Нина Лорен

Чащоба

Nina Laurin

THE LAST THING SHE SAW

Copyright © Ioulia Zaitchik, 2024

All rights reserved

Печатается с разрешения автора и BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Littera за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Юлии Крусановой

© Ю. П. Крусанова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Иностранка®

* * *

Глава 1

2017 год

Итак, блудная дочь возвращается. Снова.

Я еду обратно тем же путем, каким впервые уезжала отсюда в семнадцать лет, точно таким же потрепанным автобусом компании «Грейхаунд», в салоне которого висит затхлый запах пыли. Траектория автобусного маршрута Монреаль – Марли представляет собой замысловатый лабиринт с массой причудливых ответвлений: полагаю, из-за недостаточного количества пассажиров нет смысла открывать прямую линию. Поначалу за окном мелькают холмистые пейзажи – живописные места Восточных кантонов, привлекающе толпы туристов. Но не успеваю я прослушать и десяти процентов аудиокниги, как красоты остаются далеко позади. Остаток пути – однообразные пространства полей, чей вид ранней весной не особенно приветлив. Автобус делает остановки в скучных маленьких городках, у которых нет ни малейшего очарования и ни единого шанса завлечь богатых американских путешественников. Даже если бы аудиокниге удавалось удерживать мое внимание более пяти минут кряду, я знаю, что не стоит слишком увлекаться: лучше следить за дорогой, иначе есть риск пропустить собственный маленький скучный городок.

К счастью, книга оказалась неинтересной или, возможно, просто не пришлась мне по вкусу, как и большинство книг в последнее время: банальный триллер за 99 центов, какими обычно заставлены полки книжных магазинов под рубрикой «предложение дня». Мне досталось тягучее повествование, пестрящее изматывающими поворотами сюжета с совершенно неясными целями. Или, может быть, дело в том, что у нас с этой историей слишком много общего?

Во время последнего визита в Марли я была в приподнятом настроении и летала как на крыльях, не говоря уже о том, что сидела за рулем собственной машины. Возможно, и я, и машина имели несколько потрепанный вид, однако обе находились в рабочем состоянии и приятно пахли. Правда, следует отметить, что на этот раз и город не в лучшей форме.

Типичная для небольших провинциальных городков история: у них имеется некий отрезок славного прошлого, за который обитатели цепляются с настойчивостью, несоразмерной масштабам события: каждый житель помнит о своем историческом наследии и горделиво демонстрирует его при помощи наклеек на бампере автомобиля и национальных флажков, которые втыкают везде, где только можно. Значительную долю населения Марли составляют перемещенные акадийцы [1]. Не меньшая часть местных фермеров является, как ни странно, потомками переселенцев из Ирландии, к которым, судя по всему, принадлежу и я. Помимо акадийцев и ирландцев имеются и другие этнические группы, чьи предки жили здесь с незапамятных времен, а враждовали между собой и того дольше. И само собой, все обитатели нашего городка прекрасно осведомлены, кто с кем спит, кто кого обманывает и чья мама слишком много пьет.

Марли, как всякий уважающий себя город, обзавелся и собственной тайной, хотя, вероятно, ей уже недолго оставаться нераскрытой. И пускай мой подкаст благополучно утонул в радиоволнах – оцените шутку, – возможно, Мишель Фортье еще предстоит сказать свое последнее слово.

По крайней мере, о самом Марли уже заговорили.

Глобальное потепление преуспело там, где я потерпела неудачу: благодаря ему название богом забытого городка в округе Бос прогремело на всю страну, и Марли упоминают даже в национальных новостях. Поспособствовала этому река Шодьер, вышедшая из берегов из-за рекордно быстрого таяния снега: покинув тесное русло, она затопила центральную улицу Марли, под воду ушли старинные постройки и современные здания с расположившимися в них офисами, магазинами и лавками. Средства массовой информации окрестили случившееся ужасной трагедией, хотя сомневаюсь, что еще пару месяцев назад кто-нибудь из столичных журналистов, с мрачными физиономиями вещающих о кошмарном наводнении, сумел бы отыскать Марли на карте. Постаравшись на славу, река отступила, чтобы продолжить свое грязное дело и уверенно понести мусор и сельскохозяйственные отходы дальше, а затем передать их водам реки Сент-Лоран, оставив Марли разбираться с учиненным беспорядком. Многие исторические здания повреждены настолько, что их придется снести, как и часть других строений, которые, впрочем, не упоминаются в сводках новостей, поскольку не вызвали интереса у представителей Общества охраны городской среды: просто кучка уродливых коттеджей шестидесятых – семидесятых годов прошлого века, о чьем исчезновении вряд ли стоит жалеть.

В одном из таких коттеджей бригада рабочих и обнаружила останки Мишель Фортье. Она вернулась сорок лет спустя, чтобы взбудоражить весь город.

Автобус подкатывает к терминалу, я накидываю на плечо видавший виды, потрепанный рюкзак и, стараясь не цеплять им нескольких остающихся в салоне пассажиров, пробираюсь к выходу. Затем двери захлопываются и автобус уезжает, оставляя меня совершенно одну на пустой парковке. Я смотрю на экран мобильника – мы прибыли почти на тридцать минут позже времени, указанного в расписании, – и понимаю, что Лора просто-напросто забыла о моем приезде.

Копаюсь в собственных чувствах, пытаясь обнаружить признаки обиды, удивления или хотя бы разочарования. И не нахожу ничего похожего. И все же, полагаю, какое-то предчувствие у меня было, иначе с чего бы мне, еще сидя в автобусе, заглядывать в гугл-карту и проверять, по какой дороге следует идти от шоссе в город. В прошлый раз это не имело значения, поскольку я была на машине, но сейчас меня ждет неприятный сюрприз: путь займет минут сорок бодрым шагом. Погода стоит отвратительная: ветер налетает резкими порывами со всех сторон и беспорядочно треплет полы моего тонкого пальто. Остается надеяться, что мелкая нудная морось не превратится в настоящий дождь.

Я приезжала в Марли пару лет назад, однако ходить пешком от автовокзала до дома мне доводилось еще в ту далекую эпоху, когда смартфонов не было и в помине. Теперь же, обратившись к помощи навигатора, я отправляюсь в путь.

Два года назад я прикатила сюда на собственной «тойоте», лучась самодовольством счастливчика, которому удалось сбежать из этой дыры, и тогда признаки процветания крохотного провинциального городка даже вызвали мое снисходительное одобрение. Марли обзавелся собственным «Уолмартом» [2] – ух ты, здорово! Появление в городе нескольких заведений популярной сети ресторанов быстрого питания тоже знаменует, по всей видимости, небывалый прогресс, пришедший наконец и в наши края. Ведь теперь люди, с которыми мы вместе учились в школе, – те из них, кто по-прежнему живет в Марли, – обрели возможность полакомиться двойным бургером с котлетой на растительной основе, имитирующей вкус говядины.

У меня имелись симпатичная квартирка в районе Розмон [3] и престижная работа в местном информационном агентстве – да-да, большое спасибо, что поинтересовались. Однако после того, как я провалила последний грандиозный проект и подкаст признали неперспективным, агентство посчитало, что наше сотрудничество подошло к концу. Денег, вырученных от продажи «тойоты», хватило только на оплату полутора месяцев аренды несообразно дорогой однокомнатной квартиры. Счет за мобильную связь был просрочен, а за билет до Марли – 38 долларов – пришлось заплатить кредиткой. Так что теперь небольшие лавочки, магазинчики и фермы, доставшиеся некоторым из моих одноклассников от родителей в качестве семейного бизнеса, уже не кажутся мне таким уж унылым наследством. Все, к чему могу вернуться я, – «особняк» О’Мэлли: щитовой домик с гостиной и двумя спальнями на окраине Марли, который моя мать Лора унаследовала от своих родителей.

– Ничего личного, дорогая, – сказала мне начальница в отделе информации и пожала плечами. У нее был обманчиво мягкий голос, энергичный характер женщины-босса и дорогая модная стрижка. – Просто эта тема неинтересна нашей целевой аудитории – молодым горожанам, живущим в Монреале. История о пропавшей деревенской девочке, случившаяся задолго до их рождения, – нет, это не актуально.

Я хотела заметить, что никто так не считал, когда руководство отдела давало зеленый свет моему проекту. И если бы подкаст имел успех, Модная Стрижка без тени сомнения присвоила бы все лавры себе. Но поскольку затея провалилась, она предпочла как можно скорее спихнуть ответственность на того, кто плюхнулся в лужу, и отскочить в сторону, пока грязные брызги не заляпали новенькие туфли за семьсот долларов. Ровно в тот момент, когда боссы сочли проект провальным, идея подкаста стала полностью моей – от начала и до самого конца. Однако дело вовсе не в отсутствии интереса у целевой аудитории, ведь передача, сделанная в Квебеке на местном материале и посвященная расследованию настоящего преступления, обещала стать хитом. Но только если бы – ах, если бы – в этой истории имелись хоть какие-нибудь зацепки. Как верно заметила Модная Стрижка, бо́льшая часть моих рассуждений – лишь пустые домыслы. Ни одной правдоподобной версии, ни единого доказательства – ничего.

Вдалеке маячит вывеска автозаправки и прилегающего к ней дорожного кафе. Мне кажется или дождь и вправду усиливается? Или я просто ищу повод, чтобы зайти в кафе, взять пластиковый поднос с готовым обедом и столько содовой, сколько смогу проглотить? А то и стакан горячего кофе. Не хочется поддаваться искушению, но что-то подсказывает мне, что Лора не сидит сейчас в ожидании моего прибытия за накрытым столом, который ломится от яств.

Расстояния в этих краях выглядят обманчиво – они гораздо больше, чем кажутся на глаз. Я считала, что нахожусь в паре сотен ярдов от манящего неонового знака кафе, но на самом деле пришлось тащиться минут двадцать вдоль узкой обочины, слушая равнодушный рев пролетающих мимо автомобилей и петляя между ноздреватыми кучами почерневшего весеннего снега. Я добираюсь до заправки измотанная, запыхавшаяся и грязная. Теперь фастфудовское «трио дня» скорее необходимость, чем баловство. По крайней мере, так я себя уверяю.

Однако, приближаясь к заправке, я вижу и то, на что два года назад не обратила бы внимания, взирая на мир с высокой ступеньки пресловутой социальной лестницы. Закусочная предназначена только для тех, кто за рулем: заказ получают в окошке автораздачи, не вылезая из машины. Увы, на этот раз я явилась на своих двоих. Как пали сильные [4].

Пока я топчусь перед закусочной, размышляя, удастся ли сделать заказ и до какой степени я готова унизиться, сзади выстраивается вереница машин.

– Стефани?! – внезапно раздается возглас у меня за спиной.

Я оборачиваюсь. «Форд F-150», красивый блестящий внедорожник размером с мою покинутую городскую квартиру, медленно катится ко мне, а в опущенном окне торчит ухмыляющаяся физиономия Люка.

Живя в Монреале, я представлялась как Стиви – чтобы выделиться из миллиона других Стефани, а также в подсознательном стремлении угодить толпе молодых людей, помешанных на британском стиле. Но, полагаю, здесь, в Марли, уже не надо ни перед кем выпендриваться.

– Привет! – говорю я.

– Давно вернулась? – спрашивает Люк.

– Минут двадцать назад, – отвечаю я.

– Значит, в этот раз мне удалось вовремя поймать тебя, – снова ухмыляется он.

Я чувствую, что краснею. Мое предыдущее пребывание в городе должно было продлиться месяц, но я уехала через две недели. С Люком мы пересеклись лишь раз: неловкая встреча на парковке возле полицейского участка. И даже если бывшего бойфренда задело, что я не удосужилась позвонить ему, виду он не подал. Хотя, думаю, задело его сильно.

Правда же состояла в том, что у меня не было причин звонить Люку. Я не планировала задерживаться в городе дольше месяца, отведенного редакцией на выполнение задания, а после не собиралась больше возвращаться в Марли. Так какой смысл возобновлять контакты со старой школьной любовью, когда будущее сулит множество поклонников, славу, деньги, а в перспективе – симпатичного хипстера, который носит футболки с символикой группы «Металлика» исключительно с иронией.

Я растягиваю губы в улыбке. Да уж, меня и правда поймали.

– Вроде того, – говорю я вслух.

– Слушай, а тебя, случайно, не надо подвезти?

Похоже, он с первого взгляда оценил весь масштаб моего бедственного положения: ни денег, ни машины, ни сопровождения в виде Лоры и ни единой души, которая огорчится, если на обочине шоссе меня переедет трактор. И все же предложение Люка сделано вполне искренне и без тени злорадства.

– Спасибо, было бы мило, – честно отвечаю я. Честность – единственное, что я могу себе позволить.

С благодарностью забираюсь на пассажирское сиденье огромного внедорожника, и сухой воздух, нагнетаемый тихо жужжащими вентиляторами, окутывает меня уютным теплом, словно одеялом.

Машина трогается. К счастью, поездка будет недолгой. Во всяком случае, не настолько долгой, чтобы успеть поговорить по душам о том, почему я снова вернулась и почему в прошлый свой приезд даже не зашла поздороваться с Люком. Первые несколько минут мы едем в тишине: Люк не произносит ни слова, я тоже храню молчание.

– Итак, – начинает он наконец, а я внутренне съеживаюсь, – отвезти тебя на то место?

– На какое место? – Я удивленно хлопаю глазами.

– Ой, брось, я ведь понимаю, зачем ты здесь.

В словах Люка нет и намека на упрек или насмешку: простая констатация факта.

– Нашли Мишель Фортье. Весь город гудит. Ведь твоя передача именно об этом, верно?

– Подкаст, – несколько раздраженно уточняю я.

– Да-да, конечно, радиошоу, – быстро поправляется Люк.

Ох, старина Люк, он-то по-прежнему носит футболки с символикой «Металлики» безо всякой иронии, на полном серьезе. Даже сейчас логотип группы – потрескавшиеся белые буквы на выцветшем черном фоне – виднеется из-под его расстегнутой на груди клетчатой фланелевой рубашки. Люк все еще умудряется выглядеть красивым, что можно считать настоящим подвигом, учитывая, что большинство парней нашего возраста, оставшихся в городе после окончания школы (то есть практически все парни нашего возраста) сейчас больше смахивают на Джона Гудмана [5]. Эта его просторная фланелька может скрывать множество недостатков, но вид у Люка подтянутый. Вот только физиономия слегка помятая да волосы взлохмачены, но не в стиле «искусственная небрежность», а просто потому, что давно нуждаются в стрижке. И то и другое должно портить впечатление, однако, как ни странно, не портит.

В любом случае я сомневаюсь, что мой старый школьный кавалер принадлежит к заядлым любителям подкастов. И пусть сейчас аудиосистема внедорожника Люка подключена к дорогому смартфону, а не к кассетной деке, но из динамиков приглушенно льется все тот же мейнстрим девяностых: рок, который мы вместе слушали в старших классах. Я почти уверена, что именно под эту песню мы пару раз целовались на заднем сиденье машины. Интересно, сопротивление новым веяниям заложено в таких людях генетически или это особенность Марли, специфика жизни провинциального городка? Кто знает.

– В тот раз отец говорил, что ты проводишь журналистское расследование по делу Мишель, – поясняет Люк. Совершенно напрасное уточнение: рано или поздно кто-нибудь все равно сообщил бы ему о цели моего визита. – Так что, полагаю, ты здесь, чтобы сделать продолжение, верно?

Я медлю с ответом: позволить ему и дальше так думать? Всё лучше, чем признаться, что я здесь и по этому поводу тоже, но главным образом потому, что мне ужасно не повезло и я на мели.

Похоже, мое молчание слишком затянулось, поскольку Люк принимает его за знак согласия.

– Так я отвезу тебя к тому дому? – предлагает он. – Думаю, по улицам можно проехать. Теперь, когда сошла вода, большинство из них уж открыли.

Ах да. Наводнение.

– А потом, наверное, к Лоре? – Люк бросает в мою сторону проницательный взгляд. Или мне только показалось? – Ну, то есть гостиница сейчас закрыта: сильные повреждения, здание находится в самой нижней точке Марли, так что…

– Мне, как обычно, везет, – отвечаю я с горькой усмешкой. – Да, к Лоре.

Мы направляемся в город. Надо же, Люк еще помнит дорогу к моему дому. Точнее, к дому Лоры. После стольких-то лет. Я пока не могу решить, это мило и романтично или просто говорит о том, насколько крепко местные увязли в прошлом.

Но когда «форд» сворачивает на главную улицу, все посторонние мысли мгновенно улетучиваются. Я вытягиваю шею и смотрю по сторонам, словно турист, прильнувший к окну экскурсионного автобуса. Меня охватывает странное чувство, которое трудно описать словами: вид за окном вызывает тревогу или, скорее, какое-то тошнотворное беспокойство. Непривычно видеть знакомые места в столь плачевном состоянии, разоренными и разрушенными.

Люк был прав начет гостиницы: здание оцеплено красной лентой и огорожено полосатыми дорожными конусами, а дверь и окна на первом этаже заколочены фанерой. Та же участь постигла и другие дома на улице – небольшие магазинчики, старомодные семейные лавочки, кафе и пекарню. Только сейчас до меня начинает доходить, насколько трудно пережить случившееся городку вроде Марли, который цепляется за свою историю так, словно ничего ценнее у него не осталось.

– Уже идут разговоры, что бо́льшую часть старого города восстанавливать не будут, – мрачно сообщает Люк.

Новость поражает даже меня.

– Что? Как же так?!

– Недавно состоялось собрание муниципалитета. Туда слетелись все эти защитники окружающей среды, – Люк брезгливо морщится. – Они без конца вопят: «Верните всё природе! Эти места принадлежат ей!» Им плевать, что многим из наших зданий больше ста лет. Но, судя по всему, для таких людей глобальное потепление – единственная настоящая проблема, а все остальное не имеет значения. Городской совет настаивает на строительстве дамбы, такой же, как в том городке неподалеку от Монреаля. О нем еще много говорили в новостях в прошлом году, помнишь? Но такое строительство обойдется в целое состояние. Так что никто не знает, удастся ли совету протолкнуть свою идею. На прошлой неделе приезжал премьер-министр. Было много встреч, разговоров, но, как обычно, ничего конкретного.

– Как обычно, – эхом подхватываю я.

Правда же состоит в том, что я ожидала почувствовать нечто вроде злорадства. Этот паршивый городишко, который я ненавижу всей душой и из которого едва сумела сбежать, с его презренной гордыней, жалким самолюбием и черной неблагодарностью, наконец-то низвергнут в грязь, где ему самое место. Во всяком случае, в моих глазах Марли именно таков. Но теперь, видя воочию, что с ним стало, я чувствую лишь горечь и огромное разочарование.

Наконец мы оставляем позади исторический центр, и я с облегчением перевожу дух. Теперь за окном мелькают новые и намного более уродливые постройки шестидесятых годов и позже: кабинет дантиста, современная аптека, ремонтные мастерские. Люк притормаживает возле одного из таких гаражей. «Запчасти. Ремонт подвесок» – гласит блеклая вывеска с выцветшими буквами. Позади гаража, чуть правее виднеется дом, принадлежащий владельцу гаража, – приземистый коттедж с потускневшей от времени красно-коричневой черепичной крышей. Единственное выходящее на улицу окно уцелело, но стекло черное как смоль. Светло-серые стены превращаются в паре футов от земли в грязно-желтые: видно, докуда поднялась вода. Не так уж высоко по сравнению с домами, расположенными ниже по улице, там затопило гораздо сильнее. Однако именно этот дом окружен двойным кольцом полицейской ленты, отчаянно трепещущей под порывами ветра. Опустив стекло «форда», выглядываю наружу и сразу замечаю навесной замок на входной двери.

– То самое место? – спрашиваю я, хотя и так все понятно.

Боковым зрением замечаю короткий кивок Люка.

– Значит, с самого начала надо было подозревать семейство Ганьонов, – размышляю я вслух.

– Не обязательно, – говорит Люк таким тоном, словно мое предположение задело его. – В любом случае хозяин умер пару лет назад, как раз незадолго до твоего предыдущего приезда. Его жена закрыла гараж, а вскоре продала дом.

– И? Каким образом это доказывает их невиновность?

Люк пожимает плечами.

– Я не утверждаю, что они не виноваты. Просто хочу сказать, что теперь уже некого привлечь к ответственности.

– Это не вопрос привлечения к ответственности. Речь идет о справедливости для жертвы и о спокойствии ее семьи, которая наконец узнает правду о судьбе дочери. – Слова сами слетают с языка, но при этом чувствую я себя ужасно глупо. Будто распинаюсь перед начальницей. Или сижу в студии перед микрофоном. Совсем не в моем стиле, но я говорю то, чего ожидают в подобных случаях, хотя на самом деле ни один человек не мыслит такими вычурными фразами.

– То есть это основная причина, по которой ты взялась делать передачу? – уточняет Люк.

И снова я не могу понять: он действительно так очаровательно наивен или в его вопросе кроется сарказм.

– Да, что-то в этом роде, – бормочу я и тянусь к ручке двери, одновременно отстегивая ремень безопасности.

– Ты куда? – спрашивает Люк.

– Хочу взглянуть поближе.

– Нельзя. Тут место преступления.

«С каких это пор ты стал законопослушным гражданином? – думаю я. – Если память мне не изменяет, мы воровали пиво в супермаркете, а потом забирались в чужие палисадники, чтобы не спеша выпить его в тени живой изгороди». Оставив предостережение Люка без внимания, я выбираюсь из машины и шагаю через лужайку к дому, а под ногами хлюпает разбухшая от влаги пожухлая трава. Повсюду разбросан принесенный рекой мусор. Я стараюсь ступать осторожно, чтобы не напороться на какую-нибудь ржавую железяку. Ближайшая больница находится в соседнем городке в получасе езды от Марли, и последнее, что мне сейчас нужно, – рваная рана и столбняк.

Останавливаюсь у края огороженной части газона. На уровне коленей хлопает на ветру желтая полицейская лента, и я не могу заставить себя двинуться дальше. Дом притягивает взгляд, словно магнит, и одновременно хочется отвести глаза. Пытаюсь отвернуться и не могу.

Позади раздаются чавкающие шаги, и через мгновение Люк вырастает у меня за спиной.

– Рабочие сбивали штукатурку в подвале, – поясняет он. – Ну, знаешь, чтобы хорошенько просушить дом, иначе заведется грибок, плесень и прочая дрянь. Им велели так делать хотя бы в тех домах, которые еще можно спасти. Там, в стене под штукатуркой, и нашли тело.

Жуткая находка. Должно быть, чертовски неприятно обнаружить такое у себя в подвале. Похоже, Люк думает о том же.

– Новые владельцы – милые люди, – вздыхает он. – Жаль их.

Я отключаюсь от его комментариев и продолжаю разглядывать дом, который, как выяснилось, с самого начала хранил ответы на все наши вопросы. Он находится на полпути между домом Лоры и магазином, где я покупала сигареты. Сколько раз я проезжала мимо, подгоняемая никотиновой ломкой, а меж тем то, ради чего я вернулась в Марли, находилось совсем рядом – в подвале уродливого коттеджа с зернистыми текстурными потолками, построенного в конце семидесятых годов прошлого века. Мишель Фортье, городская легенда, покоилась, замурованная в стене под толстым слоем штукатурки, пока обитатели дома смотрели очередной хоккейный матч «Монреаль канадиенс», сидя перед телевизором наверху в гостиной.

– Почему же, новые владельцы могут поздравить себя: теперь они стали частью городской легенды.

– Если это действительно Мишель, – добавляет Люк.

Его замечание заставляет меня оторваться от созерцания дома и обернуться.

– Что ты имеешь в виду? Кто еще, черт подери, это может быть?

– Официального опознания пока не было.

Если поразмыслить, Люк прав. В новостях не было ни слова о том, что тело принадлежит Мишель. Сказали лишь, что найден труп ребенка, предположительно Мишель Фортье.

– Это она, – с мрачным видом заявляю я. – Больше некому.

Я действительно так думаю. После исчезновения Мишель в городе не было ни одного случая пропажи людей, и уж тем более детей.

– Надо же, как обидно, – снова подает голос Люк.

– Обидно?

– Да, ведь мы так никогда и не узнаем, что случилось на самом деле. Сорок лет прошло. И кстати, что касается родных, которые обретут спокойствие, узнав правду о судьбе дочери, – похоже, и тут облом.

Увы, Люк опять прав. Отец Мишель, Гаэтан Фортье, умер десять лет назад. А его жена Мари из-за прогрессирующей деменции последние три года живет в доме престарелых. Когда я была в городе в прошлый раз, дом Фортье – настоящий особняк по меркам Марли – только-только выставили на продажу. Я даже не знаю, кто занимался делами семьи от имени Мари. Вероятно, какой-нибудь дальний родственник или поверенный, поскольку других детей, кроме Мишель, у супругов не было.

– Теперь новые хозяева снова продадут дом?

Люк качает головой:

– Вряд ли у них получится.

– Почему?

– Он стоит прямо у реки. Его тоже затопило.

Люк прав: обидно. И ужасно печально.

– Идем. – Люк переминается с ноги на ногу, словно чувствуя, что моя решимость иссякла и внутрь я не полезу. Он разворачивается и шагает обратно к машине.

Мы садимся в «форд» и снова выезжаем на шоссе. Едва коттедж исчезает в зеркале заднего вида, мне приходит в голову, что неплохо бы поинтересоваться, как дела у самого Люка.

– Так, значит, ты служишь в полиции, как твой отец? – спрашиваю я.

– Не-а.

Ого. Фрэнк, наверное, был вне себя от ярости.

– Я решил полностью посвятить себя сельскому хозяйству, – уточняет Люк.

С некоторой тревогой я искоса поглядываю на него. Но он избегает моего взгляда и с преувеличенным вниманием следит за дорогой.

– Серьезно? – усмехаюсь я. – Только не говори, что начал выращивать травку в старом амбаре на заднем дворе. Рано или поздно употребление марихуаны все равно легализуют и ты прогоришь.

– Нет-нет, – торопливо произносит Люк. – Я занимаюсь производством сои.

– Ой.

Вот так номер.

– Ага, – с виноватой интонацией говорит Люк. – Отец Кэт, знаешь ли, решил отойти от дел, а поскольку она единственный ребенок в семье, бизнес перешел к нам.

Объяснения излишни. Благодарю, и без того понятно.

– А Кэт не разозлится, когда по городу поползут слухи, что меня видели в твоей машине? – спрашиваю я, не в силах скрыть горькую иронию. В прошлый раз я пробыла в городе две недели, и никто даже не удосужился сообщить мне новость. А Лора – почему она молчала? Казалось бы, мать должна была первой осчастливить меня известием о женитьбе Люка.

Он морщится.

– Да будет тебе, Стеф. Зачем ты так? Двадцать лет прошло.

Пятнадцать. Но я не поправляю его.

– Мы поженились несколько лет назад, – с виноватым видом мямлит он.

Обалдеть. Похоже, Кэт не теряла времени даром.

В этот момент Люк съезжает с шоссе, делает поворот, затем еще один, и наконец перед нами появляется предпоследний в ряду сборных щитовых домиков – собственность Лоры. Никогда бы не подумала, что вид этого убогого жилища доставит мне столько радости. Одновременно перед глазами мелькают другие картины: воображение рисует разнузданные сцены с участием парня, который был моим бойфрендом в старшей школе, и моей бывшей подруги – оба в постели, и оба голые.

– Вот ты и на месте, – произносит Люк преувеличенно жизнерадостным тоном. Держу пари, он не меньше меня рад, что наша поездка окончена. – Передавай привет маме.

– Непременно. – Я растягиваю губы в самой ядовитой ухмылке, на какую только способна, и хватаю лежащий на заднем сиденье рюкзак: – А ты не забудь передать привет Кэт.

– Стефани…

– Спасибо, что подвез.

Вот так, и пусть только посмеют сказать, что у меня дурные манеры. В конце концов, я же дочь своей матери.

Глава 2

1979 год

Во всем Марли нет девчонки круче Лоры О’Мэлли. Лора красит ногти иссиня-черным лаком, который вечно отслаивается кусками, потому что она грызет ногти. Но кого это волнует, так даже лучше: кажется, будто ей плевать, как она выглядит. Лора толстым слоем накладывает тени для век и подводит большие голубые глаза угольно-черным карандашом. Просторную футболку с логотипом группы «Джудас прист» Лора перехватывает ремешком на талии, потому что маленьких размеров фанатской одежды не выпускают. Уже в средней школе мальчики начинают гадать, что скрывается у Лоры под этой футболкой. Девочки обзывают ее шлюхой чисто из зависти: она единственная из восьмиклассниц, при виде которой старшие ребята начинают пускать слюни. Лора прореза́ет дырки на джинсах и начесывает волосы, заливая их лаком, который стащила в супермаркете. Лора может запросто раздобыть кассету с любой записью, какую только пожелает: достаточно лишь похлопать длинными, словно черные паучьи лапы, ресницами, и любой парень с радостью запишет для нее музыку.

Вот бы с такой же легкостью получить то, чего ей хочется прямо сейчас.

Группа «Эй-Си-Ди-Си». Концерт состоится в конце лета – такое шоу Лора ни за что не пропустит. В школе все просто умрут от зависти. Единственный вопрос – как туда попасть. Во-первых, ей понадобятся деньги, много денег: билет до Монреаля, билеты на концерт, к тому же, вероятно, придется заночевать в мотеле. Сумма немалая, больше той, что Лора может выудить из семейной заначки так, чтобы родители не заметили, и много больше, чем удается стащить из сумочки зазевавшейся покупательницы в супермаркете. Да и подпорченная репутация сильно мешает: тетки в магазине зорко следят за своими сумочками и, едва завидев Лору в рваных джинсах и с торчащими во все стороны, словно пики, волосами, проворно сворачивают со своей тележкой в соседний проход, так что нет никакой возможности незаметно подкрасться к ним сзади. Маневр кажется ненамеренным, но Лора прекрасно знает, от кого женщины бегут. Похоже, слухи о дурной девчонке расползлись по всему Марли. Да и немудрено, ведь городок крошечный, провинциальный, и тут всем все известно: кто у кого взял в долг и кто никогда не получит свои деньги обратно, потому что они давно просажены в игровом автомате; чьи родители разводятся, а чьи слишком много пьют.

Итак, привычный способ решения проблемы исключен и выбор у Лоры невелик.

Она открывает дверцу холодильника и окидывает взглядом содержимое: негусто, как обычно. Берет картонный молочный пакет и трясет; слышно, как на дне бултыхаются остатки жидкости. Лора отвинчивает крышку, и в нос ударяет кислый запах. Пакет возвращается на место – вообще-то, молоко ее не интересует. Внимание Лоры сосредоточено на другом: на недавно купленной упаковке дешевого пива, двадцать четыре бутылки которого красуются на нижней полке. Она достает одну и запихивает в школьную сумку. Затем, помедлив мгновение, вытягивает еще одну.

– Какого черта ты здесь делаешь? – раздается за спиной голос матери, осипший со сна и похмелья.

Лора невольно вздрагивает. И как только старой курице удалось подкрасться так тихо? Она отпускает дверцу холодильника, которая начинает закрываться нарочито медленно и наконец захлопывается со зловещим щелчком.

– У нас молоко закончилось, – бормочет Лаура. – Дай пару баксов, сбегаю в магазин.

– Возьми мелочь из жестянки на окне.

Жестянка на окне пуста – со дня выплаты социального пособия прошло слишком много времени, – и обе это знают.

– И арахисового масла тоже нет, – вместо ответа добавляет Лора. – И хлеб весь заплесневел.

Мать усмехается.

– Ну так ты ведь, кажется, ничего не вносишь в семейный бюджет. Если тебя не устраивает хлеб, который я покупаю, – приобрети свой. Заработай. Чем там обычно занимаются подростки: сидят с детьми, стригут газоны?

– Сейчас апрель, – возражает Лора.

Но мать, высказавшись по этому поводу, бесцеремонно отталкивает дочь и пробирается к холодильнику. Две бутылки дешевого пива в школьной сумке Лоры предательски звякают. На долю секунды ее охватывает ужас: сейчас мать заметит недостачу. Но та лишь на мгновение распахивает холодильник – ровно столько требуется, чтобы самой схватить бутылку с нижней полки, – затем отпускает дверцу, вновь позволяя ей захлопнуться, и покидает кухню, оставляя после себя шлейф аромата дешевых духов и сигарет не пойми какой марки, купленных в ближайшей забегаловке. Этот запах стал для Лоры запахом дома, он назойливо липнет и к ней самой, словно невидимый враг, от которого никак не удается избавиться. Он повсюду преследует ее, заранее объявляя любому незнакомцу – можно подумать, в Марли попадаются незнакомцы, – кто такая Лора О’Мэлли, к какому социальному кругу принадлежит и где ее место. Этот же навязчивый спутник превращает ее в парию: сперва так было на детской площадке, а позже – в школе. В итоге Лора приняла всеобщее отвержение, превратив его в краеугольной камень своей личности задолго до того, как в тайном уголке сознания зародилось подозрение, что ее ненавидели и раньше, до драных джинсов и вызывающего макияжа, – и будут ненавидеть всегда.

Она слышит, как хлопает задняя дверь. Скорее всего, мать весь день проведет на крыльце, устроившись на старом пластмассовом стуле, потягивая пиво и покуривая, а в первой из опустевших бутылок будут копиться смятые окурки.

Ну что же, зато теперь добыча Лоры в безопасности. Она выходит из дома, бутылки соблазнительно позвякивают в сумке. Сейчас Лора отправится в свое излюбленное место, на спортивную площадку на окраине парка, и устроится там в укромном уголке позади трибун. Будем надеяться, по дороге попадется кто-нибудь из знакомых, с кем стоит выпить. Если же нет, она сама прикончит обе бутылки. Все равно пойло дешевое и не особенно крепкое.

Итак, ни билетов на концерт, ни денег и ни одной стоящей идеи, как их достать. Что там говорила мать – поработать няней? Няней! Ну просто смех. Можно подумать, в городе найдутся люди, которые решатся подпустить Лору к своим детям ближе чем на милю. Только и остается залить горе пивом.

И все же, шагая через парк, Лора начинает невольно поглядывать на детей, играющих на площадке, – малышню, на которую никогда не обращала внимания. А справилась бы она с работой няни? Вдруг у кого-нибудь и впрямь хватит смелости доверить ей ребенка. Сама мысль заставляет усмехнуться и недоверчиво покачать головой: Лора О’Мэлли – няня! Да от ее репутации дурной девчонки вмиг не останется и следа. Но Лоре жуть как хочется попасть на концерт.

Тут за спиной раздается веселое звяканье велосипедного звонка. Лора невольно вздрагивает и, вернувшись к реальности, оборачивается на звук.

– Эй, смотрите, куда прете, маленькие засранцы! – рявкает она, стараясь скрыть смущение.

Мимо проносится стайка ребятни на блестящих велосипедах. Возглавляет ватагу Мишель, белокурая девчушка с яркой ленточкой в волосах. И велосипед у малышки самый лучший – новенький, последней модели. Еще бы, ведь ее родители жутко богаты и тратят кучу денег на эту бесполезную соплячку. Лора давно усвоила: жизнь фантастически несправедлива.

Настроение у нее окончательно портится. Она бредет к спортивной площадке и добирается до места как раз в тот момент, когда висящие над головой серые облака разражаются мелким дождем и в воздухе повисает холодная весенняя морось. Перед Лорой расстилается парк, пустой и мрачный. Она забирается под трибуны – по крайней мере, хоть какое-то укрытие от дождя – и достает из школьной сумки первую бутылку пива. Девушку охватывает отчаяние, которое последнее время подкрадывается все чаще. В такие моменты Лора почти видит, как перед ней расстилается собственная жизнь, такая же унылая и плоская, как этот стадион, как окружающие городок бесконечные поля фермеров. И ни единого шанса даже на короткую передышку. Ни тебе выхода, ни надежд, ни перспектив. Концерт в Монреале – если она вообще туда попадет – грозит стать единственным светлым пятном в жизни Лоры.

Может, если дождь перестанет и появятся старшие ребята, она поделится с ними пивом, стрельнет сигарету и почувствует себя чуть менее несчастной. Постарается загнать свое отчаяние обратно в тот неведомый уголок души, откуда оно без спросу вылезло, и забыть о своих горестях хоть ненадолго. Но в парке пусто, а дождь только усиливается, и вскоре узкая скамейка трибуны перестает защищать от ледяных струй.

И тут Лора замечает знакомый автомобиль, ползущий по улице вдоль кромки парка. Других машин поблизости нет, нет и прохожих или велосипедистов. Лора оживляется: возможно, день еще не окончательно потерян.

Машина приближается, и Лора принимает решение. Поставив почти опустевшую бутылку на землю возле опорной металлической стойки трибуны, девушка вылезает из своего укрытия и неспешной походкой направляется к автомобилю.

К ее несказанной радости, водитель опускает стекло. У него смазливая физиономия, полные губы кривятся в соблазнительной ухмылке, а в уголке рта торчит сигарета – хороший дорогой сорт. Все это заставляет сердце Лоры трепетать.

– Не поверишь, – говорит она, ухмыляясь в ответ, – только что думала о тебе.

– Тащи сюда свою задницу, О’Мэлли, да поживее, пока я не передумал.

Лора с готовностью повинуется.

Люди разное болтают о ней и по большей части ошибаются. Однако Лоре и самой известно, что она привлекает мужчин. И Лора пользуется своими чарами, действуя при этом крайне осмотрительно: дразнит, но до конца не идет.

Если только это не кто-то особенный.

Глава 3

Пропавшая в прериях [6]: исчезновение Мишель Фортье. Подкаст Стиви О’Мэлли

Марли не назовешь местом, которое на слуху у людей. Маленький городок, затерянный в центре провинции Квебек, вдали от крупных центров вроде Монреаля или самого Квебека, от горнолыжных курортов и живописных озер, – словом, такое место вряд ли покажется вам интересным, если только вы не фермер, выращивающий кукурузу. Судьба этого поселения, как и судьба множества его собратьев, находится во власти случая – финансовых кризисов, экономических спадов и правительственных решений, принятых политиками, которые в жизни не посещали подобных городков и никогда не посетят. Здешних обитателей называют сплоченной общиной, что бы это ни значило. Правда же состоит в том, что, исчезни завтра Марли с лица земли, никто даже не заметит.

А еще здесь произошла одна из самых загадочных в Квебеке историй. Действительно, как в городке, где даже в лучшие годы, в середине семидесятых, жило меньше пяти тысяч человек, где все друг друга знают, могла бесследно исчезнуть девятилетняя девочка?

Мишель Фортье родилась 10 июля 1969 года и пропала 11 мая 1979 года, за два месяца до своего десятого дня рождения. За неполные десять лет, что Мишель провела в Марли, Квебек пережил немало потрясений, однако бурные события происходили где-то вдалеке – там, в больших городах. Октябрьский кризис 1970 года никак не затронул Марли, а отзвуки разрушительных действий Фронта освобождения Квебека [7] долетали сюда разве что отдаленным эхом. Мишель была среди последних детей, принадлежащих к поколению «тихой революции» [8], хотя в то время об этом никто не знал. Обитатели Марли работали на своих фермах, обрабатывали землю и пасли коров. Осенью урожай собирали, а следующей весной поля вновь засевали. Влюбленные парочки, чей роман начинался в старшей школе, женились сразу после выпускного, а через год рожали первого из своих трех-четырех отпрысков. Прочно обосновавшись в Марли, они брали на себя управление отцовским хозяйством. Семья Фортье, местные крупные землевладельцы, воспитывали дочь в относительной роскоши фамильного особняка, построенного Гаэтаном Фортье по особому проекту в живописной излучине реки Шодьер. По меркам того времени Мишель считалась поздним ребенком: матери исполнилось тридцать, а отцу – сорок пять. Других детей в семье не было, так что все внимание родителей было отдано единственной драгоценной дочери.

Одиннадцатого мая 1979 года все переменилось. Звонок в полицейский участок поздним вечером из дома Фортье навсегда вошел в историю города. Единственная в Марли полицейская машина немедленно выехала на место. Прибывший офицер услышал следующее: Мишель исчезла, окно в ее комнате на втором этаже оказалось открытым.

Напомним слушателям еще раз: конец семидесятых – это совершенно иные времена.

Квебек никогда не был на переднем крае технического прогресса, вдобавок Марли отставал от прочих городов провинции как минимум лет на пятнадцать. Явившийся по вызову полицейский просто предположил, что Мишель сбежала. Девочка неполных десяти лет сбежала под проливным дождем, выбравшись из окна второго этажа без помощи веревки или лестницы? Более чем странное предположение, даже учитывая время и место, о котором идет речь. Но к этому мы вернемся позже. Сейчас лишь заметим, что никто не вызвал подкрепление. И никто не позвонил в Sûreté du Québec [9]. А такой службы, как «Эмбер алерт» [10], тогда и в помине не было. Но даже если бы она существовала, не было ни интернета, ни мобильных телефонов, чтобы отправить сообщение, а «усы» телевизионных антенн лишь иногда, в хорошую погоду, ловили сигнал Си-би-си – вот и все, на что они годились.

Итак, официальная версия оставалась прежней: Мишель сбежала. Так продолжалось дня два. Весть о происшествии распространилась со скоростью лесного пожара, и вскоре по городу поползли слухи один нелепее другого. И вот тогда Фортье поняли, что придется действовать самостоятельно.

Поиск был организован с помощью местных волонтеров. И тут мы сталкиваемся с еще одной странной вещью – увы, не последний раз: «сплоченная община» оказалась не такой уж и сплоченной. В общей сложности к поисковой партии, организованной Гаэтаном Фортье и местным полицейским Пьером Бергманом, присоединилось всего человек двадцать. Они обыскали близлежащие поля, берега в излучине реки Шодьер и небольшой участок леса на окраине Марли, двигаясь на своих двоих и включая фонарики с наступлением сумерек. Как нетрудно предположить, подобная стратегия поисков результатов не дала. Можно только гадать, сколько улик, способных навести на подлинный след Мишель, были случайно затоптаны или проигнорированы незадачливыми спасателями либо просто остались незамеченными. А несколько дней спустя Шодьер вышла из берегов, затопив окрестности, – такое нередко случается в этих краях после особенно снежных зим и дождливых весен. Поэтому любые детали, которые поисковая группа могла пропустить, были уничтожены к тому моменту, когда в Марли прибыли профессионалы Службы безопасности Квебека.

Они вновь опросили родителей и некоторых горожан, чьи показания, по их мнению, могли представлять интерес. Однако этим все и ограничилось. Насколько мне известно, ничего стоящего детективам разузнать не удалось.

Дело заглохло. И по сей день никому не известно, что случилось с Мишель Фортье в ту ночь, когда она исчезла из родительского дома.

Сегодня Марли мало изменился, чему, вероятно, не стоит удивляться. Реконструкция, объявленная в конце двухтысячных, казалась весьма многообещающей, но не принесла желанного возрождения, на которое так надеялись мэр и жители города. Попытки создать Марли репутацию места, приятного для отдыха и жизни после выхода на пенсию, также не увенчались успехом, и не только из-за прискорбного отсутствия очарования, свойственного маленьким провинциальным городкам. В последние годы побережье реки Шодьер подверглось сильной эрозии, а сокрушительные наводнения и вовсе делают земли непригодными для ведения хозяйства. Население медленно, но верно сокращается. Скоро в Марли не останется никого, кто помнил бы девятилетнюю Мишель Фортье.

Но прежде чем это случится, я решила попытаться пролить свет на историю, которая потрясла местное общество почти сорок лет назад.

Для этого нам нужно начать с родителей девочки – Мари и Гаэтана Фортье.

Глава 4

2017 год

На мое счастье, Лора – человек привычки: запасной ключ от дома лежит на прежнем месте, под растрескавшейся садовой вазой, там, где я всегда находила его. Раньше глиняная посудина действительно служила емкостью для цветов, но теперь больше похожа на пепельницу. Как заправский детектив времен королевы Виктории, я внимательно изучаю окурки. Сигареты марки «Дюморье»: похоже, настали хорошие времена и Лора шикует.

Я отпираю входную дверь и переступаю порог. Внутри меня встречает полумрак. Сквозь погнутые жалюзи пробиваются косые лучи солнца. Пятна света лежат на полу, на обшарпанном диване, на котором, тихонько похрапывая, валяется моя мать. В полной отключке.

– Добро пожаловать домой, Стефани, – произношу я вслух.

Храп прекращается. Лора приходит в себя и усаживается на диване.

– О, привет. – Она трет кулаком заплывшие со сна глаза, позабыв, что на веках у нее тонны косметики.

– Вот именно: привет. Ты, случайно, ничего не забыла?

Лора смотрит на меня бессмысленным взглядом. Стрела сарказма прошла мимо цели.

– Например, забрать меня с автовокзала, – поясняю я, чувствуя себя капризным ребенком.

Похоже, Лора придерживается того же мнения.

– Зачем? Ты ведь уже здесь.

– Да, конечно. Потому что меня подвез Люк.

«Потому что бывший парень беспокоится обо мне больше, чем собственная мать», – хочется сказать мне вслух, но я молчу. И пяти минут не прошло, как я переступила порог дома, но логика подсказывает, что у нас с матерью найдется еще немало поводов для склок.

– Ах да. Как поживает Люк? И Кэтрин. Надеюсь, у них все в порядке.

Я стискиваю зубы. Что это – обычная невнимательность Лоры к чувствам других людей или она нарочно пытается меня уязвить? Кто ее разберет. Уж точно не я. Даже в лучшие времена мне никогда не удавалось понять маму. Стоит ли говорить, что сейчас времена далеко не лучшие.

– У Люка и его милой женушки все в порядке. О чем тебе прекрасно известно, потому что они живут в десяти минутах езды от твоего дома. А не хочешь спросить, как дела у меня? Знаешь ли, твоя дочь, которую ты не видела…

– …Два года, – она машет рукой в мою сторону, – или три? Если бы в прошлый раз я сама не отыскала тебя, срок был бы еще больше.

Ладно, твоя взяла, думаю я и отступаю. Лора поднимается с дивана, потягивается, вскинув обе руки над головой, и начинает рассеянно бродить по комнате, собирая пустые бутылки.

– Извини за беспорядок, – произносит она беззаботным тоном. – Надеюсь, ты не ожидала, что к твоему приезду устроят генеральную уборку? Мы же семья, в конце концов. Нам ни к чему пускать пыль в глаза друг другу.

Завуалированный укор Лоры относится к тому разу, когда два года назад я приехала в Марли и остановилась в гостинице. Но она сама явилась ко мне. Я пригласила ее на ужин и предложила денег, от которых, как я надеялась, мать откажется из гордости, потому что на самом деле никаких денег у меня не было. Аванс, выплаченный радиостанцией, давно растаял, как мороженое под палящими лучами солнца, поскольку жизнь в большом городе оказалась гораздо жарче, чем я ожидала поначалу. К счастью, Лора и впрямь отказалась, но дала понять, что разгадала мой маневр.

– Можешь занять свою старую комнату, – предлагает она. Само великодушие.

Я невольно кошусь на хлипкую дверь, за которой находится моя прежняя спальня. Я не была там лет пятнадцать.

– Надеюсь, это ненадолго, – бормочу я.

Чувствую устремленный на меня взгляд матери и, как бывало и прежде, поражаюсь ее внезапной проницательности. Для человека, старательно заливающего в себя галлоны дешевого пива с самого моего рождения, а то и дольше, способность трезво оценить ситуацию может показаться невероятной. Но так подумают только те, кто плохо знает Лору.

– Думаешь, на этот раз дело пойдет лучше? – спрашивает она.

Когда-то мать была невероятно хороша собой. Остатки былой красоты заметны до сих пор, несмотря ни на что. Два года назад, сидя на террасе единственного в городе приличного гриль-бара напротив Лоры, я смотрела на нее, освещенную лучами вечернего солнца, и поражалась этому факту. Она щурится на свет. Волосы зачесаны назад, у корней видна широкая полоска седины, хотя Лора регулярно красится в свой естественный рыжевато-каштановый цвет, шея и грудь тронуты полукругом красноватого загара, который намертво въелся в кожу. Вид у матери блеклый, как у застиранной вещи, и все же под потускневшей оболочкой по-прежнему мерцает красота, словно призрак в туманной мгле.

В этой женщине с огрубевшей кожей и выцветшей татуировкой, выглядывающей из-под рукава блузки, я узнаю ту, что изображена на немногочисленных фотографиях, которые хранятся у нас дома. Та самая О’Мэлли с решительно вздернутым подбородком и ослепительной, несмотря на желтоватые от никотина зубы, улыбкой. Волосы у нее сухие, но густые и пышные. Яркие серо-голубые глаза, которые достались и мне. Каким-то чудом матери удалось сохранить фигуру: она подтянута, хотя, насколько мне известно, никогда в жизни не поднимала ничего тяжелее пивной бутылки.

– Понятия не имею, о чем ты, – холодно отвечаю я, стараясь не ежиться под ее острым взглядом.

– Ой, умоляю! И без того очевидно, почему ты здесь. Во всех новостях трубили о нашей находке. Как только поднялся шум, я сразу подумала: «Ну, теперь держись: Стефани вот-вот нагрянет». Дня не прошло – клянусь, не прошло и дня, – как ты звонишь. А вся эта чушь про то, что ты на мели, – чистой воды отмазка.

– Если я для тебя такая обуза, – цежу я сквозь зубы, – могла бы прямо сказать.

– И куда бы ты поехала? – усмехается Лора. – Гостиница закрыта. А, конечно, как же я не догадалась! Люк наверняка с радостью пустил бы тебя переночевать у него в гостевой комнате.

– Не трогай Люка! – рявкаю я. Мне вовсе не хотелось попадаться на ее удочку, но я ничего не могу с собой поделать.

– А что такое? Или жалеешь о прошлом? Да неужели за все эти годы тебе не удалось подцепить кого-нибудь поприличнее жалкого сынка провинциального копа? С твоей-то задницей!

К счастью, я давно привыкла к комментариям Лоры по поводу моей внешности. Я немало наслушалась их лет с тринадцати, когда мне понадобился первый бюстгальтер. Разглагольствования матери никогда не прекращались. О, каких только историй она не поведала о себе и своих золотых денечках! Или годах? Еле удерживаюсь, чтобы не спросить: «А где же тогда мой драгоценный папочка? Или твоих прелестей оказалось недостаточно, чтобы удержать его?»

– Пусть это станет для тебя уроком, – продолжает она. – Твоя эпопея со столичной жизнью с самого начала была обречена на провал. Удивляюсь, как ты не поняла этого раньше. Здесь ты родилась, и здесь твое место.

Я сердито смотрю на нее.

– Надеешься, в этот раз сработает? – не унимается Лора. – Примчишься сюда, разнюхаешь подробности гибели Мишель Фортье и умчишься обратно в свой Монреаль? А хочешь, скажу, что будет дальше? Да ничего. Потому что в Монреале никому нет до тебя дела. Никому! – Губы матери сжимаются в узкую злобную полоску. Внезапно она делается похожей на старуху, лет на тридцать старше своего возраста. – Раз уж на то пошло, ни до тебя, ни до Мишель.

Обычно на этом этапе разговора я вылетаю из дому и хлопаю дверью. Но так уж сложилось, что сейчас мне некуда вылетать и нет двери, которой можно было бы хлопнуть.

– Два года назад никто в городе не захотел с тобой откровенничать. С чего ты взяла, что теперь они станут более разговорчивыми?

– Ты закончила? – спрашиваю я. Единственный способ утихомирить Лору – сделать вид, будто ее болтовня совершенно тебя не касается. – Если это все, я бы пошла к себе, ладно? Я устала, столько пришлось трястись в автобусе…

Лора усмехается и качает головой.

– Полагаю, дорогу в свою комнату ты не забыла. Или тебя проводить?

Да, немудрено забыть, где в огромном фамильном особняке О’Мэлли находятся мои скромные апартаменты. Я протискиваюсь мимо матери и толкаю дверь в свою бывшую спальню. Кажется, память и вправду подвела меня: дверь поддается легче, чем я ожидала. Я, взрослая женщина тридцати одного года от роду, оказываюсь на пороге собственной подростковой комнаты.

Жилище Лоры немногим отличается от трейлера: приземистая конструкция, которую можно разобрать, перевезти на новое место, а затем снова собрать. Обычно такие ставят на арендованных участках земли. Разница лишь в том, что эту хибару не перемещали уже много лет, со времен Лориных родителей, а то и раньше, когда ее бабушка и дедушка поставили свой домишко посреди участка земли площадью в две тысячи квадратных футов.

Здесь имеются мини-кухня, ванная с пластмассовой душевой кабиной грязно-коричневого цвета, крошечная гостиная с видавшим виды продавленным диваном и две тесные спальни. Стены во всех помещениях отделаны дешевыми пластиковыми панелями, отдаленно напоминающими фактуру дерева. Потолки низкие, и на них вечно скапливается влага, вне зависимости от температуры за окном. Переступив порог своей комнаты, я обнаруживаю все тот же старый футон [11], служивший мне кроватью, сколько себя помню.

Знакомое покрывало выцвело, а на стене по-прежнему красуется прилепленный скотчем постер с изображением рок-музыкантов, хотя глянцевая бумага поблекла и пошла волнами. Та самая действительность, от которой я так стремилась сбежать, настигла меня, и присущий ей запах застоявшегося табачного дыма и прокисшего пива ни с чем не спутаешь, он окутывает, словно погребальный саван.

– Ну что, недостаточно уютно для вашего величества? – раздается над ухом насмешливое карканье Лоры. Она неслышно подкралась сзади. Хорошо хоть, мать не видит моего лица.

– Нормально, – бурчу я.

– Само собой, – хмыкает Лора.

– Мне понадобится интернет для работы. Но вайфая у тебя, конечно, нет?

Она хихикает. Я оборачиваюсь и через плечо смотрю на мать, чье лицо говорит само за себя.

* * *

Я опускаюсь на хлипкий стул возле пластмассового стола в одном из недавно открывшихся в Марли заведений быстрого питания и понимаю, насколько глупо выгляжу тут со своим ноутбуком. К счастью, Лора разрешила воспользоваться ее машиной, видавшей виды доисторической «хондой». Вновь оказавшись «на колесах», я чувствую себя если не лучше, то, по крайней мере, не такой жалкой; за шесть долларов девяносто девять центов, записанных на мой кредитный счет, я получаю обед, которого мне хватит, чтобы продержаться до конца дня, и неограниченный доступ в интернет. Джекпот – я сорвала банк!

Поднимаю крышку ноутбука. Экран оживает, вид знакомой заставки на рабочем столе успокаивает – хоть что-то неизменное и надежное, глянцевая картинка успеха и процветания. Ранее открытые вкладки на своих местах, всё так, как я оставила: новости о Мишель, которые мне удалось отыскать в Сети. Сообщения объединяет одна характерная деталь: абсолютная стерильность, что в переводе на нормальный язык означает полное отсутствие информации. В отличие от Штатов, у нас журналисты ограничены строгими правилами, особенно в том, что касается репортажей на столь щекотливые темы. К примеру, ни в одной даже самой дрянной газетенке вы не найдете снимков с места преступления, и потому криминальные вести безликие и сухие, как кусок вчерашнего тоста. «Во время ликвидации последствий сильнейшего наводнения в старинном городке Марли были обнаружены человеческие останки», – гласит одна из них. Следующая статья чуть более щедра на факты, но мало что проясняет: «Останки найдены в одном из домов; по-видимому, они принадлежат ребенку восьми – двенадцати лет и пролежали там более двадцати лет».

Это, конечно, немного, однако вполне достаточно, чтобы сделать главный вывод: кому еще, кроме Мишель, может принадлежать найденный скелет? И лишь в одной статье автор решается пойти чуть дальше: «Предположительно, останки могут принадлежать девятилетней Мишель Фортье, пропавшей в Марли в 1979 году. Находка пробудила интерес к делу, которое в свое время потрясло жителей небольшого провинциального городка и в течение долгих лет оставалось нераскрытым».

У меня, вероятно, тоже не много шансов раскрыть его, по крайней мере пока. Расследованием занимается Служба безопасности Квебека – значит, они забрали тело в свою лабораторию судмедэкспертизы. Итак, мне предстоит полуторачасовая поездка в Квебек-Сити. Что же, я готова к путешествию, хотя не уверена, готова ли к нему дряхлая «хонда» Лоры. В любом случае нужны зацепки, а они не появятся, пока я не поговорю с кем-то из специалистов. Проблема лишь в том, что я больше не работаю на босса Модная Стрижка и на груди у меня не красуется бейджик с гордым словом «Пресса» – обстоятельство, также несколько снижающее шансы на успех.

Конечно, есть еще местный полицейский участок. Там я тоже не смогу продемонстрировать волшебный бейдж, зато в участке у меня имеются личные связи: в конце концов, я же встречалась с сыном начальника полиции. Правда, дело было в старших классах, более десяти лет назад, и я бросила его прямо на выпускном вечере.

Ладно, решено. Носом чую – мне непременно повезет.

Я торопливо приканчиваю лежащий на подносе обед – большая неосмотрительность с моей стороны, поскольку неизвестно, когда смогу поесть в следующий раз. Обидно выходить из зоны вайфая, но подростки, работающие за стойкой, уже начали коситься в мою сторону. Или мне только кажется? Думаю, на их месте я тоже поглядывала бы с жалостью на человека вроде меня: почти выбралась из провинциальной глуши, сбежала в большой город, но лишь затем, чтобы приползти обратно, словно побитая собака. Определенно, есть за что пожалеть бедняжку.

Велика вероятность, что родители этих юнцов были моими одноклассниками. Жуть.

Я захлопываю крышку ноутбука – на сегодня интернет дал мне все, что мог, – покидаю теплый зал и отправляюсь к поджидающей меня возле кафе старушке-«хонде». Почти уверена, что за время моего отсутствия кто-нибудь непременно написал на заляпанном грязью заднем стекле «неудачница». Сумка с ноутбуком отправляется на пассажирское сиденье, и я выезжаю с гигантской парковки. Странное чувство, надо признать: я позабыла о существовании парковок размером со взлетное поле: в больших городах такого не встретишь.

Миную знакомый поворот на главной дороге: сверни я туда – через пять минут оказалась бы перед домом Кэт. Ах, простите, перед домом Люка и Кэт. Часть меня изнывает от желания проехать мимо, но оба наверняка знают потрепанную машину моей матери, и тогда я буду выглядеть уже не просто ревнивицей, но еще и ревнивицей завистливой.

И все же я не могу избавиться от чувства, что меня предали. Дважды. Нет, трижды. Думаю, не стоит удивляться, что Кэт набросилась на моего парня, едва мой «грейхаунд» отъехал от автовокзала. С другой стороны, вы вправе ожидать от друзей, что они не станут пакостить у вас за спиной – даже если ваши лучшие друзья больше смахивают на закадычных врагов, которые вечно дулись из-за того, что вы красивее и у вас больше поклонников. Хотя в случае с Кэт это не совсем верно: она была достаточно популярна в школе, и к тому же ее отец получил приличное наследство, скупил немало земли и построил шикарный дом, в который Люк с готовностью переехал вместе с молодой женой.

Но едва ли можно винить его за это. Предательство, которое по-настоящему расстраивает меня, совсем иного рода: мы с Люком вместе собирались бежать из Марли. Тот «грейхаунд» должен был увезти нас обоих.

Мой путь лежит через старый город по Мейн-стрит. Ладно, кого я обманываю! Существуют десятки дорог, которыми я могла бы добраться до полицейского участка, не приближаясь к Мейн-стрит. Ведь я отсутствовала всего несколько лет, а не столетий и прекрасно помню местные маршруты, но почему-то выбираю именно этот. Легонько нажимаю на педаль, сбрасываю газ и качу со скоростью гораздо ниже допустимой.

Приземистый коттедж возле гаража, окруженный желтой лентой, притягивает взгляд. Теперь, когда я одна, может, имеет смысл рискнуть и заглянуть внутрь? Но лезть в дом прямо сейчас – не самая разумная идея, особенно в Марли, где любой шаг, совершенный при свете дня, мгновенно становится известен всему городу. Правда, если хорошенько подумать, прогулки под покровом ночи тоже ни для кого не будут секретом.

Я помню старого механика, владельца гаража, и его жену. Заурядные обыватели, ничем не примечательные по меркам Марли. Но ведь именно к таким людям и стоит приглядеться, когда распутываешь подобные преступления, верно? И все же мне трудно представить, чтобы автомеханик мог схватить бойкую девятилетнюю девочку посреди улицы и затащить к себе в логово, пусть даже все так и было и городу рано или поздно придется смириться с этим. С другой стороны, прошло сорок лет. Конечно, судебная экспертиза заметно продвинулись за последние годы, с новыми методами копы на многое способны. Однако подозреваемые по этом делу либо сами давно лежат в могиле, либо находятся в доме престарелых. Вряд ли выжившие из ума старики способны давать показания.

Мне приходит в голову, что я снова, как и в прошлый раз, могу уехать отсюда ни с чем.

Я проезжаю мимо городской церкви. «Paroisse de Saint David De Himmerod» [12], – гласит надпись, высеченная на сводчатом фронтоне над высокой двустворчатой дверью. Здание стоит на холме, вероятно поэтому оно почти не пострадало от наводнения. Похожую церковь можно встретить в любом провинциальном городке: узкая, вытянутая в длину серая каменная постройка с высокой колокольней в передней части. Круглое витражное окно над входом – предмет гордости местных жителей, хотя сомневаюсь, что за пределами Марли слышали об этом шедевре. Автор, малоизвестный художник конца XIX века, изобразил святого Давида Химмеродского, совершающего чудеса экзорцизма. Однако, находясь внутри, можно различить лишь проходящие сквозь витраж лучи света, которые яркими цветовыми пятнами ложатся на дощатый пол. Трудно сказать, что, по замыслу автора, должны символизировать эти красочные узоры. Витражи в остальных окнах сделаны намного позже и кем-то гораздо менее талантливым. Помню, как изображенные на них святые строго смотрели на меня, когда я пару раз бывала в церкви на Рождество.

На крыльце собралась небольшая группка прихожан. Странно, неужели церковь уже привели в порядок и возобновили богослужения? Быстро управились. Хотя, полагаю, именно во времена кризиса люди больше всего нуждаются в утешении подобного рода. Собравшиеся слышат шум двигателя, некоторые оборачиваются и наблюдают за проезжающим автомобилем. Полагаю, кое-кто уже заметил, что за рулем «хонды» сидит не Лора. Вот гадство.

Ладно, едем дальше. Я вновь миную дома, окна которых забиты фанерой, но во второй раз зрелище уже не производит столь жуткого впечатления. Тут и там видны припаркованные грузовички с логотипами клининговых компаний. Колеса машины глухо стучат по развороченному асфальту. Чувствуется каждая выбоина. В салоне внедорожника Люка ощущения были гораздо мягче.

Подъезжая к полицейскому участку, я ожидаю увидеть то же, что два года назад: пустую парковку и здание, в котором, кажется, не осталось ни одной живой души. Но вместо этого передо мной открывается площадка, сплошь заставленная белыми полотняными палатками, словно на городской ярмарке. Над одной из них висит баннер: «Служба неотложной психологической помощи», над соседней палаткой другой: «Юридические консультации». Чуть дальше еще одна вывеска – большая жирная стрелка указывает направо, вниз по улице, а надпись гласит: «Благотворительный центр».

Я паркуюсь на обочине и выхожу. Под полотняными навесами скучают незнакомые мне работники социальных служб. Полагаю, спрос на их услуги невелик. Они провожают меня безразличными взглядами, в которых чувствуется скорее облегчение, чем разочарование, когда я прохожу мимо, направляясь к полицейскому участку.

Открываю дверь и захожу в вестибюль. Внутри пахнет пережаренным кофе и унынием маленького городка. За стойкой регистрации пусто. Я вижу записку, сложенный пополам листок бумаги, на котором торопливым почерком нацарапано шариковой ручкой: «Вернусь через пять минут».

– Стефани! – неожиданно раздается у меня за спиной.

Голос застал меня врасплох, я вздрагиваю и оборачиваюсь.

– Так и знал, что рано или поздно ты у нас появишься, – добавляет обладатель голоса. В его словах нет неприязни, скорее удивление.

– Здрасьте, мистер Бергман, – говорю я, машинально скатываясь к привычной интонации, словно мне снова четырнадцать и я пришла к Бергманам, чтобы вместе со своим парнем посмотреть фильм в их домашнем кинотеатре. Спускаясь следом за Люком в цокольный этаж, где был установлен видеомагнитофон, я спиной чувствовала неодобрительный взгляд главы семейства: еще бы, сын уважаемого в городе человека встречается с девчонкой О’Мэлли – скверная история!

– Думаю, теперь мы можем обращаться друг к другу по имени, – произносит отец Люка со сдержанной улыбкой.

– Пьер-Франсуа?

– Фрэнк. Этого вполне достаточно.

