Вячеслав Юшкин

Братский круг. По самому краю…

Глава 1

Одни режут людей днём на улице, другие тихо убивают себе подобных в своих мыслях и желаниях, или каждую минуту, своим эгоистическим отношением, как к друг другу, так и к человечеству в целом, с таким расчётом, чтобы мне было хорошо, а другим при этом, как минимум, было бы не лучше, чем мне, а по максимуму хуже, чем мне. Всё это от того, что человек так запрограммирован эгоизмом, что, если человека не остановить, он поглотит весь мир.

Мы разобрали следствие, а в чём же тогда причины различий между преступником и обычным человеком, если мы все эгоисты и хотим поглотить в себя весь мир? Причина различий между преступником и простым гражданином заключается в намерении. Обычный человек производит свои действия с намерением доставить удовольствие себе и доставить удовольствие другим людям, чтобы этим доставить удовольствие себе. Т. е. это получение ради себя и отдача другому, ради получения себе — отдача ради получения.

Преступник же желает получить удовольствие ради себя, за счёт причинения страданий другому человеку или другим людям, а некоторым преступникам и этого мало, они получают удовольствие не только от того, что используют других людей, и получают от этого удовлетворение, но ещё больше получают удовольствие от страданий людей, характерный пример этого поведения — Чикатило, он получал удовольствие не от того, что убивал людей, а того что наблюдал и ощущал, как люди при этом страдают и мучаются.

Наглядный, образный пример, что хорошего человека от плохо отличают не желания, а намерения, можно привести в такой ситуации: допустим прилетает к нам на планету высокоразвитый инопланетянин, идёт по улице и видит, как бандит, грабитель режет человека ножом чтобы легче было обокрасть его, уже безжизненное тело.

Затем инопланетянин заходит в больницу, где идёт операция, и что же он видит, что несколько человек, в белых халатах, склонились над безжизненным телом больного и ковыряются в нём щипцами, скальпелями, крюками и т. д. Инопланетянин с ужасом убегает и думает, что бандит, который зарезал человека, чтобы ограбить, просто ребёнок по сравнению с группой маньяков, причём одетых в белое, которые издеваются и мучают больного.

Где же ему — бедному инопланетянину догадаться, что разница между бандитом и хирургами, только в одном, один режет — чтобы ограбить, другие — чтобы спасти больному жизнь. И поймите это.

О чем будет эта повесть. Это рассказ о грустном и времени, когда в стране не было ни закона, ни порядка. Хотя некоторые утверждают, что и сейчас нет ни того, ни другого. Сколько людей столько и мнений. Здесь никогда не будет одного мнения. Сколько живет человек столько и идет спор о том, правильно ли поступать по принципу — око за око и жизнь за жизнь… У каждого свое мнение. И какое из них правильное — знает только Бог.

Галота проснулся рано утром. До рассвета еще было очень далеко. С тех пор как он вернулся в прошлое такие ситуации стали нормой. Жена хотела денег и счастья. Но милицейская служба не давала таких преференций. Только служба и днем, и ночью. И совсем иногда, совсем редко острое чувство счастья от редкого состояния удовлетворения, когда удавалось добиться справедливости и вор и убийца отвечал перед Законом и людьми. Но такое чувство все реже и реже было гостем в сознании Галоты.

Очередной день начинался ещё до рассвета.

Завтрак надо было готовить самому. Жена уже давно наплевала на этот «странный» обычай кормить мужа перед выходом из дома на службу.

Благо я сам мог приготовить себе стандартное блюдо — яйца жареные на сале. Да, вредно и совсем не диетическое блюдо. Но вкусно и мне нравиться. Варить себе кашу — нет такого желания. Да и зачем мне эта каша. Жизнь вообще штука вредная, некоторый вообще утверждают, жизнь это смертельное заболевание — летальный исход в ста процентах случаев, нет ни одного исключения. Вот только эти люди ошибаются. Иногда, совсем иногда жизнь делает странный поворот, и судьба или Бог дает возможность повторно прожить свою жизнь. Только вот полного совпадения этих жизней нет и это с одной стороны плохо, с другой же хорошо. Второй раз жить и знать все повороты на жизненном пути скучно и, наверное, не стоит совсем этого желать.

Я попал в параллельный мир и теперь живу вторую жизнь. Думаю, что вторую жизнь. Потому что помню только ещё одну. Всё возможно. Может этих жизней было и ни одна, может и будет ещё несколько…

Для себя я решил просто — буду жить, как и жил в первой жизни. Относительно честно и по справедливости, как я эту самую справедливость понимаю сейчас и тогда. Око за око и жизнь за жизнь. Не совпадает с официальной точкой зрения, так и жизнь совсем не совпадает с официальными требованиями. Благие пожелания — они и есть благие пожелания. И сказано ещё до времени — благими пожеланиями вымощена дорога в ад.

Один деятель выразился ещё и похлеще — хотели как лучше, получилось, как всегда. Спойлер — нечего хорошего, как всегда, не получилось. Природа человека не меняется от мира к миру. И защита закона так же востребована как во времена Адама и Евы, так и сейчас, когда уже с трудом можно найти того, кто верит, что те библейские времена были.

Но вернемся сюда. Кухня шесть метров площади. Здесь были и счастливые времена, когда только начиналась семейная жизнь. Так и те времена, когда семейные разговоры свелись к одному — почему у кого-то денег полно, а ты не приносишь домой нечего кроме голого денежного довольствия. И почему ты не хочешь — кормить семью. И, собственно, наплевать — честные это деньги или нет. Так моя семья и закончилась. Я себя не разделяю с Галотой, теперь он это я.

Так сковорода нагрелась — бьем яйца и жарим на порезанном сале. Яйца куриные. Сало свиное соленое. Повторюсь питание не диетическое, но первый завтрак у меня такой и это уже просто обычай.

Теперь обо мне — капитан юстиции, следователь из обычного райотдела милиции. На дворе у нас 1992 год. Союза Советских Социалистических Республик уже нет. Но и новая Россия ещё не оформилась — так называемый переходный период. Совесть и честность уже отменили, как и социалистические принципы экономической жизни. Но и нового капиталистического общества ещё нет. Дикий период — первоначального накопления капитала. Учение бородатого классика марксизма отменил — вот только законы экономической жизни остались прежними. Человек — человеку волк. Или как говорят на другой стороне жизни — не верь, не бойся, не проси. И совсем уже крайнее проявление этой самой «мудрости» — умри сегодня ты, я умру тогда завтра. И если принцип социалистического общежития отменили и не вспоминают, то эти принципы другого мира рекламируют и в телевизоре, и в радио, и в СМИ. Больше у нас нет нечего. Только вот это.

Некоторые скажут, раньше было по-другому. Нет раньше все было так же. Вот только нам простым людям заливали, что компартия бьется за народное счастье и некоторые верили в эти бредни. Хотя и не долго, до первого столкновения с жизненными реалиями. Затем наступало прозрение. И надо было приспосабливаться и как-то жить.

Представители лучшего слоя советского народа — члены райкомов и обкомов и прочее лучшие люди жили отдельно от остальных и очень хотели нового порядка. И они добились своего и теперь нет даже просто косметических запретов на принципы людоедского капитализма. Миллионы умрут, не вписавшись в рынок. И некого из «младореформаторов» такой результат не пугает. Они этого результата и добиваются.

Честная милиция не нужна и уже в принципе отсутствует. Остались отдельные кадры, но это реально уже совсем отдельные кадры. Но мы пока живы и надеюсь ещё побарахтаемся и не дадим совсем уж криминалу прорваться ввысь.

Пока шли эти мысли завтрак и закончился. Теперь пора на службу.

Мой райотдел это просто один из райотделов в Городе. Есть ещё городское Управление и даже областное и всё это в одном Городе. Теперь вы понимаете живу я в областном центре. Есть даже река и так называемое море, это водохранилище — понятное дело, настоящее море далеко и до него добраться сложно, и по времени, и по деньгам. Опять меня мысли увлекли в сторону.

Пора настраиваться на служебные дела. Кабинет и два письменных стола. Напарник у меня женщина, следователь — это практически всегда женщина. Мужчин в следствии совсем мало. Почему так неизвестно. Вот у меня в кабинете напарник женщина. Женщина лет тридцати, красивая тетка, но жизнь её уже побросала. Думаете она хотела быть милицейским следователем, ошибаетесь. Она отлично вышла замуж, за офицера Советской Армии к тому же распределенному в ГСВГ /группа советских войск в Германии/ более блатного места в Советской Армии мне не известно. Вот только из Германии наша Армия ушла в чистое поле, и попала под сокращение и больше у её мужа нет ни престижной службы и нет места жительства. Только Оля смогла зацепиться за должность милицейского следователя и теперь держится и руками, и ногами за этот мизерный, но ежемесячный оклад. А муж, муж сидит дома и воспитывает ребенка. И страдает от отсутствия офицерской службы. Да и квартира съемная и оплачивается из денежного довольствия Оли. Вот такие новые российские реалии.

До утренней планерки ещё есть время и потому есть время для второго завтрака. Мог бы и не завтракать, но почему не выпить чашку кофе с приятным собеседником.

Меня давно уже занимает вопрос, вспомнила ли Оля меня. Прошло уже десять лет с последней нашей встречи. Тогда Галоте было шестнадцать, и он знал молоденькую учительницу «Советского права» и тогда, и сейчас Оля ему нравилась, вот только разница в возрасте тогда его остановила. Сейчас по всей видимости этот момент меня совсем не волнует, и пока все развивается только в одном направлении.

Кофе заваривает Оля она же режет бутерброды. Откуда у честного следователя деньги в эти дикие времена на кофе и бутерброды с копченой колбасой? Откуда и у всех — из рыночных отношений, откуда же они возьмутся. Раньше это были или нетрудовые доходы или вообще взятки. И государство жестоко контролировало, чтобы эти блага были только у лучших представителей компартии. А остальные пусть строят социализм и коммунизм, принцип для подавляющего количества народа был один — нам солнца не надо, нам партия светит. И другой такой же животрепещущий лозунг — нам и хлеба не надо, нам бетон подавай.

Но сегодня с бутербродами и кофе пришлось заканчивать в темпе «очень быстро». Начальник следственного отдела Цыбенко Руслан Иванович не дал посидеть и пообщаться. На дежурство не вышел следователь Окунев Юра, уж по какой причине не вышел никого пока и не волнует. А ехать на заявку надо прямо сейчас — вот и бегал Цыбенко искал жертву, кто будет теперь на «сутках», жертва нашлась быстро. Теперь на суточном дежурстве буду отвисать я.

Раньше на суточное дежурство было обязательно ношение повседневной формы, иногда даже под портупею и сапоги. Сейчас всё стало гораздо проще. Хватает получения пистолета и относительного состояния трезвости. Трезвость — это не норма жизни. Трезвость это суровое требование закона. У тебя на руках пистолет и если ты его применишь, то твои проблемы становятся просто ошеломительно подавляющими.

Первым делом ты пишешь два рапорта — начальнику горрайоргана и прокурору района. О чем пишешь. О тяжелой свой судьбе и как ты докатился до такой криминала — применение табельного оружия.

Просмотр художественных фильмов приучил граждан к тому, что милиционер применяет свое табельное оружие легко и непринужденно. Прямо так достал и палит во все стороны. Вот только эти сцены из фильмов имеют отношение к жизненной правде ещё меньше, чем никакого.

Специально для наглядности.

Статья 23. Применение огнестрельного оружия

1. Сотрудник полиции имеет право лично или в составе подразделения (группы) применять огнестрельное оружие в следующих случаях:

1) для защиты другого лица либо себя от посягательства, если это посягательство сопряжено с насилием, опасным для жизни или здоровья;

2) для пресечения попытки завладения огнестрельным оружием, транспортным средством полиции, специальной и боевой техникой, состоящими на вооружении (обеспечении) полиции;

3) для освобождения заложников;

4) для задержания лица, застигнутого при совершении деяния, содержащего признаки тяжкого или особо тяжкого преступления против жизни, здоровья или собственности, и пытающегося скрыться, если иными средствами задержать это лицо не представляется возможным;

5) для задержания лица, оказывающего вооруженное сопротивление, а также лица, отказывающегося выполнить законное требование о сдаче находящихся при нем оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ, взрывных устройств, ядовитых или радиоактивных веществ;

6) для отражения группового или вооруженного нападения на здания, помещения, сооружения и иные объекты государственных и муниципальных органов, общественных объединений, организаций и граждан;

7) для пресечения побега из мест содержания под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений или побега из-под конвоя лиц, задержанных по подозрению в совершении преступления, лиц, в отношении которых применена мера пресечения в виде заключения под стражу, лиц, осужденных к лишению свободы, а также для пресечения попытки насильственного освобождения указанных лиц.

2. Вооруженным сопротивлением и вооруженным нападением, указанными в пунктах 5 и 6 части 1 настоящей статьи, признаются сопротивление и нападение, совершаемые с использованием оружия любого вида, либо предметов, конструктивно схожих с настоящим оружием или внешне неотличимых от него, либо предметов, веществ и механизмов, при помощи которых могут быть причинены тяжкий вред здоровью или смерть.

3. Сотрудник полиции также имеет право применять огнестрельное оружие:

1) для остановки транспортного средства путем его повреждения, если управляющее им лицо отказывается выполнить неоднократные требования сотрудника полиции об остановке и пытается скрыться, создавая угрозу жизни и здоровью граждан;

2) для обезвреживания животного, угрожающего жизни и здоровью граждан и (или) сотрудника полиции;

3) для разрушения запирающих устройств, элементов и конструкций, препятствующих проникновению в жилые и иные помещения по основаниям, предусмотренным статьей 15 настоящего Федерального закона;

4) для производства предупредительного выстрела, подачи сигнала тревоги или вызова помощи путем производства выстрела вверх или в ином безопасном направлении;

5) для пресечения функционирования беспилотных аппаратов в целях, предусмотренных пунктами 25 и 40 части 1 статьи 13 настоящего Федерального закона.

4. Сотрудник полиции имеет право применять служебное огнестрельное оружие ограниченного поражения во всех случаях, предусмотренных частями 1 и 3 настоящей статьи, а также в случаях, предусмотренных пунктами 3, 4, 7 и 8 части 1 статьи 21 настоящего Федерального закона.

5. Запрещается применять огнестрельное оружие с производством выстрела на поражение в отношении женщин, лиц с явными признаками инвалидности, несовершеннолетних, когда их возраст очевиден или известен сотруднику полиции, за исключением случаев оказания указанными лицами вооруженного сопротивления, совершения вооруженного или группового нападения, угрожающего жизни и здоровью граждан или сотрудника полиции.

6. Сотрудник полиции не имеет права применять огнестрельное оружие при значительном скоплении граждан, если в результате его применения могут пострадать случайные лица.

Вот такое огромное количество ограничений и требований. Если кратко стрелять нельзя. Но можно стрелять при вооруженном или групповом нападении. И если с группой лиц нечего сделать нельзя. То с вооруженным…

Глава 2

Сборы на выезд продолжались. Как все уже видели табельное оружие можно применить только против группы и вооруженного правонарушителя. Вот только и не вооруженный преступник тоже ведь не сахар и следователь не Чак Норрис потому и надо стрелять. Вот и потому у любого нормального следователя в столе всегда имеется заначка в виде трех-пяти ножей по своим характеристикам, подходящим под признаки холодного оружия. То есть просто три — пять самодельных ножа. Почему не выкидывают или такие любители холодного оружия. Все проще и прозаичнее на любой выезд с табельным пистолетом в комплекте со следователем отправляется один из предметов этой ножевой коллекции. Если на выезде придется стрелять, то и тогда нож пригодиться. Сначала стреляешь и затем если получился «холодный» измаешь нож. Теперь у прокурорского практически нет шансов тебя посадить. Преступник был вооружен и баста. Да, есть множество нюансов и в этом случае, но если без этого, то шансов присесть становиться просто неприлично много.

И если вы подумали, что выстрелил и на этом всё то нет. Дальше начинается эпопея бумаготворчества. Сначала рапорта на имя прокурора и начальника гор рай органа затем прохождение медосвидетельствование на трезвость. Затем приезд прокурорского следователя и осмотр места применения оружия — это поиски гильзы и противоречий твоего рапорта и дикое желание прокурорского тебя посадить и на это дикое желание посадить влияет прокурорский приказ — энное количество сотрудников милиции, которых удалось правда и неправдами посадить в тюрьму. Между милиционерами и прокурорскими идет постоянная война. Скрытая и жалости там нет. Любой ценой посадить, есть ли основания нет оснований неважно. Любой ценой посадить. Потому и приходиться изворачиваться и таскать с собой холодняк, чтобы не посетить Нижний Тагил с длинным и совсем недружественным визитом. «Ментовская зона» именно там и именно там собраны все, кому особо не повезло на этой войне.

Есть ещё те, кто повелся на уговоры руководство и при аресте подписал заявление на увольнение. В чем хитрость и выгода начальства.

Выгода начальства прямая — преступление совершил не сотрудник и теперь никто не несет ответственности за его моральный облик. А вот для тех, кто повелся на эти уговоры нет никаких преференций. Камера общая и жизнь совсем недолгая. Очень редко кто из них доживает до приговора. И те, кто потом попадает на зону уже завидует умершим. Зона общая и отношение к бывшему сотруднику не просто плохое… Лучше просто было погибнуть ещё на следствии. Исключений нет.

Нож положен в папку к протоколам осмотра места происшествия и протоколам допроса свидетелей. Всё теперь пора к дежурной части, где и собирается оперативно-следственная группа. Кто входит в эту самую оперативно-следственную группу — оперуполномоченный уголовного розыска, оперуполномоченный БХСС, участковый уполномоченный милиции, техник-криминалист, кинолог со служебно-розыскной собакой и инспектор ИДН и конечно милиционер-водитель дежурной части и руководит всей этой многочисленной армией следователь. Так много скажите. Не может быть и будете как всегда правы.

Оперуполномоченный БХСС поедет с Вами только по большему напрягу, участковый инспектор милиции давно уже на другом выезде — драка или мелкое хулиганство, техник — криминалист / давно уже уволился/, инспектор инспекции по делам несовершеннолетних / она занята у руководства/, кинолог со служебной собакой на другом выезде, да и кто бы его привез из питомника на рядовую квартирную кражу, потому и кинолог отсутствует. Милиционер-водитель дежурной части есть он в наличии только у него нет бензина и потому поедете вы на происшествие вдвоем с оперуполномоченным инспектором уголовного розыска и криминалистическим чемоданом в руках. Поедете на гражданской машине, которую привлек шантажом и вымогательством дежурный инспектор ГАИ. И счастье если это не бортовая грузовая машина.

После всего сказанного и рассказанного у ого-то ещё есть иллюзии или мысли о правильной службе милиции.

Так и сейчас у дежурной части стоит опер Дубцов звание у него младший лейтенант милиции и стаж службы два месяца. В среднем личный состав отделения уголовного розыска сменяется в течении года. Отдельные сотрудники задерживаются на год-другой, но это исключения, подтверждающие правило. Средний опер приходит в райотдел и работает около года. Затем он либо увольняется, либо садиться в тюрьму, либо переводиться выше или ниже и исключений нет.

Криминалистический чемодан укомплектован на «ноль», то есть просто сам чемодан и ещё хорошо если есть кисточка для опыления сажей возможных следов пальцев рук на предметах и поверхностях. Фотоаппарат давно изъят из чемодана и в сейфе у эксперта, потому что вещь очень дорогая, да и пленки всё равно нет. Такова реальная жизнь. Нет больше социализма нет и социалистического правосознания. Для дикого капитализма нормально.

Дубцов у нас Александр. Парень он честный и потому работать будем нормально, по крайней мере поквартирный обход будет проведен. Ранее судимых он на районе не знает и оперативной обстановкой не владеет, но это и хорошо никого покрывать не будет.

Автомобиль у нас сегодня знатный — грузовой, но с увеличенной кабиной для пассажиров. Отлично поедем с комфортом. Февраль месяц на улице и мокрый снег и просто снег совсем не радость, когда находишься в кузове.

Улица Ленина дом 90 квартира 34 наша цель. Кто-то проник в квартиру и похитил вещи и ценности. Улица носит громкое имя В. И. Ленина, который вообще то Ульянов, но это уже, собственно, совсем никого не волнует. И таких улиц Ленина у нас в областном центре три штуки. Почти в каждом городском районе своя ленинская улица.

Ехать не долго хорошо дом нужный нам не на границе района. Дом хороший, кооперативный. Живут только обеспеченные люди, но и там не всё ладно. Завелась своя нехорошая личность и по-тихому тянет из квартир ценности и еду. Это уже не первая кража по этому адресу. Не в этой конкретно квартире, но в этом конкретно доме и, судя по всему, в этом конкретно подъезде.

О чем нам эта деталь рассказывает. Нам это просто вопиет этот самый факт. Либо наводчик, либо и сам вор живет поблизости и часто там бывает.

Вот и наша цель. Угол пятиэтажки и вход во двор. Машина нас сразу покидает, и мы с Алесандром остаемся одни. Машина и не должна нас ждать. Задача у нас осмотреть место преступления и опросить всех кому достучимся. Собственно, больше от нас никто нечего и не ждет. При нашей технической оснащенности глупо ожидать прорывов.

Вот только жизнь полностью всё перекроила.

Квартира 34 оказалась на втором этаже. Никто нас не ожидал, входная дверь не заперта, и мы входим в квартиру. Дальше все события пошли вскачь — первая картинка женские ноги на полу в старых бабских тёплых колготках и лужа крови вокруг тела. Над телом склонился мужчина и просто вжался в это женское тело и только через некоторое время мозг оценив картинку и сопоставив увиденное выдает результат. Картинка следующая — неподвижное женское тело в разорванном домашнем халате, теплые колготки разорваны и спущены до колен. Женщина не двигается самостоятельно, только толчки мужчины сотрясают неподвижное женское тело. На не ней поступательно дёргается мужское тело, и голая мужская задница двигается как шатунный механизм. Форменные брюки с нашим родным милицейским кантом аккуратно лежат на обувной тумбочке. Картинка просто иррациональная. Половой акт с неподвижной женщиной лежащей в огромной луже крови и рядом на обувной тумбочке форменные милицейские брюки и милицейская фуражка, пристроенная там же на тумбочке.

Дальше всё идет отдельными кадрами —

Мое рычание «встать мразь»;

На меня смотрит с пола бородатое лицо, сознание помимо меня фиксирует, лицо славянского типа, нет части зубов и неопрятная щетина недельной давности;

Лицо щериться и переворачивается на спину лицом ко мне, и его правая рука ныряет за угол комнатной стены, в угол, который от меня скрыт;

Затем правая рука этого человека появляется в зоне видимости и в руке у этого типа просто наган, и он пытается навести на меня ствол револьвера;

Затем из ствола пистолета в моей правой руке вылетает одна за другой три пули;

Первая вверх и затем две другие безо всякой паузы в голову мужчине, лежащему на полу.

Время опять идет нормально. Меня сметает Александр и увидев кровь и трупы тормозит и ошарашенно воет — что это? Как же так?

Не отвечаю на эти риторические вопросы и переступив через тела прохожу в комнату и сразу падаю на пол. Нечего иного не успеваю. Краем глаза засек движение к моей голове и сразу упал и перекатился. Над головой просвистел лезвие топора и затем удар топором вздыбил плашки паркета на месте моего первоначального приземления на пол. И затем уже я смог стрелять. Нападавший не успел нанести третий удар — здесь я уже стрелял до полного, затворная рама щелкнула и больше выстрелов не было.

В голове медленно ворочались мысли — это подстава. Нас ждали и вот только глупость засады дала нам возможность уцелеть. Но на кого ставили капкан. На меня или на Дубцова. Уголовные дела в моем производстве на первый взгляд нечего такого влекущего за собой такую сложную комбинацию — устроить засаду и положить двух сотрудников милиции это что же мы узнали или могли узнать, чтобы идти на такие комбинации. Сквозь эти мысли прорвались всхлипывающие звуки. С трудом поднялся и прошел в коридор. Дубцов рыдает и что там бормочет — как же так. Как они могли. Я же свой. Они обещали мне. Я же свой.

Какие-то странные причитания. Но с этим будем разбираться позже.

Первым делом надо избавиться от взятого с собой ножа. И, судя по всему, его надо припрятать в кухонной утвари. Нагана и топора с обрезом охотничьего ружья вполне достаточно для признания применения табельного оружия правомерным. Холодное оружие у трупов будет уже перебором.

Гильзы и осмотр будут проводить по любому прокурорские. Мне здесь больше делать нечего. Странно, но телефонный аппарат был исправен и работал. Дежурному пришлось повторить доклад трижды. Дежурный капитан так мне и не поверил, и сказал, что пьянство на суточном дежурстве наказуемо. Я уже не выдержал и матерно пообещал разного рода сексуальные кары лично дежурному и всей дежурной смене. За тупость и медленное понимание ситуации.

Затем ожидание оперативно-следственной группы из состава прокуратуры района, затем уже были все и начальники и прокуроры района, города и области. Но пока они все добирались до места этого расстрела я фотографировал обстановку в квартире и фиксировал детали побоища. Фотоаппарат казенный отсутствовал в чемодане, но для таких случаев у меня была своя мыльница. Небольшой, но компактный. Отсняв пленку, я кассету с пленкой убрал в карман. Фотоаппарат протер и положил в шкаф к вещам в квартире. Как бы не повернулось дело у меня с собой больше не было нечего, чтобы навело кого-либо на мысли, что у меня остались какие-то доказательства. Какие доказательства и чего именно доказательства я даже ещё и не понял, работал на полном автомате. Обзорная панорама, узловая и детальная. Лица трупов крупно, Детали оружия крупно, номер на револьвере и обрез охотничьего ружья крупно. Александр забился в угол прихожей и не обращает внимания на меня и мои действия.

Меня же всё больше и больше занимают его причитания — бормочет — как же так. Как они могли. Я же свой. Они обещали мне. Я же свой. Как они могли. Я же никому нечего не скажу.

Вот эти причитания — я никому нечего не скажу. Как они могли. Я же свой.

Три ключевых момента — 1/ я же свой; 2/никому нечего не скажу; 3/ как они могли. Вывод один из этих соплей — Дубцов знает и кто это заказал и знает по какой причине, вот только не ожидал, что его самого спишут. Значит всё-таки меня хотели зачистить, но что я такого видел или знаю, для такого резкого и жестокого решения. У меня в производстве, конечно, почти полсотни уголовных дел только в активном состоянии и ещё почти сотня приостановленных дел, но как мне кажется ни по одному из них таких комбинаций нет смысла устраивать.

Так и крутились мысли по кругу — пока я докладывал по очереди, по мере прибытия на место расстрела разного рода начальников и прокуроров всех уровней. Окончательно я пришел в себя, когда у меня брали кровь из вены на медосвидетельствовании. В голове сложилось — меня хотели убить, убить на почве профессиональной деятельности, это не личная неприязнь, это что очень серьезное. Надо будет разобрать все уголовные дела и рабочие материалы. По-тихому проявить фотопленку и отпечатать фотографии. Скорее всего это нечего не даст, но кто знает, что даст импульс пониманию почему и кто.

И вот уже последнее действие на сегодня — передо мной старший следователь по особо важным делам прокуратуры области Синько и по какому выверту судьбы тоже Саша, нет, наверное, исходя из должности Александр. Интересно он меня закроет на трое суток или нет. Хотя без разницы. Кассету с пленкой я уже успел спрятать в дворе дивизиона ГАИ, где проходил медосвидетельствование и теперь у меня нечего нет интересного как для следствия прокурорского, так и для тех, кто хотел меня убить.

Итак, начало допроса — фамилия имя отчество год рождения и место рождения прописан работа и оп нет предупреждения о ответственности за дачу ложных показаний. Предупреждают меня о подозрении в совершении преступлений предусмотренных рядом уголовных статей. Значит всё-таки закроют — протокол допроса подозреваемого иного развития событий не предусматривает.

Начало допроса стандартное для сотрудника милиции — с какого года работаете в МВД, сколько времени в последней должности. Далее вопросы уже похитрее. Для создания ложного понимания общности интересов следователя ведущего допрос и сотрудника которого допрашивают. И тот, кого допрашивают должен размякнуть и начинать рассказывать то, чего и хочет следователь прокуратуры. И часто народ велся на эти приемы. Очень странная ситуация- допрашиваемый сам так делал с другими, но вот что с ним могут точно так же поступить у него в голове не откладывается. Так и со мной все по накатанной в органах с такого-то года, первоначальное обучение для принятия присяги прошел в учебном центре тогда то, первоначальное обучение по специальности следователь старший следователь по линии общеуголовная преступность прошел на курсах при Высшей следственной школе в городе Волгоград. И затем уже сколько раз поощрялся и прочее. Так и поднимали мою служебную жизнь слой за слоем. И наконец давно ожидаемый вопрос — зачем и почему я убил этих двух хороших людей. Интересно почему они стали для следователя прокуратуры хорошими людьми. Судя по «перстням» убитых у каждого из них по четыре ходки и пара побегов, статьи все серьезные. Но люди они хорошие, вот такой выверт психологии…

Наверное, они пришли делать искусственное дыхание той убитой женщине, но затем решили половой акт поднимет и мертвую. Вот такие они забавники. А тут я и помешал этим процедурам. Но нет все было по — другому. Я представился как положено и предъявил служебное удостоверение в развернутом виде и держа в левой руке и дал возможность этим двум упырям виноват отличным с Ваших слов людям прочитать все написанное в удостоверении и даже долго кричал — прекратите свое противоправное поведение и только после того, как один из них угрожая мне достал револьвер системы наган я произвёл выстрелы. Первый выстрел, как и положено был предупредительный и произведен вверх.

Тут Синько первый раз и ошибся — стал со мной спорить и утверждать, что выстрела вверх в потолок я не произвел. Здесь я предложил достать протокол осмотра и сконцентрировать свое внимание на той части осмотра, посвященной следам на потолке в прихожей. И Синько с выражением стал читать этот отрывок, затем дойдя до размеров пулевого отверстия в потолочном перекрытии остановился и перевел разговор на другое.

Глава 3

Допрос продолжался и продолжался. Мне этот спектакль порядком надоел. И я озвучил наболевшее. Раз я уж такой подозреваемый то, наверное, мне положен адвокат, хоть и бесплатный. Для Синько такое мое желание оказалось просто шоком. Добило его мое сообщение, что нечего я подписывать не буду, может сразу вызывать понятых и оформлять мой отказ от подписи. Сам по себе отказ от подписи протокола допроса не является чем-то уж выходящим за рамки, но вызывал вопросы в судебном заседании и ставил все материалы уголовного дела под сомнение. Синько стал настаивать на подписи я стал отказывать в этих настойчивых домогательствах. Послали за прокурором. Прокурор у нас оказался некто по фамилии Одейчук довольно известный человек, но в процессе не столь силен, как и сам Синько. У прокурорских всегда были облегченные условия работы.

Началась торговля — что я хочу за подписание протокола. Я сразу отверг идею подписи протокола подозреваемого и предложил допрос свидетеля. Это не подходило для Одейчука, тот упёрся как настоящий баран. И в свою очередь предложил мне привести хоть одно доказательство, что погибшие преступники вообще имели агрессивные наклонности. Он был уверен, что таких неоспоримых доказательств не может быть в принципе. Такая уверенность вообще характерна для любого работника прокурорского следствия. Что показывает отвратительное знание жизненных реалий. Самое повторяемое утверждение Одейчука — Вы убили людей они может быть вообще не судимые и не имели склонности к насильственным действиям. Вот что Вам говорит о том, что склонны к убийствам. Меня пробило на нервный смех. Я попросил просто принести фотографии кистей рук убитых и пообещал, что все станет сразу ясно. И не надо даже нечего больше будет обсуждать. Толик Одейчук согласился на пари — я привожу одно доказательство, что трупы убийцы и меня отпускают с извинениями.

Принесли фотографии кистей рук обоих так называемых потерпевших от милицейского беспредела. Пальцы рук были в перстнях — по ним выходило владельцы имели по пять ходок и каждая ходка в среднем по 8–10 лет. Может возникнуть вопрос у читателей — вот прямо тату с печатью на пальце руки и прямо и количество ходок и количество лет отсиженных у хозяина. Да, вот прямо на пальце вся эта информация и может быть. На светлом поле набит простой крест и в верхней части поля нанесены темные штрихи и считаем эти штрихи получается пять штрихов, и мы сразу понимаем, что этот «достойный» член общества имеет пять судимостей. Далее на ребрах. На пальцах рук креста видим цифры — четыре, пять, семь и два раза по десять. Вот это теперь срок каждой отсидки, и мы видим по одному из перстней начинал свою безгрешную карьеру в уголовном мире на «малолетке». Вот этот перстень очень редкий за такие уголовные «подвиги» обычно в профилактических целях мажут лоб зеленкой, если по-простому Высшая Мера Социальной защиты — на поле перстня выбита петлица и четыре звездочки — юрист первого класса / это знаки различия сотрудника прокуратуры/ и значит тот, у кого был набит такой перстень убил прокурорского и за такое деяние ему должны были отвесить «вышак»/ но по какой-то причине он уцелел. Можно предположить убийство сотрудника прокуратуры было совершено до 18 — лет и тогда оправдано соседство перстней со значением — отсидка на «малолетке» и цифра 10 на перстне с количеством отсидок. Теперь буквы и слова «КОТ» и «СЛОН» — имена двух безобидных и милых животных. И здесь ошибочка выходит. «КОТ» — означает коренной обитатель тюрьмы, вполне, может быть, родители этого гражданина тоже обитали в тюрьме и зоне. «СЛОН» — смерть легавым от ножа, это уже серьезно, это жизненный принцип. Значение перстней слишком наглядны, ни один уголовник не набьет себе авторитетную тату без серьезных основании, слишком суровый спрос с липовых авторитетов. Мое внимание привлек перстень — на котором были набиты погон капитана и кинжал пронзивший погон. Значение татуировки просто примечательно — обладатель этого перстня убил сотрудника милиции в звании капитана. На эту татушку я и указал. Спорить прокурорским было уже не о чем.

Но мое мнение победило условно — только нападение и убийство своего прокурорского относительно сбавило пыл Одейчука и он согласился, что с этими «достойными» гражданами что-то не так. И почти одновременно принесли справку по опознанию трупов — это оказались неоднократно судимые лица и в настоящее время находились в побеге. В побег они ушли, порезав конвой. Можно было и далее меня мурыжить обвинениями в милицейском беспределе, но мои «жертвы» перестали быть совсем уж безгрешными российскими гражданами, и я был отпущен с сакраментальным — можете быть свободны, пока свободны.

На улицу Ленина мы отправились в девять утра, а вышел я из прокуратуры в девять утра, но уже следующего дня. В эти сутки меня хотели убить, в ответ у убил двух человек и затем меня хотели посадить в камеру. Сутки были слишком насыщены событиями. И мне ещё предстояло докладывать руководству райотдела. И там будут свои претензии и обиды у начальников. По мнению начальников сотрудник не должен привлекать внимания и работать тихо и незаметно, но вот именно так у меня никогда не получалось.

Для начала поехал домой — умыться и переодеться. Приехав в свой родной адрес, я узнал новости, можно сказать ошеломительного характера. У меня больше не было родного дома и семьи. Нет и дом был целый, и квартира стояла в неприкосновенности. Вот только меня там уже никто не ждал. На лестничной площадке лежали навалом мои личные вещи и на стопке трусов прижатое носками лежало копия заявления на развод и раздел имущества.

На лестничной площадки четыре квартиры и в каждой квартирной двери имеется глазок и за каждым глазком любопытные соседи, всем им интересно как будет происходить это действо под названием развод и изгнание мента из семьи и квартиры. Но они зря ожидают скандала и драки не будет нечего, всё пройдет очень тихо и пристойно, я просто соберу все свои вещи и пойду отсюда искать свое счастье. Прямо как в одном стихотворении — мы здесь покурим и вдаль покатим, смерть свою искать. Жизнь — это болезнь, которую никто не смог победить. Умерли все.

Надо начинать всё сначала.

Таких выкрутасов я не ожидал от слова совсем. Семейная жизнь давно трещала, но вот такого скажем хеппиэнда я не ожидал. Стучать в квартирную дверь и выяснять отношения с бывшей супругой я не стал. Было очень противно и не хотелось позориться перед соседями. Умер Максим и хрен с ним. Развод — значит развод. Личных вещей у меня оказалось на удивление немного, думал больше имею. Два небольших кулька и стопка бумаг — паспорт и свидетельство о рождении. Вот и всё.

Надо было искать пристанище или ночевать в служебном кабинете.

Другая проблема — полное отсутствие денег. Вот просто и банально не было ни копейки, ни цента. И взять просто неоткуда. Занять было не у кого. Денег не было ни у кого в отделе.

Вот только спешить с выходом из подъезда я не стал. Остановило четкое чувство опасности. Верить своим чувствам я привык уже давно. Иногда оно — это чувство обманывало. Так мне в тот момент казалось, но вот со временем я понимал, только казалось и на самом деле — опасность была. Так очень болело сердце и вопила чуйка, когда я женился. Но гормоны забили дар предвидения опасности. Что уж об этом. Теперь уже надо преодолевать последствия.

Выходить из своего подъезда я не решился и поднялся на последний этаж и по лестнице поднялся на крышу, ключ от выхода на чердак был у меня припрятан там же. «Береженого и Бог бережет, а не береженого конвой стережет» принцип старый, но очень правильный. Более мягко — всегда надо соломки подстелить. Ключ оказался на месте и поднялся я на крышу к чердачному окну и внимательно осмотрел окрестности.

Вот не фига я не ошибался. У лавочки подъезда два типа в форме и на выходе из домового квадрата две машины характерной попугайской расцветки. Глупый вопрос чего они там делают. Понятно ждут хулиганского поведения одного капитан, который согласно будущему заявлению от жены и соседей — буйно себя ведет нецензурно выражается и активно наносит телесные повреждения всем причастным и непричастным к этому гражданам и работникам правоохранительных органов. Все признаки преступлений, предусмотренных составами — злостное хулиганство и сопротивление сотрудникам при исполнении ими своих служебных обязанностей. Ну, что же — ждите ребята своего праздника. Я же спешу и мне никак не стоит здесь задерживаться.

Для таких ситуаций имелась пожарная лестница и выходила она прямо в палисадник соседнего многоквартирного дома. И далее мой путь лежал на соседнюю улицу и там был уже совсем другой район и, следовательно, совсем иные милицейские начальники. И для моего райотдела территория хоть и доступная, но вот задерживать меня там было затруднительно, могли возникнуть вопросы. Эти вопросы порешать было легко, но и зачем их эти вопросы плодить. Потому меня и ждали во дворе и у подъездной двери.

Вещей хоть и было мало, но пришлось их всё равно оставить на чердаке. Руки нужны были свободные для спуска по пожарной лестнице. Несколько минут и вот я уже в соседнем дворе и практически меня никто не преследует. Красота.

Кому понадобилось вот так заморачиваться с моей нейтрализацией. Задействованы все силы, которые в данный момент хоть как-то влияют на ситуацию в городе. Надо найти тихое и спокойное место и прокачать всю сложившуюся ситуацию.

Нет вот что такое не везет и что с этим делать или это мое такое везение. Но будем рассказывать по порядку.

Выхожу я на улицу. Прямо опять песня — выйду я на улицу гляну на село. Девки гуляют и мне весело.

Но ситуация складывалась не очень веселая. У тротуара стоит черная «БМВ», рычит двигатель, орет магнитофон что-то блатное и три как пишут в ориентировках — три лица кавказской национальности волокут в машину женщину, которая всеми ей доступными способами доводит до сведения этим лицам кавказской национальности о своем нежелании проследовать с этими «галантными» небритыми кавалерами.

Но силы у этой барышни не сопоставимы с быками, и она им однозначно уже проигрывает.

Дальше опять совсем старая и опять такая знакомая ситуация. Люди в таких ситуациях говорят — опять поп, опять кадило. Это так фигурально. Кадила у меня под рукой не было, пришлось ограничиться обрезком водопроводной трубы.

Улицы российских городов перманентно раскопаны — то ли постоянный ремонт городских коммуникаций, то ли ждут штурма города танковыми колоннами Гудериана.

Независимо от причин этих перекопов мне повезло и приличный отрезок подходящей водопроводной трубы имелся под ногами.

Далее все пошло по накатанной — взмах рукой и один из джигитов прилег отдохнуть. Два других обратили внимание на меня и оценив трубу у меня в руках решили поднять ставки и стали копаться в карманах и за поясом. Тот, что искал более весомый аргумент в кармане показался мне менее опасным и потому я атаковал второго. Джигит был быстрый и верткий в своих движениях. Но недостаточно, у меня на нервах реакция оказалась и быстрее, и вернее. Глухой треск головной кости джигита показал верность моего удара и твердость стали или чугуна водопроводной трубы. На этом схватка могла быть окончена за моей победой по очкам. Но нет из-за баранки полез ещё один джигит — мелкий и лысый, тощий как глист. Пришлось бить уже его там всё кончилось тоже с одного удара. Всё-таки российский чугуний крепче кавказской головной кости. Оставшийся целым и невредимым джигит задумался о своих перспективах и вот совсем зря он отвлекся на свои думы о своей безрадостной будущей судьбе. Он совсем не зря печалился о перспективах. Похищаемая уже свободная со стороны прилёгшего джигита очень недолго раздумывала о том, кто и зачем пришел к ней на помощь. Когти у не на руках оказались весьма и весьма опасными орудиями мести. От лица похитителя в разные стороны плеснулась кровь и джигит завывая кинулся бежать от машины и разъярённой женщины. Поле битвы осталось за нами. Но дальше опять пришли они. Непонятки. Место блокировали с проезжей части дороги две бэхи и с тротуара пешие бойцы числом пять человек. Оружия они уже не прятали, но несмотря на эти явные знаки принадлежности к миру скажем так не правоохранительных органов. Скорее они принадлежали к миру незаконных вооруженных формирований. Применять оружие они спешили, покинуть место схватки мне было затруднительно. Труба против автомата не особо плясала оставалось одно — только лечь умереть. Но с таким исходом этого дня я решил не спешить и опустил трубу показав свои миролюбивые наклонности. Ситуация мирно разрешалась. Нападавших на женщину погрузили в багажники автомобилей. Такая рассадка задержанных показала мне ситуацию с еще одной стороны. Значит этих джигитов ждет интересное и содержательное времяпровождение. Счастливо спасенная обнимает и целует довольного пожилого бородатого мужика. Меня вежливо стволом автомата пригласили в салон автомобиля, в котором приехал старший этой команды незаконного вооруженного формирования. Я не стал показывать тупость и борзость и полез грузиться в машину.

Э, трубу оставь. Раздался окрик в спину. Трубу я оставил на тротуаре и спорить с этим человеком не стал. Зачем лишние дискуссии при наличии у оппонента неоспоримых аргументов при том, что ситуация пока складывается положительно в мою пользу.

Разговоров в машине не было. Краем глаза я оценил происходящее у машины неудачливых похитителей. Самих похитителей зафиксировав руки за спиной рассадили по багажникам. Автомобиль джигитов под управлением одного из подъехавших боевиков умчался вдаль. Самая интересная деталь мою трубу, которая для меня была уже почти родной, тоже прибрали и теперь почти нечего не указывало на те события, что совсем недавно происходили на этом участке дороги.

Пока ехали разговоров не было. Город я знал и маршрут себе представлял отчетливо, но ошибся. За город в посадки или промзону в стройки мы не поехали. Приехали мы во двор мотеля «дорожный». Место несмотря на название приличное. Ворота шустро открыли, и колонна машин шустро проехали внутрь. Пошли.

Из машины мы пошли через служебный вход в зал ресторана. Там нашлось место, укрытое от просмотра. Небольшой зал, отделенный от общего пространства.

Время было раннее для работы ресторана, но стол накрывали очень быстро. Без споров и возражений. Вывод из происходящего сейчас был один и меня пока удовлетворял. Руки мне не вязали и свободу не ограничивали. Мало того поесть в ресторане я не буду отказываться. Меня сутки не кормили. Как в прокуратуре не проявили гостеприимства, так и в бывшем моем милом доме обошлось без угощений. Только вот эти милые люди решили меня покормить и не высказывали враждебных намерений и посягательств как на мою свободу, так и на мою жизнь. Почему не посидеть с ними за одним столом с этими милыми людьми и не послушать их рассказ и объяснения случившегося. Моя принадлежность к миру правоохранительных органов не была для них тайной. Пара официантов, накрывавших стол меня, узнали и довели до сведения хозяина стола, что я мент. Каких-либо преференций мне это не принесло. Мужик просто кивнул и предложил налить по стопке. Я не отказался, и мы с ним хлопнули по двадцать грамм, затем я молча и возможно невежливо подвинул к себе салат «оливье» и неторопливо заел как выпитое, так и первый голод. Для меня он был уже далеко не первый.

Глава 4

Ранний обед или второй завтрак это уж как кому больше нравиться. Я человек простой и на нашем хуторе просто — есть еда и надо поесть. Сначала мясо затем остальное. Эта привычка пришла из Советской Армии — ешь быстро пока не пришел новый приказ. Не факт, совсем не факт, что будет ещё один прием пищи. Так и осталось со мной на всю жизнь. Это у меня приобретенное от души и привычек настоящего Галоты. Так я человек тоже был простой, но вот за столом любил поговорить и трапезы растягивались на часы. В новом качестве и в новом мире получалось по-разному.

