Инженер Петра Великого — 8

Глава 1

Тишину кабинета вспороли мои слова. Бокал с вином застыл в руке Якова Брюса. Светская расслабленность слетела с него, как позолота, и теперь передо мной сидел глава Тайной канцелярии — жесткий, холодный, требующий объяснений. На его лице плескалось почти враждебное недоумение.

— На чем основаны твои выводы, барон? — хмуро спросил он. — «Восстание началось». Это слишком серьезное заявление, чтобы бросаться им на основе запоздалого донесения о казачьей драке. Я должен буду доложить Государю, и мне нужны факты, а не предчувствия. Государь не терпит паникеров.

Я медленно опустил бокал. Внутри разлилась смертельная усталость: только что с одной войны — и тут же втягивают в другую. На мгновение захотелось махнуть рукой, сказать: «Разбирайтесь сами, я инженер». Но передо мной сидел единственный человек в этой Империи, способный понять и помочь. Придется работать.

— Факты появятся позже, Яков Вилимович, — ответил я, поднимаясь. — Когда гонцы принесут вести о разгроме отряда Долгорукого и падении Черкасска. Но тогда будет уже поздно. Мы говорим о расчете, а не о предчувствиях.

Подойдя к огромной карте Империи, занимавшей всю стену, я взял угольный грифель.

— Вы ведь знакомы с работой моих прокатных станов, — начал я издалека. — Знаете, как мы получаем броневой лист. Берем крицу, раскаляем, пропускаем через валки. Снова раскаляем, снова пропускаем. С каждым проходом металл становится тоньше, прочнее, но внутри него накапливается напряжение. Если переусердствовать, не дать ему «отдохнуть», не провести вовремя отжиг, он становится хрупким. И тогда достаточно одного неверного удара, чтобы весь лист пошел трещинами.

Лицо Брюса было непроницаемо, зато в глазах появился интерес. Эта аналогия была ему понятна.

— Дон, — я обвел грифелем земли Войска Донского, — это такой же лист металла, который мы десятилетиями «прокатывали» государственными реформами. С каждым указом, отменяющим их вольности, с каждым новым налогом, с каждым полком, посланным ловить беглых, напряжение внутри росло. А беглые, раскольники, весь этот горючий люд, что стекался туда, — это примеси в сплаве, создающие внутренние дефекты.

Я ткнул грифелем в точку на карте.

— Бахмутские солеварни — то самое слабое место, где напряжение достигло предела. И князь Долгорукий, с его жестокостью, — это удар закаленным бойком по перекаленному, хрупкому металлу. Результат предсказуем.

Бросив грифель на стол, я повернулся к Брюсу.

— Но это лишь аналогия, Петр Алексеич, — возразил он. — Красивая, но всего лишь аналогия. Казаки — не металл. Они могут стерпеть, подчиниться…

— Они не подчинятся, — прервал я его. — Потому что Долгорукий для них — чужой. Он пришел карать, а не договариваться, и каждая его казнь и высеченная станица будет сплачивать их, а не усмирять. Знаете, что мне так и не удалось перетянуть на свою сторону казачью среду. Некрасова я и так и эдак, а он все о воле казацкой думает. Кстати, за ним нужен теперь особый пригляд. Не успел я сделать его своим человеком, не успеет и он сам проникнуться благами империи. Они перестанут видеть в нас своих. Для них мы теперь такие же враги, как татары.

Лицо Брюса окаменело. Мои метафоры он мог счесть игрой ума, но моя «игра» с атаманом Некрасовым, о чем он явно не в курсе был, становится прямым провалом его ведомства. Хотя он должен был знать про азовский «триумвират».

— Почему мне не доложил? — процедил он сквозь зубы.

— Потому что я не был уверен до конца, что дойдет до крайности.

Брюс долго молчал, его взгляд был прикован к карте. Мой анализ, подкрепленный конкретным провалом, не оставил ему пространства для маневра. Он не верил в пророчества, зато верил в расчет. Наконец, он отвернулся.

— Хорошо, генерал. Твой расчет верен. Лист металла треснул. — Он тяжело опустился в кресло. — И мы опоздали. Что теперь?

Вопрос повис в воздухе. Он признал диагноз. Теперь пришло время искать лекарство, и в этом деле он был главным лекарем Империи. Вскочив с кресла, он начал мерить шагами кабинет. На смену расслабленности пришла сконцентрированная энергия. Светская беседа закончилась.

— Хорошо, — он резко остановился у камина. — Раз мы принимаем расчет за основу, действовать нужно немедленно и жестко. Первое, что приходит на ум, — удар.

Его глаза блеснули в свете огня.

— Государь далеко. У меня есть полномочия. Я могу своей властью снять с северных границ два лучших гвардейских полка. Скрытно перебросить их на юг. Их задача — пройти тихом и найти ставку Булавина, взять ее штурмом и повесить его самого и всю его старшину на главной площади Черкасска. Обезглавить восстание одним ударом. Как тебе такой план, генерал?

План был в духе самого Петра Великого — дерзким. Но, как мне кажется, абсолютно бесполезным.

— Этот план не сработает, Яков Вилимович, — спокойно ответил я. — Вы пытаетесь одним ударом решить все проблемы. — Я вновь подошел к карте. — Вы уничтожите Булавина, я не спорю. Но это не остановит болезнь, а лишь разгонит заразу по всему телу. На его место тут же встанут двое других, еще более яростных. На место каждого повешенного атамана придут трое, жаждущих мести. Это восстание держится не на одном человеке — оно держится на общей ненависти. Война не закончится, превратится в бесконечную охоту в бескрайней степи.

Брюс нахмурился.

— Ты говоришь как проповедник, генерал, а не как государственный муж! — нахмурился Брюс. — Твое доброе отношение к бунтовщикам граничит с государственной изменой! Пока мы тут разговариваем, они режут наших солдат! Возможно, долгое пребывание на юге смягчило твой характер. Здесь уважают только силу!

Он ударил, целясь в мою лояльность.

— Силу уважают тогда, когда она приложена к верной точке, Яков Вилимович. А удар по атаманам — это удар по воде. Если уж мы говорим о силе…

— Хорошо. Тогда — совсем крайность, — перебил он, доводя идею до логического предела. — Мы ударим по их корням. Выберем пять-шесть самых мятежных станиц. Окружим. И сотрем с лица земли. Всех. Выжечь дотла, а на пепелище посыпать солью. Устроить такой урок, чтобы при одном упоминании царского имени у них кровь в жилах стыла. Вот это — сила.

Передо мной стоял безжалостный государственник.

— И этот план приведет нас к поражению, — так же спокойно возразил я. — Вы получите партизанскую войну, я бы даже сказал — народную войну. Каждый казак, чью семью вырежут ваши каратели, станет фанатиком. Вы превратите весь Дон во враждебную территорию на сто лет вперед. Да, вы запугаете их на год, на два. Но ненависть, которую мы посеем, даст такие всходы, что наши внуки будут проклинать нас за эту «победу».

Брюс еще сильнее нахмурился.

— Опять проповеди! — вздохнул он. — Тогда что? Блокада! Перекрыть все дороги. Ни пороха, ни свинца, ни хлеба. Заставить их голодать. Пусть их хваленая вольница пожирает сама себя!

— Ваша мысль о блокаде верна, — согласился я, чтобы тут же нанести ответный удар. — Это правильный инструмент. Но у нас нет времени. Это все равно что лечить больного медленным ядом, когда ему требуется немедленная операция. Блокада даст эффект через полгода, а за это время Булавин, чтобы прокормить свою армию, пойдет огнем и мечом по соседним губерниям. Ущерб будет чудовищным. И главное — голодать будет голытьба. Это лишь усилит их ярость.

Я отверг все три его плана. Все традиционные методы были исчерпаны.

Брюс замер посреди кабинета. Его арсенал государственных решений был пуст. Медленно, словно неся на плечах неподъемный груз, он подошел к столу, налил вина и осушил бокал одним глотком. Затем посмотрел на меня. Из его взгляда ушли гнев и раздражение, оставив лишь тяжелую усталость и тень уважения.

— Хорошо, генерал, — глухо произнес он. — Я думаю, что у тебя есть свой план. — Он поставил бокал на стол и скосил глаза на меня. — Даю слово, если он будет не лучше предложенного мной, то я немедленно отправлю Государю донесение о том, что генерал-майор Смирнов, потрясенный прутским походом, не способен принимать взвешенные решения. Давай, убеди меня.

Ультиматум Брюса требовал немедленного ответа. Я не спешил. Подойдя к столу, я налил себе воды из графина и сделал несколько медленных глотков, собираясь с мыслями. Вся моя предыдущая критика была расчисткой площадки от обломков старых стратегий. Теперь пришло время строить.

— Вы правы, Яков Вилимович, — начал я, возвращаясь к карте. — Все предложенные пути ведут в пропасть, потому что мы пытаемся решить проблему старыми методами. Пытаемся рубить, когда нужно считать; жечь, когда нужно строить; душить, когда нужно покупать. Мой план бьет по причине.

Брюс подался вперед.

— Мой план состоит из трех частей, работающих одновременно, как шестерни в одном механизме. Цель — сделать восстание бессмысленным. Лишить его почвы, цели и средств.

Я взял грифель.

— Часть первая: Военная. Удар по мифу. Вы предлагали обезглавить восстание. Я предлагаю то же самое, но наша цель — их вера в собственную неуязвимость. Они сильны, пока они в своей степи, где каждая балка им знакома. Мы должны нанести им одно, но сокрушительное поражение там, где они считают себя хозяевами. Нам не нужен тотальный разгром, требующий десятков тысяч солдат. Нам нужно «чудо». Оглушительный, непостижимый для них успех, который покажет тщетность борьбы не с нашими полками, а с самой Империей, с новой технологической реальностью. Пусть они увидят, что степь их больше не защищает. Это будет психологический удар, после которого их боевой дух не оправится.

— Какое еще «чудо», генерал? — нахмурился Брюс.

— Всему свое время, — ушел я от ответа. — Перейдем ко второй части. Экономической. Пряник вместо кнута. Вы предлагали блокаду. А я предлагаю обратное: завалить их деньгами. Но не всех. — Я обвел грифелем несколько станиц вверх по Дону, вдали от очага мятежа. — Здесь сидят владельцы земель, табунов, торговцы. Война им невыгодна. Так вот, мы сделаем им предложение, от которого невозможно отказаться. Через подставных купцов мы предложим им легальные, защищенные государевой грамотой контракты на поставку хлеба и лошадей для армии. По ценам вдвое выше рыночных, Меньшиков и Морозовы тут не смогут помешать. И долю в наших новых мануфактурах. Мы их не задушим, Яков Вилимович. Мы их купим. И тогда Булавин со своей голытьбой, требующей «все отнять и поделить», станет для них не вождем, а угрозой их новому богатству. Мы расколем их изнутри, не сделав ни единого выстрела. Противопоставим «воровской» вольнице — вольницу купеческую.

Лед на лице Брюса начал таять. Этот циничный план был ему абсолютно понятен. Это была его стихия.

— Изящно, — признал он. — Но рискованно. Где гарантии?

— Гарантий нет. Есть расчет на то, что алчность сильнее старых обид. Особенно, если подкрепить ее страхом. И здесь мы переходим к третьей, главной части. Технологической. Их преимущество — в скорости. Они наносят удар и растворяются в степи. Мы не можем их догнать. Так вот, мы лишим их этого козыря. Мы станем быстрее.

Мой грифель прочертил жирную, уверенную линию от Санкт-Петербурга на юг, через Москву, к Воронежу.

— Ответ на Булавинское восстание лежит здесь. — Мой палец уперся в линию. — «Стальной Хребет», наша железная дорога. Все силы, все ресурсы — сюда. Мы построим дорогу, которая позволит перебрасывать полки из центра на юг за неделю, а не за два месяца.

Затем мой палец переместился на эскиз «Катрины» на столе.

— А это — наши будущие глаза. Машина, которая увидит каждый их отряд с высоты птичьего полета. Мы лишим их внезапности, не будем играть по их правилам, Яков Вилимович. Мы изменим само поле боя. Превратим степь из их дома в прозрачный для нас аквариум, где каждая рыбка на виду.

Я замолчал. Брюс неподвижно смотрел то на карту, то на мои эскизы. Он не задавал вопросов. Он складывал части головоломки. Наконец, он медленно обошел стол, встал рядом со мной и долго смотрел на прочерченную линию железной дороги.

— Это… — тихо произнес он, — план переустройства государства. Чтобы осуществить его, понадобятся все ресурсы Империи. Годы работы. А Булавин у нас уже под боком. Мы не успеем.

— Мы успеем, — сказал я. — Если начнем прямо сейчас. И если вы, Яков Вилимович, обеспечите нам главное — время и политическую волю.

Брюс долго молчал, его взгляд был устремлен в одну точку на карте. Затем он повернулся ко мне, и в его глазах была стальная решимость.

— Хорошо. Я обеспечу политическое прикрытие в столице. Я найду способ убедить Государя, когда придет время, что задержка с отправкой войск — это часть хитрого плана. Ты всегда справлялся со своими задачами. Не знаю как ты все это сделаешь, даже не представляю себе это… Если не получится… Государь снимет головы с нас обоих. И моя будет первой.

— Я знаю.

Наше рукопожатие было коротким и крепким. Стратегическое решение было принято. Гонка со временем началась.

Когда за Брюсом закрылась дверь, я еще долго стоял у карты. Я смотрел на жирную линию, прочерченную грифелем. План, который я изложил главе Тайной канцелярии, был честен. И одновременно он был лишь прикрытием для двух других, истинных планов, о которых ему знать было не обязательно.

Брюс ждет от меня «чуда» — ошеломительного военного успеха. Что ж, он его получит. Но я, как инженер, не верю в чудеса. Я верю в резервные системы и гарантированную огневую мощь. Пока все ресурсы Империи будут брошены на «Стальной Хребет», я в полной тайне, здесь, в Игнатовском, форсирую работу над проектом, который я похоронил. «Бурлак». Я не буду строить новую машину с нуля. Я возьму и превращу проект в то, чем он должен был быть изначально — в мобильные крепости. Легкая броня от казачьих пуль, платформа для скорострельной картечницы и десантный отсек на десять гренадеров. Три таких «зверя», способные без дорог пройти по степи и нанести удар там, где их никто не ждет, — вот моя подстраховка. Да, с топливом будет проблема, но это решаемо.

Если психология и экономика дадут сбой, в дело вступит сталь. Я обезглавлю это восстание расчетливыми ударами механизированной кавалерии. Брюсу об этом знать не нужно. Для него это будет лишь счастливой случайностью и подтверждением моей гениальности.

Но даже это — лишь тактика. Главное скрывалось в самой дороге. Эта линия на карте — скальпель, которым я собираюсь вскрыть главный нарыв Империи — крепостничество. И сделать это так, чтобы никто ничего не понял до самого конца.

Я уже посмотрел на отчеты своей команды по экономической части. Что-то мне еще преподнесет Морозова, но суть видна. В Империи нет платежеспособного слоя населения. В стране слишком много крепостных. Уж я то знаю, что чем дальше, тем сильнее этот момент будет сковывать экономику.

Строительство потребует сотен тысяч рабочих рук. Где их взять? Ответ очевиден: государственные крестьяне. Их сгонят сюда десятками тысяч по государеву указу, как на каторгу. Это будет величайшая в истории России программа переобучения. Каждый из них получит специальность: землекоп, плотник, каменщик, укладчик, кузнец. Они будут получать жалование, а не барщину или что там они получают. Скромное, конечно, зато настоящее, живыми деньгами. Они будут жить в стандартных бараках-общежитиях, а не в землянках. Их будут кормить и лечить за казенный счет. За пять-семь лет, пока дорога будет ползти на юг, через этот проект пройдут сотни тысяч людей. Они придут сюда темными, забитыми рабами, а выйдут — квалифицированными рабочими, которые умеют ценить свой труд.

И вот тут-то и сработает главная шестеренка моего механизма. По окончании контракта на строительстве дороги каждый из них получит и вольную, и небольшой надел земли — здесь же, вдоль дороги. С обязательством эту землю обрабатывать и платить в казну умеренный налог.

Что мы получим в итоге? Целый новый класс людей — свободных, имущих, лояльных государству, которое дало им новую жизнь. Они станут костяком, на котором вырастет новая экономика. Помещик, чьи крепостные работают спустя рукава три дня в неделю, никогда не сможет конкурировать с фермером, который трудится на своей земле от зари до зари. Промышленник, использующий рабский труд, проиграет мануфактуре, где работают вольнонаемные, мотивированные зарплатой. Крепостное право не нужно будет отменять каким-либо указом. Оно просто умрет само. Станет экономически невыгодным, как лучина при свече.

Я смотрел на карту и видел, как вдоль этой стальной артерии, пульсируя, нарождается новая Россия — свободная, индустриальная, сильная. И никто — ни Брюс, ни Государь, ни старое боярство — не увидит в этом проекте ничего, кроме спешной постройки стратегического пути на юг. Они сами дадут мне в руки инструмент, который разрушит их мир.

Булавинское восстание станет величайшим даром, эдаким кузнечным горном, в котором я перекую Россию.

Глава 2

Брюс уехал на рассвете. Мне нужно представить работающее доказательство, что мой путь — не безумная фантазия. В противном случае он, как верный пес государев, спустит с цепи генералов, и Дон утонет в крови. Времени на раскачку не было.

Я несколько дней носился по Игнатовскому как угорелый, пытаясь придумать как лучше решить поставленные задачи. Понимание того, что и на какой стадии находится на моей территории, после длительного отсутствия, помогло мне получить исходные данные — теперь можно и собрать своих единомышленников. О восстании Булавина, естественно, я сообщил, как о факте.

По моему знаку первым выступил Андрей Нартов. Мой гениальный механик с лихорадочным блеском в глазах развернул на столе огромный лист. С чертежа на нас смотрела филигранная, безупречная в своей сложности схема орнитоптера — механической птицы.

— Петр Алексеевич, — с легкой гордостью посмотрел он на меня, — я сидел над расчетами после нашего разговора. Вы говорили о полете «без огня». Вот решение! Паровая машина облегченной конструкции, система редукторов, передающих усилие на крылья… Я учел все!

Он говорил с жаром, с верой гения в собственное творение. Однако я, глядя на этот шедевр инженерной мысли, мрачнел. Прекрасный — и абсолютно тупиковый путь.

— Андрей, я восхищен твоей работой, — произнес я. — Но давай отбросим механику и обратимся к цифрам.

Взяв угольный грифель, я прямо на чистом углу листа принялся выводить расчеты. Вес машины, вес каркаса, площадь крыльев, необходимая мощность для создания подъемной силы… Нартов следил за рукой, его губы беззвучно шевелились, проверяя каждую выкладку. Когда я обвел финальную цифру, он тоже хмурился. Расчеты были неумолимы: чтобы эта махина хотя бы подпрыгнула, ей требовалась мощность втрое больше той, что могла выдать его паровая машина.

— Но… можно облегчить каркас! Использовать другие материалы! — Он цеплялся за свою идею.

— Можно. И тогда он развалится от первого же порыва ветра. Андрей, ты создал идеальный механизм, но пытаешься бороться с фундаментальным законом. С соотношением мощности к весу — формулы я тебе говорил, они не обманывают. В этой гонке мы проигрываем.

Раздавленный, он опустился на стул. Похоже, это был его первый серьезный творческий кризис. Я подошел к своему походному сундуку и извлек оттуда несколько листов, исписанных торопливыми набросками. Кажется, нужно немного направить его мысли в другое русло.

— Вот, — я положил их перед ним. — Размышлял об этом в походе. Глупости, конечно… Но что, если не толкать воздух, а найти нечто, что легче него самого? Какой-нибудь «горючий воздух», получаемый из купоросного масла и железа. Я прикинул его подъемную силу… Получается запредельная чепуха, но, может, ты найдешь ошибку в моих расчетах.

С недоверием он взял листы. Вместо приказа я подкинул ему новую загадку. Его мозг, отбросив провальную идею, с жадностью вцепился в новую гипотезу. Не ответив, он с головой ушел в мои каракули. Технологический фронт был открыт.

— Алексей Петрович, — повернулся я к царевичу. — Что у вас?

— Отряды землемеров мы отправили, однако уже ясно: без точных карт дело встанет. Изучив архивы Инженерной канцелярии, я нашел упоминание о штурмане-гидрографе Степане Ремезове. Лучший картограф выпуска Навигацкой школы, которого сослали в Воронеж за пьянство и «дерзостные речи».

— Отлично, — кивнул я. — Надо найти этого Ремезова.

Алексей помрачнел:

— Есть еще одна проблема. Более насущная. Землемеры, работающие на землях князя Троекурова, столкнулись с организованным сопротивлением. Его люди при поддержке местного исправника арестовали нашего старшего землемера. Работы остановлены. Мои письма к губернатору остались без ответа.

А вот это неожиданно. Игнорировать наследника?

— Твои предложения? — спросил я.

— Взять имение штурмом силами отряда де ла Серды, — не моргнув глазом, ответил Алексей.

Я покачал головой.

— Так ты превратишь Троекурова в мученика, а нас — в разбойников. Ты столкнулся как мне кажется с системой, и отвечать нужно системно. Думай. В твоем распоряжении все ресурсы. Найди его слабое место.

Он еще больше нахмурился, явно размышляя о том как решить проблему. Отлично. Второй фронт, административный, открыт.

Оставался третий — экономический. Теперь Изабелла.

— Мне нужен полный аналитический отчет по экономике Дона, — поставил я задачу. — Главные торговые пути, ключевые товары, имена самых влиятельных купцов и старшин. Кто с кем торгует, кто кому должен. Карта их финансовых потоков

Ее пальцы уже летели по бумаге, делая пометки.

А вечером, запершись в кабинете, я лично составил длинное, подробное письмо Анне Морозовой. В Москву я не поехал — непозволительная роскошь. Вместо этого я изложил все на бумаге: анализ ситуации, свой план экономической войны и деловое предложение, от которого, я рассчитывал, она не сможет отказаться. Риск был огромен: доверить бумаге тайны, способные стоить мне головы, — но солдатам «Охранного полка» я доверял.

Все шестеренки механизма пришли в движение. Технологический, административный, экономический — три фронта начали свою работу.

Следующие несколько дней Игнатовское жило как часовой механизм, заведенный слишком туго. Пружина времени сжалась до предела. Мы готовились, работая на упреждение.

Предвестники бури появились на третий день. По южному тракту потянулись первые подводы беженцев. То мелкие служилые люди, купцы, семьи приказных из разоренных казаками городков. Их обрывочные рассказы пугали страшнее любых донесений: вырезанные гарнизоны, объятые пламенем усадьбы, реки, красные от крови. Эти истории, передаваемые из уст в уста, расползались по Игнатовскому, сея тревогу. Мои мастера начали хмуро поглядывать на юг. Война из абстрактного понятия на карте превратилась в реальность, пахнущую гарью и звучащую человеческим плачем.

На этом фоне конфликт Алексея с князем Троекуровым из локальной стычки вырос в символ противостояния двух миров. Мой наследник и ученик действовал. Отбросив попытки договориться через продажных чиновников и посовещавшись со мной ночью, он сделал свой ход. Времени на поиски компромата не было, поэтому он ударил по самому больному — по тому, что эта спесивая аристократия ценила выше чести, — по кошельку.

С помощью финансовых рычагов и деловой хватки Анны Морозовой Алексей провернул изящную, почти бесшумную операцию. Он ударил по его союзникам. Всего за два дня аналитический отдел Изабеллы вскрыл коммерческую подноготную коалиции помещиков, стоявшей за князем. Выяснилось, что их благосостояние держалось на нескольких крупных контрактах по поставке пеньки и корабельного леса для Адмиралтейства — контрактах, которые лоббировал сам Троекуров.

Алексей просто выставил на торги новые, куда более выгодные контракты, но с одним условием: принять в них участие могли лишь те, кто не имел «земельных споров» с проектом «Стальной Хребет». Верности Троекурову он противопоставил чистую, незамутненную алчность.

Эффект был мгновенным. Коалиция рассыпалась за сутки. Вчерашние союзники, боясь упустить барыши, бросились в Игнатовское с заверениями в преданности, наперебой предлагая свои земли под дорогу. Троекуров остался один. К вечеру четвертого дня он сам прислал гонца с извинениями и сообщением, что арестованный землемер освобожден «по недоразумению». Алексей его капитуляцию принимать не стал. Через гонца он передал короткий ответ: «Князю Троекурову явиться в Игнатовское для принесения личных извинений и уплаты неустойки за срыв государевых работ». Просьба обернулась приказом.

На пятый день грянул ожидаемый гром. В Игнатовское на загнанном коне ворвался официальный фельдъегерь. Сухие строки донесения, которого я ждал и боялся, подтвердили то, что уже шептали беженцы: отряд князя Долгорукого уничтожен, сам он убит. Восстание Булавина, смыв кровью царских солдат последнюю преграду, переросло в полномасштабную войну. После этого пришла записка от Брюса — он полушутя обзывал меня либо предсказателем, либо гением.

Запершись в кабинете, я встал перед тяжелой задачей. Реакция Государя предсказуема: ярость и приказ о тотальной, кровавой зачистке. Этот приказ, летящий с юга, прибудет через недели, я в этом уверен — иначе я просто не знаю Государя тогда. Нужно было действовать на упреждение. Не ждать приказа, а предложить свое решение первым, перехватив инициативу.

Всю ночь я писал. Эдакий аналитический доклад и ультиматум, облеченный в форму верноподданнического рапорта. В нем я изложил свою метафору про «перекаленный металл», объясняя причины и следствия бунта. Я доказывал, что карательная экспедиция лишь укрепит Булавина, превратив его в народного героя и мученика. Затем последовал мой план: экономическое удушение, раскол элиты, создание технологического превосходства. И в конце я просил воли.

«Дайте мне полномочия и время, Государь, — писал я, — и я решу эту проблему не силой, которая породит лишь ненависть, а умом, который принесет покорность и выгоду казне».

На рассвете мой гонец помчался на юг, в ставку Петра. В тот же день заявился Брюс. Он приехал, как грозовая туча, влекомая вестями о катастрофе. Союзник, приехавший проверить, не сошел ли я с ума.

Мы сидели в моем кабинете. О разгроме Долгорукого он уже знал — его собственные гонцы были не медленнее моих.

— Государь будет в ярости, — произнес он, глядя на огонь в камине. — Он отдаст приказ, который превратит Дон в пустыню. Я знаю его.

— Я отправил ему свой план, — ответил я. — Пытаюсь его остановить.

Брюс медленно повернулся ко мне.

— Твой план… — протянул он. — Железные дороги, летающие машины… Это прекрасно, Петр Алексеич. Для мирного времени. Но сейчас у нас война. Твой гонец доскачет до Государя в лучшем случае через три недели. Ответ вернется еще через три. За эти полтора месяца Булавин может дойти до Воронежа.

Он был прав. Время и расстояние играют против меня.

— Вы что-то предлагаете? — спросил я.

— То, что требует ситуация, — жестко ответил Брюс. — Я здесь не как твой друг, а как государственный муж. Видя угрозу, я обязан ее уничтожить. Я знаю, что у тебя ест много мыслей как решить эти проблемы, но прошу — быстрей. Время. Время.

Подойдя к карте, он отчеканил каждое слово:

— У тебя его мало. Ты должен представить мне работающий прототип твоего «чуда». Нечто, что я смогу описать Государю как реальное, существующее оружие, способное изменить ход этой внутренней войны. Если ты это сделаешь, я поддержу твой план. Я найду способ задержать приказ о карательной экспедиции. Если нет… — он сделал паузу, — то я лично подпишу приказ о выступлении гвардейских полков из Петербурга на юг. И командовать ими будешь ты, генерал-майор. Исполнять приказ, который, по твоему же мнению, погубит Империю. Выбирай.

Да уж. Ультиматум союзника, загнанного в угол обстоятельствами. Уход Брюса я даже не заметил, погрузившись в размышления.

Игнатовское перестало спать. Огонь в цехах и лабораториях горел круглосуточно.

Вся тяжесть технологического прорыва легла на плечи Андрея Нартова. Отдав ему свои черновые расчеты, лабораторию и лучших мастеров, я сам с головой ушел в решение смежных задач, пытаясь собрать из жалких крох хоть какой-то прообраз силовой установки. Однако каждый шаг лишь глубже загонял меня в трясину технологических ограничений этого века. Наш лучший электродвигатель едва мог провернуть вал детской игрушки. А батареи… Из горстки «серебряной обманки», привезенной с Урала, мы получили всего несколько фунтов чистого цинка — драгоценного, незаменимого металла, который я не мог ни воспроизвести, ни купить. Этого едва хватало на лабораторные опыты, но о силовой установке для летательного аппарата не шло и речи. Я поставил задачу Анне Морозовой найти источник руды, хотя это было дело месяцев, а не дней.

На второй день, после памятного разговора с Брюсом, прибыл загнанный гонец, почерневший от пыли, он едва держался в седле. Это был человек Орлова, отправленный еще до того, как кольцо вокруг острога окончательно сомкнулось.

Донесение короткое. Собрав несколько сотен выживших из разгромленного отряда Долгорукого, Орлов заперся в старом казачьем остроге на реке Калитва. Булавин, стремясь захватить оставшиеся полковые знамена и пушки, стягивал к острогу все свои силы. Письмо заканчивалось сухими строками: «Пороха и провианта на пять дней. Держимся».

Из письма я понял, что Орлов собрал своих людей с Азова и направился на помощь к Долгорукому, при поддержке «триумвирата». Брюс, читавший донесение вместе со мной, молчал, но его взгляд говорил красноречивее любых слов. Мой цейтнот обрел кровавую цену. Отсчет пошел.

Вечером того же дня, в мой кабинет ворвался Нартов. Его лицо в копоти, глаза лихорадочно блестели — но это был блеск триумфа.

— Есть! — выдохнул он, с грохотом ставя на стол большой стеклянный сосуд. — Получилось, Петр Алексеевич!

Он поднес тлеющий фитиль к концу трубки, и из нее с легким хлопком вырвался едва заметный голубоватый язычок пламени. Водород. Чистый, горючий, легче воздуха. Его генератор, собранный из свинцовых листов и стекла, работал.

— И это еще не все! — Нартов торжествующе развернул на столе кусок ткани. — Герметичность! Я нашел решение!

Он протянул мне полотно — многослойный, жесткий на ощупь «пирог»: несколько слоев тончайшего льна, пропитанных горячим рыбьим клеем с добавлением квасцов для эластичности и покрытых сверху несколькими слоями застывшей олифы. Технология, подсмотренная у лучших корабельных мастеров.

— Тяжелая, — признал он, — и все равно немного травит. Несколько часов продержит точно!

Это неказистое, пахнущее вареной рыбой и льняным маслом полотно было прорывом. Нартов выгрыз решение упрямством и гениальной смекалкой, используя лишь те материалы, что были под рукой. За двое суток решил две сложнейшие проблемы.

Мы с Нартовым склонились над столом, покрытым расчетами. Воздух пьянил чувством близкой победы.

— Вот, Яков Вилимович, — сказал я, указывая на работающий генератор и кусок ткани. — То, чего вы ждали. Технология готова. Андрей Константинович совершил невозможное.

Брюс недоверчиво оглядел скромную установку, затем ткань. Сути он не понимал, но видел триумф на лице Нартова и железную уверенность в моем голосе.

— Теперь, — я взял чистый лист, — мы можем рассчитать наш корабль. «Катрину-2».

Мы погрузились в расчеты. Нартов диктовал точный вес герметичной ткани на квадратный аршин. Я добавлял вес облегченного ивового каркаса, гондолы. Цифры ложились на бумагу, выстраиваясь в стройные столбцы. Я уже видел изящный, сигарообразный корпус, скользящий в небе…

Но что-то пошло не так.

Конечная цифра подъемной силы, выведенная Нартовым, заставила его замереть. Он перепроверил расчет. Еще раз. Его лицо медленно вытягивалось, триумфальный блеск в глазах угасал, сменяясь недоумением, а затем — ужасом.

— Не сходится… — прошептал он, не веря собственным глазам. — Петр Алексеевич, здесь ошибка…

Я взял у него грифель. Пробежался по цифрам. Ошибки не было. Расчет был точен.

Проблема оказалась убийственно простой. Да, ткань Нартова была герметичной. Но для этого она была чудовищно тяжелой. Вес нескольких слоев клея и олифы сводил на нет все преимущества легкого водорода.

Итоговая выкладка лежала на столе. В нашей тяжелой оболочке подъемная сила водорода едва компенсировала вес самой конструкции. Чтобы поднять пилота, требовался дирижабль таких размеров, что на его постройку ушли бы месяцы. Прототип, который мы могли собрать за оставшиеся сутки, в лучшем случае поднял бы в воздух самого себя. Абсолютно бесполезен.

Величайший технологический прорыв обернулся сокрушительным провалом. Мы уперлись в фундаментальные законы физики и пределы технологий этого времени.

Я медленно поднял глаза. Нартов стоял, опустив голову, раздавленный. А у окна, молча наблюдая за этой сценой, стоял Яков Брюс.

Чуда не произошло. Время вышло.

Мы проиграли не Булавину и не генералам — физике. Материя этого мира оказалась упрямее и тяжелее наших замыслов. Все мои идеи и титанический труд Нартова разбились о простую, удручающую реальность: мы не могли создать достаточно легкую и прочную оболочку.

Нужно было что-то говорить, что-то делать. Признать поражение? Сказать Брюсу, что он был прав, и отправить гвардию на бойню? Мысль была невыносимой. «Бурлаки» в нескольких экземплярах собираются, ими занят Федька, но готовы они будут через месяц. СМ-2 на сотню солдат — тоже к тому времени будут.

Сдаться — значило погубить Орлова, расписаться в собственном бессилии.

И тогда, в звенящей тишине, мозг, работающий на чистом адреналине отчаяния, нащупал выход. Отступление. Возвращение на шаг назад, на старые, выжженные позиции, которые я сам же и оставил.

— Мы не можем построить дирижабль, — произнес я тихо. Нартов вздрогнул. Брюс медленно повернул голову. — Расчеты верны. В поставленные сроки — это невозможно.

Подойдя к столу, я решительно смахнул листы с расчетами по водороду. Под ними лежал старый, потрепанный эскиз, сделанный еще в Яссах. Неуклюжий, пузыреобразный силуэт монгольфьера.

— Значит, мы вернемся к тому, что работает. Построим улучшенный монгольфьер.

Нартов вскинул на меня растерянный, почти оскорбленный взгляд.

— Петр Алексеевич, это шаг назад! Ваш компромиссный вариант несет еще большие риски! Вес батарей и электродвигателя критически снизит его потолок и скорость подъема. Он станет идеальной мишенью! Мы строим летающий гроб!

— Да, — твердо ответил я. — Мы возвращаемся к проблемам, но на новом уровне. — Взяв чистый лист, я начал чертить. — Мы не будем строить шар. Мы сделаем его чуть вытянутой формы, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Добавим хвостовое оперение для стабильности — но это надо еще проверить, сработает ли. Оболочку сделаем из твоей новой ткани — она хоть и тяжелая, но гораздо прочнее и менее горюча, чем просмоленная мешковина.

Мой грифель летал по бумаге, набрасывая контуры гибридного, уродливого, но теоретически жизнеспособного монстра.

— А главное — сердце. Под него мы поставим нашу «Триаду».

— Но… батареи и двигатель слишком тяжелы! — воскликнул Нартов. — Они съедят всю подъемную силу!

— Не съедят, если их задача — не тащить нас против ветра, а лишь помогать ему. Мы поставим небольшой электродвигатель с пропеллером. Его тяги не хватит, чтобы бороться со встречным потоком, зато будет достаточно, чтобы маневрировать на малых скоростях, разворачиваться, выбирать более удачное течение. А для подъема… — я обвел на чертеже новую деталь, — … мы используем безопасную горелку новой конструкции, с принудительной подачей воздуха от небольшого вентилятора, работающего от батарей. Это даст стабильное и мощное пламя без риска выброса искр — но и здесь надо будет проверить опытно.

Получился прагматичный, уродливый компромисс. Инженерный костыль. Я предлагал построить пожарное средство, собранное из обломков наших великих планов. Медленный, неуклюжий, все еще зависимый от погоды аппарат, который мы могли построить. Быстро.

— Петр Алексеевич, это полумера! — в голосе Нартова зазвенело отчаяние. Загоревшись мечтой об идеальном дирижабле, он видел в моем предложении предательство инженерной мысли. — Мы построим неуправляемый пузырь с моторчиком! Мы должны решать фундаментальную проблему, а не латать дыры! Дайте мне еще два дня! Я найду способ облегчить оболочку!

Наш спор из технического мгновенно перерос в мировоззренческий. Он, как идеалист, одержимый совершенством, требовал времени на создание революционной машины. Я же, прагматик, на чьих плечах лежала ответственность за сотни жизней, требовал рабочего, пусть и несовершенного, решения — здесь и сейчас.

Наш спор кипел на глазах у Брюса и Алексея, который тихо вошел к нам. Они молчали, понимая, что решается нечто большее, чем судьба одного проекта.

— Двух дней у нас нет, Андрей! — я повысил голос. — У нас небольшой промежуток времени, за которые отряд Орлова либо получит помощь, либо будет вырезан до последнего человека. Твоя идеальная машина прилетит на их могилы.

Я устало посмотрел на Нартова.

— Я понимаю тебя. Поверь, мне больнее, чем тебе, отказываться от этого замысла. Но сейчас мы на войне. И наша задача — а спасти людей.

Затем я отвернулся от него к Брюсу, все так же неподвижно стоявшему у окна.

— Яков Вилимович, вот мой ответ. Через трое суток у нас будет летательный аппарат. Не тот, о котором мы мечтали, но он сможет долететь до острога Орлова и сбросить им порох и припасы. Он сможет оказать моральное воздействие на казаков — уж я создал этому проекту соответствующий авторитет — османы не соврут.

Я замолчал в ожидании вердикта. Брюс медленно подошел к столу, взял чертеж идеального дирижабля Нартова.

Глава 3

Интерлюдия.

Османская империя.

В главном приемном зале дворца Топкапы было шумно. Пропитанный ароматами сандала и розовой воды воздух, казалось, застыл, превратившись в мутный, душный янтарь. Даже яркий свет, что лился сквозь окна, не развеивал этот сумрак, он лишь подчеркивал покорность застывших фигур.

В самом центре этого замершего мира, на высоком троне, инкрустированном перламутром, восседал падишах, Повелитель Правоверных, султан Ахмед III — изваяние из слоновой кости в белоснежных шелках. Хотя его лицо под огромным, увенчанным изумрудом тюрбаном, хранило спокойствие, предписанное этикетом, большой палец правой руки выдавал напряжение. Медленно и неотступно он очерчивал одну и ту же холодную точку на подлокотнике. А в темных глазах разыгрывалась невидимая битва между гордыней властителя и унизительной неизвестностью.

Вокруг трона, на почтительном расстоянии, замерли высшие сановники империи. За массивной колонной, отделанной изразцами из Изника, тучный и обрюзгший второй визирь Реджеп-паша решился склонить голову к уху казначея Ибрагима.

— Говорят, от всего войска правоверных газиев… — прошипел он тихо, слова походили на шелест сухого листа, — … и десятой доли не осталось. А янычарский корпус…

— Молчи, безумец! — оборвал его казначей, не поворачивая головы. — Хочешь, чтобы твой язык намотали на твой же тюрбан? Великий Визирь… он вернется с победой. Как всегда.

— Аллах велик, — вздохнул Реджеп-паша. — Однако этот гяурский шайтан, Смирнов… Клянусь бородой Пророка, он заключил сделку с самим Иблисом. Небесный огонь! Летающие корабли! Это колдовство.

Ибрагим не ответил. Он с силой сжал свои четки. Оглушительный треск лопнувшей бусины заставил несколько голов дернуться в их сторону. Визирь с казначеем тут же окаменели, превратившись в статуи.

Чуть поодаль, на специально отведенном месте, стояли два европейца: изящный и утонченный французский посланник, шевалье де Вуазен, в напудренном парике и камзоле из синего бархата, и его английский коллега, сэр Реджинальд Крофт, одетый с нарочитой строгостью в темное сукно. Лица обоих выражали безупречное скорбное участие.

Привыкший к промозглой сырости Лондона, Крофт с трудом сдерживался, чтобы не ослабить тугой шейный платок. От невыносимой духоты по спине уже ползли липкие капли пота. Окинув взглядом застывших придворных — разодетых, трепещущих от слухов павлинов, — он мысленно усмехнулся. Пусть дрожат. Он-то, Реджинальд Крофт, знает правду, которая куда страшнее любых домыслов.

Его люди донесли суть произошедшего. Просто методичное, холодное, технологичное уничтожение, а не банальный разгром. Донесения пестрели невероятными подробностями о новом русском оружии, о невиданной тактике и, главное, о самом Смирнове. Этот дьявол во плоти превратил войну из искусства полководцев в бездушную работу машин. Он истреблял, а не сражался. Россия, которую в Европе все еще по привычке считали варварской, на глазах превращалась в что-то новое, в непредсказуемое чудовище, овладевшее адским знанием.

Сохраняя маску сочувствия, Крофт скорбно покачал головой, встретившись взглядом с де Вуазеном. Француз ответил тем же — комедия сострадания разыгрывалась безупречно. За этим маскарадом скрывалась одна цель, достигаемая разными путями: не позволить павлину на троне заключить поспешный мир. Война должна продолжаться — высосать из России все соки, обескровить ее, увязить в диких степях на десятилетия. Оставалось лишь ждать момента, когда у султана сдадут нервы, чтобы подтолкнуть его в нужном направлении — в пропасть разорительной войны.

Едва заметного движения султана, поправившего на пальце перстень с огромным сапфиром, оказалось достаточно. По залу пробежал легкий вздох, нарушивший оцепенение. Воспользовавшись этой паузой, сэр Реджинальд Крофт вновь обменялся коротким, многозначительным взглядом с французским посланником. Шевалье де Вуазен, ответив почти незаметным кивком, плавно отошел в тень массивной колонны, якобы заинтересовавшись старинной персидской вазой в нише. Англичанин неспешно последовал за ним. Здесь, вдали от чужих ушей, их маски союзников на мгновение сползли.

— Это выходит за рамки всего вообразимого, Крофт, — начал де Вуазен, с неподдельным изумлением. — Донесения наших людей… Этот Смирнов и со шведами себя проявил и на юге отметился. Он опасен.

— Факты — упрямая вещь, шевалье, — отозвался Крофт, не сводя тяжелого взгляда со спины султана. — Я читал отчеты наших наблюдателей при шведском флоте. Они описывали его оружие, «Дыхание Дьявола», — огненное облако, сжигающее корабли до ватерлинии. Наши лучшие умы в Королевском обществе до сих пор не могут понять, как это возможно. А летательный аппарат? Мой осведомитель в Валахии клянется, что видел его собственными глазами над турецким лагерем. Это самое худшее что могло быть — у них есть знание, которого у нас нет.

— Знание, сосредоточенное в одной голове, — подхватил де Вуазен с хищным блеском в глазах. — Пока этот человек дышит, любая армия, которую мы выставим против России — шведская, турецкая или самого дьявола, — обречена.

— Я думал об этом, — медленно проговорил Крофт. — Убийство? Слишком грубо. И опасно. Если след приведет в Лондон или в Париж, безумный царь Петр превратит Балтику в огненное озеро.

— Безумен, но не глуп, — возразил де Вуазен.

— Он не фокусник, шевалье, — продолжил Крофт, понизив голос до шепота. — Он — ось, на которой вращается вся новая русская военная машина. Выньте ось — и конструкция рассыплется в прах. Царь Петр — гениальный, но дикарь. Его генералы —талантливы, но — рубаки. Его вельможи — воры, как тот же Меньшиков. А Смирнов превращает этот сброд в силу, способную менять карту мира. И если эту ось нельзя сломать в бою… значит, ее нужно извлечь иначе. Тихо. Руками самих же русских. Деньги, шевалье, творят чудеса. Даже в этой пустыне.

Де Вуазен на мгновение замер. Слово «убийство» не прозвучало, но висело между ними. Прирожденный интриган, привыкший к яду и подкупу, француз содрогнулся от прямолинейной жестокости этой мысли, тут же признав ее логику.

— Да… — задумчиво протянул он. — Пожалуй, вы правы. Окончательное решение… Хотя дело это долгое и тонкое, а действовать нужно сейчас.

Султан снова пошевелился, его взгляд скользнул в их сторону. Пауза закончилась. Обменявшись последним взглядом — безмолвным пактом, — посланники вышли из тени. Их лица снова приняли выражение скорбного достоинства. Медленно, мысленно репетируя каждое слово и подбирая ключи к гордости османского владыки, они направились к трону.

Подойдя на предписанное этикетом расстояние, оба совершили глубокий поклон. Султан взмахнул рукой и в зале посторонних не осталось — только советники султана и европейцы. Заговорил Крофт.

— Великий падишах, Повелитель двух земель и двух морей! Наши сердца скорбят вместе с вами. Весть о несчастии на Пруте достигла и наших ушей. Однако мы прибыли не сыпать соль на раны, а предложить лекарство. Ваше доблестное войско столкнулось с дьявольским коварством. Против ваших храбрых воинов применили нечестное, бесславное оружие, недостойное истинных воинов. Просто временный успех гяурского обмана.

Он выдержал паузу, наблюдая, как по рядам советников пробегает одобрительный шепот. Слова о «бесчестном оружии» нашли отклик, удобно объясняя унизительный разгром.

— Но когда один путь закрыт, Провидение всегда открывает другой, — продолжил Крофт, понижая голос. — Наши люди только что донесли: в самом сердце Московии, в ее незащищенном подбрюшье, на землях донских казаков, вспыхнул огонь. Великое восстание! Их атаман, Булавин, поднял тысячи сабель против царя Петра. Это рана в спине у русского медведя, что будет кровоточить и гноиться.

Слова англичанина упали в душу султана ядовитыми семенами. Поддержать мятежников… Грязно. Недостойно. Однако сама идея — заставить царя Петра метаться по собственной стране, как затравленный зверь, тушить пожар в своем же доме — была мучительно сладка. Она отдавала горькой и желанной местью.

— Мы предлагаем, Ваше Величество, не дать этому огню погаснуть, — закончил Крофт, уловив перемену в настроении властителя. — Мы предлагаем подбросить в него турецкого золота, доброй османской стали и опытных наставников, что научат казаков воевать по-настоящему. Пусть этот бунт разгорится в пожар, который пожрет Московию изнутри! Пусть царь гяуров отведает того же бесчестного удара в спину, который он нанес вашему войску!

Лицо султана по-прежнему оставалось непроницаемой маской. Он молчал, его темные глаза, казалось, смотрели сквозь европейских посланников, сквозь стены дворца, туда, на север, где в кровавом тумане на берегах Прута осталась его армия.

Советники застыли, боясь дышать, и даже по спинам европейских посланников, мастеров самообладания, пробежал холодок. Ахмед III медленно поднял руку. Но ответ падишаха заглушил тяжелый, размеренный стук сапог.

Двери в дальнем конце зала распахнулись, и в проеме возникла фигура начальника дворцовой стражи, аги янычар. С суровым лицом, он прошел через весь зал под гулкий аккомпанемент собственных шагов и, остановившись у подножия трона, пал на одно колено.

— Повелитель Вселенной, — произнес он хрипло, — у ворот дворца русский парламентёр. Просит дозволения передать особый груз и личное послание от царя гяуров.

По залу пронесся вздох, похожий на шипение потревоженного змеиного гнезда. Русский парламентёр? Сейчас? Дерзость неслыханная. Султан не изменился в лице.

— Впустить, — приказал он.

Ага янычар поднялся и отступил в сторону. Через несколько минут в зал вошли восемь рослых гвардейцев. На плечах они несли длинный, плотно сбитый кедровый ларь, окованный железными полосами, наглухо заколоченный и опечатанный крупными сургучными печатями с двуглавым орлом. От ларя исходил слабый запах смолы и воска. Вслед за ними, ступал русский офицер — высокий, худощавый, державшийся с холодным, почти вызывающим достоинством.

Гвардейцы опустили свою ношу на мраморный пол в центре зала. Тишина стала абсолютной. Все взгляды приковались к этому молчаливому, зловещему предмету, в котором вдруг материализовались все далекие, нереальные слухи.

Султан всматривался в ларь. Он даже подумал, что если там сейчас находится одна из этих смирновских дьявольских штук, то его правление будет окончено. А если нет, то впредь нужно запретить вносить такие предметы во дворец. Но судя по относительно спокойному лицу аги янычар, он в курсе что там. Султан взял в себя в руки, отгоняя от себя секундный страх.

Русский офицер шагнул вперед и сдержанно, без подобострастия, поклонился трону. В руке он держал свиток, перевязанный черной лентой.

— Его Императорское Величество, царь Петр Алексеевич, — произнес он на ломаном турецком, но громко и отчетливо, — шлет свои соболезнования падишаху в связи с гибелью его верного слуги и доблестного воина, Великого Визиря Дамат Али-паши.

Он передал свиток ближайшему советнику, и тот, на дрожащих ногах, поднес его султану. Ахмед III медленно развязал ленту, сломал печати и развернул плотную бумагу.

Стоявшие поодаль Крофт и де Вуазен вновь обменялись быстрыми взглядами. Вернуть тело? Ход сильный, гениальный в своей рыцарственной дерзости.

«Дьявол… — невольно восхитился Крофт. — Этот Смирнов кует пушки, да, но и невысказанные слова бьют не хуже ядер. Проявить уважение и тут же напомнить о своей силе… Блестяще».

Де Вуазен, однако, увидел в этом жесте более тонкую и жестокую шпильку.

«Он учит падишаха справедливости, спалив дотла его армию! — пронеслось в голове француза. — Этот султан… он такого не проглотит. Никогда».

Глаза султана бежали по строкам, выхватывая слова: «…пал аки лев, доблести исполненный, во главе янычар своих…», «…тело же его огнем дьявольским зело обезображено…», «…и дабы недруга достойного предать земле со славою подобающей, повелел я останки его медом чистым и солью белою от тлена уберечь…». И в конце — это слово, выведенное почти каллиграфически: «адалет».

Султан дочитал до конца. На его лице разгорался яростный огонь. Он не зачитал письмо вслух, но каждый, кто видел его лицо, понял, что удар этого послания был страшнее удара ятагана.

Шедевр жестокого уважения. Царь Петр сообщал, что визирь пал, как лев, но тут же безжалостно констатировал: тело его обезображено новым «дьявольским огнем» — демонстрация мощи. А затем, прикрываясь тюркским словом «адалет» — справедливость, — этот северный варвар учил его, падишаха, благородству, используя его же культурные ценности как оружие.

Султан молча смотрел на кедровый ларь. Он еще не отдал приказ вскрыть его, но уже знал, что там. Там лежало доказательство его поражения. Противник отнял у него армию, саму суть войны, превратив ее из поединка чести в безжалостную работу адской машины, а после — прислал письмо на языке изощренного унижения.

С трудом оторвав взгляд от кедрового ларя, султан Ахмед III посмотрел на русского офицера. В его глазах не осталось ни растерянности, ни сомнений. Воинская честь, впитанная с молоком матери, презирала удары в спину. Но яд изощренного оскорбления уже растекался по венам. Воевать колдовством, прикрываясь благородством? Превращать войну в бойню, а после учить его, падишаха, справедливости? Нет. Ответить им тем же — не бесчестие. Это восстановление равновесия. Это… справедливость.

— Передай своему царю, — произнес он, — что Повелитель Правоверных оценил его… учтивость. Можете идти.

Русский офицер поклонился и с той же невозмутимой выдержкой покинул зал. За ним последовали гвардейцы. Когда тяжелые двери за ними закрылись, султан неожиданно поднялся с трона, вызвав испуганный шепот. Он неспешно спустился по ступеням и подошел к ларю. На мгновение замер, положив руку на грубое, пахнущее смолой дерево, словно прощаясь. Затем его лицо исказила маска ярости.

Не Петра это идея. Этот грубый варвар способен только топором махать. Другой. Тот, чье имя стало проклятием: «барон-шайтан» Смирнов. Это его дьявольский ум породил и «огненное дыхание», и этот унизительный жест с «адалетом». Не послание царя царю, а личный вызов, брошенный ему, султану, безродным гяурским инженером. Глумление над памятью друга, чьи изувеченные останки теперь покоились в этом ящике.

Резко развернувшись, султан властным взглядом нашел старого казначея Ибрагима и агу янычар. Оба сановника безмолвно поклонились, принимая невысказанное поручение и обратились в слух. Затем его взгляд отыскал двух европейцев.

— Подойдите, — приказал он.

Крофт и де Вуазен приблизились, сердца их заколотились от предвкушения. Их час настал.

— Я принимаю ваше предложение, — отрезал султан, глядя поверх их голов, и обратился к первому визирю: — Передай этим господам, что их совет услышан. Пусть готовят своих людей направлять огонь в землях гяуров. Я хочу, чтобы земля горела под ногами царя Петра. Я хочу, чтобы он захлебнулся в крови собственных подданных. Это будет мой ответ. Мой… адалет.

Последнее слово он произнес с такой ненавистью, что де Вуазен невольно поежился. Крофт же лишь сдержанно склонил голову, скрывая торжествующую улыбку. План сработал даже лучше, чем они ожидали. Хитрость русских, рассчитанная на одно, разбудила в султане жажду личной вендетты — куда более страшную, чем государственная вражда.