В прошлый раз я не застала Фрэнка на рабочем месте. Мне сказали, что он в отъезде. Пришлось иметь дело с другим стражем порядка, который также не испытывал симпатии к семье О’Мэлли. Впрочем, не то чтобы мне удалось провести с ним долгую беседу. Ответы полицейского были краткими и категоричными, не подлежащими обсуждению: ему нечего сказать по интересующему меня вопросу, точка.

– Прошло столько лет, – замечает Фрэнк. – Надеюсь, город встретил тебя приветливо?

Трудно понять, что это: формальная любезность или скрытый сарказм.

– Вообще-то, я намерена задержаться тут на какое-то время, – осторожно говорю я, желая с самого начала положить конец возможным недоразумениям. – Пока остановилась у мамы.

– О, вот как! Передавай ей привет.

– Передам, спасибо, – отвечаю я, потому что так положено отвечать.

– У тебя все в порядке? – спрашивает Фрэнк. – Извини за непрофессиональный тон, но вы, дети, всегда останетесь для меня детьми. Или есть причина, заставившая тебя вернуться в Марли?

Я чувствую, что заливаюсь краской.

– Ну, на самом деле…

– С нынешними подростками – сплошные проблемы, – добавляет он. – А я-то считал вас плохими ребятами. Теперь просто голова кругом: повсюду граффити, чуть ли не каждый день приходится разбираться с воришками в супермаркете. Смотрите, покрепче запирайте входную дверь.

– Ничего не случилось, – уверяю я, гадая: он действительно не понимает причин моего появления или прикидывается. – Мой приезд больше связан с подкастом на радио. Ну, помните, материалы для которого я собирала в прошлый раз.

Я внимательно слежу за реакцией Фрэнка. Если он сделает вид, что не в курсе, – значит, играет в игры. Сплетники давным-давно раструбили о моем визите двухлетней давности. Но шеф полиции не пытается отпираться. Лицо у него мрачнеет.

– А, так ты здесь из-за дела Мишель Фортье?

– Да, – отвечаю я каким-то извиняющимся тоном.

– Мне следовало догадаться. Все об этом только и говорят. Жаль, не могу ничем тебя порадовать: расследованием занимается Служба безопасности, они забрали тело, и результаты экспертизы нам пока не сообщили. Так что тебе лучше обратиться к ним.

Я не намерена посвящать Фрэнка Бергмана в печальную историю об утерянном статусе журналиста.

– Да-да, я так и собиралась сделать. Просто решила сначала заехать к вам.

Он пожимает плечами.

– Боюсь, у меня нет новостей. По крайней мере, ничего такого, о чем мой коллега не рассказал бы тебе в прошлый раз.

Коллега, который не сказал практически ничего. Понятно.

– Я просто хотела взглянуть на дело об исчезновении Мишель. Ваш помощник сказал, что не знает, куда оно подевалось…

– Кхм, как ни обидно, но он прав. Все материалы были отциф… Как это называется – отцифрированы? Оцифрованы? Короче, их перенесли в компьютер лет семь-восемь назад. Поскольку пришлось разбирать тонны бумаг, а некоторые вдобавок так выцвели, что ничего не разобрать, куча материалов потерялась. И если мой помощник не нашел файл в компьютере, даже не знаю, чем я могу помочь.

– А что случилось с бумажным оригиналом?

– Исчезновение Мишель Фортье относится ко временам моего отца. В семьдесят девятом он тут командовал, и именно ему пришлось заниматься делом. Большинство бумажных оригиналов уничтожены, но, возможно, кое-какие уцелели. Могу заглянуть в архив. Исключительно ради тебя.

– Большое спасибо!

– Но я ничего не гарантирую.

– Понимаю. Как поживает ваш отец? – спрашиваю я из вежливости.

По лицу Фрэнка пробегает быстрая гримаса и тут же исчезает.

– Не очень хорошо, здоровье подводит в нынешнем-то его возрасте, сама понимаешь. Но я, пожалуй, избавлю тебя от подробностей. Недавно мы наконец получили приглашение из пансионата для пожилых людей в нескольких милях отсюда. После трех лет в списке ожидания! Система здравоохранения в нашей провинции – просто смех.

Со вздохом киваю: система здравоохранения в нашей провинции и правда обхохочешься.

– Но ожидание стоило того. Место очень хорошее, не какая-нибудь занюханная богадельня из тех, которые рекламируют по телевизору, – с содроганием добавляет мистер Бергман. – Кстати, в том же пансионате живет Мари Фортье.

Я не застала даже конца славной службы Пьера Бергмана. Помню его уже стариком, разъезжающим по Мейн-стрит в своем любовно отреставрированном «корвете-импала» 1960 года выпуска. И автомобиль, и его водитель представлялись нам реликвиями, символизирующими былой расцвет и величие Марли.

Фрэнк делает паузу.

– Послушай, Стефани. Не знаю, сколько ты намерена оставаться в городе, но тебе лучше набраться терпения. Понятия не имею, когда из штаб-квартиры пришлют хоть какую-то информацию. Если вообще пришлют.

К счастью, время – единственное, что у меня есть, причем в буквальном смысле.

– Неужели там не пошевелятся? – удивляюсь я. – Ведь речь идет о нераскрытом деле, пропаже девятилетнего ребенка.

– Из того, что мне известно, – говорит шеф полиции, – пока даже не установили, принадлежат ли останки Мишель Фортье.

– Нет, просто нелепость какая-то, – еще больше удивляюсь я. – Разве это может быть…

– …Кто-то другой? – Фрэнк пожимает плечами. – Но нам так сказали: никаких дальнейших действий, пока тело не будет идентифицировано. Труп пролежал в стене почти сорок лет. Никаких медицинских записей того времени – стоматологических карт, данных ДНК – не обнаружено. Поэтому у судмедэкспертов возникли проблемы.

– Но я тщательно изучила обстоятельства дела, когда была здесь два года назад. Просмотрела списки людей, пропавших в Марли. Это действительно не может быть никто другой. Последний случай исчезновения произошел за десять лет до Мишель… – Осекаюсь и делаю вид, что закашлялась: определенно Фрэнк Бергман – не тот человек, с которым следует обсуждать тот инцидент. Это было бы бестактно.

Он милостиво пропускает мою оплошность мимо ушей.

– Я передаю лишь то, что сказали в Службе безопасности.

– Спасибо. – Опускаю глаза, надеясь, что краска, выступившая на обычно бледных щеках, не слишком выдает мое смущение. – Я ценю вашу откровенность.

– Идем, провожу тебя до двери, – кивает шеф полиции. – Слушай, а почему бы тебе не повидаться с Люком, пока ты здесь? Уверен, он будет рад встрече.

– Да, непременно! – Не стоит говорить, что я уже виделась с Люком. – Так вы позвоните мне, если появится какая-то информация? Я оставлю свой номер мобильного.

– Нет необходимости, – отвечает Фрэнк. – Позвоню Лоре на домашний.

Я прощаюсь и выхожу обратно в холодный сырой день, шагаю мимо единственной полицейской машины, припаркованной возле крыльца, мимо палаток, где скучают специалисты службы психологической помощи, и направляюсь в дальний конец парковки, где оставила машину Лоры.

Здесь меня ждет еще один неприятный сюрприз, второй с момента моего прибытия в родной город.

Стекло со стороны пассажирского сиденья разбито. Стеклянная крошка усеивает асфальт, словно россыпь бриллиантов. У меня перехватывает дыхание, я напряженно всматриваюсь внутрь салона сквозь дыру в окне и торчащие из рамы острые осколки.

Рюкзак и ноутбук исчезли.

Глава 5

1979 год

Домой Лора вернулась поздно. Настолько поздно, что даже родители могли бы поинтересоваться, где она болталась столько времени. Поэтому в ее интересах было пробраться к себе незамеченной. Она вошла через заднюю дверь, как делала не раз, и осторожно прикрыла ее за собой. Голова кружилась: бурбон, выпитый прямо из горлышка металлической фляжки, оказался гораздо крепче дешевого пива, которое родители лили в глотку, словно воду. Однако был и положительный момент: когда напьешься в стельку, гораздо легче заснуть. Лора рухнула на кровать и мгновенно отключилась.

Ей даже в голову не пришло умыться, почистить зубы или хотя бы раздеться. Если отец обнаружит завтра утром – предположим на минутку, что родители встанут раньше нее, – что дочь валяется на неразобранной постели поверх покрывала, да еще в уличной обуви и верхней одежде, ни он, ни мать не посчитают такую картину из ряда вон выходящей. И коль скоро для них это нормально, то для Лоры – тем более.

Но утром Лора просыпается одна в пустом доме. Едва открыв глаза, она понимает, что родителей нет. Она садится на постели – пульсирующая боль в висках и сухость во рту просто убивают – и прислушивается: ни звука, дом погружен в какую-то пыльную тишину.

Лора скатывается с матраса и стягивает с себя измятую одежду. Сегодня суббота, некуда идти и совершенно нечем заняться. Она отправляется в ванную. Мельком глянув в висящее над раковиной старое, засиженное мухами зеркало, в котором отражается ее отекшее лицо, Лора открывает кран и ждет, когда вода станет похолоднее. Затем наклоняется и пьет жадными глотками до тех пор, пока не сводит зубы, а губы не начинают неметь от холода. Она выпрямляется, тяжело дыша; капли воды стекают по подбородку и падают на грудь.

Теперь, когда стало немножко легче, можно повнимательнее рассмотреть свое отражение в мутном стекле. Изучив подведенные стрелками глаза и толстый слой туши на ресницах, Лора приходит к выводу, что с макияжем все в порядке, и оставляет все как есть.

Она выходит на залитую солнцем улицу. Солнце греет почти так же щедро, как светит. От ярких лучей отступившее было похмелье возвращается. Кислый привкус на языке заставляет с отвращением морщиться. Лора решает спуститься вниз по дороге к небольшому магазинчику, где можно купить в автомате банку слабоалкогольного пива.

Солнце палит нещадно, обжигая голову даже сквозь копну спутанных черных волос на макушке. Накинутая на плечи куртка вдруг делается невероятно тяжелой. Лору бросает в жар, кожа покрывается липкой испариной, и прохладный сумрак магазина кажется настоящей отрадой. Колокольчик над дверью звякает, когда Лора переступает порог. Дверь захлопывается у нее за спиной. Продавщица за прилавком – одна из старшеклассниц, подрабатывающая тут по выходным, – отрывается от сэндвича, который неряшливо откусывает, держа в одной руке, и смотрит на Лору. В воздухе висит острый запах маринованного тунца и майонеза, отчего Лора чувствует одновременно голод и рвотный позыв. Взгляд девицы задерживается на покупательнице чуть дольше обычного. Та торопливо проскальзывает мимо прилавка и уходит в заставленные стеллажами глубины супермаркета. Площадь магазина слишком мала, чтобы вместить на полках все имеющиеся здесь товары, поэтому приходится буквально протискиваться по узким проходам между коробками. Неплохо бы прихватить чего-нибудь съестного, соображает Лора. Надо утихомирить урчащий желудок.

Но как раз в тот момент, когда она размышляет, как бы половчее затолкать под куртку пакет с чипсами, дверной колокольчик снова звякает. А еще через мгновение раздаются торопливые шаги и на Лору падает длинная тень: в конце прохода возникает Диана, хозяйка магазина, которая останавливается с грозным видом, уперев руки в бока.

– Привет, Диана! – беззаботным тоном произносит Лора.

Могучим сложением женщина напоминает игрока в американский футбол. Магазин она унаследовала от матери, которая, в свою очередь, получила его от родителей. Настраивать против себя такого человека, как Диана, крайне неразумно.

– Убирайся! – рычит она. Обычно владелица магазина относится к Лоре как к надоедливому, но, в общем, безобидному насекомому. Но сейчас ее глаза злобно поблескивают на рыхлом тестообразном лице, губы сложены в узкую сердитую полоску. Или это просто игра света?

– Я только хотела купить содовую в автомате, – бормочет Лора, бросая чипсы и пакетик конфет на первую попавшуюся полку.

– Вон отсюда! Купишь где-нибудь в другом месте.

Лора тащится вдоль прохода к выходу. Тревожные подозрения закрадываются в душу.

– Эй, Диана, неужели дела идут так успешно, что вы теперь готовы вышвыривать покупателей из вашей лавочки?! – выкрикивает девушка напоследок.

– Ой, умоляю! Да ты крадешь больше, чем покупаешь! Убирайся, пока я не вызвала полицию.

Лора презрительно фыркает. Она никого и ничего не боится, особенно полиции. И ей безумно хочется как следует отчихвостить грубиянку.

– Пошла, пошла отсюда, – подгоняет Диана.

Тут Лору озаряет догадка: ох, черт, неужели опять?!

«Но при чем тут я? – в ярости думает она. – Почему они считают, будто это я виновата?»

– Больше не желаю видеть тебя в моем магазине, – продолжает наступать хозяйка. – Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме, О’Мэлли? – Диана говорит тихо, но голос у нее дрожит от гнева. Лучше бы она визжала во всю глотку, как обычно вопит, застукав между стеллажами подростков, ворующих пиво. Сейчас же угрожающий тон Дианы говорит, что настроена она серьезно. – Я не слепая и все прекрасно вижу: всякий раз ты уходишь отсюда с таким количеством чипсов, запрятанных под рубашку, что тебя можно принять за беременную на сносях. Но я закрывала на это глаза. А все потому, что жалела тебя. Родители у тебя никчемные, а я не настолько бесчувственная, чтобы позволить ребенку умереть от голода. Но такого дерьма я не потерплю. Пошла вон. И чтобы ноги твоей здесь больше не было.

Лора уже готова поинтересоваться, что изменилось на этот раз. Вопрос так и просится наружу, но она прикусывает язык, поскольку свирепая физиономия Дианы не предвещает ничего хорошего. Несолоно хлебавши Лора направляется к выходу.

За последние несколько недель к ней уже третий раз докапываются. Но неужели люди действительно считают, будто Лора замешана в происходящем? Нет, просто смешно! Она всего лишь подросток. Да, подросток, который слушает рок-музыку, но все же не сатанистка какая или еще чего похуже.

Она выходит на улицу. Хотелось бы верить, что холодный пот, от которого рубашка липнет к телу, – результат похмелья. Однако неплохо бы выяснить, что случилось на этот раз. И как можно скорее.

Глава 6

2017 год

– Я ведь говорил, нынешние подростки ведут себя как настоящие бандиты, за ними нужен глаз да глаз. Но я разберусь, Стефани, не переживай. Ты же помнишь, я знаю всех шалопаев в городе. К тому же им все равно некуда податься с твоим имуществом. Отыщем в два счета.

Заверения Фрэнка я воспринимаю с большой долей скепсиса. Я тоже неплохо знаю современных подростков – скорее всего, мой ноутбук уже находится в каком-нибудь зачуханном ломбарде Монреаля и я могу распрощаться с ним навсегда. К счастью, кредитку и телефон я прихватила с собой, сунув в карман куртки, и теперь могу радоваться, что хотя бы они все еще при мне.

Вновь покинув полицейский участок, я размышляю, что делать дальше. Один вариант хуже другого. Но чего я точно не хочу, так это возвращаться к Лоре. Она умрет со смеху, когда услышит, что дочурка, крутая столичная штучка, лишилась своего претенциозного макбука в первые же часы пребывания в городе. Конечно, рано или поздно она все равно узнает: от людей, которым, вроде нее самой, нечем больше заняться, кроме как сидеть целыми днями на заднем крыльце, дымить дешевыми сигаретами, пить дрянное пиво и злословить о соседях. Вероятно, история дойдет до Лоры уже к вечеру. Но пока я не доставлю ей такого удовольствия.

Залезаю в машину и завожу двигатель, гадая, куда теперь податься. Пока что мне не удалось выяснить о деле Мишель ничего нового. Конечно, можно попытаться сунуться в квебекскую Службу безопасности, но я еще не набралась мужества для такого шага.

В голове всплывают кое-какие детали рассказа Фрэнка. Шеф полиции упомянул, что мадам Фортье живет в том же доме престарелых, что и дед Люка. Я мельком видела из окна автобуса это заведение – единственное во всей округе учреждение подобного рода, куда можно устроить своего пожилого родственника, если, конечно, не отправить его в столичный приют. У нас в провинции предпочитают держать старичков подальше от дома, чтобы не маячили перед глазами, но все же не настолько далеко, чтобы тащиться два часа на машине всякий раз, когда нужно навестить родителя. Поэтому нетрудно догадаться, куда следует отправиться мне, если я хочу повидаться с мадам Фортье, – в «Просторы полей». На фотографиях в интернете дом престарелых выглядит почти красивым: длинное трехэтажное здание с высокими арочными окнами и множеством нарядных клумб, усыпанных бархатцами. Ко входу ведет широкая подъездная аллея, которой позавидовал бы любой курортный отель. Поездка займет чуть больше получаса. Бросаю взгляд на приборную панель «хонды»: стрелка, показывающая расход топлива, клонится влево. Я тяжело вздыхаю. Удивительно, что мне вообще удалось дотянуть до полицейского участка. Если Лора не врала и действительно намеревалась встретить меня на автовокзале, ей явно не пришло в голову заранее залить бак.

Я отправляюсь на ближайшую заправку. Благо в Марли их всегда было предостаточно. Та, куда приезжаю я, сумела превратить свои недостатки в достоинства: создать из разрухи винтаж. Стены внутри увешаны фотографиями в деревянных рамочках, на которых заправка предстает в былом величии и блеске. На выцветшем черно-белом снимке 1950-х годов изображен трактор на фоне старинной бензоколонки. На нескольких других, таких же выгоревших серовато-желтых сепиях, можно разглядеть мощные легковые автомобили 1970-х. В углу зала установлен древний автомат для продажи газированной воды. Как ни странно, он еще работает. Заплатив за бензин, я беру из вазочки для посетителей шоколадный батончик и задерживаюсь, чтобы съесть его, а заодно рассмотреть экспозицию поближе. Вот знаменитая «импала» Пьера Бергмана. Сам Пьер стоит возле своего красавца-автомобиля. Усы водителя горделиво топорщатся в стороны, а на носу плотно сидят темные очки-авиаторы. Водитель заправляет машину, на заднем сиденье видны двое мальчуганов. Скорее всего, сыновья мистера Бергмана, решаю я. Интересно, в каком году было сделано фото? Дата на снимке не указана, но, судя по возрасту детей, незадолго до печальных событий. Бедные ребятишки!

– О боже, Стефани, ты вернулась!

Высокий и резкий голос застает меня врасплох. От неожиданности я едва не давлюсь батончиком. Обернувшись на зов, торопливо проглатываю карамельно-ореховую массу, которой забит рот.

– Привет, Жаннетт, – говорю я как можно радостнее, надеясь, что на зубах налипло не слишком много карамели.

Последний раз я разговаривала с Жаннетт два года назад, явившись в город, чтобы собрать материалы для подкаста. В те времена, когда пропала Мишель, девочки были примерно одного возраста и учились в одном классе. Знакомство наше вряд ли можно назвать близким, однако Жаннетт оказалась одной из немногих, кто проявил интерес к моему расследованию и согласился дать интервью. Не то чтобы ей было что рассказать: через пару минут стало ясно, что в основном Жаннетт хотелось посплетничать, а также разведать, не удалось ли мне выяснить что-нибудь новенькое, а еще расспросить о жизни в большом городе, чтобы потом было о чем поболтать с подружками на чаепитии после воскресного богослужения.

– Отлично выглядишь! Лучше, чем в прошлую нашу встречу. – Верная себе Жаннетт окидывает меня взглядом, который женщины постарше обычно приберегают для тех, кто помоложе, и который охватывает объект наблюдения весь разом, от макушки до пят. Я вижу, как она мысленно отмечает пункты списка – обувь, одежда, талия, макияж, стрижка, – и почти слышу реплику Жаннетт, адресованную товаркам по чаепитию: «А Стефани-то наша, видели? Кошмар, совсем запустила себя».

– Ты тоже, – отзываюсь я с ехидной ухмылкой.

– Ой, да брось ты. Я старая кошелка. Каждое утро лицо сползает на полдюйма ниже, хоть в зеркало не смотрись. А ты у нас красотка, вся в маму. Скажи ей спасибо за гены. Лора и сейчас хоть куда, несмотря на ее… проблемы со здоровьем. – Жаннетт понижает голос в конце предложения и озирается, будто опасаясь посторонних ушей. Можно подумать, город не в курсе, какие у Лоры проблемы со здоровьем. А я, дерьмовая дочь, бросила больную мать на произвол судьбы и так далее и тому подобное.

– Да, Жаннетт, непременно поблагодарю ее.

– За последние недели на нас обрушилось столько бед, просто ужас, – продолжает она все тем же заговорщицким тоном.

– Да-да, наводнение. Такое несчастье, – киваю я, избегая вновь затрагивать тему Мишель. В прошлый раз пустые разговоры с Жаннетт и так отняли у меня слишком много времени и сил.

– Сущий ад. Хорошо хоть, церковь уцелела. – Женщина осеняет себя размашистым крестным знамением. Я вдруг понимаю, что Жаннетт вроде бы не подходила к кассе заплатить за бензин или к автомату с газировкой, и начинаю подозревать, что она заскочила сюда лишь потому, что приметила меня через окно заправки. – Поневоле задумаешься, правда, Стефани? Выглядит так, будто… – Моя собеседница делает многозначительную паузу.

Так, будто здание стоит на холме и вода просто не может туда добраться. Собственно, именно таким образом и строили раньше церкви.

– Говори что хочешь, – властным тоном изрекает Жаннетт, хотя я еще ничего не успела сказать. – Вы, неверующие, вечно отыщете массу рациональных объяснений, – в ее устах слово «рациональный» звучит как оскорбление, – но какое это имеет значение, когда пред нами дело рук Божиих. И никто не убедит меня в обратном!

– Хочешь сказать, наводнение – нечто вроде Божественного наказания? – уточняю я.

На самом деле мне не терпится поскорее избавиться от Жаннетт. Заплатив за бензин, я сделала еще один шаг к банкротству, уменьшив лимит кредитки на сорок долларов, и сейчас совершенно не расположена заниматься пустой болтовней.

– Может, и наказание, – пожимает плечами Жаннетт. Глаза ее возбужденно блестят: похоже, ей давненько не доводилось так интересно проводить время. – Но лично я думаю, что у Бога более тонкие методы.

Становится ясно, что разговора о находке в старом доме избежать не удастся. Жаннетт надвигается на меня с этой темой, как скоростной поезд, и я не в силах остановить ее, если только не хочу показаться откровенно грубой.

– Думаю, это не совпадение, что нашли ее именно сейчас, – начинает Жаннетт.

– Неужели?

Она окидывает меня снисходительным взглядом.

– После стольких лет дело наконец-то можно считать закрытым. Мишель мертва. Она мертва. – Жаннетт дважды повторяет эту фразу, словно выносит окончательный приговор, но меня не покидает ощущение, что она пытается убедить скорее себя, чем меня. – Все это время я где-то в глубине души не сомневалась, что она вернется, понимаешь?

Признание Жаннетт звучит неожиданно: в прошлый раз она не говорила ничего подобного. Я считала, что за минувшие тридцать с лишним лет мы все приняли за данность, что Мишель мертва и ее кости тлеют где-то в неизвестной могиле.

Жаннетт энергично кивает.

– Именно так: я была уверена, что Мишель жива. И наблюдает за мной, за всеми нами. Присматривает за городом, следит, что у нас тут происходит. А теперь мне даже стало легче.

– Легче? – вырывается у меня. – Ты рада, что девочка мертва? А что думает по этому поводу Бог?

Женщина хмурится. Помада в уголках губ у нее размазалась. Жаннетт права: у моей матери гораздо более свежий вид, хоть она на пару лет старше моей собеседницы.

– Это часть плана, Стефани, понимаешь? – с нажимом произносит Жаннетт. – Это знак! Разве ты не видишь?

– Знак чего?

Она тяжело вздыхает, словно приходится иметь дело с непроходимой тупицей, и после паузы поясняет:

– Знак того, что пришло время меняться. Мы все должны исповедаться в грехах и просить о прощении, прежде чем оставить прошлое позади и двигаться дальше. Если бы вы, молодые, хоть изредка заглядывали на воскресную проповедь, знали бы, о чем идет речь.

Я никогда не заглядывала на воскресную проповедь и заглядывать не собираюсь. Поэтому мне остается лишь ждать, пока Жаннетт закончит вступление и перейдет к сути.

Но вместо этого она многозначительно поднимает глаза к небу.

– В любом случае уже недолго осталось. Этому городу за многое придется ответить.

Глава 7

1979 год

Лора заходит на заправку купить содовой. За прилавком стоит парень, которого она знает в лицо, – старшеклассник из ее школы. Как и Лора, парень носит футболку с логотипом «Металлики» и во время перерыва обменивается с приятелями магнитофонными кассетами на школьном дворе. Продавец с подозрением косится на Лору, но она не тревожится: старшеклассник не посмеет выставить ее из магазина. А если попытается, то горько пожалеет об этом. Парень долговязый и весь в прыщах, от лба до самой шеи. Длинные тощие руки с бледной, отдающей синевой кожей торчат из растянутых рукавов футболки, словно два хилых прутика. Лора спиной чувствует настороженный взгляд парня, когда подходит к стеллажу и тянется за банкой с содовой. Холодильника на заправке нет, а значит, придется пить теплую газировку. От одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота, но выбирать не приходится. Лора бросает несколько монеток на стойку и просит добавить пачку сигарет.

– Мала еще для курева, О’Мэлли. – Продавец свысока поглядывает на Лору из-за прилавка.

– Да отвали ты, – огрызается она. – Слушай, а что стряслось в нашем милом городке? Все на взводе, но никто ничего толком не говорит. Надеюсь, не очередная мертвая овца?

Парень закатывает глаза и с отвращением морщится.

– Нет. На этот раз собака.

Затаив дыхание, Лора ждет продолжения. Видя ее интерес, юнец радуется, что стал объектом столь пристального внимания, и потому медлит.

– Собака Ганьонов, – наконец произносит он.

– Да ты что! А может, на нее напал койот или еще какой-нибудь хищник?

– Не-а. Ей отрезали голову.

– Да ну, чушь какая, – недоверчиво тянет Лора.

Ганьоны – состоятельные люди. Конечно, не такие богачи, как Фортье, но денежки у них водятся. С точки зрения Лоры, это одно и то же. Пес, о котором идет речь, породы эрдельтерьер. Глава семейства купил его для своих отпрысков у известного заводчика в Квебеке. Лора знает их старшую дочь, которая учится в начальной школе. Сердце в груди болезненно сжимается: что ж за зверь мог сотворить такое?!

– Вообще-то, сам я не видел, – признается продавец. – Тони был на месте и рассказал.

Лора ухмыляется.

– Тони – полный дебил. Даже мне это известно.

– Но он сказал…

– Не исключено, что это его рук дело.

– Тони собственными глазами видел отрезанную собачью голову. Он поклялся жизнью матери! – горячится парень, возмущенный тем, что достоверность его сведений подверглась сомнению.

– Конечно, почему бы не поклясться жизнью матери, особенно если ее уже много лет нет в живых. – Лора пожимает плечами, берет содовую, сигареты и направляется к выходу.

На улице она в несколько глотков расправляется с напитком, едва замечая, что газировка теплая. Вот так-то лучше. Залитая солнцем улица полна прохожих, люди неторопливо движутся вдоль тротуаров, наслаждаясь покоем субботнего дня. Никто не обращает на Лору внимания.

Она по-прежнему не может избавиться от грустных мыслей: собака была такая милая. Как-то раз Лоре удалось погладить пса: она просунула руку через забор и потрепала теплые уши животного. Кудрявая шерсть эрделя оказалась пушистой и мягкой. Собака лизнула ей пальцы. А потом Ганьон-старший заметил Лору, выскочил из дома и бросился через лужайку, вопя, чтобы она убиралась. В окне второго этажа маячила дочь хозяина, которая наблюдала за происходящим, прижавшись носом к стеклу и стараясь не упустить ни одного мгновения захватывающего зрелища. Блестящие глаза девочки были устремлены на непрошеную гостью. Жаннетт – мерзкая избалованная девчонка.

Мистер Ганьон подбежал к забору и отпихнул пса носком ботинка, причем пинок был настолько сильным, что эрдель взвизгнул и помчался обратно к дому. Лора отпрянула, бормоча вялые извинения. Когда же хозяин развернулся и пошел следом за собакой, показала ему средний палец.

Когда это было? Две-три недели назад?

Ужасно жаль эрдельтерьера.

Но не могут же люди всерьез полагать, будто это она убила собаку? С другой стороны, неважно, что они там полагают, потому что проще простого все свалить на Лору. Что, вероятно, народ и делает.

Улица плавно взбирается по холму, но подъем дается Лоре нелегко: она сильно запыхалась и взмокла от пота. Еще одно неприятное следствие похмелья. Церковь надвигается на нее серым великаном, отбрасывая длинную тень, поскольку солнце висит прямо за шпилем. Каменные ступени ведут к высоким двойным дверям, над которыми красуется большое витражное окно, напоминающее гигантский глаз с пестрой радужной оболочкой. Лора была внутри всего пару раз. Никто не подавал виду, что ее присутствие здесь нежелательно, но, как и большинство детей, Лора интуитивно чувствовала неприязнь.

Службы в субботу нет, поэтому на церковном крыльце ни души. Никто не видит, как Лора поднимается по ступеням и подходит к закрытым дверям. Она берется за массивное металлическое кольцо на одной из створок и слегка тянет на себя, не ожидая, что дверь откроется. Но та отворяется с тихим скрипом.

Внутри Лору встречает приятная прохлада с витающим в воздухе ароматом ладана. Холодный воздух остужает разгоряченное лицо, а сумрак кажется желанным. Лора переступает порог, позволяя двери мягко захлопнуться у нее за спиной.

Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к полумраку после яркого солнечного дня снаружи. Ряды скамеек поблескивают темным лаком. В конце центрального прохода Лора видит алтарь. Разноцветные пятна света, проходящего сквозь стекло витражей, лежат на дощатом полу.

«Может быть, свечку поставить, – мелькает мысль. – В память о собаке».

На полпути к алтарю решимость ей изменяет, и Лора тихонько проскальзывает на одну из скамеек. Вокруг никого: если тут и есть священник или кто еще, их не видно. Она запрокидывает голову и разглядывает витражи один за другим. Затем оборачивается и смотрит на большое круглое окно над входом. Детали изображения трудно разглядеть, но в первый момент оно пугает Лору: святой Давид, изгоняющий бесов. Все эти черти с изогнутыми рогами, выпученными глазами и перекошенными физиономиями – просто мороз по коже. Вид у святого безмятежный и жуткий.

– Юная Лора! – раздается за спиной голос, вполне дружелюбный, но девушка все равно подскакивает от неожиданности. – Прости, не хотел напугать тебя. Просто последнее время ты и твои родители не часто заглядываете к нам.

Лора поворачивается к священнику. Он еще не стар и обладает странным сходством со святым Давидом Химмеродским, изображенным на витраже: темные волосы и открытое лицо. Она принимается бормотать невнятные оправдания.

– Ничего, – говорит отец Майкл, – все в порядке. Главное, сейчас ты здесь. Хочешь помолиться или попросить о чем-то Господа?

Лора усмехается, но затем прогоняет улыбку с лица. Она верит в Бога не больше, чем в Санта-Клауса, и всегда была убеждена, что те, кто посещает церковные службы, относятся к этому примерно так же: они выросли из своей веры, но продолжают каждое воскресенье ходить в церковь, так же как каждый год в конце декабря продолжают наряжать елку. Вера перестает быть смыслом жизни и превращается скорее в оправдание.

– Я хотела поставить свечку за умершую собаку, – признается Лора. – Можно так делать или у собак нет души?

– Конечно, можно, – отвечает священник. – Все зависит от смысла, который ты в это вкладываешь. – Он жестом приглашает девушку следовать за ним к тому месту, где стоит подсвечник, и сам дает ей новую свечу, причем совершено бесплатно. Лора колеблется пару секунд, затем берет ее и зажигает от одной из немногочисленных свечек, слабо мерцающих на подставке.

– Мне жаль собаку, – говорит Лора. А затем неожиданно для самой себя добавляет: – Все винят меня, но я ничего такого не делала. Клянусь! Вы мне верите? Я не стала бы лгать в церкви.

– В таком случае Бог знает, что ты не виновата.

Лицо священника остается спокойным, почти бесстрастным, и это ужасно раздражает. И что с того, что Бог знает? Может, Господь спустится с небес и объяснит Диане, что Лора тут ни при чем, прежде чем самой Лоре придется объяснять матери, почему она больше не может сбегать в ближайший магазин за молоком?

Ага, как же, спустится он.

– Может, тогда Бог знает, кто это сделал? – бурчит Лора.

– Конечно, знает, – без тени сомнения отвечает священник.

– Но никому не скажет. Тогда какой смысл?

Отец Майкл вздыхает.

– Лора, милая, все злые дела, которые совершают люди, так или иначе возвращаются к ним. Это может произойти не сразу и не всегда очевидным образом. Но зло всегда настигает грешника.

Лоре очень хотелось бы согласиться с преподобным, но в ее мире дерьмо, которое творят люди, постоянно сходит им с рук. Всем, кроме нее. А Лоре не сходит с рук даже то, чего она не делала. И как тут быть?

– Я и близко не подходила к той собаке.

– В таком случае тебе нечего бояться.

«Круто», – думает Лора. Она в последний раз смотрит на свечу и уходит. Конечно, это всего лишь воображение, но Лора может поклясться, что чувствует устремленные на нее холодные взгляды святых с витражей, провожающие ее до самого выхода.

Глава 8

2017 год

Долгая неторопливая поездка в пансионат «Просторы полей» дает прекрасную возможность поразмышлять над словами Жаннетт. Меня охватывает новое, незнакомое ощущение, нечто вроде сочувствия. Никогда прежде я не думала о своем родном городе, о людях, которые здесь живут, о Жаннетт, даже о собственной матери с такой точки зрения. Сколько себя помню, Марли казался мне крайне докучливым и душным, но воспринимался как временное пристанище. Вроде тюрьмы или, точнее, дешевого мотеля. Слышно, как за тонкой бумажной стенкой трахаются соседи, как они мочатся, испражняются и блюют в общей ванной, но виден и свет в конце тоннеля: однажды тебе удастся сбежать отсюда, и только это дает силы терпеть. Но теперь я впервые задаюсь вопросом, каково быть кем-то вроде Жаннетт. Жить здесь с тем наследием города, частью которого ты волей-неволей являешься.

Поначалу я пытаюсь стряхнуть непрошеное чувство. Сами виноваты, говорю я себе. Они ведь решили остаться. Могли бы уехать, но не хватило смелости изменить жизнь: не хватило воли, азарта, целеустремленности. В точности как у моего школьного бойфренда, на которого я все еще продолжаю злиться даже теперь. Или как у Кэт. Я убеждаю себя, что в данной ситуации именно она является проигравшей стороной, ведь вершина ее достижений – выйти замуж за парня, которого я бросила, подобрать после меня объедки. Однако обида, точно кислота, разъедает мне душу.

И тем не менее только сейчас я начинаю понимать, что именно сбивало меня с толку два года назад: почему тогда никто не горел желанием дать мне интервью и стать участником подкаста. Обитатели Марли интуитивно улавливали мое к ним пренебрежительное отношение. Едва ли стоит их винить.

Однако это не объясняет всех странностей их поведения.

В изложении Жаннетт история Мишель приобрела почти зловещий оттенок. Девятилетняя белокурая девчушка в платье с оборками – на каждой из сохранившихся фотографий платья были разными, но все одного покроя – притаилась в укромном уголке и наблюдает за городом, слово мстительный призрак, – этот пугающий образ не идет у меня из головы.

После долгой езды по уходящему за горизонт шоссе навигатор подает наконец признаки жизни и писком извещает, что пора сворачивать с главной дороги. Я так и делаю и вскоре миную торговый центр, супермаркет, хозяйственный магазин и раскинувшуюся перед ними огромную, залитую серым бетоном парковку. Еще один поворот – и я на месте. Фотографии на сайте пансионата «Просторы полей» довольно правдивы, но владельцы благоразумно подретушировали унылый вид окрестностей: длинные ряды складов и аэрационные пруды, источающие затхлый запах сырости.

Оставив машину на парковке, я иду к главному крыльцу. Автоматические двери с тихим шипением раздвигаются и пропускают меня внутрь. В вестибюле висит густой аромат освежителя воздуха, смешанный с запахом больницы. Стойка регистрации находится прямо напротив входа, но за ней никого нет, как нет и звонка для вызова дежурного. Я неловко топчусь перед стойкой в ожидании, когда кто-нибудь появится, и окидываю взглядом просторный холл, сияющий современным лоском и лишенный всяких признаков жизни, если не считать пластиковых растений в кадках. Стоящие под ними кресла обтянуты веселым ситцем, но выглядят так, словно на них никто никогда не сидел. Декоративный камин, врезанный в одну из стен, кажется мертвым. Мысль о том, чтобы окончить свои дни в таком месте, действует угнетающе, даже если не брать в расчет, что для большинства стариков это отнюдь не худший сценарий. Что само по себе уже унизительно.

Я вдруг понимаю, что на фоне искусственных ароматов свежего лимона и цветущего луга запах, источаемый моей толстовкой, можно назвать зловонием. Мне давно пора в душ. Случайный взгляд, брошенный на ближайшую зеркальную поверхность, подтверждает мои опасения: бывали времена, когда я выглядела много лучше. Не удивлюсь, если меня просто выставят отсюда, не позволив встретиться с мадам Фортье.

– Добрый день, чем могу помочь?

Я поворачиваюсь и оказываюсь нос к носу с женщиной в белой медицинской форме и со слишком ярким макияжем.

– Добрый день! Я хотела бы повидать мадам Фортье, – говорю я, растягивая губы в любезной улыбке.

Профессиональная улыбка женщины, напротив, несколько меркнет, она окидывает меня быстрым взглядом.

– Ах да, я только что приехала в город. Моя мама – подруга семьи Фортье. Она просила навестить Мари. Сказала, ей будет приятно. Мы с мадам Фортье не виделись с тех пор, как я была еще ребенком. – Ложь неуклюжая и глупая, да еще и бессмысленная, как я понимаю, едва успев договорить.

– В таком случае ваша мама, вероятно, упомянула, что мадам Фортье страдает деменцией, – бесстрастным тоном произносит моя собеседница. – Она с трудом узнает даже нас, кого видит каждый день, не говоря уже о дочери какой-то давнишней подруги.

Выражение моего лица, как я надеюсь, соответствует потрясению, которое я пытаюсь изобразить: брови ползут вверх, а рот округляется скорбной буквой «О».

– Нет, мама ничего такого не говорила. Наверное, и сама не знала. Неужели мадам Фортье в таком плохом состоянии?

И если так, будет ли от нее прок, даже если мне удастся прорваться к ней, миновав этого цербера в белой униформе?

– Послушайте, мисс…

– И все же мне очень хотелось бы навестить мадам Фортье, если возможно. Может, вы спросите, хочет ли она повидаться со старой знакомой?

Женщина намеревается отфутболить меня. Я безошибочно узнаю этот направленный в пространство остекленевший взгляд – универсальное, подчеркнуто вежливое выражение, которое появляется на лице работников социальных служб, когда они готовятся сказать вам «нет».

Тут в холле раздаются шаги – мягкое поскрипывание резиновых подошв по линолеуму, – и в поле зрения появляется медсестра.

Моя собеседница поворачивается к ней и говорит, словно меня здесь нет:

– Вот, хочет навестить Мари Фортье.

Медсестра переводит взгляд с нее на меня и обратно. На лице у нее написано сомнение.

– Утверждает, что она друг семьи.

– Это моя мама их друг, – вмешиваюсь я, не совсем уверенная, кого именно пытаюсь обмануть. – Я вернулась в город из-за наводнения. Мамин дом сильно пострадал, вот я и приехала помочь. Судя по всему, дом Мари тоже затопило…

– Ужасное наводнение, – соглашается медсестра. – Один мой знакомый вообще лишился жилья. Вода поднялась выше окон. Весь их квартал собираются снести.

Я сокрушенно киваю в знак сочувствия.

– Пойдемте, – медсестра приглашающим жестом манит меня за собой. – Вам повезло: сейчас время прогулки. Мари во дворе. Вы сможете поговорить с ней там.

Я с радостью устремляюсь следом за моей новой провожатой, не обращая внимания на недовольный взгляд церберши возле стойки регистрации, которым та сверлит мне спину.

– Только, пожалуйста, не очень долго, – предупреждает медсестра. – Мари не в лучшей форме. Даже не уверена, узнает ли она вас. Бедняжка так волнуется, когда не может вспомнить посетителя. Думаю, одного неприятного случая в неделю с нее более чем достаточно.

Я выжидаю пару секунд, но, похоже, медсестра не намерена продолжать, тогда я сама приступаю к расспросам, стараясь действовать как можно аккуратнее.

– Почему? Что произошло?

Медсестра вздыхает. Я вижу ее лицо в профиль, и мне трудно сказать, не заподозрила ли добрая женщина подвоха в моем вопросе. Однако она отвечает, слегка понизив голос:

– К нам приезжала полиция.

– Полиция? Но ведь вы только что сказали…

– Полиции я говорила то же самое: каковы бы ни были их вопросы к бедняжке Мари, она точно не в состоянии на них ответить. Разум нашей пациентки уже давно помутился. Но, как выяснилось, они пришли вовсе не затем, чтобы задавать вопросы. Они хотели взять у нее пробу слюны – образец ДНК или что-то в этом роде.

В первое мгновение слова медсестры озадачивают меня, но затем я соображаю: в 1979-м, когда пропала Мишель, полиция не умела делать тест ДНК – или, если в больших городах наука все-таки шагнула вперед, в нашем захолустье о таком и слыхом не слыхивали. И вот теперь требуется ДНК хотя бы родственников Мишель, чтобы сравнить образцы с найденным телом и попытаться идентифицировать его.

Меня невольно передергивает.

– Не понимаю, зачем мучить Мари, – возмущается медсестра. – Она здесь уже почти пять лет, и я не встречала более милой пациентки. Поначалу, пока разум не покинул ее окончательно, Мари была очень любезна со всеми. А эти люди обращались с ней настолько бесцеремонно, просто сердце разрывалось! Отвратительно, никакого уважения к пожилой женщине. А ведь Мари такая ранимая. Бедняжка настолько расстроилась, что остаток дня провела в слезах, сама толком не зная из-за чего.

Миновав еще одну пару автоматических дверей, мы выходим наружу. Легкое чувство уныния, охватившее меня при виде безжизненного пространства холла, превращается в настоящую печаль, от которой сжимается сердце. Двор в полной мере соответствует своему названию: площадка, со всех сторон окруженная стенами. Ни травы, ни деревьев, и только плывущие над головой облака говорят о том, что мы находимся под открытым небом. Ряд инвалидных кресел выстроился в центральной части площадки, где, как я догадываюсь, летом работает фонтанчик и пестрит цветами одинокая клумба. Медсестра ведет меня к ближайшему креслу.

Я никогда не встречалась с Мари Фортье. К тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы помнить лица окружающих, она уже жила затворницей в своем доме у реки и редко покидала его. Я знаю мать Мишель Фортье лишь по старым фотографиям из интернета, которые удалось отыскать в ходе журналистского расследования, поэтому не жду, что смогу заметить, насколько она переменилась за прошедшие годы. И все же вид хрупкой старушки в инвалидной коляске пугает меня. Я делаю пару робких шагов ей навстречу. Поначалу Мари как будто не замечает меня, а затем неожиданно поднимает глаза. Глубоко посаженные от природы, сейчас они и вовсе утонули в черепе. Глазные яблоки медленно движутся под тонкими бумажными веками. Ей перевалило за восемьдесят, напоминаю я себе.

Старушка неторопливо помаргивает, продолжая смотреть на меня. Я начинаю нервничать: в любой момент она может указать на меня пальцем и закричать: «Самозванка!» И медсестра вышвырнет обманщицу за порог. Но затем я вспоминаю, что Мари не узнала бы меня, даже если бы выдумка о нашем знакомстве оказалась чистой правдой. И успокаиваюсь: бояться нечего.

Однако, когда Мари фиксирует на мне рассеянный взгляд, выражение ее лица внезапно меняется. Она вскидывает подбородок. Когда-то в молодости эта женщина была невероятно красива – миниатюрная брюнетка с осиной талией, которую особенно подчеркивали модные платья пятидесятых, которые она носила в то время. В короткий миг, когда лицо Мари Фортье приобретает осмысленное выражение, я отчетливо вижу ту молодую женщину из прошлого, что пугает ничуть не меньше, чем отсутствующее выражение на лице старухи.

– Мари, – прерывает мои наблюдения медсестра.

Я невольно вздрагиваю, почти позабыв о ее присутствии. Вероятно, оживление, промелькнувшее на лице пациентки, внушило ей надежду.

– Посмотрите-ка, кто к вам пришел! Это… – Сестра неловко замолкает, понимая, что я так и не представилась.

– Я знаю, кто это, – перебивает Мари. Голос у нее звучит на удивление молодо и мелодично, никакого старушечьего хриплого карканья. – Лора! Это же юная Лора. Надо же, как ты выросла!

Мы с медсестрой переглядываемся.

Мари взмахивает рукой, подзывая меня поближе. Пальцы у нее костлявые и узловатые, но ногти аккуратно подстрижены до красивой миндалевидной формы и покрыты лаком цвета розового зефира. На руках сверкают золотые кольца.

Я нерешительно делаю еще несколько шагов вперед.

– Тебе гораздо больше идет твой натуральный каштановый оттенок, – властным тоном объявляет Мари. – Лора, я так рада видеть тебя! Передавай от меня привет родителям.

Великолепно. Все складывается просто великолепно.

– Мари, – начинаю я, сама не зная, что скажу дальше.

«Мари, я не моя мама. Мои дедушка с бабушкой умерли больше тридцати лет назад. А юная Лора превратилась в алкоголичку средних лет. Скажите, пожалуйста, что на самом деле случилось с Мишель?»

Вряд ли такой разговор возможен, поэтому я просто замолкаю.

– Чудесно, что ты заглянула ко мне, – медленно произносит Мари. Ее взор вновь затуманивается, улыбка гаснет, и она уплывает в свой неведомый мир. – Чудесно. Я хотела сказать, что мне очень жаль. Надеюсь, ты простишь меня.

Едва не поперхнувшись, я чувствую устремленный на меня озадаченный взгляд медсестры.

– Конечно, – наконец выдавливаю я, кося уголком глаза на стоящую рядом женщину в медицинской форме. Та сияет и одобрительно покачивает головой. Но Мари, кажется, больше не слышит меня. Ее подбородок падает на грудь, тонкие веки с голубыми прожилками опускаются, и она окончательно тонет в тумане собственного разума.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – раздается у меня над ухом голос медсестры.

Я согласно киваю.

– Похоже, она была рада вашему визиту, – добавляет женщина, когда мы проходим через автоматические двери и направляемся обратно в вестибюль.

Меня бросает в пот. Я вся взмокла под толстовкой и курткой, будто только что пробежала марафон.

– Я ведь говорила, такая милая пожилая леди, – не унимается медицинская сестра.

– Да-да, – эхом отвечаю я. – Очень милая.

– Могу еще чем-то помочь?

Я стряхиваю оцепенение, заставляя себя вернуться к реальности.

– Возможно. Я знаю, что Пьер Бергман тоже находится у вас. Во всяком случае, мне так сказали. Когда-то мы были дружны с его внуком…

К моему величайшему удивлению, приветливое выражение на лице женщины сменяется непроницаемой маской, словно кто-то повернул невидимый тумблер. В воздухе повисает напряженная пауза.

– Извините, – подчеркнуто холодным тоном произносит она, и я вновь вижу направленный в пространство остекленевший взгляд, точь-в-точь как у дежурной в вестибюле, – но семья мистера Бергмана просила не пускать к нему посетителей.

Глава 9

Пропавшая в прериях: исчезновение Мишель Фортье. Подкаст Стиви О’Мэлли

Мари и Гаэтан Фортье были уважаемыми жителями города.

Сама по себе фраза выглядит клише, но если вы спросите любого обитателя Марли, что они думают о семействе Фортье, то услышите именно эти слова. В 1979 году столь почетный статус означал, что Фортье – крупные землевладельцы и держат большую молочную ферму, приносящую солидный доход. Для работы в своем обширном хозяйстве Гаэтан нанимал людей в Марли и окрестных городках. Он построил дом, который по сегодняшним меркам кажется довольно скромным, но в те времена считался роскошным и вычурным – модный двухэтажный особняк с видом на реку и лес. Но что в гораздо большей степени способствовало закреплению звания «уважаемый житель города», так это небывалая щедрость четы Фортье, когда дело касалось пожертвований в фонд местной церкви, школы и городского культурного центра. Также они с гордостью спонсировали ежегодный выпускной бал старшеклассников.

Однако следует помнить и об одной негласной традиции, распространенной у нас в Квебеке: обитатели провинции с подозрением относятся к богатым и успешным. Фортье, возможно, и сумели купить уважение сограждан или некое его подобие, но им так и не удалось завоевать их подлинную любовь. Поместье на окраине города, вдали от всех, и наряды, в которых Мари щеголяла в церкви по воскресным дням, и новейшая модель автомобиля, на котором разъезжало семейство, – все эти вещи превращали супругов в чужаков, а проявление невиданной щедрости лишь подогревало недоверие и подстегивало слухи. Поэтому, хотя чета Фортье и оказывалась в центре внимания на любом городском собрании или празднике, мало кого в Марли они могли бы назвать друзьями.

Несомненно, для Мари, уроженки Квебек-Сити, вышедшей замуж за Гаэтана Фортье, когда ей было уже далеко за двадцать, жизнь в провинции оказалась непростым испытанием. На нескольких сохранившихся фотографиях тех времен мы видим сияющую молодую женщину с очаровательной улыбкой, всегда одетую с иголочки; красивые темные волосы уложены в изящную прическу с обязательным для модниц пятидесятых годов высоким начесом. Мари была светской пташкой, жаждущей если не признания, то, по крайней мере, дружеского общения. А все, что она получала в Марли, – холодно-вежливые улыбки в лицо и перешептывания за спиной.

С рождением Мишель, когда Мари было чуть больше тридцати, ситуация как будто наладилась. Молодая женщина, всегда мечтавшая иметь детей, получила наконец возможность прикоснуться к той части общественной жизни, которая раньше была ей недоступна: Мари с головой погрузилась в организацию бесконечных школьных мероприятий и пожертвовала крупную сумму на строительство нового спортзала для городской школы. Мишель стала маленьким лучиком света для всех: сверстники тянулись к ней, а заодно и их родители стали с большей симпатией относиться к Мари и Гаэтану Фортье. Роскошный дом, одиноко стоявший в излучине реки, наполнился жизнью и смехом.

По крайней мере, так было первые несколько лет. Когда же Мишель исполнилось восемь, Фортье внезапно охладели к участию в жизни города. Пожертвования также заметно сократились. Наиболее вероятной причиной стали проблемы, с которыми столкнулся глава семейства: некогда процветающее хозяйство оказалось на грани банкротства. Звезда Фортье начала клониться к закату. Дела шли все хуже и хуже, а после исчезновения Мишель покатились под гору с головокружительной скоростью. Неудачные финансовые вложения, неурожай, плохая погода, болезнь, поразившая скот в самый неподходящий момент, – все вместе эти напасти превратились в подлинную катастрофу. В настоящее время бо́льшая часть угодий, некогда принадлежавших Фортье, распродана. Молочной фермы уже не существует, а поля, где прежде выращивали различные сорта пшеницы, засеяны в основном соей и кукурузой – менее капризными и приносящими больший доход культурами. И лишь особняк по-прежнему принадлежит вдове Гаэтана Фортье. У Мари, насколько мне известно, нет ни родственников, ни иных потенциальных наследников. Кому отойдет просторный, похожий на призрак дом с его толстыми стенами из красно-коричневого кирпича и причудливыми линиями фасада, остается только гадать.

Гаэтан скончался в 2006 году после продолжительной болезни, унеся с собой в могилу секреты, которые он мог хранить. Мне не удалось найти сколько-нибудь существенной информации о ночи исчезновения Мишель и событиях последующих дней, а то, что я сумела выяснить, больше походит на домыслы, чем на документально подтвержденные факты.

Почему поиски начались не сразу, а лишь после того, как люди заметили пропажу Мишель и по городу поползли слухи? Я уже говорила, что полицейский, первым прибывший на место происшествия, предположил, что девятилетняя девочка сбежала из дома, хотя эта версия не имела под собой ни малейших оснований. Странно другое: нелепое предположение полицейского – одно, но почему сами родители целых два дня сидели сложа руки? Если они и предприняли самостоятельные поиски, сведений об этом нет. В воскресенье супруги, как обычно, явились на службу в церковь, причем мать Мишель по своей традиции была одета по-праздничному. Правда, кое-кто из знакомых отметил, что Мари выглядела нездоровой и бледной, а Гаэтан казался рассеянным. Поговаривали, что у них потерялась дочь. А в понедельник отец Мишель обратился в мэрию с просьбой о помощи.

К тому моменту Мишель, если она действительно сбежала, в чем я лично сомневаюсь, была бы уже далеко от дома. Если же девочка и правда пропала, то все улики, которые позволяли отыскать ее по горячим следам, были уже утрачены.

Гаэтану не удалось добиться помощи от городских чиновников. Лишь горстка добровольцев откликнулась на его призыв: в тот же день люди отправились прочесывать лес, прилегающий к дому Фортье. Как и ожидалось, никаких следов они не обнаружили.

И только неделю спустя, после еще нескольких столь же безрезультатных попыток прочесать окрестности, семья обратилась в Службу безопасности Квебека. К тому времени шансы найти Мишель значительно снизились, а вероятность отыскать ее живой стремилась к нулю.

Глава 10

1979 год

В отличие от будних дней, в субботу парк кишит посетителями. На футбольном поле идет игра. Лора издали слышит детские вопли и глухие удары по мячу. Трибуны заполонили шумные родители игроков. Врытые в землю деревянные столики для пикника заняты: люди расположились за ними целыми семьями, столы ломятся от корзинок с сэндвичами и банок с колой и содовой. Лора морщится: от такого изобилия головная боль только усиливается.

Она огибает трибуны, проходит мимо детской площадки и направляется в глубину парка, где возле гаражей обычно собираются подростки постарше.

Похоже, сегодня весь город здесь. На глаза попадаются даже девчонки-старшеклассницы, которые частенько задирают Лору в школьных коридорах. Но сейчас ей не до них: Лора высматривает в толпе человека, ради которого пришла в парк.

– О’Мэлли! – окликает ее один из парней. Она оборачивается и окидывает его неторопливым взглядом: потрепанная футболка с портретом какой-то рок-знаменитости висит на его тощем теле как на вешалке, несколько жидких волосков робко пробиваются над верхней губой, за ухом видна заткнутая сигарета, а в пальцах юнец крутит зажигалку.

– Чувак, – отзывается Лора, – ты Тони, случайно, не видел?

– А зачем тебе Тони?

– Не твое дело! Поговорить хочу.

– Не мое дело? – Парень ухмыляется. – Для того, кто просит помощи, ты несколько грубовата.

– Не нужна мне твоя помощь, – огрызается Лора, но парень и его приятели продолжают масляно хихикать. Ее взгляд равнодушно скользит по лицам насмешников, но те по-прежнему рассматривают ее все с тем же злобно-высокомерным видом. Даже тот, с кем Лора однажды целовалась позади школы. – Просто хочу поболтать с Тони, – упрямо говорит она. – И, думаю, ты знаешь о чем. Об убитой собаке. Уверена, кто-то из вас приложил к этому руку. А теперь вы ходите и всем рассказываете, будто виновата я.

Стайка взрывается хохотом.

– Я ничего не делала, – безнадежно протестует Лора.

– Послушай, О’Мэлли, мы здесь не для того, чтобы нянчиться с соплячками вроде тебя. Хочешь, дам тебе четвертак, купишь себе леденцов? Одним словом, проваливай.

– Да пошел ты! – кривит губу Лора. – Я иду на концерт «Эй-Си-Ди-Си», а ты – нет!

Подростки снова покатываются со смеху.

– Спорим, ты и прирезала пса. Больше некому! – летит из толпы.

Лора разворачивается и уходит, затылком чувствуя насмешливые взгляды парней. Бессильная злоба душит изнутри, ища выхода, и превращается в слезы, которые против воли наворачиваются на глаза. Лора рада, что никто не видит ее лица, иначе ее репутации конец.

Когда Лора отходит на достаточное расстояние, а слезы высыхают сами собой, она набирается смелости и оборачивается.

– Мой парень надерет вам задницы! – кричит она. Ответом служит очередной взрыв смеха. Она больше не обращает внимания на хохочущих подростков и нарочито неспешным шагом идет прочь.

Позже Лора поймет, насколько опрометчивой была ее угроза насчет парня, но будет уже слишком поздно.

Глава 11

2017 год

Два часа спустя темнеет. Бензобак маленькой печальной «хонды» почти пуст. Я наконец возвращаюсь к Лоре, в буквальном смысле слова изнывая от желания принять душ.

Ноги отяжелели от усталости. Я вылезаю из машины и тащусь по дорожке к входной двери. Перед домом машинально хлопаю себя по карманам – увы, ключ исчез вместе с украденным рюкзаком. Но затем вспоминаю, что Лора все равно никогда не запирает дверь, когда находится дома. А она определенно дома: сквозь покореженные жалюзи мне виден горящий под потолком оранжевый светильник и мерцающие по стенам голубоватые блики от экрана телевизора. Судя по звуку, показывают старое игровое шоу, которое давным-давно вышло из тренда. Но теперь мы, похоже, знаем, почему оно все еще держится в эфире.

Я нажимаю на ручку, она легко поддается. Дверь открывается. В первый момент меня поражает атмосфера уюта, в которую я погружаюсь, едва переступив порог. В теплом вечернем свете не сразу замечешь, какое тут все обшарпанное и ветхое. Но я вдруг окунаюсь в ностальгические воспоминания детства, теплые и слегка размытые: диван, обитый ситцем в мелкий цветочек, на стенах панели под дерево, в углу древний громоздкий телевизор.

– А, это ты, – рассеянно роняет Лора, словно только что замечает мое присутствие. – Извини, поужинала без тебя. Ты же не удосужилась сообщить, в котором часу вернешься.

На журнальном столике я замечаю лоток из фольги, который можно прямо вместе с пиццей запихнуть в микроволновку и разогреть.

– Ничего, все в порядке, – сдержанно вздыхаю я.

– Слышала, у тебя свистнули рюкзак.

Теперь я вздыхаю менее сдержанно.

– Да, у меня украли рюкзак. Тебя это забавляет?

Лора усмехается.

– Человеку, который столько лет прожил в этом городе, следовало бы кое-чему научиться.

Мать не выглядит пьяной. Во всяком случае, на столе не видно ни коробки с вином, ни пивной банки. Тогда почему она ведет себя так агрессивно?

– Да, следовало бы, – соглашаюсь я. На этот раз Лора действительно права. – Фрэнк обещал разобраться с кражей. Но я не особо рассчитываю на результат.

Мать хмурится.

– Фрэнк?

– Мистер Бергман, – уточняю я, закатывая глаза. – Отец моего школьного бойфренда, помнишь?

– Я знаю, кто такой Фрэнк, – огрызается Лора. – Не ожидала, что ты станешь обращаться к нему по имени, Стефани. Имей хоть капельку уважения к старшим.

– Ох, ради всего святого, мама, где мне было научиться уважению к старшим, ведь у меня всегда был такой чудесный пример для подражания.

Она пропускает замечание мимо ушей.

– Я просто беспокоюсь о тебе. Чем ты намерена заниматься? У тебя есть какие-то планы?

Ощущение уюта испаряется. Я чувствую, как волоски на загривке встают дыбом: внезапно я оказываюсь в пространстве совершенно иных детских воспоминаний.

– Что конкретно ты имеешь в виду?

– Ну, ты на мели, и работы у тебя нет. Заявляешься без предупреждения, сваливаешься как снег на голову. Вот я и спрашиваю, что ты собираешься делать. Кстати, слышала, на заправке требуются работники. Нет, не на той, что в центре города, на другой – на выезде. Хотя с трудом могу представить, чтобы там предложили приличное жалованье.

У меня перехватывает дыхание. Такого даже я не ожидала. Среди множества колких замечаний и едких оскорблений, которыми всегда славилась Лора, это самый подлый ее выпад.

– Я здесь не для того, чтобы работать на заправке. – Мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не повышать голос.

– Ах, простите, ваше высочество. Конечно, для вас это неподобающее занятие. Но мы не уверены, найдется ли в наших краях достойная вакансия для столь блестящей журналистки. Не знаю, известно ли вам, но городская газета обанкротилась три года назад.

– А может, я намереваюсь продолжить семейную традицию, – ехидным тоном говорю я. – Получу пособие по безработице – и дело с концом. В твоем случае план прекрасно сработал, не так ли?

Она бросает на меня неожиданно ясный взгляд.

– Стефани, ты же знаешь: я не на пособии, у меня пенсия по инвалидности.

Лора знает, как причинить боль. Тем не менее услышанное застает меня врасплох. Я понятия не имела, что у нее снова возникли проблемы со здоровьем. В горле встает ком, приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем голос возвращается и я могу спросить:

– Ты хочешь сказать, рак… вернулся?

Лора презрительно фыркает.

– Уверена, ты молишься об этом каждый день. Ну уж извини, придется тебе еще немного подождать.

– Мам, я не это имела в виду…

– Для того, чтобы стать инвалидом, совершенно необязательно, чтобы рак вернулся. Просто, когда тебе удаляют здоровенный кусок кишечника, о возвращении к нормальной жизни можно забыть. Избавлю тебя от подробностей, чтобы не портить аппетит, но, как бы то ни было, мне назначили пенсию. Прости, если эта новость ранит твои нежные чувства.

– Я понятия не имела. – Слова звучат невнятно: во рту у меня пересохло, язык не слушается.

– Конечно, не имела. Удрала из города, и поминай как звали. Ну что же, оставим это на совести моей дорогой Стефани. Рак матери – не повод забыть о своей драгоценной персоне.

Я мысленно переношусь в прошлое, в тот отрезок жизни, куда меньше всего хочется возвращаться, – выпускной класс школы. В то время жизнь казалась яснее и проще не потому, что она была простой и понятной, а потому, что я смотрела на вещи сквозь призму подростковой уверенности. Передо мной открывалось будущее – будущее за пределами Марли, – в котором я не сомневалась, и в этом будущем меня ждал успех. И у меня был парень, который собирался разделить это будущее со мной. Мы строили планы. Нас обоих приняли на подготовительный курс факультета журналистики, меня и Люка! Я считала дни до конца учебного года. И еще не знала, что в последний момент Люк струсит и мне придется ехать одной.

Но еще задолго до выпускного вечера, когда все окончательно полетело к чертям, жизнь начала давать трещину. Мне следовало понять, что моим планам не суждено сбыться, уже в тот период, когда Лора сделалась особенно раздражительной и стала куда-то регулярно отлучаться в течение дня. Я задавалась вопросом, не пронюхала ли она о нашем с Люком заговоре, понимая, однако, что это абсурдное предположение. Трудно отыскать более невнимательную родительницу, чем Лора. Надо признаться, я этим частенько пользовалась: улизнув из дома среди ночи, могла вернуться на следующий день после уроков и найти Лору на ее обычном месте – возлежащей на диване в полной уверенности, что утром дочь ушла в школу до того, как мать проснулась.

Но, даже имея перед глазами такой образец «идеальной» матери, я тщательно скрывала свои планы. Письмо о зачислении на подготовительный курс я спрятала в школьном шкафчике в тот же день, когда извлекла его из почтового ящика. Лора ни разу его не видела, в этом я была уверена. Она никогда не одобряла наших отношений с Люком, а узнай мать, что мы собираемся вместе сбежать в Монреаль, у нее случился бы нервный срыв.

Хорошо помню тот день, когда окончательно поняла: стряслось нечто серьезное. Однажды я вернулась из школы и нашла дом пустым и притихшим.

Вероятно, в другое время это не встревожило бы меня. Но последние месяцы я постоянно была начеку и ожидала какой-нибудь подлости. Обычно бо́льшую часть дня Лора проводила на диване, лениво перелистывая городскую газету или просматривая один из многочисленных буклетов со скидками на продукты, которые мы получали в еженедельном приложении к газете и которые она бережно хранила. Либо сидела на заднем крыльце с сигаретой, потягивала пиво, складывала окурки в импровизированную пепельницу из пустой пивной банки и рассеянно слушала какую-нибудь тягучую музыку или новости по радио. Но в тот день ее нигде не было видно. Машина тоже исчезала. Однако и это не выглядело таким уж странным: Лора довольно часто срывалась и мчалась в ближайший магазин за выпивкой. Но вот чего мама никогда не делала – не запирала входную дверь на замок.

Впервые за долгое время я воспользовалась ключом, чтобы войти в дом. Он застрял в ржавом механизме и никак не хотел поворачиваться. После нескольких попыток я сообразила, что вставила его вверх бородкой – мне явно не хватало практики в этом непростом деле. Запертая дверь была первым сигналом: у нас дома что-то не так.

