйского: «Уклончивый, но смелый и лукавый». На стр. 280 Толстой выделил слова Царя (отчеркнуто и подчеркнуто две строки), в которых передано его удивление относительно того, что самозванец назвал себя именем царевича Дмитрия:

«Дмитрия!.. как? этого младенца!

Дмитрия!.. Царевич, удались». (IV, 280)

Мятущаяся душа Бориса запечатлена в другом монологе, произнесенном наедине с собой. Страх утратить «порфиру» и решимость вопреки всему принять вызов судьбы. Толстой отчеркнул весь монолог.

«Ух, тяжело!.. дай дух переведу…

Я чувствовал: вся кровь моя в лицо

Мне кинулась — и тяжко опускалась…

Так вот зачем тринадцать лет мне сряду

Все снилося убитое дитя!

Да, да — вот что! теперь я понимаю.

Но кто же он, мой грозный супостат?

Кто на меня? Пустое имя, тень —

Ужели тень сорвет с меня порфиру,

Иль звук лишит детей моих наследства?

Безумец я! Чего ж я испугался?

На призрак сей подуй — и нет его.

Так решено: не окажу я страха, —

Но презирать не должно ничего…

Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» (IV, 283)

Толстой обратил внимание и на то, как ведет себя самозванец после боя. Наклонной чертой он разделяет две позиции — Григория Самозванца и боярина Пушкина. Первому дорог конь, и он менее всего подвержен состраданию к раненым и погибшим. Заметив это, Пушкин начинает осознавать трагедию совершившегося события:

«Лжедимитрий

Мой бедный конь! как бодро поскакал

Сегодня он в последнее сраженье

И, раненый, как быстро нес меня.

Мой бедный конь!

Пушкин

(про себя)

Ну вот о чем жалеет!

Об лошади! когда все наше войско

Побито в прах!

Самозванец

Послушай, может быть,

От раны он лишь только заморился

И отдохнет.

Пушкин

Куда! он издыхает.

Самозванец

(идет к своему коню)

Мой бедный конь!.. что делать? снять узду

Да отстегнуть подпругу. Пусть на воле

Издохнет он». (IV, 321).

Последняя пометка Толстого связана с предсмертным монологом Бориса. Писатель не стал его выделять целиком, а подчеркнул лишь две важные, с его точки зрения, строчки:

«Царь

Подите все — оставьте одного

Царевича со мною.

Все удаляются.

Умираю;

Обнимемся, прощай, мой сын: сейчас

Ты царствовать начнешь… о боже, боже!

Сейчас явлюсь перед тобой — и душу

Мне некогда очистить покаяньем.

Но чувствую — мой сын, ты мне дороже

Душевного спасенья… так и быть!

Я подданным рожден и умереть

Мне подданным во мраке б надлежало;

Но я достиг верховной власти… чем?

Не спрашивай. Довольно: ты невинен,

Ты царствовать теперь по праву станешь». (IV, 326).

С карандашом в руках Толстой прочитал и «Скупого рыцаря».

В первой сцене маленькой трагедии небольшая пометка, но она выражает суть того, чем живут и чему поклоняются миллионы людей.

На слова Жида о значении денег для старика барона Альбер ответил не по-юношески зрело, и Толстой подчеркнул эти слова:

«О! Мой отец не слуг и не друзей

В них видит, а господ; и сам им служит.

И как же служит? как алжирский раб». (IV, 349).

Вторая же сцена, представляющая собой монолог Барона, скупого рыцаря, была почти целиком отчеркнута Толстым. Вне особого внимания оказались последние 8 строк монолога, но перед ними 6 строк Толстой отчеркнул вторично:

«И совесть никогда не грызла, совесть,

Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,

Незваный гость, докучный собеседник,

Заимодавец грубый, эта ведьма,

От коей меркнет месяц и могилы

Смущаются и мертвых высылают?..» (IV, 356).

Сохранилась запись на отдельном листе, сделанная Толстым 2 февраля 1870 г.:

…трагедия, при психологическом развитии нашего времени, страшно трудна. Оттого только в учебниках можно говорить об Ифигении, Эгмонте, Генрихе IV, Кориолане и т. д. Но ни читать, ни давать их нет возможности. — Оттого бездарные подражатели могут подражать подражанию (слабому) Пушкина, Борису Годунову. Оттого белый стих, о котором останется несомненной истиной то, что на будущего себя сказал Пушкин:

Послушай, дедушка, мне всякий раз,

Когда взгляну на этот замок Ретлер,

Приходит в голову, чтò если это проза,

Да и дурная. (48, 344)

Толстому не нравился белый стих потому, что нарушал иллюзию правдоподобия говорящего, чужд был естеству самовыражения. Ему казалось, что белый стих провоцирует ходульность чувств, тормозит движение мысли. Он любил поэзию (стихи), но проза была ближе его сердцу, она и он будто произрастали из одного животворящего источника, где вода чистая и студеная, прозрачная, с искрящимися соринками в лучах восходящего солнца.

Но пушкинская драматургия с ее высотой чувств и глубиной содержания, с ее вселенскими сферами бытия, безднами души человеческой не могла не волновать Толстого. Потому и чувствуем мы, как в «Войне и мире» мощно прозвучала пушкинская мысль из «Моцарта и Сальери»: «Гений и злодейство — две вещи несовместные», а жало «когтистого зверя, скребущего сердце» совести не раз совершало чудо, пробуждая в героях Толстого глас Божий — подобно тому, как это произошло при встрече в лазарете князя Андрея и Анатоля Курагина, оказавшихся участниками Бородинского сражения, или во время судебного процесса над Катюшей Масловой, когда Нехлюдов почувствовал «всю гадость того, что он наделал», почувствовал «и могущественную руку хозяина, но он все еще не понимал значения того, что он сделал, не признавал самого хозяина» (32, 77–78).

В письмах и дневниках Толстого иногда мелькают отголоски тех или иных прочитанных Толстым пушкинских произведений.

Так, в знаменитом письме к «милому другу» Б. Н. Чичерину от 21 августа 1858 г. после размышлений о смерти Николая Станкевича и смысле жизни Толстой органично использовал две пушкинских реминисценции — из стихотворения «Демон» (В те дни, когда мне были новы / Все впечатленья бытия) и «Бориса Годунова» (И мальчики кровавые в глазах):

«Понимаешь ли ты меня, мой друг? Я бы желал, чтобы ты меня понял; а то на одного много этого — тяжело. Чорт (так в рукописи. — В.Р.) знает, нервы что ли у меня расстроены, но мне хочется плакать и сейчас затворю дверь и буду плакать. Пора умирать нашему брату, когда не только не новы впечатленья бытья, но нет мысли, нет чувства, которое невольно не привело бы быть на краю бездны. — Счастливый ты человек, и дай Бог тебе счастья. Тебе тесно, а мне широко, всё широко, всё не по силам, не по воображаемым силам. Истаскал я себя, растянул всё, а вложить нечего. Прощай, как бы дорого я дал, чтобы поговорить с тобой и смущенно замолчать. Пускай бы мальчики побегали в глазах, это ничего. Я зимой буду за границей: и так мне всё равно, где я приеду к тебе. — Гр. Л. Толстой». (62, 273)

Пушкин и Лев Толстой о народном просвещении и чистоте нравов

В июне — июле 1908 г. Толстой глубоко и основательно, с чувством особого восторга перечитывал Пушкина и вновь проявил интерес к его биографии:

«Как раз читаю материал биографический о Пушкине Анненкова, — сообщил Толстой гостям Ясной Поляны, — очень хорош. Очень интересен потому, что Анненков в своих работах пользовался материалом, тогда для печати недоступным. И его (Пушкина) письма к брату Левушке, его отношение с отцом интересны. Это такой блеск остроумия, полнота здравого смысла. Л. Н. припомнил с похвалой свойство Пушкина: ценить писателей — своих современников»[71].

В августе 1883 г., беседуя с Толстым, Г. А. Русанов «заметил, что когда читаешь Пушкина, то как бы видишь перед собою добродушного, умного, бодрого и иногда шутливого человека». На что Толстой незамедлительно ответил: «Вот это правда»[72].

Ясна была Толстому и интрига властей и светского общества вокруг Пушкина.

«Нет мерзости, которой бы придворные не совершали, — передает слова Толстого Маковицкий в февральских записках 1906 г. — Пушкина, после того, как был на приеме у Николая, спросил знакомый: „Что вы в это время чувствовали?“ — „Подлость во всех жилах“»[73].

В один из декабрьских вечеров 1907 г. А. Б. Гольденвейзер, М. В. Булыгин, Н. Н. Гусев в присутствии Льва Николаевича и Душана Петровича заговорили о воспоминаниях Араповой, дочери жены Пушкина от второго брака, стремившейся оправдать мать и очернить поэта. Гольденвейзер усомнился в правдивости воспоминаний, однако Толстой занял иную позицию:

«Она (Арапова) очень, кажется, правдива в том, что описывает Пушкина как изменившего жене. Я застал людей этого века. У них мысли не было — когда женились — быть верным жене»[74].

На другой день за обедом современники возвратились к разговору. Гольденвейзер опять настаивал на том, что Арапова «неправа». Тогда Толстой, как это записано у Маковицкого,

«вспомнил из казанских знакомых родственника Воронцовых, которого отзывы о Пушкине поражали их: были им тяжелы, неприятны. Он говорил, что Пушкин — жалкий человек, его жена — красавица. Как только он в молодом кружке — пьяный кутеж. Л. Н. прибавил, (что он не осуждает его), ему восемьдесят лет, а Пушкину было тридцать в те времена»[75].

Сын писателя С. Л. Толстой, вслед за Маковицким приводя свидетельство встречи Пушкина с Николаем I, вполне обоснованно утверждал:

«Как к человеку отец относился к Пушкину сочувственно. Он считал его человеком искренним, не закрывающим глаза на свои слабости и если и шедшим на компромиссы, то на компромиссы лишь в поступках, а не в убеждениях»[76].

Апрельским вечером 1909 г. дочь писателя Татьяна Львовна на раздумье Толстого о «забвении старости» ответила чтением одного из стихотворений Пушкина (могло быть: «Элегия. Безумных лет угасшее веселье» или «Воспоминание. Когда для смертного умолкнет…»).

«Какой молодец Пушкин! — воскликнул растроганный Толстой. — Он говорит, как мы все говорим, только лучше и красивее. Это единственный поэт, в нем нет усилий и напряжения в рифме и ритме. В нем можно найти отзвуки на всё, что мы чувствуем, и с таких молодых лет он стал уже всё понимать»[77].

«Лев Николаевич, — вспоминал А. Б. Гольденвейзер, — с большой любовью говорит о Пушкине. Он раскрыл книгу с его портретом, смотрел довольно долго на его лицо и с каким-то особенным чувством сказал: „Экое прекрасное лицо!“»[78].

Н. И. Уткин. Портрет Пушкина. 1838 г.

Из 1 тома «Сочинений» А. С. Пушкина, изданного в 1855 г в СПб. Рассматривая этот портрет, Толстой и высказал свое восхищение.

Не «гулякой праздным», не дуэлянтом, не автором «неприличных» стишков предстает в жизненно-художественном пространстве Толстого Пушкин, а трепетным, добрым, легкоранимым, глубоким, не лишенным человеческих слабостей гением.

Несколько слов о человеческих слабостях.

Пушкин и Толстой понимали их неотвратимое присутствие в жизни каждого человека, в том числе великого. Понимали и умели прощать. Но в их раздумьях на эту тему звучал и другой мотив — мотив недопустимости смакования недостатков выдающейся личности, грубого, обывательского вторжения в ее частную жизнь.

«Одна из причин жадности, с которой читаем записки великих людей, — с иронией замечал Пушкин, — наше самолюбие: мы рады, ежели сходствуем с замечательным человеком чем бы то ни было, мнениями, чувствами, привычками — даже слабостями и пороками. Вероятно, больше сходства нашли бы мы с мнениями, привычками и слабостями людей вовсе ничтожных, если б они оставляли нам свои признания» (П., 7, 65).

В 1825 г. в письме к П. А. Вяземскому Пушкин с еще большей определенностью раскрыл суть взаимоотношений толпы и гения:

«Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чорт с ними! слава Богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. […] Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе…» (курсив Пушкина. — В.Р.; П., 10, 190–191).

В том же ключе, что и Пушкин, неоднократно размышлял и Толстой. Один из переводчиков Мопассана Л. П. Никифоров, вспоминая разговор с писателем в Ясной Поляне, задал ему недвусмысленный вопрос:

«Меня очень задело одно ваше замечание: что писателя нужно судить по его писанию, а не по его нравственной личности, не по его жизни… Я не знаю, не противоречит ли это вашему взгляду?» (66;418).

Толстой недвусмысленно на него ответил:

«Я очень понимаю, что суждение о том, что писателя нужно судить по его писаниям, а не по делам, не нравится вам. Мне такое суждение тоже противно. Но я, как и говорил вам тогда, только делаю замечание, что писание — дела писателя, как это метко сказал Пушкин, то есть что если хороший кузнец, работник напивается, то я должен принять во внимание его работу и не равнять его с праздным пьяницей. Если Руссо был слаб и отдавал детей в воспитательный дом и многое другое, то все-таки дела его, как писателя, хороши и его нельзя равнять с праздным развратником. А что человеку надо всеми силами стремиться делать и исполнять то, что он говорит, то про это не может быть и речи…» (66;417).

В суждениях и художественной практике Толстого, как и Пушкина, всегда присутствовало понимание недопустимости отождествления автора с созданным им героем. Об этом он заявил со всей определенностью в письме к Н. Н. Страхову (см. 66, 253), поставившему знак равенства между Достоевским и его героями.

Пушкин и Толстой далеки были от ханжества в своих взглядах на своеобразие личности великого человека. Размышляя над проблемами его жизни, они стремились к объективной оценке его деятельности и творчества, но при этом были глубоко убеждены, что нельзя выносить на суд толпы того, что оскорбляло бы его память и унижало бы его достоинство. В этом вопросе Пушкину и Толстому всегда был присущ, говоря словами Белинского, «такт действительности». Для них было важно в понимании великой жизни сущностно значимое, а не мелочное и суетное.

Грустью и сожалением пронизано пушкинское обращение к П. А. Вяземскому с просьбой написать биографию Н. М. Карамзина:

«Читая в журналах статьи о смерти Карамзина, бешусь. Как они холодны, глупы и низки. Неужто ни одна русская душа не принесет достойной дани его памяти? Отечество вправе от тебя того требовать. Напиши нам его жизнь, это будет 13-й том Русской истории; Карамзин принадлежит истории. Но скажи всё…» (курсив Пушкина. — В.Р.; П., 10, 210–211).

Примечательно в связи с поставленной нами проблемой и признание Толстого относительно чтения им воспоминаний М. И. Чайковского о болезни брата: «Сегодня, — писал Толстой Н. Н. Страхову в ноябре 1893 г., — читал описание Чайковского о болезни и смерти его знаменитого брата. Вот это чтение полезно нам: страдания, жестокие физические страдания, страх: не смерть ли? сомнения, надежды, внутреннее убеждение, что она, и всё-таки при этом неперестающие страдания и истощение, притупление чувствующей способности и почти примиренье и забытье, и перед самым концом какое-то внутреннее ви́дение, уяснение всего „так вот что“ и… конец. Вот это для нас нужное, хорошее чтение. Не то, чтобы только об этом думать и не жить, а жить и работать, но постоянно одним глазом видя и помня её, поощрительницу всего твердого, истинного и доброго» (66; 451).

Хрестоматийно известна особая любовь Толстого к пушкинскому стихотворению «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день»). Он часто его читал вслух наизусть (последний раз — за несколько дней до ухода из Ясной Поляны вместе с тютчевским Silentium), размышлял над его искренним и глубоким, тесно связанным с биографией содержанием. В мемуарной литературе сохранилось немало тому свидетельств. Вот одно из них — воспоминание А. Б. Гольденвейзера:

«Лев Николаевич сказал: „В то время, когда так называемые несчастья случаются, их обыкновенно не чувствуешь, как рану в момент ее получения, и только постепенно сила горя растет, сделавшись воспоминанием, то есть став не вне меня, а уже во мне. Однако, прожив свою долгую жизнь, я замечаю, что всё дурное, тяжелое не сделалось мною, оно как-то проходит мимо; а, наоборот, все те хорошие чувства, любовные отношения с людьми, детство — всё хорошее — с особенной ясностью встает в памяти“.

Татьяна Львовна сказала:

— А как же у Пушкина: воспоминание — „свой длинный развивает свиток“ и дальше „И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю“ и т. д.

Лев Николаевич ответил:

— Это совсем другое. Уметь переживать и живо чувствовать всё свое зло с такой силой — это драгоценное, нужное свойство. Счастлив и особенно значителен только такой человек, который умеет это так живо переживать, как Пушкин»[79].

В период работы над своими воспоминаниями Толстой сделал запись в дневнике: «Чем старше я становлюсь, тем воспоминания мои становятся живее» (55; 145). И написанные им «Воспоминания» (1906), действительно, полны истинной поэзии, свежести, лирического вдохновения, несмотря на то, что в последние годы жизни его взгляды на то, какой должна быть биография писателя, заметно изменились. Толстому казалось необходимым «написать всю истинную правду, не скрывая ничего дурного» о собственной жизни.

— Я, — читаем в его «Воспоминаниях», — ужаснулся перед тем впечатлением, которое должна была бы произвести такая биография. В это время я заболел. И во время невольной праздности болезни мысль моя всё время обращалась к воспоминаниям, и эти воспоминания были ужасны. Я с величайшей силой испытал то, что говорит Пушкин в своем стихотворении:

ВОСПОМИНАНИЕ

Когда для смертного умолкнет шумный день

И на немые стогны града

Полупрозрачная наляжет ночи тень

И сон, дневных трудов награда, —

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Процитировав стихотворение, он не согласился с мыслью только последней строки и выбрал для себя другой вариант: вместо строк печальных он «поставил бы: строк постыдных не смываю» (курсив Толстого. — В.Р.; 34, 345–346).

Нельзя не почувствовать в этих словах гипертрофированной совестливости Толстого, имеющей место и в мире Пушкина.

«Ошибаться и усовершенствовать суждения свои сродно мыслящему созданию, — писал поэт в письме к А. А. Бестужеву 24 марта 1825 г. — Бескорыстное признание в оном требует душевной силы» (курсив Пушкина. — В.Р.; П., 10, 132).

И в другом письме того же года, но к другому адресату — П. А. Вяземскому:

«Презирать — braver — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно» (П., 10, 191).

Касаясь интереса издателей и публики к Запискам палача Самсона и шпиона Видока, Пушкин занял ту истинно нравственную позицию, которая до сих пор не утратила, а, быть может, приобрела еще большее значение для поколений людей, живущих среди жестокости и вседозволенности ХХI века.

Сочинения негодяев, считал Пушкин,

«не оскорбляют ни господствующей религии, ни правительства, ни даже нравственности в общем смысле этого слова; со всем тем нельзя их не признать крайним оскорблением общественного приличия. Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание на соблазн нового рода, совершенно ускользнувший от предусмотрения законодательства?» (П., 7, 148).

Даже Пушкин не мог предвидеть, что подобного рода явление к концу ХIХ века, не говоря уже о ХХ и ХХI, превратилось в моровую язву общественной жизни, в «бесстыдство», охватившее все слои общества. «Торговцы в храме» стали его хозяевами, а ярмарка тщеславия обернулась рынком человеческих душ, где властвовали, да и властвуют, две извечных установки — «всё дозволено» и «всё на продажу».

Толстой, наблюдая процесс девальвации общественного мнения, обращался к голосу разума и совести каждого человека. С появления чувства стыда должен был начаться процесс внутреннего возрождения.

У писателя особая миссия, и Толстой переживал, что в начале ХХ века заметно снизился нравственный уровень русской словесности.

«Пушкин, — говорил он в одной из домашних бесед за несколько дней до смерти, — удивителен. Молодой человек — какая серьезность. Гоголь, Достоевский, Тютчев. Теперь чтó из русской литературы стало! Все эти… Сологубы… Это от французской литературы можно было бы ожидать, но от русской — никак»[80].

В последние два года жизни Толстого именно Пушкин стал самым близким его союзником в сферах понимания жизни и истинного искусства.

В июне — июле 1908 г., когда Толстой перечитывал Пушкина, А. Б. Гольденвейзер записал в своем дневнике:

«Л. Н. наслаждается Пушкиным, читал его все последние дни. Восхищался его отдельными заметками, этими „перлами ума“. Читал вслух его записки, анекдоты, мысли. Между прочим, особенно хвалил заметку об эгоизме, которую тоже прочел вслух»[81].

Д. П. Маковицкий в своих Записках озвучил прочитанную Толстым вслух пушкинскую заметку об эгоизме и ее обсуждение:

«Чем более мы холодны, расчетливы, осмотрительны, тем менее подвергаемся нападениям насмешки. Эгоизм может быть отвратительным, но он не смешон, ибо отменно благоразумен. Однако есть люди, которые любят себя с такою нежностью, удивляются своему гению с таким восторгом, думают о своем благосостоянии с таким умилением, о своих неудовольствиях с таким состраданием, что в них и эгоизм имеет всю смешную сторону энтузиазма и чувствительности.

Л. Н., обращаясь к Гольденвейзеру:

— Это и по вашей части — кончилось и в литературе и в музыке.

Бутурлин выразил мнение, что этот упадок искусства есть временное явление.

Л. Н.: Не думаю.

И Л. Н. объяснил это тем, что наша культура доходит до конца, как римская отошла. Признак — декаданс, как эта потребность искать в новых формах — не в глубине понимания, а в формах. Искание новых форм только потому, что нет содержания»[82].

Продолжая рассказ об июльском вечере в яснополянской гостиной, А. Б. Гольденвейзер обратил внимание на пиететное отношение Толстого к Пушкину:

«Л. Н. прочитал вслух неподражаемо всю сцену из „Пиковой дамы“ у графини, приход Томского и проч. Он сказал:

— Как это все хорошо — повести Белкина. А уж „Пиковая дама“ — это шедевр.

Когда кончил читать, он сказал:

— Так умеренно, верно, скромными средствами, ничего лишнего. Удивительно! Чудесно! И как это странно: были Пушкин, Лермонтов, Достоевский… А теперь что? Еще милый, но бессодержательный, хотя и настоящий художник, Чехов. А потом уж пошла эта самоуверенная декадентская чепуха. А главное, эта самоуверенность!»[83]

Толстого, ниспровергателя многих авторитетов как в искусстве, так и в жизни, относили часто к типу самоуверенных и амбициозных людей. Однако надо заметить, что в его отрицании того или гения, как правило, была своя логика. С ней можно не соглашаться, но она была. Что же касается собственно художественного творчества, здесь Толстой был необычайно требователен и взыскателен к себе — в той же степени, что и Пушкин. Вместо самоуверенности были муки творчества, страдания от невысказанности самого заветного слова, высочайшее чувство ответственности за судьбу сменяющих друг друга поколений. Оба пробуждали в людях чувства добрые. Оба служили светлому разуму, истине, правде. Оба, хотя и по-разному, защищали высокий идеал искусства, искали пути к массовому читателю через ясное, простое, вдохновенное Слово. Толстому была понятна пушкинская «строгость» к себе в процессе работы над текстом. Во многом, признавался он, она сродни его собственному творческому процессу. Рукописи Пушкина так же испещрены авторскими исправлениями и поправками, как и рукописи Толстого.

7 сентября 1907 г. А. Б. Гольденвейзер записал в своем дневнике:

«Лев Николаевич вспомнил Пушкина и сказал: —

Лучшие писатели всегда строги к себе. Я переделываю до тех пор, пока не почувствую, что начинаю портить. А тогда уже, значит, надо бросать. А портить начинаешь потому, что сначала, пока наслаждаешься своей работой, пока она твоя, прилагаешь к ней все духовные силы. Потом, когда основная, первоначальная мысль все более и более перестает быть новой и становится как бы чужой, надоедает, начинаешь стараться сказать что-нибудь новое и портишь, искажаешь первую мысль»[84].

Проблемы восприятия художественного произведения и ориентации писателя на тот или иной круг читателей наряду с проблемами становления, развития и демократизации русского языка как в области художественного, так и философского («метафизического» на языке пушкинской эпохи) творчества всегда были в центре внимания Пушкина и Толстого.

А. Б. Гольденвейзер — выдающийся пианист, друг и единомышленник Л. Н. Толстого

Суровые слова Толстого в адрес светской литературы, в том числе и Пушкина: «…пища — не скажу дурная, но не существенная» (25; 526) — прозвучали в 1884 г. в работе «Речь о народных изданиях». В ней содержалось программное обоснование издательства «Посредник», ядром которого должны были стать выпуски произведений мудрецов мира, лучшие образцы фольклорного творчества, религиозных и художественные текстов, по духу близкие к народной литературе. По мере становления издательского дела «Посредника» русская литература заняла в нем достойное место. Ушла в прошлое резкость толстовских оценок в её адрес. Они наполнились объективным смыслом.

— Если бы меня спросили, — вопрошал Толстой в разговоре о русских писателях с А. Б. Гольденвейзером (1901), — кого из русских писателей я считаю наиболее значительными, я назвал бы: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Герцена, которого наши либералы забыли, Достоевского, которого они совсем не считают. Ну, а затем: Грибоедова, Островского, Тютчева. Из произведений Гоголя Л. Н. совсем не любит «Тараса Бульбу». Очень высоко ставит: «Ревизор», «Мертвые души», «Шинель», «Коляску» («игрушечка — шедевр»), «Невский проспект». У Пушкина считает неудачным произведением «Бориса Годунова».

Характерно, что, перечисляя этих своих избранных, Л. Н. заметил:

— О себе я не говорю, не мне судить о своем значении[85].

Прибавим к этому списку имена Лескова, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Чехова, к которым Толстой относился в разные периоды жизни по-разному, но художественный талант которых признавал и ценил.

В поздний период творчества Толстой поставил важную задачу перед собой как художником — создание произведений для народа, которые выражали бы его духовную сущность и в то же время способствовали бы развитию культуры чтения.

Проблемы, поставленные Толстым, необычайно актуальны сегодня — в век умышленного духовного растления целых поколений, пропаганды уродливых вкусов, торжества дьявольской злобы. Литературные вкусы подавляющего большинства — от детей до старцев, — говоря словами Пушкина, «грубо площадны». Человечество втянуто в бесконечную «мыльную оперу», его элита бравирует эпатажным авангардизмом. «Занимательность» совсем иного толка завладела людьми. Гончаров на ста страницах описал сон Обломова, но так это сделал, что читатель чувствует живую душу героя. У сегодняшних поколений душа спит, над всем властвуют инстинкты тела. Этакий новый тип животного, даже не растительного, прозябания. Овцы без пастырей…

«Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич» (П., 2, 160).

Все выше обозначенные проблемы были близки и понятны Пушкину. Собственно, он был первым, кто сформулировал их и дал им такую интерпретацию, которая стала основой духовных исканий для русских писателей ХIХ — ХХI веков.

Пушкин предложил подлинную демократизацию искусства — через реформу языка, вторжение народного самосознания в книжную литературу, через установку на простоту, ясность и доступность формы, через отражение глубинных смыслов народной жизни, пророчески-просветительскую деятельность творца, носителя свободного духа и Божественного глагола.

Непосредственно участвуя в становлении общественного мнения и настоящей литературы, Пушкин видел все за и против этого сложного и болезненного явления в начале своего столетия.

«Действительно, нужно сознаться, — откровенно писал он Петру Чаадаеву 19 октября 1836 г., — что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние» (П., 10, 875–876).

В этом же письме содержались слова, которые и по сей день могут служить примером истинно гражданской позиции:

«…но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал» (П., 10, 875).

Взвешенность пушкинского отношения к России, глубинный, не имеющий ничего общего с национальной исключительностью патриотизм, подлинная образованность, а главное, христианская духовность — вот что лежало в основе взглядов поэта на набирающую силу российскую цивилизацию. Он не мог не видеть её «младенческого» состояния и потому относился к ней как отец к ребенку — радовался ее успехам, ее первым великим шагам, ее взлетам и падениям.

«Мы, — писал он за год до смерти, — не принадлежим к числу подобострастных поклонников нашего века; но должны признаться, что науки сделали шаг вперед. Умствования великих европейских мыслителей не были тщетны и для нас. Теория наук освободилась от эмпиризма, возымела вид более общий, оказала более стремления к единству» (П., 7, 407).

Размышляя о «звании любителя отечественной литературы», Пушкин всецело стал на её защиту:

«Успехи нашей словесности всегда радовали моё сердце, и я не мог без негодования слышать в нынешних журналах нападки, столь же безумные, как и несправедливые, на произведения писателей, делающих честь не только России, но и всему человечеству, и вообще на состояние просвещения в любезнейшем нашем отечестве» (П., 7, 68).

Защищая русскую литературу, Пушкин вступил в спор с Н. В. Гоголем, заявившим, что «в последнее время заметно было в публике равнодушие к поэзии»:

«И где подметили вы это равнодушие? Скорее можно укорить наших поэтов в бездействии, нежели публику в охлаждении» (П., 7, 482).

Просмотр писем, заметок, дневников Пушкина дает возможность понять, как с каждым годом вместе с ним набирали силу русская словесность, русская критика и журналистика, но главное — возрастало значение писателя в обществе, сам он начинал ощущать себя свободной личностью, способной противостоять власти и толпе обывателей.

«Нападения на писателя и оправдания, коим подают они повод, — писал Пушкин, — суть важный шаг к гласности прений о действиях так называемых общественных лиц (hommes publics), к одному из главнейших условий высоко образованных обществ. В сем отношении и писатели, справедливо заслуживающие презрение наше, ругатели и клеветники, приносят истинную пользу: мало-помалу образуется и уважение к личной чести гражданина и возрастает могущество общего мнения, на котором в просвещенном народе основана чистота его нравов. Таким образом, дружина ученых и писателей, какого б рода они ни были, всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности» (П., 7, 197–198).

«Просвещенный народ», «чистота нравов». Для Пушкина, а потом и для Толстого эти понятия всегда неразрывны. Это не значит, что два русских гения идеализировали народ. Оба глубоко заглянули в «бездны» его души, увидев в ней и оковы тьмы, и свет разума. Противоречивость была налицо. Однако не она пленила их гений, а нравственно здоровая основа русского мужика.

«Взгляните на русского крестьянина, — обращался Пушкин к своим современникам, — есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышленности и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaud (ротозей. — В.Р.); никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому» (П., 7, 291).

Будто продолжая мысль Пушкина, Толстой писал в статье «Конец века»: «Везде, где только русские люди осаживались без вмешательства правительства, они устанавливали между собой не насильническое, а свободное, основанное на взаимном согласии мирское, с общинным владением землей управление, которое вполне удовлетворяло требованиям мирного общежития» (36, 261–262).

Оба писателя не находили в русском мужике ни рабской покорности, ни имперских замашек.

Толстой и Пушкин были союзниками и в понимании значения живого народного слова для развития русского самосознания, классической литературы. Факт общеизвестный, и потому приведу только одну мысль из Пушкина, наиболее близкую Льву Толстому:

«…есть у нас свой язык; смелее! — обычаи, история, песни, сказки — и проч.» (П., 7, 527).

Толстой, несомненно, следовал за Пушкиным, когда настаивал на необходимости простоты изложения и народности содержания. Выстраивая курс истории русской литературы в разговоре с В. Ф. Лазурским, писатель после фольклора и протопопа Аввакума поставил Пушкина.

«…Весь период литературного хищничества, когда паразиты отбились от народа, и Ломоносова, несмотря на его заслуги, и Тредьяковского и т. д. пропустил бы совсем. Потом стал бы говорить о том, как с Пушкина до настоящего времени литература мало-помалу освобождалась от этого, хотя и теперь ещё не вполне освободилась. Литература должна дойти до такой степени простоты, чтобы её понимали и прачки и дворники»[86].

Раздумывая вслух над пушкинской строкой «Прекрасное должно быть величаво», Толстой сказал по-мужицки резко: «Прекрасное должно быть просто». Почему одно исключает другое, Толстой не объяснил. Думается, для Пушкина, не любившего напыщенности, вычурности стиля, величие и простота как раз и рождали «гармоническую точность».

«Истинный вкус, — утверждал он, — состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности» (П., 7, 53). «Мы не только ещё не подумали приблизить поэтический слог к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность, поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы ещё не понимаем» (П., 7, 81).

Неприятие фальши, искусственности не только в языке, но и во всем строе произведения, а более широко — и в самой реальной жизни, культ народного начала в осмыслении и воссоздании действительности, содружество разума и чувства — все это было предметом постоянных раздумий как Пушкина, так и Толстого, все это нашло свое воплощение в их творчестве.

Они по-разному относились к русскому бунту.

Из воспоминаний А. Б. Гольденвейзера:

«1 мая, Москва. Я говорил в Гаспре со Л. Н. о беспорядках в Харьковской и Полтавской губерниях. Л. Н. рассказывал, как граф Капнист передавал ему известный рассказ о переодетых студентах, якобы вызвавших всю смуту. Л. Н. сказал:

— Это мало вероятно. Это рассказывают консерваторы, чтобы найти виновников движения, причины которого гораздо глубже.

По поводу того, что крестьяне не производили над людьми никаких насилий, Л. Н. сказал:

— Я все вспоминаю слова Пушкина: „Ужасен бунт русского народа, бессмысленный и беспощадный“. Не помните, откуда это? Это совершенная неправда. Русский крестьянский бунт, наоборот, отличается в большинстве случаев разумностью и целесообразностью. Разумеется, бывают исключения, вроде, например, еврейских погромов, но это только исключение»[87].

Но как бы оба писателя ни относились к крестьянскому бунту, формы насильственного, кровопролитного изменения мира были для них неприемлемы. Ставя вопрос о сложности отношений между помещиком и мужиком, Пушкин писал:

«Конечно: должны ещё произойти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…» (П., 7, 291–292).

Эти слова Пушкина можно считать точкой отсчета для духовных исканий Льва Толстого. Пушкинская мысль «лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов» по-особому зазвучала в толстовской философии непротивления.

Человечество в целом и Россия в частности не прислушались к предупреждениям и заветам Пушкина и Толстого. «Вечный мир», о котором вслед за Кантом мечтали два русских гения, так и не наступил. Вместо него — бесконечные революции, войны; вместо ожидаемого согласия и желаемой любви Россию и человечество захлестнули зло и жестокость.

Стоя на разных полюсах века, Пушкин и Толстой одинаково определяли диагноз болезни и путь ее излечения — это преодоление невежества через духовное просвещение, основанное на вере, разуме и любви и наиболее созвучное христианскому миропониманию, христианскому человеколюбию. Но здесь уже рисуются другие полотна великой драмы общения Толстого и Пушкина с эпохами античности и Ренессанса, с идеями Реформации и Просвещения. Здесь еще предстоит разобраться в таинственной тяге Толстого и Пушкина к Востоку, в их затянувшемся на века споре о сущности западноевропейской и американской цивилизаций. Чем глубже мы вникаем в то, о чем писали и о чем мечтали Пушкин и Толстой, тем скорее станем на путь подлинного самопросвещения и поймем, что мы не одиноки в этом мире — с нами Великая культура Пушкина и Толстого.

«Диалоги» Платона и личность Сократа в жизни и творчестве Льва Толстого

Есть в Яснополянской библиотеке Л. Толстого (ЯБТ) небольшая книга в тонком переплете, с пожелтевшими от времени страницами. Это сочинение древнегреческого мыслителя Платона «Федон» в переводе Д. Лебедева. Вышла она в Москве в издательстве «Посредник» в 1896 г.

Листаем страницы книги. Ощущение такое, будто рядом Толстой, с его оценками, несогласием, предложениями. Какая-то таинственная сила связала великих мыслителей на расстоянии веков и наполнила светом каждого, кто прикасался к миру их мудрых раздумий о сущности жизни.

Книга о последних часах общения Сократа с учениками. Они пришли, чтобы спасти его от казни, предложив ему совершить побег. Но он отказался, изложив свой мотив отказа. Несправедливо осужденный и приговоренный к смерти через принятия яда, он встретил учеников добродушной улыбкой, много беседовал с ними о жизни, смерти, бессмертии, после чего, подбадривая плачущих учеников шуткой, выпил яд и умер.

Незадолго до ухода из Ясной Поляны Толстой, перечитывая эту книгу, признался: «Я не знаю ничего более сильного о смерти»[88].

Л. Толстой и античная философия — тема, слабо изученная в нашей науке, тогда как интерес самого Толстого к античным мудрецам и мыслителям, обозначившийся в ранний период творчества и поддерживаемый на протяжении всей жизни, был глубоким и основательным. Стало традиционным возводить истоки толстовского миросозерцания к идеям французских и английских просветителей, русских писателей и мыслителей первой трети XIX в. Однако и дневники, и письма, ранние и поздние произведения Толстого содержат в себе немало свидетельств воздействия на него античной культуры и философии.

Толстой и Сократ. Соединяясь в истине

В молодости Толстой читал «Федона» на французском языке в переводе Виктóра Кузéна. Теперь же, в начале ХХ века, работая над составлением книги «Круг чтения», Толстой задумал рассказать русскому читателю о жизненном подвиге и смерти Сократа и обратился к русскому переводу. В указанной выше книге он отметил ряд фрагментов, которые позже были переписаны, обобщены в единый текст и переработаны писателем. Толстой не только отчеркнул необходимые фрагменты, но и сократил некоторые из них, внес свои изменения и дополнения, сделал серьезные смысловые вставки. Такую же работу он проделал и при чтении «Апологии» Платона. В «Круг чтения» Толстой включил два изложенных им текста: «Суд над Сократом и его защита» и «Смерть Сократа».

В ЯБТ хранятся и другие книги, свидетельствующие о глубоком и всевозрастающем интересе Толстого к жизни и идеям Сократа. Среди них — Платон. «Апология Сократа» (Царское село, 1891), в тексте загнуты уголки, по-видимому, Толстым); Платон. «Лахес. Диалог о мужестве» (Казань, 1886); Платон. «Лахет» (Киев, 1887); вышедшие на русском языке «Воспоминания о Сократе» Ксенофонта (СПб., 1902) с пометками Толстого; «Великий светоч древнего мира» (М., 1901) — и здесь есть пометки писателя[89].

Толстой и Сократ. Их имена часто стоят рядом. Обращение к духовным открытиям двух мудрецов мира всегда актуально. В наши дни оно приобрело особый смысл: человечество пошло по пути самоуничтожения. Духовная сторона жизни давно уступила место телесному своеволию, материализации потребностей и интересов личности; грехи, а их семь, перестали быть грехами; жажда «хлеба и зрелищ», как во времена Рима, овладела массовым сознанием.

Встреча Толстого с Сократом, состоявшаяся более чем через две с половиной тысячи лет после смерти афинского мудреца, не затерялась в пространстве времен, а прочно вошла в память живших до нас и здравствующих сегодня поколений. Смысл встречи таится глубоко в нашем подсознании, иногда Всемирный Разум, приоткрывая таинственную завесу, напоминает нам о духовной преемственности поколений.

«Разум, — писал в 1900 г. Толстой крестьянину д. Новинки Ярославской губернии Василию Кузьмичу Заволокину, — соединяет не только людей, одновременно живущих, но соединяет нас с людьми, жившими до нас за тысячи лет, и с теми, которые будут жить после нас. Так мы пользуемся всем тем, что произвел разум и Исаии, и Христа, и Будды, и Сократа, и Конфуция и всех людей, живших до нас и веривших разуму и служивших ему» (72, 528).

В 1886 г. в письме Неизвестному юноше, обратившемуся к писателю с вопросом об истинном и ложном в вере, Толстой был категоричен в своем ответе:

«Как исказить, положим, учение Сократа? Пускай искажают и перетолковывают его, как хотят. Тот, кто поймет дух учения Сократа, тот без всякого усилия и труда откинет искажения и оставит то, чтò составляет сущность учения. Ведь великий учитель только потому и великий учитель, что он прост, ясен, не двусмыслен и не подвержен искажениям, как бриллиант не может быть стерт ничем, чтò слабее его. По этой же самой причине и различных толкований великого учителя не может быть. Он тем и велик, что он разбросанное, расплывающееся привел к единству» (63, 444–445).

«…есть и была всегда только одна истина жизни»

Два человека, разделенные временем, близки по своим воззрениям на самые сокровенные проблемы жизни. Общее сказалось в их искусстве общения с миром и людьми, их готовности жить так, как этого требовали от них совесть и убеждения. Оба в конце своей жизни, отторгнутые государством, официальной религией, сознательно вступили в конфликт с обществом, в котором не было места свободе личности, в котором ложь, лицемерие доминировали над правдой и искренностью.

Общее проявилось и в момент ухода из жизни. Они умирали, окруженные учениками. Умирали как Учители жизни, мудро принимая неизбежное и даруя тем, кто был рядом с ними, добро и любовь.

О различиях в их взглядах на сущность жизни и человека речь пойдет далее, а пока о главном, о том, что роднило их — о приверженности истине. Именно с поиском истины мыслители связывали свое предназначение и возможность постижения смысла жизни человека как существа телесного и духовного.

«А вы, — обращался он к своим ученикам, — послушайте меня и меньше думайте о Сократе, но главным образом — об истине: и если решите, что я говорю верно, соглашайтесь, а если нет — возражайте, как только сможете»[90].

При чтении Диалога Толстой отчеркнул эти слова. Они были близки ему. В старости, на 65-м году жизни, в одном из своих писем молодым толстовцам, по существу, своим ученикам, он предложил

«…заняться вместе уяснением того, что нам всем одинаково понятно, близко и важно, а именно что, как и вы пишете, как сделать то, чтобы у нас не было разделений, всё было общее, как у апостолов. — А первое средство сделать это, состоит в том, чтобы всегда, перед всеми, перед „малыми сими“ и сильными мира одинаково исповедовать всю истину вполне, как мы понимаем ее. Соединиться воедино мы все можем не около Христа, а около истины, которая наверное одна прежде всех веков. Христос для меня до сих пор совпадает с истиной, но верю я ему не потому, что он Христос, а потому, что он в истине» (66, 320–321).

Семью годами раньше Толстой беседовал с Елизаветой Винер, дочерью крымского помещика. Его идеи подействовали на нее так сильно, что она решила поселиться в деревне и заняться крестьянской работой. В 1886 г. после ее встречи с Толстым в Ясной Поляне она пешком возвратилась в Крым. В том же году Толстой, отвечая в письме на колебания Винер относительно защищаемых им идей, подчеркнул свою незыблемость в служении истине и назвал имена ее хранителей:

«…есть и была всегда только одна истина жизни и потому одна только вера в эту истину, и она раз навсегда открыта в сердцах всех людей: Будда, Конфуций, Лаодзи, Сократ; Христос делали только то, что они откидывали ложь личных заблуждений, нараставшую на эту истину, и показывали истину во всей ея чистоте. Это сделал Христос с необычайной силой и эту самую истину опять засорили люди; и опять до тех пор пока люди будут люди, они будут продолжать дело очищения» (63, 359–360).

За год до смерти в письме к единомышленнику, польскому художнику и поэту чешского происхождения, создавшему несколько портретов учителя, Яну Стыке Толстой обозначил суть того, чтó для него значила истина, и вновь очертил круг мудрецов мира, которые служили ей:

«Два великих принципа Иисуса: любовь к Богу, т. е. к абсолютному совершенству, и любовь к ближнему, т. е. ко всем людям без всякого различия, исповедовались (да и не могло быть иначе, так как эти два принципа составляют сущность истинной религии и истинной морали) с различных точек зрения всеми мудрецами мира: древними — Кришна, Будда, Лаотзе, Конфуций, Сократ, Платон, Марк Аврелий, Эпиктет и др., так и современными (чтобы назвать нескольких): Руссо, Паскаль, Кант, Эмерсон, Чаннинг и много, много других.

Религиозная и нравственная истина всегда и везде одна, и я стараюсь постигать ее везде, где нахожу» (80, 43–44).

В публицистической статье «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии» Толстой обратил внимание на то, что

«учение о том, что каждый человек носит в себе единое духовное начало, стремящееся к единению посредством любви <…> было выражаемо много раз и среди разных народов: и Конфуцием, и Лаотцы, и еврейскими пророками, и греком Сократом, и Буддой, и Рама-Кришной, и римлянами Эпиктетом и Марком-Аврелием».

Но только с приходом Иисуса Христа

«учение это было высказано уже не как нечто желательное и только возможное для некоторых людей, как оно высказывалось до Иисуса, а как учение, долженствующее стать в основу жизни, обязательное, так как оно дает истинное благо не для некоторых, а для всех людей» (37, 233).

Толстой о главной правде Сократа, истинном и ложном знании, страданиях искателей истины

У Толстого, как и у Сократа, понятие «истины» всегда было связано с проблемой познания и самопознания.

Первая запись в дневнике, в которой появилось имя Сократа, была сделана Толстым в 1847 г. 8 апреля в 6 часов утра. Она гласила:

«Надежда есть зло для счастливого и добро для несчастного. —

Хотя я уже много приобрел с тех пор, как начал заниматься собою, однако еще все я весьма недоволен собою. — Чем далее подвигаешься в усовершенствовании самого себя, тем более видишь в себе недостатков, и правду сказал Сократ, что высшая степень совершенства человека есть знать то, что он ничего не знает» (46, 29; курсив Л. Н. Толстого. — В.Р.).

Дневниковая запись появилась на 23-й день после того, как девятнадцатилетний Толстой начал вести дневник. На протяжении последующей жизни он не раз обращался к известной мысли Сократа, и каждый раз она приобретала новый оттенок в его интерпретации.

Для молодого Толстого утверждение «я знаю, что ничего не знаю» — показатель «высшей степени совершенства человека», его зрелости.

1878 год. В полемическом споре с Н. Н. Страховым о степени важности, чтó и в какой степени человек должен знать, Лев Толстой занял вполне определенную позицию при объяснении того, как надо было бы истолковать мысль Сократа.

«Дорогой Николай Николаевич, — писал он в мае 1878 г. — Между нами вышло какое-то странное недоразумение. Вам кажется, что я вас не понял, а мне кажется, что вы меня не поняли, что так непохоже на вас. Я именно о вас и говорил, и именно о той бездне, которая у вас постоянно перед глазами.

Началось недоразумение с моего первого письма и с выражения „притворяемся, что мы что-то знаем“. И в этом весь разговор. И та бездна, о которой вы говорите, есть не что иное, как привычка притворяться, себя обманывать. Я говорю, что человек, который, как Сократ, говорит, что он ничего не знает, говорит только то, что на пути логического разумного знания ничего нельзя знать, а никак не то, что он ничего не знает, ибо положение: я знаю, что ничего не знаю, есть явная бессмыслица, вроде 1 = 0. И потому положение о том, что наука не дает знания, ведет непременно к вопросу: что же мне дает знание? А вы как будто не хотите сделать себе этого вопроса. Вы, говоря о бездне, как будто признаете, что вы ничего не знаете. Ничего не знать нельзя. Утверждать живому человеку и умственно здоровому, что я ничего не знаю, то же, что утверждать, что я никогда ничего не ем, или что кровь во мне не обращается. — Мне кажется, что каждый человек должен разобрать, чем он знает и чтó он знает (а что он знает, это уже включено в понятие человека)» (62, 423).

В 1890-е годы сократовская мысль заблистала другими гранями. Толстой увидел в ней проявление высокой степени культуры, скромности человека, его трепетного отношения к опыту предков.

«Люди, — записал он в своем дневнике, — далеко ушедшие в первом разряде знаний — нравственном учении, большей частью образцами своими ставят предшествующих учителей: Менций — Конфуция, Платон — Сократа, Будда — Браминов, Христос — Исаия. Учители эти всегда считают себя ничего не знающими (Сократ прямо говорит это). Мудрость свою считают перешедшей к ним от предков; свою же ничтожною. Совершенно противоположно смотрят люди так называемой науки: им всегда кажется, что до них никто ничего не знал» (51, 40).

Вариации на тему известной мысли Сократа прозвучали в томах афористики Толстого «Круг чтения» и «Путь жизни»:

«Есть знания, необходимые каждому человеку. Пока человек не усвоил этих знаний, все другие знания будут во вред ему» (41, 57).

«Сократ хотя и считал глупость несовместимой с мудростью, не называл невежество глупостью. Но не знать самого себя и воображать себе, что знаешь то, чего не знаешь, вот что он называл безумием. Ксенофонт» (41, 486).

«Мудрость Сократа состояла в том, что он не думал, что знал то, чего не знал. Цицерон» (42, 35).

«Сократ не имел столь обычной слабости толковать в своих беседах о всем существующем, отыскивать происхождение того, что софисты называют природой, и восходить до основных причин, от которых произошли небесные тела. Неужели, — говорил он, — люди считают, что постигли всё то, что важно человеку знать, если занимаются тем, что так мало касается человека?

В особенности удивлялся он слепоте тех ложных ученых, которые не сознают, что человеческий ум не может проникнуть в эти тайны. — Потому-то, — говорил он, — все эти люди, воображающие, что смеют толковать о них, далеко не сходятся в своих основных мнениях, и когда послушаешь их всех вместе, то кажется, что находишься среди сумасшедших. И действительно, какие отличительные признаки несчастных, одержимых безумием? Они боятся того, в чем нет ничего страшного, и не страшатся того, что действительно опасно. Ксенофонт» (45, 304–305).

«Мудрец Сократ говорил, что глупость не в том, чтобы мало знать, а в том, чтобы не знать самого себя и думать, что знаешь то, чего ты не знаешь. Это он называл и глупостью и невежеством» (45, 308).

«Сократ указывал своим ученикам на то, что при правильно поставленном образовании в каждой науке надо доходить только до известного предела, который не следует переступать. <…> Он был такого низкого мнения о них не по неведению, так как сам изучил эти науки, а потому, что не хотел, чтоб на излишние занятия тратились время и силы, которые могли быть употреблены на самое нужное человеку: на его нравственное совершенствование. Ксенофонт» (45, 311–312).

За год до своей смерти, в конце июня 1909 г., Толстой получил письмо с нападками на науку от крестьянина из Симбирска. Письмо начиналось словами:

«Графу Льву Николаевичу Толстому

от организатора Симбирской „Общины свободных христиан“

крестьянина Федора Андреева Абрамова.

Здравствуй дорогой Дедушка! Давно собирался написать вам, но всё откладал, так как вопрос — довольно серьезный и требует большой обдуманности. Я мысленно осуждаю науку и решил суд этот произнести во всеуслышание, на что и хотел спросить вашего совета» (38, 326).

Письмо было большим, с описанием жизненных фактов, подтверждающих отрицательное воздействие науки на нравственные основы жизнедеятельности человека и человечества. Тема для философии и публицистики не новая, однако она взволновала Толстого, знавшего чуть ли не наизусть трактат Жан-Жака Руссо с аналогичной постановкой проблемы. Взволновало потому, что Толстой ощущал остроту проблемы на рубеже веков и уловил тенденции, имеющие место в общественной жизни: с одной стороны, отрицание науки, с другой — претензии науки на всевластие и господство над духовными, нравственно ориентированными сферами.

Толстой решил ответить, и, как это часто случалось с писателем, ответ превратился в небольшую публицистическую статью.

Два фрагмента из статьи «О науке» (1909):

I. [Об Иване, не помнящем родства]

«То, о чем вы пишете в вашем письме, так важно, и я так давно и много думал и думаю об этом самом, что мне хочется напоследях, зная, что мое время коротко, насколько сумею, ясно и правдиво высказать все, что я думаю об этом, самой первой важности, предмете.

Вы спрашиваете, что надо разуметь под наукой и образованием? Спрашиваете, не бывают ли наука или образование вредны, и, как образец того вреда, который бывает от того, что называется образованием, приводите пример того учителя, сына крестьянина, который стыдится выкормившего его отца и, когда отец этот привез ему свои деревенские гостинцы, попросил отца спрятаться на кухне, чтобы не оконфузить своим мужицким видом образованного сына перед бывшими у него гостями.

Может быть, пример этот и исключителен, но знаменателен, и стоит вдуматься в него, чтобы то, что у нас называется образованием, представилось в ином, чем оно представляется большинству, значении.

На другой день после получения вашего письма я провел вечер с дамой, директрисой гимназии, с довольно странным для дамы именем и отчеством — Акулиной Тарасовной. У дамы этой тонкие, белые, прекрасные руки с перстнями, шелковая, умеренно модная одежда и приятный вид усталой, умной, „образованной“ женщины с либеральными идеями. — Дама эта крестьянская заброшенная сиротка. Помещица случайно разжалобилась над именно этой сироткой, взяла ее воспитывать и дала ей „образование“. И вот вместо Акульки, которую трепала бы за косы мать за то, что она, чортова девка, упустила телят в овсы, а потом, вместо Акулины, которую сосватал бы Прохор Евстигнеев и бил бы в пьяном виде смертным боем, <…> теперь любезная, умная директриса, белыми руками сдающая карты, остроумно шутящая о персидских делах с старинным приятелем <…>

Расстояние между той и другой Тарасовной как от неба до земли. А отчего? Оттого, что Акульке дано было „образование“ (курсив Толстого. — В.Р.).

Ее благодетельница не ошиблась в том, что нужно для того, чтобы доставить своей воспитаннице то, что считалось ею несомненным счастьем: она дала Акульке образование. И образование сделало то, что Акулька стала дамой, т. е. из мужички, которой все говорят ты, стала госпожей, которой все говорят вы и которая сама говорит ты всем тем людям, которые кормят ее вместе со всеми теми, с кем она стоит теперь на равной ноге, т. е. из сословия подвластных и угнетенных перешла в сословие властвующих и угнетающих. То же на половину сделал и ваш учитель и желает сделать до конца. Но у него еще есть препятствия родства, которых не было у моей дамы» (38, 132–133).

II. [Об истинной, настоящей науке]

«Наука, как это понималось всегда и понимается и теперь большинством людей, есть знание необходимейших и важнейших для жизни человеческой предметов знания.

Таким знанием, как это и не может быть иначе, было всегда, есть и теперь только одно: знание того, что нужно делать всякому человеку для того, чтобы как можно лучше прожить в этом мире тот короткий срок жизни, который определен ему Богом, судьбой, законами природы, — как хотите (курсив Толстого. — В.Р.). Для того же, чтобы знать это, как наилучшим образом прожить свою жизнь в этом мире, надо прежде всего знать, что точно хорошо всегда и везде и всем людям, и что точно дурно всегда и везде и всем людям, т.-е. знать, что должно и чего не должно делать. В этом и только в этом всегда и была и продолжает быть истинная, настоящая наука. <…>

Наука эта во всем ее объеме состоит в том, чтобы знать все то, что за многие тысячи лет до нас думали и высказывали самые хорошие, мудрые люди… <…> Такие люди были везде: в Индии были Кришна и Будда, в Китае Конфуций и Лаотсе, в Греции и Риме Сократ, Эпиктет, Марк Аврелий, в Палестине Христос, в Аравии Магомет. Такие люди были и в средние века и в новое время, как в христианском, так и в магометанском, браминском, буддийском, конфуцианском мире. <…>

И вот знать все то, к чему одному и тому же пришли все эти мудрые люди, в этом, только и этом одном истинная, настоящая наука» (38, 136).

Какие бы оттенки ни приобретала проблема «истинного знания», в устах и произведениях мудрецов мира она всегда звучала искренне и мужественно. Служение ей часто приобретало трагический характер. Об этом с грустью писал борец за свободу Италии, политик и писатель Джузеппе Мадзини, и фрагмент из его сочинения на эту тему Толстой включил во второй том «Круга чтения»:

«Вы — свободные деятели, и вы это чувствуете. Все возможные софизмы той жалкой философии, которая старается противопоставить фаталистическое учение громкому голосу человеческой совести, человеческого сознания, не в силах были заставить замолчать двух неподкупных свидетелей человеческой свободы: укоров совести и величия мученичества. Начиная с Сократа и до Христа и от Христа вплоть до тех людей, которые из века в век умирают за истину, все мученики веры протестуют против этого рабского учения и громко говорят нам: „Мы тоже любили жизнь и всех людей, которыми жизнь наша была красна и которые умоляли нас прекратить борьбу. Каждое биение нашего сердца громко взывало к нам: живи! но ради исполнения долга мы предпочли смерть“. И начиная с Каина и вплоть до самого жалкого шпиона наших дней, все изменники и предатели, избравшие путь зла, слышат в глубине души голос осуждения, укора, голос, не дающий им покоя, который вечно твердит им: „Зачем вы свернули с истинного пути? Вы деятели свободные, а стало быть, ответственны за свои поступки“. Мадзини» (42, 246–247).

Часто трагическая судьба была уготована не только искателям истины, но и их произведениям.

Многострадальна история выхода в свет «Круга чтения». Книга была под запретом царской цензуры. После революции 1905–07 годов, когда цензура частично была отменена, печаталась в издательстве «Посредник». Однако на другой день после первой годовщины со дня смерти Толстого, 8 ноября 1911 г., состоялся суд, на котором издатель «Круга чтения» И. И. Горбунов-Посадов был признан виновным в публикации ряда запрещенных цензурой фрагментов и присужден к заключению в крепости на один год. С самой книги был снят арест, но предварительно исключили из нее 12 мест.

На допросе у судебного следователя 4 марта 1911 г. И. И. Горбунов-Посадов выступил с заявлением:

«По моему глубочайшему убеждению, место „Круга чтения“, этой последней из величайших работ Льва Толстого, не на скамье подсудимых, а единственно в Пантеоне великих, благотворнейших для всего человечества произведений мировой литературы».

Не жаловала «Круг чтения» и советская власть. Книга была опубликована всего один раз в 41-м и 42-м томах (1957) 90-томника Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

От чтения текстов Платона к сотворчеству с ним.

Первые рассказы Толстого

«Удивительное учение — все то же, как и Христос, только на низшей ступени»

Начало диалога Толстого и Сократа во времени было обозначено в письме к М. М. Ледерле от 25 октября 1891 г. В числе имен и произведений, оказавших на писателя «большое» влияние в возрасте от 20 до 35 лет, были отмечены диалоги Платона «Федон» и «Пир» (в переводе В. Кузена).

Читал же Толстой эти диалоги в конце 1853 г. в журнале «Утренний свет», о чем сделал запись в своем дневнике 20 декабря: «…рассуждения о бессмертии души, о назначении человека, Федон, жизнь Сократа и т. д.» (46, 214).

Имя Сократа встречается в ранних произведениях Толстого, в его педагогических трудах, вариантах «Войны и мира», «Анне Карениной», «Исповеди», во многих религиозных и эстетических трактатах, публицистических статьях, дневниках, письмах, воспоминаниях современников.

Примечательно одно признание Толстого в 1870 г., сделанное им в «Записной книжке № 2»:

«Платона перевод — Сократа жизнь. Учиться по-гречески» (48, 68).

Не явился ли интерес к жизни и учению Сократа одним из главных мотивом, побудивших Толстого к изучению древнегреческого языка? Судя по записи, это вполне вероятно.

В трактате «В чем моя вера?» и в Предисловие к «Краткому изложению Евангелия» Толстой включил Сократа в круг предшественников христианской религиозной мысли.

«Прежде и после Христа, — убеждал он читателя, — люди говорили то же самое: то, что в человеке живет Божественный свет, сошедший с неба, и свет этот есть разум, — и что ему одному надо служить и в нем одном искать благо. Это говорили и учителя браминов, и пророки еврейские, и Конфуций, и Сократ, и Марк Аврелий, и Эпиктет, и все истинные мудрецы, не составители философских теорий, а те люди, которые искали истины для блага своего и всех людей» (23, 381).

И в другом месте:

«Учение великого человека только тем и велико, что оно всех соединяет в единой для всех истине. Учение Сократа все всегда одинаково понимали» (24, 810).

Сама личность Сократа воспринималась Толстым своеобразно. В одном из писем к Толстому В. Г. Чертков настаивал на недопустимости идеализации Сократа, которому были присущи как положительные, так и отрицательные черты характера. Толстой, по существу, возразил другу:

«То, что вы говорите о Сократе, и правда, и нет, по-моему. Правда важная и которую вы мне часто намекаете, что всякая ложь неизбежно влечет за собой зло, но неправда, мне кажется, то, чтобы жизнь Сократа была дурная. По Эпиктету и Платону напротив. Я согласен, что не следует приписывать Сократу того, что мы узнали от Христа, но и не следует подчеркивать того слабого, что мы найдем в нем, если мы и найдем такое. Ваше замечание мне полезно» (85, 225).

Важно, что в это время Толстой уже активно работал над рукописью книги А. М. Калмыковой о Сократе. В майском письме 1885 г. он сообщал ей:

«Сократа вашего я мараю отчаянно. Сохраните у себя черновую; а то я так измараю и запутаюсь, что бывало со мной, и то испорчу, и свою не сделаю… Мне остается последний разговор о святости, который я хочу вставить из Энтифроона и потом Апологию и беседу о загробной жизни и смерти пересмотреть» (63, 252).

Толстой проявил необычайную активность в работе над рукописью, но в итоге его собственный прогноз оказался верным. Через неделю в письме к Черткову он вынужден был признать:

«С Сократом беда. Я стал переделывать, стал читать Меморабилиа, Платона и увидал, что все это можно сделать лучше. Сделать я всего не сделал, но все измарал, и калмыковское, и свое, и запутался и остановился пока… Удивительное учение — все то же, как и Христос, только на низшей ступени. И потому особенно драгоценно. Если ясно выразить то, до чего дошло учение истины на низшей ступени, то очевидно будет, что оно могло пойти дальше в том же направлении (как оно было), а не пойти назад, как это выходит по церковным толкованиям» (85, 211).

Как бы там ни было, из тринадцати глав книги «Греческий учитель Сократ» Толстой написал девять, а остальные отредактировал.

Позже, в 1900-е гг., как выше уже было отмечено, Толстой стал соавтором Платона, обработав для «Круга чтения» два фрагмента — «Суд над Сократом и его защита» и «Смерть Сократа».

Начиная с середины 1880-х гг., Толстой работал над составлением сборников мудрых мыслей. Все острее он ощущал необходимость создания универсальной религии мира.

В одном из писем этого периода прозвучала мысль, которая стала характерна для его более поздних убеждений:

«Будда, Конфуций, Лао-тзы, Сократ, Христос делали только то, что они откидывали ложь личных заблуждений, нарастающую на эту истину во всей ее чистоте» (63, 360).

И в другом письме:

«Есть ли какая-нибудь возможность исказить учение такого человека? Как исказить, положим, учение Сократа… Тот, кто поймет дух учения Сократа, тот без всякого усилия и труда откинет искажения и оставит то, что составляет сущность учения» (63, 444).

Из всего вышесказанного ясно, что диалоги Платона, содержавшие сведения о жизни Сократа, донесли до нас глубину мыслей и чувств Сократа став одним из важных источников вдохновения и творчества молодого Толстого.

В годы становления писательского мастерства «платоно-сократовское начало» давало о себе знать в художественной ткани произведений писателя.

Диалоги о храбрости, бренности тела и бессмертии души

В начале 1852 г. Толстой прочитал знаменитый диалог Платона о мужестве «Лахет». Мысль Сократа о храбрости, прозвучавшая там, была включена им в первое законченное, не ставшее первым опубликованным, произведение — рассказ «Набег».

22 мая этого же года в своем дневнике Толстой сообщал:

«Ничего не писал, а болтал с Буемским о математике и рассказывал ему Банкет („Пир“. — В.Р.) Платона…» (46, 117). 2 августа 1852 г., через два месяца в том же дневнике записал:

«Читал Politique (вероятнее всего, диалог Платона „Политик“. — В.Р.). — В романе своем я изложу зло правления русского, и ежели найду его удовлетворительным, то посвящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного, соединенного с монархическим, правления на основании существующих выборов. Вот цель для добродетельной жизни» (46, 137).

Из всего вышесказанного ясно, что диалоги Платона, содержащие сведения о жизни Сократа, донесшие до нас глубину мыслей и чувств Сократа, стали одним из важных источников вдохновения и творчества молодого Толстого.

В годы становления писательского мастерства «платоно-сократовское начало» давало о себе знать в художественной ткани произведений писателя.

1852 год. Толстой создал первое свое художественное произведение — рассказ «Набег» (напечатан был позже повести «Детство»). Ключом к идейному пониманию повествования стали слова из диалога Платона: «Храбрость есть наука того, чего нужно и не нужно бояться». Их художник сначала хотел поставить эпиграфом к рассказу, но затем отказался от этого и ввел в сам текст произведения. Факт примечательный, свидетельствующий о том, что только отчасти мысль, высказанная Никием и развитая Сократом, соответствовала концепции самого Толстого. И действительно, если вчитаться в рассказ, то станет ясно, насколько позиция автора глубже и разнообразнее, нежели то, что утверждалось в афоризме древнегреческого мыслителя. Важно, что и в самом диалоге «Лахес» проблема истинного и мнимого мужества остается открытой. Сократа не удовлетворило его собственное заключение о храбрости, и он предложил участникам спора продолжить в дальнейшем начатый разговор.

Рассказ Толстого «Набег» — своеобразное продолжение этого разговора.

Воссоздавая трагическую ситуацию набега на аул, ситуацию смерти, военной опасности, автор предложил читателю художественный «опыт в лаборатории». На поверку оказалось, что мотивов истинной храбрости значительно больше, нежели казалось участникам древнего спора. Здесь и установка на интеллект человека (знание того, «чего нужно и чего не нужно бояться»), и мысль рассказчика-волонтера о преобладающем значении чувства долга, и утверждение капитана Хлопова о храбрости как понятии, связанном с осмысленным или неосмысленным страхом.

Для самого Толстого подлинно храброе действие предполагало единство чувства и разума, соединение нравственных качеств личности с жизненным опытом, с целесообразностью поведения на войне. Именно такой подход к сущности храбрости стал ядром позиции автора, воплощенной прежде всего в самой логике сюжета рассказа. Эта позиция автора дала о себе знать и в романе «Война и мир», когда неопытность и необдуманность Пети Ростова обернулась его гибелью. Столь же содержательно в плане сопричастности античности художественному ви́дению Толстого имя Каратаева — Платон.

Но вернемся к рассказу. Оттолкнувшись от источника мысли, Толстой пошел дальше в своем определении мужества и стойкости. Уже в самом начале творческого пути «диалог» между Толстым и Сократом обрел напряженный, творческий характер.

Вобрав чужую точку зрения, автор «Набега» сумел сделать шаг вперед в развитии известной с давних времен мысли.

Общее и различное заметно и при сопоставлении взглядов Толстого и Сократа на проблему жизни, смерти, бессмертия.

Молодой Толстой весьма скептически относился к представлению о бессмертии души. Об этом свидетельствовали и сделанные им в 1850-е гг. пометки на страницах платоновского диалога «Федон» (во французском переводе В. Кузена).

Заметим, что пометки Толстого на книгах с годами менялись — от более размашистых к более скупым. Пометки на страницах диалога «Федон» характерны для раннего Толстого. Они представляют собой отчеркивания наиболее взволновавших его мыслей о сущности философии, жизни и смерти. Особый интерес вызвал развернувшийся между Сократом и его учениками спор о бессмертии. Толстой выделил для себя те фрагменты, в которых речь шла о сомнении в вечности души. Доказательства же Сократа в пользу бессмертия, видимо, не стали для Толстого достаточно убедительными. Зато все те места, где были затронуты проблемы нравственной обеспеченности личности перед смертью, не остались без живого внимания Толстого. Важными для него оказались и выводы из сократовского учения о душе.

Основной смысл человеческой жизни, по Сократу, заключался в совершенствовании души и активном противостоянии злу, жестокости, зависимости от материальных благ. Если человек в своем поведении ориентирован на духовные ценности, то смерть, явление таинственное и пугающее, не будет для него мучительной и тяжелой.

В «Трех смертях» (1858) ощутимы следы колебаний Толстого при взгляде на проблему бессмертия. То, что у Сократа имело несомненное значение — бессмертие души, в рассказе Толстого не так бесспорно. И в дальнейшем, считая вопрос о бессмертии души главным вопросом существования человека, художник искал прежде всего нравственно-психологическое обоснование мучившей его проблемы. В трактате «О жизни» (1886) он пришел к следующему выводу:

«Какой бы тесный ни был круг деятельности человека — Христос он, Сократ, добрый, безвестный, самоотверженный, старик, юноша, женщина, — если он живет, отрекаясь от личности для блага других, он здесь, в этой жизни уже вступает в то новое отношение к миру, для которого нет смерти, и установление которого есть для всех людей дело этой жизни» (26, 414).

Нравственные идеи не исчезают. Они переходят из поколения в поколение, чему подтверждение, считал Толстой, факт совпадения мыслей Христа, Сократа, умершего молодым брата Толстого Николая с мыслями живущего после них человека.

Как и для Сократа, для Толстого смерть — пробный камень, проверяющий истинность прожитой умирающим жизни. Вслед за древнегреческим мудрецом писатель полагал, что тот, для кого жизнь прошла мимо, кто так и не понял ее особого смысла, кто прожил во лжи, нарушал жизненные законы, утратив необходимую связь с природой и забыв о высоком предназначении человека, тот, подобно барыне из «Трех смертей», окажется в растерянности перед неумолимым временем, перед болезнями, тот в страшный свой час поставит перед собой вопрос: «За что же?» и не сможет на него ответить. Вера в потустороннее бытие, бессмертие, окажется зыбкой.

Вопрос о смысле жизни в раздумьях Толстого и Сократа всегда был тесно увязан с проблемой соотношения в человеке телесного и духовного.

Читая в молодости платоновского «Федона», Толстой выделил слова Сократа, заключавшие в себе постановку этого вопроса. Так, Толстой отчеркнул:

«Словно какая-то тропа приводит нас к мысли, что пока мы обладаем телом и душа наша неотделима от этого зла, нам не овладеть предметом наших желаний (для Сократа — истиной. — В.Р.). <…> В самом деле, тело не только доставляет нам тысячи хлопот… но вдобавок подвержено недугам, любой из которых мешает нам улавливать бытие. Тело наполняет нас желаниями, страстями, страхами и такой массою всевозможных вздорных признаков, что, верьте слову, из-за него нам в самом деле совсем невозможно о чем бы то ни было поразмыслить»[91].

Телесное Сократ рассматривал как нечто чуждое добру и добродетели, сущности самой души. Все муки падения личности, обусловленные торжеством плоти над духом, мешают человеку «улавливать бытие», препятствует осознанию истинного смысла жизни. Отдаваясь власти телесного, человек теряет способность к разумному существованию.

Толстой уже в ранний период творчества осознал разлад между телесным и духовным.

«Душа не имеет самосознанья, одно тело, — читаем в дневниковой записи от 11 мая 1857 г. — Бог дал человеку всемогущую душу и заковал ее в тело. Забывать тело — усиливать власть души» (курсив Л. Н. Толстого. — В.Р.; 47, 206).

Как и Сократ, Толстой полагал, что доминирование телесного над духовным предопределило власть над человеком и человечеством внешних форм жизни:

«Англичане все читали Шекспира, Байрона, Диккенса, все поют, играют, в церковь ходят, семьяне, но все это удобства жизни, а не потребность внутреннего мира — он спит» (47, 205).

В том же 1857 г. писатель сформулировал мысль, которой суждено было занять одно из ведущих мест в социально-нравственных воззрениях позднего периода его творчества:

«Стоит надеть на человека мундир, отдалить его от семейства и ударить в барабан, чтобы сделать из него зверя» (47, 204).

Раздумывая о правилах жизни, герой повести «Юность» Николенька Иртеньев вопрошал себя:

«Зачем все так прекрасно, ясно у меня в душе, и так безобразно выходит на бумаге и вообще в жизни…» (2, 90).

И все дальнейшее повествование явилось ответом на этот, казалось бы, наивный и нетрудный вопрос. Иртеньев прошел через многие заблуждения, вызванные расположенностью к внешним формам жизни, культом чувственного наслаждения, на мгновение овладевающим всем его существом. Но падения и ошибки помогли ему понять драму двойственности человеческой природы, трудности на пути движения к идеалу. Герой ощутил себя на перепутье, когда, уверовав «во всемогущество ума человеческого», не смог отыскать для себя «положительного ответа» в реальной действительности, внешних формах жизни. Только тогда, когда в нем началась внутренняя работа души, появилась возможность отделить истинное от ложного, внутреннее от внешнего, временное от вечного. Некий благой и отрадный голос обнажил весь ужас прошедших лет, «когда душа молча покорялась власти жизненной лжи и разврата» (2, 85).

Умирающая барыня в «Трех смертях» «жалка и гадка, потому что лгала всю жизнь и лжет перед смертью». Ее существование ограничилось внешней стороной жизни, стремлением к эгоистически-плотскому поведению. Отсюда ее неприязнь ко всем окружающим, даже к собственным детям, постоянная раздражительность, беспомощность перед лицом неизбежного.

Люди, утверждал Сократ (и Толстой отчеркнул эти слова),

«непрестанно враждуют со своим телом и хотят обособить от него душу, а когда это происходит, трусят и досаждают, — ведь это же чистейшая бессмыслица»[92].

Раскрывая в письме к А. А. Толстой (1858) суть предсмертных мук барыни, Толстой высказался вполне определенно:

«Христианство, как она его понимает, не решает для нее вопроса жизни и смерти. Зачем умирать, когда хочется жить? В обещания будущего христианства она верит воображением и умом, а все существо ее становится на дыбы…» (60, 265).

С годами интерес Толстого к трагическому противоборству телесного и духовного возрос, обрел психологическую, социальную, нравственно-философскую мотивировку, оформился как художественная концепция в мире произведений («Анна Каренина», «Крейцерова соната», «Власть тьмы», «Воскресение», «Отец Сергий», «Дьявол» и др.)

Взгляд Толстого на сущность проблемы телесного и духовного близок сократовскому. Тому свидетельство — пометки писателя, которые он сделал на страницах диалога «Федон» в 1890-е и 1900-е гг.

Оба мыслителя четко обозначили водораздел между телесным и духовным. Видя всю сложность противостояния двух начал в человеке, они стремились указать путь выхода из постоянно возникающих в реальной жизни противоречий.

Для Сократа душа «царит в нас», она «хозяйка» нашего тела, ибо основа ее — разум. Душа способна управлять «телесными» желаниями, диктовать им свою волю. Подобная логика сократовских рассуждений была близка и Толстому.

«Нужно разумом, — записал он в дневнике 18 марта 1855 г., — подготавливать положение, в котором возможно усовершенствование, в котором наиболее сходятся воля плотская с волей духовной, нужны известные приемы для исправления» (47, 39).

Смею утверждать, что и в поздний период жизни Толстой не был сторонником аскетического отрицания плоти. Те современники и исследователи, которые рассказывали небылицы об аскетизме Толстого, видимо, делали это умышленно или весьма поверхностно были знакомы с его жизнью и творчеством.

Плоть для Толстого так же «свята», как и дух. «Тело — храм Духа», — любил говорить он. Важно только, чтобы последний управлял первым.

Именно с такой постановкой проблемы столкнулся Толстой, читая диалог «Федон». Молодой писатель особо выделил мысль Сократа о том, что не видеть руководящего значения духовного начала в человеке,

«значит не различать» истинной причины и того, «без чего причина не могла бы быть причиной»[93].

В повести «Юность» восставший Дух заявил о себе как всепобеждающая сила:

«Благой, отрадный голос… вдруг смело восставший против всякой неправды, злостно обличавший прошедшее, указывавший, заставляя любить ее, ясную точку настоящего и обещавший добро и счастие в будущем, — благой, отрадный голос! Неужели ты перестанешь звучать когда-нибудь?» (2, 85).

Этот внутренний, благой и отрадный голос, идущий от потребности души в «чистоте нравственного чувства», стал камертоном для всех произведений Толстого. Надо заметить, что этот дух, нечто невидимое, которое управляет благими намерениями человека, сродни тому, что ученые обозначают у Сократа как «сократовский даймоний». Думаю, в этом ключе следует рассматривать и категорический императив Канта. Есть некая высшая сила между нами и Богом, призывающая к исполнению Его воли.

Разные грани нравственной основы в мире Толстого наименее изучены. Мало сказать о толстовском стремлении к простоте и естественности, мало указать на некоторый нравственный максимализм писателя, важно раскрыть саму суть понятий «искренность», «простота», «естественность», «доброта», «справедливость», «красота», «истинность», осознать их в динамике, связи с противоположными началами человеческого существования, понять их с точки зрения социальной значимости для ныне живущих поколений и современной мировой культуры, исследовать их бытие в произведениях искусства, созданных Толстым.

Мечта о личности, над которой никто не властен, кроме суда собственной совести

Проблемы жизни, смерти, бессмертия человека, телесного и духовного в воззрениях Толстого и Сократа всегда соседствовали с размышлениями о свободе воли и формах выбора, совершаемого отдельной личностью.

Сократ был глубоко убежден, что человек может сделать правильный выбор, но лишь при условии следования разумным принципам жизни. Разум раскрепощает личность, уничтожает ее зависимость от внешних обстоятельств. Человек благодаря разуму — властелин своих чувств, мыслей, поступков. Подобные суждения основывались на сократовском понимании сущности духовной субстанции.

Душа, полагал Сократ, — нечто «божественное, бессмертное, умопостигаемое, единообразное, неразложимое, постоянное и неизменяемое само по себе»[94]. Разум сообщает душе, как нужно и как не нужно жить, обращает ее к мудрости.

Данное суждение отчасти близко позднему Толстому, утверждавшему, что «у всех душа одна», но душа в понимании Толстого не есть нечто «единообразное» и «неизменяемое», а, напротив, она — вечно движущаяся субстанция, проявляющая себя в росте и «приращении» (Толстой).

В самый ранний период творчества — в философских набросках юности и самых ранних художественных отрывках и произведениях — Толстой более был озабочен проблемами «неограниченной воли», нежели конфликтом души и тела. Потому, быть может, при чтении «Федона» слова Сократа о душе не произвели на него должного впечатления.

«Толстовская воля» как доминанта осознающего себя «Я» — это «желание желать», но не просто «желать», а «желать себе блага», и оно, это желание блага себе, универсально, присуще каждому. Отсюда делался вывод о разумной направленности волеизъявлений человека. На пути у разумной воли много препятствий, много зла и хаоса, но только в борьбе с ними она способна утвердить себя. Человек в своем развитии поднимался от низших форм выбора к высшим, осуществляя тем самым свое высокое предназначение.

«Воля, — записал юный Толстой в одном из ранних философских фрагментов, — принимает заключение высшей необходимой способности и сообразно с этим заключением действует на тело. Свободные ощущения, переходя в способность восприимчивости, переносят туда больше предметов, и, яснее, способность восприимчивости переходит в способность заключения. Это последнее будет выше первого заключения, но и это не может удовлетворить волю, принимает воля и, действуя на воображение, т. е. заставляя его принимать те, а не другие, принимать 3-е заключение, оно будет выше 2-го и 1-го» (1, 235–236).

Разумная воля у Толстого, а позже — душа, тоже движущаяся субстанция, и источник движения находится в ней самой.

Так, уже в ранний период творчества обозначилось то, что потом стало главенствующим в учении Толстого, — идея нравственного совершенствования. Возникло понимание различных уровней проявления в человеке нравственного начала, когда движение к идеалу осуществляется не только через преодоление отрицательных моментов в самом человеке и окружающей его жизни, но и через развитие самой природы духовного, через диалектику низших и высших уровней нравственной жизни личности.

Толстой наметил иной путь нравственного совершенствования, иную логику становления добродетельной личности, и в этом его отличие от Сократа и Ж.-Ж. Руссо.

Для них сама категория нравственности как бы замкнута в себе, односущна, а процесс совершенствования вызван стремлением разумной личности противостоять всему отрицательному, ложному, тому, что изначально чуждо духовности. Толстой глубже и многограннее исследовал внутреннюю жизнь человека. Он точно схватил суть духовных раздумий предшествующих мыслителей: для них «добродетель есть только отрицание порока, ибо человек добр» (47, 38–39). Еще не став писателем, Толстой наметил свой, особый принцип воссоздания духовных исканий героя — «диалектика души».

Сократ считал разумно действующую личность абсолютно свободной от внешних условий жизни. Такое представление вытекало из его метафизической установки:

«…сама противоположность никогда не перерождается в собственную противоположность ни в нас, ни в природе»[95], т. е. одно, исключая другое, противостоит ему как «само по себе».

Считая свободу неким в себе пребывающим началом, а разум ее проводником, Сократ обособил ее от необходимости и тем самым упростил проблему выбора, не отрицая при этом сложность самого процесса нравственного рождения человека.

Вчитываясь в чуть выше цитируемое рассуждение Сократа, Толстой на 280-й странице диалога «Федон» подле него поставил знак вопроса. Это знак несогласия с позицией древнегреческого мыслителя, несогласия принципиального, смысл которого Толстой определил рожденным в его художественном подсознании термином «сопряжение».

Ранний Толстой, рассматривая два рода человеческой деятельности — свободную и необходимую, — утверждал их нерасторжимость и постепенно открывал для себя их трагическое противоборство.

«Направление же воле, — писал Толстой в философском фрагменте начала 50-х гг., — дает высшая необходимая деятельность» (1, 235). Но что понимал он под этой «высшей необходимой деятельностью»? Быть может, то, о чем писал в дневнике 22 декабря 1851 г.:

«Мне ясно было существование души, бессмертия ея (вечность) — двойственность нашего существования и сущность воли. Свобода сравнительна, в отношении материи человек свободен, в отношении Бога — нет» (46, 240).

Стало быть, человек действует согласно высшему повелению, и этот высший смысл открывается ему благодаря вложенной в него разумной воле. Важно, что, в отличие от Сократа, Толстой не обособлял разум от чувства. Его разумная воля есть не что иное, как «ум сердца» (формула, возникшая в период написания «Анны Карениной»).

Важно и другое: с годами мысль о божественной необходимости в системе раздумий Толстого — это не только мистика, но и нравственный миропорядок, вселенская гармония бытия. Надо признать, что и в логике рассуждений Сократа содержался поворот к такого рода истолкованию некой высшей силы. Толстой не мог не заметить этого.

В «Федоне» молодого писателя заинтересовал фрагмент, где речь шла о некоторой данной человеку от рождения нравственной установке[96] — о том, чтó прекрасно и добродетельно само по себе.

Идеал Сократа, которому он остался верен даже в ситуации смертного часа, — это абсолютно свободная от обстоятельств личность. Над ней никто не властен, кроме суда собственной совести. Ее можно заточить в тюрьму, казнить, но никто не способен лишить ее права на свободу выбора.

К такому пониманию свободы Толстой пришел позже. В начале же творческого пути он, пережив разочарование в личном социальном опыте («Утро помещика»), вынужден был признать, что «совершенной свободы нет» (46, 240), что он «делал ту ошибку, что хотел образовать его („материальное благосостояние“. — В.Р.) независимо от обстоятельств» (47, 39).

Попав впервые за границу, он поначалу испытал «чувство социальной свободы» (60, 166), однако буквально через день в письме к В. П. Боткину писал о бегстве от мимолетных иллюзий:

«…государство есть заговор не только для эксплуатаций, но главное для развращения граждан» (60, 168).

Возвратившись в Россию, с грустью признался в письме к А. А. Толстой:

«…я долго боролся с чувством отвращения к родине и теперь только начинаю привыкать ко всем ужасам, которые составляют вечную обстановку нашей жизни. Я знаю, что вы не одобрите этого, но что же делать — большой друг Платон, но еще больший друг правда, говорит пословица» (60, 222).

Цицерон говорил, что Сократ «спустил» философию «с неба на землю». По словам Ксенофонта, Сократ изучал «дела человеческие». Он в первую очередь решал для себя этические вопросы. Для него было внутренней потребностью установить —

«что благочестиво и что нечестиво, что прекрасно и что безобразно, что справедливо и что несправедливо»[97].

Эти слова Ксенофонта о Сократе Толстой отчеркнул при чтении «Воспоминаний», на полях возле них поставил NB! (отметь: хорошо. — В.Р.)

Впоследствии они были включены Толстым в книги афоризмов.

Памятник Ксенофонту на здании парламента. Вена

Сократ одним из первых в мировой философии соотнес знания с их этической направленностью, и именно это было бесконечно дорого Толстому, совпадало с пафосом всего его творчества. Толстой, как и Сократ, страдал при виде заплутавшего человечества, забывшего в погоне за внешними благами о нравственном долге перед живущими и перед теми, кому суждено еще прийти в этот мир.

Толстой во многом соглашался с Сократом, но никогда при этом не утрачивал своей самобытности в решении тех или иных вопросов. Он учился у афинского мудреца стойкости духа, но понимал, что перед ним стоит несколько иная задача, нежели перед Сократом. Последний попытался обратить современников «зрачками в душу», вернуть человека к самому себе, найти в себе основы внутренней гармонии, ощутить себя свободным от среды и обстоятельств.

Толстому это было близко, но его социальный темперамент этим не мог ограничиться. Им владела мысль о создании «новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа» (47, 37), религии всеобщего братства и единения, искреннего, несмотря на трудности и страдания, служения людям.

Важно было найти мостик, который мог бы соединить духовную жизнь отдельного человека, отдельного «Я» с миром, чтобы приблизиться к гармонии телесного и духовного, внутреннего и внешнего, свободы и необходимости.

Толстой, заглядывая в глубь веков, обращаясь к мыслям мудрецов и философов, искал у них то, что было созвучно его душе, и отторгал, и пересматривал чуждое себе. Он каждый раз будто вступал в серьезный диалог с далекими предшественниками.

Как их, так и его волновали насущные вопросы бытия человека: «Что роднит людей? Что сможет сделать их братьями на Земле? Что есть истина, жизнь, смерть, бессмертие? Каковы основы общения между людьми? Как побороть в себе пороки? Что значит относиться к другому так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе?»

Он видел союзника в каждом, кто помогал ему в поисках ответа на эти извечные вопросы. Он не был догматиком по своему мировосприятию и потому увлеченно, подчас дерзко, спорил с жившими до него и с живущими при нем современниками. В этих спорах Сократ всегда был рядом с ним.

Введение сократовской темы в орбиту источников миросозерцания раннего Толстого — факт важный. В 1850-е годы Толстой открыл для себя не только красоту и величие «Илиады», но и мощь античной школы диалогической культуры. Отталкиваясь от мировых традиций, от опыта отеческой литературы, он создал свою художественную вселенную, постиг мудрость веков, заняв достойное место в одном ряду с величайшими мудрецами мира.

Суд над Сократом и его защита. (По «Апологии» Платона)

Обвинения, возведенные на Сократа, состояли: 1) в том, что он не признает государственную религию, и 2) в том, что он развращает юношей, научая их неверию в государственную религию.

С Сократом случилось то же, что потом случилось с Христом и с большинством пророков и учителей человечества. Сократ указывал людям открывшийся ему в его сознании разумный путь жизни и, указывая этот путь, не мог не отрицать тех ложных учений, на которых основывалась общественная жизнь того времени. И большинство афинян, будучи не в силах вступить на указываемый им путь, хотя и признавая его истинным, не могло терпеть осуждения всего того, что оно считало священным, и, чтобы избавиться от обличителя и разрушителя установленного порядка, предало Сократа суду, который должен был кончиться смертью приговоренного. Сократ знал это и потому не защищался, а только воспользовался судом, чтобы высказать афинянам, почему он поступает так, как поступал, и почему и впредь, если бы ему оставили жизнь, он будет продолжать поступать так же.

Сократ, защищающийся в суде. Барельеф А. Кановы. Конец XVIII в.

Судьи признали Сократа виновным и приговорили его к смертной казни. Спокойно выслушав приговор, Сократ обратился к судьям с следующею речью:

«Люди скажут теперь, — сказал он, — что вы, граждане афинские, неосновательно умертвили мудреца Сократа; скажут, что я был мудрец, хотя я и вовсе не мудрец, только для того, чтобы укорить вас; скажут, что вы неосновательно умертвили меня, потому что, если бы вы немного обождали, это случилось бы само собою, так как я по своему возрасту уж и так близок к смерти. Еще же хочу сказать вам — тем, которые приговаривают меня, — то, что вы напрасно, приговорив меня к смерти, думаете, что я не знаю, чем бы я мог спастись от смерти. Я знаю это, но не делаю, потому что считаю это недостойным себя. Я знаю, что вам бы приятно было слушать, если бы я рыдал, стонал, делал и говорил много другого. Но ни мне, ни кому-либо другому не следует стараться спасаться от смерти недостойным образом. Во всех опасностях есть средства избежать смерти, если только не уважать себя. Избежать смерти нетрудно, гораздо труднее избежать зла: зло быстрее смерти и скорее захватит. Я вот тяжел и стар, и меня захватила смерть, а вы, мои обвинители, вы бодры и быстры, и вас захватило нечто более быстрое — зло. Так что меня, присужденного вами, постигнет смерть; вас же, присудивших меня, постигнет зло и позор, к которым вас приговаривает истина. И я останусь при своем наказании, а вы при своем. Всё это так и должно было быть, и всё к лучшему.

Кроме того, я хочу еще предсказать кое-что вам, моим обвинителям. Ведь перед смертью люди яснее провидят будущее. Так вот я и предсказываю вам, сограждане, то, что вы будете наказаны тотчас же после моей смерти, — наказанием гораздо более тяжким, чем то, к которому вы меня приговорили. А именно, что с вами случится противное тому, что вы ожидали. Умертвив меня, вы возбудите против себя всех тех осуждающих вас, которых я сдерживал, хотя вы этого и не замечали, и осудители эти будут для вас тем неприятны, что они моложе, и вам будет еще тяжелее переносить их нападки. Так что моя смерть не избавит вас от порицания за вашу дурную жизнь. Вот это я и хотел предсказать вам, моим осудителям. Нельзя избавиться от порицания, умерщвляя людей. Самое простое и действительное средство для этого одно: жить лучше. Теперь обращаюсь еще к вам, к тем, которые на суде не обвиняли, а оправдывали меня. В последний раз беседуя с вами, я хочу рассказать вам нечто удивительное, случившееся со мной нынче, и то, что я вывожу из этого необыкновенного случая. Во всей моей жизни, в самых важных и самых незначительных обстоятельствах я всегда слышал таинственный голос в моей душе, который предупреждал меня и удерживал от поступков, которые могли принести мне несчастье. Нынче же, как вы сами видите, несмотря на то, что со мной случилось обстоятельство, которое считается обыкновенно крайним бедствием, — нынче этот голос не предупреждал и не удерживал меня ни поутру, когда я выходил из дому, ни в то время, когда я входил сюда — в суд, ни во время моей речи.

Что же это значит? А то, я думаю, что то, что нынче случилось со мною, не только не зло, а благо. Ведь, в самом деле, одно из двух: смерть есть полное уничтожение и исчезновение сознания или же, согласно преданию, только перемена и переселение души из одного места в другое. Если смерть есть полное уничтожение сознания и подобна глубокому сну без сновидений, то смерть — несомненное благо, потому что пускай каждый вспомнит проведенную им ночь в таком сне без сновидений и пусть сравнит с этой ночью те другие ночи и дни со всеми их страхами, тревогами, неудовлетворенными желаниями, которые он испытывал и наяву и в сновидениях, и я уверен, что всякий немного найдет дней и ночей счастливее ночи без сновидений. Так что если смерть — такой сон, то я по крайней мере считаю ее благом. Если же смерть есть переход из этого мира в другой и если правда то, что говорят, будто бы там находятся все прежде нас умершие мудрые и святые люди, то разве может быть благо больше того, чтобы жить там с этими существами? Я желал бы умереть не раз, а сто раз, только бы попасть в это место.

Так что и вам, судьи, и всем людям, я думаю, следует не бояться смерти и помнить одно: для доброго человека нет никакого зла ни в жизни, ни в смерти.

И потому, хотя намерение тех, которые осудили меня, было то, чтобы сделать мне зло, я не сержусь ни на осудивших меня, ни на обвинителей.

Однако уже время расходиться: мне — с тем, чтобы умереть, вам — чтобы жить. Кому из нас лучше — знает только бог».

Вскоре после суда смертный приговор над Сократом был исполнен тем, что он выпил чашу с ядом и спокойно умер среди своих учеников. Подробности о его кончине описаны его учеником Платоном в разговоре «Федон».

[Изложил Л. Н. Толстой] (41, 348–351).

Смерть Сократа

[Из «Разговоров» Платона]

Скульптура М. М. Антокольского. Смерть Сократа. 1875 г. Русский музей

Репродукция с рисунка Тараса Шевченко «Смерть Сократа». 1837 г. Национальный музей Тараса Шевченко. Киев.

Вскоре после смерти Сократа один из учеников его, Эхекрат, встретившись с Федоном, другим учеником Сократа, присутствовавшим при смерти учителя, просил рассказать ему подробно всё, что произошло в этот день, что говорили окружающие Сократа, что говорил и делал он сам и как умер.

И Федон рассказал следующее:

— Мы и в этот день пришли, как обыкновенно приходили и в предшествующие дни, в здание суда, рядом с тюрьмою. Привратник, обыкновенно впускавший нас в тюрьму, вышел к нам и сказал, чтобы мы подождали немного, так как теперь у Сократа судьи: они снимают с него оковы и объявляют ему повеление нынче же выпить яд. Прошло немного времени, и привратник вышел к нам и сказал, что мы можем войти. Когда мы вошли, у Сократа была его жена Ксантиппа, с ребенком на руках. Она сидела рядом с ним на его кровати.

Как только Ксантиппа увидала нас, она стала плакать и приговаривать жалостные речи, которые обыкновенно говорят женщины в таких случаях: «Вот друзья твои последний раз будут говорить с тобой и ты с ними» и т. п.

Сократ старался успокоить ее и просил на время оставить нас одних с ним. Когда Ксантиппа ушла, Сократ, согнув ногу, стал потирать ее рукой и, обращаясь к нам, сказал: «Вот, друзья мои, удивительная вещь, как удовольствие связано с страданием! Мне было больно от оков, а теперь, когда их сняли, я испытываю особенное удовольствие. Вероятно, боги, желая примирить две противоположности — страдание и удовольствие, связали их цепью, так что нельзя испытать одно без другого». Сократ хотел еще сказать что-то, но, заметив, что Критон тихо разговаривает с кем-то за дверью, спросил, о чем он говорит.

— А вот тот, который должен дать тебе яд, — сказал Критон, — говорит, что тебе надо говорить как можно меньше. Он говорит, что те, которые разговаривают перед принятием яда, разгорячаются, а тогда яд слабо действует, и приходится пить вдвое и втрое больше.

— Ну, что ж! — сказал Сократ. — Выпьем и вдвое и втрое, если понадобится, а я думаю, что мне не надо упускать случая поговорить с вами именно теперь и показать, что человек, в продолжение своей жизни стремившийся к мудрости, не только не огорчается, но радуется приближению смерти.

— Как же ты можешь радоваться тому, что ты оставляешь нас? — сказал один из нас.

— Правда, — сказал Сократ, — что это кажется нехорошим с моей стороны, но если вы вникнете в мое положение, то вы, наверно, поймете, что человек, всю жизнь стремившийся к покорению своих страстей, в чем препятствовало ему его тело, не может не радоваться освобождению своему от него. А смерть ведь есть только освобождение. Ведь то совершенствование, о котором мы не раз говорили, состоит в том, чтобы отделить, насколько возможно, душу от тела и приучить ее собираться и сосредоточиваться вне тела в себе самой; смерть же дает это самое освобождение. Так разве не было бы странно, что человек всю жизнь готовится жить так, чтобы быть как можно ближе к смертному бытию, а когда приближение это готово совершиться, недоволен им. И потому, как мне ни жалко расставаться с вами и опечалить вас, я не могу не приветствовать смерть, как осуществление того, чего я достигал в продолжение жизни. Так вот вам, друзья, моя защита в том, что я не печалюсь, оставляя вас. Рад буду, если эта моя защита будет убедительнее той, которую я произнес на суде, — сказал он улыбаясь.

— Но для того, чтобы это было так, — сказал на это Кевис, — надо быть уверенным, что душа, выходя из тела, не разрушается и не погибает, как какой-нибудь пар или дым; хорошо бы было верить или знать, что это так. Но беда в том, что нельзя быть в этом уверенным.

— Это правда, — сказал Сократ. — Нельзя быть вполне уверенным, но есть большое вероятие, что это так. Предание говорит, души умерших людей идут в ад и продолжают там существовать до тех пор, пока не возвращаются вновь в мир и вновь рождаются из умерших. Можно верить и не верить преданию, но есть большое вероятие того, что люди рождаются из умерших, потому что не только люди, но все животные, растения — всё возрождается из умершего. А если это так, то жизнь не может бояться смерти и смерть есть только возрождение к новой жизни. Подтверждается это еще тем, что все мы, живя в этом мире, носим в себе как бы воспоминания о прежней жизни души. А воспоминаний не могло бы быть, если бы душа не жила прежде этой жизни. Так что, хотя тело человека и смертно, душа с своей способностью знания, воспоминания не может умереть вместе с телом. Но мало того, что все наши знания представляют только воспоминания о прежней жизни души, главное доказательство присутствия в нас независимой от тела и неумирающей души — то, что душе нашей не только свойственны вечные идеи красоты, добра, справедливости, истины, но идеи эти составляют самую сущность нашей души. А так как идеи эти не подлежат смерти, то также не подлежит смерти и наша душа.

Сократ кончил, и мы все молчали, только Кебес и Симлий что-то тихо говорили между собой.

— О чем это вы говорите? — спросил Сократ. — Если вы говорите о том, о чем сейчас говорили, то скажите, что вы думаете. Если вы не согласны или знаете лучшее объяснение, то скажите прямо.

— Я скажу правду, — сказал Симлий, — я не совсем согласен с тем, что ты сказал, и желаю спросить тебя, но боюсь вопросом сделать тебе в твоем положении неприятное.

— Как, однако, трудно, — сказал Сократ, улыбаясь, — убедить людей в том, что я не считаю за несчастие то, что со мной случилось. Если я не могу убедить даже вас, то как же убедить других людей? Напрасно ты думаешь, что я теперь нахожусь в ином расположении духа, чем обыкновенно. Скажи же, в чем твое сомнение?

— Если так, — сказал Симлий, — то я прямо скажу то, в чем сомневаюсь. Мне кажется, Сократ, что то, что ты сказал о душе, не вполне доказано.

— В чем? — спросил Сократ.

— В том, — сказал Симлий, — что то, что ты сказал о душе, можно сказать о строе лиры. Можно сказать, что хотя лира сама по себе с своими струнами есть нечто телесное, земное и преходящее, но строй лиры и звуки, которые она издает, представляют нечто бестелесное и не подлежащее смерти, и что поэтому, если лира и сломается и струны ее порвутся, то все-таки тот строй и те звуки, которые она производила, не могут умереть и непременно остаются где-нибудь и после разрушения лиры. А между тем мы знаем, что как гармония лиры есть следствие сочетания в известном напряжении натянутых струн, так и наша душа есть соединение и взаимодействие находящихся в известном отношении различных элементов тела, и что поэтому, как гармония лиры уничтожается с разрушением составных частей ее, так и душа уничтожается вследствие нарушения отношений, составляющих наше тело; нарушения же эти совершаются вследствие разных болезней, или чрезмерного ослабления или напряжения составных частей тела.

Когда Симлий кончил, у всех нас явилось неприятное чувство, как мы после сообщили друг другу. Едва только мы уверились словами Сократа в бессмертии души, как сильные доводы противного опять смутили нас и породили недоверие не только к тому, что было, но, как нам показалось, и всему, что могло быть сказано по этому предмету.

Я часто удивлялся Сократу, но никогда более, как в этот раз. Что он не затруднился ответом, тут нет еще ничего удивительного, но я больше всего удивлялся тому добродушию и спокойствию, с которыми он благосклонно и одобрительно выслушал речь Симлия, и тому, как он потом, подметив впечатление, произведенное на нас этой речью, искусно помог нам выйти из сомнения.

Я в это время сидел по правой стороне его, у его кровати, на низком стуле, а он, сидя на кровати, был выше меня. Он имел привычку играть моими волосами. Так и теперь, погладив рукой мою голову и сжав мои волосы на затылке, он сказал:

— Завтра, Федон, ты обстрижешь эти прекрасные волосы.

— Да, — сказал я.

— Но погоди остригать их, а сделай, как я.

— Что же? — спросил я.

— А вот что. Обещаем остричь волосы ты свои завтра, а я свои сегодня же, но только если не сумеем защитить свои доводы.

Я шутя сказал, что я согласен, и тогда Сократ обратился к Симлию.

— Хорошо, Симлий, — сказал он. — Душа подобна гармонии. И как гармония возникает при правильном отношении лиры и струн, так же и душа возникает от известного отношения элементов тела. А если это так, то как согласить это с тем, что мы только что говорили, и с чем ты был согласен, что все знания наши суть воспоминания того, что мы знали в предшествовавших существованиях. Если же душа существовала прежде, чем то тело, в котором она теперь находится, то как же может она быть последствием известного соотношения частей тела? Так что, если мы признаем то, что все наши знания суть воспоминания прежних существований, то мы должны признать и то, что душа наша имеет существование, независимое от условий, в которых находится тело. Кроме того, различие между гармонией и душой еще и то, что гармония не сознает сама себя, душа же сознает свою жизнь и не только сознает, но и управляет ею. Гармония не может изменить положение лиры и зависит от него, душа же независима от тела и может совершенно изменить его состояние. Так, например, сейчас все элементы моего тела находятся в правильном, таком же, как и вчера, соотношении, а между тем моя душа решила то, что нарушит очень скоро это правильное отношение элементов, потому что, как вы знаете, если бы я согласился с предложением Критона бежать из тюрьмы, то я бы был теперь далеко отсюда, а не сидел бы здесь, беседуя с вами в ожидании казни. Не согласился же я на предложение Критона потому, что счел более справедливым подчиниться решению республики, чем уклониться от него.

Так что выходит то, что гармония приговорила лиру к разрушению, т. е. что есть во мне нечто такое, что сознает свое неумирающее начало.

И потому, хотя я и не могу с полной очевидностью доказать этого, сознавая в себе начало разумное и свободное, превышающее телесную оболочку, в которой оно находится, я не могу не верить в то, что душа моя бессмертна.

Если же душа бессмертна, — продолжал Сократ, — то мы обязаны заботиться о ней не только для этой жизни, но и для той, в которую она переходит при смерти тела.

Потому что если душа бессмертна и уносит с собой в другие жизни то, что приобрела здесь, то как же не стараться сделать ее сколь возможно более хорошей и мудрой!

И, помолчав немного, он прибавил:

— Однако, друзья мои, мне кажется, уже пора заняться омовением, потому что лучше выпить яд обмытому, чтобы не доставлять женщинам труд обмывать мертвое тело.

Когда он сказал это, Критон спросил его, что он поручает нам исполнить относительно его детей?

— То, что я всегда говорил, Критон, — сказал он, — ничего нового. Заботясь о самих себе, о своей душе, вы сделаете самое лучшее и для меня, и для моих сыновей, и для вас самих, хотя бы и не обещались мне этого.

— Мы постараемся поступать так, — ответил Критон. — Но как похоронить тебя?

— Как хотите, — ответил он и, улыбнувшись, прибавил: — Я все-таки, друзья мои, не могу убедить Критона в том, что Сократ — это только тот я, который сейчас беседует с вами, а не тот, кого он через несколько времени увидит неподвижным и холодным.

Сказавши это, он встал и пошел в комнату, чтобы омыться. Критон пошел за ним; нам же он приказал ожидать. Итак, мы ожидали, разговаривая между собой о том, что было говорено, и о том несчастии, которое постигло нас, лишая нас друга, учителя и руководителя.

Когда Сократ окончил омовение и к нему были приведены его дети — у него было два маленьких сына и один взрослый — и когда вошли его домашние женщины, он, поговоривши с ними, выслал женщин и детей и опять вышел к нам. Уже было близко к солнечному закату, когда Сократ вышел к нам. Скоро после него вошел служитель одиннадцати и, подошедши к Сократу, сказал:

— Сократ, ты, конечно, не будешь обвинять меня, раздражаться и бранить меня, как раздражаются и бранят меня приговоренные, когда я по приказанию одиннадцати требую, чтобы они выпили яд. Я узнал тебя за это время и считаю тебя человеком самым благородным, кротким и лучшим из всех тех, которые входили сюда, а потому надеюсь, что и теперь ты негодуешь не против меня, — потому что ты знаешь виновников дела, а против них. Я пришел объявить тебе, что время пить яд, — прощай и старайся перенести как можно легче то, что неизбежно.

Сказав это, служитель заплакал, — отвернулся в сторону и вышел.

— И ты прощай, — сказал Сократ, — мы же сделаем свое дело. А затем, обратившись к нам, прибавил: — Какой хороший человек! За это время он навещал меня, беседовал со мною, и я узнал в нем очень хорошего человека. И теперь как трогательно он жалеет меня! Ну, Критон, исполним же его требование; пусть мне принесут яд, если он готов.

— Я думаю, Сократ, — возразил Критон, — что солнце еще высоко, да, кроме того, многие принимают яд только очень поздно, а весь вечер пиршествуют, некоторые же даже наслаждаются и удовольствиями любви. Спешить незачем. Есть еще время.

— Те, о которых ты говоришь, любезный Критон, — сказал Сократ, — имели основание поступать так, как поступали, думая, вероятно, что это хорошо для них, я же думаю иначе. Я думаю, что, выпивши яд немного позже, я не выиграю ничего, кроме того, что сделаюсь смешным в собственных глазах. Поди и вели принести яд.

Критон, выслушав это, сделал знак стоявшему за дверью слуге. Слуга вышел и скоро возвратился, ведя с собой человека, который должен был дать Сократу яд.

— Тебе знакомы эти вещи, — сказал ему Сократ, — научи, что нужно делать.

— Нужно только, — ответил тот, — выпивши ходить до тех пор, пока не отяжелеют ноги; когда же отяжелеют, то лечь, и яд сделает свое дело.

Сказав это, он подал Сократу чашу. Сократ взял ее и с веселым видом, без малейшего страха, нисколько не изменившись ни в лице, ни во взоре, но, взглянув, по своему обычаю, пристально на тюремщика, спросил:

— Что ты думаешь относительно возлияния из этого питья в честь какого-нибудь божества: можно или нет?

— Мы приготовили, Сократ, столько, — ответил тот, — сколько считали необходимым.

— Хорошо, — сказал Сократ. — Но все-таки должно помолиться богам о том, чтобы переселение мое отсюда туда совершилось благополучно: об этом я и молюсь теперь.

Сказавши это, он поднес чашу ко рту и, не отрываясь, без страха и колебания, выпил всё, что в ней было. До этой минуты мы удерживались и не плакали, но когда увидели, что он пьет и уже выпил, то не могли долее удерживаться: у меня против воли полились слезы; закутав голову в плащ, я плакал о себе самом: не его, а свое собственное несчастье оплакивал я, теряя в нем такого друга. Критон, который еще раньше меня не мог удержать своих слез, вышел. Аполлодор и прежде не переставал плакать, теперь же разразился рыданиями.

— Что вы делаете, удивительные вы люди? — сказал Сократ. — Я выслал женщин, чтобы они не сделали чего-нибудь подобного. Умирать должно в благоговейном молчании. Успокойтесь и будьте мужественны.

Сделав над собою усилие, мы перестали плакать. А он походил молча несколько времени, подошел к кровати и, сказав, что у него тяжелеют ноги, лег на спину так, как ему советовал лечь служитель, принесший яд. Он лежал неподвижно; служитель же время от времени трогал его ноги и голени. Сжав ему одну ногу, служитель спросил, чувствует ли он? Сократ отвечал: «нет». Потом он снова, нажимая руки на голени и ляжки, показывал нам, что Сократ холодеет и коченеет.

— Как только холод дойдет до сердца, — сказал он, — тогда конец.

Холод доходил уже до нижней части живота, когда Сократ, вдруг раскрывшись — потому что он был накрыт, — сказал свое последнее слово:

— Не забудьте принести Асклепию в жертву петуха.

Очевидно, он хотел сказать этим то, что он благодарен богу врачебной науки, который посредством изобретенного им средства излечил его от жизни.

— Исполним, — ответил Критон. — Но не имеешь ли ты еще чего-нибудь сказать? На этот вопрос Сократ уже ничего не ответил, а спустя немного времени сделал судорожное движение, после чего служитель раскрыл его. Взор его уже был неподвижен.

Критон подошел к нему и опустил ему веки на открытые, остановившиеся глаза.

[Изложил Л. Н. Толстой] (42, 65–72).

Критон, закрывающий глаза Сократу. Барельеф А. Кановы. Конец XVIII в.

Н. В. Гоголь. «выбранные места из переписки с друзьями» читаем вместе с Толстым

«Наш Паскаль»

Репродукция с портрета Н. В. Гоголя. Художник Ф. А. Моллер. 1841 г.

К изучению темы «Толстой и Гоголь», как ни странно, ученые обращались редко. Уделялось внимание сравнительному анализу произведений, изучению типологических особенностей «писательских манер» в контексте общих историко-литературных и теоретических вопросов, исследованиям некоторых аспектов мировоззренческих взглядов художников. Но так и не был дан общий взгляд на проблему «Лев Толстой и Николай Гоголь» с точки зрения мессианского значения для русской культуры и духовного миропознания. Не получила в нашей науке всестороннего и глубокого освещения и логика оценки Толстым идей и художественных открытий Гоголя. Пожалуй, только в небольшой главке книги «Лев Толстой и его спутники» (М., 1928) Н. Н. Апостолов предпринял попытку обзорного раскрытия темы, но обзор вышел беглым, а в ряде случаев (особенно в той части, где речь шла о точках соприкосновения религиозных и нравственно-эстетических воззрений писателей) недостаточно объективным и аргументированным.

Причин неразработанности темы, целесообразность и важность которой не вызывает сомнения, несколько.

Во-первых, сказались идеологические клише эпох, отодвинувшие на задний план духовные прозрения двух пророков русского мира. Оба были причислены не к лику святых, а к разряду сумасшедших. Одним словом, повторилось в который раз: «нет пророка в своем отечестве». Сначала революционно-демократический пресс, потом «политические красоты» западников, славянофилов, верных ленинцев, либералов всех типов задушили живые ростки русской религиозно-философской мысли, зародившиеся в недрах духовного творчества Гоголя и Толстого.

Во-вторых, сказалась инерция традиционного представления о противоположности художественной природы двух гениев, их творческих установок.

В-третьих, дает о себе знать масштаб личностей двух великих русских художников, колоссальный объем их текстов и текстов о них, многогранность и многоаспектность их творчества. Каждый из гениев всецело овладевает ученым, и мало одной жизни, чтобы ощутить адекватность проникновения в его творчество. Безусловно, при выборе предмета изучения важно и то, как относится исследователь к самому предмету: вызывает ли он в нем интерес и симпатию или отторжение. Ведь ясно, что далеко не каждому близки духовно-религиозные поиски Гоголя и Толстого, а тем более отношение последнего к личности и творчеству первого.

В настоящей статье речь идет о восприятии Толстым-читателем личности и творчества Гоголя. Но высшая цель работы — выйти на рубеж сравнительно-типологического анализа нравственно-эстетических и религиозных исканий двух гениев.

Гоголь, как магнит, притягивал Толстого к себе на протяжении всей жизни. Он вызывал в великом романисте восторг и вдохновение, а порой негодование и резкое неприятие.

Четыре раза он читал «Выбранные места из переписки с друзьями», и каждый раз встреча с этим произведением оказывала на него неизгладимое впечатление.

Л. Н. Толстой. 1849 г.

Дневниковая запись от 3 февраля 1847 г. гласит: «Читал Гоголя» (46, 246). Это первое свидетельство самого Толстого. Вскоре на страницах этого же дневника появились первые отклики на произведения автора «Мертвых душ», а через несколько десятилетий в письме к М. М. Ледерле Толстой признался, что с 14 до 20 лет повести Гоголя «Шинель. Иван Иванович, Иван Никифорович. Невский проспект» произвели на него «большое» впечатление, «Вий» — «огромное», «Мертвые души» — «очень большое» (66, 67).

В дневнике от 25 июля 1856 г. находим:

«Встал в 12, читал Мертвые души с наслаждением, много своих мыслей…». На другой день чтение продолжалось: «читал Гоголя» (47, 87).

В 1850-е годы, работая над своими художественными произведениями, Толстой раздумывал об оценке творчества Гоголя русской критикой. Так, в вариантах 2-й и 3-й редакций «Детства» (1852) содержится размышление о том, какой должна быть критика. Писатель был убежден, что сочинения Дружинина, Григоровича, Гоголя, Гончарова анализировались не так, как нужно, и что нельзя незаслуженно ругать «первостепенных писателей», их «свистать не позволено». И по ходу он призвал читателей не допускать отождествления автора с героями, как можно дальше бежать от наивного восприятия творчества: «Рассматривайте всякое сочинение без всякого отношения к его автору» (1, 211).

Прошел год, и Толстой, знакомясь с письмами Гоголя, записал слова, которые ознаменовали собою начало второго этапа приобщения к творчеству предшественника:

«8 сентября 1857 г. Читал полученные письма Гоголя („Выбранные места из переписки с друзьями“. — В.Р.). Он просто был дрянь человек. Ужасная дрянь» (47, 156).

Л. Н. Толстой. 1856 г.

Что же случилось? Что вызвало у Толстого такой порыв раздражения? Одна из дневниковых записей проясняет суть изменения отношения Толстого к личности автора «Переписки».

17 ноября 1857 г. Толстой провел вечер у Аксакова, где «напрасно» спорил о Гоголе (47, 163). К сожалению, суть этого спора так и осталась для нас скрытой. Быть может, она была связана с неприятием Толстым непомерной гордости автора «Переписки». Ведь и сам Толстой в этот период вел каждодневную борьбу между дарованной ему Богом «чистотой нравственного чувства» и гордыней, тщеславием, вызванными не только особенностями его натуры, но и быстрым признанием его писательского дара российской элитой.

В конце 1880-х годов Толстой вновь перечитал «Выбранные места из переписки с друзьями». Глубина его интереса к творчеству Гоголя периода душевного преображения была вполне обоснованной. Он, как и создатель «Мертвых душ», пережил духовный кризис и, говоря народным языком, на собственной шкуре испытал хулу элиты, обвинившей его и Гоголя в «сумасшествии». К моменту чтения «Выбранных мест…» в 1887 г. Толстой был автором не только великих романов «Война и мир», «Анна Каренина», книг для детей, включая «Азбуки», но и знаменитой «Исповеди», написанных после перелома народных рассказов, повестей «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича», пьесы «Власть тьмы», нравственно-религиозных трактатов «В чем моя вера?», «О жизни», социально-публицистического сочинения «Так что же нам делать?», ряда статей о народной жизни и народном просвещении.

Толстой. Ясная Поляна. Фото М. А. Стаховича. 1887 г.

Так что обращение в третий раз к чтению гоголевской переписки с друзьями было вызвано внутренней потребностью писателя сравнить собственные раздумья о социальном бытии человека, народа, человечества с раздумьями гениального предшественника.

Были и другие причины: поиск значимых для духовной жизни русского народа произведений отечественных писателей и уже зревшая в душе Толстого идея афористического обобщения мудрых мыслей предшественников и современников. Обе идеи были реализованы Толстым.

Толстой понял внутреннюю потребность Гоголя обратиться к русскому читателю с искренним словом о самом главном в жизни и искусстве. Именно в этот раз многие мысли Гоголя настолько поразили Толстого, что он, великолепно зная «Мысли» Паскаля (читал их как на французском, так и на русском), не побоялся назвать их автора «нашим русским Паскалем».

«Очень меня заняла последнее время еще Гоголя переписка с друзьями, — писал Толстой П. И. Бирюкову 5 октября 1987 г. — Какая удивительная вещь! За 40 лет сказано, и прекрасно сказано, то, чем должна быть литература. Пошлые люди не поняли, и 40 лет лежит под спудом наш Паскаль. Я думал даже напечатать в Посреднике выбранные места из переписки. Я отчеркнул, что пропустить» (64, 98–99).

Н. В. Гоголь. Рисунок К. П. Мазера. 1840

Через несколько дней Толстой сообщает В. Г. Черткову о том, что он занят важным делом, о котором сделал приписку в письме к П. И. Бирюкову:

«…я приписал о Гоголе вот что: перечел я его переписку 3-й раз в жизни. Всякий раз, когда я ее читал, она производила на меня сильное впечатление, а теперь сильнее всех. Я отчеркнул излишнее, и мы прочли вслух — на всех произвела сильное впечатление и бесспорное. 40 лет тому назад человек, имевший право это говорить, сказал, что наша литература на ложном пути — ничтожна, и с необыкновенной силой показал, растолковал, чем она должна быть, и в знак своей искренности сжег свои прежние писанья. Но многое и сказал в своих письмах, по его выражению, чтò важнее всех его повестей. Пошлость, обличенная им, закричала: он сумасшедший, и 40 лет литература продолжает идти по тому пути, ложность которого он показал с такой силой, и Гоголь, наш Паскаль, — лежит под спудом. Пошлость царствует, и я всеми силами стараюсь, как новость, сказать то, чтò чудно сказано Гоголем. Надо издать выбранные места из его переписки и его краткую биографию — в Посреднике. Это удивительное житие» (86, 89–90).

В письме к Н. Н. Страхову, сообщая о том воодушевлении, которое произвела на него «Критика практического разума» И. Канта, Толстой продолжает с восхищением отзываться о переписке Гоголя и дает оценку разыгравшейся драме между автором «Мертвых душ» и его современниками.

«Еще сильное впечатление у меня было, подобное Канту — недели три тому назад при перечитывании в 3-й раз в моей жизни переписки Гоголя. Ведь я опять относительно значения истинного искусства открываю Америку, открытую Гоголем 35 лет тому назад. Значение писателя вообще определено там (письмо его к Языкову) так, что лучше сказать нельзя. Да и вся переписка (если исключить немногое частное) полна самых существенных, глубоких мыслей. Великий мастер своего дела увидал возможность лучшего деланья, увидал недостатки своих работ, указал их и доказал искренность своего убеждения и показал хоть не образцы, но программу того, что можно и должно делать, и толпа, не понимавшая никогда смысла делаемых предметов и достоинства их, найдя бойкого представителя своей низменной точки зрения (речь идет о письме В. Г. Белинского к Гоголю по поводу „Выбранных мест“. — В.Р.), загоготала, и 35 лет лежит под спудом в высшей степени трогательное и значительное житие и поученья подвижника нашего цеха, нашего русского Паскаля. Тот понял несвойственное место, которое в его сознании занимала наука, а этот — искусство. Но того поняли, выделив то истинное и вечное, которое было в нем, а нашего смешали раз с грязью, так он и лежит, а мы-то над ним проделываем 30 лет ту самую работу, бессмысленность которой он так ясно показал и словами и делами. Я мечтаю издать выбранные места из Переписки в Посреднике, с биографией. Это будет чудесное житие для народа. Хоть они поймут. Есть ли биография Гоголя?» (64, 106–107).

Мечта Толстого, высказанная в письмах к друзьям, воплотилась через год в книге издательства «Посредник» «Н. В. Гоголь. 1809–1852» (М., 1888), где извлечения из переписки Гоголя были даны в обработке А. И. Орлова и Толстого). В ней же должна была появиться и вводная статья Л. Н. Толстого «О Гоголе». Она писалась в Москве с 24 января по 8–9 февраля 1888 г. О начале работы Толстой сообщил В. Г. Черткову, с которым перед этим встречался в Крекшине и который из-за конфликта с местным священником вынужден был уехать в имение матери Лизиновку.

«Как вы доехали, милые друзья? Я после вас еще несколько дней находился в том же упадке духа и не мог работать. Нынче 2-й день стал оживать и начал о Гоголе — мне интересно» (86, 113).

О работе над эссе о Гоголе Толстой писал Н. Н. Страхову («теперь хочется написать предисловие к статье о Гоголе — прекрасной — одного Орлова»; 64, 138) и в более развернутой форме — поэту, переводчику и беллетристу 1880-х гг., издателю журнала «Нива» Ф. Н. Бергу:

«1888 г. Январь? Москва.

У меня есть прекрасная статья о Гоголе под заглавием: Гоголь, как учитель жизни (курсив Л. Н. Толстого. — В.Р.), выставляющая с поразительной ясностью и силой высоту христианско-нравственную жизни и смерти и писаний Гоголя. Статья идет в разрез со всем тем, что в продолжение вот уже скоро 50 лет лжется в нашей литературе о Гоголе; но выставляет всё это так, что спорить нельзя, а можно только устыдиться. Я дал мысль об этой статье ее автору для составления народной (в самом широком смысле) книжки о Гоголе, и автор исполнил эту мысль сверх моего ожидания превосходно. Хотите ли вы напечатать эту статью? Скоро ли можно ее напечатать, если она вам понравится? Какой гонорар вы определите автору, самому бескорыстному человеку, но живущему только своим трудом? Вот вопросы, на которые очень прошу вас ответить.

Уважающий вас Л. Толстой.

Да, забыл, — если статья вам понравится, то после какого времени, после ее появления в журнале, вам не помешает ее напечатание отдельно? Хочется мне написать хорошенькое предисловие к этой статье, но не знаю, удастся ли, и потому не обещаю и буду просить вашего мнения — независимо от этого» (64, 139–140).

Предисловие было написано, оставалось отшлифовать текст, но Толстой, сославшись на душевную усталость, не захотел продолжать работу и отложил ее до лучших времен. В своих воспоминаниях Н. Тимковский указал на причину отказа от публикации предисловия о Гоголе: «Льву Николаевичу, по его собственным словам, не хотелось вступать в полемику с Белинским» («Душа Л. Н. Толстого». М., 1913. С. 154).

Но это только отчасти так. Ситуация становится более проясненной, если соотнести предисловие 1888 г. с работой Толстого «О Гоголе», написанной спустя 21 год — в 1909 г.

В восьмидесятые годы, когда, по мысли Толстого, нужно было реабилитировать Гоголя, вернуть в орбиту духовных исканий России его предсмертные письма, диссонансом могла бы прозвучать критика идеологических убеждений предшественника. Предисловие было написано в мягких тонах с акцентировкой на том, что могло бы вызвать симпатию у читателя к Гоголю как художнику и мыслителю.

Л. Н. Толстой. Москва. Фотография Ю. Мебиуса. 1909 г.

В 1909 г. в краткой, но довольно жесткой форме Толстой отметил «огромный талант» Гоголя-художника, «прекрасное сердце» писателя и его «небольшой, несмелый, робкий ум» (38, 50).

В яснополянской библиотеке хранятся два экземпляра «Выбранных мест из переписки с друзьями», вошедшие в собрания сочинений 1857 и 1889 гг.[98] Обе книги хранят многочисленные пометки Льва Толстого. Обращает внимание на себя характер этих пометок.

Только три страницы обоих изданий содержат загнутый на толстовский манер уголок, да и то один из них расправлен. Отсутствуют так часто встречаемые у Толстого ногтевые пометки. Зато много отчеркиваний и подчеркиваний карандашом, часто встречаются знак «NB» (отметь: хорошо), баллы от 0 до 5 с плюсами и минусами, не столько выражающие оценку прочитанному, сколько определяющие степень глубины затронутых Гоголем проблем — естественно, с точки зрения Толстого-читателя.

К особенностям чтения «Выбранных мест…» следует отнести и многочисленные перечеркивания и зачеркивания целых глав или отдельных абзацев в них. Причем Толстой в издании 1887 г. не ленился зачеркивать большие массивы текста, порой до 20–25 страниц.

Эффект такой, что Толстой как будто рядом с тобой и ты являешься соучастником процесса отбора писателем фрагментов переписки с целью включения их в выпускаемую издательством «Посредник» книгу о Гоголе.

Сохранившиеся на страницах двух изданий пометки часто заметно отличаются по содержанию и направленности друг от друга. Это было связано с особенностями духовного развития писателя: за год до смерти его восприятие писем Гоголя далеко не всегда совпадало с предшествующими впечатлениями от прочитанного.

Чтение «Выбранных мест из переписки с друзьями» не могло не стать для Толстого захватывающим. Захватывающим стал и сам факт погружения в мир диалогического общения двух великих представителей русской культуры. Появилась возможность соединить в одном временном пространстве три эпохи: две из XIX века и одну из века текущего.

«…помогает Бог, ниспосылая силу слову бессильному»

Судьба позднего Гоголя, как и его покаяние перед «соотечественниками», не могла не тронуть Толстого при чтении «Предисловия» к Переписке. Схожесть ситуаций была очевидной. Ему, как и Гоголю, тоже пришлось пройти через болезни, страх смерти и, оказавшись над бездной, подобно Паскалю, испытать «Небесную милость Божию». Близки и понятны были Толстому самоуничижительные оценки предшественника («мое неразумие, недомыслие, самонадеянность, пустая уверенность в себе»). Сам он еще в более резкой форме писал о своих недостатках в «Исповеди», дневниках, письмах. Но при этом, как и Гоголь, сознавал необходимость «оставить при расставанье что-нибудь от себя… соотечественникам» (Гоголь, 3, 328). Для него бессмертие души было значимо не только как акт мистический, но и как продолжение жизни в памяти людей, живущих сегодня и в будущем. Именно с этой мыслью связана одна из пометок Толстого в «Предисловии» «Выбранных мест…». В гоголевском тексте он отчеркнул 25 строк:

«Сердце мое говорит, что книга моя нужна и что она может быть полезна. Я думаю так не потому, что имел высокое о себе понятие и надеялся на уменье свое быть полезным, но потому, что никогда еще доселе не питал такого сильного желанья быть полезным. От нас уже довольно бывает протянуть руку с тем, чтобы помочь, помогаем же не мы, помогает Бог, ниспосылая силу слову бессильному. Итак, сколь бы ни была моя книга незначительна и ничтожна, но я позволяю себе издать ее в свет и прошу моих соотечественников прочитать ее…» (3, 329; все отмеченное Толстым при чтении выделено здесь и далее курсивом; полужирный курсив и другого рода выделения, если они не оговорены специально, принадлежат мне. — В.Р.).

Как редактор, Толстой зачеркнул те места, где Гоголь обращался к современникам с просьбой купить его книгу, дабы вырученные деньги передать отправляющимся в Святую Землю странникам, и последний абзац «Предисловия», содержащий молитвенный экстаз автора Переписки (3, 328, 329, 330). Но в целом текст «Предисловия» пришелся ему по душе. Быть может, потому, что в нем запечатлелись трепетность и возвышенность натуры Гоголя — с его искренним раскаянием и потребностью испросить прощения у читателей и товарищей по перу.

Два завещания

12 марта 1895 г., находясь в Москве, Толстой, размышляя над завещанием Лескова, пришел к выводу, что и ему «нужно написать такое же».

«Я все откладываю, как будто еще далеко, а оно во всяком случае близко. Это хорошо и нужно не только потому, что избавляет близких от сомнений и колебаний, как поступить с трупом, но и потому, что голос из-за гроба бывает особенно слышен. И хорошо сказать, если есть что, близким и всем в эти первые минуты» (53, 14).

К этой мысли Толстой обратился спустя 8 лет после прочтения «Завещания» Гоголя в 1887 г. То, что оно поразило его тогда, не вызывает сомнения. Готовя текст к изданию в «Посреднике», он исключил из него рассуждение относительно возможности быть заживо погребенным (3, 330), пункт VII, содержащий просьбу Гоголя материально поддержать друга-художника путем распространения того портрета писателя, который ему наиболее нравился. Все остальное в Завещании Гоголя показалось Толстому чрезвычайно важным, и он, отчерком на полях обозначил то, что было ему близко и дорого и что следовало оставить для читающей России.

Когда Толстой писал первое Завещание, он был уже всемирно признанным писателем, чего нельзя было сказать о Гоголе того периода, когда он работал над Перепиской. Однако в обоих художниках служение высокому искусству соседствовало с духом сомнения в значимости созданных им произведений.

«Завещаю по смерти моей, — обращался Гоголь к современникам, — не спешить ни хвалой, ни осужденьем моих произведений в публичных листах и журналах: все будет так же пристрастно, как и при жизни. В сочинениях моих гораздо больше того, что нужно осудить, нежели того, что заслуживает хвалу. Все нападения на них были в основании более или менее справедливы» (3, 333).

«Бичуя» свои недостатки, он, несмотря на уничтожение второго тома «Мертвых душ», не отрекался от себя как художник, а смотрел на себя и на окружающую жизнь с тех духовных высот, которые не позволяли ему внутренне быть спокойным, а, напротив, всегда держали его в творческом напряжении.

«Я писатель, — утверждал он, — а долг писателя — не одно доставленье приятного занятья уму и вкусу; строго взыщется с него, если от сочинений его не распространится какая-нибудь польза душе и не останется от него ничего в поучение людям» (3, 332).