Они получили то, чего хотели: Османская империя оставалась в войне, она вцепится в незащищенный тыл России. В центре зала, словно алтарь новой войны, стоял кедровый ларь с телом Великого Визиря.

Конец интерлюдии.

От автора: если история Смирнова Вам по душе — не забывайте нажимать на❤

Глава 4

Промозглый утренний туман, казалось, просочился сквозь стены и осел на стопках бумаг в моем кабинете. Доклады со строительства «Стального Хребта» ложились друг на друга. Каждая страница кричала об одном и том же: величайший проект Империи вяз в человеческой апатии. С цифрами не поспоришь — темпы работ упали, гора бракованных шпал и криво насыпанных участков росла, а вместе с ней и пассивное сопротивление тысяч согнанных на стройку людей.

Мои смотрители писали о «нерадении», «лености» и «злостном уклонении». Однако, продираясь сквозь казенные формулировки, я понимал, что картина сложнее. Это был тихий, изматывающий бунт рабов, помноженный на целенаправленную диверсию. Такое ощущение, будто какие-то невидимые крысы, ходили по баракам, и их ядовито шептали — «Барон-антихрист строит дорогу в ад…», «Деньги — приманка, чтобы выявить смутьянов…», «Самых усердных заберут на вечную каторгу на Урал…». Глупости, конечно, вряд ли все так и было, ощущение было именно таким.

Я позвал Алексея. На лице наследника сдержанная буря эмоций. Его задача, шанс доказать самому себе свою состоятельность, оборачивалась, как выяснилось, унизительным провалом. Молча он положил передо мной очередной рапорт.

— Опять побег, Петр Алексеевич, — глухо произнес он. — Три семьи ночью ушли. Поймали, вернули. Я велел высечь зачинщика прилюдно… Так в прошлый раз после такого наказания на следующий день вовсе никто на работу не вышел. Стоят, молчат. Что ни делай — все впустую. Люд темный, упрямый. Ни уговоров не приемлют, ни кары не боятся.

В его взгляде читалась отчаянная надежда: он ждал, что я, как фокусник, извлеку из рукава очередное «чудо» — хитрый механизм или грозный указ, который все исправит. Однако дело было не в технологиях.

— Государь ждет от нас результата, Алексей Петрович, — сказал я постукивая пальцем по столу. — Не от меня, а от нас. Если мы его не дадим, он пришлет генералов. Они решат эту проблему по-своему — кнутом и кровью. И вся ответственность за тысячи загубленных душ и проваленный проект ляжет на нас. У нас есть время, чтобы этого не допустить.

Жестоко, наверное. Он должен был ощутить на плечах всю тяжесть ответственности.

— Но что я могу сделать? — в его голосе прорвалось отчаяние. — Я перепробовал все!

— Вы пытались управлять ими, как вещами, бездушным инструментом. — Я притянул к себе карту строительства. — А что, если посмотреть на них по-другому? Какой ресурс для них самый ценный, Алексей Петрович? Ценнее денег, еды, даже самой жизни?

Наследник нахмурился. Он вглядывался в карту, хотя взгляд его был устремлен вглубь себя. Долго перебирая варианты, Алексей поднял на меня глаза.

— Воля… — прошептал он. — Свобода.

— Вот именно. Думайте в этом направлении. У вас есть все рычаги «Общей Компанейской Казны» и мое полное доверие. Ищите решение.

После его ухода для наследника началось адское время. Я намеренно не вмешивался, просто наблюдая со стороны, как он мечется. Его попытки организовать артели и ввести пайки за выработку разбивались о глухую стену. Ночами он корпел над протоколами «Казны» и планами выкупа земель, пытаясь ухватиться за подкинутую мной нить. Потом пропал на целый день. И вот, когда я уже почти потерял надежду, дверь моего кабинета отворилась.

Он был измотан до предела, под глазами залегли тени, однако держался совершенно иначе. От прежней растерянности не осталось и следа. Передо мной стоял человек, принявший решение.

— Я нашел выход, Петр Алексеевич, — сказал он без предисловий. — И я уже отдал распоряжения. Завтра утром вы все увидите.

Утром мы были на самом проблемном участке, где накануне чуть не вспыхнул бунт. На широкую поляну перед временной конторой согнали тысячи рабочих — угрюмую, молчаливую массу, ожидающую очередной порки или бессмысленных приказов. На сколоченный плотниками помост поднялся Алексей.

— Мне донесли, — громко крикнул царевич толпе, — что вы почитаете работу на государевой стройке за каторгу. Что не верите ни царскому слову, ни моим обещаниям. Что ж, вы правы. Верить словам не нужно. Нужно верить делам.

По его знаку гвардейцы подвели к помосту сгорбленного старика в лаптях и всю его многочисленную семью — жену, сыновей, невесток, внуков. Я узнал в нем мастера-каменщика Потапыча, о чьей бригаде читал в отчетах: единственные, кто перевыполнял норму, несмотря ни на что. Толпа зашумела, решив, что сейчас начнется показательная казнь «усердных».

Алексей достал из ларца свиток дорогой гербовой бумаги.

— Именем Государя Императора и моею властью наследника престола, — зачитал он торжественно, — за усердие и верную службу на строительстве «Стального Хребта», Потап сын Игнатьев, со всем своим родом, отныне и вовеки объявляется вольным человеком!

Он развернул свиток, показывая всем огромную, витиеватую подпись и тяжелую сургучную печать.

— А в знак нашей монаршей милости, — продолжил Алексей, и голос его дрогнул от волнения, — ему и его потомкам даруется в вечное и наследное владение десять десятин пахотной земли и лугов у строящейся станции «Игнатовская» с полным освобождением от податей на пять лет!

Толпа замерла. Никто не мог поверить в происходящее. Люди смотрели то на Алексея, то на старика, ожидая подвоха. Пораженный, как громом, Потапыч стоял, беззвучно шевеля губами. Тогда Алексей спустился с помоста, подошел к старику и лично вложил ему в руки грамоту.

— Это твое, мастер, — сказал он тихо. — По праву.

И тут плотину прорвало. Старик упал на колени, целуя бумагу; его жена заголосила; дюжие сыновья неумело крестились, не веря своему счастью. Видя эту живую, неподдельную сцену, толпа взорвалась. Ее прорвал рев тысячи глоток, в котором было отчаянное, почти животное желание получить то же самое.

Дождавшись, пока волнение немного утихнет, Алексей снова поднялся на помост.

— У нас имеется достаточно и земель, и средств, — его голос теперь гремел над поляной. — Каждый из вас, каждая семья, что досрочно и качественно сдаст свой участок, получит то же самое. Право. Зарабатывайте!

Он все сказал. Развернулся и ушел, оставив за спиной людской муравейник.

Я хмыкнул и последовал за ним. Вечером в моем кабинете он уже докладывал.

— Производительность выросла втрое, — говорил он, с триумфальным блеском в глазах. — Зачинщики неповиновения изловлены и избиты самими рабочими. Началось соревнование между участками, работают и днем, и ночью. Они строят дорогу, а на самом деле — пробивают себе путь на волю.

Я смотрел на него еле сдерживая радостную улыбку. Алексей нащупал главный рычаг, способный перевернуть этот мир. Мой самый главный «проект» начал жить своей жизнью.

Успех Алексея на строительстве принес передышку, тогда как стратегическая обстановка накалялась с каждым часом. Главный узел напряжения затягивался там, где я ожидал его меньше всего — в технологическом сердце Игнатовского. Проект «Катрина-2», откровенно буксовал. Отчеты Андрея Нартова, ложившиеся мне на стол, превратились в образец бюрократической эквилибристики: мой гениальный, кристально ясный в мыслях инженер вдруг начал изъясняться туманно, ссылаясь на «непредвиденную гигроскопичность», «аномальное коробление» и прочую наукообразную чепуху. Каждый отчет был безупречен с технической точки зрения и абсолютно лжив по своей сути. Нутром я чуял обман. Нартов, способный из ничего собрать паровую машину, уже который день не мог склеить простой пузырь из ткани. Меня это удивило, я уж думал заявится к нему и самому все сделать, тыкнув носом в «ошибки».

Точку в моих сомнениях поставила Изабелла, когда она вошла в мой кабинет, с мрачным выражением на лице. Девушка положила передо мной сводную ведомость.

— Петр Алексеевич, я не понимаю, что происходит, — сказала она тихо. — По вашему приказу в производство было запущено три аппарата «Катрина-2»: один основной и два резервных. На это были отпущены материалы. Однако, судя по ведомостям, которых я с боем добилась от кладовщиков, ткани, клея и олифы со склада ушло уже на пять таких аппаратов. При этом в сборочном цеху стоит лишь один едва собранный каркас. Куда ушла ткань — для меня загадка.

Она постучала ногтем по другим строчкам, обведенным красным.

— И вот это. Серная кислота — расход превышен десятикратно. А мел… Зачем им сорок возов мела, Петр Алексеевич? Будто они собрались белить все Игнатовское к приезду Государя. В пропитке, состав которой представил Андрей Константинович, эти компоненты не нужны. Все это — явно для совершенно иного химического процесса.

Картина сложилась. С одной стороны — медленная работа над моим проектом. С другой — гигантский, ничем не прикрытый увод ресурсов на что-то другое. Нартов вел за моей спиной какую-то ресурсоемкую разработку.

В момент, когда судьба отряда Орлова измеряется часами, мой лучший ученик и моя правая рука, играет в какие-то игры.

— Немедленно Нартова ко мне! — приказал я вошедшему адъютанту.

Через десять минут донесли ответ.

— Андрей Константинович на дальнем полигоне, господин генерал, — отрапортовал посыльный. — Проводят срочные испытания… этого… нового клеевого состава на разрыв под нагрузкой. Велели передать, что вернутся не раньше утра.

«Испытания на разрыв». Какая наглая, изощренная ложь!

Взяв с собой двух воинов из личной охраны, я направился прямиком в его лабораторию. Путь преградил новый замок.

Даже так?

— Высадить, — бросил я.

После удара плечистого гвардейца дверь с сухим треском подалась внутрь. Лабораторию заполнил густой, едкий запах кислоты. Внутри царил хаос, будто пронесся ураган: колбы, реторты, мотки медной проволоки, куски ткани в пятнах…

На большом столе, заваленном чертежами и придавленном тяжелым пресс-папье, лежал толстый рабочий журнал.

Я открыл его. Первая же запись, сделанная четыре дня назад: «П. А. отверг проект. Приказал строить „костер“. Он посылает людей на смерть. Я не могу этого допустить».

Дальше шли страницы, исписанные убористым, лихорадочным почерком. Расчеты, формулы, десятки эскизов. Он вел войну с самой физикой. Листая страницу за страницей, я ощутил, как гнев борется с неохотным, профессиональным восхищением. Нартов нашел способ удешевить получение водорода. Разработал систему клапанов для стравливания давления. Рассчитал оптимальную сигарообразную форму для уменьшения сопротивления воздуха.

А потом я увидел главный чертеж. Две оболочки, одна в другой, с подробным описанием.

«…„Газовая броня“ из тяжелого воздуха, — читал я его выкладки, — не только предотвратит возгорание, но и послужит амортизатором при резких порывах ветра, сохраняя целостность внутреннего, более нежного водородного баллона…»

Рядом с гениальными расчетами, на полях, был сделан маленький, торопливый набросок: крошечная фигурка человека в гондоле, машущего рукой земле. И подпись: «Ради них».

Я захлопнул журнал. Меня трясло. Этот сукин сын… Этот гениальный, упрямый, самонадеянный мальчишка. Он решил, что его инженерная правота выше моего приказа, выше военной дисциплины, выше здравого смысла. Он взвалил на себя ответственность за судьбу проекта и, не сказав мне ни слова, совершил чудо. Но идея была не плохой, надо признать — сделать две оболочки с разным наполнением, изолируя водород. Но ведь и тяжелее станет аппарат. Он продумал это?

Посреди разгромленной лаборатории во мне боролись двое: командир, обязанный отдать его под трибунал за саботаж и нарушение приказа, и инженер, который хотел пожать ему руку. Но прежде чем принять решение, нужно было увидеть все своими глазами.

Ночная прохлада, ударившая в лицо, когда я вышел из лаборатории, не смогла остудить кипевший внутри гнев.

— Седлать коней! — бросил я адъютанту. — Живо!

Из темной арки, ведущей во внутренний двор, беззвучно шагнула фигура капитана де ла Серды. Его лицо, выхваченное из мрака светом фонаря, было спокойным, однако в глазах я уловил напряжение, которое он не смог скрыть.

— Господин генерал, погодите, — произнес он безэмоциональным голосом. — Позволю себе посоветовать не торопиться. На Дальнем стрельбище сейчас небезопасно. Лучше дождаться утра.

Ложь. Неуклюжая, плохо прикрытая, да еще и от человека, который никогда мне не врал. Мой верный капитан, личный цербер — пытался преградить мне дорогу. Он не просто знал — он был частью этого. Прикрывал «заговор». Да что поисходит-то? Меня не было всего лишь три месяца! Неужели это спланированная операция с участием ключевых фигур моей команды.

— Капитан, — я еле сдерживал себя. — С этой минуты вы отстранены от всех дел. Сдайте шпагу и отправляйтесь в свои покои. Под арест. Разбираться с вашим предательством я буду позже.

На его лице не дрогнул ни мускул. С какой-то ритуальной медлительностью он молча отстегнул ремень, протянул оружие ошеломленному преображенцу, поклонился мне и, не сказав ни слова, растворился в темноте. Он сделал свой выбор. Теперь мне предстояло увидеть, ради чего он пошел на это.

Пока мы гнали лошадей сквозь ночной лес, стук копыт отдавался в голове тяжелыми ударами молота. В мыслях стучало не предчувствие катастрофы, мысль о предательстве. Чем ближе мы подъезжали к полигону, тем сильнее в воздухе чувствовался резкий, незнакомый запах, что стоял в лаборатории Нартова.

Дальнее стрельбище, или, как его прозвали мастера, Чертов овраг, было моим самым секретным объектом. Место, где мы впервые испытывали «Дыхание Дьявола» и где с тех пор в центре огромной поляны так ничего и не росло — черное, обугленное пятно, как клеймо на теле земли. Я велел оборудовать это место по последнему слову своей инженерной мысли: наблюдательные вышки по периметру, несколько врытых в землю бункеров-лабораторий и длинный крытый ангар, куда вела узкоколейка от главного цеха. Идеальное место для тайных дел.

Оставив лошадей и охрану в лесу, я в одиночку, пригибаясь, взобрался по скрипучей лестнице на наблюдательную вышку. Увиденное с высоты заставило забыть и о гневе, и о предательстве.

Картина походила на сон. Залитый светом десятков факелов, выстроившихся по периметру, Чертов овраг оживал. В центре, на мертвом, выжженном пятаке, рождалось к жизни нечто невероятное. Из распахнутых ворот ангара, шипя и покачиваясь, медленно выплывало огромное, почти двадцатиметровое сигарообразное тело из серой ткани. Уже наполненное, оно рвалось вверх, но десятки людей, цепляясь за отходящие от него канаты, сдерживали его, как зверя на привязи.

Я приник к окуляру подзорной трубы. В увеличенном круге света предстали все мельчайшие детали: осунувшееся, измазанное копотью, горящее фанатичным огнем лицо Нартова. Он почти шепотом отдавал команды, и люди — его люди, мои лучшие мастера — понимали его с полуслова, работая как единое целое, как одержимые одной идеей сектанты.

— Трави кормовой! Держать! Еще немного! — доносился до меня его напряженный голос.

Наконец, огромная сигара полностью выплыла из ангара и зависла в метре над землей, абсолютно бесшумно, если не считать натужного скрипа канатов.

— Отдать концы! — скомандовал Нартов.

Люди разом отпустили веревки. Аппарат, дернувшись, как живой, плавно и величаво поплыл вверх. Его заносило легким ночным ветерком, корма с привязанным мешком песка виляла. Он летел без огня, без дыма, без рева двигателя. Летел вопреки всему, что я знал о пределах технологий этого века.

Восхищение инженера во мне боролось с недовольством командира. Прорыв был налицо — Нартов приручил водород. Он победил. Но какой ценой? Я автоматически просчитывал увиденное: конструкция чудовищно тяжелая. Двойная оболочка, тонны клея и олифы, сложный каркас. Подъемная сила едва перекрывала собственный вес. Чтобы эта махина подняла хотя бы одного пилота и пару пудов пороха для Орлова, ее объем нужно было увеличить втрое. На это уйдет много времени. А то, что я видел сейчас… всего лишь лабораторный образец. Беспилотный. Идеальный в своей концепции и абсолютно бесполезный для нашей цели. Его максимум — использовать в виде «дронов», что я пока не представляю к реализации.

Нартов создал прекрасную химеру, не способную ни долететь до осажденного острога, ни нести нормальный груз. Ее скорость была меньше скорости ветра, а управляемость — нулевой.

Я опустил трубу и досадно поморщился. Весь этот титанический труд и обман — ради создания шедевра, которому место в кунсткамере, а не на поле боя. Я снова навел трубу на крошечную гондолу под брюхом аппарата. Она была пуста. Лишь внутри я разглядел мешок с песком, выполнявший роль балласта. И на нем кто-то грубо, по-детски, вывел мелом одно слово: «Пилот». Андрей выдернул это название из моего проекта.

Насмешка. Горькая эпитафия нашему провалу. Они создали машину, способную поднять в воздух лишь саму себя. Впустую потратили время, которое украли у нас.

Я продолжал неподвижно смотреть. Холодно, однако. Холод, казалось, пробирался под камзол, студил кровь. Горечь от такого очевидного технического провала медленно уступала место любопытству аналитика, вскрывающего чужой замысел.

Бунт был налицо, как и его прекрасно-бесполезный результат. Теперь предстояло вскрыть его архитектуру. Кто был мозгом? Кто дергал за ниточки, заставляя сложную машину Игнатовского работать на себя? Нартов, при всем его гении, был лишь исполнителем. Провернуть операцию такого масштаба, списать столько ресурсов, заставить десятки людей рисковать головой и молчать — нет, за этим стоял кто-то с властью и волей. Де ла Серда? Безусловно, его рука чувствовалась в безупречной организации охраны. Однако даже он был лишь мечом. Кто же был головой?

Словно палец хирурга, моя подзорная труба скользила по поляне, препарируя сцену. В окуляре — мастера из моего механического цеха, которых я вытащил из Охтинского и Тульского заводов и научил всему, что знал сам; теперь они работали с одержимостью, подчиняясь чужой воле. Дальше — люди капитана, оцепившие периметр. Мои глаза, ставшие ширмой для мятежа. Взгляд выискивал дирижера этого подпольного оркестра.

И тут тяжелая, окованная железом дверь бункера — моего же бункера — со скрипом отворилась.

На свет факелов вышел царевич Алексей.

С растрепанными волосами и пятном сажи на щеке, в простом расстегнутом камзоле, он нес себя как хозяин. К нему тут же подбежал Нартов, и они вместе, как равные, склонились над чертежом на вынесенном из бункера столе. Алексей слушал восторженный лепет инженера, взял уголек, перечеркнул какой-то узел на схеме и набросал рядом что-то свое.

Странно. Что царевич может такого нарисовать? За ним не наблюдалось ранее подобной тяги к конструкторским разработкам. Да что произошло за последние три месяца?

Нартов всмотрелся и энергично закивал, признавая правоту царевича. Затем к ним подошел старший мастер и с поклоном протянул Алексею какой-то образец. Может это новый клеевый состав? Наследник повертел его, поскреб ногтем, понюхал и, коротко кивнув, отдал какое-то распоряжение.

Мир сузился до маленького круга света в окуляре, все звуки стихли. В голове с безжалостной ясностью начала складываться вся картина.

Это был заговор. Хорошо организованный, с четким распределением ролей и безупречным прикрытием. Нартов — его технический мозг. Де ла Серда — его силовая рука. А Алексей был его политическим сердцем. Именно он, используя свой статус, дал Нартову карт-бланш. Именно его приказам подчинялись снабженцы. Именно его авторитет заставил осторожного де ла Серду пойти на измену. Мой лучший ученик-инженер и мой лучший ученик-государственник объединились.

Я опустил трубу. Холодный ветер бил в лицо. Внутри звенела пустота — ледяное осознание того, что за три месяца моего отсутствия, пока я воевал на юге, моя команда научилась работать самостоятельно. Они сдружились, сплотились перед лицом общих вызовов, стали настоящей семьей. В каком-то смысле это было хорошо — именно то, чего я всегда хотел. Однако у этого единства оказалась и обратная, темная сторона. Сплотившись, они научились принимать решения без меня, решив, что их коллективный разум правильнее моего единоличного.

Я так долго и упорно выковывал из них самостоятельные фигуры, учил думать, рисковать, брать на себя ответственность. И вот они научились, причем настолько хорошо, что создали за моей спиной свой собственный центр силы. Я хотел вырастить себе помощников, а вырастил равных. Конкурентов? Не знаю.

Эта сплоченная сила, уверенная в своей правоте и окрыленная успехом первого дерзкого проекта, только что бросила мне вызов.

Я снова поднял трубу, наводя ее на фигуру царевича. Он стоял, выпрямив спину, и смотрел на парящий в небе аппарат. В свете факелов на его лице играла счастливая улыбка. Прямого столкновения сегодня не будет, это бессмысленно. Но оно неизбежно.

Что же делать?

Глава 5

Спускаясь по скрипучим ступеням наблюдательной вышки, я погружался в холодный ночной воздух, который с каждым шагом давил на плечи, наполнял легкие тяжестью. Внизу, в свете десятков факелов, замерли мои лучшие мастера, моя личная гвардия, мой гениальный механик. Застыли у подножия своего творения — огромной серой химеры, беззвучно покачивавшейся над выжженной землей. Десятки глаз смотрели на меня. Мир сузился до этого пятачка света посреди ночного леса, и время в нем будто остановилось.

Мое появление не вызвало суеты — оно заставило всех замереть. Мастера опустили глаза; в пляшущем свете огня их лица походили на грубо высеченные из камня маски. Андрей Нартов, мой гений, побледнел так, что сажа на щеках проступила траурными пятнами. Капитана де ла Серды не было, поэтому они остались без своей силовой опоры. Да, я уже думал такими категориями предательства.

Я медленно шел к ним, втаптывая в пепел остатки своего гнева. Впрочем, гнева уже не было — осталась выжигающая нутро пустота. Миновав Нартова, даже не удостоив его взглядом, я остановился прямо перед царевичем.

Единственный, кто не отвел глаз — Алексей. Он смотрел в упор.

— Я отдал приказ, Петр Алексеевич, — спокойным тоном заявил он.

Решил «атаковать» первым?

— Ты учил меня принимать решения, — продолжил он. — И я их принял. Учил брать ответственность — я ее взял. Одолел князя Троекурова умом, как ты и наставлял. Остановил саботаж на стройке выгодой, а не кнутом, как ты хотел. Я сделал все, что ты требовал. А ты… ты до сих пор видишь во мне мальчишку для воспитания. Куклу на веревочках, которую нужно держать подальше от настоящего дела.

Он говорил, а я молчал, потрясенный этой злостью.

— Ты знал, что отец поведет армию в ловушку! — в голосе Алексея зазвенела какая-то даже внутренняя обида. — Ты всегда все просчитываешь на десять ходов вперед! Однако ты не рискнул ему перечить, не посмел остановить его безумие! А теперь, когда отряд Орлова гибнет из-за твоей осторожности, ты боишься доверить мне настоящий, прорывной проект, который мог бы их спасти! Твоя осторожность губит верных людей, генерал!

Последние слова он почти выплюнул мне в лицо. Удар получился точным. Алексей обвинил меня, он вскрыл мой самый главный страх, глубокую рану: неспособность пойти против Петра, даже когда тот очевидно неправ. На мгновение захотелось просто развернуться и уйти. Признать поражение. Но я заставил себя поднять глаза и вернуть разговор в единственную плоскость, где все еще был хозяином, — в плоскость цифр и расчетов.

— Ты говоришь о спасении, — ответил я, вздохнув. — Так давай поговорим о твоем «спасательном» аппарате. Передо мной блестящая инженерная химера. Шедевр, которому место в кунсткамере, а не на поле боя.

Я обвел рукой парящую над нами махину.

— Вес, — я загнул палец. — Твоя «газовая броня» чудовищно тяжела. Подъемной силы водорода едва хватает, чтобы оторвать от земли саму конструкцию. Управляемость, — второй палец. — Отсутствует. Этот пузырь летит туда, куда дует ветер. Твой мотор способен подправить курс при полном штиле. Полезная нагрузка, — третий. — Нулевая. Чтобы эта штука подняла хотя бы одного пилота и пуд пороха, ее объем нужно увеличить втрое. На это уйдет месяц. Месяц, Алексей Петрович! А отряд Орлова вырежут раньше. Вы потратили драгоценное время, измеряемое жизнями, на создание прекрасной, но абсолютно бесполезной игрушки.

Не выдержав, в спор вмешался Нартов. Он вышел вперед с фанатичным огнем в глазах.

— Это не игрушка, Петр Алексеич! — с жаром воскликнул он. — Это прорыв! Концепция «газовой брони» работает, она защищает от возгорания! Вытянутая форма снижает сопротивление! Да, она тяжела, но это лишь первый шаг! Мы на пороге создания целого воздушного флота, а вы… видите лишь недостатки!

Он был гениален. И слеп. Одержимый красотой замысла, он не замечал его практической несостоятельности.

Я посмотрел на пылающего праведным гневом царевича и на горящего инженерной верой Нартова. Их непоколебимая уверенность была почти осязаема. Прямой приказ или запрет сейчас были бы бесполезны — только унизили и сломали бы их. Они должны были сами убедиться в своей правоте. Или в своей ошибке.

— Хорошо, — произнес я медленно, и они оба замерли. — У вас есть аппарат, который может летать. Но может ли он воевать? — я посмотрел прямо в глаза Нартову, который уже открыл было рот для новых выкладок. — Сможет ли он к завтрашнему полудню подняться в воздух, неся на себе хотя бы один заряд «Дыхания Дьявола», и совершить управляемый полет?

Нартов замер. Его мозг инженера мгновенно включился в расчеты: вес заряда, система сброса, смещение центра тяжести… Он-то понимал, что задача на грани невозможного. Но прежде чем он успел ответить, Алексей сделал шаг вперед и властно положил ему руку на плечо.

— Сможет, — твердо и отрывисто, глядя мне прямо в глаза, отрезал царевич. Он принял решение за них обоих. Решение политика, для которого необходимость действия важнее любых расчетов.

Я позволил себе кривую усмешку.

— Тогда слушайте мой приказ, — я обвел их тяжелым взглядом. — Завтра в полдень — финальные испытания. Если ваш… хм… «почтидирижабль» успешно выполнит управляемый полет с боевым грузом, я снимаю все обвинения в нарушении приказа. Я передаю проект под ваше полное, совместное руководство. Получите все ресурсы, в том числе мою помощь. Если же нет… — я сделал паузу, — проект будет немедленно закрыт. А вы оба, — мой взгляд переместился с Нартова на Алексея, — и все, кто участвовал в этом «заговоре», отправляетесь на строительство «Стального Хребета». Руководите работами там. До конца войны.

Я замолчал. А почему бы и нет? Сами напросились, заговорщики мелкие. И добавил, глядя на Нартова, все еще ошеломленного решением царевича:

— Время пошло. У вас одна ночь, чтобы сотворить чудо.

Развернувшись, я пошел прочь, не оглядываясь. За спиной стояла тишина. Я дал им шанс доказать свою правоту и повзрослеть.

Ясный и безветренный полдень следующего дня застал меня на вершине наблюдательной вышки. Официально моя позиция объяснялась соображениями безопасности — негоже генерал-майору находиться в зоне проведения испытаний и мешать испытателям. Неофициально — меня заставили стать беспристрастным зрителем. Наверное, в этом был смысл. Я решил не нагнетать. Пусть так. Это был их экзамен, и я не имел права на подсказки. Нутро скручивало от предчувствий, правда внешне я оставался бесстрастен, превратив лицо в непроницаемую маску.

Когда из огромных ворот ангара показалось их творение, я невольно подался вперед, приникая к окуляру подзорной трубы. На миг я забыл и о споре, и об угрозе. Передо мной был не «почтидирижабль», каким я его себе представлял, а нечто иное: дикое, уродливое и, в своей асимметричной логике, гениальное.

Вместо единой оболочки — два огромных, вытянутых пузыря из серой, видимо, проолифленной ткани, расположенные параллельно друг другу. Эдакий воздушный катамаран. Снизу их соединяла сложная, но с виду прочная ферменная конструкция из ивовых прутьев и тонких стальных растяжек. Под этой центральной фермой, точно жало диковинного насекомого, был подвешен наш электродвигатель с двухлопастным пропеллером. Издалека даже видно было, что с моторчиком что-то еще делали. Какой Нартов мог сделать там апгрейд, интересно? А прямо над мотором, принайтованный к раме ремнями, покоился пузатый бочонок «Дыхания Дьявола». Вместо гондолы — лишь одно легкое кресло, в котором, нахохлившись, сидело набитое соломой пугало в старом солдатском тулупе. Манекен. Причем «кукла» чем-то походила на меня. Где они откопали парик с таким же цветом волос, как у меня — не понятно. Живым пилотом решили не рисковать, проверяя лишь саму возможность полета с эквивалентным весом. Шутники, хреновы.

Дьявольская хитрость. Разделив объем на две части, они добились большей устойчивости к боковому ветру, а вынеся двигатель и боевой груз на отдельную раму, разгрузили основные оболочки. Уголки моих губ дрогнули в усмешке. Мои птенцы переосмыслили проект. Создали то, до чего я сам не додумался.

Мне кажется, что не взлетит это «чудо». Но с моторчиком и пропеллером — интересная идея — могут удивить.

У входа в укрепленный бункер, превращенный в командный пункт, стояли Алексей и Нартов. Царевич, бледный от бессонной ночи, правда с горящими глазами, лично отдавал команды; его голос звучал властно. Осунувшийся Нартов сосредоточенно следил за показаниями приборов — анемометра и динамометра (а ведь я всего лишь набросал эти приборы, причем давно — сообразил же как сделать), контролирующего натяжение удерживающих тросов.

— Отдать швартовы! — донесся до меня усиленный рупором голос Алексея.

«Почтидирижабль» (ну не могу я назвать этот проект «Катрина-2»), дрогнув всем своим огромным телом, плавно, почти беззвучно оторвался от земли. Первые метры он набирал тяжело, неуверенно, слегка раскачиваясь. Меня кольнула досада, и в то же время — гордость. Они справлялись.

Первые минуты полета были безупречны. Аппарат поймал равновесие и устремился вверх, все быстрее и увереннее. В подзорную трубу было видно, как на командном пункте царит эйфория: Алексей что-то возбужденно говорил Нартову, тот, не отрываясь от приборов, коротко кивал, и на его лице впервые за последние сутки появилась тень улыбки.

— Включить двигатель! Малый ход! — скомандовал царевич.

Солдат дернул веревку (видимо снизу управляли рычагами). Под брюхом аппарата едва заметно затрепетал, а затем завертелся пропеллер. Подталкиваемое его слабой тягой, это чудо медленно начало разворачиваться. Ему удалось совершить плавный вираж, затем еще один, описывая широкую дугу над полигоном. Они сделали это. Доказали принципиальную возможность маневрирования. Они выигрывали пари.

И все же что-то меня тревожило. Оптика открывала то, что было незаметно снизу: легкую, но постоянную дрожь рамы, на которой висел двигатель. Каждый раз при смене курса вся конструкция на мгновение изгибалась под нагрузкой. Нартов, гений механики, в спешке создал монстра, но не успел просчитать резонансные частоты.

— Увеличить тягу! Выполнить разворот на три румба к северу! — голос Алексея звенел от торжества.

Мне кажется, это слишком резко и слишком самонадеянно.

На высоте примерно в сотню метров, когда аппарат начал выполнять команду, вибрация вошла в резонанс. В окуляре металлическое крепление двигателя выгнулось, покрылось сетью трещин и с сухим, едва слышным треском лопнуло.

Время замедлилось, превратившись в кисель. Катастрофа разворачивалась, как это ни банально звучит, по кадрово. Тяжелый электродвигатель сорвался с рамы, на мгновение завис в воздухе, а рядом с ним по инерции продолжал вращаться пропеллер. Безжизненно качнулось соломенное пугало в кресле. Пропеллер, превратившись в неуправляемую фрезу, снес на своем пути тросы управления; те лопнули, разлетаясь во все стороны, как перерезанные жилы.

«Икар» стал неуправляемым.

Лишенный веса в центре, он тут же потерял баланс. Две его половины задрались к небу, складываясь, как перочинный нож. Гигантская конструкция на мгновение замерла в высшей точке, а затем, медленно перевалившись на бок, начала беспорядочно, кувыркаясь, падать.

Я в доли секунды просчитал траекторию. Линия падения вела туда, где из дверей бункера, привлеченные странным поведением аппарата, вышли Алексей и Нартов, с недоумением глядя в небо.

Я отшвырнул подзорную трубу. Расстояние — двести метров. Высота вышки — тридцать. Скорость падения… Мой разум выдал безжалостный вердикт: не успеть. Ни добежать, ни крикнуть так, чтобы они успели среагировать. Я был зрителем, запертым в первом ряду на казни двух самых дорогих мне людей.

Все произошло в одно бесконечное мгновение. Падающий «недодирижабль» перестал быть неуклюжей конструкцией из ткани и дерева. Один из его сдвоенных баллонов, вспоротый обломком крепления, вспыхнул ярким, почти беззвучным пожаром, превратившись в несущийся с небес факел. Ослепительно-белое, неестественное пламя мгновенно охватило всю оболочку, с жадным шипением пожирая проолифленный шелк. Гениальная «газовая броня» Нартова, рассчитанная на защиту от внешней искры, оказалась беспомощной перед внутренним возгоранием.

Над полигоном повисла противоестественная тишина, будто сам воздух замер в ужасе. А в моей голове бушевала буря. Мой мозг, переключившийся в аварийный режим, работал на чистом адреналине, прокручивая и отбрасывая варианты возгорания с бешеной скоростью. Три версии, и каждая была страшнее предыдущей.

Первая, самая очевидная мысль — статическое электричество. Проклятый ясный денек, сухой воздух! Трение огромных полотнищ при хаотичном падении неминуемо должно было породить заряд. Малейшая утечка водорода, смешавшегося с воздухом в межслойном пространстве… и готовая гремучая смесь ждала лишь одной искры, чтобы полыхнуть. Простая, удручающая случайность, злая ирония судьбы, превратившая идеальные условия для полета в идеальные условия для катастрофы.

Вторая, от которой застыла кровь, — саботаж. Крепление двигателя! Оно не могло лопнуть! Андрей должен был рассчитать его с тройным запасом прочности! Значит, кто-то помог. Ослабил болты, подпилил у основания… Или все же Андрей напортачил из-за бешенных сроков?

И третья. «Серебрянка». Проклятая алюминиевая пудра. Я видел ее в лаборатории Нартова, он использовал ее для опытов! Он мог добавить ее в клеевой состав для улучшения герметичности, для отражения солнечных лучей… Эта дьявольская пыль в смеси с обычной ржавчиной, которой полно на любом производстве, под воздействием статического разряда… готовый термит! Локальный, высокотемпературный очаг, способный прожечь любую оболочку. Дьявольский парадокс: пытаясь создать защиту от огня, он создал самовоспламеняющийся саркофаг.

Забавно устроен мозг инженера — разбор ошибок вне воли самого инженера.

Все эти версии, пронесшиеся в черепе за один удар сердца, уже не имели значения. Реальность была проще и страшнее. Огненный шар, в ядре которого находился готовый к детонации термобарический боеприпас, неумолимо падал на двух самых важных для меня людей. На будущее Империи и на ее технологический гений.

Внизу, на земле, началась, самая что ни на есть, настоящая паника. Мастера бросились врассыпную, крича и спотыкаясь. Кто-то упал, кого-то сбили с ног. Их хаотичное бегство лишь подчеркивало неподвижность двух фигур у входа в бункер.

Время сжалось до предела. Нартов, вырвавшись из оцепенения первым, с отчаянной животной силой рванулся к Алексею, пытаясь оттолкнуть его, сбить с ног, утащить за собой в спасительную темноту бункера. Царевич же стоял как завороженный, не в силах оторвать взгляд от огненного шара, который, казалось, заполнил собой все небо. Он смотрел на падение своей мечты.

С вышки до меня донесся искаженный расстоянием, запоздалый крик Андрея, полный первобытного ужаса:

— Ложись! Алексей, он падает!

Я стоял, вцепившись перила, чувствуя, как они прогибаются под моими пальцами. Бессильный. Беспомощный. Запертый в первом ряду на казни. Я смотрел на них. Мир сжался до этого клочка выжженной земли, на котором разыгрывалась настоящая трагедия.

Последнее, что я видел в окуляре трубы, были глаза Наследника престола. Расширенные, полные какого-то странного понимания. В них отражалось белое, безжалостное пламя, летящее с небес. На моих глазах будущее Империи и ее технологический гений превращались в пепел.

И я ничего не мог сделать.

Глава 6

Взрыва я не услышал. Почувствовал всем телом. Жесткая, упругая волна воздуха ударила в бревенчатую стену вышки, заставив ее содрогнуться до самого основания. Меня швырнуло на дощатый пол; на миг из легких выбило весь дух, а мир зашатался. Подняв голову, я увидел, что прежнего мира больше нет. Исчезло пронзительно-синее небо, исчезла зеленая кромка леса на горизонте. Все заволокло едким, черным дымом, сквозь который пробивалось злое, оранжевое зарево — погребальный костер всех моих надежд в этом мире.

Концепция Нартова сработала. Черт бы его побрал, она сработала! Не было характерного для гремучей смеси оглушительного хлопка. Водород не взорвался — он выгорел за доли секунды, превратив «почтидирижабль» в гигантский факел. Но именно этот огонь стал детонатором. Мое собственное детище, «Дыхание Дьявола», сработало штатно. Направленный, бризантный удар, от которого не спасает никакая броня. Ирония, от которой хотелось выть.

Кубарем скатившись по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, я вбежал прямо в преисподнюю. Ноги вязли в рыхлой, вздыбленной земле. Воздух, густой от гари и запаха горячего металла, обжигал горло. В ушах стоял непрерывный, высокий звон, в котором тонули стоны и хрипы раненых — звуки, которые я скорее угадывал, чем слышал.

Передо мной разверзся ад. В центре полигона, там, где стоял командный пункт, зияла дымящаяся воронка. Укрепленный бункер, способный выдержать прямое попадание шестифунтового ядра, был смят, вывернут наизнанку, словно бумажный. Куски бревен, искореженные балки, обугленные доски — все это было перемешано с землей и кровью.

Первым мне на глаза попался поручик Глебов, старший офицер моей охраны. С окровавленной повязкой на голове он пытался организовать уцелевших, но в общем хаосе его команды тонули. Суета, крики, бессмысленная беготня. Нужно было немедленно брать все в свои руки.

Из дыма выплывали страшные картины. Вот лежат мои мастера… те, кого я по крупицам собирал со всей России, кого учил мыслить за рамками привычного. Те, кто еще вчера смотрел на меня с вызовом, а сегодня лежал на земле, накрытый грубым сукном. На мгновение внутри все сжалось, но я не дал этому чувству подняться выше. Не сейчас.

— Где Наследник⁈ — прохрипел я, схватив подбежавшего преображенца за плечо так, что тот ойкнул. — И Нартов где⁈

— Там, ваше благородие! У стены! Только что начали откапывать! — он махнул рукой в сторону руин бункера.

Я бросился туда, расталкивая суетившихся солдат. Они разбирали завал из обломков. Под ними виднелся кусок синего гвардейского сукна. Я замер, боясь дышать.

— Осторожнее, черти! Живее!

Они отодвинули почерневшее бревно. Это был Алексей. Жив? Вроде без сознания, грудь едва заметно вздымалась. Его лицо, руки, все открытые участки тела были покрыты ожогами. Кафтан в нескольких местах пробит мелкими, кровоточащими осколками.

Рядом с ним, вжатый в землю, лежал тот, кто его спас. Гвардеец, молодой парень, имени которого я даже не помнил. Помнил лишь свой короткий приказ данный ему при вступлении в должность: «Беречь Наследника ценой жизни». Он выполнил его. Его разорванное взрывом тело приняло на себя основной удар, накрыв собой будущее Империи. Лекари пытались отделить его от царевича, но они буквально спеклись в одно целое от жара. Жуть!

— Носилки! Осторожно! — рявкнул я, отгоняя лишних.

Неподалеку, в дренажной траншее, нашли и Нартова. Он тоже был без сознания; спина и ноги изранены осколками, лицо обожжено. Ударная волна швырнула его в канаву, и это спасло ему жизнь, но не уберегло от ранений. Два моих ученика-гения — один в политике, другой в механике — лежали беспомощными, окровавленными телами. Два моих провала. Главное сейчас не дать им умереть. А после я им устрою…

Я выпрямился. Звенящая в ушах тишина начала отступать, сменяясь шумом в голове. Нужно действовать. Отдавать приказы. Я заставил себя отключить все, что было внутри — ужас, гнев, подступающую тошноту. Включился эдакий механический режим, единственное, что могло спасти ситуацию.

— Глебов, ко мне! — мой голос прозвучал чужим, скрипучим, но в нем было что-то, что заставило всех вздрогнуть. — Всех раненых — немедленно в лазарет! Вызвать лучших лекарей из города, и чтобы через час были здесь! Полигон оцепить тройным кольцом! Никого не впускать и не выпускать без моего личного приказа!

Солдаты, услышав знакомые командирские интонации, задвигались быстрее, осмысленнее. Хаос начал обретать структуру.

— Начать детальный разбор завалов. Каждый винт, обломок ткани, кусок дерева — все собрать, описать и доставить в лабораторию. Мне нужен каждый осколок этого проклятого аппарата! Исполнять!

Когда носилки с Нартовым проносили мимо, я на мгновение остановил их жестом. Он был в забытьи, тихо стонал сквозь сжатые зубы. Я посмотрел на его изувеченное лицо, на котором застыла маска боли. Ни жалости, ни гнева. Приговор я вынесу позже. Когда он придет в себя и сможет посмотреть мне в глаза.

Если сможет.

Двое суток лаборатория была моим миром, превратившись в штаб следствия, где вместо тел лежали искореженные обломки «недодирижабля», а вместо показаний свидетелей — столбцы цифр. Сон ушел, его место занял аналитический раж. Вина? Она грызла. Я винил себя за то, что поддался на их юношеский напор, заключив это идиотское пари. За то, что, увидев их горящие глаза, сам на мгновение захотел поверить в чудо, отбросив трезвый расчет инженера. Я не искал виновных. Мне нужно было препарировать катастрофу, вскрывая ее анатомию.

Почти не отходя, рядом работал Леонтий Магницкий, чей математический гений был сейчас нужнее любого сочувствия. Мы взвешивали, измеряли, проводили химические пробы. Часами я просиживал у микроскопа, разглядывая срез лопнувшего крепления. Под окуляром проступало то, для чего в этом веке еще не было названия — усталость металла, сеть микротрещин, расползшихся из-за резонанса. Магницкий принес мне пергамент, где две кривые — расчетная частота вибрации двигателя и резонансная частота фермы — пересекались в одной роковой точке (математик научился пользоваться подсказанными мной формулами поразительно быстро). Картина вырисовывалась медленно, мазок за мазком.

Попутно, стараясь отвлечься от всего произошедшего, я включил план «Б», отдал Федьке приказ на постройку «Бурлаков». В проект я особых изменений не вносил, сейчас не до этого было.

На третий день я отложил грифель. Все было ясно. Причина — не саботаж. А нечто хуже: каскадный сбой системы, вызванный спешкой, самонадеянностью и столкновением гениального замысла с упрямой физикой. Не до конца испытанный сплав. Непредсказуемый аэродинамический эффект. И главное — проклятая «серебрянка». Нартов действительно ее использовал. Алюминиевая пудра, вступившая в медленную реакцию с компонентами пропитки, превратила «газовую броню» в мину замедленного действия. Проект был обречен с самого начала.

Вымыв руки и сменив пропитанный запахом кислоты кафтан, я направился в лазарет.

Мой первый визит был к Алексею. Он лежал, почти полностью скрытый бинтами и был в сознании. Возле его кровати сидела Изабелла. На столике рядом с ней лежала аккуратная стопка донесений со строительства «Стального Хребта». Она тихо докладывала ему обстановку. Увидев меня, она поднялась и беззвучно вышла, оставив нас наедине.

Я сел на стул у изножья. Несколько минут мы молчали. Я думал.

— Это моя вина, Петр Алексеич, — произнес он, глядя на меня. Голос у него был хриплым. — Вся. От начала и до конца. Я отдал приказ, который привел к гибели людей. Я пошел на риск, не понимая его цены. Я хотел доказать, что готов принимать решения… Теперь я знаю, чего они стоят. И чего стоит верность, — его взгляд скользнул в сторону, туда, где за окном виднелся свежий холмик на погосте.

В его голосе не было ни капли юношеского надрыва, просто тяжелая, выстраданная боль и взрослое осознание. Он констатировал факт.

— Ты повзрослел, Алексей Петрович, — сказал я тихо. — Эта наука далась нам всем слишком дорого.

Я поднялся. Он принял ответственность. И этим закрыл вопрос о своей вине. По крайней мере, для меня.

Нартова я застал в соседней комнате лазарета. Он лежал у стола, заваленного чистыми листами бумаги, и просто смотрел в стену. За эти двое суток он постарел лет на десять. Огонь гения погас. Он даже не обернулся, когда я вошел. Сев напротив, я молча выложил на стол главный лист из отчета о расследовании — тот, где была схема каскадного сбоя.

Он долго смотрел на чертеж. Потом медленно поднял на меня пустые глаза.

— Я убил их, — прошептал он. — И чуть не убил его…

— Мы убили их, — поправил я. — Я, который не остановил. Алексей, который приказал. И ты, который построил. Вина на всех нас, Андрей.

Он горько усмехнулся.

— Моя вина больше. Я был уверен… я был так уверен в своих расчетах…

— Вот именно, — я постучал пальцем по чертежу. — Твоя ошибка — не в расчетах. Они безупречны. Твоя ошибка — в самонадеянности. Ты решил, что можешь победить природу в одиночку, одним наскоком. А природа, Андрей, не терпит фамильярности. Она требует уважения и времени.

Подойдя к окну, я встал к нему спиной.

— Проект закрыт, — произнес я, глядя на дымящиеся трубы своих цехов. — Водород — слишком опасная игрушка. Мы не готовы. И ты не готов. Урок окончен.

За спиной раздался сдавленный звук.

— Андрей, — сказал я, не оборачиваясь. — Хватит себя жалеть. Живые нужны живым.

Он горько выдохнул.

— Куда мне теперь? На стройку? Копать землю?

— Хуже, — ответил я, повернувшись к нему. — Ты будешь делать то, что не любишь больше всего. Работать медленно. Ты возглавишь новую лабораторию по разработке негорючих и композитных материалов. Твоя задача — создать ткань, которая не горит. Клей, который не реагирует. Сплавы, которые не ломаются. Ты будешь проводить тысячи скучных, монотонных опытов. Пока не создашь то, что сделает будущие полеты по-настоящему безопасными. Искупишь свою вину трудом. Будешь учиться побеждать природу долгой, терпеливой осадой. Вместе с другими.

Он смотрел на меня прищурившись. Кажется, получилось избежать того, что я больше всего опасался. Этот жестокий урок не ломал его.

Вечером, вернувшись в палату к Алексею, я принес два самых красноречивых свидетельства нашего провала и положил их на стол рядом с его кроватью: обугленный кусок ивового шпангоута от оболочки «Икара» и обломок широкой лопасти его пропеллера. Пока он спал, я часами сидел рядом, машинально вертя в руках эти мертвые «артефакты». В голове, как заевший механизм, снова и снова прокручивалась роковая цепь событий.

Когда он проснулся, я разложил перед ним главный лист из отчета, объясняя всю механику катастрофы. Он слушал не перебивая, его взгляд был прикован к чертежам.

— Мы были одержимы одной идеей, — задумчиво проговорил я, сам только сейчас до конца формулируя мысль. — Поднять в воздух газ, который легче воздуха. Мы бились над герметичностью, над прочностью, над весом оболочки. И проиграли. А что, если… — я замолчал. В голове что-то щелкнуло, и два разрозненных обломка на столе сложились в единую, ослепительную схему.

Ошибка была не в исполнении. Ошибка была в самой концепции.

— Мы пытались заставить летать газ, — я поднял на него глаза, в которых, должно быть, плескалось безумное возбуждение. — А что, если заставить летать винты?

Не дожидаясь ответа, я схватил со стола чистый лист пергамента и грифель. Рука летала по бумаге, повинуясь мысли, которая только что обрела форму. Превозмогая боль, Алексей приподнялся на локтях, его глаза загорелись неподдельным интересом.

— Смотри! — я ткнул грифелем в чертеж. — Два больших несущих винта, вот здесь и здесь, по бокам от гондолы. Широкие, с малым углом атаки, рассчитанные на подъемную силу, а не на тягу. Вращаются в разные стороны, чтобы компенсировать крутящий момент. Либо же просто винты которые будут крутится в разные стороны, в зависимости от намерений пилота. Привод — тут. А оболочка… — я набросал знакомый сигарообразный контур, но меньшего размера. — Оболочка остается. Но мы наполним ее не проклятым водородом, а безопасным горячим воздухом от горелки новой конструкции. Ее задача — не поднимать весь аппарат, а лишь компенсировать вес самой конструкции, двигателя и экипажа. Сделать машину «почти невесомой»! Это снимает нагрузку с винтов и позволяет поставить двигатель меньшей мощности — а значит, более легкий и экономичный!

В палату прихрамывая и держась за стены вошел Андрей Нартов. Он замер на пороге, не решаясь подойти, его взгляд тут же приковало к чертежу на столе. Сначала в его глазах отразилось недоумение, затем — то потрясение, которое испытывает инженер, увидев простое и гениальное решение проблемы, над которой бился месяцами. Он, кажется сходу уловил суть идеи.

Медленно подойдя к столу, он взял из моих пальцев грифель. Несколько секунд он молча изучал набросок, а затем перечеркнул примитивный хвостовой руль.

— Он не нужен, Петр Алексеевич, — произнес он своим обычным, ясным голосом. — Лишний вес и сложность. Управлять можно иначе. Если сделать лопасти винтов поворотными и подвести к ним систему тяг… Мы сможем менять их угол прямо в полете! Увеличивая угол на обоих винтах — получим подъем. Уменьшая — снижение. А если менять угол на одном винте больше, чем на другом — получим крен и разворот. Это даст невероятную маневренность!

Тут же, рядом с моим эскизом, он начал набрасывать сложную схему шарниров, тяг и общего вала-коромысла. Механизм, который в моем мире назовут «автоматом перекоса». Наш тандем возродился из пепла.

Алексей смотрел на наши руки, летающие над пергаментом, на то, как из провала рождается нечто новое, совершенное. В его взгляде было восхищение и толика горечи.

— Первая «Катрина» была надеждой, — произнес он тихо, но так, что мы оба обернулись. — Вторая стала нашей общей виной. Эта, третья, должна стать нашим искуплением.

Так родилась «Катрина-3».

Мы втроем склонились над чертежом: я, Нартов и приподнявшийся на локтях, Алексей. Больше не было учителя и учеников, командира и подчиненных. Была команда, объединенная трагедией и выстраданной надеждой. Катастрофа нас переплавила. На бумаге рождался медленный, неуклюжий, зато надежный аппарат, способный зависать над одной точкой, подниматься и садиться вертикально. Идеальный разведчик и спасатель. Нужно было потом рассчитать грузоподъемность. Думаю, пару «дыханий» он выдержит.

Надежда на спасение отряда Орлова, похороненная под обломками «недодирижабля», возрождалась. Сейчас она была основана опыте и общем прозрении.

Надеюсь, Брюсу понравится.

Кстати, а вот и он. В палату зашел хмурый Яков Вилимович.

Глава 7

Воздух давил на виски, заставлял говорить вполголоса. Появление Якова Вилимовича Брюса не стало неожиданностью, хотя легче от этого не было. Он вошел как хирург, прибывший на консилиум к безнадежному больному. Застыв на пороге, его фигура в темном камзоле, казалось, источала холод. И прежде чем лицо Брюса обратилось в непроницаемую маску государственного мужа, я успел уловить в его взгляде мимолетную тревогу. Когда его взгляд на мгновение зацепился за перевязанную фигуру царевича, с трудом приподнявшегося на локтях, в глубине светлых глаз полыхнул откровенный гнев.

Маска вернулась на место. Сдержанно, соблюдая ледяной этикет, Брюс поклонился.

— Ваше Высочество, — послышались стальные нотки.

Алексей сумел выдавить из себя подобие приветствия.

— Андрей Константинович, — кивок в сторону Нартова, который дернул щекой.

— Генерал, — закончил Брюс, вперив взгляд в меня.

Подойдя к столу, он одним движением окинул взглядом разложенные на нем расчеты — свидетельства нашего мозгового штурма. Его мозг обрабатывал увиденное: я, царевич и мой главный механик, троица, объединенная грандиозным провалом, в лихорадке ищет выход. То, что для меня было символом возрождения и вторым шансом, для него выглядело уликой, доказывающей, что моя рискованная авантюра с «воспитанием» наследника едва не стоила Империи будущего.

