Джейн Э. Джеймс

Ее второй муж

Jane E. James

HER SECOND HUSBAND

Данное издание опубликовано при содействии Lorella Belli Literary Agency Ltd и Литературного агентства «Синопсис»

© Jane E. James, 2023

© Миро А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта книга является вымыслом. Имена, характеры персонажей, названия компаний и организаций, а также места действия придуманы автором; все совпадения, вольные или невольные, с ныне живущими и почившими людьми случайны.

Я написала роман «Ее второй муж» для женщин моего возраста (то есть за пятьдесят) и для тех, кто не знает, как они красивы. Вы прекрасны! Так давайте же оставаться всегда молодыми душой…

Тогда

Глаза голубые и теплые, будто вода. Волосы белые, как накатившая на берег пена приливной волны. Лучи заходящего солнца освещают его красивое, как у кинозвезды, лицо.

Но он не ангел. Его улыбка дразнит меня, оголяя острые, как у акулы, зубы. Он, как всегда, одет в льняные рубашку и брюки – комплект цвета слоновой кости, как нельзя лучше подходящий мужчине среднего возраста и среднего достатка. Он без обуви, ногти на пальцах ног идеально ухожены; заметив мой приближающийся силуэт, он останавливается на мокром песке. Мне показалось, или его мускулистая загорелая грудь, поросшая тонкими завитками седых волос, вздыбилась при виде меня, как у самца гориллы в зоопарке? Он имеет право беситься. Но еще он удивлен – и это дает мне преимущество, на которое я рассчитывала.

Вокруг нас упоительно жужжат насекомые; издалека, с променада набережной, доносится звон бокалов с прохладными коктейлями и смех влюбленных парочек; они перекатывают во рту оливки без косточек, их лица, красные от дневного солнца, наконец остывают; их пленяют темноволосые, с оливковой кожей официанты, которые выглядят как боги.

Пахнет табаком и чем-то еще… Дым долетает и, кружась, окутывает нас обоих. Запах пропитывает одежду, словно пот. Но он ведет себя совершенно невозмутимо. Достает из заднего кармана брюк смятую пачку сигарилл и, вынув одну, прикуривает. Прикрыв веки, он вдыхает дым с таким наслаждением, будто это аромат любимой женщины. И меня снова охватывает ненависть. Маркус – любовник. Маркус – бабник. Маркус – лжец.

Его взгляд затуманен алкоголем, и он с трудом держится на ногах – покачивается из стороны в сторону будто в медленном танце, но на сей раз в его объятиях нет женщины. Он делает вторую затяжку, и его пальцы подрагивают; я следую за его взором – он задумчиво смотрит на дальний албанский берег, щедро усыпанный руинами. Бросив зажженную сигариллу в накатившую волну Ионического моря, он проводит ладонью по поросшему щетиной лицу, такому же колючему, как песок под нашими ногами. Словно усталый гладиатор с налитыми кровью глазами, он ждет.

Мы молчим. Но наши взгляды говорят за нас. Он насмехается надо мной. Он смеет дразнить меня своим фирменным взглядом. Он не воспринимает меня всерьез. Пока нет. Не верит, что я достаточно храбрая. Думает, я не дам ему сдачи. Но я не трусиха, как он считает.

«Ну что, вот и пробил час», – словно говорит он, скривив губы в нарциссической ухмылке.

«Это твоя вина! Только твоя вина», – вспыхивают мои глаза.

Внезапно он теряет равновесие и выбрасывает руку в воздух, чтобы не упасть в вихрящуюся у его ног пучину. Он в панике отводит взгляд. А во мне что-то меняется. Теперь он в моей власти. В этот момент он понимает, каким уязвимым сделал его алкоголь, а я впервые с удовольствием отмечаю сомнение в его глазах.

Действо развивается быстро. Он подается вперед, чтобы не упасть в накатившую из ниоткуда волну, что грозит захлестнуть его по пояс, а я толкаю его, ощущая ладонью сильную для его возраста грудь. Он застывает, вода поднимается выше, песок вымывается из-под его ног. Всплеснув руками, он пытается побороть и меня, и темно-синюю воду, что до сегодняшнего вечера была его другом; но он пьян, а я быстрее него. Он в последний раз испуганно смотрит на меня. Я чувствую себя виноватой, но желание причинить ему боль так же, как он причинял ее мне, во сто крат сильнее. Этот человек думает лишь о своем счастье, и он не заслуживает жалости. Будь это хороший день – а он таковым не был, – Маркус согласился бы со мной.