Наконец ключ повернулся, и я вошла. Внутри было темно. Лора опустила все жалюзи – еще одна вещь, которой она обычно не делала. В воздухе висел затхлый запах пыли и еще один, хорошо мне знакомый, – кислый запах солода. На кухонном столе возле мойки я увидела батарею пивных банок, выстроившихся в аккуратную шеренгу, все они были пусты. Если бы я не знала Лору, решила бы, что она вылила всю упаковку из шести жестянок в раковину.

Меня охватила паника. Я подняла жалюзи, включила свет – на всякий случай, чтобы не пропустить какую-нибудь важную улику, – и начала кружить по дому в поисках подсказок, которые могли объяснить происходящее. В спальне матери обнаружился беспорядок, больший, чем обычно: одежда горой навалена на кровати, тюбики и баночки с косметикой разбросаны по комоду – обычно Лора держала их в верхнем ящике.

Возникшая у меня в голове версия была далека от предположения «с мамой случилось что-то ужасное». Вместо этого я устало закатила глаза: наверняка тут замешан мужчина. У Лоры появился новый ухажер.

Мать никогда не жила как монахиня, но, по крайней мере, у нее хватало такта не афишировать свои похождения. Также она никогда не ставила меня в унизительное положение, приводя в дом очередного поклонника, претендующего на роль моего нового папочки, от которого разит табаком и перегаром, а на плече, для полноты картины, красуется выцветшая тюремная татуировка. И мне никогда не приходилось сидеть на диване между ним и Лорой, изображая идеальную семью, пока папочка, не особенно таясь от мамы, лапает меня за ляжку. Да, тут нужно отдать Лоре должное. Но когда-то все случается впервые, разве нет?

Скрежеща зубами от досады, я с огромной неохотой сняла трубку городского телефона и набрала номер единственного места, где почти наверняка найду Лору, – бара «Марли». На звонок долго никто не отвечал: кажется, я слушала гудки целую вечность. Наконец раздался щелчок, и линия ожила. Хлынувшая в ухо какофония звуков – грохот музыки и приглушенный шум голосов – заставила меня вздрогнуть.

– Бар «Марли», bonjour [13]! – рявкнул Чарли, хозяин заведения.

– Привет, Чарли. Это Стефани, – сказала я. Дальнейших пояснений не требовалось.

– Стефи! Да, твоя мама здесь.

Я бросила быстрый взгляд на часы – шестнадцать ноль-ноль.

– Пожалуйста, передайте Лоре, что я жду ее дома, пусть возвращается.

– Послушай, Стефи, ты ведь понимаешь, я не могу указывать твоей маме, что ей следует делать.

– Я не прошу выкидывать маму из бара. Просто передайте мою просьбу, ладно?

Я повесила трубку. В школе нам задали кое-что подготовить к завтрашнему уроку, но оценки в моем аттестате были уже и так практически предопределены, что отбивало всякую охоту корпеть над тетрадками. Возникшую было мысль позвонить Люку – чтобы немного отвлечься и успокоиться – я отмела, поскольку пришлось бы объяснять причину моего дурного настроения. Я кое-как занимала себя до самого вечера, пока не пришло время ложиться спать. Лора так и не появилась. Я не стала перезванивать в бар, а просто выключила свет и забралась под одеяло.

Мне потребовалась целая вечность, чтобы уснуть: пустой дом был наполнен странными шумами и скрипами, на которые в другое время я просто не обратила бы внимания. Я ворочалась на неудобном матрасе, разум хаотично метался от одной мысли к другой, но в конце концов усталость все же взяла свое. Я не заметила, как веки отяжелели, а сознание начало уплывать. Вероятно, я задремала, потому что в какой-то момент очнулась, словно от толчка, и поняла: меня разбудил скрип входной двери. Лора вернулась.

И вернулась, по-видимому, пьяная в стельку. Если она и вправду опустошила целую батарею пивных банок, которые я обнаружила возле мойки, то вряд ли станет придерживаться других своих правил. Входная дверь с треском захлопнулась. Затем раздался грохот – что-то упало на пол. В гостиной щелкнул выключатель. Под дверью моей спальни появилась яркая оранжевая полоска света. Пару минут я прислушивалась к какой-то странной возне, пока до меня не дошло: Лора вернулась не одна. В груди разлилось чувство тревоги и отвращения.

Послышался приглушенный шепот, затем – неловкие шаркающие шаги. После обильных возлияний походка у Лоры делалась неуклюжей, но шаги второго человека были гораздо тяжелее. Несомненно, ее спутником был мужчина, и, очевидно, тоже сильно пьяный.

Я лежала, боясь шелохнуться. Незнакомое прежде чувство, похожее на страх, заставило тело напрячься. Я инстинктивно знала, что в моих интересах вести себя как можно тише и позволить взрослым думать, будто я крепко сплю.

В гостиной снова начали перешептываться. Я напрягла слух, но не смогла разобрать ни слова, лишь с удручающей ясностью уловила пьяное хихиканье Лоры. Кажется, второй голос шикнул на нее, но мать захихикала еще громче.

Затем раздался звук, который в обычной ситуации заставил бы меня соскочить с кровати и вылететь в гостиную. Но в тот момент я не могла пошевелить ни единым мускулом. Горло сжалось, у меня перехватило дыхание, и я испугалась, что не сумею сделать новый вдох. Звук был похож на пощечину – не очень громкий, но вполне отчетливый. За пощечиной последовал сдавленный вскрик Лоры.

Я продолжала неподвижно лежать; несмотря на тонкое одеяло, все тело покрылось испариной. Что, черт подери, там происходит? Я услышала, как Лора извиняется плаксивым шепотом.

И тут – в первый момент я ушам своим не поверила – включился телевизор: очередное ночное шоу. Я тысячу раз заставала мать за просмотром этой чепухи. Сначала телевизор орал на полную громкость – похоже, Лора не сразу отыскала пульт, – но затем звук убавили. Тем не менее бормотание телевизора оставалось достаточно громким, чтобы заглушить разговор с гостем; во всяком случае, мне снова не удалось разобрать ни слова. Однако по общему тону было понятно: между любовниками возникла перепалка. Шепот стал напряженным. Голос матери чередовался с голосом мужчины – сердитые обвиняющие нотки, – ответы Лоры были такими же злобными. Вопреки сдавившей грудь тревоге, я начала расслабляться. Если ночной визитер, кем бы он ни был, представлял угрозу, я уже поняла бы. А тут, видимо, просто очередной неудачник, которого Лора подцепила в баре и который по какой-то причине не повел ее к себе: вероятно, дома в супружеской спальне храпит его толстая жена, либо он живет с престарелой матерью.

Не успела я опомниться, как стукнула входная дверь: ее резко распахнули – чуть сильнее, чем требовалось, – и тут же с грохотом захлопнули. Еще несколько секунд напряженного вслушивания во внезапно наступившую тишину, и я окончательно убедилась: мужчина ушел. Похоже, ночь страстной любви отменяется. Надо же, какая досада! Бедная Лора.

Из гостиной донесся протяжный вздох. Мать еще немного посмотрела телевизор, а может, просто не догадалась выключить его. Все же рассудительность никогда не была ее сильной стороной. Она даже не заглянула проведать меня: матери было плевать, сплю ли я, слышала ли ее ссору с любовником. Наконец бормотание телевизора оборвалось на полуслове. Теперь мне стало слышно, как Лора нетвердой походкой направляется к себе. Стена, разделяющая наши комнаты, по сути, представляла собой просто тонкий лист фанеры, который для приличия замазали штукатуркой. Я слышала каждый звук в соседней спальне и чувствовала, как подрагивает пол, когда мать подходит к кровати, валится на нее и некоторое время ворочается с боку на бок. Наконец движение прекратилось, и мама захрапела.

Я же осталась лежать, глядя в потолок и с бешено колотящимся сердцем пытаясь убедить себя, что это всего лишь приступ паранойи: никакой опасности не было и нет, мать ни о чем не подозревает.

И все же прошла целая вечность, прежде чем мне удалось уснуть.

На следующее утро, когда я уходила в школу, Лора по-прежнему лежала в отключке. Вернувшись, я застала мать в обычном ее состоянии, разве что чуть более раздраженной и агрессивной, но и то и другое списала на похмелье. Пару раз я слышала, как ее рвало в ванной, но не придала этому значения: после пьянки с ней такое случалось.

Выпускной должен был состояться через два дня, в выходные. После ночного происшествия я все еще была настороже и никак не могла избавиться от напряжения. И, как вскоре выяснилось, не напрасно.

Всю неделю я возвращалась домой с ужасом. Не то чтобы меня так уж страшила перспектива оказаться под одной крышей с Лорой: нет, это был страх иного рода, более глубокий, почти инстинктивный, такой, словно на кону стояла моя жизнь. Обычно Люк почти каждый день подвозил меня после школы на своем автомобиле, но на той неделе я упорно отказывалась от его услуг, несмотря на величайшее недоумение моего поклонника. Как только я приближалась к маленькому щитовому домику, в котором выросла, внутренности в животе сворачивались тугим клубком. Я вытягивала шею, чтобы издали убедиться, что машина Лоры на месте. В тот единственный раз, когда ее не оказалось на дорожке перед домом, меня охватил новый приступ паники, утихший лишь после того, как я поняла, что входная дверь, как обычно, осталась незапертой. Минут через десять – пятнадцать, когда я сидела у себя в комнате, делая вид, будто готовлю уроки (мне не удалось обмануть даже саму себя), послышался шорох шин по гравию, затем хлопнула дверь. Лора вернулась.

Обычно, если мать видела, что дверь в мою комнату закрыта, она расценивала это как знак «не беспокоить». Уж в чем Лоре не откажешь, так это в умении сохранять дистанцию: она позволяла другим иметь личную жизнь, и никто не мог бы пожаловаться, что она вторглась на его территорию. И не то чтобы чужие границы имели для нее какое-то значение, просто Лоре было наплевать на всех. Меня же это вполне устраивало.

Но в тот день я слышала тяжелые шаги, которыми мать мерила гостиную. А еще через пару минут послышался рев: «Стефани!» Язык явно не слушался ее, а голос звучал сипло. Боже, неужели она в таком состоянии села за руль? Лоре случалось прокатиться до ближайшего магазина после банки-другой пива, но сейчас она была по-настоящему пьяна. Я поднялась из-за стола и, прежде чем мать успела вломиться ко мне, выскользнула в гостиную и плотно прикрыла за собой дверь в спальню.

Лора продолжала шагать по комнате. Даже в том углу, где я стояла, чувствовался тяжелый запах виски.

– Ты ведь не села за руль в таком виде? – спросила я.

Она смерила меня сердитым взглядом.

– Всего лишь до магазина.

– А если бы тебя остановили?

Лора расхохоталась: глухой захлебывающийся клекот, от которого по спине у меня почему-то побежали мурашки.

– Меня? Ты помнишь, чтобы меня когда-нибудь останавливали?

Я напрягла память. Лора могла не посвящать меня в подробности своих приключений, но о таком я все равно узнала бы. Это неизбежно, когда ты живешь в маленьком провинциальном городке, а твоя мать – городская пьянчужка. Из всех историй разной степени скандальности и отвратительности действительно не было ни одного случая, связанного с ездой в нетрезвом виде.

Смех оборвался так же внезапно, как начался, и это показалось еще более зловещим.

– И вообще, я тут не для того, чтобы выслушивать твои нотации, – отрезала она.

– Чего ты хочешь? – холодно спросила я. И пусть я изо всех сил старалась сохранять невозмутимый вид, сердце в груди отчаянно билось, словно хотело выпрыгнуть наружу.

– Одна маленькая птичка чирикнула мне на ухо: оказывается, у тебя большие планы после окончания школы.

Внутри у меня все похолодело. Я понимала, что рано или поздно этот момент настанет, разговор неизбежен, но вести его прямо сейчас – нет, я не готова. Мне нужно время, чтобы настроиться и собраться с мыслями. А вот так, с ходу, вступить в схватку с Лорой – ни за что на свете!

В этот момент она запустила руку в карман своего бесформенного кардигана, в котором обычно целый день ходила по дому. А дальше началась полнейшая фантасмагория. Лора извлекла руку из кармана, и в кулаке у нее оказался зажат листок бумаги. Выглядел он до боли знакомым: кремового цвета страница с голубым логотипом вверху. Мое извещение о зачислении на курс журналистики.

Она принялась размахивать бумагой, словно обвинительным приговором.

– Где ты это взяла? – прорычала я.

– Неважно, где я это взяла. Ты никуда не едешь! Поняла? Ты никуда не едешь!

Под моим ошеломленным взглядом она с ожесточением разодрала письмо на части. Клочки медленно посыпались на пол, словно в замедленной съемке.

– Вот так-то! – с удовлетворением выдохнула Лора.

– Ты ведь понимаешь, что это просто извещение? – отчеканила я. – Уничтожение письма ничего не меняет.

Ненависть, клокочущая в моем голосе, похоже, удивила мать. Я поняла, что никогда в жизни ни на кого так не злилась, как сейчас на Лору.

– Я уже прошла регистрацию. Меня там ждут.

Никогда не забуду, как лицо матери исказилось в тот момент. Трудно даже описать, что это было: злоба, ненависть – слова не передают суть появившегося на нем выражения.

– Никто тебя нигде не ждет, – прошипела она. – Кем ты возомнила себя, Стефани О’Мэлли? Ты никому не нужна. Даже здесь, не говоря уж о Монреале. Стоит помнить об этом, дорогая!

– Если ты пустила свою жизнь под откос, это не значит, что я пущу под откос свою, – отрезала я, желая причинить ей ответную боль, ударить как можно сильнее. Не знаю, достиг ли мой выпад цели, но лицо матери исказилось еще больше. А затем, так же внезапно, разгладилось. Теперь Лора выглядела совершенно спокойной. Только легкое подергивание левого века выдавало внутреннее напряжение, но такое часто случалось, когда мать была сильно пьяна.

– Вот, значит, как? – Голос Лоры тоже прозвучал неестественно ровно. – Ты намерена отвернуться от меня? И как раз в тот момент, когда я больше всего нуждаюсь в тебе.

– Прекрати пороть чушь, – огрызнулась я. Слова матери, словно яд, проникали в душу: хотела я признаться себе в этом или нет, но ей удалось зацепить меня за живое. – С каких это пор я вообще понадобилась тебе?

И тут-то она обрушила на меня свою новость. Я не помню точно, что именно говорила Лора и каким тоном. Хотя, казалось бы, такое мне следовало помнить. Возможно, сила собственной реакции вытеснила остальные воспоминания, и единственное, что осталось в памяти, – короткая фраза: «Стефани, у меня рак».

Кажется, сперва я не поверила. Закричала, что она врет и ее ложь омерзительна.

– В понедельник я была на обследовании. Весь день провела в этой чертовой больнице, – сообщила Лора. – Рак кишечника. Потребуется операция и, возможно, химиотерапия и еще бог знает что. А ты вот так просто возьмешь и уедешь из дома?

К моей чести следует заметить, что, прежде чем начать говорить, я все хорошенько взвесила, насколько это вообще было возможно, учитывая обстоятельства и мое смятение. По-прежнему нельзя было исключать, что слова Лоры – сплошная выдумка; не стоило недооценивать изобретательность матери. В результате я откажусь от места в колледже, а через неделю выяснится, что тревога была ложной. Или же так: Лора не врет, но окажется, что произошла ошибка и диагноз поставили неверно. Но предположим, что мать говорит правду и про операцию, и про химиотерапию, и еще бог знает про что: она действительно больна, умирает, и что дальше? Разве мать когда-нибудь заботилась обо мне, делала что-нибудь ради меня за все семнадцать лет моего существования? И после всего этого дерьма, с которым я уже смирилась, она ожидает, что я откажусь от своего будущего и стану нянчиться с ней? У меня не было ни малейших сомнений: если сейчас я все брошу, если не поеду в Монреаль, если упущу выпавший мне шанс, другого уже не будет. Люк уедет без меня. А я застряну в Марли на год или два, а там и глазом моргнуть не успеешь, как тебе уже под пятьдесят, а ты все еще сидишь здесь, в провинциальной дыре, в убогом домишке, пропахшем дешевым табаком и пивом.

Ну уж нет, не бывать такому!

– И вот о чем еще тебе следует помнить, маленькая шлюха, – взяв паузу, пробормотала Лора себе под нос: сегодня она явно была в ударе, – данный вид рака генетический, он передается по наследству. Поняла, к чему я клоню? – Да, поистине, предельная откровенность. Хорошая выпивка кому хочешь развяжет язык.

Так и подмывало бросить ей в ответ, что дело не столько в генах, сколько в ее давнишних приятелях – сигаретах марки «Филип Моррис» и пиве компании «Молсон», – но я сдержалась и спокойно произнесла:

– И все же я еду.

Несколько дней спустя я покинула Марли. В следующий раз мне было суждено увидеть Лору лишь в 2015 году, когда я вернулась в город, чтобы написать историю Мишель Фортье.

Глава 12

1979 год

– Где, черт подери, тебя носило?

Лора замирает перед открытой дверцей холодильника. Мать входит на кухню, половицы поскрипывают у нее под ногами.

– Просто хотела взять немного молока, – бормочет Лора.

– А где ты болталась весь день?

– Гуляла.

Картонная коробка с остатками прокисшего молока исчезла, вместо нее на полке появилась новая. Рядом лежат две пачки хот-догов, а на нижней полке – неизменное пиво: три упаковки по шесть банок в каждой; в верхней уже не хватает трех банок. Значит, пока Лоры не было дома, мать ходила в магазин. И велика вероятность, что хозяйка лавки уже успела ввести ее в курс дела.

Лора аккуратно закрывает холодильник – мама всегда орет, если хлопаешь дверцей, – и оборачивается. Мать окидывает ее настороженным взглядом.

– Не хочу, чтобы ты просто так шлялась по улицам, – ворчит она. – Мало ли что может случиться.

Лоре требуется несколько секунд, чтобы сообразить, о чем толкует мать.

– А, ты по поводу собаки? Уже слышала?

Мать кивает.

– Все думают, что это моих рук дело, – хмуро произносит Лора. – Но я не виновата.

Она почти уверена, что мать сейчас набросится на нее и начнет пилить. Но та лишь пожимает плечами и говорит как нечто само собой разумеющееся:

– Конечно, не виновата. Я знаю.

Лора с трудом скрывает удивление.

– Думаю, постарался кто-то из мальчишек, – замечает она, косясь на мать. – Возможно, Тони…

Женщина, не дослушав, разражается хохотом.

– Тони? Что за вздор! Это началось давным-давно, Тони в то время еще пешком под стол ходил. Собственно, потому-то я и знаю, что ты ни при чем. Я отлично помню предыдущие случаи. Люди говорят, что она ушла. Чушь! Никуда она не ушла. И не уходила.

У Лоры перехватывает дыхание.

– Кто?

Но мать, похоже, не слышит вопроса.

– Как по мне, она прячется в лесу. Или, может быть, в одном из тех заброшенных коттеджей. Почему, думаешь, больше никто не снимает их на лето? Потому что там скрывается она. И все это знают. Именно она убивает животных.

– Мама! – вклинивается Лора в бурный поток материнской речи. – О ком ты говоришь?

Мама хлопает глазами, как сова.

– Ты не слышала? – удивляется она.

– Нет.

– La Grosse Sophie [14]. Она была ведьмой. И как по мне, все еще остается ею.

Глава 13

2017 год

После череды безликих и несуразно дорогих квартир, которые за годы жизни в городе я называла домом, вряд ли мне следовало с таким пренебрежением относиться щитовому домику Лоры, считая его смехотворно маленьким и тесным. И тем не менее именно таким он виделся мне. Я полагала, будто давно смирилась с тем, что у меня никогда не будет достаточно просторной ванны, где можно нормально помыться, однако, стоя в узкой душевой кабинке Лоры, невозможно отделаться от ощущения, что ты оказался в гробу, пластиковые стенки которого испещрены известковым налетом. Моя комната похожа на шкаф, к тому же шкаф с отвратительной звукоизоляцией. Я долго не могу уснуть, прислушиваясь к случайным звукам: они должны ощущаться как знакомые домашние шорохи, но, напротив, кажутся чужими и как никогда враждебными. Мне больше не суждено считать дребезжание виниловых панелей, которыми снаружи обшит дом, уютным фоновым шумом, навевающим приятную дрему. Футон неудобный и жесткий, я никак не могу устроиться на нем, а когда все же начинаю проваливаться в сон, то и дело вздрагиваю и просыпаюсь.

Я забыла, что снаружи возле окна находится уличный фонарь, который горит всю ночь. Жалюзи не могут полностью защитить от света, поэтому я лежу в полутьме, различая очертания предметов вокруг: мой старый письменный стол, стул с накинутой на спинку одеждой, приоткрытая дверца шкафа, обшарпанный комод. Моя вселенная снова сжалась до размеров спальни. Что отнюдь не вселяет надежд на будущее.

Утром я резко просыпаюсь, словно от толчка. Вероятно, я все же задремала, но слишком поздно, почти на рассвете, и сон был недолгим. Я чувствую себя разбитой и вялой, конечности налиты свинцовой тяжестью. Это может быть как усталость, так и страх перед наступающим днем.

Как бы то ни было, я решаю выбраться из постели и встретить реальность лицом к лицу.

При ярком солнечном свете дом выглядит как пьяница, страдающий от похмелья. Я вновь поражаюсь огромному количеству пыли и царящему повсюду грустному запустению. Холодильник пуст. Я начинаю шарить по кухонным шкафам и с облегчением обнаруживаю на одной из полок коробку с овсяными хлопьями. Она почти полная, но при ближайшем рассмотрении выясняется, что срок годности истек в 2016 году. Я приоткрываю упаковку и принюхиваюсь: в нос ударяет прогорклый запах опилок. В поисках кофе я натыкаюсь на банку растворимого с несколькими слипшимися гранулами, которые одиноко перекатываются на дне.

Не хочется выходить из дома без завтрака или, по крайней мере, без чашки горячего кофе, но, похоже, выбора нет. Я сажусь за руль Лориной «хонды» в надежде, что пригоршни холодной воды, которой я плеснула в лицо, окажется достаточно, чтобы не уснуть за рулем, пока я доеду до ближайшей забегаловки, где смогу получить комплексный завтрак, обильный и питательный, которого так жажду.

Но затем, пораскинув мозгами, меняю планы. Конечно, затея обойдется намного дороже, зато я смогу продержаться гораздо дольше с моим жалким бюджетом. Итак, решено: я просто забью холодильник Лоры продуктами. Бросаю взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида: всклокоченные волосы, темные круги под набрякшими веками и покрасневшие белки глаз. А вот и поворот к супермаркету.

Парковка перед магазином размером с летное поле. Ничего общего со столичными площадками, где каждый фут на счету. К тому же тут абсолютно свободно, и это в одиннадцать утра! В самом супермаркете тоже ни души. Длинные проходы между стеллажами теряются в бесконечности. Прохладный воздух, наполненный тихим гудением кондиционеров, оказывает благотворное действие – отеки у меня под глазами разглаживаются, отчего настроение заметно улучшается. Я беру пачку кофе, хлеб, упаковку яиц и немного бекона. Неторопливо двигаясь вдоль прилавка в овощном отделе – от одного вида сочной зелени на душе становится спокойнее, – я замечаю еще одну покупательницу в конце прохода. Женщина стоит спиной ко мне над своей доверху забитой тележкой. Я украдкой сканирую содержимое ее тележки: ассортимент так себе, продукты отнюдь не дешевые, но к разряду полезных их не отнесешь: замороженные куриные крылышки, бургеры, упаковки с дорогими мясными нарезками, чипсы популярных торговых марок. По всей видимости, у женщины приличный бюджет, но готовить она не любит. Фигура покупательницы, как и наполненная фирменным товаром тележка, только на первый взгляд кажется безупречной: несмотря на худобу, она выглядит не столько стройной, сколько нездорово комковатой, как человек, который постоянно борется с избыточным весом, то теряя лишние фунты, то набирая вновь.

Женщина притормозила возле лотка с помидорами и рассматривает их с таким вниманием, словно выбирает бриллианты в ювелирном салоне. Она стоит и стоит над ними, а я топчусь в нескольких футах позади, дожидаясь, пока придирчивая покупательница освободит место. Время идет, я начинаю терять терпение и слегка постукиваю по полу носком ботинка. Женщина сердито срывается с места и уезжает, колеса тележки издают пронзительный скрежет. Вместо того чтобы направиться прямиком к лотку, я провожаю покупательницу взглядом: ее светлые волосы собраны на затылке в высокий хвост, который подпрыгивает при каждом шаге и метет плечи женщины, обтянутые модной курткой «Лулулемон». Покупательница делает резкий поворот в конце прохода. Теперь мне виден ее профиль, и узнавание происходит мгновенно. Я застываю, не зная, как поступить дальше. К тому моменту, когда мне удается взять себя в руки, Кэт уже испарилась.

Я не глядя бросаю несколько помидоров в корзинку и покидаю отдел. Сердце готово выскочить из груди. В арктическом холоде супермаркета мне вдруг становится жарко, футболка взмокла от пота. Я поворачиваю в тот проход, куда укатила Кэт. Но и тут ее не видно. Можно, конечно, броситься за ней в погоню, но это будет выглядеть подозрительно, да и сама я чувствовала бы себя преследовательницей. Либо можно сохранить чувство собственного достоинства и спокойно отправиться на кассу.

Естественно, я выбираю первый вариант. Каждый мой шаг грохочет, словно отдаленный раскат грома, пока я мчусь вдоль стеллажей туда, где, по моим расчетам, должна находиться Кэт. Я настигаю ее в дальнем конце магазина в отделе моющих средств.

Она должна чувствовать себя загнанной в угол, в прямом и переносном смысле. Теперь Кэт не удастся так просто улизнуть, сделав вид, что не заметила меня, иначе ее бегство будет равносильно признанию, что из нас двоих именно она проигравшая сторона. Я приближаюсь, мысленно перебирая возможные варианты вступления: «Эй, привет! Помнишь, пятнадцать лет назад ты увела у меня парня прямо на выпускном вечере? Рада снова повидаться».

Однако Кэт избавляет меня от неловких фраз и заговаривает первой:

– Стефани, ты преследуешь меня?

– И тебе привет, Кэтрин. Могла бы поздороваться, а не прикидываться, что не замечаешь меня.

– А ты могла бы понять намек и последовать моему примеру. Но хорошие манеры, как известно, никогда не были твоей сильной стороной.

– Зато ты из тех, кто знает толк в манерах, – усмехаюсь я.

Она пропускает колкость мимо ушей и ухмыляется в ответ:

– Похоже, в большом городе что-то пошло не так, верно? Судя по тому, что ты вернулась после стольких лет и вдобавок до сих пор бесишься, что твой бывший парень выбрал другую.

– Ну что тут сказать? Лучше быть бывшей подружкой бывшего парня, чем стать той, у кого никогда не было парня. Как в этом году с кукурузой, хороший урожай? Или вы перешли на сою? Люк упоминал сою.

Очевидно, что именно последняя часть тирады достигает цели. Маска фальшивой любезности сползает с физиономии Кэт.

– Держись подальше от Люка. Этот поезд ушел, Стефани. Давным-давно.

– Но Люк сам предложил подвезти меня с автовокзала. Не моя вина, что твой муж не особенно торопится домой.

– Мой муж сам рассказал о встрече с тобой, когда вернулся домой, – парирует Кэт.

На этот раз удар достается мне: я выбита из колеи. Люк рассказал ей о нашей встрече? Представляю, как он подруливает к дому, паркует свой здоровенный внедорожник перед здоровенным особняком тестя – провинциальные богатеи обожают такие постройки, – неторопливо поднимается по широким каменным ступеням, заходит в просторный холл, целует Кэт в губы и говорит: «Привет, дорогая. Угадай, кого я сегодня встретил? Она, должно быть, совсем на мели, если путешествует автостопом…»

– Да, я понимала, что рано или поздно придется столкнуться с тобой. И мне прекрасно известно, что два года назад ты тоже была здесь: приехала, чтобы раскопать грязные сплетни по поводу Мишель Фортье. Тогда в городе только об этом и болтали. А еще знаю, что в тот раз никто не захотел разговаривать с тобой. Какой же жалкой ты выглядела!

Я открываю рот, но Кэт не дает мне ответить, что только к лучшему, ведь впоследствии я наверняка пожалела бы о сказанном, какие бы слова ни слетели сейчас у меня с языка.

– Даже не начинай. И так было понятно, зачем ты прикатила сюда два года назад, и ясно, почему явилась сейчас: подбиваешь клинья к Люку. А все твои якобы расследования – сплошная отговорка. Поверь, люди видят тебя насквозь.

– Боже мой, Кэт, теперь понятно, почему ты никогда не выезжала за пределы Марли! Ты всегда была ограниченной, такой и осталась. Я здесь, чтобы добиться справедливости для погибшей девятилетней девочки. Ты вообще в состоянии понять подобные вещи своими куриными мозгами?

Наша идиотская ссора набирает обороты, и в глубине души я прекрасно понимаю, что мы ведем себя как две глупые школьницы.

Глаза Кэт превращаются в узкие злобные щелочки.

– Почему бы тебе просто не собрать шмотки и не убраться восвояси? – рубит она. – Неужели сама не видишь, никто не хочет общаться с тобой. Никто! – Голос Кэт срывается на визг. Работник супермаркета заглядывает в наш проход посмотреть, что за шум. – Все просто жалеют тебя. Городское отребье! Такая же, как твоя мать!

Уголком глаза я замечаю, что за нашей склокой наблюдает уже не один, а трое продавцов.

– Можешь говорить что хочешь о Лоре, – замечаю я, – твое право, но она никогда не гонялась за чужими парнями. Никогда! Хорошего дня, Кэт. Рада была повидаться. И передавай привет Люку.

Признаюсь, я чувствую некоторое беспокойство, поворачиваясь к ней спиной. В школе Кэт принадлежала к той категории девиц, которым самая безумная выходка сходит с рук. В отличие от меня. Хотя среди парней я пользовалась большей популярностью, у Кэт были богатые родители, обладающие влиянием в городе. Я таким похвастаться не могла, и потому приходилось соблюдать границы дозволенного. Что касается Кэт, она вытворяла все что заблагорассудится. Однажды на уроке физкультуры пробралась в душевую и подложила в шампунь однокласснице крем для депиляции, поскольку ей показалось, что та кокетничает с парнем из старшего класса, на которого Кэт сама положила глаз. В другой раз в приступе ярости швырнула термосом в другую соперницу и выбила бедняжке зуб. И оба раза дело спустили на тормозах.

Может быть, именно потому, что беззаконие слишком долго сходило ей с рук, Кэт в конце концов и решилась запустить руки в штаны моему парню прямо на выпускном вечере. Может быть, Кэт слишком долго позволяла себе слишком многое. Ей было невыносимо оставаться на вторых ролях. Особенно если первую скрипку играла я.

Я отправляюсь к кассе. К счастью, оплата проходит гладко: не хватало еще пережить дополнительное унижение из-за проблем с кредиткой. Кассирша откровенно разглядывает меня. Представляю, какие слухи поползут по городу; уже к обеду народ начнет чесать языками.

Я возвращаюсь домой. Лора все еще не выходила из спальни, оттуда доносится оглушительный храп, но, судя по регулярным перебоям, мать скоро очнется. Неожиданно я ловлю себя на странном чувстве по отношению к ней – нечто похожее на нежность, – которое застает меня врасплох. Возможно, это просто стокгольмский синдром, но Лоре никогда не нравилась Кэт. Она ненавидела ее почти с той же силой, как Люка. И, как показали дальнейшие события, оказалась права.

Пытаясь отвлечься от неприятных воспоминаний, я достаю сковородку из ящика буфета и начинаю готовить завтрак. Выясняется, что у Лоры все же имеется старая как мир кофеварка, причем в рабочем состоянии. Вскоре пленительный аромат кофе и запах жареного бекона заполняют кухню, просачиваются в щель под рассохшейся дверью Лориной спальни и будят мать. Кутаясь в халат, она лениво выползает в гостиную, щурится на солнце и почти сразу тянется за сигаретой. Запах табака смешивается с запахом еды.

– Мама! – взрываюсь я.

– Что? Теперь-то что мне терять?

Любой другой, кому посчастливилось не умереть от рака кишечника, счел бы свое возвращение к жизни вторым шансом более достойно провести отпущенное время или, по крайней мере, снова все не испортить. Но Лора принадлежит к тем, кто упорно придерживается принципа «живи одним днем».

Она садится за стол. Я ставлю перед ней чашку свежезаваренного кофе. Лора принимает ее с благодарным кивком.

– Ты настоящая волшебница, домашний эльф, – комментирует мама.

– Ну, если мой завтрак придется тебе не по вкусу, коробка с просроченными овсяными хлопьями всегда в твоем распоряжении, – говорю я.

Она награждает меня улыбкой, больше похожей на кривоватую ухмылку.

– Сегодня видела Кэт в супермаркете, – как бы между прочим сообщаю я.

Лора корчит рожицу.

– Надеюсь, ты не выпускала из виду корзину с продуктами? С таких, как она, станется подсыпать нам крысиного яда в пакет с молоком.

– Да ладно тебе, мам, – отмахиваюсь я.

– Стефани, сколько раз я говорила: держись подальше от таких людей. Единственная причина, по которой им может взбрести в голову завести дружбу с кем-то вроде тебя…

– С кем-то вроде меня? – ядовитым тоном переспрашиваю я. – Что ты имеешь в виду?

Лора тяжко вздыхает, подхватывает свою чашку с кофе и принимается мерить шагами кухню.

– Единственная причина, – повторяет мать, – это подставить тебя в тот момент, когда потребуется спасти собственную задницу. Школьница Кэт учинила очередную пакость? О, пожалуйста, ее набитый до отказа деньгами папаша тут как тут, чтобы спасти дочурку. Просто обвините во всем бедную подругу, у которой нет денег на адвокатов, и дело в шляпе! Это настоящее чудо, что после встречи с Кэт тебе удалось выбраться из магазина без ран и увечий. Она же полоумная стерва!

В памяти неожиданно всплывает эпизод из младшей школы: Кэт оставила недоеденный стаканчик с мороженым на полу в углу класса. Позже, когда учительница обнаружила расплывшуюся по полу липкую жижу, никому и в голову не пришло заподозрить Кэт, образцовую ученицу. Все подумали на меня, хотя доказательств не было.

– Остерегайся ее, – настаивает Лора.

– Все в порядке, мам. Да нас, собственно, и подругами не назовешь.

Мать бросает на меня проницательный взгляд.

– Она ведь замужем за Люком.

А то я не знаю.

– Все будет хорошо, не переживай. – Я плюхаю на одну из тарелок только что поджаренную яичницу.

Лора обходит по периметру пространство, которое является одновременно кухней, столовой и гостиной. У меня было время немного прибрать тут – стереть пыль и помыть посуду, – прежде чем взяться за приготовление завтрака. Мама удивленно присвистывает и одобрительно кивает.

– Ох, Стефани, – тянет она. Я замираю над сковородой, в которой жарю яичницу для себя. Ее тон с оттенком сладкой сентиментальности заставляет напрячься: не припомню, чтобы приходилось слышать подобное от Лоры. Меня охватывает странное предчувствие, будто мать собирается сказать нечто чрезвычайно важное. И в этот момент, словно гром среди ясного неба, раздается телефонный звонок.

В тот же миг легкая улыбка, притаившаяся в уголках рта мамы, испаряется.

– Я отвечу, – говорю я, направляясь к аппарату, стоящему в конце кухонной стойки на стопке старых «Желтых страниц»; потемневшие от времени телефонные справочники лежат там, сколько я себя помню.

Лора небрежно машет рукой.

– Оставь, там автоответчик. Давай уже поедим.

Я пожимаю плечами. Лора усаживается за стол и придвигает к себе тарелку. Телефон продолжает трезвонить. Мать берет вилку и принимается за яичницу с такой жадностью, словно не ела лет десять.

Я подхватываю свою тарелку и в нерешительности направляюсь к столу, кося глазом на разрывающийся телефон.

– Может, там что-то важное.

– Сегодня выходной. Обойдутся.

– А, ну ладно.

Наконец трель смолкает. И как раз в тот момент, когда я с облегчением перевожу дух, включается автоответчик: у Лоры старомодный телефонный аппарат с крошечным магнитофоном внутри, который при записи вещает на всю комнату.

«Привет, – раздается незнакомый женский голос. Кажется, он принадлежит немолодой даме и звучит как-то неуверенно. – Знаю, это номер Лоры О’Мэлли, но я звоню Стефани. Жаннетт сказала, что вы остановились у матери. Я хотела поговорить с вами. Мне нужно сообщить… – Звонящая делает паузу, словно сомневается, стоит ли продолжать, затем набирает воздуху в легкие и произносит гораздо решительнее: – Я хочу кое-что рассказать вам о Мишель Фортье».

Я вскакиваю так поспешно, что роняю стул, и мчусь к телефону. Но когда добегаю до кухонной стойки, раздается решительный щелчок: женщина повесила трубку. Причем забыла назвать свое имя или хотя бы номер, по которому можно перезвонить.

Глава 14

1979 год

– Ведьма? – Лора настроена скептически. – La Grosse Sophie? Где-то я уже слышал это прозвище.

– Еще бы. – На лице матери появляется загадочное выражение. – Здесь мы знаем ее под другим именем. Но говорят, что она урожденная Sophie Saint-Martyre [15].

– Как по мне, полнейшая чушь! – Лора не может сдержать смешок, но, взглянув на мать, замолкает: та выглядит чрезвычайно серьезной.

– Полагают, она покинула Марли много лет назад, – продолжает мать. – Или, возможно, ее выгнали. Никто толком не знает. Но одно можно сказать наверняка: каковы бы ни были обстоятельства ее ухода, Софи по-прежнему находится в окрестностях города. И она ужасно злится.

– А за что ее выгнали? – спрашивает Лора.

Мать усмехается.

– Как тебе фокусы с погибшими животными, а? И уж поверь, это самая безобидная из ее проделок.

У Лоры перехватывает дыхание. Она готова отдать всю свою коллекцию магнитофонных кассет, лишь бы послушать продолжение. Мама, однако, не торопится.

Они достаточно редко разговаривают вот так, будто действительно являются близкими людьми. Бо́льшую часть времени мама Лоры либо пьяна, либо орет на дочь по малейшему поводу. Лора часто наблюдает за матерями других ребят, которые приходят забирать их после уроков. Эти женщины носят красивые облегающие платья, а иногда даже туфли на высоком каблуке, волосы у них аккуратно уложены; мамы одноклассников выглядят молодыми и ухоженными. Ее мать совсем другая: у нее всегда, сколько Лора помнит, был неопрятный вид.

Поэтому сейчас девушке хочется поддержать разговор не только ради возможности услышать бередящую воображение историю, но и ради самого общения с мамой.

– Говорят, Софи приносила животных в жертву дьяволу, – произносит наконец мать, – в обмен на силу или, кто знает, на власть насылать проклятия. Но, похоже, в какой-то момент животных стало недостаточно. Если взялась кормить адскую бездну, придется идти до конца, потому что эту бездну невозможно насытить. Она требует все больше и больше, снова и снова. Понимаешь?

Лора кивает.

– И тогда Софи начала нападать на людей. Поняв, в чем дело, жители Марли велели ей убираться вон. Софи исчезла, с тех пор ее больше не видели в городе. Однако это не означает, что она покинула наши края, верно?

Несколько секунд Лора переваривает услышанное.

– Какую силу? – спрашивает она. Голос звучит сипло, будто во рту пересохло. Ей приходится облизнуть губы.

– А?

– Какую силу Софи получила от дьявола? И что за проклятия, которые она может насылать?

Мать хмурится.

– У вас что, совсем нет воображения, юная леди?

– Я просто спросила! – в отчаянном нетерпении восклицает Лора, позабыв, что пять минут назад сама назвала эту историю полной чушью.

– С чего ты вдруг решила спросить? Послушай, люди и так болтают о нас разные глупости. Не стоит подливать масло в огонь и давать повод для новых сплетен. И поверь, тебе вряд ли захочется пойти по стопам Софи. Эта дорога ведет вовсе не туда, куда ты желаешь прийти.

Лора проглатывает застрявший в горле ком. Неожиданно в памяти сами собой всплывают витражные лики святых и сцена изгнания дьявола, изображенная над входом в церковь: строгий взгляд святого Давида и перекошенные от ярости физиономии бесов.

– И куда же привела эта дорога Толстую Софи? – затаив дыхание, спрашивает Лора.

– Уж точно не туда, куда человеку стоит стремиться, – объявляет мать. – Говорят, Софи совсем потеряла человеческий облик: бегает на четвереньках и рычит, как зверь или, скорее, как демон. Если встретишь ее в лесу…

Нервный, полный недоверия смех вырывается у Лоры помимо ее воли.

– На четвереньках?

– Думаешь, это смешно? – шипит женщина, ее глаза с отечными веками превращаются в две узкие щелочки, лицо делается каменным. Близость с матерью, которую Лора ощущала несколько минут назад, растаяла без следа.

– Просто звучит немного…

– У Бергманов есть коттедж в лесу у реки, – небрежно перебивает мать. – Но они больше не ездят туда отдыхать. Туда больше никто не ездит. Как думаешь, почему?

Лора слышала о домике у реки. Если быть точным, там находится несколько летних домиков. Ходили слухи, что подростки устраивают в пустующих бунгало дикие вечеринки, о приглашении на которые Лора могла лишь мечтать.

– Вовсе не потому, что там живет ведьма, – говорит она матери. – Просто каждую весну из-за разлива реки дома затапливает.

Мать снова пропускает реплику дочери мимо ушей.

– Говорят, семья Софи теперь проклята, – продолжает она. Тон не допускает ни малейших сомнений, что она говорит чистую правду. – Толстая Софи навлекла на них беду. Они могут считать, что избавились от нее, но проклятие никуда не делось. Рано или поздно оно настигнет этих людей.

Внезапно в голове у Лоры проясняется: теперь она поняла, почему имя La Grosse Sophie показалось ей знакомым и как на самом деле звали Толстую Софи. Она зажимает рот ладонью, не зная, то ли смеяться, то ли ужасаться.

– Бергман! – выдыхает она. – Ты говоришь о Софи Бергман?

Мать кивает.

– Именно. Она самая. Ты, конечно, не можешь помнить ее. В то время, когда Софи исчезла, ты была совсем крохой.

Само собой, Лора не помнит Софи, но семейство Бергманов знает неплохо.

– Жена Пьера Бергмана? – по-прежнему с некоторой долей сомнения уточняет она. – Мама Тони Бергмана?

– Да-да, мама Тони Бергмана. Плохая новость, верно? – с торжествующим видом восклицает мама Лоры. – И сам Тони бесноватый, в точности как его мать!

Лоре известно, что миссис Бергман покинула семью много лет назад, когда Тони и его старший брат были еще маленькими. Но ей и в голову не могло прийти, что жуткая история о ведьме имеет отношение к матери мальчиков.

«Боже, – думает Лора, – теперь понятно, почему Тони такой испорченный. Но его отец – уважаемый человек, шеф полиции, честнее и порядочнее в целом городе не сыскать».

– Проклятие настигнет всю их семейку, – твердо повторяет мать. Ее убежденность кажется Лоре нелепой и странной.

На следующий день Лора уходит из дома рано – по крайней мере, для нее это считается рано. Она полна решимости отыскать Тони и поговорить с ним. Но когда его не оказывается ни в одном из тех мест, где обычно собираются подростки, Лора приходит к выводу, что парня следует искать в лесу.

Она пересекает город минут за двадцать. Оживленные улицы остаются позади, прохожих становится все меньше, лишь изредка мимо проносятся машины. Лора сворачивает на грунтовую дорогу, ведущую к лесу, который тянется вдоль реки. В голове невольно всплывает мысль: а не в последний ли раз люди видят Лору О’Мэлли на улицах города? И если она не вернется, сможет ли кто-нибудь из жителей Марли дать свидетельские показания, в котором часу они видели пропавшую девушку и куда она направлялась?

«Что за глупости», – мысленно отмахивается Лора, продолжая шагать по грунтовке. Вскоре ботинки покрываются толстым слоем глины, отвороты джинсов тоже заляпаны грязью и вдобавок намокли, а летящие из-под подошв брызги усеяли штанины выше колен. Лора чувствует, как коченеют пальцы на ногах. «Ерунда! Просто мать наговорила страшилок, аж в дрожь бросает», – решает девушка. Именно этого мама и хотела: напугать до полусмерти, чтобы отбить у дочери всякую охоту шататься по лесу. И вот теперь дочь поступает ровно наоборот и шагает туда, куда ходить не велено.

Да нет там никакой ведьмы! Мама Тони сбежала с чужим парнем – такую историю Лоре доводилось слышать и раньше. Дети в городе шептались об этом, но старались, чтобы разговоры не доходили до ушей Тони. Поскольку он принадлежал к компании городских забияк, его следовало опасаться: взгреет любого, кто осмелится болтать гадости о семье Бергманов. А если уж ему станет известно, что кто-то распускает слухи о колдовских способностях Софи Бергман, лучше не думать о том, каковы могут быть последствия.

Лес поглотил дорогу, которая некогда вела к разбросанным вдоль реки уютным летним домикам, осталась лишь едва различимая тропа, которую Лора находит почти наугад, и то потому, что в это время года нет высокой травы и деревья пока стоят голые. Глядя на них, не верится, что лес не умер: пройдет всего несколько недель, и из набухших почек проклюнется свежая зелень, а подлесок станет таким густым, что через него невозможно будет продраться. Сейчас земля покрыта толстым слоем прошлогодней листвы. Мокрый перегной хлюпает при каждом шаге, и вскоре дырявые ботинки Лоры промокают насквозь.

Ей еще повезло, что зима была относительно мягкой и снега выпало совсем мало, иначе берег затопило бы и пришлось бы шагать по колено в воде. Лора недоумевает, кому взбрело в голову строить летние домики в таком неудобном месте. Однажды она спросила об этом у матери, но та только плечами пожала и велела не задавать глупых вопросов. Когда же Лора спросила учителя в классе, ей ответили, что раньше дома не затапливало и только последние годы река стала выходить из берегов.

Лоре очень хотелось спросить, почему теперь Шодьер ведет себя так странно, но она прикусила язык: не хватало еще, чтобы одноклассники решили, будто Лора набивается в любимчики к учителю или еще что-нибудь в этом роде. Она попыталась сама придумать объяснение, но фантазия рисовала странные и жуткие картины. Если раньше разливов не было, а нынче Шодьер каждый год выходит из берегов, чем это грозит им в будущем? Будет ли река и дальше наступать, пока не поглотит окрестные пашни, городские улицы, дома и церковь на холме? В воображении возник яркий образ: Марли полностью ушел под воду, и только острый шпиль церкви торчит над мутным озером.

Крайний из домиков появляется в поле зрения после того, как Лора минут пятнадцать, пыхтя, обливаясь потом и спотыкаясь о торчащие из земли корни деревьев, пробирается сквозь бурелом. И первое, что она отмечает: маленькая бревенчатая хижина хоть и не выглядит обитаемой, но и абсолютно заброшенной тоже не кажется. На двери висит большой амбарный замок, в окнах сквозь пыльные стекла видны затейливые кружевные занавески. Возле крыльца на двух деревянных колодах лежит перевернутое вверх дном каноэ. Лора решительно проходит мимо – здесь ей делать нечего – и следует дальше вдоль ряда домов, пытаясь сообразить, какой из них принадлежит Бергманам.

Чем ближе к берегу, тем более ветхими выглядят расположенные здесь коттеджи. Краска на стенах облупилась и висит жалкими клочьями. Окна разбиты. Дома стоят на коротких толстых сваях, но Лора видит грязные линии на фасадах гораздо выше свай – отметки, которые из года в год оставляет наводнение. Эти хижины точно не пригодны для жилья.

Лора с первого взгляда безошибочно определяет: вот дом, который она ищет. Он намного больше и наряднее остальных, по крайней мере был, пока река не вытеснила отсюда людей. Но даже несмотря на запустение, следы былой заботы о жилище все еще видны: поблекшая краска некогда имела теплый оранжевый оттенок, деревянные наличники украшает причудливая резьба, вероятно выполненная вручную. Крыша тронута временем, но видно, что прочная черепица должна была прослужить не один десяток лет.

Входная дверь открыта – не распахнута настежь, а слегка приоткрыта. Небольшую щель Лора замечет только после того, как подходит вплотную к дому. Она делает глубокий вдох и начинает взбираться по ступенькам. Высокие деревянные ступени – шесть штук – ведут на просторное крыльцо с террасой.

Она осторожно пробует ногой первую ступеньку, та выдерживает ее вес – ни скрипа, ни треска. Как и сам летний домик, лестница сделана из твердой, хорошо обработанной древесины. Лора перешагивает на вторую, затем на третью ступеньку и оказывается перед входом в дом.

«Я все еще могу убежать, – проносится в голове быстрая мысль, – никто не заставляет меня идти внутрь. Это всего лишь заброшенный дом, там ничего нет. Лезть туда – чистое безумие!»

Но правой рукой Лора уже беспорядочно шарит в кармане в поисках фонарика, который прихватила из ящика кухонного стола. Отыскав фонарь, она направляет луч перед собой и с опаской толкает дверь.

Та со скрипом отворяется. Свет падает на пыльный дощатый пол. Лора осторожно, шаг за шагом, продвигается вперед. Вот она уже стоит посреди холла.

Теперь понятно, почему снаружи жилище Бергманов выглядит намного солиднее остальных летних домиков: потому что так и есть. В отличие от простых домиков с одним большим помещением на первом этаже и притулившейся в углу дровяной печью, это настоящее двухэтажное шале. В дальней части холла видна лестница, ведущая в мезонин. Оконные стекла такие грязные, что едва пропускают дневной свет, поэтому фонарик как нельзя кстати: шаря лучом в полумраке, Лора медленно движется в глубь дома.

Сердце в груди колотится как безумное, рука дрожит, луч беспорядочно мечется в пространстве. Тут стоит отвратительный удушающе-сладковатый запах. Откуда-то доносится монотонное жужжание мух. От их гудения мурашки бегут по спине.

«Нужно уходить, – снова успевает подумать Лора. – Сматывайся, пока не поздно».

Она уже готова дать деру, когда фонарик выхватывает из темноты задвинутый под лестницу старый деревянный стол. В неверном свете Лора успевает заметить какой-то яркий желтоватый блеск. Девушка глазам своим не верит: меньше всего ожидаешь увидеть такое в заброшенном бунгало. Стараясь унять дрожь в руке, она светит прямо перед собой и медленно приближается к столу. Кровь в висках стучит так, что заглушает мысли Лоры.

В центре стола лежат драгоценности.

В первый момент Лора зажмуривается – нет, быть не может! Но, подойдя ближе, понимает, что ей не померещилось: перед ней действительно драгоценности – целый клубок спутанных золотых цепочек и браслетов, а наверху поблескивает пара колец с крупными камнями.

Руки Лоры действуют проворнее, чем разум. Она хватает сокровища, не заботясь о том, чтобы рассмотреть их или хотя бы попытаться распутать цепочки, и заталкивает блестящую груду в карман пальто прежде, чем успевает подумать, нет ли здесь какого-нибудь подвоха или чего похуже.

Внезапный скрип половиц застает ее врасплох.

Лору прошибает холодный пот. Она резко оборачивается. Луч фонарика пляшет по толстым бревенчатым стенам. Холл пуст или, по крайней мере, кажется пустым. Она переводит дух, сердце унимается, и тут тяжелая ледяная капля плюхается ей на загривок, заставляя подпрыгнуть. Лора машинально хлопает себя ладонью по шее и пытается смахнуть каплю, словно это насекомое, но на коже остается лишь липкая влага. Она отдергивает руку и смотрит на пальцы. В полумраке жидкость выглядит черной, но, когда Лора направляет на нее свет фонаря, становится видно, что капля темно-бурого цвета.

Девушку охватывает паника. Первое желание – бежать, броситься вон и мчаться без оглядки до самого центра Марли. Она рывком поднимает голову к потолку; луч фонарика, хоть и с некоторым запозданием, следует за ее движением.

С потолочной балки свисает неясный темный силуэт, который Лора поначалу принимает за ребенка. Тучи мух, потревоженные внезапным светом, срываются с трупа, заполняют все пространство холла и роятся вокруг девушки. Прежде чем гудящая масса обрушивается на нее, Лора успевает разглядеть фигуру на потолке: тонкие ноги с копытами, безжизненно болтающиеся в воздухе. Ягненок.

Мухи повсюду. Они ударяются о лицо, лезут в волосы, заползают за воротник. Когда долго сдерживаемый крик все же вырывается на волю, Лоре кажется, что даже ее пронзительный вопль тонет в жужжании многотысячного роя.

Она кружится волчком и отчаянно машет руками, отгоняя мух, но тщетно: с таким же успехом можно отмахиваться от порывов ветра. Зажженный фонарик падает на пол и катится в сторону. Но о чудо: Лоре везет, и луч поворачивается к выходу, указывая путь к спасению. Девушка почти вслепую бежит к распахнутой двери и выскакивает наружу. Дневной свет ударяет в глаза, ослепляя Лору, она промахивается мимо верхней ступеньки, и нога проваливается в пустоту.

Девушка кубарем летит с высокого крыльца, и острые края лестницы больно врезаются в ребра. Еще миг – и круговерть прекращается, когда Лора с размаху приземляется на мокрую прошлогоднюю траву, вышибая из легких воздух.

Несколько секунд, которые кажутся вечностью, Лора лежит на спине, не в силах шелохнуться, и пытается втянуть разинутым ртом влажный, пахнущий плесенью и гниющими листьями воздух. Все, что она видит, – верхушки деревьев, их голые ветви, покачивающиеся на фоне блеклого серо-голубого неба.

Когда Лора думает, что уже готова перекатиться на бок и встать, раздаются торопливые шаги. Она не успевает повернуть голову: подошедший сам склоняется над ней. В поле зрения возникает изрытая оспинами физиономия с порослью жидких волосков на подбородке, губы парня кривятся в презрительной усмешке.

– Так-так, и кто это тут у нас? – восклицает Тони Бергман.

Глава 15

2017 год

– Мам, – резко говорю я.

Лора не отрывается от тарелки. Похоже, она увлечена смакованием каждого кусочка и не обращает на меня ни малейшего внимания.

– Из-за тебя я пропустила звонок, – кипячусь я.

Лора раздраженно пожимает плечами.

– Если это так важно, перезвонят.

– Тебе-то откуда знать, перезвонят или нет!

Лора окидывает меня критическим взглядом.

– Знаешь, что я думаю? – начинает она. – По-моему, хватит уже ворошить эту историю с Мишель Фортье. Ничего путного из твоей затеи не выйдет, только полезет разная чушь изо всех щелей. Люди обожают трепаться. В лепешку расшибутся, лишь бы привлечь к себе внимание, особенно если их россказни появятся в интернете.

– Да ты понятия не имеешь, чем я занимаюсь! – взрываюсь я.

– Очень даже имею. Думаешь, если я всю жизнь провела в Марли, мозги у меня соображают хуже твоих? – На губах матери играет кривая ухмылка. Я догадываюсь, что, несмотря на вопросительную интонацию, это не вопрос. – У тебя могут быть предрассудки на мой счет, Стефани, но поверь, я не на другой планете живу. И мне прекрасно известно, что такое твой подкаст: ты эксплуатируешь истории о чужих мертвецах ради своего звездного часа. Нет, даже не часа! По нынешним временам, если удастся урвать пять минут внимания – считай, повезло. Потому что достаточно твоему слушателю щелкнуть кнопкой мыши, и перед ним уже другая история, пострашнее и поинтереснее.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу», – клокочет у меня в душе, но, как ни крути, приходится признать: замечание матери не лишено своего рода проницательности. И разве я не убедилась в этом на собственном горьком опыте, когда два года назад собирала материалы для подкаста? Собственно, причина, почему проект провалился, именно в том и заключается: я не сумела наговорить достаточно драматичной чуши, чтобы заинтересовать слушателей.

– Расследованием занимается полиция, – продолжает Лора. – Вот пусть они и делают свою работу.

– Да неужели? Полиция? – с едким смешком выплевываю я. Сегодня на меня что-то нашло, хочется противоречить всем и каждому. – И как думаешь, там сумеют разобраться?

Лора в очередной раз пожимает плечами.

– После стольких лет? Какое теперь это имеет значение. Да и главный подозреваемый уже давным-давно лежит в могиле.

– Ну, не так уж и много лет прошло, всего сорок, – напоминаю я.

Но снова не могу избавиться от ощущения, что мать права. Преступник, кем бы он ни был, успел прожить целую жизнь. В его распоряжении оказалось предостаточно времени, чтобы мирно состариться в кругу любящей семьи, а возможно, и отойти в мир иной. И все это время тело Мишель истлевало, замурованное в стене подвала, и некому было ни найти ее, ни похоронить. Не говоря уже о том, чтобы восстановить справедливость и воздать должное убийце девочки.

– В любом случае, – ворчу я, – ты хоть представляешь, кто это звонил? Голос не узнала?

– Откуда, черт подери, я могу знать, кто тебе звонил? – Лора продолжает с аппетитом уплетать завтрак, отправляя в рот очередной кусок яичницы.

– Может, стоит прослушать еще разок? – Я склоняюсь над доисторическим автоответчиком. Проклятье, как эта штука работает? Наконец вижу большую клавишу с облупившейся надписью «повтор» и нажимаю на нее.

Внезапно Лора вскакивает со стула и в два прыжка оказывается рядом со мной.

– Не трогай! – предупреждает она.

Но воспроизведение уже началось. Из динамика доносится какой-то шум, помехи, а затем включается запись. К моему разочарованию, это совсем не то, что я ожидала услышать. Резкий женский голос с неприятными интонациями произносит: «Здравствуйте. Сообщение для Лоры О’Мэлли». Женщина говорит с сильным французским акцентом либо намеренно коверкает английское произношение фамилии: «О’Маллэ».

– Ну все, хватит! – командует мать и жмет на кнопку «стоп». Запись прерывается с громким щелчком.

– Эй! – возмущаюсь я.

– Сколько ни слушай, толку мало, если нет номера, по которому с ней можно связаться, – говорит Лора. – Подожди, она сама перезвонит.

Я сердито ворчу и возвращаюсь на свое место. Кофе успел остыть.

– А знаешь, у меня ведь были свои версии насчет исчезновения Мишель, – говорю я.

Лора следует за мной и, усевшись на стул, откидывается на спинку.

– Да-да, помню: якобы это сделали ее родители. Но так ты не привлечешь аудиторию. Примитивная версия. К тому же, скорее всего, ошибочная.

– Мы не можем знать наверняка, – возражаю я. Что касается первой части замечания Лоры, она права. Однако по поводу самой версии – если следовать принципу бритвы Оккама, мое предположение выглядит не таким уж абсурдным. – Они считались богатыми и влиятельными людьми. Им было что терять. Думаю, они убили девочку случайно, а после решили скрыть. По крайней мере, я так считала.

Лора ухмыляется.

– И какова же рабочая версия на сегодняшний день?

– У меня ее нет. Я имею в виду, совершенно непонятно, каким образом тело Мишель оказалась замурованным в подвале у владельца автомастерской.

Лора весело хихикает. Она с наслаждением потягивает кофе, хотя он давно остыл, как и мой.

– Да, действительно, хороший вопрос: как?

– Хочешь сказать, он схватил девочку на улице? Конечно, звучит правдоподобно. Но тогда почему родители не искали ее?

– Кто сказал, что не искали?

– Да ладно, мам. А то я не знаю, как в нашем городе относятся к богатым и уважаемым людям. Если бы пропал, ну, к примеру, ребенок Люка, копы всех поставили бы на уши, прочесали бы каждый дюйм, каждую травинку в полях, весь лес обшарили.

Лора закатывает глаза.

– Тонкий ход, – говорит она и снова усмехается. – У Люка и Кэт нет детей. Пожалуйста, можешь не благодарить за информацию. С какой стати тебе вообще пришел в голову такой пример? Разрабатываешь план атаки?

– Просто предположила, – злюсь я. – Потому что семья Бергманов занимает в городе примерно такое же положение, как когда-то занимали Фортье.

– Ах, ну да, конечно.

– Я серьезно, мам. Мне все равно. Я устала от Люка.

Лора бросает на меня многозначительный взгляд, делает еще один глоток кофе и жмурится от удовольствия.

Ужасное подозрение мгновенно закрадывается мне в душу.

– Мама, – говорю я. – Лора!

– Что? – Она невинно хлопает ресницами.

– Дай-ка сюда твою чашку.

Она пытается увернуться, но я выхватываю посудину из рук матери и делаю глоток. На глаза наворачиваются слезы: жидкость, которой до половины наполнена чашка, – дешевый бренди.

– О боже, Лора!

– Не поминай имя Господа Бога всуе, – как ни в чем не бывало заявляет она.

– И когда ты успела? – восклицаю я раздраженно, понимая в то же время, что вопрос не имеет смысла. Я могла бы следить за ней, как ястреб, не сводя глаз, и все равно Лора улучила бы момент, чтобы плеснуть спиртное в кофе. – Еще и двенадцати нет.

– Доживешь до моих лет – поймешь, – отвечает Лора. – А разве тебе не пора заняться делами? Например, поискать работу.

– Я не собираюсь искать работу! – огрызаюсь я. – И не намерена задерживаться здесь ни одной лишней секунды.

Мама фыркает. Приветливая Лора, с которой мы полчаса назад сели завтракать, исчезла без следа. Передо мной вновь появляется хорошо знакомая женщина с переменчивым нравом и разрушительными замашками, полный негодования комок обиды, вечно кипящий злобой и ненавистью, – мать, рядом с которой я провела первые семнадцать лет жизни.

– Отлично! В таком случае, когда будешь выходить, смотри, чтобы дверь случайно не шлепнула тебя по заднице.

Я уже не ребенок, напоминаю я себе, и все же, покидая дом, довольно сильно хлопаю входной дверью.

«Доживешь до моих лет – поймешь», – звучит в ушах фраза матери. Да пошла ты! Когда доживу до твоих лет, ноги моей здесь не будет. Постараюсь держаться от Марли как можно дальше.

Я сажусь в машину и отправляюсь в центр города, сама пока не зная, чем займусь сегодня. В голове полный бардак. Я пытаюсь побороть душащий меня гнев или хотя бы осмыслить его.

Почему Лора никогда не пыталась покинуть Марли? Ведь, похоже, основная причина ее озлобления связана именно с этим. И та сцена с письмом из колледжа, которую она устроила, не имела отношения к ее болезни. Рак был лишь предлогом: Лору взбесил сам факт моего побега.

Однако я росла в тех же условиях, что и она, с теми же возможностями или, точнее, отсутствием каких-либо возможностей. Но я брала студенческие кредиты в банке, работала в забегаловках, обслуживала столики в кафе и наливала коктейли за стойкой бара. Я делала все это, а она даже не пыталась. В детстве я считала, что моя мать – такая же трусливая и ограниченная, как многие в нашем захолустье. Но позже поняла: если ее и можно обвинить в нерешительности, то ограниченность – нет, это точно не про Лору О’Мэлли.

Тогда почему же она осталась в Марли?

На главной магистрали города царит необычайное оживление: дорога забита фургонами клининговых компаний и строительных подрядчиков. Похоже, работа по ликвидации последствий наводнения идет полным ходом. Я сворачиваю с шумной улицы и оставляю машину на стоянке возле парка. Когда-то парк был излюбленным местом досуга городских пьянчужек. Как выясняется, они и по сей день собираются на его аллеях.

Тот человек, которого я ищу, тоже здесь.

Сколько себя помню, мы, дети, знали: от Тони Бергмана следует держаться подальше. Никто и никогда не предостерегал нас специально, и тем не менее всем об этом было хорошо известно.

Увидев Тони Бергмана – а мы частенько видели его слоняющимся возле магазина или вдрызг пьяного, шатающегося среди деревьев парка, – вы ни за что не поверили бы, что этот человек неопределенного возраста с наружностью опустившегося наркомана, круглый год одетый в одну и ту же засаленную куртку-ветровку и грубые истоптанные башмаки, связан узами родства с самыми уважаемыми людьми города и носит ту же фамилию, что и Пьер Бергман, разъезжающий по городу в дорогих старинных авто, или отец Люка, или сам Люк. Тони не раз замечали возле стадиона позади школы, особенно когда на переменах туда высыпали младшие школьники или во время уроков физкультуры бегали старшеклассники. Иногда его видели под трибунами, откуда он, словно притаившийся под корягой лесной тролль, с вожделением глазел на девушек. Иногда можно было наблюдать, как Тони, усевшись на ступнях церкви, завывает жутким голосом и швыряет непотребные ругательства в серые каменные стены, равнодушные и холодные.