Суров в самооценке своего творчества был и Лев Толстой.

«Часто, — писал он в своем первом Завещании, — я был так нечист, так исполнен страстями личными, что свет этой истины затемнялся моей темнотой, но все-таки иногда эта истина проходила через меня, и это были счастливейшие минуты моей жизни. Дай Бог, чтобы прохождение их через меня не осквернило этих истин, чтобы люди, несмотря на тот мелкий нечистый характер, который они получили от меня, могли бы питаться ими. В этом только значение моих писаний. И потому меня можно только бранить за них, а никак не хвалить. Вот и все» (53, 15).

Но и он, как Гоголь, всегда сознавая в себе голос совести, слышал глас Божий:

«Еще и главное прошу всех и близких и дальних не хвалить меня […] а если уж хотят заниматься моими писаниями, то вникнуть в те места из них, в которых, я знаю, говорила через меня Божья сила, и воспользоваться ими для своей жизни. У меня были времена, когда я чувствовал, что становился проводником воли Божьей» (53, 15).

Подобного рода переживания двух художников были вызваны той колоссальной ответственностью, которая предопределялась мессианским предназначением искусства.

В обоих завещаниях поражает совпадение мыслей писателей об организации похорон: им претили любые погребальные почести.

Гоголь:

«…вместо всяких погребальных почестей угостить от меня простым обедом нескольких не имущих насущного хлеба» (4, 6). Отчеркнуто Толстым в 1909 г.

«Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном» (4, 6). Отчеркнуто и подчеркнуто Толстым в 1909 г., на полях рукою Толстого поставлен знак NB (отметь: хорошо!).

Толстой:

«Похоронить меня там, где я умру, на самом дешевом кладбище, если это в городе, и в самом дешевом гробу — как хоронят нищих. Цветов, венков не класть, речей не говорить […] В газетах о смерти не печатать и некрологов не писать» (53, 14–15).

Незадолго до чтения Переписки Гоголя Толстой завершил работу над трактатом «О жизни», а чуть ранее над повестью «Смерть Ивана Ильича». Проблема жизни и смерти — одна из центральных в Переписке Гоголя, и Толстой не мог не обратить на это внимание.

Так, на стр. 331 он сначала отчеркнул, а потом перечеркнул 8 строк:

«Потому что и я, как ни был сам по себе слаб и ничтожен, всегда ободрял друзей моих, и никто из тех, кто сходился поближе со мной в последнее время, никто из них, в минуты своей тоски и печали, не видал на мне унылого вида, хотя и тяжки бывали мои собственные минуты, и тосковал я не меньше других — пускай же об этом вспомнит всяк из них после моей смерти, сообразя все слова, мной ему сказанные, и перечтя все письма, к нему писанные за год перед сим» (3, 331).

Почему перечеркнул? Не потому ли, что увидел в этом признании Гоголя момент возвышения над другими, тогда как уместнее было бы смирение и приятие сущего. Возможны и другие предположения…

Вспомним о том, что Толстой вычеркивал те фрагменты в статьях Гоголя, которые были ему чужды, и оставлял те, что сближали его духовно с предшественником.

Мысль Гоголя из третьего раздела завещания, по существу, являла собой один из самых главных тезисов идейного содержания толстовской повести о смерти Ивана Ильича:

«Не унынью должны мы предаваться при всякой внезапной утрате, но оглянуться строго на самих себя, помышляя уже не о черноте других и не о черноте всего мира, но о своей собственной черноте. Страшна душевная чернота, и зачем это видится только тогда, когда неумолимая смерть уже стоит перед глазами!» (3, 332)

При перечитывании Завещания в 1909 г. Толстой обратил внимание на мысль Гоголя о том, что в умирающем человеке обостряется зоркость внутреннего видения сущности жизни. В такой ситуации не раз оказывались и герои произведений Толстого.

«Да вспомнят также мои соотечественники, — читаем у Гоголя, — что, и не бывши писателем, всякий отходящий от мира брат наш имеет право оставить нам что-нибудь в виде братского поученья, и в этом случае нечего глядеть ни на малость: его звания, ни на бессилие, ни на самое неразумие его, нужно помнить только то, что человек, лежащий на смертном одре, может иное видеть лучше тех, которые кружатся среди мира» (выделенные мною полужирным курсивом слова Толстой отчеркнул в 1909 г. — В.Р.; 4, 8).

Интересна судьба фрагмента из пятого раздела Завещания, где прозвучала проблема судьбы произведений Гоголя после его смерти. Читая его в 1887 г., Толстой 2 раза по-разному перечеркивал текст, однако потом восстановил, полагая, что это важно знать массовому читателю России.

«Объявляю также во всеуслышанье, что, кроме доселе напечатанного, ничего не существует из моих произведений: все, что было в рукописях, мною сожжено, как бессильное и мертвое, писанное в болезненном и принужденном состоянии. А потому, если бы кто-нибудь стал выдавать что-либо под моим именем, прошу считать это презренным подлогом. Но возлагаю вместо того обязанность на друзей моих собрать все мои письма, писанные к кому-либо, начиная с конца 1844 года, и, сделавши из них строгий выбор только того, что может доставить какую-нибудь пользу душе, а все прочее, служащее для пустого развлеченья, отвергнувши, издать отдельною книгою» (3, 333).

Прозвучавшие в этом фрагменте тревога и требование к издателям не допускать «презренного подлога», фальшивых публикаций, т. е. таких текстов, которые не писаны Гоголем, не могли не вызвать понимания у Льва Толстого. Как показал опыт ХХ века, боязнь эта была ненапрасной. Много подделок, связанных с именами великих писателей, претендовали на подлинность. Благо, что были и есть специалисты, которые аргументированно разоблачали фальшивки.

«Красота женщины еще тайна»

В письме «Женщина в светлом» Гоголь сначала создал нелицеприятную картину общения между мужчиной и женщиной, когда первый превращен ею в зависимое существо, в раба ее прихотей, зависти, стяжательства, необузданной страсти к богатству, а потом призвал к иной перспективе отношений между полами. Женщина предстала путеводной звездой для мужского сообщества.

После названия Письма «Женщина в свете» (3, 335) Толстой в 1887 г. выставил один над другим баллы 1, 2, а над ними еще приписал знак вопроса. Думается, что здесь важны не только цифры, но и сам вопрос. Годом раньше, в 1886 г., Толстой закончил работу над трактатом «Так что же нам делать?». Знаменательно, что в заключительной, сороковой, главе произведения была поставлена проблема мессианства женщины-матери в истории человечества. Глава была написана в духе панегирика матери.

«Вы, женщины и матери, сознательно подчиняющиеся закону Бога, вы одни знаете в нашем несчастном, изуродованном, потерявшем образ человеческий кругу, вы одни знаете весь настоящий смысл жизни по закону Бога, и вы одни своим примером можете показать людям то счастие жизни в подчинении воле Бога, которого они лишают себя. Вы одни знаете те восторги и радости, захватывающие всё существо, то блаженство, которое предназначено человеку, не отступающему от закона Бога. Вы знаете счастие любви к мужу — счастие не кончающееся, не обрывающееся, как все другие, а составляющее начало нового счастия — любви к ребенку. […]

Настоящая же мать, зная на деле волю Бога, к исполнению ее будет готовить и детей своих. […]

Такая мать будет учить не тому, что даст сыну или дочери возможность освободить себя от труда, а тому, что поможет ему нести труд жизни. Ей не нужно будет спрашивать, чему учить, к чему готовить детей: она знает, в чем призвание людей, и потому знает, чему надо учить и к чему готовить детей. […]

Такая мать сама родит, сама выкормит, сама будет, прежде всего другого, кормить и готовить пищу детей, и шить, и мыть, и учить своих детей, и спать, и говорить с ними, потому что в этом она полагает свое дело жизни.

Только такая мать […] будет воспитывать в них ту самую способность самоотверженного исполнения воли Божией, которую она в себе знает, способность несения труда с тратою и опасностью жизни, потому что знает, что в этом одном обеспечение и благо жизни. […] она, становясь на ту высшую точку блага, до которой дано достигнуть человеческому существу, становится путеводной звездой для всех людей, стремящихся к благу.

Только мать может перед смертью спокойно сказать Тому, Кто послал ее в этот мир, и Тому, Кому она служила рождением и воспитанием любимых больше себя детей, только она может спокойно сказать, сослужив Ему положенную ей службу: „Ныне отпущаеши раба твоего“. А это-то и есть то высшее совершенство, к которому, как к высшему благу, стремятся люди» (разбивка по абзацам моя. — В.Р.; 25, 409–412).

Много прекрасных слов сказано о женщине-матери в заключительной главе трактата, но они не всегда греют душу. Жизнь матери, хотя и каждодневный подвиг, но это труд на износ, страдания, предрешенные самой природой женщины и ниспосланные ей Богом.

Письмо Гоголя «Женщина в свете» не имело конкретного адресата. В нем нет прямой привязки к теме материнства. Женщина во второй части письма Гоголя — носитель добра и энергии света, благая, всеочищающая душу сила. Слово «свет» в названии — это не столько указание на социальную принадлежность женщины, сколько ви́дение ее сущности в лучах утреннего солнца. Гоголевский текст тоже походит на панегирик, в котором «красота женщины» предстает как «тайна» (Гоголь), а сама женщина являет собой лучезарный источник духовной жизни.

В отличие от Толстого, повязавшего женщину тяжелым трудом и постоянными заботами и тревогами, Гоголь воссоздал легкий и изящный образ хозяйки света, дарующей радость всем окружающим.

Быть может, вопрос, поставленный над низкими баллами (1, 2), был вызван в целом негативным отношением Толстого (уже обдумывавшего «Крейцерову сонату») к гоголевскому восторгу перед женщиной. А может быть, и другое: Толстой усомнился в правильности выставленных им баллов. Возможно и еще одно истолкование ситуации: почему такая хвала женщине света, то есть представительнице светского общества, а не женщине как таковой? Читатель, возможно, даст иную интерпретацию.

Как бы там ни было, но практически весь текст получил одобрение Толстого, писатель ничего не вычеркнул, а значит, счел его возможным для публикации. Колебания вызвали только первые 6 строк. Сначала он их зачеркнул, но потом восстановил:

«Вы думаете, что никакого влияния на общество иметь не можете; я думаю напротив. Влияние женщины может быть очень велико, именно теперь, в нынешнем порядке или беспорядке общества, в котором, с одной стороны, представляется утомленная образованность гражданская, а с другой — какое-то охлаждение душевное, какая-то нравственная усталость, требующая оживотворения» (3, 335).

А в 1909 г., перечитывая письмо «Женщина в свете», Толстой поставил в конце текста высший по его системе балл — 5 (4, с. 16). И этому есть свое объяснение: отношения в семье были накалены до предела, и, естественно, в нем жила потребность в духовном общении с женщиной, которая смогла бы по-настоящему понять его, разделить его взгляды и привнести в их общение энергию света и тепла. Нижеприводимые слова не могли не тронуть сердца старого одинокого человека.

«Чтобы произвести это оживотворение, — обращался Гоголь к воображаемому предмету вдохновения, — необходимо содействие женщины. […] Душа жены — хранительный талисман для мужа, оберегающий его от нравственной заразы; она есть сила, удерживающая его на прямой дороге, и проводник, возвращающий его с кривой на прямую; и наоборот, душа жены может быть его злом и погубить его навеки. […]

Красота женщины еще тайна. […] Поверьте, это недаром. Кто заключил в душе своей такое небесное беспокойство о людях, такую ангельскую тоску о них среди самых развлекательных увеселений, тот много, много может для них сделать; у того повсюду поприще, потому что повсюду люди. Не убегайте же света, среди которого вам назначено быть, не спорьте с Провидением. В вас живет та неведомая сила, которая нужна теперь для света […] Повелевайте же без слов, одним присутствием вашим; повелевайте самим бессилием своим, на которое вы так негодуете; повелевайте и именно той женскою прелестью вашей, которую, увы! уже утратила женщина нынешнего света. […]

Вносите в свет те же самые простодушные ваши рассказы, которые так говорливо у вас изливаются, когда вы бываете в кругу домашних и близких вам людей, когда так и сияет всякое простое слово вашей речи, а душе всякого, кто вас ни слушает, кажется, как будто бы она лепечет с ангелами о каком-то небесном младенчестве человека. Эти-то именно речи вносите и в свет» (разбивка по абзацам моя. — В.Р.; 4, 14–16).

«О! Как нужны нам недуги!»

На это восклицание Гоголя в Письме «Значение болезней» Толстой обратил особое внимание при чтении Переписки за год до смерти. Если в 1887 г. он обозначил свое восхищение пятью баллами, выставленными после заглавия (3, 340), то в 1909 г. он повысил балл до 5+ (4, 18), а в самом тексте отчеркнул некоторые фрагменты, по-разному оценив их.

Так, в отчеркнутом отрывке:

«Часто, в душевном бессилии, восклицаешь: „Боже! где же наконец берег всего?“ Но потом, когда оглянешься на самого себя и посмотришь глубже себе внутрь — ничего уже не издает душа, кроме одних слез и благодарения. О! как нужны нам недуги!» (4, 17) —

он подчеркнул «нужны нам недуги», а на полях фрагмента рядом с 4 баллами поставил знак NB (отметь: хорошо. — В.Р.).

Тоска по недугам была знакома Толстому: в дни болезни он острее понимал скоротечность жизни, обреченность плоти на страдание и распад.

Толстой часто болел: легкими был некрепок. В своих произведениях нередко описывал болезненное состояние героев. Многие из них, сраженные недугом, оказывались в состоянии трагического надлома, только некоторым удавалось преодолеть и пережить радость экзистенциального прозрения. Пограничная ситуация срывала «златотканый» и «блистательный» покров дня и повергала их в состояние отчаяния и страха, подобно тому, как у Тютчева в «Дне и ночи»:

Но меркнет день — настала ночь;

Пришла — и, с мира рокового

Ткань благодатную покрова

Сорвав, отбрасывает прочь…

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!

В такой ситуации оказались Николай Левин, брат Константина, умирающий Иван Ильич, охваченный страхом смерти герой «Записок сумасшедшего». Подобное состояние было знакомо Толстому. Тому свидетельство десятки страниц его дневников и писем.

На полях другого отчеркнутого отрывка Толстой поставил два балла:

«Из множества польз, которые я уже извлек из них, скажу вам только одну: ныне каков я ни есть, но я все же стал лучше, нежели был прежде; не будь этих недугов, я бы задумал, что стал уже таким, каким следует мне быть. Не говорю уже о том, что самое здоровье, которое беспрестанно подталкивает русского человека на какие-то прыжки и желанье порисоваться своими качествами перед другими, заставило бы меня наделать уже тысячу глупостей» (4, 17).

Столь невысокая оценка была вызвана, думается, тем, что Толстому, с его муками и страданиями, гоголевское признание себя хорошим показалось несколько легковесным. Но, найдя в финале письма нотки самобичевания Гоголя, его искреннее смирение перед волей Создателя и его призыв к читателю принимать «покорно всякий недуг» и «молить Бога о том, чтобы открылось перед нами Его чудное значение и вся глубина Его высокого смысла», Толстой, отчеркнув несколько строк (см. ниже жирный курсив), видимо, придя в восторг, удостоил письмо пятью баллами с плюсом:

«Но, слыша ежеминутно, что жизнь моя на волоске, что недуг может остановить вдруг тот труд мой, на котором основана вся моя значительность, и та польза, которую так желает принесть душа моя, останется в одном бессильном желании, а не в исполнении, и не дам я никаких процентов на данные мне Богом таланты, и буду осужден, как последний из преступников… Слыша все это, смиряюсь я всякую минуту и не нахожу слов, как благодарить небесного Промыслителя за мою болезнь» (4, 18).

«…Высший подарок Бога человеку»

Таковым считал слово Гоголь, таковым его считал и Толстой, подчеркнувший эту мысль в тексте Письма «О том, что такое слово».

Письмо произвело на него сильное впечатление в 1887 г., и он перед заглавием, ничего не вычеркивая и ничего не отчеркивая, выставил высший балл 5 (3, 343). А читая это Письмо в 1909 г., буквально все его испещрил пометками, а в конце поставил 5 с тремя плюсами (4, 21).

Уже в начале статьи Толстой поддержал критику Гоголем далеко не державного отношения к слову Державина. Для царедворца судьба слова оказалась менее значимой (читатель «за слова меня пусть гложет»), нежели его экзерсисы в области сатиры. В этой связи обоим пришлась по душе пушкинская мысль (и потому Толстой отчеркнул ее):

«Поэт на поприще слова должен быть так же безукоризнен, как и всякий другой на своем поприще».

Понимая вслед за Гоголем ответственность писателя за каждое «сказанное» им слово, Толстой отчеркнул в тексте Письма соответствующий этой мысли фрагмент и рядом с ним, на полях, поставил знак NB (отметь: хорошо), в самом же тексте подчеркнул наиболее значимые слова:

«Потомству нет дела до того, кто был виной, что писатель сказал глупость или нелепость, или же выразился вообще необдуманно и незрело» (4, 18).

Толстой отчеркнул и текст, в котором Гоголь категорически восстал против всякого оправдания слова, сказанного вопреки совести художника:

«Оно (потомство. — В.Р.) не станет разбирать, кто толкал его под руку: близорукий ли приятель, подстрекавший его на рановременную деятельность, журналист ли, хлопотавший только о выгоде своего журнала. Потомство не примет в уважение ни кумовство, ни журналистов, ни собственную его бедность и затруднительное положение» (4, 18).

Гоголь, указав на «призвание Божие» Державина, вопрошал с удивлением:

«…ведь ты же получил в добавку к тому ум, который видел подальше, пошире и поглубже Дела, нежели те, которые тебя подталкивали. Зачем же ты был ребенком, а не мужем, получа все, что нужно для мужа? Словом, еще какой-нибудь обыкновенный писатель мог бы оправдываться обстоятельствами, но не Державин» (4, 19).

Толстой всецело был солидарен с Гоголем и потому отчеркнул эти 6 строк, на полях поставил знак NB. Для него, как и для его предшественника, недопустим был никакой сговор писателя с собственной совестью.

Претил обоим художникам и волюнтаризм журналистов, издателей, позволявших себе без ведома автора публиковать ранее не изданные произведения.

«И все потому, что не сожжено то, что должно быть предано огню. Приятель наш П…..н имеет обыкновение, отрывши, какие ни попало, строки известного писателя, тот же час их тиснуть в свой журнал, не взвесив хорошенько, к чести ли оно или к бесчестью его» (4, 19).

Толстой выделил этот текст, поставив рядом с ним на полях NB. Он был достаточно строг к своим произведениям. Многие шедевры впервые были напечатаны лишь после его смерти: Отец Сергий, Фальшивый купон, После бала, Живой труп, Хаджи-Мурат и др. Но главное заключалось в том, что он при жизни страдал от агрессии родных и близких, бесцеремонно вторгавшихся в его творчество.

Толстой не мог не обратить внимания на глубину раздумий Гоголя о значении и месте слова в жизни человека и общества. Гоголевский текст, написанный искренне и правдиво, дышал многими смыслами, звучал как реквием по оскверняемому «неосвященными устами» Божественному слову.

Толстой отчеркнул 20 строк, в них подчеркиванием отметил наиболее важные мысли, а на полях подле всего фрагмента поставил знак NB:

«Какой-нибудь мелкий читатель останется благодарен; но потомство плюнет на эти драгоценные строки, если в них бездушно повторено то, что уже известно, и если не дышит от них святыня того, что должно быть свято. Чем истины выше, тем нужно быть осторожнее с ними; иначе они вдруг обратятся в общие места, а общим местам уже не верят. Не столько зла произвели сами безбожники, сколько произвели зла лицемерные или даже просто неприготовленные проповедатели Бога, дерзавшие произносить имя Его неосвященными устами. Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку… Беда произносить его писателю в те поры, когда он находится под влиянием страстных увлечений, досады, или гнева, или какого-нибудь личного нерасположения к кому бы то ни было, словом — в те поры, когда не пришла еще в стройность его собственная душа: из него такое выйдет слово, которое всем опротивеет. И тогда с самым чистейшим желанием добра можно произвести зло» (4, 20).

Нравственная высота Гоголя с особенной силой сказалась в финальной части главы, когда речь зашла о клеветниках, гнилом слове и о миссии писателя как верховного хранителя слова, дара Божия. Толстому был понятен пафос предшественника. Он не только отчеркнул текст, но и наградил его начало своим излюбленным знаком — NB и подчеркиванием первого предложения, важность которого для него была несомненной:

«Опасно шутить писателю со словом. Слово гнило да не исходит из уст ваших! Если это следует применить ко всем нам без изъятия, то во сколько крат более оно должно быть применено к тем, у которых поприще — слово, которым определено говорить о прекрасном и возвышенном. Беда, если о предметах святых и возвышенных станет раздаваться гнилое слово; пусть уже лучше раздается гнилое слово о гнилых предметах. Все великие воспитатели людей налагали долгое молчание именно на тех, которые владели даром слова, именно в те поры и в то время, когда больше всего хотелось им пощеголять словом и рвалась душа сказать даже много полезного людям. Они слышали, как можно опозорить то, что стремишься возвысить, и как на всяком шагу язык наш есть наш предатель» (4, 21).

«Язык наш есть наш предатель». И далее последовало усиление в форме библейского запрета:

«Наложи дверь и замки на уста твои, — говорит Иисус Сирах, — растопи золото и серебро, какое имеешь, дабы сделать из них весы, которые взвешивали бы твое слово, и выковать надежную узду, которая бы держала твои уста» (4, 21).

Толстой отчеркнул цитируемые Гоголем слова Иисуса Сираха, поставил на полях подле них знак NB, а ниже выставил высший балл — 5 +++

Гоголь умер вскоре после выхода в свет «Выбранных мест из переписки с друзьями». Перед смертью он, по сути, принял обет молчания. Толстой тоже стремился к этому, ему хотелось остаться наедине с собой и Богом. Потому, может быть, и ушел из Ясной Поляны. Но родные и близкие никак не могли понять этого… Он любил стихотворение Тютчева «Silentium» и часто наизусть читал из него любимые строки:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи, —

Питайся ими — и молчи.

В «Выбранных местах…» немало писем о литературе и искусстве, но не все из них пришлись по душе Толстому.

Так, текст Письма «Чтение русских поэтов перед публикою» он целиком перечеркнул, после названия поставил вопрос, а внутри текста подчеркнул слова «В нашей современной литературе нет ничего такого»(3, 345), имея в виду под «таким» — отсутствие в эпоху Гоголя достойных для художественного чтения произведений.

Также перечеркнутым оказался весь текст Письма «Об Одиссее, переводимой Жуковским». В 1887 г. он был отмечен тремя баллами и вопросом (3, 349), в 1909 г. заслужил всего один балл (4, 36).

Три балла и вопрос, быть может, за комплекс мыслей у Гоголя, связанный с обоснованием важности духовной литературы для народа. Высота взгляда на эту проблему не могла не привлечь внимания Толстого. Но само произведение Гомера в переводе Жуковского Толстой не счел возможным включить в издательский план «Посредника». Выставленный один балл в 1909 г. указывал на несозвучность текста «Одиссеи» эре христианства, которая, как казалось Толстому, вот-вот восторжествует в жизни человечества. Правда, в письме Гоголя была мысль и о том, что в подлинном искусстве всегда есть свет христианской жизни. Отсюда не ноль, а один балл.

В Письме «О лиризме наших поэтов» Гоголь изрек признание:

«Всего нелепее выходят мысли и толки о литературе. Тут как-то особенно становится все у меня напыщенно, темно и невразумительно» (подчеркнуто Л. Н. Толстым. — В.Р.; 4, 39).

Толстой в 1909 г. не только подчеркнул эти слова, но и поставил возле них на полях знак NB. Видимо, это, в отличие от 1887 г., когда возле названия стоял 0, повлияло на смягчение оценки до 1.

Низкие баллы указывали на неприятие содержания статьи, где много места отводилось размышлениям о мистически-божественной сути монарха и монархической поэзии, творчестве царепослушного Пушкина, богатырско-библейской природе русского лиризма, где часто использовались далеко не всегда лучшие цитаты из поэзии Николая Языкова.

Не вызвало особых эмоций у Толстого и Письмо Гоголя о Карамзине. В 1887 г. он перечеркнул весь текст, в 1909 г. в конце его поставил один балл.

Толстой в молодости, прочитав исторический труд Н. М. Карамзина, записал в своем дневнике: «Окончив „Историю России“, я намерен просмотреть ее снова и выписать замечательнейшие события» (46, 209). Известно, что свое путешествие по Швейцарии Толстой совершил по маршруту Карамзина. Гоголевский же текст, видимо, показался ему недостаточно глубоким. Это была общая эмоциональная оценка жизни и творчества русского историка и писателя. Но одна мысль, заключительная мысль текста, не осталась без внимания Толстого:

«Имей такую чистую, такую благоустроенную душу, какую имел Карамзин, и тогда возвещай свою правду: все тебя выслушают, начиная от царя до последнего нищего в государстве. И выслушают с такою любовью, с какой не выслушивается ни в какой земле ни парламентский защитник прав, ни лучший нынешний проповедник, собирающий вокруг себя верхушку модного общества, и с какой любовью может выслушать только одна чудная наша Россия, о которой идет слух, будто она вовсе не любит правды» (3, 379).

Выделенные полужирным курсивом строки были отчеркнуты Толстым. Трогательные по сути, они не могли не зазвучать в душе человека, который превыше всего ценил правду и искренность.

Во второй половине 1880-х годов Толстой обратился к драматургическим жанрам: закончил работу над «Властью тьмы», приступил к написанию комедии «Плоды просвещения». Казалось бы, размышления Гоголя в Письме «О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности» должны были заинтересовать его, но в 1887 г. он остался к ним безучастным: после названия поставил знак вопроса, а сам текст целиком перечеркнул (3, 380–389). Только через 22 года, незадолго до смерти, он резко изменил свое отношение к этому тексту: наградил его пятью баллами и в отчеркнутых фрагментах расставил знак NB.

В Письме Гоголь, полемизируя с теми, кто суживал значение театра, сводя его к «язычеству» и «бесчинным вакханалиям», отмечал, что не театр виноват в происходящем, а те, кто превратил его в карикатуру.

«Все можно, — писал он, — извратить и всему можно дать дурной смысл, человек же на это способен».

И далее он писал:

«Театр ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь, если примешь в соображенье то, что в нем может поместиться вдруг толпа из пяти, шести тысяч человек и что вся эта толпа, ни в чем не сходная между собою, разбирая по единицам, может вдруг потрястись одним потрясеньем, зарыдать одними слезами и засмеяться одним всеобщим смехом. Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра» (4, 60).

Выделенный жирным курсивом текст — это тот фрагмент, который Толстой отчеркнул и возле которого поставил знак NB.

Известно, что Толстой не очень жаловал театр, не любил пьес Чехова, но и в нем иногда просыпалось желание выразить себя в драматургической форме. Она позволяла непосредственно обратиться к живой, подчас многочисленной аудитории. Главное, чтобы это было важно по сути, а не игра в пустяки. Этого же хотел и Гоголь:

«Отделите только собственно называемый высший театр от всяких балетных скаканий, водевилей, мелодрам и тех мишурно-великолепных зрелищ для глаз, угождающих разврату вкуса или разврату сердца, и тогда посмотрите на театр» (4, 60).

На языке Толстого «высший театр» — это подлинно духовное искусство, которое способно преобразить душу, вознести ее к горним высям. Настоящие произведения искусства, как мосты жизни, могут соединять людей с Христом и служить «ступенью к христианству». Эта мысль была выстрадана Толстым, обоснована в трактате «Что такое искусство?»

Но она была высказана намного раньше Гоголем. Странно, почему Толстой не обратил на нее внимания в 1880-е годы. Теперь же, в 1909 г., он отметил ее отчерком карандаша на полях страницы:

«Развлеченный миллионами блестящих предметов, раскидывающих мысли на все стороны, свет не в силах встретиться прямо со Христом. Ему далеко до небесных истин христианства. Он их испугается, как мрачного монастыря, если не подставишь ему незримые ступени к христианству, если не возведешь его на некоторое высшее место, откуда ему станет видней весь необъятный кругозор христианства и понятней то же самое, что прежде было вовсе недоступно. Есть много среди света такого, которое для всех, отдалившихся от христианства, служит незримой ступенью к христианству. В том числе может быть и театр, если будет обращен к своему высшему назначению» (курсивом выделен текст, отчеркнутый Толстым. — В.Р.; 4, 61).

Предполагалось, что «незримые ступени к христианству» должны расставлять не «односторонние люди и притом фанатики» («беда той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо власть»), не святоши, «которые желали бы разом уничтожить все, что ни есть на свете, видя во всем одно бесовское», а мудрец и истинный поэт, не способный в угоду времени или идее создавать «бездушные» произведения. Таковым для Гоголя и Толстого являлся Пушкин. Об этом свидетельствовали строки, отчеркнутые Толстым в тексте Письма о театре:

«Пушкин слишком разумно поступал, что не дерзал переносить в стихи того, чем еще не проникалась вся насквозь его душа, и предпочитал лучше остаться нечувствительной ступенью к высшему для всех тех, которые слишком отдалились от Христа, чем оттолкнуть их вовсе от христианства такими же бездушными стихотворениями, какие пишутся теми, которые выставляют себя христианами» (4, 67).

«Бездушные стихотворения» — следствие ограниченности бездарных поэтов, их односторонности. Гоголь был убежден, что

«односторонний человек не может быть истинным христианином: он может быть только фанатиком. Односторонность в мыслях показывает только то, что человек еще на дороге к христианству, но не достигнул его, потому что христианство дает уже многосторонность уму. Словом, храни вас Бог от односторонности! Глядите разумно на всякую вещь и помните, что в ней могут быть две совершенно противуположные стороны, из которых одна до времени вам не открыта» (4, 69).

Односторонность для поэзии, как и для любого другого искусства, включая театр, смерти подобна. Совсем иное дело —

«слезы оттого, когда живым представленьем высокого подвига человека весь насквозь просвежается зритель и по выходе из театра принимается с новой силою за долг свой, видя подвиг геройский в таковом его исполненье» (4, 69).

Толстому сродни был призыв Гоголя к созданию таких произведений искусства, которые выводили бы человека из власти тьмы на дорогу света. Он отчерком указал на него и на полях поставил знак nota bene:

«Друг мой! мы призваны в мир не затем, чтобы истреблять и разрушать, но, подобно Самому Богу, все направлять к добру, — даже и то, что уже испортил человек и обратил во зло» (4, 69).

По сути, близкой Толстому оказалась и последняя мысль гоголевского Письма о театре:

«Нет такого орудия в мире, которое не было бы предназначено на службу Бога. Те же самые трубы, тимпаны, лиры и кимвалы, которыми славили язычники идолов своих, по одержании над ними царем Давидом победы, обратились на восхваленье истинного Бога, и еще больше обрадовался весь Израиль, услышав хвалу Ему на тех инструментах, на которых она дотоле не раздавалась» (4, 70).

Отчеркнув этот заключительный фрагмент текста, Толстой на полях поставил знак NB, а потом оценил и Письмо в целом пятью баллами.

Театр — «кафедра, с которой можно много сказать миру добра». Но в каких конкретно словах нуждалась эпоха Гоголя? Что из русской действительности могло бы стать предметом творчества «для лирического поэта»? На эти вопросы Гоголь попытался ответить в двух письмах, адресованных поэту Н. М. Языкову. В Первом Письме прозвучал панегирик стихотворению Языкова «Землетрясенье», и Толстой, видимо не разделяя гоголевской оценки этого произведения, сначала поставил знак вопроса, потом перечеркнул его и в итоге «наградил» двумя баллами (3, 389).

Зато Второе Письмо вызвало в нем истинный восторг. В 1909 г. он выставил ему в конце текста 5 баллов, а в 1887 г. не скупился на полях нескольких фрагментов ставить высшие оценки, добавляя к ним плюсы.

Вызывают интерес пометки Толстого на странице 391. Сначала он отчеркнул, потом перечеркнул 28 строк, а затем на полях выставил всему фрагменту 5+. Трудно сказать, какая мысль взволновала читающего Толстого, поэтому привожу фрагмент целиком и предлагаю моему читателю сделать собственный выбор:

«Жуковский недаром доселе называл твою поэзию восторгом, никуды не обращенным. Стыдно тратить лирическую силу в виде холостых выстрелов на воздух, тогда как она дана тебе на то, чтобы взрывать камни и ворочать утесы. Оглянись вокруг: всё теперь — предметы для лирического поэта; всяк человек требует лирического воззвания к нему; куды ни поворотишься, видишь, что нужно или попрекнуть, или освежить кого-нибудь.

Попрекни же прежде всего сильным лирическим упреком умных, но унывших людей. Проймешь их, если покажешь им дело в настоящем виде, то есть, что человек, предавшийся унынию, есть дрянь во всех отношениях, каковы бы ни были причины уныния, потому что унынье проклято Богом. Истинно русского человека поведешь на брань даже и против уныния, поднимешь его превыше страха и колебаний земли, как поднял поэта в своем „Землетрясении“.

Воззови, в виде лирического сильного воззванья, к прекрасному, но дремлющему человеку. Брось ему с берега доску и закричи во весь голос, чтобы спасал свою бедную душу: уже он далеко от берега, уже несет и несет его ничтожная верхушка света, несут обеды, ноги плясавиц, ежедневное сонное опьяненье; нечувствительно облекается он плотью и стал уже весь плоть, и уже почти нет в нем души. Завопи воплем и выставь ему ведьму старость, к нему идущую, которая вся из железа, перед которой железо есть милосердье, которая ни крохи чувства не отдает назад и обратно. О, если б ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома „Мертвых душ“!» (выделенный полужирным курсивом текст очерчен Толстым. Предполагаю, что Толстого удивило упоминание о третьем томе. — В.Р.; 3, 391).

На странице 392 Толстой зачеркнул абзац, в котором Гоголь призывал к возвеличиванию не берущего взятки бедного «незаметного труженика», но отметил пятью баллами и двумя плюсами проблему, на актуальность которой указал Гоголь. Речь шла о важности изображения в художественном произведении внутреннего переворота в душе русского человека, о необходимости создания нового метода изображения героя — «диалектики души» (термин Н. Г. Чернышевского).

«Ублажи гимном того исполина, какой выходит только из русской земли, который вдруг пробуждается от позорного сна, становится вдруг другим; плюнувши в виду всех на свою мерзость и гнуснейшие пороки, становится первым ратником добра. Покажи, как совершается это богатырское дело в истинно русской душе; но покажи так, чтобы невольно затрепетала в каждом русская природа и чтобы всё, даже в грубом и низшем сословии, вскрикнуло: „Эх, молодец!“ — почувствовавши, что и для него самого возможно такое дело» (3, 392).

Н. В. Гоголь. Рис. А. Иванова. 1847 г.

Во втором томе «Мертвых душ» Гоголь попытался освоить этот метод, но почувствовал, что еще не созрел для этого. Толстой одобрительно отнесся к попытке Гоголя, и в своем творчестве сделал то, о чем мечтал его предшественник.

Чрезвычайно важен для понимания особенностей русской культуры отчеркнутый Толстым фрагмент, на полях которого он выставил 5 баллов и два плюса (5++). Важен потому, что знаменует солидарность Толстого и Гоголя в понимании главной задачи века: пробудить от сна «истинное русское чувство», дабы испросить у Бога «Гнева и Любви».

«Много, много предметов для лирического поэта — в книге не вместишь, не только в письме. Всякое истинное русское чувство глохнет, и некому его вызвать! Дремлет наша удаль, дремлет решимость и отвага на дело, дремлет наша крепость и сила, — дремлет ум наш среди вялой и бабьей светской жизни, которую привили к нам, под именем просвещения, пустые и мелкие нововведенья. Стряхни же сон с очей своих и порази сон других. На колени перед Богом, и проси у Него Гнева и Любви! Гнева — противу того, что губит человека, любви — к бедной душе человека, которую губят со всех сторон и которую губит он сам» (3, 392–393).

Как видим, Толстому оказалась сродни гоголевская тоска по «нашей удали», «решимости и отваге», «нашей крепости и силе». Сближала его с Гоголем и убежденность в том, что без истинного служения Богу нет и не может быть истинного художника. Толстой отчеркнул заключительный абзац письма, в котором прозвучала эта мысль, и на полях выставил пять баллов.

«Найдешь слова, найдутся выраженья, огни, а не слова, излетят от тебя, как от древних пророков, если только, подобно им, сделаешь это дело родным и кровным своим делом, если только, подобно им, посыпав пеплом главу, раздравши ризы, рыданьем вымолишь себе у Бога на то силу и так возлюбишь спасенье земли своей, как возлюбили они спасенье богоизбранного своего народа» (3, 393).

«…грустны и безлюдны наши пространства… Отчего это? Кто виноват?»

В четырех «Письмах к разным людям по поводу „Мертвых душ“» Гоголь предпринял попытку объясниться с читателями и критиками поэмы. Особенно примечательно в этом плане было второе письмо, в котором он будто оправдывался за включение в ткань прозаического произведения лирических отступлений — тех самых, которые вызывают неописуемый восторг у живущих спустя два столетия россиян. Но многим читателям гоголевской эпохи они казались излишеством, признаком художественного несовершенства. Но главные нападки шли по направлению неприятия высказанных в этих отступлениях идей.

Второе Письмо поражало глубиной затронутой в нем проблемы. Писатель, обратившись к современникам, поставил перед ними вопрос: почему при таком природном богатстве Россия, несмотря на все усилия Петра I и других императоров и их сподвижников, остается страной неухоженной, нищей, лишенной благодати земного устройства?

Причину бедности и неустроенности он увидел не столько в ошибках правительства, сколько в небрежительном отношении россиянина к жизни своего отечества, в его гражданской индифферентности, личной безответственности. Перечисляя многочисленные примеры тому, он сделал вывод:

«Словом — у редкого из нас доставало столько любви к добру, чтобы он решился пожертвовать из-за него и честолюбьем, и самолюбьем, и всеми мелочами легко раздражающегося своего эгоизма и положил самому себе в непременный закон — служить земле своей, а не себе, помня ежеминутно, что взял он место для счастия других, а не для своего» (3, 403).

Толстой перечеркнул текст Второго Письма в 1887 г. и никак не отреагировал на него в 1909-м. Казалось, гоголевская мысль о пробуждении в человеке потребности служить не себе, а людям, жить для счастья других должна была бы получить от него одобрение. Но этого не случилось. Почему? Ответ — в финальной части Письма.

«От души, — писал Гоголь, касаясь одного из лирических отступлений в „Мертвых душах“, — было произнесено это обращенье к России: „В тебе ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться ему?“ Оно было сказано не для картины или похвальбы: я это чувствовал; я это чувствую и теперь. В России теперь на всяком шагу можно сделаться богатырем. Всякое званье и место требует богатырства. Каждый из нас опозорил до того святыню своего званья и места (все места святы), что нужно богатырских сил на то, чтобы вознести их на законную высоту. Я слышал то великое поприще, которое никому из других народов теперь невозможно и только одному русскому возможно, потому что перед ним только такой простор и только его душе знакомо богатырство, — вот отчего у меня исторгнулось то восклицанье, которое приняли за мое хвастовство и мою самонадеянность!» (3, 404).

«Всякое званье и место требует богатырства», великое поприще, «которое никому из других народов теперь невозможно», ждет русского человека, русского богатыря.

В 1880-е годы Толстой уже твердо придерживался иного убеждения, что никакие внешние формы преобразования действительности, как и участия человека в них, не способны изменить мир к лучшему. Только через внутреннее самосовершенствование, через следование идеалам Христа лежит путь к возрождению человека и человечества.

Именно с этих позиций Толстой подошел к анализу трех других Писем Гоголя «по поводу „Мертвых душ“».

Читая Первое Письмо в 1887 г., он перечеркнул весь его текст, кроме 13 строк, которые отчеркнул и на полях возле них выставил оценку 5.

«В критиках Булгарина, Сенковского и Полевого (есть много справедливого, начиная даже с данного мне совета поучиться прежде русской грамоте, а потом уже писать. В самом деле, если бы я не торопился печатаньем рукописи и подержал ее у себя с год, я бы увидел потом и сам, что в таком неопрятном виде ей никак нельзя было являться в свет. Самые эпиграммы и насмешки надо мной были мне нужны, несмотря на то что с первого разу пришлись очень не по сердцу. О, как нам нужны беспрестанные щелчки, и этот оскорбительный тон, и эти едкие, пронимающие насквозь насмешки! На дне души нашей столько таится всякого мелкого, ничтожного самолюбия, щекотливого, скверного честолюбия, что нас ежеминутно следует колоть, поражать, бить всеми возможными орудиями, и мы должны благодарить ежеминутно нас поражающую руку» (3, 398).

Текст, который выше выделен полужирным курсивом, Толстой в 1909 г. отчеркнул и на полях возле него поставил знак NB (4, 80), так же знаком NB и отчеркиванием он выделил еще один фрагмент текста:

«Иногда нужно иметь противу себя озлобленных. Кто увлечен красотами, тот не видит недостатков и прощает всё; но кто озлоблен, тот постарается выкопать в нас всю дрянь и выставить ее так ярко внаружу, что поневоле ее увидишь. Истину так редко приходится слышать, что уже за одну крупицу ее можно простить всякий оскорбительный голос, с каким бы она ни произносилась» (4, 80).

Критический, почти самобичующий взгляд Гоголя на себя и свои сочинения не мог не вызвать в Толстом одобрения и сочувствия. Он сам часто шел по этому пути, испытывая недовольство собой и благодарность к тем, кто помогал ему в творческом процессе. Став при жизни классиком, сознавая это, Толстой между тем ни на минуту не расставался с внутренним критиком. Недовольство в работе порой зашкаливало до такой степени, что многие шедевры увидели свет только после его смерти.

Читая Третье Письмо в 1887 г., он не нашел в нем ничего примечательного, перечеркнул весь текст, возле названия вывел 0.

В 1909 г. при чтении этого Письма он выделил только один фрагмент, но в нем содержалось самое сокровенное признание Гоголя:

«Бог дал мне многостороннюю природу. Он поселил мне также в душу, уже от рожденья моего, несколько хороших свойств; но лучшее из них, за которое не умею, как возблагодарить Его, было желанье быть лучшим. Я не любил никогда моих дурных качеств, и если бы небесная любовь Божья не распорядилась так, чтобы они открывались передо мною постепенно и понемногу, на место того чтобы открыться вдруг и разом перед моими глазами…» (4. 88).

Отчеркнув этот текст, Толстой на полях поставил знак NB.

«…желание быть лучшим…». Лучшим не в значении «самым лучшим», а в значении «сегодня лучше, чем вчера». Стремление Гоголя к самосовершенствованию, к росту душевной доброты было понятно и бесконечно дорого Толстому, ибо он сам и его многие герои пребывали в постоянном духовном развитии.

Особый интерес у Толстого вызвало Четвертое Письмо, последнее из цикла «по поводу „Мертвых душ“». Гоголь эскизно обозначил причины сожжения второго тома, указав прежде всего на односторонность и потому художественную неубедительность созданных им положительных героев:

«Вывести несколько прекрасных характеров, обнаруживающих высокое благородство нашей породы, ни к чему не поведет. Оно возбудит только одну пустую гордость и хвастовство. Многие у нас уже и теперь, особенно между молодежью, стали хвастаться не в меру русскими доблестями и думают вовсе не о том, чтобы их углубить и воспитать в себе, но чтобы выставить их напоказ и сказать Европе: „Смотрите, немцы: мы лучше вас!“» (3, 411).

Читая это Письмо в 1887 г., Толстой подчеркнул слова: «Смотрите, немцы: мы лучше вас!» и рядом с ними поставил оценку 5. Толстому было близко гоголевское предупреждение молодежи относительно преждевременности хвастовства «русскими доблестями». Последнее утверждение нашло подкрепление в пометке Толстого (отчеркнуто на полях), сделанной при чтении этого Письма за год до смерти:

«Это хвастовство — губитель всего. Оно раздражает других и наносит вред самому хвастуну. Наилучшее дело можно превратить в грязь, если только им похвалишься и похвастаешь. А у нас, еще не сделавши дела, им хвастаются! Хвастаются будущим!» (4, 93).

Письмо в целом произвело на него сильное впечатление, и он в 1887 г. отметил его высшим баллом — 5. Толстому претил любой шаг в сторону выпячивание национальных достоинств на фоне сравнения с другими нациями.

Такое же сильное впечатление сохранилось и при чтении Четвертого Письма в 1909 г. Толстого не могла не взволновать позиция Гоголя-человека, который незадолго до смерти, зная, что уныние и тоска в православии относимы к грехам, счел их за меньшее зло, нежели бесовскую самонадеянность:

«Нет, по мне, уже лучше временное уныние и тоска от самого себя, чем самонадеянность в себе. В первом случае человек, по крайней мере, увидит свою презренность, подлое ничтожество свое и вспомнит невольно о Боге, возносящем и выводящем все из глубины ничтожества; в последнем же случае он убежит от самого себя прямо в руки к черту, отцу самонадеянности, дымным надмением своих доблестей надмевающему человеку» (подчеркивание Толстого. — В.Р.; 4, 93).

Ощущая себя физически нездоровым, Гоголь необычайно был крепок духом. Он меньше всего думал о своей писательской карьере. Пафос последних лет жизни был направлен на нравственное очищение души и исполнение предначертанного на небесах смысла жизни. Толстой дважды отчеркнул фрагмент, содержащий подобные мысли Гоголя, и на полях возле отчеркнутых слов поставил свой излюбленный знак NB (отметь: хорошо):

«Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело мое — дело жизни. А потому и образ действий моих должен быть прочен, и сочинять я должен прочно» (подчеркнуто Толстым. — В.Р.; 4, 93).

«Нужно любить Россию»

Откуда столь категорически звучащий призыв Гоголя в названии письма к графу А. П. Толстому? Откуда такая страсть и патетика в рассуждениях писателя на эту тему? К кому обращены эти слова? Ведь не только к его сиятельству?

Круг вопросов вполне объясним, если вспомнить «Повесть о капитане Копейкине» из «Мертвых душ» — герое Отечественной войны 1812 г., оказавшемся в нищете и забвении, «маленького человека» из повести «Шинель», трагические судьбы русских поэтов: Пушкина, Лермонтова, Кольцова, страдающих от несвободы и бедности художников и композиторов, среди которых у Гоголя были друзья, властителей, забывших о сострадании к ближнему, богатых, равнодушно взирающих на горе нищих и измученных жизнью людей, ненасытных чиновников, способствующих не процветанию, а одичанию России, массовый голод, сопряженный с отчаянием, болезнями, преждевременной смертью, маловерием.

Выход из этой ситуации Гоголь увидел в христианской этике любви.

«Один Христос, — писал он, — принес и возвестил нам тайну, что в любви к братьям получаем любовь к Богу. Стоит только полюбить их так, как приказал Христос, и сама собой выйдет в итоге любовь к Богу Самому. Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям» (4, 94).

Лев Толстой познакомился с этим письмом только в 1909 г. Это было связано с тем, что оно, как и ряд других писем, по цензурным соображениям не вошло в издание 1857 г., с которым Толстой имел дело в конце восьмидесятых годов. Рассуждения Гоголя о любви к России получили от Толстого всего один балл.

Но выше цитируемый отрывок он воспринял с воодушевлением. На полях оценил фрагмент пятью баллами и знаком NB. Толстой принял исходный тезис Гоголя: через любовь к брату с нами говорит Сам Бог.

Но как только Гоголь озвучил связь божественной природы человека с божественной сущностью России, Толстой незамедлительно возле выделенных ниже гоголевских слов на полях поставил знак вопроса (?):

«Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь Сам Бог» (4. 95).

Гоголь настаивал на всеобъемлющей любви русского человека к России.

«К этой любви, — писал он, — нас ведет теперь Сам Бог. Без болезней и страданий, которые в таком множестве накопились внутри ее и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней состраданья. А состраданье есть уже начало любви» (4, 95).

«В один потрясающий вопль», по мысли Гоголя, слились «крики на бесчинства, неправды и взятки». Сострадание есть только начало любви.

«Но прямой любви, — писал он далее, обращаясь к современникам и адресату послания, — ещё не слышно ни в ком, — ее нет также и у вас. Вы еще не любите Россию: вы умеете только печалиться да раздражаться слухами обо всем дурном, что в ней ни делается, в вас все это производит только одну черствую досаду да уныние. […] далеко вам до любви […] Нет, если вы действительно полюбите Россию, вы будете рваться служить ей; не в губернаторы, но в капитан-исправники пойдете, — последнее место, какое ни отыщется в ней…» (4, 95).

И как вывод — выстроенная Гоголем триада, в которой он по-своему определил иерархическую зависимость между людьми, отечеством и Богом:

«…не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам» (4, 95).

Поздний Толстой, как известно, между Человеком и Богом не ставил никаких посредников — ни ближнего, ни государство, ни церковь, ни даже отечество. От рождения человек наделен даром Бога «любить и быть любимым» и через христианское служение людям призван исполнять волю Бога, служить Ему, а не государству или нации.

Таким подходом к проблеме и был продиктован весьма низкий балл, выставленный Толстым Гоголю за его рассуждения в письме «Надо любить Россию».

Но один балл был дан — за мысль о любви к Богу через любовь к братьям.

В этом сказалась духовная общность двух гениев русской культуры.

Еще меньший интерес у Толстого вызвало Письмо Гоголя «Нужно проездиться по России». Ни одной пометки, а в конце текста выставлен всего один балл — единица, однако не ноль.

Людей образованных Гоголь призвал к мессианской деятельности. Подобно монахам, они должны разойтись по разным уголкам российской земли, чтобы нести в народ и провинцию дух правды и просвещения.

«Монастырь ваш — Россия! Облеките же себя умственно ризой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для нее, ступайте подвизаться в ней. Она зовет теперь сынов своих еще крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздается крик ее душевной болезни. Друг мой! или у вас бесчувственно сердце, или вы не знаете, что такое для русского Россия. Вспомните, что когда приходила беда ей, тогда из монастырей выходили монахи и становились в ряды с другими спасать ее» (4, 97).

Гоголь очертил огромное поле деятельности для страдающих за Россию и любящих ее. Но для того чтобы помогать ей, надо, писал он,

«узнать, что такое Россия нынешняя, нужно непременно по ней проездиться самому. […] Жизнь нужно показать человеку, — жизнь, взятую под углом ее нынешних запутанностей, а не прежних, — жизнь, оглянутую не поверхностным взглядом светского человека, но взвешенную и оцененную таким оценщиком, который взглянул на нее высшим взглядом христианина. Велико незнанье России посреди России. […] Подвиг на подвиге предстоит вам на всяком шагу, и вы этого не видите! Очнитесь! Куриная слепота на глазах ваших! Не залучить вам любви к себе в душу. Не полюбить вам людей по тех пор, пока не послужите им. Очнитесь! Монастырь ваш — Россия!» (4, 99–104).

Советы Гоголя адресату письма, призывы послужить вновь России на общественном поприще, странствуя и поучая современников, вряд ли могли взволновать Толстого: не потому, что он не готов был к путешествию (он совершил его за десять дней до смерти), а потому, что предлагал каждому человеку начать с себя, с того, чтобы в себе услышать глас Божий и укоры совести, самому отыскивать пути движения к идеалу. Мессианство и просветительство отошли на второй план.

Но балл Гоголь все же заслужил: за мысль о том, что призывал на реальную жизнь взглянуть «высшим взглядом христианина».

Нулевыми баллами Толстой оценил Письма «Что такое губернаторша» (в издании 1857 г. глава была изъята цензурой) и «Русский помещик», но с той лишь разницей, что в конце первого повествования, с которым он познакомился в 1909 г. и которое не могло не вызвать скуки из-за обилия советов и наставлений в адрес губернаторши, в конце текста после 0 поставил плюс (4, 118). Мотивировка, возможно, была вызвана необычной концовкой Письма. В ней прозвучала близкая духовным искания Толстого установка на борьбу с собственными пороками, в результате которой автор текста «просветлел духом» и «приобрел наконец любовь к людям не мечтательную, но существенную».

«Пока я еще мало входил в мерзости, меня всякая мерзость смущала, я приходил от многого в уныние, и мне становилось страшно за Россию; с тех же пор, как стал я побольше всматриваться в мерзости, я просветлел духом; передо мною стали обнаруживаться исходы, средства и пути, и я возблагоговел еще более перед Провиденьем. […] И если я приобрел наконец любовь к людям не мечтательную, но существенную, так это все же наконец от того же самого, что всматривался я побольше во всякие мерзости» (4, 118).

Глава о русском помещике в 1887 г. была целиком перечеркнута, а в 1909 г. получила 0 без всякого плюса. Отторжение мыслей Гоголя обозначилось в самом начале статьи. Он отчеркнул 7 строк и на полях подле них поставил знак вопроса:

«Бог, если б ты променял это званье на другое, потому что всяк должен служить Богу на своем месте, а не на чужом, равно как и они также, родясь под властью, должны покоряться той самой власти, под которою родились, потому что нет власти, которая бы не была от Бога. И покажи это им тут же в Евангелии, чтобы они все это видели до единого» (4, 118).

Толстому подобная постановка проблемы не могла не показаться дикой. Никакой связи между замыслом Бога и властью помещика над мужиками и бабами он не находил. Не вызвал восторга и взгляд Гоголя на то, как достичь гармонии в отношениях между барином и людьми труда.

Но что примечательно: в тексте есть предложения относительно трудовой, земледельческой по своей направленности, деятельности барина, его справедливого суда, организации школы для детей — не ради забавы, а для развития любознательности души, возжелавшей прикоснуться к Божественным книгам. Все это созвучно тому, что нашло отражение в жизни самого Толстого и его героев (Нехлюдов, Константин Левин). Может быть, это отчасти было навеяно гоголевскими страницами. Ведь «Выбранными местами…», как уже отмечалось, он восхищался с молодых лет.

Поздний Толстой восставал против государства как аппарата насилия небольшой группы людей, находящейся у власти, над народом и личностью человека, отсюда проистекало его далеко не патетическое отношение к словосочетанию «Российское государство» и слову «Россия». Но это отнюдь не означало, что он мыслил себя вне российского пространства. Пребывая в нем, он одновременно ощущал себя гражданином мира.

Л. Н. Толстой в рабочем кабинете. Ясная Поляна. 1909 г.

Читая в 1909 г. Письмо «Страхи и ужасы России», Толстой выделил те фрагменты в гоголевском тексте, которые свидетельствовали о социально-нравственном конфликте между Россией и Западом. Россия уже кипела гневом людей на жестокий, безбожный порядок вещей, «страхи» и «ужасы» в ней приводили к мысли о бегстве из страны. Только неясен был вопрос: «Куда бежать?»

«Европе, — писал Гоголь, — пришлось еще трудней, нежели России. Разница в том, что там никто еще этого вполне не видит: всё, не выключая даже государственных людей, пребывает покуда на верхушке верхних сведений, то есть пребывает в том заколдованном круге познаний, который нанесен журналами в виде скороспелых выводов, опрометчивых показаний, выставленных, сквозь лживые призмы всяких партий, вовсе не в том свете, в каком они есть.

Погодите, скоро поднимутся снизу такие крики, именно в тех с виду благоустроенных государствах, которых наружным блеском мы так восхищаемся, стремясь от них все перенимать и приспособлять к себе, что закружится голова у самых тех знаменитых государственных людей, которыми вы так любовались в палатах и камерах. В Европе завариваются теперь повсюду такие сумятицы, что не поможет никакое человеческое средство, когда они вскроются, и перед ними будет ничтожная вещь те страхи, которые вам видятся теперь в России» (4, 142).

Выделенный нами выше жирным курсивом текст произвел на Толстого сильное впечатление, и он, отчеркнув его, на полях слева поставив знак NB.

В поздних трактатах Толстой ужасы социальной действительности — бедность, нищету, голод, бесконечные войны, ханжество и ложь, тюрьмы и эшафоты — относил к жизни всего человечества, и потому его удивляла та часть русского общества, которая не переставая восхищалась «благоустроенными государствами», стремилась «от них все перенимать и приспосабливать к себе».

Слова Гоголя «в России еще брезжит свет, есть еще пути и дороги к спасенью» Толстой отнес бы ко всему человечеству, но при этом верил, что духовное пробуждение должно начаться со славянских народов (см. «Славянскому съезду Софии», 1910; т. 38, с. 175–176).

В Письме Гоголя о страхах и ужасах России Толстого явно не устроила позиция предшественника относительно того, что духовное прозрение человека должно совершаться в государстве и для государства.

«Не бежать на корабле из земли своей, спасая свое презренное земное имущество, но, спасая свою душу, не выходя вон из государства, должен всяк из нас спасать себя самого в самом сердце государства» (4, 142).

Далее у Гоголя последовало развитие этой мысли.

Толстой обратил на это внимание, отчеркнул несколько строк (они выделены мною курсивом. — В.Р.), а на полях возле них поставил знак вопроса — знак несогласия:

«На корабле своей должности и службы должен теперь всяк из нас выноситься из омута, глядя на Кормщика небесного. Кто даже и не в службе, тот должен теперь же вступить на службу и ухватиться за свою должность, как утопающий хватается за доску, без чего не спастись никому. Служить же теперь должен из нас всяк не так, как бы служил он в прежней России, но в другом небесном государстве, главой которого уже Сам Христос, а потому и все свои отношения ко власти ли, высшей над нами, к людям ли, равным и кружащимся вокруг нас, к тем ли, которые нас ниже и находятся под нами, должны мы выполнить так, как повелел Христос, а не кто другой» (4, 142).

Несогласие было вызвано тем, что Толстой не считал возможным одновременно служить делу Христа и делу государства, которое, по его убеждению, являя собой насилие над народом и человеком, жестоко в своей основе.

Такой же знак вопроса как знак несогласия был поставлен Толстым и в Письме «Занимающему свое место». Оно тоже по цензурным причинам не вошло в собрание сочинений 1857 г. Толстой познакомился с ним только в 1909 г.

Как и Гоголь, Толстой утверждал, что без веры в Христа и исполнения Его воли нет истинной жизни. Эту мысль он отчеркнул в тексте Письма:

«Для того, кто не христианин, все стало теперь трудно; для того же, кто внес Христа во все дела и во все действия своей жизни, — все легко. Не скажу вам, чтобы вы сделались вполне христианином, но вы близки к тому» (4, 148).

Знак же вопроса (в данном случае несогласия) появился на полях гоголевского текста, в котором речь шла о предопределении действий государя волеизъявлением «Самого Бога».

«Одним словом, чем больше всматриваешься в организм управления губерний, тем более изумляешься мудрости учредителей: слышно, что Сам Бог строил незримо руками государей. Все полно, достаточно, все устроено именно так, чтобы споспешествовать в добрых действиях, подавая руку друг другу, и останавливать только на пути к злоупотреблениям» (4, 158).

На протяжении многих десятилетий Толстой отстаивал мысль о том, что духовное рождение человека совершается не в государстве, не для государства и не по воле государя, а в душе самого человека, когда ею овладевает христианская любовь к ближнему, потребность служить ему и Богу.

Для Толстого Гоголь — «русский Паскаль», а для Гоголя русский человек в его духовном развитии — мудрец жизни. Вот как он писал об этом в Письме «Страхи и ужасы России»:

«Еще пройдет десяток лет, и вы увидите, что Европа приедет к нам не за покупкой пеньки и сала, но за покупкой мудрости, которой не продают больше на европейских рынках. Я бы вам назвал многих таких, которые составят когда-нибудь красоту земли русской и принесут ей вековечное добро…» (4, 144).

Гоголь сумел эскизно очертить путь движения человека к христианскому пробуждению. Буквально на двух страницах обозначил то, что потом заняло не одну главу в предсмертной книге Толстого «Путь жизни».

Толстой, читая Письмо «Страхи и ужасы России», отчеркнул два больших массива строк, на полях которых поставил два знака NB.

Первый отрывок призывал читателя «заглянуть всякому из нас в свою собственную душу» и пойти по пути борьбы с собственными пороками, а второй, предлагая «в несколько раз больше смутиться от того, что внутри нас самих, нежели от того, что вне и вокруг нас», выводил на просторы мудрого общения и поведения в мире и на миру.

1. «Дело идет теперь не на шутку. Прежде чем приходить в смущенье от окружающих беспорядков, недурно заглянуть всякому из нас в свою собственную душу. Загляните также и вы в свою. Бог весть, может быть, там увидите такой же беспорядок, за который браните других; может быть, там обитает растрепанный, неопрятный гнев, способный всякую минуту овладеть вашею душою, на радость врагу Христа; может быть, там поселилась малодушная способность падать на всяком шагу в уныние — жалкая дочь безверья в Бога; может быть, там еще таится тщеславное желанье гоняться за тем, что блестит и пользуется известностью светской; может быть, там обитает гордость лучшими свойствами своей души, способная превратить в ничто все добро, какое имеем» (4, 143).

2. «Бог весть, что может быть в душе нашей. Лучше в несколько раз больше смутиться от того, что внутри нас самих, нежели от того, что вне и вокруг нас. Что же касается до страхов и ужасов в России, то они не без пользы: посреди их многие воспитались таким воспитаньем, которого не дадут никакие школы. Самая затруднительность обстоятельств, предоставивши новые извороты уму, разбудила дремавшие способности многих, и в то время, когда на одних концах России еще доплясывают польку и доигрывают преферанс, уже незримо образовываются на разных поприщах истинные мудрецы жизненного дела» (4, 144).

Нельзя не почувствовать, что многое в этом письме оказалось созвучно мыслям и чувствам Толстого: восприятие России и Запада, вера в русского человека, понимание многообразия русских характеров, формы и способы духовной жизни, мудрость веков как результат духовных исканий представителей разных социальных слоев русского общества.

Однако есть и расхождения, на них указали поставленные Толстым знаки вопроса.

Гоголь считал государеву власть идущей от воли Бога, с волей «небесного Кормчего» он связывал и поведение государева чиновника.

Толстому такие скрепы были не по душе. Он мыслил человека существом свободным, исходившим в исканиях смысла жизни из внутреннего понимания своего духовного предназначения. Не рабское служение в аппарате насилия, а исполнение воли Бога, Хозяина жизни, как любил часто говорить Толстой.

Выставив в конце Письма «Страхи и ужасы России» 4 балла, Толстой провел грань между собой и Гоголем в этом вопросе.

В конце Письма «Занимающему свое место» Толстой выставил только один балл — единицу. Несмотря на поддержанную им гоголевскую мысль о важности христианского служения человека, он отверг весь текст Письма, в котором автор наивно связывал высоты христианских аспектов власти с судьбой русского дворянства и царя-батюшки, Божьего посланника.

Возвестить истину «Благоуханием душ наших»

Нет ничего удивительного в том, что рассуждения Гоголя «о нашей Церкви и духовенстве» (два письма) были отторгнуты Толстым как в 1887 г. (оба текста были целиком перечеркнуты; 3, 357–360), так и в 1909 г. (в конце каждого из писем Толстой выставил нулевой балл (4; 358, 360). Он был уверен в том, что между человеком и Богом не должно быть посредников, в том числе Церкви.

Веруя в Бога, Толстой воспринимал Христа как идеал человека, как Пророка, принесшего в мир Новый Завет — Божественные заповеди, открывшие людям суть веры в Бога и смысл жизни. В нем Бог проявил себя в полную силу. Он идеал, к которому каждый человек должен приблизиться, но достичь его невозможно: движение к нему вечно.

Расхождение в понимании сущности Христа и Церкви подобно пропасти, но ведь что-то в религиозном плане должно было роднить Толстого с Гоголем? Ведь есть же какая-то закономерность в неоднократном чтении Толстым «Выбранных мест…» и в его поименовании Гоголя «Русским Паскалем»?

Прежде всего заметим, что в раздумьях Гоголя о церкви и духовенстве миряне (русский народ, россияне) предстали не в возвышенных, а в мрачно-тусклых тонах. Они далеки от православной жизни, они чуть ли не трупы на фоне живого дерева Русской Православной Церкви. Им надо приложить все силы для того, чтобы просияла правда и истина Православия. Но они способны совершить сей подвиг и тем самым посрамить католическую Европу.

В своей Переписке Гоголь попытался отвести нападки Европы на «нашу Церковь» (Православную церковь в России. — В.Р.). Он был убежден, что ни распространение брошюрок, ни миссионерство, как это принято у «римско-католических попов», ни даже духовное возвышение русского священника до «бесстрастия небесного» не могут вывести «нашу Церковь» на путь истинного христианского благочестия. Она нуждается в подвиге всего русского народа, в искреннем и достойном служении русского человека Богу и ей.

«Церковь наша, — писал он, — должна святиться в нас, а не в словах наших. Мы должны быть Церковь наша и нами же должны возвестить ее правду. Они (западники. — В.Р.) говорят, что Церковь наша безжизненна. — Они сказали ложь, потому что Церковь наша есть жизнь; но ложь свою они вывели логически, вывели правильным выводом: мы трупы, а не Церковь наша, и по нас они назвали и Церковь нашу трупом.

Как нам защищать нашу Церковь и какой ответ мы можем дать им, если они нам зададут такие вопросы: „А сделала ли ваша Церковь вас лучшими? Исполняет ли всяк у вас, как следует, свой долг?“ Что мы тогда станем отвечать им, почувствовавши вдруг в душе и в совести своей, что шли все время мимо нашей Церкви и едва знаем ее даже и теперь? […]

Эта Церковь, которая, как целомудренная дева, сохранилась одна только от времен апостольских в непорочной первоначальной чистоте своей, эта Церковь, которая вся с своими глубокими догматами и малейшими обрядами наружными как бы снесена прямо с Неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословье, званье и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России изумить весь мир согласной стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала, — и эта Церковь нами незнаема! И эту Церковь, созданную для жизни, мы до сих пор не ввели в нашу жизнь!

Нет, храни нас Бог защищать теперь нашу Церковь! Это значит уронить ее. Только и есть для нас возможна одна пропаганда — жизнь наша. Жизнью нашей мы должны защищать нашу Церковь, которая вся есть жизнь; благоуханием душ наших должны мы возвестить ее истину» (3, 359).

Но как недостойному стать достойным? «Исполняет ли всяк… как следует свой долг»? Каким должен быть человек, совершая движение по духовной лестнице вверх?

Гоголь попытался ответить на эти и другие проблемы внутренней жизни человека. Ответил фрагментарно, но это вполне устроило Толстого, автора грандиозных книг не только в собственно религиозной сфере, но и в области мировой афористики.

Фрагмент 1. О спорах и «духе чистейшего незлобия и кротости»

Читая письмо о спорах, Толстой отчеркнул, а потом зачеркнул первые 35 строк, в которых Гоголь довольно четко определил свое отношение к разногласиям борющихся между собой идеологий:

«Все эти славянисты и европисты, или же староверы и нововеры, или же восточники и западники, а что они в самом деле, не умею сказать, потому что покамест они мне кажутся только карикатуры на то, чем хотят быть, — все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу» (3, 374–375).

Вывод Гоголя актуален и сегодня, но для читающего Толстого важнее оказалась вторая часть письма, где Гоголь предупреждал человека от запальчивости, горячности, гнева в споре, о недопустимости участия в споре старому человеку.

В 1887 г. Толстой, как он сам свидетельствовал, «отчеркнул то, что „пропустить“», и оставил не зачеркнутым то, что можно было бы рекомендовать для издательства «Посредник». На странице 375 имеется свидетельство правки Толстого: выставленные им цифры над теми словами, с которых дóлжно цитировать отрывок и которые дóлжно поменять местами:

Толстой: 2 1

У Гоголя: «Вообще споры…» (3, 375)

В 1909 г. Толстой избрал другой принцип. Он очеркивал то, что ему нравилось и что могло быть полезным при составлении свода мыслей мудрых людей. Так, на стр. 54 им были отчеркнуты 9 строк, возле которых своей рукой он написал: «О спорах»:

«К спорам прислушивайся, но в них не вмешивайся. Мысль твоего сочинения, которым хочешь заняться, очень умна, и я даже уверен, что исполнишь это дело лучше всякого литератора. Но об одном тебя прошу: производи его в минуты, сколько возможно, хладнокровные и спокойные (подчеркнуто мною. — В.Р.). Храни тебя Бог от запальчивости и горячки, хотя бы даже в малейшем выражении. Гнев везде неуместен, а больше всего в деле правом, потому что затемняет и мутит его. Вспомни, что ты человек не только немолодой, но даже и весьма в летах» (4, 54).

Толстой эти раздумья Гоголя о споре приметил раньше и включил их в книгу афоризмов мудрых людей. Но при этом он подверг гоголевский текст сокращению, убрав из него конкретику (см. выше подчеркнутые слова) ради того, чтобы придать ему универсальную значимость.

«Круг чтения» (1904–1908):

5 января

«К спорам прислушивайся, но в споры не вмешивайся. Храни тебя Бог от запальчивости и горячки, хотя бы даже в малейшем выражении. Гнев везде неуместен, а больше всего в деле правом, потому что затемняет и мутит его. Гоголь» (41, 18).

«На каждый день»: 25 декабря (44, 376). «Путь жизни»: 45, 358.

В 1909 г. Толстой отчеркнул и 14 финальных строк письма о спорах, а в конце текста выставил 4 балла.

«Молодому человеку еще как-нибудь пристал гнев; по крайней мере, в глазах некоторых он придает ему какую-то картинную наружность. Но если старик начнет горячиться, он делается просто гадок; молодежь как раз подымет его на зубки и выставит смешным. Смотри же, чтоб не сказали о тебе: „Эк, скверный старикашка! всю жизнь валялся на боку, ничего не делая, а теперь выступил укорять других, зачем они не так делают!“ Из уст старика должно исходить слово благостное, а не шумное и спорное. Дух чистейшего незлобия и кротости должен проникать величавые речи старца, так, чтобы молодежь ничего не нашлась сказать ему в возраженье, почувствовав, что неприличны будут ее речи и что седина есть уже святыня» (4, 55).

Толстому импонировала мысль о благостном слове, исходящем из уст старика, менее всего ему хотелось оказаться в ситуации «скверного старикашки». Отсюда концентрация внимания на этой мысли. Однако, думаю, благостные слова о том, кем должен быть старец и «что седина есть уже святыня» Толстой не мог не отнести к излишней экзальтации Гоголя, отсюда не 5, а 4 балла.

Внимание Толстого к фрагменту «Споры» было вполне закономерным. На протяжении всей своей жизни он уговаривал себя ни с кем не спорить, однако публицистический темперамент брал верх над уговорами. Потом шли раскаяния, слезы оттого, что не совладал с собой, потребность в прощении и сам акт испрашивания прощения. Но чем ближе к старости, тем острее чувство стыда от несовершенства натуры, большая потребность в христианском истолковании сущности диалога между людьми, тем ближе к пониманию гоголевского призыва: возвестить истину «благоуханием душ наших».

Фрагмент 2. О рабе «самых пустейших и мелких обстоятельств»

В финале письма «Чем может быть жена для мужа в простом домашнем быту, при нынешнем порядке вещей в России», размышляя о месте жены для мужа, Гоголь огласил печальный приговор своему современнику:

«Дрянь и тряпка стал всяк человек; обратил сам себя в подлое подножье всего и в раба самых пустейших и мелких обстоятельств, и нет теперь нигде свободы в ее истинном смысле» (3, 430).

Однако в женщине, в отличие от мужчины, по убеждению писателя, есть энергия силы, которая способна помочь ей выйти из состояния прозябания.

«Свобода не в том, чтобы говорить произволу своих желаний: да, но в том, чтобы уметь сказать им: нет»… Никто теперь в России не умеет сказать самому себе этого твердого «нет». Нигде я не вижу мужа. Пусть же бессильная женщина ему о том напомнит! Стало так теперь все чудно, что жена же должна повелеть мужу, дабы он был ее глава и повелитель (3, 430).

Выводам письма предшествовали сначала советы о том, как правильно тратить деньги, потом о том, каким должен быть муж — служитель отечества, и как должна поддерживать его жена.

Известно, что Толстой в зрелые годы стремился быть богатым, знал цену деньгам и порой проявлял скупость. Известно и то, что постепенно он преодолевал в себе этот, как ему казалось, недостаток и даже в поздние годы отказался от гонораров за свои произведения. Жена же его, Софья Андреевна, напротив, с годами проявляла все большую слабость к богатству и приобрела опыт весьма расчетливой и успешной хозяйки.

Письмо Гоголя показалось ему малоувлекательным. В 1887 г. он перечеркнул весь текст, посчитав его не заслуживающим публикации в издательстве «Посредник». Но в 1909 г. в конце письма выставил один балл. Предположу причину такой оценки. Толстой сам ощущал себя в семье человеком далеко не свободным, и ему не всегда удавалось произнести слово «нет». В обществе все резче звучал женский вопрос, все чаще требовали власти «бессильной женщины» над «сильным» мужчиной. Толстой вполне мог сказать, как Гоголь, только заменив «Россию» на человечество: «Никто теперь в мире не умеет сказать самому себе этого твердого „нет“. Нигде я не вижу мужа». В последние годы жизни Толстой ощущал себя пойманным в капкан семейной жизни. Но внутри него зрела потребность освободиться от этой зависимости.

Фрагмент 3. «…нет человека правого …прав один только Бог»

В 1887 г. Толстой целиком перечеркнул письмо Гоголя о сельском суде и расправе (3, 430–431). В 1909 г. он отчеркнул большой фрагмент текста этого письма (см. ниже) и на полях, поставив знак NB (отметь: хорошо. — В.Р.), подчеркнул его два раза.

«Судите всякого человека двойным судом и всякому делу давайте двойную расправу. Один суд должен быть человеческий. На нем оправдайте правого и осудите виноватого. Старайтесь, чтоб это было при свидетелях, чтобы тут стояли и другие мужики, чтобы все видели ясно как день, чем один прав и чем другой виноват. Другой же суд сделайте Божеский. И на нем осудите и правого и виноватого. Выведите ясно первому, как он сам был тому виной, что другой его обидел, а второму — как он вдвойне виноват и пред Богом, и пред людьми; одного укорите, зачем не простил своему брату, как повелел Христос, а другого попрекните, зачем он обидел Самого Христа в своем брате; а обоим вместе дайте выговор за то, что не примирились сами собой и пришли на суд, и возьмите слово с обоих исповедаться непременно попу на исповеди во всем» (4, 140).

С юности Толстому пришлось сталкиваться с проблемами суда барина над крестьянами, часто бывать на сходах мужиков, где решались в том числе вопросы наказания и прощения провинившихся. В зрелые годы Толстой, будучи мировым посредником, отстаивал интересы крестьян, защищал невинных в судах, страдал, когда приговор был суров и несправедлив. Он вполне заслуженно считал себя адвокатом стомиллионного русского крестьянства. Как художник, с потрясающей силой воссоздал образы и судьбы героев, невинно осужденных людским судом, но не утративших веру в суд Божий. Ему близка была мысль о вине каждого живущего на этой земле человека в ее универсальном контексте. Эта мысль привела его к пониманию христианского посыла — нет в мире виноватых. В конце жизненного пути он задумал написать произведение на эту тему. Начал работу, но не успел закончить.

Справедливость гоголевских суждений была очевидной и не могла не восхитить Толстого.

Фрагмент 4. «…нужна публичная, данная в виду всех, оплеуха!»

При чтении послания «Близорукому приятелю» в 1887 г. Толстой проявил равнодушие. Весь текст перечеркнул как не нужный для публикации в книжке «Посредника» и оценил его тремя баллами (3, 433–434).

Но в 1909 г. Толстой резко изменил свое отношение к этому Письму. Он не только отметил его пятью баллами (3, 147), но и особо выделил в тексте Письма наиболее важную, с его точки зрения, мысль. В чем же причина произошедшей метаморфозы?

В Письме Гоголь прямо, без всякого скрытого подтекста, объяснился с представителем русской элиты, которого назвал «близоруким приятелем». «Приятель» таков, что

«не смог войти до сих пор в собственный ум свой, который мог бы самобытно развиться»;

вооруженный «взглядом современной близорукости», «позабыл даже своеобразность каждого народа», что «Россия не Франция», а «элементы французские — не русские»;

«загромоздил сором свой ум, действительно замечательный и великий, и сделал его чужестранцем самому себе», «горд чужим, мертвым умом», выдал его за свой;

основал мысли свои «о финансах …на чтенье иностранных книг да на английских журналах, а потому суть мертвые мысли».

«Приятель» — довольно карьерная личность, со своими прожектами, мечтой о государственном продвижении, но Гоголь увидел в его «нынешних проектах… скорее боязнь, нежели предусмотрительность» (4, 146–147).

«Все мысли твои, — предостерегает Гоголь „приятеля“, — направлены к тому, чтобы избегнуть чего-то угрожающего в будущем. Не будущего, но настоящего опасайся. О настоящем велит нам заботиться Бог. Кто омрачается боязнью от будущего, от того, значит, уже отступилась святая сила. Кто с Богом, тот глядит светло вперед и есть уже в настоящем творец блистающего будущего. А ты горд: ты и теперь уже ничего не хочешь видеть; ты самоуверен: ты думаешь, что уже все знаешь; ты думаешь, что все обстоятельства России тебе открыты…» (4, 147; курсивом с подчеркиванием обозначена пометка Льва Толстого. — В.Р.).

Безусловно, смысл отчеркнутых и подчеркнутых Толстым предложений тесно связан с нравственно-религиозными установками обоих писателей. Во-первых, потому, что в них была четко обозначена граница категории сущего: жизнь субъекта (человека, народа, государства) протекает только в настоящем, и, во-вторых, потому, что Сам Бог велит человеку заботиться о настоящем, прежде всего с Богом надо соизмерять свои чувства, мысли, поступки, свой выбор свободы.

Близок Толстому и пафос Гоголя относительно тех, кто, не зная народа, бросал на него и его историю высокомерный взгляд. Таких, по мысли обоих писателей, может исправить «или какое-нибудь несчастие, или потрясение», а может, и могила не исправит…

«Моли Бога о том, — обращался автор Письма к современнику, — чтобы случилось это потрясенье, чтобы встретилась тебе какая-нибудь невыносимейшая неприятность на службе, чтобы нашелся такой человек, который сильно оскорбил бы тебя и опозорил так в виду всех, что от стыда не знал бы ты, куда сокрыться, и разорвал бы за одним разом все чувствительнейшие струны твоего самолюбья. Он будет твой истинный брат и избавитель. О, как нам бывает нужна публичная, данная в виду всех, оплеуха!» (4, 147)

О, как часто прибегали к этим «оплеухам» в своем творчестве Гоголь и Толстой. Каждый художник по-своему осуществлял этот процесс «выламывания» героя из царства высокомерия и тщеславия, лжи, лицемерия, сословной жестокости.

Как подчас не хватает подобных «оплеух» в наше время.

Письмо «Близорукому приятелю» содержало протест против гордыни, самолюбия, возвышения чиновника, деятеля культуры, члена правительства над народом, в нем слышался призыв к нравственному покаянию и нравственному совершенствованию. Разница в оценках Толстого (три и пять баллов) — это разница эпох. В 80-е годы жизнь, казалось, еще вся впереди, на склоне лет, за год до смерти, она измерялась настоящим.

Фрагмент 5. Кому и как помогать бедным?

Адресат письма «О помощи бедным», А. О. Смирнова, увидела «глупость петербургской молодежи» в преподнесении «золотых венков и кубков чужеземным певцам и актрисам в то самое время, когда в России голодают целиком губернии» (3, 347). Гоголь полагал, что все это происходит «не от глупости и не от ожесточения сердец, даже и не от легкомыслия», а от «всем нам общей человеческой беспечности». Ему казалось, что и молодежь поступала так потому, что была отчуждена от несчастий и ужасов, производимых голодом. Обоснованно Гоголь поставил вопрос и о том, как должны учитываться пожертвования для голодающих — не только с точки зрения распределения помощи между крестьянами, но и контроля за действиями русского мужика.

«Русский человек, — утверждал он с прискорбием, — способен на все крайности: увидя, что с полученными небольшими деньгами он не может вести жизнь, как прежде, он с горя может прокутить вдруг то, что ему дано на долговременное содержанье» (3, 348).

Читая это Письмо в 1887 г., Толстой не мог не видеть всевластия бедности в жизни крестьян. Общий пафос рассуждений Гоголя о помощи голодающим был ему близок. Потому он и выставил 4 балла возле названия Письма (3. 347).

Через несколько лет Толстой возглавил движение в России и мире по оказанию помощи голодающим.

О причинах этого массового явления и о том, как выйти из сложившейся ситуации, он рассказал в ряде своих работ, посвященных проблеме голода. Мотивировки, указанные Гоголем, были наивны, с точки зрения Толстого. Наивно было и утверждение автора Письма относительно доминирующей роли священника в вопросах борьбы с голодом. Именно Толстому и его единомышленникам и сподвижникам суждено было в 1890-х годах совершить подвиг по спасению сотен тысяч жизней русских крестьян, открыть новые формы трудовой деятельности народа, которые могли бы уберечь его в дальнейшем от голода и нищеты.

Естественно, что в 1909 г. Толстой взглянул на Письмо «О помощи бедным» другими глазами. Не отрицая пафоса статьи, он оценил само ее содержание двумя баллами, которые выставил в конце работы после слов:

«Всего лучше, однако ж, если бы всякая помощь производилась чрез руки опытных и умных священников. Они одни в силах истолковать человеку святой и глубокий смысл несчастия…» (4, 25).

Оказалось, не только «они одни…».

Фрагмент 6. «Чей удел на земле выше»

Маленькое Письмо, но оба раза оно вызывало в душе Толстого добрые ответные чувства. В 1887 г. после названия он выставил 5 баллов. Правда, отчеркнул, а потом перечеркнул последние два предложения:

«Кажется, ничего бы не желалось больше, как только служить тем избранным, которые уже удостоились созерцать во всем величии Его славу. Лежать бы только у ног их и целовать святые их ноги!» (3, 435).

Служение избранным, созерцающим «во всем величии Его славу», и уж тем более целование «святых их ног» могло вызвать в Толстом только резкое неприятие. Церковное чинопочитание было для него так же неприемлемо, как и чинушество в коридорах власти.

Однако в 1909 г. эта концовка Письма осталась вне поля зрения Толстого. Его зоркий читательский взгляд привлекло другое рассуждение Гоголя — о «равном воздаянии» всех людей, пришедших на эту землю. Толстой отчеркнул довольно большой фрагмент в начале текста и на полях возле него поставил 5 с тремя плюсами (5+++).

«Никак не могу сказать вам, чей удел на земле выше и кому суждена лучшая участь. Прежде, когда я был поглупее, я предпочитал одно звание другому, теперь же вижу, что участь всех равно завидна. Все получат равное воздаяние — как тот, которому вверен был один талант и он принес на него другой, так и тот, которому дано было пять талантов и который принес на них другие пять. Даже, я думаю, участь первого еще лучше, именно оттого, что он не пользовался на земле известностью и не вкушал очаровательного напитка земной славы, подобно последнему. Чудна милость Божия, определившая равное воздаяние всякому, исполнившему честно долг свой, царь ли он или последний нищий» (4, 166–167).

Перед Богом все равны: «царь ли» или «последний нищий». Таков был ответ двух великих русских художников богатым и сильным мира сего: дабы не думали, что им первым суждено войти в Царство Небесное.

Фрагмент 7. «перед христианином сияет вечно даль, и видятся вечные подвиги»

Письмо Гоголя «Христианин идет вперед» относится к тем текстам, которые были наиболее созвучны нравственно-религиозным устремлениям Толстого, и потому он выставил высокие баллы: 5+ в 1887-м (после заглавия; 3, 376) и 5 (в конце Письма; 4, 57) в 1909-м. Последнее чтение не удостоилось плюса, но оно имело другую особенность: весь текст Письма практически был испещрен пометками Толстого.

Уже в начале, читая раздумья Гоголя о вечном ученичестве христианина, он очеркнул карандашом 7 строк и на полях подле них поставил два знака NB:

«Для христианина нет оконченного курса; он вечно ученик и до самого гроба ученик. По обыкновенному, естественному ходу человек достигает полного развития ума своего в тридцать лет. От тридцати до сорока еще кое-как идут вперед его силы; дальше же этого срока в нем ничто не подвигается, и все им производимое не только не лучше прежнего, но даже слабее и холодней прежнего. Но для христианина этого не существует, и где для других предел совершенства, там для него оно только начинается» (4, 55; курсивом отмечены отчеркнутые Толстым слова, возле каждого отчеркивания стоит знак NB).

Позже мысль Гоголя о постоянном ученичестве христианина, всегда идущего вперед в своем духовном развитии, Толстой обработал по-своему и включил в собрание мудрых мыслей: ученик и учитель предстали как одно целое в его извечном приближении к идеалу Христа:

«Христианин не может быть только учителем или только учеником, он всегда то и другое вместе, а потому он всегда идет вперед, и нет для него конца совершенствованию.

Считай себя каждый не иначе, как школьником и учеником. Не думай, чтобы ты был стар, чтобы учиться, что ты дошел до настоящей зрелости и развития и что характер и душа твоя уже таковы, какими должны быть, и не могут быть лучшими. Для христианина нет оконченного курса: он до самого гроба ученик. По Гоголю» (Круг чтения. 13 ноября. Т. 42, 251; На каждый день. 22 июля. Т. 44, 49).

По ходу чтения Толстой отчеркнул целиком и гоголевское сравнение двух битв человеческих: одной рукоплескают люди, другой — небеса. Первая угасает быстро, с ней уходит и «сила стремящая», вторая, овладевая христианином, никогда не покидает его, напротив, с годами становится еще более мощной. В ниже цитируемом тексте подчеркнул слова «еще возбуждаются беспрестанно», а на полях поставил знак NB.

«Но перед христианином сияет вечно даль, и видятся вечные подвиги. Он, как юноша, алчет жизненной битвы; ему есть с чем воевать и где подвизаться, потому что взгляд его на самого себя, беспрестанно просветляющийся, открывает ему новые недостатки в себе самом, с которыми нужно производить новые битвы. Оттого и все его силы не только не могут в нем заснуть или ослабеть, но еще возбуждаются беспрестанно; а желанье быть лучшим и заслужить рукоплесканье на небесах придает ему такие шпоры, каких не может дать наисильнейшему честолюбцу его ненасытимейшее честолюбие. Вот причина, почему христианин тогда идет вперед, когда другие назад, и отчего становится он, чем дальше, умнее» (4, 57).

Толстой, как и Гоголь, хотел видеть Человека алчущим «жизненной битвы» с собственными недостатками, ибо она придавала ему новые силы для борьбы, поддерживала в нем «желанье быть лучшим и заслужить рукоплесканье на небесах».

Но Гоголь не только призывал жить по законам совершенствования души, но и пытался указать современнику на те стороны человеческой природы, которые нуждались в развитии и без которых трудно по-настоящему служить Богу и ближнему. Ему казался важным переход от ума к разуму, а потом и к мудрости. О необходимости такого перехода не раз писал Лев Толстой, поэтому он отчеркнул гоголевские рассуждения на эту тему, но остался недоволен финалом рассуждений.

«Ум не есть высшая в нас способность. Его должность не больше, как полицейская: он может только привести в порядок и расставить по местам все то, что у нас уже есть. Он сам не двигнется вперед, покуда не двигнутся в нас все другие способности, от которых он умнеет. Отвлеченными чтеньями, размышленьями и беспрестанными слушаньями всех курсов наук его заставишь только слишком немного уйти вперед; иногда это даже подавляет его, мешая его самобытному развитию. Он несравненно в большей зависимости находится от душевных состояний: как только забушует страсть, он уже вдруг поступает слепо и глупо; если же покойна душа и не кипит никакая страсть, он и сам проясняется и поступает умно. Разум есть несравненно высшая способность, но она приобретается не иначе, как победой над страстями. Его имели в себе только те люди, которые не пренебрегли своим внутренним воспитанием. Но и разум не дает полной возможности человеку стремиться вперед. Есть высшая еще способность; имя ей — мудрость, и ее может дать нам один Христос. Она не наделяется никому из нас при рождении, никому из нас не есть природная, но есть дело высшей благодати небесной» (4, 56–57; полужирный курсив мой. — В.Р.).

Ум как способность к логическим операциям, Разум как высшая способность, дающая победу над страстями, мудрость — «высшая благодать небесная», которую дает «нам один Христос».

Мысли, подчеркнутые в конце текста, Толстой зачеркнул. Он не стал придираться к определениям ума и разума, но категорически не согласился с тем, что мудрость «может дать нам один Христос» и что она «есть дело высшей благодати небесной». Царство мудрости огромно, в мире не так много мудрецов, но это не только Иисус Христос. Также и к «небесной благодати» нельзя свести всю мудрость, ибо она часто рождалась в социальном, порой трагическом, опыте человечества.

Гоголь, призвав человека к молению о нисхождении с небес Божественной мудрости, понимал, что прежде всего сам человек должен быть готов ко встрече с «небесной хозяйкой». Он должен развить в себе ум и разум, возвести «душу свою до голубиного незлобия», убрать «всё внутри себя до возможнейшей чистоты». Толстой очеркнул эти мысли и нижеприведенные строки в 1909 г.; в этом же фрагменте Письма подчеркнул несколько строк (в тексте они тоже подчеркнуты. — В.Р.); а в 1887 г. на полях возле выделенных мною полужирным курсивом строк поставил оценку 5 (3, 378):

«чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство и нет полного согласья во всем. Если же она вступит в дом, тогда начинается для человека небесная жизнь, и он постигает всю чудную сладость быть учеником.

Все становится для него учителем; весь мир для него учитель: ничтожнейший из людей может быть для него учитель. Из совета самого простого извлечет он мудрость совета; глупейший предмет станет к нему своей мудрой стороной, и вся вселенная перед ним станет, как одна открытая книга ученья: больше всех будет он черпать из нее сокровищ, потому что больше всех будет слышать, что он ученик. Но если только возомнит он хотя на миг, что ученье его кончено, и он уже не ученик, и оскорбится он чьим бы то ни было уроком или поученьем, мудрость вдруг от него отнимется, и останется он впотьмах, как царь Соломон в свои последние дни» (4, 56–57).

С приходом мудрости для человека начнется небесная жизнь, он постигнет всю сладость вечного ученичества, во всем и всегда из самого простого научится извлекать мудрость. Христианин всегда должен стремиться к совершенству, так как всегда видит в себе недостатки.

Таково родство душ Гоголя и Толстого в этом непростом вопросе: что значит быть христианином? Вспоминается мысль Толстого о том, что человек не озеро, а река… Вечное движение вперед — к духовному океану, ради того, чтобы возвести себя «до голубиного незлобия», убрав «всё внутри себя до возможнейшей чистоты».

Фрагмент 8. «Ни в каком случае не своди глаз с самого себя»

В Письме «Советы» ожидаемого чуда не произошло: казалось бы, советы должны были литься как из рога изобилия, но этого не случилось. Напротив, Гоголь сразу же обратил внимание читателей на то, что «со всеми близкими» его душе «случились в это время внутренние события и потрясения» и все они обратились к нему, «требуя помощи и совета».

Какую помощь и какой совет Гоголь предложил современникам?

Письмо начинается с мысли о добывании крупиц мудрости через жизненный опыт, через страдание и горе. Мысль эта оказалась созвучной духовным исканиям Толстого, и он отчеркнул текст, наградил его двумя знаками NB, затем, слегка отредактировав, включил в созданные им книги афоризмов:

«Только испытав страдания, узнал я близкое сродство человеческих душ между собою. Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятны, и почти знаешь, что нужно сказать им. Этого мало, самый ум проясняется: дотоле скрытые положения и поприща людей становятся тебе известны, и делается видно, что кому потребно. Велик Бог, нас умудряющий. И чем же умудряющий? Тем самым горем, от которого мы бежим и хотим скрыться. Страданиями и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах. Гоголь» (4. 74; «Круг чтения», 25 июля; 41, 529. «На каждый день», 28 января; 43, 56. «Путь жизни»; 45, 437).

Однако эти рассуждения о мудрости, рождающейся в страданиях, не содержали в себе ответа на поставленный вопрос. Главный совет Гоголя был впереди. Сначала он предложил познавшему мудрость взять на себя миссию учительства:

«Но кто уже приобрел одну из этих крупиц, тот уже не имеет права скрывать ее от других. Она не твое, но Божье достоянье. Бог ее выработал в тебе; все же дары Божьи даются нам затем, чтобы мы служили ими собратьям нашим: Он повелел, чтобы ежеминутно учили мы друг друга. Итак, не останавливайся, учи и давай советы!» (4, 76).

Толстой, отчеркнувший практически весь текст Письма, этот фрагмент не осчастливил своей пометкой. Зато следующий за ним текст, собственно финал Письма, был отчеркнут целиком. В нем и содержался тот ответ, то сокровенное, что больше всего мучило Гоголя и за что Толстой в 1887 г. поставил 5 баллов рядом с заглавием Письма (3, 393), а при последнем чтении в конце текста выставил 5+ (4, 76).

«…всякий совет и наставление, какое бы ни случилось кому дать, хотя бы даже человеку, стоящему на самой низкой степени образования, с которым у тебя ничего не может быть общего, обрати в то же время к самому себе и то же самое, что посоветовал другому, посоветуй себе самому; тот же самый упрек, который сделал другому, сделай тут же себе самому. Поверь, все придется к тебе самому, и я даже не знаю, есть ли такой упрек, которым бы нельзя было упрекнуть себя самого, если только пристально поглядишь на себя. Действуй оружием обоюдуострым! Если даже тебе случится рассердиться на кого бы то ни было, рассердись в то же время и на себя самого, хотя за то, что сумел рассердиться на другого. И это делай непременно! Ни в каком случае не своди глаз с самого себя. Имей всегда в предмете себя прежде всех. Будь эгоист в этом случае! Эгоизм — тоже не дурное свойство; вольно было людям дать ему такое скверное толкование, а в основанье эгоизма легла сущая правда. Позаботься прежде о себе, а потом о других; стань прежде сам почище душою, а потом уже старайся, чтобы другие были чище» (4, 76; полужирным курсивом выделено мной. — В.Р.).

Главный совет Гоголя состоял в указании на важность духовного роста человека через постоянное самоочищение. Такое ви́дение нравственной жизни человека было дорого Толстому. Так же, как и Гоголь, он понимал, что крупицы мудрости даются в страданиях, что ее не дóлжно скрывать от других, но при этом ни на минуту нельзя забывать: начинать надо с себя, с самоочищения души и тела, а потом стараться помогать тем, кто вступил на этот нелегкий путь самовоспитания и нравственного самосовершенствования.

«Стань прежде сам почище душою» (4, 76).

Путь самоочищения бесконечен, трудности очевидны, и сам человек не всегда может справиться с ними. Безусловно, из души самого человека, этой частицы Божественного, проистекает немало «общего добра», но человек не всесилен, ему необходимо в своем духовном развитии опереться на устойчивые принципы жизни, важно познать цель своего предназначения и служения людям. В этой связи Гоголь в Письме к В. А. Жуковскому попытался указать на особенность Просвещения в России.

«Мы, — писал он в Письме „Просвещение“, — повторяем теперь еще бессмысленно слово „просвещение“. Даже и не задумались над тем, откуда пришло это слово и что оно значит. Слова этого нет ни на каком языке, оно только у нас. […] Слово это взято из нашей Церкви, которая уже почти тысячу лет его произносит, несмотря на все мраки и невежественные тьмы, отовсюду ее окружавшие, и знает, зачем произносит» (4, 79).

Гоголь был убежден, что русского человека из темного царства на дорогу духовного Просвещения способна вывести только Православная Церковь.

Толстой думал иначе. Он не мог принять мысли Гоголя о том, что только «Церковь Православная несет в себе дух просвещения». Поэтому Письмо на эту тематику как в 1887-м, так и в 1909 годах вызвало у него отторжение: в первом случае это проявилось в перечеркивании всего текста (3, 395–397), во втором — в выставленном балле 0+ (4, 79).

Понятно и появление + (плюса) рядом с нолем.

У Толстого круг источников, связанных с просвещением человека и народа, был более широк, нежели у Гоголя, и всё, что входило в этот круг, призвано было служить главной цели: христианской акцентировке избранных для просвещения источников. Но обоим была понятна сама суть просвещения, которая, безусловно, присуща была природе русского художественного гения.

«Просветить, — писал Гоголь, а под этими словами мог бы подписаться и Лев Толстой, — не значит научить, или наставить, или образовать, или даже осветить, но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь. […] Свет Христов освещает всех!» (4, 79).

Свет этот должен пройти через душу человека, врачуя и его тело. О трудностях духовного преображения («рождения духом» — на языке Толстого) Гоголь писал в «Напутствии». Свое восприятие этого Письма в 1887 г. Толстой оценил тремя баллами.

Годом ранее он закончил работу над повестью «Смерть Ивана Ильича», в которой было описано пробуждение к живой жизни души прокурора. Гоголь избрал другой угол изображения проблемы: предметом его раздумий стал не прозревающий на смертном одре чиновник, а человек с «нежной душою», «возвышенными чувствами», и ему тяжело жить посреди таких «грубых, неуклюжих людей», «бесчувственное, топорное прикосновение» которых «в силах разбить, даже без их ведома, лучшую драгоценность сердечную, медвежьей лапой ударить по тончайшим струнам душевным», тяжело жить, видя «ежедневно происходящие мерзости и терпеть презренье от презренных» (3, 435).

По мысли Гоголя, это только начало. В дальнейшем человека искреннего и чистого душой ждут еще большие испытания: «оскорблений… будет еще больше». Предстоит «сильнейшая» борьба «со взяточниками, подлецами всех сортов», клеветниками, лжедоносчиками — «бесстыднейшими людьми, для которых ничего нет святого», которые готовы «подписаться под чужую руку, дерзнуть взвести такое ужасное преступление на невинную душу, видеть своими глазами кару, постигшую оклеветанного, и не содрогнуться… о которых один рассказ может лишить навеки сна человека сердобольного» (там же).

В пафосе обоих писателей было немало общего: неприятие жестокости нравов общества, защита интересов нравственно живущей личности, призыв противостоять тому, что мешает раскрыться Божественной сущности человека.

Однако позднего Толстого не могли удовлетворить абстрактные призывы борьбы со злом, и потому, читая в 1909 г. «Напутствие», он возле ниже цитируемых слов поставил знак вопроса:

«Твои нервические припадки и недуги будут также еще сильнее, тоска будет убийственней и печали будут сокрушительней. Но вспомни: призваны в мир мы вовсе не для праздников и пирований. На битву мы сюда призваны; праздновать же победу будем там. А потому ни на миг мы не должны позабывать, что вышли на битву, и нечего тут выбирать, где поменьше опасностей: как добрый воин, должен бросаться из нас всяк туда, где пожарче битва» (4, 168).

Далее воинству света и добра, бросающемуся на битву туда, «где пожарче», дóлжно, считал Гоголь, сражаться не с мирным немцем, а воинствующим черкесом…

Такое развитие событий явно было не по душе Толстому. Бороться надо не на поле брани, а прежде всего с самим собой. Иными, отличными от военных, должны быть и сами средства сопротивления злу и насилию. И все же сама идея восстания против «ежедневных мерзостей» была дорога Толстому, и потому в конце письма «Напутствие» он ставит не три (1887), не ноль, а один балл.

Фрагмент 9. «Выгнали на улицу Христа… и думают, что они христиане!»

27 марта 1858 г. после спора о Христе Толстой, возвратившись домой, набросал фрагмент рассказа (он так и не был написан) «Светлое Христово воскресенье». Пятью днями раньше записал в дневнике:

«Пошел к Коршу и на площадь в Кремль. Глазеющий народ. Зашел в церковь. Хорошо. Христос Воскрес!» (48, 10).

23 марта утром в Записной книжке попытался определить суть будущего рассказа:

«Заутреня. Я не одет, иду домой. — Толпы народа по мокрым тротуарам. Я не чувствую ничего, что дала жизнь взамен. Истину. Да она не радует, истина. А было время. Белое платье, запах вянувшей ели. Счастье» (48, 73).

Завязка дошедшего до нас отрывка из неоконченного рассказа такова.

Герой не захотел с друзьями в пасхальную ночь ехать в церковь, сославшись на нездоровье. Однако причина крылась в другом — в отсутствии внутренней потребности стать соучастником ночного торжества.

Фрагмент был построен таким образом, что герой вопреки своему желанию становился свидетелем отношения окружающих людей к Светлому празднику. Он увидел натертые полы, вычищенные замки, напомаженного, особенно гладко выбритого, с необыкновенно блестящими и скрипящими сапогами лакея в доме приятелей; идущих в белых юбках и новых башмаках женщин, «солдата-писаря в новой фуражке и шинели, с женой, шумящей юбками», двух чиновников, двух дам с детьми, несколько дрожек, две кареты, «народ в праздничных одеждах».

«Так и веяло от всего готовящейся, собирающейся народной радостью. — Я прошел монастырь, повернул по глянцевитому тротуару Александровского сада, все те же торопливые радостные группы встречались мне; и вдруг старое забытое чувство праздника живо воскресло во мне, мне стало завидно этим людям, стало стыдно, что я в шапке, в старом сертуке иду спать, как этот мужик, везущий бочку, без участья в общей радости. — Не отдавая себе отчета зачем, я повернул под ворота в Кремль и, отставая и перегоняя толпы народные, а иногда бедных мужиков, странников, монахов, пешеходов, вошел мимо гауптвахты на Кремлевскую площадь. И солдаты на мокрой платформе имели парадный необычайный вид» (5, 231).

Картина общенародной радости воскресила в герое «старое забытое чувство праздника», и он, еще недавно пребывая в состоянии безразличия, «не отдавая отчета зачем», «перегоняя толпы народные» и монахов, поспешил на Кремлевскую площадь, ближе к месту Богослужения.

В Дневнике состояние души Толстого христиански возвышенное: «Зашел в церковь. Хорошо. Христос Воскрес!» (48, 10).

Иное дело — текст в Записной книжке. Здесь уже пунктиром обозначен диссонансный мотив будущего рассказа: герой, познавший истину и, возможно, пребывающий в сомнении, обратился к светлым воспоминаниям юности, наполненным счастьем и верой в Светлое Воскресение.

Нельзя не принять во внимание и тот факт, что к написанию рассказа на евангельскую тему Толстого могло натолкнуть чтение Переписки Гоголя, в частности Письма «Светлое Воскресенье». Как уже было отмечено, он читал «Выбранные места…» осенью 1857 г.

Через 30 лет в июне месяце А. Ф. Кони рассказал Толстому случай из своей практики, который был связан с осуждением женщины, в юности соблазненной и покинутой богатым человеком, который оказался среди присяжных и, узнав в подсудимой соблазненную им девушку, принял твердое решение на ней жениться. Толстой предложил адвокату написать рассказ для «Посредника». Кони согласился, но медлил, и тогда Толстой попросил у него подарить этот сюжет ему. Через год писатель начал работу над «коневской повестью», которая позже переросла в роман «Воскресение».

В этот же период жизни, осенью 1887 г., Толстой перечитал в третий раз «Светлое Воскресенье» Гоголя. Письмо произвело на него сильное впечатление, и он на его страницах сделал многочисленные, в целом положительные, «говорящие» пометки.

Толстой перечеркнул начало Письма, где Гоголь противопоставил два типа отношений русского человека к празднику Святого Воскресения.

Находясь «в чужой земле», русский грустит по России, и ему кажется, что в ней «как-то лучше празднуется этот день».

«Ему вдруг представятся — эта торжественная полночь, этот повсеместный колокольный звон, который как всю землю сливает в один гул, это восклицанье „Христос воскрес!“, которое заменяет в этот день все другие приветствия, этот поцелуй, который только раздается у нас, — и он готов почти воскликнуть: „Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться!“» (3, 480).

На Родине «день этот есть день какой-то полусонной беготни и суеты, пустых визитов, умышленных незаставаний друг друга», вместо «радостных встреч».

«…честолюбие кипит у нас в этот день еще больше, чем во все другие, и говорят не о Воскресенье Христа, но о том, кому какая награда выйдет и кто что получит; что даже и сам народ, о котором идет слава, будто он больше всех радуется, уже пьяный попадается на улицах, едва только успела кончиться торжественная обедня, и не успела еще заря осветить земли. Вздохнет бедный русский человек, если только все это припомнит себе и увидит, что это разве только карикатура и посмеянье над праздником, а самого праздника нет. Для проформы только какой-нибудь начальник чмокнет в щеку инвалида, желая показать подчиненным чиновникам, как нужно любить своего брата…» (3, 481).

Гоголевская типология не взволновала Толстого. Видимо, потому, что она была результатом конкретных переживаний автора «Мертвых душ», который долгие годы жил за границей и сполна познал грусть по родине. Но следующие за двумя перечеркнутыми страницами рассуждения Гоголя были отмечены Толстым высшим баллом с тремя плюсами (5+++).

На страницы Письма ворвался общечеловеческий контекст, зазвучали мысли извечного содержания, которые с юности и на протяжении всех лет жизни были близки Толстому, и он не мог не приветствовать их, читая русского Паскаля.

«День этот есть тот святой день, в который празднует святое, небесное свое братство все человечество до единого, не исключив из него ни одного человека.

Как бы этот день пришелся, казалось, кстати нашему девятнадцатому веку, когда мысли о счастии человечества сделались почти любимыми мыслями всех; когда обнять все человечество, как братьев, сделалось любимой мечтой молодого человека; когда многие только и грезят о том, как преобразовать все человечество, как возвысить внутреннее достоинство человека; когда почти половина уже признала торжественно, что одно только христианство в силах это произвесть; когда стали утверждать, что следует ближе ввести Христов закон как в семейственный, так и в государственный быт; когда стали даже поговаривать о том, чтобы все было общее — и дома и земли; когда подвиги сердоболия и помощи несчастным стали разговором даже модных гостиных; когда, наконец, стало тесно от всяких человеколюбивых заведений, странноприимных домов и приютов. Как бы, казалось, девятнадцатый век должен был радостно воспраздновать этот день, который так по сердцу всем великодушным и человеколюбивым его движеньям!» (3, 382)

Мечтая о всеединстве любви и всеобщем братстве, автор «Мертвых душ», а позже Лев Толстой понимали, как труден путь человечества к совершенству, как далек человек от сознания и исполнения христианских заветов, как часто абстрактное чувство любви ко всем людям подменяет истинную любовь к ближнему.

«Но на этом-то самом дне, — писал Гоголь о человеке (Толстой отметил это высшим баллом), — как на пробном камне, видишь, как бледны все его христианские стремленья и как все они в одних только мечтах и мыслях, а не в деле. И если, в самом деле придется ему обнять в этот день („в этот день“ зачеркнуто Толстым. — В.Р.) своего брата, как брата — он его не обнимет. Все человечество готов он обнять, как брата, а брата не обнимет. Отделись от этого человечества, которому он готовит такое великодушное объятие, один человек, его оскорбивший, которому повелевает Христос в ту же минуту простить, — он уже не обнимет его. […] И достанется его объятие только тем, которые ничем еще не оскорбили его, с которыми не имел он случая столкнуться, которых он никогда не знал и даже не видел в глаза. Вот какого рода объятье всему человечеству дает человек нынешнего века, и часто именно тот самый, который думает о себе, что он истинный человеколюбец и совершенный христианин! Христианин! Выгнали на улицу Христа, в лазареты и больницы, наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы, под родную крышу свою, и думают, что они христиане!» (3, 482–483).

Репродукция с портрета Н. В. Гоголя. Худ. А. Иванов. 1841 г.

По сути, в «Выбранных местах…» прозвучала та же оценка земного существования христианства, которую дал Толстой в своем последнем романе. Рядом с торжественным описанием пасхальной ночи Толстой воссоздал сцены отступничества человека и человечества от христианских принципов жизни. «Выгнали на улицу Христа», осквернили храмы Господние неравенством и звоном злата, загнали духовную жизнь человека и общества в полицейский участок, неправедный суд, государство-левиафан.

Толстой при чтении гоголевского Письма «Светлое Воскресение» обратил внимание на те фрагменты текста, которые указывали на причины небрежения человеком и человечеством XIX века основных постулатов христианской этики.

Первую причину Гоголь увидел в непомерной гордости.

«Теперь явилась она в двух видах. Первый вид ее — гордость чистотой своей. Обрадовавшись тому, что стало во многом лучше своих предков, человечество нынешнего века влюбилось в чистоту и красоту свою. Никто не стыдился хвастаться публично душевной красотой своей и считать себя лучшим других. […] Без стыда и не дрогнув душой, говорит он: „Я не могу обнять этого человека: он мерзок, он подл душой, он запятнал себя бесчестнейшим поступком… […] Я не могу жить с подлыми и презренными людьми — неужели мне обнять такого человека как брата?“ Увы! позабыл бедный человек девятнадцатого века, что в этот день нет ни подлых, ни презренных людей, но все люди — братья той же семьи, и всякому человеку имя брат, а не какое-либо другое. Все разом и вдруг им позабыто…» (3, 483).

А чуть ниже этих слов Толстой отчеркнул гоголевский текст в 4 строки и поставил на полях 5++:

«Все позабыто. Позабыто им то, что, может, оттого развелось так много подлых и презренных людей, что сурово и бесчеловечно их оттолкнули лучшие и прекраснейшие люди и тем заставили пуще ожесточиться» (3, 484).

В какой-то степени эта гоголевская мысль получила отзвук на страницах романа «Воскресение» — история отношений между Нехлюдовым и Катюшей.

Далее, на этой же странице, Гоголь подчеркнул важность сострадания и любви к падшему человеку. Толстой выделил два фрагмента.

Л. Н. Толстой. 1909 г.

Сначала он отчеркнул 8 строк и на полях поставил 5 баллов:

«Будто бы легко выносить к себе презренье! Бог весть, может быть, иной совсем был не рожден бесчестным человеком; может быть, бедная душа его, бессильная сражаться с соблазнами, просила и молила о помощи и готова была облобызать руки и ноги того, кто, подвигнутый жалостью душевной, поддержал бы ее на краю пропасти. Может быть, одной капли любви к нему было достаточно для того, чтобы возвратить его на прямой путь» (3, 484).

Потом очеркнул еще 12 строк и также на полях выставил 5 баллов:

«Будто бы дорогой любви было трудно достигнуть к его сердцу! Будто уже до того окаменела в нем природа, что никакое чувство не могло в нем пошевелиться, когда и разбойник благодарен за любовь, когда и зверь помнит ласкавшую его руку! Но все позабыто человеком девятнадцатого века, и отталкивает он от себя брата, как богач отталкивает покрытого гноем нищего от великолепного крыльца своего. Ему нет дела до страданий его; ему бы только не видать гноя ран его. Он даже не хочет услышать исповеди его, боясь, чтобы не поразилось обонянье его смрадным дыханьем уст несчастного, гордый благоуханьем чистоты своей. Такому ли человеку воспраздновать праздник небесной Любви?» (3, 484).

Мотив сострадания и христианская любовь к ближнему, как и мотивы гордыни, озлобленности, с необычайной силой воплотились в художественной ткани последнего романа Толстого, в судьбах его героев, составили основу концепции духовного возрождения человека.

Антонио Дзона. Портрет Н. В. Гоголя. Венеция. 1847

«Другой вид гордости, еще сильнейший первого», Гоголь связал с «гордостью ума». Никогда еще не возрастала она до такой силы, как в девятнадцатом веке.

«Она (гордость ума. — В.Р.), — писал Гоголь, а Толстой отчеркнул эти строки, — слышится в самой боязни каждого прослыть дураком. Все вынесет человек века: вынесет названье плута, подлеца; какое хочешь дай ему названье, он снесет его — и только не снесет названье дурака. Над всем он позволит посмеяться — и только не позволит посмеяться над умом своим. Ум его для него — святыня. Из-за малейшей насмешки над умом своим он готов сию же минуту поставить своего брата на благородное расстоянье и посадить, не дрогнувши, ему пулю в лоб» (3, 484).

Гоголь дал довольно резкую характеристику человеку XIX столетия:

«Ничему и ни во что он не верит; только верит в один ум свой. Чего не видит его ум, того для него нет». Нет ни веры, ни Бога. Одно на кону: борьба тщеславий, амбиций, эгоизм своеволия. Гоголь увидел уже образовавшиеся «целые партии, друг друга не видевшие, никаких личных сношений еще не имевшие — и уже друг друга ненавидящие».

«Поразительно, — и эту часть текста отчеркивает Толстой и на полях ставит 5+++, — в то время, когда уже было начали думать люди, что образованьем выгнали злобу из мира, злоба другой дорогой, с другого конца входит в мир, — дорогой ума, и на крыльях журнальных листов, как всепогубляющая саранча, нападает на сердце людей повсюду. Уже и самого ума почти не слышно» (3, 485).

Мысль Гоголя, отмеченная Толстым пятью баллами с тремя плюсами, имела для Толстого первостепенное значение. Он много писал о лукавстве ума. Кому-то из-за этой критики ума он казался мракобесом. Такое же обвинение отпускалось и в адрес Гоголя. Но Толстой не побоялся стать на пути века научного прогресса. Безусловно, он был за развитие научных знаний и не призывал человечество к каменному веку. Но он понимал, что развитие науки может идти вразрез с нравственными принципами жизни, что в ней есть немало ученых, способных, исходя из разных мотивов, оправдать зло и насилие, любое движение в сторону похоти.

К примерам заблудшего ума Гоголь причислил культ моды, именно она дала «глупейшие законы миру», «и мир это видит и не смеет ослушаться». Толстой согласился с автором Письма и отчеркнул 6 строк, в которых четко Гоголь обозначил проблему:

«Что значит эта мода, ничтожная, незначащая, которую допустил вначале человек как мелочь, как невинное дело, и которая теперь, как полная хозяйка, уже стала распоряжаться в домах наших, выгоняя все, что есть главнейшего и лучшего в человеке? Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа и между тем боится не исполнить ее малейшего приказанья, дрожа перед нею, как робкий мальчишка» (3, 486).

На полях возле этого фрагмента текста Толстой поставил 5+++, а последнее предложение (выделено мною полужирным курсивом. — В.Р.) подчеркнул.

Обратил внимание Толстой и на рассуждение Гоголя о том, кто правит в современном мире. На странице 486 отчерком нескольких строк он выразил свою солидарность с Гоголем: миром правят «люди темные».

«Что значат эти так называемые бесчисленные приличия, которые стали сильней всяких коренных постановлений? Что значат эти странные власти, образовавшиеся мимо законных, — посторонние, побочные влияния? Что значит, что уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божии помазанники остались в стороне? Люди темные, никому не известные, не имеющие мыслей и чистосердечных убеждений, правят мненьями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его не уважающего человека» (3, 486).

Л. Н. Толстой. Москва. Хамовники. 1899 г.

В поздних произведениях Толстого, как художественных, так и публицистических, можно найти много примеров, подтверждающих мысль Гоголя о безбожном миропорядке, о власти газетного листка, о лжи, затянувшей болотной тиной чистые родники живой жизни.

Толстой отличался бóльшим оптимизмом, нежели Гоголь. Его трагизм носил эпический характер, но и ему часто было невмоготу видеть, как пелена мертвечины покрывала ростки подлинной жизни.

Возле ниже цитируемых слов из «Светлого Воскресения» Гоголя Толстой потому и поставил восклицательный знак, что и ему была знакома вселенская тоска:

«Но и одного дня не хочет провести так человек девятнадцатого века! И непонятной тоской уже загорелася земля; черствей и черствей становится жизнь; все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила повсюду. Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!» (3, 487).

* * *

В эпоху Гоголя еще не забыты были те времена, когда Василий Тредиаковский, создатель русского стихосложения, читал свои оды государыне, подползая к ней через весь зал на коленях, Державин едва осмеливался «истину царям с улыбкой говорить» и не раз испытал на себе гнев властителей. Еще болью в сердце отзывались чудовищные убийства великих русских поэтов. Именно после них Гоголь принял эстафету золотого века русской словесности, придав ему новый импульс для развития. Как гений он открыл свой путь движения к нравственной силе искусства, не побоявшись слить воедино красоту и безобразие жизни. В этом движении он не мог не чувствовать себя одиноким. Одолевали физические недуги, под ударами судьбы он испытывал немало страданий, но, несмотря ни на что, не ослабевал духовно, напротив, с каждым годом как писатель, идеолог русской жизни оказывался сильнее сомнений и отчаяния. При чтении его «Переписки с друзьями» будто видишь, как искра веры переходит во вселенский огонь, зажженный Божественным Провидением, и в бесконечно трогательную, полную понимания всех и вся любовь к России.

Именно в такой любви нуждалось отечество, уставшее от крепостной дури, чиновничьего произвола, небрежения к национальному достоинству, несмотря на культивирование в официальных кругах знаменитой триады: самодержавие, православие, народность.

Четыре сферы небесного и земного бытия человечества стали предметом раздумий Гоголя: сущность человека, лик и судьба Родины и народа русского, предназначение художника, вера в Бога и Православную Церковь.

Все эти аспекты жизни нашли отражение в духовных исканиях и творчестве Льва Толстого. Человека он сравнивал с рекой, находящейся в постоянном движении, несущей воды то мутные, то чистые, то падающей с горных вершин, то текущей величаво по долинам бескрайних просторов России, постоянно меняющей свое русло, изобилуемое изгибами и порогами. Толстой сам походил на такую реку.

Он прожил большую жизнь, заложил основы военно-патриотической прозы, восславил подвиг России в Отечественной войне 1812 года, народу до конца своих дней служил верой и правдой, учился мудрости у него, поднялся на небывалую высоту в познании сущности человека, верил в Бога и идеалы Христа. Но, шагнув из века XIX в век XX, он не мог не отразить в своих исканиях слом религиозного традиционного сознания. Более того, он открыл для себя мудрость Востока и попытался найти точки соприкосновения всех религий мира. Теперь русский народ рассматривался им как носитель общечеловеческих христианских истин, а каждый человек воспринимался им как гражданин мира и только потом — как часть своего народа и своей нации.

В поздний период жизни «Переписку с друзьями» Гоголя Толстой читал дважды и оценил ее с позиций тех настроений, которые были ему присущи в читаемый период. Однако всегда и везде восторгался Гоголем-художником («огромный талант»), в 1880-е годы не побоялся сравнить его духовные искания с духовным прозрением Паскаля, но за год до смерти склонился к другим определениям: «небольшой, несмелый, робкий ум». Находил общее в судьбах, когда писал о толпе и сумасшествии Гоголя.

Разногласий было немало, но ясно высвечивалось и то общее, что единило двух гениев. Им суждено было войти в первую когорту писателей Золотого века русской литературы. Творчество вознесло их к трону небесному. Они стали властителями дум многих поколений.

Огненные меты ума и сердца Толстого на страницах поэзии Тютчева

Ф. И. Тютчев. Фотография Карла Даутендея. 1850 г.

Толстой часто был «очень счастлив» тем «хорошим», что дарила ему русская поэзия, — и более всего, кроме Пушкина, это относилось к поэзии Тютчева. Последняя являлась к Толстому в самые трудные годы жизни.

Так, молодой, но уже знаменитый писатель, может, из-за боязни утратить свою индивидуальность, может, из-за тщеславия и нигилистических настроений, свойственных этому возрасту, низвергал один авторитет за другим, чем не раз повергал в недоумение своих великих современников. Он сетовал на одиночество, быстрое старение, скитался по балам и вечеринкам в поисках истинной дружбы, семейного счастья, переживал взлеты и неудачи на любовном поприще, разочарование общественной деятельностью, испытывал отвращение к политике и государственной службе. При этом почти каждодневно трудился, сочиняя новые художественные произведения. Это был период жизни, когда собственная «субъективная поэзия искренности» ему начала надоедать, а эпическое только что зарождалось в работе над «Казаками».

Именно в это время развернулась история отношений Льва Толстого с дочерью поэта — Екатериной Тютчевой (от любования ею до слов «Ужасно с Тютчевой» — (дневник Толстого от 15 ноября 1856 г.; 47, 63)[99].

Возможно, неудачей в любовной интриге обусловлен отрицательный отзыв о произведениях отца Екатерины:

«Стихи Тютчева плохи» (Дневник, 28 ноября 1856 г.; 47, 164).

Но спустя несколько десятилетий Толстой, вспомнив этот период жизни и свою первую встречу с Тютчевым и его поэзией, высказал противоположную мысль:

«Когда-то Тургенев, Некрасов и К° едва могли уговорить меня прочесть Тютчева. Но зато когда я прочел, то просто обмер от величины его творческого таланта»[100].

Память не подвела Толстого. Подтверждение этих слов — письмо к А. А. Толстой, отправленное из Ясной Поляны 1 мая 1858 г.:

«Я, должен признаться, угорел немножко от весны и в одиночестве. Желаю вам того же от души. Бывают минуты счастия сильнее этих; но нет полнее, гармоничнее этого счастья.

И ринься бодрый, самовластный

В сей животворный океан.

Тютчева „Весна“, которую я всегда забываю зимой и весной невольно твержу от строчки до строчки» (60, 264).

Восторженное отношение к лирике Тютчева Толстой сохранил до конца своих дней, но с годами восторг обрел форму глубоких и мудрых суждений относительно тех или иных поэтических откровений поэта.

Как молния, поразила Толстого случайная встреча с Тютчевым в августе 1871 г. на полустанке — в Черни.

Они ехали в одном вагоне, и судьба подарила им четыре часа глубокого и искреннего общения. Но вряд ли встреча эта случайна в великом пространстве времени. Души их всегда тянулись друг к другу. Притяжение было настолько сильным, глубоким, что не нуждалось в излишестве слов.

Тютчев после четырехчасовой беседы с Толстым отреагировал телеграммой к жене:

«Приятная встреча с автором „Войны и мира“».

Сдержанно и в то же время величественно — «с автором „Войны и мира“».

Толстой через несколько дней после встречи выразил свое восхищение от общения с Тютчевым в письме к А. А. Фету:

«…что ни час, вспоминаю этого величественного и простого и такого глубокого, настоящего умного старика» (61, 259)

Чуть позже, 13 сентября 1871 г., в письме к Н. Н. Страхову он раскрыл суть природы общения двух художников, двух гениев.

«Скоро после вас, я на железной дороге встретил Тютчева, и мы 4 часа проговорили. Я больше слушал. Знаете ли вы его? Это гениальный, величавый и дитя старик. Из живых я не знаю никого, кроме вас и его, с кем бы я так одинаково чувствовал и мыслил. Но на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным. Я это испытал с вами и с ним. Мы одинаково видим то, что внизу и рядом с нами; но кто мы такие и зачем и чем мы живем и куда мы пойдем, мы не знаем и сказать друг другу не можем, и мы чуждее друг другу, чем мне или даже вам мои дети. Но радостно по этой пустынной дороге встречать этих чуждых путешественников. И такую радость я испытал, встретясь с вами и с Тютчевым» (61, 261).

В 1871 г. Толстой еще был далек от того, чтобы знать, «кто мы такие и зачем и чем мы живем и куда пойдем», но он, как и Тютчев, уже шел по пустынной дороге. Встретив путешественника, мыслящего «независимо и свободно», он ощутил чувство единения с духовно возвышенным человеком. Единение не в плане согласия жизненных позиций, «как это бывает в низших сферах деятельности», а в сопричастности разномыслящих людей к великой проблеме «воззрений на жизнь». Это взаимопроникновение равнозначных сознаний, когда ни одно из них не угнетает другое, а мудро принимает «чужое сознание» как имеющее право на независимое существование. Это то, что М. М. Бахтин определял как «большой диалог».

Такого рода диалог будет присущ и восприятию Толстым поэзии Тютчева, о чем пойдет речь далее.

Не прошло и года после знаменательной встречи, как в вариантах к роману времен Петра I появилась запись, содержащая сравнение предка Льва Толстого с Тютчевым:

«Толстой. Широкий, умный, как Тютчев блестящ» (17, 402).

Услышав о болезни Тютчева, ставшей предсмертной, Толстой писал к А. А. Толстой:

«Я слышал про болезнь Тютчева, и вы не поверите, как это меня трогает… Если ему лучше, передайте ему через кого-нибудь мою любовь» (62, 9).

Спустя почти 20 лет (1894) Толстой в разговоре с В. Ф. Лазурским сказал о Тютчеве:

«По моему мнению, Тютчев — первый поэт, потом Лермонтов, потом Пушкин <…> Без него (Тютчева. — В.Р.) нельзя жить».[101]

Любовь Толстого к поэзии Тютчева крепла от десятилетия к десятилетию. Имя поэта, его стихи все чаще звучали в письмах и дневниках писателя, в беседах с близкими ему людьми.

В послании к Фету от 25 авг. 1875 г. Толстой процитировал строчку из стихотворения «Как дымный столп светлеет в вышине».

В конце декабря 1886 г., по свидетельству А. К. Чертковой, он «сказывает» гостям стихотворение Тютчева «Silentium».

В июле 1887 г. Толстой часто читал А. А. Толстой любимые им стихотворения Тютчева.

В записной книжке № 5 за март — апрель 1894 г. писатель указал на важность поэзии Тютчева для школы (52, 258).

В сентябре 1899 г. в беседе, вспомнив тютчевское стихотворение «Есть в осени первоначальной», он обратил внимание на эпитет «праздная борозда».

В декабре 1899 г., перечитывая Тютчева, выделил для себя особо стихотворение «Тени сизые смесились».

В дневнике за 6 февраля 1901 г., оттолкнувшись от первых двух строк тютчевского стихотворения «Как океан объемлет шар земной», предложил свою интерпретацию «истинной жизни, сознающей свое Божественное начало».

21 августа 1906 г. Из воспоминаний А. Б. Гольденвейзера о Толстом:

«Я спросил его, знал ли он Тютчева.

Лев Николаевич сказал: — Когда я жил в Петербурге после Севастополя, Тютчев, тогда знаменитый, сделал мне, молодому писателю, честь и пришел ко мне. И тогда, я помню, меня поразило, как он, всю жизнь вращавшийся в придворных сферах — он был другом императрицы Марии Александровны в самом чистом смысле, — говоривший и писавший по-французски свободнее, чем по-русски, выражая мне свое одобрение по поводу моих „Севастопольских рассказов“, особенно оценил какое-то выражение солдат; и эта чуткость к русскому языку меня в нем удивила чрезвычайно»[102] (с. 191–192).

19 февраля 1908 г. Лев Николаевич с восхищением слушал чтение Софьей Стахович ряда стихотворений Тютчева: среди них — «На смерть Пушкина», «Фонтан», «Не то, что мните вы, природа», не одобрил «Позднюю любовь».

19 марта 1910 г. в письме к молодой поэтессе Е. Озеровой писатель признался:

«Боюсь, что огорчу вас, и очень сожалею об этом. Я не люблю стихов вообще. Трогают меня, думаю, преимущественно как воспоминания молодых впечатлений, некоторые, и то только самые совершенные стихотворения Пушкина и Тютчева. Ваши же стихи слабы» (58, 31).

29 июня 1910 г. при виде нищеты русской деревни Толстой вспомнил тютчевские строки из стихотворения «Эти бедные селенья…»: «Край родной долготерпенья…».

5 октября 1910 г., за несколько дней до ухода из Ясной Поляны, читал, почти плача, вслух стихотворение Тютчева «Silentium» (ранее оно было включено им в «Круг чтения») и «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день…») А. С. Пушкина.

В черновиках трактата «Что такое искусство?» стихи Тютчева были поставлены в один ряд с образцами подлинно духовного искусства: «Гюго, Диккенс, Мольер, Шиллер, Пушкин, Лермонтов, Тютчев — настоящие поэты» (30, 364).

За четыре дня до ухода из Ясной Поляны в письме к И. И. Горбунову-Посадову Толстой настаивал на включение лучших стихотворений Тютчева в серию листовок и дешевых, предназначенных для народа, книжек «Посредника».

Поэзия Тютчева сопровождала писателя с молодости. Но по-настоящему вошла в его сердце в зрелые годы.

Оба сборника поэта, которые Толстой внимательно прочитал и страницы которых хранят его многочисленные пометки, вышли в середине восьмидесятых годов. Именно этот период жизни оказался для него самым трудным. Автор великих романов на рубеже 70–80-х гг. прошел через мучительные поиски смысла жизни, доходя в них порой до мысли о самоубийстве. Но сумел найти в себе духовные силы, чтобы выйти из пограничной ситуации отчаяния и обреченности на одиночество. Ощутив в себе второе рождение, «рождение духом», он по-новому взглянул на мир и проблему смысла жизни человека.

Именно в этот период Толстой поставил перед собой цель говорить с читателем на понятным ему языке о самых главных проблемах земной жизни, о вере в Бога и бессмертие души. Именно в этот период жизнь трудового народа стала для него животворной и действенной. Именно в этот период он осознанно начал писать так просто и ясно, что это было понятно любому мужику и любой бабе.