Наконец, мы перешли к десерту и стало возможным обсудить проблемы более насущные. Меня уже пробили по всем известным и неизвестным мне каналам и источникам. В зал несколько раз заглядывали люди и тут же выходили, проделывали они эти проходы максимально скрытно, но вот исполнение хромало на обе ноги. Меня опознавали — начальник райотдела, начальник криминальной милиции, ОБХСС или более модное название ОБЭП и наконец вишенкой на торте оказался полковник юстиции Козинец, нет прозвище у него было и кулинарно-кондитерское Козинак но должность к шуткам не располагала. Должность была ключевая, но тупиковая по своей сути. Начальник городского следствия. Полковник юстиции. Заместитель начальник УВД города. Дальше уже расти некуда. Потому, наверное, и характер у человека испортился, но знающие люди говорили и раньше он был субстанцией коричневого цвета и это не кондитерское изделие.

Настоящий разговор пошел, как и я сказал за десертом.

Нурид это оказалось имя моего нового знакомого был чеченцом по национальности и при Советской власти был учителем в средней школе. Но Советская власть кончилась уже давно, а жить надо было дальше. Вот и пришлось ему заняться коммерцией. По меркам чеченского криминала мелкой коммерцией — до нефтепровода у него доступа не было. Но кредит ему открыли 115 миллионов рублей наличными отсыпали и поехал Нурид в наш областной город для перепродажи того самого бензина. Но попал и попал сразу деньги у него взяли вот только бензина не привезли. Время расплаты подходило и по чеченским понятиям жить ему оставалось совсем немного. Залог у чеченских кредитов простой и безыскусный — пятого числа срок платежа по кредиту, шестого деньги не пришли, значит седьмого объясняешься с Всевышним. Похороны у мусульман в те же сутки, как и умер.

Нуриду до встречи с Всевышнем осталась неделя. Денег не было и плюсом покушение на похищение жены. Тетка оказалась женой Нурида и только мое появление отсрочило неизбежное.

В ходе разговора в качестве партнеров, выдавших кредит прозвучало два имени — Сергей Гришин и Сергей Терлоев. Сергей и Сергей и в голове щелкнуло уже мои знания из будущего. На курсах кризисного менеджмента проскочила история жизни двух Сергеев. Здесь придется сделать длинное отступление, но без этого нельзя понять происходящее потом.

Что мне вспомнилось.

В 2023 году в Москве умер богатый человек некоторые утверждали, что слишком богатый некий Сергей Гришин основатель компании RosEvro и своими продажами недвижимости, например тем, что продал принцу Гарри и Меган Маркл свой особняк в Санта-Барбаре.

В связке с Гришиным и упоминался второй Сергей. Сергей Терлоев. Чеченский коммерсант возглавлял кооператив «Космос» — купля-продажа товаров народного потребления.

Эти три момента и остановили мое внимание. Терлоев дал деньги Нуриду и вот теперь пришло время расплаты. Представители незаконного вооруженного формирования это были просто родственники Нурида они просто помогали ему в тяжких коммерческих трудах.

У меня сразу возник план как решить все проблемы и Нурида и мои тоже. Пусть не все только финансовые ну и так будет немало.

Начнем немного издалека.

В советское время перевести деньги с одного банковского счета на другой можно было только с помощью специального извещения Госбанка и его подразделений. Для этого существовали специальные бланки. Но поскольку не ошибается только тот, кто ничего не делает, для отмены операции в кратчайший срок существовала другая форма — именно ее и называли «авизо».

В то время для скорости работы все документы передавались между городами и странами по телетайпу — гибриду телеграфного аппарата и печатной машинки. Сообщения были зашифрованы и тщательно проверялись.

Ее принцип переняла Россия после распада СССР. Вот только теперь вместо одного Главного информационного вычислительного центра Госбанка появилось множество территориальных расчетно-кассовых (РКЦ). Через них и осуществлялись платежи между банками, которых к 1992 году насчитывалось по стране уже более двух тысяч.

В каждом из них появились свои телетайпы, и доступ к ним получили тысячи новых сотрудников. Найти среди них тех, кто был готов вступить в преступный сговор, не составляло труда.

Схема была простой до гениальности и основывалась на том, что операторы имели дело с виртуальными деньгами, а за разные операции отвечали разные отделы. Например, со счета фирмы, у который эти деньги есть, переводилась сумма в другой банк — без ведома самой фирмы. В тот момент, когда платежное поручение поступало в банк, там уже стоял человек, немедленно получавший наличные. Но в ту же самую секунду из банка-отправителя отправлялось авизо — требование возврата ошибочно переведенных средств. И пока один кассир выдавал деньги наличными, эта сумма в электронном виде возвращалась обратно на счет фирмы-хозяйки.

Тонкость в том, что кассир получал подтверждение, что деньги на счет поступили, и мог их выдать. Пока шла операция выдачи, деньги уже возвращались обратно, но кассир об этом не знал. Более того, тот, кто выполнял авизо, тоже не знал, что деньги уже выдаются, — для него деньги были еще видны на счету.

Когда обе операции (выдача наличности и возврат по авизо) совершались — отметки о них оказывались совсем в разных папках. То есть махинация оставалась незамеченной вплоть до сверки, а она проходила не чаще чем раз в 30 дней. Ведь фирма, со счета которой переводили деньги, получала все до копеечки обратно — и просто не замечала кратковременного отсутствия денег на счету. Ну а если бухгалтер даже и заметил, что деньги снимались на короткий срок (минут 15), то это всегда можно было объяснить ошибкой операционистки в банке — а главное, деньги возвращались.

Сверки в конце дня показывали полный порядок — по существующим тогда правилам, информация об авизо поступала через 10 дней, чтобы не путать — интернета не было, а компьютеры представляли из себя большие арифмометры.

Психологически точно было выбрано время: перед закрытием банка в пятницу. Когда и ошибки объяснимы, и контроль слабый. Поэтому уже летом 1992 года вечер пятницы превратился для руководства коммерческих и государственных банков в кошмар.

Ни технически, ни профессионально система с авизо не была обеспечена на всех уровнях. Платежные документы клиенты оформляли на бумажном носителе, обмен информацией между отделениями ЦБ происходил через телетайп, кодирование было примитивным. Но главным слабым местом в этой системе являлся человеческий фактор.

Махинацию с авизо осенью 2018 года неожиданно вспомнил бизнесмен, экс-владелец «Росевробанка» Сергей Гришин. На борту своего лайнера Gulfstream за 30 миллионов долларов он записал несколько видеороликов, в которых заявил, что историческую аферу придумал он, а другие — лишь подхватили.

Многие думают, это чеченцы придумали схему с авизо. Это не так. Ее придумал я. Я украл очень много в Эстонии и России. Это была самая крупная схема мошенничества, потому что никто не знал точно, сколько денег украдено.

Бизнесмен рассказал, что нашел нужных людей в эстонских банках и от их имени изготовлял дубликат авизо, куда вписывал «сумму, которую хотел». С ним Гришин шел в российский банк, где рассказывал, что оригинал авизо был утерян, и спокойно получал запрашиваемую сумму.

о 2018 года бизнесмен возглавлял «Росевробанк», который входил в список 50 крупнейших в России по активам.

В 2017 году банк стал фигурантом расследования международного Центра по исследованию коррупции и организованной преступности (OCCRP).

По данным OCCRP, с 2011-го по 2014 год «Росевробанк» был замешан в «молдавской схеме» по выводу через Молдавию и Латвию из России более 20 миллиардов долларов, что по тому курсу составляло порядка 700 миллиардов рублей.

Тогда представители «Росевробанка» опровергли причастность к махинациям, тогда же Гришину удалось продать свой пакет акций, и он задумался об американском гражданстве. В своих посланиях администрации Президента США экс-банкир признавался в любви к Америке и обещал рассказать «кое-что очень важное».

Мистер президент, у меня есть для вас кое-что очень важное.… Я готов выслать подробности сегодня ночью через FedEx. И если я могу просить чего-то взамен, то это будет гражданство США для себя и жены. Эта страна — моя настоящая родина, но по глупой ошибке я родился и вырос в России

Сергей Гришин

Такое признание бизнесмен решил сделать якобы ради своей безопасности.

Но для меня исторические отступления были не столь важны. Принцип действий совпадал.

План я предложил простой и незамысловатый. Есть банк «Облкредиткоммерц» и там будет проводиться очередная комбинация кооператива «Космос», это боевика Нурида рассказали захваченные неудачливые похитители /очень уж им не хотелось отвечать за свои поступки кровная месть за похищение женщины не нравилась им совсем/. Нас не интересовали все деньги, которые нацелились украсть кооператоры из «Космоса» только та часть, которая покрывала расходы и кредит. Для успешного развития нашей комбинации надо было добавить еще пару платежных поручений в момент прихода денег на счет в банке «ОКК» и, собственно, обналичить деньги. Для решения этого тонкого места в операции надо было просто в день «Х» подменить кассира-операциониста которая вела расчеты по этим фирмам.

Новенькой даже не надо было платить отступные, все проходило штатно и в курсе была только та операционистка, которую мы должны изъять на несколько часов из банка. Любая другая кассир просто по подмене отработает все счета и всё. Можно возвращать изъятую.

По выбитой боевиками информации должно было прийти платежных поручений на семьсот миллионов рублей — на месте в кассе банка эти деньги раскидывались на десять фирм и затем мгновенно обналичивались. Надо было вложить в стопку платежных поручений три новых платежек и, собственно, даже «космонавты» не поймут в чем дело. Как говориться ловкость рук и никакого обмана.

Моральных терзаний я не чувствовал. Да и не было у меня никаких моральных и нравственных страданий. Деньги всё равно украдут и мне не изменить эту ситуацию. Надо выживать в тех условиях, которые есть.

Операция по проводке таких финансовых и платежных документов обычно проходит в пятницу, но сейчас не было времени и всё должно пройти в сжатые сроки. Следовательно это будет понедельник. Для подготовки оставалась три дня — пятница и два выходных. Исполнители «Космоса» были частично у Нурида под замком и потому на сегодня операция отменялась, за выходные кооператив подтягивал еще своих людей и всё равно совершал проводку «авизо». На месте там в Чечне никто не будет возвращать свои доли. Оставалось только укрепить группу получения и группу прикрытия.

Нурид слегка даже опешил от моего такого авантюрного плана. Менять платежки прямо в банке и изымать кассира пусть и на пол-дня для него было непривычно. Прошлое учителя в советской школе и советское воспитание ещё не покинули его разум и привычки были старыми. Но остальные родственники, подумав согласились. Возник только один вопрос — откуда мне известно, что племянники работают по карманам. Здесь я сделал совсем уж важное и таинственное лицо — мол не кукурузу охраняю. Хотя о племянниках специалистах «карманной тяги» нечего и не знал. Но смотрели на меня теперь уже и с опаской и даже с уважением. Для чеченцев отношение к русским всегда было сложным вопросом. Обычное чувство просто ненависть — чистая и незамутненная. Это и покорение Кавказа генералом Ермоловым, это те сожженные аулы и убитые люди. Те, кто считает, что на Кавказе с восторгом приняли власть Российской Империи очень наивные люди. Очень наивные, если не сказать больше просто глупые. Для чеченца обмануть русского это совсем не грех, это доблесть и даже вероугодное дело — за обман русского у чеченца Всевышний прощает двадцать грехов. Так что мне стоило не доверять ни Нуриду ни его родственникам. Да я спас его жену и придумал как вернуть кредит и наказать фальшивых кредиторов. Но поколения обид не исчезало и никаким образом не обязывало чеченцев чисто провести расчеты по сделке. Вот никак не обязывало.

Что бы подстраховать себя я придумал себе страховку — наивную и даже слишком простую. Выдумал себе троих подельников со стороны милиции из числа своих не самых лучших знакомых. Которые по моей версии будут страховать тех, наших боевиков, которые будут изымать из банка нужного нам и очень нужного кооператорам кассира. Проверить мои слова всё равно никто не успевал и далее Нурид уезжал к себе в Аргун закрывать кредиты, и его родственники тоже покидали наш город. Им нужно было выбирать между тем, чтобы «кидать» меня и зачищать всех с моей стороны либо ехать домой и решать свои вопросы.

Сумма, на которую мы нацелились составляла триста миллионов рублей. Половина от намеченного к хищению «Космосом». Как и было сказано ранее у Нурида были свои тараканы в голове, и они проголосовали именно за такой вариант развития событий. Некий смысл в этом был даже с практической точки зрения. Получив половину от намеченного «космонавты» всё равно должны были вывозить наличные обратно в Грозный. Искать крайних здесь по месту было крайне опасно и проблематично. Хотя они и не знали, что кассир, выдававший разрешение в кассу на получение наличных денег не в курсе происходящего, но для того, чтобы задавать вопросы по деталям операций в банке этого самого кассира надо изъять и допрашивать. Затем придется зачищать следы. Это все лишние телодвижения и риск возрастает уже кратно. Так что «космонавты» схватят то, что обналичат и повезут в свои горы. Там, конечно, разберутся, что не те суммы. Но вот сделать нечего уже не смогут. Свой мешок денег я получаю сразу на выходе из банка с наличными и дальше уже мои проблемы. Что и куда нести и где прятать. Моя доля это сто миллионов рублей. Инфляционный галоп эти деньги обесценит очень быстро. Но мои текущие проблемы я смогу решить. Проблемы будут немаленькие — жилье и просто выжить в это время требует денег. Первый самый наглядный вариант — обменять рубли на валюту, но этот вариант самый и глупый, и опасный. Это если я сам себе напишу на спине огромными буквами — богатый самоубийца. Непонятно для Вас — почему глупый и опасный. Просто все банки и обменные пункты валюты под «бандитской» крышей, все крупные сделки по обмену валюты под контролем. Сколько по времени я проживу — по факту только те часы пока будет проходить информация от «обменника» до «крыши» и время подъезда ко мне братков со стволами. Недолго я буду радоваться своим миллионам. Так лучше потерять на инфляции, но сохранить и жизнь, и свободу, и деньги.

Выбивание деталей из пленных кооператоров лежало на родственниках Нурида и он же готовил платежные документы на замену. У меня же выпало время на отдых. Сутки после дежурства и два выходных. Испортить выходные мне никто не мог. Не знали где я отвисаю. В домашнем адресе я уже не жил. Развод и раздел имущества другого домашнего у дежурного по райотделу всё равно не было. Впервые за долгое время я мог выспаться без опаски что бы поднимут по тревоге.

Глава 5

Бессонные сутки и нервы натянутые могли помешать уснуть, но нечего не помешало мне отключиться мгновенно только голова коснулась подушки. Спать я лег в мотеле, тут целый этаж был за Нуридом и можно было спать, не ожидая неожиданного подъёма. Всё время с момента, с первого момента как я понял, что на квартире была засада и ждали там именно меня, меня отпускала мысль — кто меня заказал и главное за что. Следователем я всего год и никаких уголовных дел у меня в производстве нет. До этого меня жизнь перекидывала из одного учреждения в другое Управлений исполнения наказаний. И там я нечего не решал обычный сотрудник. Конфликтов не было. И служба моя проходила далеко от области. Что же так обострилось.

Не зря рассказывают о открытиях во сне. Не буду о Менделееве это общеизвестно. Таблица элементов и тому подобное. Мне сон оказался очень информативным.

Была ли наркомания в СССР до его распада? Официально — не было, как и организованной преступности, расстрела в 1962 году трудящихся Новочеркасска, секса, трущоб, крупных техногенных катастроф, — да мало ли! Все это было уделом «загнивающего империализма». На протяжении всех лет существования советской власти, за исключением разве что периода гласности, официальная пропаганда утверждала, что в СССР отсутствует социальная среда, в которой может развиваться наркомания. Мол, явление это свойственно исключительно буржуазному обществу и с давних времен страдают от наркомании главным образом богатые зарубежные бездельники.

Нет, отдельных случаев наркомании и у нас никто не отрицал. Даже в культовом фильме «Петровка, 38», снятого в доперестроечном 1980 году по одноименной повести Юлиана Семенова, очень достоверно показано, как одного из отрицательных персонажей — бандита-наркомана по кличке Сударь — сыщики закрывают в одиночную камеру, чтобы с помощью ломки добыть нужную информацию. Случаи эти, как и само словечко «наркотик», были экзотикой.

Любопытный «опыт» существования советских «наркосемей» описывает в своей книге «Курьезы военной медицины и экспертизы» врач и писатель Андрей Ломачинский: «У власти тогда сидел Андропов, и, по его словам, надо было бороться больше с нарушениями трудовой дисциплины… На пятом курсе дежурил я на скорой помощи. Как-то раз дает мне диспетчер вызов, а сам смеется: „Ну, молодой, езжай с семейкой познакомиться, там, похоже, прокормыш загибается“. Мне эти слова в то время ничего не говорили. А оказалось все просто: советские наркоманы жили семьями. Не в плане муж-жена, ячейка общества. Семьи у них состояли из любого количества разновозрастных наркоманов обоих полов. Главой семьи всегда были Достоевские — те, кто „соломенную шляпу“ носили. Вообще-то Достоевский мог носить на голове что угодно по сезону, от ничего до меховой шапки, а „соломенную шляпу“ он носил в семью. „Шляпа“ на древненаркоманском означала маковую соломку. Тогда социализм был, и наркотрафика еще не было, вот и выбирали семейные наркомы из своей среды наиболее физически сильных, финансово ответственных и „морально стойких“ лиц, определяя их в заготовители-доставатели сырья, или Достоевские. Они были первыми челноками, прообразом наркотрафика того времени — ездили на юга, где не столько чего-то там покупали, сколько просто пакостили на дачках, вырывая маки под корень. Правда, бабушек подчистую не обижали — вырывали ровно две третьих от посаженного, чтоб бабушка на следующий год снова посадила. Тогда коммунизм ждали, официально считалось, что в СССР наркомании быть не может в силу социалистических условий, вот менты и смотрели на таких „дачников“ сквозь пальцы — лишь бы в домики не вламывались. Ну а ночь напряженной работы давала от одного до десяти чемоданов сырья в зависимости от района. Достоевские жили по-ленински — в шалашах. Там же сушили мак, перебивали его, упаковывали в целлофановые мешочки, которые трамбовали в чемоданы. Как наберут нужное количество чемоданов „шляпы“, так и домой. К началу девяностых те наркоши уже физически вымерли…»

В российском государственном архиве социально-политической истории хранится сообщение министерства охраны общественного порядка (так именовалось тогда МВД) РСФСР, адресованное Бюро ЦК КПСС по Российской Федерации. Датировано это сообщение 8 мая 1964 года, и оно, естественно, имело гриф «Секретно». Подробное изложение этого документа приводит издание «Совершенно секретно».

Министр охраны общественного порядка России Вадим Тикунов был крайне обеспокоен тем, что на территорию Российской Федерации стало завозиться все больше наркотиков. Основными поставщиками зелья, по его словам, были Казахстан и Средняя Азия. «За последнее время, — писал министр, — получило распространение употребление наркотических веществ, особенно гашиша». Гашиш для заинтересованных граждан был самым желанным наркотиком. «В погоне за легкой наживой, — пишет Тикунов, — поставщики и спекулянты при перевозке гашиша прибегают к различного рода уловкам и ухищрениям. Они помещают его в специально изготовленные чемоданы с двойным дном, в банки с консервированными фруктами или вареньем, начиняют им резиновые мячи, арбузы, дыни. Нередко пересылают его в посылках или багажом». В качестве перевозчиков использовались, как правило, проводники поездов дальнего следования, работники вагонов-ресторанов, то есть люди, профессионально связанные с транспортом.

Из сообщения министра члены Бюро ЦК КПСС по РСФСР узнали, что, оказывается, советские наркоманы «часто похищают наркотические вещества из аптек, больниц, поликлиник, складов и других мест хранения медикаментов или же по украденным рецептам получают их в аптеках». А другие наркоманы вступали «в преступный сговор с медицинскими работниками, покупая у них наркотические средства или получая за определенное вознаграждение рецепты». В качестве мест, где «такие факты имели место», называются Башкирия, Чечено-Ингушетия, Удмуртия, Омская, Куйбышевская, Саратовская, Оренбургская области и, конечно же, Москва.

«За что сидишь?», — спросит, бывало, кто-то у арестанта. «Народная», — как бы невпопад ответит он.

Уголовную статью за наркотики в тюремной субкультуре называют «народной». Так говорят, потому что большая часть заключённых содержатся и отбывают наказание именно по двести двадцать четвертой статье. Ещё будучи курсантом, мне впервые пришлось столкнуться с людьми, которые употребляют наркотические вещества, когда своими глазами я увидел, как это страшно, как это мерзко, отвратительно, неправильно. Как многие приехавшие учиться молодые и наивные ребята и девчата, из-за присущего им детского любопытства впервые, в своей пока ещё жизни, пробуют запрещённые вещества. Потом на переменах и даже на лекциях восторженно делятся с однокурсниками своими ощущениями: «как это классно!», как это вообще прёт!". Кто-то, наслушавшись таких восторженных отзывов, тоже решается попробовать… и жизнь покатилась под откос, жизнь закончилась. Прощай, учеба. Прощай, здоровье. Прощайте, родные и близкие, прощай, жизнь, прощай, свобода. Ничего не интересно, ничего не надо кроме кайфа, ради которого они готовы на всё.

«Дозировка» чисто медицинское понятие, подразумевающее необходимое достаточное количество лекарственного/диагностического средства для пациента. Говоря же словосочетание «передозировка наркотиками», логично предположить, что существует и «дозировка наркотиков», то есть достаточное количество. А какая может быть дозировка у вредного вещества, употребляемого с целью получить удовольствие, блаженство и потерять рассудок? Конечно же, и в медицине присутствует необходимость применения тех самых веществ, например, для обезболивания некупируемых болей при ишемической болезни сердца, онкологических заболеваниях, тяжелых травмах. В таком случае применение наркотических препаратов обоснованно и целесообразно для спасения жизни больного.

Но есть люди, которые страшнее наркоманов. Это люди, распространяющие наркотики. Люди, которые в погоне за деньгами, материальными ценностями, заботясь только о своём ненасытном нутре, своими действиями уничтожают других, уничтожают детей, молодежь, семьи. Уничтожают медленно, но, верно. А когда попадают в тюрьму, то говорят, что сидят по «народной» статье.

И вот этот момент уже относиться к моей проблеме.

Конвой привёз её в СИЗО поздним вечером. На вид ей было около тридцати лет. Выглядела она опрятно, уверенно. Чистые русые волосы, стрижка каре. Маленький, слегка вздернутый, капризный носик с мелкими веснушками. Глаза зеленые, задорные, взгляд ясный, немного наивный и уверенный, что всё происходящее сейчас это какое-то нелепое недоразумение, в котором сейчас разберутся, и она пойдет домой к любимому мужу и собаке. Почувствовав противный тюремный воздух, пропитанный куревом, какими-то кислыми тряпками и канализацией, она морщила носик и опасливо смотрела по сторонам, пытаясь увидеть источник этого неприятного запаха. Но источником этого запаха была тюрьма. За сто с лишним лет существования тюрьмы запах въелся и в стены, и в мебель, и в приходящих сюда людей.

— Привыкайте, — сказал я ей.

Она посмотрела на меня вопросительно.

— К запаху этому, — пояснил я, — привыкайте. Тут везде и всегда так пахнет…

— Дежурный! — вызывая дежурного, крикнул доставивший её милиционер. — Подходи!

В комнату обыска подошел дежурный.

— Что так поздно? — заревел он на конвой.

— Так, пока судья арестовал, пока забрали, пока на ИВС заехали, чтоб еще других забрать… Вот и всё…

— Ладно. «Дело давай», — устало сказал он конвоиру.

— Да вот же оно, тащ майор! — ответил тот, указывая на стол.

Дежурный взял дело, повернулся к арестованной.

— Фамилия, имя, отчество! — привычно сурово произнёс он.

— Чья? «Моя?» — звонким голосом спросила она.

— Моя, блин! — тут же закипел старый майор, уставившись на нее свирепым взглядом. — Отвечай, когда спрашивают!

Не испуг тогда в глазах её появился. Скорее, возмущение, несогласие, что с ней так грубо разговаривают, но искушать судьбу она все же не решилась.

— Сиротенко Алина Остаповна, — с немигающим взглядом ответила она.

— Число, месяц, год и место рождения⁈ — также сурово проревел дежурный. — Статья⁈

— … двести двадцать четвертая… — ответила она.

— «Народная», значит, — кидая на стол личное дело арестованной, сказал дежурный. — Смотри её, доктор.

Доктор подошел к женщине.

— Я дежурный врач. Жалобы на здоровье имеются?

— Нет, — мотнула она головой.

— Травмы, порезы, синяки свежие?

— Нет.

— Хорошо. Сейчас я заведу на вас медицинскую карту, вы должны ответить на несколько вопросов. Хорошо?

— Угу.

Присел за стол, достал чистый бланк амбулаторной карты.

— Хронические болезни?

— Нет.

— Туберкулез, гепатит, ВИЧ, сифилис?

— Нет, что вы! Никогда такого не было!

— Операции, травмы?

— Нет.

— На учете у нарколога, психиатра?

— Нет.

— То есть, считаете себя здоровым человеком?

— Ну да.

При поступлении в СИЗО женщин, также выясняется и акушерско-гинекологический анамнез.

— Сколько беременностей было?

— Одна.

— Чем закончилась?

— В смысле?

— Ну, родами или прерыванием?

— Не закончилась…

Она опустила глаза.

— В смысле? Вы беременны сейчас?

— Не знаю…

— Это я не знаю, поэтому и спрашиваю, — сказал врач.

— Ну, в общем, задержка… у меня… — густо покраснев, сказала она.

Можно с уверенностью в девяносто девять процентов утверждать, что задержка менструации у женщины фертильного возраста — это беременность, но один процент всё же остается на всякого рода патологии. В любом случае, сейчас есть необходимость осмотра арестованной гинекологом… Столько горести и разочарования отображалось на лице конвойногов тот момент. Он уже прекрасно понимал, что врач не примет женщину, пока её не осмотрит гинеколог. И в гинекологию её придется везти ему.

— В беременности заинтересованы?

— Не знаю, беременность ли это… — растерянно ответила она.

— Послушайте, я понимаю, что вы сейчас сильно растеряны и напуганы, — стал говорить врач, — но прошу вас, соберитесь с мыслями. Этот очень важно и для вас, и для нас.

Видимо, к ней именно сейчас пришло осознание того, что она всё-таки в тюрьме, что жизнь её и её будущего ребенка меняется, и совсем даже не в лучшую сторону.

— Я не знаю, что мне делать, — снова пробормотала она.

Повторно её привезли через пару часов.

В кабинете сборного отделения находилась арестованная и конвоир.

— Вот, держи, — протянул он мне документы. — Беременная она у тебя! Я поехал?

Я взял документы. В них значилось: «Беременность 10–11 недель».

— Езжай, — ответил я и посмотрел на арестованную.

— Ну вот, а вы сомневались!

Глаза её были красными, мокрыми. Видимо, плакала.

— Вот смотрю я на вас, и никак у меня не вяжется, — задумчиво продолжал я. — Как вы умудрились в тюрьму попасть? На наркоманку вы совсем не похожи, уж я-то их вижу.

— Это всё муж…

— В смысле? — спросил я, хотя уже догадывался, о чем она хочет сказать.

— Я не знала, что он распространяет… — чуть всхлипывая, стала рассказывать она. — А потом, в один день он прибежал домой. Весь перепуганный такой, и рассказал мне всё. Сказал, что скоро к нам должны прийти опера… сказал, чтоб я на себя всё взяла… Он сказал, что вытащит меня отсюда. Я согласилась…

Я схватился за голову. Не знаю, правду ли она мне говорила сейчас или нет, но ситуация получалась очень и очень плохая. Арестованная уже дала признательные показания, и маховик машины правосудия завертелся, разгоняясь всё быстрее и быстрее. И не остановится он, пока не переломает всю жизнь несчастной женщине и её ребёнку.

— Что теперь будет со мной? — спросила она.

— Для начала, надо успокоиться. В тюрьме тоже можно жить, — попытался я её успокоить. — Ничего с вами не случится. Сейчас вас обыщут и отведут в камеру, ляжете спать. Утро вечера мудренее.

Для того, чтоб обыскать арестованную, пришла девушка-инспектор с женского поста. После обыска арестованную увели в камеру.

И дальше было всё очень плохо. Конфликт в камере и через двое суток в больничке врач констатировал смерть от остановки сердца. Инфаркт. Только конечно это был не инфаркт это были последствия нанесения двадцати восьми ножевых ранений, проникающих брюшную полость. Только таких диагнозов больницах УИН не существует априори.

Следствия и не планировалось.

Муж этой Сиротенко, ставший вдовцом, немедленно заключил второй брак. По странной случайности судьбы его вторая жена оказалась родственницей коридорной того самого СИЗО и отвечающая за женские камеры. Но никого это не интересовало.

Неделю назад у меня в производстве появилось уголовное дело о квартирном разбое и причинении тяжких телесных повреждений ещё одной женщине и там по делу проходил некто по фамилии Сиротенко. Эта супружеская пара покупала квартиру и вот эту самую квартиру накануне сделки купли-продажи и ограбили и владелицу убили. И выезжал на это преступление я в составе группы и оперуполномоченный по уголовному делу который заводил оперативное дело был Дубцов. Вот так и складывается пазл.

Я не успел пока проверить как оформлялась сделка купли-продажи квартиры. Квартира была в доме сталинской постройки и была пятикомнатной. Так что все основания для подозрений были и вот так решили снять вопросы. Случайность — но в жизни мало места случайности. Сложить Сиротенко там в СИЗО и подозрительные обстоятельства здесь с квартирой было совсем небольшого периода времени. Но никто не собирался мне давать этого времени.

Ладно Сиротенко со своими упырями пока побоку. Отработаем авизо и затем поговорим с Дубцовым и уже тогда подумаем о разборах полетов с Сиротенко и его женой.

Дальше я просто спал безо всяких снов и информаций.

Так спокойно я не спал очень и очень давно. Входную дверь я запер и блокировал ручку и открыть входную дверь стало невозможно, аналогично я поступил и с балконной дверью и спокойно спал почти двадцать часов.

Проснулся уже днем на следующие сутки и пошел умываться. Тормознул — ни сменного белья, ни зубной щетки нечего ведь нет. Разблокировал входную дверь и увидел у двери в номер на стуле развалился один из боевиков, смотрит вопросительно, озвучиваю свои проблемы. Молча кивает и уходит возвращается через минут десять с комплектом одежды и в пакете бритва и мыльно — рыльные принадлежности. И опять-таки немногословно — Нурид будет через полтора часа. Тоже хорошо пока помоюсь и оденусь.

Утренний душ, когда выспался и никуда не спешишь это настоящее блаженство. Комплект одежды мне тоже понравился. Отличные джинсы, белье, кроссовки и вместо моей прямо скажем непритязательной верхней одежды кожаная куртка, удлиненная с теплой подстежкой. Расценить все эти подгоны можно по-разному. Можно гордо выкинуть и оставить своё. Можно и так. Вот зачем я тогда подписался на комбинацию с авизо и собираюсь забрать себе нехилую часть добычи. Не знаю, как оно надо поступить правильно, я просто поступил- переоделся и выкинул свои поношенные и застиранные вещи. Раз пошла такая пьянка будем переть буром вперед и куда меня оно вывезет…

Глава 6

После того как я выспался и пришел в себя пришло время завтрака. Ну, как иначе — базовые потребности человека никуда не исчезли. Опасность для жизни ну так давай поедим чего-нибудь сразу советует организм.

Завтракал я в одиночестве, но опять-таки по богатому. Плюсы в сотрудничестве с криминалитетом все-таки есть. Считать ли Нурида криминальным элементом, даже наличие в его команде боевиков не поставило эту группу в моих глазах на один уровень с уголовными бандами. Скорее это служба безопасности, созданная исходя из реальных требований к ведению коммерческих отношений как на территории Чечни, так и на территории остальной российской территории. Для меня это было и неплохо, и нехорошо. Надо просто учитывать как одно из условий задачи, стоящей передо мной.

Надо было выжить и подготовить условия для дальнейшего существования в условиях дикого капитализма и такого же дикого первоначального накопления капитала. Остальные моральные и прочие требования и условия я буду учитывать после того, как наступят для этого условия и вокруг наконец вступят в силу требования высоконравственного и глубокоморального общества. Теперь же надо было выжить. Для начала.

Для начала надо было достать оружие. Оружие и желательно боевое. После того как деньги перейдут в руки команды Нурида очень вероятно появиться пагубный соблазн не отдавать мою долю и далее по шкале соблазна будет или зачистка отдельно взятого российского милиционера /вряд ли это вызовет какие — либо нравственные терзания у этой группы чеченских коммерсантов/

До простого «кидка» мои возможности истребовать свою обещанную долю тоже не превышали среднестатистический ноль.

После удовлетворения голода, передо мной встала задача вооружиться.

В любом фильме или художественном произведении такой проблемы практически нет. Главный герой мгновенно находит и пистолет, и автомат да хоть базуку. Вот только искусство и жизнь не совпадают. Покинуть мотель я не мог. Это вызовет ненужные вопросы. Да и не было у меня тайника с пистолетами, гранатами и прочими стреляющими вещами.

Но была одна штука. Каюсь в свое время отнял у задержанного и не оформил. Шокер, электрошокер, американского производства и судя по объяснениям задержанного использовался сей девайс в полиции США и был там украден самим задержанным при экскурсии по местным барам.

Шокер не был похож на автомат или пистолет и вообще был похож непонятно на что. Но вот на оружие не тянул. Хранился он у меня не дома. В таком случае он бы был потерян для меня навсегда.

Хранился на чердаке дома, совсем не связанного со мной или моими делами. Тайник был устроен в офисном здании «Дворца пионеров» и имея служебное удостоверение я имел возможность проникнуть практически в любое время. Для моего же нынешнего положения имелся еще один положительный момент. С чердака этого пионерского дворца отлично просматривались подходы к банку, где должны были произойти все будущие события. И тайник, и наблюдательный пункт можно сказать в одном флаконе.

Допустить меня непосредственно к событиям в банке или при перегрузке денег Нурид не пожелает. Вот посадить меня на расстоянии для наблюдения и контроля обстановки. Это подойдет. И если даже меня зачищать после операции. И такой вариант вполне удобен. Где банк и где пионерский дворец. Не сразу и свяжут труп следователя на чердаке Дворца пионеров и операцию по изъятию денег у двух Сергеев из команды космонавтов. И будут ещё «космонавты» оповещать всех о своих потерях. Это сомнительно.

Соблазн меня зачистить будет велик. Но про шокер никто не знает. Я официально и фактически буду безоружен и почему не дать возможность глупому русскому менту самостоятельно привести группу зачистки и наблюдения на место исполнения.

Детали этого момента будем обсуждать, скорее не так, пусть детали обдумывает Нурид и его боевики. Моя задача добраться до чердака Дворца пионеров. В пиковом случае меня попытаются убить сразу как придем на чердак, но это очень маловероятно. На всякий случай я нужен до самого завершения комбинации. Вывоз добычи под прикрытием сотрудника милиции более надежен, чем просто прорыв силой оружия. Так что жить мне до момента благополучного вывоза добычи в безопасное место. Но мы рисковать не будем…

План будет мой и все пойдет немного не так как планируют Нурид и компания…

Впервые о полицейских шокерах жители СССР узнали из… детской книги. В романе «Незнайка на Луне» (1965) полицейские вовсю орудовали электрическими дубинками, и, как и положено капиталистическим полицейским в советской книге, использовали их в самых неприглядных целях.

Что интересно, Николая Носова, автора «Незнайки», вполне можно считать «изобретателем» полицейского шокера, ведь он описал электрические дубинки за 10 лет до появления реальных полицейских ЭШУ! Да и сама идея электрического оружия тоже появилась в литературе, в приключенческом романе «Том Свифт и его электрическое ружьё» (Tom Swift and His Electric Rifle) американского писателя Виктора Эпплтона (1911). Как ни крути, электрошокер придумали детские писатели.

Американский физик и инженер Джек Кавер, похоже, не читал романов о Незнайке, зато хорошо знал американскую литературу. Поэтому свой первый шокер, запатентованный в 1974 году, он назвал TASER, по первым буквам фразы «Электрическое ружьё Томаса А. Свифта» (Thomas A. Swift's Electric Rifle). Целью Кавера было создание гуманного, нелетального оружия для полицейских и авиационных маршалов, которые обеспечивают безопасность на борту самолёта. Своё изобретение он характеризовал как «Оружие для задержания и обездвижения». Новое оружие быстро стало популярным, сначала в Соединённых Штатах, а позднее и во всём мире.

В прежние времена о появлении первого отечественного шокера написали бы, скорее всего, так: «В результате упорной работы группы учёных, вдохновлённых призывом Партии к созданию ЭШУ для советской милиции, ко дню рождения В. И. Ленина выпущен первый экземпляр отечественного шокера!». Но на деле всё было не совсем так.

Группа учёных, впрочем, была. Но вдохновляли их не призывы партии, а необходимость как-то выжить в условиях «лихих 90-х». Сотрудники одного из московских НИИ собрались, чтобы решить самую популярную русскую дилемму «Что делать?». Вопрос достаточно сложный, чтобы найти ответ на него за одну встречу.

На одно из таких собраний кто-то принёс бог весть как попавшую в Москву австрийскую полицейскую электрическую дубинку. Опытные инженеры-электронщики быстро оценили удачные решения европейских коллег, — но и недостатки шокера также не ускользнули от их внимания. Был вынесен вердикт: «Хорошо, но можно сделать и лучше!». А раз можно — почему и не сделать?

В России в то время уже продавались электрошокеры. Однако качество их было весьма сомнительным, как и надёжность производителей. Идея наладить разработку и производство по-настоящему хороших шокеров выглядела перспективной, и решение было принято!

Так появилась первая в России компания — разработчик и производитель электрошокового оружия. И первый российский электрошокер.

История электрических разрядных устройств самообороны в России короткая, но стремительная.

Первые электрошокеры, преимущественно зарубежного производства (США, Южной Кореи, Тайваня), появились на прилавках оружейных магазинов, еще когда граждане ходили сюда на экскурсию.

В мире электрошокеры известны давно. Они используются на мясобойнях для оглушения скота и как «электрохлысты» на пастбищах. Много лет назад отсюда же они перекочевали в арсенал полиции. Вместо термина «элекрошокер» за рубежом употребляется другой: stun gun, то есть дословно «оглушающее оружие». Точно так же именуются и полицейские ружья, стреляющие резиновыми пулями, — из чего понятно, к какому классу устройств относились электрошокеры с самого начала.

Биофизическое действие электрошокера связано не только с болью от поражения током. Энергия, накопленная в шокере, при контакте дуги с кожей преобразуется в переменное электрическое напряжение со специально рассчитанной частотой, вынуждающей мышцы в зоне контакта сокращаться чрезвычайно быстро. Эта ненормальная сверхактивность мышц приводит к молниеносному разложению сахара крови, который питает мышцы. Иными словами, мышцы в зоне контакта на какое-то время теряют работоспособность. Параллельно импульсы блокируют деятельность нервных волокон, по которым мозг управляет данными мышцами. Результатом становится местный паралич, который в зависимости от разных обстоятельств проходит быстрее или медленнее.

Как оружие самообороны для граждан, электрошокеры разрешены далеко не везде. На большей части территории США электрошокеры совершенно легальны, но полностью запрещены (в том числе и для органов правопорядка) в штатах Массачусетс, Мичиган, Нью-Джерси, Род-Айленд и Гавайи, в городах Аннаполис, Балтимор, Нью-Йорк и Вашингтон, разрешены только для полиции в штате Висконсин и городе Омаха, а в нескольких регионах установлены ограничения на их ношение и применение. Впрочем, в Канаде, в штатах Висконсин и Мичиган и в американской столице полностью запрещены даже баллончики с перцовым газом, а в Нью-Йорке они разрешены только полиции. В отделе исследований и развития департамента чикагской полиции на вопрос, почему у них не употребляются электрошокеры, после некоторого раздумья ответили так: «Мы их не считаем достаточно эффективными для наших целей и не любим». К этой фразе мы еще вернемся.

Основной параметр, характеризующий в глазах покупателя потребительские свойства электрошокеров, — это, конечно, напряжение на электродах. В России, согласно принятому в 1996 году ГОСТу, установлены три группы электрошокеров: 1-я — с напряжением холостого хода от 50 до 60 киловольт, 2-я — с напряжением от 35 до 50 киловольт, 3-я — с напряжением менее 35 киловольт. Электрошокеры третьей группы — это скорее средство оказания психологического воздействия, чем реальное оружие. Большинство выпускаемых для продажи отечественных электрошокеров относится ко второй группе. Зарубежные производители электрошокеров объявляют напряжение 200–250 киловольт. Некоторые российские специалисты ставят под сомнение эти цифры, однако нам не удалось найти никого, кто проводил бы достоверные замеры напряжения у зарубежных электрошокеров и мог подтвердить или опровергнуть данные фирм-производителей.

Шокеры выпускаются в двух базовых конфигурациях: прямые и Г-образные. Не существует никаких научных доводов, какая форма лучше. Одни предпочитают Г-образные, так как им кажется, что таким шокером легче прикоснуться к противнику. Другие выбирают прямые, как дающие максимальную свободу движений, относительно короткие или длинные, напоминающие полицейскую дубинку.

отдельной группой стоят электрошокеры «Эйр Тэйзер», выстреливающие электродами на расстояние 3–4 м. Полиция ряда штатов США пользуется такими моделями с 1970 года, хотя рядовым гражданам они стали доступны в 1995 году. Напряжение в шокере подается по тонким проводам (наподобие системы управления ПТУРов). Создаваемый «Тэйзером» сигнал, по данным фирмы, способен «пробить» одежду толщиной до 5 см. Одновременно с выбросом электродов «Тэйзер» выбрасывает специальные идентификационные метки, которые при необходимости могут помочь представителям сил правопорядка выявить владельца устройства.

Выстрел из «Тэйзера» производится один раз, после чего его надо или перезаряжать, или использовать как обычный контактный электрошокер. Заявленное напряжение «Тэйзера» составляет 50 тыс. вольт.

Цены на электрошокеры в США колеблются от 30 до 230 долларов («Эйр Тэйзер»). Два картриджа к «Тэйзеру» стоят 40 долларов, лазерный целеуказатель (американцы очень любят лазерные целеуказатели) — еще 140 долларов.

Дело в том, что электрошокеры формально относятся к категории так называемого «нелетального» оружия. В пункте 3.1.3 упомянутого уже ГОСТа сказано: «Электрошоковые устройства должны быть безопасными для жизни и здоровья объекта воздействия. Использование ЭШУ не должно вызывать летального исхода или необратимых патологических изменений в организме объекта воздействия». В России действуют утвержденные в июне сего года «Временные нормы воздействия на человека оружия самообороны — электрошоковых устройств и искровых разрядников» и предусматривают следующий предельно допустимый уровень изменений в организме при однократном воздействии:

судорожное сокращение мышц без потери сознания;

нарушение локомоторной реакции и изменение эмоциональной реакции в течение не более 30 мин;

изменение частоты сердечных сокращений без нарушения ритма в течение не более 15 мин;

изменение частоты дыхания в течение не более 30 мин;

умеренно выраженное повреждение кожных покровов в области контакта электродов.

Характер воздействия ЭШУ на человека, описан в том же пункте 3.1.3. ГОСТа: «Применение ЭШУ должно обеспечивать при контакте с объектом воздействия мгновенный вывод последнего из строя на период от 1 до 20–30 минут (обездвиживание с лишением сознательных активных действий) после выключения ЭШУ». Легко заметить, что «Временные нормы» в определенном смысле противоречат ГОСТу, поскольку устанавливают более мягкие условия воздействия на пораженного. В результате возникает естественный вопрос об эффективности этого оружия самообороны и об условиях его применения.

Примененный элекрошокер оставляет на обнаженной коже хорошо заметный красный след, причем след этот больше в случае, если электроды не касались кожи. Электрическая дуга приводит к распространению отпечатка на большую поверхность. Под электродами образуются яркие красные пятна диаметром 3–5 мм, иногда с припухлостями. Но абсолютно все следы воздействия на коже исчезают максимум через 2 часа, и лишь в одном случае следы сохранялись более суток. Но, так или иначе, никакие исследования не могут отыскать отпечатков или нарушений в тканях спустя 48 часов независимо от того, к какой части тела прикладывалось воздействие.

А как насчет предостережений не употреблять электрошокеры в районе сердца? Эксперименты на свиньях показали, что и после десяти разрядов электрошокера по 50 тыс. вольт длительностью 3–5 секунд каждый во внутреннюю оболочку полости сердца (перикард) свиньи они не вызвали заметных изменений в ритме сердца или в кровяном давлении как во время «выстрелов», так и после них. Даже после инъекции 1 мг препарата, вызывающего учащение работы сердца и повышение кровяного давления, не обнаружилось никакого влияния дальнейших импульсов электрошокера на работу сердца.

Равным образом отсутствуют какие-либо фактические подтверждения пагубного влияния электрошокеров на имплантированные кардиостимуляторы.

На курсах самообороны в США добровольцы по сигналу должны были извлечь из кобуры пистолет и произвести как можно больше точных выстрелов в цель примерно в пяти метрах. Сигналом к началу стрельбы был «удар» электрошокером в ногу, руку или спину испытуемого, который производился инструктором, стоявшим позади стрелка. По условиям эксперимента инструктор выключал шокер, как только стрелок открывал огонь.

Реакция испытуемых была различной. Одни падали на колено, другие сгибались. Третьи вообще переносили электроимпульс достаточно стойко. Но все без исключения сохраняли способность выхватить оружие и опустошить обойму в центр мишени.

Этот тест успешно прошли сотни человек.

Да, электрошокеры в ряде случаев могут сыграть положительную роль в обороне — при правильном применении. Но что значит — правильное применение? Первым ощущением при поражении электрошокером является боль. Реакция людей на болевой раздражитель различна. И если женщина в замкнутой кабине лифта ткнет нападающего электрошокером, еще неизвестно, не свернет ли он ей голову, рассвирепев от боли.