Тяжелый вздох вырвался сам собой. Оправдываться — бессмысленно. В голове уже щелкали шестеренки: что я могу ему противопоставить? Готовые «Бурлаки»? Нет, еще не готовы. «Катрина-3»? Лишь сырой чертеж на бумаге.

Не тратя времени на предисловия, Брюс начал говорить. Его слова были серией точных ударов.

— Отряд Орлова держится, — начал он без капли оптимизма. — Василий со своими людьми заперся в старом казачьем остроге на Калитве. Отбивают по три-четыре атаки каждые несколько дней. Порох и свинец на исходе. Каждый час стоит жизни твоих преображенцев, Петр Алексеич.

Первый удар пришелся точно по совести. Перед глазами встало лицо Василия, его усталая усмешка, я заставил себя не отводить взгляд от Брюса, который внимательно следил за моей реакцией.

— Второе, — продолжил он. — Восстание больше не бунт голытьбы. Кондратий Булавин взял Черкасск. Взял почти без боя — городская верхушка сама открыла ему ворота. Теперь у него есть город, казна и закон в глазах всего Дона. Он вождь полномасштабной войны, которая грозит отрезать нас от Азова и всего юга.

Второй удар — по моим стратегическим планам. Моя теория о «перекаленном металле» подтвердилась самым кровавым образом. Лист треснул и теперь разламывался на куски, грозя похоронить под собой наши достижения. Рядом скрипнул зубами Алексей. Он, как и я, осознавал масштаб разворачивающейся катастрофы.

— И третье, — Брюс посмотрел мне в глаза. — Под Азовом атаман Игнат Нестеров, сохранивший верность Государю, собирает казачьи полки. Формально — чтобы идти на соединение с карательными силами и ударить по Булавину. Он шлет в ставку верноподданнические письма и просит оружия и денег. Как думаешь, генерал, надолго хватит его верности, когда он узнает, что царская власть там фактически исчезла?

Брюс задавал прямой вопрос. Устраивал экзамен на профпригодность. Проверял, не оплавились ли у меня мозги окончательно, способен ли я еще мыслить категориями реальной политики, а не витать в эмпиреях инженерных фантазий.

Выдержав его взгляд, я почувствовал, как адреналин пробежался по телу. Слова Брюса о Черкасске отозвались тупым уколом где-то под сердцем, смешавшись с физической болью, и сложились в безрадостную картину.

Хаос. Но в любом хаосе есть точка опоры, главный узел, дернув за который, можно попытаться распутать весь клубок. И я этот узел нащупал. Мозг будто перезагрузился и заработал с прежней эффективностью, мгновенно зацепившись за единственную переменную в этом уравнении, на которую еще можно было повлиять.

— Верность Нестерова, Яков Вилимович… — я сделал короткую паузу, облекая мысль в слова. — Его верность будет прямо пропорциональна силе государевой власти в регионе. И обратно пропорциональна успехам Булавина. Он не предатель — прагматик. Сейчас он ставит на нас, потому что мы все еще кажемся ему силой. Но как только он усомнится в нашей способности победить, он начнет искать нового хозяина. И найдет его в Черкасске.

Пока я говорил, атмосфера в комнате менялась на глазах. Нартов оторвался от своих чертежей, он впитывал логику политической интриги. Алексей же, напротив, выпрямился. Этот разговор стал для него наглядным уроком.

— Поэтому… ждать его верности — глупо. Ее нет. — Я посмотрел на Брюса. — Зато ее можно… создать. Купить. Да, Яков Вилимович, именно купить. И подкрепить страхом. Немедленно, через подставных купцов Морозовой, предложить ему эксклюзивный контракт на поставку лошадей для армии. По тройной цене. Одновременно, через ваших людей, донести до него слух, что его семья, оставшаяся под Азовом, взята под «особую охрану» в связи с угрозой со стороны мятежников. Мы привяжем его к себе.

От циничного анализа, озвученного в тишине лазарета, Брюс помрачнел еще больше. Судя по его лицу, он ждал чего угодно: отчаяния, очередных безумных инженерных прожектов. Однако он никак не ожидал, что я предложу начну плести новую паутину интриг. Он столкнулся с политиком, который в условиях тотального кризиса мыслит категориями шантажа и подкупа. Мой ответ усложнил и без того отчаянное положение, добавив в него еще больше цинизма.

И тут разыгралась ключевая сцена. Медленно, словно поворачивая жернов, Брюс перевел свой тяжелый взгляд на царевича. И, судя по тому, как он внутренне подобрался, в глазах наследника он увидел хищное любопытство ученика, наблюдающего за работой мастера-отравителя. Алексей учился, впитывал эту жестокую науку управления, где верность не даруется, а покупается, и где семья союзника в любой момент может стать заложником. Грубо и цинично? Да. Но именно это время понимает именно такие решения.

Брюс медленно подошел, сократив расстояние между нами до одного шага. Наклонившись, он прошептал слова, предназначенные только для моих ушей:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Петр Алексеевич.

Ультиматум, отчеканенный в четырех словах. В них был последний, выданный мне авансом, кредит доверия; прямая угроза; и тяжесть ответственности, которую он только что переложил с себя на меня. Ответственность и за исход восстания, и за политическое и физическое будущее единственного наследника российского престола. В его голосе прозвучало личное предупреждение: еще одна ошибка и я точно потеряю союзника в его лице.

Не дожидаясь ответа, Брюс резко выпрямился, коротко кивнул царевичу и, не прощаясь, вышел.

Не успели шаги Брюса затихнуть в гулком коридоре, как я уже был в действии. Его ультиматум не оставил мне выбора: время анализа кончилось, началось время стали и огня. Перебравшись из лазарета в свой кабинет, я с головой ушел в работу, пытаясь лихорадочной деятельностью заглушить гул в висках. Рейд по спасению Орлова из абстрактного плана на карте превратился в единственную цель, которая подчинила себе всю жизнь Игнатовского. Оно и раньше все было настроено под эту цель, но теперь я поставил все, как говорится, на «военные рельсы».

Первым делом на столе раскинулись чертежи «Бурлака». Жаль, сложный, капризный проект «Лешего» пришлось отложить до лучших времен. Его колесный предшественник — мощный, до смешного неуклюжий паровой тягач — лежал перед глазами. Проблема была в его ахиллесовой пяте — надежности. Каждая прокладка в сочленениях паровых машин, сальник, сдерживающий яростную мощь пара, были потенциальной точкой отказа. Стоило представить, как посреди бескрайней степи, вдали от любой помощи, из-под котла с шипением вырывается струя пара, и мой могучий «Бурлак» превращается в беспомощную груду железа. Кожа и пенька, пропитанные салом, которые мы использовали для уплотнений, под действием горячего пара и высокого давления превращались в труху достаточно быстро. Мы уперлись в технологический потолок этого века.

Именно тогда, уставившись на беспомощные схемы, я осознал: решать проблему нужно не на уровне механики, а на уровне химии. Оставив Федьку и Дубова мучить винтовки, я заперся в лаборатории и начал собственный тайный штурм, поставив все на самое простое, обильное и недооцененное сырье России — обыкновенное льняное масло.

Магницкий смотрел на меня как на сумасшедшего, когда я велел ему часами кипятить чистое, золотистое масло в огромном медном котле.

— Петр Алексеевич, мы готовим олифу? Для покраски забора? — в его голосе звучало искреннее недоумение.

— Мы готовим нервы для Империи, Леонтий Филиппович, — ответил я, не отрываясь от процесса. — И кровь для наших машин.

Секрет был в катализаторе — маленьком «дьяволе», который заставляет природу работать вдесятеро быстрее. В кипящее, пузырящееся масло я методично, ложку за ложкой, добавлял свинцовый сурик — тяжелый красный порошок, который так любили иконописцы. Под его воздействием масло на глазах начало меняться: теряло прозрачность, густело, темнело, превращаясь из простого продукта в нечто новое. Процесс полимеризации, который на открытом воздухе занял бы недели, здесь, в кипящем котле, завершался за часы.

Полученную липкую массу, похожую на патоку, я смешал с толченой пробковой крошкой и сажей. Результатом стала густая, черная, похожая на деготь паста, которую я окрестил «резиноидом».

Испытания превзошли все ожидания. Застыв, паста превращалась в прочный, водонепроницаемый и, главное, упругий материал. Он гнулся, пружинил, не трескался на морозе и не плавился от жара. Мы получили идеальные прокладки для паровых машин. Но это было только начало.

Колеса! Меняем конструкцию колес!

Не мог я больше смотреть на это убожество — голые металлические обода. К тому же идея с резиноидом меня захватила целиком. Схватив уголь, я прямо на выбеленной стене цеха начал набрасывать эскиз.

— Мы не будем делать их цельнометаллическими, — заявил я Федьке. — Степь их разобьет. На широкий стальной обод каждого колеса «Бурлака» мы напрессуем толстый, в четыре пальца, слой нашего «резиноида».

Федька недоверчиво смотрел то на эскиз, то на черный упругий брусок в моей руке.

— Это не шина, — пробормотал я сам себе. — Это будет массивный амортизирующий бандаж. Он погасит тряску, сбережет и двигатель от степных ухабов. Машина пойдет мягче и проживет дольше. Мы обуем нашу сталь в упругую, прочную кожу!

Пока я колдовал в лаборатории, на втором фронте шла работа над винтовками. Здесь моим главным союзником и одновременно самым безжалостным критиком стал поручик Дубов. Он превратил тихий испытательный полигон в филиал преисподней. Винтовки топили в болотной жиже, посыпали песком, волокли за лошадьми по каменистой дороге, и после всех этих издевательств требовали от них безупречной работы.

— Петр Алексеич, — говорил он, возвращая очередную истерзанную винтовку, — выбрасыватель хорош, пока чистый. Но стоит ему забиться грязью, его клинит намертво. Солдат в бою не станет выковыривать ее штыком — его убьют раньше.

Наверное, нужно угол изменить и пружину поставить вдвое злее.

— Затвор сложный, — докладывал он на следующий день. — Трезвый разберешь, а как руки от холода не гнутся или от страха трясутся — все, конец.

Так, значит нужно, чтобы он разбирался на три части, не больше, и чтобы собрать неправильно было невозможно.

Его ценные замечания ложились через мои придумки на чертежи и уходили в цеха. Мастера, скрипевшие зубами от этого «придиры», вскоре прониклись к нему глубоким уважением. Они видели, что он бьется, а жизнь того парня, который будет с этой винтовкой в руках смотреть в лицо смерти. Цеха Игнатовского превращались в отлаженный конвейер, производящий технологичное, по-настояшему надежное, солдатское оружие. Мобилизация наземных сил шла полным ходом. Но каждый раз, глядя на карту бескрайних донских степей, я понимал, что этого критически мало.

Пока в кузницах ковали сталь, а в оружейных мастерских щелкали затворы, в самом дальнем и охраняемом ангаре Игнатовского шла почти беззвучная работа. Здесь рождался проект «Катрина-3» ставший нашим общим искуплением. Каждый вносил в него свою лепту, выстраданную недавней трагедией.

Главный, самый жестокий для инженера вывод я сделал после катастрофы, и он стал нашей новой доктриной: совершенство — враг своевременности. Чем проще механизм, тем быстрее его изготовить и тем надежнее он будет в деле. Эта мысль стала тем камертоном, по которому настраивалась вся наша работа. Теперь это был не мой единоличный проект или тайный заговор учеников, а общая работа команды, спаянной огнем и виной.

Мы превратились в единый, порой конфликтный, живой организм. За мной остались общая концепция, аэродинамика и силовая установка — с главной задачей безжалостно отсекать любые красивые, необязательные усложнения. Нартову досталась роль сердца проекта. Он вгрызался в решение конкретных, насущных задач.

— Угол атаки нужно увеличить, Петр Алексеевич! — доказывал он мне, тыча грифелем в чертеж лопасти. — Мои расчеты показывают, что так мы получим больше подъемной силы при тех же оборотах!

— А я тебе говорю, Андрей, что они не учитывают порывы степного ветра! — парировал я. — Чем больше угол, тем сильнее его будет рвать и крутить! Нам нужен запас прочности, не рекордная скорость подъема!

В итоге мы сошлись на компромиссе — среднем угле, который не давал максимальной эффективности, зато гарантировал стабильность. Именно Нартов предложил гениальное решение для лопастей: легкий, очень жесткий каркас из продольных и поперечных ребер высушенной древесины, похожий на скелет птичьего крыла. Этот каркас обтягивался плотной тканью, которую в несколько слоев покрывали нашим «резиноидом». После высыхания ткань превращалась в твердую, упругую и идеально гладкую корку, создавая прочный аэродинамический профиль.

Кровью и мускулами проекта стал Алексей. Всю логистику и организацию он взвалил на себя, и ученик-аристократ на глазах превращался в дотошного хозяйственника. Лично проверяя каждую партию ивовых прутьев, споря до хрипоты с поставщиками льняного масла, он организовал конвейер по пропитке и сушке ткани. Он не играл в начальника — он тащил на себе весь воз снабжения.

Благо, от падения «недодирижабля» он с Нартовым быстро оправился.

Именно Алексей, уставший от наших бесконечных споров, принес решение, окончательно оформившее облик нашего спасителя. Я нашел его в углу ангара, где он машинально вертел в руках небольшой, упругий шарик из пробковой крошки, залитой «резиноидом». Сжимал его, бросал о дощатый пол, задумчиво наблюдая, как тот уверенно отскакивает. И тут мимо него пронесли тяжелую деревянную заготовку для гондолы.

— Тяжела, зараза! — выдохнул один из мастеров. — И треснет при первой же жесткой посадке!

Во взгляде Алексея разрозненные детали вдруг сложились в единое целое. Упругий мячик в руке. Громоздкая деревянная деталь. Плетеные крестьянские корзины, сваленные у стены. Искра перескочила на нужный контакт.

— Петр Алексеич! — позвал он меня. — А зачем нам дерево? Мы же делаем воздушную лодку? Так давайте и строить ее как лодку, только не из досок, а как… корзину! Сплетем ее из ивовой лозы, а потом покроем вашим «резиноидом» в несколько слоев. Будет легкой, прочной и пружинить при возможном ударе!

Идея была настолько простой и очевидной, что я невольно рассмеялся. Плетеная, покрытая упругим черным составом гондола! Похожая на диковинный стручок невиданного растения. Легкая, прочная, амортизирующая. И главное — ее можно было изготовить за два дня силами десятка толковых корзинщиков.

Так, шаг за шагом, из компромиссов, озарений и тяжелого труда рождался наш воздушный спаситель. Он был некрасив, даже уродлив. Вместо изящной сигары дирижабля — пузатый пузырь монгольфьера, чуть вытянутый. Вместо стремительных крыльев — два неуклюжих, медленно вращающихся винта. Вместо элегантной гондолы — плетеная просмоленная корзина. Он был порождением необходимости, дитем отчаяния и надежды.

В цехах на стапелях застыли каркасы трех приземистых, угловатых корпусов «Бурлаков», похожих на бронированных черепах, обутых в черные амортизирующие бандажи. В арсенале рядами лежат заготовки сотен новеньких, пахнущих маслом винтовок СМ-2. А в дальнем, самом охраняемом ангаре, под светом десятков фонарей мастера натягивают на гигантский каркас последние полотнища пропитанной ткани. Моя ставка — на грубую силу, надежность и простоту — была сделана.

Глава 8

— Нет, Андрей! Переделывай!

Накопившаяся за последние сутки усталость сорвала с моего голоса все покровы вежливости, и, усиленный акустикой огромного ангара, прозвучал резко.

Андрей Нартов вскинул на меня воспаленные от бессонницы глаза, в которых плескалось оскорбленное недоумение гения, чье творение только что разнесли в пух и прах. Между нами, на огромном столе, покоился его шедевр — деталированный чертеж автомата перекоса для «Катрины-3». Изящная, сложнейшая паутина тяг, коромысел и шарниров, обещавшая аппарату маневренность стрекозы. Подлинное произведение инженерного искусства. И в то же время — смертельная ловушка.

— Но, Петр Алексеевич, расчеты верны! — с жаром возразил он, тыча пальцем в столбец цифр, выведенных каллиграфическим почерком. — Эта система дает максимальную точность управления! Мы сможем разворачивать аппарат буквально на месте! Посадить его на носовой платок!

— Расчеты верны, — согласился я. — Твои расчеты всегда верны, Андрей. А теперь отвлекись от них и включи воображение. Представь: высота двести метров, порыв степного ветра, каких здесь в избытке. Твой идеальный механизм испытывает пиковую, нерасчетную нагрузку. И вот этот, — ноготь хищно ткнул в крошечный узел на чертеже, в штифт толщиной с мой мизинец, — один-единственный штифт срезает. Или вот в этот шарнир, — палец переместился, — при взлете попадает горсть песка. Что станет с твоей «максимальной точностью»?

Он замолчал. Нартов, привыкший оперировать идеальными моделями в вакууме, с видимым трудом стыковался с грязной реальностью.

— Мы можем сделать защитный кожух! — наконец нашелся он. — И усилить штифт вдвое!

— Кожух превратится в сборник пыли и влаги, а зимой станет ледяным монолитом, блокирующим механизм. Усилив один штифт, ты просто перенесешь напряжение на следующий, более слабый узел. Нельзя обернуть ватой всю конструкцию, Андрей. Она должна быть прочной по своей сути. Весь твой изящный часовой механизм пойдет вразнос. Тяги перехлестнутся, лопасти встанут как попало, и аппарат превратится в неуправляемый волчок. Мы потеряем управление. Потеряем машину. И потеряем людей. Ты создал механизм для дворцовых часов, а нам нужна кувалда, способная выдержать удар о стену. Твоя конструкция гениальна, но хрупка. Она не прощает ошибок — ни своих, ни чужих.

Взяв грифель, я прямо поверх его идеальных линий набросал грубую, угловатую схему.

— Смотри. Вместо десятка тонких тяг — две основных, втрое толще. Вместо сложных шарикоподшипников — простые втулки скольжения с гигантским запасом прочности. Да, мы потеряем в изяществе маневра. Да, разворот станет медленнее. Зато эта система выдержит прямое попадание пули. Она будет работать, даже если ее по уши засыплет песком. Переделывай. Упрощай. Жертвуй элегантностью ради тройного запаса прочности. У нас нет права на такой риск.

Я оставил его наедине с растерзанным чертежом, зная, что самые жестокие слова он сейчас скажет себе сам. Этот болезненный урок был необходим.

Выйдя из гулкого ангара, где пахло свежей стружкой и рухнувшими надеждами, я окунулся в ревущий ад мехцеха. Здесь, среди шипения пара и методичного лязга молотов, рождались «Бурлаки». Три приземистые стальные черепахи, обутые в черные упругие бандажи из «резиноида», выглядели почти готовыми. Не отвлекаясь ни на секунду, Федька руководил монтажом паровых машин. В этом цеху царил дух грубой, зримой силы, и проблемы были иного рода — не в хрупкости концепции, а в банальной нехватке качественных деталей. Однако я верил в Федьку. Его хватка была под стать этим монстрам.

В оружейной мастерской, куда я направился дальше, царила относительная тишина, прерываемая щелчками. Здесь вершил свой суд поручик Дубов. Он был немногословен. Вместо речей он брал очередную винтовку СМ-2, только что из рук мастера, и методично ее «убивал»: окунал в ящик с песком и водой, яростно передергивал затвор. К моему приходу он как раз отложил пятый по счету заклинивший ствол.

— Господин генерал, — произнес он тихо, не поднимая на меня глаз. — Это западня для солдата.

Он взял один из затворов и протянул мне.

— Сделано красиво. Точно. Каждая деталь притерта идеально. Но вот сюда, — его палец указал на крошечный паз выбрасывателя, — стоит попасть одной песчинке, и клинит намертво. Чтобы прочистить, нужно выбивать шпильку. В бою, под огнем, этим никто заниматься не станет. Мне кажется она слишком нежная для войны.

Затвор в моей руке казался ключом к пониманию. Слова Дубова эхом наложились на утренний спор с Нартовым, и в мозгу будто замкнуло два разных контакта. Вся схема проблемы проявилась.

Одна и та же системная ошибка. Одна и та же болезнь. Моя.

Притащившись из мира стерильных лабораторий и идеальных условий, я с упорством пытался насадить эту философию здесь. И гениальный автомат перекоса Нартова, и выверенный до микрона затвор моего «Шквала» — всё это были плоды одной и той же гордыни. Инженерного высокомерия. Я создавал шедевры для выставок, а не для окопов.

Память услужливо подкинула строки из старой статьи по истории оружия: вечный спор элегантных, но капризных немецких «Маузеров» и «Люгеров» против простого и безотказного автомата Калашникова, которое можно уронить в болото, вытащить, вытряхнуть из ствола лягушку, ударив прикладом о дерево, — и продолжать стрелять.

Дубов хотел от меня «Калашников».

Вернувшись к себе в кабинет, я со стуком швырнул на стол один из заклинивших затворов — так, что подпрыгнула чернильница. Оглушительная после грохота цехов тишина давила на уши. Здесь, в четырех стенах, можно было наконец сбросить маску и позволить себе на мгновение прикрыть глаза, втирая пальцами уставшие виски. Одна и та же ошибка. Одна и та же инженерная спесь. Какая ирония. От Нартова я требовал простоты и надежности, а сам спроектировал игрушку для швейцарского часовщика.

Затвор в руках был тяжелым, пах ружейным маслом. Шедевр точной механики. Идеально притертые детали, минимальные зазоры, сложная система рычагов. Попытка разобрать его голыми руками, как сделал бы солдат в поле, обернулась провалом. Огрубевшие от работы пальцы беспомощно скользили по мелким винтам. Попытка поддеть пластину выбрасывателя кончиком ножа закончилась тем, что лезвие соскользнуло, едва не вспоров ладонь. Чтобы добраться до боевой пружины или извлечь заклинивший выбрасыватель, нужно было открутить три крошечных винта, а потом, не потеряв пружинку размером с ноготь, аккуратно извлечь ось. Абсурд. Полный, оглушительный провал с точки зрения полевой эксплуатации.

В бессильной злости отшвырнув нож, я уставился на угол стола. Взгляд зацепился за диковинное пресс-папье — астролябический механизм, но мысль пошла в другую сторону. Память подкинула картинку из другой жизни: учебка, занятия по матчасти. В ушах зазвучал голос старого прапорщика, вбивавшего в нас разницу в подходах: «Запомните, сынки. Их танки похожи на часы. Наши — кувалда. Часы боятся грязи, а кувалде на нее плевать с высокой колокольни».

Следом, почти на физическом уровне, руки вспомнили привычные движения: неполная разборка АКМ за тринадцать секунд. Щелк — крышка ствольной коробки. Клац — возвратный механизм. Лязг — затворная рама с затвором. Поворот — газовая трубка. Ни единого винта. Всё на интуитивно понятных защелках. А потом — еще один щелчок в памяти: австрийский «Глок», пистолет, который разбирался на основные части за пять секунд сдвигом всего одного фиксатора. Простота, доведенная до абсолюта. Философия, рожденная в крови и грязи войн двадцатого века. Вот он, ключ. Вот она, цель.

Трофейное пресс-папье — тяжелый бронзовый механизм — со стуком упало на пол. Я его даже не заметил. В голове уже билась, обретая плоть и форму, новая идея. Полное переосмысление.

Схватив со стола чистый лист пергамента и угольный грифель, я начал чертить. Рука летала по бумаге, оставляя за собой жирные, уверенные линии. Прочь мелкие детали! Прочь винты и шпильки! Вся конструкция распадалась на три массивных, логичных блока.

Первый — личинка затвора с боевыми упорами. Монолитный кусок стали, отвечающий за запирание ствола. Второй — ударно-спусковой механизм. Вся система — ударник, боевая пружина, шептало — монтировалась в едином корпусе, как сменный картридж. Третий — узел экстракции, с мощным подпружиненным выбрасывателем и отражателем. Три простых, как кирпич, модуля.

Оставалось главное: как все это соединить? Ответ нашелся мгновенно: поворотный рычаг-фиксатор в задней части затвора. В закрытом положении он через систему эксцентриков намертво скреплял все три модуля внутри затворной рамы. Но стоило повернуть его на девяносто градусов, как фиксаторы убирались, позволяя просто вытряхнуть все три блока прямо в ладонь. Никаких инструментов. Никаких усилий. Разборка за три секунды.

— Солдат в бою, — бормотал я себе под нос, лихорадочно дорисовывая детали, — вынимает заклинивший модуль. Выбрасывает. Вставляет новый из подсумка. Поворачивает рычаг. Всё. Он снова в строю. А заклинивший блок почистит потом, в землянке у огня. Или просто сдаст оружейнику в обмен на исправный.

Это была новая философия оружия, опередившая свое время на триста лет. Философия взаимозаменяемости и модульности.

Я до боли дернул шнур звонка, вызывая адъютанта.

— Федора позови!

Федька явился через несколько минут, будто и не было бессонных ночей. С любопытством он проследил за моим пальцем, который остановился на готовом эскизе.

— Звали?

— Звал, — я постучал пальцем по эскизу. — К утру мне нужен один рабочий прототип. Бери своих мастеров, запрись в цеху. Я хочу держать в руках этот затвор. И чтобы он работал как проклятый. Справишься?

Его лицо накрыло шок от нереальных сроков и хищный азарт профессионала, который увидел совершенство детали.

Он взял чертеж, улыбнулся, и выбежал.

Одна из трех голов гидры была отрублена. Но две другие продолжали расти.

Едва за Федькой закрылась дверь, я свалился в кресло. Адреналин отступил, оставив после себя пустоту. Решение проблемы «Шквала» принесло облегчение, но это было все равно что заткнуть одну из многочисленных течей в тонущем корабле. Времени на передышку не было. Пневмопочта унесла записку царевичу.

Алексей появился почти сразу. Как и все в Игнатовском в эти дни, он был измотан — под глазами залегли темные круги, — однако держался с достоинством. Мальчик исчезал, уступая место государственному мужу. Не говоря ни слова, он положил передо мной несколько аккуратно исписанных листов и карту южных губерний, испещренную пометками.

— Обозное дело налажено, Учитель, — доложил он, и в его голосе действительно звучала сталь. — Согласно твоему замыслу, устроены три тайных провиантских склада. Вот, — его палец ткнул в точки на карте. — Под видом купеческих караванов, нанятых через Морозовых, туда уже свезены уголь для паровых машин, сало для смазки, провиант и фураж. Управляющие — наши люди, старые армейские каптенармусы, вороватые, благо — верные. Мы создали себе тыл в дикой степи.

Пробегая глазами ведомости, я видел стройную систему: цифры, расписки, имена, сроки — все сходилось. Он мыслил как прагматичный хозяйственник и это тешило мое самолюбие. Алексей очень сильно изменился под моим началом. Я был счастлив от этих перемен. А с учетом того, что я помнил про его судьбы в моей реальности — я вдвойне счастлив.

— Отлично сработано, Алексей Петрович, — искренне похвалил я. — Но здесь пометка о препоне. Что с князем Вяземским?

На упоминании князя лицо Алексея помрачнело.

— Самый короткий и удобный путь для «Бурлаков» лежит через его земли. Вчера прибыл его ответ на мое предписание.

Он протянул мне дорогой лист гербовой бумаги. Витиеватые, полные яда строки сообщали, что старый князь, один из столпов московской боярской оппозиции, «не потерпит на своих родовых землях проезда богомерзких, дымом дышащих повозок, кои сеют смуту и пугают скот государев». В конце следовало ехидное добавление, что он «молит Господа вразумить юного наследника, впавшего в прелесть заморских хитростей». Это был вызов.

Меня начинал раздражать этот человек. Неужели он не понимает всю ущербность своего мышления? Ради чего вся это спесь и гонор? Чтобы что?

— Драгун к нему послать! — вскипел Алексей, в его глазах блеснул огонь прежнего, вспыльчивого царевича. — Полсотни хватит, чтобы втоптать его в грязь вместе с его хвалеными псарнями!

— И что дальше? — спокойно спросил я, хотя так хотел согласится с ним, что еле сдерживал свой язык. — Он тут же отправит гонцов в Москву с воплями о бесчинствах. Вся его родня, эти Долгорукие и Голицыны, поднимут вой, заваливая Канцелярию жалобами. Пока мы будем воевать с Булавиным, они в тылу начнут бесчинствовать. Ты потушишь один пожар и разожжешь другой, куда более опасный.

Сжав кулаки, Алексей замолчал. Он понимал мою правоту. У меня же начинала созревать интересная идея. Она была на поверхности, и я очень хотел, чтобы ее озвучил сам царевич.

— Хорошо, — процедил он. — Тогда обойдем его владения. Потеряем сутки, но…

— Сутки, Алексей Петрович, — это жизнь или смерть для отряда Орлова. Нет у нас этих суток. Думай.

Он заходил по кабинету, мучительно ища выход. Я не мешал. Этот узел он должен был распутать сам.

— Он стар, — начал Алексей размышлять вслух, собирая образ врага. — И непомерно горд. Помнит еще отца моего деда. Считает себя хранителем старых устоев… Воевал под Чигирином, но с тех пор пороха не нюхал, сидит в своей вотчине, как паук в паутине. Жаден, но не до беспамятства. Главное для него — спесь. Честь рода.

Я пытался сдержать свою улыбку. Как же радостно от того, что твои труды приносят плоды. Алексей мыслит как я, разбивает задачу на подзадачи. Остановившись у карты, он медленно проговорил:

— Мы не можем его сломать силой… значит, нужно заставить его самого захотеть нам помочь. Сыграть на его гордыне.

Бинго!

Он повернулся ко мне, и в его глазах появился тот самый отцовский блеск. Нашел.

— Я отправлю ему второе письмо, — в голосе Алексея зазвучало неприкрытое торжество. — Я обращусь к нему, «будучи молод и неопытен в ратном деле», со смиренной просьбой — к нему, как к старому и мудрому воеводе, прославленному в походах, — дать мне отеческий совет по действиям в дикой степи. И «благословить» наш поход.

Мне оставалось лишь откинуться в кресле и слушать. Ход был дьявольски изящен. Я планировал перетянуть князя на свою сторону, заранее узнав его слабости. А царевич пошел дальше.

— Он не сможет отказать в «совете» Наследнику престола, — продолжил Алексей, входя в азарт. — Для него это будет знаком монаршей милости, который поднимет его в глазах всей московской знати. А дав совет и благословение, он формально, станет соучастником нашего предприятия. Отказать после этого в проходе собственным «благословленным» войскам — значит покрыть себя позором перед всей Москвой. Он сам себя загонит в ловушку из собственной спеси. Тут теперь главное ускорить все эти события.

Вот он, результат. Мой главный «проект» — наследник Империи — работает самостоятельно, превосходя самые смелые ожидания.

— Ты все сделал правильно, Алексей Петрович, — произнес я, и это была не просто похвала, а признание. — Будем ждать ответа. А пока…

Я осекся. Мог бы велеть ему отдохнуть, но мы оба знали — это пустые слова. В эти часы сон не шел никому.

Ответ от князя Вяземского пришел довольно быстро. Витиеватое, полное отеческих наставлений послание заканчивалось главным: «…и на проход войск Вашего Высочества через земли мои даю мое полное соизволение». Алексей одержал бескровную победу. Но отпраздновать ее мы не успели. Едва гонец отбыл, из ангара по пневмопочте прилетела капсула от Нартова с двумя словами: «Беда. Вал».

Я вошел в ангар и застал Нартова у испытательного стенда. У его ног, словно останки поверженного бойца, лежали два куска искореженного металла. Главный вал автомата перекоса, цельнокованый, выточенный из лучшей данеморской стали, во время финальных испытаний под предельной нагрузкой разлетелся вдребезги. Не выдержал. Лицо Андрея было как маска из серого камня, пока он, склонившись, изучал место разлома.

— Брак в поковке, — наконец констатировал он, поднимая на меня глаза. — Внутренняя трещина, которую мы не увидели. Чтобы выковать и обработать новый, нужно минимум три дня.

— У нас нет столько, — устало буркнул я. — Мы должны были подготовиться еще вчера. Надо думать. Как ускорить?

Он покачал головой.

— Никак, Петр Алексеевич. Процесс не обманешь. Ковка, многократная проковка для уплотнения структуры, затем медленный отжиг для снятия напряжений, потом точная обточка… Любая спешка — и мы получим еще один такой же обломок. Только он сломается уже в воздухе.

Подойдя к стенду, я взял в руки один из кусков. Тяжелый, массивный. В месте разлома темнел кристаллический излом.

— А если сделать его еще толще? С двойным запасом?

— Мы и так работаем на пределе, — возразил Нартов. — Сделать его толще можно. Он станет прочнее, но и тяжелее. Расчеты на доске. Каждый лишний фунт металла в этом узле — это фунт подъемной силы, который мы теряем. Мы увеличим прочность на десять процентов, а грузоподъемность упадет на двадцать. Мы не сможем поднять даже пилота, не говоря уже о боевом грузе. Это замкнутый круг.

Он был прав. Мы уперлись в фундаментальный предел — в стену, сложенную из законов физики и технологий этого века. Прочность требует веса, а вес убивает саму идею полета. Тупик.

Мозг лихорадочно искал выход, перебирая варианты. Усилить сплав? Нет времени на опыты. Изменить конструкцию рычагов? Это повлечет полную переделку всего узла. Я мерил шагами ангар, взгляд цеплялся за детали в отчаянной попытке найти подсказку.

Мой взгляд замер на приборной доске стенда. С одной стороны — массивный, сломанный обломок вала, символ грубой, но, как оказалось, хрупкой силы. С другой — тонкая, гибкая медная трубка, идущая к манометру. Она легко гнулась, но я знал, что способна выдерживать огромное внутреннее давление.

Жесткое и хрупкое против гибкого и сильного.

Противоречие. А в любом противоречии всегда скрыто решение.

Две, казалось бы, несовместимые концепции — монолит и пустота, жесткость и упругость — столкнулись в моей голове. В наступившей тишине ангара искра перескочила на нужный контакт. Идея пришла как некий принцип.

Я не сдержал хмыканья.

Нартов удивленно поднял на меня глаза.

— Поздравляю, Андрей, — произнес я, без прежнего напряжения в голосе. — Твой провал только что подсказал мне идею получше. Гораздо лучше.

— Какую идею?

Взяв грифель, я подошел к широкой, выбеленной стене ангара, где висели шаблоны, и одной жирной линией перечеркнул весь сложный чертеж его автомата перекоса.

На моих губах играла довольная, хищная улыбка.

Глава 9

Собравшиеся поодаль мастера молчали, переводя взгляды с меня на своего прямого начальника, а сам Андрей смотрел с оскорбленным недоумением творца, чье дитя только что обозвали уродцем.

— Андрей, — я покосился на Нартова. — Ты создал шедевр, изящный, точный, безупречный часовой механизм. Паутину из тяг и шарниров, способную творить чудеса в идеальных условиях. Вот только мы готовимся к драке в грязной степи. Нам нужна простая и надежная кувалда. Ломовой рычаг, которому плевать на песок, ветер и кривые руки перепуганного пилота.

Его кадык дернулся — он хотел возразить, — однако я остановил его жестом.

— Твоя конструкция гениальна. И при этом — хрупка, не прощает ошибок. Один срезанный штифт, одна песчинка в шарнире — и всё: мы теряем управление, машину и людей. Такой риск нам не по карману. Поэтому пойдем другим путем. Простым до безобразия.

Подойдя к выбеленной стене с шаблонами, я принялся набрасывать грубую, угловатую схему.

— Вместо десятка тонких тяг — две основных, втрое толще. Вместо сложных подшипников — простые втулки скольжения с гигантским запасом прочности. Да, мы потеряем в изяществе маневра. Разворот станет медленнее, неповоротливее. Зато эта система выдержит прямое попадание пули. Она будет работать, даже если ее по уши засыплет песком.

Нартов молча смотрел на мои наброски; на его лице боролись обида и расчет инженера, который не мог не признать моей правоты. Но теперь — главный удар.

— И вал, — я обвел центральный узел. — Главная проблема. Цельный — слишком тяжел. Делать его толще — значит приковать аппарат к земле. Мы сделаем его полым.

— Пустым? — в голосе Нартова прозвучало откровенное недоверие. — Но, Петр Алексеич, он же потеряет жесткость! При первой же серьезной нагрузке его поведет, он схлопнется! Это же основы механики! Пустота не может быть крепче стали!

— Сама по себе — не может, — согласился я. — Но мы заставим ее работать. Мы сделаем его полым и запрем внутри него силу.

Нартов нахмурился, пытаясь ухватить суть. Его мозг заработал с бешеной скоростью.

— Мы возьмем идеальную стальную трубу, — чертил я, объясняя на ходу, — выточенную с максимальной точностью. А затем, Андрей, совершим небольшое колдовство. Зальем в нее под давлением расплавленную медь.

— Но зачем? — не выдержал он. — Это же просто утяжелит конструкцию! Мы вернемся к тому, с чего начали!

— Не совсем. Подумай, что произойдет, когда медь начнет остывать. Она будет сжиматься, пытаться стать меньше. Но стальная клетка ей этого не даст. И что в итоге? Вал, который уже изнутри распирает чудовищная сила. Прежде чем внешняя нагрузка сможет его согнуть, ей придется сначала побороть эту запертую внутри мощь. Мы создадим хитросплетенный вал, где сталь отвечает за твердость, а медь, запертая внутри, придает ей невиданную прочность и гасит любую дрожь.

Я замолчал. Идея из учебников по сопромату маячила перед глазами. Нартов смотрел на чертеж, его губы беззвучно шевелились, повторяя мои слова, прокручивая в голове физику процесса. На лице медленно разгорался азарт исследователя, столкнувшегося с невозможной, зато завораживающей задачей.

— Давление… — прошептал он, скорее себе, чем мне. — Нужен пресс, чтобы закачать расплав. Идеальная герметизация… И температура… Если перегреть сталь, она потеряет закалку. А недогреешь медь — застынет на полпути…

Он принял идею и уже решал проблему.

— Справишься? — спросил я тихо.

Он поднял на меня глаза, в которых не осталось и тени сомнения.

— Сделаем, Петр Алексеевич. Будет вам ваша кувалда. Самая умная кувалда в мире.

Работа закипела с новой силой. Ангар превратился в сердце шумного организма, где каждый знал свою задачу. Пока одни мастера под руководством Нартова собирали примитивный, мощный винтовой пресс для заливки, а другие готовили форму, я с кузнецами заперся в горне, колдуя над внешней оболочкой — идеальной, бесшовной трубой из лучшей стали.

Когда остывала очередная поковка, я вышел глотнуть свежего воздуха, проветрить голову. Мысли сами собой вернулись к осажденному острогу. Успеем ли? Василь Орлов сейчас где-то там, в степи, отсчитывает последние патроны.

Процесс заливки напоминал священнодействие. Намертво закрепленная, в станине пресса лежала стальная труба. Рядом, в тигле, под пляшущим зеленоватым пламенем горелки, дышало жидким солнцем расплавленная медь.

— Давай, — кивнул я Нартову.

Он отдал команду. Мастера, натужно кряхтя, навалились на рычаги пресса. Из сопла, подведенного к торцу трубы, в ее нутро под давлением хлынул огненный поток. Злое шипение — раскаленная медь коснулась холодной стали. Несколько бесконечных секунд, и вот из противоположного конца трубы показалась первая капля расплавленного металла. Есть. Полость заполнена.

Теперь — самое мучительное: ждать. Ждать, пока природа сделает свое дело, пока остывающая медь будет пытаться сжаться, а сталь — сопротивляться. Пока внутри этого невзрачного цилиндра будут бушевать невидимые силы, спрессовывая его в монолит, прочнее которого мы еще не создавали.

Через несколько часов, когда вал остыл достаточно, чтобы его можно было взять в руки, мы перенесли его на испытательный стенд. Наша последняя надежда. Нартов лично закреплял его в зажимах, его руки двигались с точностью хирурга.

— Нагрузка — пятьдесят пудов на скручивание, — скомандовал я оператору стенда.

Скрипнув, рычаги натянули цепи. Вал не шелохнулся. Стрелка нашего примитивного силомера замерла на отметке.

— Семьдесят!

Снова скрип, натужный стон механизма. Вал держал.

— Сто! Предельная расчетная нагрузка для цельного!

В ангаре воцаилась тишина. Мастера затаили дыхание. Кулаки Нартова сжались. Рычаги натянулись до предела, цепи зазвенели, как струны. Стрелка силомера дрогнула и поползла дальше, за красную черту. Сто десять. Сто двадцать.

Раздался сухой, резкий треск. Но треснул не вал — чудовищного напряжения не выдержал один из зажимов стенда. Сам же вал остался невредим, тускло поблескивая в свете фонарей.

Восторженный рев мастеров разорвал тишину. Они обнимались, хлопали друг друга по плечам, кто-то даже подкинул в воздух шапку. Я повернулся к Нартову. Он поглаживал еще теплый металл вала, на его лице впервые за последние дни появилась улыбка.

Пока в ангаре не улеглась эйфория и мастера возбужденно обсуждали наш прорыв, я уже просчитывал следующие шаги. Из этого потока мыслей меня вырвал Леонтий Филиппович Магницкий, чьи строгие черты лица смягчил чуть ли не мальчишеский восторг. Он бережно нес в руках небольшой деревянный ящик.

— Петр Алексеевич, с Вашего дозволения, — заявил он торжественным тоном, — хочу явить Вам плоды наших трудов, без чего и новое сердце «Катрины» биться не сможет.

Поставив ящик на верстак, он аккуратно снял крышку. Внутри, на бархатной подкладке, покоились серовато-белые пластины металла и странная конструкция из медных и угольных пластин в стеклянном сосуде с густой жидкостью.

— Вот, — Магницкий с гордостью указал на невзрачные слитки. — «серебряная обманка». Или как Вы его еще именуете — цинк. Я был уверен, что вы вычитали о нем в каком-нибудь немецком трактате. Так вот, перерыв всю библиотеку Брюса, все фолианты по алхимии и металлургии, я не нашел ни единого упоминания! Ни у кого! Вы, Петр Алексеевич, его открыли. Это новый, доселе неведомый науке металл!

Он смотрел на меня с благоговением, явно ожидая, что я подтвержу свое «великое открытие». Оставалось пожать плечами. Пусть считает меня первооткрывателем, так даже лучше.

— Однако есть и худые вести, — продолжил он более деловым тоном. — Его катастрофически мало. Вся уральская руда, что привезли, дала нам лишь несколько фунтов этого сокровища. Хватит на три-четыре батареи, не более. Но, — тут его глаза хитро блеснули, — я поднял все приходные книги от поставщиков Демидова. И нашел! Один из рудознатцев, некий Ерофей Марков, в своих донесениях описывает похожую «свинцовую руду с серебристым отливом». Я уже отправил ему письмо через людей Морозовых. Уверен, мы найдем источник. С этим я разберусь.

Я хмыкнул. Магницкий, сам того не зная, нащупал ниточку к будущим богатствам Урала. Хотя сейчас меня волновало другое.

— Батарея, Леонтий Филиппович? Она готова?

— Готова и испытана, — он с гордостью указал на стеклянный сосуд. — Цинк-воздушная. Ваша идея брать один из элементов прямо из воздуха — это колдовство! Она дает стабильный и мощный ток, а весит вдвое меньше любой другой, что мы могли бы создать, судя по вашим записям. Мы получили кровь для нашей машины.

Он был прав. Источник питания мы создали — мощный, опережающий эту эпоху на два столетия. Но дальше начиналась территория компромиссов, где каждая победа покупалась ценой уступки. Наша «кровь» получилась чистой и сильной, но «сердце», которое должно было ее качать, — электродвигатель — оставалось капризным и ненадежным монстром.

Я подошел к испытательному стенду, где на станине был закреплен его прототип. Даже сейчас, неподвижный и холодный, он выглядел как клубок проблем.

Если батарея стала нашим химическим прорывом, то двигатель — памятником механическим ограничениям эпохи. За неимением легких и сильных постоянных магнитов, пришлось использовать тяжелые электромагниты: массивные железные сердечники, обвитые километрами медной проволоки. Значительная часть драгоценной энергии чудесных батарей теперь уходила не на вращение винтов, а на создание магнитного поля. Двигатель неминуемо должен был греться и пожирать ток, как ненасытный зверь, снижая общий КПД до удручающих величин.

А обмотка якоря? Сотни метров тончайшей медной проволоки, каждую жилку которой приходилось вручную покрывать лаком на основе нашего же «резиноида». Один дефект, один пузырек воздуха, одна микротрещина — и короткое замыкание превратит двигатель в бесполезный, дымящийся кусок металла.

Однако главной его ахиллесовой пятой стал щеточно-коллекторный узел. Нартов совершил чудо, выточив медные ламели коллектора с ювелирной точностью. Но щетки! За неимением графита их пришлось делать из подпружиненной бронзы, и это стало нашим проклятием. При пробном пуске они страшно искрили.

— Каждая вспышка — потерянная энергия и медленная смерть для всего узла, — глухо произнес подошедший Нартов. Он, как никто другой, понимал всю ущербность нашего творения (с учетом того, что я ему рассказывал о некоторых видах батарей, принципиально мощнее). — Он будет перегреваться, его будет клинить от металлической пыли. Капризная барышня получилась.

— Вот именно поэтому мы не можем пускать ее на бал без присмотра, — ответил я, постучав пальцем по чертежу. — Безопасность превыше всего. Андрей, я хочу, чтобы весь щеточный узел был заключен в герметичный медный кожух. С прокладками из «резиноида». Пусть искрит внутри, сколько ему влезет, но ни одна искра не должна вырваться наружу. Либо же направить все это вниз, подальше от конструкции «Катрины». Раз не можем устранить опасность, мы ее локализуем.

В этом и заключался компромисс. Мы не могли создать хороший двигатель, поэтому создали для него идеальные условия. Мощнейшая батарея компенсировала его прожорливость. Оболочка с горячим воздухом, делала аппарат «почти невесомым», снимала с него избыточную нагрузку. А роль двигателя была в точности, а не силе.

— Запомните, — сказал я, обращаясь и к Нартову, и к Магницкому. — Наша задача — не бороться с ветром, а помогать ему. Подруливать. Разворачиваться на месте, чтобы выбрать более удачное воздушное течение. Этот двигатель — рулевой на паруснике, а не гребец на галере Ему нужна послушность.

Вся наша «Катрина-3» была победой системного подхода, хрупким балансом прорывов и компромиссов. Надежный вал, гениальная батарея, капризный, но укрощенный двигатель и относительно простая система управления.

— Решение неоднозначное, — произнес Магницкий, глядя на чертеж защитного кожуха. — Но, боюсь, иного пути нет.

Я согласился.

Утром следующего дня мой кабинет превратился в ставку военного совета. За длинным столом, заваленным картами и донесениями, собрался весь цвет моего маленького государства: бледный Алексей, державшийся прямо; Андрей Нартов; Леонтий Магницкий; поручик Дубов. Чуть поодаль, у окна, стояла Изабелла. Сегодня она была здесь не как переводчица, а как глава Сводной палаты, мой главный аналитик. И, судя по всему, не только в этой роли.

Не успел я и рта раскрыть, как дверь отворилась и адъютант ввел капитана де ла Серду. Без шпаги, в простом камзоле, испанец выглядел постаревшим, хотя и не сломленным. Он остановился у порога.

— Я просила его впустить, Петр Алексеевич, — тихо сказала Изабелла, не оборачиваясь.

Вслед за ней поднялся Алексей.

— Капитан выполнял мой приказ, — хмуро произнес он. — Если кто и виновен в нарушении, то это я. Прошу вернуть ему шпагу и должность. Он нужен нам.

Я смотрел на старого испанца. Ни один мускул не дрогнул на его лице в ожидании моего решения. Заступничество царевича и молчаливая просьба в глазах Изабеллы — сильный ход. Но дело было не в них. Да, де ла Серда ошибся, его верность делу сомнений не вызывала. А в преддверии всего, что сейчас происходит на юге, разбрасываться такими людьми — непозволительная роскошь. И все же поступок испанца проел в моем доверии брешь. Он выбрал титул, а не меня. Все же нужно найти способ вытащить от Демидова Ушакова. Тот бы такой ошибки не совершил. Ушаков проверен временем, во всех смыслах этого понятия.

— Капитан, — позвал я, он вскинул на меня глаза. — Ваше место здесь, за этим столом. Адъютант, верните капитану его оружие.

Короткий кивок. Де ла Серда принял свою шпагу и занял место рядом с Дубовым. Он наверняка хотел много чего сказать, но было слишком людно, видать. В любом случае, команда снова была в сборе.

— Итак, господа, — я обвел всех взглядом. — Время разговоров кончилось. Техника готова. Теперь — план. Пойдем двумя эшелонами. Первый — воздушный авангард. «Катрина-3». Наша задача — прорваться к острогу, доставить Орлову весть, что помощь идет. Мы станем глазами, будем вести разведку и координировать действия основных сил.

Сделав паузу, я указал на три грубые деревянные фигурки на карте.

— Второй эшелон — основной ударный кулак. Три «Бурлака» с десантом из лучших преображенцев. Их задача — пройти по степи, не ввязываясь в мелкие стычки, и нанести один, сокрушительный удар по главным силам Булавина, осаждающим острог.

Алексей весь подался вперед, сжав кулаки. На лице царевича так и плескалась отчаянная надежда. Он ждал этих слов.

— Командовать наземной группой…

— Я, Петр Алексеич, — перебил меня царевич. Он поднялся, опершись руками о стол. — Это должен быть я. Я хочу… Я должен доказать… себе, отцу, да всем… что я воин.

В его голосе звучал вызов. Взгляд в упор — выстраданное, взрослое решение. На миг я заколебался. Этот бой и впрямь был нужен ему. Но перед глазами встала другая картина: его обожженное, беспомощное тело под обломками, холодный взгляд Брюса… Нет. Риск был недопустим.

— Еще не время, Алексей Петрович, — ответил я. — Сейчас твой бой — здесь. Твое оружие — «Общая Компанейская Казна» и «Стальной Хребет». Пока мы будем воевать, ты будешь держать тылы. Если ты сейчас бросишь все и уйдешь со мной, наши враги в Москве и Петербурге сожрут все наши начинания за неделю. Уж ты-то прекрасно знаешь это. Если уж против наследника престола не боятся поднять голос, то кто их еще остановит? Ты нужен здесь не меньше. Как гарант того, что нам будет куда возвращаться. Это не менее важный и куда более сложный фронт. И я уверен, что ты это понимаешь. В свою очередь, я обещаю тебе, что ты не раз еще будешь на войне. К сожалению, без этого ни один Государь не смог достойно править.

Он смотрел на меня долго, тяжело. В его глазах надежда сменилась глухой обидой. Для него это был не довод разума, а ссылка в тыл. Не проронив ни слова, он сел. Он остынет и поймет меня. Наверное.

— Командиром наземной группы назначается капитан Дубов, — продолжил я, стараясь не смотреть в сторону царевича. — Ваша задача, капитан, — довести людей и машины. Не геройствовать. Не лезть на рожон. Сохранить силы для одного решающего удара.

Дубов встал и попытался возразить мне указывая на ошибку в звании.

— Все верно, капитан. Вы давно заслужили это повышение.

Дубов коротко, по-военному, махнул головой. На его непроницаемом лице не отразилось ничего, хотя я знал: для него это высшая честь. Еще больше он радовался тому, что простой армейский офицер получал под командование первый в мире механизированный отряд с оружием, которое сам помог создать. Это был его звездный час.

— Но и этого мало, — я склонился над картой. — Бить нужно с двух сторон. Заставить Булавина метаться, не дать ему сосредоточить все силы в одном месте.

Прочертив грифелем линию от Азова на север, я продолжил:

— Нужно отправить гонца к атаману Некрасову. Ему ставится двойная задача. Первое: собрать все верные сотни и демонстративно двинуться на Черкасск, пустив слух, что идет карать изменников. Это оттянет на него часть сил Булавина, заставит его оглядываться. Второе: лучшую, самую быструю сотню — налегке, без обозов — он должен послать форсированным маршем вот сюда. На соединение с отрядом капитана Дубова. Они станут нашими проводниками, нашей разведкой. Дубов поведет стальных черепах, а волки Некрасова будут кружить вокруг, выискивая добычу и оберегая от засад. Мы соединим мощь машин и хитрость степняков.

— А Некрасов точно на нашей стороне? — Тихо спросил Алексей.

— Вот и проверим, — вздохнул я.

В наступившей тишине каждый был задумчив и понимал, что план держится на хрупком балансе технологий, воли и слепой удаче.

— Вопросы?

Вопросов не было. Совет окончен.

С этого момента Игнатовское не спало трое суток. Время, сжатое до предела слилось в один непрерывный день без ночи и отдыха. Хлыстом, подстегивавшим нас, стало известие, что отряд Орлова держится, но силы его на исходе. Воздух пропитался резким запахом ружейной смазки и горячего металла.

На плацу перед арсеналом капитан Дубов без сна и отдыха гонял свой штурмовой отряд. Сотня лучших из «Охранного полка», казалось, сроднилась с новыми винтовками СМ-2 «Шквал». Въедливый Дубов добивался не умения — инстинкта. Разборка-сборка затвора вслепую, в дыму, под оглушительные крики «Ранен! Помогай товарищу!» — он вгонял их в ад тренировки, чтобы настоящий бой показался привычной работой. Эту идею, которую я подкинул, он умело воплощал.