Мы можем поговорить как взрослые люди и все решить. Нам не обязательно…

Его пьяный взор, не искрящийся весельем, а наполненный ужасом и непониманием, молит о помощи. Он привык, что все его прощают. Такие мужчины, как он, многое принимают как должное. Но ненависть, которую он, должно быть, видит на моем лице, не дает ему ни малейшей надежды на прощение.

Он и правда думал, что выйдет сухим из воды? Что избежит наказания? Я прожигаю его взглядом, давая понять, что эту битву ему не выиграть. На сей раз прощения не будет.

Он не злится, как я ожидала. Мне кажется, он всегда знал, что этот день настанет и он пострадает от рук человека, у которого есть тысяча причин его ненавидеть. Кажется, он принимает происходящее. Этот мужчина, который заставлял всех вокруг, особенно женщин, плясать под его дудку, теперь даже не спорит со мной. Да что с ним такое? Он просто устало кивает, будто разрешая мне совершить самый жуткий поступок в моей жизни. Но я так не хочу. Не так я себе это представляла. Здесь я главная. А не он. И не ему указывать мне, что делать. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Если я буду медлить, то никогда не доведу дело до конца. Пока Маркус жив, я представляю себе, как вспомню этот момент в будущем, много лет спустя, лежа без сна в своей постели, и как боль наконец пройдет. Боль и унижение – единственное, о чем я думаю. Они поглощают меня. Днем и ночью.

Наконец его охватывает паника, и я понимаю, что храбрость была картинной. И вот я толкаю его в грудь обеими руками. Не сопротивляясь, он падает. Он что, настолько пьян? Мне кажется, я слышу, как он хихикает, но это невозможно. Даже Маркус, при всей его любви к приключениям и опасности, не настолько безумен. Его запах, головокружительный микс секса, пота, сигарного дыма и крема после бритья, смешивается с запахом водорослей и соленой приливной волны. Он выныривает лишь раз, глаза выпучены, мокрая прядь волос прикрывает один глаз, он отчаянно втягивает воздух, но давится, расплевывая соленую воду.

Закрыв глаза – я же говорила ему, что не желаю его больше видеть, – я кладу ладонь на его макушку и давлю голову вниз, словно школьный хулиган, в шутку пытающийся притопить одноклассника в бассейне. Вода, внезапно похолодевшая, теперь достает мне до груди. Мне есть о чем волноваться? Вдруг мне кажется, что Маркус вот-вот утянет меня за собой, и мне становится страшно. «Как удачно все сложилось», – подумает он. Но он просто исчезает в волнах.

И только я решила, что все кончено, что он никогда больше не причинит боль ни мне, ни кому-либо еще, как из пучины вскидывается рука, пальцы разжимаются и сжимаются в последней мольбе о помощи. У меня сердце выскакивает из груди. Спасти его? Но тут я вижу блеснувшее в закатных лучах золотое кольцо, и что-то внутри меня медленно умирает – я смотрю, как кольцо сияет в угасающем свете небесного светила.

Когда все наконец заканчивается… когда рука с золотым кольцом на безымянном пальце скрывается в пене волн, я понимаю, что сердце в груди колотится громче океана. На то место, где еще недавно он возвышался надо мной, купался в феромонах своей мужественности, теперь обрушиваются волны и откатываются назад, размывая следы.

Вода унесла все доказательства нашего пребывания на этом берегу. И я, словно одно из бесшумных, скрытных морских созданий, быстро удаляюсь в темноту, оставляя за собой отпечатки ног, сбегающие вместе со мной.

Глава 1

Это он. Я уверена. Но этого не может быть. Или нет? Человек на фото, хоть оно и размыто, похож на него, но я знаю, что это невозможно. Я либо пьяна, либо спятила – точно не первое, сейчас всего девять утра. Значит, у меня глюки. Депрессия может сыграть с человеком злую шутку, даже с таким ничем не примечательным, как я. Деловая Линда – это я со слов моих семьи и друзей, с которыми я в последнее время редко вижусь. Я их не виню. Кому охота проводить время с одинокой женщиной с менопаузой и вечным туманом в голове?

Вот черт! Ну почему фото размыто? Мне надо знать наверняка!