Инструкции по пользованию советуют для достижения полного поражения противника удерживать работающий электрошокер в контакте с ним 2–3 секунды (что, кстати, расходится с ГОСТом). Если не считать «Тэйзера», то даже, по мнению производителей, мгновенного касания недостаточно для поражения противника (с «Тэйзером» — свои проблемы). Но обязательным условием при этом является удержание в течение указанного времени самого противника. Однако если вы так сильны, что в принципе способны удерживать атакующего вас три секунды, то зачем вам электрошокер⁇ И подходит ли такой совет хрупкой девушке?

Условием применения электрошокера является тесный контакт с атакующим. Даже нож или тем более палка в его руке лишают жертву такой возможности. Остается надеяться только на психологическое воздействие дуги и пытаться выиграть время.

Как показали исследования, наиболее эффективна защита с помощью электрошокеров от нападения животных (агрессивных собак и т. п.), поскольку их нервная система более чувствительна к воздействию электрического тока, нежели нервная система человека.

Сказанное выше совершенно не значит, что электрошокеры — безделушки. Есть зоны (лицо, паховая область, нервные узлы и др.), применение электрошокеров по которым может вызвать очень серьезные травмы (потерю слуха, зрения, долговременный паралич). Однако такое использование шокеров требует большого искусства обороняющегося, либо это, скорее, вообще уже не оборона, а отработанное нападение. Примечательно, что в известном эпизоде с избиением лос-анжелесскими полицейскими Родни Кинга вся история началась с того, что командир патруля сержант Стейси Коун выстрелил в Кинга из своего «Тэйзера». Как показало следствие, Кинг не собирался нападать на троих полицейских. Хотя, действительно, все на свете относительно. И обычный кухонный нож может превратиться в орудие убийства.

Один из образцов, которым сегодня располагают правоохранительные органы, это электрошокер АИР-107У. На вид это обычная стеклопластиковая дубинка,

оснащенная непростой «начинкой» — источником электропитания и устройством для формирования импульсного напряжения. Разряд профессионального электрошокера примерно в 5 раз мощнее, чем у предназначенного для самообороны. АИР-107У способен пробить куртку и даже шубу, а на алкоголиков, как утверждают разработчики, он действует отрезвляюще, поскольку электрический разряд способствует ускоренному расщеплению спиртов.

Глава 7

В нашей области особых отличий от русского языка в среде обычного населения не было и услышать мову было достаточно сложно. Население составляли русские люди и говорили на простом русском языке.

Так теперь вы можете представить мое удивление, когда я услышал мову и подойдя к залу увидел группу молодых крепких парней категорически не желавших перейти на русский. С этой компанией постоянно находился один из боевиков Нурида и я уже ожидаю подлянок совсем не удивился когда услышал, что двое из этих любителей мовы теперь будут всегда рядом со мной. Решение о моей ликвидации всё-таки приняли и решили меня зачистить руками чужих. Этакое извращенное чувство справедливости. Решили убить не сами переложить на чужих боевиков. Такая вот благодарность от мусульманского народа за спасение своей жены. Ладно уж я нечего другого и не ожидал.

Отступление

* * *

Члены УНА-УНСО неоднократно принимали активное участие в столкновениях с российскими военными в Грозном в 1994–1995 годах. Они лишили жизни не менее 30 военных, сообщается на сайте СКР.

В Верховном суде Чечни во вторник, 15 сентября, начались предварительные слушания по уголовному делу в отношении граждан Украины Станислава Клыха и Николая Карпюка. Они обвиняются том, что в 1994–1995 годах воевали на стороне УНА-УНСО («Украинская национальная ассамблея — Украинская народная самооборона»).

По версии следствия, «военизированная организация праворадикального толка» УНА-УНСО была создана в начале 1990-ых годов на территории Украины, в ее состав входили граждане Украины Николай Карпюк, Станислав Клых, Александр Малофеев, Александр Музычко и другие лица. В 1994 году члены организации прибыли на территорию Чечни, «совершать нападения и убийства граждан, военнослужащих Вооруженных Сил РФ, а также сотрудников правоохранительных органов».

В 1994–1995 годах Карпюк, Клых и Малофеев неоднократно принимали активное участие в столкновениях с российскими военнослужащими в Грозном, в ходе которых лишили жизни не менее 30 военных и еще 13 причинили ранения, говорится на сайте СКР. Адвокат Клыха Марина Дубровина считает, что ее подзащитного по подсказке следователей оговорил Александр Малофеев, рассчитывавший на смягчение наказания.

Александр Малофеев в 2009 году получил 23 года колонии строго режима за разбойные нападения. Позднее он согласился сотрудничать с правоохранительными органами, дав показания о своем участии в событиях в Чечне. Его дело выделено в отдельное производство и будет рассмотрено в особом порядке.

Слушания по делу бывших активистов УНА-УНСО, граждан Украины Николая Карпюка и Станислава Клыха отложены на неопределенное время из-за назначения Клыху судебно-психиатрической экспертизы, пишет во вторник газета «Коммерсант», передает РИА Новости.

Двенадцатого октября 2015 года Верховный суд Чечни приступил к рассмотрению дела Николая Карпюка и Станислава Клыха, обвиняемых в участии в вооруженном конфликте в регионе на стороне националистической организации «Украинская национальная ассамблея — Украинская народная самооборона» (УНА-УНСО) в 1994–1995 годах против ВС РФ.

«Председательствующий на процессе Вахит Исмаилов принял во внимание доводы адвоката Марины Дубровиной, настаивавшей на том, что ее подзащитный Клых психически нездоров. Судья прервал процесс, направив вчера обвиняемого на судебно-психиатрическую экспертизу… Пока неизвестно, сколько времени уйдет на экспертизу, поэтому слушания по делу бывших активистов УНА-УНСО отложены на неопределенное время», — следует из материала газеты.

Как сообщает газета, с инициативой о назначении Клыху экспертизы выступила его адвокат Марина Дубровина. Она утверждает, что заметила ухудшения здоровья своего подзащитного еще осенью, когда начались слушания. По ее словам, подсудимый на полуслове обрывал судью, приказывая ему молчать, а в адрес прокурора высказывался нецензурно, не совсем адекватно вел себя Клых и во время общения с адвокатами. Дубровина объясняет появление нервных срывов у своего подзащитного незаконными методами следствия, с помощью которых выбивались нужные показания, и издевательством со стороны сокамерников.

По информации СМИ, сторона обвинения, которая также согласилась с назначением Клыху экспертизы, считает, что причина нездоровья обвиняемого связана с употреблением наркотиков. По мнению обвинителя, Клых может употреблять наркотики в камере или страдать от их отсутствия.

Отмечается, что если Клых будет признан психически нездоровым, то его дело будет выделено в отдельное производство, а его самого по решению суда направят на принудительное лечение. Также под сомнение будут поставлены признательные показания, которые дал Клых.

По версии следствия, Карпюк вместе с Дмитрием Корчинским и другими лицами из числа руководителей и членов УНА-УНСО прибыли с Украины в Чечню, чтобы в составе вооруженной группы совместно с членами банд, действовавших в республике и возглавляемых Асланом Масхадовым, Шамилем Басаевым, совершать нападения и убийства граждан, военнослужащих РФ, а также сотрудников правоохранительных органов.

По данным СК РФ, Клых был рядовым бойцом, а Карпюк одним из руководителей бандгруппы «Викинг», в которой, среди прочих, воевал нынешний лидер «Правого сектора» Дмитрий Ярош. Еще одним известным членом этого формирования был Александр Музычко по прозвищу «Саша Белый», сыгравший видную роль в событиях на Украине и убитый украинской милицией в 2014 году.

Следствие вменяет бойцам «Викинга» убийство не менее 30 и ранение минимум 13 российских военных в ходе боев в Грозном в 1994–1995 годах.

В 2014 году граждане Украины Николай Карпюк и Станислав Клых были задержаны на территории России.

По версии следствия, С. Клых и Н. Карпюк были членами экстремистской организации «Украинская национальная ассамблея — Украинская народная самооборона» (УНА-УНСО) и в конце 1994 — начале 1995 года воевали против российских федеральных сил в составе вооруженных формирований самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия. По данным следствия они принимали участие в боях с российскими войсками в Грозном, в частности в боях в районе площади «Минутка» и у Президентского дворца.

Николаю Карпюку предъявлены обвинения в создании и руководстве бандой «Викинг», состоящей из членов УНА-УНСО а Станиславу Клыху — в участии в этой банде и совершаемых ею нападениях. Кроме того, обоим обвиняемым предъявлены обвинения в умышленном убийстве двух и более лиц в связи с выполнением ими своего служебного долга и покушении на такое убийство.

Доказательственная база обвинения фактически строится на показаниях, которые дали против самих себя и друг друга Н. Карпюк и С. Клых, а также на показаниях гражданина Украины Александра Малофеева, члена УНА-УНСО и осужденного за участие в военных действиях в Чечне в составе отряда «Викинг».

В своих показаниях Малофеев рассказал, что в боевых действиях на территории Чечни принимали участие лидер запрещенного в РФ «Правого сектора» Дмитрий Ярош, руководитель украинской партии «Свобода» Олег Тягныбок и премьер-министр Украины Арсений Яценюк. В отношении их было возбуждено уголовное дело, они объявлены в розыск, но в данный момент недоступны для для российского следствия, так как находятся на территории Украины.

Интересы С. Клыха представляет адвокат Марина Дубровина, интересы Карпюка — адвокат Докка Ицлаев.

В ходе предварительного следствия оба обвиняемых фактически были лишены помощи адвокатов. Формально их интересы представляли адвокаты по назначению, которые, по словам обвиняемых, фактически не предоставляли им никакой правовой помощи, а адвокаты, нанятые родственниками, смогли войти в дело только когда следствие практически закончило собирать доказательства. В ходе первой же беседы с адвокатами оба обвиняемых сообщили о пытках, с помощью которых его вынудили оговорить себя и дать показания на других лиц.

Николай Карпюк был задержан 21 марта 2014 года. Точное место и обстоятельства его задержания неизвестны. По информации «Коммерсанта», он был задержан на территории России, но по сообщениям ряда украинских источников его похитили на территории Черниговской области Украины, затем доставили в Россию (Чеченское дело украинцев: от 15 лет до пожизненного заключения, «ВВС Украина», 11.09.2015 г.). Станислав Клых был задержан 11 августа 2014 года в г. Орел, куда он приехал в гости, не зная, что объявлен в розыск.

По данным следствия, в декабре 1994 г. в Украине Н. Карпюк с другими членами экстремистской организации «Украинская национальная ассамблея — Украинская народная самооборона» (УНА-УНСО) создал и возглавил вооруженную банду «Викинг» из членов УНА-УНСО, в которую вошли С. Клых и другие. Эта банда, согласно обвинительному заключению, была создана с целью участия в вооруженном конфликте на территории РФ на стороне самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия. О дной из главных задач ее «было оказание противодействия российским властям в любой форме и уничтожение граждан РФ русской национальности».

С декабря 1994 г. по апрель 1995 г. Н. Карпюк А. и С. Клых Р. с другими участниками банды неоднократно вели бои с военнослужащими Вооруженных Сил РФ, говорится в обвинительном заключении. В частности, с 31 декабря 1994 г. по 2 января 1995 года Н. Карпюк и С. Клых и другими участниками банды в районе «Президентского дворца», площади «Минутка», железнодорожного вокзала в г. Грозный Чеченской Республики обстреливали военнослужащих Вооруженных Сил РФ, совершив убийство 30 военнослужащих и покушение на убийство 13 военнослужащих.

С марта 1999 г. по май 2000 г. Карпюк Н. А. с Клыхом С. Р. и другими участниками банды из числа членов УНА-УНСО в лагере вблизи н. п. Ведено Введенского района Чеченской Республике под командованием полевого командира Радуева С. Б. обучались тактике ведения боя.

Доказательственная база обвинения фактически строится на показаниях, которые дали против самих себя и друг друга Н. Карпюк и С. Клых, а также на показаниях гражданина Украины Александра Малофеева, в прошлом члена УНА-УНСО, осужденного за участие в военных действиях в Чечне в составен отряда «Викинг».

Александр Малофеев заключил досудебное соглашение о сотрудничестве, признал себя виновным и рассказал следствию, что 29 декабря 1994 года он в составе группы украинских националистов — членов УНА-УНСО, в числе которых были Андрей и Олег Тягнибок, Дмитрий Ярош, Арсений Яценюк, Александр Музычко («Сашко Билый»), Дмитрий Корчинский, прибыл через территорию Грузии в г. Грозный Чеченской Республики и принимали участие в боевых действиях против федеральных сил на стороне чеченских боевиков.

Александр Малофеев ранее был неоднократно осужден за кражи в Крыму, где он жил. В 2009 году Новосибирский областной суд приговорил его к 23 годам колонии за участие в разбойном нападении, в ходе которого были убиты два человека. Кроме того известно, что А. Малофеев ВИЧ-инфицирован и болен гепатитом С.

Николаю Карпюку предъявлены обвинения в совершении преступлений, предусмотренных ч. 1 ст. 209 УК РФ, п. п. «в», «з», «н» ст. 102, ч. 2 ст. 15, п. п. «в», «з», «н» ст. 102 УК РСФСР, то есть в создании банды и руководстве ею, умышленном убийстве двух и более лиц в связи с выполнением ими своего служебного долга и покушении на такое убийство.

Станиславу Клыху предъявлены обвинения в совершении преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 209 УК РФ, п. п. «в», «з», «н» ст. 102, ч. 2 ст. 15, п. п. «в», «з», «н» ст. 102 УК РСФСР, то есть в участии в банде и совершаемых ею нападениях, умышленном убийстве двух и более лиц в связи с выполнением ими своего служебного долга и покушении на такое убийство.

В своих показаниях Н. Карпюк сообщил, что принимал непосредственное участие в пытках и убийствах пленных военнослужащих в количестве 12 человек. Обвиняемый С. Клых подтверждал участие Н. Карпюка в пытках и убийствах пленных военнослужащих, но о своем участии в этих событиях не сообщал. Необходимо отметить, что в обвинение в пытках и убийствах пленных военнослужащих Н. Карпюку и С. Клыху предъявлено не было.

Адвокат М. Дубровина, представляющая интересы Станислава Клыха, смогла войти в дело лишь в конце мая 2015 года, когда следствие практически закончило собирать доказательства. В ходе первой же беседы Станислав Клых сообщил ей о пытках, с помощью которых его вынудили оговорить себя и Карпюка. На теле Клыха, по словам адвоката, были ясно видны следы пыток. Станислав Клых отказался от раннее сделанных «признательных» показаний, заявил, что никогда не был в Чечне, и написал заявление о применении к нему незаконных методов ведения следствия. Дубровина направила жалобу Клыха в Европейский суд по правам человека.

Представляющий интересы Николая Карпюка адвокат Докка Ицлаев вошел в дело лишь накануне первого судебного заседания. По словам адвоката, его подзащитный тоже заявил, что его пытали в ходе предварительного следствия, чтобы добиться самооговора и оговора других людей. По словам Карпюка, его пытали электрическим током. От него требовали, чтобы он рассказал о своем участии в боевых действия на стороне сепаратистов в Чечне во время Первой чеченской войны. Карпюк утверждает, что не бывал в Чечне и ему нечего было рассказать мучителям. Однако в конце концов он был вынужден подписать все, что от него требовали.

Для украинца, убивавшего в Чечне российских солдат, запросили 19-летний срок

Как стало известно «Ъ», гособвинение затребовало 19 лет колонии строгого режима для гражданина Украины Александра Малофеева, обвиняемого СКР в пытках и убийствах 30 российских военнослужащих, совершенных им вместе с другими боевиками из отряда «Викинг» во время первой чеченской кампании. Поскольку обвиняемый заключил досудебное соглашение о сотрудничестве, в рамках которого рассказал о преступлениях, совершенных в Чечне другими украинскими националистами, пожизненное наказание ему не грозило. Однако с учетом не отбытого ранее срока за двойное убийство в Новосибирске Малофеев может получить 25 лет заключения.

Слушания по делу Александра Малофеева в Шатойском райсуде Чечни продолжались около трех часов. Прокурор зачитал обвинительное заключение, из которого следовало, что Малофеев, являвшийся членом украинской националистической организации УНА-УНСО, добровольно вступил в отряд «Викинг», организованный ныне покойным Александром Музычко (Сашко Билый). Затем вместе с другими боевиками пробрался через Грузию на территорию Чечни. Участвуя с 31 декабря 1994 года по 5 января 1995-го в боевых действиях в Грозном, украинцы застрелили не менее 30 российских военнослужащих, а еще 15 тяжело ранили. При этом только на площади Минутка снайпер Малофеев, согласно его показаниям, застрелил пять военных. Захваченных же в плен военнослужащих украинцы, как следовало из тех же показаний, жестоко пытали, а потом расстреливали.

Выступая в суде, прокурор сообщил, что Александр Малофеев заключил досудебное соглашение о сотрудничестве, которое полностью выполнил, рассказав следствию об участии других украинских националистов в убийствах и пытках российских солдат. В его показаниях говорилось не только о Сашко Билом, но и лидере запрещенного в РФ «Правого сектора» Дмитрии Яроше, руководителе партии «Свобода» Олеге Тягныбоке и даже премьер-министре Украины Арсении Яценюке, которые недоступны для российского следствия. Еще двое националистов, Николай Карпюк и Станислав Клых, о которых в рамках сделки рассказал Малофеев, были арестованы, когда по своим делам, не зная о розыске, приехали в Россию. Суд над ними с участием присяжных вскоре начнется в Грозном.

Учитывая все эти обстоятельства, прокурор не стал запрашивать для подсудимого Малофеева максимально возможное для «досудебщика» наказание в 25 лет, попросив ограничиться 19-летним сроком. Сам обвиняемый Малофеев просил суд при вынесении приговора учесть его «чистосердечное раскаяние», а главное — помощь следствию. При этом подсудимый сообщил, что он ВИЧ-инфицирован и болен гепатитом С (в деле имеются соответствующие справки). Проявить снисхождение к своему подзащитному попросил суд и адвокат Адам Магомадов, рассчитывающий, что Малофееву будет назначен срок ниже низшего предела.

«Я думаю, что суд примет во внимание все обстоятельства, позволяющие максимально смягчить наказание моему подзащитному', — заявил "Ъ» адвокат Адам Магомадов. Но даже в этом случае Малофееву предстоит провести в заключении более двух десятков лет. Дело в том, что, вынося приговор, Шатойский райсуд должен учесть 23-летнее наказание, назначенное Малофееву в 2009 году Новосибирским областным судом за соучастие в убийстве двух женщин, совершенном в ходе разбойного нападения. Таким образом, очевидно, что обвиняемый путем частичного сложения сроков получит максимальное наказание.

Глава 8

Советский Союз предпочитал не «воевать с наркотиками», но вытеснять потребление психоактивных веществ в тень: этому социальному явлению было не место в обществе строителей коммунизма. Тем временем в остальном мире распространение психоактивных веществ шло своим чередом: опиаты Золотого треугольника (а впоследствии и полумесяца) становились основным источником дохода для местных крестьян и полевых командиров, а на Западе наркопотребление превратилось в поле боя между государствами и прогрессивной молодежью.

С окончанием Гражданской войны зависимость от психоактивных веществ в России стала обыденностью не только в больших городах, но и на селе.

В 1926 году криминалист Михаил Гернет исследовал масштабы наркомании среди московских беспризорных. Из 102 опрошенных детей лишь двое заявили, что ничего не употребляют. Остальные курили, пили и употребляли иные вещества, как правило, «марафет», так на жаргоне прозвали кокаин. Причем две трети бездомных подростков употребляли его долгое время. Работали в городах и подпольные курильни опиума, которые держали китайцы.

Работницы рынка коммерческого секса также нередко были наркопотребительницами. В 1924 году опросили 573 московских секс-работницы. 410 признались, что давно употребляют «бешеный порошок», две трети из них — свыше двух лет.

Секс-работницы-«марафетчицы» не только сами принимали наркотики, но и продавали клиентам, обещая «больше кайфа под этим делом». Через них кокаин стал быстро распространяться и среди пролетариата. Фоном для этого выступала проводившаяся большевиками антиалкогольная кампания. В 1918 году они продлили действие введенного царским правительством сухого закона, который отменили только пять лет спустя. Как результат, к 1924 году самым активным потребителем «белой феи» стала рабочая молодежь в возрасте 20–25 лет.

В сельской местности, где не было «богемного» кокаина, получил распространение опиум, который продавался в открытую в виде пасты. Крестьянки во время полевых работ, как за полтора века до того в Англии, давали его детям в качестве успокоительного и снотворного. «Детей-опиофагов в нашем уезде много», — писал в эти годы тамбовский сельский врач Константин Верещагин.

Первым этапом советской борьбы с наркотиками стала инструкция Наркомздрава «Об отпуске опия, морфия, кокаина и их солей» 1923 года. Серьезного эффекта она не имела: в условиях нэпа за деньги можно было получить всё что угодно. Но в 1929 году в стране начался очередной виток борьбы за трезвость, и под горячую руку большевистских властей угодили и наркозависимые, и распространители психоактивных веществ. Их начали принудительно лечить и сажать в тюрьмы.

На Западе после Первой мировой, несмотря на все ограничения, набирала обороты зависимость от героина. Его применяли для лечения зависимости от морфия и кокаина. Причина была проста: при всех минусах употребления чистого героина негативные последствия для организма развиваются медленнее, чем при приеме других опиатов и стимуляторов. Если, конечно, не учитывать опасность передозировки, чреватой смертью от удушья. В ФРГ, например, героин продавался в аптеках до 1971 года.

В США, где в 1921 году зависимых было больше, чем в любой другой стране мира, их число росло до конца «ревущих двадцатых». Благодаря фактическому запрету опиатов началось быстрое становление наркомафии, которое только подогревал введенный в 1920 году сухой закон. На волне послевоенного экономического бума бутлегеры и драгдилеры зарабатывали огромные деньги, обслуживая оказавшиеся вне закона пристрастия стремительно богатевших соотечественников.

Ситуация изменилась только после «черного вторника» 1929 года, когда страна вступила в эпоху Великой депрессии. Миллионам разорившихся американцев стало не до наркотического веселья. А в 1933 году президент Франклин Рузвельт отменил и сухой закон. Но психоактивные вещества, конечно, никуда не делись. Вместо запрещенных, а потому дорогостоящих опиатов и кокаина американцы стали переходить на новый синтетический психостимулятор — амфетамин.

Он повышал работоспособность и концентрацию, улучшал настроение, избавлял от сонливости и чувства голода, создавал ощущение комфорта. В 1932 году препарат поступил в продажу под названием «бензедрин». Как прежде кокаин и героин, новое снадобье было рассчитано на лечение широкого спектра заболеваний. Его прописывали от нарколепсии, болезни Паркинсона, депрессии, а также как средство для похудения.

Использовали его и в качестве допинга.

Успехи атлетов США на Олимпийских играх в Берлине в 1936 году были во многом обеспечены ударными дозами бензедрина.

Особенно он полюбился дальнобойщикам, которые под его действием могли гораздо дольше оставаться за рулем. Они ласково называли его «Бенни».

Тем временем продолжались поиски более эффективных лекарств от опиатной зависимости, а также не вызывающих привыкания анальгетиков. В 1932 году в США был синтезирован дезоморфин, а в 1937-м в Германии — метадон. Первый оказался не слишком эффективным обезболивающим, зато крайне быстро вызывал тяжелую аддикцию, потому применения в медикаментозном качестве не нашел.

А вот лекарственное действие метадона, хотя он в разы сильнее героина, оказалось более выраженным. Этот препарат обладает длительным болеутоляющим действием, а толерантность к нему вырабатывается значительно медленнее, чем к его старшему собрату. Как следствие, уже в более позднее время он стал основой для программ заместительной терапии.

На межгосударственном уровне шло дальнейшее ужесточение антинаркотических мер. В 1931 году в Женеве была принята новая конвенция, обязавшая подписантов предоставлять данные о потребностях своих стран в наркотиках. Тогда же в Бангкоке было заключено соглашение о запрете курения опия. Конвенция 1936 года вводила наднациональный запрет на торговлю наркотическими веществами без государственного контроля. Однако эти инициативы во многом оставались на бумаге, потому что не прекращался поток опиума из Бенгалии.

Перед Второй мировой войной производство наркотика в Индии достигало 12 тысяч тонн. Значительные объемы по-прежнему отправлялись в Китай, в котором с 1927 года шла Гражданская война между республиканцами из партии Гоминьдан и коммунистами. При этом часть страны была оккупирована японцами. В торговлю были вовлечены как оккупанты, так и местные коммунисты.

Остальная часть индийского опиума экспортировалась по всему миру и употреблялась на месте. В самой Индии к этому времени опиофагами были почти 20 % жителей страны. Опиум там был запрещен только накануне получения независимости от Британии в 1946 году.

Вторая мировая война, несмотря на естественное увеличение потребления препаратов из мака в качестве анальгетиков, прошла под знаком синтетических стимуляторов. Союзники для повышения боеспособности военнослужащих широко использовали амфетамин. «Битва за Британию была выиграна на бензедрине», — много позднее вспоминал писатель Грэм Грин, бывший в годы войны сотрудником Ми-6.

Государства Оси вместо амфетамина применяли метамфетамин под названием «первитин». Так, для операции «Вестфельдцуг» по захвату стран Бенилюкса и Франции в апреле 1940-го вермахт заказал 35 миллионов таблеток первитина. Хотя уже тогда стало понятно, что эти препараты также вызывают психическую зависимость и приводят к тяжелым расстройствам нервной деятельности вплоть до летального исхода, их использование на фронтах только расширялось.

Позднее метамфетамин под названием «метедрин» применялся и союзниками. Его также поставляли по ленд-лизу в СССР. Но в нашей стране психостимуляторы зарубежного производства, как правило, доставались только работникам спецслужб и летчикам. В регулярные войска попадал разве что трофейный первитин.

Основной массе солдат Красной армии со стрессом помогали бороться знаменитые «наркомовские сто грамм». Уже в 1950-е в Европе и США огромное число ветеранов войны, лишенных регулярного амфетаминового пайка, перешло на героин и другие опиаты. СССР же столкнулся с невиданным размахом алкоголизма.

С бензедрина в середине 1940-х начинали и те несколько человек, которые станут основоположниками контркультурного движения в США. Их звали Джек Керуак, Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз. Они познакомились на одной из вечеринок студентов Колумбийского университета в 1944 году. Начиналась эпоха битников.

Это направление в американской литературе и культуре оказало огромное влияние на самые разные сферы общественной жизни всего западного мира. В том числе реабилитировало психоактивные вещества в глазах значительной части молодежи, на несколько следующих десятилетий превратив их в один из символов сопротивления навязываемой капиталистическим государством системе ценностей.

Психоактивные вещества систематически употребляли все ключевые фигуры «разбитого поколения» (beat generation). Керуак сидел на амфетаминах, Берроуз предпочитал колоть опиаты, Гинзберг расширял сознание психоделиками. С ними неразрывно связаны многие события и сюжеты, определившие не только их творчество, но и оказавшие влияние на развитие западноевропейской культуры второй половины XX века.

Пожалуй, самым известным таким событием стало убийство Берроузом своей жены Джоан Воллмер на вечеринке в Мехико в сентябре 1951 года, когда они, находясь в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, решили поиграть в Вильгельма Телля. Однако вместо «яблока», в роли которого выступал стакан на голове Джоан, писатель угодил пулей ей прямо в лоб.

Эта трагедия определила его дальнейшую личную и творческую биографию и стала непосредственным поводом для создания романа «Джанки» (1953).

Один из самых распространенных вопросов: «Почему человек становится наркоманом?» Ответ предельно прост — обычно он не рассчитывает, что станет им. Невозможно однажды встать утром с постели и сразу решить стать наркоманом.… Если ты никогда не ширялся, то не сможешь четко осознать, что значит нехватка джанка при особой потребности наркомана в нем. Не ты решаешь, стать ли тебе наркоманом. Однажды просыпаешься, и на тебе — ломка, готово, парень, приехали'.

Впоследствии ровно то же могли о себе рассказать многочисленные представители движения хиппи, которое во многом выросло из битничества. И, конечно же, поклонники захлестнувшей мир на рубеже 1950−1960-х «музыки протеста» — рока. Недаром легендарные «жуки» из Ливерпуля написали название своей группы именно как The Beatles — прямая отсылка к beat generation.

В 1972 году вышел документальный фильм Eat The Document — о турне Боба Дилана по Британии в 1966-м. Задержка с релизом была вызвана цензурой. В одном из эпизодов певец в компании Джона Леннона разъезжает на лимузине, и рокеры болтают о всякой всячине. Как позднее признавался Леннон, они оба во время съемок были «под чертовым героином», причем Дилан, по его словам, так вмазывался, что чуть не помер. К премьере ленты из-за пристрастия к запрещенным веществам уже ушли из жизни многие выдающиеся представители рок-сцены.

'Ради него я дышу, милый,

Ради него брожу, сплю ради,

Ради него говорю с тобой, милый, да.

Но уже близка расплата за мою страсть,

Потому что кодеин убьет меня, мой милый,

Таковы условия сделки',

— пела в 1965 году будущая легенда блюза Дженис Джоплин в песне Codine.

К тому времени 22-летняя певица уже отлично знала по себе, что такое зависимость от метедрина и героина. Последний на пару с виски и убьет ее в октябре 1970-го, в возрасте 27 лет. За две недели до этого от смеси амфетамина со снотворным скончается ровесник Джоплин, гитарист-виртуоз Джимми Хендрикс. Через год к печально знаменитому «клубу 27» от спровоцированной героином остановки сердца присоединится фронтмен The Doors Джим Моррисон. За ними последуют многие другие.

Если поколение Керуака и Берроуза их современники считали «бунтарями без причины», хотя это вовсе не так, то у хиппи и рокеров были вполне понятные причины протестовать. В 1960-е в США резко обострились расовые противоречия, набирала обороты паранойя холодной войны, а в марте 1965 года началась война во Вьетнаме. Боевые действия с участием американских солдат в далекой азиатской стране продолжались восемь лет, в них погибли 58 тысяч граждан США и более трех миллионов вьетнамцев.

Солдаты американской армии, как это через много лет будет показано в культовой драме «Доброе утро, Вьетнам», тоже были молоды, любили слушать рок и не очень хотели воевать. Но с протестующими на родине их роднило не только это. Они также употребляли психоактивные вещества, в основном героин.

К концу войны на игле сидел 21 % дислоцированных во Вьетнаме военнослужащих. И дело тут уже было не в пресловутой «солдатской болезни». Просто к тому времени Индокитай стал одним из крупнейших производителей опиума, и достать там джанк для снятия боевого стресса было проще простого.

На полуострове сформировался обширный район маковых плантаций в труднодоступных нагорьях на границе Бирмы, Лаоса и Таиланда — так называемый Золотой треугольник. Его создание началось после поражения в Китае республиканской армии Гоминьдана и прихода к власти компартии во главе с Мао Цзэдуном в 1949 году.

Несмотря на то, что коммунисты сами не брезговали наркоторговлей во время войны с Чан Кайши, после победы они развязали жестокие репрессии против производителей опиума по образцу антинаркотической программы начала века.

Поэтому выращивание мака переместилось в практически никому не подконтрольные горные районы к югу от китайской границы, где хозяйничали местные князьки, остатки армий Гоминьдана и ячейки триад.

После победы коммунистов в Китае на какое-то время крупнейшим производителем опиума стали Турция и страны Золотого полумесяца — Иран, Пакистан, Афганистан. А крупнейшим потребителем — Иран, где его курили более миллиона человек. Также значительные объемы наркотика, прежде всего из Турции, шли в Марсель, в котором под контролем корсиканских преступных синдикатов до начала 1970-х производилось до 80 % высококачественного героина в мире. Затем лидерство перехватили страны Золотого треугольника.

Особую роль в становлении героиновой индустрии в этом регионе сыграл «опиумный король» Кхун Са — бывший военнослужащий Гоминьдана, позднее перешедший на службу к бирманскому правительству и сколотивший собственную армию, с помощью которой контролировал маковые плантации в Шанских горах на границе с Лаосом и Таиландом. С них опиум-сырец под конвоем отправлялся на подпольные заводы на севере Лаоса и в Таиланде, где из него изготовляли героин.

В 1967 году конкуренция за контроль над Золотым треугольником между боевиками Кхун Са, силами Гоминьдана и лаосскими военными, которых поддерживало ЦРУ, привела к вооруженному конфликту, который известен как Опиумная война 1967 года. Кхун Са в ней проиграл гоминьдановцам и лаоссцам, позднее его даже арестовали бирманские власти. Но на объемах торговли героином и опиумом это никак не сказалось. Наоборот, начался золотой век Золотого треугольника.

В начале 1970-х Ричард Никсон объявил «войну наркотикам» (War on Drugs). К борьбе с производителями и торговцами наркотиками в США и за рубежом стали активно привлекать вооруженные силы. В 1973 году было создано специализированное Управление по борьбе с наркотиками (Drug Enforcement Administration). Но, по сути, это было продолжение той же политики, начало которой положил Акт Харрисона.

Никсону удалось разорвать героиновую цепочку Турция — Марсель — США. Но к значимым положительным результатам это не привело, просто поменялись направления наркотрафика, а наркопотребление в США продолжало расти, достигнув пика в 1979 году. Почти каждый десятый взрослый американец регулярно употреблял те или иные запрещенные психоактивные вещества. Зато значительно увеличилось число осужденных за связанные с ними преступления. До сих пор США занимают первое место по этому показателю.

Страны Золотого треугольника удерживали мировое лидерство в производстве опиатов до 1991 года, когда уступили его Афганистану.

Утрате первенства способствовала решительная борьба с наркотиками в Таиланде, начавшаяся во второй половине 1980-х, когда маковые посевы стали уничтожать с помощью регулярной армии, а для торговцев ввели драконовские наказания вплоть до смертной казни.

Теперь в Таиланде о тех временах напоминает лишь единственный в мире Музей опиума в Чианг Саене. А после того, как в 1996 году наркобарон Кхун Са окончательно сдался властям Бирмы, производство опия значительно сократилось и там. Тем не менее торговля опиатами до сих пор остается главным источником финансирования вооруженных сепаратистов на востоке страны.

Хотя считается, что вспышку опиатной зависимости в СССР спровоцировала война в Афганистане, однако уже к началу 1980-х годов немало советских граждан, особенно в крупных городах, были наркозависимыми. Но официальные власти отказывались считать это серьезной проблемой, уделяя основное внимание снижению алкоголизации населения, которая, как уже отмечалось, резко усилилась после Второй мировой.

По данным статистики, в 1980 году в 260-миллионной стране было всего 86 тысяч наркозависимых. Официальная пропаганда утверждала, что в государстве строителей коммунизма нет социальных предпосылок для распространения зависимости от психоактивных веществ.

Тем не менее наркополитика становилась всё более жесткой: в 1956 году из списка «А» аптечных препаратов по распоряжению Минздрава был удален героин, использование которого в медицинских целях таким образом было полностью запрещено. Одновременно вводилась строгая отчетность по морфию, экстракту опия, фенадону (метадону) и амфетаминовым препаратам фенамину и первитину.

Наказание за наркоторговлю в советском Уголовном кодексе было достаточно мягким. В начале 1960-х за сбыт наркотических и ядовитых веществ грозило до года тюрьмы и до пяти лет при рецидиве. Наказание за хранение и употребление наркотиков появилось в УК в 1974-м.

Между тем, как сообщали «сознательные граждане» в ЦК КПСС, молодежь — знаменитые стиляги, среди которых входили в моду западные веяния — рок-музыка и культура хиппи с их лозунгом Sex, drugs, rock-n-roll, — практически в открытую торговала опиумом в центре Москвы, на Цветном бульваре.

Тем не менее в 1963–1964 годах в столице к уголовной ответственности за сбыт наркотиков привлекли всего 53 человека. Заодно выявили 1600 наркоманов. Похожая ситуация наблюдалась в Ленинграде, где стихийный наркорынок образовался на Невском проспекте, у метро «Площадь Восстания». Цена грамма сухого морфия достигала 30 рублей, притом, что средняя зарплата в СССР тогда была чуть больше 80.

Откуда же советские наркоторговцы брали сырье для производства зелья? Ведь благодаря железному занавесу страна была тогда исключена из глобального наркотрафика. Одним из источников, конечно, были аптеки и больницы. Наркотические медикаменты на жаргоне назывались «стеклами», поскольку их фасовали в ампулы. За омнопон (аптечный опиум) на черном рынке давали до 50 рублей. Конечно, такие цены были сильным искушением для морально нестойкого медперсонала и фармацевтов.

Другим источником наркодилеров было кустарное производство из росшего в Средней Азии и на Украине опийного и даже масличного мака, который был распространен почти до районов Крайнего Севера. Был, потому что в 1987 году на волне афганской героиновой зависимости его выращивание в СССР было запрещено.

Масштабы наркомании в позднем СССР постоянно росли. Если на учете МВД СССР в 1976 году состояли около 60 тысяч наркоманов, то в 1980-м — уже 86 тысяч. Росли и объемы наркотрафика, который начинал приобретать вполне западное измерение. Так, с 1971 по 1976 год на территории страны было изъято 16 тонн различных наркотических веществ, стоимость которых на черном рынке составляла 25 млн рублей. Учитывая, что за один доллар по официальному курсу в 1974 году давали 75 копеек, то оборот лишь выявленных наркотиков достигал в Советском Союзе в те вегетарианские годы 6,5 млн долларов год.

Пожалуй, самым известным советским наркозависимым был Владимир Высоцкий. С морфием, который он начал принимать как средство от диагностированной у него к тому времени тяжелой формы алкоголизма, артист познакомился, судя по всему, в середине 1970-х. Позднее он перешел на героин и кокаин, который употреблял в заграничных поездках.

Избавиться от пьянства ему, конечно же, не удалось, вместо этого Высоцкий приобрел еще одну разрушительную зависимость. Чтобы излечиться от нее, он несколько раз лежал в специализированных клиниках, а в последний год своей жизни даже готовился к добровольной изоляции на печорских золотых приисках на Крайнем Севере. Не успел. Изношенное из-за алкоголя и наркотиков сердце Высоцкого остановилось 25 июля 1980 года, когда ему не было и 43 лет.

К этому времени уже полгода шла война в Афганистане. И вскоре печальный опыт популярнейшего артиста повторят сотни тысяч советских военнослужащих — в последние годы существования СССР здесь столкнутся с новым явлением, которое получит название «афганский синдром».

За почти 10 лет (декабрь 1979 — февраль 1989) пребывания «ограниченного контингента советских войск» в далекой центральноазиатской стране через войну с афганскими моджахедами прошли 620 тысяч человек. Однако к ведению военных действий в условиях горной партизанской войны, как оказалось, были не готовы не только солдаты Советской армии, но и ее руководство. На это накладывалось полное недоверие к гражданскому населению Афганистана, которое активно поддерживало противников Советской армии, вплоть до того, что добивало раненых солдат мотыгами.

Проникновение в ряды Советской армии опиатов было вопросом времени. Тем более что ввод войск в Афганистан пришелся на сильную засуху в странах Золотого треугольника в 1978–1980 годах. Это привело к резкому сокращению производства опиума и, как следствие, всплеску производства в другом опиумном «триумвирате» — странах Золотого полумесяца. Особенно в Афганистане, в котором после свержения монархии в 1973 году началась эпоха политической нестабильности, продолжающаяся по сей день. По разным оценкам, опиаты употребляло от 7,5 до 31 % личного состава военнослужащих.

Если до 1979 года основным районом выращивания мака в Афганистане была провинция Бадахшан на востоке страны, то к 1989-му посевы появляются на юге, в граничащих с Пакистаном провинциях Гильменд, Кандагар и Нангархар, в которых сейчас производится до 75 % всего афганского опиума. С 1979 по 1989 год его производство выросло почти в шесть раз, с 200 до 1200 тонн. Уже в 1980 году 60 % продававшегося в США героина имело афганское происхождение.

Руководство советского контингента не ставило перед собой задачи противодействовать маковым посадкам на подконтрольной территории. Антинаркотическую политику пытались проводить поддерживаемые СССР афганские лидеры Бабрак Кармаль и Мохаммад Наджибулла, но серьезных результатов она не принесла. А после вывода советских войск в стране начался стремительный рост производства опиатов.

В следующие 10 лет, на фоне непрекращающихся военных действий между бывшими союзниками, в которых новой действующей силой стало исламистское движение «Талибан», Афганистан превратился в крупнейшего производителя опиума в мире, достигнув в 1999 году показателя в 4500 тонн. После начала в стране антитеррористической операции США этот рекорд был перекрыт почти вдвое: в 2007 году в Афганистане изготовили 8700 тонн опиатов, или 92,5 % мирового производства. В 2017 году была взята планка в 9000 тонн.

Сейчас производство и экспорт опиума и высококачественного героина, известного как «кристалл», обеспечивает 18 % ВВП исламской республики. Вывозится 99 % наркотика. Маковыми посадками занято 328 тысяч гектаров пахотных земель. За 20 лет площадь посевов выросла в шесть раз.

Оптовая цена опиума у афганских фермеров в 2016 году составляла 187 долларов за килограмм, героина высокой очистки — 3400 долларов. Это стало еще одной причиной свертывания производства в Золотом треугольнике. В Бангкоке за килограмм «товара» просили от 10 тысяч долларов, так что индокитайские производители просто не выдерживают афганского демпинга. Из-за низкой цены и высокого качества (внутри страны розничная цена «кристалла» составляет всего несколько долларов за грамм) до 30 % жителей Афганистана сидят на игле. А курят героин даже маленькие дети.

Одним из последствий Афганской войны стало появление нового направления поставок афганского героина. Если раньше он шел в основном на юг — в порты Карачи и Бомбея, а также на запад, в Иран и дальше в Европу, то в 1980-е открылся «северный маршрут» — в СССР. Подсевшие на высококачественный наркотик военнослужащие 40-й армии и других участвовавших в войне подразделений создали спрос на него в доживающем последние дни Советском Союзе.

С возникшими у них на родине сложностями с возвращением к мирной жизни и психическими расстройствами, получившими название «афганского синдрома», ветераны-афганцы также зачастую боролись при помощи запрещенных веществ. По некоторым оценкам, уровень алкоголизации и наркотизации среди них достигал 60 %. По некоторым сведениям, завоз опиатов покрывался руководством военного контингента, включая последнего командующего 40-й армии генерала Бориса Громова. Ухудшение социально-экономической ситуации в стране вкупе с очередной антиалкогольной кампанией также способствовало популяризации афганского героина.

Во второй половине 1980-х тема зависимости от запрещенных веществ перестала быть табу в советском обществе. В 1986 году был снят первый документальный фильм о подростковой наркозависимости — «Осторожно: наркомания». В 1988-м на экраны вышла драма Саввы Кулиша «Трагедия в стиле рок», а еще через год в кинотеатрах СССР с огромным успехом прошел фильм Рашида Нугманова «Игла» с Виктором Цоем и Петром Мамоновым в главных ролях.

С 1991 по 2001 год число зарегистрированных наркозависимых в нашей стране увеличилось в 10 раз, с 35 до 369 тысяч человек. В 2005 году около полутора миллионов россиян сидели на героине. К 2010 году РФ превратилась в крупнейшего потребителя афганских опиатов.

Только в 2016–2017 годах доля инъекционных заражений несколько снизилась, до 48 % всех случаев. На первое место, по официальной статистике, вышли гетеросексуальные половые контакты. Сейчас в России проживает от миллиона до полутора миллионов носителей ВИЧ. Число наркозависимых оценивается в восемь миллионов человек.

Глава 9

Наркомания в СССР. Многие уверены, что ничего подобного при социализме не существовало. На самом деле вся статистика по преступлениям, связанным с оборотом наркотических веществ (как, впрочем, и по любым другим преступлениям) в СССР являлась государственной тайной.

9 июля 1987 газета «Вечерняя Москва» впервые опубликовала тезисы из доклада начальника Главного управления внутренних дел Мосгорисполкома генерала П. С. Богданова, озвученные на заседании Исполкома Моссовета.

Цифры за первое полугодие 1987 года по столице:

249 преступлений, связанных с оборотом наркотиков, совершено

15 наркопритонов ликвидировано

234 человека привлечены к уголовной ответственности

152 человека привлечены к административной ответственности

26 человек отправлено на принудительное лечение

2402 наркомана состоит на учете в органах внутренних дел

26 лет — средний возраст московского наркомана.

Главный источник поступления наркотических средств — учреждения здравоохранения и аптеки. Специальные лекарства воруют и получают по поддельным рецептам сами наркоманы, а также незаконно списывают и перепродают сотрудники.

Цифры пока более чем скромные. Пройдет совсем немного и в стране появится настоящая наркомафия…

Наркотики свалились на головы россиян неожиданно, словно дождь с безоблачного неба. Правоохранительные органы оказались совершенно не готовы к тому, что наркомания и наркомафия из полулегенд под рубрикой «их нравы» превратились в реальность российской действительности. Сотрудники правоохранительных органов отмечают, что российская наркомафия формируется аналогично западным структурам, перенимая их богатейший опыт. У нее появились контакты с зарубежными коллегами, наркодельцы налаживают прочные связи в правительственных кругах и силовых министерствах.