Говорить просто не означало упрощенно смотреть на суть изображаемого. Напротив, Толстой, сделал новый шаг после «Войны и мира» и «Анны Карениной» в постижении сознательного и бессознательного бытия человека, нашел иные формы художественного воплощения своих духовных открытий. Народные рассказы, «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича», «Власть тьмы», «Крейцерова соната», «Дьявол», роман «Воскресение» стали новым словом в художественном постижении человеческой природы, далеко не укладывающейся в утверждение: «говори „да, да“, „нет, нет“; а что сверх этого, то от лукавого».

Критерий нравственного долженствования был для Толстого в эти годы значим, но не стал догмой в последней инстанции.

Произведения Толстого — этика художества. Оно многомерно по сути и формам воплощения, глубоко правдивого и психологически точного.

Толстой напоминал молодым писателям, что можно сочинять в любом жанре, можно прибегать к любым способам художественного отражения действительности (гротеску, гиперболе, фантастике и т. д.), но при одном условии: необходим эффект психологической достоверности.

Одновременно с художеством, а не порознь, шло нравственно-религиозное осмысление вопросов смысла жизни в философских трактатах «В чем моя вера?», «Так что же нам делать?», «О жизни». Немало сил (6 лет кропотливого труда) ушло на чтение и переводы с иностранных языков на русский евангельских текстов. Толстой был одержим идеей найти наиболее адекватный перевод священных страниц.

А рядом с этим шла большая семейная жизнь. Рождались, росли и умирали дети, а со смертью любимых тетушек уходило живое свидетельство детства. Новые убеждения — жить по-крестьянски и по-христиански — порождали новые формы жизнедеятельности пробудившегося к истине человека. Толстой пахал землю — и не от случая к случаю, а как настоящий мужик, помогал на деревне класть печи, ремонтировать избы, занимался сапожным ремеслом, участвовал в переписи населения, помогал выживать нищим и голодающим. Всегда был открыт для общения с людьми разных возрастов, национальностей, интересов, с великими мира сего и «темными людьми», странниками из российской глубинки, среди которых было немало глубоко и оригинально мыслящих людей.

Л. Н. Толстой во время чтения. Фотография С. А. Толстой. 1888 г.

При такой гигантской занятости Толстой, не переставая, много читал философских и социально-политических трудов предшественников и современников, художественных произведений писателей прошлого и настоящего, статей и брошюр ученых по разным сферам знаний.

Далеко не полный список того, что им было прочитано и просмотрено с сентября 1883 г. по декабрь 1889 г., включил в себя около 80 наименований (неполный потому, что не все прочитанное фиксировалось им самим и его окружением). Берем этот отрезок времени, исходя из того, что Толстой обратился к чтению произведений Тютчева в восьмидесятые годы.

Наряду с сочинениями русских и зарубежных классиков — Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Гончарова, Герцена, Достоевского, Шекспира, Эртеля, Стендаля, Диккенса, Дж. Элиот, Мопассана, Эразма Роттердамского, Р. Эмерсона — в этом списке стоят имена философов, социологов, принадлежащих разным эпохам: Сократа, Ксенофонта, Платона, Эпиктета, Лао-тзы, Конфуция, Монтеня, Вольтера, Сен-Симона, Шопенгауэра, Дж. Рескина, Мэтью Арнольда, Дж. Кеннана, Э. де Лавеле, Генри Джорджа, Н. Г. Чернышевского, Т. М. Бондарева, Н. Я. Грота, Н. В. Шелгунова, авторов статей о Будде, стоиках, социализме… Поэзия была отмечена именами англичанина Китса, португальца Антеро де Кентала. С русским фольклором в этот период он знакомился по книгам П. А. Бессонова «Калики перехожие» и А. Н. Афанасьева «Русские народные легенды».

Однако пальму первенства в этот период жизни Толстой-читатель отдал «Выбранным местам из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя и поэзии Федора Тютчева.

Пометки Л. Н. Толстого хранят страницы двух поэтических сборников Тютчева. Один из них находится в Яснополянской библиотеке писателя — Стихотворения Ф. И. Тютчева. Новое изд., значит. доп. М., Универс. тип. (М. Катков), 1883. 226 с. + X. Предисловие П. И. Бартенева; другой — в Отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого: Сочинения Ф. И. Тютчева. Стихотворения и политические статьи. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1886. XIV + 584 с., с портр. и факс. Издано и подготовлено вдовой поэта Э. Ф. Тютчевой.

Можно ли определить, какое из изданий Толстой читал первым, а какое последующим? Вопрос не праздный, и ответ на него не так прост, как может показаться.

Издание 1883 г., на страницах которого Толстым расставлены плюсы, отчерки, галочки перед текстами, отчеркивания и подчеркивания строф, строк, а иногда даже зачеркивание их, загнутые двойные уголки в манере, свойственной только писателю, по сей день остается в стороне от исследовательских пристрастий, хотя представляет не меньший интерес, чем сборник 1886 г.

В качестве гипотезы издание стихотворений Тютчева 1883 г. может рассматриваться как первый опыт более основательного и системного знакомства Толстого с поэзией современника, предшествующий развернутой и содержательно обоснованной системе пометок в издании 1886 г. На это в какой-то степени указывает сам характер пометок, сделанных писателем. Пометки в издании 1883 г. напоминают «стенограмму чувств» (так Толстой иногда определял музыку как вид искусства), впечатлений от восприятия тех или иных стихотворений поэта. Отсюда и различие между обозначающими характер восприятия символами — плюс, вертикальный отчерк, галочка перед поэтическим текстом.

Допустимо и предположение, что пометки в этом издании являют собой результат отбора Толстым стихотворений для сборника, который мог быть издан в созданном им народном издательстве «Посредник».

Толстой хотел видеть такой сборник именно в этом издательстве. Ему хотелось, чтобы лучшие стихи поэта дошли до народа.

27–30 (?) декабря 1886 г. в Москве, в кабинете хамовнического дома, Толстой собрал своих единомышленников, чтобы обсудить проблемы приобщения народа к высокой, но понятной каждому простому человеку поэзии.

«…помню П. И. Бирюкова, — вспоминала Анна Константиновна, жена Владимира Григорьевича Черткова, — и было еще двое-трое мужчин посторонних, но кто именно — сейчас не вспомню. Обсуждали программу сборника стихотворений, доступных по содержанию каждому, даже малограмотному, читателю, и притом хороших по форме. (Сборник впоследствии был назван „Гусляр“ — заглавие не вполне удачное и не совсем нравившееся Льву Николаевичу, но из предложенных в цензуру наименований единственное, не показавшееся тенденциозным.) Павел Иванович прочел предлагаемый нами список стихотворений. Стали обсуждать. Лев Николаевич многое посоветовал выкинуть. „Просеивайте, просеивайте как можно строже!“ — говорил он. А потом вдруг говорит:

— Что же это вы забыли моего любимого поэта? Вы знаете, кто мой любимый поэт? — спрашивает он, вдруг обращаясь ко мне.

Я замялась и — к стыду моему — совсем оплошала ответом.

— Кто же? — говорю я нерешительно. <…>

— Тютчев… — произносит тихо Владимир Григорьевич, пощипывая свою бороду и, как мне кажется, смущенный за меня, за мою недогадливость. — Ах, да, да, — Тютчев! Как это я забыла! — вскрикиваю я, совсем сконфуженная, как срезавшаяся на экзамене гимназистка.

— Ну конечно, Тютчев! — говорит Лев Николаевич и, покачивая головой: — Как же это вы забыли его? Впрочем, не только вы, его все, вся интеллигенция наша забыла или старается забыть: он, видите, устарел… Он слишком серьезен, он не шутит с музой, как мой приятель Фет… И все у него строго: и содержание и форма. Знаете какое-нибудь его стихотворение?

Я называю: „Слезы людские“…

Потом Лев Николаевич назвал еще два-три стихотворения Тютчева из его любимых, но тут же сказал:

— Они не подходят к нашему сборнику: слишком тонки, трудны, к сожалению, для понимания…»[103]

Однако мысль о тютчевском сборнике для народа не покидала писателя.

В 1894 г. между 29 апреля и 1 мая в «Записной книжке № 5» он записал: «Тютчев на школу» (52, 258). Скорее всего, он имел в виду издание стихотворений поэта для школьной библиотеки. Возможно, именно в этот период жизни, просматривая поэтический сборник Тютчева, изданный в 1883 г. (издание 1886 г. пятью годами раньше было подарено О. П. Герасимову), Толстой и проделал большую работу по отбору лучших стихотворений поэта[104].

На необходимость издания поэзии Тютчева отдельной книгой Толстой указывал незадолго до смерти. 24 октября 1910 г., за четыре дня до ухода из Ясной Поляны, в письме к единомышленнику и издателю «Посредника» И. И. Горбунова-Посадову он, после того, как просмотрел листовки и дешевые книжки, присланные дочери писателя Александре Толстой для раздачи народу, писал:

«Иван Иванович,

Получил листовки, высланные вами Саше, и очень заинтересовался ими. Разобрал их на четыре сорта: самые хорошие, хорошие, посредственные и плохие. Вышло почти что поровну. И вот мне хочется заменить плохие и отчасти посредственные книгами безразличными, только не безнравственными и вредными, но самыми разнообразными, которые чередовались бы с книгами остальными, одного определенного направления. Однообразие это, я думаю, тяжело и действует обратно той цели, с которой они распространяются, вызывая скуку, в особенности если книги с нравственными целями не совсем хорошие. Книги эти я бы заменил, во-первых, простыми, веселыми, без всякого замысла рассказами, даже сборниками смешных, веселых, невинных анекдотов. Второе — практическими руководствами земледелия, садоводства, огородничества. Третий отдел — выбрал бы самые лучшие стихотворения: Пушкина, Тютчева, Лермонтова, даже Державина. Если мания стихотворства так распространена, то пускай, по крайней мере, они имеют образец совершенства в этом роде» (82, 206–207).

Но мечте Толстого при его жизни не суждено было сбыться — сборник так и не вышел.

* * *

По свидетельству сына писателя Сергея Львовича Толстого, Федор Иванович Тютчев, внук поэта Ф. И. Тютчева, носящий его имя, пожертвовал Толстовскому Обществу в Москве экземпляр стихотворений своего деда издания 1886 г. с пометками Л. Н. Толстого, объясняющими, какие именно стихотворения Л. Н. считал наилучшими и почему. Эта книга переплетена; на корешке наклеен ярлычок с номером библиотеки Тютчевых; внизу поставлены буквы: Ф. Т.

На первом белом листе, вклеенном в переплет, написано рукою Ивана Федоровича Тютчева (сына поэта) следующее:

«Экземпляр стихотворений Ф. И. Тютчева с отметками графа Л. Н. Толстого, подаренный мне О. П. Герасимовым 7 апреля 1899 года. Значение отметок:

К. — Красота.

Г. — Глубина.

Т. — Тютчев, т. е. мысль и форма, свойственная одному Тютчеву.

К.Т. — Красота. Тютчев.

Т.Г.К. — Тютчев, глубина, красота.

Т.Ч.К. — Тютчев, чувство, красота.

Все отметки гр. Толстого сделаны черным карандашом.

Ив. Тютчев».

Передавая книгу обществу, внук поэта Ф. И. Тютчев сообщил, что объяснение отметок передано его отцу О. П. Герасимовым, получившим его от самого Л. Н. Толстого в конце 80-х годов прошлого столетия[105].

Н. И. Тимковский

Дневники и свидетельства мемуарной литературы позволили опосредованно определить время знакомства Льва Толстого с изданием 1886 года. Николай Иванович Тимковский, беллетрист и драматург, в конце 1880-х гг. не раз встречавшийся с писателем в Москве (в дневнике Толстого обозначены даты посещения Тимковским хамовнического дома: 17 декабря 1888 г., 1, 26 января, 9 февраля 1889 г.), вспоминал об этом времени:

«Но когда один из знакомых попросил Льва Николаевича просмотреть стихотворения Тютчева и высказать о них свое мнение, он основательно проштудировал книгу и испещрил ее своими замечаниями: „Тонко… глубоко… поэтично… чутье к природе… просто и изящно“… и прочее в этом роде, ясно указывающее на то, что Лев Николаевич наслаждался поэтом, прочувствовал Тютчева, быть может, острее и полнее, чем любой профессиональный критик»[106].

Речь шла об издании 1886 г. с буквенными пометками Толстого.

«Одним из знакомых» оказался молодой философ, будущий историк и педагог, а в конце 80-х годов — заведующий книжным складом изданий писателя, помещавшимся во флигеле хамовнической усадьбы, воспитатель детей Толстого Осип Петрович Герасимов. Первое упоминание его имени в Дневнике Толстого встречается 26 ноября 1888 г., последнее — 28 апреля 1889 г. Стало быть, приблизительно в это время Герасимов и «попросил Льва Николаевича просмотреть стихотворения Тютчева и высказать о них свое мнение». Толстой не только «просмотрел» стихотворения Тютчева, но и ценностно обозначил свое отношение к ним на страницах издания 1886 г.

С. Л. Толстой опубликовал в 1912 г. сообщение о пометках отца на страницах издания «Сочинения Ф. И. Тютчева» (1886 г.), после чего к некоторым из пометок не раз обращались исследователи, однако эти обращения носили фрагментарный характер, тогда как важен целостный взгляд на масштабную по глубине и объему работу, проделанную Толстым-читателем. Сам характер пометок — буквенные обозначения подле тех или иных поэтических шедевров, обилие восклицательных знаков (от одного до четырех), частые отчеркивания текстов и подчеркивание отдельных строк, а то и целых строф — указывал на возможность непосредственных сопоставлений и рассуждений по поводу того, что и почему нравилось Толстому. Но есть и фрагменты текстов, которые Толстой зачеркивал, быть может, желая продемонстрировать то, что ему чуждо, или то, что показалось ему у Тютчева неубедительным.

Буквенные и другого рода пометки Льва Толстого на страницах «Сочинений Ф. И. Тютчева», изданные вдовой поэта Эрнестиной Тютчевой в 1886 г., несут в себе магический смысл. Они знаки, почти символы, внутреннего состояния души великого писателя, его Духовного Космоса.

Впереди захватывающий поединок между участниками события, каковыми являются поэт Тютчев, писатель Лев Толстой, ученый и, конечно, читатель этой статьи, ему тоже будет предоставлена возможность сделать собственный вывод.

Стихотворения, отмеченные буквой «Г» (Глубина)

Есть основание предполагать, что, ставя букву «Г» (глубина) перед стихотворениями Тютчева, Толстой тем самым указывал на внутреннее родство своих представлений о мире и сущности человека со взглядами поэта. Однако сам Толстой, сравнивая себя с Тютчевым, в письме Н. Н. Страхову сделал акцент на самобытности каждого из художников:

«Но на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным. Я это испытал с вами и с ним». (62, 261).

Так что не все так просто, как это может восприниматься первоначально.

В эту группу вошло 4 стихотворения: «С поляны коршун поднялся…», «Как над горячею золой…», Silentium, «Фонтан». Все они были написаны в эпоху романтизма и повышенного интереса к немецкой классической философии. Для Тютчева, пребывавшего в эти годы на дипломатической службе в Германии, это был период живого общения с Шеллингом. Оба были философами, романтиками, творцами двоемирия. Одного называли поэтом в философии, другого философом в поэзии.

Чтение стихотворений Тютчева в конце 1880-х годов у Толстого совпало с интересом к философии Канта, предшественника Шеллинга.

«Дорогой Николай Николаевич! — обращался Л. Н. Толстой к Н. Н. Страхову в письме, написанном 16 октября 1887 г. — Я в большом волнении. — Я был нездоров простудой эти несколько дней и, не будучи в силах писать, читал и прочел в 1-й раз Критику практического разума Канта. Пожалуйста, ответьте мне: читали ли вы ее? когда? и поразила ли она вас?

Я лет 25 тому назад поверил этому талантливому пачкуну Шопенгауеру (на днях прочел его биографию русскую и прочел Критику спекулятивного разума, которая есть не что иное, как введение полемическое с Юмом к изложению его основных взглядов в Критике практического разума) и так и поверил, что старик заврался, и что центр тяжести его — отрицание. Я и жил 20 лет в таком убеждении, и никогда ничто не навело меня на мысль заглянуть в самую книгу. Ведь такое отношение к Канту всё равно, что принять леса вокруг здания за здание. Моя ли это личная ошибка или общая? Мне кажется, что есть тут общая ошибка. Я нарочно посмотрел историю философии Вебера, которая у меня случилась, и увидал, что Г. Вебер не одобряет того основного положения, к которому пришел Кант, что наша свобода, определяемая нравственными законами, и есть вещь сама в себе (т. е. сама жизнь), и видит в нем только повод для элукубраций Фихте, Шелинга и Гегеля и всю заслугу видит в Критике чистого разума, т. е. не видит совсем храма, который построен на расчищенном месте, а видит только расчищенное место, весьма удобное для гимнастических упражнений. Грот, доктор философии, пишет реферат о свободе воли, цитирует каких-то Рибо и др., определения которых представляют турнир бессмыслиц и противоречий, и Кантовское определение игнорируется, и мы слушаем и толкуем, открывая открытую Америку» (64, 105–108).

«Критика практического разума», безусловно, стала доминировать в сознании Толстого, отодвинув на второй план «Критику чистого разума», которую писатель читал на французском языке. Однако онтологические идеи Канта были восприняты Толстым всерьез и навсегда. Он разделял идею Канта об априорности форм времени и пространства. Столь же близка была ему мысль об относительности познания. Воссоздавая талантливо в художественном мире процессы сознания и подсознания, Толстой понимал, что это только подступы к тайне человеческой души. Да и атрибут внешнего мира — явление со многими неизвестными, «вещь в себе».

Содержание одного из ранних стихотворений Тютчева «С поляны коршун поднялся…» (1820–30-е гг.) может быть интерпретировано по-разному: от грусти, навеваемой мыслями о невозможности, подобно птице, подняться ввысь, «распластать свои» «два мощных, два живых крыла», до иронического признания невсесильности человека, считающего себя властелином земли, но не являющегося таковым. И возможности ограничены, и амбиции несостоятельны.

Толстой целиком слева отчеркнул всё стихотворение (подобного рода отчеркивания в текстах стихотворений Тютчева будут обозначаться курсивом. — В.Р.) и подчеркиванием (сделанные Толстым подчеркивания слов и строчек в поэтических текстах Тютчева тоже будут обозначены подчеркиванием — В.Р.) особо выделил последнюю его строчку: «Я, царь земли, прирос к земли!» и слева вверху написал букву «Г».

С поляны коршун поднялся,

Высоко к небу он взвился;

Все выше, дале вьется он

И вот ушел за небосклон.

Природа-мать ему дала

Два мощных, два живых крыла;

А я, здесь в поте и в пыли,

Я, царь земли, прирос к земли!..

(с. 8)[107]

Думается, обе трактовки в одинаковой степени были близки Толстому.

В молодости, несмотря на одержимость тщеславием, в рассказе «Люцерн» он сравнил человека с жалким червяком в «бесконечном океане добра и зла».

Спустя десятилетие в великом романе о событиях 1812 г. он воссоздал две формы жизни войны и мира, отдав предпочтение последней. Силы добра и любви, стремление человека жить в согласии с людьми, Природой, Космосом, Богом неизмеримо сильнее сил зла и насилия, хаоса и разрухи.

В конце же 1880-х годов, после духовного преображения, Толстой, приняв сторону «трудящегося народа», пришел к пониманию ужаса гордыни, сказавшейся в непомерно высокомерном отношении человека не только к окружающей его природе, но и к мирозданию в целом. Природа, как и мир, мол-де, мастерская, а не храм, и человек в ней работник, способный познать ее и подчинить своей воле. Но так ли это? Толстой вслед за Тютчевым, который написал выше процитированное стихотворение, когда Льву было чуть больше двух лет, спустя 18 лет после смерти поэта признал его правоту: не человек, как бы ему ни казалось, властен над миром, а мир держит его в тисках предопределенности.

В стихотворении «Как над горячею золой…» (Г) Толстой увидел глубину в постановке проблемы смысла жизни.

С. 46. «Как над горячею золою…» (1827–1830?) Г.

Ф. И. Тютчев. Портрет работы неизвестного художника. <1825 г.>

Как над горячею золой

Дымится свиток и сгорает,

И огнь, сокрытый и глухой,

Слова и строки пожирает, —

Так грустно тлится жизнь моя —

И с каждым днем уходит дымом —

Так постепенно гасну я

В однообразье нестерпимом.

О небо, если бы хоть раз

Сей пламень развился по воле,

И, не томясь, не мучась доле,

Я просиял бы — и погас.

Мчащиеся «дымом» дни, нестерпимо однообразная, грустно тлеющая жизнь человека, а рядом с этим внутреннее сопротивление сокрытому и глухому огню, пожирающему «слова и строки», мечта о пламенной воле, дающей силы для того, чтобы просиять в мироздании хотя бы одним вздохом, одним жестом. Пусть это будет только миг, но он может стать оправданием прихода на эту землю.

Конечно, Толстой не мог пройти мимо этого стихотворения. Двумя-тремя годами раньше, в 1886 г., он описал это состояние души в «Смерти Ивана Ильича». Умирающий в тоске, в муках не только от физической, но и душевной боли, он понимает, что жизнь прошла мимо, дни и годы ее волочились нудно и однообразно, и теперь, умирая, он видит, как «дымится свиток» жизни и сгорает. Но перед смертью происходит преображение души. Она вырвалась из оков посредственного и бессмысленного существования, в ней появился ключ «живой жизни». Здесь неважна конкретика, здесь значимо другое: сознание того, что жизнь была «не то». Перед последним вздохом просияла душа от сознания того, что вышла из тьмы к свету.

«Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.

Вместо смерти был свет.

— Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!

Для него всё это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.

— Кончено! — сказал кто-то над ним.

Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. „Кончена смерть, — сказал он себе. — Ее нет больше“.

Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер» (26, 113).

«И, не томясь, не мучась доле,

Я просиял бы — и погас» (46)

Важен и другой аспект стихотворения «Как над горячею золой…» — онтологический. Он связан с муками, через которые проходит духовное развитие человека. Здесь, как и в «Смерти Ивана Ильича», трагически воссоздана психология человека, ищущего смысла жизни и стоящего на пороге неведомого, стучащегося в дверь закрытого со всех сторон квадрата — «вещи в себе». Невольно вспоминается квадратная комната с красными занавесками, в которой Толстой пережил «арзамасский ужас» смерти.

А. Фет в 1860-х гг.

Интересно здесь сопоставление мотивов творчества Тютчева и Толстого с поэтически-философскими откровениями Афанасия Фета.

В письмах к Толстому Фет часто знакомил друга с только что написанными произведениями. Так, в начале 1879 г. в течение месяца он присылает три стихотворения — три поэтических шедевра: «Смерть», «Никогда» и «Далекий друг, пойми мои рыданья…». В первых двух прозвучал во всю мощь космический пессимизм атеиста Фета.

В первом стихотворении мир — это торжество смерти.

«Но если жизнь — базар крикливый Бога,

То только смерть — Его бессмертный храм»[108].

Человек изначально пребывает в ловушке у смерти, не способен в себе и вне себя отыскать опоры для бессмертия:

Бежать? Куда? Где правда, где ошибка?

Опора где, чтоб руки к ней простерть?

Что ни расцвет живой, что ни улыбка, —

Уже под ними торжествует смерть.

В «Никогда» предсказывается неизбежность вселенских катастроф. «Земля давно остыла и вымерла», «ни зимних птиц, ни мошек на снегу», «мертвый лес торчит». Воскресший из гроба человек, обреченный на одиночество и страдание, отказывается от бессмертия:

«Куда идти, где некого обнять,

Там, где в пространстве затерялось время?

Вернись же, смерть, поторопись принять

Последней жизни роковое бремя.

А ты, застывший труп земли, лети,

Неся мой труп по вечному пути!»[109]

В поэтическом экстазе угадываются формулы бытия, ставшие популярными в ХХ веке: «там, где в пространстве затерялось время», мысль об исчезновении жизни на Земле и самой Земли.

Прочитав оба стихотворения, Толстой писал Фету в начале февраля 1879 г.:

«Стихотворенье последнее („Никогда“. — В.Р.) мне не так понравилось, как предшествующее („Смерть“. — В.Р.), и по форме (не так круто, как то), и по содержанию, с которым я не согласен, как можно быть несогласным с таким невозможным представлением. […] Но вопрос духовный поставлен прекрасно. И я отвечаю на него иначе, чем вы. — Я бы не захотел опять в могилу. Для меня и с уничтожением всякой жизни, кроме меня, всё еще не кончено. Для меня остаются еще мои отношения к Богу, т. е. отношения к той силе, которая меня произвела, меня тянула к себе и меня уничтожит или видоизменит» (62, 469).

1879 год — переломный для писателя. Только что вышедший в свет роман «Анна Каренина» упрочил его значение как великого писателя современности, а он не только не наслаждался славой, но стыдился своих произведений. В них, как ему казалось, не было главного: ответа на вопрос о смысле жизни. Проблема эта всегда присутствовала в произведениях писателя, но суть ее сводилась к описанию поиска героями смысла, в которых было больше вопросов, чем ответов. Проблема повисла в воздухе, а арзамасский ужас смерти, пережитый им в 1869 г., все чаще напоминал о себе. Чуть ранее, чем Иван Ильич, герой незавершенного произведения «Записки сумасшедшего» испытал «ужас за свою погибающую жизнь». Один на один он провел ночь с мыслями о смерти в замкнутом пространстве «квадратной комнаты»:

«Надо заснуть. Я лег было. Но только что улегся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, и тоска, такая же духовная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно. Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. Еще раз прошел посмотрел на спящих, еще раз попытался заснуть, всё тот же ужас красный, белый, квадратный» (26, 470).

Вокруг черных и красных квадратов возникнет немало споров в среде художников и философов ХХ века. Продолжаются они и сегодня…

Фет рассудочно оценил ситуацию мировой катастрофы. Толстой, читая его стихи на рубеже 1870–80-х годов, согласился с концепцией смерти, но даже в это, полное сомнениями время, не мог принять торжества материи над духом. Для него, вне всякого сомнения, более значимым было его «отношение к Богу».

Третье стихотворение «Далекий друг, пойми мои рыданья…» привело Толстого в восторг, и он писал 15–16 февраля 1879 г.:

«Я все хвораю, дорогой Афанасий Афанасьич, и от этого не отвечал вам тотчас же на ваше письмо с превосходным стихотворением. Это вполне прекрасно. Коли оно когда-нибудь разобьется и засыпется развалинами, и найдут только отломанный кусочек: в нем слишком много слез[110], то и этот кусочек поставят в музей и по нем будут учиться» (62, 472–473).

Примечательна последняя строфа этого стихотворения:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идёт, и плачет, уходя.[111]

Вслед за Тютчевым Фет передает состояние души, жаждущей вырваться из власти обыденности и обстоятельств, просиять огнем над мирозданьем и уйти в ночь. Расставание с жизнью у Фета сопряжено с плачем, и по-человечески это понятно. Иное у Тютчева: просиять и погаснуть после страданий и мук, сам переход в неизвестность по-спартански спокойный.

У Толстого в «Смерти Ивана Ильича» герою ведомы оба состояния души. Он постепенно преодолевает «фетовский пессимизм». Не сразу ему удается возвыситься над властью обстоятельств, обрести самобытность в мыслях и поступках, вырваться из железных пут безликого, бессмысленного, растительного существования и пред бездной, пройдя через страдание, встретить осознанно и мужественно власть неизбежного над собой. Но он идет навстречу ему обновленным и духовно свободным. Его понимание, что «нет смерти», свидетельствует о пробуждении разума, «просиянии» души на краю бездны, над которой она возвысилась и без страха перешагнула через границы черного квадрата.

Два стихотворения «Silentium» (Г) и «Фонтан» (Г), оказавшиеся в одной упряжке, при всей их несхожести, образуют своеобразный диптих, в основе которого лежит различие форм самовыражения. Известно, что оба опуса были созданы в романтическую эпоху 1830-х годов, когда в Европе, как и в России, господствовала концепция двоемирия. Но в стихотворении Silentium двоемирие заметно отличается от романтического клише: в нем не столько конфликт между романтическим героем как носителем возвышенных идеалов или духа демонического отрицания и рутинной действительности, сколько уход героя от «крикливого базара» жизни в мир внутренних переживаний и раздумий, уход, связанный с надеждой обрести гармонию в себе самом.

Silentium — одно из самых любимых стихотворений Толстого. Он цитировал его в письмах, читал наизусть для родных и близких, включил его в «Круг чтения». Кроме того, сохранилась вставка в одну из не дошедших до нас корректур романа «Анна Каренина» (шестая часть 3 главы). Она относится к середине 1870-х годов. В ней зафиксирована характеристика, данная Левиным единоутробному брату Сергею Ивановичу Кознышеву в связи с его отношением к женитьбе на Вареньке, воспитаннице мадам Шталь и подруге Кити Щербацкой.

«Он особенный; удивительный человек», а далее следует не вошедший в роман фрагмент:

«Он именно делает то, что говорит Тютчев. Их замутит какой-то шум, внимай их пенью и молчи (перифраз стихотворения Ф. И. Тютчева Silentium. — В.Р.). Так он внимает пенью своих любовных мыслей, если они есть, и не покажет ни за что, не осквернит их» (20, 671).

Во время беседы с друзьями Толстой спросил у жены Черткова, знает ли она какие-нибудь стихи Тютчева. Она вспомнила «Слезы людские».

«— Да, и это, — писала в своих воспоминаниях Анна Константиновна Черткова, передавая слова ответа Толстого, — но есть и лучше этого, например „Silentium“. Никто не помнит? Так вот я вам скажу, если не забыл еще… „Молчи, скрывайся и таи и мысли и мечты свои“… — начинает он тихо и проникновенно, просто и глубоко-трогательно… Голос его слегка дрожит от внутреннего волнения… <…> Словом, хотя настроение поэта лично мне было чуждо, тем не менее чтение Львом Николаевичем этого чудесного стихотворения заставило меня понять его смысл и вызвало живой, сочувственный отклик в моей душе»[112].

Идея внутреннего самоусовершенствования с отроческих лет владела Толстым и была главенствующей в его жизни и творчестве. Декартовский тезис «Я мыслю — значит существую» лег в основу его юношеских раздумий, к истолкованию его он не раз обращался в разные годы творчества.

По сути, неопровержимым для Толстого всегда было собственное «Я», сознающее свою духовную и телесную природу и способное к самопознанию. Внутри этого «Я» живет множество потребностей, и главная из них — дар Бога человеку — «любить и быть любимым». Ощущение в себе Божественного начала (у Толстого душа человека есть частица Бога) — это импульс к познанию сущности христианских основ жизни, не только познание, но и движение к идеалу через самоусовершенствование себя самого. В самом человеке пребывает энергия настоящей жизни. Важно не только ощутить ее, но и найти такие формы существования, которые защитили бы человека от деградации и прозябания. Молитва наедине с собой, внутренняя жизнь, не подвластная внешним обстоятельствам, служение Богу через служение людям — все это требовало сосредоточенности, умения сохранить в себе живой родник самобытности, далеко не всегда понятной людям. От внешнего мира часто веяло холодом, во внешнем мире скопилось много зла, насилия, зависти, лицемерия, и он безжалостно разрушал жизнь тех, кто отдал свою душу во власть его стужи, бездумного растительного существования.

Два мира — внутренний и внешний — часто враждебны друг другу. И одна из форм ухода от этой враждебности — жизнь наедине с собой. Внешне она сродни отшельнической, внутренне подобна монашеской, а точнее — это сокрытая печатью молчания жизнь старца. О такой жизни Толстой мечтал, и его уход перед смертью из Ясной Поляны был шагом навстречу своей мечте.

Толстой испытывал постоянную потребность писать; пропущенный, скажем, по болезни день сочинительства отдавался болезненно в его душе. Сочинял много — для детей и взрослых, — но всегда страдал оттого, что самого главного не мог выразить в слове. У поэтов-романтиков такое состояние души называлось романтической иронией. У Толстого — это не ирония, а трагический надлом, вплоть до самой смерти дававший о себе знать.

Он любил говорить, что надо писать «огненными штрихами». Он так и писал, и слово его звучало мощно, брало людей за сердце. Оно было призывным: «Пора понять!», «Одумайтесь!», «Пора опомниться!». Почти вся жизнь великого художника протекала на глазах современников, толпы людей осаждали Ясную Поляну, и он встречался и говорил с ними о жизни, многие вечера были посвящены общению с домашними и гостями — общению, от которого он уставал. И, несмотря на столь общественную востребованность, он ощущал себя часто духовно одиноким, чувствовал, что далеко не все, кто рядом с ним, понимают его. Главной для него всегда была жизнь наедине с собой.

Стихотворение Silenzium (Молчание) не могло не взволновать его. Оно было воспринято как манифест духовной жизни человека. В нем обращение к тем, кто хочет сохранить свою неповторимость и избежать крикливого базара жизни.

С. 88 Silenzium. 1831 Г.

Молчи, скрывайся и таи

И чувства, и мечты свои!

Пускай в душевной глубине

И всходят и зайдут оне

Как звезды ясные в ночи:

Любуйся ими — и молчи.

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи:

Питайся ими — и молчи!

Лишь жить в себе самом умей!

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум;

Их заглушит наружный шум,

Дневные ослепят лучи:

Внимай их пенью — и молчи.

(выделено мною. — В.Р.)

Молчание дарует таинство чувств и мыслей, которые зреют в душевной глубине; человек до конца не может быть понят другим человеком, ибо «мысль изреченная есть ложь»; надо научиться защищать мир «таинственно-волшебных» дум от «наружного шума». Любуйся мечтами — и молчи, питайся ключами жизни — и молчи, внимай пенью дум — и молчи…

В «Круге чтения» (1906) в разделе «30 сентября» Толстой целиком поместил текст стихотворения «Silentium».

Разделу предшествовала мысль писателя, ставшая своеобразным эпиграфом ко всему тематическому блоку:

«Чем уединеннее человек, тем слышнее ему всегда зовущий его голос Бога».

После текста стихотворения (1) Толстой предложил подумать читателю еще над пятью изречениями:

«2. По одному тому, что хорошее намерение высказано, уже ослаблено желание исполнить его. Но как удержать от высказывания благородно самодовольные порывы юности? Только гораздо позже, вспоминая их, жалеешь о них, как о цветке, который не удержался — сорвал нераспустившимся и потом увидел на земле завялым и затоптанным.

3. В важных вопросах жизни мы всегда одни: и наша настоящая история почти никогда не может быть понята другими. Лучшая часть той драмы, которая происходит в нашей душе, есть монолог или, скорее, задушевное рассуждение между Богом, нашей совестью и нами. Амиель

4. Паскаль говорит: человек должен умирать один. Так же должен и жить человек. В том, что главное в жизни, человек всегда один, т. е. не с людьми, а с Богом.

5. Хорошо тому человеку, который нужен другим, но которому не нужно товарища.

6. Человек порочный всегда связан с людьми в жизни, но чувствует себя тем более одиноким в своем сознании, чем более он порочен. Человек же добрый и разумный, напротив, чувствует себя часто одиноким среди людей, но зато сознает свое неперестающее единение с человечеством, когда он один». Временное отрешение от всего мирского и созерцание в самом себе своей Божественной сущности есть такое же необходимое для жизни питание души, как пища для тела (42, 107–108).

Тема уединения в разных контекстах обогатилась новыми смыслами, заметно расширилась база раздумий о ней. Каковы эти смыслы? Вслед за Толстым предлагаю подумать читателю над этим вопросом самостоятельно.

С. 105. ФОНТАН Г.

Первая пол. 1830-х гг.

Смотри, как облаком живым

Фонтан сияющий клубится,

Как пламенеет, как дробится

Его на солнце влажный дым.

Лучом поднявшись к небу, он

Коснулся высоты заветной —

И снова пылью огнецветной

Ниспасть на землю осужден.

О смертной мысли водомет,

О водомет неистощимый!

Какой закон непостижимый

Тебя стремит, тебя мятет?

Как жадно к небу рвешься ты!

Но длань незримо-роковая,

Твой луч упорный преломляя,

Свергает в брызгах с высоты…

В «Фонтане» запечатлен порыв человека к познанию мира и истины. Он подобен струе сияющего фонтана, «лучом» поднявшейся к небу и коснувшейся «высоты заветной». Отдаваясь «непостижимому закону», невзирая на обреченность смертной мысли, человек жадно рвется к небу. Все свои силы он напрягает для того, чтобы познать суть бытия, в том числе, может быть, и суть собственного бессмертия. Поистине «водомет неистощимый!» его «стремит», его «мятет». Но, подобно струе фонтана, «длань незримо-роковая» «свергает в брызгах с высоты» упорный луч познанья. Стихотворение о таинстве познания и трагическом его исходе. Прикосновение к «высоте заветной» есть, а знание в его полноте так и осталось недостижимым.

В «Silentium»’е — уход от внешнего мира ради обретения внутренней гармонии, в «Фонтане» — выход за пределы собственного «Я» ради того, чтобы приоткрыть завесу неведомого и прикоснуться к тайне мироздания.

В обоих случаях происходит самоутверждение лирического «Я», для которого реальный мир существует сам по себе, и в одном случае он несет с собой стужу, а в другом, — располагая к познанию, остается вечной загадкой.

Толстому, как и многим его героям, было ведомо желание уйти от «наружного шума» в мир внутренних переживаний и раздумий, но было значимо и другое — поведать человечеству о муках и горних высях неустанного поиска истины и ответов на главные вопросы жизни.

Вèдомы ему были как переход от внутреннего уединения к общественному служению людям, так и возвращение к жизни наедине с собой. В прощальном письме к Софье Андреевне в ночь ухода из Ясной Поляны он написал:

«…я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни» (84, 403).

Стихотворения, отмеченные буквой «К» (Красота)

С. 44. «Я помню время золотое…». 1827. К

Отчеркнуты слева первые три строфы (см. курсив)

Я помню время золотое,

Я помню сердцу милый край…

День вечерел. Мы были двое,

Внизу, в тени, шумел Дунай;

И на холму, там, где, белея,

Руина зáмка в даль глядит,

Стояла ты, младая фея,

На мшистый опершись гранит.

Ногой младенческой касаясь

Обломков груды вековой…

И солнце медлило, прощаясь

С холмом, и замком, и с тобой.

И ветер тихий мимолетом

Твоей одеждою играл

И с диких яблонь цвет за цветом

На плечи юные свевал.

Ты беззаботно вдаль глядела…

Край неба дымно гас в лучах;

День догорал; звучнее пела

Река в померкших берегах.

И ты, с веселостью беспечной,

Счастливый провожала день…

И сладко жизни быстротечной

Над нами пролетала тень.

При чтении стихотворения невозможно не ощутить чувства восторга человека, очарованного воспоминаниями о прошлой любви к юной девушке, «младой Фее», хотя стихотворение написано двадцатичетырехлетнем Тютчевым. С ней медлит прощаться заходящее солнце, «ветер тихий» играет ее одеждой, набрасывает на ее плечи лепестки с цветущих яблонь. Ее беззаботный взгляд не омрачает «река в померших берегах», ее веселая беспечность, ее счастье пока далеки от сознания быстротечности сладкой жизни, и она еще не готова ощутить пролетающую над влюбленными тень…

Воссоздано великолепие «золотого времени», когда Красота первой любви, миг подлинного счастья более значимы, нежели тени грядущей жизни, дымно гаснущий в лучах край неба.

С. 75 Рим ночью. 1850. К

В Ночи лазурной почивает Рим.

Взошла Луна и овладела им,

И спящий град, безлюдно-величавый,

Наполнила своей безмолвной славой…

Как сладко дремлет Рим в ее лучах,

Как с ней сроднился Рима вечный прах!

Как будто лунный мир и град почивший,

Все тот же мир, волшебный, но отживший!..

Торжество красоты присутствует и при описании ночного Рима. Он почивает «в ночи лазурной», в свете Луны. Спящий град «сладко дремлет… в ее лучах», но этот сон «безлюдно-величавый» наполнен «безмолвной славой». Лунный мир и град почивший будто отражаются друг в друге. Свет, слава, с одной стороны, и тьма, «вечный прах» — с другой. Все это есть и в Луне, и в извечности Рима, все это являет собой единство мира волшебного, но отжившего.

Ф. И. Тютчев в мундире Гвардейского Генерального штаба. 1825 г.

Красота — это культура восприятия человеком прошлой истории, способность пережить величие прошлого как факт настоящего прозрения, пробуждение от обыденного восприятия, потребность души увидеть волшебство жизни минувшей и настоящей.

С. 81. «Песок сыпучий по колени…». 1830. К

Песок сыпучий по колени…

Мы едем… поздно… меркнет день,

И сосен по дороге тени

Уже в одну слилися тень.

Черней и чаще бор глубокий…

Какие грустные места!..

Ночь хмурая, как зверь стоокий,

Глядит из каждого куста.

«По колени» сыпучий песок, «поздно меркнет день» — такова прелюдия стихотворения о предвечерней поездке. Она трудна, преисполнена страхов, таинственности. Слов мало, но само описание выразительно, образы точно передают ощущение путников: в одну тень сливаются тени сосен, «черней и чаще бор глубокий», навевающий грустные мысли, ночь — «зверь стоокий»; она еще не пришла, но «глядит из каждого куста».

Толстой отметил стихотворение буквой «К».

Читатель может не согласиться с ним, ибо в стихотворении, действительно, никакой особой красоты нет. Стихотворение по лаконичности близко к пушкинской прозе, в которой действо и состояние души создавались весьма лаконичными средствами. Толстой в 1880-е годы, работая над народными рассказами, пошел по пути краткого, динамичного и в то же время образно-зримого повествования.

Тютчевское стихотворение обладало всеми этими особенностями. Малыми средствами было передано состояние души, объятой страхом перед стооким зверем.

Красота — порой таинственная неизвестность, воздействующая на психологию сознания, робкого перед неведомым и враждебным миром. В стихотворении «Песок сыпучий по колени…» восприятие окружающего сведено до минимальной дистанции между человеком и пугающей его действительностью.

Толстому было ведомо подобное состояние. «Арзамасский ужас смерти» преследовал его не одно десятилетие. Позже в изобразительном искусстве появился загадочный «Черный квадрат» Казимира Малевича.

С. 91. «Люблю глаза твои, мой друг…». 1836.

К — перед текстом и возле последней строки справа;

подчеркнуты слова «угрюмый, тусклый».

Люблю глаза твои, мой друг,

С игрой их пламенно-чудесной,

Когда их приподымешь вдруг

И словно молнией небесной

Окинешь бегло целый круг…

Но есть сильней очарованье:

Глаза потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья. К

Стихотворение было написано не позднее апреля 1836 г., когда любовь Тютчева к баронессе Эрнестине Дёрнберг привела его первую жену, графиню Элеонору Ботмер, к попытке самоубийства. 15 апреля 1837 г. Тютчев, испытывая угрызение совести, так писал о своей жене:

Элеонора Тютчева. 1820-е годы

«…мне было бы затруднительно отправить в поездку жену совсем одну с тремя детьми. Но эта слабая женщина обладает силой духа, соизмеримой разве только с нежностью, заключенной в ее сердце. У меня есть свои причины так говорить.

Один Бог, создавший ее, ведает, сколько мужества скрыто в этой душе. Но я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня. Я могу сказать, уверившись в этом на опыте, что за одиннадцать лет не было ни одного дня в ее жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня Это способность очень редкая и очень возвышенная, когда это не фраза. То, что я говорю, должно быть, покажется вам странным. Но, повторяю, я имею на то свои причины. И эта дань, воздаваемая ей мною, является лишь весьма слабым искуплением»[113].

Дочери Тютчева от первого брака. Слева направо: Анна, Дарья, Екатерина. Рисунок А. Саломе. Мюнхен, 1843 г.

В мае 1838 г. Элеонора с тремя детьми оказалась в трагической ситуации: загорелся корабль. Пять пассажиров погибли. Остальных сумели высадить на берег, но это стоило героических усилий Элеоноре.

«Не знаю, известны ли вам подробности этой катастрофы, — писал Тютчев в июне 1838 г. своим родителям. — Газеты всячески умалчивали о них. Эти подробности ужасны!. Из десяти был один шанс на спасение. Помимо Бога, сохранением жизни Нелли и детей я обязан ее присутствию духа и ее мужеству. Можно сказать по справедливости, что дети были дважды обязаны жизнью своей матери»[114].

Через два месяца после случившегося, после многих других мытарств, связанных с материальным неблагополучием семьи Тютчева, Элеонора умерла. Скорбь была настолько сильна, что, проведя ночь у гроба жены, Тютчев к утру поседел.

В стихотворении воссозданы два состояния души, отразившиеся в глазах любящей женщины.

Одни глаза «игрой пламенно-чудесной» зажигают небесные молнии, освещая на миг пространство «целого круга». Другие глаза, «потупленные ниц», в минуты «страстного лобзанья» порождают «угрюмый, тусклый огнь желанья…»

Все это, возможно, разные состояния души одной женщины, но возможна и другая интерпретация: соединение в душе лирического «Я» различных типов женской природы. В пору написания стихотворения Тютчев как раз пребывал в этом мистическом треугольнике. Одна из современниц поэта отмечала в Элеоноре «бледность», «хрупкость», «печальный вид», и она готова была принять ее «за прекрасное видение».

Эрнестина Тютчева (Дёрнберг). Мюнхен. 1840 г. Художник Ф. Дюрк.

Иной была Эрнестина, страстная, волевая, темпераментная. Она вполне могла вызывать в Тютчеве «угрюмый, тусклый огнь желанья». Отсюда и признание в начале второй строфы: «Но есть сильней очарованье…»

В фильме Андрея Тарковского «Сталкер» стихотворение «Люблю глаза твои, мой друг…» читает больная девочка. Читает просто, без особого напряжения. Оно возникает потом, когда глаза девочки мистически преобразуют пространство: под ее тусклым взглядом падает со стола посуда, все громче раздается скрежет металла, возрастает давящий человека грохот колес поезда, и этот адский шум уродует едва слышимый хорал Бетховена из последней симфонии, той самой, в которой звучит гимн радости, утверждаемой через страдание.

Толстой отметил стихотворение двумя буквами «К». Одну он поставил в начале опуса, другую справа подле последней строки. Толстому-художнику были ведомы оба состояния души. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в роман «Анна Каренина». Сначала любовь между Анной и Вронским подобна удару молнии, потом разгорается в них «угрюмый, тусклый огнь желанья», все чаще мучительная страсть является влюбленным героям во сне и наяву на фоне красного огня в образе то мужика, то неведомого существа «с взлохмаченною бородой», грызущего что-то в стене, шепчущего непонятные на французском языке слова… «надо ковать железо, толочь его, мять».

Красота — это сила необычайная. Она не только факт радости, света, но и отсвет страданий, горя, темных и таинственных стихий, подчас испепеляющих душу человека.

С. 96. Полдень. 1834? К

Слева отчеркнуты две последние строчки стихотворения.

Лениво дышит полдень мглистый,

Лениво катится река,

И в тверди пламенной и чистой

Лениво тают облака.

И всю природу, как туман,

Дремота жаркая объемлет,

И сам теперь великий Пан

В пещере нимф спокойно дремлет.

Несколькими штрихами воссоздана пейзажная зарисовка полдневного зноя, но он не испепеляющий, а сам пейзаж далек от трагического восприятия. Ощущается легкость в лености дышащего мглистого полдня, катящейся реки, тающих «в тверди пламенной и чистой» облаков. Дремота жаркая завладела миром…

Далее следуют две строчки, на которые Толстой обратил особое внимание:

И сам теперь великий Пан

В пещере нимф спокойно дремлет.

Обратил на них внимание то ли потому, что образно был обозначен путь спасения от зноя, то ли потому, что «лексике естества», простоте описания не очень были созвучны античные образы Пана и нимф, то ли потому, что усмотрел в этих строчках лукавство иронии, некую поэтическую игру с читателем. Здесь каждый волен думать по-своему. Могут быть и другие объяснения.

Красота — это искусство передать в нескольких строчках сиюминутное состояние души.

Это импрессионистическое начало сродни было и Толстому. Может, потому он и не счел необходимыми строки о Пане и нимфах. Они ослабляли момент «сиюминутного» ощущения, а оно представлялось Толстому значимым само по себе.

По мере дальнейшего чтения восторг от красоты поэтических произведений Тютчева в Толстом только усиливался.

Рядом с буквой «К» появился восклицательный знак, иногда он ставил два восклицательных знака, при других буквах знаков восторга было три и более.

Но часто и такого рода обозначений Толстому было недостаточно, и тогда он отчеркивал, как правило, слева весь текст, указывая тем самым, что произведение принимается им в его полноте и целостности. Оно целиком волнует его душу.

К.!

С. 160. «Не остывшая от зною…». 1850. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

«Лев Николаевич припомнил некоторые стихотворения Тютчева (между прочим, „Не остывшая от зною“), которого он чрезвычайно высоко ценит»[115].

Не остывшая от зною,

Ночь июльская блистала,

И над тусклою землею

Небо, полное грозою,

Все в зарницах трепетало…

Словно тяжкие ресницы

Разверзалися порою,

И сквозь беглые зарницы

Чьи-то грозные зеницы

Загорались над землею…

(выделено мною. — В.Р.)

Контрасты первой строфы (зной — гроза, блистающая ночь — тусклая земля, полная гроза — трепещущие зарницы) необычны, но, оказавшись в контексте единой строфы, они образовали сопряжение разных стихий бытия, явили собой целостную картину ночного действа: от зноя к грозе и зарницам.

Суть второй строфы вытекает из предыдущего содержания, и она поднимает читателя на другой уровень мировосприятия: через смысловую близость тропов: «тяжкие ресницы», «беглые зарницы», «грозные зеницы» — невольно ощущается Всевидящее око.

Красота — это очеловечивание природы, взаимопроникновение двух субстанций, их метафорическая связанность, но это не психологический параллелизм, а единство различий, их слиянность.

У Тютчева, как и у Толстого, слияние двух миров — человека и природы — происходит всегда во имя большой идеи, вещей проблемы. Не просто пейзаж, а пейзаж, воссозданный в контексте насущных вопросов жизни.

Так и в стихотворении «Не остывшая от зноя…» в описание грозовой ночи врываются знаки иных миров, рождаемые огненными всполохами в небе и над землей.

С. 176. «Как весел грохот летних бурь…». 1851. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение

Как весел грохот летних бурь,

Когда, взметая прах летучий,

Гроза, нахлынувшая тучей,

Смутит небесную лазурь,

И опрометчиво-безумно

Вдруг на дубраву набежит, —

И вся дубрава задрожит

Широколиственно и шумно!

Как под незримою пятой,

Лесные гнутся исполины;

Тревожно ропщут их вершины,

Как совещаясь меж собой, —

И сквозь внезапную тревогу

Немолчно слышен птичий свист,

И кой-где первый желтый лист,

Крутясь, слетает на дорогу.

Интересно проследить (и читатель это может сделать самостоятельно!), как поэтическая вязь этого прекрасного стихотворения ведет читателя от «грохота летних бурь» к первому желтому листу, слетающему на дорогу и едва напоминающему о предстоящей осени («и кой где»).

Красота — это создание полнокровной картины жизни природы через ювелирно отобранные детали. Всё стихотворение подобно виртуозно сотканному кружеву. Однако и здесь описание переходящих одно в другое явлений природы динамически активно. События по цепочке разворачиваются во времени и пространстве, напоминая о сиюминутном и вечном. На глазах у читателя совершается живое действо — от летних бурь до слетающего на дорогу желтого листа.

С. 187. Плавание. 1852. К.!

Справа отчеркнута вторая строфа

По равнине вод лазурной

Шли мы верною стезей;

Огнедышащий и бурный

Уносил нас змей морской.

С неба звезды нам светили,

Снизу искрилась волна,

И метелью влажной пыли

Обдавала нас она.

Мы на палубе сидели…

Многих сон одолевал…

Все звучней колеса пели,

Разгребая шумный вал.

Приутих наш круг веселый,

Женский говор, женский шум…

Подпирает локоть белый

Много милых, сонных дум…

Сны играют на просторе

Под магической луной,

И баюкает их море

Тихоструйною волной.

Толстой выделил вторую строфу не случайно. Думается, не только светящиеся звезды и искрящаяся волна вызвали в нем восторг и чувство Красоты, но и мастерство поэта воедино связать несоединимое.

Кто, совершая морское путешествие, не испытывал на себе легких брызг воды! Но только Тютчеву дано было сказать так необычно:

И метелью влажной пыли

Обдавала нас она…

Разве пыль может быть влажной и при чем здесь метель? Но в поэтической строке «И метелью влажной пыли» сказывается вся магия тютчевского воздействия на читателя. Образность достигает небывалого совершенства. Метафорический ряд рождает не просто зрительный образ, а вызывает чувственную сопричастность происходящему, когда будто тебя самого обдает «метелью влажной пыли». Толстой, обладавший талантом художественного воплощения в прозе тончайших сфер чувственной природы человека, не мог не отметить этого дара и у великого Тютчева.

В воспоминаниях А. Б. Гольденвейзера содержится подтверждение этой мысли.

Толстой спрашивал у музыканта:

«— Как это у Тютчева?

И паутины тонкий волос Блестит на праздной борозде…

— Здесь это слово „праздной“ как будто бессмысленно, и не в стихах так сказать нельзя, а между тем этим словом сразу сказано, что работы кончены, все убрали, и получается полное впечатление. В уменье находить такие образы и заключается искусство писать стихи, и Тютчев на это был великий мастер — А странно, я его помню, какой он был: по-французски он охотнее и свободнее говорил, чем по-русски, так что со мной, например, он сейчас же переходил на французский язык. А так любил и знал русскую природу и язык»[116].

С. 222. «Есть в осени первоначальной…» 1857. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора:

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто все — простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,

Но далеко еще до первых зимних бурь,

И льется чистая и теплая лазурь

На отдыхающее поле.

(выделено мною. — В.Р.)

С. 223. Царское село («Осенней позднею порою…»). 1858. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение

Осенней, позднею порою

Люблю я царскосельский сад,

Когда он тихой полумглою

Как бы дремотою объят.

И белокрылые виденья,

На тусклом озера стекле,

Безгласны, тихи, без движенья —

Белеют в этой полумгле…

И на порфирные ступени

Екатерининских дворцов

Ложатся сумрачные тени

Октябрьских ранних вечеров.

И в тайне сумрака немого

Лишь слабо светит под звездой,

Как память дальнего былого,

Пустынный купол золотой…

В этом стихотворении обращает на себя внимание динамика воссоздаваемого пейзажа:

— признание в любви к поздней осенней поре и царскосельскому саду,

— состояние дремоты и за ней возникающие образы «белокрылых видений»,

— сумрачные тени «октябрьских ранних вечеров» на порфирных ступенях Екатерининских дворцов —

а далее:

И в тайне сумрака немого

Лишь слабо светит под звездой,

Как память дальнего былого,

Пустынный купол золотой.

Воодушевление, вызванное исторически значимым пейзажем, сменяется грустной интонацией. Она от понимания того, что в подзвездном вечном мире исторические эпохи, как бы они ни были велики, со временем погружаются в немой сумрак, становятся достоянием памяти «дальнего былого», а архитектурные символы их дворцов превращаются в «пустынный купол золотой».

Эта Красота ушедшего подобна красоте поздней осени, и эта Красота не осталась не замеченной Львом Толстым.

С. 265. «Утихла буря… Легче дышит…». 1864. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение, подчеркнута последняя строка второй строфы

Утихла буря, легче дышит

Лазурный сонм женевских вод,

И лодка вновь по ним плывет,

И снова лебедь их колышет.

Весь день, как летом, солнце греет,

Деревья блещут пестротой,

И воздух ласковой волной

Их пышность ветхую лелеет.

А там, в торжественном покое,

Разоблаченная с утра,

Сияет Белая Гора,

Как откровенье неземное…[117]

Стих северный холодный ветер (бриз) — «легче дышит лазурный сонм женевских вод». Само слово «сонм» (собрание, сборище) употреблено в неожиданном контексте: подобно «праздной борозде», оно вызывает ряд живых ассоциаций — это и могучее единство бегущих волн, и их холодность при лазурном сиянии (осенне-зимняя пора), и легкость плывущих лодки и лебедя, который «колышет» воды.

Далее воссоздан образ светлого дня, когда, как летом, греет солнце, пестротой блещут деревья, «И воздух ласковой волной / Их ветхость пышную лелеет…».

Толстой подчеркнул последнюю строчку второй сторфы. Его опять поразила емкость тютчевской метафоры. Известно, что в начальном варианте эта строчка звучала иначе: «Их пышность ветхую лелеет»[118]. Казалось бы, перестановка слов, и только. Но это далеко не так. «Ветхость пышная» деревьев сродни нестареющей старости, большая и древняя жизнь, которую «воздух ласковой волной» «лелеет», когда можно было бы сказать: «Мгновение остановись! Прекрасно ты!». А «пышность ветхая» деревьев — это красота прошлого, это припудренная старость. Примечательна и другая картина, тоже из мира природы: Белая Гора (Монблан) предстает «как откровенье неземное» в своем «торжественном покое» и сиянии. Это встреча Божественного и земного.

Красота — это отзвук Божественного в земном.

Из дневника Льва Толстого

14 июня 1894 г. Ясная Поляна.

«Смотрел, подходя к Овсянникову, на прелестный солнечный закат. В нагроможденных облаках просвет, и там, как красный неправильный угол, солнце. Всё это над лесом, рожью. Радостно. И подумал: Нет, этот мир не шутка, не юдоль испытания только и перехода в мир лучший, вечный, а это один из вечных миров, который прекрасен, радостен и который мы не только можем, но должны сделать прекраснее и радостнее для живущих с нами и для тех, кто после нас будет жить в нем» (52, 120–121).

К.!!

166. «Обвеян вещею дремотой…». 1850. К.!!

Обвеян вещею дремотой,

Полураздетый лес грустит;

Из летних листьев разве сотый,

Блестя осенней позолотой,

Еще на ветке шелестит.

Гляжу с участьем умиленным,

Когда, пробившись из-за туч,

Вдруг по деревьям испещренным,

Молниевидный брызнет луч.

Как увядающее мило!

Какая прелесть в нем для нас,

Когда, что так цвело и жило,

Теперь так немощно и хило,

В последний улыбнется раз!..

В первой строфе передано состояние полузабытья, но менее всего схожего с состоянием отрешенности от окружающего мира. Напротив, лирическое «Я», погруженное в полусон, ощущает созвучность своего настроения осеннему пейзажу. Оно, подобно осеннему листу, сверкающему позолотой, тоже вот-вот исчезнет. Наступила осень и в его жизни, потому дремота «вещая».

Во второй строфе совершается преодоление состояния грусти: возникает чувство «умиления» при виде солнечного луча, пробившегося сквозь тучи и «молниевидно» брызнувшего сквозь листву испещренных деревьев.

В последней же строфе происходит осознание возникшего под воздействием осеннего пейзажа состояния души. То, что мило, что было наполнено энергией жизни, теперь стало немощным и хилым. Однако прошлое, как осенний луч, теребит память и рождает в душе умиление и последнюю улыбку.

В стихотворении тонкое и полное изящества красоты описание осеннего дня органично перетекает в философские раздумья о жизни уходящей…

Красота — это изящество переживаний, соединенных с глубокой, каждому человеку понятной мыслью о радостях и печалях жизни. Возможно, этим была и вызвана у Толстого потребность усилить впечатление от стихотворения двумя восклицательными знаками.

172. «Гроза прошла, еще курясь…». 1850. К.!!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Гроза прошла. Еще курясь, лежал

Высокий дуб, перунами сраженный,

И сизый дым с ветвей eгo бежал

По зелени, грозою освеженной:

А уж давно звучнее и полней

Пернатых песнь по роще раздалася,

И радуга концом дуги своей

В зеленые вершины уперлася!..

Красота — это красота природы в ее стихийных проявлениях и умиротворенной гармонии.

Л. Толстой. «Гроза»

Фрагмент из II главы повести «Отрочество»

«Но только что мы трогаемся, ослепительная молния, мгновенно наполняя огненным светом всю лощину, заставляет лошадей остановиться и, без малейшего промежутка, сопровождается таким оглушительным треском грома, что кажется, весь свод небес рушится над нами. Ветер еще усиливается: гривы и хвосты лошадей, шинель Василья и края фартука принимают одно направление и отчаянно развеваются от порывов неистового ветра. На кожаный верх брички тяжело упала крупная капля дождя… другая, третья, четвертая, и вдруг как будто кто-то забарабанил над нами, и вся окрестность огласилась равномерным шумом падающего дождя. <…>

Молния светила шире и бледнее, и раскаты грома уже были не так поразительны зa равномерным шумом дождя.

Но вот дождь становится мельче; туча начинает разделяться на волнистые облака, светлеть в том месте, в котором должно быть солнце, и сквозь серовато-белые края тучи чуть виднеется клочок ясной лазури. Через минуту робкий луч солнца уже блестит в лужах дороги, на полосах падающего, как сквозь сито, мелкого, прямого дождя и на обмытой, блестящей зелени дорожной травы. <…> Я высовываюсь из брички и жадно впиваю в себя освеженный, душистый воздух. Блестящий, обмытый кузов кареты с вожжами и чемоданами покачивается перед нами, спины лошадей, шлеи, вожжи, шины колес — всё мокро и блестит на солнце, как покрытое лаком. <…> Со всех сторон вьются с веселой песнью и быстро падают хохлатые жаворонки; в мокрых кустах слышно хлопотливое движение маленьких птичек и из середины рощи ясно долетают звуки кукушки. Так обаятелен этот чудный запах леса, после весенней грозы, запах березы, фиялки, прелого листа, сморчков, черемухи, что я не могу усидеть в бричке, соскакиваю с подножки, бегу к кустам и, несмотря на то, что меня осыпает дождевыми каплями, рву мокрые ветки распустившейся черемухи, бью себя ими по лицу и упиваюсь их чудным запахом» (2, 11–12).

Л. Н. Толстой. «Анна Каренина»

Восьмая часть. Фрагменты из глав XVII и XIX

«— Катерина Александровна? — спросил Левин у встретившей их в передней Агафьи Михайловны с платками и пледами.

— Мы думали, с вами, — сказала она.

— А Митя?

— В Колке, должно быть, и няня с ними.

Левин схватил пледы и побежал в Колок (часть леса. — В.Р.).

В этот короткий промежуток времени туча уже настолько надвинулась своей серединой на солнце, что стало темно, как в затмение. Ветер упорно, как бы настаивая на своем, останавливал Левина и, обрывая листья и цвет с лип и безобразно и странно оголяя белые сучья берез, нагибал всё в одну сторону: акации, цветы, лопухи, траву и макушки дерев. <…> Нагибая вперед голову и борясь с ветром, который вырывал у него платки, Левин уже подбегал к Колку и уже видел что-то белеющееся за дубом, как вдруг всё вспыхнуло, загорелась вся земля, и как будто над головой треснул свод небес. Открыв ослепленные глаза, Левин сквозь густую завесу дождя, отделившую его теперь от Колка, с ужасом увидал прежде всего странно изменившую свое положение зеленую макушу знакомого дуба в середине леса. „Неужели разбило?“ — едва успел подумать Левин, как, всё убыстряя и убыстряя движение, макуша дуба скрылась за другими деревьями, и он услыхал треск упавшего на другие деревья большого дерева.

Свет молнии, звук грома и ощущение мгновенно обданного холодом тела слились для Левина в одно впечатление ужаса.

— Боже мой! Боже мой, чтоб не на них! — проговорил он.

И хотя он тотчас же подумал о том, как бессмысленна его просьба о том, чтоб они не были убиты дубом, который уже упал теперь, он повторил ее, зная, что лучше этой бессмысленной молитвы он ничего не может сделать.

Добежав до того места, где они бывали обыкновенно, он не нашел их.

Они были на другом конце леса, под старою липой, и звали его» (19, 393–394).

«Вместо того чтобы идти в гостиную, из которой слышны были голоса, он остановился на террасе и, облокотившись на перила, стал смотреть на небо.

Уже совсем стемнело, и на юге, куда он смотрел, не было туч. Тучи стояли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния, и слышался дальний гром. Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его млечный путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не только млечный путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же местах» (19, 397–398).

281. «Ночное небо так угрюмо…». 18 августа 1865. К.!!

Слева отчеркнуто все стихотворение; в первой строфе подчеркнута строчка: «Как демоны глухонемые».

Ночное небо так угрюмо,

Заволокло со всех сторон:

То не угроза и не дума —

То вялый, безотрадный сон!

Одни зарницы огневые,

Воспламеняясь чередой,

Как демоны глухонемые,

Ведут беседу меж собой.

Как по условленному знаку,

Вдруг неба вспыхнет полоса,

И быстро выступят из мраку

Поля и дальние леса!

И вот опять все потемнело,

Все стихло в чуткой темноте,

Как бы таинственное дело

Решалось там — на высоте…

Толстой, выделив строчку «как демоны глухонемые», казалось бы, должен был отнести стихотворение «Ночное небо так угрюмо…» к группе произведений, отмеченных им буквами «Г» или «Т», но он отнес его к разряду поэтических шедевров, в которых доминирует Красота, усилил свое впечатление двумя плюсами.

Каждый читатель волен делать свой выбор. Возможно, он и не найдет немыслимой красоты в тютчевском описании грозовой ночи. Однако восприятие Толстым этого стихотворения имеет под собой определенную логику.

Сам Толстой был мастер описания природы в разных ее проявлениях, но всегда в динамике, в борьбе тьмы и света, Божеского и земного начал. Пейзажи Толстого — это картины с точно обозначенными деталями и в то же время концептуальное действо, в центре которого часто оказывалась метущаяся душа героя. Достоевский восхищался способностью Толстого-художника воссоздать жизнь в ее мельчайших подробностях, с такими тонкостями, которые приближали читателя к реальности восприятия, живому ви́дению самой действительности.

Думается, что и в стихотворении «Ночное небо так угрюмо…» Толстого восхитило тютчевское мастерство при воссоздании вселенского одиночества человека на фоне разыгравшейся ночной стихии с ее огненными зарницами, подобными беззвучным и беспомощным демонам, с ее ослепительной молнией, разрывающей их беседу и воскрешающей из мрака «поля и дальние леса», с ее «чуткой темнотой», указывающей на таинственное дело, совершаемое в высоте неземной силой. Всего 16 строчек, а в них — такая мощь вселенского бытия, такая глубинная связь между человеком и небом, такая игра стихий внутри и вне нас.

Это ли не Красота вдохновения живописца, сумевшего несколькими штрихами обозначить величественную картину разыгравшейся в ночи мистерии.

Толстой тоже владел этой магической властью слова и всегда радовался, когда она давала о себе знать в произведениях других авторов.

Позже, 29 декабря 1917-го, в Коктебеле к образам «демонов глухонемых» обратился Максимилиан Волошин. У него они зловещие пришельцы из другого мира и не только глухонемые, но и слепые. Они разрушители основ жизни, творят, «не постигая предназначенья своего», озаряют бездны, не видя ничего. Таково было у Волошина ощущение грозы 1917 года.

У Тютчева «демоны глухонемые» — беззвучные отблески молний, но все же «демоны». У Толстого Кити ощущает в Анне Карениной что-то бесовское и прелестное, да и сны Анны и Вронского полны демонических ужасов.

Стихотворения, отмеченные буквой «Т» (Тютчевское)

«Это тютчевская манера…»

Любя Тютчева порой больше, чем Пушкина, Толстой между тем заметил, что стихи Тютчева «не подходят» к сборнику, в котором предполагалось издать в целях просвещения народа лучшие образцы поэзии:

«слишком тонки, трудны, к сожалению, для понимания»[119].

3 сентября 1909 г. по дороге в Москву в вагоне поезда в присутствии дочери Саши, А. Б. Гольденвейзера, окруживших его пассажиров Толстой вдруг заговорил «почему-то о стихах».

«Лев Николаевич, — записал в Дневнике А. Б. Гольденвейзер, — как всегда, говорил, что не любит стихов, за исключением очень немногих поэтов.

Лев Николаевич сказал:

— Так трудно выразить свою мысль вполне ясно и определенно, а тут еще связан рифмой, размером. Но зато у настоящих поэтов в стихах бывают такие смелые обороты, которые в прозе невозможны, а между тем они передают лучше самых точных.

Лев Николаевич вспомнил стихи Фета:

Осыпал лес свои вершины,

Сад обнажил свое чело,

Дохнул сентябрь, и георгины

Дыханьем ночи обожгло.

— Как это хорошо: „Дыханьем ночи обожгло“! Это совсем тютчевский прием… Как смело, и в трех словах вся картина! — Я беспрестанно получаю стихи. Такие длинные. Видно, ищет рифмы и, главное, ничего не оставляет недоговоренного»[120].

Крайне важно последнее замечание Толстого относительно того, что в великой поэзии всегда есть момент «недоговоренного». Стихи Тютчева, действительно, оставляют впечатление недосказанности, и потому поэт часто использует многоточие — думай, мол, читатель сам.

«Это совсем тютчевский прием».

Через несколько дней в разговоре с В. Г. Чертковым Толстой, вспомнив опять фетовскую метафору, изменив ее по-своему, вновь обратил внимание на своеобразие поэтического таланта Тютчева:

«Это тютчевская манера, — заметил он, — выразить одним словом целый ряд понятий и контрастов: „морозом обожгло“»[121].

В другом разговоре с Чертковым Толстой выразил свое восхищение словом «праздной» в поэтической строчке Тютчева «И паутины тонкий волос блестит на праздной борозде». Изымая из разных смысловых рядов слова «борозда» и «праздный», Тютчев соединил их в одно метафорическое целое, тем самым подняв читателя на более высокий этаж ви́дения и осмысления нового образа. Метафора вызвала и закрепила новые ряды ассоциативных связей. На них Толстой указал в беседе с А. Б. Гольденвейзером.

Из «Записей» В. Г. Черткова: «Л.Н. — Мне особенно нравится „праздной“. Особенность поэзии в том, что в ней одно слово намекает на многое»[122].

Художественной манере Тютчева, по мысли Толстого, были свойственны еще две особенности.

На одну из них указал в своих «Яснополянских записках» Душан Маковицкий:

«Л. Н.: Тютчев хорош: каждое его слово нельзя заменить другим»[123].

Другая особенность была озвучена Николаем Гусевым:

«к числу достоинств Тютчева Лев Николаевич относит то, что он везде выдерживает раз взятый тон»[124].

Для Толстого Тютчев — гениальный поэт,

самобытно воплотивший в своем творчестве только ему присущий взгляд на мир;

овладевший всеми тайнами поэтического мастерства, искусством воплощения в индивидуально-неповторимой метафорической форме нового содержания;

запечатлевший «огненными штрихами» мир в его малом и вселенском пространстве, вечности и сиюминутности;

пробудивший в читателе вещую душу и выведший его на дорогу раздумий — «недоговоренного» диалога о радостях и печалях, жизни и смерти, Божеского и Земного.

С. 55. СОН НА МОРЕ. 1833. Т.

И море и буря качали наш челн;

Я, сонный, был предан всей

прихоти волн;

И две беспредельности были

во мне —

И мной своевольно играли оне.

Кругом, как кимвалы, звучали скалы,

И ветры свистели, и пели валы.

Сады-лабиринты, чертоги, столпы…

И чудился шорох несметной толпы.

Я много узнал мне неведомых лиц,

Зрел тварей волшебных,

таинственных птиц,

По высям творенья я гордо шагал,

И мир подо мною

недвижно сиял…

Я в хаосе звуков лежал оглушен;

Над хаосом звуков носился

мой сон.

Болезненно-яркий, волшебно-немой,

Он веял легко над гремящею тьмой,

В лучах огневицы развил он

свой мир,

Земля зеленела, светился эфир…

Сквозь грезы, как дикий

волшебника вой,

Лишь слышался грохот

пучины морской,

И в тихую область видений и снов

Врывалися тени ревущих валов…

(выделено мною. — В.Р.)

Романтическое двоемирие, но это не то ходульное противопоставление мира внутреннего миру внешнему, к чему обычно склонялись романтики, а это единство различий, при полной их определенности, контрастности, смысловой конфликтности; они не просто дополняют друг друга, а являют собой части целого.

Две беспредельности, каждая из которых примечательна сама по себе, проникают друг в друга, образуя одно пространство, в котором над хаосом звуков носится сон, он веет «легко над гремящею тьмой». Стремясь передать слиянность двух беспредельностей, Тютчев использует двусоставные эпитеты, они разные по смыслу, но объединенные дефисом, передают сопряжение смыслов: сон «болезненно-яркий», «волшебно-немой». Именно эта его особенность порождает почти мистическую реальность: стирается грань между осознанным и бессознательным. Тогда «в лучах огневицы» (Берегини. — В.Р.) зеленеет земля, светится эфир и в то же время чудится «шорох несметной толпы», сквозь грезы волшебника слышится «грохот пучины морской», в «тихую область видений и снов» врываются «тени ревущих валов».

В этом состоянии творческого забвения происходит, как о том писал Шеллинг, мистическое прозрение; приоткрывается завеса реальности и видятся «выси творенья», «недвижно» сияющий мир и рядом реальность — морская пучина.

Особенность тютчевского поэтического кредо — это романтизм без штампов и готовых клише. Он базируется на рационально-чувственной или чувственно-рациональной духовности, подчас интеллекте. Афанасий Фет дал прекрасное определение художественному таланту Толстого — «ум сердца». В какой-то степени это свойственно и Тютчеву, но иначе. Можно было бы поставить знак равенства между понятиями «ум» и «сердце», но при одном условии: ни одно из понятий не должно стоять на первом месте. Суть ясна, а подобрать слово, которое передало бы смысл слияния двух понятий, довольно трудно, а может быть, и невозможно.

Одна из главных особенностей художественного видения мира Тютчевым (собственно тютчевское начало в поэзии) — обнаружение в противоположностях их родства и погружение их в одно художественное пространство, в один смысловой контекст, в котором неразделимы осознанное и бессознательное, реально-земное и небесно-мистическое. Таков контекст стихотворения «Сон на море».

Композиционный принцип «сопряжение» (единство противоположностей, иногда готовых взорваться изнутри, иногда пребывающих в состоянии относительного покоя) — один из главных в художественном мире Льва Толстого. Пьер, прошедший по дорогам войны, осознавший высоты и бездны жизни, с очевидностью понял, что в действительности ничего однозначно-элементарного нет, а потому надо научиться «сопрягать» разные стороны бытийного существования человека.

ИЗ РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР»

Фрагмент из III тома, III части, главы IX

«Едва Пьер прилег головой на подушку, как он почувствовал, что засыпает; но вдруг с ясностью почти действительности послышались бум, бум, бум выстрелов, послышались стоны, стоны, крики, шлепанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его. Он испуганно открыл глаза и поднял голову из-под шинели. Все было тихо на дворе. Только в воротах, разговаривая с дворником и шлепая по грязи, шел какой-то денщик. Над головой Пьера, под темной изнанкой тесового навеса, встрепенулись голубки от движения, которое он сделал, приподнимаясь. По всему двору был разлит мирный, радостный для Пьера в эту минуту, крепкий запах постоялого двора, запах сена, навоза и дегтя. Между двумя черными навесами виднелось чистое звездное небо.

„Слава Богу, что этого нет больше, — подумал Пьер, опять закрываясь с головой. — О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они… они все время, до конца были тверды, спокойны…“ — подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты — те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они — эти странные, неведомые ему доселе они ясно и резко отделялись в его мысли от всех других мыслей.

„Солдатом быть, просто солдатом! — думал Пьер, засыпая. — Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека? Одно время я мог быть этим. Я мог бежать от отца, как я хотел. Я мог еще после дуэли с Долоховым быть послан солдатом“. И в воображении Пьера мелькнул обед в клубе, на котором он вызвал Долохова, и благодетель в Торжке. И вот Пьеру представляется торжественная столовая ложа. Ложа эта происходит в Английском клубе. И кто-то знакомый, близкий, дорогой, сидит в конце стола. Да это он! Это благодетель. „Да ведь он умер? — подумал Пьер. — Да, умер; но я не знал, что он жив. И как мне жаль, что он умер, и как я рад, что он жив опять!“ С одной стороны стола сидели Анатоль, Долохов, Несвицкий, Денисов и другие такие же (категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они), и эти люди, Анатоль, Долохов громко кричали, пели; но из-за их крика слышен был голос благодетеля, неумолкаемо говоривший, и звук его слов был так же значителен и непрерывен, как гул поля сраженья, но он был приятен и утешителен. Пьер не понимал того, что говорил благодетель, но он знал (категория мыслей так же ясна была во сне), что благодетель говорил о добре, о возможности быть тем, чем были они. И они со всех сторон, с своими простыми, добрыми, твердыми лицами, окружали благодетеля. Но они хотя и были добры, они не смотрели на Пьера, не знали его. Пьер захотел обратить на себя их внимание и сказать. Он привстал, но в то же мгновенье ноги его похолодели и обнажились.

Ему стало стыдно, и он рукой закрыл свои ноги, с которых действительно свалилась шинель. На мгновение Пьер, поправляя шинель, открыл глаза и увидал те же навесы, столбы, двор, но все это было теперь синевато, светло и подернуто блестками росы или мороза.

„Рассветает, — подумал Пьер. — Но это не то. Мне надо дослушать и понять слова благодетеля“. Он опять укрылся шинелью, но ни столовой ложи, ни благодетеля уже не было. Были только мысли, ясно выражаемые словами, мысли, которые кто-то говорил или сам передумывал.

Пьер, вспоминая потом эти мысли, несмотря на то, что они были вызваны впечатлениями этого дня, был убежден, что кто-то вне его говорил их ему. Никогда, как ему казалось, он наяву не был в состоянии так думать и выражать свои мысли.

„Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам Бога, — говорил голос. — Простота есть покорность Богу; от него не уйдешь. И они просты. Они не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а несказанное — золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего. Все соединить? — сказал себе Пьер. — Нет, не соединить. — Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли — вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо!“ — с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.

— Да, сопрягать надо, пора сопрягать» (11, 292–294)

Фрагмент из тома IV, III части, XV главы

«Депо, и пленные, и обоз маршала остановились в деревне Шамшеве. Все сбилось в кучу у костров. Пьер подошел к огню и тотчас же заснул. Он спал опять тем же сном, каким он спал в Можайске после Бородина.

Опять события действительности соединялись с сновидениями, и опять кто-то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли, и даже те же мысли, которые ему говорились в Можайске.

„Жизнь есть всё. Жизнь есть Бог. Все перемещается и движется, и это движение есть Бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить Бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий“.

„Каратаев!“ — вспомнилось Пьеру.

И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. „Постой“, — сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.

— Вот жизнь, — сказал старичок учитель.

„Как это просто и ясно, — подумал Пьер. — Как я мог не знать этого прежде“.

— В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез. — Vous avez compris, mon enfant^1 (понимаешь ты. — с франц. — В.Р.), — сказал учитель.

— Vous avez compris, sacré nom (Понимаешь ты, черт тебя дери. — с франц. — В.Р.), — закричал голос, и Пьер проснулся.

Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточки, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое мрачное лицо с насупленными бровями ясно виднелось в свете угольев.

— Ça lui est bien égal, — проворчал он, быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним. — …brigand. Va! (Ему все равно… разбойник, право! — с франц. — В.Р.)

И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем-то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собачонку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.

— А, пришла? — сказал Пьер. — А, Пла… — начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись Бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе своего киевского дома. И все-таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза, и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купанье, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда-то в воду, так что вода сошлась над его головой» (12, 158–159; выделено мною. — В.Р.).

Сопряжение — это одна из высших форм миропонимания, это тот язык, на котором могли говорить немногие в середине XIX века. Но именно благодаря им до безграничности расширились границы искусства: бессознательное получило те же права, что и сознательное, по-новому задышало единство плотского и духовного, острее стала ощущаться потребность в выходе из многомерности сопряжения к горним высям, Божественному свету.

С. 60. «Как океан объемлет шар земной…». 1830. Т.

Лев Николаевич поразил меня в этот вечер своей памятью. Он наизусть читал многие стихотворения Пушкина, Тютчева (например, «Как океан объемлет шар земной…»).

Из воспоминаний А. В. Жиркевича. 15 сентября. 1890 г.

Портрет Ф. И. Тютчева. Худ. И. Рехберг. 1830-е гг.

Анализируя разговор с Тютчевым в вагоне поезда, Толстой пришел к заключению, что «на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным» (62, 261).

Эту мысль подтверждает запись из Дневника Л. Н. Толстого, сделанная в Москве 6 февраля 1901 г.:

«Как океан объемлет шар земной, так наша жизнь объята снами». Мало того — снами: объята бессознательной рефлективной жизнью. Не только рефлективною, но рассудочною, признаваемой большинством людей жизнью, но не имеющей в себе истинных свойств жизни. Истинная жизнь, жизнь, сознающая свое божественное начало, только как редкие островки на этом океане бессознательной жизни, совершающейся по определенным матерьяльным законам. И только эти моменты, складываясь друг с другом (исключая все разделяющее их), составляют истинную жизнь. Остальное сон. (54, 83).

Оттолкнувшись от неточно цитируемой строчки, Толстой уходит от содержания тютчевского стихотворения и предлагает свое понимание концепции сна и жизни. Для него истинная жизнь там, где она сознает «свое божественное начало», но это «редкие островки на этом океане бессознательной жизни». Именно они, «складываясь друг с другом (исключая все разделяющее их), составляют истинную жизнь». Все остальное пребывает во сне и объято «бессознательной рефлективной», «рассудочной» жизнью.

Космогония Тютчева иного плана. Она далека от кальдероновской игры смыслов: «жизнь есть сон, сон есть жизнь».

У Тютчева «мы» — это человечество, земная (дневная) жизнь которого окружена снами. Но в нас есть ген Вселенной, и он «нудит нас и просит» стать ее неотъемлемой частью. В ночи в нас пробуждается дух родства с темной стихией, она постоянно напоминает о себе, зовет к себе, и жажда познания «быстро нас уносит в неизмеримость темных волн». На нас «таинственно глядит из глубины» «небесный свод, горящий славой звездной», но мы, несмотря на пылающую бездну со всех сторон, продолжаем мужественное путешествие.

В стихотворении есть таинство, но нет мистики, есть жизнь земная и жизнь Космоса, но нет иных миров.

В стихотворении Человек, по сути, стал вровень с Космосом. Произошло очеловечивание Космоса и, наоборот, проникновение вселенского огня в мир человека. Такова «тютчевская» интерпретация извечной проблемы взаимосвязи человека и космоса.

С. 62. «Еще шумел веселый день…». 1851. Т.

Еще шумел веселый день,

Толпами улица блистала,

И облаков вечерних тень

По светлым кровлям пролетала.

И доносилися порой

Все звуки жизни благодатной,

И все в один сливалось строй, —

Строй звучный, шумный

и невнятный.

Весенней негой утомлен,

Я впал в невольное забвенье,

Не знаю, долог ли был сон,

Но странно было пробужденье.

Затих повсюду шум и гам

И воцарилося молчанье;

Ходили тени по стенам,

И полусонное мерцанье;

Украдкою в мое окно

Глядело бледное светило,

И мне казалось, что оно

Мою дремоту сторожило.

И мне казалось, что меня

Какой-то миротворный гений

Из пышно-золотого дня

Увлек, незримый, в царство теней.

(курсивом и жирным шрифтом выделено мною. — В.Р.)

В стихотворении двумя-тремя штрихами воссоздана картина реальной жизни: весна, шумный веселый день, блистающая толпами улица, «все звуки жизни благодатной» переходящие в строй «звучный, шумный и невнятный». Оттеняет эту шумную жизнь пролетающая по светлым крышам «облаков вечерних тень». Она появится в стихотворении снова, но уже не как светлая, а как нечто пугающее («ходили тени по стенам»). Доносящиеся «порой все звуки жизни благодатной» переходят в строй «звучный, шумный и невнятный». Утомление весенней негой приводит к забвению, после чего происходит странное пробужденье.

Оно странно потому, что совсем не похоже на пробуждение, скорее оно ближе видèнию, вырвавшемуся из плена подсознания: по стенам ходят тени, вокруг «полусонное мерцанье», в окно смотрит украдкой «бледное светило» (то ли вечернее уставшее солнце, то ли луна или месяц) и сторожит дремоту «героя». Создана таинственная атмосфера перехода из одного пространства бытия в другое: Из пышно-золотого дня в царство теней.

Был бы момент жуткости, мистического ужаса, если бы это происходило само собой, но переход из одного мира в другой совершается при участии «какого-то» «незримого» «миротворного гения», который «увлек» за собой полусонного «героя».

Типично тютчевский ход: в состоянии дремоты, полусна перенести человека из мира реального в мир потусторонний — «царство теней» — и создать ощущение двух взаимопроникающих миров. Что это за царство? Конечно, это не царство Аида, это не мифология. Это нечто другое. Но что? Недоговоренность, присущая, по мысли Толстого, большой поэзии? Да.

Но в чем суть этой недоговоренности? Читатель свободен в выборе ответа.

С. 76. ВЕСНА. 1829. Т.

Как ни гнетет рука судьбины,

Как ни томит людей обман,

Как ни браздят чело морщины,

И сердце как ни полно ран,

Каким бы строгим испытаньям

Вы ни были подчинены, —

Что устоит перед дыханьем

И первой встречею весны?

Весна — она о вас не знает,

О вас, о горе и о зле;

Бессмертьем взор ее сияет.

И ни морщины на челе…

Своим законам лишь послушна,

В условный час слетает к нам,

Светла, блаженно-равнодушна,

Как подобает божествам.

Цветами сыплет над землею,

Свежа, как первая весна:

Была ль другая перед нею —

О том не ведает она:

По небу много облак бродит,

Но эти облака ея:

Она ни следу не находит

Отцветших весен бытия.

Не о былом вздыхают розы

И соловей в ночи поет;

Благоухающие слезы

Не о былом Аврора льет;

И страх кончины неизбежной

Не свеет с древа ни листа;

Их жизнь, как океан безбрежный,

Вся в настоящем разлита.

Игра и жертва жизни частной,

Приди ж, отвергни чувств обман

И ринься, бодрый, самовластный,

В сей животворный океан!

Приди, струей его эфирной

Омой страдальческую грудь —

И жизни божеско-всемирной

Хотя на миг причастен будь!

(выделено мною. — В.Р.)

Из письма Л. Н. Толстого гр. А. А. Толстой

A. А. Толстая — двоюродная тетка писателя

«1858 г. Мая 1. Я. П.

Здравствуйте, дорогая бабушка. <…>

Пришла весна, как ни вертелась, а пришла. Воочью чудеса совершаются. Каждый день новое чудо. Был сухой сук — вдруг в листьях. Бог знает откуда-то снизу, из-под земли лезут зеленые штуки — желтые, синие. Какие-то животные, как угорелые, из куста в куст летают и зачем-то свистят изо всех сил, и как отлично. Даже в эту минуту под самым окном два соловья валяют. Я делаю с ними опыты, и можете представить, что мне удается призывать их под окно сикстами на фортепьяно. Я нечаянно открыл это. На днях я, по своему обычаю, тапотировал сонаты Гайдна и там сиксты. Вдруг слышу на дворе и в тетинькиной комнате (у нее кинарейка) свист, писк, трели под мои сиксты. Я перестал, и они перестали. Я начал, и они начали (два соловья и кинарейка). Я часа три провел за этим занятием, а балкон открыт, ночь теплая, лягушки свое дело делают, караульщик свое — отлично. Уж вы меня простите, ежели письмо это будет диковато. Я, должен признаться, угорел немножко от весны и в одиночестве. Желаю вам того же от души. Бывают минуты счастия сильнее этих; но нет полнее, гармоничнее этого счастья.

И ринься бодрый, самовластный

В сей животворный океан.

Тютчева „Весна“, которую я всегда забываю зимой и весной невольно твержу от строчки до строчки» (60, 264–265).

Стихотворение, которое Толстой по весне «твердил от строчки до строчки», далеко не общепривычно с точки зрения раскрытия темы прихода весны. Оно совсем иное, чем «Вешние воды», знакомые нам с раннего детства.

Первая строфа о гнетущей руке судьбы, обмане, старости, страданиях и тяжких испытаниях заканчивается приветствием весны. А далее следует такое описание весны, что оно больше бы подходило к лютой зиме. Весна своенравна, она всесильна, она бескомпромиссна, подобно божествам «блаженно-равнодушна». Она послушна только своим законам, взор ее сияет бессмертьем и т. д. Она ничего не хочет знать о страданиях человека, о зле и горе. Каждый ее приход не сравним с предыдущим. В ней все дышит новизной, листва дерев «вся в настоящем разлита».

Человеку, «игре и жертве жизни частной» (т. е. не вечной), предлагается вырваться из повседневной суеты, «отвергнув чувств обман», и ринуться бодро и самовластно (т. е. без оглядки на прошлое) «в сей животворный океан». НАДО ПРЕОДОЛЕТЬ СТРАДАНИЯ И ОБМАНЫ, чтобы хотя бы на миг приобщиться к «БОЖЕСКО-ВСЕМИРНОЙ» ЖИЗНИ.

Лаконизм, емкость метафоризации, глубина и смысловая многомерность двойных эпитетов («светла, блаженно-равнодушна», «благоухающие слезы», «жизни божеско-всемирной»), но главное — тютчевское умение вести читателя по своим лабиринтам, чтобы в итоге открыть ему врата «божеско-всемирной» жизни.

Весна — любимое время года Толстого

В его произведениях много пейзажных зарисовок, еще больше в письмах и дневниках. В них иногда проглядывает «тютчевское влияние». Достаточно вспомнить переживания князя Андрея в весеннем лесу до и после встречи с Наташей.

ИЗ РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР»

Фрагмент из II тома, III части, главы I

На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный в два обхвата дуб с обломанными, давно видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

«Весна, и любовь, и счастие! — как будто говорил этот дуб, — и как не надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они — из спины, из боков; как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».

Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, — думал князь Андрей, — пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом, возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая (10, 154–155).

Фрагмент из II тома, III части, главы III

Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; всё было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.

Целый день был жаркий, где-то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая мокрая, глянцевитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.

«Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны, — подумал князь Андрей. — Да где он», — подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя, — ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да, это тот самый дуб», — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, — и всё это вдруг вспомнилось ему.

«Нет, жизнь не кончена в 31 год, — вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!» (10, 157–158).

С. 85. МAL’ARIA. 1830. Т.

Первую строфу от второй Толстой отделил ломаной линией.

Люблю сей Божий гнев! Люблю сие, незримо

Во всем разлитое, таинственное зло —

В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,

И в радужных лучах, и в самом небе Рима!

Все та ж высокая, безоблачная твердь,

Все так же грудь твоя легко и сладко дышит,

Все тот же теплый ветр верхи дерев колышет —

Все тот же запах роз… и это все есть смерть!

________________________________

Как ведать? Может быть, и есть в природе звуки,

Благоухания, цвета и голоса —

Предвестники для нас последнего часа

И усладители последней нашей муки.

И ими-то судеб посланник роковой,

Когда сынов земли из жизни вызывает,

Как тканью легкою свой образ прикрывает,

Да утаит от них приход ужасный свой!..

Первая строфа о Риме. В его «радужных лучах», «цветах, источнике прозрачном», в его небесной высоте, безоблачной тверди ощущается «разлитое, таинственное зло». Теплый ветер, колыханье вершин деревьев, запах роз не спасают от ощущения, что над всем этим властвует смерть. Это Божий гнев, который люб созерцателю римских развалин. Римская цивилизация видится в мрачных тонах. В ней больше зла, нежели добра, а потому и смерть сильнее жизни.

Откуда такой накал восторженной неприязни? От понимания того, что современное человечество оказалось в капкане обмана:

оно не ведает, что потребность в благоухании, жажде наслаждений, жизни в радужных тонах — это «усладители последней… муки», «предвестники… последнего часа»;

«хлебом и зрелищем» искусно управляет «посланник роковой», то бишь Антихрист, прикрывающий «тканью легкою свой образ», дабы утаить от людей «приход ужасный свой».

Малярия — смрадная, смертельная болезнь. Она «Божий гнев». Созерцатель обеих картин любит этот гнев, ибо он праведный. Однако текст всего стихотворения наполнен чувством тревоги за судьбу человека и человечества, желанием предостеречь от надвигающейся трагедии, от добровольного рабства в царстве Антихриста. Сможет ли человек, вняв гласу Бога, спасти и защитить себя? Сможет ли очнуться от сладостных звуков, убаюкивающих и затуманивающих его разум? Найдет ли в себе силы для отторжения малярийных зловоний?

Ломаная линия, отчерк Толстого, разделивший стихотворение на две части, может иметь разные мотивации: то ли Толстой воспринял каждую из строф как нечто самостоятельное, то ли провел границу тревоги между прошлым и настоящим, то ли ему показалось неудачным сравнение двух цивилизаций? Читатель этих строк может самостоятельно решить эту проблему.

С. 98. «Поток сгустился и тускнеет…». 1836. Т.

Поток сгустился и тускнеет

И прячется под твердым льдом,

И гаснет цвет, и звук немеет

В оцепененье ледяном.

Лишь жизнь бессмертную ключа

Сковать всесильный хлад не может:

Она все льется и, журча,

Молчанье мертвое тревожит.

Так и в груди осиротелой,

Убитой хладом бытия,

Не льется юности веселой,

Не блещет резвая струя.

Но подо льдистою корой

Еще есть жизнь, еще есть ропот,

И внятно слышится порой

Ключа таинственного шепот!

Прикосновение к «диалектике души»

Заглянув в подсознание, можно почувствовать не растоптанные повседневностью ростки жизни, услышать «ключа таинственного шепот». Психологический параллелизм — адекватность жизненных явлений природы психологическому состоянию души человека. Как «жизнь бессмертного ключа» «молчанье мертвое тревожит» (твердыню льда), так и человеку дано слышать порой «ключа таинственного шепот».

Толстой, непревзойденный мастер «диалектики души», с юности и до последних минут жизни стремился понять, что, как и почему происходит в подсознании человека. Очевидно родство двух художников на уровне установки, но различие велико в формах воплощения. Толстовский напряженно «колючий» синтаксис и воздушность поэтического слова Тютчева при описании драмы души. Последнее возникает за счет легкости интонации, напоминающей журчание ручья, глагольных форм, играючи передающих («льется» и «журча», «тревожит») торжество жизни над «всесильным хладом».

«Поток сгустился и тускнеет / И прячется под твердым льдом» — это сказано по-тютчевски. Все три глагола создают напряжение ситуации: сгустился — приготовился к преодолению препятствия, тускнеет — светлый ключ наталкивается на твердыню льда, прячется — не исчезает, а продолжает жить.

Так же по-тютчевски — лаконично и с помощью емких по содержанию метафор — описана судьба осиротелого человека, юного, но уже убитого «хладом бытия». Ближе к финалу натурфилософская метафора усиливает суть человеческих страданий и надежд:

Но подо льдистою корой

Еще есть жизнь, еще есть ропот…

Это стихотворение Тютчева о вере в силу энергии жизни как в природе, так и в душе человека. Оптимизм, близкий Толстому.

С. 175. «Дума за думой, волна за волной». 1851. Т.!

Дума за думой, волна за волной —

Два проявленья стихии одной!

В сердце ли тесном, в безбрежном ли море —

Здесь — в заключении, там — на просторе,

Тот же все вечный прибой и отбой!

Тот же все призрак тревожно-пустой!

В яснополянском доме в семье Толстых по вечерам иногда загадывали желания, наугад открывая ту или иную страницу книги «Дума за думой» (Памятная книга на каждый день. СПб., 1885. Роскошное подарочное хромолитографированное издание).

Название книги идет от первой строчки стихотворения Ф. И. Тютчева (1851).

Книга использовалась для автографов близких друзей, родных, знаменитых гостей яснополянского дома.

Построена она по принципу ежедневника, разделенного специальными иллюстрациями на месяцы, каждая ее страница посвящена одному дню. На каждой календарной странице помещены отрывки из стихотворений лучших русских поэтов XIX века. Среди них — А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Ф. И. Тютчев, П. А. Вяземский, В. А. Жуковский, гр. А. К. Толстой, А. С. Хомяков, А. Н. Апухтин и другие.

В. А. Жуковский вопрошал: «Невыразимое подвластно ль выраженью?..» Ответ на этот вопрос прозвучал в стихотворении Ф. И. Тютчева «Silentium»: «Мысль изреченная есть ложь». Однако это не помешало Тютчеву воздать должное процессу познания и установить его родство со вселенским законом движения, перехода от одного состояния к другому, от думы к думе, от волны к волне (тесно в сердце — безбрежно море; «здесь — в заключении, там — на просторе»). Все та же «диалектика души», главное свойство толстовской прозы, но есть и склонность к агностицизму.

Движение к познанию сущности бытия вечно, а потому в настоящем — это всегда «призрак тревожно-пустой!» (тютчевский двойной эпитет). Миражи познания, миражи жизни. Все в духе Канта: постигаем суть явления, а «вещь в себе» такова, что, хотя и можем постепенно приблизиться к ее сущности, все равно остается недостижимой.

«Тот же все вечный прибой и отбой!»

С. 177. Первый лист. 1851. Т.

Лист зеленеет молодой:

Смотри, как листьем молодым

Стоят обвеяны березы,

Воздушной зеленью сквозной,

Полупрозрачною, как дым.

О, первых листьев красота,

Омытых в солнечных лучах,

С новорожденною их тенью!

И слышно нам по их движенью,

Что в этих тысячах и тьмах

Не встретишь мертвого листа.

(курсивом и жирным шрифтом

выделено мною. — В.Р.)

Давно им грезилось весной,

Весной и летом золотым,

И вот живые эти грезы,

Под первым небом голубым,

Пробились вдруг на свет дневной…

Березы обвеяны «воздушной зеленью сквозной, полупрозрачною, как дым»; молодые листочки — «живые эти грезы под первым небом голубым»; красота первых листьев «с новорожденною их тенью» — все это свидетельство неповторимой «тютчевской манеры», искусства тонкими, полупрозрачными штрихами передать сопричастность лирического сознания торжеству весеннего преображения природы (Что в этих тысячах и тьмах / Не встретишь мертвого листа).

Л. Н. Толстой. Фрагмент из романа «Война и мир»

Третий том, часть III, глава I. Фрагмент

«Весною 1809-го года, князь Андрей поехал в рязанские имения своего сына, которого он был опекуном.

Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.

Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъем по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое-где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза, вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась, и из-под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое-где по березнику мелкие ели своею грубою вечною зеленью неприятно напоминали о зиме» (10, 153–154).

Из письма Л. Н. Толстого — С. А. Толстой

1897 г. Мая 3. Я. П.

«Но необыкновенная красота весны нынешнего года в деревне разбудит мертвого. Жаркий ветер ночью колышет молодой лист на деревьях, и лунный свет и тени, соловьи пониже, повыше, подальше, поближе, сразу и синкопами, и вдали лягушки, и тишина, и душистый, жаркий воздух — и всё это вдруг, не во время, очень странно и хорошо. Утром опять игра света и теней от больших, густо одевшихся берез прешпекта по высокой уж, темно-зеленой траве, и незабудки, и глухая крапивка, и всё — главное, маханье берез прешпекта такое же, как было, когда я, 60 лет тому назад, в первый раз заметил и полюбил красоту эту. Очень хорошо и не грустно, потому что ничего позади этого не воображаю, а хорошо, как должно быть хорошо в душе и бывает хоть изредка» (84, 281).

С. 181. «О, не тревожь меня укорой справедливой…». 1852. Т.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

О, не тревожь меня укорой

справедливой:

Поверь, из нас из двух завидней

часть твоя:

Ты любишь искренно и пламенно,

а я —

Я на тебя гляжу с досадою ревнивой.

И, жалкий чародей, перед

волшебным миром,

Мной созданным самим, без веры

я стою,

И самого себя, краснея, сознаю

Живой души твоей безжизненным

кумиром.

Сугубо тютчевское чувство вины перед женщиной. Она богиня, а он — «живой души» ее «безжизненный кумир». И причина тому — искренняя и пламенная любовь женщины и досадная ревность мужчины. Сурово и жестко. Таким же образом Позднышев, герой «Крейцеровой сонаты», бичует себя. В нем ревность оказалась выше любви. Чтение стихотворения совпало с работой Толстого над этой повестью.

С. 246. «Хоть я и свил гнездо в долине…». 1861. Т.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Хоть я и свил гнездо в долине,

Но чувствую порой и я,

Как животворно на вершине

Бежит воздушная струя, —

Как рвется из густого слоя,

Как жаждет горних наша грудь,

Как все удушливо-земное

Она хотела б оттолкнуть!

На недоступные громады

Смотрю по целым я часам, —

Какие росы и прохлады

Оттуда с шумом льются к нам!

Вдруг просветлеют огнецветно

Их непорочные снега:

По ним проходит незаметно

Небесных Ангелов нога…

Долина и вершина гор. Долина — свитое «гнездо», домашний уют, но душе неспокойно, она «рвется из густого слоя» обыденности, хочет оттолкнуть «все удушливо-земное». Ее тянет к горним высям, где все животворно, «бежит воздушная струя», откуда «с шумом» льются «росы и прохлады». В очарованном сознании «огнецветно» светлеют «непорочные снега», их будто слегка касается нога «Небесного Ангела».

Герои Толстого часто оказываются в подобной ситуации, но в их стремлении к горним высям много тягостных страданий, а потому само описание этих страданий отягощено драматизмом. В данном стихотворении Тютчева (речь идет именно об этом стихотворении) есть ощущение драматизма, но в нем много света, много небесного и животворного, есть что-то сродни легкости и воздушности пушкинского темперамента.

С. 61. СУМЕРКИ. 1826–1827. Т.!

Тени сизые смесились,

Цвет поблекнул, звук уснул,

Жизнь, движенье разрешились

В сумрак зыбкий, в дальний гул…

Мотылька полет незримый

Слышен в воздухе ночном…

Час тоски невыразимой!..

Всё во мне — и я во всем!..

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, томный, благовонный,

Все залей и утиши.

Чувства — мглой самозабвенья

Переполни через край,

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай.

Стихотворение небольшое, но за счет необычной, собственно тютчевской образности («многоэтажной», многомерной, несущей в одном художественном тропе множества смыслов) требует немалых усилий для проникновения в таинство его содержания.

Пространство, в котором происходит лирическое событие, — предвечерняя пора, когда царствуют полутона, полузвуки, когда есть краткий миг сумеречного состояния природы, когда можно сказать: «сумрак зыбкий», «тихий», «сонный», «томный», «благовонный», когда «тени сизые смесились», «цвет поблекнул, звук уснул», но слышны «дальний гул», «мотылька полет незримый». Все это вместе взятое порождает особое чувство — «Час тоски невыразимой!..» от сознания, что движение времени идет от дня к ночи.

В предвечерний час происходит слияние части с целым, индивидуального «Я» с окружающим миром («Всё во мне — и я во всем»), рождается предчувствие неизбежности встречи с ночной бездной, но оно отступает перед молитвенной просьбой к «сумраку»: не торопить эту неизбежную встречу, встречу со смертью, но наполнить душу чем-то тихим, томным, благовонным, окутать душу, как и землю, «мглой самозабвенья», дабы, растворившись в полусне пространства, ощутить миг единения с природой, «миром дремлющим».

Мир и человек осмыслены на грани смешения стихий. Одинокое сознание становится частью всего мироздания, а оно в предвечерний час погружает его в мглу самозабвенья. И все это подано в изящной, по-тютчевски метафорической и в то же время доступной для каждого читателя форме.

Быть может, потому Толстой и прибавил к букве «Т» восклицательный знак.

Из Воспоминаний А. Б. Гольденвейзера

6 декабря 1899 г.

«Заговорили о Тютчеве. На днях Льву Николаевичу попалось в „Новом времени“ его стихотворение „Сумерки“. Он достал по этому поводу их все и читал больной.

Лев Николаевич сказал мне:

— Я всегда говорю, что произведение искусства или так хорошо, что меры для определения его достоинств нет — это истинное искусство. Или же оно совсем скверно. Вот я счастлив, что нашел истинное произведение искусства. Я не могу читать без слез. Я его запомнил.

Постойте, я вам сейчас его скажу.

Лев Николаевич начал прерывающимся голосом:

— „Тени сизые смесились“…

Я умирать буду, не забуду того впечатления, которое произвел на меня в этот раз Лев Николаевич. Он лежал на спине, судорожно сжимая пальцами край одеяла и тщетно стараясь удержать душившие его слезы. Несколько раз он прерывал и начинал сызнова.

Но наконец, когда он произнес конец первой строфы: „все во мне, и я во всем“, голос его оборвался. Приход А. Н. Дунаева остановил его. Он немного успокоился.

— Как жаль, я вам испортил стихотворение, — сказал он мне немного погодя. Он и не знал, как глубоко легло у меня на сердце это „испорченное“ стихотворение»[125].

С. 189. «Ты, волна моя морская…». 1852. Т.!

Слева отчеркнуты четыре строфы; подчеркнуты две последние строчки стихотворения, справа возле них поставлен знак вопроса.

«Своенравная волна», «одичалая бездна», «тихий шепот», «буйный ропот», вещи стоны, бурная стихия, лазурная ночь, «дар заветный», «камень самоцветный», минута роковая, тайная прелесть — все эти краски и оценки, присущие тютчевской манере, призваны передать чу́дную жизнь волны, то смеющейся на солнце, то бьющейся в одичалой бездне.

«Своенравная», «полная ласки и тоски» волна и схороненная в ней живая душа — это может быть метафора борьбы двух противоположных начал в человеке, а может быть роковой поединок двух влюбленных, из которых он, плененной ее тайной прелестью, ощущает себя не только счастливым, но и стоящим на краю бездны, но может и, напротив, находить самоуспокоение в ее страстной и нежной любви. Возможны и другие причины постановки Толстым знака вопроса возле строк:

«Душу, душу я живую

Схоронил на дне твоем».

За легкостью, непринужденностью интонации ощущаются высоты и бездны любви. Но любви не всякого человека, а человека умного, страстного и готового на самопожертвование, каким был Тютчев.

С. 234. «Не двинулась ночная тень…».[126] 1859. Т.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Не двинулась ночная тень —

Высоко в небе месяц светит,

Царит себе — и не заметит,

Что уж родился юный день,

Что хоть лениво и несмело

Луч возникает за лучом —

А небо так еще всецело

Ночным сияет торжеством…

Но не пройдет двух-трех мгновений,

Ночь испарится над землей, —

И в полном блеске проявлений

Вдруг нас охватит мир дневной.

Дек., 8 ч. утра. 1859.

Не сразу совершается переход от неподвижности ночных теней, высоко стоящего в небе месяца к дневному миру, заявляющему о себе «в полном блеске». Есть два-три мгновения при наступлении утра, когда «лениво и несмело луч возникает за лучом», «а небо так еще всецело ночным сияет торжеством». От сияния ночи к блеску дневного мира.

Тема перехода природы от одного состояния к другому и сопричастности человека к этому моменту была близка Толстому и часто становилась предметом его творчества. Он, как и Тютчев, умел воссоздать пейзаж в его динамике, постоянном изменении, и связать с ним переживания героя — будь то рассвет в горах («Казаки»), серое постоянно изменяющееся небо князя Андрея, бессмертная душа Пьера в пространстве звездного неба.

Л. Н. ТОЛСТОЙ. СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ

Глава III. Фрагмент

Мы подошли к нему, и точно, это была такая ночь, какой уж я никогда не видала после. Полный месяц стоял над домом за нами, так что его не видно было, и половина тени крыши, столбов и полотна террасы наискоски en raccourci лежала на песчаной дорожке и газонном круге. Остальное всё было светло и облито серебром росы и месячного света. Широкая цветочная дорожка, по которой с одного края косо ложились тени георгин и подпорок, вся светлая и холодная, блестя неровным щебнем, уходила в тумане и в даль. Из-за дерев виднелась светлая крыша оранжереи, и из-под оврага поднимался растущий туман. Уже несколько оголенные кусты сирени все до сучьев были светлы. Все увлаженные росой цветы можно было отличать один от другого. В аллеях тень и свет сливались так, что аллеи казались не деревьями и дорожками, а прозрачными, колыхающимися и дрожащими домами. Направо в тени дома всё было черно, безразлично и страшно. Но зато еще светлее выходила из этого мрака причудливо-раскидистая макушка тополя, которая почему-то странно остановилась тут недалеко от дома, наверху в ярком свете, а не улетела куда-то, туда далеко, в уходящее синеватое небо.

— Пойдемте ходить, — сказала я.

Катя согласилась, но сказала, чтоб я надела калоши.

— Не надо, Катя, — сказала я, — вот Сергей Михайлыч даст мне руку.

Как будто это могло помешать мне промочить ноги. Но тогда это всем нам троим было понятно и ничуть не странно. Он никогда не подавал мне руки, но теперь я сама взяла ее, и он не нашел этого странным. Мы втроем сошли с террасы. Весь этот мир, это небо, этот сад, этот воздух были не те, которые я знала.

Когда я смотрела вперед по аллее, по которой мы шли, мне всё казалось, что туда дальше нельзя было идти, что там кончился мир возможного, что всё это навсегда должно быть заковано в своей красоте. Но мы подвигались, и волшебная стена красоты раздвигалась, впускала нас, и там тоже, казалось, был наш знакомый сад, деревья, дорожки, сухие листья. И мы точно ходили по дорожкам, наступали на круги света и тени, и точно сухой лист шуршал под ногою, и свежая ветка задевала меня по лицу. И это точно был он, который, ровно и тихо ступая подле меня, бережно нес мою руку, и это точно была Катя, которая, поскрипывая, шла рядом с нами. И, должно быть, это был месяц на небе, который светил на нас сквозь неподвижные ветви…

Но с каждым шагом сзади нас и спереди снова замыкалась волшебная стена, и я переставала верить в то, что можно еще идти дальше, переставала верить во всё, что было (5, 88–89).

С. 271. «Как хорошо ты, о море ночное…». 1865. Т.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Как хорошо ты, о море ночное!

Здесь лучезарно, там сизо-черно!

В лунном сиянии, словно живое,

Ходит, и дышит, и блещет оно…

На бесконечном, на вольном

просторе

Блеск и движение, грохот и гром…

Тусклым сияньем облитое море,

Как хорошо ты в безлюдье ночном!

Зыбь ты великая, зыбь ты морская,

Чей это праздник так

празднуешь ты?

Волны несутся, гремя и сверкая,

Чуткие звезды глядят с высоты…

В этом волнении, в этом сиянье,

Вдруг онемев, я потерян стою,

И как охотно в их обаянье

Всю потопил бы я душу свою!

Ницца, 2 янв. 1865.

(выделено мною. — В.Р.)

Тютчевская картина описания ночного моря. Оно «лучезарно» и «сизо-черно», оно у поэта «ходит», «дышит», «блещет». Свободная на просторе стихия видится в блеске движения и тусклом сиянии. Она грохочет, гремит. А над ней — «чуткие звезды глядят с высоты». Эффект сопряженных контрастов (взаимосвязанность противоположностей), приемы очеловечивания природы («словно живое», ходит, дышит; чуткие звезды). Ощущение человеком своего родства с морской стихией, потребность раствориться в ней. «Она» и «Я» — одно.

Подобное состояние родства души с природой испытывали и многие герои Толстого.

Л. Н. Толстой. ИЗ ПОВЕСТИ «ЮНОСТЬ»

Глава XXXII. Фрагмент

«Наконец тушилась… последняя свечка, окно захлопывалось, я (Николенька-юноша. — В.Р.) оставался совершенно один. <…> И вот тогда-то я ложился на свою постель, лицом к саду, и, закрывшись, сколько возможно было, от комаров и летучих мышей, смотрел в сад, слушал звуки ночи и мечтал о любви и счастии.

Тогда всё получало для меня другой смысл: и вид старых берез, блестевших с одной стороны на лунном небе своими кудрявыми ветвями, с другой — мрачно застилавших кусты и дорогу своими черными тенями, и спокойный, пышный, равномерно, как звук, возраставший блеск пруда, и лунный блеск капель росы на цветах перед галереей, тоже кладущих поперек серой рабатки свои грациозные тени, и звук перепела за прудом, и голос человека с большой дороги, и тихий, чуть слышный скрип двух старых берез друг о друга, и жужжание комара над ухом под одеялом, и падение зацепившегося за ветку яблока на сухие листья, и прыжки лягушек, которые иногда добирались до ступеней террасы и как-то таинственно блестели на месяце своими зеленоватыми спинками, — всё это получало для меня странный смысл — смысл слишком большой красоты и какого-то недоконченного счастия. <…>

…и чем больше я смотрел на высокий, полный месяц, тем истинная красота и благо казались мне выше и выше, чище и чище, и ближе и ближе к Нему, к Источнику всего прекрасного и благого, и слезы какой-то неудовлетворенной, но волнующей радости навертывались мне на глаза.

И всё я был один, и всё мне казалось, что таинственно величавая природа, притягивающий к себе светлый круг месяца, остановившийся зачем-то на одном высоком неопределенном месте бледно-голубого неба и вместе стоящий везде и как будто наполняющий собой всё необъятное пространство, и я, ничтожный червяк, уже оскверненный всеми мелкими, бедными людскими страстями, но со всей необъятной могучей силой воображения и любви — мне всё казалось в эти минуты, что как будто природа и луна, и я, мы были одно и то же» (2, 179–180).

Л. Н. ТОЛСТОЙ. ИЗ ПОВЕСТИ «КАЗАКИ»

Глава ХХ. Фрагмент

«Солнце стояло прямо над лесом и беспрестанно, в отвес, доставало ему спину и голову, когда он выходил в поляну или дорогу. Семь тяжелых фазанов до боли оттягивали ему поясницу. Он отыскал вчерашние следы оленя, подобрался под куст в чащу, в то самое место, где вчера лежал олень, и улегся у его логова. Он осмотрел кругом себя темную зелень, осмотрел потное место, вчерашний помет, отпечаток коленей оленя, клочок чернозема, оторванный оленем, и свои вчерашние следы. Ему было прохладно, уютно; ни о чем он не думал, ничего не желал. И вдруг на него нашло такое странное чувство беспричинного счастия и любви ко всему, что он, по старой детской привычке, стал креститься и благодарить кого-то. Ему вдруг с особенною ясностью пришло в голову, что вот я, Дмитрий Оленин, такое особенное от всех существо, лежу теперь один, Бог знает где, в том месте, где жил олень, старый олень, красивый, никогда, может быть, не видавший человека, и в таком месте, в котором никогда никто из людей не сидел и того не думал. „Сижу, а вокруг меня стоят молодые и старые деревья, и одно из них обвито плетями дикого винограда; около меня копошатся фазаны, выгоняя друг друга, и чуют, может быть, убитых братьев“. Он пощупал своих фазанов, осмотрел их и отер тепло-окровавленную руку о черкеску. „Чуют, может быть, чакалки и с недовольными лицами пробираются в другую сторону; около меня, пролетая между листьями, которые кажутся им огромными островами, стоят в воздухе и жужжат комары: один, два, три, четыре, сто, тысяча, миллион комаров, и все они что-нибудь и зачем-нибудь жужжат около меня, и каждый из них такой же особенный от всех Дмитрий Оленин, как и я сам“. Ему ясно представилось, что́ думают и жужжат комары. „Сюда, сюда, ребята! Вот кого можно есть“, — жужжат они и облепляют его. И ему ясно стало, что он нисколько не русский дворянин, член московского общества, друг и родня того-то и того-то, а просто такой же комар или такой же фазан или олень, как те, которые живут теперь вокруг него. „Так же, как они, как дядя Ерошка, поживу, умру. И правду он говорит: только трава вырастет“» (6, 76–77).

Т…!!!

С. 184–185. ПРОБЛЕСК. 1852. Т…!!!

Слева отчеркнута предпоследняя строфа стихотворения «Едва усилием минутным…»; подчеркнуты две последние строчки в шестой строфе «И не дано ничтожной пыли / Дышать божественным огнем»; подчеркнуты все 4 строчки последней строфы.

Слыхал ли в сумраке глубоком

Воздушной арфы легкий звон,

Как верим верою живою,

Как сердцу радостно, светло!

Когда полуночь, ненароком,

Дремавших струн встревожит сон?

То потрясающие звуки,

То замирающие вдруг…

Как бы последний ропот муки

В них, отозвавшися, потух.

Дыханье каждое Зефира

Взрывает скорбь в ее струнах.

Ты скажешь: ангельская лира

Грустит, в пыли, на небесах.

О, как тогда с земного круга

Душой к бессмертному летим!

Минувшее, как призрак друга,

Прижать к груди своей хотим.

Как бы эфирною струею

По жилам небо протекло!

Но, ах, не нам его судили;

Мы в небе скоро устаем, —

И не дано ничтожной пыли

Дышать божественным огнем.

Едва усилием минутным

Прервем на час волшебный сон,

И взором трепетным и смутным,

Привстав, окинем небосклон,

И отягченною главою,

Одним лучом ослеплены,

Вновь упадаем не к покою,

Но в утомительные сны.

Многоточие Толстого перед тремя восклицательными знаками. Что оно значит? Разочарование ли оттого, что это только проблеск? Отторжение ли каких-то отдельных смыслов стихотворения? Сомнение ли в справедливости выводов поэта? Могла быть и другая причина: на мгновение (а многоточие в этом случае — пауза перед принятием решения) в памяти возникла картина прошлого — мучительная работа над рассказом «Альберт»; тогда, отдаваясь «субъективной поэзии искренности» (выражение Толстого), молодой автор финалом произведения выразил мысль, близкую к ситуации, воссозданной Тютчевым в «Проблеске».

Однако, как бы ни выстраивалось восприятие поэтического текста, за многоточием стоят три восклицательных знака.

Тютчев создал необычайную атмосферу вокруг человека, которая буквально взрывает его душу. Глубокий сумрак и «воздушной арфы легкий звон», рождающий «потрясающие» и «замирающие» звуки, с которыми, как кажется, стихает «последний ропот муки». В каждом дыхании воздуха слышится скорбь по земной «неправильной» жизни и «ангельская лира грустит в пыли на небесах». Тогда и происходит бегство «с земного круга» страданий, душа летит навстречу бессмертию, в ней заговорила «живая вера», и повсюду восторжествовали радость и свет, будто «по жилам небо протекло». Все это длится мгновение, после которого жизнь возвращается на круги своя, вместо покоя (спокойствия души) «утомительные сны».

Толстой подчеркивает слова:

И не дано ничтожной пыли

Дышать божественным огнем.

Таков вывод Тютчева. У Толстого во время чтения этого стихотворения за плечами уже были трактаты «В чем моя вера?», «О жизни». Он понимал, что внутренний взрыв не всегда заканчивается ничем, и потому его многие герои проходят через рождение духом, и оно становится для них началом большой работы души. В то же время он понимал, что, хотя зачатки духовной жизни есть у каждого человека, не всем суждено пройти через проблеск души, не всем дано ощутить тягу к бессмертию.

Трагичен финал стихотворения. (Толстой отчеркивает предпоследнюю строфу, подчеркивает каждую строчку в последней строфе).

«Усилием минутным», временным пробуждением от тяжелого сна Разума не воскресить души. Так думал Тютчев и так думал Толстой. Отсюда в последней строфе — смутный взор, отягченная голова, ослепленность одним лучом — признаки одурманенного сознания. Жизнь возвращается к «утомительным снам». В ряде своих произведений о такой жизни повествует и Лев Толстой (см. ниже фрагмент рассказа «Альберт»).

Однако общий пафос творчества Толстого находится вне тютчевской концепции «проблеска» (краткого по времени пробуждения). В жизни многих героев Толстого происходят «проблески» самосознания, они рано или поздно приводят героя к «рождению духом», после которого начинается большая работа души. Об этих проблесках и рождении духом Л. Н. Толстой писал в письме к М. О. Меньшикову в связи с тем, что ряд читателей неправильно, как казалось Толстому, интерпретировали сущность образа Никиты — работника в повести «Хозяин и работник» (1895).

Л. Н. ТОЛСТОЙ. ИЗ РАССКАЗА «АЛЬБЕРТ»

«…он перестал играть и, стараясь не двигаться, поднял руки и глаза к небу. Он чувствовал себя прекрасным и счастливым. Несмотря на то, что в зале никого не было, Альберт выпрямил грудь и, гордо подняв голову, стоял на возвышеньи так, чтобы все могли его видеть. Вдруг чья-то рука слегка дотронулась до его плеча; он обернулся и в полусвете увидал женщину. Она печально смотрела на него и отрицательно покачала головой. Он тотчас же понял, что то, что он делал, было дурно, и ему стало стыдно за себя. „Куда же?“ — спросил он ее. Она еще раз долго, пристально посмотрела на него и печально наклонила голову. Она была та, совершенно та, которую он любил, и одежда ее была та же, на полной белой шее была нитка жемчугу, и прелестные руки были обнажены выше локтя. Она взяла его за руку и повела вон из залы. „Выход с той стороны“, — сказал Альберт; но она, не отвечая, улыбнулась и вывела его из залы. На пороге залы Альберт увидал луну и воду. Но вода не была внизу, как обыкновенно бывает, а луна не была наверху: белый круг в одном месте, как обыкновенно бывает. Луна и вода были вместе и везде — и наверху, и внизу, и сбоку, и вокруг их обоих. Альберт вместе с нею бросился в луну и воду и понял, что теперь можно ему обнять ту, которую он любил больше всего на свете; он обнял ее и почувствовал невыносимое счастье. „Уж не во сне ли это?“ — спросил он себя. Но нет! это была действительность, это было больше, чем действительность: это было действительность и воспоминание. Он чувствовал, что то невыразимое счастье, которым он наслаждался в настоящую минуту, прошло и никогда не воротится. „О чем же я плачу?“ — спросил он у нее. Она молча, печально посмотрела на него. Альберт понял, что она хотела сказать этим. „Да как же, когда я жив“, — проговорил он. Она, не отвечая, неподвижно смотрела вперед. „Это ужасно! Как растолковать ей, что я жив“, — с ужасом подумал он. „Боже мой! да я жив, поймите меня“, — шептал он.

„Он лучший и счастливейший“, — говорил голос. Но что-то всё сильнее и сильнее давило Альберта. Было ли то луна и вода, ее объятия или слезы, — он не знал, но чувствовал, что не выскажет всего, что надо, и что скоро всё кончится» (5, 51–52).

ИЗ ПИСЬМА Л. Н. ТОЛСТОГО К М. О. МЕНЬШИКОВУ

«1895 г. Августа 26–29. Я. П.

Дорогой Михаил Осипович <…>

Вы пишете, что непротивление злу Никиты, доходящее даже до добродушного служения злу, выше непротивления тех людей, которые, как вы говорите, не противясь злу насилием, враждебно относятся к тем, которых они считают злыми, раздражаются на них.

Тут есть большая, опасная и очень распространенная ошибка. Есть любовь не только к людям, но ко всем существам, непосредственная, неразумная, доброжелательство, одинаковое к злым и добрым, потому что оно не различает злых от добрых, ласковость добрых ручных животных, и почти таков Никита, и таковы были когда-то все мы, таковы все дети. И это есть низшая степень любви. И есть другая, высшая степень любви, тоже одинаковая к злым и добрым, но не потому, что она не различает злых и добрых, а потому, что она победила уже недоброжелательство к злым, стала выше его и дошла до сознательной разумной любви. Это есть высшая степень любви, святость, до которой, как мы знаем по Евангелию, не дошел и Христос в то время, когда он обличал фарисеев, и дошел только тогда, когда с креста жалел тех, которые не знали, что творили. Это два полюса любви, и от первой до второй бесконечное количество ступеней, и все мы, вышедшие из детства люди, стоим на одной из них. Крупные подразделения этих ступеней такие: 1) безразличное отношение к злым и добрым (Никита), 2) различение злых и добрых и употребление насилия против злых (возмездие, закон Моисея), 3) различение злых и добрых и сознательное непротивление насилием против злых и все-таки недоброжелательство к ним — это та ступень, на которую теперь только начинают подниматься люди, на деле исповедующие закон Христа, и 4) различение злых и добрых, непротивление злым и еще большее, чем к добрым, доброжелательство и любовь к ним (это высшая, божеская святость). Между этими главными ступенями есть много промежуточных. Движение же по этим ступеням, восхождение от низших к высшим, есть движение человеческой жизни, каждого отдельного человека и всего человечества, и единственный смысл как отдельной, так и общей жизни. Говорить же, что тот, кто не достиг высшей ступени, а находится на одной из промежуточных, стоит ниже того, кто стоит на самой низшей и не начинал еще восхождение, только потому, что мы знаем и можем представить себе высшую ступень, — есть большая ошибка. Я понимаю, что Никиты могут прельщать своей стихийной христианственностью, но про них можно только сказать, что они то дерево, из которого легко делаются хорошие святые, но нельзя говорить, что человек, работающий над единственно свойственной человеку работой, старающийся не противиться злу насилием, несущий всю тяжесть этого, но не в силах еще вырвать из сердца раздражение на злых, стоит ниже того, который еще не начинал этой работы. Письмо это я пишу вам, как другу и брату, а не для печати, и потому вы очень обрадуете меня искренним, обдуманным перед Богом ответом. Любящий вас Л. Толстой» (68, 148–149).

Тютчев Ф. И. Фотография А. И. Деньера

Важно, что для Тютчева и Толстого сам момент пробуждения в душе тяги к бессмертию, «живой вере» (проблеск самосознания) указывал на глубинную связь человека с Богом, истинным «Хозяином жизни».

С. 278. Я. П. ПОЛОНСКОМУ, 1865. Т.!!!

Слева отчеркнуто все стихотворение, состоящее из 4 строк; подчеркнуты слова «во мраке незаметный» и «скудный дым».

Нет боле искр живых на голос твой приветный,

Во мне глухая ночь, и нет для ней утра!

И скоро улетит, во мраке незаметный,

Последний, скудный дым с потухшего костра.

30 мая 1865.

Четверостишие Тютчева стало ответом на стихотворение Якова Петровича Полонского.

Яков Петрович Полонский

«Ф. И. Тютчеву» (1865)

Ночной костер зимой у перелеска,

Бог весть кем запален, пылает на бугре,

Вокруг него, полны таинственного блеска,

Деревья в хрусталях и белом серебре;

К нему в глухую ночь и запоздалый пеший

Подсядет, и с сумой приляжет нищий брат,

И богомолец, и, быть может, даже леший;

Но мимо пролетит кто счастием богат.

К его щеке горячими губами

Прильнула милая, — на что им твой костер!

Их поцелуй обвеян полуснами,

Их кони мчат, минуя косогор,

Кибитка их в сугробе не увязнет,

Дорога лоснится, полозьев след визжит,

За ними эхо по лесу летит,

То издали им жалобно звенит,

То звонким лепетом их колокольчик дразнит.

Так и к тебе, задумчивый поэт,

К огню, что ты сберег на склоне бурных лет,

Счастливец не придет. Огонь под сединами

Не греет юности, летящей с бубенцами

На тройке ухарской, в тот теплый уголок,

Где ждет ее к столу кутил живой кружок

Иль полог, затканный цветами.

Но я — я бедный пешеход,

Один шагаю я, никто меня не ждет…

Глухая ночь меня застигла,

Морозной мглы сверкающие иглы

Открытое лицо мое язвят;

Где б ни горел огонь, иду к нему, и рад —

Рад верить, что моя пустыня не безлюдна,

Когда по ней кой-где огни еще горят…

Иван Бунин считал, что Толстой «господином смерти не был, весь свой век ужасался ей, не принимал ее». Но писал о ней часто — в дневниках, письмах, художественных произведениях, философских трактатах. Пожалуй, мало кто в литературе сумел подняться до той мощи, которая была присуща Толстому при описании предсмертных ситуаций и самой смерти.

В своем Дневнике 12 июля 1886 г. П. И. Чайковский записал:

«Прочел „Смерть Ивана Ильича“. Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников есть Л. Н. Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают все великое, что дала человечеству Европа»[127].

В стихотворении Тютчева Я. П. Полонскому не метафизика смерти, а почти реальное ощущение ее близости, будто умирающий видит себя с высоты, со стороны, и видение это не простого человека, а человека-художника.

Для него

потухший костер — угасший огонь вдохновенья, угасшая жизнь. Возможно, он был ярким и мощным. Но теперь нет «искр живых», вокруг «глухая ночь», для которой нет утра;

скудный дым — символ утраченных сил и дым забвения. Он и так скудный, а «во мраке» «глухой ночи» вообще незаметен.