У погрузочных доков мехцеха круглые сутки стоял грохот. Три «Бурлака», похожие на приземистых бронированных черепах, жадно поглощали снаряжение. К ним, вдоль всего маршрута, были созданы «базы» для заполнения топлива и воды. Под хриплые команды Федьки, который за эти дни, казалось, сросся со своими машинами, в их стальные чрева грузили ящики с патронами, бочонки с порохом, мешки с сухарями и солониной. Огромные колеса, обутые в черные бандажи из «резиноида», молчаливо обещали степным ухабам мягкую поступь.

А в самом дальнем ангаре, под светом сотен фонарей, шла самая тонкая и нервная работа — команда Нартова завершала монтаж «Катрины-3». Лишенные изящества, аппараты выглядели утилитарно, даже уродливо. Пузатый, чуть вытянутый пузырь монгольфьера, два неуклюжих винта и плетеная, просмоленная корзина-гондола. «Шар» был в разы больше «Катрины-2». Дитя компромисса.

Мое решение лично возглавить экипаж Нартов попытался оспорить, но я его пресек.

— Андрей, ты нужен здесь. Если с нами что-то случится, только ты сможешь построить эти машины. А я должен лететь. — Я положил руку на холодный медный кожух электродвигателя. — Этот дьявол слишком капризен. Только я досконально знаю все его повадки. Это технологическая необходимость., а не героизм.

Кроме меня, в экипаж вошли двое лучших гвардейцев и молодой лекарь. Пятым я взял толкового механика, ученика Нартова: он должен был не просто помогать, а учиться, впитывать каждое движение. Мне нужна была смена. Два оставшихся воздушных судна взяли под контроль люди из сотни Дубова. Он вместе со мной гонял их по навигации и управлению. Сложного там на самом деле не было ничего. Главное, что никто из них не боялся высоты.

На рассвете четвертого дня все было готово. У стартовой площадки, расчищенной в центре Игнатовского, собрались все оставшиеся. В «Бурлаках» уже ждал сигнала отряд Дубова.

Последним ко мне подошел Алексей. Все эти дни он не спал, лично контролируя отправку обозов и работу гонцов. За непроницаемой маской лица бушевала буря, которую выдавали старательно отводимые в сторону глаза. Он был лишним на этом празднике прощания, отстраненным от главного дела.

— Последние донесения, Петр Алексеич, — произнес он сухо, протягивая кожаную папку, пока мастера крепили к гондоле последние тюки с порохом. — От Брюса. Он одобряет план по освобождению Орлова и тоже отправил письмо Некрасову.

Я улыбнулся глядя на этого юношу. Как же все изменилось. Из того, что был в моей реальности он стал государственным деятелем, управленцем. Бояре теперь к нему и на пушечный выстрел не подходят, знают, что тот может их послать по известному адресу. Кстати, надо будет придерживать себя, а то ученик все впитывает, даже ругательства.

— Держи здесь все в кулаке, Алексей Петрович, — сказал я тихо. — Тыл — это половина победы. Без тебя нам конец.

Он криво усмехнулся. Его взгляд скользнул за мою спину, на готовые к стартам «Катрины». В нем бурлили эмоции — зависть, обида и, как мне показалось, толика страха за меня.

— Возвращайтесь с победой, Учитель, — процедил он, наконец.

Это «Учитель» прозвучало как упрек. Он развернулся и пошел отдавать приказ на выдвижение наземной колонны. Я забрался в гондолу.

— Отдать швартовы!

Мой голос прозвучал громче, чем я ожидал. Люди отпустили удерживающие канаты. Дрогнув, огромная махина с легким скрипом плетеной гондолы плавно оторвалась от земли. Земля медленно поползла вниз, превращая людей в маленькие фигурки, а Игнатовское — в игрушечную крепость на ладони. Набрав высоту, я дал команду на малый ход. С легким жужжанием ожил электродвигатель. Два огромных винта завращались, и «Катрина», подталкиваемая их слабой тягой, медленно развернулась и взяла курс на юг.

Внизу, у ворот, из которых выползала колонна «Бурлаков», Алексей все-таки остановился и поднял голову. Он стоял один, провожая нас взглядом. Лица я не видел, но был уверен: в этот момент он по-настоящему осознал всю тяжесть власти и одиночества, что легли на его плечи.

А мы летели навстречу неизвестности.

Первые часы полета прошли в обманчивом спокойствии. Неуклюжая на земле, в своей родной стихии «Катрина-3» двигалась послушно и даже грациозно. Под нами разворачивалось лоскутное одеяло полей и перелесков, а мы шли на небольшой высоте, экономя заряд батарей и тепло горелки. Легкий попутный ветер мягко подталкивал нас на юг, сама судьба благоволила нашему рейду. Поначалу напряженный экипаж немного расслабился. Молодой механик жадно впитывал каждое мое движение, люди всматривались в горизонт в поисках пыльного следа колонны Дубова, а лекарь проверял свои склянки. Уверенная работа машины убаюкивала.

Беда пришла не с земли, а с неба. Сначала на горизонте проступила тонкая, иссиня-черная полоса. Я ее заметил, правда недооценил. Фронт казался далеким, и по прикидкам мы должны были проскочить южнее. Но ветер вдруг сменил направление, потянул нас прямо в пасть надвигающейся бури.

— Снижаемся! — скомандовал я, пытаясь уйти под нижнюю кромку. — Живо!

Было поздно. Стена туч росла с пугающей скоростью, пожирая чистое небо и превращаясь в свинцовую, набухшую гневом массу. Она накрыла нас, всосала в себя. Мир исчез, утонув в клубящемся молоке. Аппарат швырнуло, как щепку, гондола резко провалилась вниз, потом ее подбросило вверх. Жесточайшая болтанка.

— Держаться! — прохрипел я, вцепившись в рычаги управления. Новый композитный вал стонал и скрипел под чудовищными, нерасчетными нагрузками. — Крепить груз!

Мои люди, вцепившись в борта, пытались закрепить оторвавшиеся ящики с боеприпасами (а ведь проверял крепления — намертво крепили.

Затем началось страшное. Температура за бортом упала мгновенно, влажный воздух тумана тут же превратился в лед. Звук вращающихся винтов изменился: шум стал глухим, тяжелым, с надрывным воем. Лопасти покрывались инеем, теряя аэродинамику и подъемную силу. Мы начали падать.

— Больше жару! — крикнул я механику. Тот, пошатываясь, пытался усилить пламя в горелке, но резкий порыв ветра едва не погасил огонь, опалив ему руки. Лекарь тут же бросился к нему.

Лед нарастал быстрее, чем мы успевали компенсировать потерю высоты. Он покрывал канаты, утяжеляя их, превращая в жесткие, непослушные тросы. Он нарастал на самой оболочке, и вес нашего, казалось бы, невесомого аппарата увеличивался с каждым мгновением.

А потом полыхнуло. Сноп голубоватых искр вырвался из-под медного кожуха электродвигателя. В наэлектризованном, ионизированном воздухе грозы наш «дьявол в проводах» начал сходить с ума. Щеточный узел пробивало. Каждый разряд мог стать последним.

Попытка удержать курс провалилась. Рядом, ослепив нас, ударила молния. Мы чуть не ослепли.

— Командир, нас сносит! — отчаянно крикнул один механик, пытавшийся разглядеть хоть что-то в серой мгле. — Потеряли колонну Дубова! Земли не видно!

Я боролся с вырывавшимися из рук рычагами, пытаясь выровнять аппарат, но это была битва с самой стихией. Мы были заперты в ревущем сердце шторма. Наша миссия по спасению превратилась в борьбу за выживание.

Где-то в задворках разума промелькнула мысль о том, что один раз я уже падал, но тогда мне безумно повезло. И сейчас, кажется, шкала везения у меня явно в минусовой плоскости.

Глава 10

С оглушительным стоном ивовых шпангоутов мы провалились в воздушную яму. Без предупреждения. Плетеная гондола под ногами выгнулась с протестующим скрипом, швырнув меня на борт с такой силой, что из легких выбило весь дух. Мир за пределами нашего хрупкого убежища превратился в ревущую взвесь из серой водяной пыли и хлещущих по оболочке потоков ледяной крупы. Грозовой фронт, казавшийся далекой синей полосой на горизонте, сожрал нас целиком.

— Держаться! — прохрипел я, вцепившись в леденеющие рычаги управления. Слова утонули в вое ветра.

Во мгле рядом то появлялись, то исчезали силуэты двух ведомых аппаратов, которые бросало из стороны в сторону в непредсказуемом, рваном танце. Нас несло, кувыркало и било. Каждый порыв ветра грозил переломить наши хребты, превратить выстраданный проект в груду мокрых тряпок и обломков.

Страшнее ветра был холод. Он пробирал до костей и убивал сам полет. Огромные лопасти несущих винтов, вращавшиеся с натужным, надрывным гулом, покрывались белой крошкой. Вся аэродинамика летела к чертям. Подъемная сила таяла. Несмотря на ревущую внизу горелку и максимальные обороты, мы падали.

— Командир! — крикнул молодой механик Федотов. Его лицо превратилось в белую маску с расширенными от ужаса глазами. — Теряем высоту!

Еще как теряем. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Противообледенительных систем в этом веке не существовало даже в теории. Мы были обречены.

Во время очередного резкого крена мой взгляд зацепился за движение. Лопасть из нашего композитного «резиноида» под нагрузкой заметно изогнулась, и в тот же миг с ее упругой поверхности сорвался, разлетаясь в пыль, едва появившийся пласт намерзшего льда.

Вот оно! Недостаток, ставший спасением. Гибкость. Наш пружинящий материал попросту не давал льду схватиться в монолитную корку — хрупкое наслоение не выдерживало деформации основы.

— Федотов! На рычаги управления углом атаки! — рявкнул я. — По моей команде — резко меняй шаг винтов! Вверх-вниз! Создай вибрацию!

Он непонимающе уставился на меня, и попробовал выполнить приказ.

— Давай!

Рывки рычагов заставили лопасти изменить угол. Аппарат тряхнуло еще сильнее, с винтов с характерным треском посыпались ледяные ошметки. Гул стал чище, увереннее. Падение прекратилось, мы зависли в бешеной пляске стихии. Решением это не было, всего лишь отсрочкой.

Внезапно по гондоле ударил резкий запах озона, и сноп голубых искр вырвался из-под медного кожуха электродвигателя.

— Пробой на щетках! — доложил механик срывающимся голосом. — Коротнет, командир!

Дело дрянь. Ионизированный грозой воздух, влага… Идеальные условия для того, чтобы наша капризная электрическая душа испустила дух. Остаться без двигателя здесь — верная смерть.

— На байпас! — приказал я, перекрикивая рев ветра. — Отсекай поврежденные обмотки! Живо!

Это была последняя предусмотренная мной аварийная система — примитивный, надежный рубильник, позволявший сохранить хоть часть тяги. Цепляясь за раму, механик дотянулся до щитка и с силой опустил тяжелую медную рукоятку. Двигатель захлебнулся, замолчал на мгновение, а потом снова загудел — тише, слабее, натужнее. Мы потеряли половину мощности, зато остались в воздухе.

Ослепительная вспышка заставила зажмуриться, и на одно бесконечное мгновение вся клубящаяся мгла вокруг озарилась мертвенно-белым светом. Этот свет выхватил из мрака картину, которая теперь будет преследовать меня в кошмарах. С сухим треском, похожим на пистолетный выстрел, на правом ведомом лопнула одна из основных стальных растяжек. Лишенная опоры, часть каркаса тут же выгнулась под напором ветра. Натянутая до предела ткань оболочки пошла по шву, как гнилая мешковина, издав глухой, рвущийся звук.

В следующее мгновение силуэт аппарата просто сложился пополам, переломившись, как спичка. Беспомощно кувыркнувшись, он беззвучно, буднично исчез в серой хмари внизу. Пятеро моих людей, пять жизней, только что стертые стихией.

Внутри все сжалось. Не война и не вражеское ядро, просто безжалостная и равнодушная физика сделала свое дело. Моя конструкция — моя ответственность. Эта мысль давил. Нельзя сдаваться, нельзя позволить погибнуть остальным.

Сквозь облачную стену мелькнул разрыв. Небольшой, всего на несколько секунд, просвет, сквозь который виднелся другой, более спокойный, как мне кажется, и светлый слой воздуха внизу. Шанс. Один на миллион. Не факт, что я поступаю правильно, ведь действую на инстинктах, даже на чутье.

— Гаси горелку! — мой крик прозвучал дико.

— Командир, упадем! — в ужасе завопил Федотов.

— Выполнять! Мы проваливаемся!

С недоверием взглянув на меня, он все же потянулся к вентилю. Пламя, дававшее нам тепло и часть подъемной силы, с шипением втянулось в сопло. «Катрина» замерла на мгновение и, с сосущим чувством пустоты в желудке, начала проваливаться вниз.

Мы неслись сквозь ревущий мрак, ледяные потоки и турбулентность, которая грозила разнести нас на куски. Гондола металась, скрипела, готовая вот-вот оторваться. Краем глаза я видел, как оставшийся ведомый повторяет мой самоубийственный маневр. Умница, командир.

Это длилось вечность. А потом рев внезапно стих.

Мы вынырнули из ада в чистилище. Под свинцовым брюхом грозового фронта, оставшегося над головой, расстилалось относительно спокойное пространство. Дождь все еще шел, зато ветер стал ровнее. Мы выжили.

Я дал команду снова разжечь горелку. Аппарат, перестав падать, стабилизировался. Я помахал рукой ведомому, он ответил. Целы. Оба.

Картина открылась безрадостная. Каркас повело в нескольких местах, порваны придающие жесткость растяжки. Двигатели на обоих аппаратах работали на честном слове, пожирая последние остатки драгоценного заряда цинковых батарей. А главное — мы понятия не имели, где находимся. Компас бешено вращался, земли не было видно, а шторм унес нас неизвестно куда.

Мы прорвались. Однако миссия была на грани полного провала. Одни, посреди враждебного неба, на искалеченных машинах, без связи и почти без энергии.

Часы мучительного полета вслепую медленно тянулись. Пару дней ничего не происходило. Попытки найти Дубова провалились. Переговоры с выжившим соседним судном привели к тому, что перед тем как приземлиться нужно дойти до кого-нибудь крупного населенного пункта. Внизу — бесконечная серая пелена облаков, лишавшая всякой надежды на ориентир. Одуревший от близости электродвигателей, компас беспомощно крутил стрелку. Мы были потеряны. Единственной точкой опоры в этом безвременье оставался ведомый, послушно повторявший все мои маневры. Каждый скрип каркаса и перебой в работе истерзанного двигателя натягивал нервы. Батареи дышали на ладан. Еще час-другой такого полета, и мы превратимся в неуправляемые пузыри, обреченные дрейфовать до полного истощения запаса топлива для горелки.

— Снижаемся! — отдал я давно назревший приказ. — До бреющего полета! Искать реку! Любую!

Другого шанса у нас не было. Логика подсказывала: все ручьи и малые речушки в этих краях неизбежно впадают в одну из двух крупных артерий — в Дон или в его приток, Калитву. Где-то там, у слияния, должен был стоять острог Орлова. Нужно было лишь найти воду и следовать ее течению.

Мы медленно, с опаской, провалились сквозь облачный слой. Под нами развернулась унылая, размокшая от дождя степь — бескрайняя, серо-зеленая, без единого деревца, без единого дымка. И все же через несколько минут впереди блеснула тонкая свинцовая нить. Река.

— Взять курс вниз по течению! — скомандовал я. — Высота — сто метров! Глаза в оба!

Так мы и двигались иногда встречая куцые деревеньки. Питаться на Катрине было неудобно. Да и удобство и полет на первом в мире относительно управляемом воздушном аппарате — не про нас.

Через несколько суток мы пошли над самой землей, едва не цепляя винтами верхушки редких кустарников. Этот полет превратился в пытку. Напряжение стало почти физическим. По идее, скоро должны были дойти до орловского острога. Поручик с соседнего аппарата неплохо ориентировался, бывал в этой местности. Но одно дело быть здесь на дорогах, другой смотреть с высоты. Каждый изгиб реки, открывавшийся за очередным холмом, дарил и обманывал надеждой. Вот-вот из-за поворота покажутся бревенчатые стены, но нет — снова пустота.

Минуло, наверное, часа два, после того, как мы позавтракали холодным завтраком (мои хитрюги догадались еду подержать возле горелки, согревая ее). Механик Федотов доложил то, чего я и так ждал:

— Петр Алексеевич, батареи почти всё. На день хода, не больше.

Значит, пора. Либо находим их, либо приземляемся и пытаемся отыскать капитана Дубова. Отдать приказ об отступлении — означало подписать Орлову смертный приговор.

И едва я собрался произнести ответ, один из наблюдателей хрипло крикнул:

— Дым! Впереди по курсу!

Сперва едва заметная темная точка на горизонте начала расти, превращаясь в густой, черный столб, поднимающийся к самому небу. А под ним, у широкого слияния двух рек, проступили очертания крепости. Острог. Мы все-таки нашли его.

Но радости не было. Чем ближе мы подлетали, тем яснее становилась картина. Острог горел, окруженный со всех сторон тысячами людей — живой, кишащей массой, которая волнами накатывала на деревянные стены. Мы опоздали.

Схватив подзорную трубу, я с трудом поймал фокус — руки дрожали от холода, окуляр плясал. Наконец, изображение замерло. Это была агония. Казаки Булавина шли на штурм: лезли на стены по приставным лестницам, рубили ворота, тащили к укреплениям огромные, обитые мокрыми воловьими шкурами щиты-тараны.

Защитники еще отбивались. Ряды на стенах редели, стрельба становилась беспорядочной. Прямо на моих глазах одна из угловых башен, подточенная огнем, с треском накренилась и упала внутрь, увлекая за собой горстку людей. В образовавшийся пролом хлынула ревущая толпа.

И тут на уцелевшей центральной башне вспыхнул огонек. Я разглядел фигуру воина. Орлов жив.

Дубов с «Бурлаками» застрял где-то в степной грязи. Не успел. И теперь вся надежда этих людей — два наших изувеченных, еле дышащих аппарата. Ввязываться в прямую атаку — безумие. Нас просто сбили бы из сотен ружей. Нужно было действовать иначе. Я хмыкнул. Повторим азовский спектакль? Бить по разуму, по самому нутру их страха.

— Федотов! Сирену! — заорал я. — Готовь шумовые!

Он кинулся к рукоятке механической сирены, нашего «Гласа Архангела». По сигнальному флажку я передал ведомому: «Повторять мои действия».

Мы набрали высоту и направились в сторону острога. Я выждал немного и крикнул:

— Давай!

Механик с силой навалился на рукоятку. Над полем боя, над ревом тысяч людей, разнесся леденящий душу, потусторонний вой. Он не был похож ни на один звук, известный в этом мире: ни на рев зверя, ни на скрип телеги, ни на вой ветра — пронзительный, вибрирующий, рвущий душу звук, идущий прямо с небес.

Тысячи голов разом вскинулись вверх. Атака, казавшаяся неудержимой, захлебнулась. Казаки замирали на полушаге, роняя лестницы и опуская сабли. Их лица, обращенные к нам, были искажены первобытным ужасм. Они увидели два огромных, невиданных чудища, медленно плывущих в дымном небе и издающих нечеловеческий вопль.

— Шумовые! По готовности! — скомандовал я.

Двое моих гвардейцев взяли холщовые мешки. Внутри каждого, помимо основной смеси из магниевой стружки и селитры, находилась хрупкая стеклянная ампула с кислотой — простейший химический инициатор с небольшим грузиком.

— Огонь!

Ударив по мешкам и раздавив ампулы, они тут же сбросили их за борт. Четыре мешка — два с моего борта, два с ведомого — полетели вниз, в самую гущу штурмующих у пролома в стене. Несколько секунд падения, а затем земля взорвалась беззвучным, ослепительным светом. Четыре ярчайшие вспышки, каждая ярче полуденного солнца, на мгновение выжгли все краски мира, оставив лишь черные силуэты и белое, режущее глаза пламя. Мы хотя и подготовились, зажмурились и прикрыли глаза, все равно заметили. Следом ударил звук — оглушительный хрясть, от которого заложило уши даже у нас, на высоте.

Психику атакующих сломало. Сочетание воя с небес и слепящих огненных вспышек на земле оказалось сильнее боевого азарта. Суеверный ужас перед «небесной карой» и «громом Божьим» запустил цепную реакцию. Началась суматоха. Люди бросали оружие, отталкивая друг друга, пытаясь убежать как можно дальше от проклятого места. Некоторые просто падали на колени суеверно крестясь. Штурм превратился в паническое бегство.

Холодное удовлетворение. Получилось. На стенах острога, в проломах, появлялись фигуры защитников. Они стояли, ошеломленно глядя на нас. Их боевой дух возрождался из пепла.

Мы выиграли им время. Драгоценные минуты, может быть, часы. Однако вдали, за рекой, казачьи атаманы, оправившись от первого шока, уже пытались остановить бегущих.

Самые хладнокровные атаманы рубили саблями паникеров, криками и угрозами сбивая бегущих в сотни. Первый шок прошел, на смену суеверному ужасу в их крови закипала ярость. Они перегруппировывались. Через полчаса, час максимум, это будет налет разъяренных волков, стремящихся разорвать то, что их напугало.

Второй атаки нам не пережить. Нужно было вырвать у них сердце. Лишить самой возможности воевать.

— Высота — двести! — скомандовал я. Федотов, поддав жару в горелку, заставил наш аппарат снова набирать высоту. — Медленный круг над лагерем! Искать арсенал!

У Прута я тогда промазал, нужно реабилитироваться. На моих губах играла наверняка безумная улыбка.

Моя подзорная труба жадно впивалась в детали вражеского стана, раскинувшегося в излучине реки. Логика войны проста и неизменна во все века: армия — это люди и логистика. Артерии, по которым течет ее кровь — порох, свинец, провиант. Перережь главную, и самый могучий организм истечет кровью. Я искал их «пороховую бочку».

И нашел. В стороне от основного лагеря, в неглубоком, заросшем кустарником овраге, их с головой выдавала чрезмерная охрана. Десятки конных дозорных оцепили ничем не примечательное место, откуда к штурмующим отрядам и обратно сновали крытые рогожей повозки. Там. Без сомнения, там был их главный запас, и командовал всем этим какой-то буйный атаман.

— Вижу цель! — крикнул я, указывая на овраг. — Готовить «Изделие-1»!

Это были опытные образцы простейших снарядов. Четыре сигары, начиненные густой смесью на основе «резиноида», фосфора и селитры. Эдакий хирургический инструмент, которым мне предстояло провести сложнейшую операцию. Тросики «щук» только не успели сделать, слишком уж спешили, поэтому сделали все проще.

— Федотов, на управление! Ведомый, за мной! Заход с юга, против солнца, на предельно малой высоте!

Приказ передали.

Шанс был один: снизиться до ста метров, подставившись под огонь сотен ружей, чтобы я мог прицелиться. Солнце за спиной должно было хоть немного ослепить стрелков на земле.

Мы пошли на снижение. Земля стремительно неслась навстречу. Распластавшись на дне гондолы, я прильнул глазом к своему примитивному прицелу — простой деревянной рамке с перекрестием из конского волоса и медным отвесом, показывающим угол.

— Левее, левее… Держи… Так, хорошо! — выкрикивал я команды, пытаясь поймать в перекрестие едва заметную точку — крытую повозку, стоявшую чуть в стороне от остальных. По всем признакам, именно в ней хранили самое ценное и опасное: фитили, запалы и порох.

С земли ударили первые выстрелы. Пули со злым сухим щелчком принялись прошивать оболочку. Несколько попали в гондолу, выбив прутья и оставив рваные дыры. Один из гвардейцев охнул, схватившись за плечо.

— Высота сто! Скорость… — лихорадочно делая поправки в уме, я учитывал снос от ветра. — Еще немного… Есть!

Цель замерла в центре перекрестия.

— Пуск!

Механик, не отрывая взгляда от меня, замкнул контакт на распределительном щитке. Наша последняя энергия, накопленная в цинковых батареях, ушла, чтобы дать жизнь огню. Ведомый повторял за мной.

С глухим шипением четыре огненных хвоста сорвались с подвески под гондолой — четыре огненных пальца, указующих на цель. Секунда полета, показавшаяся вечностью.

Я не отрывался от прицела. Первая ракета ушла слишком высоко, перелетев овраг. Вторая и третья легли с недолетом, бесполезно догорая в мокрой траве. Неужели не получилось?

Ан-нет! Четвертая шла точно. Прямо в укрытый верх арсенала. На мгновение ничего не произошло. А затем…

Взрыв был каким-то сухим, злым. Повозки разорвало на куски, разбросав вокруг тысячи горящих угольков. Этого хватило. Один из них упал на соседнюю повозку, груженую явно пороховыми бочками. Она мгновенно заискрила и вспыхнула, огонь, подгоняемый ветром, перекинулся дальше. Началась цепная реакция.

Земля разверзлась. Из оврага вырвалось пламя, там родился маленький рукотворный вулкан. Огненный шар, клубясь, поднялся на сотню метров, а следом ударила звуковая волна, которая тряхнула нашу гондолу так, что заскрипели все крепления.

Поднявшись на ноги, я ухватился за борт. Картина внизу была грандиозной и страшной. Овраг превратился в ревущий огненный котел. Взлетали на воздух повозки, рвались бочки с порохом, разбрасывая фонтаны искр. Огонь жадно пожирал все, до чего мог дотянуться.

Войско бунтовщиков, собранное в кулак, замерло.

И сломалось. Кажись, осознали полное, абсолютное, технологическое превосходство неприятеля. До них дошло, что они со своими саблями и старыми мушкетами пытаются рубить паровой молот.

Часть отрядов, в основном голытьба, просто бросилась врассыпную, растворяясь в степи. Однако несколько сотен под командованием уцелевших есаулов, сохраняя строй, начали организованный отход, огрызаясь выстрелами. Враг был разбит, но не уничтожен.

Битва за острог выиграна. Орлов и его горстка героев спасены. Я посмотрел на ведомый аппарат, который шел рядом. Пилот вскинул руку, салютуя. Я ответил тем же. Мы сделали это. Победили.

И в самый апогей триумфа из-под кожуха нашего двигателя донесся протяжный, умирающий скрежет металла.

Торжествующий рев со стен острога потонул в визгливом скрежете металла из самого сердца машины. Из-под медного кожуха электродвигателя вырвался сноп ярких искр, следом повалил густой, едкий дым с запахом горящего лака. Истерзанный штормом и перегруженный последними маневрами, двигатель не выдержал. Он банально сдох.

Лишившись привода, наши огромные несущие винты сделали несколько оборотов по инерции и безвольно замерли. В наступившей тишине явно слышались свист ветра и далекий треск догорающего арсенала. «Катрина» превратилась в простой воздушный шар, полностью отданный на милость стихии.

И стихия тут же показала свой нрав. Ветер изменил направление, перестав подталкивать нас к острогу. Он начал медленно сносить «Катрину» на юго-восток. Прямо в степь. На путь отступающих и злых казачьих сотен.

— Командир, нас тащит! — крикнул Федотов, указывая на землю. — Прямо на них!

Из охотников мы превратились в добычу.

Взгляд лихорадочно шарил по расстилавшейся внизу местности. Степь, голая, как стол. И вот оно! Впереди, километрах в трех, темнела извилистая полоса — неглубокий широкий овраг, густо поросший лесом и кустарником. Единственное укрытие на многие версты вокруг. Наш единственный шанс.

— Садимся! — решение сорвалось с губ раньше, чем я успел его обдумать. — Готовиться к экстренной починке!

— Сюда? — недоверчиво переспросил механик, глядя на деревья. — Разобьемся!

— Лучше разбиться по своему выбору, чем быть растерзанным по чужому! — отрезал я. — Гаси горелку! Стравливай воздух помалу! И молись!

Начался самый сложный маневр за весь полет. Лишенные двигателя, мы могли управлять лишь скоростью снижения. Я встал у рычагов, превратившись в единое целое с аппаратом, пытаясь поймать воздушные потоки, заставить эту махину планировать. Получив мой сигнал, ведомый аппарат начал снижение следом.

Земля неслась навстречу. Ветки деревьев на краю оврага уже казались протянутыми костлявыми руками.

— Еще! Трави!

Оболочка просела, мы резко провалились вниз. Удар. С оглушительным треском подломилась одна из опорных стоек гондолы, нас сильно накренило. Аппарат проскрежетал по верхушкам деревьев, сдирая с себя куски прочной ткани, и, завалившись на бок, замер на дне оврага, запутавшись в ветвях. Рядом, чуть удачнее, приземлился второй.

Оглушительная, давящая на уши тишина. Мы были на земле. Живы.

— Все целы? — прохрипел я, выбираясь из накренившейся гондолы.

Люди, охая и потирая ушибы, выбирались наружу. Раненый гвардеец стонал, лекарь тут же бросился к нему.

Мы выжили. Прошли сквозь шторм, выдержали обстрел, совершили аварийную посадку — и были целы.

Федотов вдруг рассмеялся нервным, срывающимся смехом. Его подхватил один из гвардейцев, и вот уже вся команда, глядя друг на друга, на наш побитый аппарат, смеялась в голос. Выплеск пережитого ужаса, смешанный с чистой эйфорией победителей.

— Она выдержала, Петр Алексеич! — крикнул механик Федотов, восторженно хлопая по упругому боку оболочки. — Чертовка, выдержала!

Он был прав. Наш некрасивый, компромиссный «уродец» оказался крепким бойцом. Плетеная гондола самортизировала удар. Прочная оболочка лишь порвалась в нескольких местах. Конструкция доказала свою жизнеспособность.

— Молодцы, — сказал я, также улыбаясь. — Все молодцы. А теперь нужно ее подлатать.

Эйфория схлынула, уступив место деловой суете.

Глава 11

Смеявшиеся от облегчения люди, стряхнув с себя оцепенение, бросились к аппаратам: мой молодой механик Федотов уже ползал по перекошенной раме, оценивая повреждения, а гвардейцы, распутывая стропы, проверяли целостность оболочки.

Обойдя нашу искалеченную «Катрину» по кругу и заглянув под кожух двигателя, я быстро осознал всю тщетность этой затеи. Настроение стремительно портилось. Да, конструкция в целом выдержала, однако дьявол, как всегда, крылся в деталях. Повело главный вал несущего винта — несильно, на глаз почти незаметно, но достаточно, чтобы при запуске он пошел вразнос. А кожух двигателя, хваленая защита от искр, треснул при ударе, обнажив нежные внутренности щеточного узла. А главное — несколько ивовых шпангоутов в каркасе оболочки переломились, нарушив геометрию.

— Петр Алексеевич, тут работы на пару дней, не меньше! — доложил Федотов, вытирая со лба пот, перемешанный с грязью. — Вал править надо, а для этого нужен хотя бы стапель и горн. Да и с двигателем так не разберешься.

Он подтвердил мои худшие опасения. В полевых условиях, голыми руками, нам этот аппарат не поднять. Мы застряли в самом неподходящем месте.

Овраг, казавшийся спасительным убежищем, обернулся ловушкой. На его дне, словно приманка для хищников, покоились два огромных, полусдувшихся тела наших «Катрин». Видимые за версту, в голой степи эти гиганты были обречены на обнаружение. Небольшой лесок слабо укрывал овраг. Да и наше аварийное приземление не могли не заметить. Вопрос стоял иначе: не «найдут ли нас», а «когда». С другой стороны, выхода у нас не было, приземляться нужно было. По-другому никак.

Взобравшись на склон, я осмотрелся, но открывшаяся картина не радовала. Мы были как на ладони. Отсюда, снизу, конный отряд на гребне холма будет выглядеть грозной силой.

— Всем прекратить работы! — скомандовал я, спускаясь обратно. — К оружию! Организовать оборону!

Команда выполнила приказ без вопросов. Механики, отложив инсрументы, взялись за винтовки. Воздушный десант превращался в горстку пехотинцев, запертых в складке местности. Пройдясь по позициям, я проверил сектора обстрела, похлопывая по плечу то одного, то другого. Все были измотаны до предела, на лицах застыли усталость и тревога, однако в руках они уверенно держали свое главное утешение — СМ-2 «Шквал». Свою я пристроил рядом с импровизированным командным пунктом у корзины головного аппарата.

— Командир, — тихо позвал Федотов, теперь выполнявший роль наблюдателя. Его лицо было в саже и свежих царапинах. — Движение. На гребне.

Прильнув к окуляру подзорной трубы, я увидел вырисовывающиеся на фоне серого, умытого дождем неба силуэты. Один, второй, десятый… Вскоре весь северный край оврага почернел от всадников. Казаки. Не меньше трех десятков. Они не спешили, сидели на конях, разглядывая нас сверху.

Из их рядов выехал вперед всадник на крупном вороном коне. Судя по богатому кушаку и булаве — есаул. Подъехав к самому краю, он остановился и некоторое время молча смотрел вниз. Затем его голос, усиленный сложенными рупором ладонями, разнесся по склонам оврага:

— Эй, бесята небесные! Выходи по одному! Сабли кидай под ноги, да на колени! Тому, кто первый выйдет, быструю смерть обещаю. Остальных на ремни порежем!

Его слова утонули в гоготе и свисте. Я поднялся во весь рост, выходя на открытое место, оружие демонстративно оставил у гондолы — жест, который, впрочем, никого не обманул.

— Мы русские люди, как и вы! — крикнул я в ответ. — Воюем за одного царя, за одну веру! У нас с вами общий враг — басурмане, что топчут нашу землю на юге! К чему кровь проливать?

Есаул откровенно расхохотался — грубо, издевательски.

— Слыхали, хлопцы? Он нам про басурман поет! А кто нам хуже басурмана? Вы, царские прихвостни, что пришли на нашу землю волю нашу ломать! Кто подводы с едой в пепел обратил? Кто арсенал наш огнем пожег? Вы, дьявольское отродье! Нет у нас с вами ни веры одной, ни царя! Наш царь — вольный Дон!

Выхватив из-за пояса нагайку, он со свистом стегнул воздух.

Хм, один из снарядов попал в телеги с провиантом — учтем. Значит с едой у них не густо. Еще одно наблюдение меня немного обнадежило — практически полное отсутствие огнестрельного оружия. Только три-четыре человека имели монструозные фузеи.

— Последний раз говорю! Выходи! Или мы вас оттуда выкурим, как лис из норы!

Переговоры закончились, толком не начавшись. Их ненависть была слишком старой. Они пришли мстить за потерянный арсенал, за страх под вой наших сирен. Медленно отступив к своим позициям, я бросил людям:

— Готовсь.

Казаки увидели, что мы не спишим выполнять их требования. Они, спешившись, растеклись по краю оврага. Атака началась с диким, рвущим душу гиканьем. Они неслись вниз по склонам с двух сторон неровной, рваной лавиной, уверенные в своем численном превосходстве. Впереди, размахивая саблями, бежали самые отчаянные. Я выждал, пока они спустятся на половину склона, пока их фигуры станут четкими, уязвимыми мишенями. Расстояние таяло.

— Огонь!

Мой голос потонул в трескучем грохоте. Десяток «Шквалов» заговорили одновременно. Стволы слились в единый, непрерывный рев рвущегося металла. Словно заработал гигантский механизм, перемалывающий живую плоть.

Первый ряд атакующих просто перестал существовать. Людей не отбрасывало назад — их сбивало с ног, прошивало несколькими пулями сразу, разворачивало на месте. Ураганная скорострельность превратила склоны в зону сплошного поражения. Те, кто бежал следом, налетали на стену свинца, падали, спотыкаясь о тела товарищей. Их боевой азарт разбился о бездушную механику моих винтовок.

Все закончилось так же внезапно, как и началось, не прошло и минуты. Со стороны противника послышалось несколько выстрелов — на этом все. Грохот стих, оставив после себя звон в ушах да едкий запах пороха. На склонах оврага лежали три десятка неподвижных тел. Ни криков, ни стонов. Только тяжелая, оглушающая тишина бойни.

Мои люди молчали, опустив дымящиеся стволы. На их лицах — шок и опустошение.

Глядя на эту картину, я ощутил во рту горький, металлический привкус, и дело было не только в пороховой гари. Какая-то часть меня — та, что помнила другую жизнь, — содрогалась от вида механизированной бойни. Свои же… русские мужики, пусть и одурманенные бунтом, скошенные за мгновение, без шанса, без поединка. Однако инженер и генерал этой Империи уже задвигал эмоции на задний план. Привыкший к анализу мозг заработал, выдавая сухие, безжалостные выводы: «Расход боеприпасов, интенсивность огня — и ни одного сообщения о заклинивании. Модульный затвор выдержал. Плотность огня на дистанции в пятьдесят саженей оказалась абсолютной. Никто не добежал. Ни один».

Это была не столько победа, сколько демонстрация. Подтверждение концепции. Оружие, меняющее правила игры. Оружие, которое позволит горстке обученных солдат сдерживать сотни. Я создал инструмент, способный сохранить тысячи жизней моих солдат в будущих, неизбежных войнах. И цена этого инструмента — вот она, лежит на этих склонах. Жестокий необходимый обмен.

— Проверить оружие, перезарядить кассеты, — тихо приказал я. — Наверняка скоро придут основные силы.

Опустившись на колено, я поднял свою винтовку. Холодная сталь приятно легла в ладонь.

Обманчивая тишина, накрывшая овраг после короткой и жестокой стычки, не вводила меня в заблуждение. Наверняка один-два казака уцелели, из тех, кто коней стерег, и теперь во весь опор мчались разбегающимся отрядам с вестью о «небесных бесах» со скорострельными ружьями. Через несколько часов вместо трех десятков удальцов здесь могут появиться сотни разъяренных воинов. Сидеть и ждать их — добровольно лезть в петлю.

Главная цель оставалась прежней — прорваться к Орлову, однако теперь к ней добавилась вторая, не менее важная: сохранить «Катрины». Бросить здесь, в степи, два аппарата, воплотившие все наши последние прорывы, было бы преступлением. Значит, нужно заставить врага поверить, что искать тут больше нечего.

Собрав своих людей, я начал без предисловий:

— Слушать приказ! Сидеть здесь нельзя. Будем прорываться к острогу. Но сначала мы исчезнем.

Люди переглянулись. Исчезнуть вместе с двумя двадцатиметровыми махинами? Похоже, командир тронулся умом.

— Федотов, с двумя бойцами, — повернулся я к механику. — Сворачиваете полотнища, стропы. Ваша задача — укрыть наши «Катрины». Сверху — ветки, дерн, все, что найдете. К вечеру на дне оврага должно быть два заросших холма, и ничего больше. Заставим их поверить, будто мы бросили свои «колесницы» и сбежали.

Мой отряд начал споро помогать сворачивать «Катрины». Пока они споро принимались за дело, я отозвал в сторону двух гвардейцев.

— У нас работа потоньше, — сказал я, раскладывая на земле содержимое одного из ящиков со снаряжением: мешочки с магниевой стружкой и селитрой для светошумовых зарядов да мотки бикфордова шнура. — Будем готовить врагу сюрприз.

Мой план был прост. Силой нам их не взять — ее у нас попросту не было, — зато можно было ударить по главному страху: по суевериям.

Едва сгустились сумерки, мы втроем выбрались из оврага и ползком направились к месту недавнего боя. Зрелище открылось не для слабонервных: на мокрой траве темнели неподвижные, застывшие в неестественных позах тела, воздух казался тяжелым. Стараясь не смотреть на лица, мы принялись за дело. Быстро и методично я превращал поле боя в минное поле нового типа.

— Собирайте пороховницы, — шептал я. — Все до единой.

Опустошив скудные трофейные казачьи пороховницы, мы смешивали их содержимое с нашей магниевой стружкой и селитрой, а затем снова плотно набивали. С магниевой стружкой — отдельная история, благо, мои лаборатории теперь способны производить и не такое (опять Магницкий будет в библиотеках рыться в писках этого вещества). В итоге, каждая пороховница превращалась в мощную светошумовую гранату. Эти «сюрпризы» мы раскладывали рядом с телами, маскируя в траве. От каждой «мины» тянулся тонкий, едва заметный фитиль — бикфордов шнур, который мы аккуратно присыпали землей.

Все фитили сходились в одной точке, в густых зарослях кустарника. Там я установил инициатор — простое, надежное устройство: трофейный казачий пистоль, закрепленный на колышках и нацеленный на пучок шнуров. К спусковому крючку я привязал тонкую, почти невидимую в темноте медную проволоку и протянул ее через все поле боя, закрепив на другом конце. Получилась гигантская растяжка. Расчет был прост: казаки, придя забирать своих павших, обязательно заденут проволоку. Щелчок кремневого замка, вспышка на полке пистоля — и по земле побежит огненная змейка, запуская цепную реакцию.

Вернувшись в овраг, мы застали почти завершенную картину. Вместо «Катрин» теперь возвышались два больших, бесформенных холма, кое-как прикрытых ветками. Издалека, особенно в темноте, сойдет.

— Отряд, ко мне, — собрал я всю группу. — Оставляем все лишнее. С собой — только винтовки, по три кассеты на брата, гранаты и сухари. Двигаемся налегке. Задача — прорваться к острогу.

Мы выступили за полночь. Двигались медленно, пригибаясь, используя каждую складку местности, каждую тень. За спиной овраг, где прятались наши «Катрины». Впереди, в нескольких верстах, в ночной мгле едва угадывались очертания острога, где из последних сил держался Орлов.

Напряжение нарастало с каждым шагом. Мы уже почти миновали опасную открытую местность, когда со стороны поля с нашим «сюрпризом» донесся протяжный, испуганный крик.

Я резко обернулся. Огненная искра, родившаяся у кустов, змеей побежала по земле, и через мгновение поле боя взорвалось. Одна за другой, с оглушительным треском, начали рваться наши «мины». Каждая вспышка, ярче молнии, на миг выхватывала из темноты мечущиеся фигуры казаков и застывшие тела их товарищей. Огонь бежал от тела к телу, будто сама смерть пришла собрать свою жатву.

Для людей восемнадцатого века, не знавших химии, это означало одно: дьявольщина, осквернение павших, адский огонь, пожирающий души. Крики, доносившиеся оттуда, были вопли первобытного ужаса. Ловушка сработала. «Мины» не убивали физически — только пугали. Суеверный страх, помноженный на темноту, сделал свое дело. Заметались факелы — многие бросились туда, на помощь, или просто поглазеть на невиданное доселе чудо.

— Вперед! — прошипел я. — Пока они там разбираются!

Пользуясь всеобщим замешательством, мы рванулись к спасительным стенам острога.

Огненное представление за нашей спиной дало нам ровно ту фору, на которую я рассчитывал. Пока казачий лагерь, привлеченный взрывами и криками, метался в суеверном ужасе, мы, пригибаясь к самой земле, неслись вперед. Ночная степь стала союзником. Каждый овражек и заросшая полынью балка служили нам укрытием. Мы текли по местности, сливаясь с ней, превращаясь в тени.

Впереди уже маячили темные, приземистые стены острога. Измотанные, мы почти добрались. Оставалось пересечь последнюю, самую опасную полосу — ровную, как стол, поляну перед крепостным рвом. На стенах уже виднелись огоньки, доносился приглушенный говор часовых. Пжар успешно потушили, судя по его отсутствию. Осталось еще немного, еще один рывок.

Внезапно тьму вспорол окрик:

— Стой! Кто⁈

Нас заметили. Из-за невысокого холма, который мы считали пустующим, высыпал казачий заслон. Сотня, не меньше. Я рассчитывал, что все разбежались по степи. А ту кто-то сумел организовать толпу.

— К бою! — мой крик утонул в треске первых выстрелов.

Мы упали на мокрую траву, открывая ответный огонь. В первые секунды преимущество было за нами: несколько казаков, выскочивших на открытое место, скосил град пуль из наших «Шквалов». Но их было слишком много. Рассыпавшись цепью, они занимали позиции, обходя нас с флангов. Пули со злым сухим щелчком начали вгрызаться в землю, выбивая комья грязи. Плотный огонь прижал нас к земле, запер на этом проклятом пятачке. Кажется, в отряде появился еще один раненный. Тихий всхлип справа говорил именно это.

Со стен острога тоже ударили редкие, нестройные выстрелы — Орлов понял, что свои здесь, и пытался помочь. Несколько раз горстка его бойцов даже пробовала сделать вылазку, но их тут же прижимали огнем. Силы были слишком неравны.

Патроны таяли на глазах. Одна кассета, вторая… Мои гвардейцы — матерые волки, прошедшие огонь и воду, — действовали без суеты, однако их выдержка не была бесконечной. Еще десять, может, пятнадцать минут такого огня, и нас просто задавят числом. Ситуация стремительно становилась безнадежной. Времени не оставалось.

Я уже мысленно готовился к последнему броску гранат, когда задрожала земля. Сперва едва ощутимо, потом все сильнее, будто под степью проснулось нечто огромное, древнее. А следом из темноты на западе донесся низкий, вибрирующий рокот, в котором смешивалось шипение пара и методичный лязг металла.

Дрожь услышали и казаки. Стрельба с их стороны стала реже, головы поворачивались в сторону непонятного шума. Что-то приближалось, что-то большое и страшное.

На гребне холма, на фоне еще не рассветлевшего неба, выросли три силуэта. Приземистые, угловатые, извергающие из труб снопы искр. Они двигались медленно.

«Бурлаки».

Для казаков, никогда не видевших ничего подобного, это зрелище оказалось страшнее любого фантомного огня. Их ряды дрогнули. Несколько человек, не выдержав, вскочили и бросились бежать. А машины, набирая ход на спуске, уже катились прямо на них.

Из открытого люка головного «Бурлака» донесся усиленный рупором, спокойный и ледяной голос капитана Дубова:

— Первая и третья машины — «Карусель»! Вторая — прямо! По изменникам… огонь!

И начался ад. Головная машина пошла напролом, изрыгая свинцовый ливень, не давая казакам поднять головы. А две другие, вместо простого охвата с флангов, начали описывать широкий круг, поливая мятежников огнем с разных направлений. Двигаясь без остановки, они превратились в огненный смерч. Этот маневр, который Дубов окрестил «Каруселью», создавал у врага полное ощущение, что их окружили десятки таких машин, наносящих удары со всех сторон.

А после, со стен острога ударил согласованный залп. Молот и наковальня сомкнулись.

Это было избиение. Казаки, зажатые в кольцо, окончательно сломались. Уцелевшие бросали оружие и бежали врассыпную, растворяясь в предрассветной мгле.

Я поднялся на ноги, отряхивая с себя комья земли. Дубов только что на моих глазах сдал экзамен на звание командира новой эпохи. Он выполнил приказ и блестяще реализовал замысел, использовав тактическое превосходство своих машин на все сто процентов.

Грохот «Бурлаков» стих, уступив место шипению остывающего пара. Со стен острога прогремел рев: десятки людей, высыпавшие на бревенчатые укрепления, кричали и махали шапками. Для них это было спасение, чудо.

— Капитан Дубов! — улыбнулся я.

Спрыгнув с брони, он четко откозырял; лицо в копоти, зато глаза горят победным азартом.

— Отлично сработано. Выставь дозоры. Собери трофеи. Раненым оказать помощь. И, — я указал в сторону оврага, где ждали наши люди и техника, — отправить команду, пригнать аппараты сюда. Аккуратно. Мы их в овраге спрятали.

— Будет исполнено, господин генерал! — Он принялся отдавать распоряжения, и его отряд, не успев перевести дух, вновь пришел в движение.

Федотова взялся сопроводить. Пока солдаты занимались делом, я подошел к головному «Бурлаку. Провел рукой по черному резиноидному бандажу колеса — отметины от пуль есть. К счастью, мой 'резиноид» выдержал испытание степью.

— Докладывай, капитан, — сказал я, когда Дубов снова подошел ко мне. — Как добрались?

— Тяжело, — выдохнул он, снимая пропотевший шлем. — После того как вас унесло штормом, мы остались слепы. Уж думал, конец вам. Шли по карте, гроза превратила степь в сплошное болото. Дважды чуть не утопили машину в размытом овраге, думал, придется бросать. Но колеса… чертовщина какая-то. Гребут, цепляются, вытаскивают эту махину из любой грязи. А лебедка на головной машине — просто спасение. Без нее бы мы там и остались.

— Сопровождение отстало? — спросил я.

Дубов на мгновение замялся.

— И очень сильно. Мы оторвались от основных сил в пару тысяч ковалерии на пару дневных переходов. А с рассветом до нас донеслась эта шумиха. Сразу понял, что вы либо уже здесь, и вам нужна помощь, либо острог падает в руки бунтовщиков. Я принял решение идти на звук. Понимал, что рискую, но медлить было нельзя.

— Правильно сделали, капитан, — твердо ответил я. — Вы спасли и нас, и людей с острога.

Он с облегчением выдохнул, словно с плеч его свалился огромный груз. Уже рассветало.

— Разворачивайте мастерскую, — продолжил я, обращаясь уже и к подошедшему механику второй «Карины». — От паровой машины «Бурлака» запитаемся. Нужно как можно скорее вернуть «Катринам» летную годность. В этой степи без воздушной разведки мы слепы.

Вокруг кипела работа. Бойцы отряда Дубова смешались с выжившими из моей группы, возбужденно обсуждая детали боя. Атмосфера была пропитана братством, рожденным в общем бою. На «Бурлаке» довольно быстро привезли «Катрины». Федотов деловито распутывал полотна.

В разгар этой суеты кто-то, указывая в сторону острога, заявил:

— Командир… гляньте.

Из разбитых ворот крепости медленно брела небольшая группа. Оборванные, закопченные, больше похожие на тени, чем на живых людей, они едва переставляли ноги. Впереди, тяжело опираясь на саблю и прихрамывая на левую ногу, шел высокий человек. Его офицерский мундир превратился в лохмотья, лицо заросло щетиной и покрылось слоем пороховой гари.

Но эту походку и упрямый наклон головы я узнал бы из тысячи.

Василь Орлов. Живой.

Забыв про все на свете — и про чины, и субординацию, — я бросился ему навстречу. Он поднял голову, увидел меня, и его потрескавшиеся губы растянулись в широкой, измученной, бесконечно счастливой улыбке.

— Петр… Алексеич… — выдохнул он, когда я подхватил его под руки, не давая упасть. — А я уж думал, не дождусь. Ты все-таки прилетел, чертяка…

Я крепко обнял его, хлопая по спине. Вырвать товарища из лап смерти — это оказалось эмоционально сильнее любой победы.

Глава 12

Интерлюдия.

Инсбрук, лето 1707 г.

В кабинете Инсбрукского замка уже второй час фельдмаршал, принц Евгений Савойский, стоял у высокого стрельчатого окна, за которым серая пелена скрывала горы. Перед его мысленным взором был залив Тулона.

Провал. Короткое, рубленое слово. Его лучшая в Империи армия отступила, оставив под стенами твердыни тысячи убитых и раненых. Перед геометрией фортов маршала Вобана оказался бессилен гений маневра. Его кавалерия бесполезно гарцевала вне досягаемости вражеских ядер, а прославленная пехота, раз за разом бросавшаяся на штурм, таяла под огнем артиллерии. Но главным врагом оказались проклятые французские дороги, раскисшие от дождей, стали непреодолимой трясиной, в которой застряли обозы, увязли пушки и растворились все его стратегические замыслы. Он проиграл проиграл инженерам, каменотесам и дорожным рабочим. Эта мысль была невыносима.

Почти беззвучно отворилась дверь. Вошел канцлер Вратислав, и по одной лишь его осторожной поступи принц понял, что вести дурные. В руках канцлер держал документы с донесениями с востока, вид у него был такой, словно он нес урну с прахом.

— Ваша Светлость, — голос Вратислава был тих, — прибыли сведения от наших людей из Саксонии и Порты. Касательно дел московитов. Боюсь, они лишь добавят горечи.

Евгений не обернулся.

— Читайте, граф. После Тулона меня уже ничем не удивить.

Однако канцлер ошибся. Каждое слово из доклада подбрасывало крупинки соли в незажившую рану фельдмаршала.

— Наши наблюдатели при шведском короле подтверждают: русская пехота теперь вооружена ружьями с невиданной скорострельностью. Капрал фон Штольц описывает это как «сплошную стену свинца, которую невозможно преодолеть». Лучшая в Европе шведская кавалерия во время недавних стычек, была уничтожена, не успев даже обнажить палаши. Русские решили проблему плотности огня.

Принц сжал кулаки. Перед его глазами вставали собственные кирасиры, тщетно пытавшиеся прорваться к французским редутам, и то, как их сметала картечь. А русские добились того же эффекта простой пехотой.

— Далее. Инженерный штурм, — Вратислав перевернул страницу. — После анализа допросов пленных турок и свидетельств шведских офицеров из-под Евле мы можем говорить о применении московитами нового вида оружия. Они называют его «Дыханием Дьявола». Это не порох и не селитра. Нечто, создающее объемный огненный взрыв, который буквально выжигает воздух и обрушивает любые укрепления. Осады, которые должны длиться месяцами, они завершают за считанные дни.

Прикрыв глаза, Евгений задался вопросом: сколько его солдат полегло под стенами Тулона в попытках пробить брешь? Сколько недель ушло на то, чтобы вскрыть скорлупу этого орешка? А эти варвары просто сжигают крепости, как старые сараи.