Первые наркобароны были челноками

Наркомафия в СССР начала развиваться стихийно. Действовал главный принцип рыночной экономики — спрос рождает предложение. Челноки с рюкзаками на свой страх и риск отправлялись в Чуйскую долину Киргизии за анашой, а некоторые наконец-то вырвавшиеся на Запад туристы на обратном пути пытались пронести через таможню пакетик с героином или таблетку «экстази». Но время предприимчивых одиночек быстро миновало. Торговлю наркотиками стала прибирать к рукам организованная преступность. Практически никаких нарковойн при этом не происходило. Поставщиками наиболее популярного в России товара — опия и анаши — стали азербайджанцы. Они договаривались с производителями из Северного Ирана и Афганистана о поставках на российский рынок. Интересно отметить, что иранское законодательство предусматривает безальтернативную виселицу за всякую связь с наркотиками, но для производителей, ориентированных на СНГ, по-видимому, делается исключение. И курьеры, пользуясь прозрачностью границ СНГ, спокойно доставляли товар в Москву. С одним из них мне удалось встретиться.

Представился он Ахмедом. Сказал, что раньше был учителем где-то в глухом азербайджанском селе. Человек эрудированный, своих земляков «лицами кавказской национальности» не называет. Наркокурьером стал случайно: сначала торговал цветами в Москве, потом земляки предложили более выгодное предприятие. "Доходы соблазнили, — говорит Ахмед, — у меня детей много, да и родственников малоимущих. Всех кормить надо.

Боссом моим был бывший крупный партийный функционер из Азербайджана. Переквалифицировался я быстро: какая разница, чем торговать, цветами или наркотиками. За товаром я ездил в Северный Иран. Границ тогда не было никаких — российских пограничников вынудили уйти из Азербайджана. Сначала товар на фурах доставляли в Нахичевань. Оттуда мелкими партиями — в Баку, а потом в глубь России. В Москву товар попадал обычно уже перекупленный. Правда, у меня всегда одна-две партии были припасены специально для Москвы, где всегда поддерживались высокие цены на наркотики. Дальше наземным транспортом товар доставляется на склады в московских квартирах, студенческих общежитиях, подсобных помещениях и офисах. Признаюсь честно, товар приходилось размешивать. Самым любимым местом продажи был Черемушкинский рынок. Потом, правда, милиция нас придушила, и пришлось по квартирам разбрестись. Но обороты наши меньше не стали".

Московская оргпреступность стала тогда впервые приглядываться к наркобизнесу. Поначалу в него особо не вникали, заставляя азербайджанцев платить. Одни платили ассирийской группировке, другие — солнцевским (Черемушкинский рынок находится на их территории). Но ситуация в корне изменилась, когда у русскоязычных бандитов появились связи с зарубежными коллегами. Не обошлось здесь и без участия Вячеслава Иванькова (Япончика).

С Cosa Nostra договорился Япончик

Проникнуть на мировой рынок наркобизнеса российским ворам было трудно — он давно уже поделен между преступными синдикатами, традиционно занимающимися производством и распространением наркотиков. Оказавшись в начале 1980-х годов в Америке, представители русской первой волны преступности быстро осознали, что прибыли от продажи наркотиков гораздо выше, чем доходы от вымогательства у угонщиков автомобилей, заправщиков бензоколонок и другой мелочи, и решили прибрать к рукам наркоторговлю, хотя бы в районах своего проживания. Но это оказалось не так просто. По словам сотрудника Интерпола, разговор с новоявленными наркодельцами был коротким и жестоким. Некоторые русские бандиты пропали без вести, в Нью-Йорке, где компактно проживают русские эмигранты, возникали перестрелки. Были убиты очень влиятельные воры в законе Евсей Агрок и Любарский, коронованные еще в 60-х годах. В конце концов итальянцам удалось свести на нет усилия российского криминального сообщества. Спасшиеся от разборок бандиты продолжали заниматься привычным для себя делом — вымогательством, грабежами и смешиванием бензина с водой. О наркобизнесе задумались вновь, когда в 1991 году в США прибыл Япончик.

Он сумел договориться с Cosa Nostra. Переговоры происходили в Вене. Российскую оргпреступность представляли Япончик, солнцевские авторитеты Михась и Авера, а также люди из красноярской преступной группировки. Итальянцы были представлены главами нескольких семей. Посредничали при переговорах колумбийские наркодельцы из медельинского картеля Эскобара, заинтересованные в обширном российском рынке. Переговоры прослушивали и записывали сотрудники Интерпола. После продолжительных дебатов было заключено соглашение: русские импортируют кокаин, героин и некоторые виды синтетических наркотиков, а экспортируют растительное сырье. При этом они еженедельно должны выплачивать итальянцам несколько миллионов долларов.

После переговоров с итальянцами начал формироваться российский наркобизнес.

Российский наркобизнес наращивает обороты

На подпольном рынке России в целом и Москвы сегодня в ходу несколько типов наркотических веществ. Наибольшей популярностью по-прежнему пользуются наркотики растительного происхождения, выработанные из мака и конопли. Их широкое распространение обусловлено сравнительной дешевизной и простотой домашней обработки полуфабрикатов. Занимаются этим бизнесом по-прежнему азербайджанцы, являющиеся теперь низшим звеном в структуре крупных мафиозных синдикатов, поддерживающих теснейшие взаимоотношения с аналогичными структурами на Западе и Востоке.

Кстати, во многом благодаря им России узнала кокаин. Рынок его стал по-настоящему устанавливаться только тогда, когда в стране появились богатые потребители. По оперативным данным, этот латиноамериканский по происхождению наркотик доставляется из-за границы в обход таможенного контроля дипломатической почтой некоторых африканских государств. Африканцы его и распространяют. В основном это граждане Нигерии, концентрирующиеся в Юго-Западном районе столицы. Не так давно они базировались в общежитиях Университета Дружбы народов, но теперь из-за постоянных неприятностей с сотрудниками Юго-Западного управления по незаконному обороту наркотиков предпочитают снимать на короткий срок частные квартиры. В последнее время они сокращают уличную торговлю и разносят свой товар непосредственно потребителям, связываясь с ними при помощи пейджеров. Работать с подопечными из Африки милиции трудно. Пряча наркотики во рту, они сравнительно редко попадаются с поличным, плохо идут на оперативные контакты, не всегда удается легко и быстро установить их личности, из-за языковых проблем затруднены допросы, да и вообще обращение с иностранными гражданами требует особой деликатности. Поэтому оперативных данных и фактического материала по кокаину у милиции меньше, чем по другим наркотикам. Можно лишь констатировать постоянный рост активности африканцев.

Сфера распространения очень популярных на Западе и особенно опасных для человеческой психики синтетических наркотиков, таких, как метадон, фенадол, «экстази» и ЛСД, также стремительно расширяется в крупных городах России. В отличие от растительных наркотиков, все больше синтетиков производится в подпольных лабораториях внутри страны. Оставшиеся без работы специалисты-химики, а также наиболее способные и предприимчивые аспиранты и студенты химических вузов успешно изобретают и производят новые варианты синтетических галлюциногенов. Это создает дополнительные трудности, так как многие уже запущенные в оборот сильнодействующие препараты еще не утверждены официально в качестве наркотических веществ.

Для борьбы с наркобизнесом в России появились специальные подразделения — управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Однако пока каких-либо заметных успехов им достичь не удалось. В разговоре со мной сотрудники одного из региональных управлений ограничились рассказом о том, что российская молодежь все больше и больше привыкает к марихуане, а от укола до преступления — один шаг. Крепнущая российская наркомафия на рассуждения милиционеров внимания не обращает. Единственное, чем отличается она от аналогичных ей структур на западе — это тем, что между главарями наркобизнеса не происходит никаких разборок. «Но это временно, — говорят сотрудники РУОП, — просто пока их интересы ни разу не пересекались. У нас есть оперативные сведения о готовящемся переделе московского наркорынка. Выживет только одна, наиболее сильная наркогруппировка, которая в дальнейшем сможет подмять под себя все преступные группировки Москвы».

В апреле этого года власти Германии конфисковали серверы даркнет-рынка «Гидра», а это крупнейшая российская интернет-площадка по торговле наркотиками. Известный ресурс прикрыли, но возник вопрос: будет ли от этого вокруг меньше запрещенных веществ? И ожидать ли такого же мрачного периода, как в девяностые, когда тяжелые наркотики было найти проще, чем легкие, из-за чего и появилась формулировка «героиновый бум». Поговорили обо всём этом с заместителем начальника Управления по контролю за оборотом наркотиков УМВД по Архангельской области Александром Майзеровым.

Еще до того, как прикрыли «Гидру», ее пользователи (журналист 29.RU пообщался с одним из них) жаловались, что на даркнет-площадке стало гораздо меньше товара из-за начала спецоперации на Украине, прекращения авиасообщения с другими странами и введения санкций. По словам нашего собеседника, на ней стало продаваться гораздо меньше синтетических наркотиков. По его опасениям, в ближайшем будущем на нелегальном рынке может оказаться больше опиоидов с Ближнего Востока и начаться новый «героиновый бум».

В полиции считают, что подобное вряд ли снова произойдет в Архангельской области — сейчас совершенно другое время, чем было в 1993–1994 годах.

— «Героиновый бум» был связан с определенными объективными обстоятельствами, происходившими на территории нашей страны: шоком после распада Советского Союза, вседозволенностью, либерализацией общества, а кроме того, героин был в то время одним из самых распространенных наркотиков, вызывающим привыкание уже после первого употребления, — объясняет Александр Майзеров. — Всё это привело к тому, что молодежь, не осознавая всех последствий, начала употреблять героин. Этот период продолжался до начала 2000-х годов.

В 2003–2004 годах на территории Поморья был проведен ряд спецопераций, в результате которых было задержано подавляющее большинство наркосбытчиков, в том числе выходцев из стран ближнего зарубежья.

— После этого героин с территории Архангельской области практически пропал, — продолжает Александр Майзеров. — Кроме того, продолжительность жизни героинового наркомана в среднем составляет 6–7 лет от момента первого употребления, и многие, кто его употреблял, в настоящее время погибли. Нового бума, думаю, можно не ждать: люди сейчас понимают, что такое героин, насколько это опасный наркотик и к каким тяжким последствиям приводит его употребление.

По словам замглавы управления, ввозить наркотики на территорию России из-за рубежа сейчас мало кто отваживается, а пронести вещества на территорию самолета практически невозможно из-за усиления мероприятий по борьбе с терроризмом.

— По большому счету, сегодня рейсы через аэропорт Архангельск осуществляется только в Египет и Турцию, — поясняет он. — Наркотических средств из указанных стран не поставляется. Были, конечно, прецеденты в 2013–2014-м, когда сотрудниками полиции во взаимодействии с Пограничным управлением ФСБ России по Архангельской области пресекались каналы поставок запрещенных веществ с территории Египта, но в тех случаях наркотики пытались провести в незначительном количестве и для личного потребления. В настоящее время наркотики авиасообщением доставить невозможно. В основном наркотические средства поступают в Поморье из центральных регионов РФ. Поставляют их как железнодорожным, так и автомобильным транспортом — по трассе М-8.

В МВД сообщают, что «Гидра» действительно играла серьезную роль в сбыте наркотических средств на территории Поморья, но не была определяющей — остались и другие пути. К тому же продавать запрещенные вещества продолжают методом закладок и тайников.

— На этой площадке сбывались вещества практически всех видов, начиная от марихуаны и заканчивая героином, метадоном и кокаином, — говорит Александр Майзеров. — Сейчас наркотические средства опийной группы практически пропали с рынка области. После ликвидации серверов высказывались предположения, что даркнет-рынок возобновит свою работу, но этого не произошло. Но кроме него наркотики распространяют в различных мессенджерах, поэтому закрытие «Гидры» незначительно повлияло на оборот запрещенных веществ в регионе. Кроме того, участились случаи незаконного сбыта по так называемой схеме из рук в руки, когда наркотики продаются при личном контакте наркосбытчика и потребителя. Наркозависимые лица начинают искать новые выходы для приобретения наркотиков, а наркосбытчики начинают этим пользоваться. Понятно, что сбыт из рук в руки не заменит площадки — этот способ сбыта пресекается полицией практически сразу. Львиная доля незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ осуществляется посредством сети Интернет

В мессенджерах, по словам Александра Майзерова, в основном распространяют синтетические наркотики — N-метилфедрон и мефедрон, которые проще изготовить и дешевле приобрести. Именно они преобладают сегодня в Поморье, и именно с ними приходится бороться полиции. Остальные виды веществ — это небольшая доля на наркорынке региона.

— Синтетические наркотики стали преобладать в нашем регионе после 2011 года, когда активно стал развиваться бесконтактный сбыт, а именно с использованием сети Интернет, — рассказывает он. — В тот момент их поставляли с территории Китая, но впоследствии начали производить и в России. В связи с тем, что сбывать данные наркотики через интернет было проще, потребители переориентировались и стали употреблять именно их. Но говорить о том, что героин был опаснее их, нецелесообразно. Любой наркотик — это сильнейший яд, разрушающий весь организм. Повреждения, вызванные приемом даже так называемых «легких» наркотиков, носят необратимый характер. Наркотики оказывают влияние прежде всего на нервную систему и головной мозг.

В полиции утверждают, что интернет-магазины используют мессенджеры и соцсети в том числе и для привлечения на работу новых закладчиков — тех, кто раскладывает свертки с наркотиками по городу. Основная масса сбытчиков сегодня — это молодые люди, студенты и старшеклассники. При этом абсолютное большинство задержанных за распространение не были потребителями — их привлекает именно легкий способ заработать деньги.

— Их вербуют легким трудоустройством на работу и большим доходом, — продолжает Александр Майзеров. — Вербовщики пытаются создать для закладчика видимость игры: твоя задача просто поднимать какой-то пакетик и идти раскладывать его, попутно фотографируя. И многие как раз на эту уловку и попадаются. Их убеждают, что при соблюдении всех предосторожностей их не смогут вычислить. Конечно, это далеко не так — сотрудники полиции постоянно выявляют и задерживают наркосбытчиков. Молодежь, не осознавая всю правовую ответственность, идет на поводу вербовщиков и так или иначе попадает в незаконный оборот наркотиков.

Ответственность за сбыт наркотиков может довести до пожизненного лишения свободы:

— Количество людей, у которых сломана жизнь из-за попытки получить легкие деньги, просто пугающее. Разовая доза «синтетики» — 0,2 грамма. Изъяв указанное количество наркотика у человека, он привлекается к уголовной ответственности за хранение. Незаконный сбыт запрещенных веществ не зависит от веса изъятого наркотика и формы его передачи, то есть в отношении лица возбуждается уголовное дело независимо от количества продаваемого им наркотика. Масса изъятого в этом случае вещества влияет на квалификацию преступного деяния и санкцию, которая составляет от 4 лет до пожизненного лишения свободы.

— Количество наркопреступлений, выявляемых сотрудниками правоохранительных органов, ежегодно растет, — объясняет Александр Майзеров. — Отмечу, что с каждым годом меняется их характер. Чаще регистрируются преступления, связанные с хранением наркотиков, но в настоящее время зафиксирован рост преступлений, связанных именно со сбытом. Цифры свидетельствуют о росте эффективности работы сотрудников. В прошлом году во время межрегиональной операции был перекрыт крупный канал поставки наркотиков на территорию Архангельской области. Сотрудниками областного аппарата наркоконтроля пресечена поставка 15 килограммов синтетических наркотиков, а в иных регионах РФ изъято еще более 80 килограммов синтетики. Общая масса изъятого составила более 95 килограммов. Кроме того, в 2021 году на территории Поморья было ликвидировано 10 интернет-магазинов.

Чаще всего задержанными за наркопреступление оказываются мужчины, но в МВД говорят, что процент женщин тоже очень велик.

— Бывает, что сбытчиками являются именно потребители, которые сбывают наркотики с целью получения новой дозы. Но последние тенденции показывают, что мы задерживаем в основном тех, кто не употребляет: обычные студенты, работники предприятий, совершенно не маргиналы. Нами задерживались дети довольно состоятельных родителей: ребенок хотел показать свою самостоятельность, самодостаточность и устраивался закладчиком в интернет-магазин. На допросах такие дети объясняют, что деньги «уходили» по большему счету на вечеринки с друзьями, увеселительные заведения и на покупку модных вещей гардероба. И таких историй на самом деле довольно много.

Глава 10

Так и шли выходные день за днем. Всего то два дня, а вот вместилось в этот короткий срок событий так много, что раньше и за всю жизнь бы не произошло. Жизнь была как качели то вверх, то вниз. Только стало более или менее ясна диспозиция по авизо. Как вплыла на поверхность новая проблема и как бы эта новая проблема не оказалась последней в моей жизни. Сначала было — да именно слово. Слово это было пет1амат ду — вот просто слово и вот теперь состыковались все шероховатости в нашем пазле. Теперь уже нам не разойтись краями с Нуридом и его семьей вот никак не разойтись. Слово, которое вот так развернуло мою жизнь — на русском звучит просто мак.

До того, как я стал следователем и переехал в этот городок служба моя проходила в УИНе есть такая служба. И связана она с близким общением с осужденными если убрать вежливость просто сторожили мы осужденных и направленных на исправление уголовников. Исправление уголовников — это блажь и невыполнимая задача. Но это не относиться к нашему повествованию. Часть спецконтингента в лагере были лица чеченской национальности и потому язык я чеченский хоть и по-верхам а вынужденно выучил. И теперь с деревянным лицом слушал — как именно меня будут убивать и как меня будет приятно порезать на куски. Фантазии у родственников, да и у самого Нурида хватало. Теперь даже просто сбежать и то было не вариант. Теперь или они или я. Обратиться за помощью — вот это было совсем смешно. Никто мне помогать не будет, все местные правоохранители были наблюдаемы мной за столами с чеченцами и посещали этот мотель эти начальники часто и густо. Кормились за столом у Нурида охотно.

Теперь надо было выбрать удобный момент и как это не печально звучит просто гасить всю «семью» Нурида. То, что они наркоманы со стажем я уже установил — запах прекурсоров и «дороги» на венах. Сомнений не было. Версия с кредитами и кидками не выдержала проверки.

Именно Нурид и собирался ограбить «космонавтов» затем на эти деньги выкупить партию мака, привезенную из Прикарпатья, именно охраняющие меня «западенцы» и были теми продавцами.

На меня же переводились все стрелки по кидку «космонавтов» и потому я был мертв сразу же как попал к Нуриду. Благодарность за спасение его жены. Это даже не смешно, или наооборот обхохочешся русский хочет благодарность от чеченцев- наркоманов и «западанцев» их торговых партнеров. Большего наивняка и представить трудно. Как я сука в этот блудняк вляпался всеми четырьмя конечностями.

И с другом не переговорить. Был и пока, наверное, есть лепший друган Серега Воронов…

В эти самые часы у Сереги Воронова, но так его никто и не звал. Ворон самое то…

У Ворона же наконец появились какие-то зацепки по давнему и никак не кончающемуся делу…

Ирина любила смотреться в зеркало, не на ходу, наспех поймав случайный мужской взгляд, а подолгу перебирая прядки волос, придавая лицу то загадочное, то игривое выражение. Когда-то в детстве она воображала себя неприступной красавицей, за благосклонный взгляд которой дрались все принцы округи. Драк было несколько, в основном между соседскими пацанами, но Ирине от этого не было ни жарко, ни холодно. Да и случалось это едва ли не в прошлой жизни, в детстве ещё. Теперь прошлые претенденты на её благосклонность давно переженились, а при встрече с Ириной или холодно кивают, или хихикают, что совсем не украшает их как мужчин, или вовсе отворачиваются: не дай бог, суженая заметит, скандала потом не оберёшься. Что ж, видать, улетели денёчки золотые и детства беззаботного, и юности беспутной. Жизнь женщины теперь складывалась настолько нелепо и неумело, что в конце концов она и сама на неё рукой махнула: будь, что будет. И жизненными неурядицами Ирина была не особо угнетена, да и на радости бурно не откликалась. Настолько всё смешалось в одну кучу, что радость часто оборачивалась неприятностью — и наоборот.

Ну вот, скажем, дети — что это? — радость или неприятность? Казалось бы, ответ однозначен: дети — цветы жизни, как сказал классик. Это с одной стороны. У Ирины же было всё не как у людей. В свои двадцать шесть лет она считалась матерью двоих детей. Считалась, но не была. Или опять же наоборот: была, но не считалась. Дело в том, что грех, оставшийся после первого брака, проживал почти безвылазно в санатории для детей с туберкулёзом. Точнее, проживала: это была дочка Леночка.

Сам же муж, не приемля суровый климат Сибири, скитался где-то по бескрайним степям Украины, так и не сумев обрести достойный супружеский якорь и крепкий семейный очаг. Писал бывший муж редко, да и письма были короткие: о Ирине, как правило, — ни слова, только о дочке. Получив письмо от первого зятя, мать долго ворчала, называя Ирину непутёвой, кукушкой, хвалила зятя, жалела внучку, тяжело вздыхала, смахивала слезы и искала «лекарство». Благо, «лекарства» этого было предостаточно в каждом магазине, деньги водились, ноги быстры были, если не свои, старушечьи, то Ирина или брат её Андрей «совершенно случайно» оказывались рядом.

А дочка Ирины, действительно, здоровьем не удалась. В хвори родилась, в хвори жила: то ли, как теперь модно говорить, гены подвели, то ли неотвязная какая зараза пристегнулась, но из детского санатория выписывали её редко. Ирина не очень-то и расстраивалась: ничего уж не поделаешь, какую бог послал, все под ним ходим, по своей воле в сторону не свернуть, а что в санатории — так это даже и лучше — при месте постоянном. Навещала Ирина дочку не очень часто, но всё же не забывала. Недавно вот, уже со вторым мужем, на радостях да во хмелю, завалились в санаторий с конфетами, с тортом. Смеялась Леночка, а глаза грустные, взрослые совсем. Ни на кого из родителей дочка была не похожа: глаза большие, с восточным разрезом, и ресницы длинные, ровные, как щёточки. Синяки под глазами и впалые щёки делали Леночку похожей на персонаж какой-то не очень весёлой кинокартины, на царевну Несмеяну, что ли. «Скоро заберу тебя, доченька, домой», — шептала Ирина на ухо девочке, целовала её мокрыми накрашенными губами. Отворачивалась Леночка, не верила пьяным речам матери, да и домой не хотелось. Не знала девочка радости в родительском доме, поэтому создавала, как могла, свой маленький детский уют в этих казённых стенах: кукла-полуинвалид, кусочки разноцветной материи, две потрёпанные детские книжки, обёртки от конфет, — вот, пожалуй, и весь арсенал этого уюта.

Сейчас Леночка с замиранием сердечка смотрела на цветную коробку, в которой белели обломки торта, и гадала: оставят или нет? А как роскошно здесь уместились бы её фантики! Сам торт интересовал девочку меньше всего: много ли ребенку надо, а утопающая в ласках мамуля журчаще уговаривала съесть ещё кусочек, смеясь, впихивала торт неразговорчивому отчиму. Вскоре тот резко засобирался, стал трясти Ирину за плечо, мать заторопилась, начала рыться в сумке — чем бы ещё угостить дочку? — ничего подходящего не нашла, вытащила железный рубль и положила перед девочкой: вот тебе! Наконец, они ушли. Лена схватила коробку, поковыляла по коридору и с криком «А у меня-то вот чё!» ввалилась в спальню. Девочки налетели со всех сторон, но, не увидев в коробке ни кусочка лакомства, разочарованно отошли. А Лена подошла к уродливой тумбочке, выкрашенной серо-голубой краской, выдвинула ящик и на миг зажмурила глаза, представляя, как она сейчас разложит своё богатство…

Со своим первым мужем Ирина познакомилась во времена, ознаменованные сильным душевным потрясением после очередного бурного романа, закончившегося очень плачевно: жена Ирининого кавалера, не понимавшая толк в высокой любви, не только ославила на всю округу, но и след от ногтей на лице оставила. Встретились они с будущим мужем в одной закадычной компании, приметили друг друга сразу. Да и как не приметить: компания-то была — раз-два и обчёлся: их будто друг для друга пригласили, а, может, так именно оно и было. Ирина расчёсывала у зеркала волосы, слегка обесцвеченные: хоть и не густы были, но непокорности не занимать, видимо, поэтому и застопорилась в коридоре, преграждая путь на кухню. Как встретились на ходу, так на ходу и разбежались в разные стороны. Только вот Леночка осталась. Горькая память. Это если со стороны смотреть. Ирина же, весёлая, неунывающая, всё воспринимала как перст божий и особенно не отчаивалась. Подумаешь, ребёнок: другие по десять имеют — и ничего, живут. Не утомляла себя думами — что толку с них?

Кто знает, как сложилась бы её жизнь дальше, но вдруг совершенно случайно, как снег на голову или как солнце из-за туч, обрушилась на Ирину новая любовь. Познакомились банально и неинтересно. Он был обитателем спецкомендатуры, из числа тех, что трудятся «на стройках народного хозяйства». Тут было что-то от знаменитой шекспировской истории: масса противников их союза. Разговоров — только уши подставляй. Ему: ты что, сумасшедший, с ней же кто только не спал, непутёвая она, гулящая… Ей: разуй глаза, он же — «химик», зэк, тебе что, жить надоело? Но что бы там ни говорили, а по освобождении увёз её Александр в далёкую Мордовию, в нерусский город В.

Свекрови сноха понравилась с первого взгляда: ладная, ласковая, хоть и беременная, а быстра в движениях, всё по дому успевает: и постирает, и сготовит. Да и по улице пройтись с такой не стыдно: не сказать, чтобы красавица, а… (французы называют это шармом, но откуда пожилой женщине знать такое красивое заграничное слово?). Родила Ирина сына, мечтала, что когда-нибудь и дочку к себе заберёт. А тут, бог весть откуда, то ли сорока на хвосте принесла, но узнала свекровь, что не первым дитём разродилась Ирина, да и про жизнь её непутёвую ранешнюю пронюхала. Ну и пошло-поехало: и то не так, и это не так. Махнула на всё рукой Ирина: да ну вас к чёрту! — и дала дёру восвояси. Одна, без мужа и без сына. Уезжала тайно: жестокого характера был муженёк и кулаков крепких. Да и не отдал бы он сына — слишком любил наследника…

Телефонный звонок всегда неожидан. Словно летит неизвестно откуда невидимая стрела, резко впиваясь в слух и сознание. «Милиция? Здесь женщина лежит, в крови вся! Кто я? Да случайная прохожая. В районе пятой школы. Приезжайте, народ собирается!»

Через несколько минут машина с опергруппой уже летела по улице, пугая прохожих резкими гудками. Было раннее утро, накануне утреннего часа пик. Деревья ещё не оделись в листву, город выглядел обнажённым и испуганным. Пролетев мимо парка, где улыбающаяся особа с афиши приглашала на отдых, притормозив у больницы, где переходила дорогу торопящаяся куда-то старушка, машина повернула к школе. Недалеко от кустов, возле школы, сгрудилась пёстрая толпа зевак: все обсуждали трагедию, строили предположения. Что же здесь произошло на самом деле? Ответ будет со временем, а пока фотографировали, вымеряли… работали, одним словом.

…Пострадавшую уже погрузили в «скорую», теперь над ней колдуют врачи, пытаясь вернуть искорёженное тело к жизни. Большая потеря крови, огромные раны на голове и лице ещё кровоточат, лицо покрыто чёрной коркой грязи и спёкшейся крови. Нет, не спасут. Несколько часов борьбы между жизнью и смертью — и смерть побеждает. Ещё через несколько часов город взбудоражит весть о зверском убийстве, потом соседи убитой будут собирать кто что может на похороны, жалея непутёвую и вспоминая, что, в общем-то, была она неплохим человеком. Невезучая только вот…

'7 мая 1985 года в 6 часов 30 минут у школы № 5 по улице Садовой была обнаружена неизвестная гражданка в бессознательном состоянии, которая была доставлена в первую горбольницу и, по истечении определённого времени, скончалась, не приходя в сознание.

В ходе расследования было установлено, что это Ирина Васильевна Жовтнева, 1958 года рождения, уроженка города Ч. Украинской ССР, которая в феврале 1985 года приехала из города В. Мордовской АССР и проживала по улице…

Просим ориентировать личный состав на розыск преступников.

Начальник ГОВД, подполковник милиции Николаев А. А.'.

Сергей Воронов за достаточно приличный срок работы в уголовном розыске, казалось, привык ко всему: что для других — очень неприятный эпизод в жизни, для него — повседневность. Но повседневность ли? Вот опять убийство («мокруха», как называют его сыщики между собой). Свидетелей нет, зацепиться пока не за что. Впереди — сотни опрошенных лиц, десятки проверенных домов. Район, где произошло убийство, не из лёгких: частный сектор — для жителей в норме частые пьянки, брага, самогоноварение, бытовые потасовки. Школа, которая находится в этом же районе, считается трудной: дети — первые свидетели всего, что происходит на улице, все события они меряют на детский свой аршин, и, естественно, во многом подражают взрослым. Но, с другой стороны, ребятня, знающая в районе всё и вся, часто может помочь следствию. Для начала нужно выяснить, где и с кем была потерпевшая накануне, установить её связи. Да, со связями придётся туго: слишком многие знали потерпевшую и общались с ней…

Из объяснительной соседки.:

'06.05.85 г. я пришла с работы. Как обычно, следом пришла Ирина. Дома был мой муж, брат Ирины, и его друг, который живёт по кочегаркам. Была также бабушка и мои дети. Ирина прошла в комнату, закурила. Я стала собираться в магазин, Ирина напросилась со мной. Вернулись мы скоро, купив продукты и две бутылки вина. Первую бутылку выпили на двоих с Ириной, вторую — С Ириной и бабушкой.

Не помню причины, но мы поссорились с мужем, и он ушёл к своей матери, которая проживает неподалёку. Вскоре он вернулся, и мы опять стали собираться в магазин. Сначала проехали в центр, но магазин был закрыт. Доехали до магазина «Юбилейный», где нам повезло, и мы купили ещё вина. Выпили с Ириной. Она стала собираться к матери, но я уговорила её остаться. Потом я опять поругалась с мужем, он ударил меня три раза по лицу. Я легла на кровать, он ударил меня ещё несколько раз по голове, и я уснула. Когда проснулась, Ирины уже не было'.

Из объяснительной Степановой Г. В.,

«С Ириной я познакомилась в гинекологическом отделении первой горбольницы. В конце апреля к Ирине пришла сноха и принесла телеграмму от мужа: „Скоро выезжаю. Жди“. Первого мая я ушла домой, а когда вернулась, застала Ирину там же, в больнице. Третьего мая мы ушли домой вместе и в этот же вечер вернулись в отделение. Ирина была расстроена: её мать получила письмо от первого мужа Ирины, где он писал в адрес своей бывшей жены, чтобы та сгнила или умерла. Но на следующий день или через день, точно не помню, к ней приехал второй муж, и она ушла из больницы. Они собирались ехать к дочери в санаторий».

Рапорт оперуполномоченного уголовного розыска капитана милиции С. Воронова:

'15.05.85 г.,

Трутнев А. Г., 19 5 3 г.р. прописан по ул. Ленина, д. 8, кв. 1, проверен на причастность к убийству Ирины Жовтневой. Сообща ю: 06.05.85 г. Трутнев А. Г. пределы города не покидал.

Причастность Трутнева к убийству не по дтверждается. Оперативно- розыскные мероприятия в отношении ранее судимых по аналогичным преступлениям положительного результата не имели.

И вот так с 1980 года эта история и продолжалась. В разных городах СССР находились трупы женщин и мужчин некоторые стразу найдены были мертвыми, некоторые скончались уже больницах. Ворон столкнулся с этим зверем в 1985 году.

С тех пор и началась эта погоня — зверь пропадал на время и затем вновь появлялись трупы. Вот только понять эти перерывы было невозможно, соединить всю цепочку тоже было нереально. Не было тогда всемирной сети интернет и статистика в каждой области и республике была своя. Ворон к ней доступа не имел и не было в СССР серийных убийц. Про южнорусскую аномалию тогда и не знал никто. И то что в стране порядка двухсот-трехсот одномоментно действующих серийных убийц никому не могло прийти в голову даже в самом дурном сне

Глава 11

За много лет до начала убийств…

«Ой, Серёжка, как красиво!», — Галя стояла у подоконника, переводила взгляд от одного окна к другому и с восхищением рассматривала новые ярко-жёлтые шторы с лопухами коричневых листьев, только что водружённые на карнизы усилиями сестры и брата. Шторы, действительно, придавали комнате вид воздушный и незнакомый. Серёжке вдруг захотелось захлопать в ладоши, подхватить Галю и закружить по комнате. Но попробуй-ка закружи: Галя выше его на целую голову, хотя лёгкая и худенькая. Сейчас она была похожа на какую-то сказочную птицу, с раскинутыми руками и пышным облаком волос. Да и вечерний свет, падающий через окно, удваивал это сходство. Галя стояла в проёме окна, как на экране, а позади неё качались деревья (среди них любимая Серёжкина черемуха, которая по весне была облеплена белыми цветами и пахла так, что кружилась голова), и плыли белые облака. Какой-то поэт сказал, что облако похоже на вату. Серёжка был в корне не согласен с этим. Ему казалось, что облака похожи на белые лебединые крылья или на облетающую черемуху. Впрочем, об этом он тоже, кажется, где-то прочёл.

Стукнула входная дверь, привычно прошелестели шаги, мягкие, знакомые. Кот Васька спрыгнул со стула и, выгибая спину, потянулся в ожидании ласки хозяйки. Серёжка рванулся к двери. Мама вошла, как всегда, нагруженная хозяйственными сумками. Самую большую поставила на стол. Серёжка тут как тут, помогает матери вытащить свёртки. «Ой, мамочка, яблоки! Ура!» «Потом, чертёнок», — журчит голос матери с наигранной строгостью, а в глазах — неподдельная весёлость. Характер матери Серёжка знает наизусть, поэтому яблоки мыть не спешит, лучше заглянуть во вторую сумку: что там ещё. На пороге кухни появляется Галя. «Ой, мам, чуть не забыл, — выпаливает Серёжка, глядя на сестру, — а мы тебе этот, как его… приготовили…» «Сюрприз», — подсказывает Галя. «Во-во», — поддакивает Серёжка, вгрызаясь в хрусткую плоть яблока острыми зубами. По подбородку скатывается капелька сока, падает на белую рубашку. «Ну вот, вымазал! Опять после школы не переоделся», — в голосе матери появляются нотки раздражения, и Серёжка опрометью бежит к своей кровати: там, на спинке, висит домашняя рубашка в весёлую зелёную клетку.

Мать Серёжка не то чтобы боится, скорее, боится за мать. Однажды навещал он мать в больнице (с чем она туда попала, Серёжка не знал) и наткнулся в коридоре на санитаров, выносивших длинное костлявое тело, накрытое белой простынёй. Тогда он впервые испытал чувство страха. Нет, о смерти применительно к маме Серёжа не думал, чаще думал о своей, пытаясь постичь детским сознанием суть смерти и неизбежность. Всё это, как правило, кончалось тем, что Серёжка сначала слегка распускал сопли, а потом сумбурно радовался предстоящей, ого ещё какой длинной жизни. Главное ощущение, которое он вынес из времени жизни без матери — холодно, неуютно, прибежишь из школы, а на столе пусто, и мама не грохочет у печки кастрюлями. Галка — это совсем не то: разве можно сравнить её обед с маминым? У него как-то получалось, что голод и любовь к матери были неразделимы.

Отец — совсем другое. Отец — это когда вдвоём с мотоциклом повозишься, гвозди в сарае позабиваешь (работник растёт, хозяин — любовался отец), двор в порядок приведёшь. Отец — это какая-нибудь работа, спешка, разговоры: а вот года через два — даст бог, живы будем, и на машину скопим — держи, Серёга, хвост пистолетом: тебе водить придётся, я-то стар буду. Верил Серёжка в старость отца, как в собственную молодость: для двенадцатилетнего пацана сорок лет — глубокая старость. Галю, которая была старше на три года, Серёжа оберегал, как младшую, ждал из школы, заискивающе заглядывал в глаза, если Галя сердилась и, что греха таить, шпионил за сестрой, если та дольше обычного задерживалась в школе или с каким-нибудь одноклассником у калитки. На Галю уже заглядывались ровесники и ребята постарше, что Серёжка считал чуть ли не личным оскорблением: это моя сестра, значит, только я имею право на неё. Родители считали такую ревность обычным детским эгоизмом, посмеивались и не придавали этому особого значения.

«Эй, Серый, — послышался из соседней комнаты голос сестры, — иди-ка сюда!». Серёжка бросился на зов. Галя стояла у письменного стола с растерянным лицом, перебирая бумажную стопку: письма, открытки, листочки с переписанными стихами. «Серёжка, ты не брал случайно, — Галя запнулась и покраснела, — здесь фотография была…» «Не, — удивлённо перекосив лицо и вытаращив глаза, промычал Серёжка. — Зачем она мне? Ещё бы я фотки твоих пацанов собирал!» «А, значит, ты знаешь, какая фотография пропала, знаешь⁈» «Да ничего я не знаю, отстань!», — отбивался Серёжка. На пороге появилась мать: «Что за шум, что произошло?». Галя умоляюще скосила глаза на Серёжку: молчи, мол. «Да так, мы пошутили, мама», — это Галя, а Серёжка молчит. Не будет же он давать ход истории, которая логически должна закончиться тем, что Серёжка, в конце концов, вернёт сестре пропавшую фотографию, правда, уже с нарисованной бородой и выколотыми глазами. Нет уж, лучше молчать.

«Ужинать, ребята, руки мыть», — приглашает мама. Серёжка, обрадованный, что всё на сей раз сошло с рук, вприпрыжку летит к умывальнику. Следом плетётся Галя. Ест она всегда не очень, а сегодня чуть притронулась и встала из-за стола. «Что с ней?», — отец поворачивается к матери. Та пожимает плечами. «Любовь», — хихикает Серёжка, за что тут же получает затрещину от отца: «Прекрати, совсем распоясался! Готовься лучше дрова пилить: ума прибавится и силы». «Сила есть — ума не надо», — пытается сострить Сережка, но тут же умолкает под отцовским взглядом. Но строгим отец только притворялся. Стоили выйти во двор, как он сам затеял возню, тут же поддавшись Серёжке, что вызвало у обоих бурный восторг.

Рос Серёжка крепким, сбитым, как пряник, сильным. Но силу свою не выказывал, для корыстных целей не использовал, в классе был тихим, не особо заметным, на уроках вёл себя, как мышь. Часто его блуждающий взгляд отрывался от действительности, а мысли касались предметов, отнюдь не школьных. Оживал он на уроках литературы, особенно, когда читали стихи. Голос у Серёжки был чистый, звонкий, как колокольчик. Да и внешность яркая: большие синие глаза, брови вразлёт. На фотографии, где снялись всем классом, сидит Серёжка аккуратный, серьёзный, в самом центре, рядом с маленькой Валюшкой, дочкой Татьяны Петровны, классного руководителя. Кстати, перед тем, как сфотографироваться, произошёл весьма курьёзный случай. Разгорелся спор: кто сядет рядом с дочкой учительницы. Спор не на шутку — дошло до небольшой потасовки, где Серёжка оказался победителем. Так и сидит он рядом с ней, маленький Наполеон-собственник, глаза гордые: не троньте — моё!

Известно, что в любом коллективе, как правило, две власти: одна — на виду, официальная, зато другая — подспудная, будто подводное течение. Она строится на истинных авторитетах: такой властью в классе может обладать и троечник, и даже двоечник, здесь совсем иные качества нужны, нежели отличная учёба и контакт с учителями. Такими качествами Серёжка не обладал. И командиром отряда его опять же выбрали не потому, что сила была, а за красивый голос и умение подать себя. Это он мог делать, как никто другой. «Отряд, смирно!», — несётся под сводами школьного коридора, и Серёжка в галстуке и в белой рубашке чётко марширует, чтобы отдать рапорт старшей пионервожатой.

А конкурсы чтецов, а агитплощадка — вот где он был незаменим. Ну кому из мальчишек хочется среди лета во время каникул шагать строем по деревянной сцене перед глазами местных старушек, пришедших от нечего делать, да ребятишек из разряда «оторви да брось», от которых запросто можно услышать и такое: «Эй, козёл, вон тот, в галстуке, пионер драный, за что агитируешь? Мы тебе вечером всю жопу распинаем!». Серёжка уже знал, что школа их находится в трудном районе, поэтому его прямая обязанность — исправлять местное население. Он и исправлял, как мог. Сверстники его бегали на речку, на великах гоняли, или вот ещё одно из любимых развлечений пацанвы было: выследят в парке парочку, подкараулят, когда те уединятся где-нибудь в кустах, да и устроят тарарам. И смех, и грех. Серёжка в эти игры не играл и с мальчишками практически не водился, разве что с Витькой Поповым из параллельного класса, да и то как-то полуофициально. Сохранились в школьном архиве фотографии: на пионерском сборе впереди — Витька со знаменем, а за ним — Серёжка с важным лицом. Витька — тот вообще слабенький в учёбе был, а на сцене откуда что бралось: орёл, да и только!

«Эй, мать, — частенько говаривал отец, указывая рукой по направлению к школе, — смотри, наш жених идёт». Мать посмеивалась, сестра то и дело подшучивала над Серёжкой, а ему — хоть бы что. Соберёт после школы портфели одноклассниц — Таньки, Маринки, Светки — да так и несёт их до самого дома. А то и всех девчонок по домам проводит. Впрочем, компания эта сколотилась не просто так, а имела свою предысторию. Однажды в школе Серёжка получил записку с тремя магическими цифрами: 5, 15, 25. Ну, этот школьный шифр помнит, наверное, каждый, а если кто забыл, так напомню: он означает «я тебя люблю». Не знал Серёжка, какими последствиями грозит подобное «донесение», да и кто автор записки — тоже не знал, но на всякий случай стал внимательнее присматриваться к девчонкам. К удивлению своему, он заметил, что всех девчонок можно поделить, в общем-то, на три группы: красивые, некрасивые и так себе. С некрасивыми он общаться не желал, но виду не подавал, до тех, кто «так себе», иногда снисходил, а вот зато красивые девчонки — Танька, Светка да Маринка — с этими он охотно проводил время, даже в классики играл. Но автора записки так и не выявил, а когда получил ещё несколько подобных посланий, и выявлять не стал.

Сам Серёжка любовным шифром не пользовался, просто не понимал, зачем это надо. Девчонки же к нему бегали даже с Садовой, где он раньше жил. И с этими у него дела какие-то были: соберутся и шепчутся, то серьёзно, а то хохочут до упаду. Детство, оно и есть детство: полно у него секретов, неполадок своих и радостей.

Перед окончанием восьмого класса состоялся семейный совет, который решил: Серёжка продолжает семейную традицию и пойдёт по стопам отца. Итак, горное училище. В характеристике, выданной в школе, говорилось: «Вежливый, дисциплинированный, в классе активен, пользуется авторитетом, хорошо зарекомендовал себя в общественной работе…». Но в бывшую родную школу Серёжка больше не заглядывал, в отличие от других, что продолжали бегать туда по каждому пустяку, хотя тоже поступили — кто куда. С одноклассниками расстался прочно: если встретит кого-то, кивнёт головой — и мимо, никаких тебе расспросов и воспоминаний. Да и с бывшими учителями — то же самое.

Весна восьмидесятого…

Василий собирался в гости. Точнее, не то, чтобы собирался, а собрался в долю секунды, моментально. Оставшиеся после вчерашнего полбутылки водки давали основание не сидеть дома, уставившись тоскливыми глазами в телевизор, а совсем наоборот, — обрести где-нибудь весёлую компанию, в которой до одури можно поорать песни, посостязаться в хмельном остроумии, ну и, естественно, поговорить о работе: что ещё мужику-шахтёру надо для полного счастья, хотя бы и ненадолго?

Если приобщить к сказанному анкетные данные, то картина вырисовывается следующая: 35 лет, русский, образование среднее, не судим. Нормальный, ничем особо не выделяющийся гражданин. Нет, пожалуй, была одна черта: среди своих Вася был душой компании, свой «артист», недаром же некоторое время посещал народный театр в местном Дворце культуры. Талант не очень, чтобы очень, но на безрыбье… Впрочем, в анкету этого не впишешь, не впишешь и того, что был он «рубаха-парень», «свой в доску» и т. п. Да и к событиям, о которых пойдёт речь, вся эта лирика особого отношения не имеет.

В дверь постучали. На пороге — знакомый силуэт корефана Витьки, который всегда не прочь выпить. Василий встретил Виктора с радостью: как-никак, есть повод раздавить оставшиеся полбутылки, да и на будущее умом пораскинуть, недаром ведь в народе шутят: «Один ум хорошо, а два на бутылку соображают лучше». Да и что такое для двух нехилых мужиков такая доза? — смех один. Отправились к жене Виктора. После недолгих уговоров та добавила ещё на один пузырь.

Хроника последующих событий:

23.00. Надежда Медведева взглянула на часы, остановила вязальную машину. Смена закончилась.

23.00. Компания Николая Киклевича движется по направлению к «хитрому домику» (так окрестили в народе место проживания подпольных торговцев спиртным, палёной водкой или самогоном). После долгих переговоров купили две бутылки. Недорого.

23.30. Надежда Медведева с подругами стоят на остановке у магазина «Уют».

23.30. Приятели зашли за Людмилой, подругой Василия. Та собиралась недолго.

23.50. Надежда Медведева доехала до рынка. Там на остановке стояли трое мужчин и три женщины.

23.50. Прихватив ещё одного соседа, компанией пришли к Виктору и разлили выпивку по стаканам. Сразу стало веселее. Принялись петь под гитару.

00.10. Надежда Медведева села в автобус. Мужчины вошли следом, женщины остались ждать на остановке.

00.20. Гулянка в доме Виктора продолжается. Выпили по последней рюмке.

00.20. Надежда Медведева вышла из автобуса на остановке «Заявочная». Вместе с ней вышли двое мужчин: один — молодой, другой — лет за тридцать.