Стыдно признаться, но после того, как потеряла бол́ ьшую часть своих сбережений, я впервые в жизни выживаю на пособия и на деньги от подработки в закусочной через дорогу от дома, хозяин которой владеет и той неопрятной однокомнатной квартирой на втором этаже, которую я арендую. Так что денег у меня нет. И все же зря я не оплатила премиум-подписку на сайте знакомств «С возвращением» для тех, кому за пятьдесят, чтобы увидеть его четкое фото и прочитать полную биографию вместо ста слов для бесплатных аккаунтов, которые каждый обязан написать о себе при регистрации. Хотя, если верить рекламе, это не совсем сайт знакомств, скорее площадка для общения и поиска сверстников тех, кому за пятьдесят.

Увидев знакомые слова – «Привет, mooi vrou[1]», – я подавилась бутербродом с маслом. Африкаанс. Маркус родился в Британской Колумбии, а в восемь лет переехал в Южную Африку, так что обращение попало в точку. Владелец аккаунта снова перешел на английский: «Мой день озарился светом в тот миг, когда я увидел твой профиль. Мне кажется, мы давно знакомы. Уверен, тебе нравятся красивые вещи, коктейли на пляже и отличные рестораны. Я так и вижу, как морской бриз играет твоими волосами, пока ты смотришь на умопомрачительный закат. Но разве может быть закат прекрасным, когда рядом нет такой девушки, как ты?»

«Чертовски банально», – сказала бы на это моя лучшая подруга Гейл и, хихикнув, ткнула бы меня локтем в бок, а я ткнула бы ее в ответ и согласилась с ней, хотя втайне все равно бы заподозрила, что эти слова что-нибудь да значат. По крайней мере, для меня. Я не привыкла к красивой жизни, и мне всегда было некомфортно ужинать в хороших ресторанах, но эти слова все равно настолько отдают Маркусом, и я не могу выкинуть их из головы.

Решив немедленно оплатить премиум-подписку, чтобы наконец увидеть фото и понять, Маркус это или нет, я достаю кредитку из сумки, сбрасываю растянутый, поношенный халат на пол в тесной кухне без окон и сажусь обратно за маленький столик, на котором стоит старый тяжелый ноутбук, в раскрытом состоянии похожий на неприветливый, чересчур широкий зевок.

Почти десять часов утра. Мне придется пойти на встречу группы поддержки для женщин, которые (все, кроме меня) встают и рассказывают свои истории потери. Но того, кто придумал проводить эти встречи так рано утром, надо бы пристрелить. В это время я едва функционирую. Если бы я не нарвалась на похожий на Маркуса аккаунт, то до сих пор бродила бы по квартире с полуприкрытыми глазами. И, хотя я не ищу отношений – я говорю правду, в отличие от тех женщин, которые усиленно отрицают сей факт, а потом начинают жить с кем-то после десяти минут знакомства, – я все же слишком часто захожу на сайт.

Я убеждаю себя, что это безобидное занятие, которое помогает развлечься за неимением лучшего. Ведь когда ты отрезана от близких, у тебя появляется слишком много свободного времени.

Все, чего я хочу от сайта «С возвращением», – это найти друзей примерно моего возраста. Разве плохо искать собеседника? И не обязательно встречаться вживую. Онлайн тоже сойдет. Конечно, мне бы хотелось найти кого-то с таким же, как у меня, жизненным опытом, но вряд ли это возможно.

В отличие от загадочного мужчины, чье инфо исполнено страстью и любовью к приключениям – прямо как у Маркуса, – мне пришлось несколько раз переделывать описание своего профиля, и все равно в итоге оно оказалось малоинформативным:

«Меня зовут Линда. Мне пятьдесят семь лет (какие мои годы!), я люблю животных, особенно собак. Мне нравится путешествовать, но я боюсь летать, хотя в последнее время не делаю ни того, ни другого. Я мерзлячка, а значит, теплолюбивое создание. Мне говорят, что я выгляжу на десять лет моложе, но я ничего такого не чувствую. Лол. А еще я застенчивая и больше люблю слушать, чем говорить».

Наверное, поэтому мне не писали… до сегодняшнего дня. Но до тех пор, пока я не оплачу премиум (а я собираюсь сделать это немедленно! Куда делись мои чертовы очки?), я не увижу сообщение, которое загадочный мужчина прислал мне в два часа пять минут ночи. Он, видимо, сова, прямо как Маркус, раз не спит в такое время. Я обдумываю эту информацию, пока мне на почту, которая не менялась много лет, – lindadelamere@gmail.com – летит нужная ссылка. В период замужества я так и не завела почту с фамилией мужа, Бушар, которая все равно никогда мне не шла. Ведь Маркус был куда гламурнее, чем я, и мог носить ее красиво, а мне было некомфортно.