По городу ходило множество самых разнообразных слухов по поводу Тони. Что было довольно странно, если учесть, что речь идет о Марли, где секретов нет. Но, полагаю, столь влиятельные персоны, какими были и до сих пор остаются Бергманы, знали, каким образом скрыть от общественности нежелательную для них информацию. Поэтому сплетникам оставалось довольствоваться домыслами: якобы семья несколько раз отправляла Тони на лечение в реабилитационный центр, или, возможно, это была психиатрическая клиника. Наверняка никто ничего не мог сказать, кроме одного: все оказалось напрасно, усилия не дали результатов.

Вероятно, речь шла о наркотической зависимости – самое простое и наиболее вероятное объяснение. Но некоторые утверждали, что еще в подростковом возрасте у Тони развилась шизофрения. Другие отмечали жутковатый вертикальный шрам, который был заметен даже под козырьком его вечно засаленной бейсболки: он пересекал лоб, разреза́л правую бровь и оттягивал кверху правое веко, придавая Тони еще более безумный вид. Полагали, что в какой-то момент Тони Бергман получил травму головы, отчего пострадали и его умственные способности.

Кроме того, ходили совсем уж фантастические слухи о неудачной операции на мозге и об одержимости дьяволом (обе версии подтверждались шрамом на лбу и дикими криками на ступеньках церкви). Но, думаю, большинство из нас, детей, понимали, что все это чушь. В любом случае, каковы бы ни были причины странного поведения Тони, мы знали, что лучше к нему не приближаться. Он мог с одинаковым успехом облапать тебя грязными ручищами либо запустить в голову пивной бутылкой. При этом власти не предпринимали попыток тем или иным образом ограничить присутствие Тони на улицах Марли. Он оставался своего рода неотъемлемой частью городской жизни, неприятным напоминанием о том, какие тайны скрываются под ее поверхностью.

Естественно, Тони Бергман попал в поле моего зрения два года назад, когда я занималась расследованием дела Мишель. Хотя указывать пальцем на городского сумасшедшего было бы слишком просто, все же не следовало полностью сбрасывать со счетов возможную причастность Тони к исчезновению девочки. В то время ему едва исполнилось пятнадцать и проблемы с психикой были еще не столь очевидны, хотя уже тогда Тони считался закоренелым смутьяном. Я нашла упоминание в местной газете о том, как парень вломился в дом к пожилой женщине с намерением ограбить старушку, – единственное официальное свидетельство о правонарушении, совершенном Тони. Но нетрудно представить, сколько других инцидентов было замято благодаря влиянию отца, пока тот не смирился с тем, что не может исправить сына, и не перестал покрывать его.

Два года назад я тоже хотела поговорить с Тони, но не смогла отыскать его. Он и раньше исчезал из города на неделю-другую, а затем появлялся вновь. Может, отправлялся в соседние городки – попрошайничать и пугать местных жителей. А может, Бергманы до сих пор не отказались от надежды справиться с отпрыском и время от времени отправляют его в реабилитационный центр, как знать. Однако сегодня мне везет: я почти сразу замечаю Тони на дорожке парка.

И хотя я заранее знала, с чем придется столкнуться, зрелище производит удручающее впечатление. Тони по-прежнему одет в засаленную куртку-ветровку; воротник из искусственного меха облысел и приобрел такой причудливый оттенок, что изначальный цвет невозможно определить. Подойдя ближе, я поражаюсь, насколько мало Тони изменился за минувшие десять лет. Он, как и прежде, выглядит человеком без возраста и одновременно глубоким стариком. Бергман сидит на асфальте, привалившись спиной к ограде парка. Рядом стоит початая банка пива, но он, похоже, не замечает ее. Глаза бродяги устремлены на меня, и при моем приближении губы Тони растягиваются в гримасе, напоминающей улыбку.

– Привет, Тони, – осторожно произношу я, стараясь сохранять нейтральный тон.

Оскал становится шире.

– Лора, – тянет он.

Черт. Уже второй человек за последние сутки принимает меня за Лору. Я начинаю опасаться, что обо мне это говорит не меньше, чем о самих безумцах.

– Я не Лора, – поправляю я. – Меня зовут Стефани.

– Ты можешь изменить имя, – пожимает плечами Тони, – но не в силах изменить свою сущность. В конце концов, имя ничего не значит.

– Я дочь Лоры.

Он усмехается.

– Ну да, конечно. Понятия не имею, кто ты такая, но, черт меня дери, ты точно слишком старая, чтобы быть дочерью Лоры.

Теперь к моей тревоге примешивается легкое возбуждение: я понимаю, что для Тони Бергмана воспоминания о последних тридцати годах или около того подернуты туманной дымкой. В лучшем случае его чувство времени довольно расплывчато. Не исключено, что в глубине души он до сих пор считает себя подростком-хулиганом.

Данное обстоятельство может сыграть мне на руку, однако не следует торопить события, иначе я рискую упустить шанс. Лучше начать издалека.

– Выглядит скверно, – я киваю на шрам, который, как обычно, выползает из-под козырька бейсболки Тони. – Что случилось?

– Как будто ты не знаешь, что случилось, – бормочет Тони. Он морщится, вскидывает руку (я вижу заскорузлую кожу с глубоко въевшийся грязью и черные полоски под неровно обкусанными ногтями) и трет шрам над бровью, словно рана совсем свежая и все еще причиняет ему беспокойство. Кажется, с годами отметина на обветренном лбу Тони стала еще глубже.

Я жду продолжения, но он молчит.

– Тони, у меня есть сигареты, – пробую я другой ход. – Хочешь, могу угостить?

– Не нужны мне твои дурацкие сигареты, – рычит бродяга, но выражение его лица говорит об обратном: он смотрит на меня жадным взглядом. Я даю ему сигарету, которую стащила из пачки матери перед уходом. Тони выуживает пластиковую зажигалку из нагрудного кармана ветровки. – Проклятье, это нечестно, – бормочет он, прикуривая. – Да, чертовски несправедливо.

– Что несправедливо?

– Я не злой парень, – резко произносит Тони, повышая голос и заставляя меня вздрогнуть. – Я не плохой парень. Все считают меня плохим, но это несправедливо! Я ничего не делал. Я не трогал животных. А все думают, будто это сделал я.

Какие животные? О чем он толкует?

– А ведь это проделки вашей малышки Мишель, – сипит Тони. От его слов сердце у меня в груди подпрыгивает и застревает где-то в районе горла. – Она вовсе не такой ангел, как все считают.

– Тони, что с Мишель? Где она сейчас?

Тони скалится и вдруг вскакивает. Я не успеваю отпрянуть, и в следующий миг его руки сжимают лацканы моей куртки. Исходящее от него зловоние трудно описать. Я вдруг осознаю, насколько этот человек выше меня ростом и насколько он силен, несмотря на обманчиво хрупкий вид.

– Мишель в стене подвала, – нараспев тянет Тони. – В стене, в стене, в стене…

Потом он отпускает меня. Сердце громыхает кузнечным молотом. Я пытаюсь собраться с духом, но это не так-то просто.

– Откуда ты знаешь?

Тони хохочет.

– Люди считают меня дурачком. Пришла река и затопила город, а когда вода отступила, Мишель вылезла из стены подвала. Ее выпустила ты. Это всем известно.

Я делаю шаг назад. Возможно, я все же ошибалась на его счет и Тони не так уж плохо ориентируется во времени.

– Ты выпустила ее! – кричит он мне в спину, когда я поворачиваюсь, собираясь уходить. – И вот она здесь! Вернулась, чтобы закончить начатое. На этот раз она доберется до всех нас!

Голос Тони звучит у меня в ушах до самой машины. Я забираюсь внутрь, захлопываю дверцу, запираю на замок и только после этого чувствую себя более-менее в безопасности. Завожу двигатель и вылетаю с парковки настолько быстро, насколько позволяют законы физики.

За то время, пока меня не было дома, Лора успела успокоиться. Она сидит на диване, смотрит новости телевизору и небрежно курит. Запах сигаретного дыма напоминает о Тони, и по спине пробегает крупная дрожь.

– Гляди-ка, кто вернулся, – ухмыляется мать, не отводя глаз от экрана. – Как успехи в расследовании?

Я ничего не могу с собой поделать и срываюсь на колкость:

– Значит, тебя волнует мое расследование?

– Ну, поскольку ни полиция, ни Служба безопасности не продвинулись ни на шаг, пора Стефани приниматься за дело. Как знать, вдруг тебя ждет беспрецедентный успех.

Сознание цепляется за слово «беспрецедентный». Я мысленно отмахиваюсь от него.

– Повтори, что ты сейчас сказала.

Глаза у матери округляются, на лице появляется выражение ликующего восторга, как у человека, наблюдающего за напряженным развитием сюжета какого-нибудь реалити-шоу.

– А, так ты не в курсе?

– Не в курсе чего? – Я начинаю по-настоящему заводиться.

О, этот знакомый блеск в глазах: видимо, начав за завтраком, она так и продолжала весь день прикладываться к спиртному. Ну конечно, вон початая бутылка бренди стоит рядом на импровизированном столике из вороха старых газет.

– Если не веришь матери на слово, глянь сама. – Теперь становится очевидным, что язык у Лоры заплетается. – Сюжет снова гоняют в новостях.

Лора тянется к телевизионному пульту и прибавляет громкость. Я смотрю на экран: там появляется фотография Мишель – та самая выцветшая сепия, которую я когда-то отыскала в архиве и намеревалась использовать в заставке подкаста.

«Новые подробности по делу о трупе, найденном после наводнения в Марли, округ Бос, – звучит за кадром ровный голос диктора. – Напомним, тело ребенка было обнаружено в доме, разрушенном паводковыми водами, когда на прошлой неделе река Шодьер вышла из берегов и затопила центральную часть города. По предварительным данным, тело пролежало замурованным в стене подвала несколько десятилетий. Ранее считалось, что оно принадлежит Мишель Фортье, девятилетней дочери одного из жителей Марли, которая бесследно исчезла в семьдесят девятом году».

Во рту у меня пересыхает: «ранее считалось…» – что они хотят сказать?

«Однако ведущая расследование Служба безопасности только что опубликовала заявление, в котором говорится, что после тщательного анализа имеющихся данных ДНК эксперты установили, что обнаруженное тело не принадлежит Мишель Фортье».

Глава 16

2017 год

– Просто с ума сойти! – восклицает официантка, наполняя мою чашку из запотевшего стеклянного кофейника.

Я рассеянно киваю. Закусочная забита до отказа. Телевизор над стойкой настроен на новостной канал, где снова и снова крутят один и тот же сюжет. Как меня сюда занесло, я и сама толком не помню: просто выскочила из дома, села за руль и поехала на автопилоте куда глаза глядят. К моему величайшему удивлению, знакомая закусочная оказалась на месте. В те дни, когда Марли был и моим родным городом, мы, подростки, обходили это место стороной, считая, что здесь собирается одно старичье. Кроме того, владелец закусочной хоть и имел лицензию на продажу пива, но с рвением религиозного фанатика следил за тем, чтобы ни одна банка не попала в руки несовершеннолетним.

В настоящий момент я не отказалась бы от банки пива, но благоразумно решаю ограничиться смолянисто-черным кофе. Похоже, внимание посетителей по-прежнему приковано к новостям. Но, подозреваю, любые возможные новости они уже слышали. Во всяком случае, из числа тех, которые в принципе можно узнать из репортажа, более чем скупого на подробности: «Найденное тело идентифицировано как не принадлежащее Мишель Фортье» – и все, ничего конкретного, и делайте с этой информацией что хотите.

– Стефани, ты решила, что закажешь? – ласковым голосом спрашивает официантка. Я слегка ошарашена такой фамильярностью. А ведь я не называла ей своего имени. Значит, женщина помнит меня со школьных лет. Либо кто-то из посетителей или сотрудников кафе успел просветить ее?

– А? Что?

– Ладно, дам тебе еще пару минут.

– Да нет, я… сэндвич с курицей, хорошо?

– Конечно! – Официантка бросает на меня странно-многозначительный взгляд. Или у меня просто разыгралось воображение?

– Вы помните, как пропала Мишель, – я украдкой кошусь на бирку с именем, приколотую к лямке ее форменного передника (откуда, черт подери, она знает, как меня зовут, притом что я понятия не имею, с кем говорю), – Женевьева?

Женевьева пожимает плечами, но я вижу расплывающуюся у нее на лице гримасу удовольствия: ее звездный час настал – долгожданный момент, который она долго будет смаковать впоследствии.

– О, в то время я была еще слишком мала. Не уверена даже, какие из воспоминаний мои, а что я услышала позже от старших. Ведь историю о пропавшей девочке обсуждали у нас годами.

«Однако немногие из горожан вызвались помочь с поисками пропавшего ребенка», – думаю я. Мысль возвращает меня к словам Тони. Скорее всего, это просто болтовня парня, у которого не все дома. И все же сказанное бродягой запало мне в душу.

– Сегодня я разговаривала с Тони Бергманом, – как бы между прочим сообщаю я.

Брови Женевьевы ползут вверх. Я с опозданием понимаю, что с моей стороны это было опрометчивое замечание: до конца дня официантка растрезвонит о моем свидании с Тони всем, кто только согласится выслушать ее трескотню.

– Ах вот как? Оставьте беднягу в покое. Он и так достаточно натерпелся.

– Совершенно верно, – искренне соглашаюсь я. – Но это для моего подкаста.

– Для подкаста, да-да, конечно, – Женевьева энергично кивает. – Но что касается Тони, тут я сомневаюсь. Вряд ли он имеет отношение к этому делу… ну, к исчезновению Мишель. – Трагическая гримаса на лице официантки плохо скрывает ее явную радость от возможности окунуться в пучину сплетен.

– Серьезно?

Она качает головой.

– Многие так думали, в смысле думали на Тони. Парень действительно доставлял немало хлопот уже в то время. Но это не мог быть он.

– Вы говорите так уверенно. По крайней мере, для человека, который был слишком мал в то время, чтобы помнить детали происшествия.

– О, я уверена, потому что говорю со слов моей матери. Она работала медсестрой в областном госпитале. Когда все это случилось, Тони лежал у них в больнице, на отделении интенсивной терапии.

Я с трудом скрываю удивление.

– Вот как? Что он там делал?

– Как это что делал? Лежал с травмой головы. Вот у него и того… – Женевьева крутит указательным пальцем у виска.

– Травма головы? А что произошло?

– Этого я сказать не могу. Даже моя мама не знала. Вообще никто не знает, что случилось. Кто-то нашел его с проломленным черепом, вызвал скорую, она отвезла парня в больницу. Несколько дней Тони пролежал в коме, а когда очнулся, был не в себе. Что именно стряслось – неизвестно, но уж точно ничего хорошего. Целую неделю Тони провел в госпитале, поэтому полиция даже не допрашивала его.

Вот это действительно новость! Я была уверена, что Тони Бергмана не тронули благодаря отцу, Пьеру Бергману. Но теперь, думая об этом, прихожу к выводу, что даже для чинуш нашего славного городка такое укрывательство было бы уже перебором.

– И что теперь? – возглашает Женевьева громким голосом. – Они заявляют, будто бы это не Мишель: мол, тело принадлежит кому-то другому! А кому же еще, скажите на милость?

– Полагаю, эксперты знают, что говорят, – делаю я робкую попытку возразить, хотя, признаться, понятия не имею, как ответить на возмущенный вопрос официантки.

– Полнейшая чушь! – рубит она. – Это именно Мишель! Больше некому.

– Кажется, вам хочется, чтобы это была именно она, – говорю я.

– Ну, по крайней мере, это внесло бы некоторую ясность и успокоило всех, – ворчит Женевьева. – Разве я не права?

– Права! – встревает мужчина средних лет, сидящий за соседним столиком. – А они там вообще ни черта не соображают. Эксперты! Да им напортачить – раз плюнуть.

– Они пользуются современными технологиями, – делаю я еще одну попытку, сама не понимая, с чего вдруг взялась исполнять роль адвоката дьявола, выгораживая Службу безопасности. – Анализ ДНК и прочие разные штуки.

– Напыщенные всезнайки, – заявляет мужчина. – Технологии у них уж слишком заумные. Как по мне, вся эта тарабарщина только туману напускает, в то время как очевидные факты лежат перед носом.

– Просто невероятно, – вступает в разговор его спутница, женщина примерно одних с ним лет, чьи обесцвеченные перекисью волосы похожи на мочалку для мытья посуды, – даже если это не Мишель…

– Это Мишель, – авторитетным тоном заявляет мужчина.

– …Даже если это не Мишель, – продолжает дама, – тело в любом случае принадлежит ребенку. Ребенку, понимаете?! И никто не знает, кто эта девочка и откуда взялась в нашем городе. Пропавший ребенок, которого никто не ищет: мыслимое ли дело? Мы же не в стране третьего мира живем, у нас цивилизованное государство!

– Еще кофе? – вежливо интересуется Женевьева. Официантка явно ищет повод подольше задержаться в нашем углу и послушать разговор.

– Куда катится мир! – Блондинка пропускает вопрос Женевьевы мимо ушей, хотя ее спутник жестом показывает, что желает еще кофе.

И правда, мыслимое ли дело? Этот вопрос должен был первым прийти мне в голову. Почти сорок лет назад пропал ребенок, и никто не объявил розыск. Вдобавок выясняется, что примерно в то же время мальчика-подростка доставили в больницу с проломленным черепом. Но, похоже, и этот факт особенно не взволновал местные власти: никаких расследований тогда предпринято не было. Причем пострадал младший сын Бергманов, чей отец – далеко не последний человек в городе.

Погрузившись в раздумья, я не слышу, как звякает колокольчик над дверью. Женевьева оборачивается, чтобы поприветствовать нового гостя.

– Добро пожаловать. Давненько не виделись. Вам как обычно?

– Да, – отвечает до боли знакомый голос. Я вздрагиваю. – И «Хайнекен», если есть.

Я вскидываю голову и упираюсь взглядом в стоящего на пороге Люка, который, надо отдать ему должное, не отводит глаз.

– Стефани! – Он расплывается в лучезарной улыбке. – Вот так встреча, не ожидал увидеть тебя здесь. Можно присоединиться к тебе?

– Конечно, – машинально отвечаю я.

Он тут же подходит к моему столику и проскальзывает на диванчик напротив. Похоже, Люку невдомек, насколько опрометчив его поступок: настоящий подарок городским сплетникам. Но затем я понимаю, что это, пожалуй, самый логичный выход из ситуации: если бы Люк начал хитрить и увиливать – такое поведение, напротив, выглядело бы гораздо более подозрительным. А так он просто пьет пиво с давнишней приятельницей, ничего особенного. Женевьева, одарив Люка нежным взглядом, приносит ему бутылку «Хайнекена».

– Ты по-прежнему не пьешь? – Взгляд Люка останавливается на чашке кофе, которую я сжимаю ладонями.

– Не пью.

Я не собираюсь рассказывать Люку о том периоде, когда сделала перерыв в трезвом образе жизни. Перерыв, который длился два года, пока я работала в ресторане, а затем в баре, и который стал причиной того, что я больше никогда не вернусь за барную стойку или к работе официантки. В старших классах школы я тоже не пила. Для кого-то это стало бы формой социального самоубийства, но только не в моем случае. В то время за мной уже прочно закрепилась репутация горячей штучки, да к тому же я была лучшей подругой Кэт и девушкой Люка Бергмана, так что вполне могла позволить себе отказаться на вечеринке от пластикового стаканчика с вином. И причина отказа заключалась вовсе не в том, что меня волновал вопрос о причинении вреда здоровью или опасения, что моим мозговым клеткам будет нанесен непоправимый урон, а меня застукают как несовершеннолетнюю за употреблением спиртных напитков. Единственной причиной моего личного сухого закона было нежелание превращаться в Лору. Когда же, учась в университете и подрабатывая вечерами в ресторане, я впервые приложилась к бутылке, вкус спиртного понравился мне сразу, с первого глотка. Тревожный сигнал, который должен был напугать меня, но, увы, не напугал. И дело не в том, что таким образом я пыталась «убежать от суровой действительности», или какие там стандартные объяснения выдумывают люди на собраниях анонимных алкоголиков. Нет, но я обнаружила, что выпивка прекрасно помогает скоротать время. Являясь на работу после целого дня занятий с гудящей от напряжения головой, я вынуждена была следующие семь часов бегать от стола к столу на неудобных каблуках в слишком тесной обтягивающей юбке и принимать заказы, ласково щебеча и улыбаясь клиентам. Но если пропустить рюмку-другую с барменом позади стойки или с кем-нибудь из персонала, то томительные часы, казалось, пролетали быстрее, а накатывающее затем состояние легкой эйфории, когда мир выглядит слегка размытым, давало силы вновь окунуться в эту круговерть. И так снова и снова, изо дня в день.

Уволившись наконец из бара, я не раз задавалась вопросом: не было ли причиной пьянства Лоры похожее желание скоротать время? Но я просто пыталась справиться с работой, которую ненавидела все душой. Я жила будущим, тем моментом, когда смогу оставить позади эту часть жизни. Так что же Лора так отчаянно хотела оставить позади? В любом случае вот где она в результате оказалась: проведя в нескончаемой пьянке первую половину жизни, она торчит все в том же опостылевшем месте, не имея впереди ничего, к чему стоило бы стремиться.

Итак, в старшей школе я сопротивлялась давлению сверстников, которое обрушивалось на меня со всех сторон. И при этом никто не желал присоединиться к моей трезвости. Люк и Кэт оба хлестали пиво как воду. Так поступали и прочие мои товарищи. На вечеринках мне приходилось держаться особняком, просиживая долгие часы где-нибудь в темном уголке, пока одноклассники слонялись по комнатам, спотыкались, болтали всякую чушь заплетающимся языком, иногда блевали в кустах на заднем дворе и вообще вели себя как полные идиоты. А на следующий день ни один из них не мог толком вспомнить, что вытворял накануне.

В тот вечер – вечер выпускного бала – именно так все и происходило. Во всяком случае, оправдание Люка звучало именно так. «Прости, я был настолько пьян, что ничего не соображал», – лепетал он, когда я налетела на него, требуя объяснений.

Конечно, на школьном балу выпускников не угощали алкогольными напитками. Но, как обычно, это никого не останавливало. Народ приносил выпивку во фляжках, искусно запрятанных в карманы нарядных костюмов и платьев, и добавлял ее в невинную газировку и фруктовый пунш. Не скажу, что вчерашним старшеклассникам удавалось обхитрить взрослых. Скорее это был своего рода секрет Полишинеля: просто присматривающие за нами учителя не вмешивались в происходящее, если мы вели себя более-менее цивилизованно. В конце концов, мы были выпускниками, некоторым уже даже исполнилось по восемнадцать – законный возраст для употребления спиртного. И большинство не собиралось учиться дальше в колледжах или университетах. Для молодых людей это была последняя остановка перед тем, как им придется по-настоящему впрячься в работу на семейных фермах и в лавках. Так зачем же поднимать шум и портить веселье из-за нескольких безобидных коктейлей?

В тот вечер Кэт принесла небольшую бутылочку «Джека Дэниелса», которая как раз поместилась на дне ее изящной сумочки с блестками. Зато приятель Люка ухитрился притащить литровую бутылку дешевой водки. И хотя взрослые не мешали выпускникам развлекаться так, как им хотелось, это не означало, что можно расправляться с алкогольными припасами на глазах учителей: таков был негласный договор и принципы взаимного уважения. Поэтому девушки и юноши периодически отлучались из зала – кто в туалет, кто на школьный двор, – чтобы плеснуть себе порцию горячительного.

Я думала, что с этой целью Люк и выскользнул наружу, бросив мне через плечо, что скоро вернется. Но прошло пять минут, затем десять. Я ведь уже упоминала, как мучительно тянется время, когда ты одиноко стоишь в углу, абсолютно трезвый, глядя на танцующие парочки? Итак, прождав почти полчаса, я отправилась на поиски возлюбленного.

Я застала их в туалете. Люк надежно запустил обе руки под подол Кэт, под ее вызывающе открытое платье с глубоким декольте. Я, конечно, пришла в бешенство. А Люк… Люк вздрогнул, словно очнулся от гипнотического транса. Он был пьян вдрызг. Я понятия не имела, сколько он выпил, и все же мне казалось немного странным, чтобы здоровый крепкий парень мог настолько быстро окосеть. Люк начал было извиняться, бормоча что-то невнятное, но окончательно добила меня реакция Кэт. Она рассмеялась. Хохотала, как гиена, стоя возле заляпанной кафельной стены с задранной до пояса юбкой.

Я была раздавлена – понимаю, звучит довольно жалко, но ничего не поделаешь. На протяжении многих лет я наблюдала, как Кэт вытворяет отвратительные, граничащие с садизмом вещи, которых ожидаешь разве что от больного психопата. Правда, мне ее выходки казались смешными, пока я не предполагала, что однажды сама сделаюсь мишенью для ее шуток. Лучшую из них Кэт приберегла напоследок, для нашего последнего дня в школе и одного из последних дней нашего общего пребывания в Марли. Я смотрела на нее, постепенно осознавая случившееся. Осознание надвигалось на меня, словно скоростной поезд, который в итоге меня и раздавил. Интересно, давно ли Кэт лелеяла мечту об этом миге своего несомненного триумфа?

– Нет, ты только посмотри на себя, – выдавила она между приступами истерического хохота. – Видела бы ты свою физиономию!

И тут до меня дошла еще одна вещь, и она по неведомой причине оказалась даже хуже того откровенного предательства, которое в данный момент совершалось у меня на глазах.

– Так это твоих рук дело, – медленно произнесла я. Все вдруг стало настолько очевидным, что я поразилась, почему не догадалась раньше. – Ты отдала Лоре приглашение, которое мне прислали из колледжа!

Только Кэт знала, что я храню письмо в школьном шкафчике. И ей одной была известна комбинация цифр кодового замка. Никто, кроме Кэт, не мог добраться до письма. Моя лучшая подруга согнулась пополам от хохота.

– Ах ты сука. – Слова вырвались сами собой. Позже я жалела, что не выкрикнула их во все горло, тогда они звучали бы более угрожающе. А так фраза вышла какой-то дряблой. Кэт никак не отреагировала. Мои проклятия не могли тронуть ее совесть, а мой гнев – задеть чувства. Кэт была не из тех людей, кого заботят последствия их поступков.

Сейчас она у меня получит! Мой взгляд заметался по туалету: пристыженный Люк, хохочущая Кэт, кабинки, пол, раковина.

Раковина! На краю лежала сумочка Кэт, сверкая блестками. Нарядная безделушка, маленькая и безобидная. Я схватила ее не потому, что действовала осознанно или у меня имелся четкий план, а лишь потому, что это был единственный предмет, находившийся в пределах досягаемости. Позже я говорила себе, что совершенно забыла о лежащей внутри бутылке «Джека Дэниелса». Может, и забыла. Не скажу наверняка, что в тот момент отдавала отчет в своих действиях, однако не стану утверждать и обратное. Я просто схватила сумочку и запустила ею в Кэт.

Вещица угодила ей в лицо, удар пришелся по скуле. Раздавшийся хруст был тошнотворным и громким. А затем началась безумная круговерть.

Помню завывания Кэт, шелест бегущей из крана холодной воды и Люка, который неловко прыгал вокруг нас, бормоча что-то неразборчивое.

Кэт больше не смеялась. Она визжала и сыпала угрозами: «Ты поплатишься за это, тупая шлюха! Мой отец упрячет тебя в тюрьму до конца дней!» Я развернулась и вышла из туалета. Толпа, сбежавшаяся на разъяренные девичьи крики, замерла. Казалось, взгляды всех собравшихся были устремлены на меня. Я прошла мимо них, затем пересекла огромный спортивный зал, где на стене все еще красовалось имя бывшего спонсора школы, Гаэтана Фортье, открыла входную дверь и ступила в темноту футбольного поля, раскинувшегося за порогом зала.

А еще мгновение спустя меня нагнал Люк. При свете луны лицо его выглядело бледным, как у мертвеца, а лоб был усеян капельками пота.

– Она права, – сказал Люк, – ее отец упечет тебя за решетку.

– Сомневаюсь, – ответила я.

Я отправилась прямиком домой. Выволокла из шкафа дорожную сумку и покидала туда самое необходимое: зубную щетку, чистые носки, нижнее белье. И конечно, прихватила деньги на автобусный билет до Монреаля. Лора храпела у себя в комнате. Она так и не проснулась, пока я собирала вещи, что было, вероятно, только к лучшему.

Я выскользнула из дома и зашагала к автобусу. Вскоре пришлось остановиться и скинуть туфли на высоком каблуке, потому что ноги у меня подламывались. Оставшуюся часть пути я проделала босиком. К тому моменту, когда я добралась до автовокзала, небо на востоке начало светлеть.

А час спустя первый утренний автобус уже увозил меня прочь. Я все еще была в лиловом атласном платье, в котором собиралась танцевать на выпускном балу.

И вот теперь я смотрю на Люка, который, сидя за столиком напротив меня, с беззаботным видом прихлебывает пиво.

– По-прежнему не пью, – уточняю я.

* * *

Мы едим и пьем каждый свое, в соответствии с выбором и вкусом, находясь в странном состоянии неопределенности. Мы осознаем взаимное присутствие, но понимаем, что со стороны за нами тоже наблюдают.

– Сегодня утром я ходила повидаться с Тони. Нашла его в парке, – говорю я, когда попытки поддержать ничего не значащую светскую болтовню исчерпывают себя.

Люк перестает жевать и замирает с набитым ртом. Его заказ под маркой «как обычно» представляет собой фирменное блюдо, традиционное для провинциальной закусочной: мешанины из рубленой куриной грудки, плавающей в лужице белой подливы и присыпанной сверху консервированным зеленым горошком, а также пары хорошо прожаренных ломтиков хлеба. Не припомню, чтобы в прошлом Люку нравилась такая еда. Не помню даже, чтобы он вообще заказывал такие вещи. О, суровое напоминание о днях давно минувших! Кажется, что прошло всего ничего и сама я почти не изменилась, а то и вовсе не изменилась, но вот он, Люк, сидит передо мной, демонстрируя неожиданное пристрастие к куриному шницелю.

– Тони? – переспрашивает он. На секунду на лице у него появляется рассеянное выражение, словно Люк действительно не понимает, что речь идет о его родном дяде. – А, Тони! Зачем ты с ним говорила?

– Он нес какую-то несуразицу, – пропуская вопрос мимо ушей, продолжаю я.

– Что именно?

– Насчет Мишель. – Я инстинктивно понижаю голос: не стоит возбуждать излишнего интереса посетителей, которые пялятся на нас со всех сторон. – Болтал всякие странные вещи.

– Ну, Тони в своем репертуаре. – Люк словно бы отмахивается от моих слов. Его можно понять: родственная связь с Тони Бергманом – не та тема, на которой захочется заострять внимание. Но я невольно гадаю, приходило ли самому Люку в голову, что в его генах тоже может таиться склонность к безумию.

– Знаешь, что с ним случилось? – спрашиваю я.

– В смысле? – Люк на самом деле выглядит сбитым с толку.

– Травма головы.

– Боже, Стеф. Это произошло давным-давно.

По словам официантки, если быть точным, тридцать восемь лет назад.

– Понятия не имею. Слышал, была какая-то драка. В то время Тони постоянно затевал склоки, и часто не с теми людьми.

– Пока один из «не тех» людей не вышиб ему мозги?

Люк досадливо морщится.

– Если тебе угодно так выразиться, то да. Знаешь, у нас в семье не особенно любят говорить об этом, как и о Тони в принципе. Мы стараемся обходить вопрос стороной.

– Понимаю: такое пятно на столь славной фамилии!

– Тебе непременно нужно съязвить по поводу моей семьи?

Я улавливаю исходящую от Люка волну враждебности и понимаю, что пора сменить тему. Но о чем еще мы можем поговорить – о Кэт? о перспективах на урожай сои?

К тому же история с Тони – далеко не первое и не единственное пятно на репутации Бергманов. Помнится, была еще история о жене, бросившей двоих детей и сбежавшей от мужа с каким-то парнем. В провинциальном Квебеке в шестидесятых годах прошлого века такие происшествия считались большим событием.

Люк, должно быть, уловил ход моей мысли, потому что вдруг нахохлился и втянул голову в плечи.

– Послушай, Тони стал таким не из-за того, что моя бабушка ушла из семьи. Он всегда был немного не в себе. Если спросить Пьера, дед подтвердит. Все началось задолго до ухода бабушки. Вероятно, от нее Тони и унаследовал безумие. Ну, по крайней мере, остальных Бергманов оно, кажется, обошло стороной.

– Наверняка.

– Полагаю, теперь ты можешь немного расслабиться?

– Люк, мне плевать, что там стряслось с Тони. Я только хочу выяснить, нет ли здесь связи с исчезновением Мишель.

– А, понял. Так ты здесь в качестве диванного детектива?

– Эй, вообще-то ты сам подошел к моему столику и уселся на диван напротив! – Я стараюсь говорить шутливым тоном, но охватившая Люка настороженность не проходит.

– А как тебе последние новости? – спрашивает он. – Думаешь, в том доме действительно была не Мишель? И если так, чье это тело?

«И где Мишель», – мысленно добавляю я.

– К сожалению, в данный момент мы не можем сказать ничего определенного. – Я пародирую сотрудника Службы безопасности, выступавшего в новостях с официальным заявлением. К моему облегчению, висящее в воздухе напряжение рассеивается.

Люк усмехается.

– Знаешь, что я думаю? – Он выглядит расслабленным, опрокидывая в рот остатки пива. – Думаю, ответ на эту загадку прост. И лежит у нас под самым носом, только мы пока не заметили. Так ведь всегда бывает, верно?

– Похоже, остальные жители Марли с тобой не согласны. – Я обвожу взглядом переполненную закусочную.

– Да брось, Стеф. Неужели ты действительно считаешь, что в этих безумных слухах есть хотя бы крупица правды?

– А? – выпрямляюсь я. – Каких слухах?

К счастью, прежде, чем я успеваю все испортить, набросившись на него с вопросами, Люк поясняет:

– Происки дьявола. Ритуальное жертвоприношение. И прочие теории заговора. Полный же бред, согласись?

– Ну да, – запинаясь, бормочу я.

– Я имею в виду, если хотя бы часть из этого была правдой, она давно выплыла бы наружу. Кто-нибудь наверняка проболтался бы за столько-то лет.

Глава 17

1979 год

Лору обдает зловонием – Тони Бергман дышит ей прямо в лицо. На лбу у него выступила испарина; судя по всему, он уже прилично надрался.

– А, малышка Лора, – Тони по-птичьи склоняет голову набок.

Перед глазами у нее все еще плывут круги. Она пытается перевести дух: ребра вроде бы целы, но падение было сокрушительным.

– Лора О’Мэлли. И что же она здесь забыла?

Лора и сама не знает. Действительно, какого черта она здесь делает? Зачем притащилась на берег реки? Глупость совершенного поступка только теперь начинает доходить до нее – как обычно, слишком поздно.

Руки Тони с силой сжимают запястья Лоры: наверняка на коже останутся синяки. Он припечатывает девушку к сырой мшистой земле, холод пробирается сквозь ее потертое пальтецо, по спине бегут мурашки.

– Не стоило тебе приходить сюда, Лора, – произносит он спокойным тоном, от которого становится еще страшнее, и скалит зубы в жуткой ухмылке. – Разве мама не предупреждала тебя, что в лесу творятся нехорошие вещи?

Лоре удается наконец набрать воздуху в легкие, и у нее прорезается голос.

– Отпусти меня! – визжит девушка.

– Если малышка выглядит такой хрупкой, это не значит, что она безобидна, – хихикает Тони.

Лора в замешательстве. О чем это он? Почему говорит о ней в третьем лице?

– Пока что умерли только животные. Но если она наткнется на разгуливающую по лесу девочку, кто знает, что может случиться? Не стоит недооценивать ее.

– О ком ты болтаешь?

Тони делает движение, собираясь усесться верхом на Лору. У той хватает присутствия духа начать сопротивление. Она извивается всем телом. Противник гораздо сильнее, но Лоре повезло: случайно ей удается выдернуть правую руку из железной хватки Тони. Девушка вцепляется ногтями в лицо обидчику.

Она целилась в глаз, но, увы, немного промазала – ногти лишь скользнули по щеке Тони. И все же удар получился достаточно болезненным: парень пронзительно вскрикивает и отшатывается. Этого достаточно, чтобы придать Лоре уверенности: она сгибает ноги в коленях и с силой отпихивает наседающего противника в сторону, а затем бьет его носком башмака в грудь. Тони валится навзничь. Воспользовавшись шансом, Лора перекатывается на бок и вскакивает.

Мир кружится перед глазами, кровь ударяет в голову. Равновесие кажется шатким, а мягкая, покрытая скользкой листвой земля опасно пружинит при каждом шаге. Но у Лоры нет времени дожидаться, пока тело придет в норму. Она пускается наутек. Сперва бег получается неловким: Лора спотыкается, ее мотает из стороны в сторону, но затем походка выравнивается, и она мчится во весь опор.

Лора понятия не имеет, гонится ли за ней Тони, но продолжает бежать без оглядки, не желая терять ни секунды на выяснение обстановки. Она несется через лес почти вслепую, надеясь, что движется в верном направлении. Хотя сейчас и это не важно: ей нужно просто убежать от Тони Бергмана как можно дальше и как можно скорее.

Лес как будто задался целью помешать Лоре. Если обычная прогулка по этим неухоженным местам, куда к тому же из года в год вторгается наводнение, создавая дополнительный хаос, – задача, требующая немалых усилий, то бег и вовсе превращается в непосильный труд. Всякий раз, когда девушке начинает казаться, что она отвоевала несколько драгоценных ярдов, увеличив расстояние между собой и предполагаемым преследователем, она поскальзывается и падает в грязь. Падения повторяются снова и снова. Пальто перемазано грязью, джинсы промокли насквозь, и без того плотная ткань сделалась тяжелой и липнет к ногам, словно холодный компресс, заставляя трястись в ознобе. Наконец Лоре кажется, что впереди между стволами деревьев виден просвет – широкая опушка и вьющаяся по ней едва различимая тропка. Отвлекшись на мгновение, она перестает смотреть под ноги и не замечает вязкую жижу, прикрытую прошлогодней листвой. Подошвы скользят, и она кубарем летит на землю.

Мир замер. Она слышит лишь собственное тяжелое дыхание и бешеный стук крови в ушах, а сверху накладывается шум леса, далекий и приглушенный. Лора понимает, что не в силах подняться: если она хотя бы шевельнется, сердце не выдержит и разорвется на части. Девушка закрывает глаза и ждет. Ждет, когда Тони настигнет ее и набросится, словно дикий зверь; в любой момент Лора готова почувствовать, как он наваливается на нее сверху, еще глубже впечатывая в ледяную грязь и выдавливая из груди остатки воздуха.

Но ничего не происходит.

Минует еще несколько мгновений, которые кажутся вечностью. Но, кроме биения собственного пульса, Лора по-прежнему ничего не слышит. Лес вокруг спокоен и неподвижен. Где-то высоко над головой щебечут птицы, ветер шелестит в голых ветвях деревьев.

Лора перекатывается на бок и садится. Дыхание восстановилось, теперь она чувствует себя немного лучше, хотя все еще дрожит с головы до пят. Пальцы не слушаются, когда Лора цепляется за какую-то корягу, пытаясь встать.

Да, она действительно одна. Вокруг ни души. Трудно понять наверняка, в какую часть леса ее занесло, но местность кажется знакомой, и деревья здесь не такие густые. А значит, где-то неподалеку должна находиться грунтовка, по которой она пришла сюда. Всего несколько минут – и Лора выберется на дорогу, а там уж рукой подать до города, где по улицам ходят люди и где Тони не сможет причинить ей вреда.

Лора порывисто вздыхает и пускается в путь.

Она продирается сквозь подлесок, двигаясь в сторону просвета между мшистыми стволами, принятого ею за опушку, за которой, в свою очередь, должна открываться дорога – там Лора наконец-то будет в безопасности. Но поляна словно отступает. Чем быстрее движется девушка, тем проворнее убегает от нее кромка леса, как будто издеваясь и дразня сбитую с толку путницу.

Пару минут назад она тряслась от холода, а теперь взмокла от пота. Лора ускоряет шаг, все быстрее и быстрее, пока вновь не переходит на бег…

А затем деревья расступаются, словно по волшебству. У Лоры перехватывает дыхание, в горле застревает вопль отчаяния.

Гул, который она по ошибке приняла за шум в ушах, усиливается – он становится настолько громким, что заглушает щебет птиц, шелест ветра и беспорядочные обрывки ее собственных мыслей.

Никакой дороги нет и в помине. Все это время Лора шла не в ту сторону.

И оказалась на берегу реки.

Лора сыплет тихими проклятиями и с досадой сжимает кулаки. Сколько времени ей потребуется, чтобы выбраться отсюда? Час как минимум. Лора едва ли соображает, в какую сторону бежала и как долго плутала по лесу. Черт подери. А ведь солнце скоро начнет садиться. И тут…

Что-то – или кто-то – врезается в Лору со спины. От неожиданности она теряет равновесие и падает в пожухлую траву, задыхаясь от вопля.

А еще через мгновение понимает: Тони Бергман! Пальцы парня смыкаются у нее на горле.

Глава 18

2017 год

Ошибка номер один: я направляюсь в жуткий заброшенный дом семейства Фортье после наступления темноты.

Я не решилась осматривать его днем. Конечно, рыскать тут в потемках – занятие не из приятных, однако вломиться в чужие владения при свете дня и получить соответствующее обвинение немногим лучше. Но я не желаю упускать свой шанс все хорошенько разведать и по возможности сделать несколько снимков. Увы, моей прекрасной камеры больше нет – пришлось продать ее перед отъездом из Монреаля, – но в телефоне имеется режим вспышки, которым я и воспользуюсь.

Ошибка номер два: я никому не сказала, куда иду. В свое оправдание хочу заметить: а кому, собственно, я могла сказать? Маме? Представляю, какие последовали бы комментарии. И уж точно я не намерена посвящать в свои планы Люка. Не то чтобы я не доверяю ему – с другой стороны, какие у меня основания доверять Люку? – но когда задумываешь совершить незаконное проникновение на частную территорию, сообщать об этом сыну местного блюстителя порядка, шефа полиции, как-то не принято.

Я подъезжаю к дому Фортье, когда на улице почти совсем стемнело. Яркий калейдоскоп предзакатных красок померк, сменившись одной болезненно-бледной голубой полосой на линии горизонта. Приблизившись к берегу Шодьер, я вижу тускло поблескивающую водную гладь. Река выглядит почти неподвижной, словно, сотворив зло, скользнула обратно в свои берега, где теперь и притаилась, виноватая и смущенная.

Дом Фортье стоит на возвышенности, и когда-то холма было достаточно, чтобы уберечь коттедж от весенних паводков. Но не в этот раз. Я сворачиваю на подъездную аллею – предполагается, что она аккуратно заасфальтирована, но сейчас под колесами автомобиля хрустит принесенный рекой мусор, а фары выхватывают из темноты следы недавнего нашествия.

Еще издали я понимаю, что заброшенный дом отнюдь не пустует.

Перед крыльцом беспорядочно припарковано несколько машин. Сам особняк поднимается черной громадой, но отблески света танцуют в темных окнах, словно ночные призраки. Пронзительная музыка и смех врываются в салон «хонды», едва я опускаю стекло.

Вечеринка в полном разгаре.

Ошибка номер три: я нарушаю правило «оставь все как есть и убирайся восвояси».

Увиденное должно послужить мне надежным сигналом, чтобы развернуться и ехать домой, к Лоре. Я не могу толком объяснить даже себе самой, почему не делаю этого. Возможно, в глубине души я чувствую себя обязанной встать на защиту владения Фортье со всеми загадками и тайнами, которые хранят его немые стены. Даже с чисто практической точки зрения: забравшиеся в дом подростки могут разнести его в пух и прах, уничтожив возможные улики. Нужно предотвратить готовящийся вандализм, пока не поздно. В любом случае в данный момент именно этими соображениями я оправдываю свои действия.

Я приближаюсь к дому. Забор обветшал, бо́льшая часть и вовсе обвалилась, так что даже не приходится протискиваться сквозь ограду. В импровизированной яме для барбекю горит огонь, повсюду раскиданы разноцветные сумки-холодильники. Детки явно собрались здесь не для того, чтобы жарить над костром нанизанный на прутики зефир. На меня никто не обращает внимания. Откровенно говоря, я нарочно постаралась слиться с толпой. Вокруг полно подростков в джинсах и просторных толстовках. Одна из девиц сует мне в руки банку пива. Надо же, «Лабатт»! Я уже много лет не притрагивалась к алкоголю, а когда в последний раз пробовала «Лабатт», и вовсе не помню. Но сейчас, сама не зная почему, щелкаю колечком на крышке. Пойло слабенькое, как и американское пиво, а от одной банки, наверное, даже легкого кайфа не почувствуешь.

Ошибка номер четыре: сорваться с обрыва, не догадываясь, что обрыв вообще существует.

Марли всегда отставал от остального мира лет на пять. Но я полагала, что нынешнее поколение молодых людей, выросшее в эпоху цифровых технологий, может быть иным. О, как же я ошибалась! Я узнаю музыку, льющуюся из дешевых колонок: та же, что была у нас. Местные подростки слушают ее до сих пор! Открытие, которое заставляет содрогнуться: меня охватывает ощущение странной жути, словно я провалилась в дыру во времени. В душе поднимается паника – да уезжала ли я вообще из Марли, или все это мне только приснилось? Действительно ли я целых пятнадцать лет жила в Монреале, делала подкаст на радио, работала в солидной компании на суровую начальницу? Или босс Модная Стрижка – тоже лишь плод моего воображения?

Впрочем, не скажу, что у меня имеются веские доказательства моей монреальской жизни.

А если так, если все перечисленное – только сон, то не должна ли и реальность в настоящий момент выглядеть несколько иначе? Разве Люк не должен по-прежнему быть моим парнем, а Кэт – лучшей подругой? Разве все эти подростки не должны кивать мне, приветствуя радостной улыбкой, потому что я все еще самая популярная девчонка в школе?

Меня охватывает причудливое ощущение, похожее на опьянение, но виной тому вовсе не пиво со вкусом шампуня, а острое чувство оторванности от происходящего вокруг. Я продолжаю бродить среди веселящихся подростков, никто не обращает на меня внимания, если не считать мимолетного взгляда, который какая-то короткостриженая девушка бросает в мою сторону. Под подошвами кроссовок то и дело шуршит мусор. Я двигаюсь дальше в темноту к той части лужайки, откуда начинается спуск к реке. Он довольно круто уходит вниз. Был ли этот обрыв в прошлом огорожен забором? Если и был, то сейчас от ограды не осталось и следа. Издали черное пространство выглядит так, будто еще один шаг – и я рухну в черную бездну, и ни одна живая душа на земле не заметит моего исчезновения.

Вопрос всплывает сам собой: а не это ли случилось с Мишель? Может, ее толком и не искали, поскольку и так было понятно, что она сорвалась с кручи и утонула в реке?

Я осторожно приближаюсь к краю обрыва. Внизу подо мной лежит Шодьер. Вид потрясающий. Теперь я понимаю, почему Гаэтан Фортье выбрал именно это место для строительства дома.

У меня появляется желание сесть на траву и полюбоваться ночным пейзажем. Но, коснувшись земли ладонью, я понимаю, что никакой травы здесь нет, только голая холодная почва. Планы меняются: я возвращаюсь к дому. Кажется, он стоит так высоко, что наводнение ему не угрожает, даже при рекордном уровне подъема воды, о котором трубили в новостях. Да особых повреждений и не заметно, во всяком случае на первый взгляд.

Задняя сторона дома – сплошные окна. Концепция стеклянной стены едва начала набирать популярность в то время, когда Фортье возводили свой особняк. Само строение, вероятно, представлялось местным жителям чуждым и отталкивающим, слишком авангардным для такого места, как Марли, где маленькие домишки и небольшие двухэтажные коттеджи считались нормой. Представляю, что́ люди болтали по поводу новомодного дворца на берегу реки. А Мари Фортье? Должно быть, она чувствовала себя белой вороной среди местных обывателей.

С нарастающим напряжением я подхожу к ступеням, ведущим на террасу. В темноте трудно понять, насколько они надежны. Я достаю из кармана мобильный и включаю фонарик. Похоже, лестница крепкая. Сама терраса тоже выглядит прочной, и я решаю рискнуть. Подходя к дверям веранды, замечаю, что одна из стеклянных панелей выбита и заменена куском фанеры, но деревяшка разбухла от сырости и вылезла из проема. Требуется небольшое усилие, чтобы сдвинуть ее. Справившись, я переступаю порог дома, в котором жила Мишель Фортье.

И в котором умерла?

Гипотеза о причастности родителей была одной из основных в моем списке. Я и сейчас не уверена, что готова полностью отказаться от нее. Просто такое объяснение представляется наиболее вероятным. Но достаточно сделать несколько шагов по дому Фортье, чтобы моя уверенность серьезно поколебалась.

Интерьер сохранился почти идеально, отчего становится жутко – будто попал в капсулу времени конца семидесятых. Сильный запах сырости смешивается с затхлой вонью сточных вод, от которой трудно дышать. Но никаких явных повреждений, связанных с наводнением, я не замечаю. Напротив: передо мной мебель, аккуратно накрытая полиэтиленовой пленкой, книги на полках, фарфоровые безделушки – все в порядке. Похоже, бродяги (или тусовщики вроде тех, что веселятся снаружи) пока не добрались сюда.

Но больше всего мое внимание привлекают многочисленные фотографии на стенах.

В основном это вставленные в рамочку снимки Мишель. Луч фонарика выхватывает изображения одно за другим. Старые, снятые на пленку, они даже изначально не были особенно четкими, а со временем выцвели окончательно, несмотря на защищающее их стекло. Мишель во младенчестве, Мишель в раннем детстве, Мишель в платьицах с оборками и лентами. На одном из снимков она сидит на коленях у Санта-Клауса, и вид у малышки такой, будто она вот-вот разрыдается.

Нет. Что бы ни случилось в 1979 году, родители девочки души в ней не чаяли. В этом сомневаться не приходится.

Меня охватывает внезапный приступ грусти по поводу Мари Фортье. Бедная женщина столько лет прожила здесь, окруженная старомодной мебелью и поблекшими фотографиями. Чем яснее я представляю себе жизнь Мари, тем сильнее сжимается сердце, и я уже не уверена, что хуже: не знать, что случилось с дочерью, или… знать об этом.

Я иду в глубь дома, заглядываю на кухню, в столовую, затем захожу в просторную гостиную.

Ощущение дискомфорта возникает почти мгновенно, но требуется несколько секунд, чтобы сообразить, в чем дело. Передо мной типичная гостиная семидесятых: громоздкая тумба под телевизор, массивные диваны и кресла. Стены, как и в остальных комнатах, увешаны фотографиями: снова и снова Мишель, но встречаются снимки и других членов семьи. Я останавливаюсь возле большого портрета: Мари и Гаэтан в день свадьбы. Невеста в платье с высоким воротом, обилие кружев и стекляруса придает наряду тяжеловесный вид. Темные волосы молодой женщины разделены посредине аккуратным пробором и уложены в пышную прическу с локонами. Жених одет в строгий темный костюм, но волосы у Гаэтана слишком длинные, они закрывают ворот рубашки. Оба чрезвычайно серьезно смотрят в камеру, отчего создается впечатление, будто снимок сделан в начале века, а не шестьдесят лет спустя. Рядом в другой рамочке – Мари с младенцем Мишель на руках. Но нигде нет ни единой фотографии, где Фортье были бы изображены втроем: отец, мать и дочь.

Я мысленно проклинаю себя, что явилась сюда без настоящей камеры. Приходится фотографировать на мобильник. Я стараюсь выжать из настроек максимум, пусть и понимаю, что в любом случае снимки получатся низкого качества. Само собой, фонарик я выключаю, и теперь вспышка остается единственным источником света.

Вспышка: Мари Фортье позирует перед домом с детской коляской. Вспышка: крошка Мишель в платьице с оборками восседает на трехколесном велосипеде. Вспышка: Мари и Гаэтан на пикнике; Мари держит поднос, заставленный пластиковыми тарелками, ее муж – бутылку пива, которой чокается с другим мужчиной, стоящим рядом с ним.

– Совсем рехнулась! Ты все же забралась сюда?

Я взвизгиваю от неожиданности, едва не выронив телефон, и оборачиваюсь. На мгновение яркий луч фонарика ослепляет меня.

– Люк, – выдыхаю я. Сердце в груди колотится как безумное.

Он опускает фонарь.

– Мне прислали эсэмэску – говорят, видели тебя здесь. Поначалу я даже не поверил, решил, что это шутка.

Не могу сказать, что Люк злится, скорее вид у него ошарашенный. Почему-то мне не приходит в голову поинтересоваться, кто именно написал ему, и как они узнали меня, и с чего вдруг решили поделиться информацией с моим бывшим бойфрендом, женатым на моей бывшей подруге.

– Да уж, ты действительно настроена решительно. – Люк качает головой.

– Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

– Нет, просто… думаешь, здесь можно найти подсказки?

– Не знаю.

Он поднимает фонарик и некоторое время рассматривает комнату. Затем слегка присвистывает и произносит:

– Они бросили здесь все свои вещи? Выглядит немного странно. И как-то неуважительно по отношению к ушедшим.

– На их вещи больше некому претендовать, – пожимаю я плечами.

– Даже фотографии и памятные безделушки никому не нужны? – Люк вздыхает. – По-моему, так нельзя.

– Ну, Мари в доме престарелых… – Я едва не признаюсь, что ездила повидаться с ней, но в последнее мгновение прикусываю язык. – А других родственников, полагаю, у них нет.

– Может, я бы взял одну фотографию, – говорит Люк, освещая фонариком снимок, сделанный на пикнике.

– Зачем?

– Отдам отцу, на память. Смотри, они тут с моим дедушкой.

Ушам своим не верю! Я придвигаюсь вплотную к висящей на стене фотографии и, подсвечивая мобильником, вглядываюсь в изображение. Никогда бы не узнала дедушку Люка на этой выцветшей карточке, если бы сам Люк не указал на нее. Но теперь сомневаться не приходится: мужчина, чокающийся пивной бутылкой с Гаэтаном Фортье, – Пьер Бергман, а двое мальчиков, резвящихся на заднем плане, – Пьер-Франсуа и Пьер-Антуан, они же – Фрэнк и Тони.

– Твой дед и Фортье были дружны? – вырывается у меня. – Надо же, не знала.

– Насколько мне известно, они были в хороших отношениях, – говорит Люк.

«Фортье были в хороших отношениях со всеми, – думаю я, – но хорошие отношения не перерастали в дружбу». Во всяком случае, расследование двухлетней давности привело меня именно к такому выводу. Людям нравилось семейство Фортье ровно настолько, чтобы брать у них деньги на различные городские мероприятия, однако никому из жителей Марли не приходило в голову пригласить их на воскресные барбекю на заднем дворе.

Ну что же, это объясняет, почему Пьер Бергман был одним из немногих, кто предпринял попытку отыскать пропавшую дочь Гаэтана и Мари.

– Ого, – Люк тоже утыкается носом в висящую на стене фотографию, – смотри-ка. – Он направляет луч фонарика в левый нижний угол: – Тут даже моя бабушка есть.

Я всматриваюсь: да, Люк не ошибся. Высокая грузная женщина с неряшливо подстриженными кудрявыми волосами стоит несколько в стороне, ее лицо размыто, словно она случайно попала в кадр, когда фотограф уже собирался отвернуть камеру. Жена Пьера Бергмана резко контрастирует с элегантной Мари Фортье; неудивительно, что поначалу я ее даже не заметила. Вообще в этой пасторальной сценке миссис Бергман смотрится как нечто чужеродное: она стоит, плотно уперев в землю некрасивые полные ноги, остальное тело скрыто под мешковатым платьем-балахоном с аляповатым цветочным орнаментом, который, наверное, уже тогда вышел из моды.

– Да уж, – с добродушной улыбкой произносит Люк, – если отдавать эту фотографию отцу, левый край придется подрезать.

По какой-то причине меня охватывает возмущение.

– А тебе не кажется, что это немного несправедливо по отношению к твоей бабушке?

Люк ухмыляется.

– Посмотрите-ка на защитницу Толстой Софи. Она бросила моего деда, сбежала с любовником – и с концами, как в воду канула.

– Боже, да ты только представь, что весь город, включая собственного мужа, зовет тебя La Grosse. Держу пари, тут любая сорвется.

Люк пожимает плечами:

– Другие времена. Люди просто называли вещи своими именами.

– Да неужели? – кипячусь я. – К примеру, Безумный Тони, верно?

– Ну да, вроде того.

– Я лишь хочу сказать, что на месте Софи тоже сбежала бы при первой же возможности.

Люк бросает на меня многозначительный взгляд. К счастью, у него хватает ума не произносить вслух то, о чем он сейчас, безусловно, подумал. И все же невысказанная реплика словно повисает в воздухе: «Если не ошибаюсь, именно так ты и поступила».

Пауза превращается в неловкое молчание. Люк снимает фотографию со стены и опускает в наружный карман рюкзака.

– То есть ты просто возьмешь…

– Ты же сама сказала, что эти вещи больше никому не нужны.

Еще одна пауза. Люк застегивает рюкзак и надевает его на спину.

– Послушай, я хотел кое о чем поговорить с тобой. – Он старательно избегает моего взгляда. – Это касается Кэт…

Кэт – последнее, о чем мне сейчас хочется разговаривать.

– Как насчет верхнего этажа? – торопливо перебиваю я. – Хочу подняться туда, сделать несколько снимков комнаты Мишель.

Люк понимает невысказанный намек. Со слегка виноватым видом он поднимает фонарик повыше и разворачивается, чтобы идти первым, освещая наш путь.

– Не похоже, что дом пострадал от наводнения, – замечаю я, поднимаясь следом за ним на второй этаж. Лестница прочная, даже ступени почти не скрипят у нас под ногами. Запах сырости и канализации тоже как будто ослабел и стал не таким удушающим.

– Строго говоря, сюда наводнение не добралось. Вода поднялась только до фундамента. А подвал затопило сточными водами. И поскольку никто ничего не убирал, дом превратился в настоящую помойку.

– Ужасно жаль, – вздыхаю я, надеясь избежать новой паузы.

– И позор для всего города, – подхватывает Люк. – Говорят, не стоит восстанавливать разрушенные дома. А еще говорят, что такие мощные наводнения вскоре станут привычным явлением, учитывая глобальное потепление и все такое. В результате восстановление кончится новой катастрофой, которая рано или поздно случится.

Шагая позади Люка, я размышляю над его словами. Острая боль, кольнувшая сердце, застает меня врасплох: я не представляю Марли без главной улицы – скромной претензии нашего городка на наличие исторического центра.

– Знаешь, раньше у нашей семьи была хижина, – продолжает Люк, – в лесу на берегу реки. У многих тогда были летние домики: ну, там, отдохнуть, рыбу половить. Я видел наш домик на фотографиях деда. Отец тогда был совсем ребенком. Но когда я спросил об этом, папа сказал, что больше туда никто не ходит. Сам он уже много лет не заглядывал в те края. Говорит, однажды дом залило, затем подтапливало время от времени, а дальше заливало каждый год. В ту пору, видимо, никому не пришло в голову, что это знак грядущей катастрофы.

– У вас был летний домик? Серьезно?

– Да. Мне стало любопытно, и однажды я попытался найти это место.

– Нашел?

– Ага. Хочешь, могу отвезти тебя туда? Думаю, пара-тройка жутких фотографий – самое то для твоей книги.

– У меня подкаст, а не книга, – поправляю я.

– А, ну все равно не помешают. Можем отправиться завтра. Погоду обещают хорошую. Вода уже сошла.

– Отличная идея, – откликаюсь я. Хотя ничего отличного в ней нет.

– Настоящее свидание, – добавляет Люк.

Черт подери, это что угодно, но только не свидание. Я иду следом за Люком по коридору второго этажа. Большая хозяйская спальня занята: двое подростков самозабвенно целуются на краю постели. Когда мы проходим мимо открытой двери, они не обращают на нас внимания.

Комната Мишель находится в конце коридора. Я видела ее на одном-единственном снимке, сделанном на месте преступления, и считала, что имею общее представление об обстановке. Но ошиблась. На самом деле детская гораздо меньше, чем представлялась на фото, к тому же теперь становится понятно, почему снимок производил такое странное впечатление.

Помещение кажется необитаемым. Конечно, прошло четыре десятка лет, но в комнате словно вообще никогда не жили. Кровать под балдахином, полки с книгами, ящик для игрушек – если не считать печати времени, вещи совсем не потрепанные, будто ими ни разу не пользовались. Ворох заплесневелых плюшевых зверюшек, куклы в поблекших платьицах с выцветшими личиками: такими вполне могла играть девочка в середине семидесятых. Поначалу я списала ощущение дискомфорта на дух иной эпохи – хотя крайне смутно представляла, что за игрушки были в то время у детей, – но сейчас, стоя посреди заброшенной детской, я чувствую, как сердце сжимается от непонятной тоски. Я щелкаю камерой телефона, снова и снова.

– Жуть какая, – бормочет Люк. – Пойдем отсюда.

Он удивительно точно подобрал слово – и правда жуть. Но прежде чем убраться подальше из этого кошмарного места, я делаю шаг к окну и выглядываю наружу.

Вид впечатляет. Костер, устроенный подростками посреди двора, похож на горящую спичку, а раскинувшееся вверху черное звездное небо уходит в бесконечную даль. Я делаю еще шаг и почти упираюсь лбом в стекло.

Смотрю вниз. Стена абсолютно гладкая, даже возле оконных проемов нет декоративных выступов, за которые можно было бы уцепиться. Двор вымощен мозаичной плиткой. Несмотря на мусор, обломки щебня и недостающие части мозаики, сложный узор все еще просматривается.

Нет, Мишель никак не могла вылезти из окна своей спальни. Попытайся она сбежать этим путем, сорвалась бы и разбилась насмерть или как минимум серьезно пострадала. Это понял бы любой, кто стоял тут и смотрел вниз.

– Идем, – торопит меня Люк.

Я с готовностью следую за ним. Мы шагаем по коридору обратно к лестнице. По пути я больше не заглядываю в соседние комнаты, опасаясь наткнуться на любителей ночных тусовок, которые забрались сюда, чтобы миловаться, и не только: в воздухе висит густой запах дрянной травки.

Мы минуем гостиную, столовую, кухню и выходим на задний двор. Я огибаю дом, чтобы осмотреть его с фасада. Люк не отстает ни на шаг.

– Стеф! – зовет он.

Я делаю предупреждающий жест рукой – погоди! – и приближаюсь к стене.

Вот оно. То, что беспокоило меня с самого начала: окна первого этажа со стороны фасада забраны решетками.

Глава 19

1979 год

Шум реки заполняет слух Лоры. Все ее тело напряжено до предела: она лягает, пинает и царапает Тони, пытаясь освободиться. Конечно, он выше и сильнее, тут сомневаться не приходится, и вдобавок охвачен каким-то диким порывом, который наполняет небывалой мощью его худые руки, превращая жалкого бродягу в настоящего богатыря. Он придавливает Лору к земле. Застывший взгляд Тони полон безумия.

«Если меня не станет, горевать никто не будет», – сама собой всплывает мысль, неожиданно принося успокоение. Картина рисуется с необычайной ясностью: солнце клонится к закату, вдоль линии горизонта разливаются волшебные цвета, которые Лоре больше не суждено увидеть, берег реки вновь тих и пуст. Со стороны города наползают тяжелые грозовые облака, они плывут по ночному небу и проливаются дождем над поляной, смывая следы борьбы – глубокие борозды, оставленные каблуками Лориных ботинок, когда она извивалась и отчаянно сучила ногами, сбивая в кучу ворох опавших листьев. Где-то далеко отсюда – даже точно не скажешь, в какой стороне, – ее мать включит свет в их крохотном щитовом домике, чтобы разогнать вечерний сумрак, достанет из холодильника очередную банку пива и лениво подумает: «Где, черт подери, носит девчонку в такой час?» Пройдет еще какое-то время, и она все же поднимет тревогу, позвонит в полицию, но это уже ничего не изменит, потому что будет слишком поздно. А дикий зверь, который сейчас душит Лору, выдавливая из нее жизнь, очнется от приступа безумия и превратится в дурачка Тони Бергмана, и никому в здравом уме не придет в голову заподозрить его в убийстве. Лора О’Мэлли просто сбежала – так все и решат. В точности как когда-то сбежала мать Тони. Пройдет лет десять, а местные по-прежнему будут пересказывать друг другу вздорные небылицы, сидя вечером вокруг костра, пока тело Лоры истлевает в безымянной могиле в том же самом лесу.

Внезапно хватка Тони ослабевает. Не настолько, чтобы дышать полной грудью, но достаточно, чтобы сделать короткий вдох и просипеть:

– Тони!

Лицо бродяги нависает над ней – бледное, с открытым ртом, – и Лора в смятении понимает, что по грязным щекам парня бегут слезы, оставляя тонкие светлые дорожки.