00.30. Василий с друзьями отправились за дополнительной порцией выпивки. Денег нет. Стали уговаривать Людмилу взять у кого-нибудь в долг, но та отказалась. Чуть не угодили под автобус, объезжающий яму.

00.45. В долг денег не дали. Пошли по улицам в поисках спиртного. Встретили группу парней, которые слонялись без дела (да и какие, собственно, дела ночью?). Спросили, где можно купить выпивки. Парни толком не знали. Повстречали парня, одетого в штормовку защитного цвета. В ответ на вопрос тот махнул рукой в сторону дома С.: «Сюда зайдите, у него всегда есть». Сначала обиделись было на чужака: сами, мол, знаем, не первый год тут живём, но потом кто-то вспомнил, что парень живёт на Садовой. Свой, значит.

Дальнейший путь следования Надежды Медведевой неизвестен…

…Стояла середина мая. Деревья с набухшими почками напоминали нахохлившихся воробышков. Солнце поднималось всё выше, укорачивая тени и насыщая воздух запахом ультрафиолета, начались огородные работы, до отказа заполняя и без того короткий день домохозяек. С утра Надя стирала. Развесив бельё, засмотрелась было на пронзительно синее небо, но тут же спохватилась: «Стою тут, самой скоро на работу, а делам конца не видно». Приготовление обеда, уборка, магазин, — всё напоминало повседневность. Время за суетой пролетело незаметно. В 14.30. Надежда вышла из дома. На ней был чёрный кожаный плащ, на шее — в контраст — красный платочек, в руках — коричневая сумочка.

Когда муж Нади вернулся с работы, дверь открыла тёща. На вопрос, где жена, ответила, что сама пришла к ним только вечером, а Нади до сих пор нет, видимо, осталась ещё на одну смену. «Могла бы и предупредить, — подумал Пётр. — А вообще-то, как тут предупредишь? — дома телефона нет, на работу ко мне не дозвонишься. Да и не в первый раз, ничего страшного». Вроде успокоился, вышел во двор, закурил. Было три часа ночи, улицы облепила густая тишина, лишь иногда где-то вдалеке вспыхивал лай собаки. По небу летел спутник, Пётр проводил его взглядом и вернулся в дом. Собрав на стол, тёща ушла восвояси. Жила она совсем рядом и ходить по темноте не боялась. «Да и кому она нужна?», — вдогонку подумал зять о тёще, усмехнувшись.

Утром Пётр проснулся от какого-то очень неприятного чувства: то ли спал в неудобной позе, то ли приснилось что нехорошее. Пошарил по карманам в поисках двушек, чтобы позвонить жене на работу. Не нашёл, направился к тёще в надежде взять у неё. Пройдя несколько шагов, увидел собравшуюся на улице толпу. «Что случилось?», — спросил Пётр у пробегавшего мимо мальчишки. Тот махнул рукой в сторону кустов: «Там девушка, в крови вся…». И Пётр увидел Надю. Она сидела, склонив голову, вся в крови, в какой-то скомканной неестественной позе. Он и не узнал её, если бы не знакомый красный платочек. Пётр рванулся вперёд, взял жену на руки, судорожно соображая, что делать. В этот момент подъехала милицейская машина.

Глава 12

Справка:

«16.05.85 г. в 7 часов утра в дежурную часть городского отделения милиции поступил сигнал о том, что в районе школы № 2, находящейся на четвёртом участке, обнаружена молодая женщина, которая сильно избита. Потерпевшей оказалась Надежда Медведева, которая работает в трикотажном ателье и проживает на улице Широкой. Потерпевшая доставлена в травматологическое отделение городской больницы. На место происшествия выехали работники ОУР и работники прокуратуры. Вещи, изъятые с места происшествия, переданы в городскую прокуратуру. Справку составил зам. начальника ОУР ГОВД майор милиции Ж.».

Матвеич отдал работе в уголовном розыске не один десяток лет. Нельзя сказать, что происшествия последних дней, а, точнее, попытка убийства двух женщин, были самыми страшными преступлениями на его памяти — случалось и пострашнее. Но всё же на душе было неспокойно: в городе завёлся зверь, убийца, который не остановится, и неизвестно, кто и где окажется новой жертвой. Все отделения милиции города были подняты на ноги. После первого же происшествия весь район обойдён вдоль и поперек, составлены сотни протоколов — и ни одного реального следа, ни одного штриха, словно убийца (или убийцы?) сквозь землю провалился. И вот, пожалуйста, опять в этом же районе. Так называемый пьяный участок Матвеич знал очень хорошо: всех судимых, семейных дебоширов и психически больных, а убитая даже была в своё время его «подопечной», да и потом он старался не выпускать её из своего поля зрения. Видимо, плохо старался…

Перелистывая папку, Матвеич наткнулся на объяснительную сотрудника Дворца пионеров: «Часов до двух ночи я услышал на улице крик, нечто вроде „помогите!“. Разбудил жену, спросил, слышала ли она что-нибудь. Жена ответила, что нет. Решил — показалось». Нет, не показалось. Потерпевшую нашли недалеко от дома, где он живёт. А днём к его жене приставал на улице какой-то подозрительный мужчина. Приметы: рост — 168–170, волосы тёмные, возраст — 30–35 лет, одет в коричневый пиджак и тёмные брюки. Такого пока не нашли.

Неизвестно, один был преступник или нет. По характеру избиения непонятно: десять ударов по голове тупым предметом мог нанести и один человек, и несколько.

Найдена шумная компания, пьяными криками наводившая страх на всю округу, их непричастность к преступлению доказана. Парень, которого компания встретила на улице — это Сергей Варёнов, проживающий по улице Садовой, он ждал свою девушку.

Выявлен водитель и пассажиры автобуса, на котором ехала Надежда. Один из пассажиров, знавший потерпевшую, вспомнил, что на «Заявочной» они вышли втроём: был ещё какой-то парень, который сидел в хвосте автобуса, и в лицо его никто не запомнил. Пошли в разные стороны, а куда пошёл третий — не заметил.

На седьмые сутки Надежда Медведева скончалась, не приходя в сознание.

«Девушка, выгляните в окно: яблоня осыпалась», — звонкий юношеский голос будит обитательниц отделения. «Иди, опять твой», — смеются женщины. В соседних палатах к стёклам прилипают любопытные лица: в больнице каждая мелочь — событие, а тут… Но для седьмой палаты голос и проделки юноши давно привычны, а фантазии ему, действительно, не занимать: откуда только и берётся? Наташа ловко спрыгивает с кровати, где она, подтянув под себя колени, читала жуткий детектив, и выглядывает в окно: прямо на асфальте краснеют яблоки. «Откуда?», — вопрошает она одним взглядом. Он поднимает глаза вверх, смеётся: «Яблоня осыпалась». Она следит за его взглядом, поднимает голову: над асфальтом шелестит листвой огромный тополь, а над тополем плывут тяжёлые облака, обрамлённые тёмными полосками — к дождю. Но дождь польётся только под вечер. Простучав по серой плоти асфальта, он оставит зеркальные лужи, в них утром будут купаться воробьи, провоцируя больничного кота Ваську, который всё же изловчится, прыгнет, потерпит фиаско и с позором возвратится восвояси.

…А через три дня после выписки из больницы Сергей придёт домой к Наташе, где его все любят и считают почти своим, и они до полуночи будут целоваться у подъезда, вызывая негодование у некоторых соседей. Но им будет всё равно, что о них скажут. Они будут смотреть на небо, придумывать названия звёздам и считать, что так будет всегда.

После окончания восьми классов Серёжка поступил в горное училище. Причин тому было множество: профессия для настоящего мужчины, в перспективе — постоянный достаток в семье, да и из города уезжать не хотелось — при доме-то спокойнее. И зачем искать счастье где-то, если оно рядом: звонкоголосое, хрупкое, с огромными серо-голубыми глазами. Поезжай хоть на край света — такое не сыщешь. Серёжке было уже семнадцать. Говорили, что они с Наташей чем-то похожи. А в них действительно было сходство, как похожи друг на друга все влюблённые Земли, как похоже пение одного соловья на пение другого, как похожи друг на друга далёкие звёзды. Серёжке казалось, что нет на свете ничего прочнее, чем их любовь. Наташа была чуть сдержаннее, на пылкие Серёжкины излияния отвечала уклончиво или смеялась: о чём серьёзном можно говорить в таком возрасте (она была чуть младше)? И хотя обещала дождаться его из армии, но где-то в глубине души и сама этому не очень-то верила. А Серёжка верил и даже строил планы их последующей совместной жизни.

Однажды в порыве откровения он поделился было своими планами с отцом. Тот посмотрел на Серёжку с таким недоумение и презрением, что парню стало стыдно и страшно: «Думаешь, эта вертихвостка дождётся тебя из армии? Держи карман шире! Это только в книжках про любовь красиво пишут, а в жизни… Да пока ты там будешь, она тут со всеми… Нашёл кому верить — бабе: да им от мужиков только деньги да ещё кое-что подавай!». Такого поворота Серёжка не ожидал. Отец мгновенно стал каким-то чужим и непонятным человеком, а с Серёжкиных глаз словно спала пелена: он взглянул на жизнь отца с матерью совсем другими, взрослыми глазами. Вспомнил, как ещё совсем маленьким бегал к матери в больницу, ведь это тогда её… отец, а сказали, что упала с крыльца. Через несколько дней после того разговора Серёжка подошёл к отцу, прямо глядя ему в глаза, и сказал: «Слушай-ка, если ты ещё хоть раз мать тронешь…» «Дурак ты, — снисходительно проронил отец, — а с дураком разговаривать — время попусту терять». С тех пор отношения между ними так и не наладились…

Годы учёбы летели незаметно, не оставляя следа ни в душе, ни в памяти. Да и сам он был в то время настолько незаметен, что, когда по прошествии нескольких лет зайдёт о нем разговор среди учителей, никто ничего особенного и не вспомнит: обычный, учился средне, ничем не выделялся, не пропускал занятия да и друзей вроде не имел. Хотя были друзья, но все какие-то временные, с которыми можно вместе сбегать в столовую, в кино, мяч попинать, а вот поговорить по душам… Да и бог с ними, у него была Наташка, с которой он мог и говорить обо всём, и молчать обо всём. Поговорить о том, как она будет дожидаться его из армии, о временах, когда он вернётся, и они снова будут вместе, а помолчать о том, что так тревожило его душу, то есть опять о том же: как она будет ждать его из армии, как он вернётся…

И вот этот день наступил. Она провожала его от военкомата, а когда Серёжка сел в автобус, бежала по асфальту мимо Дворца культуры и всё махала ему рукой. А когда автобус скрылся за мостом, Наташа заревела так, что подошла Серёжкина мать и еле её успокоила, а, успокоив, сказала: «Заходи хоть иногда, Наташенька». Но визита предполагаемой снохи так и не дождалась…

А ещё через год написали Серёжке в армию, что она с другим. Сначала появилось острое желание покончить с собой, благо оружие рядом, потом — рвануть домой (служил он недалеко, в Омске) и самому во всём разобраться. Но ни тот, ни другой варианты не подходили, а потому пришлось Серёжке сжаться, собрать чувства в кулак и отслужить положенное. Повзрослевший, раздавшийся в плечах, на которых желтели широкие полоски старшего сержанта, возвращался Серёжка домой. Встретили его дома мать с отцом (сестра Галя уже жила в соседнем городе, имела свою семью) тихо, по-семейному. Больше всего на свете боялся Серёжка язвительности отца: «Ну и что, дождалась тебя эта вертихвостка (хорошо, если грубее слова не подыщет)?». Но отец молчал, чувствовал, что и так нелегко сыну.

Время, как известно, залечивает всё. Вроде и эту рану залечило, во всяком случае, внешне. Ну, а что внутри было — тайна необъяснимая: заглянешь ли в чужую душу? Стал Серёжка угрюмым, неразговорчивым, как говорят, себе на уме. И это, вроде бы, тоже время вылечило. Познакомился с Маринкой с соседней улицы. Мать Маринки нахвалиться другом дочери не могла: умный, вежливый, и дверь перед тобой откроет, и сумки поднесёт, да и с цветами каждый день — где это в наше время видано? Внешность — лучшего и желать не надо. Нет-нет, да и о свадьбе подумывалось: ну чем не пара?

Но дружба эта, начавшаяся так хорошо, закончилась мгновенно и непонятно: перестал Серёжка приходить в гости, а на вопрос матери, что случилось, Маринка ответила: «Не хочу я его видеть и дружить с ним: противный он, ревнивый». Ни в какой из Серёжкиных характеристик такие слова не встречались. А по армейской характеристике выходило, что не было солдата авторитетнее, смелее, быстрее и смекалистее. И не ведало армейское начальство, что, демобилизовавшись, поехал Серёжка в свой небольшой сибирский городок с целым арсеналом: и патроны, и лимонки, и даже детали автомата примостились среди его нехитрой солдатской амуниции. Знали бы — другую дали бы характеристику…

…Стоял обычный июньский вечер, по городу шли автобусы, переполненные гражданами, уставшими после рабочей смены и мечтающими добраться до дома, чтобы, сделав короткую передышку, заняться опять же делами, только домашними.

Ближе к ночи небо покрылось тучами, периодически являя взору землян далёкие, сбившиеся в кучу созвездия. А к утру небо разразится дождём, и когда в горотделе милиции раздастся очередной звонок с трагическим известием, группа оперов будет шлёпать по лужам, ругая и проклиная неведомого и неуловимого убийцу.

А пока он идёт по вечернему городу, вспоминая ушедший день, как вереницу привычных, так похожих друг на друга событий.

На работе всё, как всегда. Правда, когда в забое пропылённые, уработанные мужики присели перекусить, один из них, развернув «тормозок», всё же ковырнул нашумевшую тему: «Вчера соседскую девчонку какой-то гад пытался изнасиловать. Говорят, в городе шайка завелась: убивают, насилуют, чтоб у них руки отсохли, да ещё что-нибудь…» «Да ну, какая шайка — это всё я», — шутливым тоном влился в общий разговор он. «Сиди уж, ты и мухи не обидишь, какой из тебя убийца», — рассмеялись мужики.

А он вспомнил вчерашнюю девчонку-акселератку, эмансипе, разукрашенную, как китайский болванчик. Сначала она шутила, остроумно парировала, а потом, когда дошло до дела, такой вой подняла, что срочно пришлось ретироваться. Да ну её — не первая, не последняя.

С этими мыслями он и шёл по городу. Временами вспоминалась сегодняшняя ссора с женой. Впрочем, женским соплям и слезам он никогда особого значения не придавал: покричит да отстанет. Баба есть баба, и хорошего ждать от неё нет ни смысла, ни желания. За два года семейной жизни жена стала для него некоторой частью домашнего интерьера: шкафом, кроватью… Нет, пожалуй, не больше, чем кроватью, ибо всё остальное было такой серенькой повседневностью, что даже память тратить на это не хотелось. В женщину-личность он не верил вообще, а когда в шахтёрской бригаде заводили разговор о любви и о женских достоинствах, он просто молчал, наверняка зная, что это — только слова, а в жизни всё совсем иначе.

Его внимание привлекла идущая впереди женщина. У ресторана «Праздничный» стояла полупьяная толпа. Женщина с опаской подняла на стоящих глаза, но всё же продолжала следовать дальше. Переходя улицу на перекрёстке, она оглянулась, и он успел заметить светлые волосы, большие глаза. Дальше они шли вдвоем: она, уставшей походкой, погруженная в свои мысли, и он — с мыслью о том, как же заговорить и как отреагирует женщина. Впрочем, на этот случай у него всегда имелась готовая фраза: «Давай переспим, а⁉». Пользовался он ею в последнее время частенько: некоторые реагировали, резко ускоряя шаг, потом бежали, некоторые — более смелые или доверчивые — пытались отшутиться. А некоторые отшучивались и… соглашались. Но встречались такие очень редко, а некоторые уговаривали, советовали не нарушать закон, угрожали последствиями.

Помнится, в начале мая он впервые применил своё оружие — обычный молоток, который и сейчас был с ним. Молоток всегда лежал в кладовке, и никто из домашних не подозревал, что иногда он становится орудием смерти. Именно о нём упоминалось во всех медицинских и милицейских заключениях: «Телесные повреждения нанесены тупым твёрдым предметом». Сейчас убийца сжимал его в кармане брюк, не будучи ещё окончательно уверенным: пустит сегодня молоток в ход или нет.

Запомнилась первая жертва, подвыпившая молодая женщина, неожиданно вынырнувшая перед ним из темноты. Она попыталась было убежать и даже закричала в надежде на какую-либо помощь. Вот тогда он и ударил её молотком сзади по голове, а потом оттащил женщину в кусты, где она пришла в сознание и поведала ему, что сбежала из больницы, где лежит на сохранении беременности. Они даже почти разговорились: она предложила ему сигарету, рассказала, что накануне ходила гадать к одной знакомой старухе, что живёт в районе базара, и та нагадала ей что-то очень хорошее, а вот теперь предсказания гадалки не сбываются, потому как получить по голове — хорошего мало. Он хотел было отпустить ее, но вспомнил, что, когда прикуривал, она могла рассмотреть его лицо и опознать при случае.

Он боялся сделать даже маленький неосторожный шаг. Он давно стал зверем, загнанным зверем, который существовал среди людей, но уже знал, что живет не по их, а по иным, звериным законам. Днём он был, как все, а ночью рыскал по улицам в поисках жертв, даже не подозревая о том, что и сам уже давно стал жертвой.

Женщина удалялась. «Если направо пойдёт, ну её, — отпущу, а если налево — пойду за ней», — подумал он. От Дворца культуры отделилась компания парней. Прошли мимо. Несколько раз его и женщину обгоняли машины, упираясь светом фар в спины. Встречных машин не было. Женщина повернула налево. Боясь потерять её из виду, он ускорил шаг. У деревянного двухэтажного барака жертва приостановилась, но, почувствовав, что сзади кто-то идёт, побежала. Он окликнул её, пустив в ход заготовленную фразу. Женщина вскрикнула и побежала быстрее.

Несколько минут спустя она в крови лежала у его ног. Он наклонился ниже, чтобы посмотреть ей в лицо, которое являло собой сплошное кровавое месиво. В этот момент в ближайшем окне зажёгся свет, осветив тело и вещи убитой. Убийца взял сумку, зонтик и пошёл в сторону дороги. Когда оглянулся, то увидел, что свет в окне погас, но возвращаться не стал.

Справка:

'В ночь с 23 на 24 июня в г. В.… области по ул., недалеко от дома № 1, был обнаружен труп гражданки Ч., 1949 года рождения, которая проживала в г. по адресу…

У потерпевшей отсутствует сумка, изготовленная кустарным способом (предположительно) из материала, из которого раньше изготавливали сапоги-чулки. Размер сумки — 30–35 см, с двумя ручками. В сумке находился костюм женский красного цвета: кофта с длинным рукавом, на рукавах — белый орнамент, юбка на резинке, по подолу юбки — также белый орнамент. Размер — приблизительно 48–50. Цена — 30 рублей 80 копеек. Потерпевшей было нанесено около 10–12 ударов по голове тупым твёрдым предметом'.

Глава 13

«Как Ирине в день рожденья испекли мы каравай вот такой ширины! Каравай-каравай, кого хочешь, выбирай. Я люблю, конечно, всех, но Ирину — больше всех…» Тогда для неё, пятилетней девчушки, все слова этой незатейливой песенки были просты и понятны, но со временем приобрели какой-то потайной странный смысл: кто всё-таки любит её больше всех, если через десять лет она столкнулась (и именно в этот день) отнюдь не с проявлением той любви, от которой в детстве замирало сердце.

Да, ей было пятнадцать лет, когда она стала женой соседского парня, внешне доброго и интеллигентного, но только, пожалуй, Ирине было известно, какой он там, внутри. Впрочем, вся жизнь с ним была полна трагизма, с самой первой минуты, когда она, как писали в старинных романах, «стала жертвой его необузданных страстей». Чтобы не доводить дело до суда, сосед (его звали Сергеем) согласился жениться. Была она в своем девичьем возрасте хрупкой, ясноглазой, по внешнему виду — совсем ребёнок, и когда выходила на прогулку с крошкой-дочкой, прохожие принимали их за сестрёнок. Муж учился в горном училище, уходил рано, гораздо раньше, чем полагалось, возвращался поздно, говорил мало, вдвоём сидели вечерами у телевизора, а ночами Сергея раздражал крик дочки, и он старался лечь спать в соседней комнате. Так и жили, пока не случилось страшное: Сергея арестовали, а позже в городской газете появилась пространная статья о том, что работниками милиции пойман на месте преступления грабитель-насильник, 19 лет, женат. В училище, которое преступник должен был вот-вот окончить, он характеризуется положительно, соседи отзываются о нём неплохо, жена…

А что могла сказать жена, если память о первой их трагической встрече так и не стёрлась со временем. Мужа посадили на десять лет. Дальнейшую его судьбу Ирине узнать не придётся: отсидев положенный срок, он вернётся в родные пенаты, через некоторое время женится (на этот раз нормально, по-человечески), родители жены увезут новоиспечённых молодожёнов на Украину, чтобы злые люди не напоминали прошлого. И целый год пройдёт неплохо, но, приехав в отпуск в родной город, он опять получит аналогичный срок за изнасилование.

А пока Ирина, оплакав судьбу мужа, принялась за обустройство собственной жизни. Пришлось переехать к матери. Почти всё время отдавала дочке, которая часто болела, плакала по ночам. Утром Ирина с трудом вставала на работу, с работы же, обежав магазины, спешила домой. Ей казалось, что жизнь летит кувырком, а просвета в ней нет и не будет. О чём думалось молодой, точнее, юной женщине в то время? Конечно же, о том, что когда-нибудь придёт он — добрый, заботливый, любящий её и дочку.

…Теперь, когда она была замужем во второй раз, прошлая жизнь вспоминалась ей всё реже и реже. Второй муж, которого тоже звали Сергеем, был действительно заботлив и нежен. Хотя и нападали на него порой приступы странной злобы, но всё это поначалу относилось, слава богу, не к ней. Причины были различные и, в общем-то, несущественные: то где-то кто-то нахамит, то на работе конфликт. Сам Сергей в конфликты не ввязывался, на хамство хамством не отвечал да и каким-то жалостливым бывал временами, прямо до странности. Ну вот, например, такая деталь: было у Сергея хобби — вёл он песенник, но не такой, как все, то есть шлягерный или с блатным репертуаром. Песни там были особенные: про то, как муж неверную жену убил, или как мать незаконнорожденного сыночка живым в землю закопала, или как отец родную дочку зарезал. Ирина иногда посмеивалась: ну и репертуарчик, где ты только такие песенки откапываешь — аж мороз по коже! Сергей хмурился, отмалчивался, реже — отшучивался.

Семья, в которую попала Ирина, была внешне самой обычной. Правда, девушка чувствовала, что не всё ладно между свёкром и свекровью, но в какой семье проблем не бывает. Недаром же сказал классик: «Каждая семья несчастлива по-своему». Значения особого этому не придавала, к тому же родители мужа, жившие за стенкой, не очень-то и вникали в жизнь молодой семьи. Дочку муж любил, несмотря на то, что была неродная, играл с ней, водил гулять в парк. Глядя на них, радовалась Ирина, считала себя счастливой женщиной и матерью. Муж работал на шахте, зарабатывал неплохо, любил делать подарки. И хозяйственный был, мастерил что-то постоянно, строил, ремонтировал. Бывали, конечно, и ссоры, но до больших скандалов не доходило. Тут тактика у мужа была своя: если видит, что атмосфера накаляется — шапку в охапку и бежит на улицу освежиться. Часа через два-три возвращается, а у неё уже и желания ругаться нет, да и он остыл. И опять всё тихо-мирно.

Ирина выглядывает в окно: к калитке подходят соседские девчонки, подруги младшей сестрёнки Лены, частые гости в их доме. Сегодня намечено всем скопом стряпать пельмени: завтра у неё день рождения — предстоит праздничный банкет. Ирина выбегает на веранду и спотыкается о валяющийся на полу зонт, точнее, на часть зонта: бывшая когда-то ярко-красной ткань в голубой и вишневый горошек — купол зонта, торчат, ощетинившись, сломанные спицы. Зонт муж принёс недавно — нашёл на улице. Ручку снял и поставил на зонтик матери — тот совсем сломался, а останки вот валяются. «Где что делает, там и бросит», — проворчала Ирина, запнув останки зонта ногой под стол. Девчонки уже взошли на крыльцо, тихие какие-то, вроде как испуганные. «Ир, к тебе Верка не заходила? — спрашивает Лена. — Целый день ищем, никто её не видел. Странно, мы же вместе сюда собирались — и вот, опоздали из-за неё» «Придёт, куда она денется, начнём без неё. Сергей вот тоже куда-то запропастился», — Ирина повязывает вокруг талии фартук. Талия уже заметно округлилась: вот-вот новое чадо зашевелится, запросится к жизни, а пока чуть-чуть поламывает поясницу да тошнит по утрам.

Сергей явился, когда половина пельменей была уже готова. «Ты где это гуляешь? — засмеялась Ирина, увидев мужа. — А глины-то на ногах понатащил… Откуда?» «В парке был, доски для сарая там присмотрел», — ответил Сергей, быстренько вымыл руки и присел к девчонкам помогать. «Хозяйственный ты мой», — подумала Ирина и вдруг ни с того, ни с сего спросила: «Слушай, а ты Веру случайно не видел? Девчонки вот беспокоятся: с утра её найти не могут» «Да куда же она денется? — улыбнулся Сергей. — Поди-ка амурные дела. Эх, возраст… И где мои семнадцать лет?» Девчонки рассмеялись, а Ирина вдруг вспомнила из далёкого детства: «Каравай-каравай, кого хочешь, выбирай…»

Город внешне жил своей размеренной жизнью: утром хлопали двери его домов, тяжело вздыхали автобусы, спешили на работу горожане, дети возились в песочницах, строили крепости, играли в войну. Ближе к вечеру город вымирал, забивался в углы-квартиры, и если на ночной улице раздавались тяжёлые мужские шаги, затаивал дыхание: не убийца ли? А стук женских каблучков порождал другую мысль: не жертва ли?

Город стал похож на сломанный механизм, где одна шестерёнка, вышедшая из строя, сбивала с рабочего ритма другие и нарушала общий ход. Объятый повседневным страхом, город погружался в ночь, чтобы утром, едва проснувшись, прислушиваться к разговорам в подъездах и на остановках, тяжёлым взглядом провожать милицейские мигалки и испуганно шарахаться от мчащейся «скорой»: опять беда? и кто на этот раз?

Первая внушительная брешь была нанесена, как ни странно, зрелищам: на проходивший в городе эстрадный фестиваль «Утренние трели» зрители не пошли, сдавая купленные заранее билеты, чем нанесли немалый урон городской культуре, перебивающейся с хлеба на воду. Рассказывали, будто за несколько дней до несостоявшегося по чьей-то вине праздничного события в милицию потекли подмётные письма, где в страшной форме описывались ужасы, предстоявшие горожанам: проиграны в карты определённые места на стадионе, в кинотеатрах и автобусах. Люди старались не садиться в городском транспорте, не ходить в кино, испуганно озирались, если оказывались последними в очереди: последние, по слухам, были также проиграны.

Женщины целыми сменами отказывались работать в ночь, мужья не знали покоя, сопровождая жён на работу, по магазинам и в детские сады. По вечерам у школ собирались толпы пап и мам, чтобы проводить домой нежных чад женского пола и избежать каких бы то ни было неприятных событий. Юные чада же, не испытывающие должного чувства страха и почтения перед преступниками (или преступником), рвались вечерами на улицы в поисках лишь одним им ведомых приключений, тем самым ещё более усугубляя жизнь родителей, и без того полную страхов.

По ночам город охраняли наряды милиции, останавливая редких прохожих, чтобы проверить документы. Тот, кого останавливали, с готовностью отвечал на вопросы, пытаясь вспомнить нечто подозрительное, пускался в рассуждения, чаще всего ложные, ибо где ему было знать, что преступник в последние дни притаился, разглядывая город как будто со стороны, делая выводы и ухмыляясь: чего только о нём не наговаривают — какой он, оказывается, сильный, коварный, ловкий и неуловимый. А иногда даже приходил в сомнение: один ли он такой, может, ходит где-то по городу ночной коллега схожего занятия, творя такое, что простому смертному и не снилось?

Городу же мнилось разное. Например, поздно вечером пошёл парень провожать девушку, но проводил не до самой калитки, а всего лишь до переулка. Когда он отошёл достаточно далеко, услышал крик. Парень был хорошо сложен, силён, словом, спортсмен: в несколько секунд он вернулся назад и задержал преступника, коим оказался известный в городе врач. А, может, и не мнилось такое городу, но на слуху было, это точно.

И доктор был. Такой неуклюжий, невезучий врач-травматолог Торопов, у которого всё в жизни было как-то невпопад, хотя специалист он был отменный. Но, как мы уже заметили, всё было у него невпопад: то в анекдот попадёт, то не угадает с анекдотом. Ехал как-то доктор в междугороднем автобусе в областной центр. Тишина, жара, скукота, вот и решил он народ поразвлечь светской беседой. В автобусе же за светскую беседу может сойти любой анекдот, лишь бы смешной был. Ну, скажем, вот такой. Идёт мужик с топором, а навстречу ему другой: «Мужик, ты где топор взял?». Первый молчит. Второй ещё назойливее пристаёт: «Мужик, ты где топор взял, скажи⁉». Первый опять молчит. Второй не унимается. Наконец первый не выдержал и говорит: «Пойдём за угол, расскажу». Через несколько минут выходит он из-за угла, топор от крови вытирает, а сам злой-презлой: «Где взял? Где взял? Купил!».

Автобус слегка рассмеялся. И вдруг сидящая впереди бабуся спрашивает неведомо у кого: «А кто же всё-таки этих женщин убил? Вот узнать бы». Ещё не отойдя от анекдота, наш доктор тут же выпаливает: «Кто убил? Кто убил? Я убил!». Шутка, конечно, неуместная, и все вяло улыбнулись. А ещё через день нашего шутника взяли по заявлению, может быть, той самой провокаторши-бабки. Разобравшись, отпустили, конечно, но по городу поползли слухи, будто доктор, оказывается, возглавлял наркомафию. Собратья по шайке его, конечно, выкупили из милиции или устроили побег, а теперь доктор скрывается и руководит всем этим жутким делом из подполья. Врач действительно вскоре уехал из города, потому что был он личностью известной, а язык мозолить объяснениями надоело.

Был ещё один, не менее анекдотичный случай. В милицию поступило письмо от неизвестной гражданки, которая заявила, что убийцей является брат некоего парня по кличке «Француз». Имени и фамилии его она не знает, адреса — тоже, но видела «Француза» в одном из районов города, где тот был в компании подозрительных парней, и она краем уха слышала, как он рассказывал про брата. После длительных поисков «Француза» нашли, но вот брата… Брата у него отродясь не бывало — ни родного, ни двоюродного, ни даже троюродного. А вот по слухам теперь выходило, что в городе организована банда, связанная с самой заграницей. Впрочем, подобным слухам город не верил, поскольку предостаточно было и более правдоподобных.

Как водится, для оказания помощи местной милиции начали наведываться в город коллеги из областного управления и даже из самого МУРа. Муровцы — те многое рассказывали провинциальным сыщикам про повадки маньяков, но дальше их неофициальных рекомендаций дело не двигалось. А ещё по предложению москвичей сформировали группы-ловушки из числа молодых сотрудников посимпатичнее: переодевали их в женскую одежду и ночами пускали прогуливаться в наиболее вероятных для совершения преступления местах. Эффект это дало вполне ожидаемый: было задержано несколько насильников, но серийный убийца оставался неуловим.

Женщин-сотрудниц в качестве наживки не привлекали, потому что очень уж жестокими были способы убийства, применяемые преступником, а рисковать женскими жизнями никто не хотел. Иногда парни, фланирующие по городу в женской одежде, даже попадали в забавные ситуации. Как-то молодой сотрудник гулял в женском образе по тёмной улице. Из переулка навстречу ему вышли нетрезвые аборигены, и один из них заинтересованно присвистнул: «Ух ты, глядите, какая шмара! Эй, а ну-ка иди сюда!». Его друг присмотрелся внимательнее к переодетому милиционеру и отвечает своему корешу: «Да иди ты на хер — я столько не выпью!».

Однажды утром в милицию в который раз позвонили. Дежурный Петровский, сняв трубку, услышал донельзя взволнованный женский голос: «Приезжайте скорее! На улице Пушкина нашли расчленённый труп!». Пока оперативники ждали машину, позвонили ещё несколько раз. Милиционеров встретила толпа народа, сбившаяся в кучу, как стая мокрых гусят (да простит меня читатель, но на улице опять шёл дождь: лето было такое, что тут поделаешь!). Главенствовала среди собравшихся женщина в тёмно-синем халате. «Вот сюда, — она указывала рукой на мусорный бак и тут же сыпала комментариями, — пошла я мусор выносить: только крышку подняла и увидела сразу. У меня аж волосы дыбом поднялись: она там лежит в чём мать родила!». «Жертвой» оказалась часть манекена, выброшенная, видимо, из магазина одежды, а вот насчёт «в чём мать родила» — верно: манекен и в самом деле был совершенно голым. Продавцы даже не набросили на него хоть что-нибудь — стыд прикрыть. Впрочем, стыда-то как раз и не было, потому как в наличии имелась лишь верхняя часть манекена.

А сколько ложных вызовов было по поводу семейных драм! Прикрикнет какая-нибудь подвыпившая супруга на благоверного своего, а соседи сразу — звяк в милицию: тут женщину убивают, мол, кричит она не своим голосом.

Рассказывали ещё, будто ходит убийца по городу в парике, с наклеенными усами и бородой, к тому же грим — всегда разный. Недавно утром шла по парку женщина на работу, а он — навстречу. Прошёл, потом вернулся и напал на неё. Она хвать его за волосы, а волосы так в руке и остались. Преступник же, совершенно лысый, убежал. Застеснялся, наверное, что лысый.

Или, по слухам, такое было: девчонки шли с репетиции, подходят к ним несколько человек, вытаскивают ножи и все кофточки на девчонках располосовали, а потом убежали. Варвары какие-то… Но говорят, что было.

Мичуринские сады не однажды прочёсывались милицией, потому что, если верить слухам, туда на протяжении долгого времени сбегают зэки из местной колонии. Не помногу, так, по одному, по два, но набралось их достаточно, чтобы сколотить банду. Так сейчас эти бандюганы выходят каждую ночь на улицу и… Ну, тут уж известной партизанщиной попахивает. Но, говорят, что было.

А ещё рассказывали, будто бы одна из убитых женщин пришла перед самой кончиной в сознание и поведала, что попала в лапы шайки, где над ней очень сильно издевались и били цепями, особенно главарь…

Что касается последней жертвы, гражданки Ч., труп которой был найден на улице… то милицией было установлено, что возвращалась она из гостей, от Николая Р., а при ней находились сумка, сшитая кустарным способом, и старенький потрёпанный зонт, бывший когда-то ярко-красным, с голубыми и вишнёвыми горошинами…

Глава 14

Эти два дня — суббота и воскресенье были номинально выходными и тянулись очень долго, но пронеслись как одно мгновение и теперь надо было опять бежать по краю. Вот такой психологический парадокс или если хотите выверт сознания. Время тянется долго, но выходные пролетели быстро. Вот так и обстояли дела.

Из всего услышанного я сделал вывод — мне не пережить понедельник. Во всяком случае по планам моих новых чеченских «друзей» и их украинских подельников. Каким образом они решили переложить на меня ответственность перед «космонавтами» было не совсем ясно, но что в живом виде я им не нужен совсем и главное в этом было не нужен совсем.

Диспозиция вырисовывалась следующая:

Первая группа из пяти чеченских представителей незаконного вооруженного формирования исполняла роль силового щита, в случае если банковская группа попадет в переплет. Для этого у них имелись и автоматы, и даже пулемет. Они могли подавить огнем любую группу немедленного реагирования МВД о более мелких неприятностях нечего было и говорить. Огневое превосходство было подавляющим.

Вторая группа /банковская группа/ состояла из трех подгрупп

— группа захвата чужого кассира-операциониста,

— группа подмены банковских документов,

— группы получения денежных средств.

Группа захвата чужого кассира-операциониста — три человека они подхватывали нужного человека при выходе из дома и держали у себя в автомобиле до окончания операции.

Группа подмены банковских документов — два «карманника» работали в самом банке в зале перед банковскими стойками, они дергали часть документов и заменяли на наши.

Группа получения денежных средств — пара благообразных и солидных чеченца играющих роль получателей по банковским поручениям.

Сам Нурид и пара боевиков из близких его родичей играли роль координационного центра и сидели в автомобиле, запаркованном в отдалении от самого места проведения операции.

Я же и пара «западенцев» отправились на чердак бывшего Дома Пионеров и школьников. Наши цели были туманны и неопределенные сформулированы эти цели были кратко — наблюдение.

Даже если бы я не имел понятия о действительных планах всей этой компании и тогда бы у меня должны были зародиться подозрения о конечных целях моего присутствия на том чердаке и сомнительном положительном исходе. Сейчас же зная, что жить мне осталось совсем так и немного, по крайней мере по планам этой компании, настроение было мое паршивое

И милосердие почему-то меня покинуло. Мало кто с утра любит человечество в целом и отдельных его представителей в частности. У меня же настроение было просто отвратительное. Мысли скакали просто галопом — просто Газманов отдыхает с его мыслями. Раз за разом я мысленно отрабатывал и исполнял те действия, которые меня должны были спасти.

Вот мы подходим к «черному» входу в Дом Пионеров. Вот я достаю из условного места ключи и открываю замок. Попросят ли меня сопровождающие меня иуды отдать им ключи или потерпят до чердака. По идее что бы не насторожить меня ключи останутся у меня. Затем пожарная лестница запасного выхода и вот наконец чердачная дверь. Снова ключи в условном месте и снова тот же вопрос нападут они на меня или дождутся пока зайдем на чердак. На чердаке надо пройти и осмотреть места наблюдения, и убедиться, что все входы в банк просматриваются. Мои убийцы после этого могут меня убирать больше я не нужен. Даже в случае проблем или вопросов со стороны экипажа патрульно-постовой машины меня уже нет смысла привлекать и далеко и по времени слишком долго. Милиционеров просто тихо возьмут в ножи. Но мне от этого уже не холодно и не жарко. Меня тоже убирают.

И вот только на чердаке у меня появится шанс все эти лично мне неприятные мероприятия изменить. На чердаке у меня спрятано оружие — электрошокер. Электрошокер полицейского образца. Гордиться нечем — шокер я отнял и не сдал государству. Присвоил в свое личное владение. Даже можно сказать совершил уголовное преступление. Но мне почему-то совсем и не стыдно. Моя совесть меня не грызет, наверное, можно сказать так — моя совесть со мной в доле. Пока живое мое физическое тело и моя совесть живая. У нас совестью получается договор — я стараюсь остаться живым, совесть мне не мешает в этом рискованном мероприятии. Шокер у меня лежит на чердачной балке, которая поддерживает чердачное перекрытие проще говоря крышу. На максимуме шокер может убить — сердце от электрического разряда может остановиться. Я же очень надеюсь, что мощности электрического разряда хватит именно убить моих потенциальных убийц. Если строго говорить по правилам применения оружия — то если закрыть глаза на вид моего оружия, то я даже, собственно, и действую в рамках законного применения оружия. Вот только шокер у меня не табельный. И объяснение моего присутствия на чердаке Дома Пионеров будет насквозь криминальное. Объяснение типа — работал под прикрытием будет совсем «фуфло» как выражаются в отдельных камерных кругах. Потому надо все сделать быстро и чисто. Следов не оставлять. Хотя сейчас никаких ДНК-тестов и не будет. А что будет через тридцать лет, то надо дожить ещё до того счастливого и беззаботного времени. Хотя чего я несу — 2023 год не очень-то и счастливое и мирное время. Вот только мне дожить до тех времен еще надо постараться и мне должно еще сильно, очень сильно пофартить что бы начинать думать о возможной проблеме 2023 года и достижениях в исследованиях ДНК. Мне ещё надо пережить две чеченские компании и все эти веселые и лихие 90-е. И эти все более близкие проблемы меркнут перед той проблемой, которая сейчас стоит передо мной.

Войти в Дом Пионеров, подняться на чердак, завладеть шокером и положить двух боевиков, которые, собственно, хотят меня убить. Просто начать и кончить. Твою же мать.

Вот так я и думал, и думал пока и автомобиль не припарковался у забора с тыловой части Дома Пионеров. И вот тут опять — Дом Пионеров в свое время имел очень мрачную репутацию. Вы спросите какую мог иметь Дом Пионеров и Школьников мрачную репутацию. Пионеры и Школьники, что может быть в этих словах мрачного или тревожного. И будете совсем обескуражены когда узнаете — Дом Пионеров и Школьников был местом, где находились организации чьи названия менялись довольно часто но на ведомственном знаке идут в одну строку ВЧК, ОГПУ, НКВД вот так обстоят дела с 1920 года по 1956 год в этом самом Доме и располагались эти люди с холодными головами, чистыми руками и горячими сердцами. Затем им построили новое здание больше и красивши и теперь они квартировали в «сером» доме так этот дом называли в городе. И имелся парк перед этим Домом. Парк так обычный парк. Если не знать, что на этой площади ранее имелась церковь и при той церкви были большие-пребольшие подвалы. Там, собственно, и происходили действия, которые и придавали этому самому Дому Пионеров такую трагическую репутацию. Церковь снесли и подвалы замуровали. Но осадок остался.

Слишком многие сгинули в тех подвалах.

Для меня же был один путь к жизни и свободе. К двери запасного выхода, лестница пожарного запасного выхода, дверь на чердак и вторая балка чердачного перекрытия и надежда, что там и ждет меня тот шокер, который я там спрятал в свое время. Надежда что заряд не ушел в никуда и его хватит на два удара. Очень хотелось мне, что бы старый американский полицейский электрошокер сработал как надо и не подвел мои ожидания. Почему же старый зря я так думаю — старым он станет следующем веке, сейчас же шокер новенький и батареи у него должны держать заряд отлично. Старым он будет в далеком будущем если уцелеет он и я вместе с ним. Как-то так получается.

Репутация этого мрачного место его трагическая аура просто давит на меня. Зря Вы так — если уж души здесь и остались хоть тех, кого расстреливали хоть тех, кто стрелял — я ведь и для тех и тех должен быть своим. Убивать я буду людей нехороших и неправедных с какой стороны не посмотри.

Торговля наркотиками — дело плохое для любого нормального человека и убить оптового сбытчика наркомафии собственно и не грех вовсе. Да и для государства они тоже враги и есть государства, где за перевозку наркотиков совершенно легально и официально выписывают зеленку и пулю. Знаете зачем зеленка — лоб мажут что бы не занести заразу при выстреле в лоб. Глупая тоже если подумать байка. Стреляют в затылок и причем тут лоб, намазанный зеленкой. Вот о чем я думаю, когда думать нужно о другом. Думать и готовиться нужно совсем к другому, да и зеленки у меня с собой нет. Так придется без обеззараживания действовать. Антисанитарию разводить, так сказать. Ладно всё.

Хватит о байках. Собрались и пошли.

Рвусь из сил, и из всех сухожилий, но сегодня опять, как вчера,

Обложили меня, обложили, гонят весело на номера.

Из-за ели хлопочут двустволки, там охотники прячутся в тень.

На снегу кувыркаются волки, превратившись в живую мишень.

Идет охота на волков, идет охота. На серых хищников — матерых и щенков.

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты, кровь на снегу и пятна красные флажков.

Не на равных играют с волками Егеря, но не дрогнет рука!

Оградив нам свободу флажками, — бьют уверенно, наверняка!

Волк не может нарушить традиций, видно, в детстве, слепые щенки,

Мы, волчата, сосали волчицу и всосали: «Нельзя за флажки»!

Идет охота на волков, идет охота. На серых хищников — матерых и щенков.

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты, кровь на снегу и пятна красные флажков.

Наши ноги и челюсти быстры. Почему же, вожак, дай ответ,

Мы затравленно рвемся на выстрел и не пробуем через запрет?

Волк не должен, не может иначе! Вот кончается время мое:

Тот, которому я предназначен, улыбнулся и поднял ружье.

Идет охота на волков, идет охота. На серых хищников — матерых и щенков.

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты, кровь на снегу и пятна красные флажков.

Но, а я из повиновения вышел, за флажки: жажда жизни сильней,

Только сзади я с радостью слышу изумленные крики людей.

Рвутся волки, из всех сухожилий, но сегодня не так, как вчера.

Обложили меня, обложили, но остались ни с чем егеря!

Идет охота на волков, идет охота. На серых хищников — матерых и щенков.

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты, кровь на снегу и пятна красные флажков.

Владимир Семенович гений. Жаль вот только его тоже сгубили наркотики. Но я буду действовать прямо по тексту — обложили меня, но останутся не с чем мои загонщики. Они вообще останутся только в моей памяти.