— Третий пункт, Ваша Светлость. Логистика. Их главный инженер барон Смирнов создал самодвижущиеся повозки. Машины по отчетам способны тащить двенадцатифунтовое орудие по осенней распутице. Более того, они форсируют строительство какой-то необычной дороги в южные пределы. Если они ее завершат, то смогут перебрасывать полки из Петербурга на границу с османами за две-три недели.

Этот удар оказался самым жестоким. В памяти принца тут же всплыли колонны телег, застрявших в прованской грязи, голодные солдаты, проклятия интендантов. Его, великого стратега, победила грязь. Одолело расстояние. А какой-то русский инженер запряг телегу маханизмом, посрамив все законы военной науки.

— И последнее, — почти прошептал Вратислав. — Они летают. Наши лазутчики в Яссах подтверждают: у русских есть управляемые, как их назвали местные, «воздушные шары». Они видят все. Расположение лагеря, маршруты движения, слабые места в обороне.

Канцлер замолчал. Евгений Савойский медленно повернулся. Лицо его было пепельно-серым. Перед ним разворачивался отчет о победах далекого царя, детальный, безжалостный разбор его собственного поражения. Русские, один за другим, решили все те проклятые вопросы, что стоили ему Тулона и славы. Они превратили войну из поединка доблести в холодный промышленный процесс. И руководил этим процессом один человек, чье имя уже вызывало у принца иррациональную, почти личную ненависть.

— Этот Смирнов, — глухо произнес Евгений, — производит победы, как на мануфактуре.

— Боюсь, Ваша Светлость, вы правы. И эта мануфактура работает на полную мощность. Последнее донесение: на Дону, в самом сердце Московии, вспыхнуло восстание. Некий Кондратий Булавин разбил царские войска и грозит отрезать юг. Страна погружается в гражданскую войну.

Подойдя к карте, Евгений прочертил пальцем линию от Тулона до далекого Дона. Два очага пожара. Один — его личный, другой — русский. Но причина у обоих была одна.

— Это интересно, Вратислав, — сказал он, довольно задумчиво. — Это наша единственная возможность сломать их машину, пока она не набрала полную мощь. Пока ее создатель отвлечен.

На лице величайшего полководца Европы, потерпевшего самое унизительное поражение в своей карьере, медленно проступила усмешка.

За несколько дней похоронная атмосфера в кабинете фельдмаршала рассеялась. Карты Франции исчезли со стола; их место заняла огромная, испещренная пометками карта Восточной Европы — от разоренной Саксонии, где униженный шведский король зализывал раны, до диких, охваченных пламенем степей Дона. Склонившись над пергаментом, Евгений Савойский и граф Вратислав искали рычаг, способный сдвинуть политическую обстановку.

— Финансировать Булавина напрямую — не лучшая затея, — отрезал канцлер, постукивая ногтем по области, обозначенной как «Земли Войска Донского». — Все равно что бросать золото в костер. Казачья голытьба пропьет его, а их атаманы передерутся за остатки. Они неуправляемы.

— Нужен кто-то, кого мы сможем контролировать, — не отрывая взгляда от карты, добавил Евгений. — И который имеет реальную силу на месте. Кто-то, кто стоит между этим пожаром и нами.

На губах Вратислава мелькнула легкая, всезнающая улыбка.

— Ваша Светлость, такой человек сам ищет нашей помощи. Неделю назад в Вену, под видом закупки церковной утвари, прибыл тайный эмиссар. Он просит аудиенции от имени гетмана Войска Запорожского, Ивана Степановича Мазепы.

Принц медленно поднял голову. Имя гетмана было хорошо известно в Европе: старый, хитрый лис, уже тридцать лет правящий Гетманщиной и умудрявшийся лавировать между Москвой, Варшавой и Стамбулом. Верный вассал царя Петра. Слишком верный.

— Мазепа? — в голосе Евгения сквозило недоверие. — Вернейший пес московского царя думает вдруг отвязаться от цепи? Теперь, когда его швед разбит, а царь провозгласил себя Императором? Поздновато спохватился. Что ему нужно?

— То же, что и любому правителю, чье государство медленно пожирается более сильным соседом, — ответил Вратислав, раскладывая на столе другой свиток — аналитическую записку своей канцелярии. — Спасения. Царь Петр, теперь уже Император, выжимает из Гетманщины все соки. Казачьи полки истекают кровью в Прибалтике, их руками строят новую имперскую столицу на болотах. Царские воеводы хозяйничают в их городах, а Москва планомерно урезает старые казачьи вольности. Мазепа понимает, что в новой Империи, которую строит Петр, для казацкой вольности места не останется. Он зажат в угол. Бунт Булавина для него — подарок небес.

Евгений слушал с легкой усмешкой на губах. Мазепа был идеален. Земли гетмана — Гетманщина — клином врезались между Речью Посполитой и Доном, создавая идеальный коридор. В его распоряжении была дисциплинированная армия, а не разбойничья ватага Булавина, регулярные казачьи полки. И главное — у него был мощный мотив.

— Он хочет гарантий, — произнес принц, уже просчитывая ходы. — И хочет знать, что мы не бросим его на растерзание этому новоявленному Императору.

— Именно, — подтвердил Вратислав. — Его посланник, генеральный писарь Пилип Орлик, добрался сюда, он здесь, в Инсбруке. Ждет вашего решения.

— Пригласите его, граф.

В вошедшем Пилипе Орлике Евгений сразу признал равного. Высокий, с умными, проницательными глазами, одетый в дорогой кунтуш, генеральный писарь держался с достоинством европейского дипломата, а не степного атамана. Говорил он на безупречной латыни, речь его была образованна.

Орлик начал с тонкой лести, поздравив фельдмаршала с успехами в войне против Франции, и лишь затем перешел к делу. Он говорил о «нестабильности» на восточных границах Империи, о том, что разгром Швеции создал опасное явление — отсутствие силы на территории. Это все стремительно заполняет Москва. Он тонко намекал, что гетман Мазепа, как мудрый правитель, озабочен сохранением «равновесия сил» и готов содействовать Вене в этом, если получит определенные гарантии…

Нетерпеливым жестом Евгений прервал его на полуслове.

— Оставим дипломатические экивоки, пан Орлик. Равновесие сил уже нарушено. И сломал его не царь Петр, а его инженер. Давайте говорить о настоящей угрозе.

Принц пододвинул к посланнику донесения своих шпионов, что не давали ему спать по ночам.

— Прочтите это. Это сведения, подтвержденные десятками свидетелей. Данные о том, во что превращается Московия.

Орлик взял бумаги. С каждой строкой о «стене свинца», «огненных облаках» и летающих машинах лицо его мрачнело. Он-то, как никто другой, знал, о чем идет речь. Слухи о переменах в русской армии и до него доходили, но лишь теперь он осознал весь масштаб технологической пропасти.

— Ваш гетман боится, что император отнимет у вас вольности, — продолжил Евгений, когда Орлик отложил бумаги. — Он боится напрасно. Император не отнимет их. Он сотрет их в порошок вместе со всей вашей Гетманщиной, как только разберется с бунтовщиками на Дону. С помощью вот этого, — он постучал пальцем по докладу. — Против этого у ваших казаков нет ни единого шанса. Ваша доблесть бесполезна против их мануфактур. Ваша храбрость бессильна против их инженеров.

В кабинете стало тихо. Удар Евгения достиг цели. Дипломатическая игра Орлика рассыпалась в прах. Он приехал говорить о политике, а его заставили смотреть в лицо технологическому апокалипсису.

— Что вы предлагаете, Ваша Светлость? — голос Орлика был тих.

— Я предлагаю вашему гетману то, что сделает его равным европейским монархам. И защитит его лучше любой армии. Я предлагаю ему будущее, — Евгений Савойский подался вперед. — Мы готовы помочь ему обрести независимость. Да, цена будет высока. Он должен будет стать нашим мечом, который нанесет удар по самому источнику их силы. По их барону-демону и его адским мастерским.

Принц умолк. На его глазах просьба о союзе превращалась в посвящение в заговор.

Ночь опустилась на Инсбрук. В кабинете фельдмаршала горела одна свеча, ее неровный свет выхватывал из полумрака напряженное лицо Пилипа Орлика и неподвижный профиль Евгения Савойского.

— Ваш гетман стар, пан Орлик. Он добился всего, чего может добиться подданный: богатства, власти, уважения своего государя. История запомнит его как верного слугу московского царя. А что останется после него? Его племянник, Войнаровский? Думаете, император Петр позволит ему унаследовать булаву? Нет. После смерти вашего гетмана Гетманщина перестанет существовать. Станет просто еще одной губернией новой Российской Империи.

Орлик молчал. Фельдмаршал озвучивал потаенные страхи Мазепы о которых знал Орлик.

— Я же предлагаю ему войти в историю как создатель, — Евгений чуть подался вперед, пламя свечи отразилось в его глазах. — Его Величество Император Священной Римской Империи, Иосиф I, высоко ценит роль Войска Запорожского как оплота христианства на востоке. Мы готовы признать заслуги вашего господина. Мы готовы пожаловать пану Ивану Мазепе титул Князя Империи.

Орлик вздрогнул. Подобное предложение выходило за рамки всего мыслимого. Титул имперского князя! Он ставил своего носителя в один ряд с курфюрстами Саксонии и Баварии, выводил из разряда вассалов в круг европейских суверенов. Это же почесть и легитимация в глазах всего цивилизованного мира. Русский император мог даровать земли и золото, но не мог дать того, что предлагала Вена, — место в истории.

— Это выведет его из-под власти Москвы, — продолжил принц, видя, что наживка проглочена. — Вена негласно поддержит создание на землях Гетманщины наследного княжества под протекторатом Империи. Оно станет местом, которое защитит и вас от непредсказуемой России, и нас от ее растущей мощи. Ваш гетман станет основателем династии.

Пилип Орлик с трудом сглотнул. В его воображении уже проносились картины будущего: герб князей Мазеп, признанный всеми дворами Европы, независимое государство, наследственная власть… Это было то, о чем старый гетман мог лишь мечтать в самые смелые минуты. Но Орлик был и прагматиком.

— Столь щедрый дар, Ваша Светлость, несомненно, требует ответной благодарности, — осторожно произнес он, возвращая разговор на землю. — Чем Войско Запорожское может служить Священной Римской Империи?

— Не служить, пан Орлик. А действовать в общих интересах, — поправил Евгений и подошел к карте. — Восстание на Дону — пожар, который угрожает поглотить и ваши земли. Царские полки, которые придут его тушить, не уйдут. Они останутся, чтобы выжечь любую мысль о вольности. Мы должны погасить этот пожар, прчем так, чтобы не обжечься самим.

— Мы не можем послать вам армию, война с Францией связывает нам руки. Но можем дать инструмент. Мы сформируем «Силезский добровольческий корпус». Пять сотен отборных бойцов, специалистов по «малой войне»: хорватские граничары, привыкшие сражаться с турками в горах, и богемские рудокопы, мастера подрывного дела. Официально, ваш гетман наймет их на свои личные средства для «защиты границ».

Орлик нахмурился. Пять сотен наемников — сила, недостаточная для войны с Россией, однако слишком заметная, чтобы укрыться от царских шпионов.

— И какова же истинная задача этого корпуса? — спросил он прямо.

— Нанести удар, который всё изменит, — ответил Евгений. — Пока русская армия увязла на Дону, а их инженер Смирнов занят борьбой с Булавиным, вы обеспечите этому отряду коридор. Цель отряда — промышленный тыл московитов.

Евгений не назвал Игнатовское. И не упомянул об убийстве инженеров. Как опытный интриган, он давал своему инструменту ровно столько информации, сколько было необходимо для дела, и ни словом больше.

— Я говорю о литейных заводах, пороховых мануфактурах, о строящейся дороге. Обо всем, что дает русской армии ее дьявольскую силу. Ваши казаки — превосходная легкая кавалерия, но они не умеют разрушать промышленные объекты. Зато мои богемцы умеют. Они превратят их мануфактуры в груду камней. Сожгут их склады. Парализуют их логистику.

Для Мазепы это выглядело как простой набег по ослаблению врага. Евгений не просил гетмана воевать с русской армией — он просил пропустить отряд специалистов, которые сделают за него всю грязную работу.

— Мы лишим их армию клыков и когтей, — продолжил Евгений, глядя на Орлика. — И тогда, когда их полки на Дону останутся без пороха и ядер, когда их хваленые «самоходные повозки» встанут, вот тогда и наступит час вашего гетмана. Он сможет выступить в роли «миротворца», спасти Империю от хаоса, и за эту услугу потребовать у ослабленного царя всё, что ему причитается. Включая признание его нового, княжеского статуса.

Евгений Савойский подошел к Орлику вплотную; их лица разделяли считаные дюймы.

— Ваш гетман всю жизнь ходил по лезвию ножа. Сейчас ему предстоит сделать последний шаг. Он может остаться в истории верным слугой, чьи заслуги забудут на следующий день после его смерти. Или рискнуть и стать основателем нового государства. Скажите вашему господину, что это единственный путь, на котором его не ждет забвение. Для него.

Пилип Орлик стоял неподвижно. Масштаб интриги был чудовищен. Риск — запредельным. Провал означал казнь, полное уничтожение Гетманщины, выжженную землю и стертую из истории память. Но и награда была велика. И главное, фельдмаршал был прав: технологии Смирнова делали любое политическое соглашение с Россией временным и бессмысленным. С этой силой нельзя было договориться. Ее можно было только уничтожить, ударив по самому источнику.

Медленно, осознавая тяжесть выбора, генеральный писарь склонил голову.

— Я передам ваши слова гетману, Ваша Светлость. Я думаю… он согласится. У нас нет иного пути.

Едва за Пилипом Орликом закрылась дверь, кабинет фельдмаршала превратился в штаб тайной войны. Завертелся гигантский, неповоротливый механизм австрийской дипломатии. Словно паук, граф Вратислав начал плести свою сеть. В государственную канцелярию полетели депеши, запускающие сложный процесс подготовки документов о даровании Мазепе княжеского титула — приманки, неумолимо тянущей старого лиса вперед. Одновременно в Варшаву и Стокгольм понеслись другие гонцы с искусно составленными письмами, полными туманных намеков и заверений в нейтралитете, призванными усыпить бдительность всех игроков в этой сложной партии.

Тем временем вдали от блеска венских дворцов, в суровых предгорьях Силезии, начиналась настоящая работа. В уединенном, окруженном лесами замке, под вывеской «Горнорудной компании барона фон Штаремберга» ковалось сердце корпуса. Во главе корпуса встал барон Гюнтер фон Штаремберг — человек, чье имя вызывало суеверный трепет даже у ветеранов Балканских войн. Худощавый, с лицом, изрезанным шрамами и выдубленным ветрами, полная противоположность придворным генералам, Штаремберг не признавал линейной тактики и барабанного боя. Его стихией была «малая война»: засады, ночные рейды, диверсии и террор в тылу врага. Эдакий охотник на людей.

Под его началом собирались специалисты, каждого из которых Штаремберг отбирал лично. Из Богемии прибыли хмурые, немногословные рудокопы, чьи руки привыкли к кайлу и пороховому заряду; они умели читать камень, находить уязвимые места в любой конструкции и превращать мосты и плотины в груду обломков. Из Тироля явились стрелки-охотники, способные с двухсот шагов попасть в глаз белке, — идеальные стрелки и разведчики. Из оружейных мастерских Штайра приехали мастера-слесари — люди, способные по нескольким обломкам восстановить любой механизм или, наоборот, вывести его из строя, добавив всего одну лишнюю деталь. Это была элитная группа.

Австрийская разведка тем временем затеяла тонкую и циничную игру. Ее агенты вместо того чтобы мешать французам, стали их невидимыми помощниками. Шевалье де Вуазен, эмиссар Людовика XIV, искал безопасные пути для переправки золота Булавину — и «случайно» находился сговорчивый проводник, указывавший на единственную дорогу, свободную от русских разъездов. Требовались французским офицерам, спешившим на Дон, лошади — и тут же «неожиданно» предлагал свои услуги обедневший дворянин, готовый за скромную плату предоставить лучших скакунов.

Французы были уверены, что ведут свою собственную игру, не подозревая, что каждый их шаг контролируется и направляется из Вены. Евгений Савойский с холодным расчетом поощрял их тратить силы на поддержку обреченного бунта, зная: чем громче будет полыхать на Дону, тем меньше внимания русские обратят на тихую угрозу, ползущую к ним с запада.

Месяц спустя в том же инсбрукском кабинете, на огромной карте Восточной Европы застыли флажки, обозначая диспозицию невидимой войны.

Евгений Савойский и граф Вратислав смотрели на безмолвную панораму своих замыслов.

— Французский караван с золотом для Булавина пересек Днепр, — доложил канцлер, передвигая красный флажок. — Наши люди сопроводили их до самых степей. Де Вуазен уверен, что одержал первую победу.

— Пусть тешится, — безразлично бросил Евгений. Его взгляд был прикован к другому флажку.

— Гетман Мазепа официально обратился к царю с просьбой разрешить наем «вольных рот» для защиты от татарских набегов, — Вратислав передвинул синий флажок, разместив его в самом сердце Гетманщины. — Петр явно хочет быстрее заключить мир на своих условиях, поэтому не отвлекается и дает согласие. Путь для корпуса Штаремберга открыт.

Принц медленно подошел к карте. Три смертельные язвы расползались по телу Российской Империи. Красная — явная и кровавая — бунт на Дону, раздуваемый французами. Синяя — скрытая, гноящаяся — предательство Мазепы, зреющее под маской верности. И черная — маленький, почти незаметный флажок, который Вратислав только что поставил на границе Силезии. Смертельная угроза, о которой не знал никто, кроме них двоих. Отряд барона фон Штаремберга начал свой путь.

Евгений Савойский кончиком пальца коснулся черного флажка.

— Булавин и французы — это громкая, яростная буря, которая заставит русского медведя смотреть на юг. Они закроют ему глаза и заткнут уши. А в это время, в полной тишине, — его голос стал почти шепотом, — наш маленький отряд вонзит ему кинжал прямо в сердце.

Конец интерлюдии.

Глава 13

В остроге откровенно воняло гарью. Мы сидели у костра посреди двора, на утоптанной тысячами ног земле. Вокруг, прислонившись к бревенчатым стенам или просто растянувшись на земле, отдыхали мои люди — выжившие «десантники» и горстка бойцов Дубова. На их осунувшихся лицах читалось выстраданное опустошение победителей.

Рядом со мной, подтянув раненую ногу, сидел Василий Орлов. С отстраненной аккуратностью он методично менял повязку, морщась всякий раз, когда ткань прилипала к ране. В клочья изорванный мундир висел на нем мешком, щетина на щеках казалась седой от пороховой гари, однако в глазах плясали знакомые бесенята.

— Ты бы лекаря кликнул, — проворчал я, наблюдая за его манипуляциями. — Заражение пойдет — ногу оттяпают.

— Лекарь пусть с тяжелыми возится, — отмахнулся он, затягивая узел зубами. — А моя плоть казенная, сама заживет. Государь-то наш, орел… — Орлов откинулся на бревно и достал из-за пазухи плоскую флягу. Сделав большой глоток, протянул ее мне. — лично мне приказывал сюда идти. Я-то думал, от Меншикова бумага, а оно вон как обернулось. Государь сам, лично в Азов заявился: «Орлову, — говорит, — взять острог на Калитве и ждать подхода основных сил». И ведь что забавно, Петр Алексеич…

Он хмыкнул, в его взгляде проступила горькая ирония.

— Он мне и помощника сватать пытался. Француза какого-то, инженера. Говорит, умный, собака, в подрывном деле сечет, а ты, Василь, в тактике силен. Соединить, де, твою отвагу с его хитростью — цены вам не будет. Я тогда еще подумал: что за напасть? С каких это пор мы с франками в одной упряжке ходим?

Приняв флягу, я сделал глоток. «Настойка» обжгла горло, но не согрела. Француз. Анри Дюпре. Мой ученик поневоле с таким трудом перетянутый на мою сторону. Человек, способный просчитать все слабые места этого острога, подсказать Орлову, где ставить заслоны и как укрепить стены. Его знания могли сберечь десятки, если не сотни жизней. Я его оставил с Государем как раз для того, чтобы он помог советом, ведь толковый малый. А в Компании успеет еще поработать — надо еще Нартова подготовить к этому, не обидится ли, не подумал я об этом.

— Ну, я и доложил Государю через Брюса, мол, не сладим мы с чужеземцем, Ваше Величество, — продолжал Орлов, не замечая моей задумчивости. — Только путаться под ногами будет. Эти хитрованы завсегда себе на уме. Пока он мне будет свои чертежи малевать, казаки нас на ремни порежут. Свой глаз — алмаз, а чужой — стекло. Как-нибудь по-простому управимся. Государь поморщился, но спорить не стал. А теперь вот сижу и думаю… гложет меня мысль, Петр Алексеич… Может, я людей погубил своим упрямством? Может, тот француз и впрямь бы нам помог?

Вопрос был задан без всякой рисовки, и от этой простой солдатской рефлексии стало неуютно. Вот он, системный сбой во всей красе. Грандиозный рассинхрон огромной имперской машины. Государь принимает верное, гениальное в своей сути решение — соединить практику и теорию, отвагу и расчет, — но натыкается на простой, как валенок, человеческий фактор. На укоренившееся, въевшееся в кровь недоверие ко всему чужому (хотя кто как не Петр Первый может навязывать свою волю в этом?). И вся стройная схема летит к чертям. Правая рука не просто не знает, что делает левая, — она ее отталкивает, подозревая в измене. В результате — кровь, осада, отчаянная оборона на последнем издыхании. И мое воздушное родео как единственный выход. И Орлова император уважил наверняка из-за того, что это мой человек, дескать ему виднее.

— Может, и помог бы, — только и смог выдавить я, возвращая ему флягу. — А может, ты бы ему в первый же день морду набил, и пришлось бы тебя самого под арест сажать. Кто теперь разберет.

Из темноты вынырнула фигура Федотова и замерла у костра, не решаясь прервать наш разговор. Лицо его было чернее ночи, руки по локоть в масле.

— Говори, — приказал я.

— Плохо дело, Петр Алексеевич, — выдохнул он. — С «Катринами». На обеих машинах повело главный вал, кожухи двигателей треснули. И каркас… несколько шпангоутов переломило, геометрия нарушена. Быстро подлатать, чтоб не развалились, мы сможем, но поднять их в воздух… В полевых условиях, без стапеля и горна, — он пожал плечами, — я не Андрей Константиныч, не смогу быстро.

Вот и приехали. Мои небесные соколы превратились в дохлых кур. Отряхнув штаны от золы, я поднялся. Собрав у костра Дубова, Орлова и командира второго воздушного судна, я развернул на перевернутом ящике карту.

— Итак, господа. Положение следующее. «Катрины» остаются здесь. Быстрому ремонту они не подлежат. — Я обвел пальцем точку, где мы находились. — Этот острог — наш кулак в этой степи. Наша передовая база. Поручик, — обратился я к командиру второго экипажа, — вы назначаетесь комендантом. Ваша задача — держать оборону, наладить разведку и ждать моих дальнейших распоряжений. Свяжитесь с Игнатовским, пусть помогут с ремонтом, если все совсем плохо будет. Экипажи «Катрин» и ремонтные бригады поступают в ваше полное распоряжение. Превратите это место в неприступную крепость.

Молодой офицер вытянулся в струнку, осознавая всю меру ответственности.

— Я же, — мой палец прочертил маршрут на юго-запад, — вместе с вами, господа, — я указал подбородком на Орлова и Дубова, — на трех «Бурлаках» немедленно выдвигаюсь в Азов.

— В Азов? — удивился Орлов. — Зачем? Булавин в Черкасске пирует! Бить его там надо, пока он там не освоился!

— Бить будем наверняка, Василь, — ответил я. — А для этого нужно собрать силы. В Азове сейчас атаман Некрасов с верными полками. По слухам, там собирается войско для удара по Черкасску. Хотя слухи — вещь ненадежная. Я хочу лично посмотреть на Некрасова и понять, на чьей он стороне на самом деле.

Мой взгляд переместился с Орлова на Дубова.

— Капитан, готовьте машины к походу. Рассчитайте логистику. Данные Магницкого у вас есть. Угля нужно столько-то, воды — столько-то. Это двадцать подвод, не меньше. Если хоть одна отстанет или застрянет — ждать не будем, имейте ввиду.

Вокруг закипела работа.

Наш путь до Азова превратился в наглядную демонстрацию того, во что превращается страна во время лихорадки. Мы шли по выжженной, в самом прямом смысле слова, земле. Мимо тянулись почерневшие остовы сожженных хуторов, неубранные поля и наспех присыпанные землей могилы. По этим землям, где прокатившаяся война оставила пепел, наша колонна «Бурлаков», изрыгающих дым и пар, двигалась как нечто из иного мира — три стальных чудовища, вторгшиеся в чужой сон.

Когда на горизонте показались бастионы Азова, испытанное мной облегчение тут же сменилось тревогой. Вместо ожидаемой дисциплины и порядка крепость оказалась бурлящим котлом, где смешались остатки гарнизона, беженцы и, главное, сотни казаков, атамана Некрасова. Они держались особняком, глядя на имперских солдат с плохо скрываемым презрением. Не единый лагерь, а два враждебных стана, вынужденных терпеть друг друга лишь перед лицом общей угрозы.

Да уж, триумвират, чтоб его… Стоило одну фигуру убрать и все рассыпалось.

Наше появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Когда три мои машины, шипя паром и лязгая металлом, вползли на главную площадь, вся суетливая жизнь крепости замерла. Солдаты и казаки высыпали из казарм, глазея на стальных монстров с суеверным ужасом и восторгом. «Лешего» они ранее видели, тот был приземистее. Бурлаки повыше будут и немного длиннее. А слухи о моих прутских «чудесах», многократно преувеличенные и приукрашенные, очевидно, докатились и сюда. Поэтому мое имя шептали по толпе. Странное ощущение.

Встреча с Игнатом Некрасовым состоялась в комендантской избе. Он пришел в окружении десятка матерых есаулов — широкоплечих, обветренных мужиков с оценивающими взглядами. Сам Некрасов выглядел как вожак, прекрасно осознающий свою силу и цену.

Разговор с самого начала не задался. Мои слова о прошлом уговоре Некрасов выслушал с вежливой скукой, лишь изредка кивая, в то время как его есаулы и вовсе не скрывали усмешек. Такое поведение меня напрягло. Неужели он действительно собирал армию чтобы переметнуться к Булавину? Или собирал, чтобы предать сразу здесь. Ох и вовремя я сюда рванул.

— То все слова, господин генерал, — произнес атаман. — А дела таковы, что цари здесь все ломают. Я же вижу. Нет тут порядка. А Кондратий, — он произнес имя Булавина без всякой ненависти, почти по-свойски, — он хоть и бунтовщик, да казак. За правду казацкую стоит, как ее разумеет. А за что нам кровь проливать? За то, чтобы после на наши земли новых воевод прислали, которые станут нас судить не по нашему обычаю, а по вашим указам? Азов я как и договаривались буду защищать от басурман. Но от своих братцев — не было уговора.

Теряю. Прямо здесь, в этой душной избе. Он не собирался воевать ни за меня, ни за Империю. Он прикидывал на чью сторону выгоднее встать — на мою или Булавина. Время играло против меня, ситуацию нужно было ломать. Словами его не проймешь — что ж, придется говорить на языке, который он точно понимает. Языке силы. Это не переубедит его, наверное, но заставит увидеть пропасть между нашими возможностями.

— Хорошо, атаман, — сказал я, поднимаясь. — Словам ты не веришь. Пойдем, я тебе дело покажу.

Я придумал целое представление. Импровизировал.

За стенами Азова, на вытоптанном копытами поле, раскинулся импровизированный полигон. По моему приказу в ряд выставили десять толстых дубовых щитов, какие казаки использовали при штурме для прикрытия от пуль. Напротив, в пятидесяти саженях, выстроилась дюжина моих преображенцев с новыми винтовками. Некрасов и его старшины стояли чуть поодаль, скрестив руки на груди, с откровенным скепсисом на лицах.

— Господа есаулы, — обратился я к ним. — Вы люди бывалые. Знаете, что такое хороший мушкет. Знаете, сколько времени надобно, чтобы его перезарядить. Прошу, считайте.

Я махнул рукой Дубову.

— Отряд! По щитам… беглый огонь!

И началось. Трескучий, сливающийся в единый рев грохот разорвал тишину. Ничего общего с привычными, нестройными залпами пехоты. Это была работа безжалостного и точного механизма. Кассеты со щелчками уходили в приемники. За минуту каждый из моих бойцов сделал не меньше двадцати выстрелов.

Когда по моей команде все стихло и дым рассеялся, над полигоном воцарилась звенящая тишина. Дубовые щиты, способные выдержать мушкетную пулю, превратились в решето. Некоторые — просто в щепу. Казаки молчали. На их вытянувшихся, потрясенных лицах был не страх, а профессиональное понимание: только что на их глазах умерла их тактика. Их конная лава, их знаменитая казачья удаль — все это было бессильно против такой стены свинца. Ни единого шанса.

— А теперь, — мой голос в тишине прозвучал очень громко, — самое интересное. Капитан Дубов, подай команду.

По приказу капитана мои солдаты, не сходя с места, принялись «издеваться» над своим оружием. Они окунали винтовки в бочку с водой и грязью, засыпали затворы песком, а потом, в несколько быстрых, отработанных движений, разбирали модульные затворы, вытряхивали грязь и снова приводили оружие к бою. Все это занимало считанные секунды. Я правда заранее просил не переусердствовать, все же не «Калашников» у меня.

Эффект был достигнут. Один из есаулов, молодой, с горящими глазами, восхищенно выдохнул:

— Атаман! Да с такими ружьями мы не то что Черкасск — мы Стамбул возьмем!

Некрасов одернул его холодным взглядом:

— Остынь, дурень. Думай, на кого эту силу нацелить прикажут.

Подойдя к одному из истыканных пулями щитов, он провел пальцем по рваной дыре.

— Сильное оружие, — произнес он, не оборачиваясь. — С таким и супротив самого дьявола пойти можно. Да только вот вопрос, господин генерал… А в кого вы нам с него стрелять прикажете? В братьев наших, что под Черкасском стоят?

А он хорош. Вся моя логика рассыпалась. Я говорил с ними на языке Империи; они отвечали на языке Воли.

Что ж. Кажется, пришло время доставать из рукава совсем другие козыри.

Я проигнорировал вопрос и приказал сворачивать это представление.

Вечером того же дня я снова пригласил Некрасова и его старшин к себе. Они вошли в комендантскую избу настороженно, очевидно, ожидая продолжения давления, демонстрации силы. Однако на столе, при свете сальных свечей, их ждало совсем иное: вместо оружейных чертежей и баллистических таблиц лежали карты торговых путей, исписанные убористым почерком листы с выкладками и толстая папка с гербом «Общей Компанейской Казны».

— Садитесь, господа, — сказал я, указывая на лавки. — Оружие мы обсудили. Теперь поговорим о том, ради чего стоит воевать. О деле.

Оставив в стороне высокие материи верности и долга, я заговорил с ними на единственном языке, который одинаково хорошо понимают все — от петербургского вельможи до вольного казака — на языке выгоды.

— Вы говорите о воле, атаман, — хмыкнул я, глядя на Некрасова. — Что ж, давайте о ней и поговорим. Что есть воля без денег? Пустой звук. Настоящая воля — это когда твой конь сыт, погреб полон, а в сундуке звенит серебро, заработанное своим трудом, а не отнятое у соседа. Когда ты можешь торговать с кем хочешь и как хочешь, не платя дань каждому проезжему воеводе.

Развернув перед ними карту, на которой жирные красные линии соединяли Дон с Москвой, Воронежем и портами Балтики, я продолжил:

— У меня есть… кхм… предложение. Проект, который назовем «Донское Уложение». Это договор о партнерстве.

Некрасов и его есаулы недоверчиво переглянулись, подались вперед. Слово «договор» — манило.

— Первое, — я загнул палец. — Ваш товар — рыба, хлеб, скот — пойдет в Москву без всякого оброка, как у своих. Казна имперская от того не оскудеет, а вы станете богаче.

По рядам прошел сдержанный, но одобрительный гул. Эта статья была проста и понятна каждому.

— Второе. Армии и флоту нужны припасы. «Общая Компанейская Казна» готова заключить с Войском Донским прямой, долгосрочный контракт на поставку лошадей и провианта. По ценам, — я сделал паузу, — выше тех, что мы платим любому другому. Деньги вперед. Мы готовы платить за вашу верность, атаман. И платить щедро.

Глаза одного из есаулов, до этого державшего руку на эфесе шашки, непроизвольно переместились на толстую папку с гербом Казны. Но атаман был хмур.

— И третье. Самое главное. — Я уставился на Некрасова. — Война закончится, а торговля останется. Мы не хотим видеть Дон диким полем, мы видим его промышленным сердцем юга. Моя Компания, вместе с московскими купцами Морозовыми, готова вложить средства в строительство здесь, на вашей земле, суконных мануфактур и пороховых мельниц. Построим зерновый амбары и мельницы. Мы даем технологию и деньги, вы — рабочие руки и порядок. И с каждого пуда товара, что сделают на вашей земле, десятая деньга — в ваш карман, в казачью казну.

Когда я замолчал, в избе стало тихо. Я предлагал купить долю в Империи. Превратиться из беспокойной окраины в процветающий край, из вечных бунтарей — в богатых и уважаемых партнеров. Предложение закрадывалось в их амбиции, в здравый смысл.

— Это все хорошо, господин генерал, — пророкотал один из старых есаулов. — Деньги — дело доброе. Да только нешто казаку пристало за станком стоять да в бумагах копаться? Наше дело — сабля да конь.

— Времена меняются, Афанасий, — холодно оборвал его Некрасов, не сводя с меня глаз. — Саблей сыт не будешь, коли пороху нет. А порох — он с мануфактур идет. Генерал нам предлагает не ярмо, а долю в силе.

А уловил, казак, идею. Он долго молчал, его взгляд был прикован к карте, обещавшей богатство. Враждебность во взглядах его есаулов сменилась беззвучным торгом, который они вели друг с другом. Победа была близка.

— Все это… заманчиво, господин генерал, — наконец произнес Некрасов, медленно поднимая на меня глаза. Прежней враждебности в них уже не было, зато появилась какая-то упрямость, что ли. — Очень заманчиво. И мы готовы принять твое предложение. Но есть одно условие. Одно, нерушимое.

Он выдержал паузу. Сейчас прозвучит главное.

— Вера, — сказал он просто. — Наша старая, отцовская вера. Мы не примем ваших никонианских попов. Мы не допустим гонений на наших братьев по духу. Дон был и останется оплотом истинного православия. Дай нам слово, что никто не тронет нашу веру, и мы пойдем за тобой хоть на край света. Нарушишь слово — и все твои мануфактуры сгорят в тот же день, а договор твой мы умоем кровью.

Вот оно. Ультиматум, которого я не ожидал. И тут все встало на свои места. Передо мной сидел один из негласных лидеров старообрядчества — самой мощной и непримиримой оппозиции петровским реформам. И в голове сложилась вся цепочка: Морозовы. Мои московские союзники, главные финансисты раскольников. Неужели вся эта игра была спланирована заранее? Или это простое совпадение?

Выбор был прост. Согласиться — значит пойти против воли Государя, против всей его церковной политики, подставив под удар свою голову и шаткий мир в самой Империи. Отказаться — значит толкнуть Некрасова и тысячи сабель в объятия Булавина, разжечь на юге пожар, который мог поглотить регион.

Я посмотрел на атамана. Решение было принято. Выбор без выбора.

— Я даю тебе слово, атаман, — сказал я чуть нахмурившись. — На земле Войска Донского никто не будет гоним за веру. Это я гарантирую. Лично. Но для Государя и для ваших же гарантий все это нужно изложить на бумаге. Завтра же мои писари подготовят проект «Уложения», а вы со своими старшинами его рассмотрите. И скрепим его нашими подписями и печатями.

Он испытующе смотрел на меня еще несколько долгих секунд, словно пытаясь заглянуть в душу. Затем медленно протянул руку.

— Тогда — по рукам.

Крепкое рукопожатие скрепило союз, основанный на выгоде, недоверии и моем слове, которое я не имел права давать.

Не теряя ни минуты, пока атаманы, возбужденно обсуждая детали будущих контрактов, уже делили шкуру неубитого медведя, я вызвал писаря. Нужно было ковать железо, пока горячо. Я продиктовал краткое и емкое донесение Государю. Констатация факта: «…ввиду сложившихся обстоятельств и для скорейшего усмирения бунта, заключил с атаманом Некрасовым договор, гарантирующий Войску экономические преференции и неприкосновенность их веры. Войско присягнуло на верность и готово выступить против Булавина…».

Я шел ва-банк. Расчет был прост: прагматизм Государя перевесит его религиозную непреклонность, а быстрая и бескровная победа спишет мое самоуправство. Наверное.

Едва гонец с моим дерзким донесением скрылся в пыли, как в дверь комендантской избы постучали. На пороге стоял майор Хвостов — сухопарый, с педантично подстриженными усами и взглядом человека, для которого устав — единственная священная книга. Полная противоположность и Орлову, и Некрасову, он был олицетворением порядка, эдаким винтиком имперской машины, поставленным сюда мной же для равновесия.

— Господин генерал, — скосил он глаза на ушедших казаков. — Фельдъегерь из ставки Государя. Пакет чрезвычайной важности.

Он протянул мне запечатанный сургучом пакет. Дрожащими от усталости пальцами я вскрыл пакет. Внутри оказался всего один лист, исписанный знакомым, каллиграфическим почерком Брюса. В нем он почти дословно передавал приказ Государя.

«…и передай генералу Смирнову, — цитировал Брюс царя, — что я зело разгневан! Не столько на этих бородатых дурней, сколько на самого себя, что допустил такое! Какой-то мужик, этот Булавин, поставил на уши весь юг, отвлекает нас от дел великих, крымских да османских! Пусть Смирнов делает что хочет, хоть с самим дьяволом договаривается, но чтобы духу этого бунта через месяц не было! Даю ему полную волю! Пусть усмирит их быстро, пока эта зараза не поползла дальше. Иначе я выжгу там все дотла! А сие он сам зело не любит.»

«Полную волю… хоть с самим дьяволом…» Я перечитал последние строки. Прям карт-бланш, выданный в порыве царского гнева. Увязший в большой геополитике, Петр не хотел размениваться на внутреннюю грызню. Ему требовалось быстрое и эффективное решение, и цена этого решения его, похоже, уже не волновала. Мое самоуправное решение по вопросу веры, казавшееся смертельно опасной авантюрой, вдруг задним числом стало полностью легитимным. Я даже получил какое-то облегчение. Можно даже отозвать гонца. Руки были развязаны.

Получив это негласное благословение, я мог — и должен был — идти дальше. Союз с Некрасовым расколет казачество. Сердце бунта, его идейный и силовой центр — в Черкасске. И пока жив и силен Кондратий Булавин, на Дону мира не будет.

Съездить к нему? Мысль о поездке в Черкасск была дикой. Учебники истории ясно говорили, чем обычно заканчивались подобные переговоры для царских посланников. Но что мне оставалось? Начать кровавую бойню? Потратить время на осаду? Иногда самый безумный ход — единственно верный. Нужно заглянуть этому бунту в глаза.

— Майор, — обратился я к Хвостову. — Прошу вас остаться. Атаман, Василь, вас это тоже касается.

Собрав в избе всех троих — моего имперского коменданта, гвардейского соратника и нового казачьего союзника, — я устроил первое настоящее испытание для созданного мной «триумвирата».

— Похода на Черкасск не будет, — заявил я без предисловий. — По крайней мере, пока. Прежде чем проливать кровь, я хочу поговорить. Я еду в Черкасск. На переговоры с Булавиным.

— Ты с ума сошел, Петр Алексеич⁈ — первым взорвался Орлов. — Он же тебя на кол посадит, и глазом не моргнет! Я с тобой!

— Господин генерал, это недопустимо! — тут же, выпрямившись, вклинился Хвостов. — Вы — главнокомандующий. Оставлять войска без управления в разгар мятежа —нарушение всех уставов! А добровольно отдавать себя в руки врага… это граничит с изменой!

Некрасов криво усмехнулся, наблюдая за перепалкой.

— Булавин не дурак, — спокойно ответил я, глядя поочередно на каждого. — Убить такого парламентера — значит покрыть себя позором в глазах даже своих сторонников. Он примет меня. Василь, — я повернулся к Орлову, — твое место здесь. Если со мной что-то случится, ты поведешь армию. Это приказ. Майор, — мой взгляд переместился на Хвостова, — вы правы. Поэтому на время моего отсутствия вся полнота военной и административной власти переходит к вам троим. Совместно. Решения принимаете на военном совете. Не сможете договориться — пеняйте на себя. Ваша задача — держать Азов и готовить армию к возможной битве.

Некрасов, внимательно меня изучавший, наконец подал голос.

— Это по-казачьи, — произнес он с неожиданным уважением. — Прийти к врагу в курень не с войском, а как гость. Дерзко. Он тебя примет. А вот отпустит ли… то воля Божья. Ежели так решил, мои люди проведут тебя тайными тропами до самого Черкасска. И двое моих лучших пластунов пойдут с тобой до самых ворот.

Вопрос был решен. Орлов, скрипя зубами, подчинился. Хвостов, недовольно покачал головой.

Через час все было готово. Парадный, шитый золотом мундир генерал-майора я надел не ради щегольства, а чтобы подчеркнуть свой официальный статус. Провожая меня, Орлов молча сунул мне в руку дерринджер — оружие последнего шанса, которое я тут же спрятал за отворот мундира. Свой дерринджер я оставил на Катрине. Перед трапом «Бурлака» я на секунду задержался, окинув взглядом свой странный триумвират: хмурого Орлова, непроницаемого Некрасова и педантичного Хвостова, стоявшего чуть поодаль.

Поднявшись по трапу на широкую броню, я обвел взглядом застывший в ожидании гарнизон. Дубов, сидевший за рычагами, обернулся. На его вопросительный взгляд я кивнул.

Он дернул рычаг. С натужным шипением и лязгом машина тронулась с места. Изрыгая клубы черного дыма и белого пара, наш стальной монстр под большим белым флагом медленно выполз из ворот Азова и взял курс на восток — в сердце мятежа.

Глава 14

Гарью запахло задолго до того, как на горизонте показались куцые башни Черкасска. Уже начинаю привыкать к этому запаху, куда не приеду- везде преследует. Сперва появился едва уловимый привкус в воздухе, потом он начал налипать на язык. Чем ближе мы подбирались к столице мятежа, тем гуще становился этот смрад. Воздух здесь был не просто испорчен — он был пропитан победившей анархией.

Вцепившись в поручень, я стоял на широкой броне головного «Бурлака», наблюдая эту декомпозицию порядка. Имперский мир, с куцыми верстовыми столбами, редкими почтовыми станциями и каким-никаким законом, остался верст двадцать назад. Теперь мы ползли по выжженной земле, где вместо имперских штандартов на редких вышках болтались потрепанные казачьи бунчуки, а поля стояли неубранные. Вдоль дороги то и дело мелькали почерневшие остовы сожженных усадеб, похожие на скелеты доисторических чудищ. Во мне закипала злость. Ради вот этого я строил заводы? Чтобы они жгли дома и пропивали будущее?

Впервые мы столкнулись с местными бунтовщиками верстах в пяти от города. На гребне холма показался конный разъезд — десяток всадников. Заметив нашу дымящую и лязгающую колонну, они замерли как вкопанные, а потом шарахнулись в сторону, словно от нечистой силы. Несколько минут казаки просто наблюдали издалека, явно не решаясь приблизиться.

— Стоп машина! — скомандовал я Дубову. — Белый флаг поднять!

«Бурлак» остановился, с шипением выпустив облако пара. Пока гвардеец крепил на импровизированном флагштоке белое полотнище, я спрыгнул на землю, демонстративно оставшись один на открытом пространстве. Жест возымел действие: двое казаков, видать, самые смелые, отделились от отряда и, держа ружья наизготовку, начали осторожно спускаться к нам.

— Стой, нечисть! — крикнул один из них, когда до нас оставалось сотни две шагов. — Кто такие? Почто землю нашу топчете⁈

— Я государев посланник, генерал Смирнов, — ответил я. — Еду к атаману вашему, Кондратию Булавину. Со словом. Как видите не с саблей.

Ошарашенные моим ответом, они переглянулись. Один из них тут же развернул коня и во весь опор помчался в сторону города, второй же остался, вцепившись в фузею. Так, под нервным конвоем одного испуганного дозорного, мы и продолжили свой путь.

Въезд в Черкасск окончательно утвердил меня в мысли, что я попал на полотно Босха. Главная площадь, эдакий местный майдан, превратилась в гигантский бурлящий котел, где пьяные казаки вперемешку с беглыми солдатами и хмурыми раскольниками горланили песни. Кто-то щеголял в сорванном с убитого офицера драгунском мундире, нелепо затянутом на могучей груди; другой, взобравшись на телегу, пытался сбыть ворох церковной утвари, отбиваясь от желающих взять даром. Рядом мальчишка лет тринадцати с гордостью демонстрировал сверстникам тяжелый палаш, а на крыльце кабака поп-расстрига, брызжа слюной, клеймил «царя-антихриста» и «барона-искусителя».

— Глянь, идол железный приполз! — донесся чей-то пьяный выкрик.

— Антихрист! На колеснице своей бесовской! — подхватил другой.

Из узкого проулка медленно выполз наш «Бурлак». Стальной, черный, изрыгающий пар, увенчанный большим белым флагом — он был воплощением той силы, против которой они восстали. Пьяный гул на мгновение стих. Толпа подалась назад, растекаясь, обнажая грязную, залитую вином площадь. Люди осеняли себя широким, суеверным крестным знамением, матери хватали детей и тащили их прочь. Кто-то швырнул в нашу сторону кочан гнилой капусты, который шлепнулся о броню, оставив мокрое пятно. Однако были и другие взгляды — любопытные, оценивающие. Пара мужиков постарше, явно мастеровых, с интересом разглядывали массивные колеса: «Глянь, Митрич, колеса-то чудные! Как оно вертится?».

Встречать нас вышел уже другой отряд — сотня казаков с саблями наголо, с каменными мордами. Возглавлял их кряжистый есаул с перебитым носом.

— Слезай, барон, — прохрипел он, подъехав вплотную. — Атаман ждет. И колымагу свою погаси, коней пугает.

Я кивнул Дубову. С шипением и натужным вздохом паровая машина затихла. Спрыгнув на землю, я собственной шкурой поймал сотни враждебных взглядов впивающихся в мой парадный мундир. Нас окружили и одними жестами, повели к центру майдана, где на сколоченном из бочек и досок помосте, окруженный своей свитой, сидел Кондратий Булавин.

Вопреки моим ожиданиям, в нем не было ни показного богатства, ни разбойничьей удали. Высокий, худощавый, с длинной, ухоженной бородой старовера и ясными, горящими глазами. В его простом, чистом кафтане и спокойной, властной позе сквозило больше достоинства, чем во многих вельможах Меншикова. Передо мной сидел мессия голытьбы, идейный вождь, искренне верящий в свою правду. Социальное явление, а не бунтовщик.

Едва я подошел, он медленно поднял руку. Шум на площади мгновенно стих. Один этот жест сказал о его власти намного больше, чем что бы то ни было.

— С чем пожаловал, государев человек? — с ленцой спросил Булавин. — Не с петлей ли для наших вольных шей?

— Я, генерал-майор Петр Смирнов, — громко ответил я. — Прибыл не с войной. Прибыл со словом. Говорить будем на круге, как у вас водится.

Булавин усмехнулся в бороду и кивнул. Рядом с ним — его опора: матерые, жестокие атаманы. Их руки спокойно лежали на эфесах сабель, а взгляды буравили меня, оценивая и взвешивая.

И чуть поодаль, в тени помоста, стояли двое. Не знаю, чем они меня привлекли. Одеты в казачьи жупаны, с чубами — все как положено. Но что-то в них было чужое. Не степная стать, а выправка плаца. Когда я проходил мимо, один чуть заметно притопнул каблуком. Другой, что-то шепча на ухо атаману, жестикулировал слишком уж изящно, по-столичному… или даже по-заграничному.

— Слово имеет государев посланник, барон Смирнов! — пророкотал Булавин, и его голос без всякого усилия перекрыл гул толпы.

Я вышел в центр импровизированного круга, под перекрестный огонь тысячи глаз. Это был какой-то суд. Публичный, стихийный, где приговором могло стать одно неосторожное слово.

Внутренний смешок. Ну вот и все. Сейчас какой-нибудь особо ретивый дурень кинется вперед, и толпа разорвет меня на части. Дубов, конечно, даст залп с «Бурлака», положит сотню-другую, но меня это уже не спасет. Хорошенькая эпитафия: «Он пытался договориться». Однако чутье твердило, что можно обойтись малой кровью. Главное, чтобы не моей.

— Ты нам байки будешь сказывать, барон? — донесся из передних рядов злой, пропитый голос.

— Я приехал говорить с хозяевами, — ответил я громко и отчетливо, повернувшись к крикуну. — А не с теми, кто свою волю в кабаке оставил. Или здесь таких не осталось?

Толпа на миг замерла, кто-то хохотнул. Провокатор осекся, подарив мне несколько секунд тишины.

— Казаки! — рыкнул я, стараясь прокричать так, чтобы и в дальних рядах меня было слышно. — Я приехал не для того, чтобы грозить вам царским гневом. Грозами сыт не будешь. Я приехал говорить о деле.

Развернув тяжелый свиток с гербовой печатью, я продолжил:

— Вы говорите о воле. Что ж, давайте о ней и поговорим. Настоящая воля — это когда не московский купец вам цены диктует, а вы ему. Когда не вы в Москву на поклон ездите, а к вам за товаром в очередь становятся.

Глаза того купца в добротном кафтане заблестели при упоминании беспошлинной торговли. Кто в теме — сразу уловил суть.

И вон тот есаул, с серебряной насечкой на сабле, явно прикидывал в уме барыши от конского контракта. Кони — главный товар пока у казаков. Наживка сработала. Но хватит ли ее, чтобы вытащить их из этого болота фанатизма?

— Первое, что я предлагаю от имени Государя, — я ткнул пальцем в свиток, — ваш хлеб, ваша рыба, ваш скот — пойдут в Москву, в Воронеж, в Петербург без всяких пошлин и оброков. Как у своих.

— А где гарантии, что не обманешь, как твои воеводы допрежь обманывали? — снова выкрик.

— Слово генерала Российской Империи, — я нахмурился. — А если этого мало, то сам Государь-император может подтвердить. Или у вас уже и царскому слову не верят?

Я обвел взглядом седоусых, степенных казаков, сидевших ближе к помосту. Один из них чуть заметно кивнул. Контакт есть.

— Второе. Армии и флоту нужны припасы. Государев заказ на поставку лошадей и провианта — напрямую Войску Донскому. Деньги вперед. Мы готовы платить за вашу службу, атаманы. И платить щедро.

По толпе прошелся шепоток.

— И третье, самое главное, — здесь я посмотрел на Булавина. — Война закончится. Мы предлагаем вложить средства в строительство здесь, на вашей земле, суконных мастерских, пороховых и соляных варниц. Мы даем технологию и деньги, вы — рабочие руки и порядок. И с каждого пуда товара, что сделают на вашей земле, десятая деньга — в вашу войсковую казну. На вечные времена.

Я замолчал. А ведь я предлагал им жирные условия. На мгновение показалось — я победил. У некоторых есаулов загорелись глаза, послышался шепот.

Этого брожения хватило, чтобы Булавин понял, что он теряет толпу. Он тут же вскочил на ноги.

— Слыхали? Он нам тройную цену за коней обещает! — выкрикнул он, перехватывая инициативу. — А знаете, чем платить будет? Новыми налогами, которые с ваших же братьев в Рязани сдерет? Его щедрость — из вашего же кармана, казаки! Одной рукой дает, а двумя забирает!

Толпа снова забурлила, подхватив простую, понятную мысль. Булавин, как умелый дирижер, развернул настроение в нужную ему сторону.

— Он говорит, воля — это полный кошель. Врет! Это его, немецкая воля. А наша, казачья воля — это сабля, конь да вольный ветер в степи! И ее не купишь ни за какие посулы! Вспомните, как воевода Долгорукий ваших жен и детей на морозе без крова оставил! Вспомните, как их попы наши иконы сквернили! И после этого мы должны поверить слову их генерала?

Его голос крепчал, переходя на крик, и толпа отвечала ему одобрительным ревом. Он ударил по самому больному — по вере.

— Он говорит о старой вере, которую топчут его никонианские попы! О нашей воле, которую отнимают воеводы с их указами! О земле нашей, которую хотят забрать под его бесовские дымные машины! Он пришел с торгом!

Булавин вышел ко мне и обошел, поглядывая на своих притихших казаков.

— Твои деньги — приманка Иуды! — выплюнул он повернувшись ко мне. — Твои мастерские — кузницы Сатаны! Твои договоры — цепи, которыми он хочет приковать вольный Дон к своей имперской колеснице! Он не уважает нашу веру, не чтит наш обычай! Он пришел купить наши души за тридцать сребреников!

С последними словами толпа взорвалась. Тысячи глоток слились в единый яростный рев: «Смерть!», «На кол антихриста!», «Не продадимся!».