– Тони, – снова хрипит она. – Отпусти меня, Тони, пожалуйста!

Лицо его искажено в болезненной гримасе, слезы смешиваются с соплями. Он выглядит одновременно пугающим и жалким. Заговорив, Тони не может совладать с собственным голосом, который срывается, переходя от звериного рычания к пронзительному животному вою и обратно:

– Не могу!

– Тони, отпусти меня!

– Не могу! Она требует жертв! Животные уже не годятся. Ей нужна жертва, тогда она оставит меня в покое. Оставит в покое всех нас.

– Пожалуйста, не убивай меня! – умоляет Лора. Но парень совсем рехнулся. Она понимает, что Тони окончательно слетел с катушек и любые попытки урезонить его – гиблое дело.

Он замахивается и бьет Лору по лицу. От обжигающей боли она приходит в ужас, хотя пугаться дальше уже некуда.

– Заткнись! – орет Тони. – Заткнись, заткнись! Мне и так нелегко!

Лора приходит в себя от первого шока, с трудом обретая дар речи.

– Тогда отпусти меня! Никто не должен умирать.

Внезапно Тони застывает. Он все еще сидит верхом на Лоре, придавив ее к земле, но пальцы, сдавливавшие горло жертвы, разжимаются. Хватка ослабевает, и воздух устремляется в легкие Лоры. Ни разу в жизни она не чувствовала такого облегчения.

И тут Тони запрокидывает голову и хохочет: ужасный смех безумца, который едва ли вообще можно определить как человеческий. От него замирает сердце, а кровь становится холоднее черной воды в недавно вскрывшейся ото льда реке, которая лежит в нескольких футах под ними.

– Кто-то должен, – наконец произносит Тони. На мгновение Лоре кажется, что в глазах у него появилось осмысленное выражение. – Кто-то должен умереть, иначе это никогда не закончится.

Заскорузлые пальцы снова впиваются в шею Лоры. Но Тони не заметил, что ей удалось освободить одну руку.

Девушка лихорадочно ощупывает влажную землю, куда только может дотянуться. Ничего подходящего. Лора уже решает, что все бесполезно, что вокруг лишь скользкие листья и жирная грязь, и в полном отчаянии скребет почву ногтями, как вдруг натыкается на что-то твердое.

Камень размером с небольшое яблоко. Но и он подойдет, ведь другого оружия у нее все равно нет. Лора крепко сжимает камень онемевшими пальцами и приподнимает руку, собирая все оставшиеся силы, чтобы вложить их в один точный удар, от которого – Лора уверена – зависит ее жизнь.

Целясь прямо в лицо, она бьет Тони.

Он потрясен и напуган. Голова резко откидывается назад и в сторону. Лора брыкается, пинает бродягу ногами, и тот скатывается с нее.

Борясь с дурнотой, она делает глубокий вдох – кислород наконец-то начинает беспрепятственно поступать в легкие – и встает на четвереньки. Тони катается рядом в грязи, зажав лицо руками. Вроде бы у него между пальцами сочится струйка крови, но у Лоры нет времени приглядываться и выяснять, так ли это. Прежде чем противник очухается и опять набросится, чтобы разделаться с ней уже окончательно, Лора обрушивает камень ему на голову. Бьет снова, снова и снова.

Она даже не смотрит, куда наносит удары. Камень натыкается на что-то твердое. Кости черепа, решает она, и продолжает бить до тех пор, пока не раздается тошнотворный хруст. Кажется, сам звук передается через камень и проходит по руке, поднимаясь все выше и выше, парализуя конечность.

Лора отползает от поверженного врага.

На берегу реки воцаряется мертвая тишина, наполненная лишь шумом бегущей воды и тяжелым дыханием самой Лоры. Даже птицы как будто бы прекратили свой щебет.

Девушка пытается подняться с земли, но ничего не получается: колени ослабли, ноги не слушаются. Голова кружится, перед глазами плывут мутные пятна. В кулаке все еще зажат камень, и Лора не уверена, что сумеет разогнуть пальцы и выпустить его, даже если очень захочет. Теперь она отчетливо видит, что Тони больше не двигается. Лицо у него залито кровью. Это уже и не лицо вовсе, а сплошное кровавое месиво вперемешку с лоскутами кожи и осколками, как считает Лора, раздробленной кости. От мерзкого вида ее выворачивает, хотя желудок пуст и выходит только желчь.

Переведя дух, Лора понимает, что лежащее перед ней тело совершенно неподвижно. Она пытается рассмотреть, поднимается ли грудь Тони: он хотя бы дышит? Но в глазах по-прежнему все плывет.

Впрочем, если подумать, какая теперь разница.

Она вышибла мозги Тони Бергману. Она, Лора О’Мэлли, взяла и раскроила камнем череп Тони Бергману. И не нужно большого ума, чтобы понять, как было дело. Или догадаться, что произойдет дальше.

Выйдя наконец из оцепенения, Лора находит в себе силы зашвырнуть камень в лежащую внизу реку. Даже не слышно всплеска: мутная вода проглатывает добычу в тот же миг.

Взгляд Лоры возвращается к Тони. Нижняя челюсть у него безвольно отвисла. Девушка сосредотачивается на его разинутом рте, чтобы не смотреть на все остальное.

И что теперь?

Но чем отчаяннее она старается найти ответ, тем сложнее становится удержать беспорядочную круговерть мыслей. Первый инстинктивный порыв – бежать, убраться отсюда как можно скорее. К тому моменту, когда обнаружат тело, Лора будет уже далеко.

Загвоздка лишь в том, что достаточно далеко она не убежит. И прекрасно знает это.

Когда несущиеся вскачь мысли немного утихомириваются, включается другой инстинкт – самосохранения. Она хватает поверженного противника за лодыжки и тащит вниз по берегу. Лора ожидала, что тело Тони окажется гораздо тяжелее, и теперь поражена, до чего же мало он весит. Кажется невероятным, что несколько минут назад этот парень напал на нее, как свирепый хищник, и едва не задушил. Никакой Тони не монстр – обыкновенный подросток. Если, конечно, не считать дыры в голове.

Тело легко скользит по илистому склону. Наконец Лора подтягивает его достаточно близко к краю, чтобы просто спихнуть вниз. Тони катится по грязи и мягко погружается в реку. Теперь над темной поверхностью воды видны лишь его затылок и плечи.

Он просто поскользнулся, убеждает себя Лора, свалился в воду и утонул. Все так и подумают.

Теперь нужно позаботиться о том, чтобы уничтожить следы борьбы, насколько возможно. Лора внимательно оглядывает место схватки – не осталось ли каких-нибудь улик. Вроде ничего. Порядок!

Она опускает руку в карман пальто и с некоторым удивлением обнаруживает там спутанный клубок драгоценностей – неоспоримое доказательство, что все произошедшее не было плодом ее разгоряченного воображения.

Глава 20

2017 год

На следующее утро я не столько просыпаюсь, сколько выплываю из сна: зыбкие образы, которые я считала плодом ночных сновидений, обретают плоть и превращаются в конкретные воспоминания. Я вынуждена признать: все было на самом деле.

Ошибка номер… честно говоря, я уже сбилась со счета. Когда осмотр владений Фортье завершился, я должна была сесть в машину и ехать прямиком домой к Лоре, а не возвращаться на вечеринку к подросткам. И мне не следовало принимать от них еще одну банку пива, и все последующие тоже. И уж определенно не следовало целоваться с моим бывшим парнем, женатым на моей бывшей подруге.

Я со стоном сажусь на постели. Не хочу даже думать о том, как добралась до дома: мое вчерашнее состояние не предполагает езду за рулем. Озираясь по сторонам, я понимаю, что уснула, лежа поверх покрывала на матрасе, верой и правдой служившем мне долгие годы учебы в школе. Ну, по крайней мере, я полностью одета и на мне все та же потрепанная одежда, в которой я покинула дом накануне утром. На толстовке расползлось пятно, подозрительно похожее на следы рвоты.

И тут я понимаю, что именно выдернуло меня из забытья: вежливый стук во входную дверь. Должно быть, стучат уже не в первый раз.

По крайней мере, я в состоянии подняться с кровати. Это несколько успокаивает. Думаю, слабенькое пиво оказало такой сногсшибательный эффект из-за того, что я уже целую вечность не брала в рот ни капли спиртного. Голова раскалывается, но не похоже, что меня стошнит (снова?). Полагаю, несгибаемый оптимизм, несколько галлонов кофе и горсть аспирина быстро вернут меня в форму.

Но сейчас нет времени варить кофе и искать аспирин – даже если предположить, что он имеется в аптечке у Лоры. Кстати, о Лоре: почему, черт подери, она стучит, вместо того чтобы просто открыть чертову дверь?

– Иду!

Стук прекращается. Я добираюсь до двери и распахиваю ее. И обнаруживаю, что за ней стоит Фрэнк, одетый в полицейскую форму.

Ох, неужели я все-таки села за руль?

Но в тот момент, когда приступ паники грозит накрыть меня с головой, я замечаю две вещи: во-первых, Лоры дома нет, как нет и ее машины, обычно припаркованной на дорожке, а во-вторых, на физиономии Фрэнка играет довольная улыбка. В руке у него предмет, который я меньше всего ожидала увидеть.

– Отличные новости, Стефани. – Шеф полиции протягивает мне мой похищенный рюкзак. – Э-э, прости, я не вовремя?

– Нет-нет, самое время, – блею я слабым голосом, несколько сбитая с толку происходящим.

– Видишь, я же говорил! – Фрэнк снова демонстрирует мне мой рюкзак. – Просто какие-то хулиганы залезли в машину. Один из них пытался заложить твой ноутбук в ломбарде. Так что вернуть пропажу оказалось не так уж и сложно. Проверь, все ли на месте, и мы закроем дело, ладно?

– Спасибо. – Я тупо хлопаю глазами.

– Но это еще не всё. Я выполнил твою просьбу: отыскал в архиве дело Фортье.

– О, вот это действительно отличная новость…

– Твоей мамы нет дома? Думал поздороваться, раз уж я здесь.

– Нет, ее нет. И, боюсь, я понятия не имею, когда она вернется. – Я бросаю взгляд через плечо на пустую гостиную позади меня.

– Ну ладно. Просто скажи, что я заходил. Вот, держи, – Фрэнк протягивает мне тоненькую папку, один из тех бежевых картонных кармашков, что используют в больничных картотеках. – Я сделал копии документов, которые, как мне показалось, могут представлять интерес. Извини, больше ничего нет. Многие бумаги потерялись. Кое-что забрала Служба безопасности для своего расследования. Но если появятся вопросы, обращайся. Всегда рад помочь.

– Непременно, спасибо. – Я осторожно беру двумя пальцами папку – такую же тощую, как фотомодели середины девяностых.

– Но если решишь заглянуть к нам в участок, пожалуйста, больше не оставляй вещи в машине, – шутит Фрэнк. – Не скажу, что мы завалены работой, но, поверь, мне есть чем заняться помимо розыска твоих пожитков.

Я снова благодарю его и растягиваю губы в натужной улыбке. Конечно, это несколько несправедливо по отношению к Фрэнку – он только что сэкономил мне три тысячи долларов на покупку нового ноутбука, которых, кстати, у меня нет, – и все же я с облегчением вздыхаю, закрывая за ним дверь, и бреду на кухню. Кофеварка манит блестящими боками, но всему свое время. Я кладу на стол папку с документами и достаю из рюкзака ноутбук. У меня вырывается еще один вздох облегчения, когда «мак» благополучно грузится. Похоже, работает идеально, и даже файлы с информацией о Мишель Фортье все еще открыты – в точности как я их оставила, не пропало ни единой буквы.

Сердце по-прежнему отбивает бешеный ритм, руки подрагивают. Я берусь наконец-то варить кофе и, пока кофеварка пыхтит и посвистывает, открываю тощую папку.

На первый взгляд действительно негусто. Имеется пара полицейских отчетов, судя по датам – за год до исчезновения Мишель. Все они связаны с преступлениями против собственности: речь идет о домашней скотине – кто-то убил нескольких телят и овец, принадлежавших Фортье. Отчеты составлены довольно скупо: похоже, полиция посчитала преступления актом вандализма со стороны местных подростков. Вывод согласуется с моими умозаключениями о том, что семейство Фортье не особенно жаловали в городе. И кому в таком случае следует предъявлять обвинения – подросткам или их родителям?

Мое внимание привлекает последний отчет, об ограблении. Теперь становится понятно, почему Фортье установили решетки на окнах первого этажа. И это в городишке, где до недавних пор люди даже дверей не запирали. Отчет такой же скудный, как и остальные (всего их насчитывается одиннадцать штук). В документе нет прямых утверждений, что полиции не удалось обнаружить следы взлома, но нет и упоминаний о том, каким образом грабители проникли внутрь: ни разбитых стекол, ни сломанных замков. Бо́льшая часть отчета представляет собой опись похищенного. Драгоценности Мари Фортье описаны с особым тщанием – видимо, чтобы их могли отследить через ломбарды, как сделал Фрэнк, разыскивая мой несчастный ноутбук. Упомянуты несколько золотых цепочек, серьги-гвоздики с рубинами, рубиновый браслет, а также кольцо с рубином в оправе из бриллиантов.

Дочитав страницу, я переворачиваю ее и обнаруживаю, что на этом отчет обрывается: ни слова о том, что в итоге произошло, были ли подозреваемые и удалось ли полиции задержать похитителей. Дата отчета – за месяц до исчезновения Мишель. Думаю, после обрушившейся на семью трагедии бедняжке Мари было уже не до драгоценностей.

Я выпиваю кофе, готовлю омлет и даже умудряюсь проглотить его. Впрочем, усилия по заталкиванию в себя завтрака вознаграждены: теперь самочувствие вполне сносное. Мало того, события вчерашнего дня начинают постепенно восстанавливаться в памяти. Правда, это не означает, что всплывающие образы приносят радость. Я замираю под струей горячего душа, нанесенный на голову шампунь стекает по волосам: боже, речь шла о старой хижине на берегу реки, а еще о свидании! Я отодвигаю занавеску, чтобы взглянуть на телефон, лежащий на краю раковины. Надо написать Люку, а еще лучше – позвонить, причем немедленно, и все отменить.

Я вылезаю из душевой кабинки и хватаю телефон. На полу вокруг моих босых ступней расползается лужа. Указательный палец зависает над экраном. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я возвращаю мобильный обратно на край раковины, так и не разблокировав его, и робко отступаю под душ.

К тому времени, когда появляется Люк, волосы у меня уже высушены феном и уложены, а вчерашний наряд заменила куда более чистая и чуть более элегантная версия. Нанося тональный крем на лицо и слегка подкрашивая ресницы, я стараюсь не переборщить с макияжем.

Раздается стук в дверь, и я иду открывать.

– Привет, – говорит Люк. Он свеж, как утренняя роза. Никаких синеватых кругов под глазами вроде тех, что мне пришлось замазать тональником. Ничего, что могло бы указывать на похмелье. «Форд F-150» поджидает нас у обочины. Внедорожник выглядит даже слишком чистым для городской машины. Такое впечатление, что Люк помыл его сегодня утром.

Разве люди не начнут болтать? Жители Марли в основном только этим и занимаются. А Люк практически подносит им на блюдечке жирнющий повод для сплетен, являясь за мной средь бела дня на своем сияющем джипе.

Но Люк ведет себя так, словно ему плевать на сплетни. Возможно, так и надо.

– Это я отвез тебя вчера вечером, – отвечает он на мой аккуратно сформулированный вопрос. – На старой тачке Лоры. Со школы не водил такую паршивую машину.

Так уж получилось, что я прекрасно помню, какую машину он водил в свои шестнадцать лет, а еще помню, чем мы с ним занимались на заднем сиденье его автомобиля. Лора о такой тачке могла только мечтать, но я предпочитаю не уточнять детали.

– Что сказал бы твой отец, если бы поймал тебя за рулем в нетрезвом виде? – ехидным тоном спрашиваю я.

Люк пожимает плечами.

– Я был трезв. Просто некоторые люди лучше переносят алкоголь. – Он окидывает меня быстрым взглядом, таким молниеносным, что стоит моргнуть, и ничего не заметишь. Но я замечаю. С тем же успехом мог бы и присвистнуть, как подросток. Но затем губы Люка расплываются в улыбке, и неловкость рассеивается. – В любом случае вид у тебя ничуть не потрепанный. – Он указывает на «форд»: – Ну что, поехали?

* * *

Несмотря на демонстративную беспечность в отношении городских сплетен, Люк, как я замечаю, предпочитает ехать в обход центральных улиц. Едва мы выбираемся за город, он словно переводит дух – больше не нужно таиться – и радостно жмет на педаль газа. Джип с мягким гудением устремляется вперед, и я чувствую прилив сил: сегодняшняя поездка напоминает мне о других наших путешествиях и о том, как мы целовались, устроившись на заднем сиденье его не такой уж и паршивой машины. Погода отличная, солнце сияет вовсю, и даже однообразно унылые поля вокруг Марли не кажутся такими уж мрачными. Я делаю вид, что смотрю в окно, но продолжаю украдкой коситься на Люка: он выглядит счастливым и расслабленным.

Меньше всего мне сейчас хочется портить настроение моему спутнику, но некоторых вопросов трудно избежать.

– А вдруг кто-нибудь расскажет Кэт?

– Что расскажет? – Люк явно решил и дальше прикидываться идиотом. – Что моей школьной подруге нужно сделать фотографии для ее журналистского расследования, а я взялся ее подвезти?

Ага, а накануне они со школьной подругой обнимались на краю лужайки возле обрыва с красивым видом на реку. Конечно, мы улизнули с вечеринки, подальше от подростков, но я уверена, что кто-нибудь непременно нас заметил. И прямо сейчас, пока мы катим в блестящем внедорожнике Люка, слухи уже расползаются по городу. Марли в своем репертуаре.

Джип сворачивает с шоссе на узкую грунтовку и вскоре останавливается на краю леса.

– Когда-то к летнему домику вела приличная дорога, – поясняет Люк, отвечая на мой вопросительный взгляд, – но ею давным-давно никто не пользовался. Она, должно быть, в ужасном состоянии. Если мы там застрянем, вряд ли найдется добрый человек, который возьмет нас на буксир.

«Да и вся ситуация получится ужасно неловкой», – мысленно добавляю я.

– Ты не против немного прогуляться?

Я не против. И даже предусмотрительно надела кроссовки. Впрочем, это одна из трех оставшихся у меня приличных пар обуви и единственная, которая подходит для прогулок при такой погоде и по такой местности. Но тональный крем и накрашенные ресницы теперь выглядят нелепо, и вдобавок кожа в пропитанном влагой воздухе начинает чесаться, едва я выбираюсь из машины. От прически также не осталось и следа: волосы, старательно уложенные феном, снова топорщатся во все стороны. В лесу нас окутывает атмосфера болота, тяжелая и липкая. Несмотря на раннюю весну, комаров уже полно: не успеваем мы сделать и пары шагов, как они с зудением налетают на нас. Помнится, Люк звал меня на свидание, но обычно люди несколько иначе представляют романтическое рандеву. С другой стороны, чего я, собственно, ожидала – дорожки из лепестков роз?

Люк устремляется вперед, и мне не остается ничего другого, как следовать за ним. Он оказался прав, дорога в ужасном состоянии: повсюду торчат корни деревьев, толстые и узловатые; они змеями вылезают из земли, а лес подступает вплотную к обочине, полный решимости отвоевать пространство, некогда принадлежавшее ему. Мокрые ветви, все еще лишенные листвы, покачиваются над головой на фоне голубого неба. К сожалению, не получается любоваться прекрасными видами, поскольку постоянно приходится смотреть, куда наступаешь, и не только из-за корней и обломков щебня, но также из-за глубоких грязных луж, заполненных мутной, почти черной жижей.

Я так сосредоточенно таращусь себе под ноги, что не замечаю, как Люк останавливается, и почти врезаюсь в него.

– Ой! – взвизгиваю я от неожиданности.

Он отодвигается, чтобы мы могли свободно стоять рядом.

– Стеф, понимаю, ситуация так себе, но нам, по-моему, следует поговорить о том, что беспокоит нас обоих.

– Ты имеешь в виду вчерашний вечер?

– Я имею в виду Кэт. – Лицо у Люка делается невероятно серьезным и немного грустным: подбородок опущен, брови изогнуты, само раскаяние.

– Вот как, – вырывается у меня.

– Знаю, я кажусь законченным подлецом, и все же, думаю, пришло время объясниться.

Но тут я со всей очевидностью понимаю, что совсем не хочу говорить о его жене. Я бы предпочла вовсе не думать о Кэт и не слышать ее имени до конца моих дней.

И в то же время мне ясно, что он прав: нам действительно нужно поговорить. Люк из тех парней, кто готов обсуждать чувства. Собственно, потому он и Люк.

Я вздыхаю.

– Люк, не о чем тут говорить. Прошло пятнадцать лет. И что ты намерен сказать – как тебе жаль? Или будешь утверждать, что она сама к тебе полезла? И кому от этого станет лучше?

– Ты… – Он проводит пятерней по волосам, с явным трудом подыскивая слова. В глазах у него проскальзывает страдание. – Ты собралась и уехала. У меня даже не было возможности объясниться.

– Да, собралась и уехала, потому что Кэт обещала натравить на меня своего отца. И что, по-твоему, я должна была делать? Поставить на карту собственное будущее только ради того, чтобы дать тебе возможность ползать передо мной на коленях?

– Но теперь-то ты вернулась. Ну да, верно: сейчас уже поздно ползать на коленях. Я просто хочу объяснить, что тогда произошло.

– Мне кажется, все и так предельно ясно.

Первый летний домик появляется внезапно, словно выныривает из-за деревьев. Я слегка вздрагиваю от неожиданности. Люк был прав: место производит жуткое впечатление, но как раз такая жуть одновременно завораживает и притягивает. Я достаю телефон и делаю несколько снимков.

– Это не наш дом, – говорит Люк. – Наш чуть дальше.

Мы идем мимо ряда хижин, находящихся в разной степени разрушения. На бревенчатых стенах наросли толстые слои мха, мох покрыт бурым налетом – следы многочисленных наводнений. Крыши в некоторых бунгало обвалились, а от одного и вовсе осталась лишь стена фасада.

– Чувствую себя героем романа Стивена Кинга, – усмехаюсь я, радуясь возможности сменить тему.

Люк пожимает плечами.

– Честно говоря, мне здесь скорее спокойно, чем тревожно. Сюда никто не ходит. Кроме меня.

А теперь и меня. Мы шагаем по лесной дороге, которая за долгие годы превратилась скорее в тропку, едва заметную среди зарослей, грязную и скользкую, но вскоре выходим к бунгало Бергманов. Почему-то я с первого взгляда понимаю, что мы у цели: наверное, из-за того, что дом по сравнению с остальными выглядит довольно крепким.

– Мой дедушка строил на совесть, – поясняет Люк. – Он хотел сделать не просто хижину для пикников и рыбалки, а место, где семья будет проводить целое лето. Увы, насколько мне известно, его мечта так и не осуществилась. Грустно, правда?

Однако я слушаю сетования Люка вполуха: все внимание поглощает дом. Он выстроен в форме буквы «А» и, вероятно, потому так хорошо сохранился – зимой снег легко соскальзывает по наклонным скатам, вместо того чтобы копиться на крыше и в итоге обрушить ее. Резная деревянная лестница ведет на небольшое крыльцо, над ним на уровне второго этажа находится широкий балкон. Здесь, в лесном поселке, это единственная двухэтажная постройка. Деревянные перила балкона, как и балюстрада лестницы, покрыты причудливой резьбой. Дерево растрескалось, но даже сейчас узор выглядит красивым. Оконные стекла уцелели, но затянуты таким толстым слоем грязи, что через них ничего не видно, даже если подойти вплотную.

Немного поколебавшись, я поднимаюсь на крыльцо. Дверь плотно закрыта, но Люк, поймав мой вопросительный взгляд, кивает:

– Смелее! Там безопасно, полы крепкие.

Я тяну за ручку и вхожу. Люк следует за мной по пятам. Распахнутая дверь пропускает достаточно света, чтобы можно было рассмотреть просторное помещение, в котором мы оказались. Внутри пахнет болотом – такой же гнилостный запах, как и в лесу, – однако доски пола на удивление сухие: очевидно, в этом году наводнение сюда не добралось.

Мебели нет, если не считать старого, покосившегося стола, задвинутого под лестницу. Сама лестница, ведущая в мезонин, окутана полумраком. Я поднимаю телефон, чтобы сделать пару снимков: первое фото – стол, на который падает тусклый свет, пробивающийся сквозь грязное окно; растрескавшаяся столешница заросла пылью, образ печального запустения. Второй кадр – лестница, но освещение слишком слабое, так что я не уверена, насколько удачным получился снимок. Затем мы поднимаемся в мезонин. Здесь нет вообще ничего, кроме паутины и пыли.

– Об этом месте ходит масса жутких историй, – говорит Люк.

– Еще бы, могу представить, – откликаюсь я.

– Я слышал одну о моей бабушке, – продолжает он. – Поговаривают, будто Толстая Софи вовсе не сбежала, а до сих пор прячется где-то в лесу. Она как бы одичала, ну или что-то в этом роде. – Люк усмехается, но, заметив мрачное выражение у меня на лице, становится серьезным. – Да, отец тоже не в восторге от подобных россказней.

– Его нетрудно понять. А разве тебя они не беспокоят?

– Беспокоят? Сейчас уже нет, но в детстве – да, случалось. Ты же знаешь, какими жестокими бывают подростки.

Отлично знаю. И всегда думала, не в этом ли одна из причин, по которым Люк выбрал именно меня. Конечно, я считалась популярной, но он также пользовался вниманием сверстниц. Было из кого выбирать, и все же он предпочел девчонку из «нехорошей» семьи, о которой болтали всякую чушь. Но я так и не решилась прямо спросить об этом Люка. И до сих пор не решаюсь.

– А теперь, напротив, мне даже любопытно. Чувствую себя частью местных преданий. Кто из жителей Марли может похвастаться столь захватывающей семейной историей? Никто.

– Как думаешь, тут есть хотя бы доля правды?

– Где, в легенде о Толстой Софи? – Люк хохочет. Звук отражается от высокого потолка и гулким эхом разлетается в пространстве дома. – Нет… ну не знаю. А ты поверила бы, что твоя мама сатанистка, которая в лунные ночи приносит в жертву домашних животных?

– Ты о чем? – Я таращу глаза. Казалось, меня уже ничем не удивишь, и вдруг – нате вам!

– Ой, извини. Я думал, ты слышала эту байку. Она довольно давно ходит среди местных.

– Нет, не слышала. Алкоголичка – да, случалось. Городская шлюха – приходилось. Но сатанистка?

– В свое время Лора была рок-фанаткой. А в Марли, как ты понимаешь, вряд ли одобряли подобного рода увлечения.

Откровенно говоря, меньше всего мне сейчас хочется говорить о Лоре. Я молча делаю еще несколько снимков. Молчание – вот чего жаждет моя душа. Вокруг так тихо, так спокойно. Позже, летом, воздух наполнится щебетом птиц и гудением насекомых. И я могу представить, как зимой деревья поскрипывают под тяжестью снега. Но сейчас, ранней весной, в природе нет лишних звуков, только тихий шепот ветра.

– Прости, Стеф, – нарушает тишину голос Люка. – Я несколько иначе представлял нашу встречу.

Опускаю телефон и поворачиваюсь к Люку:

– А как именно ты представлял нашу встречу?

– Я просто… без конца болтаю всякие глупости, – произносит Люк с виноватым смешком. – Все время говорю себе: хватит, остановись. Но ничего не могу поделать, треплюсь, как идиот, и все порчу. Что ни скажу, только хуже становится.

– Совсем наоборот, – подбадриваю я его. – Как раз такие сведения и нужны для моего подкаста. На самом деле ты очень помогаешь.

– Ох, Стеф! – Он со стоном запрокидывает голову.

– Что?

– Я привел тебя сюда вовсе не для того, чтобы помогать собирать материал для твоего подкаста. Ну же, не прикидывайся дурочкой.

Я едва успеваю раскрыть рот для холодного и, как хочется надеяться, язвительного ответа, но Люк оказывается проворнее: он в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние и наклоняется, намереваясь наградить меня поцелуем.

Стыдно признаться, но я не уклоняюсь, не отворачиваюсь и не делаю ничего такого, что в нормальном случае сделала бы нормальная девушка, когда ее попытался бы поцеловать бывший парень, женатый на другой. Мне следует оттолкнуть Люка и убраться отсюда ко всем чертям, причем как можно скорее, но в глубине души я по-прежнему жажду его поцелуев – потому что в глубине души, кажется, никогда не переставала считать его своим Люком, своим бойфрендом. Видимо, побег с выпускного, когда я прямо в вечернем платье запрыгнула в автобус и укатила из родного города, стал не тем завершением отношений, на которое я надеялась. Ну надо же, кто бы мог подумать.

Поэтому я отвечаю на поцелуй Люка. Его губы почти такие же на вкус, какими я запомнила их, словно и не было этих лет. Правда, щетина у него на подбородке стала чуть грубее и гуще – единственный признак того, что прошло полтора десятка лет с тех пор, как мы последний раз целовались в старшей школе. И еще руки – сильные и уверенные. Ладони Люка скользят по моей спине и останавливаются на талии, затем пальцы находят пуговицу на поясе моих джинсов, с поразительной скоростью справляются с ней и оказываются внутри.

Рука у него ледяная, что сразу отрезвляет, выталкивая разум из сумеречной зоны, куда я начала уплывать. Его пальцы на нежной коже живота кажутся грубыми, слишком грубыми, я невольно отстраняюсь, и мы отлепляемся друг от друга.

– Стеф… – выдыхает Люк, глядя в пространство слегка остекленевшим взглядом, который так хорошо мне знаком.

– Люк, брось, не надо. Давай не будем. Только не здесь, – я сглатываю, – да и вообще нигде.

Я наблюдаю, как он пытается совладать с охватившим его желанием и вернуться к реальности.

– Да ладно, Стеф. Я ведь тебя знаю. И понимаю, что ты вернулась вовсе не ради своей книги, или подкаста, или над чем ты там работаешь. Ты приехала в Марли по той же причине, по которой я привел тебя сюда.

– По-твоему, я вернулась, чтобы перепихнуться с тобой в жуткой заброшенной хижине? – Голос у меня сиплый и в то же время звенит неверием. – Ты действительно считаешь, что я проделала весь этот путь из Монреаля, чтобы…

– Тебе с самого начала не суждено было оказаться в Монреале, – перебивает он. Убежденность Люка поражает и одновременно внушает тревогу. – Ты принадлежишь этому месту, Стефани. И всегда принадлежала. Ты и сама в глубине души знаешь. А иначе зачем бы ты вернулась?

Я молча трясу головой.

– Мы оба принадлежим Марли. Подумай, как все могло бы сложиться, если бы ты не сбежала!

– Да, я сбежала. И позволь напомнить, что мы собирались сбежать вместе. А потом ты все разрушил, когда полез к моей лучшей подруге на выпускном вечере. И мне плевать, что она первая на тебя набросилась. Понимаешь, плевать. Ведь это Кэт, и мне с самого начала следовало догадаться, что она выкинет какой-нибудь фортель. Вдобавок она отдала моей матери письмо, которое прислали из университета…

– Она не отдавала письмо Лоре, – выпаливает Люк.

– Откуда, черт подери, тебе известно?

– Потому что это сделал я.

В воздухе повисает гнетущая пауза, тяжелая, как расплавленный металл.

– Что?

– Я сказал твоей маме, что ты собираешься уехать.

– Люк, какого хрена? Зачем ты… – Я зажмуриваюсь и мотаю головой. – Мы же строили планы. Вместе. Я думала, ты хочешь уехать.

– Я и хотел. Черт подери, очень хотел! – Люк с остервенением запускает пятерню себе в волосы, как всегда делал, если мазал по воротам или проваливал очередной школьный экзамен. При виде знакомого жеста сердце сжимается от боли, и она так сильна, что почти заглушает гнев. Почти.

– Так какого же хрена, Люк? – Я почти кричу, что меня саму удивляет. – Чего ты хотел на самом деле? Ты уверяешь, будто знаешь меня, но теперь я сама сомневаюсь, что знаю тебя. А как же твои планы? Ты ведь не собирался становиться полицейским в захолустном городке или фермером, выращивающим сою. Не собирался всю жизнь проторчать в Марли, как твои родители. По крайней мере, мне так казалось. Но ты здесь. Ты действительно хотел такой жизни? А если так, зачем было морочить мне голову?!

Взгляд Люка полон смятения и рвет мне душу. В полумраке заброшенного дома я вижу, что глаза у него блестят слишком ярко – в них стоят слезы.

– Потому что я не поступил! – выпаливает он.

Я проглатываю застрявший в горле ком.

– В смысле – не поступил?

– Тебя зачислили на тот треклятый курс журналистики, а меня нет. Ты же помнишь, я никогда не набирал таких высоких баллов, как ты. А в классных футболистах университет, похоже, не нуждался.

– Почему же ты просто не сказал мне? – запинаясь, бормочу я.

– Не знаю. Чувствовал себя лузером.

– И нашел выход: устроить так, чтобы я тоже никуда не поехала?

Люк морщится, словно я влепила ему пощечину.

– Ну, в твоем изложении выглядит совсем уж…

– …Дерьмово? Я специально так излагаю. Потому что, ты не поверишь, это действительно дерьмово.

– Я не знал, что делать! На выпускном вечере рассказал обо всем Кэт. Я был пьян. Знаю, не стоило говорить ей, но она чуть ли не силой вытянула из меня правду. А потом буквально засунула язык мне в рот…

– Хватит, Люк, ради всего святого, хватит. – Только теперь я замечаю, что дрожу всем телом. Надо поскорее выбраться отсюда. – Я ухожу.

– Позволь мне хотя бы довезти тебя до дома.

– Нет. К черту. Лучше пройдусь.

– До города часа два ходу. Не глупи, Стеф.

– Не тебе обзывать других глупыми.

– Стеф, ну пожалуйста…

– Люк, если ты не лгал, если действительно хочешь поступить правильно, то я тебя умоляю, просто оставь меня в покое прямо сейчас.

Люк выглядит совершенно разбитым: плечи ссутулились, а голова опустилась на грудь так низко, что даже лица не видно. Он разворачивается на каблуках и бежит вниз по лестнице, исчезая из виду. Теперь я слышу только его шаги, сердито громыхающие по дощатому полу. Затем он останавливается в холле. Я подхожу к перилам балкона и смотрю вниз.

– Поздравляю, ты стала блестящим журналистом, – бросает Люк через плечо. – Похоже, образование и вправду пошло тебе на пользу.

Затем он уходит, хлопнув дверью.

Я остаюсь одна.

– Люк, – роняю я в пустоту бессмысленный и бесполезный призыв. Вот дерьмо. Тоже мне, счастливое воссоединение. С другой стороны, на что я рассчитывала? Пусть он и подлец, но ведь я сама согласилась на «свидание», чего делать совершенно не следовало. Согласилась по той же причине, по которой целовалась с Люком на заднем дворе заброшенного особняка Фортье, вместо того чтобы сесть в старенькую «хонду» и убраться оттуда на хрен. По той простой причине, что хотела этого. Собиралась ли я увести Люка у Кэт, отомстить ей? Нет, дело даже не в этом. Если бы мною двигало исключительно чувство мести, было бы понятно и даже нормально. Беда в том, что я хотела самого Люка. Как ни горько признавать, но в каком-то смысле он прав: за пятнадцать лет в Монреале я так и не нашла никого лучше.

Он может быть жалким неудачником – боже, да он и есть жалкий неудачник, – но разве я не такой же лузер?

И вот теперь я осталась одна в этой жуткой хижине посреди леса, и мне предстоит славная двухчасовая прогулка, чтобы вернуться обратно в цивилизацию.

Я делаю еще несколько снимков: в конце концов, раз уж я здесь, нужно воспользоваться моментом. Жаль, конечно, что не удалось обнаружить связи между бунгало на берегу реки и моей историей об исчезновении девятилетней девочки. Однако я всегда могу попытаться установить связь, собрав воедино факты и выстроив сюжет. Слушатели жаждут леденящих душу подробностей – отлично, получат их сполна!

Я кладу телефон в задний карман джинсов и начинаю спускаться по лестнице на первый этаж. Сосновые доски поскрипывают под ногами, и я аккуратно пробую каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее вес тела.

Внезапно меня охватывает первобытный ужас, волосы на загривке встают дыбом: действительно ли слабый свет, просачивающийся сквозь грязное стекло, на миг потускнел, действительно ли на полу промелькнула чья-то быстрая тень, или мне только показалось? Взгляд блуждает по лежащему внизу пыльному пространству, пока я стою наверху, замерев в нерешительности посреди лестницы.

Затем я перевожу взгляд на окно.

У меня перехватывает дыхание: за мутным стеклом виднеется какой-то темный силуэт. Неизвестный, словно почувствовав, что я заметила его, шарахается в сторону и исчезает.

– Люк? – вскрикиваю я. Конечно, это Люк, а кто же еще? В самом деле, не мог же он просто так уйти, бросив меня на произвол судьбы. Вот и вернулся, чтобы вправить мне мозги. И я готова к вразумлению, как никогда в жизни. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это окажется Люк.

Тень мелькает за другим окном – тем, что ближе к входной двери.

– Люк?! – снова кричу я, и в голосе сквозит отчаяние. Ответа нет. Я инстинктивно делаю шаг назад, нащупывая ногой ступеньку, но подошва кроссовки соскальзывает и приземляется на прежнее место с резким треском, который эхом отдается в костях и позвоночнике.

И тут доска подо мной проламывается, острые щепки впиваются в лодыжку. Но я даже не успеваю вскрикнуть, потому что мир превращается в безумную круговерть. Следующее, что я помню, – мои ребра пересчитывают кромки ступеней, а пол с невероятной скоростью устремляется мне навстречу. Затем я с размаху приземляюсь на бок с грохотом, похожим на ружейный выстрел.

Глава 21

1979 год

К тому времени, когда за поворотом дороги открывается вид на окраины Марли, Лора начинает чувствовать боль: сбитые костяшки пальцев ноют, остальные ссадины и порезы, которых она поначалу даже не заметила, тоже дают о себе знать, суставы и мышцы ломит. А по мере того, как заряд адреналина идет на убыль, на Лору накатывает смертельная усталость: ноги и руки будто налиты свинцом, и она с трудом заставляет себя двигаться вперед. И все же в сотый раз ощупывает карман, проверяя, на месте ли сокровища. Все в порядке: ее добыча надежно припрятана.

«Вот он, мой шанс», – думает Лора. От волнения ее охватывает озноб. Сейчас она вернется домой, приведет себя в порядок, а завтра утром свалит из города. Проедет автостопом как можно дальше и заложит драгоценности в первом попавшемся ломбарде. В Марли этого делать нельзя: риск слишком велик, тут и думать нечего. А затем Лора возьмет вырученные деньги и… и что? В воображении рисуются смутные картины, как она начинает новую жизнь где-то там, в другом месте. Где именно находится это другое место, неизвестно, образы слишком расплывчаты. К тому же она понятия не имеет, сколько стоят драгоценности. Остается лишь надеяться, что за них дадут приличную сумму и что в ломбарде ее не обманут. И что денег хватит. Лоре нужно только выбраться отсюда. Неважно как. Она подумает об этом позже, когда будет далеко от Марли.

Пока Лора добирается до дома, уже надвигаются сумерки. Дома все по-прежнему: с тупым изумлением Лора понимает, что за время ее отсутствия ничего не изменилось, словно она и не уходила, словно не было ни жуткого летнего домика с подвешенным под потолком мертвым ягненком, ни безумной беготни по лесу, ни всего остального. Единственное напоминание о том, что все это происходило наяву, а не в ночном кошмаре, – бесчисленные синяки и ссадины. И драгоценности, оттягивающие карман пальто.

Она проскальзывает на кухню через заднее крыльцо. Мать храпит на диване в гостиной. Некому заметить разодранную одежду Лоры и всклокоченные волосы, в которых запутались хвоя и мелкие сухие листья. Она отправляется прямиком в крошечную ванную и запирает за собой дверь, чего прежде никогда не делала. Здесь она моментально сбрасывает грязные вещи, оставив их валяться на полу бесформенной грудой, забирается в душ и подставляет измученное тело под обжигающе горячие струи воды. Лора стоит не шевелясь, пока бьющий ее озноб не стихает, пока жжение на коже не скрывает саднящую боль в содранных коленях. Лора вытягивает перед собой руки и смотрит на них: красные, распаренные; вены вздулись, как у матери. Это совсем не те руки, что пару часов назад схватили камень и размозжили череп Тони Бергману.

– Мне пришлось, – произносит она вслух, радуясь, что за шумом льющейся воды голос не слышен, поскольку сдержаться она не может: ей необходимо выговорить рвущиеся наружу слова хотя бы для самой себя. – Пришлось. Выбора не было. Иначе он убил бы меня.

Она смывает остатки шампуня с волос, выходит из душа, крадучись пробирается в свою комнату и падает на кровать.

Подступает сон, желанный и пугающий одновременно. Адреналиновый коктейль в крови окончательно выветрился, а в уплывающем сознании, словно мантра, крутится одна и та же мысль: «Мне пришлось. У меня не было выбора».

Лора совершенно забыла о клубке из золотых цепочек вперемешку с кольцами и браслетами, который остался лежать в кармане пальто, брошенном на полу ванной комнаты.

Глава 22

2017 год

На мгновение кажется, что я сейчас потеряю сознание или того хуже: отключусь и больше не вернусь. Но постепенно белый взрыв под веками гаснет, пелена рассеивается, и я снова способна видеть окружающий мир. Лоб в том месте, где я ударилась об пол, нещадно болит, и когда я со стоном приподнимаю голову и ощупываю ушиб, на пальцах остаются красные влажные разводы. Я перекатываюсь на бок, сдерживая крик. Лодыжка горит огнем. Щепки от расколотой ступеньки оставили три глубокие ссадины, из которых хлещет кровь, и сила кровотечения пугает. Но хуже всего острая боль в голеностопном суставе, пронзающая насквозь, едва я пытаюсь пошевелить ногой. Мне приходится прикусить губу, чтобы не разразиться истошным воплем.

Медленно сажусь и озираюсь по сторонам. Окна мутные, в грязных разводах, но за стеклом никого нет. Тени – если она мне не привиделась – тоже не видно.

Мне требуется помощь. Нужно позвонить Люку. Позже мы обсудим, кто и в чем виноват, за что и перед кем, но сейчас я готова умолять бывшего забрать меня отсюда, и как можно скорее.

Я шарю по карманам в поисках телефона и не нахожу его. В панике оглядываюсь и вижу мобильный, лежащий у подножия лестницы экраном вниз. Чтобы дотянуться до него, мне предстоит проползти пару футов – довольно серьезная дистанция, если повреждена лодыжка и каждое движение причинят нестерпимую боль, бьющую по всему телу электрическим разрядом. Однако я проделываю этот мучительный путь и протягиваю руку к мобильнику. Но, еще не успев перевернуть его, заранее понимаю, что дело плохо: микроскопические осколки стекла, словно алмазная пыль, усеивают пол вокруг телефона.

Экран накрылся: вероятно, мобильник вылетел у меня из заднего кармана джинсов и ударился об острый край ступеньки, в результате посредине образовалась внушительная дыра, от которой во все стороны разбегаются мелкие трещинки, словно на заставке изображена вспышка сверхновой. Я осторожно стучу по экрану, от него отваливается еще больше осколков, один из которых впивается мне в подушечку указательного пальца. Мобильник подает слабые признаки жизни – что-то тускло мерцает позади паутины из трещин, – но позвонить с него вряд ли удастся.

Проклятье.

Я кладу телефон в карман толстовки и ползком направляюсь к двери. Уцепившись за дверную ручку, подтягиваюсь и встаю, но любая попытка наступить на травмированную ногу приводит лишь к новому приступу боли и фонтану искр из глаз. После нескольких мучительных экспериментов я нахожу положение с упором на пятку, при котором боль почти терпимая. Похоже, если мне и удастся выбраться отсюда, то только прыгая на одной ноге.

Выбираюсь на крыльцо и озираюсь: Люка нигде не видно, как не видно и того существа – кем бы оно ни было, – чья случайная тень напугала меня до полусмерти. Четыре ступеньки крыльца кажутся непреодолимым препятствием. Приходится усесться на верхнюю и, позабыв о всяком достоинстве, сползти вниз на заднице. Наконец я нахожу опору – ствол дерева – и поднимаюсь с земли. Я сделала всего несколько шагов, но уже взмокла от пота. Рассеченный лоб саднит.

– Люк! – выкрикиваю я в последний раз. Голос слабый, словно в глубине душе я заранее знаю, что никто не откликнется на мой зов. – Черт тебя подери, Люк!

Внезапный шорох заставляет меня резко обернуться – слишком резко, – я едва не падаю, с трудом сохраняя и без того достаточно шаткое равновесие. Летом, когда вокруг полно зелени, тут, наверное, живописно, но сейчас, ранней весной, деревья стоят голыми, а влажная земля покрыта бурым слоем гниющей прошлогодней листвы, и все здесь кажется заброшенным и хмурым. В то же время отсутствие пышных крон и густого подлеска означает, что я могу видеть местность на значительном расстоянии. Однако в данный момент, когда мой взгляд в панике мечется среди темных стволов, все они сливаются в угрожающую массу света и тени. Солнце скрывается за низко висящими облаками, а налетевший ветер, холодный и влажный, печально качает безлистные ветки.

Я снова вижу тень, но лишь потому, что она приходит в движение. Мужчина – теперь я уверена, что это мужчина, – так слился с деревом, что его невозможно было заметить, пока он сам не решил шмыгнуть за соседний ствол. Сердце подпрыгивает и пускается вскачь, в такт с ним пульсирует боль в искромсанной лодыжке.

Я узнаю его: грязно-серая куртка с засаленным воротником и надвинутая на глаза бейсболка – Тони Бергман.

Но что он здесь делает?

– Тони! – зову я, стараясь говорить нормальным голосом, хотя в сложившейся ситуации нет и намека на нормальность. – Слушай, Тони, я упала. И мне нужна помощь. Как думаешь, ты мог бы сбегать в город и позвать кого-нибудь?

Притаившийся за деревом человек стоит не шелохнувшись. Затем, после нескольких мучительных секунд, делает шажок вперед и снова замирает. Нас все еще разделяет приличное расстояние, но выражение его лица я уже могу различить.

– Тони, – снова повторяю я. Вряд ли он может представлять опасность. – Я упала. У меня очень болит нога. Пожалуйста, нужно позвать на помощь…

Но я не успеваю закончить фразу, потому что Тони разражается злобным рыком:

– Это опять ты?

– Да, Тони, это я. Мы разговаривали с тобой на днях, помнишь?

– Я тебя помню. – Интонация, с которой он произносит эти слова, мне решительно не нравится. И не похоже, чтобы Тони действительно вспомнил меня: на лице у него застыло отсутствующее выражение, а глаза злобно поблескивают из-под низко надвинутого козырька бейсболки. – Зачем ты вернулась?

– Я просто… – Честно говоря, у меня нет подходящего ответа. – Я не знала, что здесь… твои владения. Извини, не хотела вторгаться. – Мой лепет отдает безумием, но ситуация того требует. – Я сейчас уйду.

– Уходи.

– Уйду, обещаю, – я вскидываю правую руку ладонью вверх, – но я ранена, и мне нужна…

Тони не дает договорить. Внезапно он срывается с места и все с тем же безжизненным выражением лица бросается ко мне.

Я отрываюсь от ствола дерева и пытаюсь бежать, но удается в лучшем случае ковылять. Боль адская, при каждом шаге она пронзает насквозь, так что в сторону тропинки я двигаюсь на чистом адреналине, понимая, насколько бессмысленны мои усилия: через пару секунд Тони настигнет меня. Я уже слышу за спиной его быстрый топот и все же делаю последний отчаянный рывок. Как раз в тот момент, когда преследователь прыгает на меня, я меняю направление и сворачиваю с тропинки.

Краем глаза я успеваю заметить, как вытянутая вперед рука Тони со скрюченными пальцами хватает воздух. Промахнувшись в прыжке, он теряет равновесие и валится на колени, выкрикивая что-то неразборчивое.

Я ковыляю между деревьями; подошвы кроссовок вязнут в мокрых разлагающихся листьях. Оглянувшись через плечо, я вижу, как Тони поднимается с земли. На физиономии у него застыло дикое выражение. На короткий миг наши взгляды встречаются, и я понимаю: Тони видит кого-то другого, не меня. В его безумных глазах плещется ненависть, и она слишком сильна, чтобы быть направленной исключительно на мою персону. Однако, кто бы ни примерещился безумцу, он явно жаждет уничтожить врага.

Сердце грохочет кузнечным молотом. Дыхание с хрипом вырывается из груди и повисает в воздухе облачками остывающего пара. Пот градом струится по лицу и щиплет глаза. То и дело спотыкаясь, я продолжаю продвигаться вперед, не зная, куда именно направляюсь. Плевать, сейчас главное – оторваться от него.

– Ты сука! – слышу я вой Тони. – Ты грязная сука! – На последнем слоге голос его срывается и переходит в полный тоски жалобный визг. Высокие ноты режут слух.

Вопль на миг отвлекает мое внимание, но и мига оказывается достаточно: я теряю концентрацию и цепляюсь раненой ногой то ли за торчащий из-под листьев корень, то ли за присыпанный листвой камень. Боль пронзает до самой макушки. Я охаю и падаю как подкошенная.

На этот раз, когда голова касается земли, сознание покидает меня: я отключаюсь и проваливаюсь в темноту.

Глава 23

1979 год

К огромному удивлению Лоры, она просыпается на собственном матрасе.

Во сне она продолжала мчаться по лесу: силы стремительно убывали, но было ясно, что ее жизнь зависит от того, успеет ли она убежать, и в то же время Лора понимала, что не сможет долго нестись в таком темпе. Однако всякий раз, когда во сне она была готова упасть и сдаться, ее выбрасывало на поверхность: Лора приходила в себя на короткий миг, едва успевая понять, что это всего лишь сон, а затем неодолимая усталость снова утаскивала ее в круговерть кошмаров.

Окончательно очнувшись, Лора несколько минут лежит неподвижно, мысленно ощупывая реальность и пытаясь отделить ее от лихорадочных сновидений, что на поверку не так-то просто. Дом матери, собственная спальня – все это и правда существует. И сама Лора вроде бы цела. Она шевелит пальцами на руках и ногах: да, всё в порядке. Но тут же покрытое ссадинами и ушибами тело отзывается болью, и в груди разливается холодный страх.

С тихим стоном Лора садится на кровати и озирается по сторонам. Крохотная тесная комнатка выглядит как обычно; сквозь вертикальные жалюзи, пожелтевшие от времени и сигаретного дыма, льются косые лучи солнца. Ничего не изменилось, мир не рухнул, полиция не ломится в дверь, чтобы арестовать Лору за убийство Тони Бергмана. Может, ей повезло? А может, просто приснился кошмар.

Она сдергивает со стула свою любимую просторную футболку, которую носит как платье, и натягивает через голову. Взглянув на голые ноги, которые торчат из-под подола, она поражается, какие они бледные и тощие. Лора О’Мэлли всегда считала себя крутой девчонкой, но сейчас кажется себе ребенком, одиноким и уязвимым.

Все еще борясь с чувством дезориентации, Лора выходит из своей комнаты. Шторы в гостиной задернуты, здесь гораздо темнее, чем в спальне, и ей требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку.

Мать сидит на диване спиной к дочери. Лора уверена, что та слышит ее шаги, но продолжает сидеть не шелохнувшись.

Девушку охватывает паника, но слишком поздно: на диване рядом с матерью лежит груда одежды, в которой Лора вчера вернулась домой, и на самом верху – перепачканное грязью пальто. А на коленях у матери тускло поблескивает клубок золотых украшений.

– Не знаю, где ты это взяла, – по-прежнему не оборачиваясь, медленно произносит мать, – и знать не хочу. Иди сюда.

Лора хорошо изучила этот тон, который не раз слышала раньше. На мгновение приходит мысль ослушаться матери, но какой смысл? Ноги словно одеревенели, и дело отнюдь не только в истерзанных мышцах: страх накатывает на Лору, скручивая внутренности в тугой узел, в животе предательски урчит.

– Шевелись!

Лора приближается и встает перед матерью. Смотрит, как та роется в мерцающей путанице цепочек, кулонов и браслетов, затем выбирает одно кольцо, выпавшее из общего клубка, подносит к тусклой полоске света и разглядывает. Вещь действительно невероятно красива: красные и белые камни сверкают даже при таком слабом освещении. Мать надевает кольцо на палец и поворачивает кисть так и этак, любуясь. Дурацкий вид, думает Лора. Изящное украшение резко контрастирует с усеянными пигментными пятнами руками матери с выступающими узловатыми венами и грубыми костяшками пальцев, обтянутыми шершавой кожей.

Лора открывает рот, чтобы оправдаться, сказать первое, что придет на ум. Возможно, даже правду, если это поможет. Хотя вряд ли.

Мать предупреждающим жестом вскидывает руку, на которой поблескивает кольцо.

– Даже не начинай. Ничего не хочу знать. Я поеду в Квебек и заложу драгоценности, а ты будешь помалкивать. Надеюсь, у тебя хватит мозгов сообразить, что это в твоих же интересах.

Лора замирает с разинутым ртом.

– Ты что, оглохла? Слышала, что я сказала?

Лора кивает.

– Отлично.

Мать поднимается с дивана и наотмашь бьет Лору по лицу. Пощечина выходит достаточно сильной, чтобы сбить девушку с ног.

Кольцо, надетое на палец, больно чиркает по щеке, заставляя Лору вскрикнуть, а падение на пол напоминает об ушибах и ссадинах, которые она получила, удирая от Тони Бергмана.

– Держи рот на замке, – раздается у нее над головой грозный рык. Перед глазами плывет мутная пелена. Лора скорее слышит, чем видит, как мать берет с дивана заранее приготовленный ремень. – Ты, подлая воровка, маленькая грязная крыса!

Мать обрушивает на нее удар не целясь – куда придется. Лора вскидывает руку, чтобы защитить лицо, но только раззадоривает взбешенную фурию. Следующий удар по истерзанным ребрам пронзает обжигающей болью и вышибает из Лоры дух.

– Это тебе за дело. Сама виновата, заслужила.

Удары сыплются один за другим, и вскоре Лора теряет им счет.

Глава 24

2017 год

Я выплываю из небытия в сизовато-белый болезненный туман. Специфический запах дезинфекции – так пахнет в больницах – ударяет в нос.

Предприняв слабую попытку сесть, замечаю, что в вене на правой руке стоит катетер капельницы, а на указательном пальце надет пульсометр-прищепка.

Голова раскалывается. Жалюзи на окне закрыты, но сквозь вертикальные планки пробиваются яркие лучи света. Слишком яркие.

Очевидно, я нахожусь в больничной палате. Что в понимании небольшого провинциального госпиталя означает три белые пластиковые шторки, похожие на занавески в душевой кабинке и усеянные пятнами плесени по верхнему краю, которые отгораживают мою кровать от внешнего мира. Из-за этих мягких белых стен до меня доносится гул отделения неотложной помощи: переговоры диспетчеров, попискивание медицинских приборов и болтовня персонала.

Первый и естественный импульс – пошевелить пальцами рук и ног, проверяя, что конечности все еще на месте. Нижний край ветхой больничной простыни сполз, и я вижу собственную ступню: лодыжка зажата жестким фиксатором, однако пальцы естественного розового цвета. Все тело ломит, но в целом состояние терпимое.

– О, вы очнулись. – Медсестра (полагаю, это она) отдергивает занавеску, вторгаясь в мое крошечное личное пространство. – Славно, славно. Позову доктора. Он сейчас подойдет.

Однако мне прекрасно известно, что «сейчас» в понимании людей, работающих в приемном покое, – понятие растяжимое. Поэтому я не собираюсь терпеливо ждать, пока явится доктор, и выпаливаю осипшим голосом, прежде чем сестра исчезает за шторкой:

– Что со мной случилось?

Судя по деловитому виду женщины, работы у нее по горло и недостатка в пациентах, требующих внимания, она не испытывает.

– Вас нашли в лесу, – произносит она загадочным тоном, от которого тревога только усиливается. – Ваш двоюродный брат ждет снаружи. Может, у него и спросите?

Вопросы душат меня. Например, что за двоюродный брат, если у меня нет никаких братьев. И главное, что, черт подери, произошло в лесу и как я тут очутилась. Но пока я соображаю, с какого из них начать, медсестра задергивает шторку.

А еще мгновение спустя занавеска вновь отлетает в сторону и в бокс врывается Люк.

Отлично. Только этого не хватало.

– Значит, мы теперь кузены? – спрашиваю я.

– Господи, Стефани, – выдыхает он. Только теперь, в беспощадном свете неоновых ламп под потолком, я замечаю, какой у Люка изможденный вид. Конечно, я и сама сейчас вряд ли гожусь для конкурса красоты, но он выглядит просто ужасно: темные круги под глазами, несколько тонких царапин на лбу и еще больше на щеках. – Мы искали тебя несколько часов. Думали, ты погибла.

Я пытаюсь сесть повыше. Люк тянется к какой-то кнопке на пульте от кровати, и верхняя половина матраса начинает подниматься с тихим механическим жужжанием.

– Расскажи, что именно произошло, – требую я.

– Я чувствовал себя ужасно после нашего расставания в лесу, – начинает Люк. – Поэтому чуть позже поехал к Лоре, но тут выяснилось, что ты так и не вернулась домой. Я позвонил отцу, и мы отправились на поиски…

– Ты позвонил отцу?

– Ага. Если ты не забыла, он шеф полиции.

– Помню-помню. Я не настолько сильно ударилась головой. – Я сглатываю, но во рту пересохло, и я могу поклясться, что до сих пор чувствую на языке горьковатый привкус хвойных иголок. – Тони, твой дядя, он был там. И гнался за мной…

Люк вздрагивает. Подозреваю, он редко думает о Тони как о родственнике, тем более таком близком.

– Мы не видели его в лесу. Там вообще никого не было. Когда мы прибыли на место, уже смерклось. Пришлось даже прихватить фонарики и двух полицейских из участка. Мы обыскали летний домик, потом начали обшаривать лес. Я нашел тебя, можно сказать, случайно: ты лежала на дне оврага.

– Тони был там. Я уверена. Наверное, просто убежал. Решил, что я мертва, и дал деру.

– Возможно, побоялся неприятностей, – предполагает Люк. – Хочешь сделать официальное заявление? Тогда мы его арестуем.

– Он сказал одну вещь, – произношу я медленно, пропуская слова Люка мимо ушей. – Что-то… не помню. Что-то очень странное.

– Да это же Тони, – с нервным смешком отзывается Люк. – Он по определению странный.

– Нет. Мне кажется, он принял меня за кого-то другого…

– Стефани! – пронзительный вопль перекрывает остальные шумы приемного покоя. Прежде чем вопящая женщина отдергивает шторку и врывается в бокс, я уже знаю, кого сейчас увижу. Мать мгновенно заполняет собой и без того тесное пространство. Я замечаю, что она принарядилась и тщательно накрасилась. Что за чертовщина, к чему этот маскарад?

– О боже. – Мать одаривает Люка взглядом, который иначе как враждебным не назовешь, бесцеремонно отталкивает его и плюхается на дешевый пластиковый стул возле моей кровати. – Мы ужасно волновались!

Так и подмывает спросить, отправилась ли она вместе с полицией прочесывать лес в этих паршивых лакированных туфлях на каблуке, но, вероятно, сейчас не самый подходящий момент для расспросов.

– Зачем, ради всего святого, ты потащилась в лес? – Лора снова сверкает на Люка злобным взглядом. – Ради маленькой интрижки?

– Неважно, – овечьим голосом блею я в ответ.

– Нет, важно! Там опасно. Тебе вообще нечего было делать в тех местах.

– Лора, мне ужасно жаль, – встревает Люк. – Мне не следовало везти туда Стеф…

– И уж тем более не следовало бросать ее там! – Глаза у Лоры делаются как две щелки, когда она пронзает Люка яростным взглядом. – Черт подери, зачем ты вообще поволок ее в лес? Снова хотел залезть к ней в штаны? Что, жены мало? Всегда знала: от тебя одни несчастья.

Ноздри у Люка раздуваются от возмущения.

– С каких это пор вы так печетесь о Стефани?

– А с каких это пор ты стал экспертом по вопросам отношений детей и родителей? – рычит Лора. Я вижу, что мать начинает заводиться, в глазах у нее появился нехороший блеск. Или она уже успела пропустить стаканчик-другой? – Ах да, конечно, ты же у нас блистательный пример человека, свято блюдущего семейные ценности! Мальчик из хорошей семьи. А Бергманы, как известно, уважаемые граждане нашего славного городка.

– Мам! – резко одергиваю я, пытаясь положить конец разгорающейся перепалке.

– Заткнись, Стефани! Дай договорить.

– Нет, не заткнусь. Люк, можешь дать нам минутку?

Лора смотрит на моего бывшего парня с выражением снисходительной жалости. Люк стоически выдерживает ее взгляд.

– Ладно, – фыркает он и скрывается за шторкой.

– Ты вообще соображаешь, что делаешь? – шиплю я на мать.

– Спасаю твою честь и доброе имя, – торжествующим тоном изрекает Лора. – По городу поползли слухи, будто Люк решил вернуться к своей бывшей. Кэт ворвалась в больницу. С ней случилась истерика, пришлось вызывать охрану.

Ничего не могу с собой поделать: губы сами собой расползаются в улыбке, но я позволяю ей лишь слегка тронуть уголки рта.

– Прекрати ухмыляться, – рявкает мать, – или я залеплю тебе пощечину. Ты хоть представляешь, как это отразится на твоей репутации? Тут тебе не Монреаль. Мы живем в маленьком городке, и уже начались пересуды.

– Неужели? Интересно, что скажут люди, когда узнают, в каком виде ты явилась в больницу. Кстати, мам, в каком кармане у тебя припрятано бухло?

Лора начинает было возражать, но я перебиваю ее:

– И раз уж мы заговорили о слухах и сплетнях, позволь поинтересоваться, откуда у тебя кольцо с рубинами и бриллиантами, которое числится в списке украденного из дома Фортье.

Ужас на лице матери появляется настолько внезапно и явно, что сомневаться не приходится: Лора действительно потрясена до глубины души.

– Из дома… Фортье? Но как…

– Вот именно, как. Ты говорила, что кольцо досталось тебе в наследство от матери, но, думаю, это ложь. Я видела перстень в твоих вещах, однако ты ни разу не надевала его.

Лора белеет как мел. Довольно тревожное зрелище, надо признать: прежде мне не доводилось видеть мать в таком состоянии. По правде говоря, я блефую. У меня нет уверенности, что это то самое кольцо, которое указано в описи. Да и вообще я считала украшение матери подделкой. Но вот оно, неоспоримое доказательство, прямо у меня перед глазами.

– Стефани! – Голос у Лоры меняется, в нем больше нет скандальных интонаций; мама будто внезапно осипла. – Я…

В этот момент занавеска снова отдергивается. Мы обе как по команде поворачиваемся на шорох: это, должно быть, доктор. Да, это доктор.

– Всем привет, – делано бодрым тоном произносит женщина и бросает быстрый взгляд на планшет с моими данными, укрепленный в изножье кровати. – Итак, Стефани. А вы, вероятно…

– Ее мама, – все тем же безжизненным тоном отвечает Лора.

– Да, конечно, – кивает врач, – Лора О’Мэлли.

Если Лору и удивляет осведомленность женщины, она этого не показывает. Мать выглядит настолько ошеломленной, что теперь я уже начинаю сомневаться, не притворяется ли она. Судя по первой реакции, она понятия не имела, что кольцо принадлежало Мари Фортье. Но вот вопрос: можно ли верить всему, что говорит и делает Лора?

– Послушайте, Лора, боюсь, мне нужно поговорить со Стефани наедине, – говорит доктор. Я оглядываю ее. Медсестры в этой больнице носят униформу бледно-зеленого цвета, а вот врачи одеваются точно бездомные, которым перепали случайные вещи с чужого плеча. Эта женщина не исключение, но поверх толстовки и джинсов она накинула белый медицинский халат, к нагрудному карману которого приколот бейджик с надписью «Д-р А. Лароз».

– Я ее мать, – с возмущением заявляет Лора. – У меня есть полное право находиться здесь.

– Ну, Стефани совершеннолетняя, – с примиряющей улыбкой откликается доктор Лароз. – И во имя соблюдения конфиденциальности сведений о здоровье пациента я вынуждена попросить вас удалиться.

Даже Лоре нечего тут возразить.

– Ладно, – бормочет она и уходит, сердито цокая каблуками по кафельному полу. Занавеска за ней задергивается. От Лоры остается лишь запах ее дешевых духов, висящий в воздухе навязчивым облаком.

– Отлично, – кивает доктор Лароз. – Я надеялась побеседовать с вами, Стефани.