Вот и дверь, ключ на месте. Хороший это признак или нет. Так и не сказать сразу. Есть полярные рассказы — если все идет хорошо с начала, то всё плохо в конце дела. Хотя бывает и обратное. Бл…

Но вот к чему эти мысли. Собрался. Пошел дальше. Ключи у меня не попросили, но идут строго сзади. Контролируют каждое мое движение. Дистанцию держат. Это хорошо. Это правильно. Значит все правильно я понял из тех обрывков разговоров, что я слышал. Будут меня душить. Это в ОУН была такая мутка, они удавками работали особо это любили представители «безпеки» ОУН. Они удавками просто виртуозы были работать. Сколько народу порешили. Жуть. Удавка металлическая струна, накидывают на шею и просто отпиливают голову несколькими движениями. Если успеешь пальцами и схватить и тогда тоже спасения нет, пальцы струна отхватывает просто вмиг. Но меня они побаиваются, ну это я себя перехваливаю. Не меня они боятся, чего меня «москаля» то боятся, чай не первая буду жертва. Иду как баран на бойню спокойно и нечего не подозреваю. Эти идиоты теперь обсуждают как приятно душить «москаликов» то, что они идиоты знаю только я. Они же уверены, что «западенская» мова мне не известна. Тут они имеют основания так думать «западанцев» не всегда, и восточные украинцы понимают. Я же чистокровный «москаль» по их мнению. Так чего не поглумиться напоследок. Вот же будет им удивление напоследок. Или мне — если шокер не найдется на старом месте или батарея разрядилась. Сильно я удивлюсь ох сильно. Просто насмерть. Или они удивятся и тоже очень сильно. Но результат будет такой же. Тоже насмерть. Вопрос можно сказать ребром или — или. Этакая «русская рулетка» но вместо нагана будет наличие или отсутствие шокера. Шокер против удавки. Вот так, наверное, будет правильно говорить. Прогресс против средневековья. Наука против скверны. Опять меня уносит в какие-то еб…

Лестница кончилась и вот мы у двери на чердак. Если кинутся сейчас будет рукопашная. Главное не дать зайти за спину и подойти близко. На расстоянии если удержу, то по одному и вырублю. Один будет с удавкой занят, другой по плану должен меня держать вот и по очереди вырублю обоих. Одного за другим.

Нет повезло и сейчас — входим на чердак и идем к окну. Вот и вторая балка — слышу сзади металлический шелест. И движение пошло. Один значит приготовил удавку второй сейчас меня обхватит руками что обездвижить.

Только сегодня мой день рождения. Не тот, когда я, собственно, появился на свет. Тот день рождения, когда тебя не смогли убить. Вот так все пазлы и сложились. Я протянул руку к балке сзади движения и звук, который раздается, когда металлическая струна распрямляется и движение воздуха, который толкают тела человеческие в броске. Да не ждали эти парни от меня такой прыти. Ох не ждали. Ну, то есть совсем были уверены в своих силах и спокойны как удавы. Москалик идет спокойно, нечего не подозревает, вот сейчас и развлечемся. И вот тот миг, когда все для этих парней пошло не так совсем не так просто фатально наоборот планам.

Они летели ко мне, я же разворачивался и одновременно приводил в боевую готовность шокер и протягивал его вперед к тому из убийц который должен был меня обездвижить. До последнего мгновения он не понимал, что это конец. Щелчок разряда и тело упало навзничь. Вот только все шло по плану и самое веселье начиналось… И вот нечего больше нет. Нет больше ни горилки, ни того пьянящего чувства всевластия над беззащитной жертвой. Нечего не осталось. Что его ждет там за кромкой — никто того не знает. Может новая жизнь — вот только где и кем он станет в тех мирах. Это неизвестно некому. Так этот убийца и умер без покаяния. Но умер слишком легко на бегу в азарте и в ожиданиях наслаждения. Слишком уж легко умер этот гаденыш. Надежда только на Всевышнего и что есть там ад. И воздастся этой собаке на том свете за все те преступления и убийства, что он совершил.

Только был ещё один. И вот он размышлять долго не стал и как летел ко мне, так и налетел на меня и попытался сбить с ног. И где-то даже сначала преуспел в своих намерениях. Сбить он меня с ног сбил, но и сам не удержался и полетел кубарем по полу. Я перекатом рывком вскочил и к нему. И не задерживаясь ни на секунды и даже не раздумывая ткнул шокером в голую шею человека, лежащего навзничь. Скажем так получился у меня уже контрольный выстрел. Душителю фатально не повезло он в падении умудрился сломать себе шею. Вот такие выверты судьбы. Я его хотел убить электрическим разрядом. Но судьба решила по-своему. Первая часть моего плана удалась на сто процентов. Я выжил в схватке с вооруженными бандитами. Оружие они имели у одного был стандартный ПМ у другого был немецкий Вальтер. И что интересно не копаный в прекрасном состоянии. Так думаю с тех времен был у него в схроне в масле лежал.

Сколько такого добра в западных областях Украины было припрятано и ждало своего часа. И дождались ведь суки и убивали они.

Захрипела рация…

Глава 15

Ожидание опять ожидание. Рация периодически хрипела вызовом… Но я на связь не стал выходить. Элемент неопределенности. Должен иметь место. Туман войны другими словами…

Опять ожидание и наблюдение за входами в банк. И контроль двери на чердак. У моих врагов — «друзей» имелась резервная группа для экстренных случаев. Появления этой группы я и ожидал в скором времени…

Мысли же поневоле вернулись к тем трупам, что обнаруживали периодически в городе и в области в придорожных лесополосах. Несколько человек уже сидело по обвинению в совершении этих убийств. Но тела продолжали появляться. И приходила мысль о ошибках….

Ретроспектива.

Знаменитая «убийца младенцев» могла стать жертвой ошибки

Доказательства собирали спустя рукава, а статистикой смертей манипулировали. Британские власти замалчивают альтернативные версии

В прошлом году Манчестерский суд приговорил медсестру Люси Летби к пожизненному сроку за убийство семерых младенцев и попытке убить еще шестерых. Крупные медиа не сомневались в ее причастности к преступлениям. Летби стали называть «одной из самых жестоких убийц Великобритании». В мае этого года американский журнал The New Yorker подверг сомнению причастность британской медсестры к убийствам.

что смущает журналистов в деле Люси Летби и почему ее больше не хотят считать жестокой убийцей.

Дело Люси Летби — одно из самых громких в Великобритании. А судебное разбирательство, длившееся почти год, — одно из самых долгих в Соединенном Королевстве. На него отреагировали многие британские чиновники: глава Минздрава поручил провести расследование, чтобы узнать, почему больница не смогла защитить младенцев, а министр юстиции, после того как Летби не явилась в суд в день вынесения приговора, сказал, что будет добиваться изменения закона, чтобы присутствие обвиняемых на суде в такие моменты было обязательным. Казалось, что благодаря делу Летби власти обратят внимание на системные проблемы в здравоохранении Великобритании. Но после статьи в The New Yorker возникает ощущение, что, возможно, по-настоящему этого так и не произошло.

Почему The New Yorker сомневается в виновности медсестры?

По версии следствия, она совершала преступления на протяжении года — с июня 2015-го по июнь 2016-го. Изначально ее обвиняли в убийстве восьми детей и попытке убийства 10, однако доказать удалось только семь убийств и еще шесть покушений. Этого хватило, чтобы Летби окрестили одной из самых жестоких убийц детей в Великобритании.

В госпитале британского Честера Летби начала работать в 2012 году. Квалифицированной медсестрой пятой категории, что дает право на работу с младенцами в реанимации, она стала меньше чем за год до этого, однако в госпитале ей часто ставили смены с наиболее уязвимыми детьми — в палате интенсивной терапии.

Когда начался процесс по делу Летби, многие не подвергали фабулу следствия сомнению и только задавались вопросами, как эти убийства стали возможны и почему больница не смогла их предотвратить. The New Yorker, однако, ставит под вопрос саму виновность Летби, указывая на субъективные интерпретации экспертиз в ее деле и ошибку при анализе статистики.

Подозрения в отношении Летби появились у врачей во многом из-за корреляции графика дежурств и смертей младенцев. На рисунке, который полиция предоставила СМИ, по вертикальной оси были отмечены 24 «подозрительных ситуации»: смерти семи младенцев и 17 случаев внезапного ухудшения состояния новорожденных. На горизонтальной оси были имена 38 медсестер, работавших в отделении в это время, с пометками возле каждого подозрительного события, произошедшего в их смену. Из-за этого Летби легко было сделать средоточием зла, считает The New Yorker. Однако оставалась и другая вероятность: а что, если убийств вообще не было?

The New Yorker подчеркивает, что случаи ошибочного осуждения медсестер уже бывали в истории. За месяц до начала суда над Летби Королевское статистическое общество опубликовал доклад «Серийный убийца в здравоохранении или совпадение?», в котором рассказывалось о таких случаях в Италии и Нидерландах, где на основе «подозрительной связи смен и смертей в палатах» были осуждены по статьям об убийстве несколько медсестер.

Статистическое общество направило доклад и стороне обвинения, и защите Летби и указало на риски причинно-следственных выводов, сделанных на основе серии совпадений. Нидерландскую медсестру, в деле которой была допущена статистическая ошибка, оправдали в 2010 году. Ее дело стало одной из самых страшных судебных ошибок в истории Нидерландов. Итальянская медсестра Даниэла Поджиали была оправдана в 2021 году, после того как статистики повторно проанализировали данные о смертности в больнице, где она работала, и обнаружили несколько факторов, которые не были учтены. Статья в The New Yorker ставит вопрос, не случилось ли то же самое с Летби?

Один из авторов этого доклада, профессор криминологии, права и психологии Уильям К. Томпсон считает, что в делах о «медиках-убийцах» особенно часто встречаются статистические ошибки, потому что они «предполагают выбор между альтернативными теориями, обе из которых довольно необычны».

«Одна из теорий заключается в том, что произошло маловероятное совпадение. А другая теория заключается в том, что кто-то вроде Люси Летби, которая до этого была прекрасным и добропорядочным членом общества, вдруг решает, что начнет убивать людей», — говорит он.

Профессор права Эдинбургского университета Буркхард Шафер опасается, что вместо того, чтобы убедиться в точности статистических данных, обвинение по делу Летби игнорировало статистику. Дело взволновало его, когда он увидел диаграмму со сменами Летби и смертями младенцев. По его мнению, она должна была охватывать более длительный период времени и включать все случаи смерти в отделении, а не только те, что указаны в обвинительном заключении.

По словам Шафера, у полиции «хорошо получается» искать виновных, а поиск системных проблем в деятельности Минздрава не входит в их компетенцию. Под проблемами он имел в виду недостаточное финансирование медицинских учреждений на протяжении десятилетий и высокую нагрузку медперсонала. «Перегруженные работой люди небрежно обращаются с уязвимыми детьми, которые и так в группе риска», — отмечал он. Проще найти виновного, «плохого человека», говорит Шафер, чем критиковать результаты государственной политики в этой сфере.

Такой тип ошибки в статистических рассуждениях называют «ошибкой меткого стрелка». Она возникает, когда исследователи имеют доступ к большому количеству данных, но сосредотачиваются на меньшем подмножестве, где данные соответствуют гипотезе. Термин происходит от басни о стрелке, который несколько раз выстрелил из ружья в сторону сарая, а затем нарисовал «яблочко» вокруг места, в которое попало больше всего пуль.

Примерно по такой логике свой отчет составил педиатр Деви Эванс, которого назначили провести анализ «подозрительных случаев». Только он отбирал кейсы для анализа, и критерии, которыми он руководствовался, охватывали все «неожиданное, стремительное, что выходит за рамки обычного».

В итоге данные на диаграмме оказались неточными. По одному из кейсов на схеме было указано, что Летби работала в ночную смену, но это была ошибка: она работала в дневную смену, поэтому рядом с ее именем не должно было быть крестика. На суде обвинение утверждало, что, хотя состояние ребенка ухудшилось за ночь, подозрительный эпизод на самом деле начался через три минуты после того, как Летби пришла на дневную смену. Тем не менее неточная диаграмма продолжала публиковаться даже полицией Чешира. При этом другие подозрительные случаи младенческих смертей, не относившиеся к Летби, не были расследованы полицией и не попали на диаграмму. Если бы эти случаи были представлены, ряд крестиков под именем Летби мог бы быть гораздо менее убедительным.

Однако из-за строгости британских законов, касающихся уважения суда, публично критиковать дело Летби сложно. Когда один из авторов доклада Королевского статистического общества, профессор математики Лейденского университета в Нидерландах Ричард Гилл опубликовал ссылку на сайт, где подробно описывались недостатки доказательств обвинения, полиция направила ему письмо с угрозами: «Публикация этого материала грозит вам „серьезными последствиями“ (которые включают в себя тюремное заключение)». Статья The New Yorker в Великобритании заблокирована.

Почему Люси?

Подозрения в адрес Летби возникли не на пустом месте. Директор департамента педиатрии больницы Честера Рави Джаярам, дежуривший в отделении, когда Летби присматривала за младенцем, якобы видел, что, когда показатели кислорода у ребенка стремительно падали, Летби не пыталась ничего предпринять, то есть не включила сигнализацию и не позвала врача. Джаярам говорил, что дыхательные трубки у ребенка были сдвинуты, из-за чего и упал уровень кислорода. По его мнению, недоношенный младенец не смог бы сместить трубки сам, поэтому Джаярам считал, что кто-то сделал это специально.

Руководство больницы вступилось за Люси Летби, не поверив в то, что она действовала намеренно. Однако следствие к этой версии отнеслось по-другому, сделав этот факт одним из главных аргументов обвинения. The New Yorker утверждает, что никто не видел, как Летби причиняла вред детям. Да и сам Джаярам не утверждает, что поймал ее с поличным. У него по поводу Летби есть только опасения.

И во многом именно благодаря опасениям Джаярама дело Летби получило ход. Позднее полицейский, занимавшийся делом Летби, говорил, что показания Джаярама и старшего врача-консультанта отделения Стивена Брири и стали основой расследования. А первым подозрительным фактом для следствия стала «взаимосвязь» смен Летби и смертей младенцев. Тогда педиатры обратились к руководству, и в больнице провели неформальную проверку. Она установила, что это совпадение и Летби непричастна к смертям. Но, поскольку многие смерти происходили по ночам, Летби перевели на дневную работу. Однако дети на сменах Летби продолжали умирать. The New Yorker объясняет это естественными причинами, однако Брири и Джаярама именно это беспокоило.

После очередного сложного случая Брири позвонил старшей медсестре отделения реанимации новорожденных Карен Риз и сказал, что он против работы Летби в отделении до тех пор, пока не будет проведено расследование. Риз обсудила этот вопрос с менеджером неонатального отделения больницы, и, по ее словам, ей сказали, что Летби делает все правильно и следует всем процедурам. Риз разрешила Летби продолжить работать. После очередных смертей младенцев Летби очень беспокоилась, что делает недостаточно, и спрашивала у коллег, стоит ли ей что-то исправить в своей работе. При этом, судя по описанию реалий больницы, проблемой действительно была высокая нагрузка на персонал и отсутствие высококвалифицированных кадров.

Через несколько смен после описанного Летби ушла в двухнедельный отпуск. Брири, Джаярам и еще несколько педиатров встретились, чтобы обсудить внезапные детские смерти. На посмертном рентгеновском снимке одного из младенцев было заметно скопление газа в районе черепа, что патологоанатом не счел особо значимым, поскольку газ часто появляется после смерти. Но Джаярам вспомнил, что в университете ему рассказывали о воздушной эмболии — редком осложнении, которое может возникнуть, когда пузырьки воздуха попадают в вены или артерии человека, блокируя кровоснабжение.

Тем вечером он поискал информацию об этом. Ему не попалось ни одного случая убийства в результате воздушной эмболии, но он переслал своим коллегам четырехстраничную статью 1989 года в научном журнале, посвященную случайной воздушной эмболии. Авторы статьи смогли найти только 53 подобных случая в мире: все младенцы, кроме четырех, умерли сразу. В пяти случаях их кожа потеряла цвет. «Я помню, как у меня по позвоночнику пробежал холодок, — говорил Джаярам, — это совпадало с тем, что мы наблюдали». The New Yorker же подчеркивает, что эмболия этого типа недостаточно изучена и фактически интерпретация Джаярама и коллег была очень субъективной. И хоть у них не было доказательств, а были всего лишь опасения, они сказали руководству больницы, что им некомфортно продолжать работать с Летби.

Чтобы облегчить общую нагрузку на отделение, совет директоров решил понизить его статус со II до I уровня: в нем перестали проводить интенсивную терапию. Женщин, рожавших на сроке до 32 недель, теперь направляли в другую больницу. Совет директоров согласился, чтобы комиссия Королевского колледжа педиатрии и детского здоровья проверила, с чем связан рост смертности в больнице.

Вернувшуюся из отпуска Летби перевели на административную работу. Ей указали на то, что в ее смены происходит много смертей, а значит, нужно проверить ее компетентность. По словам руководства, она была в смятении и очень расстроилась. Ее просили ничего не рассказывать другим сотрудникам, потому что они участвуют в проверке ее работы. Позднее Летби рассказала психиатру, что чувствовала, будто ее «задвинули в угол и забыли», врач диагностировал у нее депрессию и тревожное расстройство. Летби не могла смириться с таким положением дел и подала жалобу, заявив, что ее отстранили от работы без объяснения причин.

Позже команда из Королевского колледжа педиатрии и детского здоровья, опросив сотрудников больницы, указала на нехватку персонала в больнице. А повышенный уровень смертности в 2015 году, как выяснилось, не ограничивался неонатальным отделением, где работала Летби. Мертворождения в родильном отделении также были выше среднего. Руководство больницы сошлось на том, что опасения врачей в отношении Летби были субъективными. Ее жалобу удовлетворили.

В апреле 2017 года педиатры поделились опасениями с полицией Чешира. Через 10 минут после того, как они рассказали историю про «медсестру-убийцу», полицейский сказал, что они должны это расследовать. В мае полиция арестовала Летби.

Проблемы в отделении

Сосредоточившись на личности медсестры, многие будто упускали из виду обстоятельства, в которых умирали младенцы. Отделение для новорожденных в больнице графини Честерской было построено в 1974 году, и в 2010-х было устаревшим и тесным. В 2012 году графиня начала кампанию по сбору средств на строительство нового отделения, но этот процесс занял девять лет. Даже ведущий врач-консультант Стивен Брири признавал, что, хоть интенсивная терапия для новорожденных у них улучшилась, больнице требуется больше оборудования, для которого в помещении мало места.

«Чем ближе младенцы находятся друг к другу, тем выше риск их заражения», — говорил он. У больницы были проблемы с канализацией: трубы в неонатальном и родильном отделениях часто протекали или засорялись, сточные воды иногда попадали в туалеты и раковины. Персонал был перегружен, а из семи педиатров, которые проводили обходы в отделении, только один был неонатологом (то есть имел специализацию по уходу за новорожденными).

На самом деле младенцы умирали в больнице и до «аномального периода», из-за которого осудили Летби. Один из случаев произошел в результате врачебной ошибки: дыхательную трубку вставили в пищевод, а не в трахею ребенка. Мать умершего младенца рассказывала, что «из-за нехватки персонала анализы крови и рентгеновские снимки не проводились в течение семи часов, дежурил один врач, который делил свое время между неонатальным и детским отделениями».

Медсестры могли выходить на работу простуженными, рассказывала мать одного из погибших младенцев. Опрос более чем тысячи медиков графства показал, что примерно на две трети из них оказывали давление, чтобы они выходили на работу, даже когда были больны. Ни одна из больниц, упомянутых в статье, не стала давать комментарии по этой теме.

Что же касается Летби, то некоторые смерти, как считает The New Yorker, происходили по естественным причинам или после ошибок других врачей — просто происходило это именно в ее смену. Издание описывает, как она сообщала коллегам и знакомым о случившемся — всегда сильно переживая, «в оцепеневшем состоянии». После одной из смертей Летби несколько дней не могла перестать плакать, говорила, что не понимает, почему это могло случиться.

«Одна из проблем со смертями новорожденных — в том, что недоношенные дети могут умереть внезапно, и вы не всегда можете сразу получить ответ [почему]», — сказал Стивен Брири. После череды смертей младенцев и дела Летби старшие педиатры стали анализировать кейсы и разбираться, нет ли в них закономерностей или ошибок, однако зачастую установить причину смерти младенца невозможно даже после вскрытия.

«Нелогичные аспекты»

The New Yorker подчеркивает, что во время общественной дискуссии по делу Летби не было слышно голосов, которые обратили бы внимание на нестыковку: она была психически здоровой и счастливой девушкой. Многие опрошенные не могли сказать о ней дурного слова, у Летби была репутация либо хорошей медсестры, либо ничем не выделяющейся, средней сотрудницы и жительницы Честера. Ничто в ее биографии не указывало на склонность к убийству.

Летби проявляла сентиментальность на суде. Очевидно, она очень любила своих кошек. Во время процесса она плакала при каждом их упоминании, разрыдалась, когда в суде показали фотографию ее детской с четырьмя плюшевыми игрушками, светящимися огоньками над изголовьем и постером «Сверкайте, куда бы вы ни шли» на стене. На ее кухне висела записка «Счастливого дня рождения, мамочка», как будто бы от ее кошек, написанная ее матерью, и записка: «Крестной маме номер один. Присуждается Люси Летби». Тогда британские СМИ подчеркивали, что сентиментальное поведение контрастировало с ее безразличием и хладнокровием в момент перечисления деталей убийства во время суда.

Любителям АИ и реванша РЯВ.

Нестандарт боя крейсера Варяг. И Юльки-попаданки в теле кавторанга Беляева. Юмор и треш в реалиях 1904 года.

https://author.today/work/315428

Глава 16

Опять ожидание и опять уплыл в прошлое. Той осенью у меня был странный период жизни. Свой среди чужих, чужой среди своих. По факту же я был всем чужой. Работа под «прикрытием» — из этих учреждений потоком шла информация о странных делах, а вот генерал областного управления своих дивидендов не получал. И вот я уже совсем другой человек…

Осень выдалась холодной, снега почти не было, а морозы уже стояли за двадцать. Автозак, как всегда, утрамбовали по полной, на последних пару-тройку человек, по нерасторопности не влезших в битком набитый крытый кузов, спустили собак. Просто чуть ослабили поводки, и откормленные доберманы слегка потрепали телогрейки и штаны бедолаг. Сразу все поместились, даже место еще осталось. Конвоир захлопнул «робот»-решетку, и через какое-то время машина тронулась.

Я-то, наученный рассказами старожил, в момент заполнения автозака сидельцами постарался принять более-менее усидчивое положение. Главное, чтобы ноги не затекли в неудобной позе, тогда при выгрузке — хана! Мусора оторвутся от души. Справа, слева, сверху и откуда-то еще на меня нависали — давили руки, ноги, головы и прочие части тела моих товарищей по несчастью. Старались не разговаривать. Каждый думал о том, что ему предстоит пережить в обозримом будущем. Примерно через полчаса ноги все же затекли. Попытка пошевелить ими, ни к чему не привела. У других, наверное, дела были не лучше, к тому же дышать было практически нечем. Наконец машина притормозила, раздался металлический лязг ворот. Нас запускали в «конверт»- предбанник любой зоны. Это еще не лагерь, но уже не свобода — огороженная железом со всех сторон площадка квадратов в триста. Интересно куда привезли сперва, — шестерка, десятка или восьмерка — общий?

Снаружи слышался не умолкающий лай собак и голоса людей. Потом решетка открылась и молодой коренастый прапор скомандовал.

— Чью фамилию называю, выбегаем с вещами на выход. Кто затупит — огребется по полной. Шаг вправо, шаг влево — попытка побега! Всем ясно?

— Федорчук, пошел!

В самой гуще человеческих тел началось шевеление. Осужденный Федорчук с огромным трудом выбрался сам, а вот баул с вещами так и остался где-то в людской массе, в руках были только ручки. Бедняга не знал, что ему делать и растерянно смотрел то на конвоира, то на зеков.

— Пошел, кому сказано! — рявкнул прапор. И перепуганный сиделец прыгнул на онемевших ногах на улицу. Чей-то голос уже орал снаружи:

— Бегом! Бегом, ссука!

Тут же раздались сильные хлопки ментовских дубин по спине бедолаги и его болезненные крики, перекрывающие неистовый собачий лай. Мои соседи по автозеку непроизвольно съежились от этих звуков, все понимали, что каждому неминуемо придется пройти через все это.

— Сидоришин! — скомандовал прапорщик, и второй страдалец, правда с уцелевшим баулом, ринулся к выходу.

— Первоходов вызывают, — сидевший рядом со мной старый зек попытался размять затекшее тело. — Походу на Восьмерку привезли.

— Худаков! Карнаухов! Семашко! Рашидов! — звучала команда, и люди один за другим выпрыгивали в неизвестность. Мой бывалый сосед раздавал советы молодым, глядящим на происходящее перепуганными глазами.

— Как выпрыгнешь баулом голову и шею прикрывай. Главное, чтоб по башке дубиной не прилетело, а то калекой можно остаться. Барахло ежели разлетится — хрен с ним! Не тряситесь за него, зона что положено — сама даст.

Снаружи были лай удары и крики. Время, казалось, застыло на месте. Наконец последний «Восьмерошный» покинул железную будку, и робот снова захлопнулся. Стало значительно свободнее, и я попытался размять затекшие конечности. Лязгнули железом ворота конверта, и автозек двинулся дальше.

— Это еще что! Вот в Лабытнангах приемка, не сравнить с этой. — сосед усаживался поудобнее на освободившейся скамейке. — Весь этап целиком на больничку, кроме красных-козлов.

— А тебя, дед, как кличут-то? — спросил я, спокойный, несуетливый арестант начинал мне нравиться.

— Какой я тебе дед! Мне годов-то шестьдесят только. А ты — дед! Погремуха Утюг. Звать Михаилом.

— Так ты и в Лабытнангах успел побывать, отец?

— Где только не бывал. В Лабытнангах хуже всего было. Два раза хотел из жизни уйти, да бог миловал. Окошки без стекол в сорокаградусный мороз, батарея на стене фломастером нарисована. Крошки в кармане найдут мусора — попытка побега. Бьют до полусмерти, пока не обоссышься, потом в изолятор. А потом и в изоляторе долбят. Первый раз вешался — не вышло, а второй вскрылся — сил больше не было, кое-кое как откачали. Я когда понял, что жив остался — взвыл — хотел зубами вены порвать. Проклятое место! Страшное. Только сучня вязаная и выживает. Шерстяные, мать их! Так что, братцы, меня ничем боле не удивишь. Ни общим режимом, ни строгим, ни тем более дубинами мусорскими.

— А едешь то куда?

— На шестерку. На нее родимую. Куда ж мне еще с моими-то грехами.

— Я тоже на шестерку, отец. Будет туго — подходи, помогу. Куба меня кличут, а звать Саня. — я протянул деду руку. Впоследствии я часто вспоминал свое знакомство с Утюгом. С этим мудрым, уставшим, многое видевшим и перенесшим пожилым человеком. Он никогда не торопился, делал все взвешенно-размеренно, словно экономил движения. Лишнего не болтал, но и за словом в карман не лез, а чтобы матерился когда, так никто и не припомнит такого. Арестант старой закалки.

Автозек, меж тем, остановился, снова послышался лязг металлических ворот и собачий истошный лай.

— Кажись приехали. — дед подтянул свой тощий баул поближе. — Ну а ты чего дрожишь, ветеран карманной тяги? — обратился он к молодому побледневшему зеку, — Не робей! Прорвемся! — повернулся ко мне. — В осужденке со мной сидел, в три пять, первоход, а надо ж ты, строгача ввалили. Вот и трясется малой с непривычки…

Решетка распахнулась. Конвойный прапор начал называть фамилии.

— Кривошеев, Демидов, Горгадзе, Кубарев…

Я спрыгнул с последней ступени автозека, и хоть и ожидал пакости, а уберечься не смог. Стоявший ближе всех блюститель резким взмахом дубины перебил мне ноги, и я растянулся на земле. Баул распахнулся, и по асфальту разлетелись книги, тетрадки и еще какой-то небогатый арестантский скарб. В ту же секунду на мое тело обрушился град ударов. Не менее пяти ментов долбило меня резиновыми дубинами, куда не попадя. Каким-то чудом удалось перевернуться со спины на живот и сгруппироваться. Удары посыпались теперь по спине. О том, чтобы собирать вещи не могло быть и речи, но примерно в метре я заметил выпавшую из баула книгу Высоцкого «Черная свеча». Превозмогая боль, по-пластунски, под ежесекундно опускавшимися на мою спину, плечи и ляжки дубинами, под яростный, до хрипоты, лай овчарок я дотянулся и прижал ее к груди. В глазах начало мутнеть.

— Хорош! Убьете! — раздался сквозь наползающий мрак чей-то голос. — Встать!

Удары прекратились.

— Встать, осужденный! — тот же голос властно обращался видимо ко мне. Но встать я не мог. — Подымите его. — двое конвоиров подняли меня и поставили на ноги.

— Я называю фамилию имя, а ты статью и срок. Потом бежишь вон к тому забору и садишься на корточки. — обладатель голоса с лейтенантскими погонами указал туда, где уже сидели на кортах, держа руки за головой, вышедшие ранее зеки. — Понял?

Я вяло кивнул. Лейтенант виделся мне в тумане.

— Кубарев Александр Николаевич 1969 года рождения.

— Статья 148 часть третья, три года строгого режима.

— Что-то маловато тебе насыпали, с таким-то послужным списком. Но ничего, наши опера разберутся, отчего такая несправедливая недоработка. Пошел к остальным. Бегом! А ты выводи следующего. — литеха обратился к дубаку, первому сбившему меня с ног. Сквозь начавший рассеиваться туман я успел разглядеть его. Это был плоскомордый толстый казах с погонами прапора. Он явно был доволен своей подлой уловкой, так дорого обошедшейся мне.

— Бегом, Кубарев! — дубина опять обрушилась на мою многострадальную спину, и, согнувшись под очередным ударом, я заковылял к остальным. Опускаясь на корточки, еще раз повернул голову, чтобы лучше разглядеть казаха-прапора.

— Не оборачиваться! — раздался окрик, и, не дожидаясь нового свиста дубины, я отвернулся.

— Лютует вохра. — пробормотал сидящий рядом грузин Горгадзе.

Когда весь «Этап» приняли, разрешили подняться с корточек.

— Берем вещи и следуем за мной. — приказал лейтенант и зашагал в сторону большого здания.

Зеки, прихрамывая вереницей, спешно потянулись за ним. Колонна приближалась к зданию, окрашенному в серые тона, это была так называемая «Дежурка» — ДПНК. Нас завели в большую прямоугольную клетку-стакан и закрыли на замок. Дежурный — равнодушный мужчина лет сорока, в чине капитана перебирал папки с нашими делами, два прапора терлись рядом с ним, один через плечо начальника изучал фотографии, другой заваривал чай. Зашел давешний литеха, снял камуфлированный бушлат и повесил его на вешалку. Зеки молча наблюдали за происходящим.

— Николаич, может начнем? — спросил лейтенант у начальника смены.

Капитан оторвал сосредоточенный взгляд от макулатуры с нашими делами и приказал:

— Зови Алдабергенова. — прапор, что стоял за спиной начальника смены, потянулся к микрофону громкой связи.

— Прапорщик Алдабергенов, срочно прибыть в дежурную часть.

Спустя пару минут дверь в дежурку отворилась, и появился толстый казах. Так же повесив бушлат на вешалку, он направился к длинному столу. Поверхность стола была настолько затерта, что даже в голове не укладывалось, какое количество арестантов прошло через него. Многие и многие тысячи.

— Начинай шмон, Серик. — капитан отодвинул от себя папки. — А то до футбола не успеем.

— Понял, Николаич! — казах потер руки и взял верхнюю папку. — Ну, хто тут первый? — Горгадзе! Давай сюда с вещами.

Прапор, который заваривал чай, подошел к клетке и открыл ее. Грузин лет тридцати протиснулся к выходу из клетки, и, неся перед собой баул, подошел к столу. Казах вытряхнул содержимое на стол. Тетрадка с ручками, станок для бритья, две пары трусов, полотенце, мыло, зубная щетка, еще какая — то мелочь.

— Что-то не богато живешь, генацвале. — жирный казах ощупал все швы в пустом бауле и положил его на стол. — Раздеваемся до трусов. Одежду и обувь подаем мне в развернутом виде. А вы запоминайте, в каком порядке идет шмон. — обратился он к вновь прибывшим, стоявшим в клетке. — Каждому повторять не стану.

Грузин в одних трусах стоял босиком на сером кафеле пола. Алдабергенов деловито перебирал его вещи. Закончив, скомандовал — приспустить трусы и десять раз присесть.

— Что? — не расслышал Горгадзе.

— Трусы говорю спускай и десять раз присесть. Что не ясно тебе?

Грузин ошалело покосился на стоявших в «Стакане» зеков, видимо не зная, что делать в этой ситуации. Это была его первая ходка, и он боялся сделать что-нибудь не так и уронить свое достоинство в глазах окружающих. С другой стороны, невыполнение приказа прапора могло быть чревато такими последствиями, о которых и думать не хотелось после такой «Приемки».

Казах медленно удивленно поднял глаза на почти голого зека.

— Ты че, слов не понимаешь? — рука потянулась за висящей на поясе дубиной.

— Не менжуйся, Биджо — раздался вдруг спокойный голос из рядов заключенных. — Ничего стремного в этом нет, обычный ментовской шмон. Сейчас все через это пройдем. — Я повернул голову в сторону говорившего и увидел Утюга, стоящего в первом ряду возле решетки.

— Это кто там пасть раззявил? — жирный казах метнулся к клетке, сжимая в руках дубину. Выудил из толпы старого каторжанина и выдернул его тщедушное тело наружу. — Ты че, старый, вообще страх потерял? — прапор резко замахнулся дубиналом.

— Отставить, Алдабергенов! — голос капитана резанул воздух. — Осужденный, вернуться в клетку. Пусть режимники потеют.

Чувствовалось, что начальнику смены не совсем приятны все эти процедуры, в отличии от жирного узкоглазого прапора-гондона, который испытывал явное удовольствие, унижая или избивая заключенных.

Утюг резким движением вывернулся из рук замершего Алдабергенова, и, направляясь к клетке, произнес:

— Благодарствую, гражданин начальник, старость и на воле не часто уважают, а в неволе и подавно. И вам, — обернулся к толстому казаху — Дай бог здоровьечка. И всем вашим родственникам до седьмого колена, и всем их родственникам, и родственникам их родственников…

— Ну старый! — прошипел сквозь зубы Серик. — Доберусь я еще до тебя!

— Лейтенант, продолжайте без меня. — капитан встал и, подойдя к вешалке, начал одевать бушлат. — Я в изоляторе. Деда не трогать. — посмотрел на прапора-казаха и вышел.

Шмон продолжился. Арестанты один за другим подходили к продолговатому, до желтизны затертому столу и выкладывали свои вещи. После осмотра одевались и становились в другую клетку у противоположной стены. Скоро очередь дошла до меня. Имущества со мной не было никакого, оно разлетелось по асфальту в «Конверте» во время приемки, уцелела лишь книга Владимира Семеновича. Но меня это не беспокоило. Барахло мое, наверное, уже штабные шныри раздербанили, растащили по своим мышиным норам.

— Ну что, Кубарев, злишься на меня? — маленькие, заплывшие хитрые глаза Серика смотрели изучающе. — Что молчишь? Наверное, хочешь мне в горло вцепиться, ну так давай, давай!

Я не отвечал, просто глядел, не мигая, на эту присосавшуюся к тощей арестантской холке отожравшуюся мразь ненавидящими глазами. Глядел и молчал. Думалось, что такими как этот урод не становятся. Таким надо именно родиться!

Первым отвел глаза прапор, видимо каким-то образом прочитав мои мысли, и процедил сквозь зубы:

— Ничего, тебе еще рога-то пообломают. Подожди немного. Следующий!

Этап повели в «Карантин», — отдельно от остальных стоящий барак рядом с дежуркой. Рыжий шнырь по прозвищу Лопата выдавал матрасы и синие с полоской одеяла. Протягивая мне скатанные постельные принадлежности, он шепнул:

— Ты Куба? Привет тебе от Немца и Димы Тягача. Матрасик аккуратней разворачивай, там гостинец передали. Если че надо — черкнешь малявку, я перешлю по адресу.

Бросив на шконарь скатку, я развернул вещи, в одеяле был спрятан пакет. Недолго думая, вытряхнул его содержимое на кровать. Любопытный грузин Горгадзе присвистнул, глядя из-за моей спины. На одеяле лежало несколько пачек «Америки», килограммовый пакет листового чая, новые с этикетками трусы с носками и большущий шмат сала — непозволительная роскошь для лагерных стен. В одну из сигаретных пачек была вставлена свернутая трубочкой «Мулька», я развернул ее. Текст был следующий:

«Братан, рады видеть тебя в этих стенах, как бы глупо это не звучало. Сегодня встретиться не получится, а вот завтра смена „Бугая“, попытаемся прорваться к тебе в карантин. От братвы прими небольшой грев, если что надо шуми через Лопату. Сильно не расслабляйся, после отбоя будут дергать в „безопасность“, но нас-то с тобой брат этим не испугаешь, тем и живы. Так что держись. Мульку сожги. Ни пуха тебе. С уважением Саня Немец, Дима Тягач.»

Уловив тоскующий взгляд грузина, бросил ему пачку сигарет, тот поймал налету и с благодарностью в глазах произнес:

— Душевно тебе, биджо, с самого централа не курил.

Вторую пачку кинул на широкий стол-«общак», рядом положил чай и сало. После этого обратился к зекам, копошащимся возле своих шконок:

— Братва, заварите чайку, хоть тоску разгоним.

— Вот это дело! — тут же откликнулся Утюг. — А ну-ка, Малой, поставь-ка кругаль кипятиться. — обратился он к «Ветерану карманной тяги», доставая литровую кружку.

За чаем познакомились, разузнали кто да что, да за что. Всего этапом вместе со мной пришло на шестерку десять человек. Когда наполнили первый кругаль чифиром, старый каторжанин Утюг стал сзывать всех к общаку. Уставшая за день от всевозможных коллизий братва, с удовольствием рассаживалась по скамейкам вокруг стола. Лишь один из зеков не торопился и продолжал сидеть на своем шконаре. Приметив это, я сделал три глотка и, запустив чифир дальше по кругу, поднялся и подошел к нему. Внешность у арестанта была впечатляющая — высокий, широк в плечах, гордо поднятая голова и смелый взгляд. Но больше всего поражали глаза — умные, с небольшим хитроватым и одновременно добрым прищуром, казалось, видят насквозь любого.

— Тебя как звать-то, браток? — рядом опустился я на его шконку.

— Звать Дима. Погремуха Демид.

— Демид, Демид… Я пытался что-то найти в памяти. Погоди-ка! Ты случаем не Кости Китайца подельник?

— Он самый. — зек смотрел на меня приветливо.

— А я Куба. Саня. — и протянул руку. Рукопожатие было крепким.

— Тоже наслышан о тебе. Костя за тебя говорил, вы вроде кентовались.

— В осужденке вместе сидели, он как будто на «Четверку» поехал. Ну пацаны, вы молодцы, что могу сказать! Друг друга не топили на слежке, да и на суде держались достойно, а это редкость по нынешним временам. Так что уважаю, брат! А что к столу-то не идешь? С дороги не грех и чифирку глотнуть. День-то нелегкий выдался.

— Да не хочу вам аппетит портить. Красный я. Козел. По восьмерке прошлым сроком завхозом был.

Я немного смутился. Костя Китаец за своего подельника говаривал много хорошего, а вот про эту деталь умолчал. Может стыдно было, а может просто забыл. Да и не важно это.

— Ничего страшного, брат, лишь бы человек не дешевкой был, а Костя с гнилью да гадьем общаться бы не стал. А братва поймет авось, режим-то как никак строгий. Айда со мной. — хлопнул я Демида по спине. Мы поднялись и подошли к остальным.

— Бродяги! — обратился я к арестантам. — Человек прошлым сроком на должности завхоза состоял на восьмерке. Из скромности к столу сам не подошел пока я его не пригласил. Хорошо знаю подельника его Костю Китайца, с одной чашки ели в осужденке. Поступков гадских за ним не ведаю. Костя мне как брат и меня предупредил бы. Посему считаю не зазорным разделить с ним кружку чая, тем более в карантине. Ну а что рога запилил в козлятник, так всяк дорогу свою сам выбирает, не мне его судить. У меня все. Кто не согласен пусть выскажется.

По лицам я видел, что зеки, в большинстве своем прониклись моей речью и не против сидеть за одним столом с завхозом. Утюг же после особого режима и вовсе считал, что мое выступление было излишним: «Садись да пей, не дырявый и ладно!» Но первоход Горгадзе, видимо наслушавшись на централе «старших товарищей», сразу взъершился. Речь его была путанной, с легким южным акцентом.

— Че эта я с Казлом с одной кружки буду чифир хлебать! Да никто не скажет, что Биджо с завхозом полоскался! Вы че, баратва?

— Глуп ты еще, генацвале. — вмешался Утюг. — Не видел жизни лагерной. Наблатыкался на тюрьме, а сути не ведаешь. Меж тем каждый бывалый арестант знает, что от иного завхоза пользы больше, чем от зажравшегося блатного. Главное, чтоб человек был, а не гниль болотная — вот что важно. А кто он, завхоз или блатарь это его дело. Садись за стол, мил человек, и не держи зла на молодого, не по злобе он это, а от неграмотности.

Демид сел за общак, а Биджо, что-то проворчав на родном языке, потянулся за сигаретами. Зеки гоняли кругаль по кругу, балагуря о своем, об арестантском…

Часов в одиннадцать вечера прибежал штабной шнырь Деревянный (от фамилии Деревянко), вместе с Лопатой они зашли в помещение карантина. Штабной назвал несколько фамилий, включая мою, сказал одеваться и следовать за ним в дежурку. Зеки настороженно засобирались.

По дороге в штаб я с удовольствием разглядывал морозное звездное небо. На Централе такой возможности не было почитай месяцев двенадцать. Казалось, мелочь. А как много значит, когда лишен даже ее…

Нас, (меня, Демида, первохода-карманника Малого и мутноватого зека Тюменца Мишу по прозвищу Комар) заперли в том же стакане, что и несколькими часами ранее. Чуть позже, зачем-то еще впихали в клетку Биджо-Горгадзе. Я оглядел присутствующих. Кроме зеков в помещении находилось пять мусоров, ранее мною не виденных, и старый знакомый прапор Алдабергенов, позже я узнал его кличку — Шлемка. Зеки всегда остры на язык, а этот прицеп как нельзя лучше описывал внешний, да и внутренний облики прапора, саму его гнилую суть. Судя по остальным ментам, их массивным туловищам, жестким лицам и несколько другим (более дорогим) цветом камуфляжной формы, перед нами был весь цвет «Безопасности» или «Режима», как говаривали раньше. Осталось только рукава закатать. Из дежурной смены не было никого, лишь казах прапор не мог отказать себе в удовольствии поприсутствовать на столь увлекательном мероприятии. Я знал, что будет дальше.

Штабной шнырь занес в помещение ведро с водой и плавающей в нем тряпкой, с грохотом поставив его на бетонный пол. Высокий безопасник с погонами капитана взял в руки первое дело из кипы, лежащей на столе.

— Кумаринов. — прочитал он и поднял глаза, выискивая в кучке зеков похожего на фотографию в деле, затем спросил, глядя на Комара. — Ты что ли?

— Я, гражданин начальник. — отозвался осужденный.

— А ну-ка выйти сюда! — вдруг сорвался на крик капитан. — Отвечать по форме! Фамилия имя, срок, и так далее! Вас там в Тюмени, не обучали что ли четкости доклада⁈

— Я, гражданин начальник, не местный. — зек торопливо выбрался из клетки, подбежал к безопаснику и вытянулся по стойке смирно. — Виноват, гражданин начальник! Осужденный Кумаринов Андрей Анатольевич 1965 года рождения, статья 158 ч 2, срок 4 года, начало срока 02.01.19… конец 02.01.19…

— Так ты у нас вор Кумаринов? — капитан, так же быстро успокоившись, изучал послужной список сидельца. — Сколько всего судимостей?

— Шесть, гражданин начальник.

— Не вор он, крадун. — захихикал Серик на заднем фоне. — Воров в Обске нет. К Комару приблизился другой режимник в звании старлея, с резиновой дубиной в руке, и с угрозой в голосе спросил:

— Кто по жизни?

— Дак это… мужик я, гражданин начальник.

— Молодец! — лейтенант легонько пнул по ведру ногой. — Помой пол, потом к прапорщику заявление писать. — указал в сторону Серика-Шлемки. — И быстрее давай, видишь сколько еще желающих. — кивнул в нашу сторону. — Ждут не дождутся вступить в Секцию Дисциплины и Порядка!

— Как же, гражданин начальник, а полы-то зачем? Я ж это… и так мужик, режим уважаю…

Дубина со свистом опустилась на спину зека. Изогнувшись, он припал от боли на одно колено, затем попытался что-то сказать, но второй удар сбил его с ног.

— Выполнять команду, мразь! Массивная фигура режимника черной тенью нависла над тщедушным телом арестанта. — Здесь тебе не Тюмень!

Зек, все еще перекошенный от боли, схватил тряпку из ведра и трясущимися руками стал мыть пол возле шмонального стола, ежесекундно ожидая нового удара дубиной. Безопасник расхаживал вокруг него и указывал носком начищенного сапога.

— Лучше мой, ты что сам не видишь, что ли?

Осужденные наблюдали за происходящим из клетки, и на их лицах отражались смятение, страх и растерянность, а у кого и ненависть. На лбу у Горгадзе выступила испарина, он оглядывался на меня, как бы пытаясь понять, что в этой ситуации ждет его и как себя вести. Уловив немой вопрос во взгляде, я прошептал зеку:

— Не гони, Биджо. Если сомневаешься или чувствуешь, что не твое — не лезь, иначе здоровье оставишь. Правильный мужик в зоне полезнее ссученого блатного, запомни это, но решать все равно тебе!