Ох ты ж…

Окруженный этой стеной ненависти, я понял, что план «А» — переговоры — провалился с оглушительным треском. Красиво говорит, чертяка. Цицерон в лаптях. Жаль, что вся эта риторика закончится банальной поножовщиной, в центре которой, кажется, окажусь я. Вся моя рациональная схема восемнадцатого века только что разлетелась вдребезги об иррациональную, пламенную страсть Средневековья. Этот человек вел священную войну, не торговался.

Пока я стоял на майдане, принимая на себя волны чужой ярости, мои настоящие глаза и уши уже работали в толпе. Еще на подходе к Черкасску, в ожидании дозорных, я успел дать Некрасову короткие и четкие инструкции. Ему хватило полуслова, теи более он сам предложил своих людей. Двое его лучших пластунов, растворившись в ревущем море, делали свою работу, и это была заранее спланированная разведка.

Один из них, Остап, кряжистый мужик с неприметным лицом читал людей. Задача его была проста: найти трещину в этом, казалось бы, монолитном единстве бунта. Привычный выискивать след зверя в степи, его взгляд скользил по лицам казачьей старшины у помоста, безошибочно отсеивая крикунов, пьяниц и фанатиков. Его интересовали те, кто молчал. И он их нашел. Небольшая группа держалась особняком во главе с седоусым, спокойным атаманом. Пока вокруг бушевали страсти, тот сидел неподвижно, положив мозолистые руки на колени, и слушал. Хмурясь, он что-то прикидывал в уме, и взгляд его был не взглядом хозяйственника, оценивающего риски. Его люди, в отличие от остальных, были трезвы, оружие их вычищено, а в глазах не было безумного огня — лишь усталость. Собственники, уже понявшие, что затеянная Булавиным игра зашла слишком далеко.

Я их заметил чуть позже Остапа, который внимательно приглядывался к ним.

Второй пластун, Грицко, тем временем присмотрелся к чужакам. Крутясь неподалеку от помоста под видом подвыпившего зеваки, он дождался своего. В самый разгар моей речи один из чужаков незаметно передал сложенную записку ближайшему помощнику Булавина, атаману Хохлачу — вертлявому, жестокому типу с бегающими глазками. Проследив за Хохлачом, пластун засек, как тот, пробежав записку глазами, что-то шепнул на ухо Булавину. Именно после этого шепотка Булавин и сорвался в свою яростную проповедь.

Уже вечером, когда меня отвели под «почетный арест» в комендантскую избу, Грицко принес первые донесения через одного из моих гвардейцев, приносившего еду.

— Живут в курене атамана Сидорова, — шепотом доложил он мне позже, пробравшись к окну под видом пьяного. — Вино пьют не наше, привозное, в бутылках темных. Бумаг у них — ворох. И бумага та не наша, слишком тонкая.

Я слушал, и схема становилась ясна. Вино — французское. Бумага, судя по всему, голландская или та же французская. Записка-подсказка прямо во время круга. Это советники, суфлеры, управляющие процессом в реальном времени.

— Хорошо, Грицко, — так же тихо ответил я. — Теперь — Зимин. Тот, седоусый. Мне нужно знать, он с нами или против.

— Уже работаем, господин генерал, — прошептал он и растворился в темноте.

Механизм, запущенный еще в Азове, пришел в движение. Я даже не хочу узнавать у Некрасова почему эти двое вхожи в круг булавинских казаков, пусть так и останется моей догадкой.

Связным оказался старый грек-лавочник, которого Некрасов прикормил загодя, — человек, торговавший со всеми и знавший всё. Он-то и передал Илье Зимину, тому самому атаману, короткую записку, нацарапанную на клочке оберточной бумаги.

«Думай, Илья, — было в записке. — Булавин продал Дон немцам за пустые обещания. Барон предлагает дело. Выбирай, с кем тебе по пути. Если готов говорить, поправь шапку, когда будешь выходить с майдана».

Я по сути предложил подумать о будущем, а не о сиюминутной, пьяной воле.

Весь вечер я ждал донесения от Остапа. Ответ пришел глубокой ночью.

— Поправил, — коротко доложил пластун, появившись у моего окна. — Два раза. Левой рукой. Думает, крепко думает, атаман.

Так, пока я с треском проигрывал сражение за умы на майдане, в тишине черкасских проулков разворачивалась другая, невидимая война — за поддержку тех, кто умел считать деньги.

К вечеру ревущий майдан охрип; страсти, подогретые речами Булавина и бесплатной водкой из разграбленных обозов, достигли своего пика. Идеология, замешанная на старой вере и вековой обиде, победила. Одурманенная своей силой толпа требовала жертвы, которой, судя по всему, должен был стать я. Сидя в этой избе, я был как зритель.

Поймав кураж, Булавин снова взошел на помост. Не советуясь со своими людьми, он обратился напрямую к голытьбе — его истинной силе.

— Братья! — прогремел его голос, и майдан затих, ловя каждое слово. — Барон-искуситель получил наше слово! Он видел нашу правду! Дадим ли мы ему, заблудшему, шанс на покаяние?

— На кол его! — донеслось из толпы, однако Булавин остановил крикуна властным жестом.

— Нет! Смерть слишком легка! Пусть сперва отречется от дел своих сатанинских! Даю ему одну ночь на раздумья. А утром, на восходе солнца, он выйдет сюда и на глазах у всего честного Войска сожжет свои бесовские чертежи, разобьет молотом дышащую паром машину и, преклонив колени, присягнет на верность Вольному Дону! А не сделает — пеняй на себя. Посадим на кол, да не простой, а медленный!

Толпа взорвалась восторженным ревом. Это зрелище сулило больше, чем простая казнь: публичное унижение, отречение, триумф их правды над моей. Чужаки, стоявшие в тени, одобрительно кивали — спектакль удался на славу.

Где только я им чертежи достану, которые сжечь надо. Я глубоко вздохнул.

Ловушка захлопнулась. У входа выставили караул — личную гвардию Булавина, самых отмороженных фанатиков. Мой «Бурлак» на площади тоже окружили плотным кольцом, отрезав Дубова и преображенцев. Из парламентера я превратился в заложника.

Изба была пуста, если не считать грубого стола, двух лавок и охапки прелой соломы в углу. Я остался со своими гвардейцами. Двое моих охранников-пластунов встали у зарешеченных окон, молчаливо оценивая шансы на прорыв. Шансов не было.

А ведь так все неплохо начиналось. Я думал, что они проводили меня сюда, чтобы всем миром решить как быть, а потом сам Булавин придет ко мне. Думал, что при личном разговоре смогу понять его слабости. Но как-то не сложилось.

Теоретически ночью я смогу отсюда вырваться, достаточно передать указание Дубову, он на «Бурлаке» подъедет, как на танке. И мы это обговаривали заранее — если вдруг все не сложится и меня возьмут в заложники.

Сев за стол, я демонстративно спокойно расстегнул воротник мундира и выложил на столешницу свою разобранную винтовку СМ-2 с тяжелым кожаным подсумком. Просто, чтобы занять руки. Один из охранников Булавина, молодой парень с едва пробивающимся пушком на щеках, не удержался и заглянул в окно, с детским любопытством разглядывая сложный, невиданный механизм затвора.

Снаружи доносились пьяные крики, угрозы и разудалые песни; город праздновал свою «победу». Достав из кармана маленькую фитильную свечу, я отмерил на ней ногтем примерное деление и зажег от огнива. Фитиль задымил, наполняя избу запахом воска. Простой, дедовский способ считать время в темноте. Каждое деление — примерно час.

План «А» провалился. Пора было запускать план «Б». Подойдя к окну, я просигнализировал Дубову. Если до того, как эта свеча догорит до последней отметки, Зимин не решится, решать будут мои пушки. И они не станут разбирать, где его курень, а где Булавина. У него нет времени на страх.

Пластуны, после того, как мой статус превратился в статус «заложника», не рисковали ко мне подходить.

Я вернулся к столу. Оставалось только ждать, сработает ли мой ультиматум. Ждать, не решит ли Дубов, действовать на свой страх и риск. Он солдат, не политик. Увидит, что командира взяли в заложники, несмотря на то, что все обсуждалось не раз, — и бросит «Бурлаки» на штурм, похоронив здесь и меня, и всю мою затею.

Мой взгляд был прикован к крошечному, пляшущему огоньку свечи. Фитиль медленно, неумолимо пожирал воск.

И время.

Мое.

И этого города.

Глава 15

Ночь придавила Черкасск душной, пьяной тяжестью. Майдан охрип, перешел на бормочущий гул, изредка взрываясь то разудалой песней, то отборной бранью. Этот город пребывал в лихорадке, переваривая свою дневную победу надо мной. В тишине комендантской избы, я вслушивался в происходящее снаружи.

Мой хронометр — фитильная свеча на столе — медленно пожирал время. Каждый оплывший сантиметр воска приближал рассвет и вынесенный мне приговор. План «А», рассчитанный на здравый смысл и экономическую выгоду, разбился. Пора было разыгрывать партию по-крупному.

Скрипнула дверь. На пороге, заслонив на мгновение тусклый свет уличного фонаря, замерла кряжистая фигура. Приставленная Булавиным охрана без лишних слов расступилась: ко мне явился Илья Матвеевич Зимин. Спасибо Остапу и Грицко, что описали казака и дали небольшие вводные. Шел он открыто, с видом человека, исполняющего волю своего вождя. Разработанная моими пластунами легенда сработала безупречно — атаман Зимин прибыл еще раз допросить государева посланника.

Он вошел, дверь за ним захлопнулась, отрезая нас от внешнего мира. Седоусый, с тяжелым, оценивающим взглядом умного хозяйственника. В нем не было ни грамма булавинской одержимости, только своеобразное хладнокровие и глубоко запрятанная усталость от всего этого кровавого балагана. Опустившись на лавку напротив, он положил на стол свои огромные, мозолистые руки.

— Говори, барон, — тихо выдал атаман. — Что за слово у тебя ко мне? Да покороче.

Я чуть склонил голову.

— Говорить будем, атаман, о твоем будущем и будущем Дона.

Из-под его усов вырвался короткий, недоверчивый смешок.

— Будущее наше — в воле да сабле. Так сказал Кондратий Афанасьевич.

— Воля, которая зависит от настроения пьяной толпы и нашептываний чужаков у помоста? — подавшись вперед, я понизил голос до шепота. — Это не воля, Илья Матвеевич, это поводок. Короткий, с удавкой на конце. Я предлагаю иное.

Свеча колыхнулась, отбрасывая причудливые тени. Взгляд его стал жестче.

— Я предлагаю тебе власть. — А чего тянуть? Я выложил свой главный козырь. — Не место в совете при самозваном царьке, а всю полноту власти на Вольной земле. Я предлагаю тебе чин войскового атамана, признанный Государем-Императором. Титул, который ты сможешь передать сыну. Шанс основать династию, которая будет править Доном не один десяток лет.

Зимин медленно поднял на меня глаза. Он явно взвешивал каждое мое слово, искал подвох.

— Зачем это тебе? Зачем Государю сажать на Дон нового царька?

— Государю нужен порядок, атаман. И сильный человек, способный его обеспечить. А мне — товарищ. Поэтому речь не о марионетке, а о системе. — Я решил сразу вскрыть и второй пласт своего плана. — Ты станешь войсковым атаманом всего Дона. Однако земли вокруг Азова, с их соляными варницами и выходом к морю, отойдут под руку атамана Некрасова. Он будет твоим соседом, не подчиненным, а равным. Два сильных хозяина всегда договорятся о выгоде, в то время как один тиран неизбежно приведет землю к новой войне. Я предлагаю тебе стать первым среди равных, а не последним в очереди на плаху.

На скулах Зимина заходили желваки. Мое предложение было целой экосистемой, где он становился главным хищником, правда не единственным.

— Это все торг, барон, — произнес он. — Слова. Где правда?

— А правда, Илья Матвеич, в том, что ты и твои казаки — разменная монета в чужой игре, — я пошел ва-банк, основываясь на одних догадках. — Или ты всерьез думаешь, что Булавин сам додумался до всего этого? Что пожар разгорелся сам по себе?

Я внимательно смотрел ему в глаза, ловя малейшее изменение. Сейчас или никогда. Угадал я или нет? Рискую.

— Те двое, что вечно вертятся у его помоста, — небрежно бросил я, словно знал о них все, хотя не имел ни малейшего понятия. — С их столичной выправкой и французским вином в бутылках. Они не казаки. Им плевать на вашу веру и волю. Их хозяевам нужно одно: чтобы русские убивали русских. Чтобы Дон захлебнулся в крови, мои заводы встали, а армия Государя увязла здесь на годы. Булавин — их таран. Вы, казаки, — просто дрова, которые они бросают в огонь.

Зимин помрачнел. Попал. Мой выстрел вслепую угодил точно в цель. Он, хозяйственник и практик, не мог не замечать этих чужаков, не мог не чувствовать их чужеродного влияния. Мои слова лишь облекли его смутные подозрения в четкую и страшную форму.

— Он толкает вас на самоубийство. Когда вы окончательно ослабнете, когда перебьете друг друга, сюда придут либо турки с юга, либо регулярная армия с северо-запада. И тогда уже никто не станет предлагать договоров. Вашу землю разделят, волю отнимут, а оставшихся в живых обратят в крепостных. Вот цена веры в красивые речи Кондратия.

Я замолчал. Фитиль свечи догорел до первой отметки. Час прошел.

— Выбор за тобой, атаман, — я вздохнул. — Ты можешь войти в историю как Илья Зимин, Спаситель Дона. Человек, остановивший братоубийственную войну и давший своему народу будущее. Или можешь сгореть в одном костре с безумцем, и твои дети будут проклинать твое имя, батрача на руинах того, что ты не смог защитить. Выбор за тобой. Но времени на раздумья у тебя нет. Совсем.

Зимин долго молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столешнице, привыкшие держать саблю, вожжи и счетную книгу. Он был строителем, а не фанатиком. На его глазах дело всей жизни, его род, его земля — все летело в огненную пропасть за безумцем, возомнившим себя мессией.

— Рискованно ты играешь, барон, — проговорил он, не поднимая головы. — Сотни мои мне верны. Однако у Кондратия глотка луженая, а за ним голытьба да пьянь, которым терять нечего. Ввяжись я в драку — потопят числом. И меня, и моих людей. И что тогда?

Он был прав. Чистой воды авантюра. Я ставил на его авторитет и на здравый смысл его людей, но против них была ярость толпы, подогретая хмелем и сладкими речами. Забавно, ведь изначально я и вправду хотел договориться. И именно с Булавиным. Рассчитывал найти в нем трещину, надавить на тщеславие, перекупить, в конце концов. Но этот человек оказался цельным в своем безумии. Теперь приходилось импровизировать, выстраивая новую стратегию на руинах старой.

— А теперь слушай ты меня, — он поднял тяжелый взгляд. — Час назад я от Булавина. Совет у него был, с атаманами да с этими… чужими. Так вот, эти «чужаки» убедили его, что твои речи на круге — яд, что в старшине уже брожение пошло. Что нужно кровью всех повязать, да поскорее.

Я нахмурился. Куда он клонит?

— Они требуют твоей головы, причем не после суда и не после пыток. Завтра, на рассвете, перед всем миром. Чтобы каждый, кто хоть на миг усомнился, увидел — пути назад нет. Хотят сделать из твоей казни знамя, которое поднимут до самой Москвы. Решение принято, барон. Через полчаса Булавин объявит о нем своим сотникам. И тогда все. Мосты будут сожжены.

Он замолчал. Я чуть ухмыльнулся. Сам того не осознавая, Зимин произнес приговор и себе. После моей казни Империя ответит огнем и мечом. И тогда первым под нож пойдет именно он — умеренный, богатый, слишком умный атаман, опасный для радикалов, которые получат всю власть. Мое предложение из гипотетического выбора превратилось в единственный способ выжить. Прямо сейчас.

Эта мысль, как мне кажется, дошла и до него. Усталость сменилась злой энергией. Пропасть, в которую его толкал Булавин, оказалась куда ближе и страшнее, чем риск открытого мятежа.

Мы оба поняли в какой ситуации оказался именно Зимин.

— Я согласен, — выдохнул он.

Бинго. Я сдержал облегченный вздох.

Колебаний больше не было. Быстро, сжатыми фразами, мы проговорили основы плана: где стоят его верные сотни, кто из старшин поддержит, а кого нужно нейтрализовать в первую очередь. Я вставил только одну деталь, основанную на опыте штурмов.

— Главное — бейте по помосту, не по охране. Свалите его с трибуны, лишите голоса. Он силен, пока вещает свысока. На земле, в давке, он просто человек.

Он коротко кивнул, принимая совет. Условный сигнал. Его люди должны быть готовы к рассвету. Поднимаясь, он выдохнул и развернулся к двери.

— Удачи, атаман, — сказал я ему вслед.

— И тебе не хворать, генерал, — ответил он, не оборачиваясь.

Когда дверь скрипнула и захлопнулась, я остался один. Снаружи донеслись приглушенные голоса, короткий разговор, и шаги Зимина удалились.

Я медленно подошел к столу. Огарок свечи догорел почти до последней отметки. Там, снаружи, Дубов наверняка не сводит глаз с этого крошечного, пляшущего огонька, вцепившись в поручни «Бурлака». По нашей договоренности, ровный свет означал одно: «Ждать». Погасшая свеча стала бы сигналом к штурму. К кровавой бойне, в которой я мог погибнуть первым. Крохотный дерринжер вряд ли спас бы меня.

Фитиль я гасить не стал. Вместо этого, накрыв свечу широкой ладонью и погрузив избу во мрак, я тут же убрал руку. Тусклый свет снова вырвался наружу. Раз. Другой. Третий. Простой, незаметный для охраны сигнал, который Дубов должен был понять однозначно: «План в действии. Готовность. Ждать моего знака на площади».

Я вглядывался в темноту, где чернел силуэт головного «Бурлака». Через несколько бесконечно долгих секунд там, наверху, так же трижды мигнул крошечный, едва заметный огонек ручного фонаря. Как же все зыбко было в моем плане. Одна только мысль о том, что меня бросили бы в темницу, а не в избу (а значит без доступа к окнам) уже сводила на нет любой план. А если бы меня обыскали? Правда генерала все же уважали тут. Не так озлобился народ. Но как же все зыбко. Я поймал себя на мысли, что вся эта затея мне нужна была из-за адреналина в крови. Но быстро отогнал эти мысли. Я нутром чуял, что можно обойтись малой кровью, можно.

Связь установлена. Моя невидимая армия приведена в боевую готовность. Оставалось дожить до рассвета.

Рассвет над Черкасском выдался серым, воздух — густой замес вчерашнего перегара. Спал я тяжело, скорее в полудреме был, сном это не назовешь. Нервишки шалят, однако. Из избы меня выволокли на уже гудящий майдан. Едва я появился на крыльце, в меня впились тысячи глаз. Вчерашнюю пьяную ярость в них сменило нечто худшее: трезвое и голодное любопытство хищника перед кормежкой.

Под руки меня подхватили двое дюжих казаков Булавина, заломив их до хруста в суставах. В затылок уперлось холодное дуло тяжелого пистоля.

А вот это неожиданно.

Всё. Пространство для маневра исчезло. Я больше не игрок — мешок с костями на убой. По пути к помосту я лихорадочно сканировал ряды старшин. Напрасно. Место Ильи Зимина пустовало. Вместо него сидел какой-то незнакомый мне бородатый атаман с пустыми глазами. Провал. Тотальный, оглушительный провал. Злая, горькая мысль обожгла: вся моя многоходовка, завязанная на одном человеке, сломалась. Струсил. Или его уже взяли, и сейчас он корчится где-нибудь в подвале, проклиная тот час, когда послушал «барона-искусителя».

Да как так-то?

Меня швырнули на доски помоста, и я упал на колени. С этой точки площадь превратилась в море голов — враждебных, чужих, жаждущих моей смерти. Какая-то старуха, беззвучно шевеля губами, слала проклятия и плевала в мою сторону. Мальчишка смотрел на меня, своего личного антихриста, с дикой смесью восторга и суеверного ужаса. По знаку Булавина поп-расстрига у края помоста затянул гнусавую отходную. Последняя сводка от пластунов мелькнула в голове: «Посадят на кол, да не простой, а медленный». По спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренним морозом. Умереть в бою — одно. А вот так, под улюлюканье толпы, медленно и унизительно… Воля сжалась в тугой комок, заставляя держать спину прямо.

Внимание толпы переключилось. К моим «Бурлакам», замершим у края площади, двинулся отряд казаков во главе с есаулом Хохлачом.

— Слышь, гвардия! — проорал он, подъезжая к головной машине. — А ну, вылазь из своей железки! Оружие на землю, и марш сюда, к барону своему!

Люк-дверь на «Бурлаке» открылся. Из него показался спокойный Дубов.

— Мой приказ, есаул, — громко и четко заявил он, — быть свидетелем всего здесь происходящего, дабы донести до Государя-Императора каждое слово и дело. Посему поста своего я не покину.

— Ах ты!.. — Хохлач потянулся было к сабле, его люди загомонили, напирая на стальную громадину. Однако Дубов и его люди, показавшиеся из-под щитов тягача, стояли как изваяния. Оружия не показывали, но всем своим видом давали понять: первый, кто дернется, умрет.

Я мысленно выругался. Верный солдат, Дубов исполнял приказ. Но его упрямство сейчас ничего не решало. Даже если он откроет огонь, пока его машины преодолеют сотню шагов до помоста, меня уже не будет в живых. Расчет прост: три секунды на выстрел, еще одна — на удар клинком. «Бурлак» не успеет.

Булавин, сидевший на своем импровизированном троне, поморщился. Эта заминка, мелкий, упрямый очаг имперского порядка, нарушала его триумф. Но и превращать казнь в побоище с горсткой гвардейцев он не хотел, упиваясь своей властью над тысячами.

— Оставь их, — бросил он Хохлачу, презрительно махнув рукой. — Пущай глядят. Тем горше будет их барину.

Повернутые в сторону «Бурлаков» нескольких пушек его обнадеживали. Теоретически, при грамотном наведении, это могло сработать. Теперь понятно спокойствие вождя бунтарей относительно «Бурлаков».

Булавин медленно поднялся. Толпа замерла. В этой тишине, которой он упивался, воздух буквально звенел. Готовясь произнести приговор, он поднял над головой тяжелую, окованную серебром атаманскую булаву. Время растянулось, почти остановилось. На серебре тускло бликовало утреннее солнце. На его лице застыло торжествующее, безумное выражение. Гул толпы стих, сменившись напряженным, выжидающим молчанием.

Вот и допрыгался ты, Петр Смирнов. А ведь как красиво все начиналось. С самых низов дошел до титула барона. От простого подмастерья до генерала, начальника Инженерной канцелярии, собственника первых Кампании в России. И что теперь? Смерть от рук бунтовщика? Неужели вся моя жизнь была для этого? Я попал сюда, чтобы умереть от рук Булавина?

С другой стороны, я же выполнил свой главный проект — взрастил правильного Алексея. А враги… Они всегда будут. И Алексей справится. Наверное. Я нащупал дерринжер. Им тяжело кого-то убить. Но ранить Булавина я успею. Наверное.

В этот момент, сквозь оглушительную тишину ворвался пронзительный, режущий ухо свист.

Не успел его отзвук стихнуть, как с трех сторон ударили по помосту. Из боковых проулков, из самой толпы, оттуда, где их никто не ждал, вырвались сотни казаков. Они не кричали «Ура». Двигались молча, быстро, и в этой тишине лязг выхватываемых клинков звучал особенно страшно. Люди Зимина.

Неужели? Не нарушил уговор!

Началась резня. Короткая, безжалостная. Булавин отскочил назад, под защиту охраны. Меня грубо толкнули его охранники, я упал на доски, чудом увернувшись от чьего-то слепого удара. Вокруг закипел ад. Казаки Зимина, как волки в овчарне, врезались в ряды опешившей личной гвардии Булавина. Запрокидывались столы, летели скамьи, кто-то падал, захлебываясь криком. Два пластуна Некрасова, возникнув из ниоткуда, настигли у края помоста пытавшихся бежать иностранных советников. Короткий взмах сабли — и кукловоды остались лежать в грязном снегу.

Сам Илья Зимин, появившись во главе ударного отряда, прорубил себе дорогу через телохранителей и сошелся с Булавиным лицом к лицу. Поединок вышел грязным и коротким. Развернувшись, Булавин замахнулся булавой — удар фанатика, полный ярости. Зимин, не отступая, шагнул в сторону, пропуская оружие мимо себя, и нанес один-единственный, короткий удар клинком под ребра. Булавин захрипел, выронил булаву и тяжело осел на доски помоста, заливая их кровью.

В тот же миг просвистели двигатели «Бурлаков». Быстро они, наверняка заранее взгрели. Дубов не ждал приказа. Получив самый явный сигнал, он бросил свои стальные машины вперед — не стреляя и не угрожая. Он просто двинулся напролом, на тех радикалов, что сбились в кучу и пытались сопротивляться. Зрелище трех неумолимо ползущих железных чудовищ оказалось страшнее залпа. Толпа шарахнулась, давя друг друга, и очаг сопротивления был смят, рассеян и уничтожен весом и сталью. Канониры, которые должны были стрелять по «Бурлакам», были смяты в общей давке людьми Зимина.

Переворот занял не больше пяти минут. Время, за которое одна эпоха на Дону сменила другую.

Хаос схлынул так же внезапно, как и начался. Над майданом повисла мертвая тишина. Толпа распалась на тысячи ошеломленных, испуганных людей. Они стояли в оцепенении, раздавленные скоростью и жестокостью произошедшего. Их вождь-мессия лежал в луже крови, а на его месте стоял молчаливый и страшный в своей новой силе атаман Зимин.

Я медленно поднялся на ноги, не замечая смятого и испачканного мундира. Адреналин, гудевший в крови, сменился спокойствием победителя. Рядом, тяжело дыша, выпрямился сам Зимин; его кафтан был забрызган кровью, в руке — все еще дымящийся клинок. Наш вид на залитом кровью помосте, рядом с телами Булавина и его иностранных «советников», сам по себе был заявлением: родился новый порядок.

Нельзя было давать им опомниться, нельзя было позволить страху перерасти в ярость. Я подошел к краю помоста и проорал во всю мощь легких.

— Бунт окончен! — каждое слово я чеканил. — Безумие, в которое вас втянули чужаки и самозванцы, закончилось!

Толпа вздрогнула. В тысячах глаз читалась растерянность. Они ждали расправы, ждали царского гнева, который должен был обрушиться на их головы.

— Именем Государя-Императора, — я говорил громко, чтобы слышали на самых дальних окраинах площади, — я объявляю помилование! Всякому, кто сейчас сложит оружие и мирно вернется к своему куреню, не будет ни суда, ни расправы. Пролитая здесь кровь смоет вину тех, кто был обманут. Однако всякий, кто поднимет саблю вновь, будет считаться врагом Войска Донского и изменником родной земли!

Слово «помилование» недоверчиво прошелестело по толпе. Они не ожидали такого. Не давая им времени на раздумья, я поднял тяжелый свиток, валявшийся у «трона» Булавина и обагренный его кровью — тот самый, что вчера стал поводом для моего ареста. Оттиск имперской печати ни с чем не перепутаешь.

— Государь-Император подтверждает все, что было обещано вчера! Отныне жизнь ваша будет строиться по новому закону — Донскому Уложению! — я развернул пергамент, и гербовая печать полыхнула на солнце. — Беспошлинная торговля вашим хлебом и рыбой! Прямые государевы заказы на коней и провиант, с платой вперед! Десятая деньга с каждого пуда соли и сукна, сделанных на вашей земле, — в вашу войсковую казну! На вечные времена! Все это становится законом!

Я говорил о деньгах, о контрактах, о будущем — на языке, который они понимали лучше, чем язык фанатичной веры. На их лицах страх сменялся задумчивостью, а затем — живым, расчетливым интересом в глазах степенных, хозяйственных казаков.

Закончив, я повернулся к Зимину, который все это время стоял неподвижно, как скала, за моей спиной. Я положил ему руку на плечо — жест, передающий власть на глазах у всего Войска.

— Гарантом этого Уложения и воли Государя на Дону отныне и вовеки будет новоизбранный войсковой атаман — Илья Матвеевич Зимин!

Последние слова я снова выкрикнул, и они потонули в поднимающемся над площадью гуле.

Судя по некоторым рожам, не всем по душе все что произошло. Думаю, процентов тридцать ночью сбегут. Тяжело будет Зимину бандитов «отстреливать».

Зимин, не теряя ни секунды, вышел вперед и отдал свой первый приказ. Его привыкший командовать голос пророкотал:

— Сотникам! Оцепить площадь! Раненым помочь, мертвых убрать! Кто не повинуется — под арест! Живо!

Новая власть начала работать. Кто-то из ближних сотников Зимина первым снял шапку. За ним другой, третий. По площади прошла волна, и через минуту большинство уже стояло с непокрытыми головами. Хотя в дальних рядах несколько групп хмурых бородачей просто молча развернулись и растворились в проулках. Настоящая работа только начиналась.

Едва я спустился с помоста, как ко мне, расталкивая людей, пробился чуть осунувшийся Дубов. Он подбежал и, забыв про чины, сгреб меня в объятия так, что чуть ребра не хрустнули.

— Живой, Петр Алексеич, живой! — выдохнул он мне в ухо.

— Да живой, живой, — я хлопнул его по спине, — Но это пока. Сейчас же раздавишь меня, медведь.

— Я уж думал, все, — он отстранился, смущенно отводя глаза. — Признаться, генерал, чуть портки не обмочил, пока булавой-то махать начали. Думал, не успею…

Тут я не выдержал. Громкий смех, до слез, вырвался из груди, выпуская весь ужас последних часов. Этот простой, солдатский юмор был лучшим лекарством. Да и нервный это смех был. Не припомню, чтоб так близко я был к смерти.

Бунт, который в моей, прошлой истории должен был обескровить юг России на долгие годы, был обезглавлен изнутри. Я смотрел на своих игнатовских гвардейцев, на растерянных казаков, на Зимина, уже наводящего порядок, и впервые за все это время пришло острое, пронзительное, почти болезненное счастье. Я предотвратил катастрофу, спас тысячи, может быть, десятки тысяч жизней, переписав одну из самых кровавых страниц истории моей родины.

Операция по умиротворению Дона, на которую в ином случае ушли бы годы и целая армия, была завершена. Почти не начавшись.

Глава 16

Странное утро выдалось в Черкасске. На смену вчерашнему реву толпы пришло молчание, от которого становилось только хуже. Стоя на крыльце комендантской избы, я вдыхал мерзкую смесь из запахов гари и пролитой браги. Бой выигран, а война только начинается.

С серым лицом и глубоко запавшими тенями под глазами ко мне подошел Илья Зимин, новый атаман. Ночь для него, очевидно, выдалась не легче моей.

— Ну что, Петр Алексеич? — хрипло буркнул он. — Зачинщиков за ночь похватали. Однако народ затаился. Ждет, когда твои гвардейцы за веревки примутся.

На площади люди сбивались в кучки, провожая каждого моего солдата тяжелыми взглядами исподлобья. Они ждали привычного сценария: пришел царский генерал, бунт подавил, теперь начнутся расправа и грабеж. И этот сценарий нужно было ломать.

— Виселицами сыт не будешь, Илья Матвеич, — ответил я. — Страх — плохой помощник в делах. Мне нужно, чтобы они работали, а не боялись.

— Не верят они ни во что, кроме сабли. Многие ночью убёгли, страшатся, — покачал головой Зимин. — Да и в машины твои, прости господи, как в нечистую силу верят.

— Вот это мы сейчас и поправим.

По моему знаку из-за угла выехал Дубов.

— Петр Алексеевич, прикажете начинать зачистку?

— С точностью до наоборот, Дубов. Начинаем расчистку.

Лицо моего капитана вытянулось.

— То есть… хламье убирать? Нашими-то силами?

— Не хламье, а хаос, — поправил я. — Сейчас это самое важное. Выполнять.

«Бурлак», натужно вздохнув паровой машиной, медленно выполз на площадь. Толпа вздрогнула и отхлынула, словно от огня. Матери хватали детей, мужики невольно тянулись к оружию, которого у многих уже не было. Все ждали, что стальной монстр начнет давить и стрелять.

Но машина, проигнорировав людей, подползла к огромному завалу из обломков телег и бочек, перегородившему самый широкий проулок к пристани. Не обращая внимания на перепуганных зрителей, механик ловко зацепил стальным тросом лебедки самую крупную телегу.

— Тяни! — рявкнул Дубов, и его голос гулко разнесся над притихшей площадью.

Двигатель зафыркал, из трубы вырвалось облако пара. Трос натянулся, как струна, заскрипел металл. На мгновение показалось, что ничего не выйдет: «Бурлак» натужно замер, резиноидные колеса провернулись, взрывая грязь. Из толпы донесся чей-то злорадный смешок.

Трос лопнул. Оглушительный щелчок — и стальной канат хлестнул по броне, оставив на ней глубокую царапину. Смех в толпе усилился. Кто-то выкрикнул:

— Сдулась нечистая!

Дубов нахмурился и резко обернувшись ко мне. Я спокойно покачал головой: продолжай. Эта мелкая неудача, впрочем, оказалась на руку. Машина предстала не всесильным божеством, а просто железом, которое тоже ломается. Суеверный ужас в глазах толпы заметно поубавился.

— Цепь давай! — прорычал Дубов механику.

Со второй попытки, уже с помощью толстой якорной цепи, дело пошло на лад. С чудовищным треском ломающегося дерева и визгом сминаемого металла завал поддался. «Бурлак», натужно дыша, одним движением оттащил всю эту груду хлама в сторону, освобождая проулок к реке.

Смешки стихли. Наступила тишина, но уже другая — изумленная. На эту работу у них ушла бы целая артель и полдня времени. Машина сделала это за пять минут.

Не давая им опомниться, я указал Дубову на следующий объект — полусгоревший кабак, черным скелетом торчавший в центре площади. Это здание — символ вчерашнего пьяного бунта.

На этот раз «Бурлак» действовал проще: уперся в угол строения массивным протобампером и просто надавил. С долгим, мучительным скрипом гнилые балки поддались, и кабак сложился внутрь, как карточный домик, подняв тучу пыли и трухи.

Этот акт осмысленного, целенаправленного разрушения произвел на толпу еще большее впечатление, чем расчистка завала. Они увидели, как сила, которую они считали дьявольской, на их глазах наводит порядок. Уничтожает символ их вчерашнего безумия, расчищая место для чего-то нового.

Зимин, стоявший рядом, задумчиво поглаживал бороду.

— Хитро, барон, — проговорил он. — Очень хитро. Ты им показываешь, как надо.

— Они должны сами захотеть этого порядка, Илья Матвеич. Захотеть, потому что он выгоден. А теперь — время для второго шага. Мне нужны люди.

— На виселицы?

Я сдержал смешок.

— На работу.

Отведя его в сторону, подальше от любопытных ушей, я изложил свой план:

— У меня в обозе казна. Небольшая, правда. Готов прямо сейчас выдать подряды на полную расчистку города, ремонт причалов, восстановление моста. Платить буду серебром. Каждый вечер, по итогам работы. Ты, атаман, отвечаешь за артели. Набери людей, поставь над ними десятников, следи за работой. Я плачу, ты — организуешь.

Зимин нахмурился, прикидывая что-то в уме.

— Деньги — это хорошо, однако голытьба работать не привыкла. Грабить проще.

— А мы сделаем так, что грабить станет невыгодно и опасно. Твои рабочие артели, Илья Матвеич, будут считаться на государевой службе. И получат право защищать свои объекты — склады, лесопилки, стройки — с оружием в руках. Любой, кто попытается им помешать, будет объявлен врагом Войска Донского. И судить его будешь ты. Своим, казачьим судом.

В глазах атамана блеснул огонек. Он понял, что я даю ему инструмент власти. Легитимное право карать тех, кто не подчиняется новому порядку, прикрываясь и моим, и своим атаманским авторитетом.

— Это дело, — коротко кивнул он. — С этим можно работать.

Я вернулся к Дубову, который уже командовал установкой нового троса.

— Капитан, теперь мы строители. Твоя задача — доказать этим людям, что наш металл может кормить.

— Будет сделано, Петр Алексеич, — ответил он, вытирая сажу с щеки. — Уже прикинул, как к «Бурлаку» плуг присобачить. Землю им пахать будем, не знаю получится ли.

Я похлопал его по могучему плечу. Вот и испытаем. В сознании этих людей нет места для сложных политических конструкций. Для них мир делится на «барина», который отнимает, и «хозяина», который дает. Моя задача — доказать, что Империя в моем лице прислала им Хозяина. И лучшими аргументами в этом споре станут стальной плуг и полновесные серебряные рубли. Война за Дон переходила из горячей фазы в экономическую, а здесь у меня было явно больше козырей.

Следующие дни превратили Черкасск и его окрестности в одну большую демонстрационную площадку. Молва о генерале, что не рубит головы, а платит серебром за работу, быстро облетела станицы, и к нам потянулся народ. Одни шли из простого любопытства, другие — в надежде пристроиться к подряду, третьи — с затаенной злобой и недоверием.

Ареной для главного представления я выбрал заброшенную делянку за городом, прозванную местными «чертовым плешом». Земля там была плодородная, зато сплошь усеянная вековыми пнями и валунами. Всю ночь Дубов со своими молодцами колдовал над «Бурлаком», прилаживая к нему самодельный корчеватель — жуткую конструкцию из рамы разбитой пушки и толстых цепей, больше похожую на челюсть доисторического зверя.

На рассвете, когда мы вывели машину на поле, там уже собралась приличная толпа. «Бурлак» взревел и двинулся на первый, самый крупный пень. С хрустом вгрызшись в дерево, корчеватель напрягся, колеса провернулись, двигатель натужно закашлял черным дымом. На мгновение показалось — не выйдет. В толпе послышались смешки.

— Гляди-ка, зуб сломал, идол железный! — выкрикнул какой-то бородач под одобрительный гул.

Раздался оглушительный металлический скрежет — одна из цепей корчевателя с треском лопнул и отлетел в сторону. Машина дернулась и замерла. Хохот в толпе стал увереннее. На броне появился Дубов.

— Ничего, бывает, — бросил я ему достаточно громко, чтобы слышали в первых рядах. — Железо тоже устает.

Механики, матерясь вполголоса, принялись за ремонт прямо на глазах у народа. Эта мелкая поломка оказалась лучшей агитацией. Машина в их глазах потеряло демоничность — всего лишь сложный инструмент, который требует умения и может ломаться. Суеверный ужас сменился сперва знакомым злорадством, а затем — живым любопытством.

— Да они цепь не так закрепили, — авторитетно заявил один из кузнецов в толпе. — На излом пошла. Надо было через скобу пускать.

Через полчаса, починив и усилив конструкцию, «Бурлак» снова взялся за дело. На этот раз пень поддался. С жутким треском рвущихся корней его выворотило из земли и отбросило в сторону. За ним последовал второй, третий. К полудню половина «чертова плеша», расчищенная до широкой полосы взрыхленной земли, лежала перед ними. Казаки молчали. Их хозяйское нутро видело не дымящее чудовище, а гектары новой пашни, которые можно было получить не за год каторги, а за один день. Смешки прекратились.

Не хочу считать насколько выгодно использовать эту махину с дорогим обслуживанием и содержанием на такого вида работы. Главное, что есть возможность поставить дело на поток (в том числе и производство этих тягачей). Не все же мерить деньгами.

Второго «Бурлака» мы поставили на берегу Дона, где мои механики, используя трофейные детали и мой наспех нарисованный чертеж, сооружали временную лесопилку. Работа там превратилась в настоящее поле битвы. Рядом с нашими игнатовскими умельцами я приказал Зимину поставить артель из местных плотников — якобы в помощь, а на деле — для обучения и присмотра.

Местные с ходу принялись за глухой саботаж: работали спустя рукава. Терпение лопнуло, когда во время пробного запуска ременная передача соскочила со шкива и едва не убила одного из моих механиков.

Пришлось вмешаться лично. Собрав обе бригады, я вместо криков и угроз взял кусок мела и на большой доске начертил простую таблицу: «План — 100 досок в день. Оплата — 2 рубля на артель. За каждую доску сверх плана — 5 копеек премии. За каждую испорченную — 10 копеек штрафа со всех». А затем добавил: «Отвечают за результат и распределяют деньги обе артели. Сообща».

Цены были приличные, к примеру, на 2 серебряных рубля можно было купить 100 кг мяса. Либо в полтора раза больше — рыбы. При этом средняя дневная зарплата рабочего 5–10 копеек.

Правда был косяк. Не все умели читать, поэтому пришлось еще и разжевать.

К счастью, шестеренки завертелись. Игнатовские, заинтересованные в премии, перестали смотреть на местных свысока и начали их учить. А местные, не желая платить штрафы из своего кармана, сами приструнили саботажников (хотя там не о саботаже наверное речь, а о банальной лени). Через два дня лесопилка работала, а на берегу росла гора свежих, пахнущих смолой досок. Сама по себе технология была ничем, но помноженная на правильно выстроенную мотивацию, она творила чудеса. И только потом я узнал, что это золотая жила для местных.

Параллельно на площади, у всех на виду, шла модернизация третьей машины. Дубов, войдя в раж, превратил ремонт в настоящее техническое шоу. Он громко, на всю площадь, распекал своих механиков за ошибки и тут же объяснял казакам-зрителям, почему именно сюда нужно наварить дополнительный лист брони, а вот эту медную трубку в системе охлаждения заменить на более толстую.

— Двигатель, как конь добрый, — вещал он, обращаясь к обступившим его бородачам. — Ему в жару пить надо больше! Вот мы ему и делаем водопой пошире, чтобы не запалился в самой пахоте!

Он говорил с ними на их языке, сравнивая сложный механизм с понятными вещами, и они слушали и видели, что за грубой силой стоит мысль, расчет и постоянное улучшение.

Разумеется, без диверсий не обошлось. Ночью кто-то перерезал приводные ремни на лесопилке. На следующий день в одном из двигателей «Бурлака» обнаружился песок, насыпанный в маслобак. Зимин рвал и метал, обещая повесить виновных на первом же дереве.

— Не надо вешать, — остановил его я. — Повешенный — плохой работник.

Немудреная шутка развеселила самих казаков.

Мы усилили охрану объектов, изменив ее состав. Теперь в караулы вместе с моими гвардейцами заступали казаки из рабочих артелей — те самые, что получали от меня серебро. Я не сомневался: источник своего дохода они будут охранять яростнее любого наемника. И точно: через два дня они сами изловили и приволокли к Зимину двух бандитов, пытавшихся поджечь склад с досками.

К исходу недели Черкасск было не узнать. Страх и безделье сменились лихорадочной, деловой суетой. Пьяных на улицах почти не осталось — кто хотел заработать, работал; кто не хотел — был быстро поставлен на место своими же станичниками.

Вечером, сидя с Зиминым на крыльце, я наблюдал за улицей. Мимо проехала телега, груженая досками, которую охраняли два казака с фузеями наперевес — вчерашние бунтовщики, а ныне — защитники собственности.

— Знаешь, Петр Алексеич, — задумчиво сказал Зимин, — я, кажется, понял твою науку. Ты не порядок привез, а работу. А где работа, там и порядок сам заводится.

Я усмехнулся. Атаман уловил суть. Я всего лишь создавал условия, при которых им стало выгоднее строить порядок самим. Первый этап, демистификация технологии, был завершен. Теперь предстояло встроить этот обновленный, прагматичный Дон в экономику всей Империи.

На следующий день в полутемной комендантской избе, я собрал Зимина и десяток самых влиятельных из уцелевших атаманов. Я собирался предложить им сделку.

На грубо сколоченный стол легли трофеи — два пузатых кожаных мешка с казной Булавина.

— Это, господа атаманы, то, что было собрано на войну с Государем, — обведя их тяжелым взглядом, я сделал паузу. — По закону военного времени, все должно отойти в имперскую казну. Но Государь у нас милостив. Посему, половина — на возмещение убытков Империи. А вот вторая… — один из мешков я небрежно пододвинул к Зимину, — … остается здесь. В казне Войска Донского.

Атаманы затаили дыхание. Ох и влетит мне за самоуправство от государя — но он сам виноват, неча мне столько власти давать. В универах по госуправлению не учились, поэтому «рулим, как могём».

Мой ход ломал все их представления: царские воеводы всегда только забирали, и чтобы кто-то отдавал захваченное — такого на их памяти не было. Напряженные лица искали подвох, в каждом взгляде читался один и тот же вопрос: в чем уловка?

— Деньги — кровь земли, — продолжил я, намеренно используя их же поговорки. — И эта кровь должна работать. С сего дня объявляю о первых государевых подрядах.

Разложив на столе карту, я перешел к делу.

— Дороги разбиты, мосты сожжены, торговля стоит. Кто готов взяться за восстановление Большого тракта? Кто возьмет на себя охрану купеческих караванов?

Молчание. Атаманы переглядывались. Их мир не знал подрядов, он знал приказ и добычу.

— Что молчите? — усмехнулся я. — За работу платить будут. Серебром. Но не за красивые глаза, а за сделанное. Примем у вас сажень дороги — получите деньги. Охраните караван — вот вам доля.

— А кто судить будет, ладно ли сделано? — подал голос хмурый атаман с перебитым носом, Матвей Сизый. — Опять приказные приедут, начнут носом крутить да мзду требовать? Знаем, плавали.

— Судить будет ваш атаман, — указав на Зимина, ответил я. — И принимать работу будет он. Я лишь казначей. И платить буду по его слову.

На их глазах выстраивалась система. Я встраивался в их структуру, предлагая новый, экономический двигатель.

— Создавайте артели, — повысил я голос. — Набирайте людей. Ставьте десятников. Но учтите, спрос будет строгий. За пьянство и брак — штраф. Причем не с меня, а с вашей же войсковой казны.

Первые дни обернулись сущим адом. Система, логичная на бумаге, разбилась о реальность. Наспех сколоченные артели тут же перессорились из-за аванса; первая же попытка ремонта моста провалилась — половина бревен уплыла по реке по вине пьяных караульных. Качество работы оказалось чудовищным. Матвей Сизый, взявшийся за дорожный подряд, приволок ко мне своего десятника с разбитым лицом.

— Этот сукин сын, — прорычал он, толкая вперед казака, — половину денег себе заграбастал, а людям недодал! Народ бунтует, работать не хочет!

— Это твой десятник, Матвей, и твои люди, — спокойно ответил я. — Разбирайся сам. По вашему обычаю. Мое дело — принять готовую дорогу. Не будет дороги — не будет и денег. Ни тебе, ни твоим людям.

Сизый сплюнул. Через час по его лагерю прокатился короткий, жестокий суд, и работа возобновилась с удвоенной силой. До людей начало доходить: воровать можно, но воруешь ты теперь не у далекого царя, а у себя и у своих товарищей. Система начала саморегулироваться через самую понятную им вещь — круговую поруку и страх перед гневом своего же атамана.

Сложнее всего было переломить вековую привычку к праздности и грабежу. Каждый вечер кабаки сотрясались от драк: те, кто вкалывал на подрядах, сбивали спесь с тех, кто пытался жить по-старому, пропивая остатки былой «воли». Зимину пришлось несколько раз лично выводить свою сотню, чтобы утихомирить особо буйных. Эта ломка шла медленно и мучительно. Порядок прорастал из простого желания одних заработать и защитить свой заработок от других. Будет глупостью сказать, что свободолюбивые казаки вдруг резко стали мечтать о работе. Здесь надо учесть положение бывшего булавинского войска. Ведь не т хорошей жизни сам бунт завертелся — зато именно к этой хорошей жизни привела новая власть.

Дороги и мосты были лишь временной мерой. Мне нужен был якорь, который привяжет Дон к Империи намертво. Таким якорем должна была стать промышленность.

На очередном собрании Зимина и его сметливых атаманов на берегу реки, где уже начиналась стройка, я объявил:

— Здесь будет стоять суконная мануфактура.

— Бабское дело, — пренебрежительно бросил Сизый. — Казаку сабля нужна, а не веретено.

— А мундир твоим казакам из чего шить, Матвей? — парировал я. — Из воздуха? Армии нужно сукно. Тысячи аршин. У вас в степи шерсть гниет, а вы ее за бесценок отдаете. Мы дадим станки и мастеров, вы — шерсть и рабочие руки. Женские руки, — уточнил я, глядя прямо на них. — Ваши жены и вдовы будут здесь работать. И получать за это свое, отдельное от вас жалованье.

Атаманы заворчали. Мои слова били в основание их патриархального мира.

— Негоже это, — покачал головой Зимин. — Баба должна дома сидеть, за хозяйством глядеть, а не на мануфактуре…

— А когда мужа убили и хозяйство разграбили, что ей делать? — жестко спросил я. — С сумой по миру идти? Я даю им возможность кормить своих детей. И, между прочим, — я обвел их взглядом, — женщина, у которой есть своя копейка, дважды подумает, прежде чем отпускать мужа на очередной бессмысленный бунт. Ради чего ей это?

Довод был циничным и действенным. Они замолчали, обдумывая.

— И главное, — решил я их добить. — С каждого аршина сукна, что здесь произведут, десятая деньга пойдет в вашу войсковую казну. Напрямую. Чем больше работают ваши женщины, тем богаче становится все Войско.

Я протянул Зимину договор. Это была авантюра. Я не знал, пойдут ли женщины работать, не взбунтуются ли мужики, не саботируют ли всю затею. Однако я ставил на здравый смысл и на то, что даже в самом косном укладе деньги в конечном итоге решают все.

Зимин долго смотрел на бумагу, потом на своих атаманов, в чьих глазах он не видел особого восторга. Они понимали, что я предлагаю им совершенно новую жизнь, где сабля уступает место станку, а набег — контракту. И здесь надо было отдать должное самому Зимину, который сам хозяйственник (единственный в свое время у Булавина) и вокруг себя собрал схожих по разумению казаков.

— А мастера-то где? — спросил он, все еще сомневаясь. — Кто баб-то наших учить будет?

— Мастера прибудут из Москвы. С Морозовских мануфактур. Первые два года будут работать бок о бок с вашими, а потом — уедут. И вы останетесь полными хозяевами.

Он медленно взял перо. Его подпись под договором была выбором между привычным гиблым прошлым и непонятным полным возможностей будущим. И он, скрепя сердце, этот выбор сделал. Спроектированная мной социальная машина была запущена.

В конце концов, эта неделя выжала меня досуха. Спал по четыре часа, питался на ходу — каждый день походил на хождение по минному полю, где любая ошибка грозила взорвать хрупкий мир. Зато, глядя на Черкасск в день отъезда, я точно знал: оно того стоило. Город жил! Вместо безделья и пьяной злобы его наполнил гул стройки, скрип телег и деловитая ругань десятников.

Зимин со своими людьми провожал меня до самого выезда. За эти дни он заметно вырос — не в росте, конечно, в осанке.

— Ну, Петр Алексеич, не поминай лихом, — сказал он, когда мои «Бурлаки» уже пыхтели паром, готовые к маршу. — Спасибо за науку.

— Наука хороша, когда от нее прок есть, Илья Матвеич, — ответил я. — Главное, чтобы вы теперь сами этот порядок удержали.

— Удержим, — веско кивнул он. — Теперь есть, ради чего стараться.

Я уже собирался отдать приказ трогаться, когда хмурый атаман Сизый, тот самый, что в первые дни смотрел на меня волком, вышел вперед.

— Погоди, генерал. Разговор есть.

Он остановился, подбирая слова, и было видно, что это дается ему нелегко.

— Машины твои… Они в продаже будут? Или это так, для государевой потехи?

Я внутренне усмехнулся. Вот он, момент истины. Прямой деловой вопрос.

— Смотря для чего, Матвей, — ответил я, решив не подыгрывать сразу. — Если бунтовать снова надумаете, то не продаются.

— Брось, — отмахнулся он. — Отбунтовались. Нам для дела надо. Вон, Зимин пашню поднимать хочет, мне — дорогу до Азова тянуть, лес возить. С такими механизмами мы за год больше сделаем, чем наши деды за всю жизнь. Какая цена?

Я выдержал паузу, глядя на их жадные, въедливые лица. Они хотели купить. И это меня немного приятно удивило.

— Цены пока нет, — честно сказал я. — Машина новая, ручной сборки. Сперва нужно в Игнатовском с моими мастерами все подсчитать. Дело это небыстрое.

— Хитришь, барон, — прищурился Сизый. — Прицениваешься. Хочешь понять, сколько с нас содрать можно.

— Я хочу понять, сколько она на самом деле стоит, чтобы не продешевить перед казной и не содрать с вас три шкуры, — парировал я. — Чтобы сделка была честной. А если вас сроки не устраивают, можете по старинке, лошадками. Лет за двадцать, думаю, дорогу осилите.

А чего? Я тоже торговаться умею. Преувеличил правда сроки, но, а чего он первый начал?

Сизый сплюнул, промолчал. Аргумент был железный.

— Мы подождем, — вмешался Зимин, кладя тяжелую руку на плечо своему нетерпеливому соратнику. — Дело того стоит. Только ты, Петр Алексеич, не затягивай. И учти, нам машины нужны будут попроще. Без брони этой, без бойниц. Нам пахать, а не воевать. Это ж дешевле должно выйти?

Вот она, хватка! Торгуется, оптимизирует расходы. Я не мог сдержать улыбки. Передо мной стояли первые в России аграрии-промышленники.