Письмо наконец прилетело. Я никогда не работала в офисе и так и не сделала карьеру, так что печатаю, тыкая в клавиатуру одним толстым пальцем. Не знаю, есть ли специальный термин для престарелых дам, которые так и печатают… Возраст всех нас превращает в ходячие клише, но, увы, не в хорошем смысле. Я люблю говорить, что по-старчески «готовлю по рецептам с консервной банки». Или «ну, как есть, так и будем жить». Я клацаю на ссылку и захожу в свой обновленный аккаунт, пальцы нервно подрагивают, словно я девчонка на первом свидании. Но сначала мне придется пообщаться с онлайн-помощником «удивительная Хелен», которая проведет для меня экскурс по новым функциям.

– Отвали, Хелен, – безжалостно шиплю я, хотя она просто пытается помочь. Пока она вещает, я спрашиваю себя, ее действительно зовут Хелен и женщина ли она вообще? Или она один из тех ботов, о которых столько разговоров? Наконец, Хелен бросает меня ради кого-то другого, и теперь я могу кликать и свайпать, или как это называется, когда ты отправляешь достойного, трудолюбивого человека в мусорную корзину лишь потому, что тебе не нравится его вид или цвет волос, или потому, что он кажется скучным, и все это до того, как ты успеваешь узнать его поближе. Вот как меня. Решив, что такие люди заслуживают шанса, я делаю мысленную пометку не отшивать никого, пока человек не поведет себя грубо или отвратительно. Ну да ладно, надо сосредоточиться на деле. Ну где он?

Он наградил меня большой зеленой галочкой, чем я, конечно, немного польщена, – да простит меня Бог за гордыню, – и наконец отправленное мне сообщение с сайта открывается, хотя и ужасно медленно. Нервы не выдерживают, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

«Милая Линда. Твой профиль похож на профиль человека, которого я знал и по которому я до сих пор скучаю. Если ты решишь дать старику хоть один шанс, я хотел бы с тобой пообщаться. Может, как-нибудь встретимся? С наилучшими пожеланиями, Тони Фортин».

Я бросаю взгляд в правый угол экрана и увеличиваю фото Тони. И теперь, когда размытие исчезло, я тут же его узнаю.

Взгляд затуманивается. Тело словно ватное. Меня окутывает тьма. Я не могу дышать.

Я больше не чувствую себя защищенной.

Как такое возможно?

Мне надо быть осторожнее с мыслями, иначе начнется паническая атака. Вспомнив, чему меня учил психолог, я пытаюсь убедить себя, что все в порядке.

Дыши, Линда. Вот так. Успокойся. Сосредоточься на дыхании. Ничего с тобой не случится. Это просто воображение.

– Черта с два! – Я не спятила, даже близко нет. И человек, что смотрит на меня с фотографии, это не Тони Фортин.

Это просто смешно.

«Ты выдаешь желаемое за действительное», – сказала бы моя младшая дочь. И была бы права.

И все же… я смотрю на смеющиеся голубые глаза, на опаленную кожу, на знакомую ленивую улыбку, от которой у меня сводит живот, и мне кажется, что меня вырвет прямо на ноутбук.

Это Маркус.

Если это не он… значит, его потерянный близнец. То, как он наклоняет голову, слегка налево, потому что это его рабочая сторона, вопит о том, что это мой муж. Он всегда был самовлюбленным, и ничего не изменилось.

Но это не может быть он. Потому что мой муж мертв. Он пропал восемь месяцев назад, в тот день, когда в последний раз ступил в опасные воды пляжа Барбати на Северном Корфу во время наших каникул в Греции.

Его тело так и не нашли.

Но, если это Маркус, зачем он пишет мне в приложении? Почему он не пошел в полицию или не навестил меня лично? И если он каким-то образом выжил в тот вечер, значит, он вернулся, чтобы меня наказать?

Глава 2

– Я совсем спятила? Что думаешь? – Поделившись своей теорией с лучшей подругой, я надкусываю ноготь – новая отвратительная привычка.

– Еще как! – хихикает Гейл, решив, что это все ерунда. – Все как обычно.