— Ну ладно, достаточно. — старлей приподнял концом дубины подбородок осужденного. — Понял теперь куда попал? Так-то! А то привыкли на тюрьме в блатных играть! Подымай свою жопу и иди писать заявление в СДП. Бегом! Алдабергенов, принимай. — обратился режимник к казаху.

Кумаринов обтер об себя руки и суетливо заторопился к прапору Шлемке. Безопасник меж тем медленно подошел к «стакану» и, не торопясь, осмотрел всех по очереди, злые маленькие глаза безошибочно остановились на мне.

— Фамилия!

— Кубарев.

— Кто по жизни?

— Пацан я.

Мент резко обернулся к капитану.

— Боря, вот этот следующий! — и мне почти криком. — Выйти из клетки!

Где-то на заднем фоне Шлемка диктовал Комару текст заявления — «На имя начальника колонии… Прошу принять меня…»

Я вышел и встал лицом к безопаснику. Капитан выудил мое дело из общей кипы и стал читать.

— Кубарев Александр статья 148 часть 3. Срок три года.

Старлей приблизил свое бульдожье лицо к моему.

— Блатной значит! Или наблатыканый? Режим приехал расшатывать. Че, здоровья дохрена? Сейчас исправим. Быстро мне доклад по форме.

— Кубарев Александр… — начал я.

— Громче! Не слышу! — заорал режимник.

— Кубарев Александр. — чуть громче зашевелил я губами.

— Еще громче, осужденный! Ты у меня сейчас так петь будешь, чтоб вся зона слышала!

— А ты его на растяжку поставь. — услужливо посоветовал со своего места Алдабергенов.

Остальные «Блюстители» смотрели на меня с неприкрытой ненавистью. В эту минуту подумалось — откуда в них эта врожденная злоба ко мне и таким как я? Несколько часов назад я никого из них не знал, ни капитана Борю, ни старлея, ни казаха-Шлемку. Так откуда⁈ И за что? За то, что я не такой как они? Откуда эта звериная жестокость, эти налитые кровью глаза, это нескрываемое удовольствие от унижения других, более слабых, не способных сейчас дать достойный отпор. Куда делся человеческий облик? Ведь у вас, наверное, дети, семьи есть… Вы после работы отмываете свои руки от зековской крови и идете к своим женам, матерям, дочерям? Даже я, преступник в глазах общества, не смог бы так. Так кто же тогда вы?

— Ну, с чего начнем процесс перевоспитания? — старлей хлопал дубиной по своей ладони, обходя вокруг. — С ведра? Осужденный Кубарев!

— Я.

— Взять тряпку в руки!

— Да пошел ты. — Я знал, чем все это закончится. Так к чему тянуть резину. Пусть уж быстрее начинают.

— Выполнять! — удар дубины обрушился на мою спину. Я согнулся от боли, но через секунду выпрямился. Мои глаза встретились с глазами режимника.

— Глаза в пол! — рявкнул он, но я не отвел взгляда.

— Борзый, ссука⁉ Ну ничего, у меня и не такие ломались! — Литвинов, — обратился старлей к одному из наблюдавших безопасников. — Дай-ка наручники.

Меня развернули спиной и сковали руки. Наручники с металлическим скрипом стянули так сильно, что кисти сразу начали неметь. Подоспевший Алдабергенов ударом дубины по ногам сбил меня на пол. Потом были еще удары. Много. Сознание стало мутиться. Краем глаза успел выхватить стоявших в стакане зеков — их испуганные напряженные лица. Меня подняли и поставили на ноги.

— Ну что, не передумал в блоть играть? — голос старлея казался немного приглушенным, видимо один или несколько ударов, нанесенных по моей голове, привели-таки к сотрясению. — Возьмешь тряпку? Или продолжить?

— Возьму, — разбитыми губами с трудом промямлил я, и, не дав удивлению задержаться на ментовских лицах, добавил, — Если покажешь в каком законе написано, что ты имеешь право издеваться над осужденными.

Старлей поднял рукой мой подбородок и впился взглядом в мои глаза

— Давно я таких не видел! Ну что ж, ты сам это выбрал.

Снова начали бить с удвоенной силой, голова моталась из стороны в сторону, я кричал от боли. Втроем поставив меня на колени, с закованными за спиной руками перед ведром, наполненным уже грязной водой, капитан кричал в ухо.

— Последний раз спрашиваю, возьмешь тряпку⁉

— Да пошел ты!

Через секунду моя голова погрузилась в грязную муть ведра. Я успел глотнуть воздуха перед погружением, но его все равно не хватило надолго. Режимники знали свое дело. Когда уже казалось, что сейчас захлебнусь, меня выдернули из ведра и дали немного отдышаться.

— Передумал? — удар кованым ботинком в грудь откинул меня к стене. Двое безопасников тут же подволокли мое непослушное тело обратно к ведру, и экзекуция продолжилась.

После пятого или шестого захода я уже не понимал, где нахожусь и что от меня хотят. Рвота вперемежку с кровью и грязной водой из ведра текла с моего рта на пол. Голова невыносимо болела, и казалось, что вместо глаз у меня два пузыря, которые вот-вот лопнут.

Наконец, блюстители утомились. Они поставили меня на ноги, но ноги уже не держали, так и бросили валяться на полу.

— Подожди, пусть немного одыбается. — сквозь туман слышал я разговор режимников, — Давай пока следующего. — и отрубился.

Глава 17

Кто-то бил меня по щекам. Сознание с трудом возвращалось, и вместе с настойчивым запахом нашатыря прояснялось зрение. Вот уже вырисовался чей-то крупный нос с напяленными на него очками, рыжие усы и тощая шея, торчавшая из белого халата.

— Врач. — догадался я. — Лепила. Здорово походу меня отделали.

— Ну вот! Живой! — медик удовлетворенно потер руки и стал собирать разбросанные второпях медикаменты обратно в чемоданчик. Сразу же после этого возникла любопытная плоская морда Шлемки, только верх ногами.

— Живой, что с ним станется!

Я слабо повертел головой, пытаясь понять, где нахожусь. Мы были в помещении карантина, и я лежал на своем месте. Вокруг застыли обеспокоенно-сочувствующие лица зеков. Казах-прапор выпрямился и рявкнул на сидельцев.

— Чего собрались⁉ А ну-ка разошлись по шконкам! — арестанты нехотя выполнили команду. — А ты, — Серик с ненавистью и каким-то сожалением смотрел на меня, — Не расслабляйся, с тобой еще не закончили. Завтра Журавель на сутках, вот тогда точно ни один врач не откачает. Лепила попытался что-то возразить, мол рано ему вставать, но прапор быстро и грубо вытолкнул его в дверь. На пороге еще раз оглянулся, погрозил мне пальцем и вышел вслед за медиком.

Меня тут же облепили зеки. Кто-то совал кружку со свежезаваренным чаем, кто-то сигареты, а кто-то просто подошел посочувствовать. Равнодушных не было, все пытались помочь, облегчить, подбодрить человека, осмелившегося бросить вызов репрессивной машине, и страдавшего за свои убеждения. А может просто каждый видел во мне себя. Себя, не струсившего, не сломавшегося, с истерзанным телом, но так и не уронившем своего человеческого достоинства, ни в глазах зеков, ни в глазах мусоров. Каждый видел во мне себя, почти такого же, только чуть-чуть смелее, чем они. Такого, каким и должен быть человек.

Я подтянулся, уцепившись за верхний ярус, и с трудом сел на шконке, голова немного кружилась. Запустили кругаль с чифиром по кругу, сделав несколько глотков, мне показалось, что кого-то не хватает. Внимательно оглядев компанию, я понял кого именно. Подельника Кости Китайца.

— Братва, а где Демид?

— Демид в изоляторе. — за всех ответил Утюг. — Комар, расскажи еще раз для Сани, — обратился он к зеку. — Мы, брат, тоже не сразу поверили. Кроме вас с Демидом отказников-то и не нашлось. Я стар уже здоровьем разбрасываться, да и силы уже не те. Остальные тоже как-то… А вообще, жесткая приемка конечно, давно не видел, чтобы так этапы ломали. Лютуют мусора. Не боятся.

— Как Демид! — не удержался я. — Он же завхоз!

— То-то и… Рассказывай, Комар, видишь человек интересуется.

— Ну в общем так. — начал Кумаринов, — Как ты отрубился, менты от тебя отвязались, только этот казах толстый, ссука, подходил изредка и пинал, очухался али нет. Остальных вызвали, но никто больше в отказ пойти не решился, после такой-то обработки. Все тряслись, стояли. А грузину как вдоль седла дали, так он готов был всю дежурку перемыть. — арестанты весело загоготали, а Горгадзе встрепенулся.

— Ээээ, ты зачем Биджо обидно говоришь! Больно били, струхнул малость, с кем не бывает. А мне Куба сам сказал, если не уверен, не лезь, будешь мужиком катить, не стремно это, да брат? — глаза грузина заискивающе смотрели на меня.

— Правда генацвале, правда. Не переживай. В зоне девяносто процентов такие как ты. На мужике, по сути, и лагерь держится.

— Ну вот! — дитя гор импульсивно взмахнул руками. — Видишь, что человек говорит!

— Да не дергайся ты, Биджо! Давай дальше шебурши, уважаемый. — вернул разговор в нужное русло Утюг.

— Ну короче, все за тряпку взялись. А завхоз этот, значит, последним в списке был. Менты, видно, долго с ним возиться не намеревались, в деле-то тачковано, что он на должностях состоял, ну и смысл ему с режимом бодаться. Ну а Демид возьми да скажи, не буду мол полы ваши мыть и заявление писать не буду, у безопасников аж бельма чуть не повылазили! Дак ты ж, говорят, красный по жизни! А он — «Ну и что? Если я красный что ж у меня уважения к себе нет что ли!» Ну, говорят, сам напросился. И давай его всей кодлой месить. Казах этот Шлемка особо старался падла! Но так и не заставили они его. Говорят, можешь не мыть, просто возьмись за тряпку, а он зубы сжал и головой мотает. Сколь не пинали все ни в какую. Потом старший ихний капитан говорит — «В изолятор его, пусть Журавель завтра разбирается.» Закоцали в наручники и увели. Потом про тебя вспомнили, подошли, а ты еле живой. Сразу засуетились, велели лепилу позвать. Нам приказали тебя в карантин оттащить, чтоб если что не в дежурке кони двинул, а шныри штабные стали кровь с полов замывать. Дальше и без меня знаешь, сам видел.

— Молодец Демид! Не ошибся я в тебе! — вслух подумал я. — А ты, Биджо, не хотел с ним общаться. Видишь, какого великого духа человек! Тебе на будущее скажу, а ты послушай. Один мой близкий первым сроком на двенашке сидел, на общем режиме, так вот там за лагерем бывший завхоз смотрел — Дима Марадонна. И ничего, никто харю не воротил, а наоборот, все с уважением. А знаешь почему? Потому что на тот момент никого более достойного в зоне не было, чтобы за лагерь в ответе быть. Да еще режим общий! Мусора что хотят, то и наворачивают, хули с первоходов веревки не вить, они жизни лагерной еще не видели, не знают, как быть должно. А у человека три ходки за плечами к тому времени уже было. Да и то ведь отсидеться мог, не лезть! Ему-то что, он же красный. Ан нет! Видит, что мусора лютуют, а встать за мужика некому, не побоялся за шкуру свою. Стал братве объяснять, как должно быть на самом деле. Против режимников в открытую пошел, половину здоровья там оставил, но положение в лагере выровнял! За что и уважение от братвы ему. Вот так-то, генацвале.

Снова немного закружилась голова, походу сотрясение как минимум. Но чифир уже начал свое лечебное действие, зрение улучшилось, появилась ясность в мышлении и слабенькая бодрость в избитом теле. Арестанты вокруг гудели, перебирая в разговоре перипетии прошедшего дня. Кругаль с крепким чаем расслаблял и одновременно располагал к разговору. Под шумок Утюг наклонился ко мне и негромко спросил:

— Как думаешь, долго мурыжить будут тебя?

— Не знаю. Как карта ляжет. Думаю, после сегодняшнего удивить меня они уже ничем не смогут.

— Завтра Журавель на сутках, Владимир Василич. — дед сощурился. — Его вся Обская управа знает. Слыхал?

— Слыхал. Но так, краем уха, на Централе говорили, что на шестерке он начальником режима.

— Он был майором, на девятке тоже начальником безопасности по должности состоял. Так вот они с подельником своим, майором Рожником, зека забили в изоляторе до смерти. Вроде по сто пятьдесят девятой парнишка заехал с большим иском, мошенник. Так в ходе следствия не было досконально выяснено, куда он деньги-то пригасил. А сумма видать солидная, раз третья часть! Вот они и выбивали с него информацию, да видать не рассчитали. Кипиш поднялся на всю управу. Журавеля разжаловали до старлея и перевели на шестерку, а должность оставили — начальник режима. Рожника, по-моему, на четверку отправили, тоже в безопасности трудится. Такие вот дела. А еще базарят, — Утюг отхлебнул чайку, — Что жену его лихие люди изловили, но ничего с ней не сделали, а побрили наголо. Все за беспредельную его жестокость к зекам. Предупреждение мол. Она говорят, ушла от него после того случая, а он еще больше лютовать стал. Так что, брат, не хочу тебя пугать, но скорее всего то, что они творили сегодня — это здесь в порядке вещей, за положняк, и является лишь прелюдией к завтрашнему дежурству их начальника.

— Куда же блатные смотрят⁉ — вырвалось у меня. — Что Людей нет что ли в лагере? Почему молчат?

— Да люди-то есть, как без них. Не боятся нынче мусора ничего! Вот лет пару назад в Сентябрьске, что ли, всю смену мусорскую положили с автоматов. Там зона в самой тайге находится, и ментов на работу и с работы на служебном Пазике возили. Сменилась смена с ДПНК, погрузилась в автобус, домой собрались ехать, да не вышло. Две девятки с братвой подлетели к проходной и с калашей, прям насквозь автобус и прострочили. А чтоб совсем на верочку было, перед тем как удалиться, гранатку противотанковую в Пазик-то и забросили. Видимо беспределили сильно мусора, как здесь нынче, вот кто-то из деловых отмашку и дал из лагеря. Вся Сибирь, весь Урал об этом случае говорили. Уж, поверь, я как раз в то время пол России в Столыпине изъездил. Так я тебе скажу, Саня, после случая того мусора уши-то поприжали. Причем везде — от Москвы и до самых до окраин. А сейчас позабыли, что с преступным миром опасно в игры такие играть. Да и мир-то преступный не тот уже. Измельчал мир-то!

Дед порылся в старенькой телогрейке и извлек на свет пачку «Беломора». Неспеша постучал папиросиной по ногтю большого пальца и, смяв гильзу, сунул ее в рот. Подкурил и окутался клубами густого дыма. После чего положил руку мне на плечо и негромко произнес:

— Ты, Саня, послушай меня, старого, я много чего по свету видывал. Может чего умного подсказать смогу. В каждом человеке, даже в таком звере как Журавель этот, все равно есть ну хоть капля добра. Не важно, с чем оно связано, с семьей, с детством, с дружбой или еще с чем…. Пусть совсем немного, пусть где-то очень глубоко, но ты знай — есть! Вот взять Мадуева — Червонца, к примеру, я с ним в «Крестах» пересекался. К вышке его потом приговорили, уж какой лютый злодей был, крови человеческой пролил почем зря, а и тот не без добра — детишкам мороженое покупал. Да! Мог все деньги на это потратить. Я к чему это. Ты не при на него буром, на Журавеля-то этого, здоровье все оставишь, поверь! Он обезбашенный, Афган прошел, привык не церемониться с нашим братом. Тут хитрость нужна. Найди в нем ниточку эту добрую, разгляди! Есть она, ты верь. Трудно будет, знаю, но ты ищи. А найдешь, тяни потихонечку, не рви, тем и спасешься. — дед глубоко затянулся, прикрыв глаза. — Вот так-то, брат…

Было видно, что опытному сидельцу жаль меня. Старый искренне переживал за мою судьбу. Вот говорят — зек! Вот тебе и зек — третья ходка. А сердце доброе, как у отца родного. Я с теплом посмотрел на немолодого арестанта. Утюг докурил, аккуратно забычковал папироску и сунул ее обратно в пачку.

— Ну да ладно, пойду и я к себе на шконку. Эй! Чего расшумелись! — прикрикнул он на не в меру разгорячившегося и что-то доказывающего худощавому собеседнику Биджо. — Давайте расходитесь! Человеку покой нужен, день завтра у него тяжелый. Да и сегодня нелегкий был.

Зеки стали потихоньку расходиться по своим двухъярусным панцирным кроватям. Я прикрыл глаза и постарался заснуть. Думать о предстоявшей завтра встрече с начальником режима не хотелось. Но на сегодня все закончилось, и этим можно было утешиться. А за завтра — завтра поговорим. С этой мыслью я забылся тревожным сном.

Подъем был в шесть утра. Пришел давешний равнодушный капитан — начальник караула с формулярами (позднее я узнал его кличку — Колхозник), за ним семенил вездесущий Шлемка (сколько же энергии в человеке). Построили карантин, провели поверку и удалились, по всей видимости, сдавать караул вновь заступавшей смене Бугая. Потом баландер по имени Вахид принес термоса и стал разливать баланду. Я позвал Утюга и разделил с ним остатки вчерашнего «подгона». Заварили чай. За завтраком и неторопливой арестантской беседой время незаметно приблизилось к девяти часам.

Дверь в помещение открылась, и на пороге возникли три фигуры в арестантской робе. Две из них были легко узнаваемы — широкоплечий, высокий, стройный с прямыми чертами волевого лица Дима Тягачов, он же криминальный авторитет Тягач. И его близкий товарищ, профессиональный боксер, призер первенства Сибири — Саня Немец. Оба лысые, оба огромные, и оба мои друзья, причем любимые. Третьего я не знал, он держал в руках небольшой сверток и был одет несколько скромнее (если такое выражение применимо к арестантской робе), нежели его спутники.

— Братан! Ну как ты? — Тягач кинулся к моей шконке, наклонился и мы тепло обнялись. — Не вставай, Саня. Наслышан о вчерашнем. Думал, тебя уже в карик упаковали! Но успели все-таки.

Вслед за ним Немец заключил меня в свои крепкие объятия. Мои сокамерники по карантину быстренько разбрелись по своим местам, усиленно изображая занятость.

— Слава, крикни Лопату, пусть чаю заварит, — обратился Тягач к третьему своему спутнику, молчаливо переминавшемся на пороге. — Кстати, знакомься братан, Визунов Слава — завхоз третьего барака.

Я приподнялся на шконаре и протянул руку. Завхоз на секунду менжанулся, но потом сильно пожал протянутую ладонь. Видно, что зеку было приятно мое прилюдное внимание к нему.

Вот Саня, рекомендую. — продолжал Тягач. — Редкий, а может и единственный на нашей командировке случай, не прогнивший краснопузый! Да толстяк⁉ — Дима с силой хлопнул по широкой спине завхоза. — Свой в доску! В лагерь поднимешься, в его бараке будешь. — повернул голову в сторону полуоткрытой двери. — Ну, где там Лопата?

Через пару минут карантинный шнырь принес кругаль со свежезаваренным чаем. Развернули пакет, принесенный с собой, и разложили тюремные деликатесы.

— Ну, рассказывай. — авторитет вытащил пачку сигарет и, повернувшись к Лопате, в выжидательной позе стоявшему у дверей, приказал, — Лопата, посмотри за конторой. — шнырь молча кивнул и исчез за дверью.

— А что рассказывать? Сам все знаешь. — я с удовольствием затянулся «Мальборо». — Мусорила тут один особо ретивый, во вчерашней смене….

— Шлемка что ли? Прапор? — перебил Саня Немец.

— Да, казах толстый.

— Редкостной породы мразота. — Немец стряхнул пепел на пол. — Трусливая, жадная, жирная тварь!

— Ну этого-то мы угомоним. — вмешался Тягач. — Мне на волю через две недели, я сломаю его за забором, он меня самого достал. Так что о нем скоро забудешь. Это перхоть, вошь под ногами, которую раздавить надо. Тут есть персонажи посерьезнее, чем Шлемка. Владимир Васильевич. Сегодня его смена. Так что готовься, брат, долбить будет от души. Но и не дрейфь особо, не в таких замесах бывали, да, Саня? — Тягач подмигнул Немцу. — Бывали, да и не раз еще будем.

Женя бросил окурок в банку из-под дешевого кофе и закрыл пластиковой крышкой, чтоб не дымил.

— Ну пора нам. Вечером, если в карантин вернешься, водки тебе тусону по тихой. Ну а коли в изолятор закроют, не обессудь. Сам знаешь как там. Не до водяры в общем. — зеки поднялись, стали жать руки на прощание. Тягач еще раз обнял меня и, подмигнув, шепнул:

— Рад был повидаться, братик. Ни пуха…

— Да пошел ты! — ответил я…

Когда авторитеты вышли, Утюг подсел на мой шконарь.

— Ну вот, а говоришь людей нет в лагере. Что- то мне подсказывает, что казашня не переживет ближайший месяц. Уважаю!

Табличка на двери гласила «Начальник отдела безопасности Журавель Владимир Васильевич». Штабной шнырь подвел меня к ней и как-то незаметно растворился в воздухе. Я не стал стучаться, рассудив, что торопиться мне за эту дверь особо не стоит. Когда надо позовут. На мне был свежий спортивный костюм, присланный Немцем, взамен моего испорченного. Зечку-робу выдать нам еще не успели, поэтому карантин был одет в ту одежду, в которой прибыл из тюрьмы.

Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, и какой-то прапор, видимо из новой смены, пятясь задом и кивая головой, повторяя как заклинание «Хорошо, Владимир Васильевич», «Будет сделано, Владимир Васильевич», вывалился из кабинета. Увидев меня, поспешил доложить:

— Вам Кубарева привели. Разрешите ему войти?

— Пусть войдет. — раздался тяжелый голос из недр кабинета. — А ты дверь закрой с той стороны. Да поплотнее.

Я вошел. У окна стоял стол, обтянутый зеленой материей, за столом сидело нечто огромно-квадратное с лысой квадратной же головой и смотрело на меня немигающими глазами. Килограмм сто тридцать. Я ожидал увидеть нечто особенное, но реальность превзошла все. Такой гигант при желании может покалечить тебя с одного-двух ударов. Меж тем безопасник задал вопрос:

— Кубарев?

— Александр Николаевич, статья 148, часть…

— Вот, смотрю я на тебя, Кубарев, и понять не могу, ты сюда зачем приехал? Срок отсидеть или здоровье оставить?

— Срок отсидеть.

— Так какого же хера на рожон лезешь? Ты знаешь кто я?

— Наслышан, гражданин начальник.

— И что? — Журавель открыл папку, лежавшую перед ним на столе. — Ты хоть понимаешь, что можешь не выйти отсюда? Или выйти дураком. Или инвалидом. Будешь до конца жизни срать под себя! Отсюда уже выходили и на носилках и вперед ногами. Понимаешь?

— Понимаю.

— Так какого же рожна! — безопасник с силой ударил громадным кулаком по столу. Глаза его стали наливаться кровью. — А вообще, что с тобой разговаривать. — Журавель встал и вплотную подошел ко мне. — Ну! Последний раз спрашиваю! Потом пеняй на себя! Возьмешь тряпку?

— Гражданин начальник… — попытался что-то промычать я, но удар огромной силы отшвырнул мое тело к стене.

Пока я пытался поймать ртом воздух, майор открыл дверь и рявкнул в коридор:

— Дежурный! Литвинова ко мне!

Через минуту в кабинет влетел давешний безопасник. Журавель указал на меня.

— Подвесь-ка этого гандона на турник.

Старлей взял в левую руку браслеты и наклонился ко мне.

— Встать! — я начал подыматься, но Литвинов наотмашь ударил меня по лицу правой рукой. — Живее, сука!

— Да что ты с ним возишься! — разъярённый начальник режима со всей дури ударил мне в живот ногой, я снова отлетел к стене.

Пока они со мной возились, в кабинете появился еще один безопасник, вчерашний капитан. Вдвоем с Литвиновым они подняли меня за шкирку и поставили на ноги. После одели на одну мою руку браслеты, и, подведя к турнику, закоцали вторую над перекладиной. Я стоял, вытянувшись, подвешенный на турнике, как на дыбе, с задранными вверх руками. Ноги, благодаря моему росту, твердо стояли на полу. Но, видимо, не всем моим предшественникам так везло. Я представил любого невысокого зека, ну, к примеру, того же Комара с моего этапа. Ему бы пришлось болтаться на посиневших от железных браслетов руках, не касаясь ногами пола, что само по себе уже было нестерпимой пыткой.

— Ну во-от. — старлей с тоской посмотрел на меня. — Не наигрался вчера в отрицалово? С этого турника еще никто в сознании не слезал.

— Свободен! — рявкнул Журавель. — И дверь закрой! — Литвинов не стал дожидаться повторного приказа. Капитан тоже юркнул в дверь вслед за ним.

Сильная боль пронзила все тело — первый удар пришелся по почкам. За ним последовал второй, третий. Как будто со стороны я услышал собственный крик. Где-то после шестого помутилось сознание и боль стала уходить…

Знакомый запах нашатыря. Большой нос, очки… ночной врач.

— Владимир Василич, умоляю вас, не в мою смену! Дайте мне спокойно сутки доработать. С прошлого раза зека еле откачали. А этот со вчерашнего еще не оклемался.

— Очухался? — громоподобный голос начальника безопасности третьей колонии казалось заполнил все пространство кабинета. — А ты, лепило, пшел вон отсюда, пока я тебя самого в морг не отправил! — Журавель схватил врача и вышвырнул как котенка за дверь.

— Ну что, Кубарев, продолжим?

Я мешком висел на турнике. Рук не чувствовал, зато все остальное тело болело как отбивная.

— Я знаешь, чего не пойму? — режимник приблизил огромную лысую голову к моему лицу и вперся тяжелым взглядом мне в глаза. — Через пару часов, а может и раньше, ты станешь калекой. А может и сдохнешь. Не ты первый, не ты последний. А ради чего? Ради своей блатной романтики? Ради дружков своих придурков — уголовников? Ради какой-то эфемерной, никем не виданной, так называемой воровской идеи? Ты что Вором хочешь быть, Кубарев? Тебе же не быть им, ты же рожа автоматная. В армии ведь служил?

— Служил. — хрипло промямлил я.

— Ну так значит не бывать тебе Вором, оставь ты хоть все здоровье в этом кабинете!

Да и откуда в Обске ворам-то взяться? Так ради чего гробишься? Сам-то можешь объяснить? Не мне объяснить! Себе!

— Могу.

— Ну попробуй!

— Конечно я не Вор, и Вором никогда не буду. Не бывать мне ни Жуликом, ни Положенцем. Да и блатная романтика, если разобраться, мне по барабану.

— Дааа? — Журавель удивленно вскинул рыжеватые брови — И что же тогда? Ну-ка просвети…

— Я просто человек. Не собака. И то, что вы меня заставляете делать, считаю ниже своего достоинства. Пусть ваши шныри пресмыкаются и полы вам натирают. Или еще кто. Но не я! Вот за эту идею, как ты, начальник, выражаешься, не жалко и здоровье отдать. Отец говорил — если ты прав, ничего не бойся! Не сможешь ты меня сломать, хоть весь отдел свой сюда притащи. Убить, покалечить — да! Сломать мою волю — нет! А блатные, красные, зеленые — мне по барабану. Будь я красным — вел бы себя сейчас точно так же.

Тишина повисла в режимном кабинете. Журавель смотрел на меня немигающим взором. Видимо моя немудреная логика заставила его переосмыслить некоторые вещи. Хотя… Не уверен. Помолчав, он подошел к столу и взял папку с моим делом. Полистал, расхаживая по кабинету, затем спросил.

— В каких войсках служил?

— Морская пехота. Десантно-штурмовой. Первый год — Владивосток, шестой километр. Снеговая Падь.

— А потом?

— Социалистическая Республика Вьетнам. Полуостров Камрань. Одиннадцать месяцев.

Журавель в упор не мигая смотрел на меня.

— Десантник? Прыжки есть?

— Шестнадцать.

— Маркировка парашюта.

— Д-6, серия 4.

Начальник безопасности хлопнул папкой о стол.

— У нас Д-пятые были. — еще раз внимательно посмотрел на меня и, взяв рацию произнес сквозь шипение связи:

— Литвинов

— На связи Владимир Василии.

— Осужденному Кубареву пять суток изолятора за нарушение режима содержания.

— Принято. Выполняю.

Журавель бросил рацию на стол и, не оглядываясь, стремительно вышел из кабинета.

Глава 18

Дневной свет едва протискивался через узкое решетчатое окно изолятора. Все болело. На теле не было ни одного сантиметра, в котором не ощущалась бы боль. Но были и хорошие моменты в моем сегодняшнем положении. Вчера, перед тем как меня бросили в одиночку, изоляторный шнырь умудрился-таки сунуть мне в руку маляву от Немца:

«Искренне рад за тебя, друже. Немногие через Журавеля прошли и людьми остались. Впрочем, другого не ждал. Крепись, брат, через пять суток организуем достойную встречу. Мульку смой в парашу, а то шныря подставишь, дорога закроется. Ну, будь! С уважением Н.»

Первые сутки в изоляторе прошли, как и у всех. В шесть подъем, шконку к стене пристегнуть. До 22–00 слоняешься по камере. Сидеть и «медленно моргать» нельзя — сразу залетят отоварят, а могут и еще к твоим суткам новых пяток добавить. Меня, правда, больше не били. Почему не знаю, возможно было устное распоряжение Журавеля. А может и ошибаюсь. Зато в других камерах долбили жестко — сквозь стены были слышны крики заключенных и ругань дубаков….

Раз в день выводили на прогулку. Один час на свежем воздухе. Первый выгул дался мне не легко. Последующие получше. Я смотрел сквозь решетку своей прогулочной клетки на раскинувшийся передо мной лагерь. На грязно-кирпичные стены двухэтажных бараков с почти везде потрескавшимися стеклами. На неторопливо прогуливающимися по локалкам зекам, уже «прикинутым» в серые телогрейки с бирками и черными шапками, сшитыми из цигейки на вольный манер под «Ленинградки». Иногда зеков в той или иной локалке на улице было очень много, не меньше ста человек, значит в бараке полным ходом шел шмон. Зона жила своей жизнью.

Не помню, на третий или четвертый день неожиданно пересекся с Демидом. Меня уже заводили в здание изолятора, а его, наоборот, выводили на прогулку. Мы успели перекинуться буквально несколькими словами….

— Демид! Как ты? — вырвалось у меня. Подельник Китайца улыбнулся в ответ, передних двух зубов не было. — Нормально!

— Уважаю, брат! Сколько суток?

— Четырнадцать.

Вот же взъелся на него Журавель. Четырнадцать! Да на нем места живого нет. Я сочувственно покачал головой.

— Эээээ! Че там за базар! Вдоль седла дубиной захотели, гоблины! — рослый дубак с прилипшим к нижней губе бычком сигареты угрожающе потянулся за дубиной. — Кубарев! А ну пошел в камеру!

Я успел исподтишка подмигнуть Демиду, и, не дожидаясь удара, юркнул в помещение…

На пятые сутки от боли почти не осталось следа. Очень хотелось жрать и курить. Кормили каким-то говном один раз в сутки, и, кажется, я успел сбросить за недолгое время своего ареста пару-тройку килограммов. Наконец «Робот» распахнулся, и я увидел капитана, встречавшего мой этап несколькими днями ранее. Равнодушно-грустные глаза смотрели на меня. Но без злости. Зеки звали этого начальника смены более-менее уважительно — Николаич.

— Кубарев. С вещами на выход.

— Имуществом обрасти не успел, гражданин начальник. — ответил я. — Мне бы книгу вернуть.

— Получишь в дежурке. Придешь в ДПНК, доложишься лейтенанту Самсонову. Алдабергенов выдаст твои вещи. На выход!

Я вышел и в сопровождении конвойного покинул территорию изолятора. Хотелось жрать и курить…

В бараке встречали как героя! Как и обещал Тягач, был я приписан к третьему отряду, где завхозом был «единственный не прогнивший на тройке козел» — Слава Визунов. Он же пришел за мной в дежурку, чтобы увести в барак.

— Ну как, брат, здоровье? Нормально? — спросил Дима Тягач, когда все расселись за импровизированным столом из трех табуреток, составленных в проходе между шконарями.

— Сильно Журава лютовал?

— Да, было дело. Поначалу туговато пришлось.

— В его смену отказников практически не бывает. Мало кто выдерживает. — вмешался Саня Немец. — Я даже и не упомню, кто последний через него прошел и в лагерь вышел человеком… Кажись Фокс Дима, не помнишь? — обратился он к Тягачу.

— Точно! Фокс! Он потом на дурку уехал. Владимир Василич ему кукушку стряхнул. А вот до него кто… не помню.

В проходняк зашел завхоз третьего Слава, с грелкой в руке. Увидев его, Дима подвинулся, освобождая место.

— Ну че так долго, Толстый! Ты контору выставил?

Завхоз виновато прищурился.

— Конечно выставил. Анцыга поляну стригет. А долго, так это не ко мне, как с промки тусанули, так я сразу и приволок.

— Ну ладно, хорош…. Разливай давай!

Я глотнул отдающей какой-то резиной и еще черт знает чем, жидкости. Горло ожгло. Сначала было противно, но потом самогон растекся по телу, и появилось ощущение спокойствия и умиротворения. Я протянул свой кругаль.

— А ну еще! Завхоз налил, я снова выпил.

Толкач с доброй усмешкой поглядывал на меня.

— Давай, братан, поправляйся! Сегодня сам бог велел. Только закусывай, а то сморит с непривычки.

Я перевел дух. Вонючая жидкость начала свое действие, и стало как-то уютно что ли. Почти как дома. Потянулся за закуской.

— Слушай, Дима, со мной этапом красный один пришел, Демидом кличут. Китайца подельник.

— Уж не Кости ли? — вмешался Немец.

— Да, да! Кости Китайца. Так не знаешь случаем куда распределили?

Тягач выжидающе вылупился на Толстого. Тот почесал бритый череп, что-то выуживая из памяти, и выдал.

— Кажись в шестой барак пошел. Он тоже через изолятор в зону поднялся.

— Да ну! — удивился Тягач. — Красному-то чего в карике делать?

— За тряпку в отказ пошел. — сказал я.

— Да ну! — Еще больше подивился Дима. — Что ж так? Да еще в Журавеля-то смену. Он че, трехголовый что ли? Ладно мы за свое страдаем, а этот-то куда?

— Хороший пацан. — ответил я. — Несмотря, что красный. К нему бы приглядеться, Дима, и на должность какую поприличней поставить. — я посмотрел на завхоза Славу. — Может будет на тройке еще один не прогнивший козел.

Все посмотрели на нашего завхоза и загоготали.

— Подумать можно. Да, Толстяк?

Толстяк довольно поморщился — выпитое начинало действовать, а может и близость к Тягачу, его доверие, что само по себе уже много, тоже влияло на его «не прогнившее» сознание. Он был похож на толстого кота, которого только что погладили за ухом.

— Можно попробовать порешать через замполита.

— Ну вот и хорошо. — Тягач вновь потянулся за сигаретами. — Ты, Саня, кстати, давай к Славе потеснее, я-то через неделю свободу обнимать буду, а тебе срок тянуть, так что…

В секцию залетел барачный шнырь Анцыга.

— Контора! Шлемка на продоле!

Все быстро пошвыряли сигареты в пустую банку из-под кофе и накрыли пластиковой крышкой. Саня Немец поставил ее на пол и ловко подопнул так, что банка не перевернувшись, проехала под шконками несколько проходняков и остановилась у дальней стены секции. Одновременно с этим в другой угол уже уплывала под чей-то матрас грелка с остатками самогонки. Тягач помахал рукой, рассеивая дым в проходе, и тут же на пороге появился Алдабергенов в сопровождении еще одного дубака.

— Что, успел, Анцыга, цинкануть⁉ — толстый прапор втягивал ноздрями воздух. — Курим в бараке, да? В изолятор захотели?

— Кто курит-то, начальник? — Саня Немец поднялся на встречу Шлемке. — Погрезилось тебе, да и курить-то нечего, неделю в магазине даже «Босоты» нету! За учреждение стыдно!

— Это у тебя-то, Дизель, сигарет нету? Ты про «Босоту»-то мне в уши не дуй! Ты отродясь, кроме марльбороса ничего не курил! — Шлемка с прытью, удивительной для его комплекции, заглянул под шконарь. — Ну! Кто курил, сознавайтесь! — ничего не найдя, задрал матрас на нижнем шконаре и вылупился на меня.

— А ну-ка дыхни, Кубарев!

Я дыхнул.

По толстой роже прапора медленно растеклась мерзкая улыбка.

— Что, не успел с изолятора подняться и уже режим нарушаешь? От тебя же за километр самогоном несет! О-ооо, да ты тут не один наклюкался. — Шлемка обвел взглядом присутствующих.

— Всех в дежурку! Будем оформлять в изолятор.

— Слышь, Серик. — Тягач поднялся во весь свой гигантский рост и приблизил свое лицо к лицу Алдабергенова. — Вот смотрю я на тебя и понять не могу, то ли ты в натуре ничего не боишься, то ли у тебя три головы как у Горыныча. Возьми пачку сигарет и иди по своим делам. Ты ничего не видел, а мы ничего не делали.

Прапор в упор, не моргая, смотрел на авторитета и сквозь зубы процедил.

— Ты что, Тягачов, с шизняка хочешь освобождаться? Сейчас мигом организую.

— Да мне похеру откуда освобождаться. Я неделю и на одной ноге, если надо, в изоляторе простою, а вот потом откинусь, и как ты думаешь — чем первым делом я займусь? Подсказать? Готов к поездке на природу? На мерседесе прокатишься. С грибниками познакомишься. А может на рыбалку вместе сходим. Как в анекдоте про червяка…

Алдабергенов секунду подумал, потом с ненавистью посмотрел на зеков и, не промолвив ни слова, вышел со своим сопровождающим.

— Ссука узкоглазая! — вслед ему плюнул Немец.

Через несколько дней освободился Тягач. А еще через неделю на смену не вышел Серик Апдабергенов. Поговаривали, что пропал куда-то. Администрация какое-то время подменяла его мусорками с других смен, но через месяц чехарды, видимо перестав ждать Шлемку, взяла на работу нового прапора. Дышать в лагере стало гораздо легче…

Вечерняя поверка уже прошла. Гаврила бренчал на гитаре, а зеки зачарованно слушали. Мы же с Немцем гоняли партию в нарды, сидя в «проходняке», он на своем шконаре, я на своем. Завхоз Слава Визунов торчал по своему обыкновению тут же с нами. К слову сказать, Тягач оказался прав, говоря, что Слава единственный не прогнивший завхоз на шестерке. Правда, не так давно учреждение обзавелось еще одним «Порядочным козлом» в лице Демида, которого удалось-таки пропихнуть на место завхоза в шестой барак к первоходам, вместо недавно откинувшегося по УДО Сани Кудряша.

Я кинул камни и невольно прислушался к частушкам Гаврилы.

— Шел проторенной лыжней — долбанули в лоб пешней,

Ах ты, мать твою ети! Нельзя уж ГТО пройти!

Зеки дружно загоготали, а Маэстро продолжал.

— Возвращался от мамаши — рихтанули клюв с маваши,

Ах ты, мать твою ети! Нельзя до родичей дойти!

Арестанты вновь закатились хохотом.

— Заменить заехал сальник — распинали в кровь хлебальник,

Ах ты, штопанный твой рот! До чего же злой народ!

Снова бурные аплодисменты, местами переходящие в овации, от благодарных слушателей.

— Гаврила, а ты в натуре сам все это сочиняешь? — снова кинув камень, спросил я у музыканта.

— Да, Саня, сам. — осклабился зек.

— И как у тебя это получается? Что на любую тему могешь, или как?

— Да могу на любую.

— Да нууууу! — вмешался Немец. — Отвечаешь? А ну-ка про наш лагерек чего-нибудь сбацай! Или еще про что-нибудь. Камень что-то не идет…

— Не, Саня, погоди, тут дело серьезное. — перебил я. — Про лагерь он поди уже давно насочинял. Тут надо чего-нибудь посложнее, для чистоты, так сказать, эксперимента.

Мой взгляд упал на лежащий на тумбочке журнал, с изображенным на обложке неизвестным мне хоккеистом в полном обмундировании. Рядом лежала книга «Окопная война» какого-то писаки, вторую неделю безуспешно «насилуемая» Немцем.

— Мансур, — обратился я к одному из зеков, болеющему спортом. — Это кто на обложке?

— Яромир Ягр. — без паузы ответил арестант.

— Ну вот тебе и задание, Маэстро! Вот книга, хоккеист, ну и еще чего-нибудь от себя приплетешь. Готов?

Гаврила секунд на тридцать помутнел взглядом, потом тряхнув стриженой головой, выпалил.

— Готов!

— Да нуууууу! — опять усомнился Немец. — Ну давай, слушаем. Не опозорь заведение!

Сижу в окопе, жму гранату, жду фрица в южном направленьи,

Гляжу, идет уже поддатый Мансур в хорошем настроении,

Ты б еще возле туалета, среди параши окопался,

Войны уж сорок лет как нету…

Пошли! Хоккей уже начался!

Все, кто был в помещении, грохнули диким хохотом. Немец смеялся до слез, тыча поочередно пальцем то на меня, то на Гаврилу. Завхоз катался по моему шконарю от смеха, остальные тоже надорвали животы. Один Мансур не смеялся, он злобно глядел на Маэстро и хотел что-то сказать, но не мог этого сделать, пока не утихнет гогот.

Наконец, братва, видимо устав смеяться, угомонилась.

— А ты что такой набыченный, Евген? — спросил я у Мансура. — Тебе что не смешно было?

— Смешно. — ответил зек — Только кое-кто сейчас за базар ответит. — и резко схватил музыканта за грудки.

— Че ты там пел? У какой параши я окопался⁉

Гаврила испуганно отмахивался от нависающего над ним арестанта, почти вдвое превосходящего его в весе, и поочередно, как бы ища помощи, поглядывал то на меня, то на завхоза.

— Оставь его, друже. — вмешался Немец. — Искусство! Понимать надо. А ты кулаком в харю тычешь. С тобой может Паганини современности рядом сидит, а ты его вздуть собираешься!

— Немец! А при чем тут Поганини? — со смехом спросил я. — Может ты хотел сказать Пастернак или Лермонтов…

— А один хрен! Все ж поняли, что я имел в виду. Анцыга! Ну-ка встань на контору, покурить бы надо, а обхода что-то давно не было. Ленятся мусора, вообще не хотят работать.

Шнырь метнулся выполнять, а остальные потянулись за сигаретами, брошенными Саней на общак.

— Ты, Маэстро, будешь теперь стихи для моей Марго писать. — продолжал Немец. — А я ей навалю, что это я их сочиняю. От любви к ней значит. Грех твой дар на благое дело не использовать. Тем более, что я с серьезными намерениями.

— Да ладно, Саня, хорош заливать, — вмешался я. — Тебе сколько таких Марго пишет? Три? Пять?

— Камень что-то не идет. — задумчиво повторил авторитет, бросая зарики.

Меж тем, в кубрик заскочил запыханный Валера Шутов, наш с Немцем земеля с Нефтехимика. Мы даже по воле как-то с ним пересекались. А в лагере ясно еще больше сблизились. Землячество обязывает. Спокойный, веселый невысокий мужичок чуть за тридцать. В блатные никогда не лез, не стремился к этому. (Да и по игре говаривали, у него просрочка была прошлыми сроками. Фуфлом, правда, не объявляли, не стали жизнь ломать, но тень на репутацию все же легла.) Был на хорошем счету у земляков, среди мужиков слыл рубахой-парнем, и пользовался уважением, надо заметить, заслуженно. Обычно весело-скороговорчив, сегодня был понур. Да и не мудрено, пацан мать потерял недавно. Причем узнал об этом спустя неделю после похорон. По закону менты обязаны в таких случаях либо с конвойными на похороны арестанта вывозить, либо гроб с телом родственника в лагерь привезти (обычно в конверт завозят), чтобы сын попрощался. А с Валерой поступили, конечно, не по-человечески, не то, что попрощаться не дали, а даже известили о смерти близкого человека спустя неделю после похорон. Неправильно это. Не по-людски. Ну и потекла у пацана фляга. Отряднику нагрубил, в церковь лагерную стал ходить, ну и много чего еще, чего ранее за ним не водилось. Понять можно.

Вообще отношения с матерью у Валеры Шутова были особые. Он и последний срок-то, можно сказать, за нее получил. Любила гульнуть маманя, в смысле выпить, чего уж греха таить. Ну и естественно попадала, в связи с этим, в разные компании, где после очередного стакана, как водится, начинали выяснять отношения. Валера, конечно, за пеленой сыновьей любви не видел в матери алкоголичку, жалел ее. Вот однажды кто-то из очередных собутыльников довольно сильно отоварил маман на какой-то блат-хате. Те, кто постоянно с ней выпивал ее не трогали. Знали, что сын (а к тому времени у Валеры уже было три отмотанных срока за преступления различной степени тяжести) заступится так, что мало не покажется. Так что огребалась она обычно от залетных, не местных. Вот и в этот раз, придя домой Шутов, увидел материны руки и лицо в синяках, внимательно осмотрел побои и задал всего один вопрос — Кто⁈

Мать ответила, еле ворочая языком — на блат-хате, то ли шестнадцатая, то ли восемнадцатая квартира через дом в «Букварях». Сын исчез за дверью.

На долгий звонок в 16-ю квартиру открыл заспанный то ли армян, то ли грузин. Резко втолкнув его внутрь, Валера тут же одел ему на голову отсвечивающий в полумраке коридора дубовый табурет.