Метафорически воссоздана вселенская драма жизни. Без «искр живых», без вдохновенья, без откликов на приветный зов друга. Стоическое приятие смерти. Будто чувствуешь, как со «скудным дымом» душа отлетает от тела, чтобы исчезнуть во мраке. А что там, за жизненной чертою, неясно…

Все идет своим чередом, спокойно, может, кому-то даже покажется величественно. Так же просто, без ахов и вздохов, умирают мужик и дерево в «Трех смертях» Льва Толстого. Но трудно уходят из жизни князь Андрей, Николай Левин, Иван Ильич и многие другие герои писателя.

Думается, что Толстого особенно поразили в стихотворении поэта яркость и лаконизм метафорического описания предчувствия смерти. Метафорическая картина потухшего костра, исходящего из него скудного дыма, который исчезает во мраке, не могла не вызвать в нем мысли о бессмертии души. Потому и были подчеркнуты им слова «во мраке незаметный» и «скудный дым». Они зримы и верны по сути. Так, видимо, к небу отлетает душа. Но что ее ждет дальше?

Четверостишие Тютчева отмечено тремя восклицательными знаками.

Т.!!!!

С. 277. «Как неожиданно и ярко…». 1865. Т.!!!!

Слева отчеркнуто все стихотворение; подчеркнута последняя строка первой строфы «И в высоте изнемогла!».

Как неожиданно и ярко,

На влажной неба синеве,

Воздушная воздвиглась арка

В своем минутном торжестве!

Один конец в леса вонзила,

Другим за облака ушла;

Она полнеба обхватила

И в высоте изнемогла!

О, в этом радужном виденье

Какая нега для очей!

Оно дано нам на мгновенье, —

Лови его, лови скорей!

Смотри: оно уж побледнело;

Еще минута, две — и что ж?

Ушло, как то уйдет всецело,

Чем ты и дышишь и живешь.

Четыре восклицательных знака! Стало быть, именно в этом стихотворении для Толстого сошлись воедино главные особенности «тютчевской манеры», наиболее ярко проявились все краски художественного мастерства поэта.

Импрессионистическая картина (все происходит «неожиданно и ярко») рождения и исчезновения радуги, соединившей землю («один конец в леса вонзила») с заоблачной высью. В тексте нет слова «радуга». Но есть заменивший его метафорический ряд образов: «На влажной неба синеве / Воздушная воздвиглась арка» (вода соединилась с цветом, воздух с твердью предмета).

Все поражает своим великолепием, масштабностью («она полнеба обхватила»), и все это лишь минутное торжество. Все, как и должно быть у Тютчева…

Толстого особенно поразила строчка «И в высоте изнемогла!» Несомненно тютчевский «изгибчик»: подобно струе фонтана, добравшейся до высоты и низвергнутой на землю, воздушная арка, достигнув заоблачной выси, не просто исчезает, а изнемогает, как подчас изнемогает человек, растративший силы на движение вверх по лестнице жизни; до высоты добрался и сник, «дальнейшее молчание».

Вторая строфа напоминает о мимолетности высокого и прекрасного в жизни («Какая нега для очей!»). Скоротечна и сама жизнь. Она, как «радужное виденье», дана на мгновенье, которое трудно остановить. Она быстро бледнеет, и навсегда уходит с ней все то, чем дышал и жил человек. Обо всем этом сказано просто и лаконично — всего 8 строк. Свидетельство поэтической мощи Тютчева.

Природа говорит с человеком на языке грусти и радости, напоминает о печалях, дарует мгновения счастья, погружает в мир одиночества и невыразимой тоски по ушедшим мгновениям жизни. В природе, как и в человеке, постоянная борьба жизни со смертью, сил добра с силами зла, красота противостоит уродству, день — ночи, гармония — хаосу. На мостах вселенной встречаются вечность и миг, природа и человек, земное и божеское. Все это запечатлено на страницах поэтических произведений Тютчева, которые Толстой относил к шедеврам подлинного искусства.

Тютчеву и Толстому были ведомы тайны бессмертного творчества. У каждого оно сверкало своими смыслами и красками, но было и то, что сближало их, что поднимало их на ту высоту понимания жизни, которое дано не каждому, но, благодаря им, открывало каждому вход в царство доступности.

Часто при оценке стихотворений Тютчева Толстой использовал двойные и тройные обозначения: ТК, ТГ, ТЧ, ТГК, ТКЧ и т. д. Для писателя было важно, что является доминирующим в тексте произведения. Поэтому он по одному разу вместо ТК (Тютчевское, Красота; 6 стихотворений) поставил КТ (Красота, Тютчевское; «Что ты клонишь над водами…»), вместо ТГ (Тютчевское, Глубина; 7 стихотворений) — ГТ (Глубина, Тютчевское; «Тебе, Колумб, венец…»). Тремя буквами сразу Толстой отметил два стихотворения: «О чем ты воешь, ветр ночной…» — ТГК (Тютчевское, Глубина, Красота) и «Итак, опять увиделся я с вами…» — ТКЧ (Тютчевское, Красота, Чувство).

Т.Ч. (Тютчевское, Чувство)

С. 164. «Пошли, Господь, свою отраду…». 1850. Т.Ч.

Слева отчеркнуты первые три строфы

Пошли, Господь, свою отраду

Тому, кто в летний жар и зной,

Как бедный нищий мимо саду,

Бредет по жесткой мостовой.

Кто смотрит вскользь через ограду

На тень деревьев, злак долин,

На недоступную прохладу

Роскошных, светлых луговин.

Не для него гостеприимной

Деревья сенью разрослись,

Не для него, как облак дымный,

Фонтан на воздухе повис.

Лазурный грот, как из тумана,

Напрасно взор его манит,

И пыль росистая фонтана

Главы его не осенит.

Пошли, Господь, свою отраду

Тому, кто жизненной тропой,

Как бедный нищий, мимо саду

Бредет по знойной мостовой.

Человек среди летнего жара, еле бредущий по «жесткой» и «знойной мостовой». Он, «как бедный нищий», но не нищий. Тогда кто он? Почему ему недоступна прохлада, почему между ним и природой, дающей отдых душе, непреодолимая ограда? Кто смотрит на него со стороны и с твердостью знает, что не для него разрослись «гостеприимные деревья сенью», соединение в тютчевском стиле двух контрастных по смыслу слов (оксюморон) — повис фонтан, «как облак дымный», «пыль росистая фонтана главы его не осенит». Откуда эта просьба к Богу — послать отраду страннику?

Ответы на эти вопросы могут быть самые разные. Но, скорее всего, все стихотворение есть разыгранная мизансцена особенного состояния души человека, избравшего для себя нелегкую стезю жизни.

Воссозданная в «тютчевской манере» («Т») картина страдания одинокого странника, бредущего между зноем и «недоступной прохладой», близка к социальному двоемирию. С одной стороны, страдания, муки, с другой — манящий «лазурный грот». Но у путника своя логика жизни, своя «жизненная тропа», и он стоически идет по ней.

Зная Тютчева, можно утверждать, что в стихотворении сюжетно-метафорически запечатлен момент страдания самого поэта. Отсюда потребность в сочувствии, сентиментальность в ее высоком значении, отмеченные Толстым буквой «Ч». Душе нужны силы, чтобы выстоять в жестоком мире, и поддержка Бога, отсюда и повторяющаяся дважды просьба: «Пошли, Господь, свою отраду».

С. 219. ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ. 1854 (?) Т.Ч.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит

сиянье,

Помедли, помедли, вечерний день,

Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О, ты, последняя любовь!

Блаженство ты и безнадежность.

15 июля 1850 г. — роковое свидание сорокасемилетнего Тютчева с Еленой Денисьевой. Ей было 24 года. По меркам того времени — это часто встречаемая жизненная ситуация, но не в этом случае. Тютчев был второй раз женат на красивой и богатой женщине, у него от нее родились дочь и два сына, она взяла на воспитание и трех дочерей Тютчева от первого брака.

Вторая жена Эрнестина Тютчева, урожденная баронесса фон Пфеффель (в первом браке баронесса фон Дёрнберг), любила поэта и, понимая все случившееся, оставалась ему верной женой и служила ему до конца его дней. А он, отец шестерых детей, венчанный с Эрнестиной, которую когда-то очень любил, не мог бросить семью, да и материальное его состояние не располагало к этому.

Невенчанная, но обращенная к горним высям любовь Тютчева и Денисьевой была особенной.

Они любили друг друга страстно, искренне, преданно, порой с упреками и надрывами, оба пребывали в состоянии блаженства, сопряженного с муками и страданием. Она родила ему девочку и двух мальчиков, но выжил только один — Федор Федорович.

«Поединок роковой» протекал у всех на глазах и не мог, казалось бы, не вызвать осуждения со стороны общества. Однако оно повело себя молчаливо, и в этом была большая заслуга Эрнестины. Она не только до конца своих дней любила Тютчева, но и, понимая его неординарность, его художественную натуру, стремилась быть рядом с ним; невзирая на двусмысленность ситуации, поддерживала его авторитет, воспитывала детей, оберегала семейный очаг. Он все осознавал, но не находил в себе сил вырваться из этого рокового треугольника. Отсюда внутренний надлом в поэте, муки совести, борьба страсти и разума.

Как «умом Россию не понять», так порой не понять простому смертному логики поступков гениального человека. Да и не только простому человеку, иногда даже великому. В. Ф. Булгаков, секретарь Толстого, 18 апреля 1910 г. сделал примечательную запись в своем Дневнике:

«Был разговор о любви.

Слова Льва Николаевича:

— Если есть духовная жизнь, то любовь представляется падением. Любовь ко всем поглощает чувство исключительной любви. Начинается чувство исключительной любви бессознательно, но затем возможно разное отношение к нему. Все дело в мыслях: можно или останавливать себя, или подхлестывать. И такое подхлестывание — описания всех Тургеневых, Тютчевых, которые изображают любовь как какое-то высокое, поэтическое чувство. Да когда старик Тютчев, у которого песок сыплется, влюбляется и описывает это в стихах, то это только отвратительно!.. Это как сегодня был у меня посетитель: говорит о религии, о Боге, а я вижу, что ему водки выпить хочется!

Софья Андреевна возражала Льву Николаевичу. После она говорила, что она знает, что Лев Николаевич не испытал настоящей любви.

Уже поздно вечером Лев Николаевич пошел к себе. Потом вернулся и позвал всех на балкон — посмотреть на теплую, звездную ночь. Темные деревья, уже в листве, благоухание и — звезды, звезды…»[128]

Резкий отзыв о любовной лирике Тютчева, которая показалась Толстому старческой, прозвучал в домашней обстановке, в непосредственной беседе. Прозвучал за полгода до смерти писателя. В конце же 1880-х годов, когда Толстой, внимательнейшим образом перечитывая Тютчева, обозначил буквами наиболее яркие, с его точки зрения, поэтические шедевры, любовная лирика заняла среди них достойное место.

«Последняя любовь» написана человеком, которому чуть более 50 лет и он весь поглощен страстной любовью к молодой женщине, родившей ему ребенка, а ощущение от стихотворения такое, что будто оно написано стариком. Ум с сердцем не в ладу. Один (ум) указывает на преклонность лет, скудеющую в жилах кровь, на вечер жизни, одним словом, на «последнюю любовь». Оно же, сердце, любит нежней и суеверней, в нем «не скудеет нежность», в нем еще «бродит сиянье», и оно сильнее тени, обхватившей полнеба. И как вывод — от сердца идущее «Блаженство», от рацио — «безнадежность».

Иван Аксаков обратил внимание на то, что в любовной лирике Тютчева есть «что-то глубоко-задушевное, тоскливо-немощное»[129].

С первым определением можно согласиться, а вот со вторым вряд ли. Даже при установке на описание «поздней», «последней» любви есть скорее взгляд из будущего, взгляд влюбленного человека на себя со стороны в старости. Это стихотворение — предчувствие грядущего, когда сегодняшнее живое чувство ослабнет, а потом, может быть, и уйдет. Пока же — «Продлись, продлись, очарованье». В этом очарованье — вся тютчевская натура, способная, несмотря на щемящую душу тоску, отдаваться мгновению счастья.

С. 228. «Она сидела на полу…». 1858. Т.Ч.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Она сидела на полу

И груду писем разбирала,

И, как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала.

Брала знакомые листы

И чудно так на них глядела,

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело.

И сколько жизни было тут,

Невозвратимо пережитой,

И сколько горестных минут,

Любви и радости убитой!

Стоял я молча в стороне

И пасть готов был на колени, —

И страшно, грустно стало мне,

Как от присущей милой тени…

Стихотворение посвящено второй жене поэта Эрнестине Федоровне Тютчевой. Семейная легенда гласит, что она сожгла часть своих писем, включая и письма к Ф. И. Тютчеву.

Драма жизни становится до боли зримой: не видишь, как огонь охватывает страницы писем, но видишь страдающую женщину, которая сжигает свидетельства прежней любви; видишь ее в пространстве двух миров — реального и мистического. Видишь само пространство ушедшей любви, оно огромно, в нем не исчезла «невозвратимо пережитая» жизнь, в нем много «горестных минут», много «любви и радости убитой». Но оно теперь как отблеск прежней жизни. Видишь глазами того, кто разлюбил, кто готов каяться, пасть на колени, грустить о былом, но для кого это теперь только прошлое, «милая тень». Настораживает некоторая жесткость в мужском поведении («Стоял я молча в стороне…»). Но такова логика того, кто разлюбил. Сострадание к женщине, которую когда-то боготворил, есть, а любви нет.

Ситуация очень схожая с той, которую Толстой описал в повести «Семейное счастье».

С. 264. «Весь день она лежала в забытьи…». 1864. Т.Ч.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Весь день она лежала в забытьи,

И всю ее уж тени покрывали;

Лил теплый летний дождь,

его струи

По листьям весело звучали.

И медленно опомнилась она,

И начала прислушиваться к шуму,

И долго слушала — увлечена,

Погружена в сознательную думу…

И вот, как бы беседуя с собой,

Сознательно она проговорила

(Я был при ней, убитый, но живой):

«О, как все это я любила!»

Любила ты, и так, как ты, любить —

Нет, никому еще не удавалось —

О Господи!.. И это пережить…

И сердце на клочки не разорвалось!

Стихотворение о последних часах жизни Е. А. Денисьевой, скончавшейся от туберкулеза 4 августа 1864 г. Тремя днями раньше дочь поэта Е. Тютчева писала тетушке, сестре поэта, Дарье Ивановне Сушковой об отце:

«…он печален и подавлен, так как m-lle Денисьева очень больна, о чем он сообщил мне полунамеками; он опасается, что она не выживет, и осыпает себя упреками; о том, чтобы попросить меня повидаться с нею, он даже не подумал; печаль его удручающа, и сердце у меня разрывалось. Со времени его возвращения из Москвы он никого не видел и все свое время посвящает уходу за ней»[130]

Только один лишь фрагмент из предсмертных видений умирающей любимой женщины воссоздан в этом стихотворении. Создана необычная поэтическая ситуация: шум теплого летнего дождя выводит умирающую из забытья и, увлекая ее, погружает «в сознательную думу», «в беседу с собой», а итогом становятся «сознательно» сказанные слова: «О, как все это я любила!» А далее переживания мужчины, чья любовь на порядок ниже той любви, которую даровала ему женщина. «…сердце на клочки не разорвалось». Стихотворение поражает сдержанной интонацией и скупостью образов. Трагизм стихотворения — в возвышенном и благородном созерцании умирающей, в простоте повествования и щемящей душу интонации.

В письмах после похорон Е. Денисьевой Тютчев не скрывал катастрофического разлома своих чувств. К А. И. Георгиевскому через четыре дня после похорон Е. Денисьевой Тютчев писал о своем отчаянии:

«Александр Иваныч!

Все кончено — вчера мы ее хоронили… Что это такое? что случилось? о чем это я вам пишу — не знаю. — Во мне все убито: мысль, чувство, память, все… Я чувствую себя совершенным идиотом.

Пустота, страшная пустота. — И даже в смерти — не предвижу облегчения. Ах, она мне на земле нужна, а не там где-то…

Сердце пусто — мозг изнеможен. Даже вспомнить о ней — вызвать ее, живую, в памяти, как она была, глядела, двигалась, говорила, и этого не могу.

Страшно — невыносимо. — Писать более не в силах — да и что писать?.. ФТчв»[131]

Т.Ч.!

С. 268. «О, этот Юг, о, эта Ницца…». 1864. Т.Ч.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

После Т.Ч.! Толстой зачеркнул поставленную им ранее букву К.

О, этот юг, о, эта Ницца!..

О, как их блеск меня тревожит!

Мысль, как подстреленная птица,

Подняться хочет и не может…

Нет ни полета, ни размаху;

Висят поломанные крылья,

И вся дрожит, прижавшись к праху,

В сознаньи грустного бессилья…

Ницца. 21 ноября 1864.

Не просто Т.Ч., а Т.Ч. с восклицательным знаком, призванным подчеркнуть глубину того понимания, которое охватило Толстого при чтении этого стихотворения. Почему Толстой зачеркнул букву «К»? Предлагаю над этим подумать самому читателю.

Стихотворение было написано 21 ноября 1864 г. в Ницце.

Месяцем раньше в письме к А. И. и М. А. Георгиевским[132], близкому знакомому и его жене, сводной сестре Елены Денисьевой, Ф. И. Тютчев, испытывая тоску по возлюбленной, признавался в полной капитуляции себя как личности, неспособности выйти из критического состояния и обрести «целительную» энергию жизни:

Ф. И. Тютчев. Фрагмент портрета. Художник М. Решетнев

«Только при ней и для ней я был личностью, только в ее любви, в ее беспредельной ко мне любви я сознавал себя… Теперь я что-то бессмысленно живущее, какое-то живое, мучительное ничтожество… Может быть и то, что в некоторые годы природа в человеке теряет свою целительную силу, что жизнь утрачивает способность возродиться, возобновиться.

Все это может быть, но, поверьте мне, друг мой Александр Иваныч, тот только в состоянии оценить мое положение, кому — из тысяч одному — выпала страшная доля — жить четырнадцать лет сряду — ежечасно, ежеминутно — такою любовью, как ее любовь, — и пережить ее…

Теперь все изведано, все решено, — теперь я убедился на опыте, что этой страшной пустоты во мне ничто не наполнит… Чего я не испробовал в течение этих последних недель — и общество, и природа, и наконец самые близкие, родственные привязанности, самое душевное участие в моем горе… Я готов сам себя обвинять в неблагодарности, в бесчувственности, — но лгать не могу — ни на минуту легче не было, как только возвращалось сознание. Всё это приемы опиума, — минутно заглушают боль — но и только»[133].

В другом письме к А. И. Георгиевскому от 25 декабря 1864 г. Тютчев признался и в том, что не может избежать в своем творчестве выставки «на показ своих язв сердечных». Раньше этого он не допускал. Для него как художника ситуация была невыносимо мучительной.

«Друг мой Александр Иваныч… Вы знаете, как я всегда гнушался этими мнимопоэтическими профанациями внутреннего чувства — этою постыдной выставкою напоказ своих язв сердечных… Боже мой, Боже мой, да что общего между стихами, прозой, литературой — целым внешним миром — и тем… страшным, невыразимо невыносимым, что у меня в эту самую минуту в душе происходит, — этою жизнию, которою вот уж пятый месяц я живу и о которой я столько же мало имел понятия, как о нашем загробном существовании. И она — то — вспомните, вспомните же о ней — она — жизнь моя, с кем так хорошо было жить — так легко — и так отрадно — она-то обрекла-то теперь меня на эти невыразимые адские муки»[134].

И все же, как бы критически Тютчев ни относился к себе, особенно в этот период жизни, он оставался всегда поэтом возвышенно-сдержанным в чувствах. Терзающие его страдания воплощались в тех или иных поэтических образах, далеких от профанации чувств и менее всего походивших на выставку показа «сердечных язв».

В стихотворении «О, этот юг, о, эта Ницца!..» трагизм внутреннего состояния души передан через сравнение с подстреленной птицей. Страдающее «Я» как бы спряталась за поэтическую ширму, и это перевело всю проблему из индивидуально-неповторимого переживания в общечеловеческий контекст жизни и смерти.

Сравнения, метафоры, символы — все это инструменты художественности, которые в руках мастера превращались в факт настоящего искусства. Прозаик Толстой и поэт Тютчев в совершенстве владели этим мастерством. Но им было ведомо еще одно таинство подлинного художества — умение создавать трагизм жизни без всякого излишнего напряжения, без ахов и вздохов, заламывания рук и моря слез. Когда во Франции впервые была опубликована сцена смерти Анны Карениной, читающая публика обвинила писателя в жестокости: красивая женщина под колесами поезда — и ни слова сочувствия, ни одной пролитой слезы. Но Анна не Госпожа Бовари. Потребовались десятилетия, чтобы по достоинству оценить мастерство Толстого при описании трагической смерти красавицы-женщины. Такой же трагизм присутствует и в стихотворении Тютчева. Толстой не мог не почувствовать сдержанности и проникновенности поэтической интонации. Восклицательный знак, быть может, есть не что иное, как свидетельство эстетического родства двух великих художников.

ТК (Тютчевское. Красота)

С. 120. «И гроб опущен уж в могилу…». 1830-е. Т.К

И гроб опущен уж в могилу,

И все столпилися вокруг,

Толкутся, дышат через силу…

Спирает грудь тлетворный дух.

И над могилою раскрытой,

В возглавии, где гроб стоит,

Ученый пастор сановитый

Речь погребальную гласит:

Вещает бренность человечью,

Грехопаденье, кровь Христа, —

И умною, пристойной речью

Толпа различно занята, —

А небо так нетленно-чисто,

Так беспредельно над землей,

И птицы реют голосисто

В воздушной бездне голубой.

Из Воспоминаний В. И. Алексеева:

«Стихов Лев Николаевич не любил. < …>

Однако он очень любил читать стихотворения Ф. И. Тютчева. Раз он привез из Москвы в подарок мне стихотворения Тютчева и особенно хвалил и часто декламировал два из них:

И гроб опущен уж в могилу, И все стоят вокруг…

Молчи, скрывайся и таи И чувства, и мечты твои…»[135]

Опущенный в могилу гроб, «тлетворный дух», привычная погребальная речь ученого сановитого пастора, занятая своими разговорами толпа. Все обыденно. Видимо, и жизнь умершего человека тоже была обыденной. Над всем этим действом простирается «нетленно-чистое» беспредельное небо, повсюду «реют птицы голосисто». Две бездны — могильная и небесно-голубая — окаймляют «бренность человечью», но живой душе легче дышать «в воздушной бездне голубой», ей ближе Красота мира.

Земное и небесное начала образуют жизненное пространство многих поэтических шедевров Тютчева. Но и у Толстого «Земля и Небо» — два полюса мироздания, соединяющая их вертикаль проходит через «ум сердца» многих героев.

«Запах полыни», зовущий князя Андрея, припасть к земле, чтобы спасти себя от смерти, и ложность гордыни, приведшей к ранению; «высокое», «серое», «постоянно изменяющееся», вечное небо и осознание раненым князем Андреем ничтожности своей гордыни и своего тщеславия перед ним.

В плену, сидя на мужицкой телеге, после сближения с христианином и крестьянином Каратаевым, Пьер сквозь уходящие после грозы тучи всматривается в далекие звезды и вдруг приходит в состояние потрясения и бунта против земных оков:

«Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Мою бессмертную душу! Ха, ха, ха! — смеялся он с выступившими на глаза слезами. <…>

Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. „И все это мое, и все это во мне, и все это я! — думал Пьер. — И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!“» (12, 105–106).

Близок к кантианской ситуации(«звездное небо в алмазах, нравственный закон в душе») финал «Анны Карениной»: Левин, осознавая нравственный закон в душе, видит над собой звездное небо и понимает, что ничто не властно над его волей делать добро.

С. 152. «Кончен пир, умолкли хоры…». 1850. Т.К.

Подчеркнута строчка во второй строфе «С тускло-рдяным освещеньем»

Кончен пир, умолкли хоры,

Опорожнены амфоры,

Опрокинуты корзины,

Не допиты в кубках вины,

На главах венки измяты, —

Лишь курятся ароматы

В опустевшей светлой зале.

Кончив пир, мы поздно встали:

Звезды на небе сияли,

Ночь достигла половины…

Как над беспокойным градом,

Над дворцами, над домами,

Шумным уличным движеньем,

С тускло-рдяным освещеньем

И безумными толпами, —

Как над этим дольным чадом,

В черном, выспреннем пределе,

Звезды чистые горели,

Отвечая смертным взглядам

Непорочными лучами!

По тональности стихотворение близко к пушкинскому «Пиру во время чумы». Только в отличие от маленькой трагедии, где пир — вызов смерти, в стихотворении пир — апофеоз плотского существования человека. Плотское буйство вызывающе отвратительно:

Опорожнены амфоры,

Опрокинуты корзины,

Не допиты в кубках вины,

На главах венки измяты…

Сон пирующих и «ароматы в опустевшей светлой зале». Пока они спят, жизнь идет своим чередом. Проспав ее, они осознают, что слишком поздно встали. Давно ушли день и вечер, «ночь достигла половины».

Ф. И. Тютчев. 1856. Фотография С. Л. Левицкого

«Мы» пропировавшие и проспавшие полжизни из первой строфы переходят во вторую, и теперь это уже «безумные толпы» «в беспокойном граде», пропитавшись «дольным чадом», т. е. забывшие о Бога и впавшие в грехи, оказались замкнутыми «в черном, выспреннем пределе». Почти апокалипсис, если бы не сияющие на небе звезды. Они горят чистым светом, «непорочными лучами» напоминая смертным людям о божественной сущности мироздания.

Одна из центральных тем русской литературы — борьба плотского и духовного. Она мощно прозвучала в творчестве Льва Толстого. Но он нигде не поднимался до такого апокалипсического обобщения, которое прозвучала в этом тютчевском стихотворении. Поэтому и обозначил его буквой «Т.» (собственно тютчевское понимание проблемы) и, конечно, не мог не отметить торжества Красоты мира («Звезды чистые горели … Непорочными лучами») над «Шумным уличным движеньем,/ С тускло-рдяным освещеньем/ И безумными толпами».

Строчку «С тускло-рдяным освещеньем» Толстой подчеркнул. Может быть, тем самым обозначил суть противопоставления, но скорее всего потому, что встретился с редко-употребляемым устаревшим словом «рдяный» (красный, алый цвет) и необычностью двойного эпитета «тускло-рдяный». Сразу можно было представить шумную улицу в тускло-алом освещенье, по которой бегут безумные толпы.

Уместно вспомнить и то, что Толстого всегда восхищало великолепное знание Тютчевым всех тонкостей русского языка («Удивительно его владение русским языком»).

С. 216. «Так в жизни есть мгновения…». 1855. Т.К.

Слева отчеркнуто все стихотворение

Так, в жизни есть мгновения.

Их трудно передать,

Они самозабвения

Земного благодать.

Шумят верхи древесные

Высоко надо мной,

И птицы лишь небесные

Беседуют со мной.

Все пошлое и ложное

Ушло так далеко,

Все мило-невозможное

Так близко и легко…

И любо мне, и сладко мне,

И мир в моей груди,

Дремотою обвеян я —

О, время, погоди!

«Тютчевская манера» — это не только своеобразие поэтических образных средств, но и необычный поворот в понимании сущности человека и его места в мире (семья, дружба, любовь, общество, вера, природа, Земля, Космос, Бог). Примером такого необычного поворота может служить и стихотворение «Так в жизни есть мгновения…», одно из самых любимых стихотворений в народе.

Певучесть ритмического рисунка, легкость переходов от внешнего мира к внутреннему, импрессионизм в восприятии окружающей природы, минутное самозабвение человека. Ситуация может восприниматься как ответ Тютчева гетовскому Фаусту, так и не решившемуся сказать: «Мгновение, остановись! Прекрасно ты!». Торжество Красоты мира сего…

Поэтический шедевр Тютчева подобен молитве, в которой человек, пребывающий в самозабвении, просит Время остановиться, дабы насладиться красотой природы и сохранить обретенный мир в груди. В самой просьбе и в первой строке «так в жизни есть мгновения» есть понимание невозможности исполнения желаемого. И тогда значимыми оказываются сами мгновения. Редко властвующие над душой человека, они погружают его в состояние прозрения («все пошлое и ложное ушло так далеко»), даруют созвучие с природой и людьми, мир душе человека. Эти мгновения — «самозабвения земного благодать» — указывают на потребность человека, хотя бы на малом отрезке времени, соединить в одно целое земное начало и благодать, данную Богом.

Очарование теми или иными мгновениями жизни не есть удел избранных, но ощутить в себе всего на одно мгновение созвучие, гармонию Земной радости и Божеской благодати дано не каждому, ибо требует от человека духовного преображения, понимания целительных сил природы.

Редкий дар Тютчева подняться до вершин самопознания и самозабвения был понятен Толстому. В произведениях самого Толстого немало героев, сумевших подняться до этих вершин. Но важно другое: момент «самозабвения земного благодать» совпал у него с формулой «Царство Божие внутри вас есть». Она родилась в его сознании несколькими годами раньше этой пометки на странице сочинений Тютчева.

Каждый из нас может ощутить в себе момент Царства Божьего. Оно приходит в минуты осознания соответствия чувств, мыслей, деяний человека воле Всевышнего. Тогда на мгновение душа человека пребывает «в сладком плену» земной благодати.

С. 314. «В небе тают облака…». 1868. Т.К.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

В небе тают облака,

И, лучистая, на зное

В искрах катится река,

Словно зеркало стальное.

Чудный день! — Пройдут века,

Так же будут в вечном строе

Течь и искриться река,

И поля дышать на зное.

2 авг.1868

Час от часу жар сильней,

Тень ушла к немым дубровам

И с белеющих полей

Веет запахом медовым.

Великолепный пейзаж, мастерски воссозданный поэтом. Все находится в движении: «тают облака», «в искрах катится река», «час от часу жар сильней», «к немым дубровам» уходит тень, «с белеющих полей /Веет запахом медовым». Быстротечность, мимолетность жизни…

Поставь Тютчев здесь точку, и была бы прелестная миниатюра, вызывающая чувство радости и умиления, поражающая своим изяществом и простотой описания.

Толстой в трактате «Что такое искусство?» выделил два рода хорошего искусства — «религиозное», вытекающее «из религиозного сознания положения человека в мире, по отношению к Богу и ближнему», и «искусство, передающее самые простые житейские чувства, такие, которые доступны всем людям всего мира, — искусство всемирное» (30, 159).

Если бы Тютчев в миниатюре поставил точку, то ее можно было бы отнести ко второму роду искусства.

Однако любое мгновение, связанное с природой, вызывало в Тютчеве раздумья философского склада. Вот и в данном случае маленькая красивая зарисовка оказалась в контексте вечного торжества природы над человеком. Пройдут века, все так же река будет «течь и искриться», и поля будут «дышат на зное»… Мимолетность оборачивается вечностью. Все это будет уже без тех, кто живет сегодня. Природа всегда и везде, человек же на земле — временный странник. Часто встречаемый мотив в лирике Тютчева.

Толстой тоже не раз писал о бренности тела и вечности природы. Отношения его героев с природой складывались по-разному: от ощущения немощи перед ней, деятельности, несущей ей гибель, гордого возвышения над ней до признания ее всесилия над родом людским, бесконечности ее миров, извечности бытия, до гармонии с ней.

В «Казаках» старый охотник Ерошка, язычник по сути, твердо, без колебаний заявивший Оленину, что никакого бессмертия нет и после похорон на могиле вырастет лишь трава. Слова эти повергли Оленина в отчаяние, и он долго не мог прийти в себя.

А до этого разговора в третьей главе повести Толстой описал первые утренние впечатление молодого барина от увиденных гор, и на глазах читателя произошел внутренний перелом в герое: многое из реальной жизни отступило перед вечностью гор, величием сияющих на солнце снежных вершин. Вечно прекрасный мир — и человек с его проблемами жизни, смерти, бессмертия, с его внутренней неустроенностью и желанием счастья.

ИЗ ПОВЕСТИ Л. Н. ТОЛСТОГО «КАЗАКИ»

Глава III. Фрагмент.

«Утро было совершенно ясное. Вдруг он увидал — шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту — чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба. И когда он понял всю даль между ним и горами и небом, всю громадность гор, и когда почувствовалась ему вся бесконечность этой красоты, он испугался, что это призрак, сон. Он встряхнулся, чтобы проснуться, Горы были всё те же.

— Что это? Что это такое? — спросил он у ямщика.

— А горы, — отвечал равнодушно ногаец.

— И я тоже давно на них смотрю, — сказал Ванюша: — вот хорошо-то! Дома не поверят.

На быстром движении тройки по ровной дороге горы, казалось, бежали по горизонту, блестя на восходящем солнце своими розоватыми вершинами. Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гор, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты все, что́ только он видел, всё, что́ он думал, всё, что́ он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд и раскаяние, все пошлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более. „Теперь началось“, как будто сказал ему какой-то торжественный голос. И дорога, и вдали видневшаяся черта Терека, и станицы, и народ, — всё это ему казалось теперь уже не шуткой.

Взглянет на небо — и вспомнит горы.

Взглянет на себя, на Ванюшу — и опять горы.

Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми ногами, а горы…

За Тереком виден дым в ауле, а горы…

Солнце всходит и блещет на виднеющемся из-за камыша Тереке, а горы…

Из станицы едет арба, женщины ходят, красивые женщины, молодые, а горы…

Абреки рыскают в степи, и я еду, их не боюсь, у меня ружье и сила, и молодость,

а горы…» (6, 13–14; разбивка последних 9 строк моя. — В.Р.).

ТК!

С. 138. Море и утес. 1848. ТК!

Слева отчеркнута первая строфа.

И бунтует и клокочет,

Хлещет, свищет и ревет,

И до звезд допрянуть хочет,

До незыблемых высот!

Ад ли, адская ли сила,

Под клокочущим котлом,

Огнь геенский разложила

И пучину взворотила,

И поставила вверх дном?

Волн неистовых прибоем

Беспрерывно вал морской

С ревом, свистом, визгом, воем

Бьет в утес береговой!

Но спокойный и надменный,

Дурью волн не обуян,

Неподвижный, неизменный,

Мирозданью современный,

Ты стоишь, наш великан!

И озлобленные боем,

Как на приступ роковой,

Снова волны лезут с воем

На гранит громадный твой.

Но о камень неизменный

Бурный натиск преломив,

Вал отбрызнул сокрушенный,

И клубится мутной пеной

Обессиленный порыв…

Стой же ты, утес могучий!

Обожди лишь час, другой —

Надоест волне гремучей

Воевать с твоей пятой!

Утомясь потехой злою,

Присмиреет вновь она,

И без вою, и без бою,

Под гигантскою пятою,

Вновь уляжется волна.

После французской февральской революция 1848 г. обострились отношения между Россией и западноевропейскими народами. Они испытывали к ней неприязнь, сыпали угрозы в ее сторону, и вся эта ситуация раздражала Тютчева, не любившего, когда иностранцы угрожали его родине. По традиции принято считать, что Море (волны) в стихотворении — символ разъяренных западноевропейских масс, Утес — Россия как незыблемая твердыня. Позиция Тютчева в этой схватке на стороне Утеса: «Стой же ты, утес могучий!»

И. С. Аксаков полагал, что «относительно стремительности, силы, красивости стиха и богатства созвучий, у Тютчева нет другого подобного стихотворения. Оно превосходно, но не в тютчевеком роде»[136]

Лев Толстой думал иначе. Он не только обозначил свое отношение к этому опусу двумя буквами «ТК», но и усилил его восклицательным знаком.

Здесь важно помнить: Толстой не жаловал симпатией лирику Тютчева политического, в том числе, славянофильского содержания («Это вздор» — в «Воспоминаниях» В. Ф. Лазурского[137]). Однако это не исключало мировоззренческого подхода к самому факту столкновения неистовых морских волн с твердью утеса.

Море — злая стихия. Оно «бунтует и клокочет, хлещет, свищет и ревет», «и до звезд допрянуть хочет,/До незыблемых высот!». Его неистовые волны «с ревом, свистом, визгом, воем» бьют в утес береговой; снова и снова «озлобленные боем», лезут на твердь гранита.

Но, думается, не этот напор волн на могучий утес поразил Толстого, а воссозданная картина ярости темных сил.

Перед глазами читателя не шторм, не буря, а разыгравшаяся во вселенском пространстве мистерия — ад и его адская сила. Тютчев заглянул в бездну глубин и увидел там «под клокочущим котлом» «огнь геенский», взворотивший пучину и перевернувший все дно морское:

Под клокочущим котлом,

Огнь геенский разложила

И пучину взворотила,

И поставила вверх дном?

Нельзя не подивиться гениальности Тютчева, сумевшего приоткрыть завесу мироздания и увидеть за ней то, что станет визуальным достоянием науки только в конце ХХ века — мощь вулканического огненного взрыва на дне океана.

Мощь описания ночного шторма не могла не потрясти Толстого, и он отчеркнул первую строфу. Именно в ней воссоздана вырвавшаяся из бездны стихия: под незыблемой высотой звезд бушует море, «огнь геенский» источает адские силы. Космогония Тютчева проявилась и в сюжете произведения: от мистерии ада до присмиревшей волны, от величественного противостоянии гранитной тверди бесовскому визгу волны — до победы могучего утеса.

Красота стихотворения в мощи эпитетов и метафор, в его энергетике, почти космической динамике, постепенно сбрасывающей свои обороты к концу повествования.

Надоест волне гремучей

Воевать с твоей пятой!

Утомясь потехой злою,

Присмиреет вновь она

И без вою, и без бою,

Под гигантскою пятою,

Вновь уляжется волна.

ТК!!!

С. 279. Восход солнца. 1865. Т.К!!!

Слева отчеркнуты первые три строфы, четвертая (последняя) строфа оказалось на обратной стороне страницы; в этих случаях Толстой иногда пометок не ставил, видимо, исходя из принципа «и без того достаточно»…

Молчит сомнительно Восток.

Повсюду чуткое молчанье:

Что это — сон иль ожиданье,

И близок день или далек?

Чуть-чуть белеет темя гор,

Еще в тумане лес и долы,

Спят города и дремлют сёлы…

Но к небу подымите взор.

Смотрите: полоса видна,

И словно скрытной страстью рдея,

Она все ярче, все живее, —

Вся разгорается она!

Еще минута, и во всей

Неизмеримости эфирной

Раздастся благовест всемирный

Победных солнечных лучей…

Москва, 25 июля 1865

В критике это стихотворение всегда рассматривалось как аллегория пробуждения славянского единства под началом России. Однако, думается, менее всего такая трактовка волновала Толстого. Он был холоден в это время к славянским проблемам. К ним он, памятуя 1870-е годы, возвратился незадолго до смерти.

В момент же чтения «Восхода солнца» писателя увлекла сама динамика рассвета. Он не любил статического пейзажа, ему импонировали такие описания природы, в которых чувствовалась живая жизнь в ее движении, многообразии, а главное, чтобы в них была очевидной неповторимость взгляда художника на природу и место человека в ней. Для Толстого Тютчев был всегда именно таким художником.

От «молчаливого» Востока до всемирного благовеста «победных солнечных лучей» — таков пространственно-временной охват явления.

Предтеча рассвета.

Молчит Восток. Но его молчанье «чуткое», оно будто живой организм, в нем размыты границы времени (близок — далек), сна и яви. Оно сиюминутно. Отсюда настороженность и понимание зыбкости ситуации: Восток молчит сомнительно.

Рождение рассвета.

«Еще в тумане лес и долы», еще спят города и сёлы, но уже «чуть-чуть белеет темя гор». Сон прерван. Взор наблюдающего за рассветом «подымается» к небу.

Детство зари.

Полоса рассвета «все ярче, все живее», разгорается вся, подобно деве, зардевшейся от скрытной страсти (сравнение!). И теперь это видят многие люди — «Смотрите…»

Юность дня.

Торжество утра благодати всемирной в неизмеримости пространства. И это торжество для всех живущих на земле. «Победа солнечных лучей» над тьмой как торжество жизни. Радость настоящего и грядущего.

Стихотворение заканчивается картиной вселенской радости, на жизнеутверждающей ноте. И такой финал не мог не вызвать в Толстом «восторг души». После ТК он поставил три восклицательных знака.

Л. Н. ТОЛСТОЙ

Из «Круга чтения»

«Радоваться! Радоваться! Назначение жизни — радость. Радуйся на небо, на солнце, на звезды, на траву, деревья, животных, людей. Нарушается эта радость — значит, ты ошибся где-нибудь, ищи эту ошибку и исправляй. Нарушается эта радость чаще всего корыстью, честолюбием; и то, и другое удовлетворяется трудами. Избегай труда для себя, мучительного, тяжелого труда. Деятельность для другого не есть труд. Будьте, как дети: радуйтесь всегда» (44, 311)

К.Т. (Красота, Тютчевское)

С. 102. «Что ты клонишь над водами…». 1836? К.Т.

Что ты клонишь над водами,

Ива, макушку свою

И дрожащими листами,

Словно жадными устами,

Ловишь беглую струю?

Хоть томится, хоть трепещет

Каждый лист твой над струей,

Но струя бежит и плещет,

И, на солнце нежась, блещет

И смеется над тобой.

Вот тот единственный случай, когда Толстой на первое место поставил букву «К».

Маленькое стихотворение — живописный этюд, написанный рукою мастера. Зримо представляешь склонившуюся «над водами» макушку ивы с ее дрожащими листами, изнывающими от жажды и в трепете томящимися над «беглой струей», которая не замечает их, «бежит и плещет» сама по себе, блещет, нежась, на солнце. А далее «живописная зарисовка» попадает в другой контекст. Он из мира грустной иронии: струя «смеется над тобой». Над ивой? Или не только? Возникает аналогия с жизнью человека.

Ситуация оказывается родовой, близкой к архетипу: человек, испытывающий потребность в живительной влаге сочувствия и любви, получает взамен равнодушие, а иногда и насмешки.

«Живописный» этюд, написанный рукою мастера, стал поводом к раздумью о непростой жизненной ситуации.

Красота картинки соединилась с «тютчевским» взглядом на проблему общения между людьми.

Т.Г. (Тютчевское. Глубина)

С. 117. «Душа хотела б быть звездой…». 1840. Т.Г.

Душа хотела б быть звездой, —

Но не тогда, как с неба полуночи

Сии светила, как живые очи,

Глядят на сонный мир земной, —

Но днем, когда, сокрытые как дымом

Палящих солнечных лучей,

Они как божества горят светлей

В эфире чистом и незримом.

В творчестве Тютчева изначально была обозначена граница между днем и ночью, она всегда была подвижна: доминировало то одно, то другое начало. Проходя по дорогам страданий, Тютчев все больше ощущал власть над собой роковых страстей, но душа его, пусть и болезненно подчас, стремилась разорвать путы «родимого» хаоса, вырваться из его плена, чтобы «к ногам Христа навек прильнуть».

Стихотворение «Душа хотела б быть звездой…» знаменательно тем, что в нем, быть может, единственный раз в поэзии Тютчева день и ночь предстали в лучах света. Звезда стала метафорой космической гармонии. Полуночные «светила», звезды, — «живые очи», смотрящие «на сонный мир земной». Дневные звезды «как божества горят светлей / В эфире чистом и незримом». Но и в этом случае Тютчев не отказывает человеку в выборе: дневные звезды ближе и желанней ему.

Стихотворение необыкновенно красиво по форме. Блистательная, емкая по сути метафоризация, очеловечивание и обожествление мира природы, сменяемые ракурсы ви́дения сфер Вселенной (от ночного неба к сонной земле, от земли к дневным звездам), ощущение гармонии мироздания. И это написано после того, как Тютчев еще не отошел от скорби по ушедшей из жизни жене…

Но не только день, иногда и ночь вызывает в душе поэта «святое вечности зерно».

Т.Г.!!

С.183. «Святая ночь на небосклон взошла…». 1862. Т.Г.!!

Справа отчеркнуто все стихотворение.

Святая ночь на небосклон взошла,

И день отрадный, день любезный

Как золотой ковер она свила, —

Ковер, накинутый над бездной.

И, как виденье, внешний мир ушел…

И человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь и немощен и гол,

Лицом к лицу пред этой

бездной темной.

И чудится давно минувшим сном

Теперь ему все светлое, живое,

И в чуждом, неразгаданном ночном

Он узнает наследье родовое…

Ф. И. Тютчев. Фотография Г. Ф. Штейнберга. 1862 г.

Святая ночь всходит на небосклон, как всходит утреннее солнце. Она складывает в свиток «золотой ковер» «любезного дня» и оставляет человека один на один с «бездной темной». Он — «сирота бездомный», наг и немощен, где-то в снах оставил все «светлое, живое», но он не одинок: «в чуждом, неразгаданном ночном / Он узнает наследье роковое». С ним заговорил голос Вселенной, проснулся «шевелящий хаос». Произошло слияние «сироты бездомного» с таинственным Космосом.

Конечно, здесь доминирует тютчевский взгляд на мир, конечно, глубоко по-тютчевски прозвучала проблема родства человека с всемирным хаосом, ночной стихией бытия. Но теперь, в отличие от установок в стихотворении «День и ночь», ночь святая и, подобно солнцу, она всходит на небосклон. Два восклицательных знака, вставленных Толстым возле букв Т.Г., не только знаменуют его восхищение мастерством поэта, но и указывают на близость антропологических взглядов художников.

К концу 1880-х гг. проблема человека осознавалась Толстым в русле христианского учения о душе и теле. Душа — частица Бога, тело — нечто несовершенное, в нем часто дьявол «шевелится». Все семь пороков в основе своей имеют телесный недуг. Естественно, что как художник и мыслитель Толстой был далек от того, чтобы свести жизнь человека и жизнь своих героев к примитивному конфликту души и тела. Однако все изображаемое им в произведении освещалось с высоты «чистоты нравственного чувства» и христианской этики.

Имея собственную точку зрения на различные проблемы жизни, Толстой между тем не лишал себя удовольствия отдаваться подлинному художеству чужого сознания. Несогласие с поэтом в тех или иных вопросах часто отступало на второй план. Каждый имел право на свое ви́дение действительности, лишь бы оно соответствовало высоким критериям искусства и человечности.

С. 221. Народный праздник. 1858. Т.Г.

(«Над этой темною толпой…»)

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Над этой темною толпой

Непробужденного народа

Взойдешь ли ты когда, свобода,

Блеснет ли луч твой золотой?

Блеснет твой луч и оживит,

И сон разгонит и туманы…

Но старые гнилые раны,

Рубцы насилий и обид,

Растленье душ и пустота,

Чтó гложет ум и в сердце ноет…

Кто их излечит, кто прикроет?

Ты, риза чистая Христа…

15 августа. 1857

Стихотворение, как и «Эти бедные селенья…»[138], поэтическая публицистика, в которой Тютчев высказал свое отношение к современной действительности в России. Оно было написано в Овстуге, на родине поэта, в день престольного праздника Успения Пресвятой Богородицы.

В Государственном музее Л. Н. Толстого (Москва) хранится автограф Ф. И. Тютчева, представляющий собой первый вариант стихотворения. Видимо, он был подарен молодому писателю в период его особых отношений с Екатериной Тютчевой. В отличие от канонического текста в автографе две строфы, последняя из них заметно отличается от последней строфы канонического текста.

Автограф Ф. И. Тютчева, хранящийся в фондах ГМТ

Над этой темною толпой

Непробужденного народа,

Взойдешь ли ты когда, Свобода,

Блеснет ли луч твой золотой?..

Смрад, безобразье, нищета, —

Тут человечество немеет —

Кто ж это всё прикрыть сумеет?..

Ты, риза чистая Христа.

Овстуг. 15 августа. 1857

Мысли Тютчева, прозвучавшие в стихотворении, отнюдь не праздничные, но они взволновали Толстого, ибо не потеряли своей актуальности для него в момент чтения этого стихотворения. Оба ратовали за народное просвещение, свободу как духовное пробуждение, обращались к современникам с огненным публицистическим словом против «гнилых ран» в обществе, «рубцов насилий» народа, против «растленья душ и пустоты», против того, «чтó гложет ум и в сердце ноет».

Расхождение было в понимании путей преобразования общества. Оба негативно относились к реформам сверху, к революционным формам преобразования. Тютчев, будучи за границей, увидел пагубные последствия революций в западноевропейских странах; Толстой тоже не верил в их очищающую силу, а позже — в начале ХХ века, став очевидцем революционного взрыва в России, понял весь ужас совершаемого насилия.

Тютчев верил, что исцеление для народа придет от «христианской стихии Русского народного духа» (Иван Аксаков):

Кто их излечит, кто прикроет?

Ты, риза чистая Христа…

Толстой к тому моменту, когда читал это стихотворение в конце 1880-х гг., был уже автором многих религиозных трактатов и был убежден, что спасение человека и человечества — в извечном движении к идеалу Христа.

* * *

Великим людям всегда присуща известная доля скептицизма. Он дает о себе знать в любом звене проблематики, но особенно заметен в тех случаях, когда речь идет о Природе и месте человека в ней.

С. 140. «Смотри, как на речном просторе…». 1848. Т.Г.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Смотри, как на речном просторе,

По склону вновь оживших вод,

Во всеобъемлющее море

За льдиной льдина вслед плывет.

На солнце ль радужно блистая,

Иль ночью в поздней темноте,

Но все, неизбежимо тая,

Они плывут к одной мете.

Все вместе — малые, большие,

Утратив прежний образ свой,

Все безразличны, как стихия,

Сольются с бездной роковой!..

О, нашей мысли обольщенье,

Ты — человеческое я!

Не таково ль твое значенье,

Не такова ль судьба твоя?

Толстого поразила тютчевская аналогия сливающихся «с роковой бездной» весенних льдин (блистающих, таящих, постоянно меняющих свой образ, к концу движения безразличных, как стихия) с гордыней «человеческого я», впадающего в мыслительную эквилибристику, в некий кураж самомнения, тогда как рано или поздно Оно будет поглощено «бездной роковой!» и навсегда исчезнет.

Сама же ситуация так называемого «человеческого я» много раз была описана Толстым в его произведениях — игра самомнений, тщеславий, высокомерие, угодливость, раболепие, «научные глупости», гордыня чином, лицемерие, лесть и т. д. Все это ничтожно, но игра продолжается вплоть до смерти. Сильна и обширна власть бездуховности, когда Разум спит…

С. 340. «Природа — сфинкс». 1870. Т.Г.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Природа — сфинкс. И тем

она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься,

никакой от века

Загадки нет и не было у ней.

В стихотворении «Смотри, как на речном просторе…» Тютчев бьет по носу возлюбившее себя «человеческое я».

В стихотворении «Природа — сфинкс» он наносит удар по ученым, философам, по тем, кто, обожая природу, не пошел дальше общих слов, ахов и вздохов вокруг ее загадочности и таинственности.

Может быть и другое истолкование стихотворения. Став в позицию юродивого, старик Тютчев тем самым соригинальничал. Получилась издевка над умными людьми.

Так или иначе, но Толстому пришлась по душе издевательская интонация Тютчева. Сам он иногда становился в позу юродивого — как в жизни, так и в творчестве, отдаваясь, как он любил говорить, «энергии заблуждения», чудачеству, дабы обострить ту или иную проблему для слушателей и читателей.

Т.Г.!

С. 276. «Певучесть есть в морских волнах…». 1865. Т.Г.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Est in arundineis modulatio musica ripis[139]

Певучесть есть в морских волнах,

Гармония в стихийных спорах,

И стройный мусикийский шорох

Струится в зыбких камышах.

Невозмутимый строй во всем,

Созвучье полное в природе, —

Лишь в нашей призрачной свободе

Разлад мы с нею сознаем.

Откуда, как разлад возник?

И отчего же в общем хоре

Душа не то поет, что море,

И ропщет мыслящий тростник?

11 мая 1865

Этюд «Природа — сфинкс» был написан Тютчевым спустя пять лет после стихотворения «Певучесть есть в морских волнах…», и может статься, что Тютчев создал его в пику себе самому — как своеобразный ответ на собственные философские раздумья о взаимосвязи Природы и Человека.

Морские волны и зыбкий камыш. Их сосуществование — всегда «стихийный спор». Но он не приводит к катаклизму. Напротив, ему сопутствуют «певучесть», «гармония», «стройный мусикийский шорох», «невозмутимый строй во всем».

Ф. И. Тютчев. Фотография Г. И. Деньера. 1864 г.

В природе полное созвучье. Разлад с нею осознает только человек, одержимый «призрачной свободой», то есть такой человек, которому кажется, что он выше природы, он независимое от нее существо.

И далее возникает ряд вопросов: Откуда и как возник разлад? Почему в общем хоре душа поет не то, что море? Почему человек («мыслящий тростник») ропщет против гармонии?

Уже в первом художественном произведении — рассказе «Набег» (1852) — Толстой, описывая трагический эпизод взятия аула русскими войсками, поставил перед читателями, по существу, ту же проблему, что и Тютчев:

«Природа дышала примирительной красотой и силой.

Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы, мщения или страсти истребления себе подобных? Всё недоброе в сердце человека должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении с природой — этим непосредственнейшим выражением красоты и добра» (3, 29).

ХХ век принес с собой кровопролитные войны, и чувство злобы в людях не только не исчезло, но возросло в сто раз, превратив некоторых из них в зверей.

Вопросы, прозвучавшие в стихотворении Тютчева, не утратили своей актуальности сегодня. Они всегда волновали Толстого, за год до смерти сказавшего: «Воспитание спасет мир». Сам он создал школу для крестьянских детей, написал для них более 600 рассказов. Был убежден, что каждый ребенок являет собой первообраз гармонии, красоты и добродетели. Жизнь калечит душу человека, а он варварски разрывает свою связь с природой, которая вечна и обращение к которой всегда спасительно. Как спасительна поэзия Тютчева, и потому она, был убежден Толстой, должна изучаться в школе.

Т.Г.!?!

С. 352. «По дороге во Вщиж». 1871. Т.Г.!?!

«От жизни той, что бушевала здесь…»

Слева отчеркнуто все стихотворение. Вертикальной линией, проходящей через середину, зачеркнуты первые две строфы.

От жизни той, что бушевала здесь —

От крови той, что здесь рекой лилась,

Чтó уцелело, чтó дошло до нас?

Два-три кургана, видим мы поднесь…

Природа знать не знает о былом,

Ей чужды наши призрачные годы,

И перед ней мы смутно сознаем

Себя самих — лишь грезою природы.

Да два-три дуба выросли на них —

Раскинувшись и широко и смело —

Красуются, шумят, и нет им дела,

Чей прах, чью память кроют корни их.

Поочередно всех своих детей,

Свершающих свой подвиг

бесполезный,

Она равно приветствует — своей

Всепоглощающей и миротворной

бездной.

17 августа. 1871

Толстой зачеркнул первые две строфы: то ли они показались ему не столь яркими с точки зрения образности, то ли сама их концептуальность не устроила его (версию Ерошки из «Казаков» — вырастет трава на могиле, вот и всё — он давно презрел), то ли смысловой повтор, то ли несовместимость по глубине и выразительности первых двух строф с двумя последующими — сказать трудно, но, думается, поставленный вопрос связан с этой проблемой: мол, зачем?

Последним двум строфам адресованы были и буквы Т.Г., и два восклицательных знака.

Ф. И. Тютчев. Фотография С. Л. Левицкого. 1867 г.

Человек с его недолголетием («призрачные годы») сам сознает себя «лишь грезою природы». Он для нее дитя, совершающее «бесполезный подвиг», она, «равно» (равный среди равных или в значении «равнодушно») приветствуя его, забирает в свою «бездну».

Торжественная лексика строф, смелая метафора «греза природы», загадочные, спорные во многом, «говорящие» (характеристические) эпитеты (призрачные годы, подвиг бесполезный, бездна «всепоглощающая и миротворная»), наконец, свербящая мысль: неужели «от жизни той, что бушевала здесь», на Земле, ничего не останется?

Казалось бы, почти ерошкинский финал — трава над могилой, но это только почти. Финал стихотворения величественный и грустный. Умирает частица природы, она сливается с ней, переступает за черту неизвестности, но ее «приветствует» «миротворная бездна»!

Из письма Л. Н. Толстого Афанасию Фету

12 мая 1861 г. Ясная Поляна.

«…друг — хорошо; но он умрет, он уйдет как-нибудь, не поспеешь как-нибудь за ним; а природа, на которой женился посредством купчей крепости или от которой родился по наследству, еще лучше. Своя собственная природа. И холодная она, и неразговорчивая, и важная, и требовательная, но зато это уж такой друг, которого не потеряешь до смерти, а и умрешь, всё в нее же уйдешь» (60, 388).

Из письма Л. Н. Толстого гр. А. А. Толстой

1873. Конец января — начало февраля. Я.П.

«Я слышал уже про болезнь Тютчева, и вы не поверите, как это меня трогает. Я встречался с ним раз 10 в жизни; но я его люблю и считаю одним из тех несчастных людей, которые неизмеримо выше толпы, среди которой живут, и потому всегда одиноки. Как он примет смерть, которая во всяком случае близка ему? Если ему лучше, передайте ему через кого-нибудь мою любовь» (62, 9).

Г.Т.! (Глубина, Тютчевское)

С. 128. «Тебе, Колумб, венец…». 1844. Г.Т.!

Стихотворение отчеркнуто слева, начиная с 5 строчки

«Ты завесу расторг всесильную рукой» и до конца.

Последние 4 строчки подчеркнуты.

Тебе, Колумб, тебе венец!

Чертеж земной ты выполнивший

смело

И довершивший, наконец,

Судеб неконченное дело!

Ты завесу расторг всесильную

рукой —

И новый мир, неведомый,

нежданный,

Из беспредельности туманной

На Божий свет ты вынес за собой.

Так связан, съединен от века

Союзом кровного родства

Разумный гений человека

С живою силой естества.

Скажи заветное он слово —

И миром новым естество

Всегда откликнуться готово

На голос родственный его.

Единственная пометка Толстого, которая начинается с буквы «Г» (Глубина), а «Т» и восклицательный знак идут следом.

Человек — венец всего живущего. Но далеко не всегда таковым он является. Не всегда в состоянии самостоятельно распорядиться дарами, полученными от Бога, — Любовью, Разумом и Свободой. Служение людям часто подменяет корыстным прислужничеством.

В эпохе сороковых годов XIX века, видимо, не было достойных героев, способных прославить род человеческий, и Тютчев остановил свой выбор на Колумбе, испанском мореплавателе, открывшем в конце пятнадцатого века Америку. Некоторые исследователи связывали этот выбор с влиянием на Тютчева стихотворения Фр. Шиллера «Колумб». В доказательство приводились последние две строчки: «В тесном союзе и были и будут природа и гений: / Что обещает нам он — верно исполнит она!» Возможно, это и так, но тютчевский текст намного богаче по содержанию и более глубок в плане постановки проблемы «Природа и Человек». Эта глубина тютчевского миропонимания восхитила Толстого.

В первой строфе речь идет о Колумбе — человеке, ставшем легендой, ибо смело ворвался в «неоконченное дело» судьбы, всесильной рукой «расторг» завесу мироздания и вынес «из беспредельности туманной» на Божий свет «новый мир, неведомый, нежданный». Колумб — венец силы Разума, Божьей воли. Колумб — один из титанов в истории человечества, не только открыватель новых пространств, но и преобразователь земной жизни.

После такого величественного гимна, наполненного торжественной лексикой, возникает более скромная интонация, как будто музыка от ре-минорной токкаты Баха, мощно звучащей на большом органе, перешла к симфоническому оркестру, играющему вечные мелодии Моцарта.

Звучит признание вековой связи, союза кровного родства Разумного гения человека и Живой силы естества. Устанавливается гармония между ними, но приоритет остается за Разумным гением. Не просто гением, а «разумным гением».

Такая постановка проблемы не могла не найти одобрения в душе мудрого Толстого. Он любил говорить иногда «Бог есть разумение жизни». Разум — это не игра ума. Разум вбирает в себя логос и мудрость Божию, мудрость веков и поколений. Отсюда и отношение человека разумного к природе как к «Живой силе естества». Здесь уместно вспомнить тождество Викентия Вересаева: Толстой — это «живая жизнь». Живая потому, что была основана на добре, которое неизмеримо сильнее зла и смерти.

В стихотворении органичен переход от мессианства Колумба, безусловно, поданного Тютчевым в однозначно приподнятом плане, к предназначению человека на Земле — заветным словом вызывать отклик природы. Поразительна Глубина Тютчева!!

Т.К.Ч.! (Тютчевское. Красота. Чувство)

С. 131. «Итак, опять увиделся я с вами…». 1846. Т.К.Ч.!

Слева отчеркнуты первые две строфы.

Итак, опять увиделся я с вами,

Места немилые, хоть и родные,

Где мыслил я и чувствовал впервые

И где теперь туманными очами,

При свете вечереющего дня,

Мой детский возраст смотрит на меня…

О бедный призрак, немощный и смутный,

Забытого, загадочного счастья!..

О, как теперь без веры и участья

Смотрю я на тебя, мой гость минутный,

Куда как чужд ты стал в моих глазах,

Как брат меньшой, умерший в пеленах…

Ах нет, не здесь, не этот край безлюдный

Был для души моей родимым краем —

Не здесь расцвел, не здесь был величаем

Великий праздник молодости чудной.

Ах, и не в эту землю я сложил

Все, чем я жил и чем я дорожил…

Овстуг — родовое имение Тютчевых. Вид из окна. Рисунок сделан с натуры другом Тютчева поэтом Яковом Полонским.

Стихотворение было написано в родовом имении, куда Ф. И. Тютчев заехал ненадолго. Свои впечатления от старого барского дома, в котором умер его отец, он описал в письме к Эрнестине Тютчевой:

«Овстуг. 31 августа 1846.

Милая моя кисанька, мне кажется, словно я пишу тебе с противоположного конца земли, и наивной представляется мысль, будто клочок бумаги, лежащий у меня под рукою, когда-нибудь до тебя дойдет — до такой степени я чувствую себя как бы на самом дне бездны…

А между тем я окружен вещами, которые являются для меня самыми старыми знакомыми в этом мире, к счастью, значительно более давними, чем ты… Так вот, быть может, именно эта их давность сравнительно с тобою и вызывает во мне не особенно благожелательное отношение к ним. Только твое присутствие здесь могло бы оправдать их. Да, одно только твое присутствие способно заполнить пропасть и снова связать цепь.

Я пишу тебе в кабинете отца — в той самой комнате, где он скончался. Рядом его спальня, в которую он уже больше не войдет. Позади меня стоит угловой диван — на него он лег, чтобы больше уже не встать. Стены увешаны старыми, с детства столь знакомыми портретами — они гораздо меньше состарились, нежели я. Перед глазами у меня старая реликвия — дом, в котором мы некогда жили и от которого остался один лишь остов, благоговейно сохраненный отцом, для того чтобы со временем, по возвращении моем на родину, я мог бы найти хоть малый след, малый обломок нашей былой жизни… И правда, в первые мгновенья по приезде мне очень ярко вспомнился и как бы открылся зачарованный мир детства, так давно распавшийся и сгинувший. Старинный садик, 4 больших липы, хорошо известных в округе, довольно хилая аллея шагов во сто длиною и казавшаяся мне неизмеримой, весь прекрасный мир моего детства, столь населенный и столь многообразный, — все это помещается на участке в несколько квадратных сажен… Словом, я испытал в течение нескольких мгновений то, что тысячи подобных мне испытывали при таких же обстоятельствах, что вслед за мною испытает еще немало других и что, в конечном счете, имеет ценность только для самого переживающего и только до тех пор, покуда он находится под этим обаянием. Но ты сама понимаешь, что обаяние не замедлило исчезнуть и волнение быстро потонуло в чувстве полнейшей и окончательной скуки…

К счастью, мне подали твое письмо, прибывшее сюда за три или четыре дня до меня и любезно ждавшее меня на пороге, чтобы приветствовать мой приезд»[140].

Уже в первой строчке стихотворения «Итак, опять увиделся я с вами…» есть что-то формально-холодное, и дальнейшая цепь образов, связанных с воспоминаниями о детстве, не содержит особой трогательности и трепетности. Выстраивается в один ряд и признание, что здесь рождались первые мысли и чувства, и общий взгляд на ситуацию: «места немилые, хоть и родные», и воспоминание о «бедном призраке, немощном и смутном», который давно уже стал призраком «забытого, загадочного счастья».

И вдруг неожиданно возникает контрапункт: душа, утратившая веру, «теперь без веры и участья» смотрит на некий возникший в сознании таинственный и загадочный призрак детства и чувствует, что она теперь чужда тому, что ожило в воспоминаниях, что само воспоминание лишь «гость минутный», ушедший навсегда, «как брат меньшой, умерший в пеленах». Возник эффект раздвоения личности: она распалась на «Я» сегодня и «Я» из далекого прошлого, и это «Я» прошлого, будто сама независимость, смотрит на «Я» теперешнее со стороны.

…теперь туманными очами,

При свете вечереющего дня,

Мой детский возраст смотрит на меня…

Некоторыми читателями последняя строфа стихотворения воспринималась как свидетельство нелюбви Тютчева к Родине. Однако эта строфа соотносима скорее с тем Тютчевым, который в 18 лет уехал в Германию, там женился, там родились его дети, там похоронил первую свою жену, там вел дружески-восторженные беседы с Шеллингом, там сложился как поэт, дипломат, яркий публицист, который, вернувшись на родину, несмотря на заграничное прошлое, писал о славе России и разъяснял Европе ее самобытность.

Толстой весьма щедро оценил это стихотворение Тютчева — Т.К.Ч.!

Его могло поразить изящество формы, в которую он облек воспоминания детства (К), правдивость в передаче переживаний, сказавшаяся в противопоставлении «немилых» мест («не этот край безлюдный») другой земле, в которую «сложил» всё, чем он жил и чем он дорожил (Ч). Тютчевское начало проявилось в необычности образного строя («При свете вечереющего дня, / Мой детский возраст смотрит на меня…»), но главное — в признании капитуляции безверующего сознания перед забытыми мечтами детства о «загадочном счастье» (Т).

Толстой вошел в мир литературы с повестью «Детство». В ней тоже доминировал «взгляд» из настоящего в прошлое. Воспоминания очищали душу и обращали к грустной поре зрелости, к пониманию того, что ушли «та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве?»

ИЗ ПОВЕСТИ Л. Н. ТОЛСТОГО «ДЕТСТВО»

Глава XV. Детство

«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений.

Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на своем высоком креслице; уже поздно, давно выпил свою чашку молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места, сидишь и слушаешь. И как не слушать? Maman говорит с кем-нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни звуки эти так много говорят моему сердцу! Отуманенными дремотой глазами я пристально смотрю на ее лицо, и вдруг, она сделалась вся маленькая, маленькая — лицо ее не больше пуговки; но оно мне все так же ясно видно: вижу, как она взглянула на меня и как улыбнулась. Мне нравится видеть ее такой крошечной. Я прищуриваю глаза еще больше, и она делается небольше тех мальчиков, которые бывают в зрачках; но я пошевелился — и очарование разрушилось; я суживаю глаза, поворачиваюсь, всячески стараюсь возобновить его, но напрасно.

Я встаю, с ногами забираюсь и уютно укладываюсь на кресло.

— Ты опять заснешь, Николенька, — говорит мне maman, — ты бы лучше шел наверх.

— Я не хочу спать, мамаша, — ответишь ей, и неясные, но сладкие грезы наполняют воображение, здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, впросонках, что чья-то нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко прижмешь ее к губам.

Все уже разошлись; одна свеча горит в гостиной; maman сказала, что она сама разбудит меня; это она присела на кресло, на котором я сплю, своей чудесной нежной ручкой провела по моим волосам, и над ухом моим звучит милый знакомый голос:

— Вставай, моя душечка: пора идти спать.

Ничьи равнодушные взоры не стесняют ее: она не боится излить на меня всю свою нежность и любовь. Я не шевелюсь, но еще крепче цалую ее руку.

— Вставай же, мой ангел.

Она другой рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро шевелятся и щекотят меня. В комнате тихо, полутемно: нервы мои возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос. Все это заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею, прижать голову к ее груди и, задыхаясь, сказать:

— Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю!

Она улыбается своей грустной, очаровательной улыбкой, берет обеими руками мою голову, цалует меня в лоб и кладет к себе на колени.

— Так ты меня очень любишь? — она молчит с минуту, потом говорит: — Смотри, всегда люби меня, никогда не забывай. Если не будет твоей мамаши, ты не забудешь ее? Не забудешь, Николенька?

Она еще нежнее цалует меня.

— Полно! И не говори этого, голубчик мой, душечка моя! — вскрикиваю я, цалуя ее колени, и слезы ручьями льются из моих глаз, — слезы любви и восторга.,

После этого, как, бывало, придешь наверх и станешь перед иконами, в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство испытываешь, говоря: спаси, Господи, папеньку и маменьку. Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к Богу как-то странно сливались в одно чувство.

После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастие. Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал несчастливым, — и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы потекут из глаз, и думаешь: „Дай Бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов для него пожертвовать“. — Потом любимую фарфоровую игрушку — зайчика или собачку — уткнешь в угол пуховой подушки и любуешься, как хорошо, тепло и уютно ей там лежать. Еще помолишься о том, чтобы дал Бог счастия всем, чтобы все были довольны, и чтобы завтра была хорошая погода для гулянья, повернешься на другой бок, мысли и мечты перепутаются, смешаются, и уснешь тихо, спокойно, еще с мокрым от слез лицом.

Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели — невинная веселость и беспредельная потребность любви — были единственными побуждениями в жизни?

Где те горячие молитвы? Где лучший дар — те чистые слезы умиления? Прилетал Ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти и навевал сладкие грезы неиспорченному детскому воображению» (1, 43–45).

Воспоминания, охватившие Николеньку Иртеньева, связаны с большим барским домом. Скорее всего, это был тот самый дом, который по просьбе Льва Толстого муж сестры Валерьян Петрович Толстой в 1854 г. продал крапивенскому помещику П. М. Горохову. Дом по бревнам был перевезен в с. Долгое и там восстановлен.

4 декабря 1897 г. Толстой побывал в этом селе. В его Дневнике появилась запись: «Очень умиленное впечатление от развалившегося дома. Рой воспоминаний» (53, 169).

«Рой воспоминаний» у Тютчева и Толстого, связанных с детством. Но у каждого свое ви́дение картины прошлого.

Лирический герой Тютчева, отравленный безверием и бездействием, похоронил мечты детства («брат меньшой, умерший в пеленах»), но оно, хоть «туманными очами», все-таки смотрит на него, напоминая о «забытом счастье»…

В герое Толстого Николеньке Иртеньеве тоска по детству заметно сильнее. Оно было согрето «невинной веселостью» и любовью, а потому в герое не утихает тоска по «счастливой поре» жизни:

«Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве?»

Вспоминая свою беседу с Тютчевым в поезде, Толстой высказал одну важную мысль:

«на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным» (61, 261).

Единство воззрений на жизнь, в частности на проблему детства, как «забытое счастье», оставило каждого из художников «независимым и свободным». У каждого оказался свой «рой воспоминаний».

Федор Иванович Тютчев. С. Л. Левицкий. Петербург, 1867 г.

Т.Г.К. (Тютчевское, Глубина Красота)

Нижеследующие два стихотворения являют собой главный художественно-философский центр поэтической Вселенной Тютчева. В издании 1886 г. они оказались рядом, и, как видно, Толстой только эти два стихотворения наградил столь щедро буквенными характеристиками: сначала «Т», потом «Г», «К» и восклицательный знак. В принципе, это близко к оценке: «Великолепно».

Оба стихотворения анализировались почти каждым, кто серьезно писал о поэтическом даровании Тютчева. Поэтому задача в этой части работы сводится к тому, чтобы объяснить последовательность буквенных обозначений Толстого.

С. 134. День и ночь. 1847. Т.Г: К.!

Слева порознь отчеркнуты обе строфы.

На мир таинственный духов,

Над этой бездной безымянной,

Покров наброшен златотканый

Высокой волею богов.

День — сей блистательный покров,

День — земнородных оживленье,

Души болящей исцеленье,

Друг человеков и богов!

Но меркнет день, настала ночь, —

Пришла — и с мира рокового

Ткань благодатную покрова

Сорвав, отбрасывает прочь.

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами:

Вот отчего нам ночь страшна.

День и Ночь — две сферы Бытия. Одна — «друг человеков и богов», другая — обнаженная бездна с «страхами и мглами». Такова суть тютчевского двоемирия («Т»). Но оно не разделено непроходимой стеной. Напротив, как при сумерках, так и в самом человеке живут оба начала, то взаимопроникая, то дополняя друг друга.

Глубина этого текста — в раскрытии сущностного значения для человека двух стихий. День — торжество света, воля богов, дающая жизнь всем «земнородным» и исцеляющая болящую душу.

Ночь не просто смена дня, а это рука рока, срывающая с дневного мира завесу и обнажающая бездну мироздания. Между ночью и людьми нет преград, а потому в душе человека всегда при виде ночи живет страх.

Красота в необычности поэтических троп: «мир таинственных духов», «бездна безымянная», «покров златотканый», «блистательный», «ткань благодатного покрова», «мир роковой», «бездна с своими страхами и мглами». Построение первой строфы близко к гимническому стихосложению, ораторским формам. Глубинный смысл поэтических строк близок к молитвенному. Что-то есть в них созвучное псалму Давида.

День — сей блистательный покров —

День — земнородных оживленье,

Души болящей исцеленье,

Друг человеков и богов!

Иначе построена вторая строфа. По ритмике она подобна летящим с горы камням, они тянут за собой в бездну, и нет спасения от падения в нее, а далее — только страх.

Толстой каждую строфу отчеркнул отдельной чертой. Думается, не столько потому, что так у Тютчева разделены описания дня и ночи (двоемирие обозначено в названии стихотворения), сколько потому, что почувствовал различие в интонационном строе строф, у каждой из которых есть своя амплитуда колебаний, свое внутреннее напряжение. От «мира таинственных духов» к торжеству света и радости жизни — в первой строфе, от меркнущего дня через ужасы и мглу к бездне и страхам ночи — во второй.

С. 135. «О чем ты воешь, ветр ночной…». 1847. Т.Г.К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

О чем ты воешь, ветр ночной,

О чем так сетуешь безумно?

Что значит странный голос твой,

То глухо-жалобный, то шумно?

Понятным сердцу языком

Твердишь о непонятной муке,

И роешь и взрываешь в нем

Порой неистовые звуки!

О, страшных песен сих не пой

Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной

Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди

И с беспредельным жаждет слиться…

О, бурь заснувших не буди:

Под ними хаос шевелится!..

Как часто бывает в стихотворениях Тютчева, сначала идут вопросы о сущем и главном, а потом следуют один за другим ответы, и каждый из них, как и каждый вопрос, связан с предыдущим и в то же время прибавляет новый смысл к предшествующему содержанию.

Стихотворение начинается с обращения к ветру. Звучит три вопроса: О чем воет «ветр ночной»? О чем он «так сетует безумно»? Что значит его странный голос, «то глухо-жалобный», то шумный?

На первый взгляд, все три вопроса на одну тему — о разбушевавшемся ночном ветре, но, по сути, в каждом есть своя особенность: вой ветра — это не плач, а нечто подобное вою волка; безумное сетование — склонность к ропоту, недовольство чем-либо; в странном голосе — то едва слышная жалоба, то шум, мощь стихии.

Необычно и психологическое состояние человека: ему понятен язык ветра, но непонятны вызываемые им муки; в реве и взрыве ветра ему слышатся неистовые звуки. Становится ясно, что между стихией ветра и душой человека нет преград. Они пребывают в одной тональности: неистовые порывы, неистовые звуки, неистовая мука. Всё по-тютчевски.

Связь между вопросами ветра и переживаниями человека установлена. А далее наступает минута прозрения, откровения метущейся души, глубина постижения сущности мира и человека.

В Космосе вечно и без границ властвует «древний», «родимый» хаос, ему сродни «мир ночной души», который «жаждет» вырваться из смертной груди, чтобы слиться с ним, «беспредельным». Но навсегда ли? Или это лишь сиюминутное состояние «подпольной» души? Тютчев не Достоевский, потому моментально ставит заслон:

О, бурь заснувших не буди:

Под ними хаос шевелится!..

Хаос несет с собой разрушение, на минуту проснувшийся в ночи под вой ветра «мир души ночной» должен опять вернуться в царство сна. Буре в душе надо утихнуть. Таинство откровения завершилось. Правда о темной сущности человеческой природы прозвучала, но прозвучала и просьба-предостережение.

Проблема борьбы тьмы и света в самом человеке всегда волновала и Льва Толстого. Но он был убежден, что власть света сильнее тьмы — «и свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

У каждого из художников своя мера глубины и свой взгляд на проблему света и тьмы. Но Толстой не мог не почувствовать поэтической и философской дерзости Тютчева в сравнении воя ветра с неистовыми муками человека, в признании темной части души, пребывающей во власти шевелящегося «древнего» «родимого» хаоса, в свободе построения ассоциаций из двух миров — человеческого и вселенского.

«Тютчевскую манеру» и глубину объединила Красота формы небольшого стихотворения.

Другая же правда о человеке прозвучала в стихотворении «Душа хотела б быть звездой…» (см. вше), написанном семью годами раньше.

* * *

2-го апреля 1994 г. в Воронеже, будучи в гостях у друзей и родственников, Толстой закончил работу над «Предисловием к сочинениям Гюи де Мопассана». Начиналось оно с воспоминаний тринадцатилетней давности:

«Кажется, в 1881 году, Тургенев, в бытность свою у меня, достал из своего чемодана французскую книжечку под заглавием „Maison Tellier“ („Дом Телье“. — с франц. — В.Р.) и дал мне.

„Прочтите как-нибудь“, — сказал он как будто небрежно, точно так же, как он за год перед этим дал мне книжку „Русского Богатства“, в которой была статья начинающего Гаршина. Очевидно, как и по отношению к Гаршину, так и теперь он боялся в ту или другую сторону повлиять на меня и хотел знать ничем не подготовленное мое мнение.

„Это молодой французский писатель, — сказал он, — посмотрите, недурно; он вас знает и очень ценит“, — прибавил он, как бы желая задобрить меня. „Он, как человек, напоминает мне Дружинина (писатель, критик, автор популярной повести `Полинька Сакс`, друг Л. Н. Толстого. — В.Р.). Такой же, как и Дружинин, прекрасный сын, прекрасный друг, un homme d’un commerce sûr (человек, на которого можно положиться, — с франц. — В.Р.), и кроме того, он имеет сношения с рабочими, руководит ими, помогает им. Даже и своим отношением к женщинам он напоминает Дружинина“. И Тургенев рассказал мне нечто удивительное и неимоверное о поступках Мопассана в этом отношении.

Время это, 1881 год, было для меня самым горячим временем внутренней перестройки всего моего миросозерцания <…>

И потому в то время меня совершенно не интересовали такие произведения, как то, которое мне рекомендовал Тургенев. Но, чтобы сделать ему удовольствие, я прочел переданную им мне книжку.

По первому же рассказу „Maison Tellier“, несмотря на неприличный и ничтожный сюжет рассказа, я не мог не увидать в авторе того, что называется талантом» (30, 3–4).

Далее Толстой развил свою мысль относительно того, что есть подлинное искусство.

«Автор, — писал он в связи с анализом рассказов Мопассана, — обладал тем особенным, называемым талантом, даром, который <…> видит в тех предметах, на которые он направляет свое внимание, нечто новое, такое, чего не видят другие. <…> Но, судя по тому томику, который я прочел, он, к сожалению, был лишен главного из трех, кроме таланта, необходимых условий для истинного художественного произведения. Из этих трех условий: 1) правильного, т. е. нравственного, отношения автора к предмету, 2) ясности изложения или красоты формы, что одно и то же, и 3) искренности, т. е. непритворного чувства любви или ненависти к тому, что изображает художник, из этих трех условий Мопассан обладал только двумя последними и был совершенно лишен первого. Он не имел правильного, т. е. нравственного, отношения к описываемым предметам» (30, 3–4).

К мысли о степени истинности художественного произведения Толстой обращался часто, и именно она стала ведущей в самом загадочном и спорном произведении — трактате «Что такое искусство?».

Предтечей трактата стали «Предисловие к сочинениям Гюи де Мопассана» и написанный ранее публицистический набросок «Об искусстве».

Чтение Толстым произведений Тютчева превратилось в поэтический практикум писателя. Выработанная им система пометок являла собой в снятой форме эстетическую программу позднего Толстого, далекого от теоретических споров вокруг красоты как эстетической категории. В процессе «творческого общения с Тютчевым» сказалось непосредственное читательское восприятие Толстого — восприятие одним гениальным художником произведений другого художественного гения.

Возможно, этот опыт вдумчивого чтения поэтических текстов, наряду с другими мотивами, подтолкнул Толстого к мысли о создании статьи об искусстве, в которой можно было бы высказать самое сокровенное — взгляд на сущность искусства. Такую статью Толстой задумал давно, но начал писать в марте 1889 г.[141], она осталась незаконченной. Начало незавершенной статьи «Об искусстве» как нельзя лучше раскрывало позицию не только Толстого-философа и художника, но и Толстого-читателя, и в первую очередь читателя лирики Тютчева:

«Для того, чтобы произведение искусства было совершенно, — писал он в неоконченном наброске <„Об искусстве“>, — нужно, чтобы то, что говорит художник, было совершенно ново и важно для всех людей, чтобы выражено оно было вполне красиво, и чтобы художник говорил из внутренней потребности и, потому говорил вполне правдиво.

Для того, чтобы то, что говорит художник, было вполне ново и важно, нужно, чтобы художник был нравственно просвещенный человек, а потому не жил бы исключительно эгоистичной жизнью, а был участником общей жизни человечества.

Для того, чтобы то, что говорит художник, было выражено вполне хорошо, нужно, чтобы художник овладел своим мастерством так, чтобы, работая, так же мало думал о правилах этого мастерства, как мало думает человек о правилах механики, когда ходит.

А чтобы достигнуть этого, художник никогда не должен оглядываться на свою работу, любоваться ею, не должен ставить мастерство своей целью, как не должен человек идущий думать о своей походке и любоваться ею.

Для того же, чтобы художник выражал внутреннюю потребность души и потому говорил бы от всей души то, что он говорит, он должен, во 1-х, не заниматься многими пустяками, мешающими любить по-настоящему то, что свойственно любить, а во 2-х, любить самому, своим сердцем, а не чужим, не притворяться, что любишь то, что другие признают или считают достойным любви. <…>» (30, 312–313).

Здесь еще нет толстовского ригоризма, так сильно проявившегося в эстетическом трактате, но есть ощущение того, что Толстой пишет эти строки, находясь под впечатлением живых свидетельств подлинного искусства. Возможно, прежде всего — под впечатлением от волшебства тютчевской поэзии. Позже придет отторжение красоты как самостоятельной категории эстетики. Но в пору, когда он делал пометки на страницах стихотворений поэта, Красота как неотъемлемый признак художества будет значима для Толстого, значима сама по себе, отсюда часто встречаемая в сочетании с другими буквами (Т., Г., Ч.) буква К., нередко сопровождаемая восклицательными знаками.

«…чтобы то, что говорит художник, было совершенно ново и важно для всех людей, чтобы выражено оно было вполне красиво». Главные признаки подлинного искусства, которому Толстой остался верен до конца своих дней. В поэте он ценил самобытность, неповторимость поэтического ви́дения мира, умение воплотить «свое» в достойной гения форме. Разбросав букву «Т» (тютчевское) по разным текстам, Толстой хотел обозначить границы собственно авторской неповторимости поэта, но они оказались чрезвычайно подвижными, что свидетельствовало о масштабности дарования Тютчева.

Для Толстого мир Тютчева — мир глубоких чувств и глубоких мыслей. Он един во всех своих ипостасях. Даже над двоемирием властвует мысль о единстве. Мир в минуты роковые — «призрак тревожно-пустой», объятая снами земная жизнь, при проблеске сознания являющая собой мистерию мироздания, «пылающую» со всех сторон «бездну», «во всем разлитое, таинственное зло»; в минуты счастья — «животворный океан» «жизни божеско-всемирной», «самозабвения земного благодать», разрывающий темноту «всемирный благовест» «победных солнечных лучей».

Ф. И. Тютчев. Фотография Г. Ф. Штейнберга. 1860 г.

В 1897 г., когда шла напряженная работа над трактатом «Что такое искусство?», Толстой записал в дневнике мысли о сущности разных форм освоения действительности и указал имена тех представителей искусства, которые воплощали в своем творчестве «религию истинного христианства»:

«Сейчас ходил и думал: есть религия, философия, наука, поэзия, искусство большого большинства народа: религия, хотя и прикрытая суевериями, вера в Бога — начало, внеистребимость жизни; философия бессознательная: фатализма, матерьяльности и разумности всего существующего; поэзия сказок, жизненных истинных событий, легенд; и искусство красоты животных, произведений труда, вырезушек и петушков, песен, пляски. И есть религия истинного христианства: философия от Сократа до Амиеля, поэзия: Тютчев, Мопассан — искусство (не могу найти примеров живописи) — Шопен в некоторых произведениях, Гайден. И есть религия, философия, поэзия, искусство толпы культурной: религия — евангелики, армия спасения, философия — Гегель, Дарвин, Спенсер, поэзия — Шекспир, Дант, Ибсен. Искусство — Рафаэль, декаденты, Бах, Бетховен, Вагнер» (54, 49–50).

«Поэзия Тютчева» — «религия истинного христианства». Такой ее воспринял Толстой.

«Совершенным произведением искусства будет только то, в котором содержание будет значительно и ново, и выражение его вполне прекрасно, и отношение к предмету художника вполне задушевно и потому вполне правдиво» (30, 214). Этому совершенству отвечала поэзия Тютчева и художественное творчество самого Толстого.

«Ахиллесова пята» человечества. Юный Ла Боэти и старец Толстой о «добровольном рабстве»

«Это именно был юноша, еще не одуренный

Наукой и не уверовавший в правительство».

Л. Н. Толстой

Памятник в честь Этьена Ла Боэси (Ла Боэти) сооружен в 1892 г. во французском городе Сарла-ла-Канеда*. Фото Евгения Ломовского

Этьен де ла Боэти[142] родился в 1530 г. в семье богатого купца. Он рано осиротел, и его воспитанием стал заниматься носивший то же имя, что и мальчик, родной дядя, одновременно крестный отец ребенка.[143]

Священник, великолепно образованный человек, дядя искренне полюбил сироту, заменив ему отца и приложив немало усилий к тому, чтобы племянник получил блестящее образование.

Уже в годы обучения на юридическом факультете Орлеанского университета, где одним из наставников его был профессор-кальвинист Анн Дюбур, юноша (в 16 или 18 лет?) написал свое первое произведение — «Рассуждение о добровольном рабстве». Оно было направлено против абсолютизма и тирании, разных форм раболепия, пронизано гневом против самовластия и угнетения народов. Естественно, что ни о каком печатании текста не могло быть и речи в эпоху гонения на свободомыслие. Но так случилось, что первая публикация трактата будто случайно оказалась в третьем томе сборника женевского пастора Симона Гуляра Memoires de l’Estat de France sous Charles neufiesme (Мемуары из Франции времен Карла IX) и увидела свет в 1876 г. — через 13 лет после смерти Ла Боэти. Трехтомник стал библиографической редкостью, а интерес к трактату был поддержан сторонниками вольнолюбивых идей. Известно, что даже герцог де Ришелье, пожелав познакомиться с ним, приложил усилия к тому, чтобы заполучить текст столь «загадочного» произведения. Интерес к трактату возрастал с каждым столетием, и само произведение получило высокую оценку многих мыслителей — Ж.-Ж. Руссо, Ламенне, Вермореля, Л. Н. Толстого.

Л. Н. Толстой. 1903 г.

«Его сочинение, — писал о „Рассуждении…“ Ла Боэти во второй половине XIX в. Э. Золя, — это крик негодования, вырвавшийся у честного человека при виде низости царедворцев и жестокости тщеславного деспота; однажды для него все озарилось ярким светом, но тогда его еще больше изумило подлинно устрашающее чудо подчинения многих миллионов произволу одного. Трактат „О добровольном рабстве“ есть не что иное, как возмущение здравого смысла и человеческого достоинства»[144].

Конечно, главная заслуга в сохранении самого текста и его всемирной известности принадлежала автору «Опытов».

Ла Боэти и Монтень познакомились в Бордоском парламенте. Оба были его советниками. Влияние старшего по возрасту Ла Боэти на Монтеня было огромно. Знакомство быстро перешло в дружбу, и она стала знаковым событием для обоих. Они называли друг друга братьями.

В 1563 г. Ла Боэти, которому шел тридцать третий год жизни, заболел неизлечимой и заразной болезнью. Он умирал как истинный мудрец, раздавая всем родным и близким слова благодарности за участие в его судьбе, желал мира и благоденствия, утешал плачущих по нему, сообщал о прикосновении к иным мирам в минуту забытья. Монтень постоянно был при больном, ухаживая за ним. Слово «брат» не сходило с уст обоих, а когда Этьена не стала, Монтень долго пребывал в состоянии потрясения и трагического одиночества, идущего от тоски по умершему другу, которого он буквально боготворил, считал его чуть ли не идеалом.

Ла Боэти завещал Монтеню все свои сочинения, включая стихи, некоторые из них были посвящены другу. Монтень не осмелился в эпоху запрета «крамольной литературы» подвергнуть «действию резкого и буйного ветра теперешней непогоды» «слишком деликатные и хрупкие» произведения Ла Боэти, к которым он относил «Рассуждение о добровольном рабстве» и созданный другом перед смертью «Мемуар о волнениях во Франции в связи с январским эдиктом 1562 года». Но Монтень сумел в 1570–71 годах издать французские и латинские стихотворения Ла Боэти, а также его переводы на французский язык сочинений Ксенофонта и Плутарха.

Одна из глав «Опытов» — «О дружбе» — свидетельство тех особых отношений, которые сложились между двумя духовно близкими людьми.

Эмиль Золя в своих философских очерках высоко оценил таинство дружбы современников, каждый из которых был сам по себе, но вместе они дополняли друг друга, образуя братский союз двух великих моралистов.

«Я, — писал он в статье „Французские моралисты“ (Сочинение г-на Прево-Парадоля), — предъявляю Монтеню обвинение в том, что он похищает сердца. Я считаю его самым опасным из скептиков, ибо он самый здоровый и веселый из них. Всю мудрость, дарованную ему небом, он употребил на то, чтобы сделать сомнение приятной на вкус и легко усваиваемой духовной пищей.

Перейти к Лабоэси не значит покинуть Монтеня. Профиль Лабоэси — более гордый, более энергичный; его взгляд выдает юношескую пылкость, улыбка говорит о большей твердости убеждений. Оба друга нерасторжимы в памяти людей — так, словно бы они покоились вместе в одной усыпальнице; дружба их при жизни была столь тесной, что после смерти они как бы обернуты общим саваном и их надгробные изображения почти равновелики.

Что из созданного Лабоэси можно считать настоящим шедевром? Страницы о рабстве или страницы о дружбе, которой его удостоил Монтень? Конечно, он памятен нам в большей степени благодаря одной главе в „Опытах“, где говорится о нем самом, нежели благодаря той главе в его собственном сочинении, где он осуждает тиранию. На мой взгляд, Лабоэси — не моралист, он, если угодно, памфлетист и поэт. […].

Нам доставляет удовольствие видеть всегда вместе этих двух друзей, любивших друг друга вплоть до полного взаимопроникновения их умов»[145].

Путь Льва Толстого к трактату Ла Боэти «Рассуждение о добровольном рабстве» лежал через «Опыты» Монтеня.

Толстой в конце января — начале февраля 1884 г., в период своего «рождения духом», активной работы над трактатом «В чем моя вера?», обратился к чтению «Опытов» Монтеня. В марте того же года им была предпринята попытка перевода с французского на русский отдельных мыслей Лао-Цзы (Лао-тзе). В это же время он открыл для себя мудрость великого Конфуция, суть его «срединной философии», увлеченно читал Эразма Роттердамского и негативно отзывался о Реформации и Лютере.

«Я сейчас перечел среднюю и новую историю по краткому учебнику, — гласит дневниковая запись Толстого от 6 марта 1884 г. — Есть ли в мире более ужасное чтение? Есть ли книга, которая могла бы быть вреднее для чтения юношей? И ее-то учат. Я прочел и долго не мог очнуться от тоски. Убийства, мучения, обманы, грабежи, прелюбодеяния и больше ничего.

Говорят — нужно, чтобы человек знал, откуда он вышел. Да разве каждый из нас вышел оттуда? То, откуда я и каждый из нас вышел с своим миросозерцанием, того нет в этой истории. И учить этому меня нечего.

Так же как я ношу в себе все физические черты всех моих предков, так я ношу в себе всю ту работу мысли (настоящую историю) всех моих предков. Я и каждый из нас всегда знает ее. Она вся во мне, через газ, телеграф, газету, спички, разговор, вид города и деревни. В сознание привести это знание? — да, но для этого нужна история мысли — независимая совсем от той истории. Та история есть грубое отражение настоящей. Реформация есть грубое, случайное отражение работы мысли, освобождающей человечество от мрака. Лютер со всеми войнами и Варфоломеевскими ночами не имеют никакого места между Эразмами, Boétie, Rousseau и т. п.» (49, 62).

Впервые в толстовском тексте появилось имя Ла Боэти, и оно прозвучало в одном ряду ценимых Толстым мыслителей.

Чтение Монтеня протекало в течение нескольких дней, и об этом Толстой сообщал в своих письмах жене:

31 января 1884. Ясная Поляна.

«Нынче читал Montaigne’а с большим удовольствием и пользой и ходил на лыжах» (83, 418).

2 февраля 1884. Ясная Поляна.

«Попытался утромъ работать, но не пошло, и не стал баловать. Читал Montaigne. Полезно бы было то издание, о котором я говорил. Ничто не может так оглупить человека, как уверенность, что он все знает, что прежде было, а что ему нужно знать то, что теперь есть. И мы все находимся в этом положенье» (83, 421).

3 февраля 1884. Ясная Поляна.

«Здоров и сонен. Читаю Montaigne, хожу на лыжах понапрасну, но очень устаю, шью башмаки и думаю, и стараюсь никого не обидеть. Полезное сделать другим даже не стараюсь, — так это невозможно трудно. Нынче много работал (башмаки) и был в бане и очень устал» (83, 422).

5 фвраля 1884. Ясная Поляна.

«Воскресенье вечер. <…>

Дома застал Урусова. Мы обедали, и благодаря тому, что читали вслух Montaigne’а, мало говорили праздно <…>» (83, 424).

Первый том издания 1802 г.[146] (Essais Michel Seigneur de Montaigne. Paris, ANX. MDCCCII. 1802) хранит много пометок Толстого. Но с Ла Боэти связана лишь одна из них. Прочитав главу «О дружбе», ставшую панегириком рано умершему другу, Толстой простым карандашом на полях первой страницы главы написал:

«Въ подражанiе древнимъ — фальшиво.» (1, 205 / Кн. 1, 170)

Такая оценка вполне соответствовала настроению Толстого этого периода. Один за другим выходили в свет его народные рассказы. Адресованные простому народу, они отличались ясным и понятным ему языком. Обладая огромным духовно-эстетическим воздействием на читателя, они были далеки от стилистической вычурности, романтической экзальтации. Слово же Монтеня о друге сделано так, как будто это был не пылкий юноша, автор политических памфлетов, не молодой человек, любивший жизнь, ценивший дружбу, а некий небожитель, окруженный великими предшественниками античной эпохи. Толстому такой подход был не близок. В то же время, читая панегирик, он не мог не понять, что Ла Боэти — выдающаяся личность, дерзкая в своих откровениях и нравственных претензиях к эпохе и современникам. Толстой, по-видимому, познакомился и с отрывками из трактата Ла Боэти о добровольном рабстве, включенными Монтенем в «Опыты». Косвенным подтверждением тому может служить письмо С. А. Толстой к мужу, в котором она сообщала о своем чтении сочинения Ла Боэти:

1 февраля 1884 г.

«Я читаю понемногу Boelie, но все времени мало; привези Montaigne, мне и так после некоторых намеков о нем интересно было бы его прочесть, а теперь тем более, как ты его хвалишь».

5 февраля в другом письме она призналась, что чтение «Рассуждения о добровольном рабстве» настолько увлекло ее, что она прочла и большое письмо Монтеня, которое содержало рассказ о последних днях жизни его друга:

«…Кончила сегодня La Boetie и прочла с интересом его смерть. Вот так я бы хотела умереть, т. е. в таком быть духе»[147].

Одним словом, Ла Боэти уже в 1884 г. занял достойное место в толстовской иерархии мыслителей прошлого. А через год с небольшим в письме к В. Г. Черткову Толстой озвучил идею создания «Круга чтения»:

«Очень бы мне хотелось составить Круг чтения, т. е. ряд книг и выборки из них, которые все говорят про то одно, что нужно человеку прежде всего, в чем его жизнь, его благо» (85, 218).

Но путь к воплощению этой идеи оказался долгим — почти 20 лет. Чтобы осуществить ее, Толстой проделал гигантскую работу по подбору необходимых текстов, затрачивал немало усилий для переводов с иностранных языков на русский значимых, с его точки зрения, текстов мудрецов и мыслителей разных времен и народов. В числе избранных оказался трактат Ла Боэти «Рассуждение о добровольном рабстве».

В Яснополянской библиотеке сохранился экземпляр книги на французском языке, в которую вошли «Рассуждение о добровольном рабстве», предисловие к памфлету деятеля Парижской коммуны А. Вермореля и письма Монтеня к Ла Боэти[148]. Сохранились многочисленные пометки Толстого на страницах этой книги. Большая часть из них представляет собой отчеркнутые Толстым фрагменты в памфлете о добровольном рабстве, которые писатель выделил для перевода на русский язык и включения их в Недельное чтение «Круга чтения». Толстой принял на себя функцию переводчика.

Из «Яснополянских записок» Душана Петровича Маковицкого

27 января 1905

«Вчера хвалил (Л. Н. Толстой. — В.Р.) La Boëtie „Discours sur la servitude volontaire“[149]:

— В истории литературы сказано об нем, что он написал это ради красноречия, ради упражнения в красноречии[150], — сказал Л.Н.»[151].

17 февраля 1905

«— Книга Лабоэти появилась после Варфоломеевской ночи, — рассказывал Л.Н. — Критики смотрели на нее как на упражнение в красноречии; считали его софистом, который не верит и пишет без глубокого убеждения. Французы не знают Лабоэти. Вогюэ[152] я о нем даже и не спрашивал — наверное, не знает. Монтень написал некролог Лабоэти, он высоко ставил его дарование. Лабоэти был судьей, умер в молодом возрасте»[153].

22 сентября 1905

«Михаил Сергеевич[154] читал корректуру „Круга чтения“. Л. Н. попросил поискать La Boëtie, читал из него вслух и указывал, какой тяжелый для перевода слог, неправильный, местами непонятный, язык, орфография XVI века. Софья Андреевна спросила:

— Ты переводил?

— Да, — ответил Л. Н.

Он хочет написать для „Круга чтения“ короткую биографию Лабоэти и о его значении. В Брокгаузе нет Лабоэти. Надеется найти в письмах Монтеня и в маленьком томике[155]»[156].

26 января 1905 г. Толстой как бы заново прочитал «замечательную» статью Ла Боэти и пришел к выводу, что ряд фрагментов из нее необходимо перевести и включить в статью о государственном устройстве «Единое на потребу». Толстой, несмотря на сложность перевода из-за стиля XVI века, сумел перевести ряд фрагментов «Рассуждения о добровольном рабстве» и один из них включил в третью главу своего публицистического сочинения. Это был первый перевод памфлета Ла Боэти на русский язык.

Статья «Единое на потребу» была напечатана во второй половине лета 1905 г. в Англии в чертковском «Свободном слове». В России она, хотя и была напечатана в издательстве «Обновление», но не увидела свет — издание сразу же по выходе было конфисковано.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА ИЗ СТАТЬИ Л. Н. ТОЛСТОГО «ЕДИНОЕ НА ПОТРЕБУ».

О государственной власти (1905)

Вот чтò писал об этом предмете еще в XVI веке французский писатель Лабоэти:

«Разумно — любить добродетели, уважать подвиги, признавать добро, откуда бы мы его ни получали, и даже лишаться своего удобства для славы и выгоды того, кого любим и кто того заслуживает: таким образом, если жители страны нашли такое лицо, которое показало им большую мудрость, чтобы охранять их, большую храбрость, чтобы их защищать, и великую заботу, чтобы управлять ими, и если вследствие этого они привыкли повиноваться ему так, чтобы предоставить ему некоторые выгоды, то я не думаю, чтобы это было неразумно…

Но боже мой! как назовем мы то, когда видим, что большое число людей не только повинуются, но служат, не только подчиняются, но раболепствуют перед одним человеком, и раболепствуют так, что не имеют ничего своего: ни имущества, ни детей, ни даже самой жизни, которые бы они считали своими, и терпят грабежи, жестокости не от войска, не от варваров, но от одного человека, и не от Геркулеса или Самсона, но от человека большей частью самого трусливого и женственного из всего народа.

Как назовем мы это?

Скажем ли мы, что такие люди трусы?

Если бы два, три, четыре не защищались от одного, это было бы странно, но все-таки возможно, и можно было бы сказать, что это от недостатка мужества: но если сто тысяч людей, сто, тысяча деревень и городов, миллион людей не нападают на того одного, от которого все страдают, будучи его рабами, как мы назовем это? Трусость ли это?

Во всех пороках есть известный предел: двое могут бояться одного и даже десять, но тысяча, но миллионы, но тысяча деревень, если они не защищаются против одного, то это не трусость, она не может дойти до этого; так же как и храбрость не может дойти до того, чтобы один ваял крепость, напал на армию и завоевал государство. Итак, какой же это уродливый порок, не заслуживающий даже названия трусости, порок, которому нельзя найти достаточно скверного названия, который противен природе и который язык отказывается назвать…

Мы удивляемся храбрости, которую внушает свобода тем, кто ее защищает. Но то, чтò совершается во всех странах, со всеми людьми, всякий день, именно то, что один человек властвует над ста тысячами деревень, городов и лишает их свободы; кто бы поверил этому, если бы только слышал, а не видел это? И если бы это можно было видеть только в чужих и отдаленных землях, кто бы не подумал, что это скорее выдумано, чем справедливо? Ведь того одного человека, который угнетает всех, не нужно побеждать, не нужно от него защищаться, он всегда побежден, только бы народ не соглашался на рабство. Не нужно ничего отнимать у него, нужно только ничего не давать ему. Стране не нужно ничего делать, только бы она ничего не делала против себя, и народ будет свободен. Так что сами народы отдают себя во власть государям; стоит им перестать рабствовать, и они станут свободны. Народы сами отдают себя в рабство, перерезают себе горло. Народ, который может быть свободным, отдает сам свою свободу, сам надевает себе на шею ярмо, сам не только соглашается со своим угнетением, но ищет его. Если бы ему стоило чего-нибудь возвращение своей свободы, и он не искал бы ее, этого самого дорогого для человека и естественного права, отличающего человека от животного, то я понимаю, что он мог бы предпочесть безопасность и удобство жизни борьбе за свободу. Но если для того, чтобы получить свободу, ему нужно только пожелать ее, то неужели может быть народ в мире, который бы считал ее купленной слишком дорогой ценой, раз она может быть приобретена одним желанием? Человек, при помощи одного желания, может возвратить благо, зa которое стоит отдать жизнь, — благо, утрата которого делает жизнь мучительной и смерть спасительной, может, но не желает этого. Как огонь от одной искры делается большим и все усиливается, чем больше он находит дров, и тухнет сам собой, сам себя уничтожает, теряет свою форму и перестает быть огнем, если только дров не подкладывают; так же и властители; чем больше они грабят, чем больше требуют, чем больше разоряют и уничтожают, чем больше им дают и им служат, тем они становятся сильнее и жаднее к уничтожению всего; тогда как если им ничего не дают, не слушаются их, то они без борьбы, без битвы становятся голы и ничтожны, становятся ничем, так как дерево, не имея соков и пищи, становится сухою, мертвою веткою.

Чтобы приобресть желаемое благо, смелые люди не боятся опасности. Если трусливые и не умеют переносить страдания и приобретать благо, то желание иметь его остается при них, хотя они и не стремятся к нему, вследствие своей трусости. Это желание свойственно и мудрым и неразумным, и храбрым и трусам. Все они желают приобрести то, чтò может сделать их счастливыми и довольными; но я не знаю, почему люди не желают только одного: свободы; свобода — это великое благо; утрата ее влечет за собою все другие бедствия; без нее даже и те блага, которые остаются, теряют свой вкус и свою прелесть. И это-то великое благо, для получения которого достаточно одного: пожелать его, люди не желают приобрести, как бы только потому, что оно слишком легко достижимо.

Бедные, несчастные люди, бессмысленные народы, упорные в своем зле, слепые к своему добру, вы позволяете отбирать от вас лучшую часть вашего дохода, грабить ваши поля, ваши дома, вы живете так, как будто все это принадлежит не вам. И все эти бедствия и разорения происходят не от врагов, но от врага, которого вы сами себе создаете, зa которого вы мужественно идете на войну, зa величие которого вы не отказываетесь идти на смерть. Тот, кто так властвует над вами, имеет только два глаза, две руки, одно тело и ничего не имеет, чего бы не имел ничтожнейший человек из бесчисленного количества ваших братьев; преимущество, которое он имеет перед вами, — только то право, которое вы даете ему: истреблять вас. Откуда бы взял он столько глаз, чтобы следить зa вами, если бы вы не давали их ему? Где бы он достал столько рук, чтобы бить вас, если бы он не брал их у вас? Или откуда взялись бы у него ноги, которыми он попирает ваши села? Откуда они у него, если они не ваши? Откуда бы была у него власть над вами, если бы вы не давали ее ему? Как бы мог он нападать на вас, если бы вы не были заодно с ним? Что бы он мог сделать вам, если бы вы не были укрывателями того вора, который вас грабит, участниками того убийцы, который убивает вас, если бы вы не были изменниками самим себе? Вы сеете для того, чтобы он уничтожал ваши посевы, вы наполняете и убираете ваши дома для его грабежей; вы воспитываете ваших детей с тем, чтобы он вел их на свои войны, на бойню, чтобы он делал их исполнителями своих похотей, своих мщений; вы надрываетесь в труде для того, чтобы он мог наслаждаться удовольствиями и гваздаться в грязных и гадких удовольствиях; вы ослабляете себя для того, чтобы сделать его сильнее и чтобы он мог держать вас в узде. И от этих ужасов, которых не перенесли бы и животные, вы можете освободиться, если постараетесь даже не освободиться, но только пожелать этого.

Решитесь не служить ему более и вы свободны. Я не хочу, чтобы вы бились с ним, нападали на него, но чтобы вы только перестали поддерживать его, и вы увидите, что он, как огромная статуя, из-под которой вынули основание, упадет от своей тяжести и разобьется вдребезги».

Сочинение это было написано четыре века тому назад и, несмотря на всю ту ясность, с которой было в нем показано, как безумно люди губят свою свободу и жизнь, отдаваясь добровольно рабству, люди не последовали совету Лабоэти — только не поддерживать правительственное насилие, чтобы оно разрушилось, — не только не последовали его совету, но скрыли от всех значение этого сочинения, и во французской литературе до последнего времени царствовало мнение, что Лабоэти не думал того, что писал, а что это было только упражнение в красноречии.

Л. Н. Толстой. Фрагмент фотографии. 1905 г.

«Как ни очевидно должно бы быть людям, что главные их бедствия происходят от того устройства, которое держит их в рабстве, люди продолжают поддерживать это устройство и отдаваться тем людям, которые стоят во главе его.

И каким людям? Людям таким отвратительным, как Екатерина, Людовик XI, как Яков английский, испанский Филипп, как Наполеоны I и III» (36, 171–174).

Одновременно с этим текстом Толстой перевел другой большой фрагмент из «Рассуждения о добровольном рабстве» и поместил его в первый том «Круга чтения».

25 сентября 1905 г. в письме к издателю «Посредника» И. И. Горбунову-Посадову, он сообщал:

«Вот что, дорогой Иван Иванович. Посылаю вам всё, что у меня есть исправленное и готовое. Поправка перевода Ла Боэти прекрасная. Мы сделали с своей стороны. Вы сведите обе. К ней я приписал маленькое сведение о личности Ла Боэти» (76, 34).

Маленькое сведение о личности Ла Боэти, написанное Л. Н. Толстым

«Этьен де-ла-Боэти родился в 1530 г. и 16-ти лет написал речь о добровольном рабстве, выдержка из которой здесь приводится. Де-ла-Боэти был членом суда в Бордо и близким другом Монтаня. Монтань высоко ценил его как писателя и как человека и составил описание его болезни и смерти. Де-ла-Боэти умер в 1563 году. Издатель его речи прекрасно говорит о ней, что чтение таких речей есть питание тем мозгом костей львов (moelle de lion), которого, к несчастию, лишены современные поколения»[157].

Первый том «Kpyга чтения» вышел в свет 30 января 1906 г. В нем было напечатано извлечение из «Добровольного рабства» в переводе Толстого и его биографическое «маленькое сведение» о Ла Боэти. Но и это издание подверглось конфискации.

В царской России мысли о порочности государственной власти, как и о добровольном рабстве злодеям-властителям, пришлись не ко двору.

Думаю, что и сегодня они вряд ли придутся по вкусу власть имущим. Более того, в наше время власть стала настолько циничной, что ей чужды укоры совести. Как беззастенчиво грабила народ, так и грабит, как лгала о свободе, равенстве, братстве, так и по сей день лжет, только делает это еще более изощренно, как тиранила народы, так и тиранит их сегодня, делая это с наслаждением Люцифера. Так же мало изменилась и психология добровольных рабов, в чье число входят и те, кто ратует за «свободу без берегов», так называемые демократические ценности — этакие прелести либерального рабства.

Примечательно, что Толстой после сочинения Ла Боэти поместил рассказ Ф. М. Достоевского «Орел» («Записки из мертвого дома»). Тема свободы и неволи для него была значима не только в социально-политическом, но и метафизическом плане. Ей он придавал экзистенциональный смысл, вселенскую заданность мироздания, но не всевластную, всё подавляющую, абсолютную в игре материальных сил, а стоящую ниже Божественного Провидения — его воли и замысла.

Как освободиться человеку от «добровольного» рабства? Вот тот вопрос, который поставил в своем трактате гениальный юноша Ла Боэти. Что есть свобода и неволя и как они связаны с проблемой жизни и смерти — эта проблема прозвучала в правдивой истории, рассказанной Достоевским.

Из «Круга чтения»

23 июня

Нет середины: будь рабом Бога или людей. Лев Толстой

Ла Боэти. Добровольное рабство

(перевод Л. Н. Толстого)

«Врачи советуют не заниматься неизлечимыми ранами; и я боюсь, что я поступаю глупо, желая давать советы народу, который давно потерял всякое понимание и который тем, что не замечает уже своей болезни, показывает, что болезнь его смертельна.

Прежде всего несомненно то, что если бы мы жили теми правилами и поучениями, которые дала нам природа, то мы были бы покорны своим родителям, подчинялись бы разуму и не были бы ничьими рабами. О повиновении каждого своему отцу и матери свидетельствуют все люди, — каждый сам в себе и для себя. О разуме же я думаю, что он есть естественное свойство души, и если люди поддерживают его в себе, то он расцветает в добродетель.

Но в чем нельзя сомневаться и что вполне ясно и очевидно, это то, что природа сделала нас всех одинаковыми, — как бы вылила в одну форму, — с тем чтобы мы считали друг друга товарищами или, скорее, братьями; и если при дележе наших способностей она дала некоторым телесные и духовные преимущества, то она все-таки не хотела посеять вражды между нами, не хотела, чтобы более сильные и умные, как разбойники в лесу, нападали бы на слабых; но скорее, надо думать, что, наделив одних большими способностями в сравнении с другими, она создала тем самым возможность братской любви, в силу которой более сильные помогали бы тем, которые нуждаются в их помощи.

И если эта добрая мать-природа дала нам один и тот же внешний вид для того, чтобы каждый мог видеть и узнавать себя в другом; если она всем нам дала великий дар слова для того, чтобы мы, сделав обычай из взаимного обмена мыслей и общения наших воль, узнавали друг друга и сближались всё более и более; если она старалась всеми средствами объединить и сплотить наше общество, связав его при помощи общения как бы в крепкий узел, и так как, наконец, это ее стремление к объединению подтверждается и природой всех вещей в мире, то нет сомнения, что мы должны быть сотоварищами и что никто не может думать, чтобы природа одним определила быть рабами, а другим — господами.

И поистине излишне разбирать, естественна ли свобода, так как никто не может не чувствовать страданий, находясь в рабстве, и нет на свете ничего столь невыносимого, как унижение. Следовательно, нужно признать, что свобода естественна и что нам от рождения свойственна не только свобода, но и потребность защищать ее. Но если бы случилось, что мы усомнились бы в этом или до такой степени загрубели, что утеряли бы способность познания нашего блага и естественных наших стремлений, то удостоились бы чести поучиться этому самому у грубых животных. Животные, если люди окажутся не слишком глухи, будут кричать им: „Да здравствует свобода!“ В самом деле, многие из них умирают, лишь только их лишают свободы. Другие, — и большие и малые, — когда их ловят, отбиваются всеми силами: и клювом, и когтями, и рогами, показывая этим, как они дорожат тем, что теряют; когда же они пойманы, показывают весьма недвусмысленно, насколько они сознают свое несчастие, и продолжают свою жизнь больше для того, чтобы сокрушаться о потерянном, чем для того, чтобы довольствоваться своим рабством. Мы приучаем коня к службе чуть не с самого его рождения; но сколько бы мы ни ласкали его, когда дело приходит к тому, чтобы смирить его, он начнет кусать удила и рваться как бы для того, чтобы хоть этим показать, что служит он не по собственному желанию, но по нашему принуждению. Так что все существа, которые имеют чувства, сознают зло подчинения и стремятся к свободе. Животные, которые ниже человека, не могут привыкнуть покоряться иначе, как против воли. Что же за странное явление, что один только человек до такой степени изменил своей природе, что рожденный для того, чтобы жить свободно, потерял даже воспоминание о свободе и желание возвратить ее!

Есть три рода тиранов (я говорю о злых государях): одни властвуют по выбору народа, другие — по силе оружия, третьи — по наследству. Те, которые властвуют по праву войны, держат себя так, что видно, что они властвуют по праву победы. Те, которые рождены государями, не лучше первых: будучи воспитаны в преданиях тирании, они с молоком матери всасывают природу тиранов, пользуются подчиненными им народами, как унаследованными рабами; смотря по своему расположению, — корыстолюбивы ли они, или расточительны, — они распоряжаются государством, как своим наследством. Тот же, который получил свое право от народа, казалось, должен бы был быть более способен; и я думаю, он был бы таким, если бы он не чувствовал себя превознесенным над другими, если бы не был окружен лестью и тем, что называют величием, с которыми он не хочет расстаться, если бы он не пользовался своею властью для того, чтобы передать ее своим детям. И странное дело, эти самые государи, властвующие по выбору народа, превосходят всех других тиранов всякого рода пороками и даже жестокостью. Помимо усиления рабства, — урезывания свободы у своих подданных, — той свободы, которой и без того так мало у них осталось, — они не видят иных средств утверждения своей власти. Так что, говоря по правде, хотя я и вижу некоторое различие между указанными мною тремя родами тиранов, однако в сущности они все одинаковы, и хотя достигают власти различными путями, однако способ властвования у них всегда один и тот же. Что же касается завоевателей, то они считают, что на завоеванных они имеют такое же право, как на свою добычу. Наследники же их поступают с подданными, как с своими естественными рабами.

Но если бы в наше время родились люди совсем новые, не привыкшие ни к подчинению, ни к свободе, — люди, которые не знали бы ни того, ни другого, и если бы этим людям предложили одно из двух: или быть подданными, или жить свободно, — что бы они выбрали? Нетрудно решить, что они предпочли бы повиноваться лучше одному разуму, чем служить одному человеку. Но это только в том случае, если бы они не были похожи на тех израильтян, которые без принуждения и без всякой надобности создали себе тирана. Историю этого народа я никогда не читаю без чувства досады, которое доводит меня до того, что я делаюсь бесчеловечен и радуюсь тем бедствиям, которые израильтяне сами на себя накликали. Что же касается до всех людей, то в той мере, в которой они — люди, нужно одно из двух для того, чтобы их подчинить, — нужно или принудить, или обмануть их.

Удивительно, как народ, как скоро он подчинен, впадает тотчас же в такое забвение свободы, что ему трудно проснуться, чтобы возвратить ее. Он служит так охотно, что, глядя на него, думаешь, что он потерял не свободу свою, а свое рабство. Правда, что сначала люди бывают принуждаемы и побеждаемы силой; но следующее поколение, никогда не видавшее свободы и не знающее, что это такое, служит уже без сожаления и добровольно делает то, что его предшественники делали по принуждению. От этого люди, рожденные под игом и потому воспитанные в рабстве, принимают за естественное состояние то, в котором они родились, принимают его, не заглядывая вперед, а довольствуясь жизнью в том положении, в каком они родились, и не думая добиваться ни иных прав, ни иных благ, кроме тех, которые они находят. Ведь как бы ни был расточителен и небрежен наследник, он всё же когда-нибудь да просмотрит свои акты наследства, чтобы узнать, всеми ли своими правами он пользуется, не отняли ли чего-нибудь у него или у его предшественника. Но привычка, которая вообще имеет над нами великую власть, ни в чем не имеет над нами такой силы, как в том, чтобы научить нас быть рабами и приучить с легкостью проглатывать горький яд рабства, подобно Митридату, понемногу приучившему себя к самоотравлению.

Во всех странах и во всяком воздухе противно рабство и приятна свобода, и потому надо жалеть тех, которые родились с игом на шее. Но надо и извинять таких людей, так как они никогда не видали даже тени свободы и потому не замечают всего зла рабства. Ведь никто не сожалеет о том, чего никогда не имел, и приходит сожаление только после потерянного удовольствия.

Для человека естественно быть свободным и желать быть им; но вместе с тем его природа такова, что он привыкает ко всему.

Итак, мы скажем, что (человеку естественны все вещи, к которым он привыкает. Так что) первая причина добровольного рабства есть привычка — та привычка, по которой самые лучшие кони сначала грызут свои удила, а потом играют ими, сначала рвутся из-под седла, а под конец как бы с гордостью гарцуют в своей сбруе. Люди говорят, что они всегда были подданными, что их отцы жили таковыми, — думают, что должны переносить неволю, заставляют себя верить в это и на основании давности оправдывают власть тех, которые их тиранят. Но среди таких покорных встречаются и благородные люди, которые, чувствуя тяжесть ига, желают свергнуть его и никогда не привыкают к подчинению. Эти люди, как Улисс, который на море и на земле желал видеть дым своего родного очага, помнят о своих естественных правах и о свободных своих предках; обладая ясным пониманием и проницательным умом, они не довольствуются, подобно грубой толпе, только тем, что у них под ногами, но имеют головы на плечах, — головы, воспитанные образованием и наукой. И эти люди, если бы свобода совсем покинула мир, если бы навсегда была потеряна для людей, все-таки чувствовали бы ее в своем духе и любили бы ее, так как рабство им всегда противно, как бы его ни наряжали.

Турецкий султан догадался об этом. Он решил, что книги и ученье более всего пробуждают в людях сознание самих себя и ненависть к тирании. Говорят, что в его владениях есть только такие ученые, которые ему нужны. И от этого, как бы ни были многочисленны люди, сохранившие в себе, несмотря ни на что, преданность свободе, они при всем их желании и рвении не имеют никакого влияния; и это потому, что, при полном отсутствии свободы говорить и даже думать, они не могут знать друг друга.

Итак, главная причина, по которой люди добровольно отдаются в рабство, в том, что они рождаются и воспитываются в этом положении. От этой причины происходит и другая та, что под властью тиранов люди легко делаются трусливыми и женственными. Тиран никогда не думает, чтобы его власть была прочна, и потому старается, чтобы под его властью не было ни одного достойного человека.

Эта хитрость, при помощи которой тираны одуряют своих подданных, ни на чем так ясно не обнаруживается, как на том, что сделал Кир с лидийцами после того, как завладел их главным городом Лидией (Здесь у Толстого описка: вместо „Лидией“ следует читать „Сардами“. — В.Р.) и взял в плен Креза, этого богатого государя, и увез его с собой. Когда ему объявили, что лидийцы возмутились, он скоро вновь покорил их; но, не желая разрушать такой прекрасный город и постоянно держать там армию, чтобы сохранять его за собой, он придумал другое средство: он устроил там увеселительные места, трактиры, публичные дома, зрелища и сделал предписание, чтобы все жители пользовались всем этим. И этот способ оказался столь действительным, что после этого ему уже не нужно было воевать с лидийцами. Эти несчастные люди забавлялись тем, что придумывали разные новые игры; так что римляне от них заимствовали слово, которым мы называем провождением времени: „ludi“.

Тираны не признают открыто того, что они хотят развратить своих подданных, но то, что Кир откровенно применил, то в действительности делают все, так как свойство простого народа в городах таково, что он бывает подозрителен лишь к тем, которые его любят, и прост и податлив по отношению к тем, которые его обманывают. Не думаю, чтобы нашлась какая-либо птица, которая бы лучше ловилась на приманку, или рыба, которая лучше попадала бы на крючок, чем все народы попадаются в рабство из-за малейшего перышка, которым им, как говорится, помажут по губам (так что надо удивляться, как они легко поддаются, лишь только пощекочут их). Театры, игры, представления, шутовства, гладиаторы, странные животные, картины и другие подобные глупости составляли для древних приманку рабства, цену их свободы и оружие тирании. Таковы были приемы приманок древних тиранов, употреблявшиеся ими с целью усыпления их подданных под их игом. Таким образом, одуренные этими забавами, увеселяемые пустыми зрелищами, устраиваемыми перед их глазами, народы привыкали рабствовать не хуже, чем малые дети, которые выучиваются читать лишь для того, чтобы знать содержание блестящих картинок в книжках.

Ассирийские цари и после них мидийские показывались народу по возможности реже, чтобы народ думал, что они представляют из себя нечто необычайно великое, и чтобы так и оставался в этом заблуждении, ибо людям свойственно преувеличивать в своем воображении то, чего они не могут видеть. Таким образом, народы, находившиеся под властью ассирийского владычества, были приучены рабствовать при помощи этой тайны и тем охотнее рабствовали, чем меньше знали своего господина; а иногда и совсем не знали, есть ли он, и все по доверию боялись того, кого никто не видал. Первые цари Египта показывались не иначе, как имея иногда ветку, а иногда огонь на голове, и выходили в масках и этим возбуждали в своих подданных уважение и удивление; тогда как люди, не слишком раболепные и глупые, мне кажется, сочли бы их только забавными и смешными. Прямо жалки и ничтожны те уловки, которыми пользовались тираны древности ради утверждения своей тирании в народе, столь податливом на их обманы. Не было такой сети, в которую не попадался бы народ; и никогда тираны легче не обманывали народ, легче не подчиняли его, как когда сами смеялись над ним. Итак, было ли такое время, когда бы тираны, ради утверждения своей власти, не приучали народ не только к повиновению и рабству, но и к обожанию?

Всё, что я сказал до сих пор о том, как тираны учат людей повиноваться им, касается простого и грубого народа.

Теперь же я подхожу к вопросу, который составляет секрет и главное оружие тирании. Тот, кто думает, что тираны охраняют себя оружием стражи и орудиями крепости, тот очень заблуждается; правда, они пользуются этим, но больше для формы и для страха, чем на самом деле полагаются на них. Телохранители не допускают во дворцы не тех людей, которые опасны, а лишь тех ничтожных людей, которые не могут причинить тирану никакого вреда.

Если мы подсчитаем число убитых римских императоров, то увидим, что их телохранители не столько избавляли их от опасностей, сколько убивали их. Не оружие и не вооруженные люди — конные и пешие — защищают тиранов, но, как ни трудно этому поверить, три или четыре человека поддерживают тирана и держат для него всю страну в рабстве. Всегда круг приближенных тирана состоял из пяти или шести человек; эти люди или сами вкрадывались к нему в доверие, или были приближаемы им, чтобы быть соучастниками его жестокостей, товарищами его удовольствий, устроителями его наслаждений и сообщниками его грабительств. Эти шестеро заставляют своего начальника быть злым не только его собственной, но еще и их злостью. Эти шестеро имеют шестьсот, находящихся под их властью и относящихся к шестерым так же, как шестеро относятся к тиранам. Шестьсот же имеют под собой шесть тысяч, которых они возвысили, которым дали управление провинциями или денежными делами, — с тем чтобы они служили их корыстолюбию и жестокости и чтобы делали зло, которое может продолжаться только при них и только ими избавляется от законной кары. За этими следует еще большая свита. И тот, кому охота забавляться — распутывать эту сеть, увидит, что не только шесть тысяч, но сотни тысяч, миллионы скованы этой цепью с тираном. Ради этого умножаются должности, которые все суть поддержка тирании, и все занимающие эти должности люди имеют тут свои выгоды, и этими выгодами они связаны с тиранами, и людей, которым тирания выгодна, такое множество, что их наберется почти столько же, сколько тех, которым свобода была бы радостна. И как доктора говорят, что если есть в нашем теле что-нибудь испорченное, то тотчас же к этому больному месту приливают все дурные соки, так же точно и к государю, как скоро он делается тираном, собирается всё дурное, — все подонки государства, куча воров и негодяев, не способных ни на что, но корыстолюбивых и алчных, — собираются, чтобы участвовать в добыче, чтобы быть под большим тираном маленькими тиранятами. Так делают большие грабители и знаменитые корсары. Одни делают разведки, другие останавливают путешественников; одни караулят, другие в засаде; одни убивают, другие грабят, и, — хотя между ними есть различие, ибо одни — слуги, а другие — начальники, — все они участники в добыче.

Так что тиран подчиняет одних подданных посредством других и бывает охраняем теми, которых, если бы они не были негодяи, он бы должен был опасаться. Но, как говорится, „чтобы колоть дрова, делают клинья из того же дерева“, — так и его телохранители таковы же, как и он. Бывает, что и они страдают от него; но эти оставленные Богом, потерянные люди готовы переносить зло, только бы им быть в состоянии делать его не тому, кто делает зло им, но тем, которые переносят его и не могут иначе» (41, 426–434).

Ф. М. Достоевский (из «Записок из Мертвого дома»)

ОРЕЛ

«Проживал у нас тоже некоторое время в остроге орел (Карагуш), из породы степных, небольших орлов. Кто-то принес его в острог раненого и измученного. Вся каторга обступила его; он не мог летать: правое крыло его висело по земле, одна нога была вывихнута. Помню, как он яростно оглядывался кругом, осматривая любопытную толпу, и разевал свой горбатый клюв, готовясь дорого продать свою жизнь.

Когда на него насмотрелись и стали расходиться, он отковылял, хромая, прискакивая на одной ноге и помахивая здоровым крылом, в самый дальний конец острога, где забился в углу, плотно прижавшись к палям. Тут он прожил у нас месяца три и во всё время ни разу не вышел из своего угла. Сначала приходили часто глядеть на него, натравливали на него собаку. Шарик кидался на него с яростью, но, видимо, боялся подступить ближе, что очень потешало арестантов.

— Зверь! — говорили они, — не дается!

Потом и Шарик стал больно обижать его; страх прошел, и он, когда натравливали, изловчался хватать его за больное крыло. Орел защищался изо всех сил когтями и клювом и гордо и дико, как раненый король, забившись в свой угол, оглядывал любопытных, приходивших его рассматривать. Наконец всем он наскучил, все его бросили и забыли, и, однакож, каждый день можно было видеть возле него клочки свежего мяса и черепок с водой. Кто-нибудь да наблюдал же его. Он сначала и есть не хотел, не ел несколько дней; наконец стал принимать пищу, но никогда из рук или при людях.

Мне случалось не раз издали наблюдать его. Не видя никого и думая, что он один, он иногда решался недалеко выходить из угла и ковылять вдоль паль, шагов на двенадцать от своего места, потом возвращался назад, потом опять выходил, точно делал моцион.

Завидя меня, он тотчас же изо всех сил, хромая и прискакивая, спешил на свое место и, откинув назад голову, разинув клюв, ощетинившись, тотчас же приготовлялся к бою. Никакими ласками я не мог смягчить его: он кусался и бился, говядины от меня не брал и всё время, бывало, как я над ним стою, пристально-пристально смотрит мне в глаза своим злым пронзительным взглядом. Одиноко и злобно он ожидал смерти, не доверяя никому и не примиряясь ни с кем.