— Обязательно учтем. Гражданская версия будет дешевле, — пообещал я. — Как только расчеты будут готовы, пришлю к вам из Москвы людей Морозовых. С ними и будете договор заключать.

Я отдал команду. «Бурлаки» тронулись, оставляя за собой облако пара. Стоя на броне, я смотрел на удаляющийся город и группу казаков, долго еще глядевших нам вслед.

Победа? Несомненно. Однако, пока мы ехали по восстановленной дороге, меня не покидала тревожная мысль. Я запустил процесс, последствия которого сам не мог предвидеть до конца. Дал в руки этим жестоким и прагматичным людям, инструмент невероятной мощи. Сегодня они мои союзники — просто потому, что им это выгодно. А завтра? Что станется, когда Зимин, подняв на «Бурлаках» экономику Дона, станет слишком сильным и независимым? Что, если этот стальной плуг, который я им продам, они однажды перекуют на меч?

Я создал прецедент. Теперь каждый губернатор, помещик и промышленник захочет себе такую машину. Спрос на технологию мог скоро превысить мои возможности контроля.

Уезжая, я оставлял за спиной усмиренный край и сложную, саморазвивающуюся систему, полную как огромных возможностей, так и смертельных рисков. Бунт Булавина был подавлен. Правда своим вмешательством, возможно, я породил дракона куда страшнее — промышленная мощь в руках людей, для которых воля всегда стояла выше закона. Чтобы этого не произошло, нужно остальную империю поднять еще выше.

Глава 17

Дорога от Черкасска до Азова обернулась чистилищем. Вместо дыма пожарищ, висевшего над Доном, с реки пополз густой туман. Глуша звуки и скрадывая очертания, он превращал выжженную землю в нереальный пейзаж. В этой белесой мгле единственной реальностью оставались чавканье резиноидныхколес «Бурлаков» да мерное, усталое сопение паровых машин. Почти не смыкая глаз, я без конца прокручивал в голове события последних дней, пытаясь уложить в сознании масштаб произошедшего. Бунт, который в моей старой памяти должен был полыхать годами, я погасил за одну ночь. Погасил интригой и серебром.

Победа не принесла радости и моим гвардейцам. Готовые умереть в безнадежной схватке, они сидели на броне, чистили оружие и смотрели в никуда. Переворот сделал их мрачнее. Даже Дубов сменил шутки на короткие, отрывистые команды и теперь вглядывался в туман так, словно ждал удара в спину. Мы не были триумфаторами, возвращающимися домой, скорее, хирургами после сложной, кровавой операции, которые не знают, выживет ли пациент.

Когда туман наконец рассеялся и впереди показались бастионы Азова, облегчения это не принесло. Город встретил нас деловитым шумом, в котором смешались стук топоров на верфи, визг пил и зычные команды десятников. По расчищенным улицам шли артели рабочих и хмурые совместные патрули из моих людей и казаков Некрасова — люди, связанные общим, не слишком приятным делом. От Азова пахло едким запахом соли с варниц. Этот рабочий смрад был мне дороже всего, ведь он означал, что механизм, запущенный мной до отъезда — заработал.

По приезду я собрал совет. Спертый воздух пах почему-то дегтем. За длинным столом сидели трое — мой странный триумвират, живое воплощение имперского котла, в котором я пытался сплавить несовместимые металлы. Глядя на их лица — педантичное, измученное Хвостова, непроницаемое, высеченное из камня Некрасова и обветренное, уставшее Орлова, — я получил ответ: победила система, заставившая этих троих не перерезать друг другу глотки, а, скрежеща зубами, договариваться.

Первым, как и положено по чину, поднялся майор Хвостов. Несмотря на безупречный мундир и аккуратно припудренный парик, под глазами залегли темные круги, а в углах губ застыла нервная складка.

— Честь имею доложить, господин генерал-майор, — сухо начал доклад он. — Снабжение гарнизона и приписанных к работам артелей производится согласно табелю. Учету и клеймению трофейного имущества начало положено. Однако, — он сделал едва заметную паузу, — отправление правосудия и поддержание порядка весьма затруднены, приходится всякое решение согласовывать с атаманом Некрасовым, чьи методы, дозволю себе заметить, не всегда соответствуют букве государевых указов. Он самочинно привлек к работам общины раскольников, пообещав им защиту, что, признаю, ускорило дело. Но порядок сей, господин генерал, зиждется не на твердом основании закона, а на шаткой почве уступок. Долго он не простоит.

Он сел. Классический службист, искренне верящий, что мир развалится на части, если хоть одна бумага будет оформлена не по форме.

Следом поднялся Некрасов. Медленно, без суеты, и его тихий голос заполнил всю избу.

— Рубежи держим, — заявил он без предисловий. — Ближние станицы под нашу руку стали. Кто с миром пришел — тот с миром и живет. Кто саблю вынимал — тот с землей побратался. Беда в другом: самых отпетых душегубов, сотни три-четыре, мы упустили. Ушли в степь, в камыши. Рассыпались мелкими ватагами, как битый горшок. Днем таятся, ночью жгут хутора да режут скот. Купца пока не трогают. Но это пока. Без твоих солдат, Василий, — короткий взгляд на Орлова, — да без пушек майора, мне их из степи не выкурить. Казачье слово они слушают, да, но лишь покуда за ним государева сила чудится.

Прагматик до мозга костей. Он не питал иллюзий: его авторитет среди вольницы держался, в том числе, на моих штыках и артиллерии Хвостова. Это делало его предсказуемым.

Последним поднялся Орлов. Как всегда, он был краток.

— Остатки банд в степи гоняем. Порядок в городе, как и доложили, блюдем совместными караулами. Муштру казачьих сотен с нашими гвардейцами начали — ругаются, да учатся. Дело в другом, Петр Алексеич. Две недели тому, как только Черкасск взяли, отправил я к Государю двух лучших пластунов с вестью. Сгинули. Неделю назад еще троих выслал, разными путями. И те как в воду канули.

В избе воцарилась тишина. Эта новость порождала беспокойство. Гонцы не просто так пропадают на большой дороге. Либо их систематически вырезает невидимый враг, либо им просто некуда больше скакать. Мой маленький, отлаженный островок порядка оказался отрезан от всего мира. Эта изоляция напрягала.

Дверь скрипнула: адъютант доложил о прибытии обоза из Катрининского острога. Я велел впустить. Хромая на левую ногу, в избу вошел молодой инженер Федотов. Лицо его осунулось и почернело от солнца, камзол висел мешком, правда глаза горели.

— Господин генерал! — выпалил он, не дожидаясь вопросов. — Один аппарат в целости удалось доставить! Второй остался в остроге, ждет деталей из Игнатовского.

Он улыбнулся.

— В сложенном виде «Катрина» доставлена! — в голосе его звенела гордость. — Нам не хватило для второго аппарата ни материала, ни инструментов для полного восстановления. Но мы из двух подбитых птиц собрали одну!

Я смотрел на него с легкой улыбкой. Система работала. Даже в полной изоляции, в глуши, мои мальчишки-инженеры не растерялись. Думали. Анализировали. И спасали аппараты. Моя инженерная школа сдавала свой экзамен на выживание. И, кажется, сдавала его на отлично.

Похвалив механика и отправив его отдохнуть с дороги, я посмотрел на своих товарищей. Надо и мне отдохнуть. С такими мыслями я отпустил недоуменно переглядывающийся Триумвират.

Стоя на крыльце, я вдыхал смешанные запахи работающего города. Все работало. Вот только тишина с запада напрягала. Неужели Государь куда-то вляпался?

На следующий день я попросил к себе Некрасова. Он явился хмурым. Мои люди давно по всему городу разнесли вести о событиях в Черкасске, да и я вкратце вчера поведал хронологию событий. Собственно это и было причиной того, что с атаманом надо было поговорить наедине.

Я не стал ходить вокруг да около — выложил на стол ту же карту, что и Зимину. Мое предложение было зеркальным: власть, контракты, доля. Но главный торг для этого человека — не о деньгах.

— Вера ваша, атаман, — сказал я, глядя на него, — дело совести и обычая. Покуда вы служите Империи радением и правдой, в ваши молельные дома никто с указом не войдет. Государь наш хоть и крут на расправу, да ум у него государственный. Он видит, где польза казне, а где — пустые споры о двоеперстии. Я дам за вас слово генерала, что буду просить перед его величеством о снисхождении.

Он буравил меня взглядом, словно пытался отделить правду от лести. Для него и его людей это было важнее вольностей — право оставаться собой внутри чуждой им имперской машины.

— Слово твое тяжелое, барон, — произнес он. — Но и царский гнев не пух. Поверим.

Договор был скреплен. Ену еще бы — у него не было иного пути. В голове уже вырисовывалась новая карта этого края. Два мощных якоря, держащих Дикое Поле в узде. На севере, в Черкасске, — Великое Войско Донское во главе с хозяйственником Зиминым. А здесь, на юге, — Приморская Вольница, как я предложил ее назвать, и Азов — ее главный курень. Два разных уклада, две экономики, обреченные на вечное соперничество и вынужденное сотрудничество.

Когда узнали о новом статусе Некрасова, в мою избу вошли Орлов и Хвостов. В руках у обоих — одинаковые, аккуратно сложенные листы. Прошения об отставке.

— Дело мое тут сделано, Петр Алексеич, — без обиняков начал Орлов. — Бандитов по степи разогнали, дальше пусть хозяева сами. Мне с турком воевать надобно.

Хвостов, в отличие от Орлова, молча положил рапорт на стол. Свою работу он сделал, зачатки порядка навел и теперь, очевидно, мечтал о переводе в тихий гарнизон где-нибудь под Смоленском, либо в «Охранном полку». Но тут вошел Некрасов. Он сходу понял что происходит. Подошел, бросил взгляд на два листика и посмотрел на Хвостова.

— Погоди, майор. Не спеши. Твой порядок мне нужен.

Хвостов удивленно вскинул на него глаза.

— Без тебя, — продолжил атаман безэмоциональным голосом, — вся твоя бумажная наука прахом пойдет за неделю. Я в воровстве утону, в жалобах да пьяных сварах. Тебе, майор, счетами править, а мне — саблей. Каждый при своем деле останется, дабы порядок общий блюсти. Будешь главой Азова.

Это было предложение, от которого Хвостов, человек системы, отказаться не мог, но и принять его просто так не позволила гордость.

— Я останусь, атаман, — произнес он после долгой паузы, — с одним уговором. Покуда я здесь, всякий твой приказ, касающийся казны и припасов, сперва на бумагу ляжет и моей печатью скрепится. Порядок прежде всего.

Некрасов едва заметно усмехнулся в усы и кивнул. Так, на моих глазах, родился странный союз.

Так, прошение Орлова я удовлетворил и бумагу Хвостова порвал. Все довольны.

А затем на меня обрушился персональный ад. Бумажный.

Следующие несколько дней превратили комендантскую избу в канцелярию сумасшедшего дома. Мой стол утонул под лавиной бумаг. Проект Унии разросся в талмуд с разграничением полномочий. Сметы, отчеты, жалобы, челобитные… Информация текла сплошным, мутным потоком.

Я был беспомощен перед этим бумажным хаосом. Писари, приставленные Хвостовым, лишь усугубляли проблему, с ошибками и помарками переписывая начисто мои черновые резолюции.

На третий день механизм моего терпения окончательно сломался.

Как Хвостов справляется со всем этим? Неужели для него это порядок? Или я не той меркой меряю — с вершин бюрократии 21 века?

Разглядывая бумаги меня посетила простая мысль: мне нужен человек, мозг иного типа. Системный администратор, может даже эдакий юрист или делопроизводитель. Тот, кто сможет построить нервную систему для этого растущего организма. Мысль заставила лихорадочно перебирать кандидатов. Магницкий? Гений в цифрах, он и так Канцелярией занят. Хвостов? Идеальный исполнитель, лишенный воображения и масштаба — да и не нравится мне бессистемность бумажной работы у него. Изабелла? Умна, систематична, блестяще справилась со Сводной палатой… но после истории с ее отцом, пусть и раскаявшимся, полного доверия к ней не было. Я теперь не мог доверить ей доступ ко всем рычагам управления, хотя из-за близости к Алексею у нее есть много власти. Кстати, надо будет этот вопрос прояснить, не хватало еще раньше времени Наследника женить. Перебрав всех, кого знал, я пришел к ужасающему выводу: в моем окружении нет ни одного человека, которому я мог бы поручить эту работу. Я мог проектировать машины, способные изменить мир, но не мог найти того, кто просто наведет порядок на моем столе.

Пока я вяз в бумажном болоте, мир не стоял на месте. На пустыре за Азовом, который превратили в импровизированный эллинг, кипела работа. Федотов творил там чудеса. Он, словно паук паутину, собирал «Катрину-3». Забыв о чинах и прежней вражде, бок о бок с ним трудились мои игнатовские мастера, азовские плотники, казаки-умельцы из сотни Некрасова. Общая, понятная и зримая цель — поднять в небо невиданную доселе машину — сплотила их лучше любых приказов.

Над пустырем стояли стук молотков и скрип лебедок. Вечерами, в свете огромных сальных фонарей, силуэт «Катрины» походил на скелет гигантского кита, выброшенного на берег. Каждый вечер я сбегал туда от своей душной канцелярии. Среди запахов свежего дерева и горячего металла хаос разрозненных деталей превращался в стройный порядок, мысль обретала плоть. И это давало силы.

Я планировал полететь в Игнатовское. Ведь свое главное дело я сделал — бунт Булавина подавлен. Но не все в моих руках к сожалению.

На исходе второй недели дозорный патруль Орлова приволок в город оборванного, избитого до полусмерти мужика, пойманного в камышах. Беженец из-под Чигирина, он чудом выжил после того, как его станицу стерли с лица земли. Едва придя в себя, он рассказал страшные вещи.

— Армия… — хрипел он, жадно глотая воду. — Государева армия идет. Огромная. От самой границы, от Днепра. И жгут всё. Говорят, Государь в ярости, что Дон взбунтовался, пока он с турком воевать готовился. Приказ у них — «очистить землю от скверны огнем и мечом». Не разбирают… всех под одну…

Его слова меня поразили. Я не мог поверить в услышанное. Может он врет? Мгновенно отбросив эмоции, мозг инженера заработал: расстояние, маршрут, скорость. Раз идут от Днепра, значит, сейчас они где-то за Перекопом. До Азова им еще недели две пути, но они идут не к нам. Они идут к сердцу бывшего мятежа — к Черкасску, где Илья Зимин сейчас пытается наладить хрупкий порядок. Карательная машина Империи, слепая и ведомая устаревшими данными, шла по неверному адресу.

Я собрал совет ввиду полученной информации.

Лицо Хвостова стало пергаментным. Как человек устава, он тут же засуетился, лихорадочно перебирая бумаги:

— Нужно немедленно отправить уведомительную депешу авангарду! Указать что бунт подавлен…

Некрасов, наоборот, застыл.

— Да, гонцов надо слать, — глухо проговорил он. — К Зимину. Предупредить. И к своим, по станицам. Чтобы в бой не вступали, в плавни уходили. Иначе всех положат, и правых, и виноватых.

Орлов поднял на меня тяжелый взгляд.

— Приказ какой, Петр Алексеич? — спросил он тихо.

Армия Петра, действуя по старой наводке, сотрет в порошок только-только начавший приходить в себя Дон. Зимин, столкнувшись с карателями, либо погибнет, либо будет вынужден взяться за оружие — и тогда пожар, который я с таким трудом потушил, вспыхнет с новой, неудержимой силой.

Но выбор мне не дали. Все решилось на следующий день.

В город, шатаясь в седле, въехал всадник. На нем — потрепанная, но безошибочно узнаваемая форма гонца. Прорвался. Доскакал. Его привели ко мне. Он, еле стоя на ногах, протянул мне запечатанный сургучом пакет.

Внутри оказался один лист, исписанный знакомым, нетерпеливым почерком Петра.

«Генерал-майору Смирнову. Оставить все дела. Немедля явиться в мою ставку. Петр».

На мгновение я задумался, прокручивая варианты. Нарочитая нейтральность приказа смущала. Ловушка? Шанс? Он знает всё? Или не знает ничего?

Что ж, будем смотреть по обстоятельствам. Пока нет данных. Отдавая последние распоряжения, я действовал словно на автомате. Благо Федотов уже собрал «Катрину». Мне есть, что показать суровому императору. Орлов и Дубов поставили перед фактом — едут на «Бурлаках», сопровождают до ставки. Я даже не спорил.

Поднявшись в гондолу, я окинул взглядом «Катрину». Уродливая химера — залатанная, сшитая на живую нитку, зато готовая к полету. Запущенный Федотовым двигатель задышал.

— Отдать швартовы!

«Катрина» дрогнула; один из узлов крепления натужно скрипнул, заставив меня вцепиться в поручень. Аппарат медленно, почти нехотя, оторвался от земли. Внизу Азов с его кипящими верфями и строгими бастионами стал уменьшаться, превращаясь в игрушечную крепость на берегу синего моря.

Курс — на запад, навстречу движущейся армаде. Доказывать царю-батюшке, что он вот-вот утопит в крови собственную победу. Гениальная идея, Петр Алексеевич. Просто гениальная. В лучшем случае — Сибирь, в худшем — кол. И все же, черт возьми, я был прав! Система-то заработала! Внизу она жила, дышала, строила. И если его имперская гордыня и самолюбие окажутся сильнее здравого смысла, тогда все псу под хвост.

В кожаном планшете у меня на боку лежала эдакая стопка оправданий. Там лежала новая модель России. Гибкой, многоукладной, где вольный казак-старовер мог быть так же полезен казне, как и педантичный полковник-бюрократ. Да, наобещал я казакам много, но тут по-другому нельзя было. Теперь надо пережить буру Государя и попробовать уломать его подтвердить мои договоренности с Зиминым и Нестеровым. Получится ли? Уломать самого непредсказуемого правителя России? Задачка с несколькими звездочками.

Под нами расстилалась бескрайняя степь. «Катрина» набрала высоту, ее бок задрожал от порыва ветра. «Бурлаки» сопровождали нас внизу.

Я летел навстречу судьбе — на эшафот или к триумфу.

Глава 18

После кровавой суматохи Черкасска и лихорадочной стройки в Азове дорога до государевой ставки под Перекопом обернулась нервным затишьем. Эта медленная, почти сонная поездка выматывала. Сидя в плетеном кресле гондолы «Катрины» и глядя на уползающую внизу выжженную степь, я гонял в голове одну и ту же мысль, стучавшую в висках, словно неотрегулированный клапан: я победил — и я влип. Причем влип не слабо.

Подавить бунт — это одно. На это у меня, как у генерал-майора, полномочия имелись, и государь сам же их мне вручил, сопроводив весьма туманным «действуй по усмотрению». А вот то, как я это сделал, — совсем другое. Я разгромил мятежников и (именно здесьзасада) провел полномасштабную политическую реформу целого края. «Донское Уложение», состряпанное на коленке, договоры с Зиминым и Некрасовым, гарантии веротерпимости, раздача захваченной казны — все это выходило за рамки моих полномочий. Это было прямое вторжение на территорию самого императора. Подобными вещами здесь мог заниматься разве что Меншиков, да и то с оглядкой на волю государя. А я, выскочка-барон, взял и перекроил жизнь целого Войска, не спросив ничьего дозволения.

В моей системе координат все логично: проблема — анализ — оптимальное решение. Бунт зрел на почве беззакония и нищеты? Значит, нужно дать закон и работу. Казаки ценят волю? Прекрасно, вот вам экономическая воля, закрепленная договором. Я действовал как инженер, устраняющий системный сбой. Однако в системе координат Петра Великого мои действия могли выглядеть совсем иначе. Как самоуправство. Как создание собственной вотчины на южных рубежах. Как опасный прецедент, когда каждый генерал начнет кроить губернии по своему разумению. Да и «шептунов», которые наговорят на меня у Государя хватало. Впереди меня ждал суд, исход которого был совершенно непредсказуем. На одной чаше весов лежал орден (или чем мне могли бы отплатить за решение проблемы), на другой — топор палача. И с каждой верстой до государевой ставки становилось яснее: вторая чаша ничуть не легче первой. Именно поэтому я торопился, подгоняя и себя, и людей. Каждый час промедления казался мне часом, который Меншиков проводит у уха императора, нашептывая яд.

Наша колонна двигалась почти без передышки. В сером небе упрямо плыл пузатый бок «Катрины», а внизу, на земле, два «Бурлака» методично месили грязь широкими резиноидными колесами. Вечером второго дня, когда мы остановились лишь для быстрой дозаправки машин водой, ко мне в гондолу поднялись Орлов с Глебовым. Оба выглядели измотанными до предела.

— Петр Алексеич, дай людям дух перевести! — пробасил Орлов, тяжело опускаясь на скамью. — Вторые сутки на ногах, механики за рычагами засыпают. Загоним и себя, и машины. Государь поймет…

— Не поймет! — резко оборвал его я. — Пока мы тут прохлаждаемся, в ставке уже небось решили, что я на Дону собственное царство строю. Каждый упущенный час — это еще одна ложь, которую успеют вложить государю в уши.

— Люди на пределе, — тихо произнес Глебов. — Еще один такой переход — и они начнут валиться. Измотанный отряд — небоеспособный отряд. Приказ был «явиться», а не «приползти».

Я хотел было возразить, но осекся, бросив взгляд вниз. У костра, уронив голову на колени, клевал носом молодой механик, один из лучших учеников Нартова. Рядом с ним его товарищ пытался есть, но ложка застывала на полпути ко рту. Они были выжаты досуха. В своем стремлении опередить интриги я упустил из виду главное. Проклятье.

— Твоя правда, капитан, — выдохнул я, потирая виски. — Черт с ними, с интриганами. Распорядитесь. Ночлег здесь. На рассвете — подъем.

Они ушли. Оставшись один и злился на собственную горячку. Всегда требовал от других холодного расчета, а сам, поддавшись какой-то нервозности, едва не загнал лучших людей. И боялся я не столько за свою голову, сколько за дело. Боялся, что Петр, не вникнув в суть, одним росчерком пера отменит все мои донские начинания и кровь, пролитая в Черкасске, окажется напрасной. Что хрупкий мир развалится, а мои заводы и проекты, лишившись меня, станут легкой добычей для придворных стервятников.

Все же, отличные у меня командиры. Не побоялись передо мной своих людей оберечь. Меня даже гордость взяла, отгоняя тревогу.

А степь вокруг жила своей жизнью. Остатки булавинцев, не примкнувшие к Зимину, сбились в ватаги и теперь вели малую войну. Бунт выродился в бандитизм. От редких встречных купцов и беженцев мы слышали одно и то же: разбойники действуют нагло, нападают даже на укрепленные обозы, и вооружены на удивление хорошо. У многих — новенькие фузеи, у некоторых даже армейские штуцеры. Все указывало на то, что кто-то снаружи подпитывал этот хаос, не давая огню погаснуть. Это навевало на дурные мысли.

Для нас, впрочем, эти банды были призраками. Несколько раз дозорные замечали вдали конные отряды, следившие за нами с холмов, но стоило «Бурлакам» развернуться в их сторону, как всадники тут же таяли в степной дымке. Силуэт «Катрины» в небе действовал еще сильнее. Для суеверных, забитых людей наш дирижабль был чем-то инфернальным, знамением, от которого следовало держаться подальше. Наше технологическое превосходство создавало вокруг колонны невидимый силовой щит. Мы двигались в пузыре безопасности посреди кипящего анархией котла. И эта тишина, это отсутствие сопротивления нервировали. Я шел будто по тонкому льду над темной, глубокой водой.

Прибытие в ставку не принесло облегчения. Вместо победного гомона, который я помнил по возвращении с Прута, лагерь под Перекопом встретил меня раздраженным шумом и воздухом, пропитанным дурными запахами: кислой вонью прокисшей каши, едким дымом сырых дров и всепроникающим смрадом конского пота. Скрипели несмазанные колеса обозных телег, где-то вдалеке надсадно ржали лошади, а рядом, у походной кузни, монотонно бухал молот. Хмурые, чумазые солдаты сидели у палаток, лениво очищая оружие или латая прохудившиеся сапоги. Вся эта огромная армия казалась заведенной пружиной, а по обращенным ко мне хмурым взглядам я читал: виновник — ты.

Петра я застал в большом штабном шатре, окруженном караулом из рослых преображенцев. Внутри царил привычный для походной жизни рабочий беспорядок. На огромном столе, заваленном картами, донесениями и измерительными инструментами, оплыла и давно погасла свеча в медном подсвечнике — свидетельство долгой ночной работы. В углу, не поднимая голов, скрипели перьями два писаря, у входа застыл адъютант. Склонившись над картой, государь стоял ко мне спиной. Он даже не обернулся, когда я вошел и, как положено поприветствовал Государя. Он, не оборачиваясь, махнул рукой на грубый походный табурет. Я сел. Несколько мгновений в шатре слышался лишь скрип пера.

— Ну, докладывай, генерал, — наконец бехэмоциональным тоном произнес он, все так же не поворачиваясь. — Как ты дошел до жизни такой, что мне пришлось бросить турок и тащиться сюда?

О как! Интересное начало разговора. Все же наплели что-то про меня недруги.

Я начал было доклад по всей форме, но он оборвал меня, резко выпрямившись и повернувшись. В его глазах полыхнул огонь. Подойдя к столу, он с силой вонзил ножку циркуля в карту, как раз туда, где был обозначен Дон.

— Без предисловий! Я хочу знать все!

Я вздохнули вкратце, без утайки рассказал ему все события. Петр Первый слушал внимательно. Ни разу не перебил. Но когда я закончил, его лицо аж раскраснелось от ярости.

— Каким правом ты, барон, договоры от моего имени заключал? Кто тебе позволил мою казну, захваченную у разбойников, им же и раздавать? И почему во главе Дона у тебя сидит вчерашний мятежник Зимин, а не верный мне полковник, которого я туда ставил? Отвечай!

Разговора не вышло — начался допрос. Трибунал в одном лице. Каждый вопрос бил как хлыстом. Вся конструкция, выстроенная мной в Черкасске, в его устах превращалась в череду преступлений против власти. Одно неверное слово — и все пойдет по одному известному месту.

Глубокий вдох, чтобы успокоиться. На эмоции он не купится. Только голые факты. Только цифры.

— Государь, — я старался не проявлять эмоций. — Я действовал исходя из пользы для казны и сохранения твоих людей. Позволь показать.

Подойдя к столу, я отодвинул в сторону чью-то остывшую оловянную кружку и разложил свои бумаги. Он смотрел с нескрываемым скепсисом.

— Вот, Ваше Величество, сумма, потраченная на подряды, восстановление мостов и авансы атаману Зимину. Все из средств Компании, не из казны Государства. — Ну а что, доля государства в Кампании хотя и была, но не являлось частью казны. Мой палец уперся в итоговую цифру. — Сумма немалая. А вот, — рядом лег другой лист, — расчеты, что мне предоставили твои же люди из Казначейства перед отъездом. Предполагаемая суммарасходов на полномасштабную карательную экспедицию сроком на полгода.

Его взгляд скользнул по строчкам: фураж для конницы, жалование пятидесятитысячной армии, порох, свинец, стоимость орудий, которые неизбежно были бы потеряны… Цифры говорили сами за себя. Мои траты были каплей в море по сравнению с тем, во что обошлась бы государству полноценная война на своей же земле.

— Но это только деньги, государь, — продолжил я, чувствуя, что лед тронулся. — А вот другая цена. По самым скромным прикидкам, при подавлении бунта силой мы потеряли бы не меньше пяти тысяч твоих лучших солдат. Обученных, опытных. Тех, что прошли Северную войну. И положили бы тысяч двадцать этих казаков. Что в итоге? Выжженная земля, где лет тридцать ничего, кроме бурьяна, не росло бы. Ненависть, тлеющая под пеплом и готовая вспыхнуть при первом удобном случае. Мы бы победили, да. Однако это была бы победа, которая разорила бы тебя, Государь, твой народ и твои земли, что конечно же сделало бы нас слабее.

Он впился взглядом в мои расчеты. В шатре снова стало тихо.

— А я, — я позволил себе повысить голос, — получил другое. Вот. — На стол лег третий лист. — Списки казачьих полков, уже приведенных к присяге атаманами Зиминым и Некрасовым. Двенадцать тысяч сабель. Не бунтовщиков, а твоих солдат, Государь. Готовых хоть завтра выступить на Перекоп и ударить турку в тыл. Они сыты, у них есть работа, и они знают, что их дома никто не сожжет. Я просто создал условия, в которых служить тебе стало выгоднее, чем бунтовать.

Я замолчал. Все козыри были на столе. Я показал ему отчет, который готовил загодя. Тут же ведь другая модель управления — не через страх, а через выгоду. Не через насилие, а через создание системы, где порядок становится выгоден каждому.

Петр долго сидел неподвижно, постукивая пальцами по столешнице. На его скулах ходили желваки. Гнев самодержца, чью волю посмели обойти, боролся с расчетом государственника, который видел неоспоримую пользу. Наконец он поднялся, прошелся по шатру, с хрустом разминая затёкшие плечи, и остановился у входа, глядя на суетливую жизнь лагеря.

— Хитер ты, барон, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его был уже другим — усталым, без прежней ярости. — Очень хитер.

Вернувшись к столу, он тяжело опустился в кресло и, взяв мои бумаги, еще раз пробежал их глазами.

— Твоя правда, — выдохнул он. — Убытков ты мне принес меньше, чем пользы.

Вот же ж… И надо же было так сказать? Вроде и похвала, а вроде и наоборот. В любом случае, эта скупая, выжатая сквозь зубы фраза значила для меня больше любого ордена. Он понял и принял. Он по-прежнему был императором, а я — его инструментом. Но теперь этот инструмент, кажется, заслужил доверие, даже если его устройство оставалось не до конца понятным.

Убедившись, что донская проблема из открытой раны превратилась в болезненный, но затягивающийся рубец, Петр сгреб мои отчеты и небрежно отложил в сторону. Теперь, когда тыл был в относительном порядке, он мог успокоится и поговорить спокойно. Он долго смотрел на меня, что-то для себя решая. Мне даже стало не комфортно под эти взглядом. Наконец, он, видимо, что-то решив, нарушил молчание.

— Вовремя они этот бунт затеяли, собаки, — проговорил он, уставившись на карту южных рубежей. — Как раз тогда, когда турка надо было дожимать. А теперь вот, — его кивок указал на два запечатанных сургучом пакета, лежавших особняком, — полюбуйся.

Он протянул мне первый документ: витиеватое, полное дипломатических реверансов письмо на немецком с прикрепленным русским переводом. Официальное предложение о посредничестве от венского двора. Суть сводилась к миру на условиях «как есть». Россия оставляет за собой Азов, однако границы остаются прежними. Никаких буферных зон, никаких гарантий. Турки в любой момент могут снова подойти под самые стены.

— Австрияки — вечные враги Порты, — задумчиво произнес я, откладывая письмо. — Почему же они предлагают мир, который выгоден скорее туркам, чем нам? Сохраняя угрозу на наших границах, они держат и нас, и османов в напряжении. Не дают усилиться ни тем ни другим.

— Вот и я о том же, — хмуро кивнул Петр. — А теперь глянь на это.

Второй документ, написанный по-французски с таким же русским листиком перевода, обходился без лишних церемоний и был похож на деловую ноту. Предложение куда соблазнительнее. Турки, якобы по совету Парижа, готовы уступить Азов, отвести границу до самого Перекопа. Взамен — сущие пустяки: некие «особые торговые привилегии» для французских купцов в новых портах и наши гарантии невмешательства в их игру с поляками.

— Уже лучше, но тоже не отображает реалий «на земле», — подытожил я. — Хотят втянуть нас в свои анти-английские или анти-австрийские дела, связать по рукам и ногам на западе.

— Именно! — Петр с силой ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. — Один тянет в болото, другой подсовывает сыр в мышеловке. Генералы мои видят только войну, кричат «до Стамбула дойдем!». Дипломаты старой закалки в этих их европейских кружевах запутались, как мухи в паутине. Я не верю никому!

Он тяжело прошелся по шатру, заложив руки за спину, — одинокий, окруженный либо недалекими рубаками, либо хитрыми царедворцами.

— Ты, барон, думаешь не как все, — остановился он напротив, и его взгляд стал жестким. — Ты видишь деньги, контракты и шестеренки, которые за всем этим стоят. Ты мне нужен там. На этих переговорах.

Чего? Как это? Где это — там?

Я замер. Мозг уже лихорадочно просчитывал риски. Дипломатия. Интриги. Война слов, где нельзя опереться на твердость стали и точность расчетов. Не мое поле. Трясина, в которую меня только что швырнул император.

— Адъютант! — рявкнул Петр. — Меншикова ко мне! И прочих… Живо!

Несколько минут спустя шатер наполнился людьми. Первым, внося с собой запах благовоний, вошел лоснящийся Меншиков. За ним — адмирал Апраксин и еще несколько генералов. Все они смотрели на меня с плохо скрываемой неприязнью. Апраксин, правда, смотрел скорее нейтрально.

— Господа, — не стал тянуть Петр. — Воевать мы пока прекращаем. Начинаем говорить. Главой делегации и моим чрезвычайным послом на переговорах с Портой назначаю генерал-майора Смирнова.

Оглушительная тишина. Первым ее нарушил Меншиков. На его лице расплылась издевательская усмешка.

— Что ж, воля твоя, мин херц, — протянул он с елейной интонацией. — Решение воистину… небывалое. Вчерашний прожектер и торговец железом сегодня будет вершить судьбы Империи. Лишь бы он нам всю державу не променял на свои немецкие хитрости.

Я встретил его взгляд без вызова. Да, торговец. И мой товар получше твоего, Светлейший, — он не ворованный. Но лучше промолчать.

Кто-то из генералов постарше подхватил мысли Светлейшего.

Петр слушал и его лицо темнело. Когда поток колкостей иссяк, он медленно обвел всех тяжелым взглядом.

— Торговец? — его голос был тихим, но от этого казался еще более грозным. — Да, торговец. Этот «торговец» в одиночку пленил шведского короля! Забыли? Этот «торговец» вытащил нашу армию из прутского котла, когда вы уже мысленно примеряли турецкие кафтаны! И этот «торговец» за две недели усмирил бунт, на который вы просили у меня армию и год времени! Ему, — Петр ткнул в меня пальцем, — я верю больше, чем всем вам, вместе взятым!

Ох, зачем же так? Неужели Государь не понмает, что у меня хватает врагов, зачем ихеще плодить? Хотя, может вот они — недруги?

Упоминание Прута заставило их поморщиться. Мертвая тишина сковала шатер. Спесь с генералов слетела мгновенно, они потупили взгляды. Воспоминание о том унизительном совете, где они наперебой советовали сдаться, было слишком свежо. Меншиков поджал губы, его лицо стало непроницаемым.

— Вопросы есть? — отчеканил Петр. — Вопросов нет. Все свободны. Барон, останьтесь.

Когда за последним генералом захлопнулся полог шатра, тяжесть, казалось, немного отступила. Решение было принято.

Я стоял перед Государем, странно опустошенный. Победа над генералами не принесла радости — наоборот, навалилась досада. Снова и снова одно и то же: я ехал к Булавину говорить, а пришлось устраивать переворот. Теперь отправлялся на переговоры, и моя инженерная логика, привыкшая к четким переменным, подсказывала: здесь она бессильна. Дипломатия — не сопромат; в ней нет законов, только интересы, облеченные в красивые слова. Я опять вступал на зыбкую почву, где все могло закончиться кровью. Из строителя и командира я снова превращался в переговорщика, и эта роль претила мне риском навсегда увязнуть в ней, став из инженера придворным интриганом.

— Не весел ты, барон, — заметил Петр, внимательно глядя на меня. — Власть получил, какой и Меншиков не всегда имел, а на лице — будто клюкву разжевал.

— Я инженер, государь, не лицедей, — ответил я. — Привык, чтобы слова имели вес металла, а не легкость пуха. Боюсь, в этой игре я окажусь неловок.

— А мне твоя неловкость и нужна, — усмехнулся он. — От твоей прямой речи у них парики на головах дыбом встанут. Они привыкли к вежливому вранью, а ты им расчеты на стол выложишь. В том и сила твоя.

Он подошел вплотную и понизил голос, хотя в шатре мы были одни.

— То, что я скажу сейчас, — только для твоих ушей. На бумагу это не ляжет. Задача твоя проста и сложна одновременно. Азов — наш. Навечно. И полоса земли до самого Перекопа — пустая, без крепостей и гарнизонов, чтобы я мог спать спокойно, не ожидая набега. Это то, что ты должен выторговать любой ценой.

Он замолчал, давая мне время осознать масштаб. А затем продолжил, и в глазах его загорелся хищный, знакомый огонь.

— А есть то, что мы ранее обсуждали. Валахия и Молдавия стонут под турком. Ты должен сделать так, чтобы Порта признала наш протекторат над ними. Они фактически станут нашим щитом на западе. И главное… — он наклонился еще ближе. — Крым. Эта гадюка сидит у нас в подбрюшье и жалит, когда ей вздумается. Я хочу, чтобы ты вырвал у нее жало. Отторгни Крым от Османской империи. Преврати его в независимое ханство, которое будет зависеть от нас. Или найди предлог, чтобы он отошел к короне. Мне все равно как. Сделай так, чтобы эта змея больше никогда не могла нас ужалить.

В голове вместо мыслей билась одна цифра — вероятность успеха, стремящаяся к нулю. Отторгнуть Крым… Это было равносильно приказу построить мост до Луны из подручных материалов. Но огонь в глазах императора не оставлял сомнений: ответ «это невозможно» не принимается. Значит, нужно было найти решение для нерешаемой задачи.

— Я понял, Ваше Величество, — тихо ответил я. — Задача ясна.

— Не ясна. Она невыполнима, — отрезал он. — Но ты сделаешь. Полномочия даю тебе чрезвычайные. Твое слово — мое слово. Никто, даже я, не сможет отменить подписанный тобой договор. Но и спрос с тебя будет соответствующий.

У меня даже рот приоткрылся. Что-то не припомню я такого в своей истории, что Петр Великий дал такие полномочия кому-либо.

На следующий день я покидал ставку. Провожать меня вышли немногие.

Мой кортеж был невелик: сотня верных преображенцев под командованием Глебова в качестве почетного эскорта да карета с двумя приданными мне дипломатами из Посольского приказа. Пожилой князь Голицын и более молодой, но уже лощеный дьяк Щелкалов подошли к карете одновременно со мной.

Орлов вел Петра к «Бурлакам» и «Катрине». Государь еле дотерпел до этого момента.

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, — с елейной улыбкой произнес Голицын. — Мы с господином Щелкаловым поможем вам не заплутать в этих восточных хитростях. Дело сие тонкое, не терпящее солдатской прямоты.

— Благодарю, господа, — ответил я, глядя им прямо в глаза. — Как раз ваша тонкость мне и пригодится, чтобы подстелить соломки там, где моя прямота, возможно, проломит доски.

Они переглянулись. Кажется, намек был понят. Садясь в карету, я был гладиатором, выходящим на арену. Впереди — нейтральная территория где-то под Бендерами, где меня уже ждали османские паши и скользкие европейские посредники.

Я хмуро смотрел на императора, что заливисто смеялся над какой-то шуткой Орлова. Государева свита рассматривала «Бурлаки» с резиноидными колесами. А над ними висела «Катрина», заставляя пялится на небесное «чудище».

Мне же было не так весело. Я вступал на южный фронт «тихой войны», где оружием служили недомолвки, намеки и двусмысленные фразы. И как мне выполнить наказ Государя — ума не приложу. Что может сделать инженер в дипломатии?

Глава 19

Каждый ухаб, в который с отчаянным скрипом проваливалась карета на пути к молдавской крепости Сорока, вытряхивал из меня остатки иллюзий и вбивал в голову одну и ту же мысль: я — инженер, а еду на ярмарку лицемерия. Государь швырнул меня на совершенно чужое поле, где вместо законов физики действуют правила придворной кадрили. При этом мои спутники с усердием наставников, обучающих медведя танцевать, взялись меня просвещать.

Первым начал князь Дмитрий Голицын. Отложив в сторону обитую сафьяном книгу, он обернулся ко мне, и в его взгляде читалась вся скорбь древнего рода, вынужденного иметь дело с выскочкой.

— Сударь мой, Петр Алексеевич, извольте внять, — его бархатный голос привык повелевать без крика. — Переговоры с Портой — не штурм крепостной стены. Здесь надобен не солдатский наскок, а лисья поступь. Вы должны разуметь: для османа слово — это тень дела, истинный же разговор ведется знаками. Вот предстанет перед вами их визирь, Дамад Али-паша, а над его шатром — бунчук. Ежели на нем три хвоста — он всего лишь глашатай, и речи его пусты. А вот ежели пять или, избави Боже, семь — перед вами сам султан в обличье своего слуги, и каждое его слово отлито в золоте.

Он выдержал паузу дабы я осознал глубину премудрости. В голове вертелся один простой, невысказанный вопрос: каков будет обменный курс этих знаков на реальную выгоду, если подарить визирю не шубу, а право на беспошлинную торговлю этими соболями через Азов?

— А дары, генерал? — продолжал Голицын, чуть оживившись и поведав поучительную историю о провале посольства из-за неверно подобранного цвета скакуна. — Это же целый язык! Кинжал с бирюзой в дар — оскорбление, ибо камень сей у них символ обмана. Однако тот же клинок, но с рубином в рукояти — знак чистоты ваших помыслов и уважения. Соболья шуба в двадцать шкур — учтивость. А в двадцать пять — уже намек на вашу силу и щедрость. Они станут взвешивать каждую шкурку, оценивать даже завиток на серебряной чаше. И по этим знакам судить о мощи нашей Империи, а не по вашим громовым машинам, кои суть грубая сила варвара.

Передо мной сидело живое воплощение прошлого — человек, для которого форма окончательно подменила содержание. Вся «московская» школа дипломатии казалась мне сложнейшим, веками отлаженным механизмом с ничтожным КПД. Система, спроектированная не для решения проблем, а для бесконечного сохранения лица и затягивания времени.

Сухое покашливание прервало князя. В разговор вклинился дьяк Щелкалов, до того молчаливо шуршавший бумагами, — полная противоположность Голицыну. Молодой, резкий, с голодным блеском в глазах карьериста новой, петровской формации.

— Прошу прощения, княже, за дерзость, — голос дьяка был сух. — Однако, уповая лишь на старый обычай, мы рискуем увязнуть в церемониях, позабыв о букве закона. Господину генералу надобно знать, что европейские посредники мыслят иными категориями. Как учит нас великий Гуго Гроций, любой договор, заключенный под давлением, может быть оспорен. Посему австрийцы будут всячески пытаться вписать в текст пункт о «добровольном волеизъявлении сторон», что свяжет нам руки. Французы же, следуя заветам Пуффендорфа, станут настаивать на расплывчатых определениях границ, создавая задел для будущих споров. Наша задача, Петр Алексеевич, — зацепиться за каждую букву. Один неверный термин — и весь прутский триумф обратится в прах на бумаге.

Он даже предложил подготовить для меня юридическую справку по каждому из переговорщиков, чтобы я мог лучше понимать их слабости. На протяжении всего времени он был еще и личным переводчиком. Это его, как я понял, напрягало,

Так я и оказался между молотом и наковальней. Между византийской хитростью и европейским крючкотворством. Один предлагал месяцами разгадывать ребусы из собольих шкур, другой — годами тонуть в болоте юридических толкований. Оба, презирая методы друг друга, сходились в одном: дело это долгое, тонкое и моему инженерному уму совершенно недоступное. Искусные фехтовальщики видели во мне дубину, которую им поручили направить в нужную сторону.

Прибытие в Сороку лишь утвердило самые мрачные предчувствия. Угрюмая крепость нависшая над седыми водами Днестра, стала центром театра абсурда. На нашем, левом берегу, раскинулся строгий, по-военному лаконичный русский лагерь. На правом, в отдалении, пестрел шатрами и суетой османский. А между ними, на широкой пойме у самой воды, сиял шелками и позолотой третий лагерь — общий для «посредников». Французский маркиз, мой старый знакомец де Торси, и австрийский граф, чьи государи вели по всей Европе кровавую войну за испанское наследство, здесь, на краю света, были вынуждены изображать миротворцев. Их негласная цель была очевидна, уж я то прекрасно понимал, что их цель — не допустить усиления России, этого внезапно выросшего на востоке гиганта. Шатры их стояли рядом, караулы обменивались вежливыми поклонами, и от этого зрелища веяло таким запредельным лицемерием, что хотелось сплюнуть.

Стоя на высоком берегу, я смотрел на эту картину, и все детали наконец сложились. Передо мной была сцена. Декорации расставлены, роли распределены. В этой пьесе, написанной за тысячи верст отсюда, в Вене и Версале, России отводилась роль проигравшей стороны, которую милостиво спасают от собственной дикости и турецкого гнева. Мои спутники готовились играть по этим правилам. Я — нет.

Раскинутый на пойменном лугу нейтральный шатер для переговоров воплощал собой показное миролюбие. Дорогие персидские ковры скрывали примятую траву, а наполовину поднятые тяжелые шелковые стенки впускали внутрь душный, пахнущий пылью и речной водой воздух. В центре, на низком восьмиугольном столе, уже дымились крошечные кофейные чашки. Все было устроено на османский манер: сидеть предстояло на расшитых подушках, что для турок было привычно, а для европейцев, вынужденных поджимать ноги в тесных чулках, — откровенно унизительно.

Когда мы вошли, турецкая делегация уже была на месте. Возглавлял ее Великий Визирь Силахдар Дамад Али-паша. Высокий, широкоплечий, с пронзительным взглядом хищной птицы, он возлежал на подушках. Только что вырвавший у венецианцев Морею, он был окружен аурой этой победы плотнее, чем расшитым золотом кафтаном. Он приехал сюда явно диктовать условия, и каждый его жест говорил о желании смыть «случайный» позор Прута.

После обмена ритуальными, ничего не значащими приветствиями, визирь медленно взял со стола янтарные четки.

— Светлейший Падишах, тень Аллаха на земле, в своей безграничной мудрости готов выслушать прошения северных посланников, — начал он, его бархатный голос сочился ядом, облеченным в вежливость. Щелчок янтарной костяшки в его пальцах прозвучал в тишине излишне громко. — Однако справедливость требует, чтобы Азов, как вы его называете, эта древняя твердыня Ислама, был возвращен под сень полумесяца, а за дерзость вашу и нанесенное оскорбление была уплачена достойная контрибуция.

Безупречно вежливая пощечина. Князь Голицын, сидевший с идеально прямой спиной, чуть побледнел. Щелкалов, напротив, вжал голову в плечи, лихорадочно зашуршав бумагами в портфеле. Я же, откинувшись на подушки, лишь машинально чертил носком сапога на ковре какую-то замысловатую шестеренку, слушая этот спектакль со стороны.

— Честь нашего Императора не менее дорога для нас, чем честь вашего Падишаха для вас, о мудрейший, — немедленно парировал Голицын, расправляя несуществующую складку на манжете. — И мы прибыли сюда говорить о вечной дружбе, а не о дани.

Они часами кружили друг вокруг друга, апеллируя к чести своих государей. Визирь говорил о «восстановлении поруганной справедливости», Голицын — о «нерушимости границ, скрепленных кровью».

«Посредники» с наслаждением подливали масла в огонь. Французский маркиз, скрывая усмешку за изящным веером, решил поддержать визиря:

— Ваша правда, о мудрейший, — вкрадчиво пропел он. — Честь — это основа тронов. И великий король Людовик, мой повелитель, несомненно, поддержит справедливые требования своего османского брата.

Австрийский граф фон Штаремберг, напротив, изображал миротворца. Беспрестанно утирая платком потный лоб, он источал благодушие и озабоченность.

— Полноте, господа, полноте! — увещевал он. — Война — последнее дело королей. Его Императорское Величество Иосиф предлагает компромисс!

Могучего, уверенного в себе Дамада Али-пашу эти европейские интриганы, словно быка на корриде, дразнили и вели в нужном им направлении. Они играли на его гордости и амбициях, превращая сильного воина в марионетку.

Кульминация этого театра абсурда наступила на третий день. Когда, казалось, стороны исчерпали все поводы для споров, австрийский граф, с видом человека, решающего важнейший государственный вопрос, поднял новую тему.

— Господа, прежде чем мы двинемся дальше, необходимо прояснить один деликатный момент в преамбуле будущего трактата, — торжественно произнес он. — А именно, титулование Его Величества русского Государя.

Визирь напрягся. Голицын замер.

— Мы полагаем, — продолжил австриец с невинной улыбкой, — что наиболее корректным будет именовать его «Император и Самодержец Всероссийский», как-то принято в Европе. Титул «Император», или по-нашему «Цесарь», ставит вашего русского союзника вровень с моим повелителем, Священным Римским Императором. Это знак величайшего уважения.

И тут ловушка захлопнулась. Глаза визиря потемнели. Чуть позже я узнал, что за этим скрывалось: для османов титул «Цесарь» (Кайсар-и Рум) исторически принадлежал их злейшему врагу — византийскому императору. Признать его за русским царем означало признать того наследником Константинополя — вещь немыслимая.

— В грамотах наших предков, — отчеканил Дамад Али-паша, и его голос стал жестким, — московский правитель всегда именовался «Великим Князем». Мы чтим традиции. Иного Кайсара, кроме того, что в Вене, мы не знаем!

Шатер взорвался. Голицын вскочив на ноги, насколько это позволяла поза на подушке. Щелкалов начал лихорадочно листать какие-то бумаги. Весь день прошел в ожесточенном, бессмысленном споре. К вечеру, окончательно вымотанные, стороны разошлись, так и не решив, как им называть друг друга. Покидая шатер с гудящей головой, я окончательно утвердился в мысли: это сумасшедший дом, и если я не найду отсюда выход, он поглотит и меня, и всю мою миссию.

Вечером ко мне явился Дубов.

— Петр Алексеевич, — доложил он с серьезным лицом, — приказ Императора. «Пусть, говорит, твоя птица летает, барон. Пусть турки видят, что Прут был не случайностью, и мы можем достать их где угодно. А европейцы пусть прикидывают, сколько их крепостей можно сжечь с воздуха. Пусть думают. Мысль — лучший тормоз для спеси».

Сначала я не понял задумку Государя. Петр сказал Дубову передать это послание на третий день переговоров, если они до этого времени затянутся.

А наутро, я хмыкнул, разгадав хитрость Государя-императора. Каждое последующее утро, с первыми лучами солнца, моя единственная, чудом собранная из обломков «Катрина» поднималась в серое небо. Не пересекая Днестр, она с вызывающим спокойствием курсировала вдоль нашего берега — огромная птица, беззвучно плывущая над суетой трех лагерей. Этот полет и стал моим главным аргументом, который не требовал перевода.

Расчет оправдался. Во время очередного раунда переговоров Дамад Али-паша, которому в глубине шатра солнце никак не могло светить в глаза, вдруг резко приказал своему слуге:

— Опустить полог с той стороны! Слепит.

Все и без слов поняли: слепит его не солнце, а медленно проплывающая над рекой «Катрина». Это было немое признание. Победитель венецианцев, полководец, чье имя внушало трепет, каждое утро получал напоминание: есть сила, против которой его янычары бессильны.

Моя «случайная» вечерняя прогулка с Щелкаловым по нейтральной полосе у реки привела меня точно к цели. У походного столика с вином я застал европейских посредников. Не заметив моего приближения, они яростно спорили, по очереди наводя подзорную трубу на висящую в закатном небе «Катрину».

— Это против всех правил! — кипятился австриеец фон Штаремберг, отставляя бокал. — Война не ведется в небесах! Это… нечестно!

— Честность, граф, — холодно парировал француз де Торси, опуская трубу. — Добродетель для дуэлянтов, а не для империй. Меня куда больше волнует, чем эта штука заряжена. Если она способна нести греческий огонь, то ваш Буда и моя Страсбургская крепость превращаются в картонные коробки.

Заметив меня, они резко замолчали. К счастью Щелкалов перевел их диалог, насколько это было возможно сделать быстро. Маркиз, однако, быстро оправился и изобразил на лице радушную улыбку, полную заговорщического понимания.

— А, генерал! Присоединитесь к нам? Любуемся вашим… творением. Воистину, гений не знает границ. Как я и говорил вашему Государю, союз наших умов мог бы изменить мир.

— Всего лишь инженерное решение практической задачи, маркиз, — спокойно ответил я, принимая предложенный бокал. — Наблюдение за собственной границей.

— Безусловно, — в голосе француза зазвучали доверительные нотки. — Но некоторые решения меняют мир. Ваш Государь, кажется, обрел весьма весомый аргумент в любом споре. Нам всем, полагаю, стоит поторопиться с заключением мира, пока такие аргументы не стали единственным языком, на котором говорит Россия.

Он одновременно льстил, напоминая о нашем прошлом разговоре, и давил, прозрачно намекая, что терпение Европы не безгранично. Страх сплотил их. На следующий день, с видом величайшего одолжения, маркиз предложил «окончательный компромисс».

— Дабы не терзать слух Великого Визиря чуждыми титулами, — заявил он, — предлагаю вписать в договор формулировку: «Высокие договаривающиеся стороны…», без дальнейших уточнений.

Очередная ловушка. Безликая формулировка лишала договор веса, ставя Императора России вровень с каким-нибудь мелким немецким курфюрстом.

— Мы не можем на это пойти, — немедленно отреагировал Щелкалов. — Это умаляет достоинство нашего Государя.