– Вы ведь не мой лечащий врач. – Мои слова звучат как утверждение.

– Почему вы так решили?

– Уж слишком быстро вы объявились. Это маленькая провинциальная больница, где полно пациентов, а персонала вечно не хватает. Я ждала врача не раньше чем через час-два.

Она делает вид, что обижена.

– Знаете, у нас не настолько плохи дела.

– Но вы не ответили на вопрос. Вы мой лечащий врач или нет?

Доктор отрицательно качает головой:

– Нет.

– Тогда мне лучше кого-нибудь позвать. – Я озираюсь по сторонам: где, черт подери, кнопка для вызова медсестры?

– Подождите.

В ее облике есть что-то властное. Доктор Лароз примерно ровесница Лоры, однако выглядит гораздо моложе, и дело скорее в более здоровом образе жизни, а не в ботоксе. Как бы то ни было, моя рука застывает на полпути к спасительному пульту.

– Я действительно врач, доктор Амели Лароз, психиатр. Хотела бы сказать, что являюсь главой психиатрического отделения нашей больницы, но увы: я и есть это отделение. – Она сопровождает признание самокритичным смешком.

Вот так новость. Что же я такого натворила, раз мной заинтересовалось психиатрическое отделение? Я ерзаю на неудобной больничной койке.

– Понятно. Чем могу помочь, доктор Лароз?

Фраза должна была прозвучать саркастически, но вышла плоской, как казенная подушка у меня под головой.

– Скорее, это я могу вам помочь, – говорит доктор Лароз. – Пожалуй, перейду сразу к делу: я слежу за вашим расследованием, с тех пор как вы представили первый выпуск подкаста два года назад.

– О, классно! Я-то думала, мои опусы вообще никто не слушает. Приятно узнать, что нашелся хотя бы один поклонник.

Ледяной взгляд Амели Лароз вынуждает меня заткнуться. Похоже, дамочка все же не числится в списке моих фанатов.

– И я понимаю, чего вы пытаетесь добиться, – продолжает она. – В наше время стало популярным выкапывать старые дела, якобы из желания найти истину.

– Да, именно этим я и занимаюсь, – холодно бросаю я.

– Или пытаетесь привлечь внимание к собственной персоне, и вам наплевать, как прошлое может отразиться на тех, кто еще жив.

– Пытаюсь привлечь внимание? – ощетиниваюсь я. – Да мне…

– А теперь вы шныряете возле заброшенных бунгало на берегу реки и повторяете старые байки о колдовских чарах Софи Бергман, якобы бегающей по лесу на четвереньках. Стефани, возможно, это не мое дело, но…

– Вы абсолютно правы, – перебиваю я, – это не ваше дело.

– …Но если вам действительно важно докопаться до истины, как вы утверждаете, то сведения, которыми я хочу поделиться, могут оказаться полезными. В конце концов, я была врачом Тони Бергмана бо́льшую часть его жизни.

Заявление доктора Лароз застает меня врасплох. Ну конечно же, у Тони должен быть лечащий врач. Он ведь не какой-нибудь сказочный персонаж вроде лешего, пугающего народ на лесных тропинках, но вполне реальный человек, к тому же отпрыск одного из самых уважаемых семейств города. Краска смущения заливает мне щеки.

– Конечно, я не могу говорить с вами о Тони как о пациенте, – добавляет доктор Лароз, – это конфиденциальная информация. Также я никогда не встречалась с его матерью, Софи Бергман. К тому моменту, когда я приехала сюда для прохождения ординатуры, Софи уже давно пропала. И вряд ли ее можно винить: Марли – не самое дружелюбное место на свете. Я тоже не собиралась задерживаться тут дольше необходимого: год ординатуры – и до свидания. И тем не менее я до сих пор здесь. Знаете почему?

Я отрицательно мотаю головой.

– Я видела, в каком состоянии находится психиатрическая служба города. В ужасающем! Есть люди, действительно нуждающиеся в помощи психиатра. Но они не только не могут получить ее, но вдобавок сталкиваются с массой нелепейших суеверий, которыми обитатели города живут не один десяток лет. Неудивительно, что рассудок Тони Бергмана так сильно пострадал. Однако, как я уже сказала, речь не о Тони. Я хочу попросить вас прекратить кормить публику глупыми историями о заброшенных домах с привидениями и сатанинских ритуалах, якобы проводимых в лесу. Этим вы только усложняете жизнь обычным людям, которые не являются ни ведьмами, ни сатанистами и которым совершенно не нужно, чтобы подобные россказни циркулировали по городу, накаляя и без того напряженную атмосферу.

– Извините, – я слегка подаюсь вперед на кровати, – но мне непонятно, каким образом события, случившиеся много лет назад, могут повлиять на сегодняшних обитателей города.

Доктор Лароз вздыхает.

– Неужели действительно непонятно? – бросает она. – Стефани, вы ведь гораздо умнее, чем хотите казаться. Или нет? Вы действительно верите в местные легенды или все дело в желании привлечь внимание публики дешевыми сенсациями, которые она так охотно лопает?

– Не знаю, верю или нет, – сдержанно отвечаю я, – поэтому, собственно, и веду расследование: чтобы во всем разобраться.

– Софи Бергман – не ведьма, – чеканит доктор Лароз. – И Тони Бергман – не какой-нибудь безумный монстр. Не верится, что приходится объяснять столь очевидные вещи молодой образованной женщине. Чего только я не наслушалась о миссис Бергман за последние годы, вы даже не представляете. Беда в том, что люди в этих краях слишком наивны и готовы поверить в любую чушь. У несчастной матери Тони, скорее всего, была шизофрения.

– Чего?

– Шизофрения, – произносит моя собеседница чуть ли не по слогам, словно имеет дело с неразумным ребенком. – Все симптомы как по учебнику. Мой руководитель ординатуры рассказывал о Софи. Он был замечательный психиатр, настоящий талант, но что один человек может сделать в такой глуши, где люди погрязли в средневековых суевериях. Ему так и не удалось официально поставить диагноз Софи, не говоря уже о том, чтобы лечить бедняжку. В то время об этой болезни мало знали, а в захолустье вроде Марли о ней и вовсе слыхом не слыхивали. Но даже если бы нашелся способ объяснить Пьеру Бергману, что происходит с его женой, представьте его реакцию, особенно если учесть, что недуг, как мы теперь знаем, может передаваться по наследству. Пьер выбрал отрицание очевидного. Иначе, как он считал, на его семью, включая потомков, ляжет несмываемое пятно. Поэтому мистер Бергман решил обвинить в симптомах Софи одержимость злым духом. Из женщины, в которую он когда-то влюбился, она превратилась в ведьму, опоившую его приворотным зельем. Удивительно, как далеко заходят некоторые люди, придумывая объяснения тому, что не укладывается в их картину мира.

– Так, значит, у Софи была шизофрения? – переспрашиваю я.

– Да, скорее всего.

Слова доктора заставляют задуматься. Представляю, что почувствовал Пьер Бергман, когда симптомы болезни начали проявляться и у Тони. Впервые мне приходит в голову, что историю с травмой головы, в результате которой Тони впал в кому, следует рассмотреть повнимательнее.

Тем временем Амели Лароз продолжает:

– Мой руководитель ординатуры рассказывал, что у Софи были классические признаки шизофрении: мания преследования, бредовые фантазии, ей слышались голоса. Несчастная женщина все больше отрывалась от реальности, но рядом не нашлось человека, способного ей помочь. Вместо этого досужие болтуны распространяли нелепые слухи об одержимости дьяволом. Полагаю, в какой-то момент семья даже попыталась провести обряд экзорцизма. Представляете? Неудивительно, что в конце концов Софи сбежала из города.

– По-вашему, так и случилось?

Она пожимает плечами:

– Не знаю. Доктор Харпер, мой наставник, не имел ни малейшего представления, куда подевалась женщина. Но вряд ли для нее все закончилось благополучно.

Моя собеседница замолкает. Затаив дыхание, я жду продолжения.

– Доктор Харпер сказал, что Софи приходила в приемный покой за несколько дней до исчезновения. Возможно, он сумел бы оказать ей какую-то помощь, но, к несчастью, его в тот момент не было на месте. Позже ему позвонили, но, пока доктор добрался до больницы, Софи уже ушла. Дежурный врач, к которому ее направили, тоже не мог ничего толком объяснить и даже не успел осмотреть ее: он на минутку вышел из кабинета, а когда вернулся, женщины и след простыл.

– И где, по-вашему, она сейчас находится?

Доктор Лароз вздыхает.

– Говорят, Софи сбежала из города, но вряд ли она далеко ушла. Не удивлюсь, если однажды ее останки найдут в лесу или на дне реки. – Она устремляет на меня серьезный взгляд. – Тони Бергман и его мать не имеют отношения к делу, которое вы расследуете. Полагаю, вам уже известно, что Тони в то время вообще находился в реанимации без сознания. И если бы вы могли проявить немного уважения и не впутывать их в вашу историю…

– Это не моя история, – перебиваю я. – Речь идет о справедливости для Мишель Фортье.

Собеседница удрученно качает головой.

– Так и знала. Видимо, такое уж у вас поколение: ради вирусного контента в интернете готовы продать родную мать.

– Если вы хотели попросить меня об одолжении, доктор Лароз, возможно, имеет смысл вести себя чуть повежливее.

Доктор вскидывает подбородок и распрямляет плечи, ее глаза за стеклами очков превращаются в две узкие щелочки.

– Делайте что хотите. Но помните: когда из-за вас пострадают невинные люди, это останется на вашей совести. Если, конечно, она у вас есть.

Я тянусь к кнопке вызова медсестры, но доктор А. Лароз уже исчезла за пластиковой занавеской.

* * *

Оказалось, что перелома нет, только сильное растяжение связок, и специальный фиксатор, в который заточили мою ногу, скоро можно будет снять, а пока в моем распоряжении удобный костыль. Также пришлось наложить несколько швов на распоротую лодыжку и рану на лбу. И поскольку больница, как обычно, испытывает острый недостаток в средствах и персонале, нет нужды держать меня в стационаре: я могу освободить драгоценное койко-место и отправиться домой лечиться и восстанавливаться. Разумеется, под присмотром матери.

Когда Лора подруливает к нашему маленькому домику, я еще издали замечаю выстроившуюся перед ним вереницу машин: настоящий парад автомобилей различных эпох в различной степени ветхости.

– Да у тебя целый фан-клуб, – не поворачивая головы, бурчит мать. Она ни разу толком не посмотрела на меня с того момента, как мы покинули больницу.

– В смысле?

Подкрашенные брови Лоры ползут вверх.

– В Марли немало людей, считающих, что местные леса прокляты.

– Ах да, ведьма. Толстая Софи. Тогда можешь передать моим поклонникам, что никакой ведьмы в лесу не было. – Имя Тони Бергмана готово сорваться с моих уст, но я вовремя прикусываю язык. Лора – последний человек, которому в данный момент я готова довериться.

– Похоже, придется тебе самой просветить их, – мрачно изрекает она.

Ее тон мне определенно не нравится. Лора въезжает на подъездную дорожку и останавливается. Мне не остается ничего другого, как только принять помощь матери, чтобы выбраться из проклятой колымаги.

Пока длится это испытание, я спиной чувствую любопытные взгляды, устремленные на нас из окон припаркованных автомобилей. Я ковыляю к дверям, опираясь на костыль (гордость не позволяет мне опереться на мать даже в буквальном смысле слова). Наконец одна из зрительниц набирается смелости: женщина выскакивает из помятого «доджа-неона» и рысцой направляется к нам.

– Извините, – начинаю я, прежде чем она успевает открыть рот, – но я действительно не готова ни с кем разговаривать и отвечать на вопросы. Да, я была в лесу, упала, сильно ушиблась и повредила ногу. К счастью, меня случайно нашли, прежде чем я умерла от переохлаждения, и вызвали скорую. Конец истории.

– Стефани, – говорит женщина.

Голос кажется знакомым, но не помню, где слышала его раньше, – возможно, всему виной обезболивающие, которыми меня накачали перед выпиской. Я роюсь и роюсь в памяти, но тщетно. И одновременно чутье подсказывает, что деталь, которую я никак не могу ухватить, чрезвычайно важна.

– Я давно хотела поговорить с вами, – добавляет женщина.

С каждым ее словом ощущение узнавания укрепляется. Я всматриваюсь в лицо говорящей, перевожу взгляд на редкие кудряшки, пережженные дешевой краской для волос; на веках слишком густой слой теней, а шерстяной свитер, обтягивающий могучий торс, весь в мелких катышках. Типичная провинциальная дама за шестьдесят. Нет, я почти уверена, что вижу ее в первый раз.

И все же.

– Простите, мне сейчас ни с кем не хочется разговаривать, – повторяю я, стараясь сохранить вежливый тон.

– Я пыталась связаться с вами несколько дней назад, – поясняет женщина, и наконец память озаряется вспышкой узнавания. – Оставила голосовое сообщение.

Стоящая рядом Лора неловко переминается с ноги на ногу.

– Стефани в данный момент не в форме, – влезает она в разговор.

– Мам, – я вскидываю руку, – все в порядке.

– Я хотела поговорить с вами о Мишель Фортье, – продолжает женщина. – В семьдесят девятом году, за несколько дней до своего исчезновения, она пыталась заманить моего сына в лес.

Глава 25

2017 год

– Была весна. – Женщина, представившаяся как Хелен, сидит за кухонным столом. Аккумулятор в моем телефоне на нуле, поэтому я записываю рассказ гостьи на камеру ноутбука. Лора приготовила нам кофе, а сама уселась на диване в гостиной, делая вид, что разговор ее совершенно не интересует. – Да, апрель. В тот год весна выдалась ранней и теплой. Погода стояла солнечная. Мы жили в одном из последних домов по нашей улице, прямо возле кромки леса. Муж собирался обнести задний двор забором, высоким и прочным, чтобы Себ не мог выбраться за территорию, если вдруг останется без присмотра. Себ – это наш сын. Сейчас ему сорок два года, а в то время едва исполнилось четыре.

Я внимательно слежу за рассказчицей, пытаясь уловить малейшие признаки того, что ее история и сам визит – попытка привлечь внимание. Но женщина кажется искренней, она ведет себя естественно, даже слегка застенчиво. И голосовое сообщение, в котором Хелен забыла назваться и оставить номер своего телефона, я получила несколько дней назад. Нет, она явно не из тех, кто готов сочинять небылицы ради минуты славы.

Мне вспоминаются слова Жаннетт: «Я была уверена, что Мишель жива, наблюдает за всеми нами. Присматривает за городом».

– Я сидела на заднем крыльце и следила за играющим сыном. Он был тихим ребенком, мог часами возиться в песочнице и не доставлял хлопот. Стыдно признаться, но мысли у меня в тот момент блуждали где-то далеко. А потом я отвернулась – всего на полсекунды, клянусь. Даже не помню, что меня отвлекло, да это и неважно. – Хелен сглатывает слюну, ее настороженный взгляд скользит по комнате, охватывая убогую обстановку, останавливается на моем ноутбуке, который выглядит неуместным на фоне общего запустения пришельцем из будущего, и наконец переходит на Лору, которая старательно делает вид, будто не слушает. Успокоившись немного, гостья продолжает: – Поворачиваюсь, а мальчика нет. Я поднялась со стула и оглядела двор, думая, что Себ решил поиграть со мной в прятки. Но сына нигде не было видно. Я спустилась с крыльца и снова осмотрела лужайку. Знаю, о чем вы сейчас подумали, – говорит Хелен извиняющимся тоном и косится на меня. – Следовало сразу же вызвать полицию. Сегодня люди так и поступают, верно? Но тогда были другие времена. Мне даже в голову не пришло звонить в Службу спасения. Сомневаюсь, что другой на моем месте поступил бы иначе. Это в наше время, когда над детьми трясутся, не давая им и шагу ступить, родители чуть что бьют тревогу, хотя нынче мир стал гораздо безопаснее.

Похоже, моей собеседнице не приходит в голову, что мир стал гораздо безопаснее именно потому, что родители не позволяют своим четырехлетним отпрыскам бегать по лесу без присмотра. С другой стороны, не мне судить о правильном воспитании детей. Я тщательно скрываю неодобрение, и Хелен, вероятно, воспринимает кажущееся отсутствие реакции как сигнал продолжать рассказ.

– Итак, первым делом я направляюсь к дыре в заборе. Дыра не очень большая, но я протискиваюсь, отрывая лоскут от подола, зацепившегося за край доски. И вот я по другую сторону, стою лицом к лесу и осматриваю окрестности. – Хелен щурит глаза, словно перед ней и вправду открывается темная полоска чащи, а не обшарпанная стена Лориной кухни. – Кажется, прошло не больше минуты с того момента, как я потеряла Себа из виду, он не мог далеко уйти. Я должна сразу заметить сына, но передо мной лишь пустое пространство. Тут я серьезно встревожилась и побежала обратно в дом позвать мужа. Мы принялись прочесывать лес, звали Себа, но все впустую. Через некоторое время – не знаю, сколько продолжались наши поиски, чуть ли не целую вечность, хотя на самом деле вряд ли очень долго, – муж вернулся домой, чтобы вызвать подмогу, а я осталась в лесу. Просто не могла уйти и бросить там Себа совсем одного. Так мне казалось. Я прошла еще немного вперед и тут заметила между деревьями яркое пятно. Припустила туда со всех ног, но вещичка, которую я нашла, не принадлежала Себу. Это была голубая ленточка. Прошлой ночью шел дождь, но лента лежала на влажной хвое совершенно сухая, будто ее обронили совсем недавно.

А потом меня посетило – не знаю, как объяснить, – шестое чувство или что-то в этом роде. Я затихла. Не звала, не кричала, а просто стояла и внимательно оглядывала каждый дюйм вокруг себя. Пока наконец не увидела их. Они притаились за стволом поваленного дерева в небольшой расщелине. – Хелен устремляет на меня многозначительный взгляд. Ее глаза пылают гневом. – Они там прятались. Мой сын, перепуганный насмерть. И она, – ноздри у Хелен раздуваются, – Мишель Фортье. Эта маленькая змея. Она сидела на корточках рядом с Себом, держа его обеими руками. Разумеется, я сразу бросилась туда и схватила сына. Он был в таком шоке, что едва мог говорить. А она принялась врать совершенно бесстыдным образом: дескать, как раз вела мальчика обратно. Ага, как же, потому и спряталась, услышав наши крики. К сожалению, когда вернулся муж, девчонка уже убежала. Наверняка помчалась во дворец под крылышко к родителям. Думала, их деньги ее защитят. Так и вышло. На какое-то время. Но не навсегда. – Гостья переводит дух и снова обводит глазами комнату. – Нет, не то чтобы мы с мужем собирались отомстить, вы же понимаете.

– Да-да, конечно, – энергично киваю я.

– Но послушайте, я ведь поговорила с сыном на следующий день, когда он оправился от испуга. Мальчик рассказал, что Мишель сама позвала его в лес. Уверяла, что там щенок и они идут посмотреть на него. А потом схватила за руку и просто поволокла за собой. Прямо в чащу.

– Вы кому-нибудь рассказали?

– А кому я могла рассказать? – с возмущением восклицает Хелен. – Полиция все равно была бы на стороне Фортье, копы всегда защищали интересы этой семейки. Так что мое слово против их слова.

– Что вы имеете в виду? – нахмурившись, спрашиваю я.

Женщина фыркает.

– Ой, я вас умоляю! Они были лучшими друзьями с Пьером Бергманом. Неужели шеф полиции явился бы к своему приятелю с обвинениями из-за проделок его драгоценной доченьки? Да они чуть ли не каждые выходные устраивали совместные барбекю на заднем дворе у Фортье.

Я припоминаю фотографию, которую видела в заброшенном особняке, – ту самую, на которой Люк узнал своего деда и забрал, чтобы показать отцу. Похоже, Хелен говорит правду.

– А потом, когда она… ну, вы поняли… – Хелен придвигается чуть ближе и понижает голос: – После случившегося мы решили держать рот на замке. Да, так все и устроено в нашем городке. Одно неосторожное слово – и нас сделают козлами отпущения. Потому что Фортье, не найдя настоящего преступника, точно постараются кого-нибудь обвинить в исчезновении дочери. Тут и гадать нечего.

И все же, если верить проведенному мной расследованию, получилось совсем по-другому.

– Короче, – Хелен складывает руки перед собой и переплетает пальцы, – я так скажу: все к лучшему. Прости меня, Господи, за такие слова, но девчонка Фортье была настоящим исчадием ада.

– Случались ли другие… инциденты с участием Мишель?

Хелен торжествующе усмехается.

– Жаннетт Ганьон ждет снаружи. Поговорите с ней. Жаннетт расскажет, как Мишель Фортье отрезала голову ее собаке.

* * *

К тому моменту, когда последний посетитель уходит и улица перед домом Лоры снова пустеет, мой ноутбук переполнен аудиофайлами. От обилия информации голова идет кругом. История об убитом эрдельтерьере, любимце Жаннетт, которого ей подарил отец. Множество свидетельств о том, как Мишель мучила и убивала мелких животных и птиц. Терроризировала детей в школе. Однажды она подсыпала отбеливатель в стакан с молоком своей однокласснице. Трагедии удалось избежать лишь благодаря тому, что кто-то обратил внимание на манипуляции злоумышленницы и предупредил предполагаемую жертву: девочка разозлила Мишель, выиграв у той школьный конкурс по правописанию. И так далее – куча подобных рассказов.

На улице кромешная тьма. Находясь в больнице, я несколько утратила чувство времени, поэтому с удивлением обнаруживаю, взглянув на часы в углу дисплея, что уже почти полночь.

– Ты собираешься ложиться? – ворчит Лора. – Лично я валюсь с ног. Если хочешь, чтобы я помогла тебе, поднимайся сию минуту. Или будешь справляться сама.

Я вздыхаю и говорю, чтобы она ложилась. Лора продолжает ворчать, но в конце концов уходит. Я слышу, как она возится в ванной, открывает кран, спускает воду в унитазе. Обычная вечерняя процедура затягивается: вероятно, мать надеется, что я передумаю.

Я никогда не зависела от Лоры и не собираюсь начинать даже теперь, когда передвигаюсь на костыле. Я жду, пока мать уляжется, захлопнув за собой дверь с решительным стуком – как будто тонким куском крашеной фанеры можно отгородиться от мира. Мне приходит в голову, что я так и не расспросила ее о кольце с рубином. Возможно, именно этого она и ждала – опасаясь вопроса и одновременно желая его.

Ладно, спрошу завтра. В любом случае сейчас кольцо – не главная забота. Гораздо больше меня интересует свежая информация, аккуратно записанная и сложенная в отдельную папку.

Я проверяю некоторые новостные сайты: ничего определенного по поводу найденного в подвале тела. Насколько можно судить, полиция ни на шаг не приблизилась к идентификации останков.

Ну что же, возможно, тут я сумею помочь.

Оказывается, интернет в доме у Лоры все же есть, но тариф, похоже, самый дешевый, поэтому страницы загружаются мучительно долго. После терпеливого ожидания мне удается открыть базу данных детей, пропавших в округе Бос за последние пятьдесят лет. Фотографии, по большей части черно-белые, медленно разворачиваются у меня перед глазами.

Беззаботно улыбающиеся ребятишки. И труп одного из них найден в подвале старого дома сорок лет спустя. Теперь я в этом не сомневаюсь.

Как и в том, что убийца – Мишель Фортье.

Глава 26

1979 год

Понедельник Лора проводит в оцепенении.

Она почти уверена, что мир в любую минуту обрушится ей на голову. Идея выйти за порог дома страшит не меньше, чем перспектива вновь столкнуться с гневом матери. Та сделала именно то, что намеревалась: собрала драгоценности и уехала в Квебек-Сити рано утром, а днем вернулась уже без них. И только рубиновое кольцо она по какой-то причине не стала продавать. Возможно, приглянулась красивая вещица. Мать уверена, что Лора не знает, где оно припрятано – на дне среднего ящика в старом комоде. Лора понимает, что может запросто стянуть его – украсть украденное еще раз, – но от одной мысли о том, чтобы снова прикоснуться к перстню, к горлу подступает тошнота.

Нервы у Лоры словно оголенные провода. По дороге в школу она вздрагивает от каждого шороха, от каждого случайно долетевшего слова прохожих на улице. Никак не избавиться от ощущения, что все вокруг знают о случившемся накануне. Что полиция уже идет по следу преступницы. Устроившись за своей партой в самом заднем ряду, Лора почти въяве видит, как распахивается дверь и Пьер Бергман врывается в класс, чтобы арестовать ее и отвести в камеру. Или нет, ее даже не станут сажать в тюрьму. Ведь Лора убила сына шефа полиции. Мистер Бергман просто отвезет ее в лес и там пристрелит.

Лора убеждена, что нужно как можно скорее смываться из города, но теперь, когда драгоценности, на которые она так рассчитывала, безвозвратно утеряны, шансов у нее нет.

– Эй! – Девичий голос бесцеремонно выдергивает Лору из страшных фантазий и возвращает к реальности. Сидящая рядом одноклассница наклоняется поближе, округлив глаза. – Ты слышала?

– Что слышала? – Лору пугает звук собственного голоса, хриплый и слишком похожий на мамин. Кажется, будто мать притаилась внутри Лоры и шевелит ее обветренными губами.

– Тони Бергман в больнице, – шепчет соседка. – Так ему и надо.

– В больнице? – недоверчиво переспрашивает Лора.

– Ага. Моя тетя работает там медсестрой. Она рассказала моей маме, а я подслушала. Тони свалился в реку и ударился головой о камень, ну или что-то в этом роде.

Теперь Лоре кажется, что кожа у нее сделалась прозрачной и все в классе, включая эту девицу, к которой она никогда не питала симпатии, видят ее насквозь: кровеносные сосуды, мышцы, извилины в мозгу. Видят Лорины секреты, знают каждую ложь, большую или маленькую, какая когда-либо срывалась у нее с языка. По телу пробегает озноб, кончики пальцев покалывает.

– Вот и правильно, – вмешивается другая соседка. – Тони – урод. Надеюсь, он помрет.

– Нельзя так говорить, – упрекает ее Лора.

Девочка фыркает.

– Ой, только посмотрите, Лора О’Мэлли собирается читать мне нотации.

Лора сидит неподвижно, уставившись в одну точку. Если Тони придет в себя, ей конец. Нужно уехать из города еще до того. Придется что-то придумать.

В перерыве между уроками Лора выскальзывает из школы. Она знает, что никто не заметит ее отсутствия, а если и заметит, то и глазом не моргнет, ведь от Лоры О’Мэлли ничего другого и не ждут. Кто бы мог подумать, что однажды это станет истинным благословением. Обычно Лора любит тишину и спокойствие дневных часов, когда все заняты делами, но сегодня безлюдье и безмолвие кажутся жуткими. Она минует спортивную площадку на окраине парка, окруженную старыми трибунами, за которыми Лора столько раз пряталась, чтобы выкурить сигарету-другую. Здесь, как обычно, ни души. Но сейчас Лора, не останавливаясь, проходит мимо. Вскоре она оказывается на главной улице. Ноги сами собой несут девушку в центр города.

Вот и заправочная станция. Лора шагает размеренно и твердо, сохраняя невозмутимый вид, но не может избавиться от ощущения, что за ней наблюдают. Она решается украдкой взглянуть в витрину. В такое время мальчишки-подростка, который обычно продает ей сигареты, не бывает на месте: еще бы, ведь он в школе, как и дети остальных добропорядочных горожан. Сейчас за прилавком стоит его мать. В какой-то момент Лоре кажется, что женщина вытягивает шею и, неодобрительно хмурясь, провожает ее взглядом сквозь стекло. Этого достаточно, чтобы девушку бросило в холодный пот. Она изо всех сил старается не пуститься наутек, но колени делаются ватными, а ноги того и гляди подогнутся. Когда заправка остается далеко позади, Лора наконец позволяет себе выдохнуть.

Впереди, словно ниоткуда, всплывает здание церкви. Надо же, Лора и не думала, что так скоро доберется сюда. Через дорогу находится городской парк, она сворачивает туда и садится на скамейку. Полуденное солнце припекает макушку. Однако напряжение не отпускает, и через пару минут Лора понимает, что не в состоянии сидеть на месте.

В сложившейся ситуации церковь – последнее место, куда ей следует идти. «Только загляну на секундочку, – убеждает себя Лора. – Просто чтобы остыть, внутри всегда прохладно». Она осторожно поднимается по каменным ступеням. Дверь открывается мягко и беззвучно, пропуская Лору внутрь.

Первые несколько мгновений глаза привыкают к сумраку церковного зала. Лора моргает, ожидая, пока прекратится мельтешение желтоватых точек под веками, вдыхает сладкий аромат ладана, который окутывает ее, словно покрывалом, и тут же особенно остро чувствует исходящий от нее самой кисловатый запах пота, отчего приходит в смущение. Глаза привыкают наконец к полумраку. Теперь Лора вглядывается в мерцающие огоньки на подсвечнике, гадая, на месте ли свечка, которую она зажгла в память о погибшем эрдельтерьере. Но ее не различить среди остальных свечей.

– Здравствуй, Лора. Не ожидал, что ты так скоро вернешься.

Лора замирает. Она надеялась, что окажется в церкви одна. Как глупо: а где еще быть священнику в течение дня? О чем она только думала, направляясь сюда?

Несколько мгновений Лора борется с желанием развернуться и дать деру, но затем решает остаться: побег вызовет еще больше подозрений, а их и так предостаточно.

– Здравствуйте, – бормочет она. Звук собственного голоса, усиленный акустикой храма, режет барабанные перепонки.

Лора ждет, что священник сейчас спросит, почему она не в школе. Это был бы самый логичный вопрос, который любой уважающий себя взрослый задал бы девочке-подростку утром в понедельник.

Как ни странно, ни о чем подобном отец Майкл не спрашивает, напротив: смотрит на Лору с сочувствием и без малейшего намека на осуждение.

– Все в порядке? – интересуется преподобный.

Она едва заметно кивает. Ну вот, теперь она соврала прямо в церкви. И ничего: гром не грянул, молния не обрушилась с небес, чтобы испепелить лгунью.

– Просто у меня возник один вопрос.

– Смелее, – кивает ее собеседник.

– Каким образом святой Давид изгоняет бесов?

Отец Майкл растерянно хлопает глазами: определенно он ожидал услышать совсем другое.

– Ну, зависит от обстоятельств, – отвечает он наконец. – Это сложный обряд. Явно не из тех, которые следует проводить самостоятельно.

Лора заглядывает ему в лицо. Кожа вокруг глаз священника собирается в тонкие морщинки – он смеется над ней?

– Вы шутите? А я серьезно: что, если есть один человек, который вроде бы одержим дьяволом?

Священник вздыхает.

– Почему ты так считаешь?

Лора открывает было рот, но останавливается. Как ему объяснить? Как вообще объяснить случившееся в лесу, ей же никто не поверит, даже если бы речь шла не о сыне шефа полиции. Чем больше она думает, тем отчетливее понимает, что не знает даже, с чего начать.

– Случилось кое-что плохое, – наконец выдавливает Лора.

А затем слова выливаются из нее сплошным потоком. Девушка и сама толком не понимает, почему так получается, но не успевает она и глазом моргнуть, как уже во всем сознаётся: бунгало в лесу, падение с крыльца, зажатый в кулаке камень и тело, сброшенное в реку.

Отец Майкл слушает Лору, вид у него наконец сделался серьезным. Лики святых равнодушно взирают на беседующих с высоты своих цветных витражей, стеклянные глаза праведников неподвижны.

– Боюсь, в ситуации с Тони ничего не поделаешь, – говорит преподобный, когда Лора умолкает. – Я давно знаю, что с головой у него непорядок. А твои слова – лишнее тому подтверждение.

– Мои слова?

– Да, – кивает священник. – Пьер Бергман, отец Тони, несколько лет назад обращался ко мне с просьбой провести обряд экзорцизма.

– Над Тони? – недоверчиво уточняет Лора.

– Нет. Тони в то время был еще совсем ребенком. Над его матерью Софи.

Девушка смотрит на отца Майкла, разинув рот от удивления.

– Над ведьмой?

В глубине души Лора надеялась, что жуткие истории, которыми ее пичкала мать, – всего лишь глупые россказни, вдобавок значительно приукрашенные, чтобы припугнуть дочь.

– Не уверен, что она была ведьмой, – мягко произносит отец Майкл. – Познакомившись с Софи, я, конечно, сказал Пьеру, что его жена нездорова, но это не та проблема, с которой следует обращаться к священнику.

Лора молчит, обдумывая услышанное.

– Но поговаривают, – продолжает она, – что Толстая Софи приносила домашних животных в жертву… – Лора обрывает себя: все же они находятся в церкви.

– …Дьяволу? – заканчивает отец Майкл с легкой улыбкой. – Можешь произнести это вслух: мы не боимся называть его здесь по имени. Мне тоже доводилось слышать подобное. Но не думаю, что дело в этом. Знаешь, было бы слишком легко свалить всю вину на дьявола, но следует признать, что порой зло берет начало в темных глубинах человеческого сердца.

Лора невольно начинает сердиться: темные глубины человеческого сердца – звучит не особенно убедительно после всего, что случилось в лесу.

– Тони Бергман, – продолжает тем временем священник, – паршивая овца, в его сердце полно тьмы, как и в душе́ его матери. Тебе стоит держаться от него подальше.

– Несколько запоздалое предупреждение, – горько усмехается Лора, голос ее срывается.

– Послушай, Лора, – отец Майкл ловит взгляд девушки, – я никому не скажу ни единого слова. У меня нет полномочий судить, я могу только прощать. И если Тони не очнется, твоя тайна останется при тебе. Но если он придет в себя и правда выйдет наружу – значит, так тому и быть. Ты должна принять это и не пытаться бежать от ответственности за свои поступки.

Лора цепенеет. Уставившись в одну точку, она молча кивает.

– Ты обещаешь? – настаивает священник.

Она вновь кивает.

– В таком случае отныне это не наша забота, но дело Божьего суда. А Бог не ошибается.

Но как только Лора выходит за порог церкви, она понимает, что не сдержит обещание. Если ради ее безопасности требуется, чтобы Тони не очнулся, значит, Тони не должен очнуться.

Глава 27

2017 год

Сказать, что все оказалось не так просто, как я надеялась, – ничего не сказать.

Рассказ о звонке в Службу безопасности Квебека вряд ли можно сравнить с повествованием о причудах бюрократии в стиле «Процесса» Кафки, и все же: после томительного ожидания на линии – казалось, я висела на телефоне часа три – скучающие секретарши взялись перебрасывать меня из отдела в отдел, затем снова переводить с линии на линию и опять перенаправлять куда-то еще, но в финале все же переключили на нужного чиновника. Судя по голосу, мужчина был примерно одного возраста с Пьером Бергманом. Снисходительное высокомерие, с которым он слушал меня, заполняло мучительные паузы в разговоре, просачиваясь даже сквозь помехи в трубке.

Затем он заверил, что дело находится в надежных руках и вскоре кто-нибудь из официальных лиц непременно свяжется со мной. На вопрос о телефоне, по которому я сама могла бы связаться с кем-нибудь из официальных лиц, пожилой чиновник поинтересовался, от чьего имени я звоню: «Ла пресс» или другого телевизионного канала?

Я на мгновение задумалась, не соврать ли по поводу моего статуса, – очевидно, так и следовало поступить, поскольку, едва человек на другом конце провода услышал, что я внештатный журналист, его вежливое терпение мгновенно иссякло: он сказал, что со мной свяжутся, и отключился.

Разговор с Фрэнком прошел несколько лучше. По крайней мере, мне удалось связаться с шефом местной полиции, едва я набрала нужный номер.

– Интересная версия, Стефани, – заметил Фрэнк, выслушав мою речь.

– Это не версия! У меня есть свидетели, которые рассказали…

На другом конце провода раздается тяжелый вздох.

– Да-да, Стефани, мне все это известно.

– Известно?

– Да, конечно, – усмехается он. – Я прожил здесь всю жизнь. И сотни раз слышал такие истории.

Ну и ну, вот так новость!

– Да и вообще, весь Марли в курсе, – поясняет он. – Но поверь, к пересудам стоит относиться с известной долей скепсиса.

– Скепсиса?! Женщина говорит, что Мишель пыталась похитить ее маленького сына!

– Женщину зовут Хелен, верно? – снова усмехается Фрэнк. – А ты уже слышала историю о том, что дочку Фортье подменили? Теперь, когда выяснилось, что тело не принадлежит Мишель, в городе активно обсуждают именно этот вариант: мы имеем дело со сверхъестественное существом, которое поменялось местами с настоящей Мишель. В такую версию нам тоже следует верить?

– Нет, конечно! – Я начинаю закипать. – Вот почему вам следует взглянуть на данные пропавших детей и сравнить их с имеющейся ДНК тела, найденного в подвале. Я уверена, совпадение непременно обнаружится.

– А я абсолютно уверен, что Служба безопасности уже занимается этим, – возражает Фрэнк.

Теперь наступает моя очередь тяжело вздыхать в трубку.

– Стефани, они профессионалы и умеют работать. Признаюсь, поначалу я немного разозлился, когда они так быстро взяли ситуацию под свой контроль и даже не дали нам шанса разобраться на месте. Но знаешь что? Я решил засунуть свою гордость куда подальше ради интересов дела. Как ни крути, а речь идет о мертвом ребенке. То, как действуют следователи, может показаться нам не совсем логичным, однако я доверяю их методам.

Я смотрю на ряды старых черно-белых фотоснимков на экране моего ноутбука.

– Эй, Стефани, – раздается в трубке, – ты еще тут?

Я киваю и продолжаю смотреть на экран. Шея у меня немного занемела, поскольку пришлось прижать телефон щекой к плечу, чтобы открыть файл с фотографиями. С некоторым запозданием я понимаю, что Фрэнсис не может видеть моего кивка – вот же идиотка!

– Да-да, слушаю. А вы не могли бы связаться со Службой безопасности и все же передать собранную мной информацию? Я звонила им, но, похоже, там никто не воспринимает меня всерьез.

– Конечно, могу. Но сомневаюсь, что из этого выйдет толк.

Я чувствую, как в груди поднимается волна бессмысленного гнева.

– Знаете, эти их методы пока что не помогли ни одному из пропавших детей, – выпаливаю я. – Мало того что об их судьбе до сих пор ничего не известно, так еще и никто не понес ответственности.

– А я и не утверждал, что методы работы Службы безопасности безупречны. – В тоне Фрэнка проскальзывают нотки нетерпения. – Никто так не говорит.

– Ну ладно, могу я завтра с утра заехать в участок? У меня будут готовы копии материалов.

– Само собой. – Судя по тону, Фрэнк чувствует себя припертым к стене.

– Отлично! Спасибо, Фрэнк. Тогда до завтра.

Я уже готова дать отбой, когда в трубке вновь раздается голос шефа полиции:

– Стефани…

– Да?

– По поводу тебя и Люка…

Проклятье! Только не это. Только не теперь.

– Мистер Бергман, между мной и вашим сыном ничего нет.

– Рад слышать. Потому что Люк женат. У них счастливый брак. А в нашем городке, как тебе, вероятно, известно, люди любят чесать языками.

Ну еще бы, мне это прекрасно известно. Скрипнув зубами, я проглатываю рвущуюся наружу ярость. Звук получается таким громким, что Фрэнк наверняка слышит его.

– Могу заверить вас, сэр: это просто глупые россказни, такие же бездоказательные, как истории о том, что Мишель убивает домашних животных. – Не стоило язвить, но я не могу устоять перед соблазном. По резкому выдоху на другом конце провода я понимаю, что попала в цель.

– Увидимся завтра, Стефани. Передавай привет маме.

– Непременно. – Я вешаю трубку.

Глава 28

1979 год

Запах дезинфицирующего раствора едва маскирует иные, гораздо более неприятные ароматы, витающие в больничных коридорах. В недавнем прошлом здание, где нынче располагается больница, принадлежало монастырю, находящемуся по соседству с Марли, и до сих пор бо́льшая часть сиделок, присматривающих за пациентами, – bonnes soeurs [16]. Подобные учреждения – большая редкость, нечто вроде анахронизма в системе здравоохранения, но Лора об этом даже не догадывается. Она быстро пересекает просторный вестибюль, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Если бы ей удалось остаться невидимкой, это можно было бы счесть настоящим чудом, поскольку фигура в черной одежде, нарочито небрежной и не особенно чистой, резко выделятся на фоне белоснежных стен и беленого потолка. Кроме того, подошвы ее ботинок оставляют грязные следы на только что вымытом полу, чего Лора даже не замечает в своем взвинченном состоянии. И все же посетительнице везет: в больнице сегодня затишье – ни медсестер, ни врачей, если не считать двух монахинь, деловито спешащих куда-то по коридору.

Лора минует небольшую часовню; через приоткрытую дверь виден алтарь возле стены и ряд скамеек, тоже пустующих в этот час. Мерцающие огоньки свечей и теплый аромат воска, на мгновение окутывающий Лору, напоминают ей о церкви и обещании, данном отцу Майклу. Она стискивает зубы, руки в карманах сами собой сжимаются в кулаки.

Лора уже здесь, в больнице, и не уйдет, пока не сделает того, ради чего явилась.

Но сперва ей приходится довольно долго бродить по коридорам, прежде чем удается отыскать нужного пациента. У него отдельная палата в конце коридора на втором этаже. Дверь открыта. Лора заглядывает внутрь, заходит и нервно отдергивает занавеску, наполовину отгораживающую кровать от остального пространства.

Первый взгляд на лежащего перед ней человека повергает Лору в шок. Она даже думает, что ошиблась палатой и это вовсе не Тони. Однако табличка с именем, висящая в изножье кровати, утверждает, что это именно он. Верхняя часть головы Тони Бергмана обмотана бинтами, а свободная от повязки нижняя половина лица – одутловатая, лилово-красного цвета – выглядит устрашающе. Пациент подключен к приборам, которые тревожно попискивают. Состояние Тони, должно быть, очень тяжелое.

На мгновение в душе Лоры вспыхивает надежда: ей не нужно ничего делать, Тони умрет сам, без ее помощи. Но затем девушка берет себя в руки: нет, нельзя так рисковать.

И как она собирается покончить с ним? Почему-то Лоре не пришло в голову заранее продумать план. Можно было бы задушить Тони, но в палате нет ничего, кроме кровати, лежащего на ней полутрупа и загадочных аппаратов.

Лора колеблется. Она раздумывает долго – слишком долго, – потому что в этот момент снаружи слышатся голоса.

В панике Лора бросается к двери. Голоса и шаги приближаются. Еще несколько секунд – и направляющиеся сюда люди, кем бы они ни были, вывернут из-за угла извилистого монастырского коридора. В той части холла, который виден Лоре, находится тяжелая дверь пожарного выхода. Если попытаться ее открыть, скорее всего, сработает сигнализация.

Лоре не остается ничего другого, как только юркнуть в соседнюю палату. Ей повезло: здесь пусто. Кровать разобрана, белье снято, матрас свернут, окно открыто нараспашку. Но это не помогает, и удушливый запах хлорки, которой недавно обработали помещение, висит в воздухе. Мгновенная догадка пугает Лору: а вдруг прямо тут недавно кто-то умер? Она холодеет, по спине бегут мурашки.

Медсестры приближаются. Во всяком случае, Лора думает, что это медсестры, потому что голоса принадлежат женщинам: один высокий и немного визгливый, другой, напротив, низкий и хрипловатый – похоже, сестра не прочь выкурить сигарету-другую на больничном дворе.

– Ужасно, просто ужасно, – произносит обладательница визгливого голоса, – сначала убитые животные, теперь вот это.

– Если бы спросили меня, – откликается курильщица, – я сказала бы, что убийца животных перед нами.

– Нет, как ты можешь такое говорить! – Судя по возгласу молодой женщины, она возражает просто ради приличия. В словах нет ни напора, ни убежденности. – Он всего лишь подросток. Ты же не веришь во все эти россказни?!

– Он испорченный подросток, – гнет свое курильщица. – Юный, но с гнильцой. Он же Бергман, в конце концов. Чему тут удивляться?

– Пожалуйста, только не при докторе, – понижая голос, просит ее напарница.

– Ой, да брось ты. Доктор и сам в курсе. Всем известно, что семейка дурная. Ты сколько здесь работаешь, полгода? Поэтому и не знаешь. А я всю жизнь прожила в Марли. Помню, когда Тони и его брат были еще совсем маленькими, Бергманы считались самой уважаемой семьей в городе. Но потом… Всему виной та женщина.

– Какая женщина?

– Я так скажу: смотри, на ком женишься. Она навлекла проклятие на всю их семью. Софи, жена Пьера Бергмана.

– Та самая Толстая Софи, которая потом исчезла?

Курильщица презрительно фыркает.

– Исчезла? Да кто ж поверит в эти сказки! Все знают, что у Софи Бергман был любовник, с которым она и сбежала. Проще простого.

– Кто?

– В смысле – кто?

– Кто был ее любовником?

Курильщица снова усмехается.

– Откуда мне знать? Кто-то из другого города, наверное.

– Как же так? Ближайший город…

Женщина вздыхает.

– Как говорится, было бы желание, а способ найдется. Особенно если ты дурно воспитанная злобная шлюха.

– Но разве ни у кого не было хотя бы предположений по поводу любовника Софи?

– Ты задаешь много лишних вопросов. Тебе никто не говорил? Стоит девушке начать чересчур много думать, и она в два счета угодит в беду. Знаешь что, мисс Умница? Есть неопровержимое доказательство, что у Софи был любовник. Ее видели здесь, в этой самой больнице. За несколько недель до побега. Мне рассказывала одна медсестра. Сейчас она уже на пенсии, но я лично слышала от нее: Софи явилась в больницу с жалобами на спазмы в животе. Спазмы в животе! Ты понимаешь, что это значит?

– Что у нее были спазмы в животе?

– Перестань прикидываться дурочкой. Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь: Софи забеременела от любовника, либо он заразил ее неприличной болезнью. Потому-то она и решила сбежать.

– Или у нее были кишечные колики, – упрямится молодая женщина. – А то и аппендицит.

– Надо же, какая блестящая догадка! – восклицает курильщица. – Если это был аппендицит, почему же тогда она ушла, не дождавшись приема? Многие ли станут убегать от врача, когда у них дико болит живот?

– Ну не знаю, – сдается медсестра. – Но даже если и так, какое отношение все это имеет к ее сыну? Бедный ребенок может умереть.

– Бедный ребенок? – фыркает курильщица. – У тебя ведь есть дети, верно?

– Есть…

– Точно, маленькая дочка. Женевьева, так?

– Да.

– Вот и держи свою девочку подальше от таких людей, как Бергманы.

– Ты преувеличиваешь! – Высокий голос молодой женщины взлетает еще выше, она явно возмущена. – Может, Тони и представляет некоторую опасность, тут я, пожалуй, согласна. Но его отец – шеф полиции. И брат тоже полицейский. К тому же такой красавец. Хорошо воспитанный молодой человек.

Курильщица удрученно вздыхает.

– Вот что я тебе скажу: вся их семейка испорчена. Сперва мать, а теперь дети. Другой сын тоже не исключение, просто проблемы Тони видны невооруженным взглядом. А старший – тот еще фрукт, но зато хорошо умеет притворяться, и потому он еще опаснее. Помяни мое слово.

Разговор смолкает. Теперь до слуха Лоры долетают другие звуки – шуршание простыней, плеск льющейся в таз воды. Она стоит, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. У нее больше нет сил прятаться в пустой палате, дожидаясь, пока медсестры уйдут. Решимость убить Тони окончательно испарилась. Сейчас сама мысль об этом кажется нелепой.

Необходимо выбраться отсюда. Из этой больницы, из этого города – как можно дальше.

Лора делает глубокий вдох и срывается с места. Она выскакивает в коридор, проносится мимо приоткрытой двери в палату Тони и мчится дальше, не заботясь о том, видели ли ее медсестры и не гонится ли за ней кто-нибудь из персонала. Единственная ее задача – бежать без оглядки.

Похоже, в итоге ей не судьба нарушить обещание, данное священнику, думает Лора с горечью, которую столько раз слышала в голосе собственной матери, хотя тогда не понимала смысла. А теперь понимает: ей никогда не победить. Потому что она Лора, потому что она О’Мэлли, потому что живет в обшарпанном домишке на окраине богом забытого городка, по всем этим причинам вместе и каждой в отдельности. У нее ничего не получится.

Лучшее, что может сделать Лора О’Мэлли, – попытаться сбежать. Чем, собственно, она сейчас и занимается.

К тому моменту, когда обе медсестры выходят из палаты Тони и в недоумении замечают цепочку грязных следов на полу коридора, Лора уже далеко от больницы.

Глава 29

1979 год

День перевалил за середину. Лора вновь шагает по центральной улице Марли. Она вымоталась и ужасно проголодалась. И по-прежнему не приблизилась к решению главной проблемы: что делать дальше? Тони в больнице, лежит без сознания. И как бы ни хотелось Лоре надеяться, что он никогда не очнется, полной уверенности у нее нет. Все же лучше следовать изначальному плану – уехать из города. Но каким образом? У нее нет ни денег, ни места, куда она могла бы отправиться.

В голову приходит безумная идея. Столь же безумная, сколь и дерзкая, но, если все хорошенько рассчитать, может сработать. Лора не виделась со своим бойфрендом с тех пор, как повстречалась в лесу с Тони Бергманом – кажется, целую вечность назад. Но у приятеля Лоры есть машина, он может вывезти ее из города, и никто ничего не узнает. К концу последнего урока Лора полна решимости воплотить свой план в жизнь.

Но остается еще один вопрос: финансы. Предположим, она доберется до Квебек-Сити или даже до Монреаля, и что дальше? Лора не согласна на участь бродяжки, живущей на улице. Безусловно, она считает себя бесшабашной девчонкой, но все же способной мыслить здраво. Ей не выдержать. Конечно, можно соврать насчет возраста и устроиться работу, но деньги все равно понадобятся. Хотя бы для начала.

После школы Лора не торопится домой. Она медленно бредет по улице, и не только потому, что многочисленные ушибы и ссадины мешают двигаться свободно, и даже не потому, что не горит желанием снова встретиться с матерью – хотя и то, и другое не стоит сбрасывать со счетов. Но главная причина в другом. Лору не покидает ощущение, что минувший день прошел словно в тумане, долгие часы пролетели как одна минута. Вот бы замедлить время, чтобы неспешно все обдумать, обрести ясность и найти ответы на мучительные вопросы.

Погруженная в свои мысли, Лора не обращает внимания на то, что делается вокруг, и едва ли замечает машину, вывернувшую на обычно пустую днем улочку. Хотя такую машину трудно не заметить. Помимо знаменитой «импалы» Пьера Бергмана это самый красивый автомобиль, который когда-либо появлялся на улицах Марли. Лора слышала название модели, но сейчас не может вспомнить. Однако ей точно известно, что Гаэтан Фортье заказал машину в Штатах, и стоит она, должно быть, целое состояние. Такую огромную кучу денег Лоре даже не вообразить.

Двигатель тихо урчит, автомобиль сбавляет ход. Только сейчас Лора отрывает взгляд от своих заляпанных грязью башмаков, поднимает голову и наконец-то замечает автомобиль. Сидящая за рулем женщина выглядит почти такой же роскошной, как ее блестящее авто. У Мари Фортье всегда ухоженный вид: безупречная прическа, красивый маникюр, наряды по последней моде. Жена Гаэтана Фортье кажется совсем миниатюрной в кабине гигантского седана, а лежащие на руле руки и вовсе похожи на кукольные.

Мари обращается к девушке, и Лора застывает на месте как вкопанная: она понятия не имела, что этой женщине вообще известно о существовании Лоры О’Мэлли, не говоря уже о том, чтобы знать ее по имени. Она встречается с Мари взглядом и спешно отводит глаза.

– Лора, у тебя все в порядке?

Девушка в полной растерянности. Если сказать «да», это будет очевидная ложь. А еще неизвестно, каковы будут последствия, если ее поймают на лжи мадам Фортье.

Поэтому Лора дает единственно возможный ответ: пожимает плечами. И невольно отмечает про себя, что это самый верный ее поступок за последнее время.

– А знаешь, – продолжает Мари, – давай-ка ты сядешь ко мне в машину, и мы спокойно поговорим. – Голос женщины звучит мелодично и нежно.

Лора раздумывает. Не следует садиться в машину к незнакомцу. Нет, конечно, Мари нельзя назвать незнакомым человеком в прямом смысле слова: все знают семейство Фортье. Однако Лора слышала о них мало хорошего. Да, они крупные благотворители, но их не любят и не особо доверяют им.

С другой стороны…

Лора решает, что ей все равно нечего терять.

Она забирается на пассажирское сиденье и мгновенно проваливается в огромное кожаное кресло, ощущая себя маленькой и беззащитной. В салоне витает запах новой кожи, смешанный с запахом тонкой сигареты, которую Мари сжимает в изящных пальцах, но всё перекрывает терпкий аромат ее духов.

Первым делом Мари лезет в бардачок, извлекает оттуда пачку этих самых сигарет и предлагает Лоре. Та отрицательно качает головой.

– Правильно, – с тихим смешком замечает Мари. – Ты еще слишком молода. Я начала курить, когда была немногим старше тебя. В то время все так делали. А теперь нас уверяют, что курение убивает. И как тебе такой поворот? – Она снова улыбается.

Лоре доводилось слышать о вреде курения, но ее это никогда не останавливало. Она снова пожимает плечами.

– Понимаю, мое приглашение удивило тебя, – говорит Мари. – Но ты брела по дороге с таким потерянным видом. Не могу спокойно смотреть, как ребенок страдает.

– Я не ребенок, – вскидывает подбородок Лора, но, к ее досаде, Мари снова улыбается.

– Однажды ты поймешь, что я имею в виду.

– Что вам нужно? – обрывает ее Лора.

– С чего ты взяла, что мне от тебя что-то нужно? – Мари искренне удивлена. Устремленный на Лору взгляд делается серьезным. На мгновение девушке становится неловко: а вдруг она ошибается насчет Мари? Вдруг все в городе ошибаются? Может, она и вправду действует из лучших побуждений.

– Я ни разу не видела вас в городе в будний день, – говорит Лора. – Вы ведь обычно сидите дома, потому что вам не нужно ходить на работу.

Мари выглядит уязвленной. Лора готова надавать себе пощечин. Отлично! Только что она обидела свою потенциальную благодетельницу. А с другой стороны, может, даже лучше сразу выложить карты на стол. Теперь посмотрим, как Мари Фортье сделает то же самое.

– Хорошо, – соглашается та, слегка кивая, – мне действительно кое-что нужно, но я готова честно компенсировать потраченное тобой время и предложить достойную оплату. Дело в том, что сегодня вечером нам с мужем придется ненадолго уехать. И мы ищем того, кто присмотрел бы за нашей дочерью, пока нас нет. Мы вернемся завтра утром.

Лора слегка озадачена: она чувствует недоумение и легкое разочарование. Значит, вот в чем дело. Девушка и сама толком не знает, чего ожидала, но точно не этого.

– Вы ведь знаете, кто я такая, верно? – говорит Лора. Это не вопрос, скорее утверждение.

Пристальный взгляд Мари устремлен на девушку. Женщина молчит.

– Лора О’Мэлли, – добавляет Лора. – Моя мать…

– Да-да, я в курсе, – легкомысленно отмахивается Мари. Слишком легкомысленно.

– И вы готовы оставить О’Мэлли одну в своем доме? – брякает Лора.

Мари издает короткий смешок.

– Что ж, Лора, скажем так: я не верю, что о человеке можно судить по его родителям. По-моему, каждый заслуживает шанса быть оцененным по его личным заслугам.

– А по-моему, мадам, вы городите полнейшую чушь.

Слова вырываются у Лоры сами собой прежде, чем она успевает прикусить язык. Ну вот, теперь точно всему конец, думает девушка, наблюдая, как физиономия собеседницы вытягивается от удивления. Вряд ли до сих пор с женой Гаэтана Фортье осмеливались говорить в таком тоне. Во всяком случае, лицом к лицу.

«Ну почему я такая? – вяло размышляет Лора. – Не успеет произойти что-то хорошее, как я все порчу». Она внутренне съеживается, ожидая, что сейчас ее вышвырнут из уютной машины, накричат и вдобавок наградят парочкой обидных эпитетов для пущего эффекта. Черт, еще повезет, если этим все и ограничится. Насколько Лоре известно, шеф местной полиции – большой приятель Гаэтана Фортье. Мари нажалуется мужу, а тот позвонит Пьеру Бергману. И тогда действительно неприятностей не оберешься.

От висящего в салоне сигаретного дыма и крепкого аромата духов немного кружится голова.

И вдруг Мари откидывается на спинку сиденья и принимается хохотать.

– Боже мой, вам стоит следить за языком, юная леди.

Лора чувствует себя нахалкой и неожиданно выпаливает:

– Вообще-то, я передумала: можно мне сигаретку?

Мари пропускает просьбу мимо ушей. В уголках ее губ застыла лукавая усмешка.

– Именно такой я тебя и представляла, – кивает женщина. – И к тому же ты непривычно откровенна. Да, о нашей семье тоже болтают разное. И мне известно, что говорят о моей дочери. Жители провинциальных городков всегда были такими. Выходя за Гаэтана, я понимала, с чем придется столкнуться. Но понятия не имела, что будет настолько плохо. И я знаю, Лора, что и тебе доводилось переживать подобное.

В горле у Лоры стоит в ком. Может быть, впервые в жизни она не находится с ответом. Все саркастические реплики разом вылетели из головы.

– Люди сплетничают, – продолжает Мари, словно не замечая замешательства девушки. – В результате многие с подозрением относятся к нашей дочери. Они думают, у нас в доме творится бог знает что. Уверяю тебя, все это чистейшие выдумки. И тем не менее нам нужен человек, который мог бы присмотреть за Мишель, а никто не соглашается. Я хорошо заплачу за работу.

Мари Фортье называет сумму, и Лоре с трудом удается сохранить невозмутимый вид. Это большие деньги. Огромные. Их хватит, чтобы сбежать из города и добраться до самого Монреаля, если Лора решит направиться именно туда. На них можно купить целую кучу билетов на концерт «Эй-Си-Ди-Си», если ей все еще захочется пойти туда.

– Очень хорошо. Значит, договорились, – кивает Мари. – Кстати, ты могла бы отправиться со мной прямо сейчас? Чем быстрее мы с мужем уедем, тем быстрее вернемся.

У Лоры нет времени на раздумья. Она и не хочет ни о чем думать. Разум зациклен на магической сумме, на деньгах, которые решат все ее проблемы. Лора не в силах отказаться. Она просто не может позволить себе сказать «нет».

И, похоже, Мари прекрасно об этом известно.

Глава 30

2017 год

На следующее утро ситуация ничуть не лучше прежнего: опухшая лодыжка по-прежнему выглядит скверно, ни малейших признаков улучшения, и любая попытка опереться на ногу вызывает адскую боль, а это означает, что на мои передвижения уходит в три раза больше времени, чем обычно. Зато Лора демонстративно берется за хозяйство – то есть покидает гостиную, не предложив мне помощь. Похоже, мама сегодня в ударе. Она нарочно гремит посудой, когда я пытаюсь прослушать сообщение на автоответчике, и презрительно фыркает, складывая тарелки и чашки в сушилку. Лора, моющая посуду ранним солнечным утром, – зрелище само по себе невероятное.

– Мам, если ты не против, я бы немного поработала.

По какой-то причине просьба выводит ее из себя.

– Поработала? – взрывается Лора. – Интересно, над чем?

– Над моей историей.

– Над твоей историей? – Она складывает руки на груди и впивается в меня пристальным взглядом.

Я устроилась на шатком табурете возле кухонной стойки, костыль стоит рядом, прислоненный к столу, больная нога лежит на сиденье стула, тоже весьма хлипкого, – больше на кухне сидеть не на чем. Лора нависает надо мной живым олицетворением материнской власти, и у меня нет ни единого шанса вскочить и выбежать из дома, саданув дверью.

– Разве ты недостаточно наработалась? Что еще должно случиться, чтобы ты бросила уже наконец эти дурацкие раскопки? Мало того что ты сломала лодыжку, хочешь еще и шею свернуть?

– Лодыжка у меня не сломана…

– Я с самого начала считала это расследование плохой идеей, – не унимается мать, – а теперь вижу, что оно просто опасно.

– Послушай, в чем опасность? На меня же никто не нападал. Я была в лесу, одна. Испугалась. Случайно оступилась и ударилась головой…

– Однако местные любители страшилок придерживаются иного мнения, – кипятится Лора. – Они думают, что в лесу таится опасность. Неспроста же ходят старые сказки о ведьмах, бегающих на четвереньках в зверином обличье. – Мать хмурится. Гнев искажает ее черты, сейчас она выглядит старше своих лет. – Люди действительно верят, что ты повстречалась с ведьмой и тебя оставили в живых только для того, чтобы ты рассказала об увиденном.

Я вздыхаю и спрашиваю:

– Хоть одна из этих историй основана на фактах?

– Сама скажи, – кривится мать. – Ты ведь стала местной знаменитостью: героиня новой городской легенды.

– Лично мне никакие ведьмы в лесу не попадались, – уклончиво отвечаю я.

– У этих кумушек хватает наглости явиться сюда и лезть со своими рассказами, – возмущается Лора. – Прежде никому не было до нас дела. Когда моя мать умерла от цирроза, ни одна из них…

И она пускается в долгое и подробное перечисление старых обид. Повествование, от которого я была избавлена последние годы, и не скажу, что соскучилась по нему. Как правило, матери требуется полбутылки какого-нибудь дешевого пойла, чтобы дойти до стадии жалоб и проклятий.

– А я рада, что они явились со своими рассказами, – перебиваю я. – Эта информация должна была бы оказаться в деле о пропавшей девочке сорок лет назад.

– В таком случае, может, расследованием стоит заняться полиции?

– Но полиция им не занималась, – замечаю я. – А теперь, если не возражаешь, я хотела бы продолжить. Мне нужно обработать собранные сведения и передать их Фрэнку.

Лора хохочет. Это горький, нехороший смех.

– Он сказал, что передаст материалы в Службу безопасности, – добавляю я, понимая, что говорю лишнее, словно оправдываюсь.

– Можно подумать, им там не наплевать.

После недавнего разговора с чиновником Службы безопасности я вынуждена признать, что в словах Лоры есть доля правды. Я не нахожусь с ответом, и мать воспринимает молчание как поощрение продолжать нападки на мой план в целом.

– И вообще, почему тебя так волнует история Мишель? С каких это пор ты заделалась поборницей прав бедных детишек? По большому счету тебе плевать на девочку. Плевать, как и два года назад, когда ты явилась в город.

– Почему ты так говоришь? – Я досадливо морщусь.

– Да потому что это очевидно! – с ликованием восклицает мать. Глаза у нее загораются сердитым блеском, губы подрагивают, как обычно бывает, когда она готовится сказать что-то обидное. – Как думаешь, почему никто не захотел разговаривать с тобой? Потому что люди действительно верили, будто Мишель до сих пор рыскает по лесу в поисках детей, которых можно утащить в чащу? Брось, Стефани. Жители нашего города, конечно, не блещут умом, но они не совсем тупые. Никто не захотел разговаривать с тобой, потому что ты вернулась после более чем десятилетнего отсутствия и вела себя так, словно оказала нам огромную честь своим визитом. Остановилась в гостинице и даже не соизволила позвонить матери. Думаешь, люди ничего не заметили? Очень даже заметили.

Я чувствую, как жар приливает к щекам.

– И все прекрасно понимали: тебе нет до Мишель никакого дела. Да и с какой стати тебе беспокоиться о судьбе девочки, жившей в этом городе еще до твоего рождения, если ты презираешь даже тех, с кем выросла? Думаешь, мы здесь деревенщины неотесанные, а ты крутая городская девчонка? Представь, Стефани, жителям Марли известно, что такое подкаст. И они знали, что ты лишь стремишься использовать нас в своих целях. Вот почему никто не пожелал отвечать на твои вопросы.

– Зато сейчас они очень даже хотят разговаривать со мной, – вставляю я.

– Да ничего удивительного, – пожимает плечами Лора. – Тайна перестала быть тайной. Теперь из истории о пропавшей девочке не выжмешь ничего путного. Никакого подкаста, верно? Ты ведь не разгадала главную загадку, и никто не разгадал. Просто случилось наводнение, и вот она, Мишель Фортье, получите. Но, конечно, этим болтливым сукам неймется, из кожи вон лезут, лишь бы доказать, что все было иначе. И понеслось: тут тебе и сатанинские жертвоприношения, и одержимость, и ведьмы в лесной чаще. Ты сама-то хоть слышишь, насколько нелепо звучат их байки?

Должна признать, что Лора права. Россказни действительно нелепые. Но именно поэтому они идеально подойдут для моей аудитории: мрачные подробности запутанной истории, которые трудно доказать, но и опровергнуть невозможно.

Поэтому я, само собой, занимаю оборонительную позицию.