По тому, как она то и дело замолкает, словно не слушает меня, я понимаю, что она курит. Стабильно раз в месяц она бросает курить, пить и общаться с мужчинами, но сдается на третий день. Мне хочется просунуть руку в телефон и вырвать из ее пальцев проклятую сигарету.

– Но он очень похож на него.

– Как и сотни других мужчин. У всех нас где-то есть двойник.

Я вздыхаю – не хочется снова начинать этот разговор. Гейл, обычно рациональная, упрямая и здравомыслящая, верит, что где-то во вселенной у каждого из нас есть двойник. Может, даже на другой планете. Хотелось бы и мне в это верить.

Но не сегодня. Уж точно не сегодня.

– К тому же, – продолжает она, – даже если это Маркус (а это точно не так), почему он не пришел к тебе со словами: «Эй, детка, скидывай свой халат, я до смерти хочу перепихнуться!» Поняла? До смерти…

– Да поняла я. – Я пытаюсь спрятать раздражение в голосе. Гейл вечно ищет во всем забавные стороны, где я… мягко говоря, вижу совсем иное. Противоположное. Наверное, поэтому мы так долго дружим, еще со школы, когда она спасла меня от местной дылды Клэр Муллинс, что собиралась меня избить.

– Слушай, – говорит она покровительственным тоном. – Ты уже давно сидишь на таблетках, от которых становишься еще более слабоумной, чем обычно. И видишь всякую хрень. Пора с них слезть.

– Слезу. Но не сейчас. Они мне нужны. – Я морщусь при мысли о том, как жалко это звучит. Слава богу, она не видит моего лица. Она бы обмочилась от смеха прямо в свои постменопаузальные стринги. Хотя она права. Надо бы слезть с таблеток. Как говорит мой врач, один из ста пациентов страдает от серьезных серотониновых побочек, и, судя по моему самочувствию, я одна из них. У меня серотониновый синдром средней степени тяжести. Мне прописали антидепрессанты; от избыточной смеси таблеток сознание путается, и у меня начинаются галлюцинации – а я частенько перебираю с дозой. Только никому в этом не признаюсь – ни врачу, ни Гейл, ни кому-либо еще.

– Знаю, детка. У тебя депрессия, и это нормально. Ты через многое прошла и жутко по нему скучаешь. Ты не можешь смириться с тем, что он уже не вернется, и никто тебя не винит.

Я не могу рассказать Гейл о том вечере, когда утонул Маркус. Этот секрет я унесу с собой в могилу, но с каждым днем мне все сильнее хочется признаться. Она моя лучшая подруга, и я должна ей доверять. Я уже готова все ей рассказать, но жду, пока она договорит.

– Я думаю, тебе следует завязать с этим сайтом знакомств и ему подобным. Не то чтобы насовсем, но если ты ответишь на его сообщение, то можешь заболеть… – Она замолчала.

– Снова. Ты хотела сказать «заболеть снова», – беззлобно замечаю я. Все знают, что первые несколько недель после исчезновения Маркуса я была на грани. Сама удивляюсь, как меня не упекли в дурку. Как я вообще все это пережила?

– К слову, о мужьях… – Гейл тут же меняет тему. – Накануне вечером я видела Джима в клубе «Кози». Он был в рубашке и при галстуке. И пришел туда выпить.

Представляю, как Гейл при виде него закатила глаза. Джим, мой бывший, отродясь не носил галстук, разве что в день нашей свадьбы. Да и вечер в пабе был редкостью для такого домоседа.

– Он был с одной из девочек? – спрашиваю я в надежде выведать хоть немного информации об Эбби и Рози. Я сильно по ним скучаю, но Гейл бесится, когда я о них справляюсь. «Ты ставишь меня в неловкое положение», – замечает она. Но они мои дочери, не ее, хотя она им как тетя. Я молчу. Нельзя говорить такого Гейл, она грозная, хоть и моя лучшая подруга. Она настоящая тетя, готовая защитить девочек.

– Что ж, да, он был с девочкой, но не с той, о которой ты подумала, – швыряет Гейл; я чувствую, что немею, и я очень рада, что не успела рассказать ей всю правду. Ей как будто нравится причинять мне боль, хотя это не новость. Я всегда оправдываю ее тем, что она нечувствительна к чужой боли. Она ведет себя как неуклюжий лабрадор. Плевать ей на то, как ее поведение сказывается на других людях.

– О… – произношу я, не желая излишне любопытствовать. Мы с Джимом были женаты двадцать восемь лет. Так что, естественно, я интересуюсь его жизнью.