Наконец арестанты точно вспомнили о нем, и хоть никто не заботился, никто и не поминал о нем месяца два, но вдруг во всех точно явилось к нему сочувствие. Заговорили, что надо вынести орла.

— Пусть хоть околеет, да не в остроге, — говорили одни.

— Вестимо, птица вольная, суровая, не приучишь к острогу-то, — поддакивали другие.

— Знать, он не так, как мы, — прибавил кто-то.

— Вишь, сморозил: то птица, а мы, значит, человеки.

— Орел, братцы, есть царь лесов… — начал краснобай Скуратов, но его на этот раз не стали слушать.

Раз после обеда, когда пробил барабан на работу, взяли орла, зажав ему клюв рукой, потому что он начал жестоко драться, и понесли из острога.

Дошли до вала. Человек двенадцать, бывших в этой партии, с любопытством желали видеть, куда пойдет орел. Странное дело: все были чем-то довольны, точно отчасти сами они получили свободу.

— Ишь, собачье мясо: добро ему творишь, а он всё кусается! — говорил державший его, почти с любовью смотря на злую птицу.

— Отпущай его, Микитка!

— Ему, знать, чёрта в чемодане не строй. Ему волю подавай, заправскую волю-волюшку.

Орла бросили с валу в степь. Это было глубокою осенью, в холодный и сумрачный день. Ветер свистал в голой степи и шумел в пожелтелой, иссохшей, клочковатой степной траве. Орел пустился прямо, махая больным крылом и как бы торопясь уходить от нас, куда глаза глядят.

Арестанты с любопытством следили, как мелькала в траве его голова.

— Вишь его! — задумчиво проговорил один.

— И не оглянется! — прибавил другой.

— Ни разу-то, братцы, не оглянулся, бежит себе!

— А ты думал, благодарить воротится? — заметил третий.

— Знамо дело, воля! Волю почуял.

— Слобода, значит.

— И не видать уж, братцы…

— Чего стоять-то? Марш! — закричали конвойные; и все молча поплелись на работу» (41, 434–436).

Финальный текст из «Добровольного рабства» [от слов «Не оружие и не вооруженные люди — конные и пешие — защищают тиранов…» до слов «так и его телохранители таковы же, как и он»] Толстой включил в VIII главу статьи «Закон насилия и любви» (1908)[158].

В 1910 г. Толстой гостил в Кочетах у дочери Татьяны Львовны. Его страсть к чтению сказалась и здесь. С интересом он рассматривал книги в шкафах, после чего сообщил своему секретарю В. Ф. Булгакову:

«Говорил (Л. Н. Толстой. — В.Р.), что видел вчера в шкафу сына Михаила Сергеевича Сухотина стереотипное парижское издание французских классиков: Ла Боэси, Руссо и других — и соблазнился ими, начав читать.

— Интересно, что будут читать мои правнуки? — говорил Лев Николаевич. — В наше время был определенный круг классиков, и было известно, что нужно прочесть, чтобы быть образованным человеком. А теперь выпускается такая масса книг!»[159].

Из Дневника Л. Н. Толстого

5 мая 1910

«Опять сонливость, слабость мозга. Ничего не писал и не брался. Читал старинных французов: La Boеtie, Montaigne, Larochefoucauld[160]. Гулял. Не скажу, что на душе хорошо — сплю. Главное, нужно сознательное неделание. Отделался. Только не портить, доживая. А главное, жить только перед Богом, с Богом, Богом. Ложусь спать» (58, 44–45).

Из воспоминаний В. Ф. Булгакова

5 мая 1910

«Утром Лев Николаевич читал Ла Боэти „Добровольное рабство“ в подлиннике[161].

— Писатель 16-го века, а такой анархист, — произнес Лев Николаевич и прочел из предисловия страницы о покорении Киром Лидии, а затем мысль, которую он выписал себе в книжку, о том, что история (т. е. наука истории) скрывает правду[162].

— Как это верно! — воскликнул Лев Николаевич.

На мое замечание, что существует мнение, что произведения неискренне и представляют только упражнение в красноречии, Лев Николаевич заметил:

— Какой вздор! Это именно был юноша, еще не одуренный наукой и не уверовавший в правительство»[163].

Л. Н. Толстой. Фотография В. Г. Черткова. 1910 г.

Из Яснополянских записок Д. П. Маковицкого

5 мая 1910 г.

«Л. Н. за завтраком говорил, что читал Лабоэти. Предисловие (коммунара Вермореля. — В.Р.) хорошее. Он несколько изречений выписал — например, что история возвышает историю царей, а скрывает истинные подвиги народа.

— Потом, что при Генрихе III буржуазия подавила революцию, чтó она всегда делала, делает и будет делать. И что, — прибавил Лев Николаевич, — и у нас сделала»[164].

Таково последнее свидетельство о чтении Толстым сочинения «юноши», «еще не одуренного наукой».

Толстой был первым, кто раскрыл русскому читателю смысл и величие личности и творчества французского моралиста. Но трагизм состоял в том, что всё, что переводил Толстой из Ла Боэти, было запрещено в России, как и многие произведения самого писателя. По-настоящему имя Ла Боэти зазвучало в эпоху издания 90-томника Льва Толстого.

Благородная миссия свершилась, но и она в силу разных социально-политических причин не оказала должного воздействия на умы современных поколений. Идеи, высказанные обоими мыслителями, остались за бортом «почтенного общества». А добровольное рабство как пребывало, так и пребывает в фаворе, шествуя по городам и странам, смеясь над провозвестниками свободолюбия и добра.

Надо бы каждому из нас подумать о стыде и совести. Только так можно выдавить из себя раба…

«Опыты» Монтеня — вечный спутник Толстого. Встреча на перекрестке шести веков

Л. Н. Толстой. 1851 г.

Первое упоминание о Мишеле Монтене мы находим в повести Л. Толстого «Детство».

Описывая кругозор одного из героев произведения, князя Ивана Ивановича, автор отметил, что наряду с другими французскими писателями (Расином, Корнелем, Буало, Мольером) князь «…мог и любил часто цитировать… Монтеня…» (1, 54).

Шли последние месяцы жизни. Толстой ощущал себя крайне одиноким человеком. Все меньше оставалось сил для работы и чтения. Из большого числа любимых книг он выбрал лишь несколько, но самые дорогие его сердцу и разуму. Среди них — «Опыты» Монтеня.

5 мая 1910 г. он записал в свой Дневник:

«Опять сонливость, слабость мозга. Ничего не писал и не брался. Читал старинных французовъ: La Boеtie, Montaigne, Larochefoucauld[165]. Гулял. Не скажу, что на душе хорошо — сплю. Главное, нужно сознательное неделание. Отделался. Только не портить, доживая. А главное, жить только перед Богом, с Богом, Богом. Ложусь спать» (58, 44–45).

25 октября, за три дня до ухода из Ясной Поляны, Толстой в который раз открыл «Опыты», стал читать и не мог оторваться. В Дневнике записал:

«…Вечером читал Montaign’a» (58, 123).

28 октября, после ухода из Ясной Поляны, он попросил дочь Сашу выслать ему ряд книг: «Пришли мне или привези… начатые мною книги Montaigne[166], Николаев, 2-й том Достоевского, „Une vie“[167]» (82, 216).

Мишель Монтень

I. «Удивительный Монтень»

Книги Монтеня в Яснополянской библиотеке писателя

Мишель Монтень

Книги «удивительного», по определению самого писателя, Монтеня прошли через всю его жизнь. В беседе с французским журналистом Ж. Анри Бурдоном (март 1904 г.) он дал высокую оценку «Опытам» Монтеня:

«Я очень люблю вашего Монтеня, друга Ла Боэси: он обладал таким оригинальным, живым, гуманным умом, проявившимся в столь же чистом, искусном, богатом оттенками языке»[168].

Любовь эта была особой — строгой и сдержанной, как-то даже не похожей на толстовскую. Известно, если Толстому что-то нравилось, он мог говорить об этом постоянно, неоднократно цитировать в составленных им книгах афоризмов. Так было с мудрыми мыслями Канта, Шопенгауэра, Амиеля, Рёскина, Паскаля.

Имя Монтеня в толстовских текстах встречается редко. Это вполне объяснимо. Стиль раздумий и повествования в «Опытах» подобен золоту, рассыпанному в бисере: глубокая мысль иногда обставлена столькими деталями, что порой едва схватывается, а рядом возникает новая мысль, не менее важная, а с ней является ее собственная свита. Все это снабжено бесконечным цитированием из опусов древних авторов, указаниями на малоизвестные имена героев прошлого, ссылками на мифологические и исторические сюжеты, требующие от читателя труда покопаться в энциклопедиях и словарях. Не каждый читатель способен отделить металл от блестящих на солнце стеклышек. Нужно обладать опытом чтения подобного рода литературы, склонностью к самоиронии и недюжинным терпением, чтобы пробираться сквозь фиоритуры монтеневского письма.

Тем бесценней для нас сохранившиеся на полях свидетельства пристального чтения Толстым сочинений французского мыслителя. Пометки вызовут особый интерес у тех читателей, которые неравнодушны к проблемам духовной жизни и склонны к самоиронии.

Передо мной небольшая в дорогом переплете книжка на французском языке. Ни места издания, ни года выхода в свет. Можно только предположить, что относится она к началу XIX в. Собраны в ней суждения Монтеня «об искусстве быть счастливым» (Essai sur l’art d’etre hèureu. 1815?). Быть может, книга эта перешла от деда и матери — Н. С. Волконского и М. Н. Толстой. Быть может, она появилась в Ясной Поляне позже. Теперь уже это навсегда останется тайной. Главное в другом: книга хранит пометки, принадлежащие, скорее всего, молодому Толстому. Этим, может, и объясняется появление имени Монтеня в тексте первого печатного произведения писателя — повести «Детство».

Два других издания монтеневских «Опытов» еще более примечательны. В одном из них, хранящемся в верхней библиотечной комнате, Толстой сделал более 70 пометок, в другом[169], лежащем на этажерке возле письменного стола в кабинете писателя, — 120. Одни из них представляют собой загнутые или двойные загнутые (типично толстовские) уголки, другие — горизонтальные и вертикальные отчеркивания, третьи сделаны в форме словесных замечаний, возле четвертых стоит NB (отметь: хорошо).

Экземпляр (1876), лежащий на этажерке в кабинете, содержит пометки, сделанные Толстым в последние годы жизни. Вопрос о датировке пометок в издании 1802 г. остается открытым, но можно предположить, что они были сделаны в 1884 г., на что косвенно указывают дневники писателя, его письма к жене С. А. Толстой и тот круг проблем, который волновал Толстого в этот период жизни[170] и который оказался созвучен им по направленности содержания[171].

Особое внимание Толстого привлекли главы «О том, что философствовать — это значит учиться умирать» (15 пометок — здесь и далее в обоих изданиях), «О воспитании детей» (30), «О сходстве детей с родителями» (26), «Об искусстве беседы» (18), «О раскаянии» (12), «Об уединении» (12), «О педантизме» (15), «О славе» (10), «О суетности» (9), «О гневе» (5). Всего более 200 пометок.

«Кабинетное» издание «Опытов» осталось Толстым недочитанным. На это указывают не разрезанные до конца страницы четвертого тома. Последние свидетельства чтения писателем замечательной книги, оставленные в главе «О суетности», можно отнести к трагическим дням ухода. В своих раздумьях Толстой опирался на категории, извечно волновавшие человечество. Среди них — мучившая писателя с юности проблема жизни, смерти, бессмертия. Этой проблеме немало отводит внимания и Монтень в своих «Опытах». О том, в чем общность и различие в понимании ее сути, речь пойдет в финальной части главы. Здесь же предлагается читателю вместе с Толстым и Монтенем совершить путешествие по житейским и философским тропам жизни.

Толстой в розовом кресле. Художник И. Е. Репин. Фрагмент портрета. 1909 г.

Монтень незримо присутствовал во вселенной Толстого. С ним он постоянно мысленно разговаривал. Получая удовольствие от изящества французского языка, которое было присуще «Опытам», Л. Н. Толстой будто вдыхал в себя чистый воздух, дававший ему ощущение «удивительности» мироздания, пример радостного, несмотря на многие страдания, восприятия жизни и людей, в ней пребывающих.

В «Опытах» его поражала пространственная глубина и непринужденность в подходах к самым сложным проблемам жизни, авторская ирония по отношению к себе и окружающим людям, разумность и такт в оценках действительности, вплоть до сдержанной осторожности при рассмотрении острых вопросов политического характера, определенность и деликатность при обращении к анализу нравственных ситуаций, но главное — свобода в интерпретации событий и форме самовыражения, возможность быть самим собой, следовать собственным убеждениям «без надувания щек». Будто это разговоры запросто, а в то же время в них проглядывал указующий перст Всевышнего, наделившего Монтеня мудростью и иронией.

О лжецах, плохой и хорошей памяти, скучных рассказчиках

Толстого при чтении Монтеня подчас увлекали не проблемы, обозначенные в названии глав «Опытов», а отдельные мысли и ситуации, которые косвенно были связаны с темами глав, и таких увлечений порой набиралось предостаточно.

Так, в главе «О лжецах» Монтень, размышляя о «лживости как гнуснейшем пороке», был убежден в том, что

«одна только лживость и, пожалуй, в несколько меньшей мере, упрямство кажутся… теми из детских пороков, с зарождением и укоренением которых следует неуклонно и беспощадно бороться. Они возрастают вместе с людьми. И как только язык свернул на путь лжи, прямо удивительно, до чего трудно возвратить его к правде!» (1876, 1, 47 / Кн. 1, 36).

Для Толстого это не было откровением. Он считал себя героем Правды и создал в своих произведениях почти энциклопедию о лжи и лжецах. Собственно, в указанной главе проблема лживости не стала доминирующей, и потому Толстой сосредоточил свое внимание на других аспектах ее содержания.

«…превосходная память весьма часто уживается с сомнительными умственными способностями» (1876, 1, 43 / Кн. 1, 33).

Толстой подчеркнул эти слова. Они были близки и понятны ему, а далее отчеркнул большой фрагмент текста, где Монтень жаловался на непрочность своей памяти и рассказывал о той внутренней борьбе, которая происходила у него в душе на протяжении всей жизни, — между работой над улучшением памяти и подавлением в себе честолюбия, являющегося «непосильным бременем для того, кто устранился от жизни большого света».

В отчеркнутом фрагменте Толстой обратил внимание и на ту искренность, с которой Монтень успокаивал себя и, видимо, читателей относительно недостатка «превосходной памяти»:

«В самом деле, ведь я мог бы усыпить и обессилить мой ум и мою проницательность, идя проторенными путями, как это делает целый мир, не упражняя и не совершенствуя своих собственных сил, если бы, облагодетельствованный хорошею памятью, имел всегда перед собою чужие мнения и измышления чужого ума. Кроме того, я немногословен в беседе, ибо память располагает более вместительной кладовой, чем вымысел. Наконец, если бы память была у меня хорошая, я оглушал бы своей болтовнёю друзей, так как припоминаемые мною предметы пробуждали бы заложенную во мне способность…» (1876, 1, 44 / Кн. 1, 34).

Толстого тронули и извинение Монтеня перед друзьями за то, что из-за плохой памяти он не всегда выполнял свои обещания, данные им, и радость автора «Опытов» от сознания, что плохая память освобождала его от обид, ибо они не смогли найти себе места ни в каких воспоминаниях (незлопамятность была свойственна и Льву Николаевичу).

Но особый интерес Толстого был вызван рассуждением Монтеня о типах рассказчиков, утомляющих слушателей. Отчеркнутый им текст на полях книги приводим в сокращении:

«А это — сущее бедствие. Я испытал его лично на деле, в общении с иными из числа моих близких друзей; по мере того, как память воскрешает перед ними события или вещи со всеми подробностями и во всей их наглядности, они до такой степени замедляют ход своего рассказа, настолько загромождают его никому не нужными мелочами, что, если рассказ сам по себе хорош, они обязательно убьют его прелесть <…> Особенно опасны тут старики, которые сохраняют память о былых делах, но не помнят о том, что уже много раз повторяли свои повествования. И я не раз наблюдал, как весьма занимательные рассказы становились в устах какого-нибудь почтенного старца на редкость скучными; ведь каждый из слушателей насладился ими, по крайней мере, добрую сотню раз» (1876, 1, 45–46 / Кн. 1, 34–35).

Толстой отличался страстью к описанию подробностей. У него они были мотивированы художественной целесообразностью, и потому Достоевский и многие современники видели в этом проявление особого дарования. Но к середине 1880-х годов сам Толстой, работая над народными рассказами, что совпало с чтением Монтеня, стремился уйти от прежней манеры письма и стал писать просто и ясно, без изысков больших романов, т. е. без скрупулезных подробностей и ухода в частности, писать так, чтобы это было понятно каждому «рабочему человеку». Рост выпускаемых газет и журналов указывал на тенденцию времени — быть кратким, а для Толстого не просто быть кратким, а быть кратким в главном, сохраняя глубину смыслов жизни.

В финальной части отчеркнутого фрагмента прозвучала близкая сердцу Толстого мысль, во многом объясняющая страсть писателя к повторному прочтению полюбившихся ему книг:

«…местности, где я уже побывал прежде, или прочитанные ранее книги всегда радуют меня свежестью новизны» (1876, 1, 46 / Кн. 1, 35).

Эта «свежесть новизны» была присуща Льву Николаевичу каждый раз, когда он открывал «Опыты» «удивительного Монтеня».

Так было в 1873 г.

В середине декабря этого года Л. Н. Толстой в письме к Н. Н. Страхову сообщал о том, что он

«недавно перечитывал Montaigne’a, и он говорит в одном месте: „à moins qu’ils ne me donnent une explication plus embrouillée, que la chose même“[172]. И вспомнил это, когда читал ваше объяснение и доказательство необходимости понятия массы и инерции» (62, 59).

Обращение Толстого к произведению Монтеня на рубеже 1873–1874 гг., скорее всего, было связано с его работой над статьей «О народном образовании» (1874). В ней ощутима близость ряда идей Толстого педагогическим установкам французского моралиста.

Так было и в 1884 г.

С 31 января по 5 февраля, живя в Ясной Поляне, Толстой «с большим удовольствием и пользой» «читал Montaigne’а» и «ходил на лыжах» (83, 418). Читал скрупулезно. В издании 1802 г. немало сделанных карандашом отчеркиваний на полях, подчеркиваний отдельных строчек, редко встречаются словесные пометки и знак NB (отметь: хорошо, важно), по-толстовски загнутые уголки страниц.

В этот период Толстой держал последнюю верстку трактата «В чем моя вера?», собирал материалы для большого философско-публицистического произведения «Так что же нам делать?», активно работал над повестями «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича», обозначил контуры психологического этюда «Записки сумасшедшего». Вышедший в свет рассказ «Чем люди живы» положил начало рождению в 1885 году блистательного цикла народных рассказов, принесших поистине всемирную славу писателю в среде трудящегося человечества.

Именно после чтения «Опытов» Монтеня Толстой особенно активно стал обдумывать проблему издания книг для народа. 17 февраля 1884 г. он писал молодому другу Владимиру Черткову, что мысль об «издании книг для образования русских людей» увлекает его «все больше и больше» (85, 27).

14 февраля того же года, то есть через 9 дней после «встречи» с «удивительным Монтенем», Толстой для близкого круга людей в Москве, хамовническом доме, произнес речь о народных изданиях. В ней он упомянул имя Монтеня наряду с другими именами выдающихся людей в качестве духовных спутников человечества и поставил великую задачу перед российским обществом: передавать живущим людям, миллионам трудящихся

«те великие произведения ума человеческого, которые сделали людей тем, чем они есть». «Учить и учиться? Но как? Прежде всего, сообщая друг другу все те мысли и знания великих умов, которые были, излагая их книги доступным языком» (25, 528–529).

«Учить и учиться? Но как?»

Ответ на эти вопросы предполагал не только издание и создание текстов духовного содержания с четко выраженной нравственно-эстетической направленностью, но и актуализацию взглядов на сущность человека и окружающую его действительность — на его бытие «в мире и на миру». Толстой ни на минуту не забывал о важности педагогического воздействия на душу ребенка и взрослого человека. Он призывал современников — независимо от их социального положения — выйти из состояния бессмысленного рабского существования, сбросить оковы тяжкого сна и, отдаваясь воле Бога и силе Разума, данного человеку Всевышним, возродиться к духовной жизни.

II. Чтение Монтеня в 1870–1880-е годы

Думая о воспитании духовного человека

О наследственности

Прежде всего оба полагали, что задатки даны ребенку от рождения.

В XXXVII главе третьего тома «О сходстве детей с родителями» Толстой обратил внимание (вдвое загнутый типично толстовский уголок) на раздумье Монтеня о наследственной схожести детей и родителей.

«Разве не чудо, что в капле семенной жидкости, из которой мы возникли, содержатся зачатки не только нашего телесного облика, но и склонностей и задатков наших родителей? Где в этой капле жидкости умещается такое бесчисленное количество явлений? И каков стремительный и беспорядочный ход развития этих признаков сходства, в силу которого правнук будет походить на прадеда, племянник на дядю? <…> Аристотель сообщает, что у одного народа, где существовала общность жен, детей узнавали по сходству с отцами. Возможно, что предрасположение к каменной болезни унаследовано мной от отца, так как он умер в ужасных мучениях от большого камня в мочевом пузыре. Это несчастье свалилось на него на 67-м году жизни…» (1802, 3, 203 / Кн. 1, 677).

Этот же фрагмент «о предрасположенности» Толстой отчеркнул на полях третьего тома издания, с которым работал в 1900-е годы (1876, 3, 259–260 / Кн. 1, 677). Мысль о наследственных недугах, передающихся из поколения в поколение, его волновала вполне закономерно. От легочных заболеваний скончались старшие братья Толстого, некоторые его дети. Сам Лев Николаевич часто болел воспалением легких и умер от этого же заболевания. Наследоваться могли, так считал Монтень, а вслед за ним и Толстой, определенные особенности темперамента, некоторые черты характера, расстройство психики.

Но духовная сфера была вне рецидивов наследственности.

О властном и деспотическом лице привычки

Примечательна XXIII глава первого тома «О привычках, а также о том, что не подобает без достаточных оснований менять укоренившиеся законы». На Толстого она произвела сильное впечатление, ибо содержала немало мыслей, так или иначе связанных с задуманным Толстым большим социальным проектом «Так что же нам делать?»

Содержание главы масштабно и включало в себя многие проблемы, которые волновали Толстого с юности.

Исходя из личного опыта и наблюдений за жизнью людей, из устных и письменных свидетельств, оставленных разными народами, Монтень пришел к выводу о пагубности привычки, ставшей правилом жизни. Велика ее власть над человеком. С рождения она укореняется и укрепляется в людях и, как считал, Монтень,

«не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на нее взгляд. Мы видим, что она постоянно нарушает установленные самой природой правила» (Кн. 1, 102).

Привычка проникла во все сферы жизни — от питания до мифических и исторических культов, часто связанных с жестокостью и тиранией обычая. Она порой несет все худшие пороки от воспитания, в ней кроются

«семена и корни жестокости, необузданности, предательства» (Там же, 103).

«Но еще легче, — полагал Монтень, — обнаружить тиранию привычки в тех причудливых представлениях, которые она создает в наших душах, поскольку они меньше сопротивляются ей. Чего только не в силах сделать она с нашими суждениями и верованиями!» (Там же, 104).

Даже нравственные законы, по убеждению Монтеня, которые

«принято говорить, что они порождены самой природой, порождаются, в действительности, тем же обычаем» (Там же, 108).

Подобные мысли с юности теребили и душу Толстого. Однако при чтении Монтеня он сосредоточил свое внимание на том, что его особенно волновало в период создания собственного миросозерцания. Отчеркнутому Толстым отрывку предшествовали слова Монтеня о «могуществе привычки» над свободой и разумом человека. Человек оказывался в клещах общепринятых установлений. Позже эта формула прозвучит в устах соблазнившего Катюшу Нехлюдова: «всегда так, везде так, все так». Для Толстого периода написания «Исповеди» и «В чем моя вера?» было ясно, что привычка — это одно из серьезнейших препятствий на пути пробуждения разума в человеке. Подобная мысль прозвучала в главе «О привычках», и Толстой выделил ее отчерком на полях книги:

«…будто мы самым своим рождением предназначены идти тем же путем. И поскольку эти общераспространенные представления, которые разделяют все вокруг, усвоены нами вместе с семенем наших отцов, они кажутся нам всеобщими и естественными. Отсюда и проистекает, что все отклонения от обычая считаются отклонениями от разума, — и одному Богу известно, насколько, по большей части, неразумно. Если бы и другие изучали себя, как мы, и делали то же, что мы, всякий, услышав какое-нибудь мудрое изречение, постарался бы немедленно разобраться, в какой мере оно применимо к нему самому, — и тогда он понял бы, что это не только меткое слово, но и меткий удар бича по глупости его обычных суждений. Но эти советы и предписания истины всякий желает воспринимать как обращенные к людям вообще, а не лично к нему…» (1802, 1, 116 / Кн. 1, 108–109).

«Это деяния, доступные Божеству, но не нам»

Две страницы в главе «О привычке…» были отмечены Толстым загнутым вдвое верхним уголком (1802, 1, 122 / Кн. 1, 112–113; (1, 124 / Кн. 1, 114–115) — способом, к которому писатель прибегал довольно часто.

Внимание Толстого привлекла сложность гражданской позиции Монтеня. С одной стороны, француз, бичуя косность, рутину, застой в общественной жизни, восстал против могущества нелепых, подчас позорных привычек, с другой — выступил в защиту незыблемости существующего государственного строя. Он негативно отозвался о двух типах антигосударственников. Одних, призывающих к насилию против гражданских основ строя, жестоких «привычек», он отнес к «зачинателям смуты», других, только внешне противостоящих злу и ужасу в обществе, а в действительности же ищущих «оправдания творимым злодеяния всякого рода», — к «подражателям».

Обосновывая свою позицию, Монтень писал:

«По правде говоря, мне представляется чрезмерным самолюбием и величайшим самомнением ставить свои взгляды до такой степени высоко, чтобы ради их торжества не останавливаться пред нарушением общественного спокойствия, пред столькими неизбежными бедствиями и ужасающим падением нравов, которые приносят с собой гражданские войны, пред изменениями в государственном строе, что влечет за собой столь значительные последствия, — да еще делать все это в своей собственной стране. <…>

И есть ли пороки худшие, нежели те, которые нестерпимы для собственной совести и для здравого смысла?» (1802, 1, 122 / Кн. 1, 112–113).

И далее:

«Мне кажется в высшей степени несправедливым стремление подчинить отстоявшиеся общественные правила и учреждения непостоянству частного произвола (ибо частный разум обладает лишь частной юрисдикцией) и, тем более, предпринимать против законов божеских то, чего не потерпела бы ни одна власть на свете в отношении законов гражданских, которые, хотя и более доступны уму человеческому, все же являются верховными судьями своих судей; самое большее, на что мы способны, это объяснять и распространять применение уже принятого, но отнюдь не отменять его и заменять новым. Если Божественное Провидение и преступало порою правила, которыми оно по необходимости поставило нам пределы, то вовсе не для того, чтобы освободить и нас от подчинения им. Это мановения его божественной длани, и не подражать им, но проникаться изумлением перед ними, вот что должно нам делать <…> Это деяния, доступные Божеству, но не нам» (1802, 1, 124, / Кн. 1, 114–115).

Исходя из понимания ограниченных возможностей человека в вопросах мироустройства, Монтень, будучи христианином, занял вполне определенную позицию относительно государственного устройства:

«Христианская религия обладает всеми признаками наиболее справедливого и полезного вероучения, но ничто не свидетельствует об этом в такой мере, как выраженное в ней с полной определенностью требование повиноваться властям и поддерживать существующий государственный строй» (1802, 1, 123 / Кн. 1, 113).

Эти слова, отчеркнутые Толстым, требуют особого комментария.

В 1880-е годы, читая Монтеня, он обратил внимание на саму постановку проблемы «взаимосвязи человека и государства». Собственно, толстовское решение проблемы сложится к середине 1890-х годов, но более основательно она будет рассмотрена им позже.

При чтении «Опытов» в 1884 г. сдержанный взгляд писателя (загнутые уголки, не более) на суть исследуемой Монтенем темы «человек и его роль в государстве» вполне понятен — многое предстояло осмыслить и объяснить. Однако оба мыслителя оказались союзниками в главном: личные амбиции не могут быть выше нравственных принципов, никакие перемены в обществе нельзя совершать путем «зла и ужасов», разжиганием гражданских войн.

К этому времени Толстой уже твердо знал, что путь исцеления человечества лежит через «непротивление злу насилием» — такова, по его убеждению, воля Божественного Провидения. Путь этот виделся тернистым, и лучшим помощником человека в противостоянии злу и насилию должна была стать педагогика. Поэтому с особой тщательностью Толстой вчитывался в тексты педагогических глав «Опытов»: в I томе — XXV глава «О педантизме», XXVI глава «О воспитании детей», в III томе — ХХХVII глава «О сходстве детей с родителями».

Монтень сообщал, что в детстве «нередко досадовал на то, что в итальянских комедиях педанты (так во многих европейских странах называли учителя. — В.Р.) — неизменно шуты», сообщал также о том, что «большого почета и уважения» не вызывали и магистры (учителя средневековья. — В.Р.). С годами досада сменилась негодованием на тех, кто был призван образовывать и воспитывать детей и юношество. Монтень, высмеивая и бичуя пороки современного образования, предлагал пути выхода из педагогического тупика.

Толстой читал Монтеня и раньше, но теперь, в 1880-х годах, он более тщательно подошел к педагогическим откровениям великого предшественника и почувствовал их духовную близость и важность для становления педагогики духовного роста.

Толстой был в восторге от того, как Монтень крушил основы схоластического образования. Тому свидетельства — отчеркивание на полях и подчеркивание отдельных строк на страницах «Опытов».

От ума к горю от ума

Отчерк Толстого на полях страницы монтеневского текста:

«Чтобы вместить в себя столько чужих мозгов, и, к тому же, таких великих и мощных, необходимо (как выразилась о ком-то одна девица, первая среди наших принцесс), чтобы собственный мозг потеснился, съежился и сократился в объеме. Я готов утверждать, что подобно тому, как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает» (1802, 1, 139 / Кн. 1, 125).

Оттолкнувшись от общепринятых клише-штампов типа «Так говорит Цицерон», «таково учение Платона о нравственности», «вот подлинные слова Аристотеля», Монтень, обратился к современникам, вопрошая:

«Ну, а мы-то сами, что мы скажем от своего имени? Каковы наши собственные суждения? Каковы наши поступки?»

И далее напомнил историю с римским богачом, который, не считаясь с затратами, собрал в своем доме «сведущих в различных науках людей», призванных за него говорить умные речи. Монтень привел примеры торжества глупости богача и подобных ему людей, и Толстому это не могло не понравиться. Он отчеркнул несколько строк на полях, выразив тем самым свою солидарность с сатирой Монтеня:

«…он (римский богач. — В.Р.) постоянно держал их подле себя, чтобы в случае, если речь зайдет о том или другом предмете, один мог выступить вместо него с каким-нибудь рассуждением, другой — прочесть стих из Гомера, словом, каждый по своей части. Он полагал, что эти знания являются его личною собственностью, раз они находятся в головах принадлежащих ему людей.

Совершенно так же поступают и те, ученость которых заключена в их роскошных библиотеках.

„Я знаю одного такого человека: когда я спрашиваю его о чем-нибудь, хотя бы хорошо ему известном, он немедленно требует книгу, чтобы отыскать в ней нужный ответ? и он никогда не решится сказать, что у него на заду завелась парша, пока не справится в своем лексиконе, что собственно значит зад и что значит парша“» (1802, 1, 144 / Кн. 1, 128).

Отчерком на полях Толстой отметил и тот фрагмент, в котором Монтень противопоставил забитость головы «всевозможными знаниями» знанию, основанному на разуме и добродетели. Последний аспект мысли Монтеня Толстому был дорог, и он выделил его особо:

«И, в самом деле, заботы и издержки наших отцов не преследуют другой цели, как только забить нашу голову всевозможными знаниями; что до разума и добродетели, то о них почти и не помышляют (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.). Крикните нашей толпе о ком-нибудь из мимоидущих: „Это ученейший муж!“, и о другом: „Это человек, исполненный добродетели!“ — и она не преминет обратить свои взоры и свое уважение к первому. А следовало бы, чтобы еще кто-нибудь крикнул: „О, тупые головы! Мы постоянно спрашиваем: знает ли такой-то человек греческий или латынь? Пишет ли он стихами или прозой? Но стал ли он от этого лучше и умнее, — что, конечно, самое главное, — этим мы интересуемся меньше всего“» (1802, 1, 142 / Кн. 1, 127).

А далее следовала мысль, которую Толстой подчеркнул и которую в дальнейшем часто рекомендовал своим современникам:

«А между тем, надо стараться выяснить — не кто знает больше, а кто знает лучше» (1802, 1, 142 / Кн. 1, 127).

«Ложный и губительный способ»,

при котором «ни ученики, ни сами учителя не становятся от этого мудрее, хотя и приобретают ученость» (Кн. 1, 127).

Фрагмент текста, отчеркнутый на полях Толстым:

«вот он (ученик. — В.Р.) возвращается после пятнадцати или шестнадцати лет занятий; найдется ли еще кто-нибудь, столь же неприспособленный к практической деятельности? От своей латыни и своего греческого он стал надменнее и самоуверенней, чем был прежде, покидая родительский кров, — вот и все его приобретения. Ему полагалось бы прийти с душой наполненной, а он приходит с разбухшею; ей надо было бы возвеличиться, а она у него только раздулась.

Наши учителя, подобно своим братьям-софистам, о которых это же самое говорит Платон, среди всех прочих людей — те, которые обещают быть всех полезнее человечеству, на деле же, среди всех прочих людей — единственные, которые не только не совершенствуют отданной им в обработку вещи, как делают, например, каменщик или плотник, а, напротив, портят ее, и притом требуют, чтобы им заплатили за то, что они привели ее в еще худшее состояние (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.).

Если бы у нас было принято правило, предложенное Протагором тем, кто у него обучался, а именно: либо они платят ему, сколько бы он ни назначил, либо под присягою заявляют во всеуслышание в храме, во сколько сами оценивают пользу от занятий с ним, и в соответствии с этим вознаграждают его за труд, то мои учителя не разбогатели бы, получив плату на основании принесенной мною присяги. <…> И действительно, чаще всего они кажутся нам пришибленными, лишенными даже самого обыкновенного здравого смысла. Возьмите крестьянина или сапожника: вы видите, что они просто и не мудрствуя лукаво живут помаленьку, говоря только о тех вещах, которые им в точности известны. А наши ученые мужи, стремясь возвыситься над остальными и щегольнуть своими знаниями, на самом деле крайне поверхностными, все время спотыкаются на своем жизненном пути и попадают впросак (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.). Они умеют красно говорить, но нужно, чтобы кто-то другой применил их слова на деле. Они хорошо знают Галена, но совершенно не знают больного. Еще не разобравшись, в чем суть вашей тяжбы, они забивают вам голову целою кучей законов <…>» (1802, 1, 145–146 / Кн. 1, 129–130).

Переворот в душе и жизни Толстого, свершившийся в начале 80-х годов, отразился и в этом фрагменте «Опытов» Монтеня, который недвусмысленно противопоставил осмысленную деятельность «крестьянина и сапожника» горе-ученым, попадающим со своими поверхностными знаниями «впросак». На важность связи знания с опытом жизни указывал и другой фрагмент, выделенный Толстым при чтении «Опытов». Писателю пришелся по душе урок, преподнесенный Диогеном философу-кинику:

«Диогена упрекали в том, что, будучи невежественным в науках, он решается браться за философию. „Я берусь за нее, — сказал он в ответ, — с тем большими основаниями“. Гегесий попросил его прочитать ему какую-то книгу. „Ты смешишь меня! — отвечал Диоген. — Ведь ты предпочитаешь настоящие фиги нарисованным, — так почему же тебе больше нравятся не действительные деяния, а рассказы о них?“» (1802, 1, 186 / Кн. 1, 157).

«К чему наука, если нет разумения?»

Монтень сконцентрировал внимание читателей на вечной проблеме — соотношение ума и знания. Последнее, как казалось ему, вытесняло «разумение жизни», и именно ему, как правило, отдавалось предпочтение при определении судьбы работника, получившего то или иное образование.

Известно, что Толстой в этот период особенно высоко ценил Разум (не ум), в «Исповеди» заявил, что он верует в то, что разумно. Духовное возрождение человека он связывал с пробуждением в нем Разума как частицы Божеского сознания.

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях, стал свидетельством родства душ двух мыслителей из разных эпох:

«Некоторые наши парламенты, принимая на службу чиновников, проверяют лишь наличие у них нужных знаний; но другие присоединяют к этому также испытание их ума, предлагая высказаться по поводу того или иного судебного дела. Последние, на мой взгляд, поступают гораздо правильнее; хотя необходимо и то и другое и надлежит, чтобы оба эти качества были в наличии, все же, говоря по правде, знания представляются мне менее ценными, нежели ум. Последний может обойтись без помощи первых, тогда как первые не могут обойтись без ума. Ибо, как гласит греческий стих ζΩς ουδέν ή μάθ-ηαιζ, ην μή νουζ παρη, к чему наука, если нет разумения? Дай бог, чтобы ко благу нашего правосудия эти судебные учреждения сделались столь же разумны и совестливы, как они богаты ученостью» (1802, 1, 148 / Кн. 1, 131).

Нижеследующие слова до двоеточия Толстой подчеркнул, и в этом сказалось особое родство педагогических воззрений двух мыслителей:

«Non vitae, sed scholae discimus (Мы учимся не для жизни, а для школы — лат. — В.Р.).» Ведь дело не в том, чтобы, так сказать, прицепить к душе знания: они должны укорениться в ней; не в том, чтобы окропить ее ими (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.): нужно, чтобы они пропитали ее насквозь; и если она от этого не изменится и не улучшит своей несовершенной природы, то, безусловно, благоразумнее махнуть на все это рукой (1802, 1, 148 / Кн. 1, 131).

«Прицепить к душе знания» — вот та цель, которую Толстой поставил перед собой как создатель школы в Ясной Поляне и учитель крестьянских детей.

Мысли Монтеня о духовной основе знаний были близки Толстому, и он активно использовал их в своей просветительской деятельности.

Толстой отчеркнул несколько фрагментов в главе «О воспитании детей», и содержание их таково, что будто оно через века «прицепилось» к душе русского писателя.

Фрагмент 1. философии и содержании образования

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«…что означает: знать и не знать; какова цель познания; что такое храбрость, воздержанность и справедливость; в чем различие между жадностью и честолюбием, рабством и подчинением, распущенностью и свободою; какие признаки позволяют распознавать истинное и устойчивое довольство; до каких пределов допустимо страшиться смерти, боли или бесчестия,

Et quo quemque modo fugiatque feralque laborem»[173] (1802, 1, 172 / Кн. 1, 148).

Перед нами, по существу, конспект основных тем творчества Льва Толстого. Что такое. Как будто исходило повеление свыше. Первое законченное произведение Толстого — рассказ «Набег» — содержало ответ на вопрос «храбрость?» Все другие перечисленные Монтенем темы бытийного знания были блистательно воссозданы Толстым-художником в произведениях — от детских рассказов до романов и философских трактатов.

Фрагмент 2. Об изучении «бесспорно полезного»

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«Если бы нам удалось свести потребности нашей жизни к их естественным и законным границам, мы нашли бы, что большая часть обиходных знаний не нужна в обиходе; и что даже в тех науках, которые так или иначе находят себе применение, все же обнаруживается множество никому не нужных сложностей и подробностей, таких, какие можно было бы отбросить, ограничившись, по совету Сократа, изучением лишь бесспорно полезного» (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.); 1802, 1, 173, Кн. 1, 149).

«Изучение лишь бесспорно полезного». Эта требование к образованию было одним из основных в педагогическом пространстве Толстого. Следование принципу целесообразности получаемых знаний — свидетельство их разумного обоснования и подлинной человечности, предполагающей соразмеренность духовного и физического развития ребенка.

Фрагмент 3. О разуме и уме

Толстой отчеркнул процитированные Монтенем поэтические строки Горацио, призывающие человека стать на путь «разумения жизни»:

«Sapere aude,

Incipe: vivendi recte qui prorogat horam,

Rusticus exspectat dum defluat amnis; at ille

Labitur, et labetur in omne volubilis aevum»[174] (1802, 1, 173, / Кн. 1, 149).

«Решись стать разумным, начни!» Именно этот призыв Толстой обратил к своим современникам в «Исповеди» (1879–1882) и трактате «О жизни» (1884–1886). Образование и воспитание должно найти свою опору в основах Разума. Не ума (способность к логическим операциям), а разума как носителя мудрости жизни, восходящей своими истоками к Божественной сущности мироздания.

Фрагмент 4. Об учености и добродетели

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«Анаксимен писал Пифагору: „Могу ли я увлекаться тайнами звезд, когда у меня вечно пред глазами смерть или рабство?“ (Ибо это было в то время, когда цари Персии готовились идти походом на его родину.) Каждый должен сказать себе: „Будучи одержим честолюбием, жадностью, безрассудством, суевериями и чувствуя, что меня раздирает множество других вражеских сил, угрожающих моей жизни, буду ли я задумываться над круговращением небесных сфер?“» (1802, 1, 174 / Кн. 1, 149).

Выделенная в тексте мысль, по существу, скрытая формула кантианского тезиса: «Звездное небо в алмазах, нравственный закон в душе». Нравственное обоснование знаний — это основа толстовской педагогики, и оно было не только свойством его души, его врожденной потребности следовать «чистоте нравственного чувства», но и результатом приобщения к мудрым установкам мыслителей прошлого и настоящего времени. Вполне закономерно, что Толстой обратил внимание и на другое суждение Монтеня — о связи учености и добродетели.

Он отчеркнул строки —

«И сколько же на своем веку перевидал я таких, которые, можно сказать, утратили человеческий облик из-за безрассудной страсти к науке! Карнеад до такой степени ошалел от нее, что не мог найти времени, чтобы остричь себе волосы и ногти. Я не хочу, чтобы его благородный нрав огрубел в соприкосновении с дикостью и варварством» (1802, 1, 181 / Кн. 1, 153–154) — и в них выделил подчеркиванием главную мысль: «утратили человеческий облик из-за безрассудной страсти к науке!»

Люди подобного рода, полагал Монтень, и Толстой выделил эту мысль при чтении,

«чаще всего… не способны понять ни самих себя ни других, и что, хотя память их забита всякой всячиной, в голове у них совершенная пустота» (1802, 1, 147 / Кн. 1, 130).

Фрагмент 5. О глупой учености и несовершенстве науки

Толстой, как и Монтень, почитал науку, но был безжалостен к тем, кто не соответствовал ее высоким требованиям. Глупцов, мыслящих себя учеными, во все времена было предостаточно. Монтень не раз обращался к этой проблеме в «Опытах», и Толстой, как правило, не оставлял этот факт без внимания.

Цитирую некоторые из его отчеркиваний на полях манускрипта французского моралиста:

«В человеке, взваливающем на себя ношу, должно быть больше силы и мощи, чем требует его груз. У того, кто не использовал своих сил до предела, можно еще предполагать любые возможности. Тот же, кто пал под непосильным бременем, всем показывает, как слабы его плечи. Вот почему именно среди ученых мы так часто видим умственно убогих людей, из которых вышли бы отличные земледельцы, торговцы, ремесленники: такой род деятельности вполне соответствовал бы» (1876, 4, 27 / Кн. 2, 140).

* * *

«Наука пригодна лишь для сильных умов; а они весьма редки. Слабые же умы, по словам Сократа, берясь за философию, наносят только ущерб ее достоинству. Оружие это в худых ножнах кажется и никчемным и даже опасным. Вот как они сами себе портят дело и вызывают смех» (1876, 4, 28 / Кн. 2, 141).

* * *

Из отповеди древнегреческого художника Апеллеса льстецу Мегабизу, вознамерившемуся неумно хвалить картину мастера:

«Пока ты молчал, ты в своем роскошном наряде и золотых украшениях казался нам чем-то весьма значительным. Теперь же, после того как мы тебя послушали, над тобой потешается мой самый последний подмастерье» (1876, 4, 29 / Кн. 2, 141).

* * *

«Больше всего заставляют меня преклоняться перед королями толпы преклоненных перед ними людей. Всё должно подчиняться и покоряться им, кроме рассудка. Не разуму моему подобает сгибаться, а лишь коленям» (Толстой подчеркнул последнее предложение; 1876, 4, 33 / Кн. 2, 144).

* * *

О властителе, возомнившем себя повелителем солнца.

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«Сюда же относится обычай многих народов обожествлять избранного ими властителя: им мало почитать его, они хотят ему поклоняться. Жители Мексики после коронования своего владыки уже не смеют смотреть ему в лицо. Он же, раз они его обожествили, наделив царской властью, клянется им не только защищать их веру, законы, свободу, быть доблестным, справедливым и милостивым, но также заставлять солнце светить и совершать свой путь в небе, тучи — изливать в должное время дождь, реки — струиться по течению, землю — приносить все нужные народу плоды» (1876, 4, 34 / Кн. 2 144).

* * *

О «добросовестных историках», насыщающих летопись чудесами и слухами.

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«Такого же рода и рассказ его о том, что Веспасиан по милости бога Сераписа исцелил в Александрии слепую, помазав ей глаза своей слюной. Сообщает он и о других чудесах, но делает это по примеру и по долгу всех добросовестных историков: они ведь летописцы всех значительных событий, а ко всему происходящему в обществе относятся также толки и мнения людей» (1876, 4, 47 / Кн. 2, 151).

* * *

Об «упрямстве и чрезмерном пыле в споре».

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«Есть ли на свете существо более упорное, решительное, презрительное, самоуглубленное, важное и серьезное, чем осел?» (1876, 4, 39 / Кн. 2, 147).

Негативное отношение Толстого к спорам, особенно в поздний период жизни, общеизвестно. «В спорах, — утверждал он в своей книге „Путь жизни“, — забывается истина. Прекращает спор тот, кто умнее».

К категориям глупцов Монтень и Толстой относили иступленных фанатов науки, чья неразумная вера в ее неограниченные возможности и всесилие была чуть ли не равна Божественному Провидению, а также людей со скудными знаниями и непомерно высокими научными амбициями. Оба мыслителя высоко ценили науку, понимая ее значение для развития цивилизации, но отказывали ей в абсолютном превосходстве над океаном вселенской жизни. Непостижим Божественный Промысел, он скрыт от разума. Отсюда скептицизм в воззрениях Монтеня и Толстого, рамочное (отсюда и досюда) отношение к науке. Мудрость обоих мыслителей вбирала в себя Торжество и трагедию познающего Разума. Отсюда дух иронии по отношению к научному знанию.

«Человека нельзя расчленять… надвое»

Думая о воспитании ребенка, Монтень исходил из требований, которые ставил перед педагогикой Платон:

«Я хочу, чтобы благовоспитанность, светскость, внешность ученика совершенствовались вместе с его душою. Ведь воспитывают не одну душу и не одно тело, но всего человека: нельзя расчленять его надвое. И, как говорит Платон, нельзя воспитывать то и другое порознь; напротив, нужно управлять ими, не делая между ними различия, так, как если бы это была пара впряженных в одно дышло коней. И, слушая Платона, не кажется ли нам, что он уделяет и больше времени и больше старания телесным упражнениям, считая, что душа упражняется вместе с телом, а не наоборот?» (Кн. 1, 154–155).

Идея гармонии души и тела была одной из основных во все периоды педагогической деятельности Льва Толстого. Он так же, как и Платон с Монтенем, понимал, что «тело — храм души», что она первична и именно нравственная сторона ее жизни (здоровый дух) определяет здоровье тела.

Толстому крайне важной показалась и другая педагогическая установка Монтеня: духовное знание, основанное на разуме, первично по отношению к другим предметам обучения. Оно предопределяет направленность их содержания и последовательность изучаемых предметов.

Строки, отчеркнутые Толстым:

«После того как юноше разъяснят, что же собственно ему нужно, чтобы сделаться лучше и разумнее, следует ознакомить его с основами логики, физики, геометрии и риторики; и какую бы из этих наук он ни выбрал, — раз его ум к этому времени будет уже развит, — он быстро достигнет в ней успехов» (1802, 1, 174 / Кн. 1, 149).

Монтень с грустью писал о низком уровне духовного образования. Причину он видел в отсутствии культуры философского мышления. Подобной точки зрения придерживался и Толстой. Оба философа верили, что приобщение детей к философии жизни несравненно положительно сказалось бы на общем развитии ученика и на его культуре миропонимания и мироотношения.

Толстой отчеркнул на полях великую мысль Монтеня, о том, что и дети способны воспринимать философию жизни. (Выше речь шла о различных аспектах этого понимания.):

«Странное дело, но в наш век философия, даже для людей мыслящих, всего лишь пустое слово, которое, в сущности, ничего не означает; она (философия. — В.Р.) не находит себе применения и не имеет никакой ценности ни в чьих-либо глазах, ни на деле. Полагаю, что причина этого — бесконечные словопрения, в которых она погрязла. Глубоко ошибаются те, кто изображает ее недоступною для детей, с нахмуренным челом, с большими косматыми бровями, внушающими страх. Кто напялил на нее эту обманчивую маску, такую тусклую и отвратительную? На деле же не сыскать ничего другого столь милого, бодрого, радостного, чуть было не сказал — шаловливого. Философия призывает только к праздности (думается, здесь речь идет не только о некоторой свободе от чего-то обязательного, но и о праздничном настрое. — В.Р.) и веселью (многие из ученых полагали, что наука должна веселить, радовать. — В.Р.). Если перед вами нечто печальное и унылое — значит философии тут нет и в помине» (1802, 1, 175 / Кн. 1, 150).

Говорят, дети — маленькие философы. В справедливости этих слов мне пришлось убедиться, разговаривая с детьми о том, что их больше всего волнует, на какой вопрос они хотели бы прежде всего получить ответ. Не сразу, исподволь, они раскрывались и начинали со мной говорить откровенно. Их волновало все: почему люди так рано умирают, отчего взрослые часто злятся, всегда ли нужно быть добрым, что есть страх, кого надо любить, а кого нет, почему Сальери отравил Моцарта, как быть, когда мама с папой в ссоре, нужно ли прощать того, кто тебя обидел, как избавиться от зависти, жадности, всегда ли надо говорить правду и т. д.

Встречаясь с учителями в 1909 г, Толстой обратил их внимание на важность живой беседы с детьми, проходящей в ненадуманной обстановке. «…эта дисциплина, поднимание руки, к сожалению, неизбежны в классные часы. Но вы, — обратился Толстой к слушателям, — всегда можете выбрать время, сесть на лавки в классе, дети окружили бы вас; и вы можете беседовать». Раздались голоса многих учителей: «Да, они это очень любят». В ответ Толстой заметил: «Я думаю, что это необходимо, и это дает нравственное удовлетворение учителю, когда не всё идет на изучение этой мертвечины». Немолодая учительница возразила ему: «Да, но он пойдет домой и скоро опять забудет все, о чем мы беседовали». «Знаю, знаю на своем опыте, — ответил Толстой, — но все-таки это нужно. Мои первые ученики — они уже деды теперь, — а я знаю, как они вспоминают до сих пор именно эти часы наших бесед»[175].

Такие беседы в нашей школе крайне редки. Нет и предметов, развивающих духовность ученика, его эмоциональную культуру, эстетический вкус, дающих глубокое представление о мире и человеке, отвечающих на многие вопросы, возникающие в его душе. Отсюда у детей быстрая утрата интереса к школе (принудиловка!), безразличие к собственному развитию. Многие из них замыкаются в себе, ищут приложения своим силам вне школы и дома и, как известно, не всегда достойное.

В современных толстовских школах были введены предметы светской духовности: «Чаша жизни» (1–5 классы), «Познай себя» (7–8), «Этика жизни» (10–11).

Они связаны между собой, каждый из них имеет свою психолого-педагогическую доминанту, но все три предмета настраивают ученика на восхождение по ступеням жизни.

«Чаша жизни» — это не столько предмет в его классическом понимании, сколько общение живых душ с целью уяснить что-то очень важное для себя. Это диалоги во времени, возникающие на основе образно-чувственного восприятия детьми опыта предшествующих поколений и ныне живущих. Это диалог людей (ученика, учителя, родителей) разных возрастов, национальностей, вероисповедания, классовых дефиниций. Атмосфера во время бесед располагает к откровенности и правдивости — здесь Душа с Душою говорит, здесь никто ни над кем не довлеет. Дети любят этот предмет. Они искренно участвуют в беседе, всегда готовы поспорить, научаются отстаивать свою точку зрения.

Дети полюбили предмет не только потому, что он протекает в форме свободного общения, в атмосфере творческого поиска (открытия), но и потому, что он по содержанию близок к их интересам. Эта близость закономерна. Предмет был создан мною в результате живого общения с детьми не только России, но и других стран. Мальчики и девочки от 6 до 12 лет задавали любые интересующие их вопросы, начиная с самого «жгучего для них», а потом мы вместе искали ответы на них. Далее эти вопросы были системно мною обработаны и представлены в форме таблицы.

Чаша жизни

(1–5-й классы)

Тематическая структура предмета.

Автор — В. Б. Ремизов

Лейтмотив

1-й класс

2-й класс

3-й класс

4-й класс

5-й класс

1. Этот загадочный мир

Живая жизнь

Живая планета

Благослови птиц и зверей!

Одиссея

>Колокола тревоги

2. Моя Родина

Россия, Русь! Храни себя, храни!

Города и царства

Герои Отечества

Мудрые люди нашей земли

>Наши святыни

3. Планета людей

Земля и люди

Глас Божий

Высоты и бездны

Кровавые страницы истории

>Парадоксы открытий

4. Золотая ветвь

Семь чудес света

Древо жизни

Мир искусства

Сотворение красоты

>Поэзия садов и парков

5. Отчий дом

Игры

Семья

В доме и около

Дети и взрослы>е

>Береги честь смолоду

6. Час души

Душа и имя

Дар сердца

Основы духа

Загадки «Я»

>Душа народа (праздники, обычаи, предания)

7. Наедине с собой

Все начинай с себя

Грехи и соблазны

Для чего люди «одурманиваются»?

«Спокойствие — душевная подлость»

>Самовыражение

8. Жизнь и свобода

Моление о чаше

Эпос свободы

Ради жизни на Земле

Плаха

>Свободное слово

9. Ступени жизни

Детство

Отрочество

Юность

Зрелость

>Мудрость старости. Бессмертие

Девять лейтмотивов (разделов) предмета «Чаша жизни» расположены таким образом, что открывают ребенку разные стороны жизни: Космос и Родина, планета людей, культура эпох, отчий дом, внутренний мир человека, жизнь и свобода как бытие личности в огромном и далеко не всегда добром мире, периоды человеческой жизни от детства до мудрой старости и бессмертия. Повторяясь из года в год, лейтмотивы наполняются каждый раз новым содержанием (45 тематических блоков включают в себя более 462 тем), а вместе с этим изменяются и формы самовыражения личности ребенка.

Важно пробудить в ребенке его вещую душу, дать почувствовать ему, отдельному существу, свое родство с природой, народом, человечеством, провести через него вертикаль от Земли к Космосу, раскрыть возможности духовной свободы, через сферу эмоций, культуру памяти вызвать интерес к искусству, а главное — открыть ребенку путь к «правде о мире и душе человека» (Толстой), вместе с ним отыскивать Божественный смысл нашей жизни.

«Это, — писал в „Учительской газете“ в 1994 г. ее спецкор Борис Волков, высоко ценивший педагогический опыт В. Сухомлинского, — если хотите, своеобразная таблица Менделеева, только вместо химических элементов в ней содержатся элементы высокой нравственности, величайшей культуры, высших достижений человеческого опыта»[176].

«Можно ли… с плеткой в руках руководить этими пугливыми и нежными душами?»

Монтень и Толстой, каждый в свою эпоху, осознавали весь ужас образования и воспитания детей. Вместо разумного и добродетельного общения с детьми в школах процветала рутина, палочная дисциплина. Монтень писал об этом с чувством трагического отчаяния:

«И впрямь, трудно сыскать что-нибудь столь же прелестное, как маленькие дети во Франции; но, как правило, они обманывают наши надежды и, став взрослыми, не обнаруживают в себе ничего выдающегося. Я слышал от людей рассудительных, что коллежи, куда их посылали учиться, — их у нас теперь великое множество, — и являются причиной такого их отупения» (1802, 1, 181 / Кн. 1, 154).

В этом фрагменте текста Толстой подчеркнул последние слова, выразив тем самым понимание высказанной Монтенем критики в адрес существующих школ и «коллежей».

Тронули Толстого и размышления Монтеня (он отчеркнул их на полях страницы «Опытов») о том, каким должен быть ученик и во что его превращают «ошалевшие от гнева» учителя, работающие в похожих на тюрьму учебных заведениях.

«…пусть он (ученик. — В.Р.) относится с безразличием к тому, во что он одет, на какой постели спит, что ест и что пьет: пусть он привыкнет решительно ко всему. Пусть не будет он маменькиным сынком, похожим на изнеженную девицу, но пусть будет сильным и крепким юношей. В юности, в зрелые годы, в старости — я всегда рассуждал и смотрел на дело именно так. И, наряду со многими другими вещами, порядки, заведенные в большинстве наших коллежей, никогда не нравились мне. Быть может, вред, приносимый ими, был бы значительно меньше, будь воспитатели хоть немножечко снисходительней. Но ведь это настоящие тюрьмы для заключенной в них молодежи. Там развивают в ней развращенность, наказывая за нее прежде, чем она действительно проявилась. Зайдите в такой коллеж во время занятий: вы не услышите ничего, кроме криков — криков школьников, подвергаемых порке, и криков учителей, ошалевших от гнева. Можно ли таким способом пробудить в детях охоту к занятиям, можно ли с такой страшной рожей, с плеткой в руках руководить этими пугливыми и нежными душами? Ложный и губительный способ!» (1802, 1, 183 / Кн. 1, 155).

Деревня Ясная Поляна. Крестьянские дети. 1908 г.

Рисунок ученика яснополянской школы, на котором изображена игра в перетягивание каната. Слева ученик нарисовал учителя Льва Николаевича Толстого, а в правом верхнем углу выразил свое отношение к нему (1859–1860).

Л. Н. Толстой — учитель. 1861 г. Создал в Ясной Поляне школу для крестьянских детей. Преподавал разные предметы (даже хоровое пение), выпускал педагогический журнал «Ясная Поляна», написал более 600 рассказов и притч для детей, а также издал две Азбуки для начинающих читать. Педагогическое наследие Толстого — заметный вклад в развитие мировой педагогики.

При чтении главы «О педантизме» Толстой так же обратил внимание на наказания в школе. В спорной ситуации, в которой больше был прав ученик, нежели педант (учитель), Толстой подчеркнул слова:

«Мальчик добавил, что его высекли, совсем так, как у нас секут детей в деревнях за то (далее подчеркнуто Толстым. — В.Р.), что забыл, как будет первый аорист глагола ΐύπτω (я бью. — В.Р.)» (1802, 1, 151 / Кн. 1, 133).

Раздача Л. Н. Толстым и Н. Н. Гусевым книжек детям Ясной Поляны. 1908 г.

Бывшие ученики Л. Н. Толстого под «деревом бедных» у яснополянского дома. Слева направо: Ореховы, муж и жена, Семен Резунов, Данила Козлов, Тарас Фоканов, Иван Фролков с женой (?). Ясная Поляна. Фотография П. А. Сергеенко. 1903 г.

В «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевский (1875, январь; гл. 2, раздел 5) в статье «Именинник» поведал трагическую историю о самоубийстве мальчика-гимназиста, наказанного сурово классным наставником за невыученный урок в день именин этого ученика. Статья начиналась с обращения к тексту Льва Толстого из повести «Отрочество». В главе «Ненависть» герой описал конфликт между ним, мальчиком, и гувернером-французом:

«…бабушка объяснила ему свое мнение насчет телесного наказания, и он не смел бить нас; но, несмотря на это, он часто угрожал, в особенности мне, розгами и выговаривал слово fouetter (как-то fouatter) (сечь. — с франц. — В.Р.) так отвратительно и с такой интонацией, как будто высечь меня доставило бы ему величайшее удовольствие» (2, 50);

«St.-Jérôme, выпрямляя грудь и делая величественный жест рукою, трагическим голосом кричал: „à genoux, mauvais sujet!“ (на колени, мерзавец. — с франц. — В.Р.), приказывал становиться на колени лицом к себе и просить прощения. Наказание состояло в унижении» (2, 51).

Название главы «Ненависть» вполне соответствовало взгляду Толстого на методы насильственного воспитания. Педагогические взгляды русского писателя исключали даже в мыслях какое-либо насилие над ребенком; в поздние годы Толстой, как известно, стал проповедником идеи «непротивление злу насилием». В русле проблем ненасильственного воспитания пребывали взгляды Достоевского. Он восстал против того, чтобы «гувернеры с розгами» калечили души детей.

«…нравится только такая речь, которая потрясает»

Предтечей такой постановки проблемы стала мысль Монтеня, которая была сокровенной и для русского писателя. Он знал цену слова, мастерски владел им не только как художник и мыслитель, но и как учитель крестьянских детей. Но для Толстого, как и для Монтеня, слово было вторично по отношению к мысли. Она давала ему импульс к жизни, наполняла его особым содержанием, определяла тональность, тембр и силу звучания.

Толстой на полях страницы «Опытов» отчеркнул фрагмент, указывающий на близость позиций мыслителей в этом вопросе:

«Я охотнее изменю какое-нибудь хорошее изречение, чтобы вставить его в мои собственные писания, чем оборву нить моих мыслей, чтобы найти ему подходящее место. По-моему, это словам надлежит подчиняться и идти следом за мыслями, а не наоборот, и там, где бессилен французский, пусть его заменит гасконский» (1802, 1, 191 / Кн. 1, 160).

Далее Толстой подчеркнул монтеневский текст, звучащий как гимн ораторскому искусству:

«Я хочу, чтобы вещи преобладали, чтобы они заполняли собой воображение слушателя, не оставляя в нем никакого воспоминания о словах. Речь, которую я люблю, — это бесхитростная, простая речь, такая же на бумаге, как на устах; речь сочная и острая, краткая и сжатая, не столько тонкая и приглаженная, сколько мощная и суровая: Наес demum sapiet dictio, quae feriet (Ведь, в конце концов, нравится только такая речь, которая потрясает (лат. — В.Р.); скорее трудная, чем скучная; свободная от всякой напыщенности, непринужденная, нескладная, смелая…» (1802, 1, 191 / Кн. 1, 160–161).

В размышлениях Монтеня о языке и слове Толстой увидел демократизм автора «Опытов», сказавшийся в приятии разговорной речи с ее акцентом на современность, неповторимость народного языка, а также право каждого на индивидуальность языкового самовыражения. Записные книжки Толстого, его дневники содержат яркие свидетельства особого интереса Толстого к речи «мужиков и баб». Известна гигантская работа писателя над индивидуальной неповторимостью слова того или иного персонажа.

Толстому, как и Монтеню, претила напыщенность в языке, но были милы непринужденность, нескладность, свобода в словоупотреблении.

«Я охотно подражал в свое время той небрежности, с какой, как мы видим, наша молодежь носит одежду: плащ, свисающий на завязках, капюшон на плече, кое-как натянутые чулки — все это призвано выразить гордое презрение к этим иноземным нарядам, а также пренебрежение ко всякому лоску. Но я нахожу, что еще более уместным было бы то же самое в отношении нашей речи. Всякое жеманство, особенно при нашей французской живости и непринужденности, совсем не к лицу придворному, а в самодержавном государстве любой дворянин должен вести себя как придворный. Поэтому мы поступаем, по-моему, правильно, слегка подчеркивая в себе простодушие и небрежность» (1876, 1, 192 / Кн. 1, 161).

Лингвистические рассуждения Монтеня поразили Толстого смелостью и правильностью постановки проблемы преподавания языковых дисциплин как в школе, так и на дому:

«Желание отличаться от всех остальных не принятым и необыкновенным покроем одежды говорит о мелочности души; то же и в языке: напряженные поиски новых выражений и малоизвестных слов порождаются ребяческим тщеславием педантов. Почему я не могу пользоваться той же речью, какою пользуются на парижском рынке?» (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.; 1802, 1, 192 / Кн. 1, 161)

* * *

«Этим нисколько не отрицается, что умение красно говорить — превосходная и весьма полезная вещь; но все же она совсем не так хороша, как принято считать, и мне досадно, что вся наша жизнь наполнена стремлением к ней. Что до меня, то я прежде всего хотел бы знать надлежащим образом свой родной язык, а затем язык соседних народов, с которыми я чаще всего общаюсь. Овладение же языками греческим и латинским — дело, несомненно, прекрасное и важное, но оно покупается слишком дорогою ценой. Я расскажу здесь о способе приобрести эти знания много дешевле обычного — способе, который был испытан на мне самом. Его сможет применить всякий, кто пожелает» (1802, 1, 193 / Кн. 1, 162).

За год до смерти в письме В. Ф. Булгакову («О воспитании») Толстой так же, как и Монтень, призвал педагогов следовать определенной логике изучения языков: «знать надлежащим образом свой родной язык, а затем язык соседних народов, с которыми „чаще всего“ приходится общаться».

Новый способ изучения языков, предложенный Монтенем и отмеченный отчерком Толстого на полях «Опытов», был знаком русскому писателю с первых шагов его работы учителем в созданной им яснополянской школе.

«Что касается греческого, которого я почти вовсе не знаю, то отец имел намерение обучить меня этому языку, используя совершенно новый способ — путем разного рода забав и упражнений. Мы перебрасывались склонениями вроде тех юношей, которые с помощью определенной игры, например шашек, изучают арифметику и геометрию» (1802, 1, 195 / Кн. 1, 163).

Сближала Толстого с Монтенем и установка на недопустимость насилия над волей ученика, игнорирования педагогами его собственных желаний, его внутренней потребности в получении знаний. Толстого не могла не поразить атмосфера доброжелательности в родительском доме автора «Опытов» и то чуткое, пронизанное психологической целесообразностью отношение отца к сыну. Монтень, иронизируя над собой, с любовью отозвался об отце, который с любовью и нежностью к сыну сглаживал острые углы в конфликтных ситуациях. Толстой отчеркнул фрагменты, в которых Монтень запечатлел воспоминания о своем детстве и о том, как благодаря отцу в нем был поддержан дух человеколюбия.

О природе человека и коварстве медицины

«Прочистите лучше мозги: это будет

полезнее, чем прочистить желудок».

Монтень

О деспотизме врачей и несчастных пациентах

Больше всего свое критическое жало Монтень и Толстой направили против медицины. Им претило высокомерие врачей и лекарей, чье поведение часто противоречило нравственным нормам.

Замечу также, что Толстому не раз ставили в упрек его отрицательное отношение к медицине. Упрек напрасный, ибо Толстой часто обращался к врачам, многие из них были его друзьями, в том числе и Душан Маковицкий, с которым он отправился в последний путь, уходя из Ясной Поляны за несколько дней до смерти. Но в критике Толстого было немало справедливого. Прежде всего ему претило высокомерие ученых от медицины, которые склонны были оправдывать часто необоснованное вторжение медицинской науки в саму природу человека. Далее, он считал необходимым указать на поверхностное понимание врачами причин болезни. Известен случай, когда один из зарубежных посетителей Ясной Поляны, побывав в крестьянских избах, обнаружил распространение сифилиса. На его слова «Надо строить больницы, лечить людей» Толстой ответил довольно резко: «Все это бесполезно». Гость бежал в ужасе от Толстого, не поняв сути сказанных им слов. Важно не просто лечить, а надо устранить причины возникновения болезни, а они коренятся прежде всего в психологии человека, пребывающего в зависимости от власти плоти. Сегодня ты его вылечишь, а завтра он опять заболеет тем же. Духовная спячка — причина многих болезней. Не здоровое тело определяет здоровый дух, а, наоборот, дух правит телом, а оно — храм духа.

Читая «Опыты» Монтеня, Толстой не упустил возможности вместе с французским автором лишний раз лягнуть врачей за их излишнюю веру в силу медицины и высокомерное отношение к больным.

Привожу фрагменты, отчеркнутые Толстым. Миную комментарии, ибо сами тексты указывают на недоброжелательный по отношению к медицине и врачам характер суждений.

«<…> в медицине я глубоко чту ее славное название, цели, которые она себе ставит, и те столь полезные вещи, которые она сулит человечеству, но у меня нет ни почтения, ни доверия к тому, что слывет у нас медициной.

Прежде всего опыт повелевает мне опасаться медицины, ибо на основании всего того, что мне приходилось наблюдать, я не знаю ни одного разряда людей, который так рано заболевал бы и так поздно излечивался, как тот, что находится под врачебным присмотром. Само здоровье этих людей уродуется принудительным, предписываемым им режимом. Врачи не довольствуются тем, что прописывают нам средства лечения, но и делают здоровых людей больными для того, чтобы мы во всякое время не могли обходиться без них. Разве не видят они в неизменном и цветущем здоровье залога серьезной болезни в будущем? Я довольно часто болел и, не прибегая ни к какой врачебной помощи, убедился, что мои болезни легко переносимы (я испытал это при всякого рода болезнях) и быстротечны; я не омрачал их течения горечью врачебных предписаний» (1876, 3, 264–265 / Кн. 1, 680).

* * *

«Будем следовать ей (Природе. — В.Р.), ради бога, будем ей подчиняться. Она ведет тех, кто следует за ней, тех же, кто сопротивляется, она тащит силком вместе с их безумием и лекарствами. Прочистите лучше мозги: это будет полезнее, чем прочистить желудок.

Одного спартанца спросили, каким образом он прожил здоровым столь долгую жизнь. „Не прибегая к медицине“, — ответил он. <…> Счастье врачей в том, что… их удачи у всех на виду, а ошибки скрыты под землей, но, кроме того, они обычно искусно используют все, что только можно; если в нас есть крепкая и здоровая основа от природы или по воле случая, или еще по какой-нибудь неизвестной причине (а таких причин несметное множество), то они вменяют это в заслугу именно себе. Если пациенту, находящемуся под присмотром врача, повезет в смысле излечения какого-нибудь недуга, врач обязательно отнесет это за счет медицины. Случайности, которые помогли излечиться мне и тысяче других людей, не прибегающих к помощи врачей, они обязательно припишут себе и будут похваляться ими перед своими больными; но, когда дело идет о плохом исходе болезни, они полностью отрицают свою вину и сваливают ее целиком на пациентов. <…> Они не боятся плохо делать свое дело, так как и плачевный исход умеют обратить себе на пользу. У врачей несомненно есть основания требовать от больного веры в прописываемые ими средства, ибо надо действительно быть очень простодушным и податливым, чтобы довериться столь сомнительным фантазиям» (1876, 3, 268–269 / 682–683).

«О коленцах и фокусах» врачей

«Они рекомендуют нам часто иметь дело с женщинами, ибо это открывает выводные пути и проталкивает песок и его осадок. Однако они же уверяют, что это вредно, так как возбуждает почки, утомляет и ослабляет их. Хорошо, говорят они, купаться в теплых источниках, так как это размягчает те места, где застаивается песок и скопляются камни, но это же и вредно, — заявляют они, — потому что внешнее тепло содействует затвердению и окаменению скопившихся в почках веществ. Лицам, лечащимся на водах, говорят врачи, полезно мало есть вечером, чтобы вода, которую им предстоит выпить утром, оказала лучшее действие на пустой и неперегруженный желудок, но они же утверждают, что лучше мало есть за обедом, чтобы не пресекать незакончившегося еще действия выпитой воды и не обременять желудок сразу же после этой работы, перенося переваривание пищи на ночь, когда это совершается лучше, чем днем, ибо днем тело и душа заняты кипучей деятельностью».

Такие коленца и фокусы выкидывают врачи, колеблясь во всех своих суждениях, и все это за счет нашего здоровья.

«Пусть поэтому не осуждают тех, кто при виде хаоса, царящего в медицине, предпочитает послушно следовать голосу природы и собственных влечений, сообразуясь с участью большинства людей» (1876, 3, 282 / Кн. 1, 689).

* * *

«Мой отец прожил семьдесят четыре года, мой дед — шестьдесят девять, а мой прадед около восьмидесяти лет, не прибегая ни к каким медицинским средствам. Должен пояснить: все то, что не употребляется в повседневной жизни, ими считалось лекарством. Медицина складывается из примеров и из опыта, но таким же образом составилось и мое мнение о ней» (Последнее предложение подчеркнуто Толстым; (1878, 3, 261 / Кн. 1, 678).

О «милейшем человеке» и ложном приговоре врачей

«…с детства [родной дядя Монтеня. — В.Р.] отличался болезненностью, но умудрился все же при своем слабом здоровье прожить шестьдесят семь лет; и вот, когда однажды он заболел тяжелой и длительной лихорадкой, врачи велели объявить ему, что если он не прибегнет к медицинской помощи (они называют помощью то, что часто оказывается помехой), то неминуемо умрет. Как ни напуган был этот милейший человек объявленным ему суровым приговором, но ответил: „Значит, я уже могу считать себя мертвым“. Однако, по милости божьей, предсказание врачей оказалось ложным, что выяснилось весьма скоро» (1876, 3, 262 / Кн. 1, 679).

Между жизнью и смертью

«Гиппократ считает источником болезней населяющих тело духов. Один из доброжелателей медицины, которого врачи знают лучше, чем я, воскликнул по этому поводу, что медицина самая важная из наших наук, поскольку она печется о нашем здоровье и долголетии, но, к несчастью, она же и самая недостоверная, ибо в ней множество невыясненных вопросов и все постоянно меняется. Не будет большой беды, если мы ошибемся, измеряя высоту солнца над горизонтом или напутав в дробях при каком-нибудь астрономическом подсчете; но в медицине, где речь идет о нашей жизни, неразумно отдаваться на волю борющихся между собой стихий» (1876, 3, 274 / Кн. 1, 685).

* * *

«Наши врачи не хотят считаться с тем, что тот, кто помогает всем, на деле не помогает никому, что они не в состоянии справляться со всем организмом в целом. Так, опасаясь прервать приступ дизентерии, чтобы не вызвать лихорадку, врачи погубили мне такого друга, который стоил всех их, вместе взятых. При лечении болезней они пользуются своими гаданиями на кофейной гуще, и, чтобы не излечить насморк в ущерб желудку, они своими смешанными, но не вяжущимися друг с другом лекарствами причиняют вред желудку и усиливают насморк» (1876, 3, 280 / Кн. 1, 688).

О «гаданиях на кофейной гуще»

«Они (врачи. — В.Р.) твердо держатся… правила и считают, что самый невежественный и несмышленый лекарь более полезен больному, который верит в него, чем самый опытный, но незнакомый больному врач. Даже выбор большинства их лекарств загадочен и таинствен; вроде, например, левой ноги черепахи, мочи ящерицы, испражнений слона, печени крота, крови, взятой из-под правого крыла белого голубя, а для нас, злополучных почечных больных (до того глубоко их презрение к нашей болезни!), истолченный в порошок крысиный помет; можно перечислить еще много подобных нелепостей, которые скорее смахивают на колдовские чары, чем на серьезную науку. Я не стану распространяться о прописывании несчетного количества пилюль, о выделении особых дней и праздников в году для лечебных целей, об установленных часах для сбора целебных трав и, наконец, об их противных и высокомерных манерах в обхождении с больным, над чем издевался даже Плиний (Плиний Старший — древнеримский писатель, энциклопедист. — В.Р.)» (1876, 3, 272 / Кн. 1, 684).

* * *

Толстой не только отчеркнул фрагмент, но и на полях поставил NB (хорошо):

«…одни снадобья должны следовать прямо в почки или даже до мочевого пузыря, не оказывая своего действия нигде в другом месте, но сохраняя в целости свою силу на всем протяжении этого длинного и полного помех пути, пока они достигнут того органа, которому они в силу своих таинственных свойств призваны помочь; такое-то снадобие увлажняет легкие, другое — сушит мозг. Разве не фантазия ожидать, что, когда все эти средства будут смешаны в микстуру, каждое из них направится выполнять свои различные функции безо всякой путаницы и недоразумений? Я бы очень опасался, что они изменят или потеряют свои свойства и не окажут ожидаемого действия. Можно ли себе представить, чтобы при таком соединении в одну жидкость свойства отдельных составных частей не вступали в борьбу и не уничтожали друг друга? Уж не должны ли мы предположить, что правильное действие лекарства в конце концов зависит от некоего внешнего распорядителя, промыслу и милосердию коего вручаем мы нашу жизнь?» (1876, 3, 279 / Кн. 1, 688).

О деспотизме и невежестве служителей Гиппократа

«Эзоп, писатель редкого дарования, всю глубину мастерства которого способны оценить лишь немногие, бесподобно рисует нам, как деспотически врачи властвуют над своими несчастными пациентами, подавленными болезнью и страхом. Так, например, он рассказывает: однажды врач спросил больного, как подействовало на него лекарство, которое он ему прописал. „Я сильно потел от него“, — ответил больной. „Это очень хорошо“, — сказал по этому поводу врач. Когда некоторое время спустя врач снова спросил больного о том же, больной заявил: „У меня был сильнейший озноб, меня всего трясло“. — „Это хорошо“, — промолвил врач. Когда же врач в третий раз спросил больного, как он себя чувствует, последний ответил: „Я чувствую, что весь распух, как от водянки“. — „Вот и прекрасно“, — заявил врач. Вслед за тем к больному зашел проведать его один из близких и осведомился, как он себя чувствует. „Так хорошо, друг мой, — сказал больной, — что просто помираю от этого“» (1876, 3, 270 / Кн. 1., 683).

* * *

«…ненавистью и завистью друг к другу, — у всех на виду, и надо быть слепым, чтобы не понимать, как рискованно очутиться у них в лапах. Видел ли кто-нибудь врача, который согласился бы с назначением своего коллеги, ничего не вычеркнув или не прибавив? Они предают этим свою науку и выдают себя с головой, показывая, что больше заботятся о своей репутации и, следовательно, о своей выгоде, чем об интересах больного» (Вопросительное предложение подчеркнуто Толстым; 1876, 3, 273 / Кн. 1, 684).

* * *

«Все перевороты, о которых я говорил, произошли в медицине в давние времена, но с тех пор в ней произошло еще бесчисленное множество других, большей частью очень решительных и всеобъемлющих. Они продолжаются и по сей день; примером могут служить реформы, произведенные в наше время Парацельсом, Фьораванти и Аржантье. Предоставляю вам самим решить, как должен себя чувствовать несчастный пациент!».

Далее следовал текст, отчеркнутый Толстым:

«Эти врачи дают больным не только иные предписания, но, как мне сообщали, совершенно меняют самую основу и принципы медицины, обвиняя в невежестве и обмане тех, кто занимался ею до них.

Если бы в тех случаях, когда врачи ошибаются, мы могли быть уверены, что их назначения, не помогая нам, по крайней мере, не приносят нам вреда, нас утешала бы мысль, что, стремясь к лучшему, мы, по крайней мере, ничем не рискуем.

В одной из своих басен Эзоп рассказывает: некий хозяин, купивший раба-мавра, решил, что его чернота случайного происхождения и вызвана дурным обращением прежнего хозяина. Поэтому он принялся усиленно лечить его непрерывным отмыванием и различными снадобьями, но добился только того, что мавр, нисколько не побелев, утратил свое, первоначальное здоровье.

А сколько раз случается нам быть свидетелями того, как врачи обвиняют друг друга в смерти их пациентов! Мне припоминается эпидемия очень опасной болезни со смертельным исходом, которая несколько лет тому назад свирепствовала в городах моей области; когда эта буря, унесшая множество людей, улеглась, один из самых прославленных наших врачей выпустил брошюру, касающуюся этой болезни. В ней он пересмотрел свое отношение к кровопусканию и пришел к выводу, что применение его при этой болезни было ошибочным; он признает, что это была одна из главных причин гибели множества людей. Более того, врачи считают, что нет такого лекарства, которое не было бы в какой-то мере вредным для организма» (1876, 3, 276 / Кн. 686).

Страдания сильнее веры в лекарства…

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«Страх смерти и страх перед страданием, боязнь боли, неистовое и неодолимое желание выздороветь во что бы то ни стало — вот что полностью ослепляет нас; только явная трусость побуждает нас к доверчивости столь кроткой и податливой.

Однако страдания большинства людей значительно сильнее их веры в лекарства. Я часто слышу, как они жалуются и говорят то же, что я сейчас, но в конце концов они не выдерживают и заявляют: „Что мне остается делать?“ Точно нетерпение — более верное средство, чем терпение!» (1876, 3, 290–291 / Кн. 1, 693–694).

Монтень о себе

Фрагмент 1. Об исключительном отце

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«…моему отцу, среди прочего советовали приохотить меня к науке и к исполнению долга, не насилуя моей воли и опираясь исключительно на мое собственное желание. Вообще ему советовали воспитывать мою душу в кротости, предоставляя ей полную волю, без строгости и принуждения. И это проводилось им с такой неукоснительностью, что, — во внимание к мнению некоторых, будто для нежного мозга ребенка вредно, когда его резко будят по утрам, вырывая насильственно и сразу из цепких объятий сна, в который они погружаются гораздо глубже, чем мы, взрослые, — мой отец распорядился, чтобы меня будили звуками музыкального инструмента, и чтобы в это время возле меня обязательно находился кто-нибудь из услужающих мне. Этого примера достаточно, чтобы судить обо всем остальном, а также чтобы получить надлежащее представление о заботливости и любви столь исключительного отца, которому ни в малой мере нельзя поставить в вину, что ему не удалось собрать плодов, на какие он мог рассчитывать при столь тщательной обработке» (1802, 1, 195 / Кн. 1, 163).

Фрагмент 2. О слабых способностях и трудной, далекой от жизни учебе

Фрагмент, отчеркнутый Толстым на полях:

«Ум же у меня был медлительный, шедший не дальше того, докуда его довели, усваивал я также не сразу; находчивости во мне было мало, и, ко всему, я страдал почти полным — так что трудно даже поверить — отсутствием памяти. Поэтому нет ничего удивительного, что отцу так и не удалось извлечь из меня что-нибудь стоящее. А во-вторых, подобно всем тем, кем владеет страстным желанием выздороветь и кто прислушивается поэтому к советам всякого рода, этот добряк (отец. — В.Р.), безумно боясь потерпеть неудачу в том, что он так близко принимал к сердцу, уступил, в конце концов, общему мнению <…> отправил меня, когда мне было около шести лет, в гиеньскую школу, в то время находившуюся в расцвете и почитавшуюся лучшей во Франции. И вряд ли можно было бы прибавить еще что-нибудь к тем заботам, которыми он меня там окружил, выбрав для меня наиболее достойных наставников, занимавшихся со мною отдельно, и выговорив для меня ряд других, не предусмотренных в школах, преимуществ. Но, как бы там ни было, это все же была школа. <…>. И все мои знания, приобретенные благодаря новому способу обучения, сослужили мне службу только в том отношении, что позволили мне сразу перескочить в старшие классы. Но, выйдя из школы тринадцати лет и окончив, таким образом, курс наук (как это называется на их языке), я, говоря по правде, не вынес оттуда ничего такого, что представляет сейчас для меня хоть какую-либо цену» (1802, 1, 196 / Кн. 1, 164).

Фрагмент 3. О любви к книгам

Сообщив читателю о том, что «влечение к книгам зародилось» в нем «благодаря удовольствию, которое» он «получил от рассказов Овидия в „Метаморфозах“», Монтень признался, что в возрасте семи-восьми лет, когда он отказывался «от всех других удовольствий ради того, чтобы насладиться чтением», он не мог читать «дрянные книжонки», которыми увлекались юноши его эпохи. Зато благодаря умному наставнику он

«проглотил последовательно „Энеиду“ Вергилия, затем Теренция, Плавта, наконец, итальянские комедии, всегда увлекавшие меня занимательностью своего содержания. Если бы наставник мой проявил тупое упорство и насильственно оборвал это чтение, я бы вынес из школы лишь лютую ненависть к книгам, как это случается почти со всеми нашими молодыми дворянами» (Толстой отчеркнул фрагмент и подчеркнул финальную часть фразы. — В.Р.; 1802, 1, 197 / Кн. 1, 164–165).

Благоразумие наставника, не ставшего на пути воли читающего ребенка, было предопределено атмосферой отцовского дома, отличавшегося высокой культурой и располагавшего учащегося мальчика к свободе выбора. Такой подход к чтению не утратил своей актуальности в наши дни.

Важна сегодня и другая мысль Монтеня. Она будто обращена к современному поколению читателей:

«сделать сокращенное изложение хорошей книги (а всякое сокращенное изложение хорошей книги — вздор), а затем сама книга будет утеряна, и тому подобное». (1876, 4, 42 / Кн. 2, 148).

Толстой подчеркнул дважды слова, взятые в скобки.

Как и Монтень, он был противником такого варварского подхода к «хорошей книге».

Château de Montaigne, замок Мишеля де Монтеня, — часть усадьбы, расположенной на границе Перигор и Бордо в небольшой коммуне в Сен-Мишель-де-Монтень (департамент Дордонь во Франции).

Строение возникло в XIV веке и в эпоху Возрождения было семейной резиденцией мыслителя Мишеля де Монтеня.

В знаменитой башне на третьем этаже ютились в небольшом пространстве библиотека и кабинет. Здесь Монтень на протяжении многих лет работал над книгой раздумий «Опыты».

Фрагменты кабинета и библиотеки Монтеня

Фрагмент 4. О добродушии, лени и эгоизме

«…он (отец. — В.Р.), — писал Монтень, — вел себя весьма мудро. Делая вид, что ему ничего не известно, он еще больше разжигал во мне страсть к поглощению книг, позволяя лакомиться ими только украдкой и мягко понуждая меня выполнять обязательные уроки. Ибо главные качества, которыми, по мнению отца, должны были обладать те, кому он поручил мое воспитание, были добродушие и мягкость характера. Да и в моем характере не было никаких пороков, кроме медлительности и лени» (Кн. 1, 165).

Далее следовала мысль, которая особенно волновала Толстого в молодости в период самоанализа своих поступков, и он подчеркнул ее:

«Опасаться надо было не того, что я сделаю что-нибудь плохое, а того, что я ничего не буду делать». (1802, 1, 197 / Кн. 1, 165).

Продолжая себя бичевать, Монтень писал:

«Ничто не предвещало, что я буду злым, но всё — что я буду бесполезным. Можно было предвидеть, что мне будет свойственна любовь к безделью, но не любовь к дурному. Я вижу, что так оно и случилось. Жалобы, которыми мне протрубили все уши, таковы» (Кн. 1, 165).

Далее раскрывалась суть жалоб. Она-то и привлекла особое внимание Толстого, ибо сам он не раз оказывался в подобной ситуации, потому, видимо, и подчеркнул нелицеприятный отзыв о Монтене, вложенный автором «Опытов» в уста окружающих его людей:

«Он ленив; равнодушен к обязанностям, налагаемым дружбой и родством, а также к общественным; слишком занят собой» (1802, 1, 197 / Кн. 1, 165).

Фрагмент 5. О свободе выбора и силе душевного сопротивления

Толстой также подчеркнул мысль о противостоянии Монтеня тем, кто требователен к другим, но снисходителен к себе:

«Но некоторые несправедливо требуют от меня, чтобы я делал то, чего я не обязан делать, и притом гораздо настойчивее, чем требуют от себя того, что они обязаны делать» (1802, 1, 197 / Кн. 1, 165).

И отчеркнул фрагмент текста, в котором Монтень без ложной скромности указал на сильные движения души, присутствие «ясного взгляда на окружающее», мужество и стойкость в противостоянии силе и принуждению:

В то же время душа моя сама по себе вовсе не лишена была сильных движений, а также отчетливого и ясного взгляда на окружающее, которое она достаточно хорошо понимала и оценивала в одиночестве, ни с кем не общаясь. И среди прочего я, действительно, думаю, что она неспособна была бы склониться перед силою и

Когда Толстой против Монтеня

При всех симпатиях к Монтеню как мыслителю и писателю Толстой не скрывал своего неприятия ряда его идей и жизненных установок, а иногда целиком отрицал содержание некоторых глав в целом.

Восстание Разума против «осведомленности»

Л. Н. Толстой. 1885

На полях возле двух первых абзацев главы «Безумно судить, что истинно и что ложно, на основании нашей осведомленности» рукою Льва Толстого была сделана запись: Всё по заказу и очень плохо (1802, 1, 199 / Кн. 1, 167).

Почему «очень плохо» — объяснить можно, правда, с оговорками. Сложнее понять другое утверждение Толстого — «Всё по заказу».

Осведомленность (наличие сведений, знаний о чем-нибудь) далеко не всегда предполагает разумное обоснование сообщаемого содержания. В суждениях об истинном и ложном она, безусловно, важна, но не может выступать гарантом истинности и полной достоверности. В ней всегда может найтись лазейка для субъективного восприятия и субъективной оценки факта или события. Монтень понимал это и потому изначально в названии главы указал на невозможность строить те или иные доказательства на основе «осведомленности».

Казалось бы, мысль Монтеня ясна и не требует опровержения. И Толстой выступил с резкой оценкой не мысли, закрепленной в названии главы, а против той логики, которую развернул Монтень в процессе раскрытия основного тезиса.

В чем же суть этой логики?

Монтень исходил из убеждения, что «чем душа мягче и чем менее способна оказывать сопротивление, тем легче в ней запечатлеть что бы то ни было». Более определенно эта мысль прозвучала в цитируемом Монтенем латинском афоризме: «Как чаша весов опускается под тяжестью груза, так и дух наш поддается воздействию очевидности» (Кн. 1, 167).

Душа и дух человека оказываются во власти действительности — от мифологических влияний и слухов до реальных событий, далеко не всегда достоверных. Монтень считал, что «менее стойкая душа» склонна сгибаться «под тяжестью первого обращенного к ней убеждения». Здесь и вера в привидения, предсказания будущего, чары колдовства, наваждения магов, ворожба колдуний… От всего этого Монтеня «охватывало сострадание к бедному народу, напичканному этими бреднями», но с годами, по признанию Монтеня, разум «научил» его быть осторожным в осуждении «чего бы то ни было» с точки зрения «ложного и невозможного».

Разум научил

«знать границы и пределы воли Господней и могущества матери нашей природы <…> нет на свете большего безумия, чем мерить их мерой наших способностей и нашей осведомленности» (Кн. 1, 167).

Лев Толстой тоже считал, что способности человека ограничены, ему недоступны границы и пределы воли Бога, скрыто от него и могущество природы. Родство Монтеня и Толстого в понимании онтологических проблем очевидно. Но на этом сходство и заканчивается. Далее последовали расхождения.

Монтень, как ревностный католик (о своеобразии его скептицизма речь пойдет в другой части работы), отделял слухи невежественной толпы от историй о чудесах, рассказанных Св. Августином. Последние трогали его и не вызывали сомнения в подлинности. Доказательством этой подлинности была личность самого Св. Августина и двух святых епископов.

«В чем же могли бы мы предъявить обвинение и ему и святым епископам Аврелию и Максимину, на которых он ссылается как на свидетелей? — вопрошал Монтень читателя. — В невежестве, глупости, легковерии? Или даже в злом умысле и обмане? Найдется ли в наше время столь дерзостный человек, который считал бы, что он может сравняться с ними в добродетели или благочестии, в познаниях, уме и учености?» (Кн. 1, 169).

Подобное эмоциональное, но бездоказательное признание Монтеня не могло не вызвать в Толстом негодования, особенно в этот сложный переломный период его творчества. В «Исповеди» он писал: «Верую только в то, что разумно». В философских трактатах убеждал современников отказаться от веры в чудеса и начать верить в Бога как всевышнее начало всего и вся.

Мишель де Монтень

Он мог бы принять тезис Монтеня «Безумно судить, что истинно и что ложно, на основании нашей осведомленности», но не как удар по разуму и не как оправдание чудодейственных канонов церкви, а лишь так, как того требовал смысл слова «осведомленность» (негарантированная достоверность). Для Толстого Бог иногда ассоциировался с понятием «разумение жизни». Толстой имел представление о гносеологии Канта, но по-настоящему чтение его произведений с карандашом в руках начнется позже. Тогда и зазвучит более мощно проблема априорных форм разума и «вещи в себе».

«Очень плохо» потому, что все проблемы познания были ограничены канонами церкви. А что означали слова «Всё по заказу» — это, возможно, указание на компромисс вольнолюбивого Монтеня с католической церковью, диктатура которой была абсолютной. А может быть, и другое: попытка преодолеть собственный скептицизм, дабы укрепить себя в вере.

Как бы там ни было, перед нами свидетельство диалога представителей двух великих культур, живших в разную эпоху и имевших каждый свою особую точку зрения на мир и жизнь человека.

«И не шли к свету, потому что дела их были злы»

Эти слова Толстой написал на полях возле названия тридцатой главы первого тома «Об умеренности». Само название главы он подчеркнул двойной чертой (1802, 1, 223 / Кн. 1, 183).

Казалось бы, общая гуманистическая направленность размышлений французского моралиста должна была прийтись по душе русскому писателю.

Так, Толстой как автор философско-публицистических трактатов был бы солидарен с Монтенем в том, что

«науки, определяющие поведение и нравы людей, — как философия и теология, — вмешиваются во все: нет среди наших дел и занятий такого, — сколь бы оно ни было личным и сокровенным, — которое могло бы укрыться от их назойливых взглядов и их суда. Избегать их умеют лишь те, кто ревниво оберегает свою свободу» (Кн. 1, 184).

Высказываний Толстого в этом духе на уровне его философско-публицистических откровений предостаточно. Однако как художник он вряд ли бы принял подобного рода ограничения. Воссоздавая таинства подсознания, он прикасался к самым запретным сторонам жизни человека, для него не существовало запретов при описании интимных переживаний человека. Правда, и в этом случае он оставался всегда на высоте «чистоты нравственного чувства».

Думается, Толстому были понятны и близки раздумья Монтеня о супружеской верности, бережном отношении мужчины к женщине, женском целомудрии, недопустимости разврата (категоричность некоторых мыслей Монтеня оказалась созвучной ригоризму автора повести «Крейцерова соната», работа над которой протекала в конце 1880-х гг.). Слова Монтеня о браке будто написаны самим Толстым:

«Брак — священный и благочестивый союз; вот почему наслаждения, которые он нам приносит, должны быть сдержанными, серьезными, даже, в некоторой мере, строгими. Это должна быть страсть совестливая и благородная. И поскольку основная цель такого союза — деторождение, некоторые сомневаются, дозволительна ли близость с женой в тех случаях, когда мы не можем надеяться на естественные плоды, например, когда женщина беременна или когда она вышла уже из возраста. По мнению Платона, это то же, что убийство» (Кн. 1, 185).

Полагаю, что создатель «Войны и мира» вместе с Монтенем испытывал сострадание к погибшим воинам, истребляемым захватчиками народам, к людям, принесенным в жертву, истязаемым рабам, гнев к угнетателям и диктаторам.

«…мысль о другом, весьма странном мнении, будто бы небесам и природе можно угодить кровопролитием и человекоубийством, как это признавалось всеми религиями. Еще на памяти наших отцов Мурад (турецкий султан, покоритель балканских стран. — В.Р.), захватив Коринфский перешеек, принес в жертву душе своего отца шестьсот молодых греков, чтобы их кровь искупила грехи покойного. И в новых землях, открытых уже в наше время, столь чистых и девственных по сравнению с нашими, подобный обычай имеет повсеместное распространение (речь идет о туземцах Америки. — В.Р.); все их идолы захлебываются в человеческой крови, причем нередки примеры невообразимой жестокости» (Кн. 1, 187).

Расхождение Толстого с Монтенем не в фактуре материала главы, а в понимании причин торжества зла и насилия.

Для Монтеня человек — существо крайне неустойчивое и несовершенное, не знающее границ своего наслаждения и своей жестокости. Огромна амплитуда колебаний между добром и злом, беспредельна стихия неопределенности. Основную свою мысль в этой главе Монтень выразил так, как потом другими словами выразил Достоевский («широк человек, надо бы сузить»):

«Но, говоря по совести, до чего же несчастное животное — человек! Самой природой он устроен так, что ему доступно лишь одно только полное и цельное наслаждение, и однако же он сам старается урезать его своими нелепыми умствованиями. Видно, он еще недостаточно жалок, если не усугубляет сознательно и умышленно своей горькой доли <…>

Мудрость человеческая поступает весьма глупо, пытаясь ограничить количество и сладость предоставленных нам удовольствий, — совсем так же, как и тогда, когда она усердно и благосклонно пускает в ход свои ухищрения, дабы пригладить и приукрасить страдания и уменьшить нашу чувствительность к ним. <…>

Между тем, наши врачеватели, и телесные и духовные, словно сговорившись между собой, не находят ни другого пути к исцелению, ни других лекарств против болезней души и тела, кроме мучений, боли и наказаний. <…> все исцеляется своею противоположностью, ибо только боль врачует боль.

Это наводит на мысль о другом, весьма странном мнении, будто бы небесам и природе можно угодить кровопролитием и человекоубийством, как это признавалось всеми религиями» (Кн. 1, 186–187).

Так называемые «врачеватели» души и тела, по убеждению Монтеня, часто искажали суть происходящего, переходили границу дозволенного, меры и впадали в чрезмерность. Им ничего не стоило «прилепить» добродетель к порокам, мудрого «назвать безумцем, справедливого — несправедливым…» (Кн. 1, 183).

«Чрезмерность в чем бы то ни было, даже в том, что есть благо, если не оскорбляет меня, то, во всяком случае, удивляет, и я затрудняюсь, каким бы именем ее окрестить. <…> И моим глазам так же больно, когда их внезапно поражает яркий свет, как и тогда, когда я вперяю их во мрак» (Кн. 1, 184).

И далее следовало указание на причину многих злодеяний и бесчинств, мещанского высокомерия по отношению к добродетели — это отсутствие в мыслях и поступках человека фактора умеренности:

«Я люблю натуры умеренные и средние во всех отношениях» (Кн. 1, 184).

«…нет такого дозволенного и законного наслаждения, в котором излишества и неумеренность не заслуживали бы нашего порицания» (Кн. 1, 186).

Стало быть, корень зла в мире — это неумеренность, чрезвычайщина. Обрети человек (человечество) чувство меры в своих мыслях и поступках — и мир изменится к лучшему.

Конечно, умеренность вполне положительный момент в мыслях и поступках человека, она свидетельство разумного отношения к жизни, тогда как чрезмерность не раз прокладывала дорогу к злу и страданиям. С этим нельзя не согласиться.

Но Толстого поразило другое: сведение Монтенем причин многих злодеяний человека и человечества, совершенных в разные времена и в разных сферах жизни, к Фактору умеренности, а точнее неумеренности. Это означало вытолкнуть проблему в мертвую зону. Античная установка «Во всем соблюдай чувство меры!» сама требовала ответа вопрос: а что же мешает человеку соблюдать чувство меры? Монтень сослался на животную природу человека. Но ссылка подобного рода не могла прояснить ситуации.

Л. Н. Толстой. 1886 г.

Толстой потому и подчеркнул название главы, что оно не раскрывало сути проблемы, а, напротив, уводило в сторону от решения главного вопроса: откуда зло и как противостоять ему в реальной жизни?

Вслед за евангелистом Иоанном Толстой часто повторял: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Человек, не ощущающий света в себе, погружен во мрак. Если в душе человека нет света, то в нем может проснуться злой зверь.

Таков смысл слов Толстого «И не шли к свету, потому что дела их были злы». У читателя же этой книги может быть своя интерпретация пометки Толстого.

III. Век ХIХ. Девяностые годы. Иногда вспоминая Монтеня

«…в этой последней схватке между смертью

и нами нет больше места притворству».

Монтень

В эти годы Толстой редко обращался к чтению «Опытов» Монтеня. Это были «короткие встречи».

Так, 17 февраля 1891 г. в дневнике Толстой записал:

«Собрался вчера было ехать в Пирогово (имение брата писателя С. Н. Толстого. — В.Р.), да раздумал. Читал Montaigne и Эртеля. Первое старо, второе — плохо. Очень не в духе, но хорошо беседовал и с детьми и с Соней, несмотря на то, что она очень беспокойна. Сегодня приехал Ге с женой и картиной. Картина хороша»[177] (52, 12).

Стало быть, Толстой читал Монтеня накануне, и потому слова из Дневника, записанные им днем ранее, могли быть вызваны чтением Монтеня. «Старо» — эта оценка, скорее всего, возникла при чтении рассуждений французского автора о свободе.

Л. Н. Толстой. 1892 г.

16 февраля 1891. Ясная Поляна.

«<…> 4) Свобода воли, говорится, в том, чтобы сознательно и свободно содействовать предустановленному порядку, закону. — Я бы сказал: свобода воли состоит в том, чтобы не делать или делать то, что должно: быть пустоцветом или плодом. Свобода только в выборе между пустоцветом или плодом. Пустоцвет должен быть, и плод должен быть. И со стороны глядя на жизнь человеческую, как и на всякую жизнь, все совершается по законам, но из себя глядя как человеку, так и…

Всё чепуха. Свободы не может быть в конечном, свобода только в бесконечном. Есть в человеке бесконечное — он свободен, нет — он вещь. В процессе движения духа совершенствование есть бесконечно малое движение — оно-то и свободно — и оно-то бесконечно велико по своим последствиям, потому что не умирает» (52, 12).

Через четыре месяца того же года Толстой опять вспомнил о Монтене. В России начался голод. Толстой еще не предполагал, какую гигантскую работу придется проделать ему и его семье по спасению голодающих. Но мысли о причинах голода, негодование на тех, кто, не любя народ, возгорелся помогать ему, предчувствие надвигающейся на страну трагедии мучили его и повергали в отчаяние. Толстой размышлял о бескорыстном добре, жертвенном служении Богу и человеку, правде и кривде в том же ключе, что и «скучный» Монтень.

25 июня 1991. Ясная Поляна. Вечер.

«Теперь 5 часов. Всё слабость. Я дурно сплю. И я гадок себе до невозможности. Вот дьявол, которого наслал на меня Бог, как говорил Павел. За эти дни читал Бьернсона. — Бестолково, но много хорошего. Хорошо, как он пробежал мимо загипнотизированной им девушки, гонясь за ней, и она увидала его страшно зверское лицо. Montaigne. Думал:

1) Всё о том же, что спасение жизни матерьяльное — спасение детей, погибающих, излечение больных, поддержание жизни стариков и слабых не есть добро, а есть только один из признаков его, точно так же как наложение красок на полотно не есть живопись, хотя всякая живопись есть наложение красок на полотно. Матерьяльное спасение, поддержание жизней людских есть обычное последствие добра, но не есть добро. Поддержание жизни мучимого работой раба, прогоняемого сквозь строй, чтобы додать ему его 5000, не есть добро, хотя и есть поддержание жизни. Добро есть служение Богу, сопровождаемое всегда только жертвой, тратой своей животной жизни, как свет сопровождаем всегда тратой горючего матерьяла. Очень важно разъяснить это. Так закоренело заблуждение — принимать последствие за сущность.

2) Огарев пишет: кривое осуждение — т. е. за то, чего я не заслуживаю, ввергает меня в тоску, тогда как прямое (верное) поднимает меня. Как справедливо!

3) Все говорят о голоде, все заботятся о голодающих, хотят помогать им, спасать их. И как это противно! Люди, не думавшие о других, о народе, вдруг почему-то возгораются желанием служить ему. Тут или тщеславие — высказаться, или страх; но добра нет. Голод всегда — (нищих всегда имеем), т. е. всегда есть кому и для чего жертвовать <…>

4) Нельзя начать по известному случаю делать добро нынче, если не делал его вчера. Добро делают, но не потому, что голод, а потому, что хорошо его делать» (52, 42).

В 1890-м году 18 мая в письме к Н. Н. Страхову Толстой напомнил мысль Монтеня о том, что в предсмертный час нельзя более притворяться, надо говорить по-французски:

«Мужик, — писал он, — верит так, как верили и верят величайшие мудрецы, до которых он может подняться, отцы и святители, т. е. верит в самое высшее, что еле-еле может понять. И прекрасно делает. И так надо делать и нам, чтобы у нас была вера, которая бы выдержала в смертный час, quand il faudra parler français, как говорит Montaigne[178]. Да и как же нам верить в символ веры и его догматы, когда мы его со всех сторон видим и знаем до подробностей, как он сделан и как сделаны все его догматы. Мужик может, а мы не можем. И если брать уроки у народа, то не в том, чтобы верить в то, во что он верит, а в том, чтобы уметь избирать предмет своей веры так высоко, как только можно, — покуда хватает духовный взор» (65, 94)

Прозвучавшая мысль Монтеня была отмечена Толстым отчерком в тексте первого тома «Опытов»:

«Наши превосходные философские рассуждения сплошь и рядом не более, как заученный урок, и всякие житейские неприятности очень часто, не задевая нас за живое, оставляют нам возможность сохранять на лице полнейшее спокойствие. Но в этой последней схватке между смертью и нами нет больше места притворству; надо говорить по-французски» (1876, 1, 84 / Кн. 1, 75).

С теми же словами на французском Толстой обратился к брату С. Н. Толстому, тяжело переносившему неприятности в личной жизни дочерей:

«Наступает нам обоим время, когда, как говорит Montaigne, когда il faudra parler français[179]. Только бы полегче переход, a путешествие в новые края за границу только приятно» (72, 241).

Сокровенное всегда нуждается в родном языке — главном спутнике жизни, а перед смертью тем более.

И дочери Маше, тяжело больной, мучаемой религиозными сомнениями, Толстой напомнил слова Монтеня:

Сентября середина 1899. Ясная Поляна.

«Очень виноват перед тобой, милая Маша, — признавался он ей в письме, — больше всего перед Сережей (братом), (когда думаю о Пирогове, то прежде всего думаю о нем), что не писал тебе на твои письма, а ему на его горе, о котором так хотелось бы поговорить с ним и которое хотелось бы разговорить. Il faudra mourir seul и vivre seul[180] — думаю я. Такие дела, разрушающие все наши желания о других, заставляют нас вернуться к cебе. Не к себе — человеку, а к себе — частице Бога, которая от Него пришла и к Нему пойдет, и у которой дела есть важнее, чем устройство судьбы наших жен, сыновей, дочерей. У них у всех открыт свой текущий счет c Богом, а нам надо вести свой. И такие события напоминают об этом счете, о котором мы без этого часто забываем» (72, 186–187).

Мысль об одиночестве в монтеневском духе прозвучала также в письме к брату:

8 ноября 1899. Ясная Поляна.

«Так и не удалось мне побывать у тебя перед отъездом. Завтра уезжаем[181]. И это мне очень грустно. В наши года уж так вероятно, чтò не удалось теперь и уж не удастся никогда в этом мире и в этом виде. А очень хотелось побывать у тебя именно теперь в твоем горе, которое чувствую очень сильно, и в твоем одиночестве, которому иногда завидую. Лучше одиночество, чем недостойная и унизительная суета, в которой я должен быть, если не огорчать и не раздражать, чтò особенно больно перед концом.

Ясная Поляна — родовое имение Л. Н. Толстого. Здесь он родился, провел более 60 лет своей жизни, здесь на краю оврага, где он мальчиком в лесу Старый Заказ искал символ всеобщего счастья и единения людей, находится его могила. По его просьбе на ней нет ни камня, ни креста, ни надписи…

Дом Волконского. Фотография К. К. Буллы. 1908 г.

Башни въезда в яснополянскую усадьбу. Начало ХХ века. Флигель (Дом Кузминских, а в 1859–62 годах созданная Толстым школя для крестьянских детей.

Дом писателя, где он создал многие свои произведения, в том числе романы „Война и мир“, „Анна Каренина“, откуда ушел навсегда, за несколько дней до смерти, покинув Ячную Поляну с надеждой, что он найдет тихое место, чтобы остаток жизни провести в уединении и тиши.

Примеривался я несколько раз поехать в Пирогово, но всякий раз чувствовал, что рискованно навалить на Машу и тебя свою болезнь. Старость вдруг пришла ко мне в неожиданной форме, в форме постоянной, не сильной боли живота, но которая всякую минуту при неосторожности угрожает перейти в большую боль. И при этом слабость и вялость, которые проходят только редко. Я намереваюсь, если будем живы, на рождество приехать к тебе. <…>

Очень трудно словами высказать всю свою веру. И я знаю, что у тебя есть своя и хорошая. И она не подходит под мои слова. И оставим слова. Наступает нам обоим время, когда, как говорит Montaigne, когда il faudra parler français[182]. Только бы полегче переход, a путешествие в новые края за границу только приятно» (72, 241).

IV. Начало XX века. 1904–1910 годы. «Не доказательство, а уяснение бессмертной духовности»

«…будто не было Христа и его проповеди

о братстве людей и любви к Богу и людям»

Л. Толстой

Л. Н. Толстой. 1903 г.

В начале ХХ века первое упоминание о Монтене в сочинениях Толстого относится к 1904 г. Оно прозвучало в антимилитаристской статье «Одумайтесь!» в одном ряду с именами выдающихся философов:

«Точно как будто не было ни Вольтера, ни Монтеня, ни Паскаля, ни Свифта, ни Канта, ни Спинозы, ни сотен других писателей, с большой силой обличавших бессмысленность, ненужность войны и изображавших ее жестокость, безнравственность, дикость и, главное, точно как будто не было Христа и его проповеди о братстве людей и любви к Богу и людям. Вспомнишь всё это и посмотришь вокруг себя на то, что делается теперь, и испытываешь ужас уже не перед ужасами войны, а перед тем, что ужаснее всех ужасов, — перед сознанием бессилия человеческого разума» (36, 108).

1905 год. Окончившуюся поражением России русско-японскую войну сменила первая русская революция. От антивоенных протестов Толстой перешел к жанру воззваний, адресованных участникам революции, царю Николаю II.

Но главные силы творчества он сосредоточил на подготовке книги «Круг чтения». Два больших тома, «расписанные» на дни и недели. У каждого дня, у каждой недели своя тема и свои проблемы. Дни и недели Толстой заполнил мыслями мудрых людей, живших в разные эпохи и в разных странах, своими собственными раздумьями, а для недельного чтения отобрал художественные и публицистические тексты. Одни из них представлял собой сочинение рано умершего друга Монтеня поэта и философа Ла-Боэти «Рассуждение о добровольном рабстве»[183].

В «Круг чтения» и в свои другие книги по афористике Толстой включил несколько мыслей Монтеня.

Из книги «Круг чтения» (1904–1908)

19 февраля

«Самые выдающиеся дарования губятся праздностью. Монтэнь» (41, 117).

13 марта

«Самым лучшим доказательством мудрости является непрерывно хорошее расположение духа. Монтэнь» (41, 165).

ИЗ НЕДЕЛЬНОГО ЧТЕНИЯ

Фрагмент из очерка Л. Н. Толстого «ПАСКАЛЬ»

7 июля

«Он прочел Эпиктета, Декарта и опыты Монтэня. Книга Монтэня особенно поразила его, — она возмутила его своим скептицизмом и равнодушием к религии. Паскаль всегда был религиозен и по-детски верил тому католическому учению, в котором был воспитан. Книга Монтэня, вызвав в нем сомнения, заставила его задуматься над вопросами веры, в особенности же о том, насколько необходима вера для разумной жизни человека, и он стал еще строже к себе в исполнении религиозных обязанностей и, кроме философских сочинений, стал читать книги религиозного содержания» (41, 478–479).

1 октября

Надо много учиться, чтобы сознать, что знаешь мало. Монтэнь.

29 октября

«Я всегда удивляюсь тому, как могут короли так легко верить тому, что в них всё, и народ — верить про себя, что он ничто. Монтэнь» (42, 182).

25 марта

«Духовенству необходимо удерживать народ в его невежестве, без этого Евангелие так просто, что всякий сказал бы духовным пастырям: „Мы всё это и без вас хорошо знаем“. Монтень» (42, 430).

18 мая

«Мысль о чудесах происходит от нашей гордости, заставляющей нас думать, что мы такие важные существа, что ради нас высшее существо должно нарушить весь порядок мира. Монтень» (42, 437).

Из книги «На каждый день» (1907–1910)

11 апреля

«Самые выдающиеся дарования губятся праздностью»

В книге «Путь жизни» (1910) Толстой поместил «Мысль о чудесах…» из «Монтэнь» (43, 202).

30 августа

«Смерть есть начало другой жизни. Монтень» (44, 128).

«Круга чтения» (18 мая) — 45, 281.

В последние годы жизни Толстой неоднократно обращался к чтению «Опытов» Монтеня. Произведения французского мыслителя интересовали его с разных сторон, и это не могло не найти отражения в характере пометок, сделанных им на страницах «Essais» (Париже, 1876; см. сноску выше). Все четыре тома содержат многочисленные пометки Толстого. Думается, большая часть из них была сделана с ноября 1906 г. по февраль 1907 г.

Из «Яснополянских записок» Д. П. Маковицкого

Книга вторая

14 ноября 1906

«Л. Н.: Пустяки! „Люблю крестьян, потому что они не настолько учены, чтобы рассуждать превратно“, — Л. Н. не мог вспомнить хорошо эту цитату и потому встал с кушетки, пошел в кабинет и, вернувшись, сказал ее точно, и что она Монтеня и находится в „Круге чтения“»[184].

Мысль о крестьянах и учености была близка Толстому, он часто обращался к ней, прозвучала она и в его письме к Марье Аркадьевне Беневской-Моисеенко, написанном 17 января 1908 г. (см. 78, 26–27).

Однако сама мысль принадлежала не Монтеню, а Монтескье. Издатели 90-томника обнаружили эту ошибку и внесли изменение в первый том «Круга чтения» (см. 27 мая — 42, 352: «Я люблю мужиков: они недостаточно учены, чтобы рассуждать превратно. Монтескье»).

Д. П. Маковицкий, врач и друг Льва Толстого

15 ноября 1906

«Л. Н. говорил про энциклопедистов: интересно было бы прочесть у них про foi, Dieu (вера, Бог. — франц. — В.Р.) Потом просил достать ему из библиотеки Montaigne „Essais“ и положить на место „Эмиля“ Руссо. Пошел к себе, через полчаса вернулся и стал читать вслух Софье Андреевне (другие ушли спать) Монтеня».

Л. Н.: Монтень рассуждает о древних писателях, умный.

Николай Леонидович сказал, что он не мог читать Рабле — труден, груб.

Л. Н.: «Рабле — скука»[185].

16 ноября 1906

«Софья Андреевна говорила, как у нее после болезни мысли переменились. Раньше упражнялась в музыке и другом, а теперь — готовится к смерти. Л. Н. сказал:

— Это и хорошо. Монтень говорит: „Вся философия состоит в том — готовиться к смерти“»[186].

Л. Н. Толстой

17 ноября 1906

«Л. Н.: Лао-тзе удивительный. — И прочел из „Мыслей мудрых людей“ на 13 ноября: „Оставьте вашу святость и ваше благоразумие, и народ будет в сто раз счастливее. Оставьте ваше добродушие и вашу справедливость, и народ вернется к прежней любви между детьми и родителями. Оставьте ваше хитроумие и ваши расчеты, и не будет больше воров и разбойников. Достигнуть этих трех вещей нельзя одной внешностью. Для этого нужно быть более простым, свободным от страстей и менее рассуждающим“.

Потом Л. Н. сказал:

— Монтень пишет: этот мешок полон всем тем, что забирает память, а для ума не остается места.

Л. Н. (о Монтене): Какой у него французский язык!»[187]

17 ноября 1906

«Л. Н. (про Монтеня): Саломон[188] его, очевидно, не знает, не отвечал, когда я говорил про него. „Вредное“ книгопечатание: старые книги никто не читает, все — новые. А еще вреднее истории литератур. Кто про писателей в них читал, тот не считает нужным узнать самих писателей. Спросишь: „Знаешь ли автора?“ — „А, знаю“ (а читал только в истории литературы). Знать о нем, об известном авторе, как о человеке — знать, что́ ненужно. Нужно что-то почерпнуть у него, знать его душу.

Еще Л. Н. говорил про Монтеня, как его отец взял ему учителя латинского языка немца, не знающего по-французски:

— Монтень цитирует Лаэрция, Сенеку, вообще латинских авторов. В старину знали немногих, но хороших авторов. Теперь читают многих. Я думаю, что потому столько Ohnet’ов и им подобных пустых писателей развелось, что женщины стали читающей публикой, а они неразборчивы.

На днях Л. Н. сожалел о том, что философы сто лет тому назад говорили истины, на которые теперь никто не обращает внимания, все осталось как если бы их не было. И что он находит у них те же истины — до которых сам он с трудом добрался»[189].

2 декабря 1906

«Л. Н. (Булыгину): Вы читаете Кропоткина, я — Монтеня, — и прочел из него вслух. — Монтень рассказывает про дурочку, которая, ослепнув, просила: „Уведите меня из этого дома, тут темно“. Слепым — темно; тщеславным — житья нет; злым — обижает народ».

Булыгин говорил, что правительство мешает созвать сходки и поучать народ, мешает свободе.

Л. Н. сказал, что, по учению Лао-тзе о Тао, следование по пути добродетели дает свободу.

Булыгин: Кропоткин смотрит на религию, как на отжившее.

Л. Н.: Это общий взгляд западных культурных людей. А действительно, западному человеку религия стала ненужной (Об этом Л. Н. писал в письме к Сабатье в ноябре[190]).[191]

3 декабря 1906

«Л. Н. после непродолжительного молчания:

— Андерсенова сказка о голом короле. Ребенок закричал: „Он голый“, и все увидали. Ребенок — те гимназисты, которые пошли в народ и сказали, что никакой важности в царе нет, и все увидели это.

Л. Н. продолжал:

— Я нынче читал о защите Плутарха[192]. Его обвиняли во лжи, что он сочинил историю о маленьком спартанце и о лисенке: спартанцы учились переносить лишения, страдания. Один положил себе за пазуху лисенка. Лисенок грыз ему грудь, а он соблюдал спокойствие. Воспитывали своих детей сурово с целью воспитать в них гражданское»[193].

Репродукция с портрета Ю. Ф. Самарина. Художник И. Н. Крамской. 1878 г.

3 декабря 1906

«Л. Н.: Ораторский талант таков — совсем не зависит от содержания.

Михаил Сергеевич: Самарин Юрий был хорошим оратором. <…>

Л. Н.: Он слишком порядочный был человек. Он был почтенный человек.

Михаил Сергеевич: Но гордый.

Л. Н.: Один из приятнейших людей, которых я знал. Почему он был расположен ко мне, я не знаю. Религиозных взглядов тогда у меня никаких не было — остатки прежних; новые не зарождались. В этой (рукой показал на библиотеку) комнате стал защищать смертную казнь. Я разгорячился. „Почему вы тогда ко мне пришли?“ — кричал ему.

Юрий Федорович был выдающийся человек; встретился я с ним у Тютчевой. Французский разговор о театре, он отлично владел французским языком. И говорил о театре. Я ему говорил, что ему надо бы писать вот такие „essais“, вроде Монтеня. Его предисловие к сочинениям Хомякова — очень хорошо. „В богословии, как при защите крепости, надо отдать все неважное, постороннее, а держать только главное“, — пишет там Самарин.

Михаил Сергеевич: А как он умер?

Л. Н.: Умер одинокий»[194].

4 декабря 1906

«Л. Н. просматривал долго и внимательно картинки в гатцуковом календаре[195]. Увидев Куропаткина, сказал, что наши войска шли с пренебрежением к неприятелю, и потому было им трудно сражаться. У Монтеня прочел, что один из главных приемов Юлия Цезаря[196] был тот, что если он узнавал, что неприятель сильнее, то внушал солдатам, что Цезарь еще гораздо сильнее»[197].

27 декабря 1906

«Л. Н-чу лучше. Пополудни были Сухотины. Л. Н. показывал Михаилу Сергеевичу одно место в „Essais“ par Montaigne, а Михаил Сергеевич Л. Н-чу говорил о книге Герье о Государственной думе…»3[198]

31 декабря 1906

«Л. Н.: Пьера Лоти не люблю, у него из-за многословия не видно ничего, красивый слог заслоняет содержание. Плутарх говорил о таких писателях… — и Л. Н. привел изречение Плутарха и назвал то сочинение, из которого оно взято, и сказал: Плутарх был ограниченный, но для своего времени образованный и очень нравственный человек. Он был грек, жил в Риме в конце первого века. Проповедовал вегетарианство и очень сильно то, чтобы матери сами кормили своих детей. Все глубже и глубже: Монтень, Плутарх, Диоген, Лаэрт (Диоген Лаэртский)».

Кто-то спросил, вспоминает ли Плутарх о Христе.

Л. Н.: Нет.[199]

1907

Из «Яснополянских записок» Д. П. Маковицкого

Книга вторая

17 января 1907

«— Наполеон был произведение своего времени, — сказал Л. Н. в раздумье. — Я читаю Сенеку в переводе, Сократа в „Меморабилиа“[200] — это по-гречески. Очень легкий язык Сократа. Греческий лучше знаю, чем латинский. Монтень напихан латинскими цитатами; он меня навел на них. Как тогда нравственные вопросы высоко ставились и далеко, а вопросы практического значения низко, но не из неразвитости, а Сократ прямо презирал их»[201].

Мишель де Монтень

19 января 1907

«Л. Н. (к Юлии Ивановне и Александре Львовне): Вам прочесть о завоевании испанцами Перу и Мексики?

Софья Андреевна: У Прескотта интересно.

Л. Н.: Я сегодня читал об этом — тогда Прескотт еще не написал, а он очень хорошо изложил, — у Монтеня[202]. Коренные обыватели хорошие, доверчивые люди были, а испанцы — жестокие. Молния, лошади (четвероногий человек) — Монтезума…»[203]

* * *

Таковы отзвуки от чтения Толстым «Опытов» Монтеня в этот период жизни. Они не богаты содержанием, развернутыми оценками и представляют собой отдельные штрихи к восприятию прочитанного.

Для Толстого Монтень — «умный» писатель и мыслитель, которому присущи «скептицизм, равнодушие к религии», признание важности веры «для разумной жизни». Он отмечал демократизм Монтеня, его доброе отношение к простому человеку, прежде всего к крестьянину, неприятие пороков и грехов человеческих, часто восхищался образованностью Монтеня — великолепным знанием им текстов «древних писателей», «латинских авторов», исторических событий, мифологии, материалов этнографического характера. Радовали Толстого оригинальность поставленных Монтенем проблем, их анализ, остроумие при их освещении. Зная в совершенстве французский язык, Толстой дал высокую оценку языку повествования — «Какой у него французский язык!»

Особенно примечательна дневниковая запись Толстого от 14 января 1907 г.:

«Все эти две недели был нездоров и сейчас еще не поправился. Все это время читал: Плутарха, Montaigne, Валышевского[204], вчера о Павле[205] и нынче окончил Memorabilia[206]. Очень интересно сличить высоту нравственного понимания с простотой жизни, с малой степенью развития технической стороны. Теперь эта сторона так далеко ушла, а нравственная так отстала, что безнадежно восстановить правильное отношение. Кое-что записывал за это время, но ничего не мог работать» (56, 3).

Примечательна не столько тем, что указала на круг читательских интересов, но и тем, что в ней прозвучала мысль об отсутствии у современного Толстому общества той нравственной высоты, которая была присуща «простой жизни», то есть эпохе «с малой степенью развития технической стороны».

Не менее интересны и содержащиеся в этой дневниковой записи мысли, вызванные чтением произведений указанных авторов и прежде всего Монтеня:

«1) Нынче думал о том, что невозможно спокойно жить с высоким о себе мнением, что первое условие и спокойной и доброй жизни это — то, что говорил про себя Франциск, когда его не пустят. И нынче все утро был занят этим уменьшением своего знаменателя. И, кажется, не бесполезно: живо вспомнил в себе все то, что теперь осуждаю в сыновьях: игрецкую страсть, охоту, тщеславие, разврат, скупость… Главное, понять, что ты — самый ниже среднего уровня по нравственности, слабости, по уму, в особенности по знаниям, ослабевающий в умственных способностях человек, и не забывай этого, и как легко будет жить. Дорожить оценкой Бога, а не людей. Признавать справедливость низкой оценки людей. <…>

11) Не хотелось бы умереть, не выразив того, что нынче особенно ясно чувствовал и понимал. Смешно писать такую всем известную истину в конце жизни, а истина эта для меня, как я ее теперь понимаю, скорее, чувствую, представляется совершенно новой. Истина эта в том, что надо всех любить и всю жизнь строить так, чтобы можно было всех любить. Хотелось бы написать такой закон Божий для детей. <…>

14) Религиозное учение должно быть основой воспитания. Воспитание без религиозного учения (как это происходит у нас) есть не воспитание, a непременно и развращение и притупление высших способностей. <…>

Как удивительно ясно и просто — не доказательство, а уяснение той бессмертной духовности, которая составляет сущность я человека, да и всякого существа. Жизнь трепещет в каждом существе именно от того, что каждое существо движется вместе со всеми и вместе с тем неподвижно, как сознание» (56, 3–7).

Все перечисленные свидетельства особого отношения Толстого к Монтеню — это только крохи «с пиршественного стола Монтеня», как трагедии Эсхила — крохи с пиршественного стола Гомера.

Мир читательских пометок Толстого несравненно богаче тех отзывов Толстого о Монтене, которые дошли до нас.

Период чтения Толстым «Опытов» Монтеня в начале ХХ века совпал с его гигантской работой по собиранию и классификации мыслей мудрых людей разных народов и стран. Он тщательно отбирал эти мысли, выступал часто их переводчиком и редактором и включал их в созданный им мир афористики независимо от частоты цитируемого автора. Так, в двухтомнике «Круг чтения» Толстой активно использовал цитаты из Джона Рёскина — 80, Канта —73, американской публицистки Люси Мэллори — 61, Паскаля — 59, Марка Аврелия — 55, Анри Амиеля — 53, Рольфа Эмерсона — 51, Шопенгауэра — 39, Эпиктета — 39, Лихтенберга — 37, Мадзини — 35, Чаннинга — 33, Конфуция — 31, Лао-цзы — 31, Сократа — 29, Руссо — 27, Цицерона — 25, Томаса Карлейля — 15, Иоанна Златоуста — 15, Лессинга — 13, Гоголя — 12. Весьма скромно прозвучал в «Круге чтения» Платон (7). В какой-то степени это можно объяснить наличием в книгах двух философских фрагментов из платоновских сочинений: «Суд над Сократом и его защита» (По «Апологии» Платона) — 41, 348–351; «Смерть Сократа» [Из Разговоров Платона] — 42, 65–73.

Из 9 мыслей Монтеня, цитируемых Толстым в книгах афоризмов (см. выше), в «Круг чтения» вошли только 2! Так же скупо Толстой цитировал таких великих писателей, как Гете — 7, Гюго — 7, Шиллер — 5, Мопассан — 3, Достоевский — 2, Пушкин — 1.

Казалось бы, влюбленность в «удивительного Монтеня», как и в художественные произведения великих предшественников, знаменитых современников, должна была проявиться и с этой точки зрения. Однако все вышло иначе. Причина крылась в том, что свои мысли Монтень часто заключал в сферическое пространство, очень близкое по сути художественному. Оно объемно по содержанию, не в том смысле, что у других авторов нет этой объемности, а в том, что сама объемность содержит в себе не только постановку проблемы, не только ее субъективное осмысление, но и указание на выход из сложившейся ситуации. Афористика же Толстого в его книгах строилась по принципу жесткой классификации: сначала в специально тематических главах раскрывалась суть проблемы, в последующих, носящих позитивный характер главах обозначался путь ее решения.

Была и другая причина малой цитируемости Монтеня: его стиль настолько великолепен из-за включенных в него оттенков мыслей и чувств, что разбивка его на части невольно сказалась бы на сути и степени глубины содержания самого высказывания. Как художник Толстой не мог пойти по этому пути. Препарировать Монтеня ради отдельного содержательного звена проблемы означало кощунство.

Монтень для Толстого одновременно живой собеседник с необычайно ярким восприятием действительности, собственной биографией, рассказанной увлекательно и непринужденно, тонкий мыслитель, проникший в таинство души и плоть мироздания, художник, воссоздавший историческую эпоху в живых лицах, с их взлетами и падениями. Примечателен в этом плане совет Л. Н. Толстого, данный Н. Н. Страхову, приславшему «великому Льву» фрагмент начатых им воспоминаний. Толстой ответил категорическим «нет»: не по таланту ноша, лучше пусть он работает в области философии и критики. А воспоминания требуют дара художника: умение в целостности воссоздавать мир людей во всей его сложности и неповторимости.