– Мам, – говорю я, – свидетельства не такие уж и нелепые, их даже слухами не назовешь. А вдруг найденное в стене тело принадлежит ребенку, которого Мишель заманила в лес и убила? Надо хотя бы установить личность жертвы, прежде чем делать выводы…

– Ты что, совсем рехнулась? – взрывается Лора. – Весь город с катушек слетел.

Внезапная вспышка выглядит странно, мать дрожит всем телом, глаза у нее блестят, но это уже не прежний сердитый огонек, а скорее настоящие слезы.

– Ладно, вы решили начисто отказаться от здравого смысла, – голос Лоры взлетает почти до крика, – но неужели в вас нет ни капли сострадания?! В то время Мишель Фортье едва исполнилось девять. Да, она была трудной девочкой. Но вы готовы обвинить ее бог знает в чем, не имея на то ни малейших оснований. Поймите же, наконец: Мишель – жертва!

Я сижу потрясенная. Лицо у меня пылает. Я понятия не имела, что Лора способна на такие бурные чувства. Черт, я даже ни разу не слышала, чтобы мать произносила столько связных предложений кряду.

– Ма-ам, – тяну я.

– Хватит мамкать! – рявкает Лора. – Тебе в большом городе совсем мозги отшибло? Что угодно готова болтать ради капельки внимания, ради пятнадцати минут славы. Подумай головой, Стефани. Спроси себя, какую репутацию ты стремишься заработать: человека, который сделал себе имя на несчастье других? По-твоему, такое обойдется без последствий?

Мать смотрит на меня сверху вниз. Глаза у нее сделались темные, злые и грустные. В голове у меня роится целая куча аргументов, ведь существует немало популярных программ, занимающихся расследованиями подобного рода: подкаст «Серия», документальный сериал «Неразгаданные тайны» и даже еженедельное шоу «Мое любимое убийство». Мне хочется сказать, что не я первая это придумала и что разбирать старые криминальные истории очень даже хорошо и правильно, но слова не идут с языка. Я молчу.

Да, это хорошо и правильно. Иногда такие расследования даже помогали раскрыть преступление. Но я приехала сюда вовсе не за этим: не ради справедливости, которая должна восторжествовать, и не ради самой Мишель Фортье. Я думала о том, как вернуть утраченные позиции и показать им всем – показать что? Что я лучше остальных?

Но ведь лично мне это и так известно, верно?

А если нет, кому и что я доказываю? Чье мнение меня настолько волнует: Лоры? Люка и Кэт?

Между тем на моей прежней работе действительно всем на всё плевать. Плевать и на меня, и уж тем более на девятилетнюю девочку из провинциального городка, пропавшую сорок лет назад. Я была прямо-таки ходячим воплощением поговорки «незаменимых нет», потому-то и зациклилась на загадке исчезновения Мишель. Ведь у меня была личная связь, пусть и крайне зыбкая, с теми краями и с той историей, которую эти скучающие избалованные люди могли счесть занимательной. И я решила долбить эту тему, чтобы они не вздумали избавиться от меня, взяв на мое место очередного бездельника из своих университетских приятелей. Что в конечном итоге и произошло.

И самое ужасное – все мои усилия оказались напрасны. То, что я выбралась из Марли и что получила диплом, работая на двух работах, тоже ничего не значило. Какими бы навыками и талантами я, как мне казалось, ни обладала, их не хватило, чтобы произвести впечатление на окружающих. Я была исключительной личностью лишь в собственных глазах.

Полагаю, именно этим Лора и пытается ткнуть мне в физиономию теперь, когда от желающих дать интервью нет отбоя и я переживаю редкий момент триумфа.

У меня невольно сжимаются кулаки.

– Все лучше, чем пропивать мозги в этом дерьмовом городишке, – огрызаюсь я. – Или что, по-твоему, называется репутацией? Считаешь, мне следовало остаться и прозябать здесь, сидеть целыми днями на заднем крыльце с сигаретой и банкой пива или таскаться по барам в надежде подцепить такого же местного лузера? – «Остаться здесь с Люком», – мелькает в голове мысль, которую я изо всех сил стараюсь отогнать и засунуть в самый дальний уголок сознания. – Ничего не добиться, ни к чему не стремиться, только тупо смотреть, как созревает очередной урожай сои? Никаких рисков, но зато и никаких, как ты выражаешься, последствий, верно?

Лора поджимает губы, отчего характерные «морщинки курильщицы» над верхней губой становятся заметнее.

– Вы, местные, – ору я, смутно осознавая, что окончательно теряю самообладание и злость захлестывает меня с головой, – вы достойны участи неудачников! И мне не стыдно наживаться на ваших бедах, потому что вы заслужили такое к себе отношение. Никто не заставлял вас становиться жалкими и убогими, вы сами сделали выбор!

Я ожидаю, что мать сейчас набросится на меня или придет в ярость и швырнет чем-нибудь тяжелым. Но вместо этого Лора молчит. Она стоит так несколько секунд, затем разворачивается и молча направляется к двери. Возле порога валяется пара туфель, мать засовывает в них ноги, сдергивает с вешалки плащ и накидывает его прямо поверх пижамной кофты.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я, чувствуя себя пришибленной: голос звучит сипло, а фраза выходит по-детски жалобной.

Лора не отвечает. Она захлопывает за собой дверь, а через мгновение до меня доносится звук работающего двигателя: машина срывается с места и катится по дорожке, выплевывая из-под колес гравий. Еще миг – и становится тихо. Лора уехала.

Дом погружается в виноватое молчание. Без матери, чье присутствие в этом тесном пространстве всегда так заметно, гостиная странным образом кажется намного больше. Слышно, как капает кран на кухне. Часы на стене громко тикают. Привычные звуки, которые сводят с ума.

Превосходно. Просто замечательно.

Включенный ноутбук стоит на столе – молчаливый свидетель пронесшейся бури. Мысль о том, чтобы возобновить так называемую работу, отдает горечью. Но я из чистого упрямства прогоняю непрошеное чувство и продолжаю сердито клацать мышкой, копируя собранные материалы на флешку. Теперь нужно доставить ее в участок Фрэнку. Вот только машина Лоры исчезла, как и сама Лора.

Я со стоном поднимаюсь с табурета, едва не опрокинув его. Черт тебя подери, мама. Костыль с грохотом падает на пол. Я поднимаю его и ковыляю к телефону.

Проклятье, кому же позвонить? Через щелку в жалюзи я смотрю на улицу – ни души. Поделившись своими ценными фактами, все мои надежные свидетели разъехались: кто домой, кто в церковь, а кто-то отправился на ланч с друзьями, чтобы там снова и снова мусолить чудовищные подробности старых историй, заедая их тостами с консервированными бобами. Вряд ли кто-нибудь из них согласился бы поиграть в таксиста и целый день возить меня по городу. Слишком много чести.

Разочарованная, я поворачиваюсь к телефону. Огонек автоответчика яростно мигает, и я нажимаю на кнопку, чтобы прослушать запись. Еще несколько минут назад это казалось ужасно важным, словно каждое новое сообщение могло содержать ответы, которые я так долго искала. Я слышу очередной голос: звонящий уверяет, что ему не терпится побеседовать со мной о Мишель Фортье. Теперь, когда у меня есть что предложить – чуточку внимания от человека, косвенно причастного к расследованию, – каждый из них жаждет урвать свои крохи. Нет, все же я была права насчет Марли и его обитателей. А Лора ошибалась.

Я рассеянно записываю в блокнот парочку телефонных номеров, полагая, что всегда смогу перезвонить позже. Затем автоответчик начинает проигрывать следующую запись, и я сразу понимаю: речь пойдет о другом. Ухо улавливает множество посторонних шумов на заднем плане. И сам голос звучит буднично и как будто устало. Я вспоминаю, что однажды уже слышала эту женщину: одно короткое голосовое сообщение, она еще неверно произнесла нашу фамилию.

– Здравствуйте. Сообщение для мадам О’Маллэ. Я звоню из онкологического отделения «Шодьер хоспитал», чтобы подтвердить вашу запись на прием завтра днем…

Карандаш выскальзывает у меня из пальцев, падает на пол и закатывается под стойку, откуда я не сумею достать его. Но сейчас мне плевать на карандаш.

Онкологическое отделение? Но она… считалось, что Лора…

Почему же она ничего не сказала? Мысль гудит в голове, как навязчивый комар.

Конечно, не сказала. Да и с чего бы ей говорить? Она ведь думает, что мне все равно. А мне не все равно? В последнее время меня трудно назвать образцом внимания и заботы. Да и не в последнее тоже.

Чувство вины обрушивается на меня лавиной, сшибает с ног и расплющивает. Зато теперь я не только знаю, кому надо позвонить, но и отбрасываю любые сомнения и опасения. Если уж забыть о глупой гордости, так именно сейчас.

Каким-то образом мне удается набрать номер по памяти, хотя прошло больше десяти лет. Думаю, некоторые вещи намертво впечатываются в мозг и остаются там навсегда, что бы ни случилось.

Я почти уверена, что он не ответит, просто проигнорирует мой звонок или переведет на голосовую почту. В воображении проносятся малоприятные образы: он видит мое имя, высветившееся на дисплее мобильника, досадливо морщится и нажимает «отклонить».

В динамике раздаются два долгих гудка, а затем он снимает трубку.

– Стефани? У тебя все в порядке? – Голос Люка звучит сбивчиво, он немного запыхался, словно ждал моего звонка, но не успел достаточно быстро добежать до телефона, чтобы ответить.

– Приезжай, – говорю я.

– В чем дело?

– Мы должны найти мою маму. И как можно скорее.

Глава 31

1979 год

Лора впервые видит дом Фортье настолько близко, более того: ей выпал шанс заглянуть внутрь. Многое в этой постройке и прежде приводило ее в недоумение. Почему у дома такая причудливая конфигурация? Он словно пришелец из будущего, несуразный и странный. Да и в принципе зачем возводить такой особняк здесь, в Марли, где ему явно не место. Ничего удивительного, что горожане невзлюбили семейство Фортье едва ли не с первого взгляда.

Машина подъезжает к главным воротам. Лора вытягивает шею: она обращает внимание на детали, которых не замечала раньше. Во-первых, высокая ограда, а также зарешеченные окна первого этажа. В Марли некого бояться. Самые серьезные преступления – кражи на полках магазинов, которыми грешат подростки, да еще пьяные драки в барах. Жители даже не запирают двери на ночь. Причем речь идет не только о нищебродах вроде родителей Лоры, у которых и воровать-то нечего, но и о вполне состоятельных гражданах.

Семейство Фортье явно чего-то опасается. Или кого-то.

Лора шагает следом за Мари к парадному входу. Дом постепенно надвигается и словно бы нависает над ней. Только сейчас девушка в полной мере осознает, насколько он огромен. Она поднимается вместе с хозяйкой по широкой лестнице и ждет, пока Мари выудит из сумки тяжелую связку ключей и отопрет один за другим три разных замка. Затем обе переступают порог особняка.

В первый момент Лоре кажется, что кроме них в доме никого. Пространство нижнего холла настолько велико, что голос Мари, зовущей дочь по имени, отдается эхом. Все здесь выглядит как на картинке в модном каталоге недвижимости. Мягкий ковер приглушает шаги. По стенам развешаны многочисленные фотографии в рамочках. Лоре хочется подойти поближе и рассмотреть их, но сдерживает порыв. У нее впереди достаточно времени: когда Фортье уедут, Лора сможет гулять по дому сколько душе угодно.

– Привет, – раздается откуда-то сверху детский голосок.

Лора вздрагивает от неожиданности, вскидывает голову и шарит взглядом по гостиной, почти уверенная, что сейчас увидит призрака, а то и плавающую в воздухе улыбку Чеширского Кота. Но голосок принадлежит человеку из плоти и крови: Мишель Фортье стоит на верхней площадке лестницы, ведущей на второй этаж. Девочка одета в пышную розовую юбку с оборками и ажурный вязаный пуловер в тон юбке.

Мари начинает что-то говорить, объясняя дочери присутствие гостьи в доме, но Лоре трудно сосредоточиться на словах: все ее внимание поглощено Мишель. Она не раз видела, как девочка катается в парке на велосипеде, но никогда прежде ей не доводилось рассматривать младшую Фортье так близко и так долго. Волосы у Мишель заплетены во французскую косичку, плотно прилегающую к голове, в ушах поблескивают золотые сережки-колечки. Лора с удивлением замечает, что вместо домашних тапок на ногах у нее нарядные туфельки в стиле Мэри Джейн, в каких обычно ходят по улицам: белые, с розовыми бантиками и тонким ремешком через подъем стопы. Ангельское личико Мишель – сама симметрия. Идеальную красоту девочки портят лишь слишком маленькие и близко посаженные глаза.

И все же в облике Мишель есть нечто пугающее, как и в зловещей атмосфере дома. Лора поражается, как Мари может жить здесь изо дня в день и засыпать под этой крышей. Впрочем, скоро она сама узнает, ведь ей предстоит провести тут ночь. Лора заранее понимает, что ни на мгновение не сомкнет глаз.

Она здоровается с Мишель. Та окидывает гостью оценивающим взглядом, а затем одаривает ослепительной улыбкой и говорит:

– Я тебя знаю.

Лора не решается произнести ни слова.

В холле появляется муж Мари. Он едва удостаивает девушку мимолетным взглядом, что довольно странно: ведь ее оставляют присматривать за их роскошным домом – ее, непутевую девчонку О’Мэлли. Однако Мари выглядит невозмутимой, и Лора тоже пытается успокоиться. Прощание выходит торопливым и немногословным. Мишель обещает родителям вести себя хорошо.

Дверь закрывается. Лора наблюдает, как язычки трех дверных замков с легким щелчком встают на место. Слышится шорох гравия под колесами отъезжающего автомобиля, затем он выкатывает через главные ворота на асфальтированную дорогу, и все стихает.

Итак, это свершилось: Лора и Мишель одни в огромном доме.

Девушка понятия не имеет, что делать дальше. Неплохо было бы получить какие-нибудь инструкции от родителей ее подопечной.

Тем временем Мишель начинает спускаться в холл, легко и почти бесшумно ступая кожаными подошвами туфелек по устланной ковром лестнице – кажется, каждый дюйм в этом доме забран ковровым покрытием, приглушающим шаги. Лора чувствует, как темные холодные глаза Мишель пристально изучают ее. Девочка ухмыляется: она видит растерянность новоиспеченной няни и прекрасно понимает, насколько той неуютно в непривычной обстановке, а потому без лишних церемоний берет инициативу на себя.

– Если ты голодна, в холодильнике есть еда, – произносит она невинным тоном, словно прочитав мысли гостьи.

Лора почти забыла о еде, но сейчас понимает, что ужасно голодна. На самом деле она даже не может вспомнить, когда ела в последний раз.

– У тебя дома наверняка пусто в холодильнике, – добавляет Мишель, подкрепляя свою реплику понимающим кивком.

Лора потрясена.

Девочка хихикает.

– Да не смотри ты на меня так. Ты же Лора О’Мэлли. У твоих родителей ничего нет. Зачем прикидываться, будто это неправда. Если хочешь, можешь съесть все, что стоит у нас на полках. Мои родители слова не скажут. Они вообще не обращают внимания на такие вещи.

– Откуда ты знаешь обо мне? – слегка кашлянув, спрашивает Лора.

Мишель пожимает плечами. Она пересекает холл, проходит мимо ошеломленной гостьи, как мимо пустого места, и не оглядываясь направляется на кухню, словно уверена, что няня последует за ней. Так Лора и поступает.

– Люди болтают, – в качестве пояснения бросает девочка. Они добираются до кухни, и Лора осторожно переступает порог, но дверь за собой на всякий случай оставляет открытой. – Люди все время болтают, особенно при детях. Можно подумать, мы глухие. Зато так можно узнать все, что тебя интересует. Например, я знаю, почему тебя не пускают в супермаркет.

Лора стискивает зубы.

– Давай, – подбадривает ее Мишель. Однако, видя, что Лора продолжает стоять у порога, подходит к буфету и берет высокий пузатый стакан. Затем открывает дверцу холодильника и достает бутылку молока. Она льет молоко в стакан, пока он не наполняется до краев. Затем пододвигает его в сторону Лоры, не пролив ни капли. – Ну же, давай, – повторяет девочка. – Или ты считаешь, что я пытаюсь тебя отравить?

Лора смотрит на белую жидкость в стакане. Надо признать, такая мысль мелькала у нее в голове. Мишель продолжает сверлить ее взглядом. Лора чувствует, что маленькая хозяйка не отступит, пока гостья не подчинится, поэтому берет стакан и делает глоток – самый крошечный из возможных.

– Вот. Теперь ты довольна? – спрашивает она.

– Лора, – девочка удрученно покачивает головой, – ты ведь помнишь: мне девять лет. Ты моя няня. Это ты должна уговаривать меня хорошенько поесть, а не наоборот.

Щеки у Лоры делаются пунцовыми.

Мишель тяжело вздыхает.

– Да не смотри ты такими глазами. Мне лишние проблемы ни к чему. Просто хочу, чтобы мы стали друзьями.

Лора сердито хмурится. И не притрагивается к молоку.

– Ладно, я возвращаюсь к себе, – беззаботным тоном объявляет Мишель. – Детская находится на втором этаже. Ты можешь оставаться в гостиной. Оттуда прекрасно видно лестницу, так что мне не удастся покинуть дом без твоего ведома. А ты делай что хочешь. Договорились?

Лора коротко кивает, а потом с неохотой спрашивает:

– А ты что будешь делать все это время, пока нет родителей?

– У меня в комнате есть чем заняться. Тебе стоит подняться самой и посмотреть.

Приглашение произнесено все тем же жизнерадостным тоном, но у Лоры почему-то мурашки бегут по спине. Мишель разворачивается и, взмахнув французской косичкой, топает обратно в гостиную. Лора остается стоять посреди кухни как вкопанная.

Голос Мишель доносится откуда-то издалека: девочка, должно быть, уже преодолела половину лестничного пролета:

– Ну, так ты идешь?

Похоже, выбора у Лоры нет. Она отправляется на зов Мишель. К тому же, положа руку на сердце, ей ужасно любопытно, что находится там, наверху. Она даже не припомнит, доводилось ли ей бывать в домах, где есть второй этаж. Большинство построек в Марли одноэтажные и приземистые, словно возводившие их люди боялись оказаться слишком близко к солнцу.

Лора начинает подниматься по лестнице, держась за блестящие латунные перила. Но, сделав несколько шагов, смущенно отдергивает руку, опасаясь, что тепло ее влажной ладони может замутить сверкающую поверхность.

Наконец Лора взбирается на устланную ковролином площадку. В углу на изящном круглом столике-консоли красуется высокая ваза с цветами. Роскошный букет настолько свежий, что девушка явственно видит крошечные капельки росы, поблескивающие на лепестках растений. Лора смотрит, разинув рот от удивления.

– Они искусственные, – выводит ее из забытья насмешливый голос Мишель.

Лора снова заливается краской.

Ну конечно же, розы ненастоящие: стоит лишь внимательно присмотреться, и это становится очевидным. Лора ясно различает жесткие пластмассовые стебли с шипами, которые расположены неестественно симметрично. Она озирается в поисках предметов, на которых можно остановить взгляд, – что угодно, лишь бы не чертовы цветы, приведшие ее в замешательство.

Дальше по коридору находятся три двери: две из них заперты, а одна полуоткрыта. Лора полагает, что это и есть спальня Мишель. Девочка распахивает дверь во всю ширь и делает приглашающий жест рукой. Все нутро Лоры противится этому: ей совершенно не хочется заходить в детскую, ноги словно приросли к полу. Но она заставляет себя идти вперед, твердо решив не показывать маленькой паршивке, как сильно напугана.

«Комната могла бы принадлежать младенцу», – в смятении думает Лора. Бесконечные рюшечки, оборки, бантики. И куклы. Одна из стен детской буквально завалена куклами, их пустые стеклянные глаза устремлены в пространство, а на розовых личиках видны пыльные разводы: похоже, они давно лежат тут без дела, и вряд ли подрастающая Мишель намерена впредь брать их в руки.

– Мама считает, что я до сих пор играю в куклы. – Девочка добродушно усмехается и покачивает головой. – Но мне жаль разочаровывать ее.

– Мадам Фортье кажется очень милой женщиной, – выдавливает Лора, с трудом выдерживая взгляд Мишель, которая сверлит ее глазами. И тут же мысленно проклинает себя: «Что? “Очень милая”? Какие жалкие слова!» Но надо же было хоть что-то сказать, заполнить неловкую паузу.

Мишель хихикает.

– Не такая уж и милая, – говорит она, – когда узнаешь ее поближе.

По спине у Лоры ползет холодок.

– Как и мой отец, – продолжает девочка. – Он злой человек. И ненавидит все это. Ну, ты понимаешь. Я даже не уверена, любит ли он ее. – Лора понимает, что Мишель имеет в виду свою мать. – Не знаю, зачем он так суетился с домом. И со мной. Чтобы пустить пыль в глаза? Но кому это надо? Люди здесь такие же гнилые, как и сам город, жестокие, злобные и завистливые. Местные ненавидят богатых, потому что у них больше возможностей, и ненавидят тех, кому повезло меньше, потому что считают их отбросами. – Мишель косит на собеседницу озорным взглядом. – Иногда мне кажется, что единственные по-настоящему честные обитатели Марли – те, кто маленько того. – Она смеется и крутит пальцем у виска. – Вот, к примеру, Тони Бергман. Все шарахаются от него, а мне жаль беднягу.

При упоминании Тони Лора вздрагивает – совершенно непроизвольно, но настолько явно, что Мишель наверняка замечает реакцию собеседницы.

– Откуда ты знаешь Тони? – спрашивает Лора, надеясь, что хотя бы голос звучит нормально.

Мишель хохочет.

– Все знают Тони. Он душа нашего города.

Лора понятия не имеет, о чем толкует эта девчонка, но каждая минута, проведенная в ее обществе, все больше и больше наполняет душу страхом.

– Тони хороший парень, – уверенно поясняет Мишель. – Он как зеркало: что имеешь, то и видишь. Потому-то люди и боятся его.

Мишель пересекает комнату, останавливается возле окна спиной к Лоре и отдергивает собранную фестонами шелковую портьеру.

Вид из окна впечатляет – особенно красиво сейчас, на закате, когда небо окрашено в розовато-сиреневые тона. У Лоры перехватывает дыхание.

– Чудесный пейзаж, не правда ли? Могу любоваться часами. – Девочка делает широкий жест рукой, приглашая Лору присоединиться к ней. Та колеблется, но уступает соблазну – зрелище настолько завораживает, что она не в силах отвести глаз.

Перед ней открывается свободное пространство: ни домов, ни других построек. Лора видит двор, вымощенный мозаичной плиткой, а за ним лежат широкая луговина, речной берег, мерцающая лента воды и темные макушки деревьев. Она наклоняется ближе к стеклу и понимает, что отсюда видно далеко-далеко.

Она следит за изгибами Шодьер, петляющей между крутыми берегами. А вот и лес. Он находится на некотором расстоянии, но все же не настолько далеко, чтобы его нельзя было рассмотреть.

В следующий миг сердце в груди Лоры перестает биться, а лежащие на подоконнике пальцы холодеют.

Из окна отчетливо видны берег реки и редкие сосенки, образующие проплешину прямо над высоким обрывом. Находись Лора чуть ближе, она без труда могла бы рассмотреть изрытый дерн и потревоженную листву – место отчаянной борьбы.

«Нет, это не то, – пытается убедить себя Лора, – не то место. Просто похожее, только и всего. Конечно же, так и есть». Она бы заметила, что находится в пределах видимости. Обязательно заметила бы. Потом Лора цепляется за другую мысль: как бы то ни было, дом слишком далеко, из окна ничего толком не разглядеть без бинокля. Отсюда они с Тони выглядели бы не крупнее муравьев.

– Лора, – возвращает ее к реальности сердитый голосок Мишель. – Лора!

Отшатнувшись от стекла, она оборачивается.

– Что?

– Ты никак уснула? Я же сказала: хочу есть!

Лора встряхивает головой. Надо же, как странно: пугающее существо в образе маленькой девочки бесследно исчезло, словно растворилось в воздухе, а на его месте появился обычный капризный ребенок. Мишель хмурится и надувает губы.

– Ты же считаешься моей няней. Разве няня не должна кормить ребенка ужином?

– Хорошо. – Лора окончательно приходит в себя. – Сейчас спущусь на кухню и приготовлю что-нибудь.

Правда состоит в том, что ей не терпится как можно скорее убраться из этой комнаты. Лора с грохотом мчится вниз по лестнице, пулей проносится через гостиную, врывается на кухню и захлопывает за собой дверь. Наконец-то она одна. Сердце колотится как безумное, готовое вот-вот выскочить из груди.

Нет, это невозможно. Просто невозможно. Если бы Мишель видела, что случилось на том обрыве, она наверняка рассказала бы взрослым. И тогда Лору ни за что на свете не пустили бы в этот дом. Конечно же, девчонка ничего не видела.

Ах да, ужин, спохватывается Лора. Нужно накормить маленькую негодяйку. Она роется в холодильнике. Такого изобилия ей в жизни видеть не доводилось, но сейчас не до восторгов, и Лора едва замечает продуктовое великолепие. Действуя почти машинально, она хватает с полки масло, сыр и упаковку нежно-розовых ломтиков ветчины. Надо просто пережить сегодняшнюю ночь, снова и снова напоминает себе девушка. А утром вернется Мари, заплатит ей за работу, и Лора смоется из города.

Соорудив конструкцию, которую, как она надеется, можно назвать приличным сэндвичем, Лора отрезает корочки от хлеба, ведь именно так делают в телевизионных кулинарных шоу. Дома ей и в голову не пришло бы заниматься таким расточительством, но здесь – совсем другое дело. Ну вот, готово. Лора уже собирается позвать Мишель, когда замечает стакан с молоком на углу стола – там, где она оставила его.

Из глубины дома доносятся легкие шаги: Мишель уже спустилась в гостиную и вот-вот появится на кухне. Лора торопливо подхватывает стакан и несет к мойке. Молоко переливается через край, белая струйка бежит по пальцам.

Пока девчонка не видит, Лора быстрым движением выплескивает молоко прямо в сток раковины.

Глава 32

2017 год

– Бар «Марли». Bonjour.

– Чарльз, – я задыхаюсь, словно после долгой пробежки, – привет. Это…

– Стефани! – Ума не приложу, как бармен безошибочно узнает мой голос после стольких лет. – Давненько тебя не было слышно. Как поживаешь?

– Отлично, – бросаю я, хотя на деле такого и близко нет. – Послушай, Чарльз, я хотела спросить…

– Если ты ищешь маму, боюсь, огорчу тебя: у нас она не появлялась. На самом деле я уже довольно давно не видел Лору. Надеюсь, у нее все в порядке?

Голос у меня дорожит.

– Да, все нормально. Но я должна найти ее.

– Если увижу, передам, что ты ее искала, – обещает Чарльз.

Поблагодарив бармена, я вешаю трубку и оборачиваюсь к Люку, сидящему на водительском месте. Он смотрит на меня с сочувствием.

– Ты уверена, что стоит бить тревогу? Может, обычный плановый осмотр или вроде того.

Часть меня очень хочет уцепиться за это предположение. Но Лора не из тех, кто аккуратно посещает плановые осмотры. К тому же за последние несколько дней ей уже дважды звонили из клиники. Однако, оставив эти соображения при себе, я лишь рассеянно пожимаю плечами.

– А может, именно сейчас Лора находится в клинике? – делает еще одну попытку Люк.

– Не исключено. – Я снова пожимаю плечами, но что-то подсказывает, что в больнице матери нет.

– А из-за чего, собственно, вы поссорились?

Это последнее, что мне хотелось бы обсуждать с Люком. Я пытаюсь придумать подходящую ложь, но, похоже, мое затянувшееся молчание оказывается красноречивее всяких слов, потому что Люк, скорчив печальную физиономию, начинает говорить раньше меня:

– Твое расследование насчет Мишель?

– Ну, можно и так сказать.

Люк сворачивает на Мейн-стрит и слегка притормаживает. Я вытягиваю шею, оглядывая улицу, хотя прекрасно знаю, что не найду здесь маму. Мы уже пару часов колесим по городу, и ни в одном из ее излюбленных мест так и не обнаружили никаких следов Лоры. И ни малейших признаков старенькой «хонды».

– Если ты действительно так волнуешься, может, стоит позвонить моему отцу? – предлагает Люк, хотя особого энтузиазма в его голосе я не слышу.

– Зачем? Как он поможет?

– Ну, если ты считаешь, что Лора может представлять опасность для самой себя, этим делом должна заниматься полиция.

– Господи! Какая еще опасность?! – огрызаюсь я. – И где ты нахватался таких слов? – Люк выглядит раздосадованным, но его недовольство только сильнее распаляет меня. – Она не опасна для самой себя. Если я хоть немного знаю свою мать, то инстинкт самосохранения никогда ее не подводил. Возможно, это самая сильная Лорина черта.

– И тем не менее ты настолько встревожена, что позвонила мне.

– Лора не собирается убивать себя, – говорю я. – Меня вовсе не это тревожит.

Тогда в чем причина? О чем именно я беспокоюсь? Мне трудно подобрать подходящие слова.

– Я позвонила только потому, что не могу самостоятельно передвигаться по городу с больной ногой.

Люк тяжело вздыхает. Он снова в футболке с логотипом «Металлики», выглядывающей из-под его любимой клетчатой фланельки. Сама не пойму, почему я обращаю внимание на такие мелочи.

– В таком случае, может, нам все же стоит позвонить отцу? – спрашивает он, на этот раз с надеждой.

– И что мы ему скажем?

– Не обязательно посвящать полицию во все подробности. Или говорить, что Лора способна сигануть в машине с утеса или вроде того. Просто предупредим, чтобы был начеку. Отец примет меры, если я попрошу.

Похоже, выбора у меня нет. Мы уже обшарили все места, где могла находиться Лора, но безрезультатно. Так что оповестить полицию точно не помешает. Люк звонит отцу, но Фрэнк не берет трубку. Тогда он оставляет сообщение.

– Пустая трата времени. – Меня душит злость. За окном джипа проплывает Мейн-стрит. Я вижу, как некоторые здания, особенно сильно поврежденные наводнением, готовят к сносу, другие же, которым повезло больше, уже начали восстанавливать. Повсюду валяются кучи мусора, огороженные ярко-оранжевыми пластмассовыми конусами с натянутой между ними полосатой лентой. День выдался солнечный и яркий, и картина даже внушает надежду.

Мы проезжаем мимо парка. Краем глаза я замечаю знакомую куртку-ветровку неопределенного цвета с засаленным меховым воротником. Сердце в груди подпрыгивает и замирает от страха. Но я усилием воли заставляю себя сохранять спокойствие.

– Остановись-ка здесь на секунду, – прошу я Люка.

Он выглядит озадаченным, но притормаживает у входа в парк. К несчастью, выбраться из высокого джипа, опираясь на костыль, оказывается не так-то просто, но я полна решимости справиться самостоятельно, не дожидаясь, пока Люк обойдет автомобиль и поможет мне. Едва коснувшись земли здоровой ногой, я обретаю шаткое равновесие и ковыляю к парковым воротам.

– Эй, Тони!

Позади меня хлопает дверца машины, когда Люк выскакивает из джипа, затем раздаются торопливые шаги: он нагоняет меня.

– Стеф, ты уверена, что это хорошая идея? – ворчит мой бывший бойфренд.

Понятия не имею. Вообще-то, вряд ли. Но других вариантов я не вижу. Так что…

Тони оборачивается. Он выглядит еще более усталым и потрепанным, чем обычно. Свежие полоски грязи видны на рукавах и подоле его ветровки. В устремленном на меня взгляде застыло отсутствующее выражение.

– Чего тебе надо?

Судя по всему, Тони, как и в прошлый раз, не понимает, кто я такая.

– Ты недавно напугал меня в лесу, помнишь?

Его реакция застает меня врасплох: все лицо у него сминается, он втягивает голову в покатые плечи, рот ползет на сторону. Кажется, еще секунда – и Тони зарыдает.

– Я не хотел, не хотел, – причитает бродяга.

Поначалу мне не удается разобрать ни слова, и я прошу повторить.

– Я не хотел! – выкрикивает он.

– Знаю-знаю, ты не хотел меня обидеть, – как можно мягче произношу я. – Но я могла серьезно пострадать, это ты понимаешь?

Физиономия Тони кривится в болезненной гримасе. Шрам на лбу как будто становится темнее и глубже.

– Стеф, – шипит над ухом Люк, – думаю, нам лучше уйти.

– Погоди, – сердито отмахиваюсь я и снова обращаюсь к Тони: – Ты помнишь, что случилось в лесу? Можешь рассказать?

– Я не виноват, – всхлипывает он. – Это она заставила. Мне очень жаль.

– Кто? Кто заставил?

Тони нервно озирается, словно боится, что нас могут подслушать.

– Ты сама знаешь.

– Нет, не знаю.

– Мишель, – выдает он громким шепотом. – Это была Мишель. Все знают ее.

– Тони, – вздыхаю я, – Мишель умерла сорок лет назад. Это точно не она.

Глаза у бродяги стекленеют. Он начинает сбивчиво бормотать себе под нос.

– Ты видел Лору, Тони? – спрашиваю я.

– Стеф, будь осторожна, – тронув меня за локоть, предупреждает Люк.

Взгляд Тони как будто бы проясняется на долю секунды. Он вытягивает шею и смотрит куда-то поверх моего плеча.

– Он ничего не знает, – опять встревает Люк.

Но я оборачиваюсь и следую за взглядом Тони. Прямо напротив парка через дорогу находится здание церкви. «Paroisse de Saint David de Himmerod», – гласят стершиеся от времени буквы, высеченные на арке над входом.

– Она там, в церкви?

Тони окидывает меня снисходительным взглядом, а затем громко хохочет, запрокинув голову.

– Ладно, хватит. – Люк решительно тянет меня за рукав.

– Нет, давай зайдем туда и проверим. Мне кажется, Тони не просто так указывает на церковь.

Люк недоверчиво хмыкает.

– Лора О’Мэлли в церкви? Хотел бы я на это посмотреть.

Он помогает мне перейти улицу.

– Когда люди оказываются у финальной черты, они часто совершают неожиданные поступки, – говорю я, пока мы мучительно долго карабкаемся по широким ступеням церковного крыльца.

Люк пожимает плечами. Я вижу скептическое выражение, написанное у него на лице, однако он терпеливо идет рядом и придерживает для меня массивную створку двери.

Внутри темно и почти так же холодно, как снаружи. Стук моего костыля гулким эхом отдается под высокими сводами, чужой и неуместный здесь. Я смущаюсь. Воскресная служба была вчера, так что сегодня в церкви ни души. Солнечные лучи просачиваются сквозь пыльные витражи и ложатся на пол цветными пятнами.

– Ау! – зову я и снова чувствую неловкость.

Проходит несколько мгновений, но ответа нет. Не похоже, что здесь вообще кто-то есть. Я уже готова развернуться и похромать вдоль центрального прохода обратно к двери, когда позади алтаря раздаются торопливые шаги и негромкий голос с мягкими интонациями спрашивает:

– Что вам угодно?

Священник немолод; коротко стриженные волосы настолько белые, что трудно понять, какого цвета они были раньше. Лицо у него изрезано глубокими морщинами, но выражение тихое и миролюбивое. Теперь мне неловко вдвойне: я впервые вижу местного священника, хоть и выросла в этом городе, но и я для преподобного, судя по всему, чужая. Да, Люк был прав: не стоило приходить сюда. Глупая затея.

– Полагаю, вы ищете маму? – говорит священник. И, вероятно заметив мой удивленный взгляд, добавляет: – Я хорошо знаю Лору. А вы очень на нее похожи.

– Вот так новость, – бормочу я, радуясь полумраку, скрывающему мое смущение. – Ну, то есть я имею в виду не сходство, а то, что вы сказали раньше.

Пожилой священник улыбается.

– Лора заходит сюда регулярно. – Он старается сохранять нейтральный тон, чтобы еще больше не вгонять меня в краску, ведь речь идет о моей матери, а я, оказывается, как и во многих других случаях, понятия не имею, чем она живет. – Я служу в этой церкви не один десяток лет. И всех в городе знаю по именам.

– Значит, она только что была здесь?

– Была. Не только что, но недавно. Заглянула, как обычно, на пару минут. Поставила свечу и ушла.

– Она что-нибудь сказала? – продолжаю допытываться я. – Или, может быть, выглядела расстроенной?

Преподобный слегка хмурит брови.

– Почему вы спрашиваете?

– Мы не можем ее найти, – вмешивается Люк. – И Стефани немного волнуется.

– Мы нечасто говорим с твоей мамой по душам, Стефани, – поясняет священник. – А ее слова на исповеди, боюсь, я не могу разглашать.

Мы с Люком переглядываемся: теперь и он озадачен не меньше моего.

– Она кое-что сказала, когда заходила в предыдущий раз, – добавляет священник. – Сказала, что пришла пора все исправить. Но Лора не выглядела расстроенной. Скорее наоборот, казалась счастливой и умиротворенной.

Я смотрю поверх плеча священника на стоящий в углу подсвечник. Среди коротких огарков мерцает новая свеча.

– Она часто так делает? – я киваю в ту сторону. – Ставит свечи.

– Всякий раз, когда бывает в церкви, – священник тоже подтверждает свои слова утвердительным кивком.

– И давно она ходит в церковь?

– Давно. Все началось еще до твоего рождения.

– А вы не знаете, куда она могла направиться?

– Понятия не имею. Но если хотите мое мнение, то причин для беспокойства нет. Лора выглядела так, будто точно знает, что делает.

На мой взгляд, признак не особо обнадеживающий. Но я оставляю свои сомнения при себе, вежливо прощаюсь со священником и позволяю Люку помочь мне доковылять до машины и забраться внутрь, хотя уже научилась довольно лихо управляться с костылем и в санитаре не нуждаюсь. Пока я устраиваюсь на пассажирском сиденье, Люк обходит джип и садится на место водителя, а я захлопываю дверцу со своей стороны.

Едва мы трогаемся, как раздается телефонный звонок.

– Это отец, – с облегчением произносит Люк. – Можешь ответить?

Я достаю мобильник из подстаканника, в котором держит его Люк, и, помедлив в нерешительности пару секунд, принимаю звонок.

– Мистер Бергман…

– Стефани! – Судя по голосу, мистер Бергман не сильно удивлен, что я отвечаю по мобильнику Люка. – Я получил сообщение. Что у вас там стряслось?

В глубине души я чувствую благодарность: Фрэнк имеет полное право спросить, какого черта я разъезжаю в машине вместе с его сыном, примерным семьянином.

– Дело в Лоре, – говорю я, – моей маме.

– Что с ней?

Я вкратце посвящаю его в детали произошедшего: как Лора сорвалась из дома и теперь мы нигде не можем ее найти, а затем передаю слова священника.

– Лора сказала, что собирается все исправить? – переспрашивает Фрэнк.

– Да. Священник, похоже, не видит повода для волнения, но я переживаю. Боюсь… – У меня перехватывает дыхание, я с трудом подбираю слова. – Боюсь, как бы Лора не натворила глупостей. Нужно найти ее как можно скорее.

– Согласен, – говорит Фрэнк. – Ты абсолютно права. Ситуация очень тревожная. Давай так: вы продолжайте поиски, поспрашивайте знакомых Лоры, а я со своей стороны приму меры. Если что-то выясню, сразу позвоню Люку. Договорились?

Я горячо благодарю его и вешаю трубку. Возвращая телефон на место, я замечаю странное выражение на лице Люка.

– Что? – Вопрос звучит несколько резче, чем мне хотелось бы.

– Лора вела вторую тайную жизнь истинной христианки? – Он удивленно вскидывает брови. – Кто бы мог подумать. Ты что-нибудь знала об этом?

– Ни сном ни духом. Поверь, я удивлена не меньше тебя. Интересно, чего еще я не знаю о собственной матери.

Люк грустно качает головой.

– Мне не нужна жалость, – вспыхиваю я. – Особенно от тебя.

– Это не жалость, – откликается он. – Просто для человека, профессионально занимающегося журналистикой, ты не очень-то наблюдательна.

– Ага, значит, теперь я еще и невнимательная?

– Если честно, да, до некоторой степени. Ты упускаешь важные детали, потому что изначально зациклилась на предвзятом мнении о ситуации в целом.

– Ну что же, может быть, на этот раз тебе следует поехать вместе со мной в Монреаль, Люк Бергман? Из тебя вышел бы отличный журналист, гораздо более цепкий, чем я. Ах да, прости, тебе же отказали на факультете журналистики.

Люк морщится.

– Послушай, Стефани, я уже понял, что ты ненавидишь этот город и считаешь себя лучше нас. И ждешь, что местные на блюдечке с голубой каемочкой принесут тебе информацию, за которой ты охотишься. Но с чего бы людям идти тебе навстречу, если ты относишься к ним с таким презрением?

– Ты сейчас говоришь точь-в-точь как Лора.

– Тогда, возможно, тебе следует прислушиваться к матери. Хотя бы изредка.

– О, если бы я слушала Лору, то ничего не добилась бы в жизни.

Люк снова смотрит на меня с тем же странным выражением лица. Он молчит, но слова буквально витают в воздухе: «А ты чего-то добилась?» Вероятно, он прав, но я хотя бы попыталась.

– Если желаешь поговорить о неудачниках, поглядел бы в зеркало, – резко бросаю я.

Люк поворачивает ключ зажигания в замке.

– Итак, куда теперь?

Но я пропускаю вопрос мимо ушей. Мысли сами собой уносят меня в другую сторону, и я разражаюсь тирадой:

– Ну серьезно, ты женился на Кэт? Почему из всех возможных вариантов ты выбрал именно ее? Конечно, не обязательно было бежать вместе со мной или сидеть здесь и дожидаться моего возвращения, но Кэт – почему она? Ты ведь всегда презирал ее, помнишь? А после нашей стычки сам говорил, что эта мстительная психопатка разрушит мою жизнь!

Люк молчит. Демонстрируя чудеса выдержки, он отъезжает от тротуара, снова выворачивает на Мейн-стрит и движется в обратном направлении – туда, откуда мы приехали. На этот раз джип несется на всех парах, Люк даже слегка превышает допустимую скорость.

– Что, так ничего и не скажешь? Знаю, иногда меня заносит, но я ничего не могу с собой поделать.

– На самом деле она не такая уж и плохая, – не очень уверенно произносит он.

– Нет, она плохая! И всегда была такой!

– Когда-то это не мешало тебе оставаться ее лучшей подругой, – замечает он.

– Ага. Пока мы учились в школе.

Я чувствую себя паршиво просто оттого, что произношу эти слова. Люк прав, оправдание так себе. Он бросает на меня взгляд, который говорит сам за себя.

– Ну знаешь, Стефани…

– Школа – это ненастоящая жизнь. Весь этот город ненастоящий, – выпаливаю я на одном дыхании. – И ты последний человек, который имеет право поучать других, как им следует жить.

Уголком глаза я вижу, как на скулах Люка ходят желваки. За окном автомобиля мелькают каменные постройки Мейн-стрит, вскоре они остаются позади, и мы сворачиваем туда, где живу я, – на улицу с одноэтажными щитовыми домишками.

Я едва не вскрикиваю от накатившего облегчения, когда замечаю потрепанную «хонду», припаркованную на дорожке перед домом.

– Кажется, мама вернулась, – говорю я.

– Угу, – невнятно мычит Люк.

– Ну вот, значит, наши гонки окончены.

– М-м, да, – снова тянет он.

Я чувствую себя огромным куском дерьма, но гордость не позволяет признать очевидный факт.

– Спасибо, что подвез, – нескладно благодарю я.

– Пожалуйста, мне было не трудно. Помочь выбраться?

Глупый Люк с его дурацкой вежливостью, из-за которой так трудно ненавидеть его.

– Нет, но все равно спасибо.

Я вылезаю из джипа, делаю шаг, спотыкаюсь о собственный костыль и как подкошенная валюсь на дорожку лицом в гравий. Думаю, я заслужила это.

– Уверена, что помощь не нужна? – спрашивает Люк, наклоняясь через пассажирское сиденье к распахнутой дверце.

– Нет-нет, все в порядке. Пока. Увидимся.

Я провожаю глазами отъезжающий джип, ковыляю к входной двери и дергаю за ручку. Дверь дребезжит, но не поддается. Черт подери, да вы издеваетесь надо мной!

Оказывается, на то, чтобы выудить ключ из-под цветочного горшка, опираясь при этом на костыль и держа больную ногу на весу, уходит уйма времени. К тому моменту, когда мне все-таки удается справиться с задачей, я взмокла от пота и ужасно зла на Лору: сперва эти загадочные визиты в церковь, а теперь запертая изнутри дверь. Кажется, маме придется многое объяснить мне.

Дом встречает меня пустотой и безмолвием.

Прислонив костыль к стене, я с трудом высвобождаюсь из куртки.

– Лора? – Молчание. Черт бы ее подрал. – Лора!

Проклятье. Куда она подевалась? Может, курит на заднем крыльце? Нет, Лора услышала бы, как я вошла.

– Боюсь, твоя мама немного не форме, – раздается знакомый голос.

Фрэнк выходит из кухни и останавливается посреди гостиной. Сегодня на нем нет мундира: шеф полиции одет в гражданскую одежду.

– Ой, – вырывается у меня при виде гостя.

– Звонок обеспокоил меня, – поясняет Фрэнк. – Судя по твоему рассказу, Лора действительно была не в себе и могла натворить глупостей. Поэтому я отправился на поиски, поговорил кое с кем и вскоре обнаружил ее пьяной в стельку. Подумал, что лучше сам отвезу ее домой: не хотел, чтобы она вляпалась в неприятности.

– Вы привезли маму на ее «хонде»?

– Да. Чтобы завтра тебе не пришлось забирать машину со стоянки. Ты ведь тоже пользуешься «хондой».

– Как мило с вашей стороны.

Чувство тревоги, охватившее меня в тот момент, когда, переступив порог дома, я не нашла Лору, нарастает. Могу поклясться, мама умчалась прочь вовсе не для того, чтобы напиться.

– Она прилично набралась и теперь отсыпается, – с улыбкой добавляет Фрэнк. В обычной одежде вид у него несколько неряшливый и вовсе не такой солидный, как в полицейской форме. Мистер Бергман похож на типичного жителя провинциального городка: в шестьдесят выглядит старше своих лет и больше всего любит посидеть с бутылочкой пива на лужайке перед домом.

– И вы решили подождать меня здесь, вместо того чтобы просто позвонить Люку и сообщить, что Лора нашлась.

Фрэнк пожимает плечами.

– Не хотелось оставлять ее одну в таком состоянии.

В доме царит полнейший хаос. Так было и утром? Лора не отличается аккуратностью, поэтому сложно сказать наверняка, изменилось ли что-то за время моего отсутствия. И все же настольная лампа валяется на полу, хотя абажур цел. На глаза мне попадается автоответчик: лампочка, сигнализирующая о поступивших сообщениях, не мигает. То есть совсем не горит. Такое впечатление, что автоответчик отключен. А затем я перевожу взгляд на телефонный аппарат. Вот оно: идущий от розетки провод перерезан.

– Надеюсь, она не села за руль пьяной, – быстро спрашиваю я, стараясь отвлечь внимание шефа полиции на тот случай, если он вдруг заметил, как я осматриваю комнату. – Где в итоге вы нашли ее?

– Да в баре у Чарльза. Он как раз собирался выставить Лору вон, так что я подоспел вовремя. Хорошо, что у меня сегодня выходной.

– Странно, – говорю я, – как это она умудрилась ни разу не попасться на вождении в нетрезвом виде. Конечно, сейчас она пьет поменьше, но в былые времена, когда я еще жила здесь…

– Пожалуй, я всегда беспокоился о Лоре, – доверительным тоном сообщает Фрэнк. Каждая фраза, слетающая с его уст, звучит округло и гладко. Такое впечатление, что он старательно репетировал этот дурацкий спектакль: столп общества, победитель в номинации «Человек года». – Не хотел усложнять и без того непростую ситуацию. Особенно когда вы с Люком были… ну ты понимаешь.

– Мы больше не вместе. И уже давно. И никогда вместе не будем. Он теперь женат на девушке из приличной семьи.

– Вот ты так говоришь, но я думаю по-другому, – возражает Фрэнк. – Мне кажется несправедливым ставить человеку в вину его происхождение или прошлое его семьи. Я за то, чтобы оценивать людей по их личным заслугам.

Голова у меня идет кругом. Но нельзя показывать смятение. Фрэнк по-прежнему сохраняет невозмутимый вид. Но я уверена: Лоры в доме нет. Или ее вообще больше нет.

Под кожей у меня шевелится ужас: что за хрень? Как и когда Лора О’Мэлли умудрилась перейти дорогу шефу полиции?

– Спасибо, что привезли маму домой, – говорю я, чувствуя себя актрисой в дурном спектакле: должен же Фрэнк понимать, что я заподозрила неладное. Или он считает меня полной дурой? – И прошу прощения за испорченный выходной.

– Пожалуйста, не стоит извиняться, – шеф полиции расплывается в улыбке, широкой и насквозь фальшивой. – Рад помочь. Когда служишь обществу, выходных не бывает. К тому же когда-то мы были почти родственниками.

«Говнюк, – мысленно отвечаю я. – Проклятье, где же все-таки мама?»

– Да-да, конечно. Но теперь, думаю, вы можете вернуться домой, к настоящим родственникам. – Я тоже растягиваю губы в улыбке.

– Если не возражаешь, я подожду здесь: за мной должны приехать. Моя машина осталась на парковке возле бара, поскольку сюда мы приехали на Лориной.

Вот зараза. Я сглатываю подступивший к горлу ком, надеясь, что Фрэнк не заметит. Нужно как можно скорее выбираться отсюда. Мне даже не придется далеко бежать: всего-то доковылять до соседнего дома, где есть телефон. Я пока не знаю, кому стану звонить и что скажу, зато знаю наверняка: пора сматываться.

– Присаживайся, – Фрэнк любезно указывает на стул возле кухонной стойки. – Я там видел в буфете банку кофе. Хочешь, сварю нам по чашечке?

– Ну, вообще-то, я собиралась сбегать в магазин, – начинаю я, заранее уверенная, что попытка обречена на провал. – Надо купить… – Я бросаю взгляд на пустую керамическую миску для ключей, стоящую на краю стола. – Э-э… а ключи от маминой машины, случайно, не у вас?

К моему удивлению, Фрэнк выуживает ключи из кармана джинсов и бросает их мне через стол. Все происходит так быстро, что я не успеваю среагировать: связка пролетает мимо и, жалобно звякнув, падает на пол позади меня.

– Ох, вот я дурак, – сокрушается шеф полиции. – Ты ведь ограничена в движениях. Кстати, как нога? – Фрэнк сочувственно морщится, однако не делает попытки поднять ключи. Как и я.

– Гораздо лучше, – отвечаю я. Теперь шеф полиции открыто издевается надо мной, в этом сомневаться не приходится. Как и в том, что он не намерен выпускать меня из дома.

– Стефани, я хотел поговорить с тобой кое о чем, – после короткой паузы начинает Фрэнк. – Это касается Лоры.

– И при чем тут Лора?

У него еще хватает наглости притворяться расстроенным.

– Я знаю, у нее были проблемы со здоровьем последние лет десять…

– У нее был рак, – я не даю ему договорить. – Потом наступила ремиссия. А сейчас болезнь вернулась.

– Да-да, – кивает он. – Можно и так сказать.

– Что вы имеете в виду? – грубо спрашиваю я, больше не утруждая себя притворной вежливостью, и на всякий случай украдкой оглядываюсь по сторонам, ища какой-нибудь предмет, который можно использовать в качестве оружия для самообороны. Но, увы, не нахожу ничего подходящего.

– Рак вернулся, – едва заметно вздыхает он, – и, боюсь, на этот раз окончательно.

Несколько секунд я сижу молча, переваривая услышанное.

– То есть у нее четвертая стадия, – добавляет Фрэнк. – А четвертая стадия означает…

– Мне известно, что означает четвертая стадия, – перебиваю я. Трудно понять, врет он или нет, но у меня есть предчувствие, что в данный момент Фрэнк говорит правду.

– Я думаю, Лора… ну, я уверен, что не скажу тебе ничего нового, но твоя мать всю жизнь копила обиду. У нее была привычка винить в своих несчастьях людей, которые на самом деле были ни при чем. И не только людей: весь город в целом. А потом, когда началась кутерьма с наводнением да еще нашли человеческие останки…

– Труп ребенка, – уточняю я, чувствуя прилив мстительного злорадства.

Несколько секунд Фрэнк сверлит меня взглядом. Он явно борется с собой, пытаясь сдержать гнев.

– Когда нашли тело, – медленно произносит он, – из горожан полезло самое худшее. Уверен, ты и сама успела заметить. Люди болтают всякую чушь. Носятся с какими-то дурацкими слухами. И все ради смешной надежды оказаться в центре внимания, урвать свою минуту славы. И Лора, увы, не исключение. Понимаю, тебе хотелось бы верить ее безумным историям просто потому, что она твоя мама. Но прежде всего, Стефани, ты журналист. У тебя есть этические принципы. Верно?

– Ну, если честно, мистер Бергман, радиостанция, где я работала, когда два года назад начинала расследование, закрыла мою программу, а меня уволили. Так что не уверена, что могу называться журналистом.

– Но ведь у тебя диплом журналиста. И призвание. А значит, ты всегда им остаешься. Как я всегда остаюсь полицейским, даже если в данный момент на мне нет формы.

Мне показалось или это действительно плохо скрываемая угроза?

– Не знаю. Недавно я поняла, что у меня не особо получается. Я ужасный журналист. Поэтому подумываю сменить карьеру.

– Вот так новость! – Фрэнк подтягивает к себе второй стул – на кухне у нас их всего два – и лениво усаживается на него верхом. Что еще он задумал? – И какую же стезю ты намерена выбрать? Думаешь стать фермером? Но позволь предупредить: в одиночку с такой работой не справиться. К тому же жизнь в большом городе превратила тебя в неженку. А кроме фермерства у нас в Марли больше нечем заняться.

– Однако ваша семья процветает, – небрежно бросаю я. – И всегда неплохо жила. Пьер Бергман сколотил приличное состояньице, не так ли? Откуда вообще у вас в семье такие деньги? Извините, если вопрос звучит невежливо.

Физиономия шефа полиции расплывается в кривоватой ухмылке. Я вижу, что терпение у него на исходе.

– Много лет назад отец продал родовое поместье, – признается он. Даже мне, не искушенной в подобных делах, видно, как его злит поступок отца: с гораздо большей охотой Фрэнк унаследовал бы земли, чем счет в банке, пусть и довольно кругленький, который беспощадно сжирает инфляция.

– Полагаю, ваш отец не видел походящего наследника, которому можно было бы оставить поместье. – Я с невинным видом пожимаю плечами. – С Тони и так все понятно, а вы предпочли сосредоточиться на юриспруденции и охране общественного порядка.

– Так и есть, – кивает Фрэнк. – И, должен признаться, ни разу не пожалел о своем выборе.

Я продолжаю подыгрывать:

– Конечно, этому городу нужна твердая рука.

Фрэнк понимает, что над ним издеваются, но мне пока не удалось довести его до крайности: шеф полиции все еще сохраняет благопристойный вид.

– Вот именно, – снова кивает он. – Ты, может, так не считаешь, но представь, во что превратился бы Марли, не будь меня. Другие провинциальные городки кишат наркоманами, которые разбирают машину на запчасти, пока хозяин отлучится в ближайший киоск за сигаретами. Где еще можно оставить входную дверь незапертой и спокойно лечь спать?

– А если вдруг кто-то нарушает установленный порядок вещей, вы вмиг явитесь и устраните угрозу, – подхватываю я. – Всегда готовы прийти на помощь жителям города.

– Точно.

– Так случилось и с Лорой?

В воздухе повисает пауза.

– Я хотела бы увидеть маму, – заявляю я. – Если она просто спит у себя в комнате, проблем не будет. Так что позвольте мне пройти к ней прямо сейчас.

– Боюсь, это не очень хорошая идея.

– Потому что Лоры там нет? Что вы с ней сделали?

– Стефани, – он слегка повышает голос, – я тебя предупредил.

– А как насчет Мишель? Девятилетняя девочка тоже была угрозой для города?

Выражение лица Фрэнка меняется. Вроде бы перемена незначительна, но не заметить ее невозможно. Ага. Я таки достала его.

– Вижу, Лора уже начала пичкать тебя своими историями, – кривится Фрэнк. – Ну еще бы, она первым делом взялась за нашу маленькую доверчивую писательницу, будущего лауреата Пулитцеровской премии.

– Когда Лора примет рюмку-другую, она становится ужасно разговорчивой, – поддакиваю я. – Это всем известно.

Шеф полиции бросает на меня странный взгляд, значение которого я не могу разгадать.

– Где моя мама, Фрэнк?

Лицо у него дергается.

– Где Лора? Я уже записала все, что она сообщила мне. Запись спрятана в надежном месте. И если вы не скажете, где мама, будьте уверены: я позабочусь о том, чтобы информация попала в интернет.

– Ты лжешь, – медленно произносит Фрэнк с улыбкой, больше похожей на оскал.

Сейчас он очень напоминает брата. Сходство настолько разительное, что я удивляюсь, как не замечала этого раньше. Фрэнк тоже безумен, только по-своему. Возможно, даже безумнее, чем Тони, и наверняка гораздо опаснее. Или Тони просто не пытался изображать нормального?

– Ты лжешь, – повторяет он. – Лора не болтает, когда пьяна. Она умеет хранить секреты, если только не решит, что больше не хочет держать язык за зубами.

– Похоже, Лора приняла решение.

– Она не успела бы выложить тебе свои секреты. Ты ничегошеньки не знаешь.

– Я знаю, что вы причастны к смерти Мишель…

– Понятия не имею, о чем ты, – отмахивается шеф полиции. – И вообще, я был уверен, что Мишель жива, до сих пор скитается по окрестным лесам и заманивает в чащу маленьких детей. – Он разражается омерзительным хохотом. – Теперь понимаешь, как глупо звучат твои байки? И ты еще удивлялась, почему в Службе безопасности не восприняли тебя всерьез. Кто в здравом уме станет слушать этот бред?

Я с досадой сжимаю кулаки.

– Стефани, сейчас я объясню тебе, что будет дальше. Поверь, у меня нет ни малейшего желания прибегать к насилию. Я отвезу тебя в гостиницу – они, кстати, снова работают, открылись сегодня утром, и постояльцы им точно не помешают. Ты снимешь милую уютную комнату и останешься там. А я тем временем разберусь с Лорой. Надеюсь, ее удастся урезонить. Но если твоя мама вздумает сопротивляться офицеру полиции…

– Я никуда не поеду.

– Боюсь, это не тебе решать.

А что там заткнуто за пояс джинсов Фрэнка? У него пистолет. Ну конечно, шеф полиции всегда при оружии.

– Все увидят, как вы уводите меня под дулом пистолета.

– Нет. Никто ничего не увидит. Дом справа пустует. Уже год стоит заброшенный. А соседи слева прекрасно знают, что лучше держать рот на замке, потому что за систематическое вождение в нетрезвом виде можно и в тюрьму угодить.

Похоже, мистер Бергман неплохо подготовился. Также становится понятным странное отсутствие проблем с законом у Лоры, которой частенько случалось садиться за руль после рюмки-другой.

– Так что, Стефани, рекомендую тебе надеть куртку и двигаться к выходу, потому что нам пора ехать.

– Я никуда не поеду, – упрямо повторяю я, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Не будете же вы, в самом деле, стрелять в меня. Иначе весь ваш план насмарку.

Фрэнк вскидывает брови.

– Да неужели?

– Я имею в виду, вам трудно будет объяснить случившееся. Тем более многие в городе знают, какое расследование я веду…

Он закатывает глаза. Улыбка, похожая на волчий оскал, возвращается.

– Да, а также многие знают, что ты чокнутая городская девица, которая плетет вздорные байки об одичавших детях и о сатанистах, которые приносят в жертву домашних животных. Если ты не в курсе, Стефани, никто здесь не воспринимает тебя всерьез – тебя и твой идиотский подкаст. Я же, с другой стороны, пользуюсь доверием и уважением жителей Марли. И знаешь почему? Потому что я заслужил и то, и другое. Да, мне было бы гораздо проще свалить в столицу, но я не сделал этого. Я остался и служил родному городу верой и правдой…

– Ой, умоляю, – фыркаю я, чувствуя, как от напряжения по спине ползут струйки пота. Нужно заставить его говорить: пусть болтает себе, пока я соображаю, что делать дальше. – Вы остались только потому, что предпочли наслаждаться своим положением здесь, в Марли, чем быть никем там, где фамилия Бергман ничего не значит. Еще бы, ведь так приятно ощущать себя важной шишкой, видя, как люди целуют землю, по которой ты ступаешь. Да и уважают вас вовсе не за ваши заслуги, а за то, кем некогда был ваш отец. Фрэнк, да вы просто живое воплощение поговорки «молодец среди овец».

Он бьет меня. Я успеваю заметить, как его кулак летит мне в лицо, но, когда удар достигает цели, понимаю, что Фрэнк ударил меня рукояткой пистолета.

Боль застает врасплох. Мир переворачивается, когда я падаю со стула на пол. От удара перехватывает дыхание. Перед глазами плывут радужные пятна, в ушах звенит.

– Получи, помойное отродье! – слышу я злобное шипение. – Давно пора задать тебе хорошую трепку. Может, это научит тебя манерам! Ты права, Стефани, у меня нет ни малейшего желания убивать тебя, но, клянусь, я сделаю это, если придется. Если ты не оставишь мне выбора.

– Где моя мама? – сиплю я, хватая воздух разинутым ртом и глядя сквозь красноватый туман на возвышающегося надо мной Фрэнка.

Тот пропускает вопрос мимо ушей и рявкает:

– Поднимайся!

– Нет, пока не скажете, где…

– Вставай. И выходи на улицу. Поверь, не стоит усложнять и без того непростую ситуацию.

– Если убьете меня, – хватаюсь я за последний аргумент, без которого надеялась обойтись, – если убьете меня, то, невзирая на любые оправдания, даже если весь город поверит вам, еще остается ваш сын. Никогда в жизни Люк больше не посмотрит в вашу сторону.

При упоминании сына Фрэнк оглушительно хохочет – слишком беззаботно и слишком громко.

– Мы с Люком решили, что снова будем вместе, – видя его реакцию, блефую я. – Да, он намерен развестись с Кэт. Конечно, вы можете скормить людям любую ложь, но что вы скажете Люку?

– Чушь собачья, – бросает он. – У вас с Люком никогда не было будущего и уж точно не будет. Бергманы не связываются с отбросами вроде тебя. Можешь спросить у Лоры, она подтвердит.

Что, черт подери, он хочет этим сказать? Скула, которой я ударилась об пол, пульсирует от боли, мне трудно сосредоточиться.

– Думаю, не вам решать, кого выберет Люк, – парирую я.

– Да ты хоть понимаешь, соплячка, что сейчас даешь мне лишний повод пристрелить тебя? – Он склоняется надо мной чуть ниже. – Ага, вижу, начинает доходить. А теперь, будь добра, вставай.

Фрэнк протягивает левую руку – в правой у него зажат пистолет.

– Я не смогу так подняться. Дайте мне костыль.

– Нет.

Кажется, я слышу какой-то шум. Он доносится снаружи или в доме кто-то есть? Взгляд мечется по сторонам, пока я пытаюсь понять, откуда идет звук, но Фрэнк и глазом не моргнул. Может, мне померещилось? Да, вполне вероятно.

Выбирать не приходится. Я цепляюсь за запястье Фрэнка и позволяю ему поднять меня. Держа больную ногу на весу, шатко балансирую на здоровой. Можно притвориться, что я потеряла равновесие, падая, навалиться на него всем телом и постараться опрокинуть на пол. Но действовать надо наверняка. У меня будет всего одна попытка. Нельзя облажаться.

– Ну же, идем, – командует Фрэнк. – Проще простого: разворачиваешься и шагаешь к выходу.

Продолжая опираться на руку моего мучителя, я подпрыгиваю на одной ноге и делаю крошечный шажок к двери. Пистолет направлен мне в бок. Я еще раз подпрыгиваю.

– Поживее, – рычит над ухом шеф полиции. Я чувствую его влажное дыхание у себя на мочке. – У нас не так много времени.

– Что вы собираетесь сделать с моей мамой? – снова бормочу я. Веки жжет от подступивших слез, зрение затуманивается.

– Собираюсь убедить ее не распространять вздорные слухи, – усмехается Фрэнк. – Надеюсь, Лора будет сговорчивой и такой же благоразумной, какой была до сих пор, все эти годы. За исключением одного раза незадолго до твоего отъезда из Марли. Однажды мне пришлось доставить ее домой: в тот вечер твоя мама немного перебрала в баре, у нее развязался язык, и Лора слишком много возомнила о себе. Начала говорить вещи, которые могли бы навредить… решительно всем.