Армян завыл — Вай-вай! Убивают! — а Шутов еще раз пять пнул его тяжелыми ботинками, после чего прошел в комнату. Там находился еще один дитя гор, и какая-то ярко накрашенная дама, правда славянской внешности. Второго чучмека Валера отметелил руками. Девка, меж тем, как-то умудрилась просочиться мимо и выскочила в коридор.

Устав махать руками, гневный сын стащил гостей из ближнего зарубежья в кучу и начал проводить дознание, с целью выявить степень вины каждого из них. Но не успел. Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился наряд милиции в полной боевой экипировке. За широкими спинами представителей порядка пылала рыжей копной свалившая ранее подруга пострадавших.

После беглого осмотра места происшествия, сотрудники вызвали армянам скорую, а Валеру скрутили и доставили в РОВД, пред светлые очи дежурного следователя Калмыкова Сан Саныча.

Посадив подозреваемого на предусмотрительно привинченный к полу табурет, дознаватель начал выпытывать у Валеры, за каким таким хреном тому понадобилось устраивать погром на квартире предпринимателей — братьев Карапетян. («Все-таки армяне» мелькнула мысль в голове задержанного.)

Выяснив, правда с трудом, — а напомним, Шутов не любил откровенничать с ментами, — суть происшедшего, следователь Колмыков покачал головой и сообщил бывшему зеку, что с армянами он расправился совершенно напрасно, так как они в этой ситуации категорически не причем и мать его в глаза не видели.

— Как так⁉ — искренне расстроился арестант.

— А вот так! — продолжал ментяра. — Ты, брат, квартирой ошибся. Надо было в 18-ю ломиться, а ты в 16-ю вперся.

И тут Валера вспомнил, что мать как-то невнятно назвала номер квартиры. Дом точно указала, а хата то ли 16-я, то ли 18-я. И точно, вспомнил он — в 18-й второй год уже какая-то блат-хата существует.

— Вот ишак, бля! — не сдержал эмоций арестант. — Начальник, разреши на дальняк сходить, не могу живот крутит, а вернемся я все подпишу. От расстройства, наверное…

— Ладно, иди. — следак, видимо, был доволен проведенной работой, а что подозреваемый не запирается, вину признает полностью, вот тебе еще одна галочка — раскрыл по горячим, как говорится. Задавил подследственного, так сказать, интеллектом. Даже бить не пришлось. Похвально, похвально!

— Филлипов! — громко позвал дознаватель.

На окрик дверь распахнулась, и на пороге возник молоденький сержант.

— Отведи подозреваемого в туалет. Но чтоб пулей мне! Туда и обратно! Ты понял, Шутов? Пять минут у тебя!

— Да понял, понял. — Валера встал и пошел из кабинета, привычно заложив руки за спину.

Прошло пять минут. Затем еще пять. Калмыков недовольно расхаживал по кабинету. Что он там обосрался что ли⁉

Наконец дверь отворилась, и в кабинет влетел запыханный сержант.

— Что так долго, Филлипов?

— Сбежал!

— Кто сбежал? — еще не понимая, машинально переспросил следак.

— Подозреваемый сбежал!

— Как, твою мать, сбежал? — Калмыков грохнул кулаком по столу. — Ты что мелешь⁉

И сержант заикающимся от волнения голосом рассказал, что повел задержанного в сортир не на третий этаж, как было положено, а на первый для работников РОВД. Потому как на третьем с вечера забилась канализация, (а слесарей до сих пор нет), а на втором тетя Лена (уборщица) делает генеральную уборку, к приезду комиссии с Главка, в связи с чем послала сержанта на пару с задержанным куда подальше. Ну и… Короче минут пять подождал, потом дверь отворил, а сортир пустой. И форточка приоткрыта. А главное, все бесшумно как-то, тихо, даже створка на окне не брякнула.

— Идиот! — Калмыков отодвинул ящик стола и вытащил из него табельный Макаров. — Дуй вниз, машину через три минуты к входу. На твое счастье, я, кажется, знаю где он.

Следак не ошибся. Дверь в квартиру 18 была (мягко говоря) не заперта, из небольшого проема слышны были всхлипывания, и несло какой-то сивухой. Войдя внутрь, наряд во главе с Калмыковым обнаружил двух синих от наколок алкашей с разбитыми мордами, бездыханно валяющимися на полу, в куче разломанной мебели и битого стекла.

И того же синюшного вида бабу, причитающую, видимо, над одним из поверженных. Шутов находился здесь же. Он отрешенно сидел на уцелевшем стуле и потирал разбитую в кровь руку.

— Эх, Валера-Валера… — посетовал следователь и кивнул пэпээсникам. — Пакуйте его.

Вот так и навалили земеле нашему пять лет строгача за тяжкие телесные. Отбывать отправили на родную до боли «Шестерку», как и предыдущие три срока.

Глава 19

Этапы на «Тройке» всегда принимали жестко. Как-никак усиленный режим. Первоходам, коих в числе прибывающих было множество, надо было показать кто в доме хозяин, сразу поставить их на место. Сбить блатной налет, привезенный с централа, на котором, как известно, все первоходы блатные. Потому, как обычно выстроившись коридором, менты лупили резиновыми дубинами вновь прибывших зеков от души. Командовал «Парадом» начальник безопасности майор Кайманов. Каким ветром занесло меня с моим послужным списком на тройку — то вопрос отдельный. Перестарались адвокаты, обхитрили сами себя. В итоге вместо положенного мне по всем прикидкам строгача, мне влепили общего! Хотя просил — построже, но поменьше!

В общем, никто из арестантов не остался в тот день обделенным. Всем хватило внимания и заботы от режимников. Чуть позже в помещении карантина, оглядывая свою спину и задницу, покрытую синяками, точно повторяющими длину и ширину мусорских дубин, я пытался через голову надеть толстовку, взамен порванной, но ввиду полученных побоев, самостоятельно сделать этого не мог. Спина болела, руки и плечи не гнулись. Разу к четвертому, поняв тщетность своих усилий, я начал озираться по сторонам в поисках того, кто мог бы помочь мне в моем нелегком деле.

Этап был немногочисленный, всего девять человек. Народ разношерстный, разных возрастов и социальных взглядов. Но один сиделец отличался от других. Нет, ни ростом, ни одеждой он не выделялся из общей массы, так же неуклюже ботал по фене и костерил на чем свет стоит сотрудников колонии. Отличие было в другом, на его спине не было синяков. Вообще не было.

Внимательно приглядевшись к странному сокамернику, и поняв, что никто кроме меня этой особенности не заметил, (режим-то общий) я решил пока не делиться своими наблюдениями с братвой.

— Эй, Малой, — позвал я малознакомого молодого паренька с моей осужденки. — Подсоби-ка.

Парнишка с готовностью подскочил и помог натянуть непокорную толстовку на мою многострадальную спину.

— Спасибо, брат. Завари-ка чайку на всю ораву! — я кинул стограммовую пачку чая, а зек поймал ее налету. — Чифирнем с дорожки. Новоселье, так сказать, отметим.

Когда кругаль с чифиром занял почетное место в центре общака-стола, я плеснул с него в свою кружку черно-коричневой густой жидкости и направился к шконке, на которой разместился странный арестант.

— Не помешаю? — спросил, усаживаясь.

— Да нет. — весело отозвался тот. — Гостям всегда рады.

На вид сидельцу было чуть больше двадцати лет. Среднего роста, немного наивный взгляд из-под густых черных бровей. Физически сложен был неплохо. Я уселся рядом с ним на шконарь и стал «тусовать» чифир из одной кружки в другую, перемешивая, а заодно и остужая его.

— Тебя как звать-то, бродяга? — протягивая кружку, спросил я.

— Никита. — принимая, ответил сиделец.

— Первоход?

— Да, первый раз. — отхлебнув три раза, передал кругаль мне Никита.

— А на тюрьме в какой хате сидел?

— В два ноль два на слежке. И в один три пять в осужденке.

— Ясно. — так же сделав пару глотков, я снова передал чифир собеседнику. — А заехал за что? Если не секрет, конечно. Не хочешь, можешь не отвечать.

— Нет, не секрет. По глупости заехал. По 146-й. Часть три.

— Вот глупость, так глупость! Разбой! И сколь же тебе навалили за такую глупость?

— Пять лет общего.

— Ну, по-божески вроде. По третьей-то части могли минимум лет восемь-десять дать. И не общего.

— Дак и дали бы! Батя мой подсуетился. А так бы…….

— Батя богатый значит? — я сделал три глотка и потянулся за сигаретами, но вспомнил, что забыл достать их из куртки и спросил у сидельца. — Курево-то есть?

— Да, да, есть. — Никита полез в свой баул и, немного порывшись, выудил пачку «Бонда» и протянул мне.

— Америка! — одобряюще сказал я, принимая пачку, и тут новая странная деталь бросилась мне в глаза. «Бонд» как «Бонд». Пачка как пачка. Да вот только………….

Сигареты были запечатаны.

Я изучающее посмотрел на своего собеседника. Дело в том, что по правилам следственного изолятора, да и лагерным тоже, все сигареты должны поступать не то, что просто распечатанными, а даже высыпанными из пачек. Приходишь с передачей, выпотрашиваешь все пачки, затем складываешь сигареты в прозрачный мешочек и подаешь в окошко. Иногда до сидельцев курево доходит в таком виде, что и смотреть страшно. Все сигареты переломаны, что они там ищут — хрен их знает. То же касается конфет в обертках и многих других продуктов. По-другому просто не примут! А тут! Запечатанная пачка «Бонда», протащенная через окно приемщика, через несколько этапных шмонов на тюрьме, через, в конце концов, тотальный шмон по прибытию в лагерь………………

Нет! Теоретически это можно сделать. Изловчиться, заныкать, дать взятку дубаку, ну и так далее…. Можно, да! Но зачем? Это же пачка сигарет, а не запрет какой…. Странно все это, очень странно… Но виду не подал, распечатал сигареты, взял одну, прикурил и глубоко затянулся.

— А папа-то у нас кто? — пуская дым, спросил я.

— Павлов Александр Александрович, начальник отдела кадров Химзавода.

— О! Хороший у тебя папа. (Химзавод был крупнейшим предприятием города, у начальника такого уровня должны быть колоссальные связи. Как он вообще допустил, чтобы сына закрыли. Странно, странно…)

— А что натворил-то, раз папа не смог тебя отмазать? Или может он у тебя правильный, раз натворил — значит отвечай. Такой папа? Жесткий?

— Да нет. Отец как отец. Не смог, наверное. И так дали немного. Я там не виноват, меня прямо из института забрали, спутался с дурной компанией, а они, пока я спал, на моей тачке магазин грабили с видеоаппаратурой. А теперь докажи, что я спал.

— Да, бывает. Вон видишь мужичонку лет пятидесяти? Ну в серой телогрейке. Вот ему девять лет впаяли тоже за разбой третью часть. А по сути, знаешь за что?

— За что?

— Ну ты посмотри на него, какой он разбойник? Рожа силосная, водитель грузовика деревенский. Обычный мужик. Ему — быкам хвосты крутить, а тут сто сорок шестая статья, шутка ли? Над нами сидел на Централе, в два шесть два. Так вот, приехал к нему приятель, говорит надо мясо пару тонн вывезти, мы сами загрузим, твои только колеса. Топливо оплатим, ну и тебе деньжат подкинем на ящик водки. Ехать надо завтра рано утром. Ну, ударили по рукам. Утром приехали на какую-то ферму в деревне, сказали подождать, сами ушли внутрь. Минут через тридцать открыли ворота, и стали туши коровьи грузить. Погрузили, все закрыли. И поехали куда-то в город мясо отвезли, выгрузили. Ну все. Дали мужику денег, мяса даже немного, и поехал он домой. А через четыре дня к нему мусора домой ввалились с обыском. Оказалось, ту ферму они ограбили, сторожа повязали, да хорошо еще не убили, а то бы лет пятнадцать получил. А он ни сном ни духом. Года полтора на тюряге доказывал, что не при делах, да что толку-то. Сговор доказали, результат — 9 лет общего. Вот так вот, Никита! Так что тебе повезло еще. А спал ты там в машине или руководил из нее налетом, на это нашему законодательству насрать. Был, значит виновен. А сколько таких случаев по стране, без счета.

— Ну ладно, спасибо за компанию и сигарету. — я похлопал пацана по плечу. — Пойду я, а ты не унывай, радуйся. По половине на УДО пойдешь, папа поможет. Бывай.

Да, странный персонаж. Очень даже странный. — думалось мне. — Надо бы за ним поприглядывать, не ровен час, всплывет чего. Мутный, одним словом. Сидел в людской хате вроде. Погоди, один три пять! В этой же осужденке Марьян сидел. Потом смотрящий на этап ушел, он за хату грузанулся. Надо бы отписать ему на Централ, может успеет ответить на маляву до этапа. Значится так и поступим.

После отбоя в окошко, рядом с которым стоял мой шконарь, кто-то поскреб. Одернув занавеску, я увидел зека с пакетом под мышкой, он молча показывал мне пальцем на задвижку, запирающую форточку. Сообразив, я открыл окошко, в «Хату» ворвался свежий, весенний воздух.

— Ты Куба? — спросил зечара.

— Ну я.

— Вот тебе грев от Старого и на словах еще. — арестант поманил рукой, чтобы я приблизился. И в самое ухо — Через час будут в безопасность дергать, на тряпку, так вот, тебя не вызовут. А сам не дергайся, с легавыми все убацано. Понял? Тебя на смотрящего третьего барака сватают. А ломка здесь лютая, все здоровье оставишь. Братва наслышана как ты на централе в «Глаголе» двоих ссученых поломал. Один из них Червень, особо беспределил. Приговорила его братва. На всех пересылках ждали. А ты дотянулся. Красава! А то, что пешки ему не погасил, за то с тебя спросу нет. Ты же не знал, что он подписан. Короче, отдохни недельку, менты беспокоить не будут. Мир у нас с ними нынче. А в зону поднимешься — братва как надо встретит. Ну пошел я.

— Эй, погодь, браток! Тебя как кличут-то?

— Грека я. Смотрящий за карантином.

— Слушай, Грека, мульку бы мне на Централ отправить. Да поскорее, время не терпит.

— Давай. С утра троих на доследование отправляют в СИЗО, с ними муля и уйдет.

— Обожди, брат. Минуту.

Я спрыгнул с подоконника и, сев на шконарь, быстро вырвал из тетради полоску бумаги шириной с пачку сигарет. Затем, разгладив ее на табурете, мелким почерком написал:

«Марьян, братишка, приветствую. Как сам? Как близкие? Когда на этап? На какую командировку повезут не узнал еще? Я на „Тройке“ в карантине. Добрался нормально. Беспокою вот по какому поводу. У тебя в хате пассажир один сидел. Никита Павлов. По 146 часть 3. Пятерик общего. Если можешь, коротко опиши, что за человек и как с ним общаться. Может какие странности за ним водились? Короче все, что сам сочтешь. Заранее благодарен. Ну, на этом ограничусь, пожелав тебе и тем, кто рядом скорейшего освобождения. Искренне. Куба.»

Закончив, свернул маляву трубочкой, сжав ее до минимального размера. Затем оторвал от полиэтиленового мешочка часть пленки и плотно, в несколько рядов для герметичности, обмотал записку, а края аккуратно подпалил зажигалкой с обеих сторон. И сразу вылез в окно.

— Грека, где ты там?

— Здесь. — отозвался арестант.

— Марьяну. В один три пять. Там подписано. — я протянул маляву. — Спасибо тебе, брат!

— Судьбу благодари. — ответил Грек и скрылся в темноте.

Через неделю подняли в лагерь. Подходя к бараку, увидел несколько арестантов у входа в локалку. Высокий ухоженный зек, лет сорока восьми-пятидесяти, выдвинулся мне навстречу и протянул руку с синими перстнями на пальцах.

— Куба? — спросил смотрящий за лагерем.

— Да, Куба. А ты Старый?

— Для тебя просто Андрюха. За лагерем приглядываю потихоньку. — Мы ударили по рукам. — А это мои близкие. — Старый обернулся в сторону сопровождающих, среди которых, к слову сказать, был давешний Грека. Я кивнул ему отдельно, а он также опустил голову в приветственном поклоне, но продержал ее в нижнем положении чуть дольше, чем следовало бы, давая понять, что по моему вчерашнему вопросу все сделано.

Мы стали один за другим заходить в помещение. Барак был двухэтажный. Пройдя по узкому коридору, оставляя по обеим сторонам кубрики — помещения для жилья, рассчитанные на двадцать-тридцать человек, прошли еще дальше, в лен-комнату, служащую одновременно телевизионной комнатой. В каждом барачном здании было такое помещение. В нем по замыслу, в числе прочего, должны были проходить политинформации для зеков.

— Заходи, брат. — смотрящий за лагерем положил руку мне на плечо, — Располагайся. — и тут же одному из сопровождающих: — Артем! Достань-ка что у нас там припасено.

Мы расселись вокруг стола, заставленного лагерными деликатесами. Копченая колбаса, сало, черный хлеб, пару луковиц, порезанных на несколько частей, консервы, ну и еще много чего, предназначенного скрасить суровый арестантский быт.

Вошел Артем, прикрыл дверь и вытащил из-за пазухи грелку, наполненную спиртным.

Старый оглядел присутствующих.

— Ну, все вроде? Крот, поставь кого-нибудь на контору. — один из зеков тут же метнулся в барак и привел потрепанного мужичонку.

— Стоишь за дверью, пасешь. Если легавые или еще кто посторонний, сразу цинкуешь. Усек?

Мужик кивнул.

— Ну, разливай Артем, чего тянешь? — дал команду смотрящий за лагерем.

Самогон забулькал из грелки по стаканам. Все потянулись за закуской, приготовились.

— Ну! С приездом тебя, брат. Кто не по курсам еще, — Старый обвел тяжелым взглядом присутствующих. — Поясняю. — Это Куба, звать Саня, бродяга порядочный, люди серьезные отписались за него с Централа. Да и с воли тоже. — кинул быстрый взгляд на меня авторитет. — Будет смотреть за третьим бараком с сегодняшнего дня. Давай выпьем за встречу, а потом, кто что имеет сказать — скажет.

Мы молча выпили и закусили. Затем смотрящий представил присутствующих.

— Это Круглый. — Старый указал на толстого холеного зека. — Смотрит за вторым отрядом.

— Это Кочерга. — перевел взгляд на тощего чахоточного арестанта. — Груженый за четвертым.

— Ну, с Греком ты знаком уже, за карантином он. Далее Башкир — смотрящий пятого, Саня Молодой поставлен за Игрой в лагере приглядывать. Ну и Ваня Сладкий сейчас в изоляторе. Десять суток вчера дали, с кумом что-то не поделили.

— Эти поцики — цвет третьего отряда. — Старый указал на еще нескольких арестантов, кучно сидящих в одном углу. — Миша Метла, Димка Француз, Дима Козырь и Хомутов Илья, он же Хомут. Знакомься, Саня, твой коллектив. Народ лихой, но правильный. Молодцы пацаны, тянутся, на общее стараются. Больших вопросов к ним нет. — смотрящий за лагерем перевел взгляд на Хомута, — есть правда перегибы на местах, да Илья? Но мы с ними стараемся разбираться на месте. Наливай, Артем.

В стаканах снова забулькала пахучая жидкость. Я взял свой стакан и поднялся.

— Андрюха, — я кивнул головой в сторону Старого, — И вы, пацаны! Душевно благодарю за встречу и оказанную честь. Обещаю, что не дам мужика в обиду, обещаю, что мусорам кислород поприкрою настолько, насколько сил хватит. Ну и насчет общего, последнюю рубашку отдам, коли надо будет. Ну, а каков с меня рулевой, позже будем решать.

Все выпили. Артем принялся ловко и мелко нарезать сало. После, так же меленько нарезал лук и, взяв хлеб, смастерил бутерброд. Оглядев всех, протянул Старому. Старый кивнул в мою сторону.

— Дай лучше Сане, пусть пацан после карантина подкрепится.

— Благодарю. — я взял бутер.

— А ты надолго к нам брат? — вступил в разговор Саня Молодой.

Я оглядел арестанта лет тридцати. Веселое, но умное лицо, короткая стрижка, невысок ростом, в глазах какой-то лихой блеск, не зря видно за игрой в лагере смотрит.

— Два года по приговору.

— Ну по-божески, брат, по-божески. — игровой прищурил глаз. — А статейка какая? Если не секрет?

— Что ты, друже, какие у меня секреты от братвы, 145 часть три.

— Ну, тем более по-божески. — повторил Молодой.

— Да там, я слышал, судье забашляли. — вмешался в разговор Дима Козырь, немолодой блатарь, явно не первый раз топчущий зону. — Ты же Федота Сереги подельник?

— Да, Федота.

— Ну! — Козырь развел синими от наколок пальцами. — А я за что базарю. Дело-то на слуху ваше было. Со сто сорок шестой удалось соскочить на сто сорок пятую. Красавчики парни!

— Ну что мы все обо мне, да обо мне? Бродяги, расскажите лучше какой положняк по лагерю. Может на что особо нужно обратить внимание в бараке. Ну и вообще. — перевел разговор я. — Как с кем из мусоров себя вести? Кто подмазанный, кто нет? С вязаными как отношения? Есть ли сложности? Не борзеют? Мож кого в стойло поставить, или еще что…

— Дак сложности с красными всегда есть. — после небольшой паузы, невесело оглядев всех, ответил Андрюха Старый. — Иногда поболе, чем с мусорами. Но стоит ли тебе братан вникать вот так сходу? Может недельку-другую оглядишься, пообвыкнешь, а потом втянешься в движуху?

— А что глядеть-то? — возразил я. — При всем уважении, брат! Красные за это время не почернеют. А вот рулить бараком с более чем сотней душ, не зная острых моментов, как-то не с руки будет, я думаю. Так что, братва, с вашего позволения хотел бы знать все, что мне знать положено.

— Резко ты. С ходу в карьер. — подал голос Круглый. — Не хочу никого обидеть, но с нашими вязаными так быстро не разобраться.

— А ты расскажи суть. А я покумекаю.

— Многие за правдой ходили, да не многие вернулись. — Круглый недоверчиво глянул на меня.

— Не ворчи, Леша, — оборвал смотрящего за вторым Старый. Пацан дело говорит. Как, не зная обстановки, за барак грузиться. Вдруг завтра вопрос какой срочный возникнет, к нам что ли бежать для разъяснений? Не каждый день через наши локалки побегаешь.

— Да, конечно, прав Куба. — подал голос Грека. — Надо в курс ввести по полной человека. Чтоб не было недомолвок. С вашего позволения, господа, — блатной оглядел присутствующих. — Я поясню Сане…

Поймав вопросительный взгляд Грека Старый, секунду помедлив, кивнул.

— Ну, так вот. — смотрящий за карантином потянулся за куревом. — Имеем мы в лагере одного проблемного беспредельного козла и сделать пока с ним ничего не можем.

Я молча слушал. Не перебивал.

— Козла этого кличут Салехард. — продолжал Грека. — Из бывших блатных. Не местный. Ссученый. Из Казанских бандюков. Беспределит во весь рост. И кодлу в первом бараке такую же подобрал. Рыл двадцать. Мусора им анаболики таскают с воли, так они с утра до вечера в спортзале булки качают. Среди них такие персонажи есть, что в дверь боком только пролезть могут. Как какое гадье по этапу прибывает, они сразу их к себе в кодляк подтягивают. Прямо с карантина. Никто им не указ. Тут давеча прапоренка новенького, с дубаков, кто-то из них отметелил, так даже на это менты глаза закрыли. Салехард этот все наши нычки знает. Все схроны. Ничего не спрячешь от него. Сроку пятнашка. В лагерь поднялся полгода назад, на этапе шел по изоляции. Крест на нем поставили еще на транзите. Но никто пока не осмеливается приговор исполнить. Вот и щемит мужиков, а мы молчим, языки в жопу засунули…

— Ну ты полегче-полегче! — Старый недовольно поморщился.

— А что, Андрюха, я неправильно говорю? Себя все порядочными считаем, а духа ни у кого не хватает с этой гнилью разобраться!

Присутствующие зашумели. Не все были согласны со смотрящим за карантином. Видно, не приятно было слушать то, что и так все знали, что уже наболело. Да и еще в присутствии нового человека. Но Грека продолжал рубить правду-матку.

Все знают как они в карантине над пацанами измываются. Это у нас сейчас какой-никакой мир с администрацией, а так бы краснота лютовала. Вспомните недели три назад, как Зеленого забили за тряпку. Не довезли по скорой. А пацану всего двадцать два года было. А как Салехард с мужиков бабки вымогает. Никто не в курсе здесь? С твоего барака, Круглый, мужики просили защитить от него и что? Кто-то впрягся за них? Назар, кажется, одного зовут? Которого из петли вынимали…

Я не выдержал.

— Как же так братва? Не по понятиям это. Надо спросить с беспредельщика! Иначе с нас самих же потом спросят! Да и как людям в глаза смотреть будем?

— Вот я и говорю. — вставил Круглый. — Многие ходили за правдой, да вернулись не многие…

Я внимательно посмотрел на смотрящего за вторым. Что-то с ним не так. Холеный, одетый с иголки по лагерным меркам, он напоминал скорее барыгу, чем блатаря. Ленивая речь, плавные неторопливые движения, аккуратно выбрит и подстрижен. Вот уж, кому тюрьма, а кому мать родная…

В глаза бросалось, что этому-то точно ничего не надо. Привыкший к спокойной сытой жизни, он никуда не полезет. Никакую правду искать не будет. Свое — оно ведь всегда ближе.

Старый положил руку мне на плечо, невольно отвлекая от мыслей о Круглом. Видимо опытный сиделец прочитал, о чем я думаю.

— Ты не торопись с выводами, Саня. — произнес он. — Жизнь наша слишком сложная, чтоб все плохое считать плохим, а хорошее хорошим. Иногда бывает так, что и плохое лучше, чем хорошее, хотя с виду наоборот.

— Ты имеешь в виду, что плохой мир лучше хорошей войны? — уточнил я.

— Я хочу сказать, что не все, кажущееся тебе сейчас очевидным, является таковым.

— Ладно. Поживем-увидим.

Глава 20

Стемнело. Пятак за котельной тускло освещался небольшим прожектором с мутным, треснувшим стеклом. Место глухое, унылое. Сам бог велел здесь стрелки забивать. Менты сюда суются редко, опасаются, и правильно делают, народец лихой, могут и башку в потемках проломить. Если только наведет кто, сольет стрелу, тогда только «Кум-трест» нагрянет, да и то вряд ли, кому охота по ночам шастать. Мусора — они тоже, какие-никакие люди… К тому же, смена сегодня самая, что ни на есть лояльная к зекам. Все дубаки под полтинник, старой закалки, еще помнят те времена, когда пьяных сидельцев по баракам развозить приходилось. Почем зря арестанта гнобить не будут. Хорошая смена.

Мы с Немцем, Седой и еще пара спортсменов-боксеров с нашего барака, с которыми Саня обычно свои тренировки проводит, стояли и смолили в ожидании одиннадцати часов вечера. Чуть в стороне нервно курил Валера землячок, волнуется пацан, судьба его решается.

Неизменный шнырь — Анцыга, «висел на конторе» — смотрел с крыши котельной за подходами к месту встречи. И о перемещениях противника предупредит, (а от Кукиша можно было ожидать какой угодно пакости) и сотрудников, если увидит, тоже маякнет.

— Седой и вы, пацаны, в базаргу и все, что за ней последует, не лезьте. — раздавал последние инструкции Немец. — Дело темное, неизвестно как после аукнется, а вам еще срока досиживать. Мы с Кубой спросим с беспредельщиков. Да и потом, если что, на сходне перед братвой вывезем. Нам полегче, нас люди знают, замолвят, если что, словечко и за локоток придержат, если понадобится. Ясно?

Зеки молча кивнули.

— Ну а если уж увидите, что перевес не на нашей стороне, то сами решайте впрягаться или нет. — продолжал авторитет. — Хотя, думаю, не понадобится, таких как они — стадо надо, чтоб с нами справиться, да братан? — и хлопнул своей ручищей по моему плечу. Я чуть не подавился дымом.

— Идут! — негромко крикнул с крыши Анцыга. — Человек шесть-семь.

— Нормально. — Немец бросил окурок на землю и раздавил его ботинком.

— Пусть идут. — и, повернувшись к Шутову, — Ну что, старшой, окропим снежок красненьким? Как Дима Тягач обычно говаривает. Эх, жаль, нет его сейчас рядом. Ну да ладно, сами как-нибудь…

Из-за угла котельной одна за другой стали появляться тени.

— Один, два… семь, восемь. — считал вслух Седой. — Анцыга, ты что, считать не умеешь?

Их было восемь. Как в песне у Владимира Семеновича.

— Ну вот тебе и стадо, — сказал я, выбрасывая окурок и становясь рядом с Саней. — Как заказывал.

Меж тем, Кукиш с товарищи был уже в метре от нас. Враги расположились полумесяцем, обступив нашу менее многочисленную компанию с трех сторон. Я затылком почувствовал, как напрягся Седой с другими пацанами, прикрывавший наши спины.

— Здорово арестанты. — никому не протягивая руки, начал Немец. Для знающих — плохой знак. Если стрелка мирная, здороваются за руки. Хотя бывает и здороваются, а потом палить друг в друга начинают почем зря. На моей памяти пару раз было такое.

— Здорово, здорово. — стоящий впереди Кукиш переступал с ноги на ногу. — Говори, чего звал, а то у меня времени в обрез.

— Ну, будем считать, что с официальной частью покончено, — Саня сделал паузу, как бы выбирая правильную тактику разговора, затем продолжил. — Ты бы еще весь барак свой сюда притащил. Опасаешься чего?

— Да весь барак за ним не пойдет, Саня. — вставил и я свое слово в разговор. — Не знаю как блатные, а мужик точно нет. Скажи, Валера?

Из-за наших спин неуверенно вышел Шутов.

— Так вот из-за чего весь кипиш? — семейник Кукиша Слива только разглядел в полутьме Валеру.

— Ты че, Немец, в натуре за этого муфлона вписаться хочешь?

— Разобраться хочу. А после поглядим. — ответил авторитет.

— Хаа-аа. — оскалился Слива, — И ты здесь, Куба! За земелю пришел разговоры разговаривать! Ну-ну. Послушаем. Да, братва? — и обернулся к стоящим за спиной быкам.

— Да нет, Слива, это я тебя слушаю. — поправил отморозка Немец. — Пока слушаю……

Да только что-то ничего еще не услышал. — голос арестанта начал позванивать от злости, у него еще с этапа не сложились отношения со Слевиным, на момент прихода Сани в лагерь, груженым за карантином.

Кукиш по привычке перевалился с ноги на ногу.

— Короче, братва! В чем предъява конкретно? Что за земляка впряглись — поклон вам низкий, но к нам-то какие вопросы? Мы все разрулили по понятиям. Из-за него, — смотрящий тринадцатого барака кивнул на Шутова, — Чуть весь отряд не встрял. И люди бы пострадали и дело наше общее. А мы и с отрядником убацали, и его, в принципе, не сильно встряхнули. Короче, и овцы целы, и волки сыты. Я лично забашлял мусорку, чтоб тихо все было. Так чего ж еще? А тебе, Саня, не в мазняк по моему бараку вопросы решать. У тебя свои бандерлоги есть. Вот им и указывай что да где. Но! Из уважения к тебе, и… — Кукиш кивнул головой в мою сторону, — … и присутствующим здесь людям, мы этот маленький инцидент между нами забудем. И сегодня никто из твоих парней не пострадает, даже он. — зек мотнул башкой в сторону Валеры, — Забрал его к себе, бог тебе навстречу. Пусть в твоем бараке будет, я не против.

Я уже знал, что будет дальше. Пламенная тирада Кукиша с секунды на секунду должна была прерваться не менее мощным, чем на первенстве Сибири, ударом кулака в его тупую голову. Немец не станет долго слушать какого-то отмора, на двадцать ступеней стоящего ниже его по положению. Да и не в иерархии вовсе дело. Авторитет никому не позволит так разговаривать с собой. Не будь он Немцем. И Кукиш знал это, но тем не менее открыто провоцировал. Это немного настораживало.

Но на сей раз я ошибся. Саня хотел сделать все по закону.

— Да нет, дружище! — начал Немец. — Это ты что-то путаешь. Я волен подойти к любому в лагере и спросить за беспредел. Как равный с равного. Скажи-ка мне, Валера, с чего начались у тебя проблемы в бараке?

Земляк неуверенно проговорил:

— Мать похоронили, а меня известили спустя десять дней.

— Это правда, Кукиш? — Саня в упор смотрел на блатного.

— Ну правда, и че?

— Хорошо, что ты это не отрицаешь. А станешь ли ты отрицать тот факт, что мусора по закону обязаны Валеру везти под конвоем на кладбище, либо в «конверт» гроб завезти, чтобы человек попрощаться мог?

— Ну нет, не стану. Ты к чему клонишь-то? Не пойму я. — смотрящий тринадцатого оглянулся на своих спутников, как бы ища поддержки.

— А к тому, Кукиш, что мусора закон не исполняют, а такие, как ты, отморозки им жопу лижут. Люди в карцерах гниют, чтобы мужику жизнь облегчить. А вы языки свои псиные повысовывали, аж слюна капает и ждете мусорской команды!

— Слышь, Немец! Ты за базаром-то следи! — было дернулся вперед Слива.

— А что мне за ним следить? Да и перед кем? Перед тобой что ли, комсомолец⁉ Я тебя тогда в карантине не удавил только потому, что с людьми серьезными ты был дружен. Думал оступился человек, бывает. А сейчас вижу, что ошибся. Как ты тогда в этапе мужика впроголодь держал, так ты его и сейчас щемишь за все подряд! За сырое и вареное! И кодлу себе такую же подобрал! Сутенеров да бакланов всяких. Весь лагерь знает, какой у вас в тринадцатом бараке «Порядок». Куда в первую очередь арестанты передачи тащат. Все руки до вашего болота не доходили. И Дима Хромой сквозь пальцы на все это блядство смотрит. А вы настолько оборзели, что судьбы арестантские ломать стали! Ты кем себя возомнил, псина? За колготки ворованные заехал, обдолбыш хренов, а здесь считаешь себя вправе чью-то жизнь покалечить? Да я тебя сам сейчас покалечу!

Мощный левый боковой развернул Сливу на 180 градусов, на землю отморозок опустился уже без сознания. Все заняло доли секунды, никто ничего не понял, хотя все и ожидали именно такой реакции. Следом за товарищем рухнул со сломанной челюстью Кукиш, неуклюже подвернув под себя ногу. Группа поддержки, потеряв главарей, замерла в нерешительности. Немец сделал шаг вперед.

— Ну, может кто еще хочет за беспредельщиков вписаться?

— Да че вы его слушаете? На нож падлу! — друг Сливы Гапон кинулся на авторитета с заточкой.

Ситуацию выровнял Седой, все время очень внимательно наблюдавший за происходящим, и к этому моменту уже переместившийся в первый ряд, слева от Немца.

Как только тускло блеснуло лезвие при свете треснутого фонаря, верный телохранитель, не размышляя, прыгнул на нападавшего сбоку. Всем весом своего пружинистого тела пацан врезался в Гапона и вместе с ним отлетел в сторону. Я подскочил к дерущимся, копошащимся на земле, и резким ударом вырубил отморозка. Остальные зеки тринадцатого барака молча наблюдали за происходящим, вмешиваться никто не решался.

Меж тем, Седой вытряхнул из ослабевшей руки Гапона пику и, повернувшись к двум своим бойцам, скомандовал:

— А ну, подсобите-ка!

Зеки подняли начавшее приходить в себя тело и, поднеся ближе к фонарю, с силой опустили его спиной на бетонную тумбу. Один из парней придавил коленом грудь беспредельщика, а второй метнулся куда-то в темень, притащил прислоненный к стене котельной тяжелый лом и протянул Седому. Затем взял Гапона за кисть и вывернул тому до хруста руку, держа ее в натяжку.

Седой бросил взгляд на Немца, тот едва заметно кивнул.

С криком, — Ты на кого руку поднял, мразь? — телохранитель авторитета с силой опустил лом на натянутую как струна руку ублюдка. Одновременно с хрустом ломающихся костей раздался дикий крик Гапона. После шестого удара отморозок перестал подавать признаки жизни. Рука восстановлению не подлежала.

— Вот, что бывает с теми, кто забывает все человеческое. — сказал Немец, обращаясь к оставшимся сидельцам тринадцатого барака. Думайте, прежде чем что-то сделать. Если вы не спросите с беспредельщика, то с вас самих за это спросят! Как срока будете досиживать — решать вам. Сейчас унесете этих в санчасть, а завтра после утренней проверки, чтоб все были у Димы Хромого, расскажете, что видели и слышали сегодня. А нам пора. — Анцыга! — позвал авторитет.

— Здеся я, Саня! — откуда-то с неба тут же спрыгнул шнырь.

— Давай пулей в барак, чтоб к нашему приходу купец уже заварился.

Шнырь растворился в темноте…

Федот задумчиво наполнил наши рюмки. Затем, взяв в руки сигарету, размял ее пальцами и сунул в рот. Я наблюдал за Сергеем и тоже молчал, память, плюс не выветрившийся еще алкоголь цепко держали мой мозг в своих невидимых руках.

— Ну а потом что было, у смотрящего за лагерем? — спросил авторитет.

— Поутру были у Димы Хромого. Не все, правда, смогли присутствовать. — ухмыльнулся я. — По итогу вышло, что с мусорской подачи нашего земелю-то втоптали. Мы эту версию поддерживали. Да и кто Немцу что-то мог предъявить на этой командировке? Да и на любой другой. Беспредельщики послетали со своих тронов, больше их не слышно было в лагере. Кукиш потом на Централ уехал за добавкой. А Гапон так с больнички и освобождался.

— Дааа… — мой ночной собутыльник глубоко затянулся. — Поучительную ты мне историю сейчас рассказал. Если уж за земелю Немец людей калечил, то за дядьку точно порвет. А я, грешным делом, надеялся, что Антоша жив, да вижу сейчас что ошибался.

— Да может и жив твой Антоша, да ненадолго. Это точно!

— Тем не менее, мое предложение в силе. — авторитет подвинул ко мне связку ключей.

Я взял сигарету и встал из-за стола. Прикурив, глубоко затянулся и принялся расхаживать из угла в угол, как в прогулочном дворике на тюрьме. Мысли, опережая одна другую, роем крутились в моей трезвеющей голове. Мы оба молчали. Я думал, а Федот не мешал мне. Сигарета кончилась, я прикурил другую, продолжая расхаживать. Наконец, я остановился. Сел точно напротив авторитета и протянул ему руку. Лицо Сереги оживилось.

— Ну, значит добазарились?

— Добазарились, Серый. Но не ради тебя и не ради Немца, хотя оба вы оба дороги мне. И, уж точно, не ради Антона-гандона! А ради тех пацанов, жизни которых вы готовы бросить к ногам друг друга. Ради них, а не ради этого, — я сгреб ключи с брелком. — Поверь мне, Федот. Знаю, что ответ мой тебе сейчас не нравиться, но я никогда другим и не был, помнишь?

— Да помню, помню, Куба. Нет вопросов.

— Ну, тогда давай еще по одной на посошок, да пора на боковую, ночь гляди уж закончилась. А Немцу забей стрелу на пустыре за радиостанцией на завтра на вечер. Скажи, что человек от тебя приедет, лично с ним разговаривать, но не говори кто. Добро?

— Добро, Саня. Добро!

Мы выпили.

Стрелку с Немцем забили на семь вечера. За Радиостанцией имелся небольшой пустырь, окруженный с трех сторон высоким кустарником, с четвертой же стороны находился обрывистый спуск к реке. В детстве мы часто играли здесь с соседской детворой, сейчас же игры стали взрослыми.

Я остановил своего железного коня возле обрыва, вышел и стал вглядываться в течение реки. С моего места был виден противоположный берег с песчаной отмелью. Лед с реки уже сошел, но ветерок был еще прохладным. С удовольствием подставляя лицо под струи воздуха, я думал о Маше. Сегодня так и не решился пригласить ее куда-нибудь, чтобы продолжить знакомство. Испугался отказа? Не знаю. Наверное нет. Причина не в этом. Скорее побоялся спугнуть, порвать ту тонкую ниточку, что образовалась, как мне показалось, между нами. Пусть пока будет так, как есть. Как идет, так и идет. Как говорится — «Играй по игре»!

Прикурив сигарету, посмотрел на часы, было почти семь. В приличном обществе на стрелки опаздывать считается дурным тоном, поэтому сейчас прибудут гости. Я не ошибся. Одна за другой на пустырь въехали три машины. Две девятки и один «Ниссан-Лаурель» с тонированными стеклами. Остановившись в двадцати метрах от меня, заглушили двигатели. Из ближней девятины вышли два бойца в почти одинаковых «Шустерах» и вразвалку направились в мою сторону. Эти парни были не знакомы мне. Ну что-ж, познакомимся.

Приблизившись, тот, что был повыше, с вызовом плюнул под ноги и вылупился на меня. Казалось, он был искренне удивлен тому, что я осмелился явиться на стрелку такого уровня в одиночестве, да и то, что я вообще осмелился приехать, похоже тоже не совсем укладывалось в его буйной голове.

Не здороваясь, он бросил.

— Ты что ли от Федота?

— Я — глядя на его переносицу с горбинкой, отозвался я.

— А ты кто? — вмешался тот, что пониже, стриженый наголо. Спросил видимо так, на всякий случай.

— Человек — так же спокойно ответил я.

— Да ты че! — нос с горбинкой нравился мне все меньше. — Ну говори, человек, пока есть чем говорить…

Длинный опять сплюнул под ноги, видимо довольный своим диалогом, а лысый оскалился, засветив пяток золотых коронок.

— А Немец где? — поинтересовался я.

— А Немец тебе зачем? С нами разговаривай!

— Как бы тебе повежливей объяснить, уважаемый, — начал я. — Тебе и твоему лысому другу… Ну попробую. Дело в том, господа, что я и до последнего срока не стал бы разговаривать с такой перхотью как вы, а уж после него и подавно не собираюсь.

— Чего? — горбоносый уже явно с трудом поддерживал разговор.

— Предложу на выбор два варианта. Первый — вы идете к ниссану и зовете Немца.

Второй — остаетесь лежать здесь со сломанными клювами, и я сам иду разговаривать с ним. Выбирайте………

Первым сделал свой выбор горбоносый, кое как дослушав условия, он без замаха двинул мне в челюсть. Но я этого и ждал. Без суеты, убрав голову с линии огня, я впечатал ему левый боковой такой силы, что сам Тайсон залюбовался бы мной. Горбоносый резко осел на землю, траекторией приблизительно повторяя движение штопора в пробке, на то самое место, куда чуть ранее приземлился его плевок, хотя, к слову сказать, и менее эффектно.

Лысый поднял руки и встал в стойку боксера. (Ну конечно! Кого же еще ожидать в рядах Немца?) Но, памятуя печальный опыт своего предшественника, стал немного отступать к своим машинам, справедливо рассчитывая на помощь товарищей, еще не вступивших в дискуссию.

Двери второй девятки распахнулись, и я увидел еще троих бойцов, торопливо направляющихся в нашу сторону, в руке одного блеснул ствол. Но столкновения, которого они так жаждали, не произошло, Резкий окрик из «Лауреля» осадил нападавших. Голос был очень знаком и принадлежал Сане Немцу. Затем на свет божий вышел и он сам. Все еще вглядываясь, как бы не веря своим глазам, стремительно подошел ко мне и заключил в крепкие объятия.

Так мы стояли несколько минут. Молча. Эмоции переполняли обоих. Наконец авторитет отодвинул меня и оглядел снизу до верху.

— Как ты, брат? — в его глазах стояли слезы. — Когда? Почему не отписал, что выходишь?

— Зачем серьезных людей по пустякам беспокоить. — съязвил я.

— Вот, твою мать, гаденыш! Почему не сообщил? Прости, это я просохатил! — Немец хлопал своими ручищами по спине.

— Малой. — обратился он к одному из подручных. — Я тебе поручил следить за тем, когда кто из моих близких выходит?

— Да, Саня. — отозвался молодой пацан спортивного вида. — Прости, моя вина.

— Ты проморгал самого важного из них! Неделю по пять километров вокруг стадиона! Каждый день! Смотри, я проверю! И радуйся, что легко отделался.

— Понял, босс! — весело ответил Малой, почувствовав, что у шефа хорошее настроение, и действительно радуясь, что легко отделался.

— Ну а ты что там? — авторитет склонился над поверженным горбоносым. — Познакомился с Кубой? Вот так-то, Щебень! Сколько говорил, людей надо чувствовать. Смотреть кто перед тобой! А ты сразу на рожон лезешь. Второе место на первенстве Сибири — это тебе не шутка! Наука впредь будет… Ну поехали, брат, посидим, побалакаем. Поехали-поехали!!!

Мы уселись на заднее сиденье «Ниссана». Спортивную сумку с характерно позвякивающими металлом внутренностями, Саня велел переложить в одну из машин сопровождения. Наличие этой сумки подчеркивало натянутость отношений между бригадами. М-да, не зря значит Федот беспокоится.

— Слышь, Фикса! — Немец позвал боксера с золотыми зубами.

— Возьми «Восьмерку» Кубы, отгонишь ее на Дружбы 98. — и, обернувшись ко мне, — ты ж у матери?

Я кивнул головой.

— Ну, так вот, отгонишь, а ключи привезешь к нам в офис — и снова ко мне. — она тебе сегодня не понадобится, отвечаю!

Content

Вячеслав Юшкин
Братский круг. По самому краю…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20