V. Человек в мире и на миру

Мысль Толстого о собственном несовершенстве человека и зле, исходящем от него, оказалась созвучной точке зрения Сенеки, приводимой Монтенем в «Опытах». Толстой отчеркнул довольно большой фрагмент текста, где доминировало суждение: зло «сидит в нас, в самом нутре».

Сенека, сообщив в «нравственных письмах к Луцилию» о том, как шутиха его жены ослепла и, не поняв этого, потребовала от слуги вывести ее из темных комнат дома, прокомментировал сам факт таким образом:

«Поверь мне: тот самый недостаток, который вызывает в нас улыбку по ее адресу, присущ каждому из нас; никто не сознает, что он скуп или жаден. Слепые нуждаются в поводыре, мы же обязаны заботиться о себе сами. „Я не тщеславен, — говорим мы, — но в Риме нельзя жить иначе; я не мот, но такой город обязывает к большим тратам; не моя вина, если я вспыльчив и еще не выработал себе твердого уклада жизни; в этом повинна молодость. Не будем искать причину зла вне нас, оно сидит в нас, в самом нашем нутре. И именно потому, что мы не сознаем своей болезни, нам так трудно исцелиться. Если не начать лечиться при первых же признаках заболевания, то как справиться с таким количеством язв и недугов? Но у нас есть такое прекрасное лекарство, как философия: в отличие от других средств, радующих нас только после выздоровления, философия одновременно и радует и исцеляет нас“» (1878, 3, 139–140 / Кн. 1, 614).

О достоинстве мнимом и подлинном

Рассуждения Монтеня о социальной значимости человека в главе «О существующем среди нас неравенстве», латинскую нумерацию которой Толстой исправил почему-то на арабскую, по пафосу и сути оказались очень близки Толстому.

«Пусть он (человек. — В.Р.), — писал Монтень, — отложит в сторону свои богатства и звания и предстанет перед вами в одной рубашке. Обладает ли тело его здоровьем и силой, приспособлено ли оно к свойственным ему занятиям? Какая душа у него? Прекрасна ли она, одарена ли способностями и всеми надлежащими качествами? Ей ли принадлежит ее богатство или оно заимствовано? Не обязана ли она всем счастливому случаю? Может ли она хладнокровно видеть блеск обнаженных мечей? Способна ли бесстрашно встретить и естественную и насильственную смерть? Достаточно ли в ней уверенности, уравновешенности, удовлетворенности? Вот в чем надо дать себе отчет, и потому надо судить о существующих между нами громадных различиях.

Если человек „мудр и сам себе господин, и его не пугают ни нищета, ни смерть, ни оковы; если, твердый духом, он умеет владеть страстями и презирать почести; и если он весь как бы гладкий и круглый, так что ничто внешнее не может его сбить с толку, то властны ли над ним превратности судьбы?“ <…> … он на пятьсот саженей возвышается над всеми королевствами и герцогствами, в самом себе обретая целое царство. <…>

Сравните с ним толпу окружающих нас людей, тупых, низких, раболепных, непостоянных и беспрерывно мятущихся по бушующим волнам различных страстей, которые носят их из стороны в сторону, целиком зависящих от чужой воли: от них до него дальше, чем от земли до неба. И тем не менее, таково обычное наше ослепление, что мы очень мало или совсем не считаемся с этим. Когда же мы видим крестьянина и короля, дворянина и простолюдина, сановника и частное лицо, богача и бедняка, нашим глазам они представляются до крайности несходными, а между тем они, попросту говоря, отличаются друг от друга только своим платьем» (Кн. 1, 234–235).

Именно так, как утверждал Монтень, думал и Лев Толстой, особенно с того момента, когда в нем свершился внутренний переворот и жизнь простого народа стала для него положительно значимой. Тогда же он обратился с просьбой к окружающим его людям не величать его графом.

В этой главе ему пришлось все по душе, но выделил лишь те слова, которые наиболее точно передавали суть проблемы. Он отчеркнул на полях:

«Надо судить о человеке, — так писал Монтень, — по качествам его, а не по нарядам, и, как остроумно говорит один древний автор (Сенека. — В.Р.), „знаете ли, почему он кажется вам таким высоким? Вас обманывает высота его каблуков“. Цоколь — еще не статуя. Измеряйте человека без ходулей» (1876, 1, 418 / Кн. 1, 234).

О выгоде одного и ущербе другого

Небольшую главку «Выгода одного — ущерб для другого» Толстой отметил загнутым нижним уголком. В ней прозвучала грустная мысль об универсальной, с точки зрения Монтеня, особенности не только общества, человека, но и природы: «нет такой выгоды, которая не была бы связана с ущербом для других». Таков универсальный закон мироздания:

«Купец наживается на мотовстве молодежи; земледелец — благодаря высокой цене на хлеб; строитель — вследствие того, что здания приходят в упадок и разрушаются; судейские — на ссорах и тяжбах между людьми; священники (даже они!) обязаны как почетом, которым их окружают, так и самой своей деятельностью нашей смерти и нашим порокам. <…> Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются, по большей части, за счет кого-нибудь другого. <…>

Когда я размышлял об этом, мне пришло в голову, что природа и здесь верна установленному ею порядку, ибо, как полагают естествоиспытатели, зарождение, питание и рост каждой вещи есть в то же время разрушение и гибель другой» (1876, 1, 130 / Кн. 1, 101).

Всегда ли нравственно то, что полезно?

В. И. Ленин, выступая на III съезде российского комсомола, подарил молодежи мысль: нравственно то, что полезно пролетариату. Как следствие этого тезиса — пароходы с затонувшими и высланными инакомыслящими, политические репрессии, разрушение храмов и убиение служителей веры…

По социалистическому идеалу был нанесен удар. Великая Отечественная война на время приостановила разрушающее действие этого правила, но оно быстро восстановило себя в правах и вскоре развалило, к общему ликованию буржуазии, первое социалистическое отечество. Убежден, если бы идеологи социализма не отреклись от вечных нравственных принципов жизни, социализм оказался бы более стойким в схватке с паразитами от народа, знающими толк в обмане, лицемерии и насилии.

Мысль о несовпадении пользы и нравственности была не только высказана Монтенем в «Опытах», но и подтверждена многочисленными примерами из истории человечества.

Толстой, внимательно прочитав главу «О полезном и честном», выделил то, что показалось ему наиболее важным.

По нутру ему пришлось противопоставление Монтенем общественноймысленн жизни мироустройству Космоса и Природы. Он отчеркнул фрагмент текста, который содержал не только указание на это, но и недвусое обвинение человека в «пагубном» воздействии на природу:

«Наше устройство — и общественное и личное — полно несовершенств. Но ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность. И нет во вселенной вещи, которая не занимала бы подобающего ей места. Наша сущность складывается из пагубных свойств: честолюбие, ревность, пресыщение, суеверие и отчаяние обитают в нас, и власть их над нами настолько естественна, что подобие всего этого мы видим и в животных: к ним добавляется и столь противоестественный порок, как жестокость, ибо, жалея кого-нибудь, мы при виде его страданий одновременно ощущаем в себе и некое мучительно-сладостное щекотание злорадного удовольствия; его ощущают и дети. Сладостно наблюдать с берега за бедствиями, претерпеваемыми другими в открытом море, где бушуют гонимые ветром волны (лат.)» (1876, 3, 302 / Кн. 2, 5–6).

Чуть ниже Толстой отчеркнул еще один фрагмент текста, полный скорее сарказма, нежели иронии. В нем четко была обозначена граница порога, через который человек не должен переступать. Недопустимо человеку занимать должности, которые потребуют от него нарушения нравственных принципов. Монтень в своих рассуждениях высказался бескомпромиссно, ибо не допускал отхода от этих принципов даже тогда, когда, казалось бы, есть момент «извинительности» в силу некой общественной необходимости. Монтень переложил суть проблемы на людей другого типа.

Толстой не только отчеркнул нижеприводимый фрагмент текста, в котором речь шла о вышесказанном, но и на полях возле него поставил знак NB (заметь, хорошо).

«стойким и менее щепетильным гражданам, готовым пожертвовать своей честью и своей совестью, подобно тем мужам древности, которые жертвовали для блага отечества своей жизнью; нам же, более слабым, подобает брать на себя и более легкие и менее опасные роли. Общее благо требует, чтобы во имя его шли на предательство, ложь и беспощадное истребление: предоставим же эту долю людям более послушным и более гибким» (1876, 3, 303 / Кн. 2, 6).

О праве естественном и государственном

В этой же главе, загнув на странице 303 нижний уголок, Толстой обратил внимание на текст, в котором Монтень выразил несогласие с Платоном, приветствовавшим приемы надувательства обвиняемыми судей, и на те непростые жизненные ситуации, в которых он, Монтень, оказывался и в которых, несмотря ни на что, оставался верен нравственному выбору:

«Конечно, меня часто охватывала досада, когда я видел, как судьи, стараясь вынудить у обвиняемого признание, морочили его ложными надеждами на снисхождение или помилование, прибегая при этом к бесстыдному надувательству. И правосудие и Платон, поощрявший приемы этого рода, немало выиграли бы в моих глазах, предложи они способы, которые пришлись бы мне более по душе. Злобой и коварством своим такое правосудие, по-моему, подрывает себя не меньше, чем его подрывают другие. Не так давно я ответил, что едва ли мог бы предать государя ради простого смертного, ибо и простого смертного предать ради государя мне было бы крайне прискорбно. Мало того, что мне противно обманывать, — мне противно и тогда, когда обманываются во мне. Я не хочу подавать к этому ни оснований, ни повода. В немногих случаях, когда мне доводилось в крупных и мелких разногласиях, разрывающих нас ныне на части, посредничать между нашими государями, я всегда старательно избегал надевать на себя маску и вводить кого бы то ни было в заблуждение» (1876, 3, 303 / Кн. 2, 6).

В главе много примеров из жизни человечества, когда нравственность приносилась в жертву полезности. Сам Толстой в своих художественных и философских произведениях создал немало подобных ситуаций. Суть проблемы была вполне очевидной. Менее очевидной была другая проблема, высказанная в главе как бы между прочим, но именно она и привлекла особое внимание русского писателя. Эта проблема будоражила Толстого с юности, с того момента, когда он в 15 лет прочитал все 15 томов Руссо на французском языке. Она поворачивалась к нему разными гранями, сохраняя свое ядро: человек естественный и его бытие в природе и обществе.

Монтень эту проблему увидел задолго до Руссо и высветил под определенным углом зрения: как должны соотноситься в правосудии право естественное и право, «приспособленное» к потребностям государства. Такой подход был интересен Толстому, ему он уделял много внимания не только в философском, но и художественном творчестве. Писатель отчеркнул фрагмент текста, где в эскизной форме Монтень представил на суд человечества идею, которая и в наши дни актуальна и требует своего разрешения:

«Правосудие как таковое, естественное и всеобщее, покоится на других, более благородных основах, чем правосудие частное, национальное, приспособленное к потребностям государственной власти: Veri iuris germanaeque iustitiae solidam et expressam effigiem nullam tenemus; umbra et imaginibus utimur[207], — так что мудрец Дандамис, выслушав прочитанные при нем жизнеописания Сократа, Пифагора и Диогена, счел их людьми великими во всех отношениях, но порабощенными своим чрезмерным преклонением перед законами; одобряя законы и следуя им, истинная добродетель утрачивает немалую долю своей изначальной твердости и неколебимости, и много дурного творится не только с их разрешения, но и по их настоянию. Ex senatusconsultis plebisquescitis scelera exercentur[208].

Я следую общепринятому между людьми языку, а он проводит различие между полезным и честным, называя иные естественные поступки, не только полезные, но и насущно необходимые, грязными и бесчестными» (1876, 3, 312 / Кн. 2, 11).

«Истинная добродетель», «правосудие как таковое, естественное и всеобщее» по сей день стоят на коленях перед тем, что являет собой «правосудие частное, национальное, приспособленное к потребностям государственной власти».

Монтень и Толстой на расстоянии веков оказались единомышленниками в понимании одного из самых главных вопросов общественной жизни — необходимости гармонизировать требования «истинной добродетели» и законы, исходящие от государственной власти.

От прогресса «средств передвижения» к геноциду народов, гибели цивилизаций

В главе с непритязательным названием «О средствах передвижения» Монтень обратил внимание на то, как в истории человечества средства передвижения связаны с ростом зла и насилия. Казалось бы, сама возможность передвижения людей из одной точки земли в другую есть благо, которое должно было спасти их от многих бед. Но и это благое дело они превратили в кромешный ад, убивая и грабя друг друга.

Усовершенствование средств передвижения не отменяло жестокости, кровопролития, а, напротив, способствовало еще большему росту ненависти и взаимного истребления.

В этой главе Толстой отчеркнул целые страницы, верхними и нижними уголками обозначив важность описываемых в тексте событий. Как и Монтень, он был потрясен варварством так называемых цивилизаторов из Европы. Сделанные им пометки свидетельствовали о его солидарности с автором «Опытов», заклеймивших пришельцев «Старого Света». Ради наживы и завоевания чужих территорий они грабили и убивали невинных людей с невероятной жестокостью, используя при этом современные средства передвижения, «громы и молнии пушек и аркебуз, которые нагнали бы ужас на самого Цезаря».

Чувство омерзения вызывало и то, что «народы эти были введены в заблуждение притворным простодушием и дружелюбием белых пришельцев и охвачены любопытством и жаждой увидеть вещи, для них чуждые и неизвестные». Как дети, они поверили варварами, но, «будучи захвачены в плен, мирные люди из разных племен предпочитали скорее умереть от голода и истощения, чем принять жизнь из рук врага, столь подлым образом добившегося над ними победы» (1876, 3, 506 / Кн. 2, 121–122).

Европейские варвары не только не ценили культуры местных народов, но с каким-то дьявольским наслаждением уничтожали ее. Сам факт такого отношения к ней не мог не вызвать негодования и резкого осуждения со стороны Монтеня.

Прежде всего он с поразительной глубиной для человека позднего средневековья описал ряд почти фантастических достижений так называемых туземцев в разных сферах человеческой деятельности. Для него было очевидным, что народы Латинской Америки имели свои уникальные средства передвижения и перемещения в пространстве многотонных предметов и благодаря им достигли невиданных высот в строительстве дорог и различного рода сооружений.

«…ни Греция, ни Рим, ни Египет не могут сравнить ни одно из своих творений — ни в смысле полезности, ни в отношении трудности выполнения, ни в благородстве — с большой дорогой, которую можно увидеть в Перу и которую проложили прежние владыки этой страны от города Кито до города Куско (ее протяженность — триста лье), прямою, гладкой, мощеной, огражденной с обеих сторон прекрасными и высокими стенами, с текущими вдоль них с внутренней стороны двумя никогда не иссякающими ручьями, обсаженными красивыми деревьями, которые на их языке называются „молли“. Где они встречали на своем пути горы и скалы, они пробивали их и выравнивали, а где им попадались ямы, они закладывали их камнями, скрепленными известью. В начале каждого дневного перегона у них были большие дворцы, где хранились съестные припасы, одежда и оружие как для нужд путешественников, так и для проходящего войска. Воздавая должное этой работе, я принимаю в расчет трудности ее исполнения, которых в этих местах было особенно много. Они строили из камней размером не менее десяти квадратных футов; и у них не было других средств перемещения строительных материалов, кроме их собственных рук, и они тащили свои грузы волоком; и не было у них также способов поднимать тяжести, кроме единственного приема, состоявшего в том, чтобы возле возводимого ими строения по мере его возрастания насыпать землю, а затем убирать ее прочь» (Кн. 2, с. 107)

Отмечая эти успехи индейцев, Монтень с грустью пишет об упущенной возможности привнести в их мир достижения европейской цивилизации. Его раздумья представляют собой трагический контрапункт. Толстой отметил это место в главе загнутым нижним уголком:

«…преобразования и перемены в судьбе стольких царств и народов не произошли при тех, кто мог бы бережно смягчить и сгладить все, что тут было дикого, и вместе с тем поддержать и вырастить добрые семена, брошенные здесь самою природой, не только привнося в обработку земли и украшение городов искусство Старого Света, но также привнося в добродетели туземцев добродетели греческие и римские! Каким это было бы улучшением и каким усовершенствованием нашей планеты, если бы первые образцы нашего поведения за океаном вызвали в этих народах восхищение добродетелью и подражание ей и установили между ними и нами братское единение и взаимопонимание! До чего же легко было бы ей завоевать души столь девственные, столь жадные к восприятию всего нового, в большинстве своем с прекраснейшими задатками, вложенными в них природою! Мы же поступили совсем по-иному, воспользовались их неведеньем и неопытностью, чтобы тем легче склонить их к предательствам, роскоши, алчности и ко всякого рода бесчеловечности и жестокости по образу и подобию наших собственных нравов. Кто когда-нибудь покупал такою ценой услуги, доставляемые торговлей и обменом товарами?

Столько городов разрушено до основания, столько народов истреблено до последнего человека, столько миллионов людей перебито беспощадными завоевателями, и богатейшая и прекраснейшая часть света перевернута вверх дном ради торговли перцем и жемчугом: бессмысленная победа!

Никогда честолюбие, никогда гражданские распри, толкавшие людей друг на друга, не приводили их к столь непримиримой вражде и не причиняли им столь ужасающих бедствий» (1876, 3, 507 / Кн. 2, 122).

Толстому импонировал способ компоновки Монтенем материалов: живописать с разных точек зрения в едином контексте повествование о событии и соучастие в нем конкретных персонажей. Это нечто подобное тому, что Толстой называл одним термином «история-искусство». Опыты Монтеня — это миг в его единстве эпического и субъективного: историческое событие, раскрываемое через конкретно действующих героев, реальных лиц. Но Толстой понимал и другое: невозможность передать во всей полноте событие с его участниками как проявление постоянно движущейся истории. Потому он и отчеркнул мысль Монтеня:

«Если бы все дошедшие до нас сведения о минувшем были действительно достоверными и какой-нибудь человек держал их все в своей голове, то и тогда это было бы меньше чем ничто по сравнению с тем, что нам не известно. До чего же ничтожно даже у людей наиболее любознательных знание того мира, который движется перед нами, пока мы проходим свой жизненный путь» (1876, 3, 502 / Кн. 2, 119).

Зоркий глаз читателя-Толстого не мог не остановиться на раздумьях Монтеня о причинах зла и насилия, особенно проявлявшихся во время противоборствующих сил — будь то войны, восстание, разгул власти над униженными и угнетенными.

В достаточно большой главе много примеров жестокого отношения представителей рода людского к человеку и целым народам: от древнейших времен до позднего средневековья. И одной из причин такого жестокого исторического существования Монтень считал ненасытную жадность человека. Она свойственна самой природе человека, закреплена в социальных привычках и установках: богатый всегда прав и всегда в силе, а власть сильных мира сего, как правило, растленна и безгранична, но есть и исключения.

Толстой в этом контексте отчеркнул фрагмент, в котором утверждаемой мысли о жадности и неблагодарности противостоит положительный пример всевластного персидского царя Кира:

«Как же ему (властителю. — В.Р.) удовлетворить желания своих подданных (служителей власти, воинов. — В.Р.), если эти желания возрастают по мере того, как они выполняются? Кто думает только о том, как бы побольше ухватить для себя, тот не думает об уже ухваченном. Неотъемлемая черта жадности — неблагодарность. Здесь, пожалуй, уместно вспомнить о том, что некогда сделал Кир[209]; его пример мог бы послужить пробным камнем и для королей нашего времени» (1876, 3, 496 / Кн. 2, 116).

Стало быть, есть исключения, именно они, как полагал Монтень, могли бы «послужить пробным камнем и для королей нашего времени». Подобных примеров для подражания немало и в творчестве Льва Толстого.

О славе и «своем превосходстве над другими людьми»

Монтень на конкретных примерах, рассматривая тот или иной порок, обозначал контур его проявления в реальном общении, давал оценку происходящему и часто в неназойливой форме предлагал нравственный выход из сложившейся ситуации.

Главу «О славе» Толстой прочитал с особым интересом и на полях текста сделал немало пометок. Это вполне объяснимо.

Л. Н. Толстой. Хутор Русаново Тульской губ. Фотография Е. С. Томашевича. 1891 г.

Л. Н. Толстой по пути из Москвы в Ясную Поляну (в 1886, 1888, 1889???) или из Ясной Поляны на хутор Буткевичей в 1891 г. Любительская фотография. Переснимок из «Журнала-копейки» СПб. № 97, ноябрь, 1910

Л. Н. Толстой со своими единомышленниками на хуторе Буткевичей в Тульской губ. Русаново. Фотография Е. С. Томашевича. Л. Н. Толстой сидит третьим слева. 1891 г.

Л. Н. Толстой и пианист А. Б. Гольденвейзер с женой, братом и женой брата. Телятинки. Фотография В. Г. Черткова. 1905 г.

Л. Н. Толстой и Лев «рыжий» (Лев Викентьевич Тонилов, крестьянин). Фотография В. Г. Черткова. 1907 г.

Тщеславие с юности мучило Толстого. В преамбуле к последней своей книге «Путь жизни» (1910) к самым опасным грехам он отнес

«и соблазны тщеславия, т. е. ложного представления о том, что руководством поступков человека могут и должны быть не разум и совесть, а людские мнения и людские законы», и «соблазны гордости, т. е. ложного представления о своем превосходстве над другими людьми» (45, 14).

В молодости же, будучи человеком застенчивым, он в то же время наедине с собой не мог не признавать своей зависимости от людской славы. С годами он, как и многие другие великие писатели, вполне точно определял свое место в истории русской культуры. И к всемирной славе относился весьма сдержанно. Жене же, Софье Андреевне, так не казалось: часто, особенно в поздние годы их совместной жизни, она упрекала его в неумеренной жажде славы, ради которой он готов пренебречь своими принципами жизни. Упрек был несправедлив.

Толстому не потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к популярности среди современников. Он понимал, что для многих был Апостолом добра и любви, Проповедником правды, Защитником бедных и угнетенных. Он не отказывался от этой миссии, и она не только не тяготила его, а, напротив, рождала в нем потребность постоянного нравственного совершенствования и служения людям. Слава всемирная сама его нашла, и он принял это как должное, как некую неотъемлемую особенность его существования. Он, как и Пушкин, оценивал себя вполне объективно. Потому и считал себя третьим после Пушкина и Лермонтова. Они да он, как ему казалось, «настоящие писатели».

В произведениях Толстого многие персонажи преисполнены тщеславия и немало таких, кто мыслил о славе и ради нее переступал через нравственные запреты. Они шли к желаемому разными путями, подчас принося в жертву десятки и тысячи жизней. Немало и таких, кто, приписав себе подвиги других, пользовался чужой славой. Но есть и те, кто по праву заслуживал ореола славы, остался забытым.

В главе «О славе» Монтень далек от метафизических рассуждений относительно самого явления. Его размышления ближе к тому, о чем писал Толстой. Описывая судьбы настоящих и мнимых героев, французский моралист безошибочно расставил акценты возле каждой из них. Толстой не мог этого не заметить. Но в читаемой главе его внимание в большей степени привлекли другие аспекты проблемы.

О презрении к славе

Толстой отчеркнул фрагмент двумя линиями:

«Такое отношение к славе было одним из главнейших положений учения Эпикура. Ведь предписание его школы: „Живи незаметно“, воспрещающее людям брать на себя исполнение общественных должностей и обязанностей, необходимо предполагает презрение к славе, которая есть не что иное, как одобрение окружающими наших поступков, совершаемых у них на глазах. Кто велит нам таиться и не заботиться ни о чем, кроме как о себе, кто не хочет, чтобы мы были известны другим, тот еще меньше хочет, чтобы нас окружали почет и слава» (1876, 3, 23 / Кн. 1, 549).

О славе и чистоте нравственных помыслов

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«Выходит, что обманывать допустимо, если это делается хитро и тонко! „Если ты знаешь, — говорит Карнеад[210], — что в таком-то месте притаилась змея и на это место, ничего не подозревая, собирается сесть человек, чья смерть, по твоим расчетам, принесет тебе выгоду, то, не предупредив его об опасности, ты совершишь злодеяние, и притом тем более великое, что твой поступок будет известен лишь тебе одному“. Если мы не вменим себе в закон поступать праведно, если мы приравняем безнаказанность к справедливости, то каких только злых дел не станем мы каждодневно творить» (1876, 3, 26–27 / Кн. 1., 551).

О славе и деяниях напоказ

Фрагменты текста, отчеркнутые Толстым:

«Распространять молву о наших деяниях и выставлять их напоказ — это дело голой удачи: судьба дарует нам славу по своему произволу. Я не раз видел, что слава опережает заслуги, и не раз — что она безмерно превышает их. Кто первый заметил ее сходство с тенью, тот высказал нечто большее, чем хотел; и та и другая необычайно прихотливы: и тень также порою идет впереди тела, которое отбрасывает ее, порою и она также намного превосходит его своею длиной. Те, которые поучают дворян быть доблестными только ради почета <…> чему они учат, как не тому, чтобы человек никогда не подвергал себя опасности, если его не видят другие, и всегда заботился о том, чтобы были свидетели, которые могли бы потом рассказать о его храбрости» (1876, 3, 28, Кн. 1, 551–552).

* * *

«Кто порядочен только ради того, чтобы об этом узнали другие, и, узнав, стали бы питать к нему большее уважение, кто творит добрые дела лишь при условии, чтобы его добродетели стали известны, — от того нельзя ожидать слишком многого» (1876, 3, 30 / Кн. 1, 553).

О славе, разуме мудреца и постыдной толпе

«Галочка», поставленная Толстым, на полях возле текста:

«Чтобы решить спор о каком-нибудь клочке земли, нужно выбрать из целого народа десяток подходящих людей; а наши склонности и наши поступки, то есть наиболее трудное и наиболее важное из всех дел, какие только возможны, мы выносим на суд черни, матери невежества, несправедливости и непостоянства! Не бессмысленно ли жизнь мудреца ставить в зависимость от суда глупцов и невежд? An quidquam stultius, quam, quos.singulos contemnas, eos aliquid putare esse uiniversos»[211] (1876, 3, 32 / Кн. 1, 554).

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«Деметрий сказал в шутку о гласе народном, что он не больше считается с тем, который исходит у толпы верхом, чем с тем, который исходит у нее низом. А другой автор высказывается еще решительнее: Ego hoc iudico, si quando turpe non sit, tamen non esse non turpe, cum id a multitudine laudetur[212]. Никакая изворотливость, никакая гибкость ума не могли бы направить наши шаги, вздумай мы следовать за столь беспорядочным и бестолковым вожатым; среди всей этой сумятицы слухов, болтовни и легковесных суждений, которые сбивают нас с толку, невозможно избрать себе мало-мальски правильный путь. Не будем же ставить себе такой переменчивой и неустойчивой цели; давайте неуклонно идти за разумом, и пусть общественное одобрение, если ему будет угодно, последует за нами на этом пути» (1876, 3, 32 / Кн. 1, 554).

Монтень о себе и воле Бога

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«В древности некий моряк во время сильной бури обратился к Нептуну со следующими словами: „О, бог, ты спасешь меня, если захочешь, а если захочешь, то, напротив, погубишь меня; но я по-прежнему буду твердо держать мой руль“. В свое время я перевидал множество изворотливых, ловких, двуличных людей, и никто не сомневался, что они превосходят меня житейскою мудростью, — и все же они погибли, тогда как я выжил» (1876, 3, 33 / Кн. 1, 554).

О славе и бескорыстии добра

Фрагменты текстов, отчеркнутые Толстым:

«Есть какое-то особенное удовольствие в том, чтобы слушать урасточаемые тебе похвалы; но мы придаем ему слишком большое значение» (1876, 3, 34 / Кн. 1, 555).

* * *

«А ради каких-то трех лет этой призрачной и воображаемой жизни (Монтень имеет в виду тот факт, что, как правило, слава улетучивается, через три года забываются деяния полководцев, отдавших свою жизнь в бою. — В.Р.), расстаемся мы с живой, не воображаемой, но действительной жизнью и ввергаем себя в вечную смерть! Мудрецы ставят перед этим столь важным шагом другую, более высокую и более справедливую цель:

Recte facti fecisse merces est[213].

Officii fructus, ipsum officium est[214].

Для живописца или другого художника, или также ритора, или грамматика извинительно стремиться к тому, чтобы завоевать известность своими творениями; но деяния доблести и добродетели слишком благородны по своей сущности, чтобы домогаться другой награды, кроме заключенной в них самих ценности, и в особенности — чтобы домогаться этой награды в тщете людских приговоров» (1876, 3, 40 / Кн. 1, 559).

О вере и смерти ради идеи

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«Религия бедуинов <…> учит среди всего прочего и тому, что душа павшего за своего владыку вселяется в новую телесную оболочку — более удобную, более красивую и более прочную, чем предыдущая, и он говорит, что из-за этого представления они с большей готовностью подвергают свою жизнь опасностям:

In ferrum mens prona viris, animaeque capaces

Mortis, et ignavum est rediturae parcere vitae[215].

Вот весьма полезное верование, сколь бы вздорным оно ни было. У каждого народа можно встретить похожие вещи; этот предмет, впрочем, заслуживает отдельного рассуждения» (1876, 3, 42 / Кн. 1, 560).

Однако сравнительный анализ воззрений двух мыслителей на проблему славы не сводим только к пометкам Толстого. В начале главы французский мыслитель изначально вывел ее за границы социально-исторических реалий и любых персонификаций, заявив со всей определенностью, что только «одному» Богу «принадлежат вся слава и весь почет». Он предложил и мотивировку своего постулата:

«Бог, который в себе самом есть полная завершенность и верх совершенства, не может возвеличиваться и возрастать внутри себя самого, но имя его может возвеличиваться и возрастать через благословления и хвалы, воздаваемые нами явленным им делам. И поскольку мы не в состоянии вложить в него эти хвалы, ибо он не может расти во благе, мы обращаем их к его имени, которое есть нечто, хоть и пребывающее вне его сущности, но наиболее близкое к ней. Так обстоит дело лишь с одним Богом, и ему одному принадлежат вся слава и весь почет. И нет ничего более бессмысленного, чем домогаться того же для нас, ибо, нищие и убогие духом, обладая несовершенной сущностью и постоянно нуждаясь в ее улучшении, мы должны прилагать все наши усилия только к этому и ни к чему больше» (Кн. 1, 548).

Таково начало главы о славе. Оно изначально предрешило все дальнейшие не только претензии, но и поползновения человека на приоритет славы. С метафизической точки зрения слава во всей ее полноте присуща только Богу и потому мы говорим: «Слава Богу!». Другие высказывания типа «Слава героям!», «Слава Отечеству!», «Слава науке!» и т. д. есть лишь проявления условности, опирающейся на конкретно-исторические события, пространственно-временные ориентиры, социально-психологические, нравственные, эстетические установки. Людская слава не вечна. У каждой эпохи свои кумиры. Огонь славы со временем ослабевает.

Мыслящий и верующий в Бога человек, нравственно развиваясь, находит в себе силы для борьбы с желанием славы, тщеславия и гордыни. Не лавры славы прельщали. Для Монтеня и позднего Толстого близость к духовным основам христианской веры была выше всякой известности.

«Добродетель, — писал Монтень в главе „О славе“, — была бы вещью слишком суетной и легковесной, если бы ценность ее основывалась только на славе» (Кн. 1, 551).

«Трудно различить, — утверждал Толстой в „Пути жизни“, — служишь ли ты людям для души, для Бога или для похвалы от них. Поверка одна: если делаешь дело, которое считаешь добрым, спроси себя, будешь ли делать то же, если знаешь вперед, что никто никогда не узнает о том, что ты делаешь. Если ответишь себе, что все-таки будешь делать, тогда наверное можешь знать: то, что делаешь, — делаешь для души, для Бога» (45, 252–253).

Оба не избежали прижизненной славы, но оба восприняли ее как данность, необходимость, возникшую помимо их воли. Монтень не придавал своей известности особого значения. Толстой, осаждаемый со всех сторон почитателями его гения, прилагал немало духовных усилий, чтобы сохранить простоту и искренность общения, невзирая на титулы, популярность, мировое признание. Отказался от празднования своего 80-летия, Нобелевской премии, гонораров за свои произведения, от владения частной собственностью…

О своем отношении к собственной славе Монтень писал:

«Вся слава, на которую я притязаю, это слава о том, что я прожил свою жизнь спокойно и притом прожил ее спокойно не по Метродору, Аркесилаю или Аристиппу[216], но по своему разумению. Ибо философия так и не смогла найти такой путь к спокойствию, который был бы хорош для всех, и всякому приходится искать его на свой лад» (Кн. 1, 552).

Толстой прожил свою жизнь на острие постоянной борьбы, прежде всего с собственными страстями и недостатками.

17 сентября 1855 года он записал в своем Дневнике:

«Все-таки единственное, главное и преобладающее над всеми другими наклонностями и занятиями должна быть литература. Моя цель — литературная слава. Добро, которое я могу сделать своими сочиненьями…» (47, 59).

В молодости ему казалось,

«чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного, не человеческого, а оттуда». (Из письма к Т. А. Ергольской от 17 октября 1857 г.; курсив Л. Н. Толстого. — В.Р.; 60, 230).

«А оттуда…», то есть от Бога. Спокойствие как путь к утрате прекрасного в человеке, которое само по себе есть дар Бога. Могут быть разные интерпретации мысли Толстого, но точнее было бы считать, что речь идет о спокойствии как проявлении равнодушия ко всему жестокому и пошлому. Безобразному, стоящему на дьявольском полюсе сущего, надо не только противостоять, но дать настоящий бой. Такое сражение со злом Толстой вел всю свою жизнь. Не сразу он пришел к пониманию слабости зла перед непротивлением злу насилием. Не насилие, а любовь к людям побеждает как внешние, так и внутренние пороки. И борьба с одним злом тщеславия — жаждой славы — также требовала от человека возвышенно духовного подвига.

Никому из великих судьба не даровала такой прижизненной славы, как Льву Толстому. Бремя нелегкое, но он находил в себе силы не только нести этот груз, но и преодолевать его тяжесть. Во многом помогала ситуация, связанная с хулительными письмами в его адрес. Они, как метеоры, бомбардировали его вселенную, тревожа «вечно растущую душу».

В дневниках и письмах Толстого его жизненный путь выложен острыми камнями. Сколько камней брошено в его спину, сколько еще будет брошено, а слава его не убывает. К концу жизни ему стало ясно, что вокруг него много суеты, а потому душа потянулась к покою, духовному созерцанию сущего и мыслям о мирах иных в предчувствии смерти.

В «Пути жизни» он поведал выстраданную им «правду о мире и душе человека». Коснулся и проблемы славы:

«Ни один соблазн не удерживает людей так долго в своей власти, не отдаляет так людей от понимания смысла человеческой жизни и ее истинного блага, как забота о славе, об одобрении, уважении, похвале людской. Освобождается человек от соблазна только упорной борьбой с самим собой и постоянным вызыванием в себе сознания своего единства с богом и потому искания одобрения только одного его» (45, 242).

* * *

«Много зла делают себе люди ради своих плотских похотей, но еще больше зла делают они для того, чтобы их хвалили, для славы людской» (45, 243).

* * *

«Не только сами не хвалите себя, но не позволяйте и другим хвалить себя. Похвала губит душу тем, что переносит заботу о душе на заботу о славе людской» (45, 246).

О самомнении и гордыни

В последней книге афоризмов «Путь жизни» Толстой завещал людям:

«Только тогда легко жить с человеком, когда не считаешь ни себя выше, лучше его, ни его выше и лучше себя» (45, 185).

В том же ключе думал и Монтень. В «Опытах» он писал о себе весьма скромно, без всяких претензий на успех и известность. Порой даже кажется, что недооценивал ни своей деятельности, ни своего писательского труда. А Толстому, понимавшему величие автора «Опытов», было особенно дорого доброе отношение Монтеня к простым людям, его высокая оценка жизни крестьянина.

Сам Лев Николаевич называл себя «адвокатом стомиллионного крестьянства», с юности мечтал жить в крестьянской избе и заниматься крестьянской работой. Несмотря на преклонный возраст, он постоянно совершал затяжные прогулки, во время которых захаживал в гости к крестьянам, вел с ними задушевные беседы, помогал трудом и советом в их бедах. Он великолепно знал язык, на котором говорили русские мужики и бабы, и потому умел для каждого найти свое слово утешения или радости. Аристократ до кончиков пальцев, он был вровень с мужиком, министром, известным ученым, выдающимся писателем. Он дорожил дружбой, искренне радовался каждому умному и знающему жизнь собеседнику. Гордыни, в которой он упрекал себя, в нем не было, хотя некоторые его идейные противники утверждали обратное. Его душа была открыта для всех, кто нуждался в его помощи. Слава была всенародной, всемирной, а он жил просто и скромно, стараясь ничем не обременять посторонних.

Толстой далек был от самомнения, возвышения над другими людьми. Гордыню, как верующий христианин, считал одним из самых коварных и злых пороков. Для Толстого недопустимы были возвышения себя над другими людьми, своего народа, Отечества, которое он всегда любил и которому служил верой и правдой, над другими народами и странами.

Монтеню тоже было чуждо такого рода высокомерие. Ему он посвятил главу «О самомнении», начинавшуюся словами:

«Существует и другой вид стремления к славе, состоящий в том, что мы создаем себе преувеличенное мнение о наших достоинствах. Основа его — безотчетная любовь, которую мы питаем к себе и которая изображает нас в наших глазах иными, чем мы есть в действительности» (Кн. 1, 561).

В главе свой опыт по преодолению соблазнов самомнения Монтень резко противопоставил высокомерному поведению исторических деятелей и современников. Монтень не стыдился писать о себе нелицеприятно:

«Больше того, я совершенно не представляю себе, на что я способен, и восхищаюсь самонадеянностью и самоуверенностью, присущими в той или иной мере каждому, кроме меня. <…>. Мои собственные силы известны мне столь же мало, как силы первого встречного. Отсюда проистекает, что, если мне случится справиться с каким-нибудь делом, я отношу это скорее за счет удачи, чем за счет собственного умения» (Кн. 1, 563).

* * *

«И действительно, что касается порождений моего ума, то, в чем бы они ни состояли, от меня никогда не исходило чего-либо такого, что могло бы доставить мне истинное удовольствие; одобрение же других нисколько не радует меня. Суждения мои робки и прихотливы, особенно когда касаются меня самого. Я без конца порицаю себя, и меня всегда преследует ощущение, будто я пошатываюсь и сгибаюсь от слабости» (Кн. 1, 564).

Монтень с воодушевлением писал о физической красоте, подкрепленной единством телесного и духовного: «Красота — великая сила в общении между людьми» (Кн. 1, 568). Но его она обошла стороной и не породила повода к высокомерию.

Был нанесен удар и по честолюбию, «ближайшему соседу самомнения». Оно было чуждо Монтеню и не могло «распалить» в нем «страсть».

«Я, — вполне определенно прозвучало его кредо жизни, — скорее предпочту, чтобы все мои дела пошли прахом, чем поступлюсь убеждениями ради своего успеха» (Кн. 1, 577).

Стремясь подчеркнуть приоритет нравственных принципов, их верховенство, значимость в обществе, Монтень критически отнесся к своим способностям и своей деятельности.

«Кроме того, — писал он, — что у меня никуда негодная память, мне свойствен еще ряд других недостатков, усугубляющих мое невежество. Мой ум неповоротлив и вял; малейшее облачко снижает его проницательность <…> какая-нибудь замысловатая пустяковина ставит его в тупик. В играх, требующих сообразительности, как, например, шахматы, карты, шашки и тому подобное, я способен усвоить лишь самое основное» (Кн. 1, 581).

Самобичеванием Толстой занимался всю жизнь — с отроческих лет до старости. В «Исповеди» оно приняло, как полагал Иван Бунин, гипертрофированный характер. Естественно, что Толстого не мог не привлечь самоанализ Монтеня. Откровение француза он принял к сведению, а свое внимание сосредоточил на таких аспектах главы «О самомнении», которые свидетельствовали не об умственном недомогании Монтеня, а о силе его разумного сознания. Каждый из четырех ниже цитируемых отрывков, отчеркнутый Толстым в этой главе, не оставит читателя равнодушным и позволит ему подумать над тем, как эти фрагменты текста связаны с главной темой главы и почему именно на них обратил свое внимание Лев Толстой.

Фрагмент 1. О самомнении реформаторов и счастье народа

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«Худшее, на мой взгляд, в нашем нынешнем положении — это неустойчивость, это то, что наши законы, так же как наше платье, не могут закрепиться на чем-либо определенном. Чрезвычайно легко порицать пороки любого государственного устройства, ибо все, что бренно, кишмя кишит ими; чрезвычайно легко зародить в народе презрение к старым нравам и правилам, и всякий, кто поставит перед собой эту цель, неизменно будет иметь успех; но установить вместо старого, уничтоженного государственного устройства новое и притом лучшее — на этом многие из числа предпринимавших такие попытки не раз обламывали зубы. В своем поведении я не руководствуюсь соображениями благоразумия; я просто с готовностью подчиняюсь установленному в нашем мире общественному порядку.

Счастлив народ, который, не тревожа себя размышлениями о причинах получаемых им приказаний, выполняет их лучше, чем те, кто приказывают ему, и который кротко отдается на волю небесного круговращения. Кто мудрствует и спорит, тот никогда не оказывает безусловного и неукоснительного повиновения» (1876, 3, 88 / Кн. 1, 585).

Мысль Монтеня о естественном ходе жизни, об установленном «в нашем мире общественном порядке» и крестьянах, живущих по логике самой жизни и по воле «небесного круговорота», была близка Толстому. Русский писатель всегда относился с недоверием к тем, кто стремился «установить вместо старого, уничтоженного государственного устройства новое и притом лучшее». Любая революция для него была сопряжена со злом и насилием, не улучшающая жизнь людей, а приводящая к власти новых угнетателей, порой еще более жестоких, чем свергнутые ими цари и правительства.

Так у Монтеня самомнение личности переросло в самомнение рвущихся к власти тех или иных социальных групп. Толстой вместе с Монтенем не был на стороне тех, кто стремился насильственным путем уничтожить государственный строй.

Он, как и Монтень, знал, чем «счастлив народ».

Фрагмент 2. О неспособности признать другого умнее себя

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«Не бывало еще на свете такого крючника или девки, которые не считали бы, что их ума для них достаточно. Мы готовы признать за другими превосходство в отваге, телесной силе, опытности, ловкости, красоте, но превосходства в уме мы никому не уступим. Что же касается доводов, исходящих у любого другого человека от простого здравого смысла, то нам кажется, что, взгляни мы на вещь с того же самого боку, и мы также не преминули б наткнуться на них. Знания, стиль и прочие качества, обнаруживаемые нами в чужих сочинениях, мы легко замечаем, если они превосходят наши. Другое дело — проявления самой человеческой мысли: тут каждый думает, будто и он способен на то же, и ему нелегко понять их значительность и каких трудов они стоят, если между ними и им нет огромного, скажем прямо — гигантского расстояния» (1876, 3, 89 / Кн. 1, 586).

Фрагмент 3. О чувстве меры и взгляде на себя со стороны

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«Обычно можно услышать, что, оделяя нас своими благами, природа справедливее всего поступила при распределении между нами ума, ибо нет никого, кто бы не довольствовался доставшейся ему долею. Но разумно ли это? Кто пожелал бы заглянуть дальше отведенного ему, тому пришлось бы преступить пределы возможностей своего зрения. Я считаю свои взгляды правильными и здравыми, но кто же не считает такими и свои собственные? Одно из лучших доказательств этого — невысокая цена, которой я оцениваю себя. Ведь, если бы мои взгляды не были достаточно твердыми, их могло бы ввести в заблуждение то чувство любви и привязанности, которое испытывают к себе, чувство, и впрямь, исключительное, ибо я обращаю его почти целиком на себя и не растрачиваю на сторону» (1876, 3, 90. Кн. 1, 586).

Фрагмент 4. «наивысшее счастье» не в «просвещении своих душ», а в почести?

Фрагмент текста, отчеркнутый Толстым:

«…есть первое слагаемое порока, носящего название самомнения. Что до второго слагаемого, состоящего в чрезмерно низком мнении о других, то я, право, не знаю, удастся ли мне привести столь же убедительные доводы в свое оправдание. Впрочем, чего бы это ни стоило, решусь выложить все, каким оно мне представляется.

Возможно, что непрерывно поддерживаемое мной общение с мудростью древних и сложившийся во мне образ этих беспредельно богатых душ прошлого отвращают меня и от других, и от себя самого; быть может, мы и впрямь живем в век, не способный создать что-либо возвышающееся над самой что ни на есть посредственностью, но так ли, иначе ли, а я не знаю ничего заслуживающего подлинного восхищения. Правда, я не знаю людей с такой доскональностью, которая необходима, чтобы иметь право судить о них; но те, с кем мое положение чаще всего сталкивает меня, в большинстве своем, не утруждают себя чрезмерной заботой о просвещении своих душ; в их глазах наивысшее счастье — почести, и наивысшее совершенство — мужество» (3, 92 / Кн. 1, 588).

«Гнев проклятый, страданий без счета принесший…»

«Илиада» Гомера — это произведение о гневе и его трагических последствиях. Он как вселенская беда, как мистерия зла, выходящая из-под власти даже богов.

«Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына,

Гнев проклятый, страданий без счета принесший ахейцам,

Много сильных душ героев пославший к Аиду,

Их же самих на съеденье отдавший добычею жадным

Птицам окрестным и псам»

(перевод В. Вересаева).

Монтень посвятил проблеме гнева специальную главу и закончил ее весьма необычным пассажем:

«В заключение еще несколько слов. Аристотель утверждает, что иногда гнев служит оружием для добродетели и доблести. Это правдоподобно; но все же те, кто с этим не согласны, остроумно указывают, что это — необычное оружие: ведь обычно оружием владеем мы, а этот род оружия сам владеет нами; не наша рука направляет его, а оно направляет нашу руку, не мы держим его, а оно нас» (1876, 3, 188 / Кн. 1, 640).

Толстой отчеркнул этот фрагмент текста, понимая изысканность издевки Монтеня над Аристотелем. Обоими мыслителями гнев всегда воспринимался как фактор зла, необузданности и глупости. Они не искали мотивов, оправдывающих гнев (он повелевает нами, а не мы им), потому и сошлись в иронии относительно «утверждения» Аристотеля.

Монтень был убежден, что «ни одна страсть не помрачает в такой мере ясность суждения, как гнев» (Кн. 1, 635), «гнев — это страсть, которая любуется и упивается собой» (Кн. 1, 637), а «судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора» (Кн. 1, 634).

«Почему же в таком случае, — спрашивал современника автор „Опытов“, — отцам и школьным учителям сечь разрешается и наказывать детей, когда они обуреваемы гневом? Ведь это не обучение, а месть» (Кн. 1, 634–635).

В пафосе раздумий Монтеня о гневе Толстой выделил особо две мысли, отчеркнув их на полях страниц «Опытов».

Первая — содержала призыв к человеку при решении проблем наказания руководствоваться не гневом, сиюминутными страстями, а, сдержав их, успокоившись, решить все проблемы по разуму:

«Мы сами, желая быть на высоте, никогда не должны были бы давать волю рукам по отношению к нашим слугам, пока мы обуреваемы гневом. До тех пор, пока пульс наш бьется учащенно и мы охвачены волнением, отложим решение вопроса; когда мы успокоимся и остынем, вещи предстанут нам в ином свете, а сейчас нами владеет страсть, это она подсказывает нам решение, а не наш ум. Рассматриваемый сквозь призму этой страсти проступок приобретает увеличенные размеры, подобно очертаниям предметов, скрытых туманом. Голодный набрасывается на мясо, но желающий применить наказание не должен испытывать ни голода, ни жажды» (1876, 3, 178 / Кн. 1, 635).

Вторая, напротив, указывала на необходимость сиюминутного проявления страсти:

«Пытаясь скрыть гнев, его загоняют внутрь; это напоминает мне следующий случай: однажды Диоген крикнул Демосфену, который, опасаясь, как бы его не заметили в кабачке, поспешил забиться в глубь помещения: „Чем больше ты пятишься назад, тем глубже влезаешь в кабачок“.

Я рекомендую лучше даже некстати влепить оплеуху своему слуге, чем корчить из себя мудреца, поражающего своей выдержкой; я предпочитаю обнаруживать свои страсти, чем скрывать их в ущерб самому себе: проявившись, они рассеиваются и улетучиваются, и лучше, чтобы жало их вышло наружу, чем отравляло нас изнутри» (3, 185 / Кн. 1, 638).

Думается, что Толстому как художнику-реалисту эта мысль была вполне понятна: не накапливать ненависть и зло в себе, а выплеснуть его сразу в более легкой форме. Но как христианин он в поздний период жизни ближе был к заповеди «ударили по щеке — подставь другую».

Примечательны и еще два отчеркивания, сделанные Толстым.

Одно из них указывает не только на его внимательное чтение «Опытов», но и на определенную симпатию к обозначенной Монтенем ситуации:

«Если в Спарте какому-нибудь человеку, известному распутным образом жизни, приходило в голову подать народу полезный совет, эфоры приказывали ему молчать и просили какого-нибудь почтенного человека приписать себе эту мысль и предложить ее» (1876, 3, 180 / Кн. 1, 636).

Другое — свидетельствует о совпадении точек зрения двух мыслителей на оправдательные мотивы гнева и жестокости в воспоминаниях военного человека:

«Столь дорогой ценой я не хотел бы обрести даже мудрость. Говоря об этом военном, я обращаю внимание не на то, что он делает, а на то, каких усилий ему стоит не отступать еще похуже» (1876, 3, 185 / 638).

У Толстого в «Пути жизни» XI глава, целиком посвященная проблеме гнева, включив в себя 7 довольно больших разделов, предстала как составная часть системного христианского мышления писателя. В отличие от Монтеня, Толстой не стал задерживать внимание читателей на примерах проявления гнева, а предложил им подумать над причинами происхождения дьявольской страсти и над тем, как преодолеть ее. Сами названия глав указывали на важность разумного поведения человека в ситуации, вызываемой гневом, и на источник сил, необходимых, чтобы победить страсть. Истоки этой победы Толстой видел в божественной природе души человека.

«…осуждая человека, не забывай того, что в нем дух Божий» (45, 163)

* * *

«Если ты рассердился на человека, то это значит, что ты жил не божеской, а телесной жизнью. Если бы ты жил божеской жизнью, никто бы не мог обидеть тебя, потому что Бога нельзя обидеть, и Бог, тот Бог, который в тебе, не может сердиться» (45, 166).

* * *

«Для того чтобы хорошо жить с людьми, надо, когда сходишься с ними, помнить, что важно не то, что мне нужно, и не то, что нужно тому, с кем я сошелся, а то, что от нас обоих нужно тому Богу, который живет в нас обоих.

Только вспомни про это, когда поднимется недоброе чувство к человеку, и тотчас освободишься от него» (45, 166).

Толстой был убежден, что, если в человеке умирает Бог, его место занимают темные силы, и тогда ненависть правит человеком, а со временем ненависть овладевает и всем миром, открывая дорогу гневу.

«Страшны не грабежи и убийства, а страшны чувства тех людей, которые ненавидят друг друга, страшна ненависть людей» (45, 164).

* * *

«Буддисты говорят, что всякий грех от глупости. Это справедливо обо всех грехах, особенно же о недоброжелательстве» (45, 164).

В главе о гневе Толстой, цитируя швейцарского писателя и мыслителя Анри Амиеля, обозначил путь движения человека от греха недоброжелательства к духовному преображению:

«Меня осуждают, мне неприятно, тяжело, — писал Амиель. — Как избавиться от этого неприятного чувства? Прежде всего смирением: когда знаешь свою слабость, не будешь сердиться за то, что другие указывают на нее. Это нелюбезно с их стороны, но они правы. Потом рассуждением: в том, что в конце концов останешься все-таки тем, чем был, и если слишком уважал себя, то приходится только изменить о себе мнение. Главное же — прощением: есть только одно средство не ненавидеть тех, которые делают нам зло и обиды, — это делать им добро; если и не переменишь их, то зато себя обуздаешь» (курсив Льва Толстого; 45, 172).

Истоки гнева — в забвении человеком Бога, в культе ненависти и насилия. Вместо доброжелательного отношения к людям, поиска ненасильственных форм общения с рядом живущими — отчужденность от своей божественной природы и незнание путей, выводящих из тьмы пагубной страсти к источнику света, «живой воде». Истоки гнева — в низкой духовной культуре человека.

О сучке в глазе брата твоего и некоторых особенностях повествовательной манеры Монтеня

«И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего,

а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»

Матфей, глава VII, ст. 3

Монтень писал о низкой культуре человека сдержанно, но правдиво. Он констатировал факт невежества человека, пребывающего в высокомерии и зазнайстве, подмечающего сучок в глазу ближнего, а в своем глазу бревна не замечающего. Эта мысль была близка Льву Толстому, он избрал ее одним из эпиграфов к роману «Воскресение» и, естественно, не мог не остановить на ней своего внимания при чтении главы «В защиту Сенеки и Плутарха». В отчеркнутом Толстым фрагменте его интерес мог быть связан с вариативным истолкованием евангельского изречения и самопризнанием Монтеня в потребности постоянной работы над собой:

«Как я уже говорил в другом месте, не следует судить о том, что возможно и что невозможно, на основании того, что представляется вероятным или невероятным нашим чувствам, и грубая ошибка, в которую впадает большинство людей <…> состоит в том, что они не хотят верить тому, чего не смогли бы сделать сами или не захотели бы сделать. Всякому кажется, что он совершеннейший образец природы, что он — пробный камень и мерило для всех других. Черты, не согласующиеся с его собственными, уродливы и фальшивы. Какая непроходимая глупость! Что касается меня, то я считаю множество людей стоящими значительно выше меня, особенно мужей древности; и, хотя ясно сознаю свою неспособность следовать их примеру, стараюсь все же не упускать их из виду, пытаюсь разобраться в причинах, поднимающих их на такую высоту, и иногда мне удается найти у себя слабые зачатки таких же свойств» (1876, 3, 195–196 / Кн. 1, 644).

Проблемам нравственного содержания, а не особенностям ораторского искусства была посвящена глава «Об искусстве беседы». Обоснованием такого подхода, которого придерживался и Лев Толстой, было понимание того, что именно в «беседе», то есть в непосредственном общении человека с другим человеком проявляются все особенности участвующих в диалоге личностей. Отсюда раздумья Толстого над сущностью спора, реакцией человека на чужие слова и чужое сознание (вспомним любимое Толстым стихотворение Тютчева «Silentium»), призывы писателя к смирению перед гордыней, бичевание им словоблудия и небрежения в словоупотреблении, которое порождало зло и ненависть. Созвучность позиций Монтеня и Толстого в этих вопросах всегда давала о себе знать, и в трудные минуты жизни русский писатель, возвращаясь к чтению «Опытов», находил в них отдохновение для души, своды одиночества размыкались.

В главе «Об искусстве беседы» Толстой отчеркнул те фрагменты, которые оказались созвучными христианской этике.

Возле одного из них (см. ниже) он поставил отчерк и знак NB (отметь: хорошо!). В данном случае такого рода пометка указывала не только на приятие Толстым самой сути прозвучавшей проблемы, но и восхищение самой формой, в которой она была высказана. Монтень использовал иронию, скорее даже сарказм, чтобы подготовить читателя к восприятию основной мысли Платона. Она заключалась в том, что человек, прежде чем выносить приговор другим или осуждать кого-то, должен сначала заглянуть себе в душу, проанализировать суть собственных мыслей и поступков:

«правда, почему мы без всякого раздражения видим человека кривобокого, косолапого — и не можем не прийти в ярость, встретившись с человеком, у которого ум вкривь и вкось? Источник этого неправедного И гнева — не столько провинность, сколько сам судья. Будем всегда помнить изречение Платона: „Если что-нибудь по-моему не здорово, то не потому ли, что это я не здоров? Не сам ли я в этом виноват? Нельзя ли мой упрек обратить против меня самого?“ Слова — божественно мудрые, бичующие самое» (4, 23 / Кн. 2, 138).

Содержание другой пометки вытекало из предыдущей и также было оформлено в изящную форму монтеневского стиля. Мысль «Не осуждай» несомненна для автора, но она совершенно далека от обывателя (в тексте это «мы»), который продолжал бы утешать себя тем, что то, что он осуждает в других, к нему не относится. А далее следует авторский сарказм: не видя своих недостатков, обыватель с «бесстыдством» потешается над другими людьми, а в итоге получается так, что «сто раз на день смеемся мы над самими собой». Таков смысл фрагмента, отчеркнутого Толстым.

«На затылке y нас нет глаз. Сто раз на день смеемся мы над самими собой по поводу того, что подмечаем у соседа, в другом осуждаем те недостатки, которые еще нагляднее в нас самих, где мы ими же восхищаемся с удивительным бесстыдством и непоследовательностью» (1876, 4, 24 / Кн. 2, 138).

«Весь мир — это вечные качели»

Из «Опытов» Монтеня

Приведенные выше два примера примечательны тем, что они помогают понять, почему Толстой мало цитировал Монтеня в своем собрании афористики. У русского писателя была определенная установка: о самом главном повествовать так, чтобы это было понятно каждому человеку. Монтеневский стиль — это пересечение многих сфер (смысловых линий) в одном пространстве. Он довольно сложен для восприятия.

Монтень, родоначальник жанра эссе, понимал, что его «Опыты» нечто такое, чего до него не было. На протяжении всего опуса он постоянно обращался к проблеме своего литературного мастерства. Как правило, самокритично смотрел на себя как писателя, но не самоуничижался до такой степени, чтобы мыслить себя вне художества. Оно в нем было, и стало основой рассказов о собственной жизни, проведенной в переживаниях, раздумьях, общении как с жившими до него мыслителями и писателями (особенно древними), так и с современниками.

«Другие творят человека; я же только рассказываю о нем и изображаю личность, отнюдь не являющуюся перлом творения, и будь у меня возможность вылепить ее заново, я бы создал ее, говоря по правде, совсем иною. Но дело сделано, и теперь поздно думать об этом. Штрихи моего наброска нисколько не искажают истины, хотя они все время меняются, и эти изменения необычайно разнообразны. Весь мир — это вечные качели. Все, что он в себе заключает, непрерывно качается: земля, скалистые горы Кавказа, египетские пирамиды, — и качается все это вместе со всем остальным, а также и само по себе. Даже устойчивость — и она не что иное, как ослабленное и замедленное качание. Я не в силах закрепить изображаемый мною предмет. Он бредет наугад и пошатываясь, хмельной от рождения, ибо таким он создан природою. Я беру его таким, каков он предо мной в то мгновение, когда занимает меня. И я не рисую его пребывающим в неподвижности. Я рисую его в движении, и не в движении от возраста к возрасту или, как говорят в народе, от семилетия к семилетию, но от одного дня к другому, от минуты к минуте. Нужно помнить о том, что мое повествование относится к определенному часу. Я могу вскоре перемениться, и не только непроизвольно, но и намеренно. Эти мои писания — не более чем протокол, регистрирующий всевозможные проносящиеся вереницей явления и неопределенные, а иногда и противоречащие друг другу фантазии <…> иногда я противоречу себе самому, но истине <…> я не противоречу никогда<…>

Я выставляю на обозрение жизнь обыденную и лишенную всякого лоска, что, впрочем, одно и то же. Вся моральная философия может быть с таким же успехом приложена к жизни повседневной и простой, как и к жизни более содержательной и богатой событиями: у каждого человека есть все, что свойственно всему роду людскому.

Авторы, говоря о себе, сообщают читателям только о том, что отмечает их печатью особенности и необычности; что до меня, то я первый повествую о своей сущности в целом, как о Мишеле де Монтене, а не как о филологе, поэте или юристе» (Кн. 2, 19–20).

«Повествую о своей сущности в целом». Такова главная особенность художественного творчества. Универсализм воссоздания жизни человека. Эссе — «художество» вокруг себя самого. Монтень, собственно, так и поступал. Помещая авторский образ в повествование, он акцентировал внимание на себе как человеке самом обыкновенном, что-то близкое к «середняку».

Описав в подробностях свою внешность, свои болезни, Монтень также в подробностях рассказал о своем детстве, трудностях учебы, дружбе с Ла-Боэти, об особенностях восприятия разных событий и окружающих его людей, поведал о сильных и слабых сторонах своей личности, страстях к научным знаниям, искусству и многом другом. Все это раскрывалось часто через описания жизненных ситуаций, иногда напоминавших мини-новеллы.

Но лейтмотивом всего повествования «Опытов» стала мысль Монтеня о том, что он не беллетрист, а ученый.

«Сочинять книги без знаний и мастерства не означает ли то же самое, что класть крепостную стену без камней, или что-либо в этом же роде? Воображение музыканта направляется предписаниями искусства, мое — прихотью случая. Но применительно к науке, которая меня занимает, за мной, по крайней мере, то преимущество, что никогда ни один человек, знающий и понимающий свой предмет, не рассматривал его доскональнее, чем я — свой, и в этом смысле я самый ученый человек изо всех живущих на свете; во-вторых, никто никогда не проникал так глубоко в свою тему, никто так подробно и тщательно не исследовал всех ее частностей и существующих между ними связей и никто не достигал с большей полнотой и завершенностью цели, которую ставил себе, работая. Чтобы справиться с нею, мне потребна только правдивость; а она налицо, и притом самая искренняя и полная, какая только возможна» (Кн. 2, 19–20)

Видимо, Монтень и сам до конца не сознавал, что стал родоначальником нового жанра в литературе, в котором удивительным образом оказались связанными в один узел разные стихии знаний и способностей человека.

Толстой в период создания «Войны и мира» поставил перед собой ту же задачу, что и Монтень: создать жанр, в котором произошел бы органичный синтез истории и искусства, сиюминутного и вечного, обыденного и возвышенного, мир предстал бы в единстве Быта и Бытия. И он сумел достичь желаемого результата, создав жанр романа, в котором история и искусство слились воедино.

Стремление Монтеня отобразить жизнь в ее полноте и целостности, создать такую духовную сферу, где пересекались бы разные миры и разные судьбы, где властвовала бы свободная стихия языков и фактов, нашло свое выражение и в языке «Опытов».

«Мы, — писал он в главе „О речи живой и о речи медлительной“, — говорим об иных сочинениях, что от них несет маслом и лампой, так как огромный труд, который в них вложен авторами, сообщает им отпечаток шероховатости и неуклюжести. К тому же стремление сделать как можно лучше и напряженность души, чрезмерно скованной и поглощенной своим делом, искажают ее творение, калечат, душат его, вроде того, как это происходит иногда с водой, которая, будучи сжата и стеснена своим собственным напором и изобилием, не находит для себя выхода из открытого, но слишком узкого для нее отверстия» (Толстой отчеркнул первое предложение; 1876, 1, 53 / Кн. 1, 39).

Русский писатель создал немало великолепных поэтических картин мира, был мастером воссоздания внутренних переживаний человека, и они вошли в золотой фонд русской литературной словесности. Одновременно с этим, любя народный, со всеми шероховатостями, язык, он использовал его разговорные особенности не только в индивидуальной речи героев, но и в авторском повествовании. Читателю хорошо известен и толстовский синтаксис, порой напоминающий корявые корни дуба. И все это он превращал в магию художества, завораживающую людей разных поколений и разных возрастов.

Подобное чудо, несмотря на сложный синтаксис, при чтении «Опытов» испытывали и читатели многих поколений не только Франции, но и других стран мира.

О добре, добродетели в царстве насилия

Глава «О жестокости» необычна по содержанию.

В ней немало примеров антигуманных отношений между людьми, человеком и природой, но не они стали центром анализа французского моралиста. Не тронули эти примеры и Толстого, знавшего не понаслышке нутро зла и насилия. В стороне от Толстого осталось и исповедальное признание Монтеня, его «несколько слов о себе»:

«Мои друзья нередко называли во мне осмотрительностью то, что в действительности было случайностью, и считали проявлением смелости и терпения то, что было проявлением рассудительности и определенного мнения; словом, мне часто приписывали одно качество вместо другого, и иногда к выгоде для меня, иногда мне в ущерб. На деле же я далек как от той первой и более высокой степени совершенства, когда добродетель превращается в привычку, так и от совершенства второй степени, доказательств которого я не смог дать. Мне не приходилось прилагать больших усилий, чтобы обуздать обуревавшие меня желания. Моя добродетель — это добродетель или, лучше сказать, невинность случайная и преходящая. Будь у меня от рождения более неуравновешенный характер, я представлял бы, наверное, жалкое зрелище, ибо мне не хватило бы твердости противостоять натиску страстей, даже не особенно бурных. Я совершенно не способен к внутреннему разладу и борьбе. Поэтому мне нечего особенно благодарить себя за то, что я лишен многих пороков:

si vitiis mediocribus et mea paucis

Mendosa est natura, alioqui recta, velut si

Egregio inspersos reprehendas corpore naevos*,[217]

то я скорее обязан этим моей судьбе, чем моему разуму. Ей угодно было, чтобы я происходил из рода, прославившегося своей безупречной честностью, и был сыном замечательного отца; не знаю, унаследовал ли я от него некоторые его качества или на меня незаметно повлияли примеры, которые я видел в семье, и хорошее воспитание, полученное мною в детстве, или что-нибудь иное <…> но, как бы там ни было, я питаю отвращение к большинству пороков».

Толстого заинтересовала в этой главе сама постановка Монтенем проблемы добра и жестокости, и он не только отчеркнул на странице 230 большой по объему текст, но и обозначил саму страницу загнутым уголком. Толстому не могло не импонировать установление Монтенем границы между понятиями «добро» и «добродетель». Важна эта пометка и для понимания точек притяжения двух мыслителей. Привожу отчеркнутый фрагмент с небольшим сокращением:

«Мне кажется, что добродетель есть нечто иное и более благородное, чем проявляющаяся в нас склонность к добру. Люди по природе своей добропорядочные и с хорошими задатками идут тем же путем и поступают так же, как и люди добродетельные. Но добродетель есть нечто большее и более действенное, чем способность тихо и мирно, в силу счастливого нрава, подчиняться велениям разума. Тот, кто по природной кротости и обходительности простил бы нанесенные ему обиды, поступил бы прекрасно и заслуживал бы похвалы; но тот, кто, задетый обидой за живое и разъяренный, сумел бы вооружиться разумом и после долгой борьбы одолеть неистовую жажду мести и выйти победителем, совершил бы несомненно нечто большее. Первый поступил бы хорошо, второй же — добродетельно; первый поступок можно назвать добрым, второй — добродетельным, ибо мне кажется, что понятие добродетели предполагает трудность и борьбу и что добродетель не может существовать без противодействия. Ведь не случайно мы называем Бога добрым, всемогущим, благим и справедливым, но мы не называем его добродетельным, ибо все его действия непринужденны и совершаются без всяких усилий» (1876, 2, 230 / Кн. 1 367).

Далее Монтень с целью подтверждения мысли о том, что многие философы в борьбе с «жизненными невзгодами и превратностями» сами «хотели испытать боль, нужду, презрение, чтобы с ними бороться и сохранять душу в боевой готовности», сослался на примеры. Эти примеры вызвали у Толстого особый интерес, и он отметил их вертикальной чертой:

«Вот одна из причин, побудившая Эпаминонда (философ-пифагореец. — В.Р.), принадлежавшего к третьей школе, отказаться от богатства, которое судьба послала ему в руки самым законным путем, ибо он хотел, по его собственному выражению, сражаться с бедностью и прожил в нужде до конца своих дней. Сократ подвергал себя еще более жестокому, на мой взгляд, испытанию, поскольку таким испытанием являлась для него злоба жены; это, по-моему, равносильно упражнению с остро отточенным ножом» (1876, 2, 232 / Кн. 1, 368).

Возможно, что Толстой отчеркнул эти мысли с целью включения их в сборник афоризмов мудрых людей. Но не включил. И к тому может быть несколько причин. Но здесь выделю только то, что сближало Толстого и Монтеня в духовном плане:

— идея деятельного добра, предполагавшая самопожертвование и искреннее служение людям;

— разделение людей добродетельных на тех, кто «по природной кротости и обходительности простил бы нанесенные ему обиды», и тех, «кто, задетый обидой за живое и разъяренный, сумел бы вооружиться разумом и после долгой борьбы одолеть неистовую жажду мести»;

— следование разуму в борьбе с силами страсти и «жаждой мести»;

— понимание Бога как доброй, всемогущей, благой и справедливой силы, непроизвольно совершающей свои действия.

Все это было созвучно размышлениям Толстого, чему подтверждением стали два других отчеркивания на полях страниц «Опытов».

«Деметрий[218] сказал в шутку о гласе народном, что он не больше считается с тем, который исходит у толпы верхом, чем с тем, который исходит у нее низом <…> Никакая изворотливость, никакая гибкость ума не могли бы направить наши шаги, вздумай мы следовать за столь беспорядочным и бестолковым вожатым; среди всей этой сумятицы слухов, болтовни и легковесных суждений, которые сбивают нас с толку, невозможно избрать себе мало-мальски правильный путь. Не будем же ставить себе такой переменчивой и неустойчивой цели; давайте неуклонно идти за разумом, и пусть общественное одобрение, если ему будет угодно, последует за нами на этом пути» (1876, 3, 32 / Кн. 1, 554).

«Между тем душевные страсти, вроде честолюбия, скупости и тому подобных, больше зависят от нашего разума, ибо только он способен справиться с ними; эти желания к тому же неукротимы, ибо, утоляя, только усиливаешь и обостряешь их» (1876, 3, 201 / Кн. 1, 647).

В незримом общении мыслителей есть то, что указывает на родство их душ.

Это прежде всего их глубоко христианское неприятие насилия как формы решения любых проблем.

«Что касается меня, — писал Монтень, — то всякое дополнительное наказание сверх обыкновенной смерти даже по закону есть, по-моему, чистейшая жестокость; это особенно относится к нам, христианам, которые должны заботиться о том, чтобы души отправлялись на тот свет успокоенными, что невозможно, если их измучили и истерзали невыносимыми пытками» (Кн. 1, 375).

И что особенно примечательно — это данная им от рождения изначальная «чистота нравственного чувства» (быть может, потому Толстой и не выделил пометой исповедальное слово Монтеня, что оно было адекватно его сознанию, само собой разумеющимся фактом существования личности).

В этой связи особенно интересен вопрос, поставленный Монтенем перед читателем:

«Если добродетель ярче сияет благодаря борьбе противоположных стремлений, то значит ли это, что она не может обойтись без порока и что своей ценностью и почетом она обязана ему?» (Кн. 1, 368).

Действительно, может ли добродетель обойтись без пороков?

Монтень относил себя к категории людей, которых судьба защитила от борьбы с пороками. Иное дело Толстой. Он сам весь борьба, до конца жизни бичевал себя за те или иные недостатки, а то и пороки. Исповедальным умиротворенным словам Монтеня, приведенным в начале этой главки, противостоит толстовская «Исповедь», в которой во всей полноте прозвучала гипертрофированная совестливость русского писателя, обличившего себя чуть ли не во всех смертных грехах. Правда, в старости, когда мудрость восторжествовала над эмоциями, он признался, что злым никогда не был, за исключением 3–4 случаев.

Души двух гениев — хранительницы Божеского и Человеческого, и это не могло не сказаться на понимании ими фундаментальных проблем жизни человечества.

О раскаянии, или о том, как «два рода людей не понимают, не могут понять друг друга»

В главе «О раскаянии» на полях страницы 348 рукою Льва Толстого сделана запись:

«Замечательная глава по своей антирелигиозности. Суждения его верны для человека плотского лишенного духовной жизни и [совершенно ошибочны] для духовного. Вот как эти два рода людей не понимают, не могут понять друг друга» (1876, 3, 348 / Кн. 2, 31; синтаксис подлинника).

Л. Н. Толстой. 1907 г.

В чем же суть этой записи? Замечание примечательно и указывает на то, что не всегда и не во всем срабатывало родство душ. Были разногласия, и они носили принципиальный характер. О некоторых несовпадениях во взглядах Монтеня и Толстого уже шла речь. Теперь же наступил момент рассказать о главном противостоянии двух философов-моралистов.

Конечно, они по-разному относились к раскаянию.

Монтень, рассуждая о раскаянии, исходил из собственного опыта. Он соглашался с тем, что «порок оставляет в душе раскаяние, которое, постоянно кровоточа, не дает нам покоя» (Кн. 2, 20). И далее, отметив степень горечи раскаяния, сосредоточил внимание читателя на типологии пороков. Толстому показались эти мысли интересными, он отчеркнул их на полях страницы:

«Ибо рассудок, успокаивая другие печали и горести, порождает горечь раскаяния, которая тяжелее всего, так как она точит нас изнутри; ведь жар и озноб, порожденные лихорадкой, более ощутительны, чем действующие на нас снаружи. Я считаю пороками (впрочем, каждый из них измеряется своей меркой) не только то, что осуждается разумом и природой, но и то, что признается пороком в соответствии с представлениями людей, пусть даже ложными и ошибочными, если законы и обычай подтверждают такую оценку» (1876, 3, 329 / Кн. 2, 20–21).

Обратил внимание Толстой (отчеркнул на полях фрагменты текста; см. далее) и на акцент, сделанный Монтенем в связи со степенью искренности раскаявшегося человека. Высказав мысль о том, что

«раскаяние только тогда возьмет верх над грехом, если перевесит его на чаше весов»,

Монтень указал на возможный обман, когда благочестие облачено «в пышный наряд»:

«Я считаю, что нет ни одного душевного качества, которое можно подделать с такою же легкостью, как благочестие, если образ жизни не согласуется с ним: сущность его непознаваема и таинственна, внешние проявления — общепонятны и облачены в пышный наряд» (1876, 3, 341 / Кн. 2, 27).

Собственно, вот и все, что касается раскаяния как состояния души человека. Вопросы: что такое раскаяние, насколько оно важно для человека, каковы его последствия — не были даже поставлены.

Мишель Монтень

Монтень избрал иной путь раздумий. Он преподнес урок мудрого обывателя. Коли человеку дан разум, так он и должен полагаться прежде всего на него. Монтень сослался на собственный опыт. Толстой внимательно отнесся к этим откровениям француза, о чем свидетельствовали многочисленные отчеркивания в тексте главы.

Никто, даже друзья с похвалой или критикой, не способны были вывести Монтеня из духовного равновесия, ибо для него всегда значимы были собственные законы, его «собственная судебная палата», по сути, совесть, и Толстому, отчеркнувшему текст, в котором об этом шла речь, близка была подобная позиция французского моралиста:

«Но, говоря по совести, я частенько обнаруживал и в их порицаниях и в их восхвалениях такое отсутствие меры, что не допустил бы, полагаю, ошибки, предпочитая впадать в ошибки, чем проявлять благоразумие на их лад. Нашему брату, живущему частною жизнью, которая на виду лишь у нас самих, особенно нужно иметь перед собой некий образец, дабы равняться на него в наших поступках и, сопоставляя их с ним, то дарить себе ласку, то налагать на себя наказание. Для суда над самим собой у меня есть мои собственные законы и моя собственная судебная палата, и я обращаюсь к ней чаще, чем куда бы то ни было. Сдерживая себя, я руководствуюсь мерою, предуказанной мне другими, но, давая себе волю, руководствуюсь лишь своей мерою» (1876, 3, 331 / Кн. 2, 21).

Противопоставив жизнь Александра Македонского жизни Сократа, Монтень пришел к выводу: «Ценность души определяется не способностью высоко возноситься, но способностью быть упорядоченной всегда и во всем» (Кн. 2, 23). Монтень считал, что он обладал именно такой способностью:

«Что до меня, то я не ощущаю никакого сотрясения от толчка; я почти всегда пребываю на своем месте, как это свойственно громоздким и тяжеловесным телам. Если я и оказываюсь порой вне себя самого, то все же нахожусь всегда где-то поблизости. Мои порывы не уносят меня чересчур далеко. В них нет ничего чрезмерного и причудливого, и мои увлечения, таким образом, нужно считать здоровыми и полноценными» (Кн. 2, 25).

«Всему, что я делаю, я, как правило, предаюсь всем своим существом и, пустившись в путь, прохожу его до конца: у меня не бывает ни одного душевного побуждения, которое таилось бы и укрывалось от моего разума; они протекают почти всегда с согласия всех составных частей моего „я“, без раздоров, без внутренних возмущений, и если они бывают достойны порицания или похвалы, то этим обязаны только моему рассудку, ибо если он был достоин порицания хоть однажды, это значит, что он достоин его всегда, так как, можно сказать, от рождения он неизменно все тот же: те же склонности, то же направление, та же сила. А что касается моих воззрений, я и теперь пребываю в той же точке, держаться которой положил себе еще в детстве» (Кн. 2, 26).

Всех людей Монтень разделил на кающихся и не кающихся грешников, одни подлежат осуждению, ибо даже их раскаяние полно «гнили и мерзости», другие заслуживают извинения или прощения.

Возникла оппозиция — Монтень и другие. Она вполне была осознанной. Как бы ни уничижал себя автор «Опытов», он осознавал свою неординарность, свою значимость, ощущал себя незаурядной личностью, а от себя добавим — имел много талантов и достоинств. Видимо, поэтому и возникла тема одиночества на миру.

Ему недоставало признания со стороны современников. «Опыты» оказались им не по зубам, да и в движении эпох слава Монтеня росла постепенно.

Толстой не мог не понять внутреннего состояния души эссеиста. Он, обладавший мировой славой при жизни, ощущал себя одиноким в кругу большой семьи, особенно когда похоронил любимую дочь Машу. Его мучил разлад между ним и женой Софьей Андреевной, холодные отношения с сыновьями… Бесконечная травля официальной прессы, ругательные письма людей разных сословий в его адрес. Конечно, доля их была ничтожна в сравнении с его славой, но именно непонимание тех, кто восставал против него, ранило душу.

Отчеркивая фрагмент текста главы, он разделял сетование Монтеня:

«Бывали люди, казавшиеся миру редкостным чудом, а между тем ни жены их, ни слуги не видели в них ничего замечательного. Лишь немногие вызывали восхищение своих близких.

Как подсказывает опыт истории, никогда не бывало пророка не только у себя дома, но и в своем отечестве. То же и в мелочах. Нижеследующий ничтожный пример воспроизводит все то, что можно было бы показать и на примерах великих. Под небом моей Гаскони я слыву чудаком, так как сочиняю и печатаю книги. Чем дальше от своих родных мест, тем больше я значу в глазах знающих обо мне. В Гиени я покупаю у книгоиздателей, в других местах — они покупают меня. На подобных вещах и основано поведение тех, кто, живя и пребывая среди своих современников, таится от них» (1876, 3, 334 / Кн. 2, 23).

Оба мыслителя близки по тому, как они определяли себя самих с точки зрения проявления в них зла. Злыми они не были, за исключением нескольких случаев.

«За свою жизнь, — писал о себе Монтень, — я допустил несколько грубых и значительных промахов, и не потому, что у меня не хватило ума, но вследствие невезения. В предметах, которыми приходится заниматься, таятся самые невероятные неожиданности — особенно изобилует ими человеческая природа, — немые, никак не проявляющиеся черты, порою неведомые даже самим носителям их, и все это обнаруживается и пробуждается от случайных причин. Если мой разум не смог предвосхитить и заметить их, то я нисколько не виню его в этом; круг его обязанностей строго определен; меня одолевает случай, и если он покровительствует тому образу действий, от которого я отказался, то тут ничем не поможешь; я себя не корю за это, я обвиняю мою судьбу, но не свое поведение, а это вовсе не то, что зовется раскаяньем» (Кн. 2. 28).

Монтень считал, что его жизнь в целом, несмотря на некоторые ошибки, протекала в пределах разумного существования, и он доволен ею.

«Если бы мне довелось прожить еще одну жизнь, я жил бы так же, как прожил; я не жалею о прошлом и не страшусь будущего. <…> Я видел себя в пору первых побегов, затем цветов и плодов, теперь наступила пора увядания. <…> я с еще большей признательностью вспоминаю о долгом счастье прожитой мною жизни. И моя житейская мудрость равным образом остается, возможно, на том же уровне, что и прежде…» (Кн. 2, 28).

«…жил бы так же, как прожил…»

Для Толстого такое суждение было бы немыслимо. И он, если верить ему, не был злым, за исключением 3–4 случаев. Но в нем никогда не было самоуспокоенности, той, которая присуща была некоторым дворянам и буржуа, в том числе и Монтеню. Жизнь — это постоянный духовный рост, извечная схватка Разума с Властью тьмы. Это нравственное самоусовершенствование и неустанное движение к идеалу Христа.

Финал главы «О раскаянии» завершился необычной темой — «Старость и сладострастие». Толстой отчеркнул почти все, что Монтень написал по этому поводу.

Этой теме предшествовало категоричное заявление Монтеня относительно того, что он не выносит «тех приступов раскаяния, которые находят на человека с возрастом».

«Тот, — писал Монтень, — кто заявил в древности, что он бесконечно благодарен годам, ибо они избавили его от сладострастия, держался на этот счет совсем иных взглядов, чем я: никогда я не стану превозносить бессилие за все его мнимые благодеяния» (Кн. 2, 28).

Толстой целиком в этом случае поддержал Монтеня, отчеркнув фрагмент текста и подчеркнув в нем предложение, точное по смыслу и яркое по сравнению:

«Я не вижу, чтобы он (раскаявшийся в старости блудник. — В.Р.) занимался чем-либо таким, чем не занимался тогда, как не вижу и того, чтобы он стал проницательнее. И если это — выздоровление разума, то как же оно для нас бедственно! До чего ничтожно лекарство, исцеляющее посредством болезни!» (Последнее предложение подчеркнуто Толстым. — В.Р.; 1876, 3, 346 / Кн. 2, 30).

Развивая свою мысль далее, Монтень увещевал пожилых безумцев, оказавшихся во власти могучей силы сладострастия. Толстой отчеркнул сам вывод и в нем особо выделил мысль о роли разума в схватке с тиранией тела:

«Нужно, чтобы Бог пребывал в нашем сердце. Нужно, чтобы совесть совершенствовалась сама собой благодаря укреплению нашего разума, а не вследствие угасания наших желаний. Сладострастие как таковое не становится бесцветным и бледным, сколь бы воспаленными и затуманенными ни были созерцающие его глаза» (Толстой подчеркнул заключительную часть второго предложения. — В.Р.; 1876, 3, 347 / Кн. 2, 30–31).

В художественном творчестве Толстого раскаявшихся героев много, среди них представители разных социальных групп: Нехлюдовы («Юность» и «Воскресение»), Наташа и князь Андрей, Вронский и Анна, Никита из «Власти тьмы», Федосья, жена Тараса из «Воскресения», и т. д.

Создатель «диалектики души», Толстой использовал раскаяние как одну из форм духовного пробуждения человека. С раскаяния начиналось великое преображение души — «рождение духом».

Сам Толстой часто обращался к исповедальной форме («Исповедь», Дневники). Для него момент раскаяния всегда был связан с самоочищением, движением души к Богу.

Думается, он был странно удивлен, когда Монтень, по существу, заявил, что ему не в чем раскаиваться, что его поступки были продиктованы желанием, и оно, как правило, было согласовано с рассудком. А если что-то и было «не так», то оно, мол, не имело особого значения.

Для Толстого настоящая жизнь человека заключалась в постоянном стремлении к духовному совершенству, в осознании того, что сегодня ты стал чуточку лучше, чем вчера. Весь строй мыслей и определяемых ими поступков был соотнесен с волей Бога (волей Хозяина). Духовное развитие извечно, ибо совершенствованию человека нет пределов.

Для Толстого Монтень предстал в этой главе мудрым обывателем — человеком религиозным, живущим по рассудку, по устоявшимся (или самим человеком выработавшим их для себя) правилам жизни. Жизнь Монтеня — это жизнь философа житейски организованного бытия, прагматически настроенного мыслителя, удивительно стойкого и статичного в своих убеждениях.

Житейская мудрость Монтеня была притягательной, очень понятной и человечной. К ней иногда тянулась душа русского писателя, преисполненная молний и раскатистых ударов грома в стане духовных поисков и открытий. В раздумьях Монтеня много земного, и оно бесконечно любимо, но для Толстого, видимо, не хватало света, идущего от земли к небу и от Бога к человеку.

Обратимся еще раз к словам Толстого на полях страницы 348:

«Замечательная глава по своей антирелигиозности. Суждения его верны для человека плотского лишенного духовной жизни и [совершенно ошибочны] для духовного Вот как эти два рода людей не понимают, не могут понять друг друга» (1876, 3, 348 / Кн. 2, 31; синтаксис подлинника).

Безусловно, весьма поверхностные размышления Монтеня о раскаянии никак не вписывались в религиозный контекст проблемы. Они носили светский характер и указывали на телесные особенности природы человека. Ориентиры духовной жизни, включающей всю глубину понимания сущности раскаяния, оказались в плену рассудочных постулатов. Идея духовного развития не прозвучала вообще, а ее место заняло утверждение: «…жил бы так же, как прожил…».

Вывод, сделанный Толстым, — «Вот как эти два рода людей не понимают, не могут понять друг друга» — сам же писатель и опроверг, поняв все тонкости монтеневской аналитики. Если с разумением относиться к тексту, то исчезают границы непонимания и возникает диалог в веках двух великих гуманистов, двух великих представителей великих народов.

Глава «О раскаянии» заканчивалась раздумьями Монтеня о старости.

О печалях и радостях старости

Каким только метаморфозам не подвергает каждодневно старость — можно сказать, у меня на глазах — многих моих знакомых! Она — могущественная болезнь, настигающая естественно и незаметно.

Мишель Монтень

«…переход от путаницы, страдания к ясности и спокойствию… как будто выросли крылья. Как хорошо, как радостно — я никак не ожидал такого сюрприза! Вот если вы доживете, увидите, как хороша старость».

Лев Толстой

Старость — неизбежная участь каждого человека, и у всех эта пора жизни протекает по-разному. Многие люди оказываются психологически не готовыми к ней. Монтень точно передал переживания и суть поведения обыкновенного человека, оказавшегося в непривычной для него ситуации. Толстой также полагал, что «старость — самая большая неожиданность в жизни».

Обычно уравновешенный в своих раздумьях Монтень, касаясь проблемы сладострастия в старости, буквально огненными штрихами обозначил проблему. Толстому импонировала критика Монтенем позиции старика, который отказывался от сладострастия не по тому, что оно духовно непозволительно в его возрасте, а по причине наличия у него тех или иных болезней. Толстой очеркнул довольно большой фрагмент текста:

«Следует любить воздержание само по себе и из уважения к Богу, который нам заповедал его, следует любить целомудрие. Что же касается воздержания, на которое нас обрекают наши катары и которым я обязан не чему иному, как моим коликам, то это не целомудрие и не воздержание. Нельзя похваляться презрением к сладострастию и победой над ним, если не испытываешь его, если не знаешь его, и его обольщений, и его мощи, и его бесконечно завлекательной красоты. Я знал и то и другое, и кому, как не мне, говорить об этом. Но в старости, как мне кажется, наши души подвержены недугам и несовершенствам более докучным, чем в молодости. Я говорил об этом совсем молодым, но тогда меня неизменно осаживали на том основании, что я безбородый юнец. Я говорю то же самое и сейчас, когда моя сивая борода придает моим словам вес. Мы зовем мудростью беспорядочный ворох наших причуд, наше недовольство существующими порядками. Но в действительности мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие — и, как я думаю, худшие. Кроме глупой и жалкой спеси, нудной болтливости, несносных и непостижимых причуд, суеверий, смехотворной жажды богатств, когда пользоваться ими уже невозможно, я замечаю у стариков также зависть, несправедливость и коварную злобу. Старость налагает морщины не только на наши лица, но в еще большей мере на наши умы, и что-то не видно душ — или они встречаются крайне редко, — которые, старясь, не отдавали бы плесенью и кислятиной. Все в человеке идет вместе с ним в гору и под гору» (1876, 3, 348 / Кн. 2, 31).

Далее Толстой прервал отчеркивание, и оно знаменательно. Почему? Расскажем чуть далее. Отчерком же он отметил финальный абзац главы «О раскаянии»:

«Каким только метаморфозам не подвергает каждодневно старость — можно сказать, у меня на глазах — многих моих знакомых! Она — могущественная болезнь, настигающая естественно и незаметно. Нужно обладать большим запасом знаний и большою предусмотрительностью, чтобы избегнуть изъянов, которыми она нас награждает, или, по крайней мере, чтобы замедлить развитие их. Я чувствую, что, несмотря на все мои оборонительные сооружения, она пядь за пядью оттесняет меня. Я держусь, сколько могу. Но я не знаю, куда, в конце концов, она меня заведет. Во всех случаях я хочу, чтобы знали, откуда именно я упал» (1876, 3, 349 / Кн. 2, 31).

Как следует из текста, даже Монтень отказался предугадать итог поединка между ним и старостью.

Между двумя отчеркнутыми Толстым фрагментами Монтень дал свою интерпретацию поведению мудрого Сократа перед смертью. Древнегреческий философ, дожив до 70 лет, понимал необходимость ухода из жизни, ибо, полагал Монтень,

«знал, что его блестящему и деятельному уму предстоит в близком будущем ослабеть, а свойственной ему проницательности — померкнуть» (Кн. 2, 31).

Толстому такой подход был абсолютно чужд. Старость в его понимании — это новый, более зрелый этап духовного совершенствования и бескорыстного служения людям, основанного на христианской любви к ближнему.

Ни старение тела, ни муки совести не отменяются, не исчезают и страдания, ибо в мире жестоком трудно быть равнодушным, но внутри человека есть источник света, он освещает жизнь и разгоняет тьму, он придает силы для исполнения воли Того, кто послал человека в мир.

«Не светиться, а быть светлым» — эти слова сибирского старца, сказанные задолго до смерти, навсегда запали в душу Толстого.

Об уединении и уходе из мирской жизни

Монтень и Толстой — дворяне. Знали свои привилегии, закрепленные законом, хранили традиции рода, придерживались кодекса чести. Они не только по происхождению, но и по духу были аристократами. Имели свои усадьбы с главным домом для жизни и многими вспомогательными постройками, средства, чтобы содержать себя и свою семью, слуг и работающих на них крестьян.

Тема уединения не была для них некой абстракцией, вокруг которой два философа строили свои замки одиночества. У каждого она прозвучала по-своему.

В старинном замке Монтеня была еще более древняя, чем сам замок, «круглая башня» в четыре этажа, а в ней много комнат, и в одной из них на третьем этаже располагалась библиотека. Она стала тем желанным местом, к которому всегда стремился хозяин. На протяжении многих лет жизни почти каждый день он поднимался в библиотечный зал, чтобы оказаться во власти книг и своих раздумий о жизни скоротечной и вечной, далеком и близком, людях живущих и давно умерших; любил соизмерять эти раздумья с мыслями древних философов, воинов, правителей мира.

А через несколько веков в другой стране и по-другому жил писатель и мыслитель Лев Толстой. И он имел родовые имения, а также небольшой дом в Москве, но нигде не испытывал такого комфорта для творчества, каким одарила судьба Монтеня. Ему хотелось работать в уединении и тиши, но достичь этого не всегда удавалось, и потому постоянно менял место своего кабинета.

Монтень трудился в одиночестве и знал, что никто не нарушит его, никто не посмеет без его согласия прикоснуться к его рукописям, публично озвучить его мысли.

Толстой в последние три десятилетия своей жизни был под рентгеном чужих глаз. Стоило ему выйти из кабинета, как близкие ему люди кидались читать только что написанные им строки. Им не стыдно было без разрешения хозяина прикасаться к таинству его дневников и писем.

Кабинеты Толстого — это малые островки, окруженные огромным пространством семейного, подчас шумного, быта, людского любопытства, а порой и скандалов, вызванных, к примеру, фотографией друга Черткова, которая, как казалось Софье Андреевне, висела не на том месте. В летнее время писатель иногда уединялся в избушке, находившейся в яснополянском лесу Чепыж. В ней он работал над своими произведениями, в ней же в 1881 г. оплакивал смерть Достоевского, а в 1883 смерть Тургенева.

Потребность в уединении есть у каждого человека. Для творческой личности оно одно из условий существования. А с годами, ближе к старости, подобно манне небесной.

«МОЯ МЕЧТА ЖИТЬ В КРЕСТЬЯНСКОЙ ИЗБЕ, ЗАНИМАТЬСЯ КРЕСТЬЯНСКОЙ РАБОТОЙ» (слова молодого Толстого).

1880 г.

1885 г.

1887 г.

1890 г.

1896 г.

1899 г.

1902 г.

1903 г.

1907 г.

До последних дней жизни в Ясной Поляне Л. Н. Толстой совершал верховые прогулки, подчас довольно длительные. 1909 г.

Спальня Толстого. Рядом с писателем его друг и врач Душан Петрович Маковицкий. Вдвоем они тайно ночью 28 октября 1910 г. покинут Ясную Поляну. 1909 г.

Л. Н. Толстой с женой Софьей Андреевной в гостях у сына Сергея Львовича в имении Никольское Вяземское. 20 июня 1910 г.

Игра в русскую игру городки. Ясная Поляна. 1909 г.

Из письма Л. Н. Толстого Михаилу Петровичу Новикову: «… если бы действительно случилось то, чтобы я приехал к вам, то не могли бы вы найти мне у вас в деревне хотя бы самую маленькую, но отдельную и теплую хату…» 24 октября 1910 г.

Монтень в главе «Об уединении» раскрыл все превосходства жизни в уединении. Ему удалось достичь желаемого, и он делился с читателем своим опытом. Толстой с особым вниманием читал эту главу, возможно даже накануне ухода из Ясной Поляны, сделал несколько важных для него пометок. Характер их свидетельствовал о дистанции между ним и Монтенем в понимании непростой проблемы.

Мысль Монтеня о смысле уединения прозвучала в начале главы: «Цель, как я полагаю, всегда и у всех одна, а именно жить свободно и независимо; но не всегда люди избирают правильный путь к ней» (Кн. 1, 217).

Изменив одну форму существования на другую, люди, по мнению Монтеня, часто впадали в самообман, вызванный непониманием сути уединения, ибо оно не смена одной формы жизни на другую, а акт духовного преображения человека, когда «честолюбие, жадность, нерешительность, страх и вожделения не покидают» его с переменой места, а продолжают его преследовать, «нередко даже в монастыре».

Далее Монтень обозначил те трудности, прежде всего психологического характера, которые неизбежно возникнут при переходе от одной формы жизни к другой. Толстой отметил эти суждения загнутым нижним уголком страницы:

«Если не сбросить сначала со своей души бремени, которое ее угнетает, то в дорожной тряске она будет еще чувствительней. <…> Недостаточно поэтому уйти от людей, недостаточно переменить место, нужно уйти и от свойств толпы, коренившихся в нас; нужно расстаться с собой и затем обрести себя заново. <…> Мы волочим за собой свои цепи; здесь нет еще полной свободы — мы обращаем свой взор к тому, что оставили за собой, наше воображение еще заполнено им» (1876, 1, 357 / Кн. 1, 218).

Читая главу далее, Толстой будто пропустил мимо глаз раздумья Монтеня о том, с чем столкнется человек, жаждущий уединения. И этому есть объяснение.

«А раз мы, — размышлял Монтень, — собираемся жить одиноко и обходиться без общества, сделаем так, чтобы наша удовлетворенность или неудовлетворенность зависели всецело от нас; освободимся от всех уз, которые связывают нас с ближними; заставим себя сознательно жить в одиночестве, и притом так, чтобы это доставляло нам удовольствие. <…>

Надо иметь жен, детей, имущество и, прежде всего, здоровье, кому это дано: но не следует привязываться ко всему этому свыше меры, так, чтобы от этого зависело наше счастье» (Кн. 1, 219).

Мог ли Толстой, проповедовавший служение ближнему как исполнение воли Бога («Хозяина»), согласиться с Монтенем? Мог ли не страдать, думая о том, как отнесутся к этому жена и дети? Способен ли был отстраниться от имущественных проблем? Получать удовольствие от одиночества, зная, что где-то страдают его близкие?

Монтеня не мучили эти проблемы, потому что, как он признавался, ему «легко» давалось «соблюдение правил уединенной жизни». Он относил себя к натурам, «чувства которых ленивы и вялы, а воля и страсти не отличаются большой пылкостью». Он не исключал жизненного комфорта и не видел смысла в отказе от разумных благ, посылаемых «случайными и не зависящими» от него «удобствами».

Естественно, что Толстому, стремившемуся «жить в крестьянской избе и заниматься крестьянской работой», подобного рода послабления («удобства») Монтеня были чужды.

Зато другая мысль французского мыслителя пришлась по сердцу. Она была созвучна его настроению последних лет жизни и с каждым днем все чаще напоминала о себе.

Он очеркнул содержащий эту мысль фрагмент и подчеркнул в нем первое предложение. Речь шла о поиске «уголка» для уединения и о том, каким оно должно быть:

«Нужно приберечь для себя какой-нибудь уголок, который был бы целиком наш, всегда к нашим услугам, где мы располагали бы полной свободой, где было бы главное наше прибежище, где мы могли бы уединяться. Здесь и подобает нам вести внутренние беседы с собой и притом настолько доверительные, что к ним не должны иметь доступа ни наши приятели, ни посторонние; здесь надлежит нам размышлять и радоваться, забывая о том, что у нас есть жена, дети, имущество, хозяйство, слуги, дабы, если случится, что мы потеряем их, для нас не было бы чем-то необычным обходиться без всего этого. Мы обладаем душой, способной общаться с собой; она в состоянии составить себе компанию; у нее есть на что нападать и от чего защищаться, что получать и чем дарить. Нам нечего опасаться, что в этом уединении мы будем коснеть в томительной праздности; in solis sis tibi turba locis[219]» (1876, 1, 359 / Кн. 1, 218)

«Приберечь для себя какой-нибудь уголок». Желание отыскать такой уголок мучило Толстого на протяжении всего позднего периода жизни, но особенно остро необходимость в этом сказалась незадолго до ухода из Ясной Поляны. Грустно сознавать, что не нашлось человека, который мог бы решить эту проблему. Отсюда — уход из Ясной Поляны оказался путешествием в никуда. Толстой с Маковицким и дочерью Сашей оказались на распутье дорог. Сестра-монахиня Маша нашла ему комнату недалеко от шамординской обители, но и здесь не сложилось…

Покидая тайно родовое имение, он предчувствовал такой поворот событий, но главную трудность видел в другом — в совершении самого акта ухода. К нему он давно себя приготовил, но останавливала жалость к жене и близким — не хотел причинять им боль. Сдерживал и Хозяин заповедями «не убий» и «всепрощения».

В главе «Об уединении» Толстой нашел слова, которые в какой-то степени могли служить ему оправданием ухода из Ясной Поляны:

«Уединение, — писал Монтень, — как мне кажется, имеет разумные основания скорее для тех, кто успел уже отдать миру свои самые деятельные и цветущие годы <…> Мы пожили достаточно для других, проживем же для себя хотя бы остаток жизни. Сосредоточим на себе и на своем собственном благе все наши помыслы и намерения!» (1876, 1, 360 / Кн. 1, 220)

За этим признанием следовали слова о мучительности самого выбора, самого желания жить «в уединении и тиши». Толстой отчеркнул их, ибо все это давно жило в его душе и не раз становилось предметом глубоких раздумий:

«Ведь нелегкое дело — отступать, не теряя присутствия духа; всякое отступление достаточно хлопотливо само по себе, чтобы прибавлять к этому еще другие заботы. Когда Господь дает нам возможность подготовиться к нашему переселению, используем ее с толком; уложим пожитки; простимся заблаговременно с окружающими; отделаемся от стеснительных уз, которые связывают нас с внешним миром и отдаляют от самих себя. Нужно разорвать эти на редкость крепкие связи. Можно еще любить то или другое, но не связывая себя до конца с чем-либо, кроме себя самого» (1876, 1, 361 / Кн. 1, 220).

Отчеркнул Толстой и другой довод Монтеня в пользу уединения. Он прозвучал с некоторой иронией:

«Нам мало страха за свою жизнь, — писал он с иронией, — так давайте же трепетать еще за жизнь наших жен, детей, домочадцев! Нам мало хлопот с нашими собственными делами, так давайте же мучиться и ломать себе голову из-за дел наших друзей и соседей!» (1876, 1, 360 / Кн. 1, 220).

Известно, что отношение Толстого к смерти отличалось суровой сдержанностью, а вот сострадание к человеку, оказавшемуся в беде и горе, для него являло пример христианского проявления чувств, и он страдал не только за друзей и соседей, но и за тех, кто писал ему грустные, пронизанные горечью письма, кто нищенствовал и голодал, нуждался в его нравственной поддержке.

В главе «Об уединении» одни пометки, сделанные Толстым, указывали на близость взглядов двух мыслителей, другие — на расхождение.

Толстому, познавшему все искусы славы, видимо, пришлось по душе суждение Монтенем о тех людях, которые согласились

«с превеликой охотой отдать свое здоровье, покой или самую жизнь в обмен на известность и славу — самые бесполезные, ненужные и фальшивые из всех монет, находящихся у нас в обращении» (Толстой отчеркнул и подчеркнул это заключение; 1876, 1, 360 / Кн. 1, 220).

Хотя некоторые современники, в том числе жена, упрекали Толстого в славолюбии, сам писатель, сознавая свою всемирную известность, не придавал ей особого значения и уж тем более не гордился этим. Он стремился жить как можно скромнее. Ему хотелось не шумихи вокруг него, а тишины. Он потому и отказался от празднования своего 80-летнего юбилея. Ему пришлась по душе критика Монтенем стремлений Плиния Младшего и Цицерона уйти «от людей», их желание освободиться «от общественных дел» ради того, чтобы обеспечить «себе своими творениями вечную жизнь». Отчеркивая соответствующие этой теме 2 фрагмента текста, Толстой подчеркнул в первом из них третье предложение, которое, безусловно, могло бы стать афоризмом:

«Что до славы, предлагаемой нам Цицероном и Плинием в качестве нашей цели, то я очень далек от подобных стремлений. Честолюбие несовместимо с уединением. Слава и покой не могут ужиться под одной крышей. Сколько я вижу, оба названных мною писателя унесли из житейской толчеи только руки да ноги; душой же и помыслами они погрязли в ней еще глубже, чем когда-либо прежде» (1876, 1, 369 / Кн. 1, 225).

Второй фрагмент, отчеркнутый Толстым, содержал совет Монтеня относительно того, как преодолеть наслаждение, которое человек испытывает, когда его хвалят другие.

«Вспомните человека, который на вопрос, зачем он тратит столько усилий, постигая искусство, недоступное большинству людей, ответил: „С меня довольно очень немногих, с меня довольно и одного, с меня довольно, если даже не будет ни одного“» (1876, 1, 370 / Кн. 1, 225).

В пику великим предшественникам Монтень предложил более высокий мотив Ухода — «переселения» из одной жизни в другую. Ниже цитируемый фрагмент не был отмечен пометкой писателя, но по настроению и содержанию он во многом толстовский.

«Гораздо более здравыми представляются мне соображения тех, кто ищет уединения из благочестия, поддерживая в себе Богом. Они отдают себя Богу, существу бесконечному и в благости и в могуществе; и перед душой открывается необозримый простор для осуществления ее чаяний. И болезни и страдания приносят им пользу, ибо через них они добывают себе вечное здоровье и вечное наслаждение, и даже смерть представляется им желанною, ибо она — переход к этому совершенному состоянию» (Кн. 1, 223).

«Жить для души, для Бога» — так думал герой романа «Анна Каренина» Константин Левин. Эта мысль — частый гость в дневниках и письмах Толстого. Вряд ли о «вечном», но о здоровье Толстой заботился с юности и до глубокой старости. Что же касается добывания «себе… вечного наслаждения», то здесь больше вопросов, чем ответов. Монтеневский гедонизм, даже в его слабо выраженной форме, был чужд Толстому. Он не мог стать счастливым в ситуации, когда вокруг него умирали от голода и нищеты люди. Духовные страдания сопрягались в его сознании с религиозными смыслами, страданиями Иисуса Христа. Через страдание путь лежал к сочувствию, милосердию, всепрощению. И так, полагал он, должно быть всегда, где бы ни жил человек. Толстой в поздний период жизни стыдился быть барином, старался сам себя обслуживать, более тяготел к аскетическому образу жизни, но не был аскетом, а придерживался, как и Монтень, принципа разумной достаточности.

Порою текст главы звучал жестко, непримиримо.

«Иначе говоря: пусть все будет по-прежнему близко нам, но пусть оно не сплетается и не срастается с нами до такой степени прочно, чтоб нельзя было его отделить от нас, не ободрав у нас кожу и не вырвав заодно еще кусок мяса. Самая великая вещь на свете — это владеть собой. Наступил час, когда нам следует расстаться с обществом, так как нам больше нечего предложить ему» (Кн. 1, 220–221).

Цитируемый фрагмент Толстой оставил без пометок. В нем, думается, он почувствовал излишнюю жесткость. Мягкий по натуре, он старался избежать семейного взрыва, колебался относительно ухода из дома, понимая, как это отразится на близких ему людях. И все же жесткость, присутствующая в описании Монтеня, возможно, сказалась при принятии окончательного решения уйти из Ясной Поляны. Ведь не случайно перед уходом он перечитывал именно «Опыты», некоторые главы из этого произведения.

Однако есть «уголок» в сердце Монтеня, в котором нет места суровости и жесткости. С тех пор, как он познакомился с Ла-Боэти, рано умершим другом, дружба стала для него священным событием. Высоко ценил дружбу и Лев Толстой. Оба понимали, что никто из них не стал бы пренебрегать «обязанностями, возлагаемыми на него дружбой и добрыми отношениями, и начисто вычеркнуть их из памяти». Поэтому в уединении, хотя и следовало бы прежде всего помнить о себе, но не до такой степени, чтобы испытывать стыд, глядя людям в глаза.

Обоих волновала и проблема занятости во время уединения. Монтень предлагал избрать такое занятие, которое «не было бы ни слишком хлопотливым, ни слишком скучным», чтобы «оно не превратилось в рабство». Толстой загнул нижний угол страницы, где Монтень размышлял по этому поводу:

— «книжные занятия столь же обременительны, как всё прочее, и столь же вредны для здоровья, которое должно быть главной нашей заботой»; «книги приятны, но если, погрузившись в них, мы утрачиваем, в конце концов, здоровье и бодрость — самое ценное достояние наше — то не лучше ли оставить и их»;

— тому, «кто, усталый и разочарованный, покидает людей, надлежит устроить для себя жизнь согласно правилам разума»:

«распрощаться с любым видом труда, каков бы он ни был»;

«остерегаться страстей, нарушающих наш телесный и душевный покой»;

«избрать для себя тот путь, который ему больше всего по душе»;

с удовольствия заниматься хозяйством, науками, охотой или чем-либо иным, при этом к удовольствию нельзя примешивать усилие;

— нужно предаваться занятиям и заботам лишь настолько, насколько это необходимо, чтобы сохранять бодрость и обезопасить себя от вялости и сонного безделья;

— не заниматься науками «бесплодными и бесполезными», так как «большинство из них создано ради житейской суеты; их следует предоставить тем, кто занят мирскими делами» (см. 1876, 1, 367 / Кн. 1, 224).

В этой части главы Толстой отчеркнул для себя любопытное свидетельство Монтеня относительно его пристрастий к чтению:

«Что до меня, то я люблю лишь развлекательные и легкие книги либо те, которые возбуждают мое любопытство, либо те, которые утешают меня или советуют, как упорядочить мою жизнь и мою смерть» (1876, 1, 368 / Кн. 1, 224–225).

Финальную часть статьи, последних три довольно развернутых предложения, назидательных по сути, Толстой отчеркнул целиком. Предполагаю, что ему показалась важной мысль Монтеня о том, у кого следует учиться мудрости, а у кого нет. Он и сам любил обозначать списки имен тех философов, которые действительно являли собой мудрость, а рядом с этим указывал на тех мыслителей, которые не дотягивали до высоты понимания жизни истинной. Он тоже предлагал своим современникам советы «истинной и бесхитростной философии, а не болтливой и показной».

«Можно ошибаться в уединении так же, как и в обществе подобных себе. Пока вы не сделаетесь таким, перед которым не посмеете отступиться, и пока не будете внушать себе самому почтение и легкий трепет, — observentur species honestae anirao (пусть они запечатлеют в своей душе образцы добродетели. — лат. — В.Р.), — помните всегда о Катоне, Фокионе и Аристиде[220], в присутствии которых даже безумцы старались скрыть свои заблуждения, и изберите их судьями всех своих помыслов <…> они помогут вам довольствоваться самим собой, ничего не заимствовать ни у кого, кроме как у самого себя, сосредоточить и укрепить свою душу на определенных и строго ограниченных размышлениях, таких, где она сможет находить для себя усладу и, познав, наконец, истинные блага, наслаждение которыми усиливается по мере познания их, удовольствоваться всем этим, не желая ни продления жизни, ни увековечения своего имени. Вот совет истинной и бесхитростной философии, а не болтливой и показной, как у первых двух упомянутых мной мыслителей (Плиний Младший и Цицерон. — В.Р.)» (1876, 1, 370 / Кн. 1, 226).

Глава «Об уединении» оказалась чрезвычайно важной в его раздумьях об уходе из Ясной Поляны. Знакомство с пометками Толстого — убедительное доказательство того, что расставание с усадьбой, где он родился, провел более 60 лет своей жизни, это не бегство, не экзальтированное сиюминутное решение, а глубоко осмысленный Толстым выбор новой формы жизни.

1910 г. Октября 28. Я. П.

«Отъезд мой огорчит тебя, — писал он жене Софье Андреевне в 2 часа ночи, покидая Ясную Поляну. — Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни.

Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной. Советую тебе помириться с тем новым положением, в которое ставит тебя мой отъезд, и не иметь против меня недоброго чувства. Если захочешь что сообщить мне, передай Саше, она будет знать, где я, и перешлет мне, что нужно; сказать же о том, где я, она не может, потому что я взял с нее обещание не говорить этого никому.

Лев Толстой» (84, 404).

До ухода

Из Дневника Л. Н. Толстого

5 мая. 1910

«Опять сонливость, слабость мозга. Ничего не писал и не брался. Читал старинных французовъ: La Boеtie, Montaigne, Larochefoucauld. Гулял. Не скажу, что на душе хорошо — сплю. Главное, нужно сознательное неделание. Отделался. Только не портить, доживая. А главное, жить только перед Богом, с Богом, Богом. Ложусь спать» (58, 44–45).

25 октября

«Встал очень рано, но все-таки ничего не делал. Ходил в школу и к Прокофию, поговорил с его сыном, отданным в солдаты. Хороший малый, обещал не пить. Потом немного о Социализме. Ездил в школу с Альмединген и потом с Душаном далеко. Вечером читал Montaign’a. Приехал Сережа. Он мне приятен. Софья Андреевна все так же тревожна» (58, 123).

После ухода

Письмо Л. Н. Толстого — дочери А. Л. Толстой

28 октября 1910 г. 7 ч. 30 м. вечера. Козельск

«Ст. Козельск.

Доехали, голубчик Саша, благополучно. Ах, если бы только у вас бы не было не очень неблагополучно. Теперь половина восьмого. Переночуем и завтра поедем, если будем живы, в Шамардино[221]. Стараюсь быть спокойным и должен признаться, что испытываю то же беспокойство, какое и всегда, ожидая всего тяжелого, но не испытываю того стыда, той неловкости, той несвободы, которую испытывал всегда дома. Пришлось от Горбачева ехать в 3-м классе, было неудобно, но очень душевно приятно и поучительно. Ели хорошо и на дороге и в Белеве, сейчас будем пить чай и спать, стараться спать. Я почти не устал, даже меньше, чем обыкновенно. О тебе ничего не решаю до получения известий от тебя. Пиши в Шамардино и туда же посылай телеграммы, если будет что-нибудь экстренное. Скажи Бате[222], чтоб он писал и что я прочел отмеченное в его статье место, но второпях, и желал бы перечесть — пускай пришлет. Варе скажи, что ее благодарю, как всегда, за ее любовь к тебе и прошу и надеюсь, что она будет беречь тебя и останавливать в твоих порывах. Пожалуйста, голубушка, мало слов, но кротких и твердых.

Пришли мне или привези штучку для заряжения пера (чернила взяты), начатые мною книги Montaigne[223], Николаев, 2-й том Достоевского, Une vie.

Письма все читай и пересылай нужные: Подборки, Шамардино.

Владимиру Григорьевичу скажи, что очень рад и очень боюсь того, что сделал. Постараюсь написать сюжеты снов и просящиеся художественные писания. От свидания с ним до времени считаю лучшим воздержаться. Он, как всегда, поймет меня.

Прощай, голубчик, целую тебя» (82, 216).

Безусловно, Монтеня меньше волновала этическая сторона ухода. Собственно, перед ним эта проблема в конце жизненного пути не стояла. Им владело стремление раскрыть психологическую и природно-родовую сторону проблемы жизни и смерти. Толстой избрал другой путь постижения коренных вопросов бытия. Он попытался связать в один узел христианский идеал, сущность и предназначение человека, смысл рождения личности и обретение ею бессмертия.

VI. Как победить страх смерти

«Освобождение Толстого» Ивана Бунина — одна из самых замечательных книг о великом русском писателе, человеке и мудреце. Толстой предстает в ней как личность, в которой неустанно шла борьба между духом и плотью и которому едва ли не перед самой смертью удалось обрести духовную свободу и стать в один ряд с величайшими мудрецами мира.

Но именно в этой книге прозвучала мысль Бунина, что Толстой господином смерти не был, ибо панически боялся ее. Так же считал и старший сын писателя Сергей Толстой. В «Очерках былого» он утверждал, что страх перед смертью всегда наводил на отца ужас и в конечном счете привел к ломке всего его миросозерцания на рубеже 1870–80-х годов.

Прикосновение к великому таинству. Смерть брата Николеньки, детей Ванечки и Маши

Толстому в одинаковой степени были ведомы неистребимость жизни и бренность всего живущего. Всю свою сознательную жизнь, думая о неизбежности смерти, он пытался проникнуть в тайну перехода из мира реального в мир иной. Смерть была его вечным спутником, и он поначалу боялся ее, при виде умирающего впадал в отчаяние, подолгу оплакивал близких ему людей. Так было, когда он узнал о смерти Достоевского, а позже Тургенева. Пережив вместе со своим героем Иваном Ильичом все перипетии ужаса смерти, он пришел к выводу, что смерти нет, если человек сумел от растительной жизни перейти к духовному преображению.

Мысль о смерти, порой повергавшая его в отчаяние, мучила его с детства. Сама судьба заготовила для него этот сценарий. Смерть была не только вечным спутником жизни Льва Толстого, но и частым гостем в его произведениях, письмах, беседах.

Утрата матери, голоса которой он никогда не слышал (она умерла, когда ему шел второй год жизни, сохранились ее силуэт и дневник наблюдений за поведением детей), отдавалась тоской в его душе даже в старости. Незадолго до 80-летнего юбилея в Дневнике появилась запись:

«Нынче утром обхожу сад и, как всегда, вспоминаю о матери, о „маменьке“, которую я совсем не помню, но которая осталась для меня святым идеалом. Никогда дурного о ней не слышал. И идя по березовой аллее, подходя к ореховой, увидел следок по грязи женской ноги, подумал о ней, об ее теле. И представление об ее теле не входило в меня. Телесное все оскверняло бы ее. Какое хорошее к ней чувство! Как бы я хотел такое же чувство иметь ко всем: и к женщинам и к мужчинам. И можно. Хорошо бы, имея дело с людьми, думать так о них, чувствовать так к ним. Можно. Попытаюсь» (56, 132; курсив Л. Н. Толстого).

Несколькими годами раньше Толстой в своих Воспоминаниях о предках и своем детстве описал то шоковое состояние, которое было вызвано смертью отца.

«Я очень любил отца, но не знал еще, как сильна была эта моя любовь к нему, до тех пор, пока он не умер» (34, 358).

В Записях П. И. Бирюкова, сделанных со слов Л. Н. Толстого, религиозный ужас перед вопросами жизни и смерти соединился с тоской по отцу:

«Смерть отца была одним из самых сильных впечатлений детства Льва Николаевича. Лев Николаевич говорил, что смерть эта в первый раз вызвала в нем чувство религиозного ужаса перед вопросами жизни и смерти. Так как отец умер не при нем, он долго не мог верить тому, что его уже нет. Долго после этого, глядя на незнакомых людей на улицах Москвы, ему не только казалось, но он почти был уверен, что вот, вот он встретит живого отца. И это чувство надежды и неверия в смерть вызывало в нем особенное чувство умиления» (34, 402).

По-разному Толстой пережил смерть рано ушедших из жизни старших братьев — Дмитрия и Николая. Смерть первого всегда была для него упреком, ибо не вызвала в нем должного сострадания.

Настоящее потрясение у Толстого вызвала смерть самого старшего брата Николая Толстого, талантливого человека, чей писательский талант не раскрылся, как считал И. С. Тургенев, из-за отсутствия в нем тщеславия. Именно от Николеньки в детстве Лев услышал легенду о Зеленой палочке. Тот, кто найдет ее на краю оврага в яснополянском лесу и прочитает написанные на ней магические слова, тот откроет тайну, как сделать всех людей счастливыми и никогда не ссорящимися. Мечту о всеобщем братстве и единении Толстой пронес через всю жизнь и одну из поздних статей так и назвал «Зеленая палочка» (1905).

Старший брат Николай умер от чахотки в 1860 г. в возрасте 37 лет на юге Франции, в Йере, на руках Льва Николаевича и сестры Марии Николаевны. 13/25 октября 1860 г., находясь еще в Йере, Толстой записал в своем Дневнике: «Николинькина смерть самое сильное впечатление в моей жизни» (48, 29–30)[224].

После смерти Николеньки — расставание с любимой тетенькой, собственными детьми, друзьями, многие из которых были выдающимися людьми. Казалось бы, Толстой должен был привыкнуть к тому, что неизбежно. Но в жизни все было сложней.

Бунин убеждал своих читателей в том, что «Толстой господином смерти не был, весь свой век ужасался ей, не принимал её». Смерть — частый гость в произведениях Толстого, его дневниках, письмах, беседах с людьми разных возрастов и поколений. Пожалуй, мало кто в литературе сумел подняться до той мощи, которая была присуща Толстому при описании предсмертных ситуаций и самой смерти. Свидетельство тому — запись П. И. Чайковского в его Дневнике от 12 июля 1886 г.:

«Прочел „Смерть Ивана Ильича“. Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников есть Л. Н. Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают все великое, что дала человечеству Европа»[225].

Через несколько лет композитор обратился к теме жизни и смерти в последней своей симфонии — шестой («патетической»), последняя часть которой — это полная безысходность, как у Тютчева: «И гроб опущен уж в могилу…»

Реальный, живой Толстой постоянно будто уговаривал себя не бояться смерти, пытался сдерживать страдания, приносимые утратой близких людей, но все это давалось ему крайне трудно. Страдания, муки расставания с близкими были сильнее стоических убеждений. Сказывалась его в высшей степени чувствительная натура (сентиментальность в самом точном и высоком смысле этого слова), человечность мудреца и писателя. В подтверждение этих мыслей приведу только два примера, связанные со смертью Ванечки (1895) и любимой дочери писателя Марии Львовны Толстой (1906).

Портрет Ванечки Толстого. Рисунок Т. Л. Толстой. 1894 г.

Ванечка был последним из 13 детей Софьи Андреевны и Льва Николаевича. С его рождением в 1888 г. после многих драматических конфликтов в отношениях между супругами появилась надежда на мир и согласие. Его любили все. Он был редким по доброте и чуткости мальчиком, иногда его мучили мистические предчувствия, и он делился ими с ближними.

Для окружающих это был не ребенок, а ангел. В 7 лет в нем проснулась потребность к сочинительству, сохранился его рассказ «Спасенный такс». Друзья и гости Толстых предрекали ему большое будущее. Но 23 февраля 1895 г. он скоропостижно скончался в возрасте 7 лет от скарлатины.

Каждый из супругов по-своему пережил это горе[226].

Из дневника Л. Н. Толстого. 1895 г.

«Нынче 26 — ночь. 1895. Москва. Похоронили Ваничку. Ужасное — нет, не ужасное, а великое душевное событие. Благодарю тебя, Отец. Благодарю Тебя» (53, 10).

«Нынче 12 Марта 95. Москва.

Так много перечувствовано, передумано, пережито за это время, что не знаю, что писать. Смерть Ванички была для меня, как смерть Николиньки, нет, в гораздо большей степени, проявление Бога, привлечение к Нему. <…> Соня не может так смотреть на это. Для нее боль, почти физическая — разрыва, скрывает духовную важность события. <…> Не может ясно понять, почувствовать, что одно из двух: или смерть, висящая над всеми нами, властна над нами и может разлучать нас и лишать нас блага любви, или смерти нет, а есть ряд изменений, совершающихся со всеми нами, в числе которых одно из самых значительных есть смерть… <…> Я чувствую себя очень физически слабым, ничего не могу писать.

<…> Смерть детей с объективной точки зрения: Природа пробует давать лучших и, видя, что мир еще не готов для них, берет их назад. Но пробовать она должна, чтобы идти вперед. Это запрос. Как ласточки, прилетающие слишком рано, замерзают. Но им все-таки надо прилетать. Так Ваничка» (53, 10–12).

12 марта 1895 г. в Дневнике Толстого появилась трагическая запись, которая запечатлела душу любящего и страдающего отца в ее всечеловеческом обращении к каждому из живущих, в ее потребности неустанного служения ближним и дальним людям.

«6) Да, жить надо всегда так, как будто рядом в комнате умирает любимый ребенок. Он и умирает всегда. Всегда умираю и я. <…>» (53, 12).

Из Дневника Л. Н. Толстого. 1895 г.

12 марта. Продолжение:

«8) Несколько дней после смерти Ванички, когда во мне стала ослабевать любовь (то, что дал мне через Ваничкину жизнь и смерть Бог, никогда не уничтожится), я думал, что хорошо поддерживать в себе любовь тем, чтобы во всех людях видеть детей — представлять их себе такими, какими они были в 7 лет. Я могу делать это. И это хорошо» (53, 12).

18 марта. Москва

«За это время был старичок из Сибири, где он живет в пустыне. Я говорю: как же жить в пустыне, когда люди во тьме: не надо ставить свет под спуд. А он говорит: кто станет искать света, тот найдет. Т. е. дело не в том, чтобы светить, а в том, чтобы быть светлым» (53, 12).

Не светиться, а быть светлым, чтобы из тебя исходил этот свет, освещая дорогу жизни тебе и ближнему.

Только через три месяца после смерти сына Толстой смог возвратиться к художественному творчеству. 1895 год. Шла весна — лучшая пора года для его творческого вдохновения. Хотелось писать «художественное», но боль утраты постоянно давала о себе знать.

Софья Андреевна впала в отчаяние, и оно долго не покидало ее.

Мария Львовна родилась в 1871 г. 12 (24) февраля, в зимний день, а умерла поздней осенью 1906 года. Жизнь была короткой и трудной.

Она целиком разделяла идеи отца, служила ему верой и правдой, вплоть до вегетарианства. Несмотря на слабое здоровье, телесную хрупкость, активно участвовала в трудовой крестьянской жизни. Получив педагогическое образование, она создала собственную школу, в которой учились крестьянские дети и их родители. Вместе с врачом Душаном Маковицким в яснополянской усадьбе она открыла амбулаторию и врачевала всех, кто нуждался в медицинской помощи.

В 1891 г. при разделе имущества между членами семьи Маша отказалась от своей доли.

М. Л. Толстая. Рисунок И. Репина. 1891 г.

Маша была хорошо образована, знала несколько иностранных языков, переводила для отца философские тексты, помогала ему вести корреспонденцию, переписывала рукописи, часто для себя и по просьбе отца музицировала.

Она не отличалась физической красотой, но духовно по-настоящему была красива. Маша вышла замуж за князя Н. Л. Оболенского. Супруги любили друг друга, и оба стремились жить по идеям Толстого.

Маша была не только помощником, но и верным другом отца, его любимой дочерью. Он доверял ей самые сокровенные тайны, перед ней мог стоять на коленях и плакать. Ей всегда оказывал поддержку в трудные для нее минуты жизни, и она отвечала тем же. Если младшая дочь Саша была огонь и пламя, то Маша — элегия.

«27 ноября 1906. Я. П. 26 ноября 1906. Я. П.

Сейчас час ночи, скончалась Маша. Странное дело. Я не испытывал ни ужаса, ни страха, ни сознания совершающегося чего-то исключительного, ни даже жалости, горя. Я как будто считал нужным вызвать в себе особенное чувство умиления горя и вызывал его, но в глубине души я был более покоен, чем при поступке чужом — не говорю уже своем — нехорошем, не должном. Да, это событие в области телесной и потому безразличное. — Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно. Для меня — она была раскрывающееся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне. Но вот раскрывание это в доступной мне области (жизни) прекратилось, т. е. мне перестало быть видно это раскрывание; но то, что раскрывалось, то есть. „Где? Когда?“ это вопросы, относящиеся к процессу раскрывания здесь и не могущие быть отнесены к истинной, внепространственной и вневременной жизни» (55, 277–278).

29 ноября 1906. Я. П.

«Сейчас увезли, унесли хоронить. — Слава Богу, держусь в прежнем хорошем духе. С сыновьями сейчас легче» (55, 279).

1 декабря 1906. Я. П.

«Нет-нет и вспомню о Маше, но хорошими, умиленными слезами, не об ее потере для себя, а просто о торжественной, пережитой с нею минуте от любви к ней. Записать:

1) Как живо чувствую теперь, что основа, жизнь есть божественная частица, сознаваемая нами любовью. Насколько соскакивают животные страсти, отсыхает и спадает кора животности, настолько высвобождается оно, божеское начало — любовь, которая и есть и была и в детстве и в юности сущность жизни, прикрытая, преобразованная тогда страстями.

2) Если понял не одним умом, a всем внутренним опытом жизни, что жизнь, смысл, благо ее только в высвобождении заваленной, засоренной, затемненной духовной основы жизни; если понял и положил в этом жизнь, то чем же иным может представляться смерть, как только полным высвобождением этого духовного начала от того, что скрывает его — от ограничения плоти. И потому смерть должна бы быть не страшна, а желательна, как полное осуществление того, к чему шла вся жизнь. Мы всегда инстинктивно ждем, ищем, желаем будущего, торопим его пришествие. Смерть, правда, приходит чаще с страданиями и трудом перенесения их, но ничто хорошее не приходит, как роды (евангельское сравнение), без страданий. Но женщина, зная, что она рожает, не боится страданий и смело, радостно идет на них. Также должны и мы встречать смерть. И это не слова, а я верю в это» (55, 282–283).

Как бы Толстой ни успокаивал себя, он глубоко страдал и чувствовал еще большее свое одиночество на миру. «Вместе со смертью Маши, — говорил он, — ушла моя последняя радость».

В этих страданиях писателю помогал его разум, его сложившиеся к этому времени представления о жизни, смерти, бессмертии:

— духовное начало в человеке бессмертно (смерть Ванечки была для него «в гораздо большей степени проявление Бога, привлечение к Нему», чем смерть брата Николеньки, и он объяснял это неготовностью мира принять «лучших», но «пробовать» дóлжно; Ванечка и есть тот «лучший» посланник Бога, который пришел в мир преждевременно);

— смерти нет, а есть ряд изменений (Толстой не знал, какова суть этих изменений, и был уверен, что этого никто не знает и вряд ли когда узнает, а потому ломать голову понапрасну относительно того, что ждет нас за порогом смерти, не следует);

— телесную смерть Маши он воспринял, как ему казалось, спокойно, ибо это «событие в области телесной и потому безразличное»;

— смерть есть переход «к истинной, внепространственной и вневременной жизни».

Последние слова «к истинной, внепространственной и вневременной жизни» прозвучали загадочно. Что сие означало? Об этом речь пойдет чуть позже.