Я помню: тот мужчина, с которым она вернулась домой в ночь перед моим выпускным и который дал ей пощечину.

Так это был Фрэнк?

А я столько лет не понимала…

Господи, какая же я идиотка!

– Тогда я привел ее в чувство, сумею образумить и теперь. Она практичная женщина, наша Лора. Много раз за эти годы могла бы попытаться свалить отсюда, но осталась. Сидела на месте, как послушная девочка. Заметь, если бы твоя мать сбежала, вам обеим не поздоровилось бы.

– Фрэнк, ты просто подонок, – говорю я тихо и твердо.

– Давай пошевеливайся, – он слегка подталкивает меня, – хватит болтать.

Я балансирую на одной ноге, притворяясь более неустойчивой, чем на самом деле.

И тут мы оба отчетливо слышим шум в задней части дома: что-то тяжелое опрокидывается на пол. Фрэнк хмурится и резко оборачивается, направив пистолет на дверь спальни.

Я не теряю времени даром. Какой там у меня был основной девиз с тех пор, как я вернулась в родной город? Не думай слишком долго. Вот и теперь не имеет смысла начинать думать. Черт бы подрал вывихнутую лодыжку: я с трудом дотягиваюсь до костыля, прислоненного к кухонной стойке. В моем распоряжении доля секунды, если не меньше. Схватив наконец костыль, я прицеливаюсь и со всей силы бью Фрэнка по затылку.

Но, похоже, доли секунды не хватило: Фрэнк уже начал разворачиваться в мою сторону, в результате вместо затылка я попадаю ему рукояткой костыля прямо в лицо. Удар не вырубает его, как я надеялась, однако сбивает с ног. Приплясывая на одной ноге, я снова замахиваюсь, но теряю равновесие и тоже начинаю падать. В последний момент я успеваю ухватиться свободной рукой за край стола, но костыль свистит мимо цели. Одновременно с этим стол опрокидывается, а стоявшая на нем посуда с грохотом разлетается по кухне.

Фрэнк хватается за пистолет. Я вижу, как он направляет оружие на меня, но не успеваю ничего сделать.

Дверь спальни с грохотом распахивается, и на пороге появляется Лора. Нос у нее разбит, на лбу тоже размазана кровь.

Фрэнк оборачивается и разражается проклятиями. А затем – не знаю как и где, потому что со своего места толком ничего не вижу, – гремит выстрел.

Я успеваю зажмуриться. И хотя ничего не вижу, но отчетливо слышу тяжелый стук падающего тела.

Я кричу, закрыв лицо ладонями, уверенная, что случилось непоправимое. Он выстрелил в маму, она мертва. Лоры больше нет. И ее история, которую она так никому и не рассказала, ушла вместе с ней навсегда – та правда, которую я так долго и тщетно искала и которая все это время была у меня перед носом.

Если бы только у меня хватило ума понять! Если бы я оказалась достаточно наблюдательной, если бы проявила внимание и толику сочувствия, чтобы разглядеть улики, если бы сумела сложить их воедино – трагедии удалось бы избежать. И Фрэнк не застрелил бы прямо у меня на глазах мою маму, единственного близкого человека, который остался у меня на свете.

Но поскольку я не обладала ни одним из нужных качеств, а была высокомерной, предвзятой и абсолютно слепой, теперь всему конец. Мишель никогда не будет отомщена, как и Лора.

Все зависело только от меня, но я упустила свой шанс.

А затем слышится звук бьющегося стекла. Он настолько внезапный и громкий, что на миг оглушает меня. Я вздрагиваю и открываю глаза. И не смею поверить тому, что вижу: Лора возится на четвереньках у входа на кухню и неловко пытается подняться на ноги. Дыхание с хрипом вырывается у нее из груди, в руке у мамы зажат матерчатый абажур – все, что осталось от настольной лампы, которая почему-то валялась на полу, когда я вернулась домой.

Фрэнк лежит без сознания посреди кухни, вокруг разбросаны осколки от керамического корпуса лампы, из раны на голове у шефа полиции сочится кровь.

Не теряя времени, я быстро подползаю к нему и тянусь к пистолету.

– Нет, – осипшим голосом выдыхает Лора, – не трогай. Лучше я.

Я повинуюсь. Она вынимает пистолет из ослабевших пальцев Фрэнка.

– Думаю, нам нужно позвать на помощь, – говорю я.

– Да, – соглашается Лора. Голос у нее дрожит, как и руки, в которых она сжимает оружие. – Мы определенно должны позвать кого-нибудь. Настала пора рассказать правду.

Глава 33

1979 год

Мишель давно улеглась в постель, а Лоре предстоит провести долгую бессонную ночь. После метаморфозы в детской, когда они обе стояли возле окна и смотрели на лес и реку, Мишель словно подменили: больше никаких загадочных фраз и таинственных полунамеков, она превратилась в обычного ребенка. И даже ведет себя вполне прилично, во всяком случае, для такой избалованной девочки из богатой семьи. Подопечная Лоры без каких-либо капризов съедает приготовленный для нее ужин и возвращается наверх. А затем, ровно в девять часов, послушно отправляется чистить зубы, умываться и переодеваться в ночную рубашку – вычурную и пышную, как и вся одежда Мишель.

Поначалу Лора сидит в гостиной, устремив взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. Но неотрывно смотреть в одну точку – занятие слишком утомительное, и постепенно, вопреки собственному желанию, она начинает расслабляться. К тому же наверху не слышно ни звука: ни шагов, ни скрипа кровати, ни малейшего шороха. Похоже, Мишель действительно крепко спит.

Только теперь Лора обращает внимание на царящую вокруг тишину. Она привыкла жить среди постоянных шумов, которыми полон ее дом, а также звуков с улицы: громких голосов прохожих, ссор соседей, звяканья пивных бутылок, шелеста шин по асфальту, храпа родителей за тонкой фанерной перегородкой, разделяющей спальни. Но в этих местах абсолютно тихо – мертвое безмолвие. Где-то в задней комнате размеренно тикают часы да холодильник на кухне время от времени вздрагивает и начинает ровно гудеть. Снаружи слышны только резкие порывы ветра. Становится по-настоящему жутко, и Лора подумывает включить телевизор, но не осмеливается.

В такой тишине шум приближающегося автомобиля слышен задолго до того, как машина окажется возле дома. Поначалу Лора различает гул мотора на шоссе, затем – хруст гравия на подъездной аллее. Что это значит – Фортье решили вернуться пораньше? Но в глубине души Лора знает: нет, тут что-то другое, и потому в страхе бежит к окну, отодвигает край тяжелой бархатной портьеры и всматривается в темноту.

Снаружи висит кромешный мрак. Во дворе перед особняком Фортье намного темнее, чем на городской улице. Лора изо всех сил пытается рассмотреть что-либо помимо зыбких контуров собственного лица, отражающегося в сияющем чистотой стекле. И не видит ничего до тех пор, пока лучи фар не прорезают ночную тьму.

Лоре не требуется много времени, чтобы узнать машину: она принадлежит Пьеру-Франсуа, Фрэнку, старшему сыну Пьера Бергмана, который пошел по стопам отца и тоже служит в полиции.

Сердце в груди обрывается. Лору бросает в холодный пот, ей даже приходится вытереть влажные ладони о подол рубашки. Что понадобилось здесь полицейскому в такой поздний час? Какие бы версии ни приходили в голову Лоре, лично ей ни одна из них не сулит ничего хорошего.

Машина останавливается. Двигатель работает несколько секунд на холостом ходу, затем стихает. И вновь мир погружается в ночное безмолвие. А еще через мгновение хлопает дверца автомобиля. Лора вздрагивает: звук слишком громкий или ей просто показалось? Она слышит шаги, приближающиеся к входной двери. Фрэнк Бергман поднимается на крыльцо и стучит три раза.

Лора раздумывает: может, не открывать? Ведь полицейский не может знать наверняка, что она здесь, верно? И тут же мысленно усмехается: кого она обманывает? Конечно же, он знает. Потому и явился среди ночи. Наверняка Тони очнулся и дал показания, и вот теперь его старший брат пришел арестовать преступницу.

Девушке хочется забиться под диван, зажать уши руками и не слышать назойливый стук в надежде, что все пройдет само собой и о ней попросту забудут.

– Откройте! – раздается из-за двери энергичный голос Фрэнка. – Это полиция. Именем закона, откройте.

Лора еще раз смотрит на свое отражение в оконном стекле. Она выглядит настолько виноватой, что дальше некуда. По крайней мере, именно такой видит себя Лора. И тут же пытается взглянуть на себя со стороны. Теперь перед ней лишь юная девушка, почти подросток, растрепанная и испуганная, с широко раскрытыми глазами, которые кажутся темными провалами на фоне ночи за окном. Она приглаживает вспотевшими ладонями кудрявые пряди и по возможности приводит в порядок измятую одежду.

Не обращая внимания на дрожащие руки, Лора отпирает все три замка на входной двери.

– Привет, Лора. – Губы полицейского кривятся в ухмылке. Он довольно красив, с правильными чертами лица. Фрэнку двадцать четыре года, и половина девчонок города влюблены в него. – Не ожидала увидеть меня здесь?

– Типа того.

– Ты и правда думала, будто я не знаю, что ты тут? – спрашивает он. – Учти, мне известно обо всем, что происходит в этом городе.

Лора чувствует, как кровь отливает у нее от щек. Заметив ее замешательство, полицейский ухмыляется еще шире.

– Да я тебя просто проверял, – миролюбивым тоном добавляет он. – Мари обмолвилась моему отцу, что оставила тебя присматривать за их дочерью. Вот я и решил заскочить и проверить, все ли у вас в порядке.

– Не стоило беспокоиться, – запинаясь, говорит Лора.

– Ну и отлично. Ты так и будешь держать меня на пороге, как попрошайку, или пригласишь войти?

– Это не мой дом, – бормочет она, стараясь не встречаться с Фрэнком взглядом. – Я тут не хозяйка.

Он вдруг берет ее двумя пальцами за подбородок и заставляет поднять голову.

– Ну же, Лора. Фортье – близкие друзья моего отца. Я тысячу раз бывал у них в гостях. – И, не дожидаясь дополнительного приглашения, полицейский оттесняет Лору и заходит. – Думаю, Мишель уже давно в постели, – говорит он, окидывая взглядом нижний холл, – как и полагается хорошей девочке.

– Что тебе нужно, Фрэнк? – спрашивает Лора. Она больше не в силах выносить это напряжение. Лучше поскорее покончить с неизвестностью.

– Да ладно, успокойся, – фыркает он. – Я здесь вовсе не для того, чтобы удостовериться, хорошо ли няня справляется со своими обязанностями. Меньше всего меня волнует этот ребенок. Я просто хотел увидеть мою девчонку. Может же парень проведать подружку, верно?

Едва закончив фразу, он хватает девушку за плечи, притягивает к себе и крепко целует в губы. Столь стремительный порыв застает Лору врасплох: она неловко дергает головой и в результате больно ударяется передними зубами о зубы Фрэнка. Но ухажер груб и настойчив. Лора чувствует, как в нем нарастает нетерпение – так происходит при каждой их встрече.

Возможно ли, чтобы полиция до сих пор не выяснила, кто ранил Тони? Лора боится в это поверить, но с каждой новой секундой убеждается, что так и есть. Охватившее ее облегчение трудно описать.

– Не верится, что ты даже не позвонила мне, – едва отлепляясь от губ Лоры, шепчет Фрэнк, пока его руки жадно шарят по телу девушки и лезут под рубашку. – Но зато сегодня этот шикарный особняк в полном нашем распоряжении на всю ночь!

– Тихо, – шипит Лора, стараясь уклониться от навязчивых поцелуев. – Мы разбудим Мишель.

– Насчет Мишель не волнуйся. – Фрэнк сражается с пуговицей на джинсах Лоры и никак не может справиться, девушка же ерзает в его объятиях, пытаясь вывернуться. – Я ведь сказал, что знаю это место как свои пять пальцев. Мы пойдем туда, где нас никто не услышит и не увидит.

Лоре ничего не остается, как только следовать за ухажером. Они покидают гостиную, проходят по коридору, спускаются по ступеням на цокольный этаж и оказываются перед открытой дверью, за которой виден просторный зал с большим бильярдным столом по центру. Возле стен стоят мягкий диван и телевизор, в углу – длинная, как в таверне, барная стойка; над ней в специальном держателе укреплены перевернутые кверху ножками пузатые бокалы, а позади на полках выстроились бутылки, тускло поблескивающие разноцветными этикетками.

– Ну вот, я же обещал, – самодовольно ухмыляется Фрэнк. – Давай, заходи. Пропустим по стаканчику.

– Мне и правда лучше не…

– Да брось ты, никто не узнает. У этой семейки куча денег, они даже не заметят, если что-то пропадет. Ты когда-нибудь пробовала виски двадцатилетней выдержки?

Лора рада, что Фрэнк прекратил терзать пуговицу у нее на джинсах и переключился на выпивку. Она в каком-то оцепенении наблюдает за тем, как полицейский лихо орудует за стойкой. Он действительно ведет себя по-хозяйски, наполняет стакан и протягивает его Лоре. Они молча пьют.

Вкус у скотча отвратительный. Девушка не может удержаться и морщится. Похоже, ее гримаса забавляет Фрэнка.

– Ты еще такой ребенок, Лора, – снисходительным тоном замечает он. – Но не расстраивайся, тебе идет.

К ее ужасу, Фрэнк снова наполняет стакан. Она не уверена, что сможет проглотить еще порцию. Желудок и так горит огнем.

Фрэнк осушает свой стакан не моргнув глазом. Полицейская форма сидит на нем как влитая. Высокий и широкоплечий, он похож на атлета-старшеклассника. Неудивительно, что все девчонки в городе сохнут по нему. Но его не интересуют другие девчонки, Фрэнку нравится одна-единственная: Лора. И поначалу она не могла поверить такому счастью.

Но только поначалу.

Полицейский отставляет пустой стакан и подходит к Лоре, которая неловко примостилась на самом краешке дивана.

– Думаю, нам не стоит… заниматься этим здесь, – бормочет она, когда ухажер вновь принимается теребить на ней одежду.

– Ох, детка, не будь такой ханжой!

Ей нечего ответить. Как и в тот, первый, раз – разве она могла возразить? На их первом «свидании» Фрэнк предложил Лоре прокатиться в его роскошном автомобиле. Прогулка неожиданным образом завела их далеко за город, и там, на пустой парковке заброшенного кемпинга, они впервые занялись сексом. Просто так случилось. Лора не сопротивлялась – разве откажешь Фрэнку Бергману, да и с чего бы, черт подери: любая девчонка на ее месте согласилась бы. Так Лора решила для себя позже, после того как Фрэнк угостил ее пивом и сигаретой, а потом отвез обратно в город. Он высадил Лору на окраинах Марли. Она понимала, что так будет лучше для них обоих. Если люди увидят их вместе – сына Пьера Бергмана и Лору О’Мэлли, – неприятностей не оберешься.

Фрэнк был с ней довольно мил. Угощал хорошими сигаретами. И в целом дал возможность почувствовать себя окруженной заботой и вниманием. Если такой человек, как Пьер-Франсуа Бергман, заинтересовался Лорой, значит, она чего-то да стоит. И в конечном итоге их отношения могут вылиться в нечто большее. Нет, Лора не рассчитывает, что Фрэнк женится на ней, и все же: коль скоро он счел возможным встречаться с ней, как знать, вдруг и у нее есть будущее.

Однако сегодня вечером перспективы выглядят гораздо менее обнадеживающими. И в то же время чувство обреченности делает Лору бесшабашной, ведь ей уже нечего терять.

Фрэнк стягивает с нее рубашку прямо через голову и теперь тянется к застежке бюстгальтера.

– Почему мы встречаемся тайком? – спрашивает Лора.

Ухажер справляется с застежкой, и бюстгальтер соскальзывает.

– Потому что ты еще слишком молоденькая, – выдыхает Фрэнк и пытается куснуть ее за шею.

– Нет, я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, если родители дадут согласие.

Он выпускает Лору из объятий и, откинувшись на спинку дивана, разражается хохотом: смех громкий и резкий, полный пренебрежения.

– Замуж? Интересно, за кого это ты собралась замуж, детка? Не хочешь познакомить меня с твоим избранником?

Лора сидит неподвижно, прикрывая скрещенными руками обнаженную грудь. Она чувствует себя несчастной. И внезапно замечает, что в комнате ужасно холодно. По телу бегут мурашки, тонкий пушок на загривке встает дыбом.

Фрэнк расстегивает ремень на брюках. Судя по его решительному виду, дискуссия окончена. Он притягивает девушку к себе и усаживает верхом на колени. Она безвольно повинуется: сопротивляться все равно нет никакого смысла.

Но лицо у нее горит, слезы обиды и унижения жгут глаза. «До чего же несправедливо», – думает Лора.

– Ну же, не будь такой букой, – улыбается Фрэнк. В его голосе слышатся нотки раскаяния.

Однако Лора не такая дурочка, чтобы ему поверить. Надеясь получить желаемое, мужчины с легкостью говорят слова, которые хочется услышать девушке.

– Честно, я не имел в виду ничего плохого. Просто вот так устроена жизнь, ты же понимаешь. Знаешь ведь, кто мой отец. Мне никогда не позволят жениться на ком-то вроде тебя. Только на девушке моего круга, которую одобрит Пьер. Но это не значит, что мы не имеем права немного поразвлечься прямо здесь и сейчас.

– Просто я думала…

– Меньше раздумий, больше действий. Ну же, детка. Давай.

Лора подчиняется. Выбора у нее все равно нет. Завтра, мысленно говорит она себе, уже завтра у нее будут деньги, и она навсегда уедет из этого дерьмового городишки. И с Фрэнком тоже больше не придется иметь дела.

Неожиданно он перестает двигать бедрами и замирает. Это происходит так внезапно, что Лора настороженно вздрагивает. Фрэнк сидит неподвижно, откинувшись на спинку дивана, обмякший член проваливается обратно в расстегнутые штаны. Занимаясь сексом с Лорой, Фрэнк ни разу не раздевался полностью и сейчас тоже не стал утруждать себя возней с одеждой.

– Какого хрена? – слышит Лора над ухом голос любовника.

Она неловко соскальзывает с его коленей, оборачивается и видит маленькую фигурку в ночной рубашке, замершую всего в нескольких футах от дивана.

Вот дерьмо.

Мишель рассматривает их своими темными блестящими глазами. Затем издает мелодичный смешок.

– Тебе нельзя приглашать мальчиков в дом, Лора. Неужели ты не знаешь правил поведения для нянь?

– Убирайся отсюда, – рявкает Фрэнк.

– А-а, так это ты. Полицейский. – Девочка склоняет голову набок. – По-моему, ты красавчик.

– Мишель, – осторожно начинает Лора, и голос у нее дрожит, – иди обратно в постель. Сию секунду.

– Ой, не знаю, смогу ли я заснуть, – нараспев тянет Мишель. – Мне кажется, под моей кроватью притаилось чудовище.

Фрэнк поднимается с дивана, торопливо застегивая брюки.

– Мишель, ты еще не доросла для таких вещей. И слишком мала, чтобы понимать…

– Я все прекрасно понимаю, – снова хихикает девочка. – Думаю, твой отец будет не в восторге, если узнает. Или если узнает твоя официальная девушка.

Фрэнк не сдается.

– Иди к себе, – твердо повторяет он.

Мишель вскидывает подбородок.

– Нет.

Лора тоже слезает с дивана. Она почти голая, к тому же ужасно смущена и дрожит от холода. Девушка озирается в поисках рубашки, видит ее валяющейся на полу, подбирает и, путаясь в рукавах, пытается натянуть через голову.

– Фрэнк, а как поживает твой брат? – заботливо интересуется Мишель. – Слышала, он попал в больницу. Надеюсь, Тони поправится?

Лора замирает.

– Какое тебе дело до моего брата? – грозно рычит полицейский.

– Фрэнк, – вмешивается Лора, – пожалуйста, успокойся. Я сейчас уложу ее. Просто дай мне одеться.

– А ты заткнись, – оборачивается он к Лоре. Ненависть, клокочущая у него в голосе, пугает ее. – Я сам разберусь.

Он надвигается на Мишель, но та продолжает стоять на месте и вовсе не выглядит испуганной.

– Как грустно, – задумчиво произносит девочка.

– Что именно? – резко бросает Фрэнк.

– Похоже, вся ваша семья и правда проклята.

Лора завороженно наблюдает за их диалогом.

Лицо Фрэнка превращается в маску чистой ярости.

– Ах ты, мелкая засранка! Что за хрень ты болтаешь о моей семье?!

– Та женщина прокляла вас всех, – добродушно поясняет Мишель. – И отныне всем мужчинам в вашей семье рано или поздно придется понести наказание. И попробуй сказать, что я не права! Бедный Пьер. У него были обширные угодья, семья, два прекрасных сына. А теперь один из них превратился в идиота, а другой…

Фрэнк бьет девочку по лицу.

Все происходит слишком быстро, и лишь мгновение спустя Лора понимает, что случилось. Не сказать что она удивлена: ей лучше других известно что Фрэнк способен на насилие. Но то, как это выглядит на деле, видит впервые. Удар получается такой силы, что ребенка буквально отшвыривает назад. Девочка пролетает несколько футов, врезается в стоящий позади бильярдный стол и падает на пол. Лора не может определить, в какой момент раздался тошнотворный хруст: когда Мишель налетела на угол стола или когда ударилась головой о керамические плитки пола? Бильярдная – единственное место во всем доме, где нет треклятых ковров.

Сдавленно ахнув, Лора бросается к девочке и падает на колени рядом с ней; от соприкосновения с ледяными плитками по телу пробегает крупная дрожь.

Голова у Мишель повернута под неестественным углом. Шея выгнута, глаза слегка приоткрыты. Девочка не шевелится. И не дышит.

Ни малейшего движения.

Как же так? Всего секунду назад…

– Дерьмо, – бормочет Фрэнк, меряя шагами комнату позади Лоры. – Дерьмо! Дерьмо!

В роковое мгновение время словно замедлилось, ползло как улитка, но теперь срывается с места и стремительно несется вперед, подстегивая Лору, и последующие события видятся урывками, как разрозненные кадры из кинофильма, который ей совершенно не хочется смотреть.

Совсем скоро на подъездной аллее особняка Фортье появляется вторая машина – знаменитая «импала» Пьера Бергмана. Шеф полиции заходит в дом и спускается в цокольный этаж, где Мишель по-прежнему лежит на ледяном полу. Лора накрыла ее пледом, пусть теперь в этом и нет смысла. Просто девушке хотелось проявить уважение к мертвому телу. Больше она ничего не может сделать для Мишель и остаток ночи проводит забившись в угол дивана и подобрав под себя ноги, пока Фрэнк и его отец занимаются делом.

Плед отбрасывают в сторону. Затем откуда-то появляется кусок брезента, в который заворачивают маленькое хрупкое тело. Пьер перекидывает сверток через плечо и несет вверх по лестнице, ведущей в холл. Еще через пару минут слышится звук отъезжающего автомобиля, а потом снова воцаряется тишина.

Фрэнк подбирает разбросанные вещи Лоры, которые она так и не успела надеть, и швыряет ей в лицо:

– Одевайся.

– Я…

– Еще слово – и, клянусь, последуешь за нашей славной малышкой Мишель. Одевайся.

Лора повинуется. Однако справиться с задачей не так-то просто: руки ходят ходуном, а пальцы словно одеревенели. Все это время Фрэнк с презрением наблюдает за ней.

Она снова пытается заговорить, но Фрэнк обрывает ее прежде, чем Лора успевает сказать хоть слово.

– Лучше заткнись, – холодно бросает он, – иначе я сам тебя заткну. Причем навсегда. Усекла?

Лора молча кивает.

Затем – она понятия не имеет, сколько прошло времени, и не смогла бы даже примерно сказать, сколько они ждали, – возвращается Пьер Бергман. Выглядит он устрашающе, лицо полно мрачной решимости. Шеф полиции нависает над Лорой и велит слово в слово запомнить историю, которую она расскажет родителям ребенка, когда те вернутся домой.

Итак, Лора уложила Мишель, а сама села смотреть телевизор в гостиной. Вечер прошел спокойно, она ничего не видела и не слышала. Утром, когда девочка не пришла к завтраку, Лора поднялась к ней, но обнаружила, что детская пуста, а окно распахнуто настежь. Больше она ничего не знает.

Лора сомневается, что у нее получится. Родители Мишель сразу догадаются, что она врет; Лора так и говорит мистеру Бергману. Тот хмурится еще больше и заявляет:

– Значит, тебе придется хорошенько постараться, чтобы они поверили.

И Лора старается. Самое удивительное, что ей удается убедить родителей Мишель. Собственно, их даже не приходится убеждать: похоже, Гаэтан и Мари верят Лоре на слово, поскольку даже не требуют повторить рассказ. Пока она говорит, супруги лишь обмениваются взглядами, в которых сквозит ужас, какого Лора в жизни не видела.

Мари кладет руки девушке на плечи и заглядывает ей в глаза.

– Прости, – говорит мадам Фортье, – я сожалею, что тебе пришлось пережить такое. Мне не следовало оставлять тебя здесь, не объяснив, с чем предстоит иметь дело. Прости, я сама виновата.

Лора настолько потрясена, что даже не находится с ответом.

Мари протягивает ей деньги. Сумма большая, гораздо больше той, о которой они договаривались, и Лора начинает отказываться, но женщина вкладывает купюры ей в руку.

– Возьми, – настаивает она. – Ты должна взять. И пожалуйста, очень прошу, сделай мне одолжение: никому не рассказывай, что ты была тут, когда все это случилось. Хорошо?

Лора кивает.

– Обещаешь?

Лора обещает.

Затем она возвращается в свое убогое жилище. Стоит раннее утро. Никому нет до нее никакого дела. Никто даже не понял, что Лоры не было дома всю ночь.

И никто не сообщает об исчезновении Мишель. Фортье обращаются в полицию лишь несколько дней спустя.

Глава 34

2017 год

Именно Фрэнк запретил ей покидать Марли. Сказал, что они с отцом будут приглядывать за ней и не позволят разевать рот, поэтому Лора всегда должна оставаться у них на глазах.

Что она и делала. В течение последних тридцати восьми лет.

Когда у нее диагностировали рак, она впервые попыталась рассказать о случившемся. Тогда Фрэнк привез ее из бара домой, избил и пригрозил: если Лора заговорит, у меня будут серьезные неприятности.

И мама замолчала.

Потом болезнь вернулась, причем метастазы затронули лимфоузлы, кости и другие органы. Поняв, что жить ей остается несколько месяцев, Лора хотела тайком отправиться в отделение Службы безопасности и во всем признаться. Но тут объявилась я.

И она вновь решила промолчать. В конце концов, столько лет прошло, кому теперь это надо?

Но после нашей ссоры и тех вещей, которые я наговорила, мама решилась сбежать. И надо заметить, последняя ее попытка покинуть Марли могла оказаться успешной, если бы я случайно не проболталась Фрэнку об исчезновении Лоры.

Фрэнка арестовали. Поначалу версия выглядела шаткой. Казалось, у шефа полиции есть все шансы выйти сухим из воды, ведь прямых улик нет, лишь его слово против показаний Лоры и моих. Фрэнка могли просто отпустить.

А затем случилось нечто неожиданное: в полицию из пансионата позвонил Пьер Бергман. Последние годы он страдал дегенеративным заболеванием позвоночника и был прикован к постели. Бывший шеф полиции подтвердил историю Лоры: он действительно забрал тело Мишель и спрятал внутри одного из строившихся в то время коттеджей. Тогда мистер Бергман стремился спасти сына. «Но теперь, – пояснил он, – мне нечего терять».

Власти учли состояние старика и решили не предъявлять ему обвинения.

Казалось, дело Мишель наконец-то раскрыто.

Я начала записывать пробный эпизод подкаста для финала, но без особого вдохновения, а потом и вовсе остановилась. И не только из-за причастности к этой истории моей мамы, но и потому, что банальность развязки делала сюжет непригодным – как ни ужасно звучит – для развлекательной программы. Я решила, что попробую вернуться к нему позже, когда Лоры не станет.

В Монреаль я не поехала, решив провести последние месяцы жизни мамы рядом с ней. Но судьба, сделав очередной любопытный поворот, решила, что не Лоре первой суждено покинуть этот мир. Всего через несколько недель после сделанного признания Пьер Бергман перестал сопротивляться болезни, терзавшей его последние годы, и умер.

Разумеется, его уход не стал большой неожиданностью, а вот дальнейшее меня и правда удивило: Лоре позвонили из нотариальной конторы и пригласили на чтение завещания мистера Бергмана.

Но еще удивительнее оказалось другое: когда мы расселись в чопорном кабинете нотариуса под струей воздуха из кондиционера и весьма недружелюбными взглядами жены Фрэнка, нам объявили, что Пьер Бергман разделил свое состояние между внуком Люком и не кем иным, как Лорой О’Мэлли. Старик поместил деньги в трастовый фонд на ее имя, а также на мое, когда узнал об ухудшении здоровья моей мамы.

Жена Фрэнка пришла в бешенство: она кричала и топала ногами, после чего покинула контору, пригрозив грандиозными судебными исками, которые, по всей видимости, не будут иметь силы.

После чтения завещания Лора отправилась покурить. Ей пришлось уйти в дальний конец парковки, поскольку в бизнес-центре, где находилась нотариальная контора, запрещалось курить в радиусе десяти футов от входа. Правило распространялось на всех без исключения, даже на людей, которые, как сердито выразилась Лора, вот-вот рухнут без сил и помрут прямо на пороге. А я тем временем отправилась к машине, где едва не столкнулась нос к носу с Люком, припарковавшим свой внедорожник возле нашей крохотной «хонды».

Встреча, мягко говоря, обещала стать неловкой. Особенно теперь, когда выяснилось, что я отхватила изрядную долю богатств, которые должны были по праву перейти к Люку. Я решила, что не стану осуждать бывшего парня, если сейчас он сделает вид, будто не замечает меня. Пусть садится в свой шикарный внедорожник и катит домой, к законной жене.

Однако, нога за ногу приближаясь к «хонде», я поняла, что Люк припарковался здесь неспроста: он поджидает именно меня.

– Привет, – сказала я. После случившегося самое меньшее, что я могла сделать, это заговорить первой.

– Привет.

Прошла секунда, затем другая.

– И это все? – спросила я и слегка растянула губы в улыбке, надеясь, что она получится примирительной.

– Поздравляю, – кивнул Люк. Возможно, мне только показалось, но его реплика прозвучала вполне искренне. – Неплохая сумма. Достаточно, чтобы все начать сначала.

– Да, – согласилась я. – Извини, что так вышло.

Люк пожал плечами.

– Полагаю, теперь ты вернешься в Монреаль?

– Нет. Пока нет. Думаю, останусь здесь на несколько месяцев, чтобы побыть с Лорой. Ну, ты понимаешь.

– Понимаю, конечно. Соболезную.

Я помолчала несколько мгновений, показавшихся вечностью.

– Стеф, как думаешь, это правда?

– Что именно?

– Слова Мишель, что вся моя семья проклята.

Мне удалось выдавить легкий смешок.

– Конечно, нет. Проклятий не существует. И если честно, пусть Фрэнк и мерзкий тип, но ты, как по мне, человек хороший.

Люк поморщился, и мне стало неловко, что я так отозвалась о его отце.

– Моя жизнь превратилась в полный бардак, – вздохнул Люк. – Сплошное дерьмо.

– Ну перестань.

– Так и есть. Мы с Кэт разводимся. – Люк сделал предупреждающий жест рукой: – Пожалуйста, избавь меня от «я же говорила». У меня и так было предостаточно времени для самобичевания.

– Люк, это всего лишь развод, а не конец света. К тому же Кэт – настоящая психопатка, так что ты хотя бы делаешь шаг в верном направлении.

Его попытка улыбнуться выглядела вымученной.

– Да ладно. Недавно мы крупно поцапались, и она призналась, что добавила мне бутират в напиток. Ну, тогда, на выпускном, – без нужды пояснил Люк.

Однако мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать суть сказанного. Внезапно яркий весенний день померк.

– Словом, наши отношения были основаны на лжи с самого начала. – Люк скривился. – Представляешь, как забавно вышло.

– Люк, – начала я и умолкла.

– Нет, не стоит. А знаешь, почему я начал встречаться с Кэт после твоего ухода? Вовсе не потому, что она мне нравилась. Ты же знаешь, я всегда терпеть ее не мог. Но Кэт заявила, что выдвинет против тебя обвинения в нападении. И была настроена крайне решительно. Я пытался отговорить ее, для чего потребовалось затащить Кэт в постель. – Люк пожал плечами. – После отъезда от тебя ни было никаких вестей. Я решил, что ты нашла себя на новом месте и вполне счастлива. И мне очень не хотелось, чтобы Кэт испортила тебе жизнь.

Закончив рассказ, Люк уселся в свой джип и уехал. А я залезла в «хонду» Лоры. К тому моменту, когда мама вернулась с перекура, мне почти удалось прийти в себя и стереть со щек бегущие ручьем слезы.

Потребовалось еще несколько недель, чтобы получить наследство, оформив предварительно кучу документов, подписывать которые пришлось в той же нотариальной конторе.

Когда с бумагами было покончено и мы собрались уходить, оказалось, что есть еще один документ. Как сказал нотариус, предназначенный лично для меня.

Он вручил мне толстый конверт формата А4, девственно-белый за исключением наклейки, на которой крупными буквами было напечатано мое имя: «Стефани О’Мэлли». Еще там красовалась солидная сургучная печать. Я дождалась, пока мы доберемся до дома, прежде чем сломать печать и открыть конверт.

Внутри обнаружилась аккуратная стопка страниц, плотно заполненных набранным на компьютере текстом.

Едва пробежав глазами заголовок, я почувствовала, как меня накрыла волна страха, а вдоль позвоночника пополз холодок. Я поняла, что не оторвусь от бумаг до тех пор, пока не прочту весь текст до последней буквы.

Я опустилась на тот же шаткий кухонный стул, на котором пару месяцев назад сидела перед Фрэнком, и углубилась в чтение.

* * *

Признание Пьера Бергмана

Зима 1969 года выдалась холодной и снежной. Город буквально завалило снегом. А весной, когда талая вода устремилась в Шодьер, река вышла из берегов.

В те времена люди и слыхом не слыхивали о глобальном потеплении – по крайней мере, в Марли. Но даже те, кому термин был знаком, мало задумывались о самом явлении, и уж конечно никто не видел в произошедшем признака грядущих катастроф. Подобные вещи случались и раньше: наводнения, засухи, ураганы и другие стихийные бедствия. Фермеры умеют справляться с ударами судьбы, что мы и делали.

Жаль было только, что летние домики на берегу сильно пострадали.

Однако в 1969-м все пошло под откос. Оглядываясь назад, можно сказать, что события той весны готовились много лет и это был лишь вопрос времени – случилось то, что должно было случиться.

Когда мы познакомились и поженились, Софи была совсем другой, не такой, какой ее знали в Марли. Прошло немало времени, прежде чем слухи о моей жене распространились по всему городу и Софи превратилась в изгоя, прежде чем она стала носить бесформенные балахоны и перестала следить за собой, а люди начали звать ее Толстой Софи – поначалу за глаза, а после и в лицо.

Позже пошли разговоры, будто Софи владеет темными чарами, будто она заворожила меня или подсыпала в еду приворотное зелье, которое затуманило мне разум и заставило влюбиться в нее. Как мне представлялось, люди просто не могли понять, зачем сын богатого землевладельца женился на безродной простушке из нищих кварталов. В те времена невозможно было даже помыслить, что человек способен переступить принятые нормы, которые считались непреложным законом. Но коль скоро такое случилось – наверняка виной всему колдовство. Ведь иначе весь общественный порядок нашей жизни просто рухнет. Не знаю, может, Софи и правда владела магией или что-то добавила мне в еду. Так или иначе, моя страсть к ней напоминала одержимость, гипнотический транс, пелену на глазах. Потому что к тому моменту, когда морок исчез так же внезапно, как появился, было уже слишком поздно.

И вообще, убеждал я себя, так уж сложилось. В конце концов, я не первый, кто живет в браке без любви, причем живет получше многих: тогда мы с женой еще делили постель, по крайней мере иногда. У нас родилось двое прекрасных сыновей.

Когда мальчики были еще совсем маленькими, мы с Гаэтаном Фортье решили построить парочку летних домиков и выбрали для этого поляну на берегу реки, со всех сторон окруженную деревьями. Место настолько спокойное и тихое, что не сразу и поймешь, что это всего лишь небольшой оазис посреди сельскохозяйственных угодий. Оно казалось нам идеальным для того, чтобы приезжать сюда летом порыбачить, а вечером посидеть возле костра, глядя на звезды, мерцающие сквозь ветви деревьев. Мы построили два домика рядом, бок о бок: один побольше, двухэтажный, для нас с женой и детьми, и второй поменьше, для Гаэтана и Мари, а также их ребенка, который однажды непременно появится.

Остальные жители Марли решили последовать нашему примеру, и вскоре в лесу вырос целый поселок из домиков и домишек разного размера и качества. Но нашим мечтам о вечерах под звездами возле костра не суждено было стать реальностью, как и мечтам Фортье о ребенке. Каждый год повторялась одна и та же история: «Ну вот, следующее лето непременно проведем там, – говорили мы себе. – Надо лишь немного времени, терпения и удачи». Однако наступало следующее лето, и ничего не менялось. Тем временем стало ясно, что у семейства Фортье проблема: что-то не так с Мари, с Гаэтаном или с ними обоими. В результате супругам пришлось принять как факт, что долгожданного наследника у них не будет. Подумать только, поначалу Гаэтан жалел меня, связанного узами брака с Толстой Софи, а я завидовал ему, женатому на красавице с осиной талией и изысканным вкусом. Теперь два моих сына стали живым напоминанием о том, чего каждый из нас лишен. А то, какими глазами Мари смотрела на мальчиков, разрывало сердце.

Но что мы могли поделать?

Полагаю, к весне 1969 года жизнь обеих семей превратилась в рутину: мы погрузились в некое оцепенение, означавшее, что каждый из нас безропотно принял свою судьбу. К тому времени о домиках на берегу мы почти забыли, к тому же мальчики стали уже слишком взрослыми, чтобы поводить там лето. Фортье совершенно отстранились от участия в общественной жизни, какой бы скудной она ни была в нашем городке. Жена Гаэтана и вовсе перестала появляться за пределами особняка, за исключением тех случаев, когда разъезжала по улицам в своем огромном автомобиле, который подарил ей муж, беспрестанно куря сигарету за сигаретой, чем вызывала негодование городских сплетников и церковных кумушек. Фортье заперлись в своем роскошном пустом доме, затворив двери и окна. Я, возможно, был единственным, кто знал, что их финансовые дела пошатнулись. Прошло еще несколько лет, прежде чем правда выплыла наружу, но к тому моменту бизнес Гаэтана уже был на грани краха.

Видимо, наводнение стало катализатором. В нашей жизни накопилось столько противоречий, что мы больше не могли стоять на месте: что-то должно было произойти, и это что-то пришло в виде природного катаклизма. Стихийное бедствие, Господня длань, как назвали случившееся газеты. И точно, катастрофа воспринималась как Божье наказание.

К тому моменту Софи окончательно пошла вразнос. Она начала сбегать из дома, иногда исчезала на несколько дней. Я знал, что́ болтали по этому поводу: мол, моя жена завела любовника в соседнем городе. На первый взгляд предположение казалось нелепым: Толстая Софи и любовник! Нет, абсолютно невозможно. Она превратилась в мрачную, преждевременно постаревшую женщину с изрезанными красными прожилками щеками и маленькими злобными глазками, настороженно поблескивающими на рыхлом лице, грузную, облаченную в засаленные платья-балахоны, грубо сшитые вручную из самой дешевой ткани. В то время у нас еще водились деньжата, но жена не притрагивалась к ним. Может быть, из принципа, предпочитая выглядеть как нищенка. Таинственное зелье, которое подсыпают в напиток, заклинания, произносимые в полночь, жертвы загадочным божествам: она навела на меня чары, так люди объясняли наш союз. И если Софи однажды уже проделала это со мной, почему бы теперь ей не отыскать новую жертву? Как знать, возможно, в домыслах кумушек и была доля правды.

Впрочем, к тому моменту мне уже было все равно. Сыновья подрастали, жизнь шла своим чередом.

От соседей, которые, как и мы, обзавелись бунгало на берегу реки, я узнал, что постройки затопило и бо́льшая часть из них теперь вовсе непригодна для жилья. Поначалу я обрадовался, что ненужное нам имущество превратилось в руины и о нем попросту можно забыть. Но Фортье пришел ко мне и попросил помочь привести в порядок их домик. Итак, одним весенним днем мы отправились в лес.

Позади бунгало мы обнаружили Софи. Жена зарывала в землю деревянный ящичек, плотно накрытый крышкой.

Заслышав наши шаги, она обернулась. Глаза у нее были совершенно безумные, а на щеке виднелась размазанная полоска крови. Софи вскочила и, ни слова не говоря, опрометью бросилась в лес.

И тут мы услышали плач, доносившийся из ящика, уже наполовину засыпанного влажной землей.

Я бросился догонять Софи. Это оказалось не так-то просто. Невероятно, но жена неслась почти с той же скоростью, что и я. Только возле самого берега мне удалось настичь ее. Она сражалась, как дикая кошка: кусалась, царапалась, рычала и визжала нечеловеческим голосом. В ней вообще не осталось ничего человеческого. Понимаю, вы решите, что я все это выдумал, чтобы оправдать свои последующие действия – и действия семьи Фортье. Но клянусь Богом, это чистая правда. Не знаю, как так получилось, что я вцепился руками ей в горло. Помню лишь, что сжимал шею Софи все крепче и крепче, пока глаза у нее не закатились, а тело не обмякло. Затем я выждал еще немного, не ослабляя хватки, пока не убедился, что жена мертва.

Я поднялся. Пот градом бежал по лицу. Сердце колотилось как бешеное. Я смотрел на нее: Софи лежала у моих ног бесформенной грудой – неподвижная, мертвая и больше не способная никому причинить вреда.

Она была мертва, однако новорожденный младенец цеплялся за жизнь, которая едва-едва теплилась в нем.

Фортье сказал, что нужно вызвать полицию. А мне пришлось напомнить, что я и есть полиция. Тогда мой друг предложил позвонить еще кому-нибудь.

Но мы никому не позвонили. Представьте, какой поднялся бы шум. К тому же я все время думал о мальчиках, о том, как случившееся отразится на них. Или, возможно, это тоже было лишь оправдание.

Итак, в тот день мы похоронили Софи под полом нашего летнего домика. Прямо возле окна. Там вы и сможете найти ее. Больше об этом никто не знает.

Фортье поклялся сохранить тайну. Впрочем, я и так был уверен в друге. А младенца, девочку, мы решили отдать Мари. «Другого ребенка у нее не будет, – сказал Гаэтан. – Мы каждое воскресенье ходили в церковь и молились, чтобы Бог даровал нам дитя. Но в конце концов на наши молитвы ответил дьявол».

Вот так все и было.

В течение последующих нескольких лет жизнь, казалось, наладилась. По крайней мере, на первый взгляд. Девочка росла здоровой и красивой. Софи считалась пропавшей, ее так и не нашли. Да никто особенно и не задавался вопросом, куда она подевалась, словно люди давно ожидали чего-то подобного. Ходили безумные слухи о ведьме, которая якобы поселилась в лесу и наблюдает за городом. Но это были всего лишь досужие выдумки, а жизнь шла своим чередом.

Хотя, конечно, с мальчиками начались нелады. Тони вскоре стал вести себя странно, а Фрэнк сделался мрачным и замкнутым. До меня то и дело доходили новости о нем – нехорошие новости. Я настоял на том, чтобы старший сын пошел по моим стопам и стал офицером полиции: надеялся направить его агрессию в полезное русло.

А что касается Мишель, то довольно быстро и там дела пошли скверно.

Поначалу страдали мелкие животные, птицы, затем – кошки и собаки. Впервые девочка сбежала из дома в шесть-семь лет. Фортье позвонили мне, и мы отправились на поиски: обшарили лес, прошли вверх и вниз по реке. Мари буквально сходила с ума: считала, что дочка утонула. А затем мы нашли малышку в летнем домике, целую и невредимую: она поймала кролика и расчленила его прямо на полу посреди гостиной.

После той первой вылазки Мишель начала регулярно исчезать. Однажды она стащила драгоценности Мари. Фортье решили, что их ограбили, и даже подали заявление в полицию. А потом одно из украшений обнаружили в кармане у Мишель. Гаэтан пытался принять меры: обнес особняк высоким забором, а на окнах нижнего этажа установил решетки. Но девочка все равно ухитрялась улизнуть из дома.

Когда Мишель умерла, я испытал облегчение. Я пришел в дом Фортье посреди ночи, увидел девочку лежащей на полу в бильярдной и почувствовал легкость, какой не знал последний десяток лет. Словно с нас сняли проклятие. Я завернул тело Мишель в брезент – точно так же, как когда-то поступил с ее матерью, – и похоронил в стене строящегося коттеджа.

Вот такая история. Увы, смерть маленького чудовища никоим образом не избавила нас от проклятия, которое никуда не делось и продолжало действовать. Сперва оно забрало рассудок младшего сына, затем лишило совести старшего, а теперь отнимает и мои силы – понемногу, неумолимо, изо дня в день.

Действие этого проклятия не закончится на нас. Думаю, весь город проклят. Как ни старался святой покровитель Марли Давид Химмеродский изгнать дьявола, ему так и не удалось спасти нас. А может, никакого святого здесь отродясь не было и все легенды о его чудесах – сплошная выдумка. Ложь, которую нам рассказывали с детства и которую мы сами внушали нашим детям. Или, возможно, город тут ни при чем и наш род единственный, кому придется ответить за совершенные здесь злодеяния.

Вероятно, не за горами тот день, когда болезнь лишит меня последней возможности двигаться и пользоваться компьютером. Но, по крайней мере, я успел записать признание. Остальное не в нашей власти. Мы сделали то, что сделали, и получилось то, что получилось. Жалею ли я об этом? Да, но в конце жизни бесполезно сокрушаться.

Когда мы умрем, нас будет судить Бог.

* * *

Мы с Лорой отправились в лес на следующий день. Во второй раз после возвращения в Марли я оказалась там. Поначалу меня терзали сомнения, стоит ли вовлекать маму, но что еще оставалось: в городе не было ни единого человека, кому я могла бы довериться.

Погода стала заметно теплее, хотя после первого моего визита к заброшенным бунгало прошло всего несколько недель. Но пейзаж переменился до неузнаваемости. День выдался солнечным и жарким. Свет проникал уже не сквозь голые ветви деревьев, а сочился через нежную майскую зелень. Воздух был полон свежести и звуков – гудения насекомых и нескончаемого щебетания птиц, – а ландыши проросли из каждой трещинки, покрывая землю серебристым ковром. Не верилось, что это та самая чаща, где я бежала по хлюпающей мартовской грязи, спасая собственную жизнь. Место выглядело настолько иным, что без Лоры я, пожалуй, не смогла бы отыскать дорогу к летним домикам на берегу реки.

Здоровье мамы постепенно ухудшалось, и поход в лес отнял те немногие силы, которые у нее еще оставались. Поначалу она возглавила нашу экспедицию, но по мере приближения к бунгало начала сдавать и пропустила меня вперед. Я шла, то и дело поглядывая на маму через плечо. Лора тяжело дышала, лицо у нее посерело, но всякий раз, когда я оборачивалась, она ободряюще кивала и показывала жестом, чтобы я шла дальше.

Наконец из-за деревьев, обступивших нас со всех сторон, показались домики. Покосившиеся, покрытые мхом, с каждой весной они все больше превращались в часть леса. Настанет день, когда природа окончательно поглотит их.

Но не раньше, чем мы убедимся в том, ради чего проделали этот путь.

В свое оправдание должна заметить, что вовсе не собиралась заниматься частным расследованием. Прочитав признание Пьера Бергмана, я хотела сразу же сообщить о нем властям. Но Лора настояла, чтобы прежде мы сами осмотрели место преступления. Мама не объяснила причину своего намерения, но смерила меня таким взглядом, что сразу стало понятно: мне лучше заткнуться и сделать так, как она велит. И поскольку роль Лоры в тех трагических событиях была далеко не последней, я подумала, что она имеет право диктовать условия. Если кому и решать, то, безусловно, Лоре.

В тот момент, когда дверь летнего домика со скрипом отворилась и в нос нам ударил затхлый запах сырости и плесени, по спине у меня пробежали мурашки. Воспоминания о последнем визите сюда нахлынули с такой силой, что я невольно вздрогнула, как от удара током; волна паники сжала сердце, а на лбу выступил холодный пот. Я украдкой покосилась на Лору: она выглядела не менее встревоженной.

– Еще не поздно отступить, – начала я. – Можно все-таки…

Лора качнула головой.

– Мам, но когда-нибудь придется рассказать. Если мы начнем копать сами, получится только хуже.

– Все эти тайны были похоронены в течение пятидесяти лет, и ничего, – возразила Лора.

– Предлагаешь оставить как есть?

– Я просто хочу сказать… – Лора неуверенно пожала плечами. – Зачем ворошить прошлое?

– Ну не знаю, – в замешательстве отозвалась я. – Чтобы добиться справедливости?

Но едва слова слетели с языка, мне стало ясно, как глупо они звучат. Я повторяла их десятки раз всем, у кого брала интервью, но в этом не было никакого смысла. Я не добилась справедливости ни для кого – ее добилась Лора. После долгих раздумий мне пришлось признать, что с самого начала я старалась только ради себя.

Лора вздохнула.

– Справедливости? Для кого? Можно считать, что никого не осталось. Тони превратился в жалкое подобие самого себя, а Фрэнк… – Лора махнула рукой и пренебрежительно поморщилась. – Единственный, кто мне по-настоящему небезразличен, так это Люк. Подумай, Стефани: действительно ли Люку нужно знать, что произошло между его дедом и бабкой?

У меня не нашлось ответа на этот вопрос, и мы молча переступили порог дома.

Внутри все выглядело в точности таким, как в прошлый раз. Половицы так же поскрипывали под ногами, хотя сейчас, в теплую погоду, тяжелый запах сырости казался чуть менее удушающим. Воспоминания о том мартовском дне – наш с Люком поцелуй, а затем ожесточенная ссора – сами собой всплыли в памяти, заставляя щеки пылать от стыда.

Долгие годы ответ на многочисленные вопросы находился тут, в заброшенном бунгало посреди леса.

И все же мне до сих пор не верилось.

– Ну же, давай, – решительно произнесла Лора, явно не собираясь попусту терять время. – Помоги мне.

Без лишних слов мама опустилась на колени возле окна и просунула пальцы в щель между рассохшимися досками пола. Древесина скрипнула, но не поддалась – пока что. Я бросилась на помощь и принялась орудовать ломом, который предусмотрительно прихватила с собой. Вторая попытка оказалась более удачной: мне удалось приподнять доску. Она легко сдвинулась, выпустив из-под себя густое облако пыли прямо нам в лицо. Лора закашлялась, а я прикрыла воротом водолазки рот и нос и продолжила крушить пол. Вторая доска отошла так же легко, как и первая, затем еще одна. Этого хватило: не успела я полностью выломать третью половицу, как мы уже поняли, что Пьер Бергман написал чистую правду.

Конечно, от Толстой Софи осталась лишь куча хрупких костей, из года в год омываемых водами разливающейся реки. Но каким-то удивительным образом на них сохранились обрывки одежды: я сразу узнала аляповатый цветочный орнамент с той самой фотографии на лужайке позади особняка Фортье, которую Люк забрал с собой, чтобы показать отцу.

При виде скелета я непроизвольно отпрянула, с языка сорвалось ругательство. Лора же, напротив, осталась стоять на коленях. Спокойно оглядев останки, она медленно перекрестилась.

– Ну что, – спросила я, – теперь мы можем позвонить в полицию?

Лора отрицательно покачала головой.

– Мам! – воскликнула я, пытаясь урезонить ее.

– Погоди немного.

К моему величайшему удивлению, она начала отдирать следующую доску.

– Что ты делаешь? Зачем? Мы ведь уже нашли ее.

Лора окинула меня быстрым взглядом, повернулась к захоронению и продолжила разбирать пол. Я стояла, тупо наблюдая за мамой и гадая, что за хрень она творит, но через несколько мгновений пришла в себя и бросилась помогать.

Четвертая и пятая доска были благополучно сняты, и теперь в пыльном дневном свете мы видели скелет Софи Бергман полностью, с головы до ног.

– Ну что, довольна? – спросила я Лору, с трудом переводя дух. Перчатки, которые я благоразумно натянула перед работой, были полны мелких заноз, я вспотела под слишком теплой курткой и уже готова была объявить дело сделанным, отправиться домой и позвонить наконец властям, как и следовало поступить с самого начала.

– Не торопись, – сказала мама, отодрала еще одну половицу, что потребовало немалого напряжения, и отбросила доску через плечо. Та с грохотом упала на пол у мамы за спиной.

Мы обе застыли, глядя в открывшуюся полость.

– Охренеть, – пробормотала я в натянутый до самых глаз ворот водолазки.

– Так я и знала, – тихо произнесла Лора. – Поможешь снять остальные доски или твоей умирающей матери все придется делать самой?

Не говоря больше ни слова, я ринулась орудовать ломом. Вскоре половина пола ветхого бунгало была разобрана.

Всего их оказалось четыре – четыре маленьких свертка, полных крошечных костей, которые торчали сквозь прорехи в распадающейся ткани. Они выглядели ненастоящими. Наверняка чья-нибудь дурная шутка.

– Может, это останки животных? – сказала я, чувствуя себя полной идиоткой.

Лора молчала. Сперва я решила, что мама не считает нужным удостаивать ответом мое дурацкое предположение, но затем повернулась и увидела, что она стоит на коленях с закрытыми глазами и молится.

Как будто молитва могла стать ответом на случившееся. Могла что-то исправить или кого-то вернуть.

– Мишель была не первым ребенком Софи, – мрачно произнесла я вслух. – Так вот куда она постоянно исчезала.

Лора закончила молитву, подняла на меня глаза и кивнула.

– Думаешь, Пьер нашел их?

Она неопределенно пожала плечами.

– Должен был найти, – рассудила я. – Но если так, он упомянул бы об этом в признании, верно?

– Или намеренно ничего не сказал. Хотел, чтобы мы сами обнаружили их. Если вообще осмелимся прийти сюда.

– То есть он оставил дело на волю случая? – горько вздохнула я.

– Ну, что-то в этом роде. Хотя какая разница. Что это меняет?

– Ладно. Но нужно сообщить властям. Мы же не можем оставить все как есть.

Лора вновь смерила меня выразительным взглядом.

– Можем.

– Ты ведь шутишь? – усмехнулась я, действительно считая, что мама пошутила.

– Сделанное уже не исправишь, – резонно заметила она. – И сейчас мы только навредим живым. Например, Люку. Ты этого хочешь?

Я задумалась.

– Мам, полиция…

– Полиция не знает, где у нее голова, а где задница, – отрезала Лора. – У следователей есть ДНК Мишель, но я очень сомневаюсь, что они станут тратить свое время и деньги налогоплательщиков, чтобы и дальше раскручивать дело, после того как убийца пойман и заключен в тюрьму. Если разберутся, значит, разберутся. Но мы им помогать не станем. Надеюсь, ты не показала Люку признание его деда?

– Конечно, нет.

– Сожги письмо, и как можно скорее.

Я замялась, а Лора деловито развернулась и начала возвращать половицы на место.

– Мам, – промямлила я.

– Сюда никто не ходит. Байки о ведьмах заставляют людей держаться подальше от этих мест. Тем лучше. Мы забьем дверь гвоздями. Еще пара-тройка таких наводнений, и хибара рухнет, окончательно похоронив под обломками свои жуткие тайны. И тогда в целом мире останутся только двое, кому известна правда. Причем одной из этих двоих недолго коптить небо. – Мама ухмыльнулась.

Я молчала. Лора вопросительно заглянула мне в глаза. Выражение лица у нее было крайне серьезным.

– Стефани, ты ведь будешь держать язык за зубами?

– Я…

– Ты сейчас думаешь о своем радиошоу?

Впервые с тех пор, как мы явились сюда, я улыбнулась.

– Вот уж вряд ли.

И это была чистая правда.

* * *

Мы вернулись в наш передвижной домик, когда день клонился к вечеру. Оставив Лору на диване перед телевизором, я отправилась в магазин купить нам еды на ужин. А по возвращении обнаружила, что гостиная пуста. Дом погрузился в зыбкий полумрак. В спальне мамы тоже не оказалось. Я окинула взглядом царящий здесь беспорядок, сваленную в кучу одежду и разбросанные по комоду упаковки с лекарствами, а потом вышла, прикрыв за собой дверь. Я не ошиблась, решив, что найду маму на заднем крыльце. Лора сидела на старом пластиковом стуле, посеревшем от времени и непогоды. На полу возле ножки стула стояла непочатая банка пива, а забытая сигарета медленно превращалась в столбик пепла в самодельной жестяной пепельнице.

Я проследила за взглядом Лоры: она наблюдала за закатом – одним из наших знаменитых сельских закатов с великолепием разливающейся по небу цветовой гаммы.

– Ты купила пиццу, которая мне нравится? – не оборачиваясь, спросила Лора. – Ту, что с кусочками бекона.

– С беконом не было. Я взяла пепперони.

Лора вздохнула и проворчала:

– Мне жить осталось несколько недель, а она не может принести мою любимую пиццу.

Мы помолчали несколько мгновений, наблюдая за быстро меняющимися оттенками вечернего неба, которое угасало на наших глазах. Но у меня не было сил и дальше притворяться, что ничего не произошло.

– Лора, – сказала я, – как думаешь, Бог будет судить нас, когда мы умрем?

– Нет. У нас была веская причина так поступить.

Я покачала головой:

– Я не про сегодняшнее, а вообще.

– Намереваюсь выяснить это в самое ближайшее время, – усмехнулась Лора. – Правда, не уверена, что смогу вернуться и поделиться с тобой информацией.

– Мам!

– Да ладно, ладно. Если хочешь, то преподобный Майкл Легран из нашей церкви уверяет, что старый пройдоха на небесах не такой уж мстительный, как считают люди.

– Да уж надеюсь.

– А вот я определенно на это рассчитываю, – хихикнула Лора.

– Чудесный закат, – сказала я.

Мать кивнула. Ее лицо выглядело торжественным, свободным от разрушительных последствий возраста и болезни. Мягкий свет стер с черт приметы страданий, разгладил морщины и разогнал тени. Лора выглядела безмятежной и прекрасной.

– Это точно, – вздохнула она.

Эпилог

Мы отпеваем Лору в той же церкви, куда она почти сорок лет приходила каждую неделю, чтобы поставить свечу в память о Мишель. День солнечный и не по сезону теплый. Свет льется через высокие витражные окна: целый каскад разноцветных лучей, которые ложатся яркими пятнами на пол и деревянные скамьи. Покидая церковный зал, я поднимаю взгляд на круглое витражное окно над входной дверью: Давид Химмеродский, изгоняющий бесов. Выражение лица у него спокойное, почти скучающее, будто у святого идет обычный рабочий день. Я задумываюсь о художнике, который полтора столетия назад изобразил Давида именно таким. Было ли это художественное решение, или автор лишь стремился упростить себе задачу? А может, святых и принято рисовать невозмутимыми. Или, возможно, единственный способ победить зло – не поддаваться ему, не позволять демонам исказить ваш лик и изменить вас самих.

Люк берет меня за руку. Я прихожу в себя и понимаю, что уже довольно долго стою посреди прохода.

– Ну же, – тихо говорит он, – идем.

Я решила никуда не уезжать. Останусь здесь, в Марли, вместе с Люком – во всех смыслах слова. Конверт, который передал для меня Пьер Бергман, спрятан в надежном месте. Я планирую выбрать удобный момент и скормить его содержимое огню в камине нашего нового дома. Делать из истории Мишель сюжет для подкаста я больше не собираюсь, придя к заключению, что не всё можно превратить в источник дохода. Что касается эффективности работы Службы безопасности, тут Фрэнк в кои-то веки оказался прав. Пусть сами делают свою работу, если сумеют.

Город провел ревизию своих святых и грешников, настала пора двигаться дальше. Мейн-стрит восстанавливают. Власти решили построить ирригационный канал, чтобы предотвратить новые затопления. Череда громких разоблачений создала имя Марли: о нас заговорили, и даже появились желающие перебраться в наши края. Вскоре на углу Мейн-стрит, как ни удивительно, откроется самое настоящее котокафе, где можно будет не только перекусить, но и поиграть с питомцами. Кафе расположится рядом с краеведческим музеем Марли.

Мишель похоронили в семейном склепе Фортье рядом с Гаэтаном и Мари, которая недавно скончалась. Покупателей на владения семьи так и не нашлось: сам дом сильно пострадал во время наводнения и не подлежал восстановлению, а земля в зоне затопления не принесла бы новому хозяину существенной прибыли. В конечном итоге особняк снесли, фундамент выкопали, а котлован засыпали землей. Теперь эта живописная поляна в излучине реки заросла бурьяном.

Лора нашла последнее пристанище на городском кладбище рядом со своими родителями. Надгробие для ее могилы уже готово: мраморная плита с изображением сложенных в молитве рук и подходящей к случаю цитатой о прощении.

Прощение, как мне думается, является ответом на многие наши вопросы. Простить не значит забыть. Хотя, полагаю, в какой-то момент эти понятия начинают сближаться и перетекают одно в другое.

На следующий день после похорон Лоры я узнаю́, что Тони Бергман скончался. Женщина из благотворительной церковной миссии нашла его в парке, прямо через дорогу от храма. Казалось, Тони задремал на скамейке. Волонтер говорит, что лицо у него было чистым и умиротворенным, почти как у ребенка.

«Если простите другим согрешения их, – гласит надпись, высеченная над могилой Лоры, – простит и вам Отец ваш Небесный» [17].

Думаю, Тони тоже выбрал прощение. Простил свою мать, Лору и город.

Как и я.

Благодарности

Как всегда, выражаю искреннюю благодарность моему редактору Алексу Логану и всей команде издательства «Гранд сентрал паблишинг» за то, что книга увидела свет. Большое спасибо библиотеке Лорана-Саважа: часть этой книги я написала в их уютном читальном зале. Благодарю также мою подругу Мод Мишо за добрые слова и поддержку.

И конечно, спасибо за всё Патрику и моей семье.

Об авторе

Семья Нины Лорен переехала в Монреаль, когда девочке было двенадцать. Нина изучала писательское мастерство в Университете Конкордия в Монреале, где живет и по сей день. Она говорит на русском, французском и английском языках, но произведения пишет по-английски. Первую книгу Нина сочинила еще в университете, а уже год спустя, в 2017-м, ее дебютный роман стал бестселлером. Темная сторона обыденных вещей всегда зачаровывала писательницу. Сейчас Нина Лорен присматривает сюжеты для очередной захватывающей книги.

Сноски

1

Потомки первых волн франкоязычных переселенцев из Европы XVII века осваивали регион, известный под названием Акадия и включавший в себя территорию Новой Шотландии. На определенном этапе развития их интересы столкнулись с интересами более мощной группы переселенцев из Великобритании. В результате противостояния британские власти провели во второй половине XVIII века депортацию французских переселенцев в глухие северные регионы на заболоченные земли провинции Нью-Брансуик, что способствовало массовому разорению фермеров. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Крупная сеть универсальных магазинов.

3

Один из самых живописных районов Монреаля.

4

2Цар. 1: 25.

5

Популярный американский актер и продюсер крупных габаритов.

6

Канадские прерии – часть Великих равнин, крупный регион в Западной Канаде.

7

Леворадикальная подпольная организация, возникшая в 1963 году, выступала за национальное освобождение франкоговорящего меньшинства Канады и создание независимого Квебека. События осени 1970 года, когда были похищены несколько крупных правительственных чиновников и убит вице-премьер Квебека Пьер Лапорт, получили название «октябрьский кризис».

8

Цепь политических и социально-экономических событий в Канаде в период с 1960 по 1970 год, приведших к значительным переменам в жизни преимущественно франкоговорящей провинции Квебек, в том числе к так называемому демографическому переходу – снижению уровня как рождаемости, так и смертности.

9

Служба безопасности Квебека (фр.).

10

Добровольческое объединение, помогающее полиции в розыске пропавших. Названо по имени Эмбер Хагерман, которая была похищена и убита в Техасе в 1996 году.

11

Традиционная японская постель – толстый хлопчатобумажный матрас, который на ночь расстилают на полу, а днем сворачивают и убирают.

12

Приход Святого Давида Химмеродского (фр.).

13

Добрый день (фр.).

14

Толстая Софи (фр.).

15

Софи Сент-Мартир (фр.).

16

Добрые монахини (фр.).

17

Мф. 6: 14.

Content

Нина Лорен
Чащоба

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Сноски