– Не надо так себя вести, – огрызается Гейл.

– Я не вела. Не веду…

– Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь, Линда Деламер – или Бушар, как там ты себя называешь, – без злости заявляет она. – Джим заслуживает счастья.

– После всего, через что я заставила его пройти. – Я сжимаю губы, и от этого мой голос звучит грубее, чем хотелось. На том конце повисает тишина. Гейл знает, когда надо заткнуться.

– И какая она? – шепчу я, не в силах совладать с собой.

– Я бы сказала, милая, солидная, на вид семейная женщина, – отстраненно замечает она, словно ее мысли уже заняты чем-то другим. Гейл никогда не стоит на месте – ни мысленно, ни физически. Она жутко нетерпелива и вечно в движении.

А я топчусь на месте, воображая своего бывшего с милой, солидной, на вид семейной женщиной. Не знаю, как Гейл поняла это все с одного взгляда, но лучше не уточнять. И я меняю тему.

– Значит, ты думаешь, мне не о чем волноваться? – продолжаю я про Маркуса.

Вместо слов поддержки я слышу, как захлопывается дверь, шуршат подошвы по гравийной дорожке и скрипят ворота. Эти звуки мне знакомы. Скорее всего, заняв сразу два парковочных места, Гейл поставила машину за пабом, где подают органический сидр и жареную картошку в пивном кляре с сыром халу-ми, и направляется к своей пришвартованной в красно-коричневых речных водах лодке «Великосветская дама». Интересно, где она провела ночь? Наверняка не на лодке. Я представляю, как ее стриженные под пикси ярко-рыжие волосы разметались по чужой подушке, как размазалась ее тушь, а кружевной лифчик с чашечками 34Е торчит из кармана узких джинсов.

– Что ты говоришь, детка? – Она возвращается к разговору до того, как я, объятая завистью, успеваю нажать отбой.

– Про Маркуса. Ты думаешь, мне не надо ничего делать? Рассказать кому-нибудь?

– Боже, конечно нет. Тебя замотают в смирительную рубашку и выкинут ключ от палаты.

Вздохнув, я прощаюсь, притворившись, будто со мной все в порядке, что у меня просто период горевания и я лишь хотела пожелать ей удачи на завтрашнем собеседовании, про которое она напрочь забыла. Мне хочется кричать. Это нечестно. Ненавижу. Я просто хочу, чтобы боль наконец утихла. Я так больше не могу. Но если я начну орать, Гейл вызовет полицию, моего врача, своего врача, Джима, санитаров, Рея из бара «Кози», с которым она несколько раз спала и не знает, хочет ли переспать еще разок, и вообще всех, до кого дозвонится.

Повесив трубку, я обдумываю, а не права ли Гейл. Многое из сказанного ею имеет смысл. Возможно, антидепрессанты сыграли со мной злую шутку и мне стоит воздержаться от посещения сайта хотя бы какое-то время?

Но история с Маркусом куда более запутанная, чем думает Гейл. И чем больше я думаю про тот вечер, тем больше убеждаюсь, что я в ответе за произошедшее. Мы ссорились. Это я помню, как и ревность, смешанную со злостью. Я ли его толкнула? Неужели все эти месяцы я зря себя наказывала и это был просто несчастный случай, как и заключило следствие? Вот бы мне вспомнить… Я даже хотела сходить к гипнотерапевту, но испугалась того, что могу узнать. Как я буду жить дальше, зная, что позволила мужу умереть или, еще хуже, сама его убила?

Мой врач сказала, что я испытаю всю гамму чувств, включая самобичевание и вину. И того, и другого у меня в избытке, но не по тем причинам, по которым она думает. Знай она, что я и правда могу быть виновна, она бы точно нацепила на меня смирительную рубашку, как и сказала Гейл.

Глава 3

Я расстроилась из-за приложения, да еще и поговорила с Гейл, и из-за этого опоздала на пятнадцать минут. Но, несмотря на противный ноябрьский мелкий дождик, я добралась до места и, пригнув голову, чтобы никто меня не заметил, проскользнула на свой пластиковый стул.

К счастью, кто-то уже рассказывает свою историю, и никто не обращает на меня внимания – ненавижу быть словно под светом софитов. Заталкивая промокший анорак и дешевую сумку из кожзама под стул, я улавливаю обрывки сказанных женщиной фраз, что-то вроде: прощение, доказательства, мифы о горевании, способы справиться, растерянность, забота о собственном выздоровлении и конкретные действия – эти слова окутывают меня, но не успокаивают; они мне знакомы, как и ласковый тон ее голоса.