В середине 1880-х годов Толстой в «Записках сумасшедшего» описал пережитый им в конце шестидесятых годов арзамасский ужас смерти:

«Чисто выбеленная квадратная комнатка. Как, я помню, мучительно мне было, что комнатка эта была именно квадратная. Окно было одно, с гардинкой — красной. <…> Заснуть, я чувствовал, не было никакой возможности. Зачем я сюда заехал. Куда я везу себя. От чего, куда я убегаю? — Я убегаю от чего-то страшного и не могу убежать. Я всегда с собою, и я-то и мучителен себе. Я, вот он, я весь тут. <…> „Да что это за глупость, — сказал я себе. — Чего я тоскую, чего боюсь“. — Меня, — неслышно отвечал голос смерти. — Я тут. Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть. Если бы мне предстояла действительно смерть, я не мог испытывать того, что испытывал, тогда бы я боялся. А теперь я не боялся, а видел, чувствовал, что смерть наступает, и вместе с тем чувствовал, что ее не должно быть. <…>. Kpacный огонь свечи и размер ее, немного меньше подсвечника, всё говорило то же. Ничего нет в жизни, а есть смерть, а ее не должно быть. <…> Надо заснуть. Я лег было. Но только что улегся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, и тоска, такая же духовная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно. Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. Еще раз прошел посмотрел на спящих, еще раз попытался заснуть, всё тот же ужас красный, белый, квадратный» (26, 469–470).

Пятью-шестью годами раньше, на рубеже 1870–80-х годов, Толстой в «Исповеди», признав свой страх перед смертью, определил главную задачу своего существования — найти смысл жизни, над которым смерть была бы не властна.

В повести об Иване Ильиче (1886) смерть стала предметом раздумий умирающего героя, и важен итог, к которому он пришел. В те мгновения, когда шла последняя минута его жизни, кто-то сказал над ним:

«Кончено!» «Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. „Кончена смерть, — сказал он себе. — Ее нет больше“. Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер» (26, 113).

Для него страх перед смертью исчез в тот момент, когда он понял, что жизнь прошла мимо, но есть другая жизнь — духовная, она проснулась в нем, и смерть не властна над ней.

Такое понимание проблемы заметно отличается от того настроения и тех суждений, которые владели Толстым в молодости. При известии о смерти поэта-любомудра Н. В. Станкевича он писал:

«Никогда никого я так не любил, как этого человека, которого никогда не видел, — писал Толстой в письме к А. А. Толстой о рано умершем русском поэте и мыслителе. — Что за чистота, что за нежность! что за любовь, которыми он весь проникнут, и такой человек мучился всю жизнь и умер в мученьях…» (60, 274).

А в другом письме вопрошал:

«И зачем? за что? мучилось, радовалось и тщетно желало такое милое, чудное существо. Зачем?.. ничем кроме грустью и ужасом нельзя ответить на этот зачем? Тот же зачем звучит и в моей душе на всё лучшее, что в ней есть…» (курсив Толстого. — В.Р.; 60, 272–273).

Подобное состояние души пережил в молодости и Монтень, проведший не один день подле постели умирающего друга Ла-Боэти (у Толстого в текстах чаще встречается Ла-Боэти). Он тоже был поэтом и философом. Несмотря на стоически-возвышенный уход Ла-Боэти из жизни, необычайно человечный и религиозный по духу (он умирал, как умирают святые люди), отчаяние надолго поселилось в душе Монтеня, и только накануне старости отступило.

Мишель Монтень о болезни и смерти друга Ла-Боэси.

Фрагменты из письма к отцу

[14 августа в субботу 1563 г. Ла-Боэси (у Толстого чаще встречается написание Ла-Боэти) подписал Завещание, согласно которому все его рукописи наследовал Мишель Монтень, друг, которого он называл братом. Через четыре дня, в среду, Ла-Боэси умер в возрасте 33 лет. Монтень был рядом с умирающим во все дни тяжелой, как говорили врачи, заразной болезни.]

«В пятницу я ушел от него так же, как и в предыдущие дни, в субботу (за 5 дней до смерти. — В.Р.) я нашел его очень угнетенным. На сей раз он заявил мне, что болезнь его в известной мере заразительная и, кроме того, удручающая и отвратительная; он сказал, что очень хорошо знает мой характер и просит меня приходить к нему так часто, как только я могу. С этого момента я уже больше не оставлял его. <…> В воскресенье у него был сильнейший приступ слабости, и когда он пришел в себя, то сказал, что все у него перепуталось и что он ничего не видел, кроме темной тучи и густого тумана, в котором все носилось в беспорядке, но что весь этот приступ не был неприятным. „Смерть не хуже этого, брат мой“, — сказал я ему по этому поводу. „Но нет ничего худшего“, — ответил он. <…> он попросил меня позвать к нему его дядю и жену, чтобы он мог сообщить им, что он решил по поводу своего завещания. Я предупредил его, что он может этим испугать их. „Это ничего не значит, брат мой, — заверил я его, — это обычные явления, связанные с этой болезнью“.

„Возможно, брат мой, — согласился он, — <…> только мысль о той утрате, которую понесете Вы, и этот несчастный человек, и эта несчастная женщина (он имел в виду своего дядю и свою жену); обоих их я совсем по-особому люблю, и я убежден, что им будет необычайно тяжело потерять меня; утрата эта, разумеется, будет велика для Вас и для них. Я думаю также об огорчении многих хороших людей, любивших и уважавших меня при жизни и от общества которых я, конечно, не отказался бы, если бы это от меня зависело. И если мне суждено уйти из жизни, то я прошу, мой брат, Вас, который их знает, засвидетельствовать им, что я питал к ним привязанность вплоть до этого последнего предела моей жизни“. <…>

Вслед за тем он осведомился, как они себя чувствуют. Я сказал: „Достаточно хорошо для такого серьезного положения“. „Да, — сказал он, — пока еще хорошо, до тех пор, пока у них есть еще небольшая надежда, но когда я полностью лишу их ее, то Вам, мой друг, будет стоить больших усилий удержать их“. <…>

Обратившись ко мне, он сказал: „Брат мой, которого я так люблю и которого я избрал среди стольких других людей для того, чтобы возобновить с ним ту добродетельную и чистосердечную дружбу, обычай которой из-за разных пороков давно уже утрачен среди нас настолько, что в памяти древности от него осталось только несколько старых следов, — прошу Вас, в знак моей любви к Вам, быть преемником моих книг, которые я Вам дарю; это небольшой подарок, но он исходит от чистого сердца и очень подходит Вам при Вашей любви к наукам“. <…>

А затем, обращаясь уже ко всем троим, он благодарил Бога за то, что, находясь в таком тяжелом положении, он мог иметь около себя самых дорогих ему на свете людей. Он говорил, как приятно ему видеть это собрание четырех, столь единодушных и объединенных между собой дружбой людей; собрание, которое, на его взгляд, доказывает, что мы все любили друг друга, один ради другого. И, поручив нас друг другу, он продолжал: „После того как я привел в порядок свои дела, мне остается еще подумать о своей совести. Я христианин, католик, таким я жил и таким хочу закончить свою жизнь. Пригласите священника, ибо я не хочу пренебречь этим последним долгом христианина“. <…>

К вечеру, при ясном сознании, он стал все больше походить на покойника; когда я сел ужинать, он велел меня позвать, это была уже только тень человека <…> С большим очень усилием он оказал мне: „Брат мой, друг мой, да будет Богу угодно, чтобы я действительно узрел те образы, которые посещают меня“. Подождав некоторое время, пока он молчал и издавал болезненные стоны, пытаясь заставить себя говорить, ибо язык стал уже ему плохо повиноваться, я спросил его: „Каковы эти образы, брат мой?“ „Они значительны, значительны!“ — ответил он. „Никогда еще не случалось, — продолжал я, — чтобы я не принимал участия в тех мыслях, которые приходили Вам в голову, не хотите ли Вы, чтобы я и теперь наслаждался этим?“ „Я бы с радостью, — ответил он, — но не могу, брат мой, они чудесны, бесконечны и несказанны“. На этом разговор прервался, ибо он не в силах был более продолжать его. <…>

Будучи уже совсем на пороге смерти, он услышал плач своей жены. Он позвал ее и сказал: „Мое подобие, Вы напрасно заранее мучаете себя, разве Вы не хотите пожалеть меня. Приободритесь! Конечно, я больше страдаю не от своих болей, а от того, что вижу, как Вы страдаете, и это естественно, ибо страдания, которые мы ощущаем в себе, не мы собственно испытываем их, а некие вложенные в нас Богом чувства“. <…>

Когда она отошла от него, он обратился ко мне: „Конечно, конечно, — отвечал он, — я имею место, но не то, которое мне нужно“, и затем, договаривая до конца, должен сказать: „Во мне больше нет жизни“. „Бог скоро даст Вам лучшую“, — сказал я. „Ах, если бы я уже был там, брат мой, вот уже три дня, как я рвусь отправиться в этот путь“.

Во время этих терзаний он часто подзывал меня к себе только для того, чтобы убедиться, что я нахожусь около него. Под конец он стал несколько успокаиваться, что еще более вселило в нас надежду на лучшее, так что я, выйдя из комнаты, радовался по этому поводу вместе с его женой. Но спустя примерно час, в течение которого он раз или два подзывал меня, он глубоко вздохнул и скончался около трех часов утра, в среду восемнадцатого августа тысяча пятьсот шестьдесят третьего года, прожив 32 года 9 месяцев и 17 дней»[227].

Письмо Монтеня, наследника рукописей Ла-Боэси, — г. де Мену, военачальнику и бывшему канцлеру Франции

Замок Монтень, сего 30 апреля 1570

«В соответствии с этим, так как я больше всего на свете любил покойного господина Ла Боэси, величайшего, на мой взгляд, человека нашего времени, то я счел бы тяжким нарушением моего долга, если бы я сознательно допустил исчезновение столь выдающегося имени, как его, допустил бы забвение памяти, столь достойной внимания, если бы я не попытался путем издания воскресить эти вещи и вдохнуть в них жизнь»[228]

В схватке между смертью и нами нет места притворству

Обоих мыслителей волновали вопросы, что будет с человеком за той границей, где кончается жизнь и начинается смерть? Почему он боится переступить через эту черту? Отчего, сознавая неизбежность смерти, отчаянно отталкивает даже саму мысль о ней?

В трактате «О жизни» Толстой попытался объяснить это состояние страха перед трагической неизбежностью.

«То чувство, — писал он, — которое выражается в людях страхом смерти, есть только сознание внутреннего противоречия жизни; точно так же, как страх привидений есть только сознание болезненного душевного состояния.

„Я перестану быть — умру, умрет всё то, в чем я полагаю свою жизнь“, говорит человеку один голос; „я есмь“, говорит другой голос, „и не могу и не должен умереть. Я не должен умереть, и я умираю“» (26, 400–401).

Так, по убеждению Толстого, мыслит тот, в ком тело сильнее духа. Выход из этого состояния отчаяния сопряжен с признанием верховенства духовного «Я», важности нравственного движения человека к истине. В противном случае неизбежно трагическое отчаяние при виде «пляски смерти». Отчаяние вызвано и тем, что человеку не дано знать «своей смерти», что переход из одного мира в другой покрыт тайной.

«Человек, — размышлял Толстой, — не знает своей смерти и никогда не может познать ее, она никогда еще не прикасалась к нему, про намерение ее он ничего не знает. Так чего же он боится?» (26, 398).

Близкое к этому рассуждению Толстой нашел и в «Опытах» Монтеня.

На стр. 89 первого тома он отчеркнул фрагмент текста, а в нем, подчеркнув, выделил четвертое предложение:

«Что пользы пятиться перед тем, от чего вам все равно не уйти? Вы видели многих, кто умер в самое время, ибо избавился, благодаря этому, от великих несчастий. Но видели ли вы хоть кого-нибудь, кому бы смерть причинила их? Не очень-то умно осуждать то, что не испытано вами, ни на себе, ни на другом. Почему же ты жалуешься и на меня и на свою участь? Разве мы несправедливы к тебе? Кому же надлежит управлять: нам ли тобою или тебе нами? Еще до завершения сроков твоих, жизнь твоя уже завершилась. Маленький человечек такой же цельный человек, как и большой» (1802, 1, 87 / Кн. 1, 90).

Полагаю, что эта и последующие пометки из этой главы были сделаны им в период, предшествующий написанию трактата «О жизни» (1886–1887).

В главе «О том, что философствовать — это значит учиться умирать» Толстой обозначил места, наиболее созвучные его собственным представлениям о том, как надо относиться к жизни и смерти. Для него была очевидной мысль Монтеня об ответственности самого человека за качество прожитых им лет.

На стр. 86 первого тома Толстой отчеркнул и подчеркнул эту мысль:

«Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили ее» (1802, 1, 86 / Кн. 1, 88).

Близкое, но не тождественное по мысли мы находим в трактате Толстого «О жизни» (1886–1887). «Жизнь человека, — сказано там, — есть стремление к благу; к чему он стремится, то и дано ему: жизнь, не могущая быть смертью, и благо, не могущее быть злом» (26, 435).

Различие в том, что если Монтень указывал на субъективный и относительный характер тех или иных ценностей, то Толстой занимал иную позицию: для него жизнь есть благо, не зависящее от воли человека, ибо человек может отойти от логики жизни и тем самым лишить себя блага, обрекая на скорую духовную смерть. У Толстого жизнь не есть смерть, благо не есть зло, а человек или вписывается в эту логику мироздания, или нет.

Толстой рассуждал о жизни как об извечной нравственно-целесообразной субстанции, которая не тождественна понятию жизни как реально развивающейся действительности — как материальной, так и социально-исторической. Употребляя понятие «жизнь», Толстой имел в виду некую целесообразную закономерность, которая лежит в основе нравственного прогресса не только общества, но и Вселенной, а потому процесс смены форм жизни вечен.

Монтень и Толстой были едины во взглядах на идею равенства всех людей перед смертью, предполагающую жесткость понимания неотвратимости смерти и страха перед ней. Как бы солидаризируясь с этой идеей, Толстой отчеркнул фрагмент текста и в нем выделил третье предложение, подчеркнув его:

«Освободите место другим, как другие освободили его для вас. Равенство есть первый шаг к справедливости. Кто может жаловаться на то, что он обречен, если все другие тоже обречены? Сколько бы вы ни жили, вам не сократить того срока, в течение которого вы пребудете мертвыми. Все усилия здесь бесцельны: вы будете пребывать в том состоянии, которое внушает вам такой ужас, столько же времени, как если бы вы умерли на руках кормилицы…» (1802, 1, 87 / Кн. 1, 89).

Далее на полях другой страницы справа Толстой написал слово «indifferent» (равнодушный, безразличный. — В.Р.), а в отчеркнутом фрагменте два раза подчеркнул одну и ту же мысль: «жить и умирать — это одно и то же». Видимо, слово «indifferent» было указанием на то, что к самой проблеме надо относиться равнодушно, ибо никто никогда ничего не изменит.

«Я внушила Фалесу, первому из ваших мудрецов, ту мысль что жить и умирать — это одно и то же. И когда кто-то спросил его, почему же, в таком случае, он все-таки не умирает, он весьма мудро ответил: „Именно потому, что это одно и то же“» (1802, 1, 89 / Кн. 1, 90).

Такое поистине спартанское отношение к смерти могли иметь люди, или верившие в обещаемое религией бессмертие, или принимавшие жизнь и смерть как два равноправных начала бытия, сменяющих друг друга и тем самым определяющих развитие всего и вся.

Увещевания относительно уравнивания жизни и смерти, призывы равнодушно отнестись к неизбежности смерти не могли успокоить души людей.

«Мучение, смерть… Зачем?» Такой вопрос задавал себе умирающий Иван Ильич и мучительно страдал, не зная, как на него ответить.

Философско-психологической мотивации было явно недостаточно, чтобы вселить в человека истинное спокойствие. Не исчерпывался ею и вопрос о сущности жизни и смерти, тем более что жизнь предлагала иные решения. Человеческая природа восставала против трагического исхода. От отчаяния многих живущих не спасали ни мысль о религиозно-мистическом бессмертии, ни идея воскресения во плоти всех умерших при конце мира.

Оба философа задумывались над причиной отчаяния. Толстому казалось, что она — в незнании смысла существования. Левин, герой «Анны Карениной», во многом близкий автору, пришел к трагическому умозаключению:

«Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно, нельзя жить» (19, 370).

Сам Толстой в «Исповеди» высказался по этому поводу с еще большей определенностью:

«Обманывать себя нечего, все — суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от нее» (23, 14).

Сократ, Соломон, Будда, Шопенгауэр, жаловался Толстой, только усугубляли чувство трагического.

«Ужас тьмы, — признавался он, — был слишком велик, и я хотел поскорее, поскорее избавиться от него петлей или пулей» (23, 14).

Монтень, в отличие от Толстого, не считал отсутствие у человека смысла жизни трагедией, а потому, рассуждая о страданиях физических и нравственных, х л а д н о к р о в н о предлагал смерть в качестве рецепта избавления от них.

«Смерть, — писал он, — не только избавление от болезней, она — избавление от всех зол. Это — надежнейшая гавань, которой никогда не надо бояться и к которой часто следует стремиться» (2, 308).

Он даже был не против добровольного ухода из жизни тяжелобольных стариков, то есть, как бы мы сказали сегодня, являлся сторонником эвтаназии:

«…невыносимые боли и опасения худшей смерти являются вполне оправданным побуждением к самоубийству» (2, 319).

Пометки, сделанные писателем на страницах «Опытов» в 1907 г. и перед уходом из Ясной Поляны, возвращают нас к духовным сомнениям Толстого. Он и в конце своего пути предстал ищущим человеком, с болью всматривающимся вдаль, где ждала его смерть.

«Мало кто умирает, — писал Монтень, — понимая, что минуты его сочтены; нет ничего, в чем нас в большей мере тешила обманчивая надежда; она непрестанно нашептывает нам: [а далее Толстой отчеркнул]

„Другие были больны еще тяжелее, а между тем не умерли, дело обстоит не так уж безнадежно, как это представляется; в конце концов Господь явил немало других чудес“. Происходит же это от того, что мы мним о себе слишком много; нам кажется, что будто совокупность вещей испытает какое-то потрясение от того, что нас больше не будет…» (1876, 3, 1 / Кн. 1, 535).

Стоит ли, в самом деле, так высоко ценить себя, так жалеть себя, если смерть неизбежно физически уничтожит тебя. Тем более жизнь так хрупка, «каждую секунду подвержена всем бесчисленным случайностям самого ужасного страдания» (26, 424).

В повседневности человек не озадачивает себя таким вопросом. В трагической ситуации, сопряженной с тяжелой болезнью, он еще менее способен к размышлениям такого рода, разум затуманивается подчас физическими страданиями. Есть размышления и у Монтеня на эту тему, и они привлекли внимание Толстого. Он отчеркнул фрагмент текста в главе «О сходстве детей с родителями»:

«Страх смерти и страх перед страданием, боязнь боли, неистовое и неодолимое желание выздороветь во что бы то ни стало — вот что полностью ослепляет нас; только явная трусость побуждает нас к доверчивости столь кроткой и податливой.

Однако страдания большинства людей значительно сильнее их веры в лекарства. Я часто слышу, как они жалуются и говорят то же, что я сейчас, но в конце концов они не выдерживают и заявляют: „Что мне остается делать?“ Точно нетерпение — более верное средство, чем терпение!» (1876, 2, 290–291/ Кн. 1, 693–694)

В записках Д. П. Маковицкого есть примечательное свидетельство внутреннего состояния Толстого в период тяжелой болезни в Крыму.

«У меня в Крыму были времена, — рассказывал писатель, — когда я бы спокойно умер. Монтень говорит, что о приближении смерти надо думать загодя. Надо рассчитывать, что завтра помру, тогда отпадут соображения приличия, корысти. Мой брат[229], очень чуткий и очень умный, перед смертью спросил меня: „Как думаешь, причаститься ли, жена этого желает. На что?“ Я сказал ему: „Причастись, если сделаешь жене более приятности, чем себе тягости от причащения“. Он причастился и говорил, что ему легче. На следующий день умер»[230].

Толстой действительно был убежден, что человеку не должно думать о смерти, как о чем-то далеком, уходящем в незримое будущее, ему казалось, что сознание того, что жизнь может оборваться каждую минуту, способно изменять миропонимание человека и оказать воздействие на его поступки. Тогда восторжествует естественность в общении между людьми, отомрет лицемерие, уменьшится зависимость личности от эгоистических желаний, тогда, может быть, она более серьезно начнет думать о нравственно-жизненных ценностях, важности служения добру и правде.

Д. П. Маковицкий записал одну из бесед в яснополянском доме:

«Софья Андреевна говорила, как у нее после болезни мысли переменились. Раньше упражнялась в музыке и другом, а теперь — готовится к смерти. Л. Н. сказал: Это и хорошо. Монтень говорит: „Вся философия состоит в том — готовиться к смерти“»[231].

У Монтеня, как и у Толстого, таких мыслей немало. Оба считали, что чем раньше человек поймет скоротечность своего бытия, тем счастливее он проведет свою жизнь. Преодолевая страх перед смертью, он поднимется на новую ступень нравственного познания, безбоязненно выстроит диалог со своей совестью. Правда и ничего кроме правды. Следуя этому принципу, он выйдет из одиночества на миру и в ситуации смерти.

В главе «О том, что нельзя судить, счастлив ли кто-нибудь, пока он не умер» Толстой отчеркнул слова Монтеня, призывавшего читателя оставить в стороне успокоительные байки философов и обратиться к правде относительно того, что являет собой смерть:

Наши превосходные философские рассуждения сплошь и рядом не более, как заученный урок, и всякие житейские неприятности очень часто, не задевая нас за живое, оставляют нам возможность сохранять на лице полнейшее спокойствие. Но в этой последней схватке между смертью и нами нет больше места притворству; приходится говорить начистоту и показать, наконец, без утайки, что у тебя за душой:

Nam verae voces tum demum pectore ab imo

Eiiciuntur, et eripitur persona, manet res[232] (1876, 1, 84 / Кн. 75).

Автору «Анны Карениной» приходилось не раз в письмах и устной речи обращаться к мысли Монтеня о бескомпромиссной схватке человека со смертью.

Родным и близким он советовал не бояться смерти, а готовиться к ней и воспринимать ее как переход «к истинной, внепространственной и вневременной жизни» (55, 277).

На протяжении всей своей жизни Толстой проявлял особое внимание к тому, как умирали люди. Его интересовали разные ситуации ухода из жизни — как капитуляции перед смертью, так и победы над ней.

В этой связи примечательны пометки, сделанные писателем на издании «Опытов» (1876), хранящемся в кабинете яснополянского дома. Он отчеркнул фрагмент, свидетельствовавший о подвиге граждан города Аррас:

«…когда Людовик XI захватил город Аррас, среди его жителей оказалось немало таких, которые предпочли быть повешенными, лишь бы не прокричать: „Да здравствует король!“» (1876, Т. 1, Кн.1, с. 49).

Выделил отчерком и трагикомический рассказ Монтеня об одном пиккардийце, который предпочел быть повешенным, нежели переспать с женщиной, имевшей физический недостаток.

«…взглянув на нее и заметив, что она припадает на одну ногу, он крикнул: „Валяй, надевай петлю! Она колченогая“» (1876, 1, 384 / Кн. 1, 49).

Стало быть, отношение человека к смерти во многом определялось его верой, взглядами, убеждением, привычкой, его индивидуальными особенностями и т. д.

В творчестве Толстого немало героев, идущих на смерть из-за невозможности изменить собственным убеждениям. В таких случаях обыденное становилось героическим. В художественном мире писателя много смертей, и каждая из них описана им по-своему. Одна вызывала жалость, чувство сострадания, другая — отвращение, как смерть богатого и жестокого Серпуховского в «Холстомере», но каждая представляла собой неизбежность происходящего.

Смерть равняла всех и всегда. В этом равенстве ее преимущество перед жизнью, но слишком часто равенство оборачивалось абсурдом. Толстой и Монтень в молодости пережили взрыв негодования, столкнувшись с преждевременной смертью добрых и талантливых людей.

«Никогда никого я так не любил, как этого человека, которого никогда не видел, — писал Толстой о рано умершем мыслителе и поэте Н. В. Станкевиче. — Что за чистота, что за нежность! что за любовь, которыми он весь проникнут, и такой человек мучился всю жизнь и умер в мученьях…» (60, 274).

А в другом письме вопрошал:

«И зачем? за что? мучилось, радовалось и тщетно желало такое милое, чудное существо. Зачем?.. ничем кроме грустью и ужасом нельзя ответить на этот зачем» (60, 272–273).

Еще большую драму жизни пережил Монтень, когда в течение нескольких дней у него на руках умирал друг.

«Другая жизнь…»

О бытии, времени и бессмертии

В 1865 г., через пять лет после смерти брата Николеньки, Толстой, читая в книге Гизо-Витт доказательства в пользу религии, написал «статейку по мысли», данной ему Монтенем (48, 65).

Какая именно мысль Монтеня послужила Толстому поводом к написанию фрагмента «О религии» (1865) — трудно сказать, но весь текст философского этюда пронизан духом монтеневского сомнения и скептицизма.

Вот некоторые мысли этого неоконченного сочинения автора, активно работавшего в эти годы над романом «Война и мир»:

— «самой безбожной книгой» могла бы стать книга, в которой собраны были бы все доказательства бытия Бога (Монтень называл споры вокруг этой проблемы «гвалтом философских школ»);

— человек не получает должных ответов на вопросы «зачем я живу, есть ли Бог и т. д., и не может удовлетвориться ответом, что есть живой Бог, и что живет он для будущей жизни», а главное, он пребывает в вечном сомнении относительно бессмертия души;

— расплывчато понятие «человечество», а потому «все выводы историков, говорящих о ходе человечества, суть слова и туманная умственная игра, не имеющая никакого значения», «человечество есть ничто, и потому-то <…> получаем произвольные и ложные выводы»;

— «религия сама по себе не есть истина, так как религий много есть, было и будет, а есть только произведение человеческого ума, отвечающее на известную склонность, как гадания, песни и т. п.» (7, 125–127).

В ранний период творчества монтеневский скептицизм был близок Толстому. Отсюда критика религии, недовольство тем, что нет ответов на главные вопросы жизни, посягательство на Бога, сомнение в бессмертии души…

Потребовались годы, чтобы преодолеть скепсис во взглядах на жизнь, смерть и бессмертие, пережить рождение духом, выйти на путь обретения спасительной веры.

Монтень и Толстой презрели какую-либо определенность в вопросе бессмертия. Оба, подобно кентавру Хирону, понимали нецелесообразность вечной жизни во плоти. Примечательна в этом смысле пометка Толстого, сделанная им, скорее всего, в 1884 г., незадолго до начала работы над трактатом «О жизни», где он предложил свое понимание духовного бессмертия.

На странице же 89 первого тома «Опытов» Толстой отчеркнул фрагмент текста, в котором Монтень от имени Судьбы обращался к людям с разъяснением пагубности вечной жизни тела, и в этом фрагменте он подчеркнул третье, четвертое и пятое предложения, а на полях возле них поставил знак NB (хорошо):

«Ни людей, ни жизнь человеческую не измерить локтями. Хирон отверг для себя бессмертие, узнав от Сатурна, своего отца, бога бесконечного времени, каковы свойства этого бессмертия. Вдумайтесь хорошенько в то, что называют вечной жизнью, и вы поймете, насколько она была бы для человека более тягостной и нестерпимой, чем та, что я (судьба. — В.Р.) даровала ему. Если бы у вас не было смерти, вы без конца осыпали б меня проклятиями за то, что я вас лишила ее. Я сознательно подмешала к ней чуточку горечи, дабы, принимая во внимание доступность ее, воспрепятствовать вам слишком жадно и безрассудно устремляться навстречу ей. Чтобы привить вам ту умеренность, которой я от вас требую, а именно, чтобы вы не отвращались от жизни и вместе с тем не бежали от смерти, я сделала и ту и другую наполовину сладостными и наполовину скорбными» (1802, 1, 89 / Кн. 1, 90).

Столь пристальное внимание Толстого к этому фрагменту вполне закономерно. В нем присутствовал сам факт отрицания физического и мистического бессмертия, и это было созвучно душе русского писателя. На часто задаваемый вопрос «Что ждет человека за порогом смерти?» Лев Толстой отвечал вполне определенно: «Не знаю». Однако в духовное бессмертие человека он все же верил. В чем же суть этой веры? Первоначально трактат «О жизни», писавшийся почти в одно время с повестью «Смерть Ивана Ильича», был озаглавлен «О жизни и смерти». Но впоследствии Толстой вычеркнул слово «смерть», ибо ее нет там, где была и есть истинная жизнь духа.

В «Опытах» Монтеня лишь намечена подобная связь между тем, с чем человек приходит к концу своего существования, и тем, что есть самая смерть. Поздний Ренессанс не мог не отразиться на концепции книги. Вера в безграничные возможности человека была подточена, и Монтень откликнулся на происходящие изменения своим скепсисом. Его жизнь протекала между желанием веры в бессмертие и сомнением в нем, а по сути, отрицанием его. Выпав из одной системы ценностей, он не вошел в другую, остановившись на полпути ее создания. Философ и сам сознавал это, называя свои раздумья «Опытами» («эссе»).

Толстой оказался в иной ситуации. Эпоха нуждалась в нравственных ориентирах, создании такой духовной концепции воскресения человека и человечества, которая могла бы обладать всем арсеналом средств ненасильственной борьбы против зла и жестокости. В этой концепции Толстой отводил особое место идее духовного бессмертия человека.

Монтень разрушал в сознании своих современников иллюзию мистического бессмертия. Толстой пошел по тому же пути, но понимал, что этого недостаточно. Без сознания бессмертия человек распадется, уподобится растению или лесному зверю. Глубоко прочувствовав потребность в бессмертии каждого, кто пришел в мир, Толстой поставил вопрос о нравственном бессмертии личности, о связи отдельной человеческой жизни с прошлым, настоящим и будущим.

На слова Монтеня: «Жить и умирать — это одно и то же» — Толстой ответил по-своему. Он превратил воспоминание о рано умершем брате в доказательство существования духовного бессмертия. Когда читаешь эти строки, то вопреки разумению хочется соглашаться с Толстым.

«Мой брат умер, кокон его, правда, остался пустой, я не вижу его в той форме, в которой я до этого видел его, но исчезновение его из моих глаз не уничтожило моего отношения к нему. У меня осталось, как мы говорим, воспоминание о нем.

Осталось воспоминание, — не воспоминание его рук, лица, глаз, а воспоминание его духовного образа. <…> Та сила жизни, которая была в моем брате, не только не исчезла, не уменьшилась, но даже не осталась той же, а увеличилась и сильнее, чем прежде, действует на меня. Сила его жизни после его плотской смерти действует так же или сильнее, чем до смерти, и действует как всё истинно живое. <…>

Я могу сказать, что он вышел из того низшего отношения к миру, в котором он был как животное, и в котором я еще нахожусь, — вот и всё; могу сказать, что я не вижу того центра нового отношения к миру, в котором он теперь; но не могу отрицать его жизни, потому что чувствую на себе ее силу <…>

Мой брат умер вчера или тысячу лет тому назад <…> Но свет этот таков, что я не только вижу его теперь, но он один руководит мною и дает мне жизнь. Я живу этим светом. Как же мне отрицать его? Я могу думать, что сила этой жизни имеет теперь другой центр, невидимый мне. Но отрицать его я не могу, потому что ощущаю ее, движим и живу ею. Каков этот центр, какова эта жизнь сама в себе, я не могу знать <…>

Какой бы тесный ни был круг деятельности человека — Христос он, Сократ, добрый, безвестный, самоотверженный старик, юноша, женщина, — если он живет, отрекаясь от личности для блага других, он здесь, в этой жизни уже вступает в то новое отношение к миру, для которого нет смерти, и установление которого есть для всех людей дело этой жизни.

Человек, положивши свою жизнь в подчинение закону разума и в проявление любви, видит уж в этой жизни, с одной стороны лучи света того нового центра жизни, к которому он идет, с другой то действие, которое свет этот, проходящий через него, производит на окружающих. И это дает ему несомненную веру в неумаляемость, неумираемость и в вечное усиление жизни» (26, 414–415).

Обобщая все выше сказанное, Толстой пришел к заключению:

«Веру в бессмертие нельзя принять от кого-нибудь, нельзя себя убедить в бессмертии. Чтобы была вера в бессмертие, надо, чтобы оно было, а чтобы оно было, надо понимать свою жизнь в том, в чем она бессмертна. Верить в будущую жизнь может только тот, кто сделал свою работу жизни, установил в этой жизни то новое отношение к миру, которое уже не умещается в нем» (26, 415).

Но в книгу афоризмов «На каждый день» Толстой поместил отдельной строчкой мысль Монтеня:

«Смерть есть начало другой жизни» (44, 128).

В подобном заключении, прозвучавшем как нечто самостоятельное, безусловно, есть отсвет мистики, но что имелось в виду под «другой жизнью» совсем не ясно.

«Другая жизнь…» Какая именно жизнь, никто из мыслителей не стал уточнять. Им достаточно было веры, что она есть. Так же им было ясно: есть благая высшая сила, называемая Богом, и Монтень, и Толстой после духовного преображения не ставили под сомнение наличие этой силы.

Еще в раннем рассказе «Три смерти» Толстой художественно запечатлел извечную борьбу жизни со смертью и равновеличие обоих начал. Срубленное дерево умирает, освобождая место другому, а рядом с его поникшим телом «деревья еще радостнее» стали красоваться «на новом просторе». В этой связи примечателен и выделенный Толстым в «Опытах» фрагмент, содержащий образное решение проблемы.

Отчеркнуто и подчеркнуто Толстым:

«Если вы присматривались к хороводу четырех времен года, вы не могли не заметить, что они обнимают собою все возрасты мира: детство, юность, зрелость и старость. По истечении года делать ему больше нечего. И ему остается только начать все сначала. И так будет всегда» (1802, 1, 86 / Кн. 1, 88).

В этом же рассказе есть один «изгибчик», как бы сказал Достоевский, указывающий на сомнение Толстого и его героини, переходящей в мир иной барыни, в бессмертии души.

Феноменален был интерес Толстого к самой ситуации ухода человека из жизни и перехода в мир иной. Для него важно было понять, что в эти минуты чувствует и думает человек, как изменяется его поведение в сам момент перехода в мир иной.

Монтень умер в своем фамильном замке и изначально был похоронен в Бордо в часовне монастыря ордена фельянтинцев. В 1603 г. по воле его вдовы в монастыре был установлен монументальный кенотаф Монтеня.

По просьбе Л. Н. Толстого его похоронили в лесу Старый Заказ у оврага — там, где он в детстве вместе с братьями и сестрой искал Зеленую палочку. Кто ее найдет, тот и откроет секрет всемирного счастья. Толстой просил похоронить его в простом гробу, не ставить памятников и крестов, над могилой не произносить траурных речей.

«Для умирающего человека, — писал он в „Пути жизни“, — раскрывается что-то в минуту смерти. „Ах, так вот что!“ — говорит почти всегда выражение лица умирающего. Мы же, остающиеся, не можем видеть того, что раскрылось ему. Для нас раскроется после, в свое время» (45, 479).

Зрелый Толстой, создавший «Войну и мир», «Анну Каренину», «Холстомера», «Смерть Ивана Ильича», «Хозяина и работника», «Воскресение», не оставлял читателя в недоумении. Он открывал перед ним каждый раз новые страницы поисков смысла жизни, приближающих его к таинству «рождения духом», а стало быть, подводящих к вратам бессмертия.

«Этот мир не шутка, не юдоль испытания и перехода в мир лучший, вечный, а этот мир, тот, в котором мы сейчас живем, это один из вечных миров, который прекрасен, радостен и который мы не только можем, но должны нашими усилиями сделать прекраснее и радостнее для живущих с нами и для всех, которые после нас будут жить в нем» (45, 481).

С этими слова Толстого из «Пути жизни» перекликаются слова из его Дневника, сказанные в ночь смерти любимой дочери Маши:

«Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно. Для меня — она была раскрывающееся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне. Но вот раскрывание это в доступной мне области (жизни) прекратилось, т. е. мне перестало быть видно это раскрывание; но то, что раскрывалось, то есть.

„Где? Когда?“ это вопросы, относящиеся к процессу раскрывания здесь и не могущие быть отнесены к истинной, внепространственной и вневременной жизни» (55, 277–278).

Апология Монтеня и мир Льва Толстого

Складывается ощущение, что Толстой не проявил особого интереса к чтению ХII главы второго тома «Апология Раймунда Сабундского». Торжественный посыл в названии главы призван был вызвать у читателя пиетет перед испанским богословом, его сочинением «Естественная теология», которое Монтень перевел в 1569 г. на французский язык по просьбе своего отца.

В действительности столь пышное название стало прикрытием смелых взглядов Монтеня, противостоящих официальной, прежде всего религиозной, идеологии того времени. Полемические красоты Монтеня проявились в полемике с древними и современными учеными. Автор «Опытов» сумел в довольно жестких, но изящных по форме спорах отстоять свое понимание главных проблем философии и религии.

Но из 150-страничного текста Толстой выделил всего два фрагмента.

Первый фрагмент, отчеркнутый писателем, представлял собой байку из времен античной философии, не лишенную признаков иронии:

«Однажды, когда Демокрит ел во время обеда фиги, пахнувшие медом, он вдруг задумался над тем, откуда взялась у фиг эта необычная сладость, и, чтобы выяснить это, он встал из-за стола, желая осмотреть то место, где эти фиги были сорваны. Его служанка, узнав, почему он всполошился, смеясь, сказала ему, чтобы он не утруждал себя: она просто положила фиги в сосуд из-под меда. Демокрит был раздосадован тем, что она лишила его повода произвести расследование и отняла у него предмет, возбудивший его любознательность. „Уходи, — сказал он ей, — ты причинила мне неприятность; я все же буду искать причину этого явления так, как если бы оно было природным“» (2, 383 / Кн. 1, 446).

Второй фрагмент (см. далее пункт 10), отчеркнутый Толстым, содержал в себе в обобщенной форме раздумья о Бытии, Времени и Боге.

Толстой, безусловно, читал главу об «Апологии…», но, видимо, по каким-то причинам отложил карандаш в сторону. Думаю, что это могло быть связано с тем, что вся глава в 150 страниц пронизана духом полемики не только с автором «Естественной теологии», но и с философами древности, средневековья. Проблемы, затронутые Монтенем по ходу перевода, многогранны и масштабны по содержанию. Толстой, быть может, не счел целесообразным стать соучастником споров во времени и пространстве и потому отметил большим отчерком только финальную часть главы, содержащей главный итог философских раздумий Монтеня.

Глава, по сути, стала Апологией Монтеня. В ней героем является сам философ, организующий все содержание главы вокруг собственных взглядов на многие проблемы бытия Бога и мира, человека и природы. Естественно, что эти проблемы всегда были в центре внимания и Льва Толстого. Какова степень их созвучности убеждениям автора «Опытов»?

1. Монтень направил свое жало против главного пафоса сочинения Раймунда Сабундского. Испанскому богослову казалось, что он сумел с помощью разума обосновать главные постулаты религии.

Монтень на многих примерах доказал невозможность подобного подхода.

В «Исповеди» Толстой заявил: «Верую только в то, что разумно» — и подверг критике многие религиозные догмы.

2. Резкой критике Монтень подверг религию, а точнее сказать, церковь. Она, утверждал он, созданная «для искоренения пороков», на деле их «покрывает, питает и возбуждает» (Там же, 385).

Критика Толстым церковных устоев, как и многих церковных догм, общеизвестна. В 1901 г. свет увидело «Определение и послание Святейшего синода о графе Льве Толстом», в котором извещалось, что граф Лев Толстой более не является членом Православной церкви.

3. Монтеню была чужда идея Раймунда Сабундского о том, что мир создан только для человека. Обращаясь к читателю, Монтень вопрошал:

«Пусть он (человек — В.Р.) покажет мне с помощью своего разума, на чем покоятся те огромные преимущества над остальными созданиями, которые он приписывает себе. Кто уверил человека, что это изумительное движение небосвода, этот вечный свет, льющийся из величественно вращающихся над его головой светил, этот грозный ропот безбрежного моря, — что все это сотворено и существует столько веков только для него, для его удобства и к его услугам?» (Там же, 390).

Мучаемый самомнением («наша прирожденная и естественная болезнь») человек, писал Монтень, «самое злополучное и хрупкое создание и тем не менее самое высокомерное», он не выше животных. Более того, Монтень полагал, что звери так же умны, как и люди, а иногда и умнее их. Он не побоялся противопоставить войну между людьми поведению животных в ситуации сохранения своего рода:

«Что касается войн, которые принято считать самым выдающимся и достославным человеческим деянием, то я хотел бы знать, должны ли они служить доказательством некоего превосходства человека, или наоборот, показателем нашей глупости и несовершенства? Животным поистине не приходится жалеть о том, что им неизвестна эта наука уничтожать и убивать друг друга и губить свой собственный род» (Там же, 411).

Толстой вполне мог подписаться под этими словами Монтеня. У него можно найти много мыслей, касающихся противопоставления человека и мира животных. В одной из статей он напомнил современникам, потерявшим стыд за содеянное зло, что чувство стыда есть даже у животных. А в повести «Холстомер», написанной от имени лошади, он воспел красоту жизни «пегого мерина» и жестко осудил за эгоизм и жестокость похождения ничтожного барина.

4. Монтень не верил в божественное откровение:

«Если бы мы воспринимали Бога путем глубокой веры, если бы мы познавали его через него самого, а не с помощью наших усилий, если бы мы имели божественную опору и поддержку, то человеческие случайности не в состоянии были бы нас так потрясать, как они нас потрясают. Наша твердыня не рушилась бы от столь слабого натиска» (Кн. 1, 382).

Но он верил в Бога и в «Опытах» попытался дать определение Его сущности:

«Из всех человеческих — и притом самых древних — религиозных воззрений наиболее правдоподобным и находящим оправдание мне представляется то, которое признает Бога непостижимой силой, источником и хранителем всех вещей, считает, что Бог — весь благо, весь совершенство и что Он благосклонно принимает почести и поклонение людей, в какой бы форме, под каким бы именем и каким бы способом люди их ни выражали» (Там же, 448).

Ко всему, что не соответствовало этому представлению о Боге, Монтень относился с иронией, не испытывая при этом никаких особых религиозных чувств, и потому в качестве вывода сделал весьма смелое заявление:

«Из религий, в основе которых лежало поклонение телесному божеству, — что необходимо было при царившем в те времена всеобщем невежестве, — я бы, мне кажется, охотнее всего примкнул к тем, кто поклонялся солнцу <…>

„Ибо, помимо своего величия и красоты, солнце представляет собой наиболее удаленную от нас и потому наименее известную нам часть вселенной, так что вполне простительно испытывать по отношению к нему чувство восхищения и благоговения“» (Там же, 449–450).

А далее, после перечисления десятков определений Бога — от древнейших времен до середины средневековья, Монтень пришел к неутешительному выводу:

«И вот при виде этой полнейшей неразберихи философских мнений попробуйте положиться на вашу философию, попробуйте уверить, что вы нашли изюминку в пироге! <…> мне кажется, что ни одно мнение не имеет преимущества перед другим, за исключением тех, которые внушены мне Божьей волей…» (Там же, 451).

Приведенная цитата из Монтеня, быть может, и есть та мысль Монтеня, которая увлекла молодого Толстого в 1865 г.

«16 октября. Ясная Поляна.

Убил 2-х беляков. Читал Гизо-Вит доказательства религии и написал первую статейку по мысли, данной мне Montaigne» (48, 65).

Фрагмент из наброска «О религии»

(первоначальное название «Можно ли доказывать религию»)

«Любопытна бы была книга, которая собрала бы все доказательства существования живого, свободного Бога, которые были делаемы со времени существования рода людского. Это была бы книга самая безбожная. Разнообразие приемов мысли для доказательств существования Бога огромно. Один из последних приемов доказательств кажется мне самым сильным, потому что, они говорят, он главной своей основой берет человеческую природу; но в чем состоит его сила, в том же его и слабость» (7, 125).

Далее в этом небольшом философском наброске Толстой столь же дерзновенно, как и Монтень, высказал свое отношение к извечным вопросам: что есть Бог, можно ли надеяться на бессмертие и в чем смысл жизни человека на этой Земле? (См. главу «Другая жизнь…»)

Мысли о сущности Боге всегда были в центре внимания Толстого, не покидали они его и на смертном одре в Астапове:

1910.

«31 Октября. Продиктовано А. Л. Толстой

Бог есть то неограниченное Всё, чего человек сознает себя ограниченной частью.

Истинно существует только Бог. Человек есть проявление Его в веществе, времени и пространстве. Чем больше проявление Бога в человеке (жизнь) соединяется в проявлениях (жизнями) других существ, тем больше он существует. Соединение этой своей жизни с жизнями других существ совершается любовью.

Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истинно существует.

Астапово, 31 окт. 1 ч. 30 дня

Бог, если мы хотим этим понятием уяснить явления жизни, то в таком понимании Бога и жизни не может быть ничего основательного и твердого. Это одни праздные, ни к чему не приводящие рассуждения. Бога мы познаем только через сознание Его проявления в нас. Все выводы из этого сознания и руководство жизни, основанное на нем, всегда вполне удовлетворяет человека и в познании самого Бога и в руководстве своей жизни, основанной на этом сознании» (58, 143–144).

5. Скептицизм Монтеня по отношению к церковным догмам предопределил и его взгляд на проблему бессмертия, который явно не соответствовал католическому вероучению и мог бы закончиться сожжением на костре, как это было в 1546 г. с атеистом Этьеном Доле. Но Монтень, несмотря на столь суровую обстановку в стране и на то, что он был вообще-то умеренным католиком, не побоялся заявить о своем сомнении в бессмертии души:

«Мы видим, — писал Монтень, — что шелковичный червь умирает и засыхает и из него образуется бабочка, а из нее, в свою очередь, другой червь, которого нелепо было бы принимать за первого. То, что однажды прекратило существование, того больше нет. <…>

И когда в другом месте, ты, Платон, говоришь, что этими воздаяниями в будущей жизни будет наслаждаться духовная часть человека, то ты говоришь нечто маловероятное. <…>

Ибо тот, кто будет испытывать это наслаждение, не будет больше человеком, а следовательно, это будем не мы; ведь мы состоим из двух основных частей, разделение которых и есть смерть и разрушение нашего существа» (Там же, 454).

И далее в тексте появилась мысль, на первый взгляд, высказанная категорично, в действительности же — оставлявшая лазейку для человека-мечтателя, ибо мера своего понимания у каждого своя:

«Человек может быть только тем, что он есть, и представлять себе всё только в меру своего понимания» (Там же, 455).

Простому смертному не дано понять сути бессмертия, но это не исключает его раздумий о нем.

Отдаляясь от церковного понимания проблемы загробной жизни, Монтень придавал первостепенное значение нравственной стороне земного существования человека и человечества. В этом Толстой с ним был солидарен, но только отчасти, ибо, с юности воспылав интересом к идее бессмертия, он в зрелые годы, как и Монтень, отошел от церковно-канонического ее толкования, но не утратил веры в бессмертие. Она была выстрадана им, о чем он писал в «Исповеди», и стала для него не только следствием чувственных переживаний, но и фактом самосознания, психологической достоверности и достаточности, о чем он поведал в трактате «О жизни».

Мысли Толстого близки монтеневскому пониманию бессмертия, но русский писатель предпочел не оставлять человека без надежды на будущую жизнь. Правда, эта надежда вряд ли кого могла успокоить… (Подробнее об этом см. главу «Другая жизнь…»)

6. Довольно серьезно Монтень размышлял и о тех отношениях, которые возникали на протяжении веков между Богом и человеком, и, как правило, эти размышления были не в пользу последнего.

В одном случае человек представал пешкой в руках богов:

«…на каком основании боги могут вознаграждать человека после его смерти за его благие и добродетельные поступки, раз они сами побудили его к этому и совершили их через него? И почему они гневаются и мстят ему за его порочные деяния, раз они же сами наделили его этой несовершенной природой, между тем как самое ничтожное усилие их воли могло бы предохранить его от этого? Разве не это самое возражение Эпикур приводил с большей убедительностью против Платона, прикрываясь нередко следующим изречением: „Обладая лишь смертной природой, нельзя установить ничего достоверного о природе бессмертной. Она всегда сбивает нас с толку, в особенности, когда вмешивается в божественные дела“. Кто яснее понимает это, чем мы» (Там же, 455).

В другой ситуации человек вознамерился стать чуть ли не вровень с Богом, а то и возвыситься над ним:

«Мы говорим: „Бог не мог создать мир без материи, ибо из ничего нельзя ничего создать“. Как! Разве бог вручил нам ключи своего могущества и открыл нам тайны его? Разве он обязался не выходить за пределы, поставленные нашей наукой? Допустим, о человек, что ты сумел заметить здесь на Земле некоторые следы его действий, — думаешь ли ты, что он применил при этом все свои силы и воплотил в этом творении все свои помыслы, что он исчерпал при этом все формы? Ты видишь в лучшем случае только устройство и порядки того крохотного мирка, в котором живешь; но божественное могущество простирается бесконечно дальше его пределов; эта частица — ничто по сравнению с целым:

omnia cum caelo terraque marique

Nil sunt ad summam summai totius omnem[233].

Ты ссылаешься на местный закон, но не знаешь, каков закон всеобщий. Ты можешь связывать себя с тем, чему ты подчинен, но его ты не свяжешь; он тебе не собрат, не земляк или товарищ» (Там же, 458).

Третья ситуация, на которой остановил свое внимание Монтень, указывала на испорченного самомнением человека, возомнившего себя способным измерить бесконечность Бога своим аршином:

«Когда мы говорим, что для Бога бесчисленный ряд веков, как прошлых, так и будущих, только одно мгновение, что его благость, мудрость, могущество — то же самое, что и его сущность, то мы произносим слова, которых наш ум не понимает. И тем не менее наше самомнение побуждает нас мерить божество своим аршином. Отсюда проистекают все обманы и заблуждения, которыми охвачены люди, желающие свести к своим размерам и взвесить на своих весах существо, столь их превосходящее» (Там же, 462).

Молодой Толстой в рассказе «Люцерн» (1857) устами героя назвал человека «жалким червяком», а мир вокруг него «бесконечным океаном добра и зла», и всю вечно движущуюся материю герой подчинил Провидению. Оно властелин всего и вся.

В дальнейшем Толстой воссоздал десятки ситуаций, в которых человек выяснял свои отношения с Богом. Сам Толстой, как и Монтень, Богоборчеством не занимался. Его неверие в первой половине жизни носило поверхностный характер, и было бы неправильным сказать, что оно прошло через горнило сомнений. Отрицание Бога и даруемой им благодати не свойственно Льву Толстому. С годами же вера в Бога становилась сильнее, приобретала признаки искреннего служения Хозяину жизни, как часто называл Бога Толстой. Писатель был убежден, что Богом был ниспослан великий дар человечеству — потребность любить и быть любимым.

7. Разбор проблем взаимоотношений человека и Бога, само определение Бога и идея бессмертия зазвучали иначе в свете дерзкой мысли Монтеня о множестве миров:

«В случае же если существует множество миров, как полагали Демокрит, Эпикур и почти все философы, то откуда мы знаем, что принципы и законы нашего мира приложимы также и к другим мирам?» (Там же, 459).

О множестве миров во Вселенной думал и писал Лев Толстой, но ставил при этом другие акценты: познание иных миров Вселенной «нельзя понять», да и познание земного мира тоже ограничено; зато есть возможность познать самого себя, «свою бессмертную душу».

«Миру во все стороны нет конца и не может быть: как бы ни было что-нибудь далеко, за самым далеким есть еще более далекое. То же и во времени: нет миру ни начала, ни конца. За тем, что было тысячи лет назад, были еще тысячи и тысячи лет без конца. И потому ясно, что человеку никак нельзя понять, что такое вещественный мир теперь и что такое он был и что будет.

Что же может понять человек? А одно то, для чего не нужно ни места, ни времени, — свою душу» (45, 34).

8. В понимании мира и души человека первостепенное значение Монтень отводил разуму. Но он понимал и важность чувства в процессе познания:

«Всякое познание пролагает себе путь в нас через чувства — они наши господа» (Там же, 519).

Толстой практически целиком разделял эту позицию и считал, что «нарочно Богом сделано так, чтобы разум видел и не мог достигнуть и потребовал бы на помощь сердце» (53, 354).

9. Но для жизни человека и человечества важны не дефиниции разума и чувства, их степень сопряжения, не законы, устанавливаемые людьми, а «единая сущность божьих законов», запечатленных в Его слове.

«Как мы должны благодарить милостивого нашего создателя за то, что он освободил нашу религию от случайных и произвольных верований и основал ее на нерушимом фундаменте Его святого слова!

Действительно, что может преподать нам в этом случае философия? Следовать законам своей страны, иначе говоря — ввериться волнующемуся морю мнений каждого народа или государя, которые будут рисовать мне справедливость каждый по-своему и придавать ей разные обличия, в зависимости от того, как будут меняться их страсти? Такая изменчивость суждений не по мне. Что это за благо, которое я вчера видел в почете, но которое завтра уже не будет пользоваться им и которое переезд через какую-нибудь речку превращает в преступление? Что это за истина, которую ограничивают какие-нибудь горы и которая становится ложью для людей по ту сторону этих гор?» (Там же, 511–512).

Власть Святого Слова непреходяща, ибо само Слово получило «всеобщее признание», и это, по мысли Монтеня, «единственный показатель достоверности» (Там же, 512).

«И не только целый народ, — писал Монтень, — но и каждый отдельный человек воспринял бы как насилие или принуждение, если бы кто-нибудь захотел толкнуть его на действия, противоречащие этому закону» (Там же, 512).

Речь шла о незыблемости и абсолютной значимости Святого Слова. Оно одно всегда достоверно и глубоко религиозно в своей основе.

Для Толстого заповеди Христа содержали в себе извечный смысл. Исполнение их — процесс бесконечный, столь же бесконечный, как и степень понимания того, как следовать им в реальной жизни. Для него они являли собой не догму, а предмет постоянного духовного совершенствования, и Христос воплотил их в жизни, став недосягаемым Идеалом для человека и всего человечества.

10. Толстой отчеркнул большой фрагмент финальной части главы, в котором Монтень подвел итог своим раздумьям о Бытии, Времени, Боге.

Мишель де Монтень

Памятник Мишелю де Монтеню в Бордо

С. Д. Меркуров. Памятник Л. Н. Толстому. 1913. Москва. Государственный музей Л. Н. Толстого

Лев Толстой с внучкой Верой, дочкой Ильи Львовича. Фотография В. Г. Черткова. 1907 г.

«Ничто не пребывает и не остается неизменным, ибо если бы мы оставались всегда одними и теми же, то как могло бы нас сегодня радовать одно, а завтра другое? Как могли бы мы любить противоположные вещи или ненавидеть их? Как могли бы мы их хвалить или порицать? Как можем мы иметь различные привязанности и не сохранять того же чувства, когда мысль остается той же? Ибо неправдоподобно, чтобы, оставаясь неизменными, мы стали испытывать другие страсти; ведь то, что претерпевает изменения, не пребывает в том же состоянии, а если оно изменилось, значит, оно больше не существует. Но так как все бытие едино, то и просто бытие меняется, становясь все время другим. Следовательно, наши чувства обманываются и лгут, принимая то, что кажется, за то, что есть, так как они не знают, что есть. Но в таком случае, что же действительно существует? То, что вечно, то есть то, что никогда не возникало и никогда не будет иметь конца, то, что не претерпевает никаких изменений во времени. Ибо время — вещь подвижная, которая появляется, подобно тени, вместе с вечно движущейся и текучей материей; оно никогда не остается неизменным и постоянным. Ко времени с полным основанием применяют слова: „раньше“, „после“, „было“ или „будет“, которые сразу наглядно показывают, что время не такая вещь, которая просто „есть“; ибо было бы большой глупостью и очевидной ложью утверждать, что есть то, чего еще не существует или что уже перестало существовать. Что же касается понятий „настоящее“, „мгновение“, „теперь“, на которых, по-видимому, главным образом покоится понимание времени, то разум, открывая эти понятия, тут же и уничтожает их; ибо он непрерывно расщепляет и делит время на прошлое и будущее, как бы желая видеть его непременно разделенным надвое. То же самое, что со временем, происходит и с природой, которая измеряется временем; ибо в ней тоже нет ничего такого, что пребывает или существует, но все вещи в ней или рождены, или рождаются, или умирают. Поэтому было бы грехом по отношению к Богу, который является единственно сущим, утверждать, что он был или будет, ибо эти понятия означают изменение, становление или конец того, что лишено устойчивости и неизменного бытия. На основании этого следует заключить, что только Бог есть подлинно сущее и существует он не во времени, а в неизменной и неподвижной Вечности, не измеряемой временем и не подверженной никаким переменам; что раньше бога ничего нет, как и после него ничего не будет, ничего более нового, ничего более юного; что он есть единственное истинно сущее, которое одним только „ныне“ наполняет „во веки“; что, кроме него, нет ничего подлинно сущего и нельзя сказать: „он был“ или „он будет“, ибо он не имеет ни начала, ни конца.

К этому столь благочестивому выводу писателя-язычника (Плутарх. — В.Р.) я хочу — в заключение моего затянувшегося и скучного рассуждения, которое можно было бы еще продолжить до бесконечности, — добавить еще следующее замечание другого писателя, тоже язычника (Сенека. — В.Р.): „Какое презренное и низменное существо человек, — говорит он, — если он не возвышается над человечеством!“» (2, 548–549 / Кн. 1, 534).

Рассуждение Монтеня об изменчивости Бытия, текучести времени не противоречило тому, что думал об этом Толстой. Определение Бога в целом тоже созвучно многим высказываниям русского писателя. Но есть и отличие, и оно принципиально. Бог — это не только сущее всего и вся, но это и частица Его в нас — наша душа.

«То, что мы называем Богом, — писал он в „Пути жизни“, — мы видим и в небесах и в каждом человеке. Посмотришь зимней ночью на небо и увидишь звезды, звезды, звезда за звездой, и конца им нет. И когда подумаешь, что каждая из этих звезд во много-много раз больше той земли, на которой мы живем, и что за теми звездами, какие мы видим, еще сотни, тысячи, миллионы таких же и еще больших звезд, и что ни звездам, ни небу конца нет, то поймешь, что есть то, чего мы понять не можем.

Когда же заглянем в себя и видим в себе то, что мы называем собою, своей душой, когда мы видим в себе что-то такое, чего мы так же понять не можем, но что знаем тверже, чем всё другое, и через что знаем всё, что есть, то и в своей душе мы видим что-то еще более непонятное и великое, чем то, что видим в небесах.

Вот это-то то, что мы видим в небесах, и то, что сознаем в самих себе — в своей душе, мы и называем Богом» (45, 64–65).

Душа человека не может быть черной, ибо она частица Бога. Отсюда система нравственных установок Толстого в его сочинениях, дневниках, письмах.

В Предисловии к «Пути жизни» Толстой в краткой форме изложил суть главных, с его точки зрения, проблем бытия мира и человека. Он сам сконцентрировал внимание на том, что, казалось ему, чрезвычайно важно знать каждому человеку. Он создал для людей методологию духовного развития личности и верил, что только через самосовершенствование каждого общество сумеет выйти на орбиту нравственного самостоянья.

Два великих человека — Монтень и Толстой — вынесли на суд читателей свой духовный опыт и свои открытия в области разумного существования. Оттолкнувшись от Монтеня и многих других мудрецов жизни, Толстой предложил человечеству, а точнее человеку, тот Путь жизни, который, как казалось ему, защитит человека от власти тьмы и приведет к пониманию того, что и во тьме свет светит…

Приложение. Толстой о смерти близких его сердцу людей — Братьев Дмитрия и Николеньки — Сына Ванечки — Любимой дочери Маши

Брат Дмитрий и брат Николенька

По-разному Толстой пережил смерть рано ушедших из жизни старших братьев — Дмитрия и Николая.

Смерть Дмитрия

Она всегда была для него упреком, ибо не вызвала в нем должного сострадания.

Дмитрий Толстой. 1854 г.

Л. Н. Толстой. Фрагмент из «Воспоминаний»

«Кажется, я был тогда уже на Кавказе, когда с Митинькой (третий брат по старшинству; орфография по подлиннику. — В.Р.) случился необыкновенный переворот. Он вдруг стал пить, курить, мотать деньги и ездить к женщинам. Как это с ним случилось, не знаю, я не видал его в это время. <…> И в этой жизни он был тем же серьезным, религиозным человеком, каким он был во всем. Ту женщину, проститутку Машу, которую он первую узнал, он выкупил и взял к себе. Но вообще эта жизнь продолжалась недолго. Думаю, что не столько дурная, нездоровая жизнь, которую он вел несколько месяцев в Москве, сколько внутренняя борьба, укоры совести сгубили сразу его могучий организм. Он заболел чахоткой, уехал в деревню, лечился в городах и слег в Орле, где я в последний раз видел его уже после Севастопольской войны. Он был ужасен. Огромная кисть его руки была прикреплена к двум костям локтевой части, лицо было — одни глаза и те же прекрасные, серьезные, а теперь выпытывающие. Он беспрестанно кашлял и плевал, и не хотел умирать, не хотел верить, что он умирает. Рябая, выкупленная им Маша, повязанная платочком, была при нем и ходила за ним. При мне по его желанию принесли чудотворную икону. Помню выражение его лица, когда он молился на нее.

Я был особенно отвратителен в эту пору. Я приехал в Орел из Петербурга, где я ездил в свет и был весь полон тщеславия. Мне жалко было Митиньку, но мало. Я повернулся в Орле и уехал, и он умер через несколько дней. Право, мне кажется, мне в его смерти было самое тяжелое то, что она помешала мне участвовать в придворном спектакле, который тогда устраивался и куда меня приглашали» (34, 385).

Позже, в «Анне Карениной», в ХХ главе V части, единственной, которая имеет название в романе, и это название «Смерть», Толстой в подробностях воссоздал сцену ухода из жизни брата Левина — Николая. В ней сошлись мотивы страха и отчаяния перед лицом смерти, сострадания к мучениям умирающего и рассудочный эгоизм крепкого здоровьем Константина, мистические противостояния смерти и жизни.

Л. Н. Толстой. Фрагмент из «Анны Карениной»

«Прошли еще мучительные три дня; больной был всё в том же положении. Чувство желания его смерти испытывали теперь все, кто только видел его: и лакеи гостиницы, и хозяин ее, и все постояльцы, и доктор, и Марья Николаевна, и Левин, и Кити. Только один больной не выражал этого чувства, а, напротив, сердился за то, что не привезли доктора, и продолжал принимать лекарство и говорил о жизни. Только в редкие минуты, когда опиум заставлял его на мгновение забыться от непрестанных страданий, он в полусне иногда говорил то, что сильнее, чем у всех других, было в его душе: „Ах, хоть бы один конец!“ Или: „Когда это кончится!“ <…>

В нем, очевидно, совершался тот переворот, который должен был заставить его смотреть на смерть как на удовлетворение его желаний, как на счастие. Прежде каждое отдельное желание, вызванное страданием или лишением, как голод, усталость, жажда, удовлетворялись отправлением тела, дававшим наслаждение; но теперь лишение и страдание не получали удовлетворения, а попытка удовлетворения вызывала новое страдание. И потому все желания сливались в одно — желание избавиться от всех страданий и их источника, тела. <…>

Священник, окончив молитву, приложил к холодному лбу крест, потом медленно завернул его в епитрахиль и, постояв еще молча минуты две, дотронулся до похолодевшей и бескровной огромной руки.

— Кончился, — сказал священник и хотел отойти; но вдруг слипшиеся усы мертвеца шевельнулись, и ясно в тишине послышались из глубины груди определенно-резкие звуки:

— Не совсем… Скоро.

И через минуту лицо просветлело, под усами выступила улыбка, и собравшиеся женщины озабоченно принялись убирать покойника.

Вид брата и близость смерти возобновили в душе Левина то чувство ужаса пред неразгаданностью и вместе близостью и неизбежностью смерти, которое охватило его в тот осенний вечер, когда приехал к нему брат. Чувство это теперь было еще сильнее, чем прежде; еще менее, чем прежде, он чувствовал себя способным понять смысл смерти, и еще ужаснее представлялась ему ее неизбежность; но теперь, благодаря близости жены, чувство это не приводило его в отчаяние: он, несмотря на смерть, чувствовал необходимость жить и любить. Он чувствовал, что любовь спасала его от отчаяния и что любовь эта под угрозой отчаяния становилась еще сильнее и чище» (19, 72–75).

Но и в этом повествовании нет искреннего сопереживания умирающему, довлеет жесткость и холодность интонаций.

Настоящее потрясение у Толстого вызвала смерть любимого брата Николеньки.

«…он умер так, как я бы желал умереть, спокойно, кротко и прекрасно»

Николай Толстой (1823–1860), талантливый человек, чей писательский талант не раскрылся, как считал И. С. Тургенев, из-за отсутствия в нем тщеславия.

Именно от Николеньки в детстве Лев услышал легенду о Зеленой палочке. Тот, кто найдет ее на краю оврага в яснополянском лесу и прочитает написанные на ней магические слова, тот откроет тайну, как сделать всех людей счастливыми и никогда не ссорящимися. Мечту о всеобщем братстве и единении Толстой пронес через всю жизнь и одну из поздних статей так и назвал «Зеленая палочка» (1905).

Николай Толстой. 1851.

Старший брат Николай умер от чахотки в 1860 г. в возрасте 37 лет на юге Франции, в Йере, на руках Льва Николаевича и сестры Марии Николаевны.

Из Дневника Л. Н. Толстого

«13/25 Октября. Иер. Скоро месяц что Николинька умер. Страшно оторвало меня от жизни это событие. Опять вопрос: зачем? Уж недалеко до отправления туда. Куда? Никуда. — Пытаюсь писать, принуждаю себя и не идет только от того, что не могу приписывать работе того значения, какое нужно приписывать для того, чтобы иметь силу и терпенье работать. Во время самых похорон пришла мне мысль написать матерьялистическое евангелие, жизнь Христа матерьялиста. <…> Николинькина смерть самое сильное впечатление в моей жизни» (Дневник; 48, 29–30).

Лев и Николай Толстые. 1851 г.

Письмо Л. Н. Толстого — Т. А. Ергольской

1860 г. Сентября 20/октября 2. Гиер.

«Chère tante![234] Черная печать вам всё скажет. То, чего я ждал 2 недели с часу на час, случилось нынче в 9 часов вечера. — Только со вчерашнего дня он позволил мне помочь ему раздеться; нынче первый день, что он решительно лег и разделся и потребовал gard malade[235]. Всё время он был в памяти. За 1/4 часа до смерти он выпил молоко и сказал мне, что ему хорошо. Нынче еще он шутил и интересовался моими делами о воспитании. Только за несколько минут до смерти он прошептал несколько раз: „Боже мой, Боже мой!“ Мне кажется, что он чувствовал свое положение, но обманывал нас и себя. Машинька нынче только часа за 4 уехала от нас, т. е. из Hyères[236], за 4 версты, где она еще живет. Она никак не ожидала этого так скоро. Я только что закрыл ему глаза. Я скоро теперь буду с вами. — И всё расскажу изустно. Тело его я не думаю перевозить. Похороны устроит к-ня Голицына, которая взялась за всё.

Прощайте, chère tante. Утешать вас не могу. Воля Божья! вот одно. Сереже я теперь не пишу, он, должно быть, на охоте, вы знаете где, поэтому и известите его или пошлите это письмо» (60, 352–353).

Письмо Л. Н. Толстого — гр. С. Н. Толстому

1860 г. Сентября 24 и 25 / октября 6 и 7. Гиер.

«Ты, я думаю, получил известие о смерти Николиньки. Мне жалко тебя, что ты не был тут. Как это ни тяжело, мне хорошо, что всё это было при мне, и что это подействовало на меня, как должно было. Не так, как смерть Митиньки, о которой я узнал в Петербурге, вовсе не думая о нем. Впрочем, это совсем другое дело. С Митинькой были связаны воспоминания детства и родственное чувство и только, а это был положительно человек для тебя и для меня, которого мы любили и уважали (здесь и далее курсив Л. Н. Толстого. — В.Р.) больше всех на свете. Ты это знаешь эгоистическое чувство, которое последнее время приходило, что чем скорей, тем лучше, а теперь страшно это писать и вспоминать, что это думал. До последнего дня он с своей необычайной силой характера и сосредоточенностью делал всё, чтобы не быть мне в тягость. В день своей смерти он сам оделся и умылся, и утром я его застал одетого на кресле. Это было часов за 9 до смерти, что он покорился болезни и попросил себя раздеть. Первое было в нужнике. Я вышел вниз и слышу, дверь его отворилась, вернулся — его нет нигде. Сначала я боялся войти, он не любил; но тут он сам сказал: „Помоги мне“. И он покорился и стал другой, кроткой, доброй; этот день не стонал; про кого ни говорил, всех хвалил и мне говорил: „Благодарствуй, мой друг“. Понимаешь, что это значит в наших отношениях. Я сказал ему, что слышал, как он кашлял утром, но не вошел из-за fausse honte[237]. „Напрасно, это бы меня утешило“. Страдать он страдал, но он только раз сказал дня за два до смерти, что ужасные ночи без сна. К утру давит кашель, месяц, и что грезится Бог знает! Еще такие ночи две это ужасно. Ни разу ясно он не сказал, что чувствует приближенье смерти. Но он только не говорил. В день смерти он заказал комнатное платье и вместе с тем, когда я сказал, что, ежели не будет лучше, то мы с Машинькой не поедем в Швейцарию, он сказал: „Разве ты думаешь, что мне будет лучше?“ таким голосом, что видно, он чувствовал, но для меня не говорил, а я для него не показывал; однако с утра я знал как будто и всё был у него. Он умер совсем без страданий (наружных, по крайней мере). Реже, реже дышал, и кончилось. На другой день я сошел к нему и боялся открыть лицо. Мне казалось, что оно будет еще страдальческее, страшнее, чем во время болезни, и ты не можешь вообразить, что это было за прелестное лицо с его лучшим, весёлым и спокойным выражением. Вчера его похоронили тут. <…> Я чувствую теперь то, что слыхал часто, что, как потеряешь такого человека, как он для нас, так много легче самому становится думать о смерти. Твое письмо пришло в самую минуту, как его отпевали. <…> Два дня до смерти читал он мне свои записки об охоте, и много говорили о тебе. Он говорил, что ты всем от Бога сделан счастливым человеком и сам себя мучаешь. Я только на 2-й день хватился сделать его портрет и маску, портрет уже не застал его удивительного выражения, но маска прелестна. <…> Я в письме тетеньки не означил числа. Он умер 20 сентября нашего стиля, в 9 часов вечера» (60, 353–354).

Письмо Л. Н. Толстого — Т. А. Ергольской

1860 г. Сентября 24 и 25 / октября 6 и 7. Гиер.

«Милый друг тетинька!

Вот письмо Сереже, которое я посылаю на ваше имя, вы прочтете всё. Посреди нашего горя верьте, что мы с Машенькой каждую минуту вспоминали вас и думали о том, как тяжело вам будет перенести еще этот удар. Утешений нет никаких как для вас, так и для меня, одно, что он умер так, как я бы желал умереть, спокойно, кротко и прекрасно. Тут не было священника, и я уверен, что он бы причастился, ежели бы это можно было. Никто, впрочем, не думал, что это будет так скоро. Доктор, который видел его за несколько часов, потом говорил, что он никак не ожидал этого. Впрочем, такой кротости и доброты, как последние его дни, трудно вообразить себе. Да и вся жизнь его! <…> Берегите себя, милый друг тетинька, теперь ваша любовь нам всем еще в 10 раз нужнее. Прощайте, целую ваши руки» (60, 355–356).

Письмо Л. Н. Толстого — гр. А. А. Толстой

1860 г. Октября 17/29. Гиер.

«Я вас потерял из виду, любезный друг Alexandrine, потому что уехал за границу с сестрой, и главное, за братом Николаем, который осенью заболел, и вот скоро месяц, что умер. А никогда мне так нужно вас не было, как это время. Два месяца я час за часом следил за его погасанием, и он умер буквально на моих руках. Мало того, что это один из лучших людей, которых я встречал в жизни, что он был брат, что с ним связаны лучшие воспоминания моей жизни, — это был лучший мой друг. Тут разговаривать нечего; вы, может быть, это знаете, но не так, как я; не то, что половина жизни оторвана, но вся энергия жизни с ним похоронена. Не зачем жить, коли он умер — и умер мучительно; так что же тебе будет? — Еще хуже. — Вам хорошо, ваши мертвые живут там, вы свидитесь с ними (хотя мне всегда кажется, что искренно нельзя этому верить — было бы слишком хорошо); а мои мертвые исчезли, как сгоревшее дерево. Вот уж месяц, я стараюсь работать, опять писать, что я было бросил, но самому смешно. В Россию ехать не зачем. Тут я живу, тут могу и жить. Кстати сестра здесь с детьми. Я вам пишу не для того, чтобы вы утешали меня. Пожалуйста, не пишите мне ничего обо мне; пожалуйста, ничего не пишите. Пишите о себе, о России, о делах наших, о вашей матушке, сестре, княжнах.

Я говорил сестре, как в горе узнаются друзья, — не так, как это думают, что они помогают, но потому что в горе только воспоминанья о лучших людях всплывают наружу. Не было дня, чтобы я не вспоминал про вас, и что бы я дал, чтобы последние дни на секундочку увидать вас» (60, 356).

Письмо Л. Н. Толстого — А. А. Фету

1860 г. Октября 17/29. Гиер.

«Мне думается, что вы уже знаете то, что случилось. Нашего 2 °Cентября он умер, буквально на моих руках. Ничто в жизни не делало на меня такого впечатления. Правду он говаривал, что хуже смерти ничего нет. А как хорошенько подумать, что она все-таки конец всего, так и хуже жизни ничего нет. Для чего хлопотать, стараться, коли от того, что было H. Н. Толстой, для него ничего не осталось. Он не говорил, что чувствует приближение смерти, но я знаю, что он за каждым шагом ее следил и верно знал, что еще остается. За несколько минут перед смертью он задремал и вдруг очнулся и с ужасом прошептал: „Да что ж это такое?“ — Это он ее увидел — это поглощение себя в ничто. А уж ежели он ничего не нашел, за что ухватиться, что же я найду? Еще меньше. И уж верно не я и никто так не будет до последней минуты бороться с ней, как он. Дня за два я ему говорю: „Нужно бы тебе судно в комнату поставить“. „Нет, говорит, я слаб, но еще не так; еще мы поломаемся“.

До последней минуты он не отдавался ей, всё сам делал, всё старался заниматься, писал, меня спрашивал о моих писаньях, советовал. Но всё это, мне казалось, он делал уже не по внутреннему стремленью, а по принципу. Одно, природа, — это осталось до конца. Накануне он пошел по. ать в свою спальню и упал от слабости на постель у открытого окна, я пришел. Он говорит со слезами в глазах: „Как я наслаждался теперь час целый“. Из земли взят и в землю пойдешь. Осталось одно, смутная надежда, что там, в природе, которого частью сделаешься в земле, останется и найдется что-нибудь. — Все, кто знали и видели его последние минуты, говорят: „Как удивительно спокойно, тихо он умер“, а я знаю, как страшно мучительно, потому что ни одно чувство не ускользнуло от меня. — Тысячу раз я говорю себе: „Оставим мертвым хоронить мертвых“, надо же куда-нибудь девать силы, которые ещё есть, но нельзя уговорить камень, чтобы он падал наверх, а не вниз, куда его тянет. Нельзя смеяться шутке, которая наскучила, нельзя есть, когда не хочется. К чему всё, когда завтра начнутся муки смерти со всею мерзостью подлости, лжи, самообманыванья и кончатся ничтожеством, нулем для себя. — Забавная штучка. Будь полезен, будь добродетелен, будь счастлив, покуда жив, говорят века друг другу люди да мы, и счастье, и добродетель, и польза состоят в правде, а правда, которую я вынес из 32 лет, есть та, что положение, в которое нас поставил кто-то, есть самый ужасный обман и злодеяние, для которого бы мы не нашли слов (мы либералы), ежели бы человек поставил бы другого человека в это положенье. Хвалите Аллаха, Бога, Браму. Такой благодетель. „Берите жизнь, какая она есть“. „Не Бог, а вы сами поставили себя в это положенье“. Как же! Я и беру жизнь, какова она есть, как самое пошлое, отвратительное и ложное состояние. А что поставил себя не я, в том доказательство, что мы столетия стараемся поверить, что это очень хорошо, но как только дойдет человек до высшей степени развития, перестает быть глуп, так ему ясно, что всё дичь, обман, и что правда, которую все-таки он любит лучше всего, что эта правда ужасна. Что как увидишь её хорошенько, ясно, так очнешься и с ужасом скажешь, как стоит: „Да что ж это такое?“ Ну, разумеется, покуда есть желанье есть, ешь, есть бессознательное, глупое желание знать и говорить правду, стараешься узнать и говорить. Это одно из мира морального, что у меня осталось, выше чего я не мог стать. Это одно я и буду делать, только не в форме вашего искусства. Искусство есть ложь, а я уже не могу любить прекрасную ложь. Я зиму проживу здесь по той причине, что я здесь, и всё равно жить, где бы то ни было.

Пишите мне, пожалуйста. Я вас люблю так же, как брат вас любил и помнил до последней минуты» (60, 357–358).

Болезнь и смерть Ванечки

Ванечка был последним из 13 детей Софьи Андреевны и Льва Николаевича. С его рождением в 1888 г. после многих драматических конфликтов в отношениях между супругами появилась надежда на мир и согласие. Его любили все. Он был редким по доброте и чуткости мальчиком, иногда его мучили мистические предчувствия, и он делился ими с ближними. Для окружающих это был не ребенок, а ангел. В 7 лет в нем проснулась потребность к сочинительству, сохранился его рассказ «Спасенный такс». Друзья и гости Толстых предрекали ему большое будущее. Но он скоропостижно скончался в возрасте 7 лет от скарлатины.

Каждый из супругов по-своему пережил это горе.

Из Дневника С. А. Толстой. 1895 г.

«22 февраля. Утро.

Со вчерашнего вечера опять заболел Ваня. У него сегодня уже скарлатинная сыпь, болит горло и понос. Был Филатов и определил.

23 февраля. Мой милый Ванечка скончался вечером в 11 часов. Боже мой, а я жива!

[Только через два с половиной года С.А. возобновила ведение Дневника]

1897

1 июня. Два года было 23 февраля, что умер мой Ванечка, и с тех пор, написав последнюю страницу в книге дневника, я закрыла ее так же, как закрыла свою жизнь, свое сердце, восприимчивость и радость жизни. И я не ожила, но полнейшее душевное одиночество снова пробудило желание писать дневник. Да и пускай останется на бумаге картина последнего времени моей жизни — главное, замужней жизни. Буду писать строго одни факты, а когда буду более расположена, — опишу и эти промежуточные два года моей столь значительной, по внутреннему ее содержанию, жизни»[238].

Из Дневника Л. Н. Толстого. 1895 г.

«Нынче 26 — ночь. 1895. Москва. Похоронили Ваничку. Ужасное — нет, не ужасное, а великое душевное событие. Благодарю тебя, Отец. Благодарю Тебя» (53, 10).

Из книги С. А. Толстой «Моя жизнь»

«Тотчас же после похорон художник Касаткин приехал на могилу, когда уже все разъехались, и набросал два этюда с свежей могилы. Один он подарил мне, другой Тане, написав при этом очень милое, сердечное и поэтичное письмо с любовью к Ваничке, которого называл „прозрачным“.

Вернулись мы осиротелые в наш опустевший дом, и помню я, как Лев Николаевич внизу, в столовой, сел на диван, принесенный раньше для больного Левы, и, заплакав, сказал:

„Я думал, что Ваничка один из моих сыновей будет продолжать мое дело на земле после моей смерти“.

И в другой раз повторил приблизительно то же:

„А я-то мечтал, что Ваничка будет продолжать после меня дело Божие. Что делать!“

И мне было еще тяжелее смотреть на его глубокую скорбь, чем страдать самой.

Пишу сестре про Льва Николаевича:

„Левочка согнулся совсем, постарел, ходит грустный, с светлыми глазами, и видно, что и для него потух последний светлый луч его старости. На третий день смерти Ванички он сидел рыдая и говорил: `В первый раз в жизни я чувствую безвыходность`“.

Ваничка из всех детей был больше всех лицом похож на отца. Те же глубокие, вдумчивые и светлые глаза, та же серьезность духовного внутреннего содержания. Как-то раз, расчесывая свои вьющиеся волосы перед зеркалом, Ваничка обернул ко мне свое личико и с улыбкой сказал: „Мама, я сам чувствую, как я похож на папу“»[239].

Из Дневника Л. Н. Толстого 1895 г.

«Нынче 12 Марта 95. Москва.

Так много перечувствовано, передумано, пережито за это время, что не знаю, что писать. Смерть Ванички была для меня, как смерть Николиньки, нет, в гораздо большей степени, проявление Бога, привлечение к Нему. И потому не только не могу сказать, чтобы это было грустное, тяжелое событие, но прямо говорю, что это (радостное) — не радостное, это дурное слово, но милосердное от Бога, распутывающее ложь жизни, приближающее к Нему, событие. — Соня не может так смотреть на это. Для нее боль, почти физическая — разрыва, скрывает духовную важность события. Но она поразила меня. Боль разрыва сразу освободила ее от всего того, что затемняло ее душу. Как будто раздвинулись двери, и обнажилась та божественная сущность любви, которая составляет нашу душу. Она поражала меня первые дни своей удивительной любовностью: всё, что только чем-нибудь нарушало любовь, что было осуждением кого-нибудь, чего-нибудь, даже недоброжелательством, всё это оскорбляло, заставляло страдать ее, заставляло болезненно сжиматься обнажившийся росток любви. — Но время проходит и росток этот закрывается опять, и страдание ее перестает находить удовлетворение, vent (выход — фр. — В.Р.) в всеобщей любви, и становится неразрешимо мучительно. Она страдает в особенности потому, что предмет любви ее ушел от нее, и ей кажется, что благо ее было в этом предмете, а не в самой любви. Она не может отделить одно от другого; не может религиозно посмотреть на жизнь вообще и на свою. Не может ясно понять, почувствовать, что одно из двух: или смерть, висящая над всеми нами, властна над нами и может разлучать нас и лишать нас блага любви, или смерти нет, а есть ряд изменений, совершающихся со всеми нами, в числе которых одно из самых значительных есть смерть, и что изменения эти совершаются над всеми нами, — различно сочетаясь — одни прежде, другие после, — как волны.

Я стараюсь помочь ей, но вижу, что до сих пор не помог ей. Но я люблю ее, и мне тяжело и хорошо быть с ней. Она еще физически слаба: два месяца нет р. и она иногда думает, что она беременна. Таня, бедная и милая, тоже очень слаба. Все мы очень близки друг к другу, как Д. (А. Н. Дунаев, друг семьи Толстых? — В.Р.) хорошо сказал: как, когда выбыл один листок, скорее и теснее сбиваются остальные. Я чувствую себя очень физически слабым, ничего не могу писать. Немного работал над катехизисом. Но только обдумывал. Написал письмо Шмиту с программой международного Посредника. За это время вышел Хозяин и Работник, и слышу со всех сторон похвалы, а мне не нравится, и несмотря на то, чувство мелкого тщеславного удовлетворения. —

Нынче захотелось писать художественное. Вспоминал, что да что у меня не кончено. Хорошо бы всё докончить, именно:

1) Коневская. 2) Кто прав. 3) Отец Сергий. 4) Дьявол в аду. 5) Купон. 6) Записки матери. 7) Александр I. 8) Драма. 9) Переселенцы и башкиры. — Рядом с этим кончать Катехизис. И тут же, затеяв всё это — работы лет на 8 по крайней мере, завтра умереть. И это хорошо.

За это время думал:

<…>

3) Смерть детей с объективной точки зрения: Природа пробует давать лучших и, видя, что мир еще не готов для них, берет их назад. Но пробовать она должна, чтобы идти вперед. Это запрос. Как ласточки, прилетающие слишком рано, замерзают. Но им все-таки надо прилетать. Так Ваничка. Но это объективное дурацкое рассуждение. Разумное же рассуждение то, что он сделал дело Божие: установление Царства Божия через увеличение любви — больше, чем многие, прожившие полвека и больше.

4) Соня говорила часто: он меня спасал от зла. Я дурная, грубая натура, он любовью своей смягчал, приближал меня к Богу. Как будто он теперь не делает этого.

5) Да, любовь есть Бог. Полюби, полюби того, кто делал тебе больно, кого ты осуждал, не любил, и всё то, что скрывало от тебя его душу, исчезнет, и ты, как сквозь светлую воду на дне, увидишь божественную сущность его любви, и тебе не нужно и нельзя будет прощать его, тебе нужно будет прощать только себя за то, что ты не любил Бога в том, в ком он был, и из-за своей нелюбви не видал Его».

Из книги С. А. Толстой «Моя жизнь»

«Лев Николаевич никогда не хотел видеть во мне ничего религиозного, потому что я не хотела и просто не могла отойти от Церкви, как он. В то время я писала сестре:

„Я ищу утешения в том, что страданиями я перехожу в вечность, что страдания эти нужны для очищения моей души, которая должна соединиться с Богом и Ваничкой, который весь был любовь и радость, и я кричу: `Да будет воля Твоя!` если это нужно для перехода моего в вечность, но несмотря на этот постоянный подъем духа и на искренний крик сердца отдаться в волю Божью, нет мне в этом утешения и ни в чем, ни в чем“.

Почему-то Лев Николаевич отрицал во мне почти всякую религиозность. Его раздражало то, что я все время ходила по церквам и монастырям, и соборам. Помню, как постом я провела 9 часов сряду в Архангельском соборе, то стоя на службе, то сидя на приступках с богомолками, странниками и какой-то женщиной интеллигентной, которая, как я, потеряв уже взрослого сына, искала утешения в молитве и храме Божьем.

Возвращаясь раз домой из Кремля в Хамовнический переулок, я все время шла под дождем, промокла, простудилась и надолго заболела. А до того времени мы с Сашей говели, и, вероятно, и это было не по сердцу Льву Николаевичу. Пишет он в дневнике 27 марта 1895 года:

„Соня все так же страдает и не может подняться на религиозную высоту… Причина та, что она к животной любви к своему детищу привила все свои духовные силы“.

Почему животной любви? Много у меня было детей, но именно к Ваничке в наших обоюдных чувствах преобладала духовная любовь. Мы жили с ним одной душой, понимали друг друга и постоянно уходили, несмотря на его возраст, в область духовную, отвлеченную»[240].

Из Дневника Л. Н. Толстого 1895 г.

12 марта. Продолжение:

«6) Да, жить надо всегда так, как будто рядом в комнате умирает любимый ребенок. Он и умирает всегда. Всегда умираю и я.

7) Соня сказала: он серьезен, как дети.

8) Несколько дней после смерти Ванички, когда во мне стала ослабевать любовь (то, что дал мне через Ваничкину жизнь и смерть Бог, никогда не уничтожится), я думал, что хорошо поддерживать в себе любовь тем, чтобы во всех людях видеть детей — представлять их себе такими, какими они были 7 лет. Я могу делать это. И это хорошо.

9) Радость жизни без соблазна есть предмет искусства.

10) С особенной новой силой понял, что жизнь моя и всех только служение, а не имеет цели в самой себе» (53, 10–12).

18 марта. Москва.

«За это время был старичок из Сибири, где он живет в пустыне. Я говорю: как же жить в пустыне, когда люди во тьме: не надо ставить свет под спуд. А он говорит: кто станет искать света, тот найдет. Т. е. дело не в том, чтобы светить, а в том, чтобы быть светлым» (53, 12).

Из книги С. А. Толстой «Моя жизнь»

«Так как… книга озаглавлена мной „Моя жизнь“, то мне казалось очень важным включить в нее это прекрасное письмо (письмо к А. А. Толстой. — В.Р.), дающее мне радость воспоминания той любви, которой утешал меня в то время мой муж. И вообще он трогательно нежно относился тогда ко мне. Помню, он позвал меня раз навестить его сестру Машеньку в ее именины, 25-го марта, и мы придумывали, что ей подарить. Я вспомнила, что ей хотелось иметь будильник, чтоб не просыпать церковных служб, и мы вместе купили будильник и подарили ей, чему она была очень рада, так же как и нашему посещению. А то, помню, еще под предлогом купить книг для тюрьмы Лев Николаевич пригласил меня пойти на Вербу в вербную субботу.

Он думал, что меня это развлечет. Купила я тогда искусственных белых цветов, ветку белой сирени, которая и поныне висит на большом Ваничкином портрете.

Побывав у сестры своей Марии Николаевны, Лев Николаевич писал в своем дневнике, что „Машенька стала добрей, с тех пор как она в монастыре. Что это значит? Как соединить язычество с христианством? Не могу вполне уяснить себе“[241].

Такой же язычницей он считал и меня, только потому, что я с Машенькой не отреклась от Церкви. А я всегда думала, что плоха та вера, для которой так много значит форма и обстановка. И как может помешать моей вере то место, куда веками люди сходились во имя Бога, хранили эту идею Божества, приносили в храмы свои горести, радости, духовные настроения, надежды, сомнения — все, чем жило и живет человечество»[242].

Только через три месяца после смерти сына Толстой смог возвратиться к художественному творчеству. 1895 год. Шла весна — лучшая пора года для его творческого вдохновения. Хотелось писать «художественное», но боль утраты постоянно давала о себе знать.

Софья Андреевна впала в отчаяние, и оно долго не покидало ее.

Смерть любимой дочери

Мария Львовна родилась в 1871 г. 12 (24) февраля, в зимний день, а умерла поздней осенью 1906 года. Жизнь была короткой и трудной.

Будто предчувствуя это, Толстой в конце октября 1872 г., когда Маше не было и двух лет, писал о ней двоюродной тетке А. А. Толстой:

«5-я Маша, 2 года, та, с которой Соня была при смерти. Слабый, болезненный ребенок. Как молоко, белое тело, курчавые белые волосики; большие, странные, голубые глаза; странные по глубокому, серьезному выражению. Очень умна и некрасива. Это будет одна из загадок. Будет страдать, будет искать, ничего не найдет; но будет вечно искать самое недоступное» (61, 334).

Толстой угадал отчасти. Маша всегда была в поиске «самого недоступного», но сумела найти свое место в жизни. Она целиком разделяла идеи отца, служила ему верой и правдой, вплоть до вегетарианства. Несмотря на слабое здоровье, телесную хрупкость, активно участвовала в трудовой крестьянской жизни. Получив педагогическое образование, Маша создала собственную школу. В ней учились крестьянские дети и их родители.

Вместе с врачом Душаном Маковицким в яснополянской усадьбе она создала амбулаторию и врачевала всех, кто нуждался в медицинской помощи. Ей часто приходилось помогать вдовам и сиротам, участвовать в полевых работах, и это нередко было сопряжено с тяжелым физическим трудом. В непогоду, порой в дождь или метель, сама управляя лошадью, ехала к больным или попавшим в горе крестьянам. В 1891 г. при разделе имущества между членами семьи Маша отказалась от своей доли.

Маша была хорошо образована, знала несколько иностранных языков, переводила для отца философские тексты, помогала ему вести корреспонденцию, переписывала рукописи, часто для себя и по просьбе отца музицировала.

Она не отличалась физической красотой, но духовно по-настоящему была красива. Именно духовная сторона жизни привлекла Павла Ивановича Бирюкова, будущего биографа Л. Н. Толстого. Влюбленность была обоюдной. Но резко против свадьбы выступила Софья Андреевна, у которой с Машей всегда были натянутые отношения. Похоже, здесь был момент понимания того, что в семейном конфликте Маша приняла сторону отца. Но и Толстой не счел возможным поддержать любовь Маши и Павла. Сказалась, быть может, ревность, излишняя привязанность отца к дочери; возможно, его страх остаться в доме без поддержки близкого человека. Позже Маша вышла замуж за князя Н. Л. Оболенского. Супруги любили друг друга, и оба стремились жить по идеям Толстого.

Маша была не только помощником, но и верным другом отца, его любимой дочерью. Ей он доверял самые сокровенные тайны, перед ней мог стоять на коленях и плакать. Ей всегда оказывал поддержку в трудные для нее минуты жизни, и она отвечала тем же. Если младшая дочь Саша была огонь и пламя, то Маша — это элегия.

Маша не отличалась здоровьем. В ней, видимо, как и у отца, сказалась наследственность — склонность к легочным заболеваниям. И все же ее смерть для всех была неожиданной.

Из дневника С. А. Толстой

«15 ноября. Дождь, 4 град. тепла, грязь непроходимая. Писала, рисовала Танюшке картинки и красила. Играла с Наташей в 4 руки Гайдна трио (два). Льву Николаевичу нездоровится; он читает Montaigne’a (Монтеня. — В.Р.). Получил известие, что Веригин (духобор) едет из Канады в Россию.

17 ноября. Приезжал mr. Salomon. Приехал Лева-сын.

Шел ночью снег, днем опять тает, скользко и пути нет. Болят глаза, весь день ничего не делала.

19 ноября. Вернулся Андрюша, исполнив все мои поручения. Ходили все гулять в елочки, видели лисицу Маша и Андрюша. Маша заболела вечером потрясающим ознобом, и я очень встревожена этим.

20 ноября. Очень плоха Маша; жар к вечеру 40 и 8. Камень на сердце, жалко ее и страшно за нее. В доме тихо и печально.

21 ноября. Маше очень плохо, ночь и день температура 41 и 3. Приезжал доктор Афанасьев.

23 ноября. У Маши жар 40 и 7 и речь затрудненная, все страшно; ночи не сплю, на душе тоска.

Приехали к обеду Лина и Миша, и стало повеселей; есть кого еще любить, и много таких — внуки.

24 ноября. Маше все очень нехорошо. Приезжал В. А. Щуровский и Афанасьев Вл. Алексеевич (врачи. — В.Р.). Воспаление левого легкого и плевры.

Уехали Липа и Миша. Приезжал Илья, все денег ему нужно. Идет снег, 1 град. мороза. Ничего нет, кроме Машиной болезни.

25 ноября. Маша в ужасном положении, стонет, бредит, мечется. Сидела у нее, и нестерпимо видеть ее жалкое положение. Прошлась по проспекту и думала: отчего люди так дорожат своей жизнью и жизнью близких. Все мы в напряженном ожидании.

27 ноября. Маша скончалась тихо в 20 минут первого ночи. Лев Николаевич сидел возле нее и держал ее руку. Она сидела прислонясь к подушкам, мы все были в комнате (под сводами). Я поцеловала ее в лоб и стояла возле Л. Н. Коля (Н. Л. Оболенский — муж Маши) плакал порою и целовал ее руки, когда она уже утихла. Страшный ветер гудел и рвал все. Не верится, что Маши нет, и тяжело очень.

28 ноября. Приезжала Саша Долинино-Иванская. Машу положили в гроб, сидят с ней Марфа Кубасова, Ольга Ершова, Матреша и ее мать. Лев Николаевич, Коля и Таня входили к Маше; служили панихиду, и я присутствовала с Колей и Андрюшей, который всем распоряжается.

29 ноября. Хоронили Машу.

30 ноября. Ничего не делаю весь день, застыла жизнь. Ходила во флигель к Танюшке, которая бесконечно мила.

6 декабря. Приходили вечером 4 духобора и 2 девицы с ними. Приезжал Гольденвейзер, и уехала Соня Мамонова.

9 декабря. Писала на ремингтоне письма, приходили Веригин с духоборами, пели гимн. Благообразие удивительное! На душе уныло, безнадежно все.

10 декабря. Лев Николаевич ездил на Вороном в Ясенки верхом, вечером писал письма. Уехали духоборы.

13 декабря. Читала Зосе свою автобиографию. Была во флигеле, шила вечером рубашку для нищих. Лев Николаевич привел к себе Дорика и деревенских ребят, читал им мысли Эпиктета и пытается сделать общедоступный „Круг чтения“»[243].

Из Дневника Л. Н. Толстого

Л. Н. Толстой и М. Л. Толстая Оболенская. 1906 г.

23 ноября 1906. Я.П.

«Маша сильно волнует меня. Я очень, очень люблю ее» (55, 277).

«27 ноября 1906. Я. П. 26 ноября 1906. Я. П.

Сейчас час ночи, скончалась Маша. Странное дело. Я не испытывал ни ужаса, ни страха, ни сознания совершающегося чего-то исключительного, ни даже жалости, горя. Я как будто считал нужным вызвать в себе особенное чувство умиления горя и вызывал его, но в глубине души я был более покоен, чем при поступке чужом — не говорю уже своем — нехорошем, не должном. Да, это событие в области телесной и потому безразличное.

— Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно.

Для меня — она была раскрывающееся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне. Но вот раскрывание это в доступной мне области (жизни) прекратилось, т. е. мне перестало быть видно это раскрывание; но то, что раскрывалось, то есть. „Где? Когда?“ это вопросы, относящиеся к процессу раскрывания здесь и не могущие быть отнесены к истинной, внепространственной и вневременной жизни» (55, 277–278)..

29 Ноября 1906. Я. П

«Сейчас увезли, унесли хоронить. — Слава Богу, держусь в прежнем хорошем духе. С сыновьями сейчас легче» (55, 279).

1 Декабря 1906. Я. П.

«Нет-нет и вспомню о Маше, но хорошими, умиленными слезами, не об ее потере для себя, а просто о торжественной, пережитой с нею минуте от любви к ней. Записать:

1) Как живо чувствую теперь, что основа, жизнь есть божественная частица, сознаваемая нами любовью. Насколько соскакивают животные страсти, отсыхает и спадает кора животности, настолько высвобождается оно, божеское начало — любовь, которая и есть и была и в детстве и в юности сущность жизни, прикрытая, преобразованная тогда страстями.

2) Если понял не одним умом, a всем внутренним опытом жизни, что жизнь, смысл, благо ее только в высвобождении заваленной, засоренной, затемненной духовной основы жизни; если понял и положил в этом жизнь, то чем же иным может представляться смерть, как только полным высвобождением этого духовного начала от того, что скрывает его — от ограничения плоти. И потому смерть должна бы быть не страшна, а желательна, как полное осуществление того, к чему шла вся жизнь. Мы всегда инстинктивно ждем, ищем, желаем будущего, торопим его пришествие. Смерть, правда, приходит чаще с страданиями и трудом перенесения их, но ничто хорошее не приходит, как роды (евангельское сравнение), без страданий. Но женщина, зная, что она рожает, не боится страданий и смело, радостно идет на них. Так же должны и мы встречать смерть. И это не слова, а я верю в это. —

3) Сейчас чувствую себя очень слабым, не только членами тела, но мозгом, умом. Не могу думать ясно и напряженно, и странное дело, в этом слабом состоянии я сознаю свою жизнь и смысл ее и добра, свое дело в жизни лучше, чем в самые светлые в умственном отношении времена. Ум, энергия ума, быстрота его совсем не нужны для понимания и исполнения закона жизни. Скорее напротив: сила Божия в слабости совершается» (55, 282–283).

Письмо Л. Н. Толстого — П. А. Буланже

1906 г. Ноября 29? Я. П.

«Часто думаю о вас, милый друг Павел Александрович. И странное дело, два раза в уме писал вам и собирался написать, когда первый раз было получено ваше письмо Маше (как больно еще произносить это имя. Сейчас плачу), и второй раз 3-го дня, когда было получено ваше мне. Сказать вам много хочется, но могу сказать всё в одном слове: люблю вас хорошей любовью, и желаю, и верю в ваше сердце, и знаю, что вы идете к отцу и придете. Целую вас» (76, 248).

Письмо Л. Н. Толстого — Н. Л. Оболенскому[244]

1906 г. Ноября 27…30. Я. П.

«Я боюсь, что расплачусь с тобой говорить, а сказать хочется и нужно, что ты мне теперь еще гораздо ближе, чем был прежде. И думаю, что тебе легко будет смотреть на меня как на отца, как и мне на тебя как на сына.

Подумаем вместе, как ты будешь жить теперь. Когда осилим, то поговорим» (76, 249).

«Вместе со смертью Маши, — говорил Толстой, — ушла моя последняя радость».

«Милый друг Машенька, — писал он сестре-монахине, — часто думаю о тебе с большою нежностью, а последние дни точно голос какой всё говорит мне о тебе, о том, как хочется, как хорошо бы видеть тебя, знать о тебе, иметь общение с тобой. Как твое здоровье? Про твое душевное состояние не спрашиваю. Оно должно быть хорошо при твоей жизни. Помогай тебе Бог приближаться к нему. […]

Очень чувствую потерю Маши, но да будет воля Его, как говорят у вас, и как и я от всей души говорю. Про себя, кроме незаслуженного мною хорошего, ничего сказать не могу. Что больше стареюсь, то спокойнее и радостнее становится на душе. Часто смерть становится почти желательной. Так хорошо на душе и так веришь в благость того, в ком живешь и в жизни и в смерти. […]

Поклонись от меня всем твоим монашкам. Помогай им Бог спасаться. В миру теперь такая ужасная, недобрая [1 неразобр.] жизнь, что они благой путь избрали, и ты с ними. Очень люблю тебя. Напиши мне словечко о себе. Целую тебя.

Брат твой и по крови и по духу — не отвергай меня — Лев Толстой» (77, 77).

«Идти по звезде, по Солнцу». Лев Толстой и Владимир Соловьев

Владимир Соловьев создал одну из самых ярких и запоминающихся в истории цивилизации концепций мира и человека. На рубеже двух веков она казалась кометой, на мгновенье осветившей небосклон русской мысли, поколебавшей ее и ставшей предвестником трагического XX века.

В России почти целый ХХ века длилось молчание вокруг Соловьева и его школы. Но то, в чем есть крупица истины, не исчезает бесследно, рано или поздно оно возвращается к людям, и новые поколения начинают пристально всматриваться в забытое старое, а, воскресив его для себя, обнаруживает в нем непреходящую ценность для всех.

Философско-нравственные и эстетические искания Соловьева — это свидетельство особого рода духовности, редко встречаемой во все времена. Соловьев не просто философ, он — мудрец. В нем удивительно соединились Сократ и Платон — слово живое с Логосом, а воля, ум, чувство — с потребностью в благе, истине, красоте.

Толстой вроде бы всегда был с нами, но так ли это? Его издавали в России ХХ века «отсюда и досюда». Десятилетиями создавались упаковки, скрывавшие от людей его нравственно-духовные убеждения, ради которых он жил и совершал свой поиск истины. Десятилетиями продолжались гонения на тех, кто служил ему искренне. Да и сегодня немало тех, кто продолжает ёрничать вокруг него.

Принято считать, что взаимоотношения двух современников развивались по нисходящей — от приятия до резкого размежевания и даже конфронтации. Основание для такого толкования действительно есть.

Толстой, видевший в 1874 г. в Соловьеве человека, прибывшего «к тому малому полку русских людей, которые позволяют себе думать своим умом» (62, 128), с годами станет сдержаннее в своих оценках, а в последние годы жизни внесет в них иронически-саркастический оттенок.

23 декабря 1907 г., во время разговора с Н. Н. Гусевым, Толстой заметил:

«Я сегодня ночью думал о Соловьеве: как это можно что-нибудь находить в нем? Православие? Ну, хорошо: православие мы знаем; православию я буду учиться не у него, а у бабы; она, я чувствую, верит в православие, а он не верит… Длинные волосы, эрудиция…»[245].

Соловьев, вступив в большую науку, избрал для себя в лице Толстого авторитет, который, как казалось ему тогда, обладал огромной нравственной силой.

«Отправляясь на долгое время за границу, — писал он Толстому 3 мая 1875 г., — я не желал бы уехать, не увидав и не познакомившись с Вами»[246].

Но пройдет несколько лет, и он станет непримиримым критиком толстовского учения. Однако резкость оценок («он для меня „яко язычник и мытарь“»), содержащаяся в письмах к современникам, будет заметно смягчена в его статьях и трактатах. Незадолго до смерти, размышляя о войне, прогрессе, конце всемирной истории, пребывая в состоянии духовного напряжения, он создаст пародийный образ толстовца, но и в этом случае избежал прямого употребления имени Толстого. В его предсмертном произведении «Три разговора» выразителем идеи непротивления злу насилием стал князь, образ, бесспорно, собирательный.

Биограф философа, его племянник С. М. Соловьев, утверждал, что Вл. Соловьев «отрицал Толстого не только как мыслителя, что часто бывает, но, что бывает весьма редко, и как художника»[247]. Замечание спорное, ибо многочисленные отклики мыслителя о художественных произведениях Толстого свидетельствовали об обратном. Вот только один из примеров, взятый из первой речи в память Достоевского:

«Что же касается до Л. Толстого, то все его произведения отличаются не столько широтой типов (ни один из его героев не стал нарицательным именем), сколько мастерством в детальной живописи, ярким изображением всяческих подробностей в жизни человека и природы, главная же его сила — в тончайшем воспроизведении механизма душевных явлений»[248] (курсив Соловьева. — В.Р.).

Да, разногласий между Толстым и Соловьевым было немало, но было и другое. Здесь уместно вспомнить одну из постоянно звучащих в дневниках и письмах Толстого мыслей — «крайности сходятся».

Взаимопритяжение было сильнее взаимоотталкивания, даже тогда, когда, казалось бы, на первый план выходило явное несогласие.

Многое из того, что было дорого в религии Соловьеву, отвергалось Толстым — последний не принимал догмата Троицы, отрицал богочеловеческую сущность Христа, его мессианизм, саму идею воскрешения во плоти, целиком институт церкви, государство как таковое.

В полемике каждый из современников умел отстаивать свою позицию, но это не мешало им оставаться искренними и дружески настроенными по отношению друг к другу. Более того, оба искали точек соприкосновения в своих взглядах на жизнь. Они были едины в протесте против казни народовольцев и призывали Александра III помиловать убийц, выступали против преследования евреев, ибо считали нехристианским делом возвышение одного народа над другим. Близки они в критике современных церковных устоев, неприятии авторитарного государства.

Три философа: Н. Федоров, В. Соловьев, Л. Толстой. 1903 г. Художник Б. Пастернак

В 80-е гг. XIX века, когда вновь с необычайной остротой встал вопрос о своеобразии развития России, Толстой и Соловьев, при всем различии их позиций, оказались рядом в главном — в понимании важности соединения национальной самобытности с вселенскими христианскими идеалами добра и справедливости.

Оба признавали нравственность первоосновой сущего. Следуя кантианской этике, воспринимали жизнь как нравственный миропорядок.

«…Без этого условия, — писал Соловьев Толстому, — самые высокие и глубокие вещи не только теряют свое достоинство и свою благотворность, но могут превращаться в самые ужасные мерзости. Это убеждение, — признавался он, — сближает меня с Вами в существе дела, помимо всяких христианских чувств»[249]. И Толстой отвечал Соловьеву: «Ваше дружеское, хорошее письмо очень обрадовало, дорогой Владимир Сергеевич. Уверен, что разногласия между нами не будет. А если бы случилось, то давайте вместе стараться, чтобы его не было, и для этого работать, не убеждая другого, а проверяя себя <…> И мне с вами легко, потому что я вполне верю в вашу искренность» (67, 271–272).

Эта переписка относится к 1894 г., когда основные идеи обоих мыслителей сложились в определенную систему взглядов и были выражены в ряде философских и религиозных произведений. Расхождения по тем или иным вопросам оказались значительными, а личные отношения, как видим, не потеряли своей трогательности и теплоты. Здесь уместно напомнить слова Толстого из «Соединения и перевода четырех евангелий». Комментируя притчу об искушении дьяволом Христа в пустыне, он, в отличие от Достоевского и Соловьева, всецело отдавшим первенство Христу, полагал иначе:

«Церковные толкования любят представлять это место как победу Иисуса над диаволом. <…> Победы нет ни с той, ни с другой стороны; есть только выражение двух противоположных друг другу основ жизни. <…> Оба хода рассуждения поразительны тем, что философские системы, системы морали, религиозные секты, различные направления жизни в тот или другой исторический период имеют в основе только различные стороны обоих этих рассуждений» (24, 80–81).

Придерживаясь разных убеждений, Толстой и Соловьев не превращали своих разногласий в «базар крикливый Бога» (А. Фет). Много резких взаимооценок содержится в их письмах, дневниковых записях Толстого, воспоминаниях современников. Но, понимая всю ответственность перед нацией и человечеством, они были предельно сдержанны в тех суждениях друг о друге, которые выносили на суд поколений. Давала о себе знать культура общения, понимание недопустимости перейти границу запретного и оказаться «по ту сторону добра и зла».

Есть и другая причина (более весомая), предопределившая характер их взаимоотношений.

С первого знакомства в 1875 г. и до последних дней жизни не только не ослабевал, но и возрастал их интерес друг к другу. У Соловьева это проявилось в предсмертной работе «Три разговора». У Толстого — в постоянном обращении к сочинениям Соловьева.

Так, в книге В. Ф. Булгакова «Л. Н. Толстой в последний год его жизни» обращает на себя внимание запись от 5 октября:

«Коснувшись отношений Розанова и Бердяева к Соловьеву», Л. Н. далее сообщил, что «в энциклопедическом словаре читал недавно статью Соловьева по религиозному вопросу и статья ему не понравилась»[250].

И 24 октября 1910 г. в разговоре с болгарином Гастевым Толстой вновь неодобрительно высказался о Соловьеве:

«Самые наивные атеисты, материалисты мне несравненно ближе, чем эти Соловьевы»[251].

Но, уйдя из Ясной Поляны, 30 октября в шамординской гостинице он, читая сборник «Социальное значение религиозной личности», особо отметил в нем статьи Герцена, Соловьева, Спенсера о социализме, прибавив при этом: «О социализме там хорошо»[252].

Лучшие же свидетельства особого интереса Толстого к идеям гениального современника — пометки писателя на страницах его сочинений, хранящихся в яснополянской библиотеке. Он читал их в разные периоды жизни. Далеко не все может быть достоверно определено с точки зрения хронологии. Здесь еще предстоит большая работа. Но пометок много, и они свидетельство серьезного отношения Толстого к произведениям философа. Из того, что удалось выявить, мы имеем около 70 пометок. Из них «История и будущность теократии» содержит 23 пометки, «Нравственная организация человечества» — 24, «Кризис западной философии» — 4, «Религиозные основы жизни» — 5, «Смысл любви» — 3, статья о Канте в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона — 9. Всего — 69. Немало! Есть поле для научных раздумий. В настоящей работе далеко не все пометки Толстого стали предметом анализа.

Характер пометок самый разнообразный. В одних случаях Толстой отчеркивает абзацы или целые страницы, в других — выделяет те или иные тезисы, подчеркивая их, в третьих — ставит вопросы возле спорных мыслей, в четвертых — перечеркивает текст, видимо, не принимая его по сути, в пятых — выражает свое восхищение словесно — «прекрасно», в шестых — будто размышляет вслух: «А всякое учение на тех же основаниях?» Есть пометки полемического содержания: «Неверное толкование текста начала и конца „Главное тебе“». В некоторых — заметно резкое отмежевание Толстого от Соловьева: «Беда», «Ай-ай». Неоднократно встречается загнутый уголок, особенно знаменитый толстовский «двойной». Ряд пометок настолько специфичен, что одним комментарием здесь не обойдешься. Думается, дальнейшее изучение философско-религиозной литературы в яснополянской библиотеке писателя приоткроет завесу неведомого.

За сухими цифрами и характеристиками далекое прошлое — одно из свидетельств поиска лучшими людьми России правды о мире и душе человека. Более ста лет отделяет нас от эпохи Толстого. Но чем дальше уходим от нее, тем дороже все то, что связано с его нравственными исканиями. До сих пор так никто и не прикоснулся к священным страницам. В опись внесли, а до комментариев руки не дошли.

Пометки Толстого — это не мелочь. Они ключ к пониманию толстовской личности, смысл и значение которой в том и состоят, что она сама себя выковывала, сама сумела вырваться из замкнутого круга вседневности и подняться на такой уровень нравственного развития, который поставил ее рядом с Сократом, Буддой, Монтенем, Кантом. Пометки Толстого — это своеобразный диалог великого человека со всеми, кто жил до него и рядом с ним. Теряются временные границы этого диалога. Вечная душа вечного странника продолжается в нас.

Попробуем совершить путешествие в ту страну, где еще никто не бывал. Проводник у нас необычный — сам Лев Толстой. Необычна и цель — через символы знаков и слов понять то, что роднит и разделяет двух современников, по крайней мере, помогает приблизиться к пониманию сути споров между двумя современниками.

«Критика западной философии»

Положительное отношение писателя к первому сочинению Соловьева «Кризис западной философии» (1874) свидетельствовало о том, что оба мыслителя осознавали необходимость радикального пересмотра духовных основ современной им цивилизации, но каждый из них указал свой путь выхода из кризиса.

Для обоих христианство стало этикой всеединства, нравственной основой всего живущего. Не расходясь в понимании значения христианства для судьбы человечества, они по-разному определяли его метафизический смысл: Соловьев как «религию любви», Толстой как этическое учение о любви.

10 марта 1878 г. Толстой сообщал А. А. Толстой:

«Я вспомнил, что нынче лекция Соловьева, и лекция, как мне говорили, самая важная, и я еду на нее» (62, 392).

Это была седьмая лекция из «Чтений о богочеловечестве», действительно, одна из самых важных — о Христе как Богочеловеке.

Вся история человечества, история религиозных исканий, по убеждению Соловьева, есть постепенное возвращение человека к своей двойственной сущности. От обожествления природы (политеизм), через обожествление себя самого (индуизм), через сознание личностного бога (иудаизм) к «всечеловечению божественного начала», к Богочеловеку — Христу. Именно в нем соединяются конечное с бесконечным, относительное с абсолютным, универсальное с индивидуальным, духовное с телесным. Христианство, таким образом, вобрало в себя все предшествующие ступени религиозного развития. Особенное же состояло в «учении Христа о Себе самом, указании на Себя самого как на живую воплощенную истину»[253].

В сборнике «Дни нашей скорби» (М., 1911) содержится примечательное свидетельство епископа Никона:

«Однажды он (Соловьев. — В.Р.) встретился с Л. Н. Толстым и во время его беседы о Христе Л. Н. назвал Богочеловека своим личным врагом. Это и послужило главным поводом к разрыву между Вл. Соловьевым и Л. Н. Толстым»[254].

Думается, при всей категоричности, Никон близок к истине. В дневнике Толстого от 11 марта 1889 г. читаем:

«Обедали Сухотин и Соловьев. С Соловьевым хорошо говорил. Он придает догматам значение принципов: Богочеловечество есть не одно вочеловечение Христа, но призвание всех людей и т. п. А я говорю: я отрицал молитву, а теперь признаю. Так пойдемте навстречу друг другу» (50, 50).

Та же мысль прозвучала и в других многочисленных высказываниях писателя.

Сама идея о Христе как Богочеловеке Толстому была чужда. В «Ответе на определение Синода» он писал:

«Верю в то, что воля Бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого понимать Богом и которому молиться считаю величайшим кощунством» (34, 251–252).

Двумя десятилетиями раньше он четко сформулировал свой принцип понимания мира: «Верую только в то, что разумно» («Исповедь»). Толстой совсем иначе, чем Соловьев, выстраивал систему отношений между человеком и мирозданием, человеком и Богом.

Для Соловьева Христос — посредник между Богом-отцом и Природой. Идея посредничества была краеугольным камнем его учения. Отсюда — сильное увлечение на определенном этапе жизни католицизмом, теократической концепцией, в которой ведущее место он отводил «живым и личным носителям Божественной воли», т. е. духовенству. Толстой снимал всякие преграды на пути общения человека с Богом. Человек, наделенный от рождения разумом, божественным светом, способен через самосознание, внутреннюю работу души установить связь с окружающим, познать целесообразность бытия и непосредственно, минуя каких-либо посредников, выйти на общение с Богом, неким нравственным императивом, законом жизни, разумной основой всего сущего. Ни Христос, ни кто-либо другой не могут заменить человеку его собственной активности в стремлении к добру, справедливости, благу, т. е. человек наделен свыше свободой и потому целиком должен нести ответственность за все, что он совершает в жизни.

Отвечая в 1878 г. Н. Н. Страхову на письмо, в котором тот излагал писателю суть последней лекции Соловьева о Богочеловечестве, Толстой поделился с ним своими впечатлениями о книге Ренана «Жизнь Иисуса» (кстати, она хранится в Яснополянской библиотеке и имеет пометки писателя).

«Христианская истина, — размышлял Толстой, — т. е. наивысшее выражение абсолютного добра, есть выражение самой сущности — вне форм времени и др. — Ренаны же смешивают ее выражение абсолютное с выражением ее в истории и сводят ее на временное проявление и тогда обсуждают. Если христианская истина высока и глубока, то только потому, что она субъективная истина. Если же рассмотреть ее объективное проявление, то она наравне с кодексом Наполеона и т. п.» (62, 414).

Именно такое понимание христианской истины легло в основу этической системы Толстого, его этики любви. Любовь может проявляться только в человеке и через человека. Она дана ему в ощущение от рождения. Она божественна по своей сути. Это дар Бога человеку.

«Душа человеческая, — писал Толстой в „Пути жизни“, — будучи отделена телом от Бога и душ других существ, стремится к соединению с тем, от чего она отделена. Соединяется душа с Богом все большим и большим сознанием в себе Бога, с душами же других существ — все большим и большим проявлением любви» (45, 73).

И далее:

«Все беды людей не от неурожая, не от пожаров, не от злодеев, а только от того, что они живут врозь. А живут они врозь потому, что не верят тому голосу любви, который живет в них и влечет их к единению» (45, 77).

В толстовской позиции Плеханов увидел культ индивидуализма, Лев Шестов — этический солипсизм, Бердяев — «религиозный анархизм» в его абсолютном значении, В. А. Руднев (псевдоним Базаров) — «чисто человеческую религию», Вл. Соловьев — «субъективную сторону религии и нравственности». Люди, разные по философской и политической ориентации, разные по направленности дарования, оказались близки во взглядах на мировоззрение Толстого. Они не могли не почувствовать своеобразие того, что привнес с собой яснополянский мыслитель.

Человек, полагал Толстой, не властелин над миром, обстоятельствами, другими живыми существами. Более того, в миру он зависим от многих внешних условий. Но никто не может овладеть душой человека, если она одержима движением к истине, если в ней заговорил Бог, вложивший в него «потребность любить и быть любимым», желание жить на Земле по законам любви.

Многое из того, что происходит в наше время, Толстой предвидел. Знал и причину распада основ жизни: отречение человека от божеского и духовного в себе ради потворства плоти, мечты о материальном рае. Им казалось, начнут выплавлять должное количество стали, закалывать миллионы животных, осушать болота, превращать несогласных в безмолвных — и потекут молочные реки в кисельных берегах. И не заметили, как вещизм заменил символ веры, как одичала душа, как образовавшиеся пустоты заполнили дурманом алкоголя и наркотиков, бесконечными шоу и зрелищами. Одним словом, вечный Рим с его дьявольским требованием «Хлеба и зрелищ!».

Толстой обладал завидным бесстрашием и не побоялся повернуть маховик общественного мнения в сторону личности, ее нравственной ответственности за все, что она делает. Он начал перестройку с самого себя. Надо было сломать консерватизм привычных форм жизни, и главное препятствие на этом пути — церковь с ее вековым догматическим богословием, с ее тысячелетней традицией. Отречься от церкви означало обречь себя на одиночество, непонимание, стать тем пророком, в которого полетят каменья. Он сам пошел на конфликт со всем светом. Этого, как думалось ему, требовала от него истина. Толстой искал ее в своем сердце, в мыслях мудрецов и в великой «таинственной книге» — Евангелии.

Учение Толстого этически «субъективное», «личностное» в самом точном смысле слова. Вслед за Кантом он абсолютизировал принцип:

«Действуй так, чтобы человечество, как в твоем лице, так и в лице всякого другого, всегда употреблялось тобою как цель и никогда как средство».

Эти слова Толстой отчеркнул, читая в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона статью Вл. Соловьева о Канте[255].

Толстовское непротивление злу насилием — это прежде всего субъективный образ ненасильственного, любовного отношения человека к миру и людям.

«…Компромисс, — писал Толстой, — выйдет неизбежно в практике… и потому тем меньше можно допустить компромисс в теории» (65, 71).

Исходная позиция человека, его нравственный выбор и то, как это все вписывается в живую действительность, не одно и то же, но именно в выборе, в этом «бесконечно малом моменте свободы», проявляется личность, ее индивидуальность.

Индивидуальность для Толстого — категория не только этическая, но и эстетическая, субстанциональное свойство реализма.

«…Все люди разны по своему взгляду на мир, — писал он в одном из писем, — каждый смотрит с своей особенной точки зрения» (65, 186).

И в другом письме:

«…у каждого есть свое прошедшее, своя инерция прошедшей жизни и своя сила стремления к познанной истине» (66, 84). А в Дневнике прозвучало одно из самых трагичных признаний Толстого: «Величайшее чувство Я и ужаснейшее» (53, 360).

Тот, кто так мог чувствовать индивидуальную неповторимость каждого, глубоко понимал и другое — необходимость скрепляющих начал. Стоит ослабить их действие, и человек, осужденный на смерть, заплутает в «долине печали», одичает в мирской суете; возгордившись своим одиночеством и величием, не избежит пошлости; утратив связь с «живой жизнью», превратится в «живой труп». Так Анна оказалась один на один с мужичком, работавшим над железом. Отец Сергий пал с полудурочной купеческой дочкой. Бесполезная жизнь князя Серпуховского, а рядом трагическая и полная таинственного смысла история Холстомера. Федя Протасов — и степь, десятый век, не свобода, а воля.

Работа над «Анной Карениной» совпала у Толстого с дальнейшим постижением трагической сущности философии Шопенгауэра. Мировая воля, лежащая в основе всего и вся, — это вечное хотение, всякое неудовлетворенное стремление к самовыражению, это изначальная обреченность индивидуального и отдельного «Я» на страдание и гибель. У Достоевского в трагические минуты прозрения оказавшийся над пропастью человек обращался к гимну радости, братства и единения. В этом ключе думал и Шопенгауэр. Однако В. Соловьеву казалось, что немецкий философ был одержим глубоким пессимизмом, он далек был от шиллеровского призыва «Через страдания к Радости».

Думается, что и Толстой первоначально придерживался такого же взгляда на суть философии Шопенгауэра, что и Соловьев. Отсюда очень близкая по тональности эстетика «Анны Карениной».

Читая в 1874 г. книгу Вл. Соловьева «Кризис западной философии», Толстой отчеркнул две страницы, где Соловьев процитировал фрагменты из сочинения Шопенгауэра «Мир как воля и представление», в которых избравший путь сострадания человек в мире слепой воли рано или поздно вынужден будет капитулировать перед «шевелящимся хаосом» (видения Анны и Вронского, работа «старика в железе», бессмысленная и пугающая смерть брата Левина и т. д.):

Л. Н. Толстой. 1874 г.

«И если это проникновение principii individuationis (принципа индивидуальности любой природной субстанции, в данном случае воли человека. — В.Р.), это непосредственное познание тождества воли во всех ее явлениях достигает высокой степени ясности, то оно тотчас окажет еще далее простирающееся влияние на волю. Именно когда principium individuationis, этот покров Майи, стал настолько прозрачен перед глазами человека, что он уже не делает эгоистического различия между своею особой и чужими, но в страданиях других принимает столько же участия, сколько в своих собственных, тогда само собою следует, что такой человек, познающий во всех существах себя, свое внутреннейшее и истинное я, должен признавать своими и бесконечные страдания всего живущего и, таким образом, усвоять себе скорбь целого мира. Ему никакое страдание уже более не чуждо. Он уже не имеет в виду, подобно тому, кто еще подчинен эгоизму, только свое личное и изменчивое благо и горе. Так как он проник principium individuationis, то, то все ему одинаково близко (выделенное мною жирным шрифтом предложение Толстой зачеркнул, а над иностранными словами сверху написал „единичной воле“. — В.Р.). Он познает мир в его целом, постигает его сущность и находит его в постоянном исчезновении, ничтожном стремлении, внутреннем противоборствеивсегдашнем страдании, видит, куда ни взглянет, страдающее человечество, истрадающую животность, игибнущий мир. А все это теперь для него так же близко, как для эгоиста его собственная особа. Как же мог бы он теперь, при таком познании мира, утверждать эту самую жизнь постоянными актами воли? Итак, если тот, кто еще подчинен principio individuationis, познает только отдельные вещи и их отношения к своей личности, и они тогда становятся постоянно возобновляющимися мотивами его хотения, то, напротив, описанное нами познание целого, сущности вещей самих по себе, становится квиетивом всего и (выделенные мною слова у Толстого зачеркнуты, а сверху них он написал „уничтожением“. — В.Р.) всякого хотения. Воля теперь отвращается от жизни. Человек достигает состояния добровольного отречения, резингации, истинного равнодушия и совершенного безволия. Его воля обращается, не утверждает более его собственное, в явлении отражающееся существо, а отрицает его»[256].

Целиком без поправок была отчеркнута Толстым и следующая страница «Критики западной философии». Она содержала еще больший трагизм, суть которого в том, что финал жизни, по Шопенгауэру, это торжество слепой воли Космоса. «Реальный мир со всеми его солнцами и млечными путями — есть ничто».

«Познавши внутреннюю сущность мира как волю и во всех явлениях, от бессознательного стремления темных сил природы до полной сознанием деятельности человека, признавши только предметность этой воли, мы никак не избежим того следствия, что вместе со свободным отрицанием, самоуничтожением воли исчезнут и все те явления, то постоянное стремление и влечение без цели и отдыха на всех ступенях предметности, в котором и чрез которое состоит мир; исчезнет разнообразие последовательных форм, исчезнет вместе с волей все ее явление со своими общими формами — пространством и временем, а наконец, и последняя основная его форма — субъект и объект. Нет воли — нет представления, нет мира. Перед нами, конечно, остается только ничто. Но то, что противится этому переходу в ничтожество, — наша природа — есть ведь только эта самая воля к существованию (Wille zum Lеbеn), составляющая нас самих, как и наш мир. Что мы так страшимся ничтожества, или, что то же, так хотим жить, означает только, что мы сами не что иное, как это хотение жизни, и ничего не знаем, кроме него. Поэтому то, что останется по совершенном уничтожении воли, для нас, которые еще полны волей, есть, конечно, ничто; но и наоборот, для тех, в которых воля обратилась и отреклась от себя, и для них этот наш столь реальный мир — со всеми его солнцами и млечными путями — есть ничто»[257].

Через три года, работая над финальной частью романа «Анна Каренина», Толстой много размышлял вместе со своим героем Константином Левиным о смысле жизни, сущности мироздания, о Боге и бессмертии. Произведения философов разных школ и направлений вызывали в нем живой интерес.

«Критика отвлеченных начал»

Л. Н. Толстой. 1876 г.

В декабре 1877 г. в журнале «Русский вестник» (№ 11, 12) он основательно проштудировал первые главы сочинения Владимира Соловьева — «Критикой отвлеченных начал»[258]. В периодике ЯПБ эти номера журнала отсутствуют.

Пометок на страницах этого сочинения нет, зато есть большое философское письмо Толстого к другу и критику его произведений Н. Н. Страхову. В нем содержалась полемика Толстого с Соловьевым относительно сути отвлеченных начал и трактовки им концепции сострадания у Шопенгауэра.

«Грустно мне за вас, дорогой Николай Николаевич, — писал он Страхову. — Я воображаю, как вам особенно тяжело было это горе людей, которых вы любите и с которыми живете. Но что значат слова: вот начинаются несчастья, которых я боялся.[259] (курсив Толстого. — В.Р.)

За книги и те и другие не могу вам сказать, как я вам благодарен. Я уже весь ушел в них, т. е. Штрауса, Ренана, Прудона. Max Muller, Burnouf у меня есть теперь. Одного мне нужно еще — это Канта этику, „Критика практического разума“ кажется; но я выписал себе. Над Соловьева статьей[260] я долго ходил, боясь к ней приступить. Я видел, что она касается того самого, что занимает меня; и в изложении мыслей современного и соплеменного мыслителя есть особенная волнующая близость и значительность».

И далее Толстой последовательно полемизирует с Соловьевым по трем позициям:

1. По убеждению Толстого, ошибочна сама классификация Соловьева, разделившего «основные начала знания добра и зла» на «отвлеченные» и «положительные».