— Ах, оставьте, — отмахнулся маркиз. — Главное — суть, а не форма. Ваш генерал, я уверен, мыслит категориями реальной силы, а не словесной шелухи. Не так ли?

Он посмотрел на меня, пытаясь отделить рационального инженера от косных, упрямых дипломатов. Расчет был прост: расколоть нашу делегацию, выставив меня прагматиком, а Голицына и Щелкалова — недалекими формалистами. Спина князя Голицына окаменела — он был готов ринуться в бой за честь державы. Я же понимал, что именно этого от нас и ждут.

Как же они все меня достали. Если все это закончится, я попрошу у Государя только одну награду — никогда не отправлять меня на такие задания. Жуть!

К исходу недели переговоры окончательно скатились в фарс. Подстрекаемый маркизом, Дамад Али-паша выдвинул новое, совершенно неприемлемое требование: срыть укрепления Таганрога. Шатер взорвался возмущением — даже невозмутимый Голицын покраснел от негодования, а Щелкалов, вскочив, рассыпал по ковру свои бумаги.

Вечером в нашем лагере царило уныние.

— Поручение императора провалено, Петр Алексеевич, — констатировал Голицын, наливая себе вина дрожащей рукой. — Они хотят нашего унижения, а не мира. Завтра же надобно отправлять к Государю гонца с докладом о провале.

Слушая их, я понимал, что проигрываю. И не визирю — тот был всего лишь фигурой на доске. Моим настоящим противником стали невидимые кукловоды, дергавшие за ниточки. Продолжать игру по их правилам означало идти прямиком в ловушку. Значит, пора было ломать игровой стол.

План был чистым безумием. А только такие у меня в последнее время и срабатывали. Проверим эту теорию на практике.

За моей спиной — Государь, вручивший мне чрезвычайные полномочия со словами: «Твое слово — мое слово». Эта власть была тяжким бременем. Один неверный шаг или неверное решение — и я стану предателем в глазах своих и дураком в глазах чужих. Меншиков и прочие недруги с наслаждением воспользуются моей ошибкой, чтобы уничтожить и меня, и все мои начинания. Однако иного выхода не оставалось. Продолжать этот фарс в шатре означало проиграть.

Той же ночью я вызвал к себе одного из пластунов Дубова, который завербовал того у Некрасова. Молчаливый казак, способный раствориться в любой толпе наверняка мог быть лучшим и в епархии Брюса. В руки казака я вложил дорогой турецкий кинжал в богато украшенных ножнах, купленный накануне.

— В ножнах, под подкладкой, — записка, — тихо сказал я. — Продашь его аге, который командует личной охраной визиря. Не дари, а именно продай, за полцены. Скажешь, товар срочный, уезжаешь до рассвета. Это важно.

Пластун молча кивнул и растворился в темноте. В свитке, написанном на клочке пергамента, был не просто текст, а эдакий «шифр», понятный лишь человеку его круга.

«Великому Визирю от генерала Смирнова. Собаки лают громче нас. Их хозяева довольны. Предлагаю разговор для тех, кто держит поводок, а не для тех, кто на нем сидит. Завтра, за час до рассвета, у старой водяной мельницы на острове. Я буду один. Если честь воина для Вас не пустой звук — Вы тоже будете одни. Если я не увижу в полночь на южном бастионе трижды поднятый фонарь, завтра Российская империя прекращает переговоры и мы будем считать, что османы готовы к миру только тогда, когда сотни небесных птиц окажутся над Стамбулом, чтобы повторить прутский позор».

Угроза была точной. Я писал на русском, надеясь, что его толмачи переведут ему. Посвящать своих «дипломатов» во все это я не хотел, знал их реакцию, успел уже понять ход мыслей этих деятелей.

Время застыло, превратив остаток вечера в пытку. На крепостной стене Сороки я стоял рядом с понурыми Голицыным и Щелкаловым. Они уже смирились с провалом, мысленно сочиняя оправдательные депеши Государю. Они видели тупик. Я же вглядывался в непроглядную тьму османского берега, где едва мерцали огоньки вражеского лагеря. Механизм был запущен. Теперь все зависело от того, окажется ли моя угроза действенной. Ровно в полночь тьма на том берегу должна была дать ответ. Или поглотить мою последнюю надежду.

Глава 20

В полночь на том берегу трижды мигнул и погас огонек — долгожданный сигнал. Голицына и Щелкалова давно оставили меня и ушли. Я накинул темный плащ поверх мундира и спустился к воде. У причала уже ждал Дубов с двумя пластунами и толмачом с турецкого.

— Лодка готова, Петр Алексеич, — тихо доложил он. — Второй «Бурлак» развернут в сторону острова, канониры у орудий. Малейшая заминка — и мы ударим картечью по мельнице.

— Никаких залпов, — ответил я, проверяя, легко ли выходит из-за пояса мой маленький дерринджер. — Если через два часа я не подам сигнал или не вернусь — действуешь по плану «Б». Поднимаешь «Катрину», подходишь к их лагерю на предельно малой высоте и сбрасываешь «Дыхание». Преврати их пороховые склады в ад. Но никого не упусти живым. Понял?

— Так точно, — глухо отозвался он. В его глазах — собачья преданность и плохо скрываемый страх за меня. Верный солдат не понимал этих игр, зато был готов выполнить самый безумный приказ.

— Это не игра, капитан, — словно прочитав его мысли, добавил я. — Это финальная ставка. Либо мы выигрываем войну сегодня ночью, либо завтра утром начинаем ее заново, но уже по-настояшему.

В полной тишине мы скользили по черной, маслянистой воде Днестра. На веслах сидел один из пластунов — безликая тень. Впереди из мглы проступала старая водяная мельница, похожая на скелет доисторического чудища: почерневшие бревна, прогнившее, застывшее колесо, едкий запах тины и сырого камня. Идеальное место для тайной встречи — гиблое, продуваемое всеми ветрами, одинаково чужое для нас обоих. Как и было условлено, на скользкий берег я сошел один, если не считать толмача. Пластун тут же бесшумно отчалил и растворился в тумане, оставив меня наедине с гулкой тишиной.

Идиот. Какой же я идиот. Вместо того чтобы строить заводы, играю в шпионов и дипломатов на гнилом острове. Один неверный шаг — и все мои конвертеры и паровые машины достанутся Меншикову.

Великий Визирь Дамад Али-паша словно соткался из речного тумана. Его, закутанного в темный плащ, страховали две тени с обнаженными ятаганами.

Вот же гад. Не один явился. С другой стороны — явился же. Или у него сразу два толмача. А по их рожам не скажешь, что они по-русски говорят.

Сам визирь казался выше и шире, чем в шатре, в руке его мерно пощелкивали нефритовые четки — единственный звук, выдававший его присутствие. Он остановился в десяти шагах. Тяжелый, непроницаемый взгляд впился в меня, и я понял: передо мной не дипломат, а воин, лично разгромленный мной на Пруте. Он пришел сюда не торговаться — он пришел оценить цену реванша.

— Ты смелый человек, генерал, — низким голосом, без всяких предисловий заявил он, и переводчик за его спиной торопливо зашептал. — Прийти одному на встречу с тем, чью армию ты погубил. Или безумный.

— Ваше превосходительство, я пришел говорить о деле. Безумие — продолжать войну, в которой мы оба лишь фигуры на чужой доске.

Мой толмач перевел. Странная ситуация. Нам бы и одного переводчика хватило, но каждый хочет быть уверенным в том, что правильно понял собеседника.

Он издал короткий гортанный смешок, лишенный веселья.

— Фигуры? Я вижу иное: бунт, полыхающий на твоих южных землях. Твоего царя, вынужденного гоняться за собственными подданными, пока моя армия стоит на его границе. Ты слаб, генерал. И твоя летающая диковина — крик отчаяния. Еще один натиск, и твоя молодая империя треснет по швам, как пересохшая глина.

Вот оно. Удар с позиции силы, козырь — булавинский мятеж. Отчаянная попытка поднять ставки, доказать и себе, и мне, что прутское поражение — лишь случайность. Однако на его физиономии так и просматривалась ярость проигравшего. И тут до меня дошло: мой первоначальный план — давить и угрожать — не верен. Придется импровизировать.

— Вы храбрый воин, Дамад Али-паша, — спокойно произнес я, глядя на него. — Ваши янычары дрались на Пруте как львы. Отдаю должное вашему мужеству. Но вы проиграли не потому, что были слабы — вас предали. Вас послали воевать не с той армией и не в той войне, на которую вы рассчитывали.

Визирь замер, его пальцы сжали четки.

— Франки всегда были вероломны, — процедил он. — Но и московиты не славятся честностью. Почему я должен верить, что твой яд слаще их яда?

— Потому что их яд убивает медленно, а я предлагаю противоядие. Вам ведь наверняка докладывали, что русская армия измотана войной со шведами? Что полки обескровлены, а казна пуста? Вам лгали. Сознательно. Те, кто сидит за вашей спиной в европейских столицах. Они не сказали вам, что мои солдаты уже который год вооружены новыми винтовками, которые бьют вдвое дальше и втрое быстрее ваших. Они умолчали, что мы воюем бездымным порохом, который не выдает позиций стрелков. Они подтолкнули вас в ловушку, рассчитывая, что две восточные империи обескровят друг друга в долгой и жестокой бойне.

Мои слова были рассчитаны на то, чтобы не дать ему опомниться, апеллируя к профессионализму.

— Вспомните историю, — я чуть приблизился. — Конец прошлого века. Священная Лига. Вся Европа — Вена, Варшава, Венеция — объединилась под знаменем креста, чтобы ударить по вам. И где были ваши тогдашние друзья-французы? Стояли в стороне, ожидая, кто кого одолеет, чтобы заключить выгодный мир с победителем. Они всегда так делают. Используют мощь Порты как таран, чтобы пробивать стены для себя. А когда таран ломается, его просто выбрасывают. Ваша война с Россией — их лучшее вложение денег в ваше будущее поражение на Балканах.

Он напряженно молчал. Нефритовые шарики в его руке застыли. В его голове шла отчаянная работа: он прокручивал события, сопоставлял факты, и мои слова ложились на благодатную почву его собственного недоверия.

— Я предлагаю вам не мир, — я понизил голос, переходя к главному. — Мир — это передышка перед новой войной. Я предлагаю месть. Изощренную, холодную и очень прибыльную. Зачем терять своих лучших воинов под Азовом, когда можно ударить по кошельку тех, кто вас подставил? Я экономический союз против Европы.

На лице визиря не дрогнул ни один мускул, но само напряжение между нами изменилось. Враждебность уступила место предельному вниманию.

Меня понесло. Мысль, родившаяся спонтанно, несла меня.

— Посмотрите, — я присел и под свет факела своего толмача веткой на земле обозначил карту восточной Европы и Азии. Как мог. — Вы контролируете южные пути в Персию и Индию. Я, раздавив бунт на Дону, контролирую северный, волжский путь. Сейчас европейцы гоняют свои корабли вокруг Африки, чтобы привезти шелк и пряности, а потом втридорога продать их и вам, и нам. Мы можем это прекратить.

И я изложил ему свою мысль.

Это было безумное, неслыханное предложение, идущее вразрез со всей вековой политикой и России и Османской империи. Надеюсь, Государь не прибьет меня за это.

Но мысль была чертовски логичной и, главное, бьющее в самую суть этого человека — в его прагматичный разум. Он пришел сюда вернуть себе честь на поле боя. Я же предложил ему вернуть ее на мировом рынке, унизив врага сильнее любого ятагана.

Долгое молчание визиря, перебиравшего в уме мои слова, казалось, сгустило ночную прохладу вокруг нас. Слишком опытный игрок, чтобы сразу поверить в соблазнительные речи. Он взвешивал предложение: гениальное, если правда; смертельная ловушка, если ложь. В его глазах читался глубокий цинизм человека, привыкшего к тому, что в большой политике союзник от врага отличается лишь степенью вероломства.

— Красивые слова, генерал, — наконец произнес он. — Ты рисуешь передо мной сады Семирамиды, но я стою на выжженной земле. Твои речи сладки, однако в Стамбуле мой повелитель, Падишах, ждет от меня победы. Мои враги при дворе уже точат кинжалы, шепча ему, что я опозорю знамя Пророка. А после неудачи предыдущего Визиря на Пруте… Я не могу принести ему сказку вместо голов неверных. Мне нужны доказательства. Неопровержимые. Такие, что я смогу бросить на ковер перед всем Диваном и заставить замолчать даже самых громких крикунов.

И ведь он был прав. Чтобы убедить султана, визирю требовалось нечто большее, чем мои расчеты, — ему нужно было политическое оружие. И оно у меня было.

— Доказательства есть, ваше превосходительство, — сказал я, доставая из-за пазухи туго свернутый и запечатанный воском кожаный сверток. Не думал, что это пригодится, ведь я рассчитывал запугать его. — Но это… кхм… как бы выразится… это яд, который отравит ваших европейских друзей и заставит их грызть друг другу глотки. Используя его, вы отрежете себе путь назад.

Я протянул ему сверток. Он не взял его сразу. Его взгляд буравил меня, пытаясь проникнуть в самую суть замысла. Наконец, он медленно протянул руку. Пальцы, привыкшие к эфесу сабли, с непривычной осторожностью приняли пакет.

Сверток в его руках был результатом адской аналитической работы. В памяти всплыли несколько ночей в Азове: хаос из донесений, обрывков приказов, черновых расчетов и личных дневников, из которых я, как мозаику, складывал единую картину, выверяя каждую цифру и дату. Дюпре, которого я тогда «колол», постепенно разговорился, увлекшись восстановлением собственной гениальной, пусть и подлой, комбинации. Именно он дал нам ключ к ответам.

Разломив печать, визирь присел на замшелый валун и начал читать при свете фонаря, который держал телохранитель. Хмурая сосредоточенность на его лице сменилась недоумением, а затем и яростью. Внутри — ничего лишнего. Только факты, от которых невозможно отмахнуться.

Копии финансовых ведомостей, заверенные подписью французского интенданта, доказывали: агенты короля Людовика щедро платили молдавским и валашским господарям. За вовремя не подведенный фураж, за «случайно» сгоревшие склады, за проводников, которые «заблудились» и завели в болота целые отряды турецкой конницы. Все то, что на Пруте списывали на неразбериху, оказалось четко спланированной и хорошо оплаченной диверсией. Иноземцы знатно порезвились по обе стороны.

Рядом — выдержки из личных писем Дюпре, где французский инженер с циничным остроумием описывал своему парижскому покровителю «маленькую победоносную войну», в которую они втягивают «напыщенных индюков-османов». В них явно просматривалась мысль о том, как столкновение двух «восточных варваров» позволит Франции без единого выстрела ослабить и Россию, и Порту, расчистив себе дорогу на Балканах. Прутская битва, которую турки считали своей победой, в этих письмах представала лишь актом в грандиозном спектакле, поставленном в Версале. И судя потому, как внимательно читал Визирь, он знает либо французский, либо русский — переводы были прикреплены к документам.

— Собаки… — прошипел визирь.

Он с силой сжал кулак, и пергамент захрустел в его руке. Однако он еще не был сломлен. Подняв на меня тяжелый взгляд, он задал каверзный вопрос:

— Ты говоришь, они лгали нам о силе твоей армии. Но ты сам, генерал, применил на Пруте оружие, которого никто не ждал. Как мне удостовериться, что эти бумаги — не твоя собственная хитрость, чтобы поссорить нас с франками?

Проверка. Последний рубеж его недоверия.

— Ты сам знаешь, что это правда, — ответил я, пожимая плечами. — Мне нет смысла врать, ты ведь сам видел как австрийцы и французы вдруг забыли о том, что воюют друг с другом и ринулись примирить нас. Знаешь и видишь. Иначе не пришел бы сюда.

Визирь хмыкнул. Документы давали ему то, в чем он нуждался больше всего: политическое оправдание. Теперь он мог вернуться в Стамбул жертвой вероломного заговора «франков». Вся вина за прутскую катастрофу, за тысячи погибших янычар, за унижение Империи — все это перекладывалось на внешнего врага. Мой компромат становился его щитом, а союз со мной из унизительной уступки превращался в мудрый и единственно верный ход. Его политическое выживание теперь напрямую зависело от успеха нашей сделки. И, несмотря на то, что Прут — это «дело рук» его предшественника, он обязан был оправдаться перед султаном.

— Этого… достаточно, — с горечью выдохнул он, поднимаясь. На его лице застыла маска ненависти. Он смотрел куда-то вдаль, словно видел перед собой дворцовые интриги Стамбула и лица врагов.

— Я принимаю твое предложение, генерал, — сказал он. — Завтра мы закончим это. Но знай, — он повернулся ко мне, сверкая глазами, — если ты обманул меня хоть в чем-то, я найду тебя, даже если для этого придется сжечь всю твою Московию дотла.

— Я инженер, ваше превосходительство, — спокойно ответил я. — Я не умею лгать так изящно, как ваши европейские друзья. Я строю мосты, а не плету интриги. И сейчас предлагаю построить мост между нашими державами. Прочный, надежный, из чистого золота и взаимной выгоды.

Он еще мгновение смотрел на меня, а затем коротко кивнул своим людям. Не говоря больше ни слова, развернулся и так же бесшумно, как и появился, растворился в ночной тьме.

Я остался один. Механизм запущен, его шестерни начали перемалывать старый мировой порядок.

Утреннее заседание в переговорном шатре обернулось фарсом, достойным венецианской комедии. Французский маркиз де Торси и австрийский граф фон Штаремберг явились с ворохом «компромиссов», но застали неожиданную картину: мы с Великим Визирем входили в шатер вместе — в жестах, в коротких репликах сквозило деловое, почти партнерское взаимопонимание.

— Господа, — заявил я, не давая им опомниться и не усаживаясь на подушки. — Благодарю за ваши усилия. Однако «Высокие договаривающиеся стороны» достигли принципиального согласия по всем ключевым вопросам и в услугах посредников более не нуждаются.

На лице маркиза застыла маска изумления, сменившаяся плохо скрываемой яростью. Австриец насупился и судорожно заработал платком, словно ему не хватало воздуха. Мои спутники, Голицын и Щелкалов, проинструктированные лишь за полчаса до этого, сидели с каменными лицами, пряча за ними не меньший шок.

— Позвольте, генерал! — вскинулся де Торси. — Это нарушение всех правил дипломатии! Подобные вопросы не решаются втайне от гарантов мира!

— Правила меняются, маркиз, — холодно парировал я. — Особенно когда «гаранты» ведут двойную игру.

По моему знаку Щелкалов начал зачитывать согласованные пункты: Азов с Таганрогом отходит к России; Порта признает наш протекторат над Молдавией и Валахией. С каждым словом лица европейцев вытягивались. Их многоходовая интрига, нацеленная на взаимное истощение обеих сторон, рушилась на глазах. Россия получала все, о чем прежде не смела и мечтать.

Когда же речь зашла о Крыме, спектакль, срежиссированный нами ночью, вошел в главную фазу.

— Здесь наши позиции непреклонны, — недовольно заявил Дамад Али-паша, поднимаясь во весь рост. — Крымское ханство — верный вассал Блистательной Порты и щит Ислама на севере. Мы скорее возобновим войну, чем позволим хоть одному неверному ступить на эту священную землю с оружием в руках.

Он играл свою роль безупречно. Ярость в голосе, готовность к битве в глазах. Все же в нем пропадает хороший актер. Или это свойство турецкого темперамента?

Европейцы оживились, увидев шанс вбить клин и вернуть контроль над ситуацией. Голицын напрягся, готовый к новому витку препирательств, я остановил его жестом. Настало время для моего финального аргумента.

— Ваше превосходительство, — обратился я к визирю с подчеркнутым уважением, — я ценю вашу верность союзникам. Однако боюсь, вопрос Крыма уже решен. И решен не нами, а самой природой войны, которая изменилась.

Я повернулся к его военным советникам, сидевшим позади.

— Ваши лучшие инженеры, уверен, уже доложили вам о том, что видели. Летающая крепость несет огонь, от которого не спасают ни каменные стены, ни вода. Вы помните Прут. А теперь представьте, что такой огонь обрушится на пороховые погреба в Кафе или на скученные в гавани корабли. Для этого не нужен штурм. Хватит одной безлунной ночи. Это не угроза, а неизбежность.

Я апеллировал к тому, что они уже видели и чего панически боялись, позволяя их воображению дорисовать самые страшные картины. Визирю еще ночью не понравились эти слова, когда я посвящал его в свою мысль. Но он согласился, что при такой подаче европецев легче убедить в спектакле.

— Но это лишь одна сторона вопроса, — продолжил я, вновь обращаясь к визирю. — Есть и другая. Вы говорили о мести. Так вот она. Мы можем действовать согласованно. Мой Государь готов подписать указ о полном запрете транзита персидских и азиатских товаров через русские земли для всех европейских купцов. Весь шелк, все пряности северного пути для них будут закрыты.

В шатре повисла тишина. Россия добровольно отказывалась от гигантских прибылей.

— Что это вам дает? — недоуменно спросил визирь.

Хороший актерище. Либо в который раз удивлен предложению.

— Это дает все вам, — просто ответил я. — Если северный путь закроется, у европейцев останется только южный. Через ваши земли. Вы станете монополистом. Установите любые пошлины. Заставите их платить втридорога за каждый тюк шелка, за каждый мешок перца. Вы получите финансовое оружие, которым сможете душить их экономики годами. Мы потеряем деньги, но получим дружелюбного соседа на юге. А вы получите свою месть и несметные богатства. Взамен я прошу избавить нас от головной боли по имени Крым.

Я строил логическую конструкцию, основанную на законах торговли, которую визирь, как прагматик, не мог не понять. Я предлагал ему невероятно щедрый дар с очевидной ценой.

— Выбор за вами, ваше превосходительство. Либо разорительная война за убыточный и вечно бунтующий Крым, либо мой подарок, который сделает вас богатейшей страной в Европе и позволит отомстить вашим врагам, не пролив ни капли крови.

В тишине шатра визирь, с непроницаемым лицом обдумывавший предложение, видел перед собой безжалостный выбор между прошлым и будущим. Вернее он делал вид, ведь все обговорено уже. Защита Крыма означала войну, поражение и потерю головы. Отказ от него, обставленный правильно, мог стать его величайшим политическим триумфом.

Он медленно поднял голову.

— Блистательная Порта не торгует своими вассалами, — отчеканил он. — Однако мы не можем отказать народу Крыма в праве самому решать свою судьбу. В знак нашего расположения и ради вечного мира, Падишах дарует Крымскому ханству полную вольность. Отныне их судьба — в их собственных руках.

Гениальная формулировка. Он не «отдал» Крым, он «даровал» ему свободу. Умыл руки, сохранив лицо. Но все в этом шатре понимали: это смертный приговор. «Вольный» Крым, лишенный османской поддержки, — легкая добыча. Визирь жертвовал фигурой, чтобы спасти партию, и одновременно подсовывал мне «отравленный подарок» — регион, который немедленно погрузится в хаос и станет постоянной головной болью для Петербурга.

Да, возможно, турки будут помогать хану — но тайно. В любом случае, это уже не важно.

— Предательство! — вскочил де Торси, его лицо исказилось от ярости. — Вы отдаете волкам овцу, которую клялись защищать! Это бесчестно!

— Честь, маркиз, — медленно, чуть приподняв бровь, повернулся к нему визирь, — это нечто большее, чем красивые слова в договорах, которые вы нарушаете, не успев поставить подпись. Мы свой выбор сделали.

Игровой стол был сломан. Европейские кукловоды оказались статистами на чужом триумфе, который сами же и подготовили.

Договор подписали на следующий день. Церемония, лишенная помпы, походила скорее на оформление деловой сделки, чем на завершение войны. Маркиз де Торси и граф фон Штаремберг, сославшись на «дипломатическую немочь», демонстративно отсутствовали. Их поспешный отъезд из Сороки в тот же день напоминал бегство. Они увозили с собой проигранную партию и понимание: на политической карте Европы появился непонятный, а потому пугающий игрок, действующий по своим, варварским правилам.

Я окинул взглядом свиту. Голицын ходил гоголем, уже мысленно получая награды и рассказывая, как его «твердая позиция» сломила упорство османов. Пусть тешится. Ему — почет, мне — работающие договоры и безопасность границ. Каждый получает свое. Щелкалов, напротив, был задумчив, глядя на суетливый отъезд европейцев.

— Готовьте аналитическую записку по возможным последствиям, — тихо сказал я. — Настоящая работа только начинается.

Он вздрогнул, но тут же собрался.

— Уже начал, Петр Алексеевич, — ответил он. — Они не простят нам этого унижения. Ответного хода долго ждать не придется.

Этот понял. Он понял, что мы не просто выиграли торг, а сломали саму доску. И ему от этого было страшно и интересно одновременно.

Перед самым отъездом Великий Визирь сделал прощальный жест, скрепляющий наш странный союз. По его приказу к нашему лагерю привели всех русских пленных. Впереди шла группа изможденных солдат, и лица их светлели при виде наших мундиров. Но за ними, под усиленной охраной янычар, вели другую колонну. Оборванные, заросшие, с потухшими, затравленными глазами. Булавинцы. Бежавшие к туркам в поисках союза против «царя-антихриста».

— Вот, генерал, — сказал визирь, подойдя ко мне. — Ты показал мне предателей, что стояли за моей спиной. Я возвращаю тебе тех, кто стоял за твоей. У каждого свои змеи, генерал. И мудрый правитель должен уметь их душить.

Мастерский ход. Он избавлялся от хлопотных «союзников». При этом демонстрировал свое понимание и одновременно напоминал о язве, все еще разъедавшей мою Империю. Он возвращал мне моих призраков.

Не больше полусотни человек. Старики с безумными глазами фанатиков, молодые парни с искаженными ненавистью лицами, несколько женщин с мертвыми, пустыми взглядами. Они смотрели на меня как на палача. В их глазах я и был тем миром, что разрушил их жизнь.

— Что с ними делать прикажете, Петр Алексеич? — тихо спросил подошедший Дубов. — Изменники…

Он не договорил. По закону их ждала смерть. Самое простое и очевидное — повесить. Быстро, эффективно, другим в назидание. Так поступил бы любой генерал этой эпохи. Так, скорее всего, поступил бы и сам Петр. Но что это даст? Страх — да. Но еще и мучеников для раскольников, новую легенду о царских зверствах. Казненный бунтовщик — семя для нового бунта. А помилованный и поставленный на работу — живое доказательство силы и мудрости новой власти. Куда более выгодная инвестиция.

— Охрану приставить, — сказал я, и Дубов удивленно вскинул глаза. — Накормить. Оказать лекарскую помощь.

Подойдя вплотную, я продолжил тише, чтобы слышал только он:

— Отделить зачинщиков и идейных от тех, кого силой принудили или обманом завлекли. С главарями разберемся в Азове, отдельно. Остальных — туда же, на работы. У нас рук не хватает, а строить надо много чего. Отдашь под личный присмотр Некрасова. Пусть найдет им применение, его люди лучше поймут, как с ними говорить. Это не пленные, капитан. Это… больные. И лечить их придется долго.

Я еще не знал, что именно с ними делать, но понимал, что их судьба — это моральный выбор, который теперь предстояло сделать мне. Надеюсь не все там идейные. Таких не исправишь.

Глядя на серую степь, я впервые за долгое время мечтал вернуться в Игнатовское. Устал я от этих переговоров. Как бы еще императору донести вести про мои «выкрутасы».

Прибьет же сгоряча…

Глава 21

Обратный путь из Сороки был не очень приятным. Поднимавшийся от Днестра густой туман глушил и звуки, и мысли. Шум вчерашнего триумфа растворился в этой белесой мгле. Оглушительная победа не приносила радости. Вместо нее — тревога инженера, запустившего сложнейший механизм и теперь вслушивающегося: не разлетится ли вся конструкция к чертям при первом же серьезном напряжении?

Мои спутники переваривали случившееся каждый по-своему. Князь Голицын, кажется, смирился с перевернувшимся миром. Промолчав всю дорогу, перед самым отъездом он подошел ко мне, поправил напудренный парик и с тяжелым вздохом произнес:

— Вы, сударь, проломили стену, не спросясь архитектора. Дай Бог, чтобы за этим проломом оказался сад, а не волчья яма.

Дьяк Щелкалов, наоборот, был полной противоположностью сокрушенному князю. Сидя напротив меня, он не предавался меланхолии и не взирал на туманный пейзаж за окном кареты. Он кипел сухой, сосредоточенной энергией. Если князь Голицын был подобен старому дубу, треснувшему под ударом молнии, то дьяк напоминал паука, который немедленно начинает затягивать прореху в своей паутине, делая ее крепче и хитроумнее.

Там, где князь видел трагедию, святотатство, непоправимый пролом в вековой стене миропорядка, дьяк Щелкалов видел расчищенную строительную площадку. Да, стену проломили. Старую, кривую, сложенную на глине и честном слове, полную темных закоулков и лазеек для контрабандистов и бунтовщиков. И теперь, на месте этого хаотичного нагромождения камней, можно было воздвигнуть нечто совершенно новое. Монументальное. Государственное.

Он уже проектировал новые бастионы — и финансовые, и юридические, — которые должны были встать на месте этой дыры. Я почти физически ощущал, как в его голове скрипело невидимое перо, вычерчивая контуры будущих указов.

Толковый человек. Надо будет взять его на заметку.

Я, сидя в карете, пытался сложить воедино все части головоломки. Мой запрет на транзит — рискованная авантюра, способная взорвать нашу экономику. Однако иного выхода не было. Слишком все гладко… бунт, турки, европейцы с готовыми решениями… смахивает на партию, где мне позволили выиграть пешку, чтобы поставить мат в другом месте. И пока я не пойму, где стоит их главная фигура, придется действовать наощупь. Это мне какая-то чуйка говорит. Либо же я придумываю проблемы на ровном месте.

Пленники тормозили наше движение. Подводы теле были не самыми хорошими, мы часто останавливались. На первом привале, у небольшой степной речушки, я приказал привести пленников, возвращенных визирем.

— Расправу учинить — ума много не надо, капитан, — сказал я Дубову, который уже готовился к неприятной процедуре. — Сперва дознание. Мне их языки нужны, а не шеи в петле. Нужно же понять, кто дирижировал этим кровавым балаганом. Так-то оно понятно, но живое доказательство не помешает.

Допрос — как работа патологоанатома: вскрыть труп мятежа, чтобы понять причину болезни. Вести его я решил лично, в присутствии только Дубова и писаря. Как я и думал, большинство пленников — сломленные, забитые мужики, вчерашняя голытьба, угодившая в жернова большого бунта. Гутаря на характерном донском говорке, они лепетали о «воеводском беспределе», о «поруганной вере». В их словах не было идеологии — сплошной животный страх, голод и всепоглощающая усталость.

Я уже собирался заканчивать, когда заметил пятерых-шестерых, державшихся особняком. Их то Дубов и отделил как «идейных». В отличие от остальных, эти в землю не смотрели. Взгляды колючие, полные затаенной ярости. И в их речи, когда переговаривались между собой, слышались иные, более мягкие, певучие нотки. У одного из-под рваной шапки виднелся чудом уцелевший оселедец. Ага, значит, турки, не вдаваясь в тонкости, сгребли всех «неверных» бунтовщиков в одну кучу.

— А этих ко мне, — приказал я конвою. — По одному. Начать вон с того.

Мой палец указал на мужчину, стоявшего чуть поодаль от основной группы. Даже в сумерках привала его фигура выделялась не ростом, но какой-то внутренней статью, собранностью хищника. Конвоиры, не мешкая, подтолкнули его вперед. Звякнули кандалы — сухой, неприятный звук. Дубов именно с этих не снял кандалы.

«Тот» был мужчиной лет сорока, жилистым, с обветренным до красноты лицом, на котором степные ветра и южное солнце выдубили кожу. Но настоящую его суть выдавала выправка, которую не могли скрыть ни рваные лохмотья, служившие ему одеждой, ни унизительные колодки на ногах. Это была осанка человека, для которого война — ремесло. Руки, сцепленные перед собой, были покрыты сетью старых шрамов, а пальцы — длинные, сильные — лежали на ржавом железе так, будто держали эфес сабли. Явно не фанатик-старовер, не вчерашний мужик, взявшийся за вилы. В его глазах, глубоко посаженных читался опыт профессионального солдата.

Когда его ввели в шатер, он не споткнулся на пороге, не согнулся под взглядами. Окинув быстрым взглядом обстановку — походный стол с картами, меня, капитана Дубова справа от себя, писаря с гусиным пером наготове, — он встал передо мной, глядя без тени страха. На донского казака он походил не больше, чем волкодав на дворового пса. Волк, но совсем из другой стаи.

Внутри шатра было тихо. Снаружи доносились приглушенные звуки лагерной жизни — фырканье лошадей, тихий говор солдат у костров. Здесь же воздух, казалось, потрескивал от напряжения.

— Имя? Чин? — начал я допрос без предисловий, нарочито сухо. В такой ситуации любая любезность — проявление слабости.

Пленник презрительно скривил губы, но промолчал. Его взгляд не метнулся в сторону. Он просто с вызовом смотрел на меня.

О как! Я невольно приподнял бровь.

Это было молчание солдата, знающего цену информации и понимающего правила игры. Он оценивал меня, Дубова, шатер.

Я откинулся на спинку скрипучего походного стула, демонстративно расслабляясь. Пусть прочувствует всю безысходность своего положения. Я могу сидеть здесь до утра. А он — стоять в кандалах вечность.

— Хорошо, — нарушил я тягостное молчание, и мой голос прозвучал спокойно, даже с ноткой скуки. — Будем считать, что ты безымянный. Это упрощает процедуру. Но я-то знаю, кто ты. Не донской. Повадки не те. Акцент, что я слышал, когда вы переговаривались… слишком мягок для Дона. И стать иная. Запорожец что ли?

Я бросил это слово как пробный камень в воду, внимательно следя за рябью на его лице. И она появилась. Еле заметный хищный оскал, мелькнувший и тут же исчезнувший. Угадал. Значит, идейный. Неужели из тех, что служат гетману Мазепе? Интерес мой из чисто профессионального стал почти личным.

Он понял, что дальнейшее молчание бессмысленно.

— Зовут меня Андрей Гордиенко, — процедил он сквозь зубы. — Сотник Войска Запорожского Низового. Я не разбойник, а вольный казак.

Он произнес это как посланник, вручающий верительные грамоты. С гордостью, с вызовом, с презрением ко всему, что я олицетворял.

Я позволил себе легкую усмешку, скорее для него, чем для себя. Теперь поле боя было определено. Его оружие — вера в «волю» и свою правду. Мое — факты и логика, которые должны разрушить эту веру.

— Вольный казак, пришедший на чужую землю раздувать братоубийственную войну? — я медленно поднялся, обходя стол и останавливаясь в паре шагов от него, заставляя его чуть поднять голову, чтобы смотреть мне в глаза. — Странная у вас воля, сотник. Весьма избирательная. Впрочем, теперь это не имеет ни малейшего значения. Ваша игра проиграна. Кондратий Булавин, на которого вы, без сомнения, рассчитывали, — мертв. Его так называемое «войско», сборище голодранцев и разбойников, разбежалось при виде первых же регулярных полков. — Я позволили себе чуть приукрасить. — Дон усмирен. Я принес им мир и выгодные контракты на поставку хлеба и скота для армии. Они уже подсчитывают барыши. Ваши усилия и «воля», жизни ваших людей — всё зазряшные.

Я говорил без эмоций, выкладывая перед ним факты, как хирург раскладывает инструменты перед операцией. На его скулах напряглись желваки, в глазах полыхнула ненависть. Он готов был умереть, но мысль о полной бессмысленности его жертвы была для него, судя по всему, страшнее любой петли.

Шаг за шагом я выстраивал перед ним картину их провала, будущее, где для его «воли», замешанной на крови, просто не оставалось места.

— Брехня, — выплюнул он. — Царские подачки. Сегодня дал, завтра втройне отберет. Вы, московиты, только так и умеете — сперва посулами заманить, а потом ярмо на шею накинуть. Наша воля не продается за твои сребреники!

Идейный. Фанатик. Тупик.

Этот человек не боится смерти и презирает выгоду. Значит, бить нужно не по разуму.

По вере?

— Хорошо, давай поговорим о воле, — я сменил тактику. — И о тех, кто ведет вас к ней. Твой гетман, Иван Мазепа. Великий человек для вас, наверное, не спорю. Умный, хитрый, обласканный. И что же? Сейчас, когда шведский король сидит в нашей темнице, а война почти выиграна, твой гетман, вместо того чтобы праздновать общую победу, посылает тебя сюда, на Дон, поднимать бунт в тылу у своей же армии. Ведь для этого тебя послали? Я просто не вижу иного?

Гордиенко напрягся. Я подбирался к самому опасному. Факта предательства из моей истории не было, оперировать им я не мог. Зато мог вскрыть его логику, сделать ее очевидной.

— Скажи мне, сотник, ты ведь умный человек. Не задумывался, почему именно сейчас? Почему, когда Россия сильна как никогда? Ответ прост. Ваш гетман — искусный игрок. Он видит, что Государь Петр Алексеевич занят войной с турками, что лучшие полки здесь, на юге. И решает, что это идеальный момент для удара в спину. Он ведет двойную игру, сотник. Лицемерно клянется в верности царю, а сам готовит измену. Уверен, что его кто-то поддерживает извне, наши враги. Сам-то он не рискнул, не тот типчик.

— Это ложь! — выкрикнул он. — Гетман — верный своим словам! Он радеет о благе всего казачества!

— Радеет? — я усмехнулся. — Он радеет о своей личной власти. Хочет стать самовластным правителем, маленьким королем. И ради этого готов поставить на кон все: твою жизнь, жизни твоих товарищей. Он не борец за волю. Он торгаш. И сейчас пытается продать вашу верность и вашу кровь подороже. Кому? Полякам? Австрийцам? Не важно. Важно то, что в этой сделке вы — товар.

Деталей я не знал. Я опирался лишь на знание человеческой натуры и тот исторический путь, который Мазепа прошел в моем мире. Да и есть что-то в исторической параллели такое, глубинное.

— Подумай сам, — я понизил голос, делая его доверительным. — Что будет дальше? Вы поднимете бунт. Государь будет вынужден бросить против вас армию. Прольется кровь, ваша и наша. Земля будет разорена. И в этот момент, когда обе стороны ослабнут, ваш гетман выйдет на сцену. В белом кафтане. Как «миротворец». И предложит свои услуги тому, кто даст больше — Варшаве, Вене или даже Стамбулу. Он получит свою корону, а вы — разоренную землю и славу предателей, ударивших в спину своим же братьям по вере.

В его глазах боролись вера и сомнение. Я не обвинял Мазепу в том, что он уже сделал. Я показывал ему то, что он неизбежно сделает, разрушая его будущее.

— Твой гетман — предатель, сотник. Он еще не совершил этого, но уже встал на этот путь. И ведет за собой вас. Он сидит в тепле, пока вы гниете здесь, раздувая пожар, который сожжет в первую очередь вас самих.

Яд подействовал. Его идеологическая броня, которую не брала логика, треснула под тяжестью этого прогноза. Он был готов умереть за идею. Однако мысль, что вся его борьба — всего лишь ступенька в чужом плане по захвату власти, была для него невыносима.

— Замолчи, москаль! — взревел он, дернувшись вперед. Дубов шагнул к нему, но я остановил его жестом.

Это был крик человека, у которого только что вырвали веру.

В его глазах Гордиенко была пустота. Мои слова, основанные на простой логике, оказались страшнее пытки. Не думаю, что я такой искусный интриган, скорее всего он сам догадывался о том, что все сказанное мной очень вероятно. И из-за этого вместо того, чтобы тупо осознать, в нем взошел уродливый, ядовитый цветок — жажда мести. Не мне. Не царю. Всему обманувшему его миру. Это я понял после того как он заявил:

— Думаешь, ты победил, барон? — прохрипел он с кривой усмешкой. — Думаешь, твой мир и порядок надолго? Ты слепец. Выиграв здесь, на Дону, ты проиграл все там, где даже не думал искать беды.

Он подался вперед, его глаза загорелись лихорадочным, безумным огнем. Дубов инстинктивно шагнул ближе. Я это понял: сейчас он скажет. Не потому, что я его сломал — он сам этого хотел. Хотел утащить меня за собой в ту пропасть, куда только что попал сам.

— Ты говоришь о предательстве? — выплюнул он. — Так знай же, что такое настоящая месть! Думаешь, Дон — это вся война? Глупец! Дон — это громкий балаган, чтобы вы все сюда приползли! Чтобы ваш царь притащил сюда лучшие полки, а ты — свои дьявольские машины!

Он говорил с упоением, наслаждаясь каждым обрывком информации, швыряемым мне в лицо. Будто это его последнее сражение, последняя атака. Всего плана он не знал, лишь его часть — то, что видел своими глазами исполнитель.

— Пока ты тут играл в царя, раздавая пряники дикарям, наш писарь Пилип Орлик делал настоящее дело! — почти кричал он со злобным торжеством. — Я сам его до границы провожал! Видел тех, с кем он шептался! Люди с волчьими глазами и руками, привыкшими к сабле! Говорили не по-нашему, по-немецки, по-ляшски… А потом обозы пошли. С железом! Длинные, точеные клинки, каких я и у шведов не видел! И люди… много людей. Головорезы, которым все равно, кого резать! Настоящая рать идет!

Странно все это. Какая-то профессиональная, снаряженная армия? И что? На кой ее собирать и отвлекать внимание поддержкой бунта?

— И куда ее отправят? — хмыкнул я.

Гордиенко расхохотался — лающий, срывающийся смех безумца. Сомневаюсь, что простой сотник знает кудаотправят небольшую профессиональную армию. Хотя…

— Куда? Туда, где твое сердце, барон-шайтан! Она идет в твое логово! В твое гнездо, где ты плодишь свою погань! Они вырежут всех твоих выкормышей до единого! И сожгут твою кузницу дотла! Сожгут так, что и пепла не останется!

Дубов посмотрел на меня. Казак, кажется, сошел сума. Я махнул рукой.

Его уводили. Я не слышал ни встревоженного голоса Дубова, ни стука пера, которое уронил писарь. Весь мир сжался до нескольких слов.

Немецкие клинки.

Логово.

Выкормыши.

Кузница.

Я стоял посреди шатра, глухой и слепой ко всему. Жизнь лагеря — ржание коней, звон металла, голоса солдат — слилась в один низкий белыйшум. Слова запорожца бились в черепе, отказываясь складываться в осмысленное. Набор бредовых угроз фанатика.

«Дон — это громкий балаган, чтобы вы все сюда приползли!»

Странная фраза. Слишком осмысленная для безумца. И мозг, против воли, зацепился за нее и потянул за ниточку. Бунт на Дону. Война с турками. Два кризиса, вспыхнувшие относительно одновременно. Вся армия, гвардия, император и я — все здесь, на юге. Далеко. Очень далеко.

«Немецкие клинки… обозы с железом…»

Профессионалы. Наемники. Снаряженные и оплаченные. Кем?

Австрийцы или французы. Наши «миротворцы». Пока они улыбались нам в шатре, их золото уже нанимало армию, тайно вошедшую в страну, пока мы смотрели в другую сторону.

Главное оставалось неясным. Цель. Куда они идут?

«Логово», «кузница»… Это явно какой-то бред.

«Выкормыши…»

Здесь конечно можно «за уши притянуть» Нартова.

Алексей. Федька. Моя команда.

Я замер с открытым ртом. Неужели?

Догадка была как вспышка слепящего белого света, мгновенно спаявшая все разрозненные куски в одну уродливую, чудовищную картину.

Отвлекающий маневр — здесь. Настоящий удар — там.

Не по столице, защищенной гвардией. И не по Москве, прикрытой гарнизонами.

А по единственному по-настоящему важному, но относительно беззащитному месту. По аорте новой России.

— Петр Алексеич, что с вами? — голос Дубова донесся словно из-под воды. — Вам дурно? Лекаря?

Я не видел его испуганного лица. Перед глазами стоял густой, черный дым над знакомыми лесами.

Я медленно поднял голову. Воздуха не хватало. Губы сами, беззвучно, вытолкнули одно-единственное слово. Название места, которое было моим домом.

— Игнатовское.

Эпилог

Интерлюдия.

В предгорьях Силезии, в уединенном, затерянном среди лесов замке, вовсю кипели страсти. Стоя у окна, шведский генерал Адам Людвиг Левенгаупт смотрел на свое отражение в мутном стекле. Там был призрак, изгнанник, чья слава обратилась в прах вместе с армией его короля. После унизительного мира он потерял все: армию, родину, честь. Скитаясь по Европе, он предлагал свою шпагу, однако монархи шарахались от него, как от чумного, боясь гнева нового русского императора. И только один человек, гений и циник Евгений Савойский, разглядел в нем специалиста. Он предложил Левенгаупту то, чего тот жаждал больше всего, — реванш.

Резко отвернувшись от окна, Людвиг обвел взглядом командиров своего «добровольческого корпуса», собранных в зале замка. Его войско: триста закаленных в боях шведских драгун, сотня хмурых богемских рудокопов, сотня хорватских граничар. Пятьсот волков, готовых вцепиться в горло русскому медведю.

— Господа, — голос Левенгаупта был лишен эмоций, — забудьте все, чему вас учили. В Остзесии нас погубила гордость. Мы шли на них тараном и они разбили нас технологиями. Больше этой ошибки не будет. Мы идем в Московию как призраки пана Лисовского. Наша сила — в неуловимости, а не в числе. Мы — волчья стая, не стадо баранов на убой.

Через два дня началась компания. Разделившись на пятьдесят автономных отрядов, пятьсот человек растворились на дорогах Речи Посполитой. Под безупречными легендами богомольцев с постными лицами или мелких купцов, везущих на ярмарку воск, каждая «десятка» начала свой путь.

Проводниками и ангелами-хранителями этой призрачной армии были люди гетмана Мазепы. Рискуя всем, старый лис плел свою паутину. Его казаки знали каждую тайную тропу и брод, а тяжелое вооружение и порох были заранее завезены на глухие хутора под видом «железных скоб» и «соли». Мазепа превратил всю Гетманщину в гигантский перевалочный пункт, работающий на войну, о которой никто не знал.

В корчме под Житомиром командирский отряд, изображавший торговцев, столкнулся нос к носу с разъездом русских драгун. Вечер прошел в напряженном молчании. Шведский капитан, назвавшийся смоленским купцом Афанасием Кальниковым, травил байки о ценах на мед, пока его люди в углу старались не смотреть на оружие противника.

— А что ж вы, люди добрые, товар-то свой не в Ригу, а в Киев везете? — лениво поинтересовался русский вахмистр, подливая себе медовухи. — Не ближний свет, да и пошлины иные.

— Так на киевской ярмарке нынче цена на воск вдвое против рижской, — не моргнув глазом, ответил «Кальников» с легким шведским акцентом. — А мы люди простые, за копейкой тянемся. Да и подорожная у нас от самого пана гетмана имеется, с его личной печатью. Велено ехать без проволочек.

Только безупречные бумаги, выданные в Батурине, уберегли их от повального обыска.

Неизбежно начались потери. Одна из групп, ведомая хорватом Степаном Радичем, просто исчезла — не вышла на связь в условленное время. Получив известие на глухом лесном хуторе, Левенгаупт долго смотрел на карту, прежде чем вычеркнуть из списка десять имен.

— Продолжаем движение, — наконец произнес он. — Мы не можем их искать. Кто отстал — тот мертв. Запомните это.

Безжалостный, в первую очередь к себе.

Самым сложным испытанием стала переправа через Десну. Там дотошный царский приказчик в зеленом кафтане прицепился к бочонкам с «дегтем», где богемцы везли взрывчатку.

— Больно тяжелы, — скрипучим голосом заявил он, тыча в бочонок тростью. — И запах… странный, не смоляной. А ну, вскрывай! Будем смотреть, что у тебя там за деготь мудреный.

Нервы были натянуты до предела. У них имелась пара бочонков с настоящим дегтем, но обошлось. К переправе подскакал сотник из миргородского полка, верный Мазепе, — рослый казак с лихим, разрубленным шрамом лицом.

— Ты что тут, приказная душа, учудил⁈ — рявкнул он, осаживая коня. — Людей гетманских задерживаешь! У них государево дело срочное, а ты им палки в колеса ставишь!

— Так товар у них сумнительный, пан сотник… — заюлил приказчик.

— Товар гетманом лично досмотрен! А ну, прочь с дороги! — сотник положил руку на эфес сабли, и его люди угрожающе двинулись вперед. Приказчик счел за благо ретироваться.

Обоз пропустили. Однако сотник, спасая отряд, сам «засветился». Вечером Левенгаупт получил короткую записку от Мазепы: «Сотник проявил излишнее рвение. Отправлен с поручением в Крым. Больше его не увидите».

Мазепа подчищал хвосты. Ценой чистоты была человеческая жизнь.

Так, теряя людей, рискуя на каждом шагу, просачиваясь сквозь кордоны и патрули, стая Левенгаупта медленно, неумолимо двигалась к своей цели.

Через три недели мучительного марша разрозненные отряды «волчьей стаи» стеклись в условленное место — глухой, заросший буреломом лесной массив в сорока верстах от Игнатовского. Здесь, вдали от дорог, призрачная армия обретала плоть: из лесной чащи один за другим выходили молчаливые, заросшие щетиной люди, ведя под уздцы отощавших лошадей. За два дня поляна в центре леса превратилась в скрытый военный лагерь, где вполголоса звучала шведская, немецкая и хорватская речь. Место приходилось выбирать очень тщательно, так как довольно часто местная охрана устраивала конные разъезды вокруг имения.

Вечером Левенгаупт собрал командиров на военный совет. Костры разводить запретили. При тусклом свете сального фонаря, в центре круга, на расстеленном плаще лежала карта Игнатовского — плод многомесячной работы лазутчиков Мазепы. И чем дольше офицеры вглядывались в нее, тем мрачнее становились их лица. Открывшаяся им картина не имела ничего общего с беззащитной усадьбой.

— Это не гнездо, генерал. Крепость, — хмуро произнес капитан Аксель Спурре, командир шведских драгун, проведя пальцем по линии рва. — Глубокий ров, высокий частокол с бойницами, вышки. Классическая полевая фортификация, сделанная на совесть.

— Хуже, — добавил Янко Вучич, предводитель хорватов. Его люди, лучшие лазутчики, два дня вели наблюдение. — Караулы не спят, дозоры ходят исправно. Даже какие-то диковинные собаки на стенах. И стрелки у них добрые. Вчера один мой человек подошел слишком близко — ранили с двухсот шагов, одной пулей. Долго искали, хорошо он увел их в противоположную сторону и схоронился в Петербурхе. Мы имеем дело с профессионалами.

Однако самый неприятный сюрприз ждал их на схеме ключевых объектов. Литейный и механический цеха, склады с порохом и арсенал были обнесены второй, внутренней стеной. Уже не деревянной, а каменной. Настоящая цитадель.

— А теперь главное, — Левенгаупт указал на единственную дорогу в поселение. — Мост. Он один. И прикрыт вот этим. — Его палец остановился на изображении капитального, сложенного из бревен строения. — Мостовая застава. С опускающейся решеткой и постоянным караулом. Наши лазутчики докладывают: проверка строжайшая. Без подорожной от самого барона и царевича — ни одна мышь не проскочит.

— Прямой штурм — самоубийство, — констатировал Спурре, выхватив палаш и начертив на земле быструю схему. — Их ружья… мы знаем, как они бьют. Они положат половину моих драгун еще на подходе. Но можно попробовать ночью. Под покровом темноты, нахрапом, пока они сонные…

— Нахрапом такие стены не берут, капитан, — в голосе Вучича прозвучало легкое презрение. — Это не крестьянская усадьба. Ваши благородные атаки и привели армию короля к разгрому. Здесь нужны крестьянские хитрости. Я предлагаю иное: осада. Перерезать им дороги, устроить пару засад на обозы. Выманить их из крепости. Пусть их гарнизон погоняется за нами по лесам, а когда ослабнет — ударим.

— Гоняться по лесам? — вспылил Спарре. — Мы солдаты, а не разбойники! Нам нужен один быстрый удар!

Дозволяя им выговориться, Левенгаупт внимательно слушал. Это был спор двух тактик — сталкивались два мира: прямолинейная отвага регулярной армии и изворотливая хитрость партизанщины.

— Вы оба не правы, — чуть погодя сказал он, в наступившей тишине его голос прозвучал особенно веско. Он взял прутик и, положив его на карту, с хрустом переломил. — Вот что будет с нами при лобовом штурме, Аксель. И вот что станет с нашим временем при долгой осаде, Янко. У нас его нет. Каждый лишний день здесь увеличивает риск обнаружения. Вы мыслите как солдаты. А я уже говорил: мы — призраки. Наш главный козырь — внезапность и хитрость. Не сила.

Он обвел взглядом потемневшие лица офицеров.

— Этот барон Смирнов — гениальный инженер. Он построил идеальную мышеловку. Стены, рвы, ружья… Он предусмотрел все. Кроме одного. Человеческой жадности и беспечности. Мы не сможем пробить их броню. Значит, — он сделал паузу, и его глаза блеснули в свете фонаря, — мы должны найти способ, чтобы они сами открыли нам ворота.

Следующая книга цикла: https://author.today/reader/484837

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер Петра Великого – 8

Content

Инженер Петра Великого — 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Nota bene