Ее зовут Сью, и она оказывает специализированную помощь по проживанию горя; ее муж умер пять лет назад от рака кожи, и, чувствуя потребность помочь другим, она открыла центр помощи. Похвально, конечно, но даже на третьей встрече я так и не почувствовала себя вовлеченной в общий процесс. Если бы я могла позволить себе частные консультации, то сделала бы это, но эти сессии организованы службой поддержки жертв насилия, и я не могу на них не ходить, ведь все присутствующие отчаянно нуждаются в месте, где смогут выговориться. На прошлой неделе я объяснила Сью, что она очень милая и заботливая женщина и мне хочется ее порадовать, но я понять не могу, как письмо покойному близкому человеку поможет преодолеть боль потери.

Она ответила, что дело не в самом письме, но еще и в тех шагах, которые включают в себя групповые обсуждения, а этого я боюсь так же сильно, как ежегодной вакцинации от гриппа, после которой меня по трое суток кряду мучает мигрень.

Сегодня, закончив говорить, она снова просит меня рассказать свою историю. Не то чтобы я не хочу. Я тренировалась, зачитывая свои показания в полиции вслух. Просто от необходимости сделать это перед шестью женщинами, которых, кроме Сью, я совсем не знаю, меня начинает подташнивать. Я совершенно не понимаю, откуда у моих дочерей, Эбби и Рози, берется уверенность для презентаций на работе – уж точно не от меня и не от Джима.

Я прихожу сюда лишь потому, что это полезно, но не в том смысле, в котором считает Сью. Когда я нахожусь среди людей, то перестаю одержимо листать сайт знакомств, глядя на человека, который выглядит точь-в-точь как Маркус. Несмотря на предупреждение Гейл, на его предложение встретиться я ему ответила: «Да, давай. Как только, так сразу». Потому что я просто умираю – боже, опять это слово! Я такая же нетактичная, как Гейл, – от желания узнать, он это или нет, хотя Гейл считает, что это точно не может быть он. Согласно логике, она права.

Но мое сердце считает иначе. Никто не знает Маркуса так, как я. Особенности его поведения. Его улыбка. Его взгляд, который дает тебе понять, как сильно он сам собой доволен. Его фото профиля, инфо о себе – все в его стиле, словно его имя написано поперек его личной страницы.

Сью заканчивает говорить, и мы делаем перерыв на чай и печеньки «Хобноб». Я жадно пожираю три штуки в надежде, что никто этого не заметит. Умираю с голоду и не помню, когда в последний раз ела что-то, что смогла удержать в желудке. Я нервничаю. Даже напугана. Потому что при первом удобном случае Сью снова просит меня встать и поделиться своей историей, и на сей раз ответ «нет» ее не устроит. Она объясняет, что этот шаг критически важен для моего исцеления, к тому же никто не осудит меня и не обеспокоится, если я вдруг разрыдаюсь.

– Слезы разрешены и даже поощряются, – убедительно заявляет она, заметив, как мне кажется, крошки от печенья в уголках моего рта и не осудив меня за них.

Хотела бы я рассказать ей, что там, откуда я родом, при виде слез люди хмурились. Мы с Джимом выросли в одном пригороде Стамфорда, и у нас с ним одинаковый жизненный опыт. Мы оба плохо учились. Я даже не сдала экзамены на окончание девятого класса, которые в наши дни называются GCSE. А потом у меня появились Рози и Эбби, я работала на низкооплачиваемых сдельных работах, а вот столярный бизнес Джима, что удивительно, пошел в гору, и мы смогли позволить себе нормальную жизнь, а потом и ветхий, нуждающийся в реставрации дом. Джим потратил восемь лет, ремонтируя по вечерам и выходным, чтобы переделать его в дом нашей (а точнее, моей) мечты.

Несмотря на то что мы теперь владели домом в популярном районе на Виктория-роуд, который с годами стал стоить полмиллиона фунтов, в глубине души мы не изменились. Джим никогда не говорил о своих чувствах, даже когда умер его отец. Он считал, что психические болезни – это то, от чего страдает кто-то другой, но не мы. Я же, в отличие от Джима, была более открыта к общению на эмоциональные темы, по крайней мере ради своих дочерей, но со временем, как мне казалось, в этом уже не было нужды. А потом я встретила Маркуса, и моя жизнь изменилась.