«Нынче я прочел ее. Всё шло прекрасно до стр. 12-й, где вдруг оказывается, что основные начала знания добра и зла бывают (это нашел Соловьев) отвлеченные и положительные, а положительные имеют силу тогда, когда за ними признается основание божественное (курсив Толстого. — В.Р.). Что такое божественное? Что это за знание или мышление, при котором предполагается Бог, и что такое Бог? Прежде надо решить, законны ли те начала, которые не могут быть постановлены без Бога; или наоборот, законны ли те, которые без Бога. И что такое за необходимость вводить Бога? Случайное ли это суеверие, или неумелость выражения, или это необходимый прием мышления. И не единственный ли это прием мышления об основных началах (как я думаю)? И тогда, да и не только тогда, но и во всяком случае, нужно объяснить, говоря об началах, за которыми признается божественное основание, что такое это значит; ибо очевидно, что в этом основании-то и самое начало. А он классифицирует. Если бы он потрудился определить, что он разумеет под положительными началами, имеющими основанием божественное, то он бы наткнулся на то самое начало, без которого не может быть и отвлеченных начал. Отвлеченные слова могут быть, но начал знания не может быть иных, как положительных (т. е. настоящих), ибо если бы они не были настоящие, не было бы и знания никакого. А основы эти необъяснимы разумом, находятся вне нас и потому божественны, не потому, что они прекрасны, непоколебимы, истинны, а потому, что они обнимают нас с нашим знанием, мы в них, в их власти, и потому они для нас Боги или Бог. — Я увлекаюсь, высказывая то, что я думаю, и высказываю, кажется, неясно, но возражение мое Соловьеву и всем философским статьям этого рода остается во всей силе; нельзя, говоря об основах знания, вводить понятие божества, как случайный признак, годный для подразделения».

2. Толстой не согласился с интерпретацией Соловьевым отношений между субъектом и объектом сострадания. Если сострадание искренне, то оно не ложно для участников общения. Толстой выступил в письме на стороне Шопенгауэра.

«Потом, как неверно и мелко — его попытка опровержения Шопенгауера, что при сострадании мы будто содействуем призрачной, ложной жизни тех, кому мы сострадаем. Шопенгауер говорит, что, отдаваясь состраданию, мы разрушаем обман обособления и отдаемся закону сущности вещей, единству, а чтò из этого выйдет — это всё равно. Его этика совпадает следовательно с метафизическим началом. Чего же еще можно требовать?»

3. Соловьев считал принцип альтруизма основой сострадания. Он наделил его абсолютной значимостью и противопоставил принципу эгоизма, связанному с житейско-утилитарными установками. Толстой в этот период не готов был принять столь резкое разграничение между двумя принципами. Для него как художника и великого психолога они были одинаково важны, и потому он заявил со всей определенностью в письме к Страхову:

«Против утилитаризма тоже неубедительны его доводы, что необходим абсолютный принцип, почему? Формула альтруизма опровергается, по-моему, точно так же просто, как и формула эгоизма. Встретившиеся в дверях еще скорее разойдутся, если подерутся, чем если каждый будет уступать один другому. Практического приложения этой формулы очевидно нет никакого и нелепость ее не бросается нам в глаза только потому, что нравственная истинность этого положения, соответствующего основному началу нашему, слишком очевидна.

Не взыщите, что, рассчитывая на благосклонность вашего понимания моих мыслей, высказываю их вам как попало. Ваш Л. Толстой»

(62, 359–361).

Артур Шопенгауэр

Толстой оказался более точным, чем Соловьев, в понимании пафоса философии Шопенгауэра. Толстой полагал, что убеждения Шопенгауэра соответствовали его философским (метафизическим) утверждениям: сострадающий человек имел дело не только с тем, кому он сострадал, но и с мировой хаотической волей — она суть, а его страдания — призрак по отношению к ней; но сам факт сострадания Шопенгауэр считал знаменательным и важным для выживания человека в мире хаоса. Сострадание помогало человеку в его одиночестве на миру.

С годами Толстой все более ценил Шопенгауэра. Он далек был от восприятия мира как торжества слепой воли, но всецело поддерживал идею сострадания и любви, которая как щит стояла на пути «шевелящегося хаоса».

В Ясной Поляне в последнем кабинете писателя висит портрет Шопенгауэра, хранятся его книги с пометками Л. Толстого, который часто цитировал немецкого философа, особенно в поздние годы, когда работал над «Кругом чтения» и «Мыслями на каждый день». Он обращался к сочинениям Шопенгауэра «Parerga und Paralipomena», «Афоризмы». В 1910 г. незадолго до смерти включил Шопенгауэра в число 12 самых великих мудрецов мира.

Мысли немецкого философа о сострадании и любви к человеку были ему всегда дороги. Кто-то из яснополянцев, быть может, сам Толстой, читая роман Достоевского «Идиот», фиолетовым карандашом подчеркнул слова:

«Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества»[261].

Толстой шел к пониманию всеобщих ценностей, универсальных принципов жизни через углубленное изучение внутренней сущности человека. Его «Царство Божие внутри вас» — это отнюдь не замкнутая на себе эгоистическая установка; напротив, это признание субстанциональной связи между человеком и Богом, указание на нравственную основу миропорядка. Воля хозяина, Божественное начало, связующее все и вся, проявляет себя через мириады индивидуальностей непосредственно. Для этого необходимо лишь вывести душу из спячки, придать ей живое движение к идеалу Христа, открыть для себя и в себе мир, где часть стремится к целому, а целое отражается в части.

Вл. Соловьев, знавший цену человеческой свободе, понимавший важность личностного противостояния царящим в мире злу и насилию, всю свою жизнь положил на поиск форм жизнеустройства. Об этом точно сказал Н. А. Бердяев:

«Вл. Соловьев при всем своем мистицизме строил очень разумные, рассудительные, безопасные планы теократического устройства человеческой жизни, с государями, с войной, с собственностью, со всем, что мир признает благом». И далее, определяя сущность толстовских исканий, он утверждал: «Толстой противополагает закон мира и закон Бога. Он предлагает рискнуть миром для исполнения закона Бога. <…> Есть Бог или нет Бога, а дела мира устраиваются по закону мира, а не по закону Бога. Вот с этим Л. Толстой не мог примириться, и это делает ему великую честь, хотя бы его религиозная философия была слабой и его учение практически неосуществимым»[262].

Субъективная этика Толстого и этический теократизм Соловьева, действительно, несовместимы. Удивительно показательны в этом смысле пометки Толстого на полях первого тома книги «История и будущность теократии»[263].

«История и будущность теократии» (1887)

Пометок много, и они разнятся по форме их выделения.

Ряд фрагментов он отчеркнул и на полях расставил вопросы, указывающие на несогласие с мыслями Соловьева.

На с. XIV Предисловия к сочинению Толстой выразил несогласие с требованием Соловьева ради достижения истинного идеала церкви, «основанной на любви и единомыслии», подвергнуть изменению «человеческую сторону церкви», дабы она соответствовала «божественной» ее стороне.

Предложение —

«Эта человеческая сторона церкви очевидно подлежит изменению и совершенствованию» —

Толстой отметил не только вопросом на полях, но и подчеркиванием.

Репродукция с портрета В. С. Соловьева работы И. Н. Крамского. 1885 г.

Возможно, Толстого интересовал вопрос, точнее вопросы, о том, что должны представлять собой эти изменения и в каком русле должно происходить совершенствование. Сам Толстой посвятил поиску ответов на эти вопросы всю свою жизнь и закрепил результаты своих поисков в предсмертной книге «Путь жизни»

На с. ХХ и ХХI того же Предисловия Толстой тремя вопросами заблокировал основной пафос работы Соловьева — его мечту

— об обретении «общего всечеловеческого братства», имеющем «общее международное священство, объединенное во всеобщем отце, или вселенском Первосвященнике» (курсив Соловьева. — В.Р.);

— о переходе разделенных народов и национальных государств «в положение истинного сыновства к всемирному отчеству» (курсив Соловьева. — В.Р.);

— о возможном достижении «совершенного всенародного братства, живущего любовью и свободным единомыслием, — оно же есть идеал и будущность вселенской Церкви и вместе с тем наш истинный национальный идеал».

Между этими отчеркнутыми текстами Толстой отчеркнул и текст, который вызвал у него восхищение и который он отделил от предшествующего ему предложения: «Церковь есть всемирная организация истинной жизни». Толстому был чужд этот тезис Соловьева, но то, что следовало за ним, было ему близко. Он сам не раз писал об истинной и ложной жизни, «дурной бесконечности» в жизни поколений, не обремененных сохранением нравственных принципов жизни и обреченных влачить жалкое бессмысленное существование — «передача из рода в род смерти под личиною жизни» (мнимой жизни).

Отчеркнув фрагмент текста, Толстой на полях сделал надпись:

Прекрасно

«Мы можем знать, в чем состоит истинная жизнь, потому что хорошо знаем, что такое есть та ложная жизнь, которою мы живем. Существенная ложность ее заключается не в том, что мы ставим себе какие-нибудь обманчивые цели, — это случайность, которой может и не быть: существенная ложность всякой природной жизни состоит в том, что она, уничтожая чужое бытие, не может сохранить своего, — что она съедает свое прошедшее и сама съедается своим будущим, и есть таким образом постоянный переход от одного ничтожества к другому. Явное выражение этого свойства мы находим в непрерывной смене поколений живых существ. Старое поколение, отцы, представители прошедшего, по закону природы отдают свою жизнь всецело новому поколению, которое также не может сохранить ее в себе, но, становясь настоящим, само вытесняется будущим поколением и так далее до бесконечности. Такая безостановочная передача из рода в род смерти под личиною жизни есть явно ложное существование, и бесконечность этого процесса есть дурная бесконечность» (курсив Соловьева. — В.Р.; ХIХ).

Первая книга (вступительная во всё сочинение. «Разбор главных предрассудков против теократического дела в России») из пятикнижия «Истории и будущности теократии» была разрезана на одну треть (начало). В ней Толстой сделал только одну пометку, очень важную, и о ней речь пойдет ниже.

На две трети была разрезана вторая книга «Первоначальные судьбы человечества и теократия праотцов» и содержит тоже только одну пометку. Толстой подчеркнул словосочетание «истинный авторитет».

«Во-первых, существо добровольно покоряется действию Божию как верховной власти, затем оно сознательно принимает это действие Божие как истинный авторитет, и наконец оно самостоятельно участвует в действии Божием, или входит в живой совет с Богом» (с. 84).

Поставив возле этих слов знак вопроса, быть может, тем самым он обратил внимание на неудачное словоупотребление в упряжке с «действием Бога». Между человеком и Богом, согласно взглядам Толстого, иная связь, нежели принятие «истинного авторитета» Бога. По мысли писателя, душа человека — частица Божественного начала мира, она исполнитель воли Хозяина, подарившего ей способность любить. Между ней и Ним отношения далеко не рассудочные.

Не исключена возможность иного толкования этой пометки. Выбор за читателем.

Третья книга «Национальная теократия и закон Моисеев», хотя и разрезана целиком, пометками не богата. Всего одна.

После слов «Если определяющая идея Моисеева законодательства — солидарность всего Израиля в его теократической целости» — следовали отчеркивание Толстого и надпись на полях «Неправда выскочило шило в мешке» (знак после слова «неправда» отсутствует. — В.Р.), а у страницы верхний уголок был загнут по-толстовски — «вдвое».

«— заставляет истинного Израильтянина видеть брата в личном враге, то тем самым с другой стороны враги Израильского общества и его теократии должны быть истребляемы беспощадно, несмотря ни на какие личные связи и привязанности. В случае важных преступлений, подрывающих основы теократического союза (явная измена Ягвэ, склонение других к идолопоклонству и т. д.), ближайшие родные преступника должны быть его обвинителями и даже исполнителями казни» (с. 237).

Для Толстого неприемлемым было противопоставление двух позиций: утверждение «видеть брата в личном враге» и призыв истреблять «беспощадно» врагов «Израильского общества». Писатель был убежден, что такое противопоставление чуждо воле самого Бога — шило проткнуло мешок всевластия одних над другими. Толстой своей пометкой обозначил суть проблемы: Соловьев, хотя и не поддерживал такого рода противопоставление, все же не исключал в определенных случаях насилия как способа решения проблем.

Книга четвертая «Завершение национальной теократии развитием трех властей: первосвященнической, царской и пророческой — и переходом к вселенской теократии», была целиком разрезана, но не вызвала у Толстого особого интереса. Страницы не сохранили каких-либо следов чтения.

Зато последняя часть, пятая, сочинения Соловьева «Мессия и церковь. Явление Мессии и основание Новозаветной теократии. Царство Божие и церковь» была вычитана Толстым с пристрастием. На ее страницах немало его пометок.

У страницы 363 нижний уголок загнут вдвое. Заняв две трети ее правого поля, Толстой сделал запись:

Церковь в устах Хр[иста] не имеет еще то[го] значения, к. ему приписали после

Стр. 363:

«Царствие Божие составляет один добрый улов, а невод, до скончания века содержащий и добрую и худую добычу, есть видимая церковь — действительная и предметная форма царствия Божия.

Эту форму, т. е. церковь, Священное Писание представляет нам в трех главных образах, тесно между собою связанных и соответствующих трем главным моментам ее бытия.

Во-первых, церковь должна существовать на реальном основании; во-вторых, она должна жить и развиваться; въ-третьих она должна стать совершенной. Со стороны своего реального существования церковь представляется как здание, созидаемое Христом, также как град Божий, Новый Иерусалим: сей последний образ есть лишь распространение первого; со стороны своей жизни церковь представляется как живое тело Христово; наконец со стороны своего совершенства церковь является как непорочная невеста Христова» (здесь и в других цитатах курсив Соловьева. — В.Р.).

На с. 367 Толстой отчеркнул 7 строк и на полях поставил знак вопроса:

«В здании церкви общий архитектурный план есть ее иерархический строй. Церковные отношения мирянина, священника, архиерея определяются не их собственными свойствами, а лишь их местом в иерархическом строе церкви: простой мирянин может быть равен по своим личным достоинствам с высочайшим святителем, но это не дает ему никаких иерархических прав».

Казалось бы, в этой иерархии есть некий момент упорядоченности общественного устройства, утверждается равенство в достоинстве мирянина и высочайшего святителя. Но сам факт разведения людей по социальным ячейкам не мог не вызывать у Толстого недоумения. На бумаге можно утверждать все что угодно, но в самой жизни выстроить такого рода иерархию между людьми означало заведомо обречь человека на некую кем-то установленную или от рождения диктуемую зависимость от иерархического устава, делящего людей в обществе на низы и верхи.

На с. 369 возле строк —

«С другой стороны, человек не может быть в своей практической жизни предоставлен всецело самому себе, своему субъективному усмотрению и личному мнению и лишен высшего руководительства. Ибо в таком случае его послушание воле Божией не могло бы проявиться на деле, царствие Божие не имело бы в нем и для него действительного и объективного существования» —

он поставил знак вопроса и рядом с ним сделал надпись: Когда он богочеловек

Допустимы различия в истолковании сделанных Толстым пометок. Возможно, ориентиром здесь могла бы стать толстовская концепция взаимосвязи Бога и человека. У Толстого человек — «Работник», а Бог — «Хозяин». В человеке есть Божеское и Человеческое, и человек сам (а не по руководству свыше) стремится жить по-Божьи, он свободен в своих мыслях и поступках, но соизмеряет их с волей Бога, раздвигая границы своей бессмертной души. Соловьев ограничивал свободу выбора человека, ставя его в зависимость от «высшего руководительства». Но отказываясь от руководства свыше, человек погружался в свою самость, а иногда и начинал мыслить себя богочеловеком? Не этот ли поворот мысли и вызвал в душе Толстого вопрос и слова «Когда он богочеловек»?

Возможно и другое истолкование: «действительное и объективное существование» Царства Божия в человеке не являет ли собой ситуацию, «Когда он богочеловек»?..

Чуть выше Соловьев, заявил, что

«истинный… человек и законный сын человеческий в безусловном смысле (курсив Соловьева. — В.Р.) есть Богочеловек Христос, безусловно преодолевший человеческую ограниченность», и что для нас, т. е. простых смертных, он «определяющая основа новой сверхчеловеческой образовательной формы, в коей человечество, поднимаясь над самим собою, существенно соединяется с Божеством и входит в состав царствия Божия».

Далее последовала сокровенная мысль философа о том, что

«эта образовательная форма человечества, перерождающегося в царствие Божие, есть церковь. Она относится к природному человечеству так же, как сие последнее относится к остальной земной природе. В природном человеке реализуется идеал земной природы, в церкви реализуется идеал человечества» (366–367).

Отсюда идея Соловьева о руководителях духовной жизни человека, которому надо помочь исполнить акт Божественного творения — соединить в себе Божеское и человеческое.

Толстой придерживался иных взглядов. Он исключал посредника между человеком и Богом. Ему была чужда идея Богочеловека, потому он и поставил вопрос на полях — зачем и к чему человека примучивать этой идеей, когда надо пробудить в самом человеке потребность жить по-Божьи, дабы он добровольно и непосредственно исполнял его волю, без всяких подпорок.

А может быть, вопрос и слова Толстого знаменуют собственно вопрос к самому Соловьеву: что он, мол-де, имел в виду, обозначая так проблему? Может быть, Толстому показалось, что мысль выражена неточно?

Здесь же, на этой странице Соловьев, понимая всю слабость натуры человека, поставил вопрос о посредничестве между человеком и Богом. Исключив всякого рода предметные или иного рода знамения, которые помогали бы человеку соединиться с Богом, философ пришел к заключению, что «должны быть в человечестве живые и личные носители Божественной воли» (с. 369). К таким носителям он относил служителей Церкви и вот как об этом писал:

«…отдельный человек должен иметь перед собою другое существо, которого бы он мог действительно слушаться как независимого от себя глашатая воли Божией, которому бы он мог отдать свою волю действительно как другому, а не как отражению только своего собственного разумения. Но вместе с тем человек не может отдать своей воли другому как человеку, каковы бы ни были его достоинства. Ибо все достоинства и заслуги человеческие столь относительны и неопределенны, столь далеки от совершенства, что приурочивать к ним и ставить от них в зависимость обнаруживание безусловной и всесовершенной воли Божией было бы не только ошибочно, но и безнравственно» (с. 369).

Как следовало из текста, Соловьев, признавая важность для человека общения с «носителем Божественной воли», имел в виду служителей Вселенской Церкви Христа, но при этом не идеализировал ни тех, ни другого.

Толстой, подчеркнув слова «носители Божественной воли», на полях возле них написал:

Они и есть: но признака внешнего их не может быть (с.369).

Что означали эти слова? Не убежденность ли в том, что носителем воли Бога могут быть не только священники и близкие к Церкви люди, но и глубоко верующие миряне, собственно, каждый, кто постиг волю Хозяина и научился жить согласно ей.

На странице 370 Толстой отделил первые 17 строк небольшой горизонтальной чертой, и в этом фрагменте справа на полях отчеркнул текст (выделен мною жирным шрифтом) и возле него поставил вопрос, а на полях страницы написал:

«т. е. внешнему. Оно есть только не внешнее» (знаки препинания Толстого).

«Со стороны того человека, который бы отдал свою волю другому ради его человеческих качеств, это было бы нарушением второй заповеди; а в том, кому была бы предоставлена такая нравственная диктатура, она неизбежно воспитала бы гордость и самомнение. Итак, должны быть в человечестве такие люди, которые являются носителями руководящей роли Божией не по своим личным качествам, а по положению, занимаемому ими в некотором особом богоучрежденном порядке, который так же независим от людских свойств, как архитектурная форма храма и значение его частей независимы от материала его постройки. Другими словами, способ обнаружения воли Божией в практической жизни нового человечества должен быть не анархический и не диктаторский, а строго иерархический, основанный на всеобщем признании единого богоучрежденного порядка и на безусловном послушании его представителям как таковым» (370).

Вопрос подле выделенного фрагмента был вызван отрицательным отношением Толстого к любой форме господства одних людей над другими. Достаточно начать с малого, чтобы оно превратилось в нечто огромное и чудовищное. Толстой не допускал власти над душой человека со стороны кого-либо. Человек как обладатель души, частицы Бога, способен жить по «разумению жизни» и может обойтись без «богоучрежденного порядка» (почти Кодекса Наполеона), требующего «безусловного послушания».

Все эти порядки и послушания предлагаются человеку со стороны и потому могут восприниматься как внешние формы существования. В реальности, полагал Толстой, так и есть (Оно есть), но «Оно» не является «только внешним», а захватывает глубинные пласты жизни человека и подчас уродует их.

Два фрагмента Толстой сопроводил не только отчеркиванием, но и словом

Беда

В первом речь шла о трех ветвях власти:

«Дадеся Ми всяка власть» — не одна какая-либо, напр. духовная, но и всякая другая. Мы знаем три главные власти в мире человеческом: священническую, передаваемую чрез таинство рукоположения, царскую, передаваемую по родовому наследству или каким-либо другим естественным путем, по освящаемую таинственным помазанием, и наконец, власть пророческую, которая, будучи прямым личным даром, проявляется в общественной деятельности в силу свободного вдохновения, но оправдывается и утверждается заслугой и святостью. Эти три власти, достоинства и служения необходимо принадлежат Тому, кому дадеся всяка власть и кого самые враги Его торжественно, хотя и бессознательно признали первосвященником, царем и пророком (Ев. Иоанна XI, 49–52, XIX, 19–22 и Св. Матфея XXVII, 39, 40) [C. 381].

Толстой не был анархистом. О власти писал много, всегда честно и безбоязненно. Никаких иллюзий относительно нее и ее будущего у него не было. Убежден был в том, что гуманные формы власти и государственного устройства рано или поздно возникнут, но для этого необходимо преображения каждого из нас. Воскресение человечества совершится через воскресение человека, и на этом пути он видел спасение в воспитании — оно «спасет мир» (1909). Схемы власти, предложенные Соловьевым, он не воспринял серьезно.

Другой фрагмент, отчеркнутый Толстым, располагался на странице 384. Толстой отчеркнул 27 строк сверху страницы, загнул у нее нижний уголок и на полях написал:

Беда. А всякое учен. на тех же основаниях?

«На небесах Христос есть прежде истина, а потом уже — власть, в земном же нашем мире Христос является сперва как власть, а затем уже понимается как истина (так было даже в обращении ап. Павла). Тот, в кого мы верим, прежде всего есть для нас высший авторитет: послушание прежде понимания. Чтобы достигнуть вершин свободного совершенства, необходимо пройти долину смирения. И сам Христос, только снизойдя послушанием до земного рождения и смерти и спустившись до самого ада, потом уже вознесся на небо и получил всякую власть на небеси и на земли. Итак, не унизительно для нас, а только необходимо идти к свободе подчинением, к совершенству послушанием и прежде принять Божество волею как авторитет, чтобы затем понять Его умом как истину. До Христа ум человеческий имел первенствующее и деятельное значение: он должен был от себя стремиться к божественной истине и искать ее. Но теперь после реального явления истины главная задача уже не в том, чтобы размышлять об искомом, а в том, чтобы действовать чрез данное; не в том, чтобы искать, а в том, чтобы творить истину; не в том, чтобы от себя идти к небесной цели земными блуждающими путями, а в том, чтобы, приняв земное откровение небесной истины в его живой очевидности, исходя из этого откровения и путями в нем указанными идти к полному осуществлению открытой истины в нас самих и во всем мире» (курсив Соловьева. — В.Р.).

Для Толстого такое понимание логики жизни человека, действительно, означало «Беду», ибо требовало от человека отхода от духовной свободы (не унизительно подчинение, беспрекословное послушание); отказа от поиска истины (она ясна, и человеку надо действовать с целью ее реализации в жизни), призывало «творить истину». Всё, как в сладком сне, но не в самой жизни.

Толстой полагал, что форм воскресения столько же, сколько радиусов в круге, что Истина совпадает с Христом, и он недосягаемый Идеал, и наше совершенствование предполагает извечное движением к нему, и на этом пути и происходит раскрытие божественной сущности души, ее постоянное «приращение».

На странице 385 Толстой подчеркнул в тексте слова воздадите кесарева кесарю и на полях написал: надо понимать

В надписи на полях, возможно, кроется издевательство писателя над пафосом Соловьева, прозвучавшим в финале ХХ главы:

«Дадеся Ми всяка власть на небеси и на земли» — Тот же это говорит, кто прежде сказал: «воздадите кесарева кесарю, а Божия Богови». Так было сказано тогда, ибо еще не прославился Сын Человеческий и еще не дадеся Ему всяка власть — и над кесарем. А ныне дадеся — и где же власть безбожного кесаря? и где же языческая империя? Шаткая тень ее еще колеблется там внизу в долине, но не достигает до вершины горы галилейской, на которой апостолы услышали богочеловеческое слово: «дадеся Ми всяка власть на небеси и на земли». Услышит это слово и равноапостольный кесарь — «тогда исчезнет и дольняя тень языческого царства: сим победиши!»

Толстого не мог не повеселить этот утопический пассаж Соловьева, обращенный к «равноапостольному» царю России. Мол-де, достаточно услышать царю «богочеловеческое слово», и царство язычников будет повержено. «Ну, конечно, надо понимать, что так оно и случится» — вот та ухмылка Толстого. Никаких иллюзий относительно различных форм государства у него не было. Все они, по его мнению, зиждились и будут зиждиться на насилии и обмане.

Пометка Толстого на странице 387 носит протестный характер. Он отчеркнул 29 строк, а на полях вдоль страницы написал:

Неверное толкование текста. Начало и конец славны Тебе.

Спор возник вокруг интерпретации фрагмента из Евангелия от Матфея.

Глава ХVIII, ст. 15–20.

«15. Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего; 16. если же не послушает, возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово; 17. если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь. 18. Истинно говорю вам: что́ вы свяжете на земле, то́ будет связано на небе; и что́ разрешите на земле, то́ будет разрешено на небе. 19. Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, 20. ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

Соловьев, процитировав на церковно-славянском языке этот фрагмент из Евангелия, весьма своеобразно и пространно прокомментировал его. Толстой целиком отчеркнул этот комментарий и не согласился с тем, как философ истолковал евангельский текст.

Центром размышлений Соловьева стало обоснование роли церкви в духовной жизни человека и общества. В любых спорных случаях, утверждал философ, «велено обращаться к церкви». Только она выносит «обязательного решения дела, причем за ослушание этого решения следует отлучение» (курсив Соловьева. — В.Р.). И далее:

«…да и вообще несомненно, что власть вязать и решить дана только апостолам, а не всем и каждому (ср. Ев. Иоан. XX, 23). Ослушник церкви окончательно осуждается и отлучается от церкви не народной волею, а данною свыше апостолам властью вязать и решить. Вот начало власти в церкви: а вот и начало совета: „Паки, аминь глаголю вам, яко аще два от вас совещаета на земли“ и проч.» (387).

Толстой подробно разобрал этот фрагмент в своем фундаментальном труде «Соединение и перевод четырех Евангелий» (1880–1881). Учитывая, что это сочинение Льва Толстого редко издавалось и малоизвестно, привожу целиком размышления Толстого относительно содержательной сути фрагмента. Им предшествовал критический взгляд Толстого на церковную интерпретацию искомого текста, которая близка, по сути, точке зрения Соловьева. Все сводилось к признанию карающей миссии церкви, она главный судья в разрешении всех духовных, да и не только духовных вопросов.

Толстой обратил внимание читателей на то, что именно в главе ХVIII прозвучала идея всепрощения:

«21. Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? 22. Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз».

И только после этого прокомментировал стихи 15–20:

«Это одно из главных и яснейших мест Евангелия совершенно потеряно по непостижимо нелепому толкованию церкви.

Сказав о том, что понятие вины есть обман, Иисус Христос учит о том, что для исполняющих его учение не может и представляться случая вины и наказаний, прощения, — что для исполняющих его учение не может быть раздора. Он говорит: если тебя обидели, один на один уговори брата, чтобы сойтись с ним; не послушает — других позови; их не послушает — всех жителей возьми в судьи; и их не послушает — оставь его, терпи обиду свою и не ссорься с ним, потому что всякое земное дело, в которое вы ввяжетесь, связывает и вашу душу и ваше отношение к Богу, и потому всякая развязка в земном деле — развязка и для души.

И вы сами знаете: если вы соединяетесь здесь на земле, во всем согласны, любовны, то тогда всякий отдает, что у него просят; потому что когда двое или трое соединены моим учением, то мое учение любви и правды и будет среди их, т. е. основанием их отношений между собою» (24, 587–588).

Вывод Толстого «всякая развязка в земном деле — развязка и для души» созвучны словам Толстого на полях стр. 387

Начало и конец слáвны Тебе (слáвны, т. е. любы. — В.Р.).

Земное отозвалось в Небесном.

Иного характера пометка Толстого на странице 388.

Чувство сарказма возникло в нем, когда он прочитал нелепое по содержанию примечание Соловьева к мысли о передаче Христом всех прав церкви действовать от его имени в жизни человечества[264].

На полях возле примечания Толстой, видимо улыбаясь, написал

Ай-ай!.

Но вернемся к началу этого раздела. Было отмечено, что в первой книге сочинения Соловьева Толстой ограничился одной пометкой. Но именно она оказалась самой значимой в сонме других пометок.

В начальных главах «Вступления» первой книги Соловьев сосредоточил внимание на «разборе главных предрассудков против теократического дела в России». Распри и раздор между славянами вызывали в нем чувство разочарования, и выход из этой ситуации он связал с превращением православной России в теократическое государство. Если не пойти по этому пути, что ждет Россию и славянские народы, куда и за кем идти.

«Итак, одно из двух, — писал он, — или утверждаемое нами восстановление вселенского церковного единства есть настоящее дело и обязанность нашей исторической жизни, или же мы должны признаться, что, несмотря на тысячелетний возраст России и на вековую работу нашего национального самосознания, не выяснился еще самый предмет нашего общего действия, так что мы не можем сказать, что же собственно нам нужно делать, куда идти, дабы осуществить самобытное призвание России, ее вселенскую идею, чтобы явить в мире смысл и разум нашего исторического существования» (10).

Толстой отчеркнул этот текст и на полях написал: Идти по звезде, по солнцу

Такой звездой, таким солнцем был для него Иисус Христос — идеал, движение к которому бесконечно. «Соединиться воедино, — утверждал он в одном из писем 1893 г., — мы все можем не около Христа, а около истины, которая наверное одна прежде всех веков. Христос для меня до сих пор совпадает с истиной, но верю я ему не потому, что он Христос, а потому, что он в истине» (66, 321).

Репродукция с портрета Л. Н. Толстого работы И. Е. Репина. 1887 г.

В уста Князя, героя «Трех разговоров», Вл. Соловьев вложил слова, которые можно часто встретить в сочинениях, письмах, дневниках Толстого.

«Воля же хозяина, — утверждал герой, — выражена в учении Христа. Только исполняй люди это учение, и на земле установится Царство Божие, и люди получат наибольшее благо, которое доступно им. В этом все. Ищите Царства Божия и правды его, а остальное приложится вам (курсив автора. — В.Р.). Мы ищем остального и не находим его, и не только не устанавливаем Царства Божия, но разрушаем его, разными своими государствами, войсками, судами, университетами, фабриками»[265].

Не соглашаясь с Князем, господин, выражавший суть взглядов, близких самому Соловьеву, определил Царство Божие как «царство торжествующей чрез воскресение жизни» — в ней увидел он «действительное, осуществляемое, окончательное добро», «всю силу и все дело Христа». Все же остальное для него — «только условие, путь, шаги». Нет и не может быть Царства Божьего без веры «в совершившееся воскресение Одного и без чаяния будущего воскресения всех». Без веры наш «печальный мир приличнее назвать царством смерти»[266].

Суть расхождений очевидна. Соловьев, воспевший Христа как Богочеловека, отверг кощунственное утверждение Толстого, что Христос — человек-пророк, в котором Божественное проявило себя в полной мере. Как и Достоевский, Соловьев считал недостаточным следование земному христианскому кодексу нравственности, ибо вне христианского воскресения и бессмертия души, бессмертия религиозно-мистического, развяжутся все узлы земного существования.

Две планеты одной культуры, казалось, сошли со своих орбит, разлетелись в разные стороны. Но так ли это? Неужто не было того, что смогло бы сохранить их единство?

Нравственные императивы христианской этики и общность взглядов на предназначение человека — вот то, что лежало в основе поисков истины двумя выдающимися современниками.

Соловьев видел в человеке проводника «всеединящего божественного начала в стихийную множественность», «устроителя и организатора вселенной», «связующее звено между божественным и природным миром». Двойственность человека представлялась ему в виде совмещения «всевозможных противоположностей» — абсолютного и относительного, безусловного и условного, вечного и сиюминутного, низменного и высокого, — одним словом, плотского и духовного.

«Человек, — утверждал он, — есть вместе и божество и ничтожество»[267].

Как индивидуальность, он отпадает от всеобщего, высшего, положительного начала. Отпадает потому, что «хочет сам овладеть божественной сущностью». В этом акте самосознания человека «сказалось его „свободное `Я`“, могущее так или иначе определять себя по отношению к двум сторонам своего существа»[268]. Но, отпав от Бога, он попадает во власть материального мира, становится одним из многих, перестает быть «духовным центром мироздания». Самость оборачивается утратой внутреннего единства и связи со всем живущим. В человека проникает зло, оно индивидуализируется и реализует себя.

«Религиозные основы жизни» (1882)

Знакомясь с произведением Соловьева «Религиозные основы жизни», Толстой обратил особое внимание на главы «О молитве» и «О посте».

В первой писатель отчеркнул фрагмент текста, где речь шла об искушениях и разновидности грехов:

«Мы знаем три главные рода греха: грех чувственной души или похоть (грех плоти): „похоть заченши рождает грех, а содеянный грех рождает смерть“; далее грех ума — самомнение или самовозношение, которое ведёт к заблуждению, а упорство в заблуждении порождает ложь и обман; и, наконец, грех собственного духа — властолюбие, которое приводит к насилию, а насилие кончается убийством. Итак, дело искушения состоит в том, чтобы эти грехи представить не грехами для духовного человека. Прежде всего является оправдание похоти, т. е. стремления чувственной природы, получающего перевес над умом и волею»[269].

Толстой подчеркнул в тексте слова «оправдание похоти». В этой же главе его заинтересовали рассуждения Соловьева об искушении плоти, ума и желания власти.

В главе «О посте» Толстой отчеркнул две страницы, в которых Соловьев поучал читателей, как надо преодолевать «нашу извращенную природу» — «воздержанием», или «постом в широком смысле» (курсив Соловьева. — В.Р.). Вот некоторые фрагменты из отчеркнутого Толстым текста:

«Есть пост духовный: воздержание от самолюбивых и властолюбивых действий, отказ от власти и славы человеческой. Этот пост особенно необходим общественным деятелям. Правило его: не ищи власти и господства; если призван к власти и господству, смотри на них как на служение. Каждый раз, когда приходится без пользы для ближних заявлять о себе, показывать своё превосходство и силу — воздерживайся от этого: не давай пищи своему самолюбию.

Есть пост умственный — воздержание от односторонней деятельности ума, от бесплодной и бесконечной игры понятий и представлений, от нескончаемых вопросов, без толку и без цели предлагаемых. Этот пост особенно необходим людям учёным, забывающим изречение старого Гераклита: многознанье уму не научает. Правило этого умственного поста: не ищи знаний без пользы для ближнего и для дела Божия. […]. Подчиняй умственную деятельность нравственным требованиям. Одним словом: не давай пищи праздному умствованию.

Наконец, третий, в собственном смысле, пост есть пост чувственной души, т. е. воздержание от чувственных наслаждений, неуправляемых и неумеряемых сознанием ума и властью духа. Основным и главнейшим видом физического поста всегда по справедливости считалось воздержание от кровавой пищи, от мяса теплокровных животных, ибо этого рода пища прямо противоречит идеальному назначению нашей физической деятельности. Истинная задача нашей чувственной жизни — возделывать сад земли — превращать мёртвое в живое, сообщать земным существам большую интенсивность и полноту жизни — животворить их. Прямая противоположность этому — умерщвлять живые существа в особенности там, где жизнь достигает наибольшей силы и напряжённости, как у теплокровных животных»[270].

Чтение этого сочинения Соловьева совпало с работой Толстого над повестью «Крейцерова соната», пьесой «Власть тьмы», а также рядом религиозно-публицистических статей.

Толстой до пронзительной остроты ощущал обреченность плоти на страдание, старение и гибель и в то же время ее роковую власть над душой человека. Человек представлялся ему средоточием полярных начал жизни, борьбы духовного с плотским. Эту двойственность Толстой и Соловьев чувствовали и в себе самих, она мучила их, оба пытались вырваться из тисков природного всевластия, искали пути преодоления телесной зависимости. Для Соловьева внутренняя духовная борьба с телесным нашла опору во Вселенском начале Церкви, в философии всеединства любви. Толстой же оставил человека наедине с Богом, отказав человеку в посредничестве церкви или иного рода социальных институтов. Проснувшись от сна, полагал Толстой, душа человека как частица Божественного целого поведет своего обладателя через «бесконечный океан добра и зла» к Царству Божию на Земле.

Сходясь в понимании двойственности человека, великие современники Толстой и Соловьев по-разному решали вопрос о диалектике плотского и духовного.

Показательна в этой связи оценка Толстым статьи Соловьева.

«Смысл любви» (1892–1894).

В. С. Соловьев. Начало 90-х гг.

«Соловьев, — сообщал Толстой Н. Н. Ге (сыну) в письме от 8 ноября 1892 г., — написал статью в „Вопросах психологии“ о смысле любви и говорит, что половая любовь есть та любовь, которая разрушает эгоизм. (Вчера мы читали); это неправда. Это также эгоизм à deux[271] вдвоем, как давно кто-то сказал. Стремится разрушить этот эгоизм только божеская любовь ко всем равная (как дождь на праведных и неправедных). И этой любви мы ищем, и она только есть жизнь, есть труд, есть усилие.

Любить любящих, милых детей это не жизнь, это изнеженность, это в котором теряешь силы. В этой любви не надо останавливаться. А вот ту, где нас не любят — врагов. От этого-то и мучает это нас, что мы чувствуем, что можем что-то сделать и не сделали. Я для себя и о себе говорю» (66, 273–274).

«Половая любовь… разрушает эгоизм» — так думал Соловьев, страдая от невозможности заменить слово «половая» каким-то другим словом, передающим высокий смысл телесного общения между мужчиной и женщиной. А Толстой, не страдая от термина, назвал половую любовь «эгоизм вдвоем» в противовес настоящей любви — «божеской любви, ко всем равной».

Позже, когда вышла в свет заключительная — итоговая, пятая, — часть работы, Толстой внимательнейшим образом прочитал ее. В оттиске из журнала «Вопросы философии и психологии» (1894, кн. 21) сохранилось свидетельство его повышенного интереса к поставленной Соловьевым проблеме. Толстой перечеркнул Х-образными линиями целый абзац, где речь шла о сексе как удовлетворении похоти тела, о сексе, представляющем собой «нравственную могилу любви». В перечеркнутом фрагменте Толстой сделал три подчеркивания:

«Как скоро жизненная сфера любовного соединения перенесена в материальную действительность, какова она есть, так сейчас же соответственным образом извращается и самый порядок соединения. Его „нездешняя“, мистическая основа, которая так сильно давала о себе знать в первоначальной страсти, забывается как мимолетная экзальтация, а самым желательным, существенною целью и вместе первым условием любви признается то, что должно быть лишь ее крайним, обусловленным проявлением. Это последнее — физическое соединение, поставленное на место первого и лишенное таким образом своего человеческого смысла, возвращенное к смыслу животному, — делает любовь не только бессильною против смерти, но само неизбежно становится нравственною могилою любви гораздо раньше, чем физическая могила возьмет любящих»[272].

Казалось бы, эти мысли должны быть близки писателю. Ими наполнены многие страницы его собственных произведений. Кстати, об этом упоминал и Соловьев в статье «Смысл любви», указывая на «Анну Каренину», «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерову сонату». Однако, перечеркнув абзац, Толстой тем самым исключил саму возможность какого-либо компромисса. Для него сексуальное общение — это необходимость продолжения рода человеческого. Весь смысл в деторождении.

Соловьев уже в начале работы занял совсем иную позицию, которую проповедовал Толстой в «Крейцеровой сонате» и в «Послесловии» к ней:

«Видеть смысл половой любви в целесообразном деторождении значит признавать этот смысл только там, где самой любви вовсе нет»[273].

У Толстого и Соловьева разные мотивы неприятия минутной плотской экзальтации.

Для Толстого роковой поединок между плотским и духовным непреодолим до тех пор, пока человек не признает в себе первичности духовного и не положит ее в основу гармонии между плотью и духом.

Толстой видел в торжестве плотского над духовным нечто дьявольское, сон разума, порождающий чудовищ. Только в духовном прозрении и противостоянии власти тьмы (власти плоти над духом) человек обретает подлинную свободу, которая предопределяет его нравственное движение к идеалу Христа, к идеалу той любви, к которой призывал Он каждого из живущих.

Соловьев же пошел по пути обоснования божественной гармонии плотского и духовного, по пути установления связи индивидуальной половой любви с истинною сущностью всеобщей жизни. Он был убежден, что «трудно одной моралью, хотя бы и в совершенной художественной форме, изменить реальное действие общественной среды»[274]. Дамы, съязвил он в подстрочнике, с восхищением читавшие «Крейцерову сонату», едва ли откажутся от какого-либо приглашения на бал. Нужна религиозная вера, нужна религия любви, и Христос как Богочеловек есть живое воплощение такой религии и потому есть предмет истинной веры.

Соловьеву казалось, что он вывел христианство из аскетического тупика путем восстановления в своих правах живой плоти. Также он был убежден, что по-настоящему любящий человек преодолевает свой эгоизм и взаимная любовь становится основой не только жизни влюбленных, но и гармонии сфер Вселенной. Во всеединстве любви философу виделось будущее всего человечества.

Но как часто бывает, выйдя из одного лабиринта, человек попадал в другой. Подобное случилось с Соловьевым. Он и сам это чувствовал:

«…Какая-то вышла размазня, — признавался он Н. Я. Гроту, когда ругал себя за статью „Смысл любви“, — какая каша поганая, какая мерзостыня! А ведь я хотел написать как можно лучше. За что же меня ругать? Жалеть меня надо…»[275].

Видимо, вдохновение пересилило логику, желание обострить новизну привело к крайностям. Любовь родительская, дружба, любовь к Отечеству, народу, человечеству, к науке и искусству — все это рассматривалось им как проявление «своего старого эгоистического „Я“». Отечество и народ, как науку и искусство, он вообще вынес «на периферию сознания как предметы идеальные» и потому не так значимые для становления истинного человека. Такого человека, по его убеждению, создает только любовь, являющая собой «свободное единство мужского и женского начал». Именно она восстанавливает целостность человеческой личности. Через нее обособленная частица воспримет себя абсолютной индивидуальностью. Через индивидуальную половую любовь, убивающую на корню эгоизм, лежит путь к постижению божественного мироздания.

Как известно, статья Соловьева «Смысл любви» была высоко оценена многими современниками и стала одним из манифестов Серебряного века.

«Нравственная организация человечества» (1896)

Толстой спустил христианство с небес на землю и выбрал обиталищем для него душу человека. Соловьев, превратив Христа в Богочеловека, уподобил его самой жизни (Христос есть жизнь). Толстой искал точек соприкосновения внутреннего мира человека с внешней реальностью. Соловьев думал о приведении в соответствие с идеей Богочеловека всех социальных институтов — государства, церкви, семьи и т. п. Но именно на этом пути его ждала одна неудача за другой. Быть может, потому, что не пришло время для новых решений и одних философских дедукций было явно недостаточно; быть может, потому, что многие его идеи заметно опережали время. Как бы там ни было, Соловьев не прекращал поиска истины, о чем свидетельствовали его поздние работы. Статью «Нравственная организация человечества» он напечатал сначала в журнале, а потом включил в заключительную часть большого философского труда «Оправдание добра».

Читая в 1896 г. статью в журнальном варианте, Толстой не скупился на постраничные пометки. Их 24! И большая часть из них оказалась созвучной его идеям.

Примечательно название работы «Нравственная организация человечества». В центре анализа — реальные субъекты общественной жизни — человек, семья, народ, человечество. Задача статьи — указать на формы и преображения человечества и пути его продвижения к «всеединству любви» и «вселенской гармонии». В основу своих раздумий Соловьев положил идею бессмертия.

Обоснование им бессмертия души человека близко по сути к толстовскому пониманию этой проблемы. Для писателя оно представляло собой некоторую сферу памяти, в которой запечатлено то лучшее, что содеяно было человеком при жизни.

Соловьев, будто вторя Толстому, утверждал, что «вечное успокоение не есть бездействие». Толстой подчеркнул эту мысль, а далее отчеркнул и размышление философа на эту тему:

«Деятельность остается и у отшедших, только характер ее существенно изменяется, она уже не происходит из тревожного стремления к цели далекой и неверной, а совершается на основании и в силу достигнутой и неизменно пребывающей связи с безусловным Добром, и потому здесь действие совместимо с безмятежным и беспечальным успокоением. И как в благотворном действии отшедшего выражается его нравственная связь с ближними по природе, с живущим потомством, так в блаженном покое он неотделим от своих ближних по Богу и вечности — это есть успокоение со святыми»[276].

Близкими оказались для Толстого и мысли Соловьева о том, что «чувство жалости (к умирающему. — В.Р.) побуждает к усиленному воздействию» (Толстой подчеркнул эту мысль. — В.Р.; 584) и что

«одухотворяющая работа человека над своею телесностью и над земною природой вообще окажет свое благотворное воздействие назад, в прошедшее, лишь тогда, когда цель будет достигнута: прошедшее получит полноту своей действительности только в будущем» (Толстой подчеркнул финальную часть предложения. — В.Р.; 585).

Скрупулезно им был прочитан раздел о половых отношениях между женщиной и мужчиной и воспитании ими рожденных детей. Толстого устроило заявление Соловьева о том, что «до воскресения во плоти» (это Толстой вывел за рамки своего внимания)

«необходимым условием для самого этого будущего совершенства и нравственною задачей настоящего должна быть принята борьба духа с плотью, его сосредоточение и укрепление» (подчеркнуто Толстым. — В.Р.; 585).

Толстой «обошел молчанием» рассуждения Соловьева о половой противоположности и ее единстве, имеющем целью ради грядущего воскресения во плоти «покорение плоти», «подавление жизненной безмерности», т. е. «истинный аскетизм», который, по мнению философа, имеет два пути — «монашество и брак» (586).

Возле последних двух слов Толстой поставил вопросительный знак?

Зато суждения Соловьева о роли женщины и мужчины в браке вызвали у Толстого живой интерес.

«Женщина, — писал Соловьев, — не есть, подобно животным самкам, только воплощение одной страдательно-воспринимающей стороны природного бытия, — она есть сосредоточенная сущность целой природы, окончательное выражение материального мира в его внутренней страдательности, как готового к переходу в новое, высшее царство — к нравственному одухотворению» (подчеркнуто Толстым. — В.Р.; 586).

Толстой выделил (подчеркнул) только одну часть развернутого суждения философа о женщине, именно она показалась ему наиболее значимой. Но практически целиком подчеркнул текст, в котором Соловьев высказал свое суждение о мужчинах:

«И мужчина здесь не представляет только деятельное начало вообще, а есть носитель деятельности собственно человеческой, определяемой безусловным смыслом жизни, которому через него приобщается и женщина. А он, в свою очередь, обязан ей возможностью непосредственной ближайшей реализации этого смысла, или абсолютного добра» (587).

Женщина — воплощение «сущности целой природы», а мужчина — носитель смысла жизни, к которому приобщается через него женщина и который она через себя реализует как «абсолютное добро». По-вселенски масштабно мыслил Соловьев, и Толстой не мог не почувствовать этой мощи. Не этим ли смыслом наполнены страницы его взорвавшей бюргерскую жизнь «Крейцеровой сонаты»? Не подобно ли это той гармонии, которую во вселенной звуков образуют скрипка и фортепьяно?

И далее Толстой отчеркивал и подчеркивал те места в размышлениях Соловьева о союзе мужчины и женщины, в которых сама идея такого союза приобретала возвышенный смысл.

На стр. 587 он отчеркнул три стороны «аскетического начала в нравственности» (аскетическое потому, что каждый из участников полового соития «убивает в себе эгоизм») между мужчиной и женщиной:

«1) материальную — в физическом влечении, обусловленном природою организма; 2) идеальную — в той экзальтации душевного чувства, которая называется влюбленностью; и, наконец, 3) естественное половое отношение определяется со стороны своей целесообразности, или своего окончательного результата, т. е. деторождения» (587).

На стр. 588 Толстому как мужчине показалась знаменательной мысль о любящей своего избранника женщине.

«…она утверждается как нравственное лицо, как самоцель, или как существо, способное к одухотворению и „обожению“. <…> Этому соответствует особый характер высшего любовного чувства и у женщины, видящей в своем избраннике действительного спасителя, который должен открыть ей и осуществить смысл ее жизни» (подчеркнуто Толстым. — В.Р.).

На той же странице писателю пришлась по душе мысль о том, что

«полнота удовлетворения, обнимающего и телесную чувственность, связана не с похотью предваряющею, а с последующею радостью достигнутого совершенства» (588).

Он отчеркнул ее, подчеркнув финальную часть предложения.

Л. Н. Толстой в кругу семьи перед яснополянским домом. Слева направо: Лев Николаевич, Михаил, Лев, Андрей, Татьяна, Софья Андреевна, Мария. Стоят на первом плане — Ванечка и Александра. Фотография фирмы «Шерер, Набгольц и К». 1892

На стр. 590 Толстой подчеркнул слова, в которых Соловьев указал на духовный подвиг семьи в деле воспитания нового поколения:

«…требуется возведение этой связи на степень духовного подвига, что и происходит в истинном браке, так точно и со стороны будущего нравственная организация собирательного человека <…> сверх фактической, внешней преемственности требует внутренней, нравственной преемственности — не довольствуется тем, что родители произвели детей для будущего, а налагает обязанность воспитать этих носителей и двигателей будущего для их определенной всемирно-исторической задачи».

Далее, на этой же странице, Толстой слева на полях отчеркнул мысль о «природном нравственном чувстве жалости»:

«Природное нравственное чувство жалости, не позволяющее нам обижать наших ближних и заставляющее помогать им, естественно, сосредоточивается на тех ближних, которые всех теснее с нами связаны и вместе с тем всего более нуждаются в нашей помощи, т. е. на детях. Эта связь, имеющая уже нравственный характер в семье как элементе природно-человеческой жизни, получает безусловное значение в семье как первичной основе новой, духовно-организованной жизни».

Продолжив читать эту страницу, Толстым подчеркнул, а потом отчеркнул справа на полях мысль о «нравственном значении брака»:

«Нравственное значение брака состоит в том, что женщина перестает быть орудием естественных влечений, а признается как существо абсолютно ценное само по себе, как необходимое восполнение индивидуального человека до его истинной целости. Неудача или недостаточный успех брака в осуществлении этого безусловного значения человеческой индивидуальности заставляет перенести задачу вперед — на детей как представителей будущего. Тут с простою, естественною жалостью к этому слабому и страдающему близкому существу связывается мировая скорбь о зле и бедствиях жизни, затем надежда, что этим новым существам удастся облегчить всеобщую тяжесть, и, наконец, обязанность уберечь их для этого дела и приготовить к нему».

На стр. 593. Толстой подчеркнул слова Соловьева о преемственности поколений в приближении Царства Божия:

«…пользуйся своим временным существованием, чтоб, отдавая его потомству, перенося центр своего нравственного тяготения в будущее, предварить и приблизить окончательное откровение Царства Божия в этом мире».

Толстой не стал подчеркивать начальную мысль этого предложения: «Пользуйся смертью предков, чтобы в религии отшедших сохранять прочный залог их воскресения». Она не соответствовала его представлению о воскресении человека и человечества. Но в данном случае не столько важна суть расхождений, сколько важен сам факт точечного обозначения момента соприкосновения читающего сознания с авторским текстом. Толстой был весьма острожен в письменных свидетельствах своих симпатий и своего неприятия чужой точки зрения.

После только что цитированного фрагмента Толстой на той же странице 593 отчеркнул большой отрывок текста и подчеркнул в нем наиболее важные для него слова. В целом же текст целиком оказался созвучным педагогическим установкам Льва Николаевича:

Репродукция с портрета В. С. Соловьева работы Н. А. Ярошенко. 1982 г.

«Уже условная житейская нравственность требует от человека, чтоб он передал в наследие своим детям не только то добро, которое он нажил, но еще и способность трудиться для дальнейшего обеспечения своей жизни. Высшая, безусловная нравственность также обязывает настоящее поколение передать новому двоякое наследие: во-первых, все положительное, что добыто прошедшим человечества, все результаты исторического сбережения, а во-вторых, способность и готовность воспользоваться этим основным капиталом для общего блага, для нового приближения к высшей цели. Таково существенное назначение истинного воспитания, которое должно быть зараз и нераздельно традиционным и прогрессивным» (курсив Соловьева. — В.Р.)

Владимир Соловьев был убежден, что «воспитание существенно состоит в передаче нравственной обязанности от одного поколения другому». С этим был связан его вопрос: «Признаем ли мы безусловное значение за временным порядком явлений или же за нравственным порядком, за внутреннею связью существ?» Он отвечал на него вполне определенно: без духовной памяти поколений нет и не может быть будущего.

«…воспитание, — писал философ, — неразрывно связано с почитанием прошедшего, составляет его естественное восполнение». И далее в тексте прозвучали слова, которые, безусловно, пришлись по душе Толстому, и он отчеркнул их:

«Этим традиционным элементом воспитания (преданием. — В.Р.) обусловлен и его прогрессивный элемент, так как нравственный прогресс может состоять только в дальнейшем и лучшем исполнении тех обязанностей, которые вытекают из предания» (596).

Хранителем преданий являлся народ, и потому после анализа философии семейной жизни Соловьев обратился к рассмотрению сущности народного начала.

«На каких основаниях, — спрашивал он себя и своего читателя, — признаем мы народность реальною силой и народ чем-то действительно единым, а не простым скоплением многих человеческих единиц? Подобный вопрос относительно семьи решается указанием на очевидную физическую связь. Относительно народа указывают на три основания».

Для Толстого проблема народа с первых страниц творчества была одной из ведущих. Естественно, что, читая сочинения Соловьева, он не мог не остановить своего взгляда на трех особенностях народа как главной социальной силы. Из трех особенностей он выделил первые две — «физическую связь» и язык.

Стр. 601:

«1) Предполагаемая физическая связь, или единство происхождения. Но это предположение имеет не только равную, но и несравненно большую силу в применении к человечеству, нежели относительно народности» (курсив Соловьева, подчеркивание Толстого. — В.Р.)

Стр. 602:

«2) Язык. Единство языка связывает говорящих им, но мы знаем, что различие языков не мешает единодушию, единомыслию и даже единословию людей» (подчеркивание Толстого. — В.Р.).

Соловьев не ограничился констатацией мысли о том, что различие в языках не мешает единению людей. Толстой обратил на это внимание и отчеркнул наиболее сложную часть в суждениях философа:

«Различие языков есть различие существенных форм душевной жизни, и это важно, поскольку каждая из таких форм представляет особую качественность души, однако еще важнее (Толстой отчеркнул вторую половину фрагмента текста)

то содержание, которое каждая из них воспринимает по-своему и которое, всеми воспринимаемое, ни одною не исчерпываемое и ни одну не исключающее, есть положительное и самостоятельное начало скрытого единства и явного объединения для всех» (602).

Эти размышления Соловьева, отмеченные Толстым, можно считать предтечей будущего содержания метаязыка, металингвистики. Тогда такие суждения носили мистический характер. Известно, что Соловьев обладал редким даром слышать в словах тайнопись смыслов. Возможно, этим даром обладал и Лев Толстой.

Последнюю особенность — историю — Толстой не выделил. Он мог бы вполне подписаться под первым предложением после цифры 3:

«3) История. Если история национальная есть основа единства народного, то история всеобщая или всемирная есть основание для более широкого, но не менее крепкого единства всечеловеческого» (602).

Но дальнейшие рассуждения философа о связи истории с религиозными аспектами жизнедеятельности народов и человечества не вызвали в Толстом особого интереса. Они могли вызвать в нем только скепсис.

Но что, безусловно, не могло не радовать Толстого, так это раздумья русского философа об общечеловеческом геноме каждого народа, живущего на нашей Земле.

Сначала на странице 604 он очеркнул фрагмент текста, содержащий указание на всеобщность бытия человечества:

«Как единичный человек имеет смысл своего личного существования только чрез семью, чрез связь свою с предками и потомством, как семья имеет пребывающее жизненное содержание только среди народа и народного предания — так точно и народность живет, движется и существует, только носимая средою сверхнародною и международною; как в отдельном человеке и чрез него живет весь ряд преемственных поколений, как в совокупности этих рядов живет и чрез них действует единый народ, так в полноте народов живет и совершает свою историю единое человечество».

На странице же 607 своим отчеркиванием справа Толстой обозначил свое родство с Соловьевым во взглядах на суть объединения людей и народов: оно должно выстраиваться на основе «нравственной организации человечества»:

«Когда говорят о сближении народов, о международных соглашениях, дружбах и союзах, прежде чем радоваться или печалиться по этому поводу, нужно знать, в чем (курсив Соловьева. — В.Р.) происходит сближение или соединение: в добре или зле. Самый факт соединения ничего не решает. Если двух соединяет ненависть к третьему — будут ли это два частных человека или два народа, — соединение их есть зло и источник нового зла. Соединяет их взаимный интерес или общее им благо — вопрос не решается и этим, ибо интерес может быть недостойным, благо может быть мнимым, и тогда соединение народов, как и единичных людей, в этом недостойном интересе, в этом мнимом благе если не есть прямо зло, то не может быть и добром, желательным ради него самого. Всякое соединение людей и народов может быть положительно одобрено, лишь поскольку оно содействует нравственной организации человечества, или организации в нем безусловного Добра».

Судя по пометкам, статья произвела на Толстого положительное впечатление. Но это вроде бы как не согласуется с его признанием в письме к жене Софье Андреевне 13 ноября 1896 г.:

«Не понравилось мне то, — что тебе статья Соловьева понравилась» (84, 273).

По всей вероятности, Толстого не столько раздражала сама религиозно-мистическая вера Соловьева в «воскресение во плоти», сколько связь ее с целями «полового общения», которое не в деторождении (так в «Крейцеровой сонате» и «Послесловии» к ней), а в телесном единстве мужчины и женщины, оно есть «покорение плоти» «ради грядущего воскресения во плоти». Это «покорение плоти» Соловьев увидел в монашестве и браке. Напомню, что возле этой мысли Толстой и поставил знак вопроса.

Не мог Толстой принять и установку Соловьева на доминирование внешних форм преобразования действительности, хотя в самой статье он нашел немало близких ему мыслей, связанных с важностью духовного преображения каждого человека.

Через шесть лет, уже после смерти Соловьева, он сделал примечательную запись в своем Дневнике:

«Часто удивлялся на путаницу таких умных людей, как Вл. Соловьев… и теперь ясно понял, отчего это. Все от того же (как и во всей теперешней науке) признания государства, как чего-то независимо от воли людей существующего, предопределенного, мистического, неизменного» (55, 286).

Последние годы жизни были для Соловьева поистине трагическими. Позади — крушение теократического царства утопии, в настоящем — неверие ни в социализм (он нравственно не обеспечен), ни в слияние религий мира, перспектива которого вырисовывалась еще менее. Признать первоосновой внутреннюю жизнь человека и в ней отыскать возможность обновления означало перечеркнуть все то, что уже было сделано за долгие годы. Впереди грезился Апокалипсис, предчувствие антихристовой эры. Духовная драма совпала со смертью.

Читая Соловьева, Толстой радовался, когда находил созвучное своим исканиям, а созвучного было немало, да и личность современника всегда вызывала живой интерес. Д. П. Маковицкий в записи от 14 января 1906 г. привел рассуждение Толстого:

«Как это странно: Алеша Оболенский управляет попами! Я его знал мальчиком, с отцом его знаком был. Он неглупый и имеет взгляд на православие. У него православие по Соловьеву — высшее, очищенное»[277].

Высшим, очищенным от мистики и церковной рутины было и христианское учение Толстого. На рубеже веков он поставил проблему возрождения человека и человечества, предложил свой путь развития. Теснимый слева и справа, путь этот прервался вместе с Толстым в далеком Астапове.

Но история часто возвращается на круги своя, только на ином витке своего развития. Пройдя через разломы XX в., человечество ощутило потребность в мире, согласии, любви. Трагедией обернулось для него забвение непреходящей ценности личности, полагание на благостность внешних социальных преобразований. В наши дни, когда проблема личности поставлена во главу угла, обращение к русской общественной мысли имеет особый смысл. С новой силой зазвучали идеи, которые раньше, казалось, отошли в прошлое. Теперь уже очевидна невозможность сведения сущности человека к текучести и сиюминутности, к сугубо классовым категориям.

Восстановить в человеке веру в неистребимость лучшего, в неуничтожимость добра, в бессмертие духа — дело трудное и небыстрое. Соловьеву и Достоевскому казалось, что вне мистического бессмертия человек распадется, одичает, человечество истребит моровая язва. Признавая за личностью право на автономное существование, они видели источник внутренней силы вне человека.

Толстой, не отрицая внешних факторов, менее всего в них верил. Равнодушный в конце пути к личному бессмертию, искал реальной основы для бессмертия духа в самом человеке и человечестве.

Соловьеву ближе был Федор Достоевский, нежели Лев Толстой. В первом он находил полноту природного и духовного самораскрытия личности. Толстой казался ему слишком рассудочным и холодным, стоящим вдали от света религиозно-мистического откровения. Как бы там ни было, все трое служили идее идей — любви. Все трое стремились к земной гармонии, верили в ее достижение. Каждых из них, открыв истину, по-своему оттачивал ее грани. У каждого была своя правда, своя мера постижения реальности.

Толстой, Соловьев, Достоевский — три ипостаси одного явления русской философии. Им суждено было создать художественно-философскую концепцию целостной личности, ее безграничных возможностей, вселенской неустроенности, ее неистребимого тяготения к всеохватности добра и красоты.

«Я есмь, и я люблю»

Чтение Толстым «Братьев Карамазовых» накануне ухода из Ясной Поляны

Они так и не встретились, хотя каждых из них мечтал о знакомстве.

Ф. М. Достоевский. 1878 г.

Л. Н. Толстой. 1910 г.

Оба присутствовали на публичной лекции Вл. Соловьева о Богочеловечестве. Но их общий друг Н. Н. Страхов по только ему ведомым соображениям не счел нужным представить писателей друг другу. Через два года — в 1880 г. — Тургенев и Григорович отговорили Достоевского от поездки в Ясную Поляну, заявив, что, по всей вероятности, Толстой «сошел с ума».

И все же встреча состоялась — на расстоянии, не в пространстве — во времени. Они с жадностью читали произведения друг друга. Восхищались одними и восставали против других. Не жалели сил на взаимооценки, критические разборы. При всем различии художественных исканий, они были едины в главном — верили в Бога как источник добра и любви, в христианское возрождение человека и человечества, в нравственный прогресс общества через свободное волеизъявление личности.

Говоря об «Анне Карениной» как «факте особого значения», Достоевский сумел увидеть в романе то, что стало очевидным лишь через сто с лишним лет.

«Во взгляде же русского автора на виновность и преступность людей, — писал он о Л. Толстом, — ясно усматривается, что никакой муравейник, никакое торжество „четвертого сословия“, никакое уничтожение бедности, никакая организация труда не спасут человечество от ненормальности, а следственно, и от виновности и преступности»[278].

Не спасут потому, утверждал Достоевский, что «сам судья человеческий должен знать о себе, что он не судья окончательный, что он грешник сам, что весы и мера в руках его будут нелепостью, если (курсив писателя — В. Р.) сам он, держа в руках меру и весы, не преклонится перед законом неразрешимой еще тайны и не прибегнет к единственному выходу — Милосердию и Любви»[279]. Критику «Анны Карениной» казалось, что исход «гениально намечен поэтом в гениальной сцене романа еще в предпоследней части его, в сцене смертельной болезни героини романа, когда преступники и враги вдруг преображаются в существа высшие, в братьев, все простивших друг другу, в существа, которые сами, взаимным прощением, сняли с себя ложь, вину и преступность…»[280].

Известие о смерти Достоевского буквально потрясло Толстого.

«Я никогда не видал этого человека, — писал он в начале февраля 1881 г. Н. Н. Страхову, — и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. […] Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне дорог, и я плакал, и теперь плачу» (63, 43).

Копеечку подали. Илл. к «Запискам из мертвого дома». Худ. Н. Н. Каразин (1893)

Можно было предположить, что подобные слова вызваны неожиданностью трагического известия, если бы не было более ранних свидетельств глубокого и искреннего интереса Толстого к творчеству и личности Достоевского.

«На днях нездоровилось, — писал он Н. Н. Страхову в сентябре 1880 г., — и я читал Мертвый дом. Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина. Не тон, а точка зрения удивительна — искренняя, естественная и христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый день, как давно не наслаждался» (63, 24).

«Записки из Мертвого дома» Толстой воспринял как «образец высшего, вытекающего из любви к Богу и ближнему искусства» (30, 160).

Ставя Достоевского в один ряд с Гюго и Диккенсом, он находил в его произведениях «чувства, влекущие к единению и братству людей», полагая при этом, что такого рода чувства «свойственны не одним людям высших сословий», но всем людям без исключения (30, 177).

В «Круг чтения» Толстой включил два отрывка из «Записок» Достоевского — «Смерть в госпитале» и «Орел». Оказавшись в «недельном контексте» книги, они приобрели то особое звучание, которое придавал им Толстой. Художественный мир Достоевского оказался в сопряжении с раздумьями автора и составителя «Круга чтения» о сущности и предназначении человека, истинном и ложном в нашей жизни, степени свободы и несвободы личности. Светом христианского сострадания, милосердия, любви были освещены многие страницы «Записок из Мертвого дома». Тургенев сравнивал роман с дантовым «Адом», Герцен — со «Страшным судом» Микеланджело. Толстой увидел исходящий с их страниц свет христианского человеколюбия, той необычайной религиозности, которая способна была восстановить в погибающем человеке веру и душу.

Русским гуманистам была дорога мысль о неповторимости и ценности каждой человеческой жизни. Чем больше они задумывались над жестокостью общественного устройства, тем очевиднее становилась незащищенность личности перед ним.

Умирает в госпитале Михайлов — преступник «важный, особого отделения». Тупо смотрит на него караульный, с развязным видом подходит к нему фельдшер, а за окном палаты равнодушно-ясный морозный день. И никому нет дела до страданий и мук юноши, «высокого, тонкого и чрезвычайно благообразной наружности», всегда молчаливого и тихого, с прекрасными, одухотворенными, «как-то спокойно-грустными» глазами.

В толстовском «Воскресении» так же одиноко умирает Крыльцов, во время шествия арестантов гибнут замученные в неволе люди. Вместе с Нехлюдовым Толстой всматривается в лицо одного из умерших:

«Не говоря уже о том, что по лицу этому видно было, какие возможности духовной жизни были погублены в этом человеке, — по тонким костям рук и скованных ног и по сильным мышцам всех пропорциональных членов видно было, какое это было прекрасное, сильное, ловкое человеческое животное… А между тем его заморили, и не только никто не жалел его как человека, — никто не жалел его как напрасно погубленное человеческое животное» (32, 333–340).

В «Круге чтения» отрывку «Смерть в госпитале» предшествуют слова Паскаля — ученого, отрешившегося от науки и посвятившего остаток жизни христианскому поиску истины:

«Представьте себе толпу людей в цепях. Все они приговорены к смерти, и каждый день один из них умерщвляется на глазах других. Остающиеся, видя этих умирающих и ожидающих своей очереди, видят свою собственную участь. Как надо жить людям, когда они в таком положении? Неужели заниматься тем, чтобы бить, мучить, убивать друг друга? Самые злые разбойники в таком положении не будут делать зла друг другу. А между тем все люди находятся в этом положении — и что же они делают?» (41, 19).

Достоевский не хотел принимать гармонии, построенной на жестокости и насилии. Не то что десятки жизней, но даже одного ребеночка он не мог принести в жертву будущей всеобщей гармонии.

«А надо ценить каждую жизнь человеческую, — как будто вторил ему Толстой, — не ценить, а ставить ее выше всякой цены, и делать усовершенствования так, чтобы жизни не гибли, не портились, и прекращать всякое усовершенствование, если вредит жизни человеческой» (53, 120).

В конце жизни Толстой, задумав создать основы общечеловеческой (христианской) нравственности, составил несколько мудрых книг, куда наряду со своими включил мысли мудрых людей разных времен и разных народов. Одна из книг, последняя — «Путь жизни», вышла уже после его смерти. Толстой обобщил опыт предшествующих и живущих поколений, выделил то, что соединяет людей и пробуждает в них разумное отношение к окружающему, любовь, сострадание. Христианская этика, таким образом, стала той основой, которая сблизила Толстого не только с Достоевским, но и со многими мудрецами мира.

После Пушкина и Гоголя Достоевский был третьим русским писателем, произведения которого Толстой читал в течение всей своей творческой жизни и читал основательно, с особым интересом, и это несмотря на отторжение художественной манеры автора «Преступления и наказания».

«…У Достоевского, — говорил он, — при всей его безобразной форме, попадаются часто поразительные страницы, и я понимаю Тэна, который зачитывался Достоевским. Читаешь и захватываешься тем, что чувствуешь, что автор хочет сказать тебе самое лучшее, что есть в нем, и пишет он тоже потому, чтобы высказать то, что назрело в его душе»[281].

О том, как Толстой читал Достоевского, есть свидетельство в дневнике В. Ф. Лазурского.

«Возвратившись домой около десяти часов вечера, — писал он 10 июля 1884 г., — застали Николая Николаевича (Страхова. — В.Р.) читающим книгу В. Розанова о Достоевском (речь шла о книге „Легенда о Великом инквизиторе“ В. В. Розанова. — В. Р.). Мы подсели и стали слушать. Чтение книги Розанова, как условились Страхов с Львом Николаевичем, будет продолжаться и следующие дни. Поэтому я думаю, что мнение Льва Николаевича о Достоевском дальше обрисуется рельефно. Теперь, между прочим, он говорил, что Достоевский — такой писатель, в которого непременно нужно углубиться, забыв на время несовершенство его формы, чтобы отыскать под ней действительную красоту. А небрежность формы у Достоевского поразительная, однообразные приемы, однообразие в языке»[282].

О небрежности Достоевского Толстой писал и говорил не однажды. Тем более интересно то, что сообщил по этому поводу в своих воспоминаниях П. А. Сергеенко.

— К Достоевскому, — утверждал он, — Л. Н. Толстой относится, как к художнику, с глубоким уважением, и некоторые его вещи, особенно «Преступление и наказание» и первую часть «Идиота», Лев Николаевич считал удивительными. «Иная даже небрежная страница Достоевского, — как-то сказал Лев Николаевич, — стоит многих томов многих теперешних писателей. На днях для „Воскресения“ я прочел его „Записки из Мертвого дома“. Какая это удивительная вещь»[283].

В разговоре с Л. И. Веселитской (В. Микулич) прозвучало важное замечание Толстого о Достоевском:

«Его, где ни раскрой — ясно видишь его мысли, и чувства, и намерения, его ощущения, все, что в нем накопилось, что его переполнило и требовало выхода»[284].

Откроем и мы одну из великих книг Достоевского — его последний роман «Братья Карамазовы». В Яснополянской библиотеке писателя хранится 13-й том из полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского, изданного почти сразу же после его смерти. Он вышел в 1882 г. и содержал в себе первую половину романа. Много раз Толстой держал эту книгу в руках. Она вызывала в нем разноречивые чувства: от восторга до неприятия. Но какая-то загадочная сила притягивала его к этому произведению. «Братья Карамазовы» стали для него поистине роковой книгой.

Известно, что дружба Толстого с В. Г. Чертковым началась с переписки, где речь шла о той большой любви, которую питал последний к Достоевскому. Черткову особенно дорог был роман «Братья Карамазовы». Смерть Достоевского, рассказывал он в письме к Толстому от 10 декабря 1883 г., стала для него «большим лишением».

«Я только что собирался с ним познакомиться, — писал Чертков. — Мне кажется, что я никогда не слышал высшего и лучшего толкования учения Христа, которое он дает в Идиоте, и главным образом — в Алексее Карамазове» (85, 25).

Позже, будучи одним из руководителей издательства «Посредник», Чертков стал одним из инициаторов подготовки к печати жития и поучений старца Зосимы. 6 ноября 1886 г. он сообщил Толстому:

«Кстати — радостное сообщение — Достоевская согласилась на издание нами отрывка из Братьев Карамазовых о Зосиме с желаемым нам выпуском. Я этого не ожидал и рад с нескольких сторон, а, главное, рад, что такая чудная вещь дойдет до наших читателей» (85, 404).

Амвросий Оптинский

Но русскому читателю не суждено было увидеть этой книги. Она была запрещена цензурой, что очень расстроило Толстого, и он предложил выпустить ее за границей.

В дальнейшем, когда между Толстым и современниками возникали споры о романе, Чертков, как правило, «защищал» роман.

Знакомство Толстого с последним романом Достоевского началось, видимо, сразу же после выхода его в свет. 24 августа 1883 г. на вопрос Г. А. Русанова «„Братьев Карамазовых“ вы читали?» Толстой ответил весьма резко: «Не мог дочитать. Мало того, что они (герои. — В.Р.) говорят языком автора, они говорят каким-то натянутым, деланным языком…»[285].

В 1892 г. Толстой вновь обратился к чтению «Карамазовых». Толчком к этому послужило письмо все того же Черткова.

«Помнится мне, — писал он, — что несколько лет тому назад вы мне говорили, что не читали еще „Братьев Карамазовых“. Не знаю, прочли ли вы с тех пор эту книгу; но во всяком случае мне хотелось бы поделиться с вами содержанием одной книжечки, составленной нами для „Посредника“ из этой книги. Нашу книжечку тогда цензура не разрешила на том основании, что она „проникнута социалистически-мистическим духом, нежелательным для распространения в народе“, и потому книжечка эта лежит в нашем архиве в числе прекрасных вещей… А между тем я от времени до времени читаю эту книжечку своим друзьям, и она всегда (выделено Чертковым. — В.Р.) производит самое хорошее впечатление на слушателей, а во мне каждый раз вызывает тот давно знакомый нам всем и вместе с тем вечно новый подъем духовного сознания, на котором одном и держится истинная жизнь» (87, 131). И Толстой отвечал Черткову: «Карамазовых я читал и в особенности все, что касается Зосимы, но прочту еще раз, и благодарю за книжечку» (87, 131).

И, действительно, в ноябре 1892 г. Толстой перечитал «Братьев Карамазовых». 2 ноября в письме к Софье Андреевне он сообщил: «Читаем вслух Карамазовых» и очень мне нравится (84, 167).

К этому времени образы и мысли «чужого» романа начали постепенно внедряться в художественное сознание Толстого. Так, в 1885 г., после посещения XIII передвижной выставки (1884–1885) в Москве, он написал И. Е. Репину восторженное письмо по поводу его картины «Иван Грозный и сын его Иван», где подчеркнул сходство Ивана Грозного с литературным типом — Карамазовым-отцом:

«1885 г. Марта 31 — апреля 1? Москва.

Третьего дня был на выставке, и хотел тотчас же писать вам, да не успел. Написать же хотелось именно вот чтò — так, как оно сказалось мне: молодец Репин, именно молодец. Тут что-то бодрое, сильное, смелое и попавшее в цель. На словах многое сказал бы вам, но в письме не хочется умствовать. У нас была гемороидальная полоумная приживалка старуха, а еще есть Карамазов отец — и Иоанн ваш это для меня соединение этой приживалки и Карамазова, и он самый плюгавый и жалкий, жалкий убийца, какими они и должны быть, и правдивая смертная красота сына, — хорошо, очень хорошо, и хотел художник сказать значительное, и сказал вполне и ясно, и, кроме того, так мастерски, что не видать мастерства. Ну, прощайте, помогай вам Бог забирать все глубже и глубже» (63, 222–223).

На странице 15 яснополянского экземпляра «Братьев Карамазовых» мы находим нижний уголок загнутым вдвое, типично толстовский прием. Именно здесь дана развернутая портретная характеристика отца Карамазовых — Федора Павловича:

«Физиономия его представляла к тому времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и сущности всей прожитой им жизни»; «маленькие его глаза», «вечно наглые, подозрительные и насмешливые», «множество глубоких морщинок на его маленьком… личике», «нос, не очень большой, но очень тонкий, с сильно выдающеюся горбиной: „Настоящий римский, — говорил он, — вместе с кадыком настоящая физиономия древнего римского патриция времен упадка“»[286].

Это не совпадение, а закономерность, когда зоркий глаз художника выделил для себя главное. Запомнилось и осталось на всю жизнь.

В толстовском предисловии к книге А. И. Ершова «Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера» (1889) содержалось еще одно примечательное свидетельство:

«Я дописывал это предисловие, — сообщал Толстой, — когда ко мне пришел юноша из юнкерского училища. Он сказал мне, что его мучают религиозные сомнения, он прочел „Великого инквизитора“ Достоевского, и его мучает сомнение, почему Христос проповедовал учение, столь трудно исполнимое. Он ничего не читал моего. Я осторожно говорил с ним о том, что надо читать Евангелие и в нем находить ответы на вопросы жизни. Он слушал и соглашался» (27, 524).

И в дальнейшем Толстой не раз обращался к поэме Ивана о Великом инквизиторе.

В «Яснополянских записках» Д. П. Маковицкий воссоздал беседу Толстого с болгарином Досевым и Чертковым. Досев признался, что идея Великого инквизитора всегда его возмущала, «потому что она унизительна для человека». На это Толстой заметил, что идея эта тоже ему «не нравилась». Вмешался Чертков, сказав, «что он стоит за братьев Карамазовых: Достоевский выражает в лице Алеши положительные стороны христианства, в словах безверника Ивана он больше критикует православие, чем отрицает христианство»[287]. Незадолго до ухода из Ясной Поляны в беседе с домашними Толстой заговорил о Достоевском — о поучениях старца Зосимы и о Великом инквизиторе.

«Здесь очень много хорошего. Но все это преувеличено, нет чувства меры… Великий инквизитор — это так себе. Но поучения Зосимы, особенно его последние, записанные Алешей мысли, хороши»[288].

Ошибочно считать, что Толстому был чужд круг проблем, поднятых в поэме Ивана Карамазова. Чтобы убедиться в противном, достаточно открыть «Соединение и перевод четырех евангелий» (см. т. 24). Через все сочинение проходит мысль о двух типах отношения к жизни — христианском и языческом. Как и Достоевский, Толстой отстаивал культ духовной свободы, видел в Христе провозвестника новой религии. Христос в легенде Ивана восстает против авторитета, таинства, чуда, и Толстой всю свою жизнь посвятил срыванию мистических и диктаторских покровов с христианского вероучения. Неприятие Толстым идеи «Великого инквизитора» не означало расхождения с Достоевским. Напротив, именно в признании недопустимости движения человечества по пути, начертанному инквизитором, оба писателя были единомышленниками. Ни Толстой, ни Достоевский не хотели превращения жизни в общественный муравейник. Упразднение духовной свободы во имя хлеба и зрелищ обоими воспринималось как неминуемая катастрофа. В основе же толстовского восприятия романов Достоевского было несовпадение художественных вкусов и эстетических принципов отражения действительности.

В 1900-е годы имя Достоевского прочно стало в один ряд с именами великих художников и мыслителей. В Ясной Поляне, где собирались люди разных убеждений, споры о Достоевском не умолкали. Толстой прислушивался к ним, сохраняя при этом свой взгляд на мир художника. Да, он по-прежнему не принимал манеры его письма, но редко подвергал сомнению глубину его философско-нравственных исканий.

«Достоевский, — говорил он Черткову, — да, это писатель большой. Не то, что писатель большой, а сердце у него большое. Глубокий (выделено Чертковым — В.Р.). У меня никогда к нему не переставало уважение»[289].

Посетовав на то, что В. Ф. Булгаков считает Достоевского своим «любимым писателем», Толстой в то же время добавил:

«Но, конечно, это настоящий писатель, с глубоким исканием…»[290]

За две недели до ухода Толстой неожиданно открыл для себя, что Достоевский «высоко ценится» среди читающей публики. Причину небывалого успеха автора «Братьев Карамазовых» он объяснил таким образом:

«Эти религиозные вопросы, самые глубокие в духовной жизни — они публикой ценятся. Я строг к нему именно в том, в чем я каюся, — в чисто художественном отношении. Но его оценили за религиозную сторону — это духовная борьба, которая сильна в Достоевском…»[291]

Читая «Анну Каренину», Достоевский был поражен истинно христианской точкой зрения писателя на мир. Каждый раз, обращаясь к страницам «Русского инока», Толстой приходил в состояние «умиления» от христианского понимания Достоевским сущности жизни.

Амфросий Оптинский

В апреле 1905 г. в зале яснополянского дома Толстой вслух начал читать главу из «Братьев Карамазовых» — «Поединок».

«Читал он ее как великий художник, — так писал об этом чтении Д. П. Маковицкий. — Место, где офицер дает пощечину денщику, читал сильным голосом; где офицер жалеет о том, что сделал, — рыдал и глотал слезы. Когда закончил, был очень растроган. Лицо в морщинах, усталый»[292].

Потом сидел, «погруженный в размышления, молчал».

Шел 1910 год. Все ближе была та роковая ночь, когда он покинет Ясную Поляну, где родился, провел более 60 лет жизни, где каждый уголок был знаком ему с детства, где он впервые познал радость тяжелого физического труда, где мучился и страдал в поисках смысла жизни. Все острее чувство тревоги от сознания неразделенной любви с теми, с кем была пройдена большая часть пути. Все жарче разгорались споры о завещании между друзьями и близкими. При живом Толстом думали о его смерти. Ему хотелось тишины и спокойствия, согласия и любви. Дом же был раздираем противоречиями. Все, что разворачивалось на глазах, было близко к абсурду. Но любовь к ближнему, та святая, самая важная любовь, которой он стремился служить всю свою жизнь, удерживала его от разрыва. Терпеть. Прощать, прощать бесконечное число раз, прощать всем все и вся, как когда-то прощали друг другу его герои. Он находил внутренние силы для воздержания от неприязни. Он молил Бога дать ему мудрости в минуты отчаяния. Он призывал рядом живущих к долготерпению, понимая, что этого требовало от него всеблагое начало любви.

6 октября 1910 г. он получил письмо от В. И. Шпигановича из Воронежа. Тот рассказывал о трагической судьбе врача, стремившегося оставить свой прежний образ жизни, уйти в мир бедноты, но натолкнулся на сопротивление детей и жены. Воронежский корреспондент напомнил Толстому слова старца Зосимы: «От уединившихся придет спасение мира» и тут же спрашивал: как быть? Как разрешить сей узел противоречий? Толстой отвечал ему:

«…нет тех условий, в которых человек не мог бы исполнить требования своей совести. Они могут быть очень трудны, как они трудны в прекрасно описанном вами случае. Но дело все в том, что условия становятся невыносимо трудными только тогда, когда подлежащий им человек ставит задачей своей жизни устроение ее в известных, определенных им в своем воображении, внешних условиях… а не служение делу Божию посредством увеличения в себе любви во всех, каких бы ни было условиях. Только смотри он так на свое положение, и оно представится ему не несчастьем, не препятствием в деле жизни, а испытанием, материалом для работы над собой в деле увеличения любви. И случится или не случится то, что предсказывает Достоевский, из направленной так в прежних условиях деятельности любви, кроме блага для себя и для всех окружающих, ничего выйти не может…» (82, 183–184).

Не это ли письмо из Воронежа натолкнуло Толстого на мысль вновь обратиться к поучениям старца Зосимы и там поискать ответа на мучительные вопросы?

Как бы там ни было, 12 октября Толстой открыл роман Достоевского.

Дневниковая запись этого дня гласила: «Встал поздно. Тяжелый разговор с Софьей Андреевной. Я больше молчал… Занимался поправкой о социализме… После обеда читал Достоевского» (58, 117). Накануне он записал о том, что «любовь к детям, супругам, братьям — это образчик той любви, какая должна и может быть ко всем». И далее: «Надо быть, как лампа, закрытым от внешних влияний — ветра, насекомых и при этом чистым, прозрачным и жарко горящим» (58, 117).

Сидя в «рогатом кресле», Толстой в руках с карандашом читал роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». До сих пор книга открыта на 359 страницы, где содержатся поучения старца Зосимы «об аде и адском огне», отмеченные Толстым отчерком на полях и знаком NB (nota bene: отметь хорошо!).

Уголок кабинета Л. Н. Толстого в Яснополянском доме

На странице 120 яснополянского экземпляра «Братьев Карамазовых» отчеркнуты слова:

«…я рассудил, что надо говорить действительно тихо, потому что здесь… здесь… могут открыться самые неожиданные уши. Все объясню, сказано: продолжение впредь».

Так Митенька нашептывал Алеше в главе «Исповедь горячего сердца. В стихах». И не похожа ли была ситуация в доме Толстого на ту атмосферу, в которой пребывали герои романа?

18 октября чтение продолжалось. Толстой не переставал удивляться «неряшливости, искусственности, выдуманности» Достоевского. А рядом с этим — дурная погода, «хорошая готовность к смерти», тяжелое впечатление от двух просителей, сознание вины, физическая слабость.

В ночь на 19 октября тяжелый разговор с Софьей Андреевной. Толстой долго не мог заснуть, долго не мог подавить в себе «недоброе чувство». В Дневнике появились мысли об относительности времени и пространства, Боге, которого сознаешь в себе, в других, а стало быть и «в Нем самом». В Толстом вновь проснулось ощущение смерти: «близка перемена. Хорошо бы прожить последок лучше». В который раз он попытался уговорить себя примириться с Софьей Андреевной. Он говорил ей «про то, что, если есть ненависть хоть к одному человеку, то не может быть истинной любви». И далее: «Дочитал, пробегал 1-й том Карамазовых. Много есть хорошего, но так нескладно. Великий инквизитор и прощание Зосима» (58, 121).

Читая в этот раз роман, он выделил для себя самое сокровенное в поучениях старца Зосимы.

В главе о господах и слугах он отчеркнул близкую ему мысль:

«чем беднее и ниже человек наш русский, тем и более в нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения нашего вышло! Но спасет Бог людей своих, ибо велика Россия смирением своим» (С. 352).

Толстой — мятежная душа, считал «спокойствие душевной подлостью», писал свои сочинения «огненными штрихами», но столь же много он отдал сил тому, чтобы воспитать в себе и в своих героях дух смирения! Смирения не рабского, не холопского, а того, которое жило в Христе, когда он в трагическую минуту предательства возвратил меч Петра в ножны, когда вторил Пилату: «Не я сказал. Ты сказал», когда он, могущий спасти себя, пошел на муки и, умирая на кресте, не просил о пощаде. Сколько в художественном мире Толстого гордых и умных героев, ставших на путь христианского смирения: князь Андрей, отец Сергий, Нехлюдов, старец Федор Кузьмич. Толстой понимал несовершенство мира, слабость людскую и потому избрал для себя единственно возможный путь не просто совершенствования, а нравственного самоусовершенствования. Через познание себя самого он открывал в другом человеке родственную душу, через любовь к ближнему прикасался к познанию Бога, думал о единении всех людей и народов, глубоко страдал при виде того, как люди ненавидят друг друга, враждуют между собой, съедаемы завистью.

В главе «Таинственный посетитель» он задержал свой взгляд на мысли о самоотчуждении человека:

«Ибо все-то в наш век разделились на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и, что имеет, прячет и кончается тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает. Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие, ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество…» (С. 338).

Когда-то в юности Толстой мечтал быть самым богатым, самым великим, самым счастливым человеком на этой Земле. Но от богатства отказался, славой тяготился, а быть счастливым среди людей, страдающих от бедности и униженности, не смог.

Ему был близок и понятен герой Достоевского — старец Зосима, близок своими размышлениями о месте человека в мироздании, братском отношении к людям, сущности молитвы, о вере до конца в «мире живой любви».

Гимном прозвучали отчеркнутые Толстым в тексте романа слова Зосимы о вселенском, божественном чувстве любви:

«Раз, в бесконечном бытии, не измеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовном существу, появлением его на земле, способность сказать: „Я есмь, и я люблю“. Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, но возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным» (С. 359).

Амвросий Оптинский

Трагическим аккордом начинался этот гимн: «Отцы и учители, мыслю: „Что есть ад?“ Рассуждаю так: „Страдание о том, что нельзя уже более любить“». Толстой не только отчеркнул весь этот абзац, но и отметил его знаком NB (отметь: хорошо). Он сделал эту пометку за 9 дней до ухода из Ясной Поляны.

Вечером, 19 октября, он сказал Софье Андреевне: «Сегодня я понял то, за что любят Достоевского, у него есть прекрасные мысли».

За день до ухода — 26 октября — Толстой видел сон: «Грушенька, роман, будто бы, Н. Н. Страхова» (58, 123). В этот же день он заехал к М. А. Шмидт. Она была его другом, единомышленником, человеком глубоким и тонко чувствующим чужое горе.

«Он, — вспоминала Е. Е. Горбунова, — долго сидел у нее и, уходя, сказал, что он решил уйти.

— Это слабость, Лев Николаевич, — оказала она, — это пройдет, потерпите.

— Слабость, — подтвердил Лев Николаевич. — Только это уже не пройдет»[293].

«…Если есть ненависть хоть к одному человеку, то не может быть истинной любви».

В тот же день, 19 октября, Толстой выделил для себя слова об аде и страдании, когда нельзя больше любить в мире этом. Толстой признавался, что он ничего не понимает в Боге, который есть сам в себе, и потому для него это было рассуждением излишним и даже «вредным».

«Но не то с Богом-любовью, — писал он за год до ухода. — Этого я наверно знаю. Он для меня все, и объяснение и цель моей жизни» (57, 177). Кстати, в этот же день, когда сделана эта запись, Толстой «читал немного Достоевского».

Милосердие, Любовь, Сострадание — это то, ради чего жили, страдали и совершали открытия два великих человека. Они знали, как непросто пронести веру через «горнило сомнений», но всегда были искренни в своем поиске истины. Им были ведомы муки совести и очищающая сила сострадания. Их огненное слово было обращено к современникам, оно взывало к стыду за совершаемые злодеяния, к пробуждению совести. Оно несло в себе правду о радостях и горестях жизни, неизбежности смерти и духовном бессмертии, но главное — открывало путь к духовному преображению, когда в человека входил Божественный свет Христа и человек обретал смысл жизни, отдаваясь бескорыстному служению Богу и ближнему.

И Толстому, и Достоевскому всегда были дороги евангельские слова: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Иоанн. 8, 32).

Примечания

1

В письме от 1 июня книгоиздатель Ледерле просил Толстого прислать ему список книг, произведших на него в разные периоды жизни наибольшее впечатление, и произведений, с которыми «необходимо познакомить молодежь и читающую публику». Т. Л. Толстая по просьбе отца сообщила ему, что такой список должен быть у В. Н. Маракуева, у которого его можно взять. Ледерле список получил и его копию вместе с письмом Т. Л. Толстой отправил в Ясную Поляну для просмотра.

2

В журнале «Pall Mall Budget» была напечатана статья Джона Лебокка о «ста лучших Книгах» мировой литературы.

3

Издателем журнала «Pall Mall Budget» был Томас Стэд, и поэтому его именем называет Толстой список Лебокка.

4

Рукопись окончательного текста этого списка утеряна. Перечень книг печатается по черновой редакции.

5

Очевидно, имеется в виду «Повесть о Царе Шахраманс, сыне его Камар-аз-Замане (или Камаральзамане) и царевне Будур».

6

Лоренс Стерн. «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии».

7

Жан-Жак Руссо. «Исповедь», «Эмиль», «Новая Элоиза».

8

«Собор Парижской богоматери».

9

Диалоги Платона в переводе с греческого на французский В. Кузена.

10

«Отверженные».

11

Генри Эллен Вуд — английская писательница, романы которой Толстой неоднократно рекомендовал для перевода.

12

Джордж Элиот. Толстой ценил ее роман «Феликс Хольт — радикал». См. письмо 39 и примеч. 3 к нему.

13

Генри Джордж. «Прогресс и бедность».

14

Т. Паркер. «Исследование вопросов, относящихся к религии». 812.

15

Робертсон. «Проповеди».

16

Л. Фейербах. «Сущность христианства».

17

Б. Паскаль. «Мысли».

18

Имеется в виду книга «Lalita vistara», переведенная Ф. Фуко с тибетского на французский. См. письмо 89, примеч. 5 к нему.

19

С. Жюльен перевел на французский язык труд китайского философа Лао-Цзы «Тао-те-Кинг».

20

Здесь и далее ссылки на Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого в 90 томах (1828–1958) приводятся в тексте книги с указанием арабскими цифрами тома и страницы.

21

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 2. М.: Наука, 1966. С. 64. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте работы — буква П., указание тома и страницы.

22

Здесь и далее в книге все выделения в моем тексте и цитируемых материалах — курсивом, жирным курсивом, жирным шрифтом, подчеркиванием, разрядкой — мои. Курсив и иного рода выделения, сделанные самим автором цитируемого материала, оговариваются особо. — В.Р.

23

Позов А. Метафизика Пушкина. М., 1998. С. 282.

24

Новикова М. Пушкинский Космос: Языческая и христианская традиции в творчестве Пушкина. М., 1995. С. 9–10.

25

Эйхенбаум Б. О прозе. Л., 1969. С. 167.

26

Ищук Г. Н. Лев Толстой — читатель Пушкина // Яснополянский сборник. Тула, 1984. С. 64.

27

О педагогических открытиях Толстого и их актуализации в наши дни см. мою книгу: Ремизов В. Б. Уроки Толстого и школа культуры. М.: Проспект, 2019. 248 с.

28

Экземпляр этого издания хранится в Яснополянской библиотеке Толстого (ЯБТ): Пушкин А. С. Сочинения. Переписка: В 2 т. СПб.: Импер. Акад. Наук. Т. 1, 1906. Т. 2, 1908.

29

Маковицкий Д. П. У Толстого. 1904–1910. «Яснополянские записки». // Лит. насл. М., 1979. Кн. 2. С. 32

30

ЯБТ: Пушкин А. С. Соч. С приложением материалов для биографии, портрета, снимков с его почерка и с его рисунков и пр. Т. 1, 2, 4, 5, 6. СПб.: П. В. Анненков, 1855. В 4 томах из 5 — пометки Льва Толстого. Далее ссылки на это издание будут приводиться в тексте работы с указанием римской цифрой тома и арабской — страницы. Тексты цитируются по канонам современного правописания.

31

Анненков П. В. Литературные воспоминания. М.: Худож. лит., 1983. С. 390.

32

Слова Л. Н. Толстого, сказанные 11 октября 1910 г. в беседе с писателем И.Ф. (Маковицкий, кн. 4. С. 377).

33

Маковицкий Д. П. Кн. 3. С. 381 (6 апреля 1909 г).

34

Анненков П. В. Материалы к биографии Александра Сергеевича Пушкина // Пушкин А. С. Сочинение. В 6 т. СПб.: П. В. Анненков, 1855. Т. I.

Далее ссылки на это издание приводятся в тексте работы с указанием тома и страницы.

Фрагменты текстов, отмеченные Толстым, печатаются здесь и в других главах книги в ином режиме: у них своя красная строка и набранный курсивом соответствующий им текст.

35

1 июня 1908 г. Толстой, перечитывая Материалы Анненкова к биографии Пушкина, сказал присутствующим в гостиной яснополянского дома: «Я заглянул в стихотворения, и с каким удовольствием! Какой у него (у Пушкина. — В.Р.) французский язык в его письмах к Анненкову <!>. Анненкова я знал» (Маковицкий, кн. 3. С. 101).

36

«Умирающий гладиатор» (1836). В этом стихотворении Лермонтова есть строки:

«Он видит круг семьи, оставленный для брани,

Отца, простершего немеющие длани…

Детей играющих, возлюбленных детей.

Все ждут его назад с добычею и славой».

Янко Марнавич — Вторая из «Песен Западных Славян» Пушкина (1835).

37

Не для доказательства, а для рассказа (пер. с лат.).

38

Вследствие принятого решения (пер. с франц.)

39

Verschwörung von Viesko («Заговор Фиеско») — драма Шиллера, написанная в 1782 г.

40

Баллада Шиллера «Граф Габсбургский».

41

Гимбут Карл Фердинандович — лесничий подгородного лесничества близ Ясной Поляны; Гимбут Надежда Николаевна, рожд. Дурова, — его жена. У нее было семь сестер: Александра, Екатерина, Дарья, Софья, Вера, Любовь, Варвара.

42

Софья Павловна Колошина, дочь декабриста П. И. Колошина. Изображена в «Детстве» под именем Сонечки Валахиной.

43

Зинаида Модестовна Молоствова — знакомая Толстого в период жизни в Казани, в 1851 г. перед отъездом на Кавказ, где шла война, Толстой вновь встретился с Зинаидой.

44

Имя этой казачки неизвестно. В повести «Казаки» — Марьяна.

45

Прасковья Сергеевна Щербатова вышла замуж за А. С. Уварова.

46

«Валерия» — Валерия Владимировна Арсеньева (р. 25 февраля 1836 г., ум. в Базеле 24 января 1909 г.) — дочь Владимира Михайловича Арсеньева, служившего в л. — гв. Уланском полку, и Евгении Львовны, рожд. Щербачевой. В 1858 г. В. В. Арсеньева вышла замуж зa Анатолия Александровича Талызина. Этой записью начинает Толстой отмечать свое неоднозначное отношение к Арсеньевой, увлечение которой, можно думать, было самым серьезным из довольно многочисленных и весьма кратковременных любовных увлечений Толстого в эти годы. Сохранилось восемнадцать писем Толстого к Арсеньевой за 1856–1857 гг. Свой роман с В. В. Арсеньевой Толстой изобразил в «Семейном счастье» (47, 344).

47

Охотницкая Наталья Петровна — бедная дворянка, вдова офицера, проживавшая у Толстых и скончавшаяся в 1870-х гг. в богадельне, в Спасском Тургенева.

48

«Ньюкомы» — роман Теккерея. Русский перевод романа печатался в книгах 9–12 за 1855 г. и 1–8 за 1856 г. «Современника».

49

Мортье де Фонтен Луи-Анри-Станислас (1816–1883), пианист и композитор. Его отец — француз, родственник маршала Мортье, мать — польская аристократка Л. Чарнецкая. Мортье начал учиться музыке с семи лет. Состоял в знакомстве с Шопеном, выступал совместно с Листом, концертировал в разных странах Европы, включая Россию. Воспитанный на классических традициях, он был новатором. Мортье был женат четыре раза и имел от этих браков трех дочерей.

Валерия Арсеньева брала у Мортье уроки музыки, увлеклась им и вызвала ревность в Толстом.

50

Храповицкий — так называл себя Толстой в своих письмах к В. В. Арсеньевой, рождая в своем воображении, беседах с Валерией и письмах к ней историю их сложных отношений.

51

Возможно, Федор Иванович Трузсон, брат Луизы Ивановны Волконской, служил в Отделении государственной экономии Государственной канцелярии. Кн. Волконская Л.И., рожд. Трузсон, с 27 апреля 1842 г. замужем зa кн. Александром Алексеевичем Волконским, троюродным братом Толстого по матери. Толстой ее вывел в «Истории вчерашнего дня» и в «Войне и мире» в лице кн. Лизы Болконской.

52

«Это новый замысел комедии „Свободная любовь“. Комедия осталась в виде фрагмента, заключающего в себе очень сжатый сценарий всей пьесы, перечень действующих лиц и первые три явления 1 действия» (47, 372).

53

Под инициалами АП скрыты имя и отчество «дамы полусвета».

54

Кн. Григорий Александрович Щербатов.

55

Вероятно, кн. Вера Федоровна Вяземская, жена кн. Петра Андреевича Вяземского.

56

Маша — Толстая Мария Николаевна, сестра писателя; тяжело заболев, она приехала лечиться в Москву.

57

Елизавета Ивановна Менгден очень нравилась Толстому, о чем говорят его слова в письме из Парижа к Боткину от 10 февраля 1857 г.: «Л. М. Менгден вам нравится — я ужасно рад. Видно, мы не в одной поэзии сходимся во вкусах» (60, 159). Елизавета Ивановна в течение всей своей жизни поддерживала близкие отношения с семьей Толстого.

58

Тютчева Екатерина Федоровна — дочь поэта, которой в этот период жизни Толстой был увлечен.

59

Александрин — Толстая Александра Андреевна, двоюродная тетка и близкий друг писателя, женщина-философ; фрейлина русского императорского двора и воспитательница царских детей, камер-фрейлина, старейшая придворная дама при дворе императора Николая II.

60

«Бедные люди» В. Гюго и его «Отверженные»

61

«История двух городов», «Колокола»

62

Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. М., 1928. С. 180.

63

Толстая С. А. Дневники. В 2 т. Т. 1. М.: Худож. лит., с. 500–501.

64

Исторический роман М. Н. Загоскина.

65

Пятый том Сочинений Пушкина в издании П. В. Анненкова (СПб., 1855).

66

Отрывок помещен на страницах 502–506 указанного тома.

67

Речь идет о первом наброске романа «Анна Каренина», датированном 18–19 марта 1873 г.

68

Слова Гринева из «Капитанской дочки» Пушкина цитируются неточно: «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» (см. гл. XIII, «Арест»).

69

«Sprüche des Confucius». Этот перевод Толстым стихотворения Шиллера не сохранился.

70

Автор неизвестен; возможно, Мериме, но точно не Тютчев.

71

Маковицкий Д. П. Кн. 3. С. 121.

72

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1955. Т. 1. С. 236.

73

Маковицкий Д. П. Кн. 2. С. 57.

74

Маковицкий Д. П. Кн. 2. С. 596.

75

Там же. С. 596–597.

76

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 172–173.

77

Маковицкий Д. П. Кн. 3. С. 381.

78

Гольденвейзер А. Вблизи Толстого. М.: Захаров, 2002. С. 84.

79

Гольденвейзер А. Указ. соч. С. 124.

80

Маковицкий Д. П. Кн. 4. С. 376.

81

Гольденвейзер А. Указ. соч. С. 180.

82

Маковицкий Д. П. Кн. 3. С. 142–143.

83

Гольденвейзер А. Указ. соч. С.180.

84

Гольденвейзер А. Указ. соч. С. 168.

85

Гольденвейзер А. Указ. соч. С. 59.

86

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 53.

87

Гольденвейзер А. Указ. соч. С. 75.

88

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М., 1960. С. 353.

89

См.: Библиотека Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне: Библиографическое описание. Книги на русском языке. М. 1972. Ч. 1; 1975. Ч. 2.

90

Платон. Федон / Пер. Д. Лебедева. М.: Посредник, 1896. С. 77. Экземпляр книги хранится в Яснополянской библиотеке.

91

Platon. Oeuvres de Platon, traduites par Victor Cousin. Paris, 1831. V. 6. P. 204. Перевод фрагментов из диалога «Федон» цитируется по изд.: Платон. Собр. соч.: В 4 т. М., 1970. Т. 2. С. 11–94.

92

Platon. Op. cit., p. 207.

93

Platon. Op. cit., p. 280.

94

Платон. Соч., т. 2, с. 45.

95

Platon. Op. cit., p. 280.

96

См. Platon. Op. cit., p. 167.

97

Ксенофонт. Полн. собр. соч.: В 5 т. МеmогаЬiliа. СПб., 1902. Ч. 2. С. 4–5. Экземпляр хранится в ЯБП

98

Гоголь Н. В. Сочинения. В 6 т. Т. 3. СПб.: П. А. Кулиш, 1857.

Гоголь Н. В. Сочинение. Изд. 10-е. В 5 т. Т. 4. М.: кн. маг. В. Думнова, под фирмою «Наследники бр. Салаевых», 1889.

Далее ссылки на эти издания будут даны в тексте работы с указанием тома и страницы.

99

См. об этом в статье В. Б. Ремизова «Летопись отношений Л. Н. Толстого к Ф. И. Тютчеву и его окружению» // Ф. И. Тютчев и Л. Н. Толстой. Два гения. М.: Русское слово, 2003. С. 51–107.

100

Дневник А. В. Жиркевича // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. М., 1978. Т. 2. С. 18.

101

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 71.

102

Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 192.

103

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 415–417.

104

В сборнике 1883 г. Толстым было отмечено 72 стихотворения Тютчева. Из них 35 были отмечены им и в издании 1886 г. Читая произведения поэта в конце 1880-х годов в книге «Сочинения Ф. И. Тютчева» (1886), Толстой остановил свое особое внимание на 63 лирических шедеврах (58 из них он в разных вариациях отметил буквами Т, Г, К, Ч, вопросительными и восклицательными знаками, 5 текстов не имеют буквенных обозначений и содержат пометки только в виде отчеркивания строф и подчеркивания строк). Всего на страницах двух изданий поэта рукою Льва Толстого были отмечены 100 стихотворений.

105

Толстой С. Л. Л. Н. Толстой о поэзии Ф. И. Тютчева //Толстовский ежегодник. 1912. М.,1912. С. 143.

106

Тимковский Н. И. Мое личное знакомство с Л. Н. Толстым // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 438.

107

Учитывая, что многие тексты в издании «Сочинения Ф. И. Тютчева» (1886), которые стали предметом пометок Л. Н. Толстого, имеют часто грамматические, как правило, синтаксические, а иногда и текстовые несовпадения с текстами из академического издания «Тютчев Ф. И. Полное собрание сочинений и письма в шести томах» (М., 2002–2004), в этой статье стихотворения поэта цитируются по «толстовскому экземпляру» с указанием страницы издания:

Сочинения Ф. И. Тютчева. Стихотворения и политические статьи. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1886. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте работы с указанием страницы.

108

Фет А. А. Стихотворения и поэмы. ББП. Л. 1886. С. 81.

109

Фет А. А. Стихотворения и поэмы. ББП. Л. 1886. С. 87.

110

Лишь ты одна! Высокое волненье

Издалека́ мне голос твой принёс.

В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье. —

Прочь этот сон, — в нём слишком много слёз!

(Фет А. А. Стихотворения и поэмы. С. 322).

111

Фет А. А. Стихотворения и поэмы. С. 322

112

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 416.

113

Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. и писем в 6 т. Т. 4. М., 2004. С. 65.

114

Там же. С. 102.

115

Гольденвейзер А. Б. Указ. соч. С. 191.

116

Гольденвейзер А. Б. Указ. соч. С. 56–57.

117

Последняя строфа этого стихотворения осталась вне издания, осуществленного второй женой поэта Эрнестиной Тютчевой: «Здесь сердце так бы все забыло, / Забыло б муку всю свою, / Когда бы там — в родном краю — / Одной могилой меньше было…» Прозвучала печаль поэта по утрате любимой женщины — Елены Денисьевой. Жизнь и смерть оказались рядом, рядом с ними память любви, и она непреходяща. Для Эрнестины, видимо, непреходящими оказались муки ревности…

118

См. Тютчев Ф. И. ПССП. Т. 2. М., 2003. С. 128.

119

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 417.

120

Гольденвейзер А. Б. Указ. соч. С. 319.

121

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 128.

122

Там же. С. 126.

123

Маковицкий Д. П. У Толстого. «Яснополянские записки». В 4 кн. М., 1979. Кн. 4. С. 83.

124

Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. М., 1973. С. 105.

125

Гольденвейзер А. Б. Указ. соч. С. 56–57.

126

Вариант названия: ДЕКАБРЬСКОЕ УТРО

127

Чайковский П. И. Дневники. 1873–1891. М., 1923. С. 211.

128

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год жизни. М., 1960. С. 176–177.

129

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год жизни. М., 1960. С. 176–177.

130

Литературное наследство. Т. 97. Федор Иванович Тютчев. Кн. II. М., 1989. C. 350.

131

Тютчев Ф. И. ПССП в 6 т. Т. 6. С. 73–74.

132

Георгиевский Александр Иванович — дворянин, писатель, педагог, историк, редактор «Журнала Министерства Народного Просвещения», член Совета министра народного просвещения.

133

Тютчев Ф. И. ПССП. Т. 6. С. 80–81.

134

Тютчев Ф. И. ПССП. Т. 6. С. 88.

135

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 359–360.

136

Аксаков И. С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886. С. 118

137

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 71.

Из воспоминаний В. И. Алексеева, учителя старших детей Л. Н. Толстого, друга писателя: «Произведения Тютчева, отражающие его политические взгляды, не производили на Льва Николаевича никакого впечатления; зато произведения, отражающие его внутренний мир, его отношение к сущности природы, очень нравились Льву Николаевичу» (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 359–360).

138

Толстой любил это стихотворение, цитировал его в разговорах, две строчки из него поставил эпиграфом к рассказу И. С. Тургенева «Живые мощи» («Край родной долготерпенья — Край ты русского народа!..»), включенному им в «Круг чтения» (42, 119). В издании 1886 г. на странице, где напечатано это стихотворение, пометок Толстого нет.

139

Есть музыкальная стройность в прибрежных тростниках (лат.).

140

Тютчев Ф. И. ПССП. Т. 4. М., 2004. С. 366–367.

141

Пометки Толстого на издании сочинений Тютчева 1886 г. появились на границе 1888–1889 гг.

142

Этьен де ла Боэси (Боэти). В авторском тексте работы используется правописание Ла Боэти.

143

* Из-за отсутствия прижизненного изображения Ла Боэси скульптор создал свой образ юного философа. (См. Наук и жизнь. № 5. 2017).

144

Золя Эмиль. «Французские моралисты» (Сочинение г-на Прево-Парадоля) // Собр. соч. в 26 т. М.: Худож. лит., 1966. Т. 24. С. 84.

145

Золя Эмиль. «Французские моралисты» (Сочинение г-на Прево-Парадоля) // Собр. соч. в 26 т. М.: Худож. лит., 1966. Т. 24. С. 85.

146

Montaigne Michel. Essais deMichel, seigneur de Montaigne: [Suivis de lettres de Montaigne et de la servitude volontaire d’E. de La Boëtie] / Edition stéréotype / [Publ. Par Naigeon]. Paris: Pierre Didot ľainé et Firmen Didot, 1802. В Яснополянской библиотеке сохранились тома 1, 3.

147

Толстая С. А. Письма к Л. Н. Толстому. М.; Л.: Academia, 1936. С. 251.

148

La Boëtie, Etiene de. De la servitude volontaire ou Le Contr'un discours / Par Etiene de La Boëtie; Précédé d'une préface par A. Vermorel; Et suivi de Lettres de Montaigne relatives à La Boëtie. Paris: Librairie de la Bibliothéque Nationale, 1901. 191 р.

149

«Рассуждение о добровольном рабстве»

150

Это суждение о Ла Боэти принадлежит Ш.-О. Сент-Бёву

151

Маковицкий Д. П. У Толстого. Яснополянские записки Д. П. Маковицкого. В 4 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 151.

152

Виконт де Вогюэ́ (Эжéн-Мельхиóр) — французский дипломат, писатель-путешественник, историк литературы, автор работ о творчестве русских писателей. Был у Толстого в гостях в Ясной Поляне.

153

5 Маковицкий Д. П. У Толстого. Яснополянские записки Д. П. Маковицкого. В 4 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1 С. 179.

154

Сухотин Михаил Сергеевич — муж Татьяны Львовны Толстой, дочери Л. Н. Толстого.

155

См.: Е. de La Boetie. Discours de la servitude volontaire. Paris. Librairie de la Bibliotheque Nationale, 1901 (Bibliotheque Nationale).

156

Маковицкий Д. П. У Толстого. Яснополянские записки Д. П. Маковицкого. В 4 кн. М.: Наука, 1979. Кн. 1. С. 400–401.

157

ОР ГМТ. Часть рукописи № 18.

158

В книге афоризмов и мыслей мудрых людей «На каждый день» (43, 273–274) и «Путь жизни» (глава XVII «Суеверие государства», первый раздел «В чем ложь и обман учения о государстве»; 45, 255–257) Толстой, сократив серединную часть [от слов: «Человек, при помощи одного желания, может возвратить благо…» до слов «И это-то великое благо, для получения которого достаточно одного: пожелать его, люди не желают приобрести, как бы только потому, что оно слишком легко достижимо»], использовал текст Ла Боэти из своей статьи «Единое на потребу».

159

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М.: Худож. лит., 1960. С. 218.

160

Ла Боэти, Монтень. Ларошфуко

161

См.: Е. de La Boetie. Discours de la servitude volontaire. Paris. Librairie de la Bibliotheque Nationale, 1901 (Bibliotheque Nationale).

162

Комментируя это место, исследовательница Ф. Коган-Бернштейн пишет: «Здесь В. Ф. Булгаков допустил несколько неточностей: рассказ о покорении Киром Лидии содержится не в предисловии (Вермореля), а в самом тексте „Рассуждения о добровольном рабстве“; мысль же о том, что наука истории скрывает правду, совсем иначе сформулированная, содержится в предисловии Вермореля» (Ф. Коган-Бернштейн. Лев Николаевич Толстой и Ла Боэси // Этьен де ла Боэси. Рассуждение о добровольном рабстве. М.: АН СССР, 1952. С. 108).

163

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М.: Худож. лит., 1960. С. 219.

164

Маковицкий Д. П. Кн. 4. С. 246.

165

Ла Боэти, Монтень. Ларошфуко

166

Монтень.

167

«Жизнь» (Мопассана)

168

Толстой и зарубежный мир: В 2 кн. // Лит. наследство. М., 1965. Т. 75. Кн. 2. С. 50.

169

Essais Michel Seigneur de Montaigne. Paris, ANX. MDCCCII. 1–3. В яснополянской библиотеке сохранились тома 1,3.

«Essais de Montaigne suivi de sa correspondance et de la servitude volontaire d’Etienne de La Boétie. Edition variorum, accompagnée d’une notice biografique, de notes historiques, philologiques, etc. et d’un Index analitique par Charles Louandre», I, Paris, G. Charpentier et Cie, éditeurs, 1876 [ «Опыты Монтеня, с приложением его переписки и сочинения Этьена Ла Боэти „О добровольном рабстве“; к изданию приложены примечания различных авторов, биографическая заметка, исторические, филологические и т. п. примечания и указатели, составленные Шарлем Луандром». В 4-х томаах. Париж, Ж. Шарпантье и Ко, издатели, 1876].

170

Ссылки на оба издания приводятся в настоящей работе с указанием года издания (1802 или 1876), тома и страницы. Перевод с французского дается по изданию: Монтень М. Опыты: В 2 т. М.: Наука, 1980–1981 через косую черту после ссылки на первоисточник с указанием Кн. 1 или Кн. 2 и страницы.

171

Фрагменты текстов, отмеченные Толстым, набраны другим шрифтом, курсивом и цитируются с большим отступлением от начала строки, нежели другие цитаты. Во всех цитатах выделения жирным шрифтом, курсивом, подчеркиванием строки — мои.

Выделения, сделанные авторами цитат, отмечены моим комментарием.

172

Только бы они не дали мне объяснения еще более запутанного, чем сам предмет (Толстой читал «Essais» Michel de Montaigne («Опыты») в издании 1802 г.)

173

Как и от каких трудностей ему уклоняться и какие переносить (Из «Энеиды» Вергилия).

174

Решись стать разумным, начни! Кто медлит упорядочить свою жизнь, подобен тому простаку, который дожидается у реки, когда она пронесет все свои воды: а она течет и будет течь веки вечные (лат., Гораций)

175

Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М.: Худож. литература, 1959. С. 328. Кстати, именно в этом году Толстой написал в форме письма В. Ф. Булгакову статью «О воспитании», в которой ряд идей созвучен педагогическим установкам Монтеня.

176

Волков Сергей. Ясная Поляна — нейтральная точка Земли: Интервью с Ремизовым Виталием Борисовичем // Учительская газета. 1994. 11 апреля. Подробнее о предмете «Чаша жизни» см. в кн.: Ремизов В. Б. Уроки Толстого и школа культуры. М: «Проспект», 2019. С. 263–316.

177

«Опытов» Монтеня, «Смены» А. И. Эртеля. Картина Н. Н. Ге «Иуда»

178

Когда ты должен говорить по-французски (у католиков богослужение совершалось на латинском языке)

179

Ты должен говорить по-французски

180

Надо будет умирать одному, надо и жить одному (мысль Монтеня)

181

Толстой переезжал из Ясной Поляны в Москву

182

Надо будет говорить по-французски, быть самим собой (мысль Монтеня)

183

См. статью в этой книге: «АХИЛЛЕСОВА ПЯТА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА». Юный Ла-Боэти и старец Толстой о «добровольном рабстве».

184

Книга 2. С. 304.

185

Там же. С. 305.

186

Книга 2. С. 305.

187

Там же. С. 306.

188

Саломон (Salomon) Шарль (1862–1936) — проф. рус. яз. в Париже, ред. журн. «Musée social»; автор статей о Толстом, переводчик его произведений на франц. яз.; в эти дни гостил в Ясной Поляне

189

Книга 2. С. 307.

190

См. т. 76, с. 223–231.

191

Книга 2. С. 317.

192

См. «В защиту Сенеки и Плутарха» (XXXII глава второго тома «Опытов» Монтеня)

193

Книга 2. С. 318.

194

Там же. С. 319–320.

195

Гатцук А. Календарь крестный на 1906 г. М., 1906. На с. 51–52 помещены фотографии командующих русской армией, в том числе А. Н. Куропаткина.

196

См. «Замечания о способах ведения войны Юлия Цезаря» в XXXIV главе второго тома «Опытов» Монтеня.

197

Книга 2. С. 321.

198

3 Там же. С. 341.

199

4 Там же. С. 345.

200

Книга содержит Memorabilia — латинское название воспоминаний Ксенофонта о Сократе. В Яснополянской библиотеке хранится издание: Ксенофонт. Полн. собр. соч. в 5 ч. Ч II. «Воспоминания о Сократе». СПб., 1902. Много пометок Толстого.

201

Книга 2. С. 352.

202

Толстой перечитывал «Опыты» Монтеня. В сохранившемся в ЯПб экз. много помет писателя в главах о завоевании Перу и Мексики испанскими колонизаторами

203

3 Книга 2. С. 355.

204

Казимир Валишевский — польский историк, автор книг о русских царях

205

Апостол Павел

206

Воспоминание Ксенофонта о Сократе

207

Мы не обладаем твердым и четким представлением об истинном праве и подлинном правосудии; мы довольствуемся тенью и призраками (лат.).

208

На основании постановлений сената и решений народа творятся преступления (лат.).

209

Кира упрекали в «расточительности», и, желая доказать, что его «щедрость вполне оправданна», он отослал гонцов к вельможам, которых он «облагодетельствовал», с просьбой оказать ему помощь деньгами (кто сколько сможет), так как оказался в затруднительном положении, и те, «сочтя недостаточным предложить ему только то, что получили из его рук, добавили к этому крупные суммы из своих собственных средств».

210

Карнеад — представитель античного скептицизма

211

Может ли быть что-нибудь более нелепое, чем придавать значение совокупности тех, кого презираешь каждого в отдельности (лат.).

212

Я же полагаю, что вещь, сама по себе не постыдная, неизбежно становится постыдной, когда ее прославляет толпа (лат.).

213

Наградой за доброе дело служит свершение его (лат.).

214

Вознаграждением за оказанную услугу является сама услуга (лат.).

215

И стремится воин навстречу мечу и с готовностью приемлет смерть, не щадя возвращаемой жизни (лат.).

216

Метродор — древнегреческий философ, последователь Эпикура, Аркесилай — философ-скептик, Аристипп — человек, отказавшийся от богатства, выбросив свои деньги в море.

217

Если моя природа, наделенная лишь небольшими недостатками, в остальном благополучно устроена и подобна прекрасному телу, которому можно поставить в укор несколько рассеянных по нему пятнышек (лат. — из Горация; Кн. 1, 371–372)

218

Деметрий — греко-бактрийский царь II в. до н. э.

219

Когда ты в одиночестве, будь себе сам толпой (Тибулл; лат.).

220

Катон — древнеримский политик и писатель, борец против роскоши и пороков.

Фокион — древнеафинский талантливый полководец, храбрый воин, мудрый и справедливый правитель, оратор, не боявшийся говорить правду, добропорядочный человек, равнодушный к славе и власти.

Аристид — древнегреческий политик, полководец, один из создателей афинской демократии, происходил из знатного, но обедневшего рода и прожил жизнь в бедности, в народе называли его Аристид Справедливый.

221

Шамординский женский монастырь, где жила сестра Толстого, монахиня Мария Николаевна Толстая.

222

В. Г. Черткову.

223

Книгу Монтеня, вероятно, 4-й том из издания «Essais de Montaigne… Paris, G. Charpentier et Cie, 1876» [ «Опыты Монтэня…» Париж, Ж. Шарпантье и Ко, 1876]. Книги эти находятся в яснополянском кабинете Толстого, на столе около кресла. П. П. Николаев. Понятие о боге как совершенной основе жизни. Женева, 1907–1910. Книга находится в Яснополянской библиотеке. Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы. Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, т. 14, СПб. 1882, типография бр. Пантелеевых. Книга находится в яснополянском кабинете на том месте, где ее читал в последний раз в Ясной Поляне Толстой. «Жизнь» Мопассана. Какой именно экземпляр просил привезти Толстой, не установлено. Книги этой в Яснополянской библиотеке не сохранилось.

224

Подробнее о болезни и смерти Д.Н. и Н. Н. Толстых см. в Приложении.

225

Чайковский П. И. Дневники. 1873–1891. М., 1923. С. 211.

226

Подробнее о болезни и смерти Ванечки (в текстах воспоминаний и дневников — Ваничка) и дочери Маши см. в Приложении.

227

Этьен де ла Боэси. Рассуждение о добровольном рабстве. Перевод и комментарии Ф. А. Коган-Бернштейн. М.: Изд-во АН СССР. М., 1952. С. 157–169.

228

Этьен де ла Боэси. Рассуждение о добровольном рабстве. Перевод и комментарии Ф. А. Коган-Бернштейн. М.: Изд-во АН СССР. М., 1952. С. 144.

229

Толстой Сергей Николаевич.

230

Маковицкий Д. П. Указ. соч. С. 259

231

Маковицкий Д. П. Указ. соч. С. 305.

232

«Ибо только тогда, наконец, из глубины души вырываются искренние слова, срывается личина и остается сущность» (лат.). Лукреций

233

«Все сущее, вместе с небом, землей и морем, ничто по сравнению с целой Вселенной» (Лукреций — лат.).

234

Дорогая тетенька!

235

Судно

236

Йер

237

Ложный стыд

238

Толстая С. А. Дневники. В 2 т. Т. 1. М., 1978. С. 38.

239

Толстая С. А. Моя жизнь. В 2 т. Т. 2. С. 397.

240

Толстая С. А. Моя жизнь. В 2 т. Т. 2. С. 401–402.

241

У Л. Н. Толстого в Дневнике: «Машенька тоже стала добрее после того, как пошла в монастырь. Что это значит? Как соединяется язычество с христианством? Не могу вполне уяснить себе» (6 апреля 1895; 53, 20).

242

Толстая С. А. Моя жизнь. В 2 т. Т. 2. С. 403–404.

243

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. Т. 2. С. 255–256.

244

Князь Николай Леонидович Оболенский — муж Марии Львовны Толстой.

245

Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. М., 1973. С. 70.

246

Литературное наследство. М., 1939. Т. 37–38. С. 269.

247

Соловьев В. Стихотворения. 7 изд. М., 1921. С. 53.

248

Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 295.

249

Лит. наследство. Т. 37–38. С. 275.

250

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М., 1960. С. 386.

251

Маковицкий Д. П. У Толстого: «Яснополянские записки». М., 1979. Т. 4. С. 395.

252

Там же. С. 408.

253

Соловьев В. Критика отвлеченных начал. М., 1880. С. 44.

254

Дни нашей скорби. М., 1911. С. 69.

255

Энциклопедический словарь. Брокгауз и Ефрон. СПб., 1895. Т. Кн. 27 (Т. 14). С. 332. Экземпляр тома хранится в Яснополянской библиотеке писателя и содержит много его пометок.

256

Соловьев В. Критика западной философии. Против позитивистов. М.: Универс. тип. (Катков).,1874. С. 55 (Книга с пометками Л. Н. Толстого хранится в Яснополянской библиотеке писателя).

257

Там же. С. 56.

258

В Яснополянской библиотеке писателя хранится первое издание этого сочинения: Соловьев В. Критика отвлеченных начал. М.: Универс. тип. (М. Катков), 1880. ХIII, 435 с. Без пометок Л. Н. Толстого.

259

В письме Толстому от 12 декабря 1877 г. Страхов сообщал о смерти единственного сына его друзей Стахеевых.

260

Имеется в виду статья Вл. С. Соловьева «Критика отвлеченных начал», печатавшаяся в «Русском вестнике», 1877, № 11 и 12.

261

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. СПб., 1884. Т. 7. С. 227 (хранится в Яснополянской библиотеке).

262

Бердяев Н. А. Русская идея // Вопр. философии. 1990. № 2. С. 99.

263

Соловьев В. История и будущность теократии (Исследование всемирно-исторического пути к истинной жизни). Т. 1. Предисловие. Вступление. Философия библейской истории. Загреб: Акц. тип., 1887. XXII, 421 с.

264

«Замечателен в этом отношении случай сотника Корнилия, которому ангел Господень явился только для того, чтобы он послал за апостолом Петром: значит и ангел с неба не может заменить иерарха на земле» (388).

265

Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 718.

266

Там же. С. 728–729.

267

Соловьев В. С. Собр. соч.: В 10 т. Т. 3. С. 111.

268

Там же. С. 139.

269

Соловьев В. Религиозные основы жизни. Изд. 2-е. М.: Универс. тип. (М. Катков), 1885, С. 31.

270

Соловьев В. Религиозные основы жизни. Изд. 2-е. М.: Универс. тип. (М. Катков), 1885, С. 61–62.

271

Вдвоем (франц.).

272

Соловьев В. Смысл любви. «Вопросы философии и психологии» (1894, кн. 21). С. 82–83. Экземпляр оттиска хранится в Яснополянской библиотеке писателя.

273

Соловьев В. С. Собр. соч.: В 10 т. Т. 6. С. 370.

274

Там же. С. 391.

275

Соловьев В. С. Письма. СПб, 1908. Т. 1. С. 80.

276

Соловьев В. С. Нравственная организация человечества //Вопросы философии и психологии. Сентябрь — октябрь, 1896. Кн. 34. С. 584. Экземпляр журнала с пометками Л. Н. Толстого хранится в Яснополянской библиотеке писателя.

277

Маковицкий Д. П. Т. 2. С. 16.

278

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1983. Т. 25. С. 201.

279

Там же. С. 202.

280

Там же.

281

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1955. Т. 2. С. 96.

282

Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1955. Т. 2. С. 40.

283

Там же. С. 470.

284

Микулич В. Встречи с писателями. Л., 1929. С. 12.

285

Русанов Г. А., Русанов А. Г. Воспоминания о Л. Н. Толстом. Воронеж, 1972. С. 34.

286

Здесь и далее текст романа «Братья Карамазовы» цитируется по экземпляру, хранящемуся в Яснополянской библиотеке Л. Н. Толстого // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 13. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1882. Сноски на страницы указываются в тексте.

287

Маковицкий Д. П. У Толстого: Яснополянские записки: В 4 т. М., 1979. Т. 3. С. 294.

288

Там же. Т. 4. С. 388.

289

Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 61.

290

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М., 1960. С. 44.

291

Маковицкий Д. П. Т. 4. С. 380–381.

292

Маковицкий Д. П. Т. 1. С. 239.

293

Л. Н. Толстой и его близкие. М., 1986. С. 168.

Content

Виталий Ремизов
Читаем вместе с Толстым
Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский

Обращение к читателю

«Список книг, произведших на меня впечатление»

Над страницами «незапутанного Пушкина»

«Диалоги» Платона и личность Сократа в жизни и творчестве Льва Толстого

Н. В. Гоголь. «выбранные места из переписки с друзьями» читаем вместе с Толстым

Огненные меты ума и сердца Толстого на страницах поэзии Тютчева

«Ахиллесова пята» человечества. Юный Ла Боэти и старец Толстой о «добровольном рабстве»

«Опыты» Монтеня — вечный спутник Толстого. Встреча на перекрестке шести веков

I. «Удивительный Монтень»

II. Чтение Монтеня в 1870–1880-е годы

III. Век ХIХ. Девяностые годы. Иногда вспоминая Монтеня

IV. Начало XX века. 1904–1910 годы. «Не доказательство, а уяснение бессмертной духовности»

V. Человек в мире и на миру

VI. Как победить страх смерти

Приложение. Толстой о смерти близких его сердцу людей — Братьев Дмитрия и Николеньки — Сына Ванечки — Любимой дочери Маши

«Идти по звезде, по Солнцу». Лев Толстой и Владимир Соловьев

«Я есмь, и я люблю»

Примечания