Нервно улыбаясь и прижимая помятую сумку к животу так, словно она маленький ребенок, я смотрю на окружающие меня лица, старые, молодые. Кто-то из присутствующих одет лучше, чем другие. Шесть незнакомцев и Сью. Как мне сказали, это моя новая семья. Они улыбаются, подбадривают взглядами и кивками головы. Они желают мне добра. И, хотя я не знаю этих женщин, от их присутствия у меня на глазах внезапно вспыхивают слезы – в отличие от моих дочерей, они проявляют ко мне симпатию и понимание, в которых я так нуждаюсь.

– Меня зовут Линда Деламер. Если быть точной, то Бушар.

Голос мой звучит странно высоким. Роскошным – а я отнюдь не роскошная женщина. Эбби обвинила бы меня в том, что я специально говорю не свойственным мне голосом, чтобы произвести впечатление, – и была бы права. Хотя сейчас думать о дочерях – что воду в ступе толочь.

– Я вдова.

А теперь мой тон бесцветный, словно я говорю о чем-то незначительном. Таким же голосом я заказывала жареную картошку в промасленном кафе, куда мы с Джимом ходили посидеть в те годы, когда у нас было туго с деньгами.

И вдруг все присутствующие встают и начинают аплодировать. Поначалу меня это шокирует, и я отступаю на шаг назад, но потом понимаю, что происходит. Они думают, что я наконец разрушила барьер, призналась и себе, и остальным, что мой муж мертв и уже не вернется и я теперь навсегда одинока.

А я все не могу избавиться от мысли: а что, если они ошиблись? Что, если Маркус, как я и подозреваю, жив? Что они обо мне подумают? Знай они правду о том, что я с ним сделала, вместо аплодисментов они заковали бы меня в колодки. Но потом я думаю: а если Маркус жив, то почему бы не поговорить о нем? Ведь если он не умер, то вся боль последних восьми месяцев была пережита напрасно. Значит, никакая я не вдова и все тяжелые чувства исчезнут как не бывало. И вина тоже. И мои визиты в группу поддержки прекратятся сами собой. От этой мысли мои губы растянулись в дрожащей улыбке, и я посмотрела на сидящих передо мной женщин с жалостью, потому что это мне теперь предстоит проявить к ним симпатию.

– Прошло восемь месяцев, – осторожно выговариваю я, словно читаю вслух строчки разыгранной по ролям пьесы, думая о том, что Маркус вот-вот просунет голову в дверь и войдет в комнату, мотая головой так, словно все это дурная шутка. «Не смотри на меня так, Линди», – засмеется он, сжимая меня в медвежьих объятиях и глядя на других женщин в надежде, что и им он тоже нравится.

Маркус всегда был отличным актером. Ему бы понравилось быть вдовцом. В отличие от меня, он с размахом сыграл бы эту роль. Влюбил бы в себя всех вокруг, играя так, словно это последний спектакль в его жизни. Уже через неделю его завалили бы приглашениями на ужины и коктейли, кто-нибудь связал бы ему шарф, какая-нибудь вдова испекла бы для него пирог, и он убедил бы ее, что это самый вкусный пирог в его жизни. В общем, «искренне ваш, Маркус».

Одернув себя, что это не мыльная опера и не шоу Маркуса Бушара, я вдруг осознаю, что мой муж может быть и правда мертв, и нервы берут надо мной верх. С каждым разом мне все тяжелее вспоминать о том, что я его потеряла. По пробуждении утром меня охватывает жуткое осознание, что его больше нет. Кажется, все присутствующие здесь женщины чувствуют то же самое. Даже эта, с волосатыми ногами, огромными родинками и редеющими волосами, знает, каково это – любить и желать кого-то. Никого не должен вводить в заблуждение чужой внешний вид, особенно меня, старую дряблую тетушку.

– Разве мы, вдовы, заняты не этим? – признаю я, делая глубокие вдохи и выдохи так, чтобы они поняли, к чему я веду. – Готовимся к очередной панической атаке. – Я делаю еще один глубокий вдох и чувствую, как воздух, содрогаясь, проходит сквозь все мое тело. – Итак, о чем я говорила… Да, прошло всего восемь месяцев с тех пор, как я потеряла мужа. – Интересно, для этих женщин имеет значение, сколько времени прошло? Мы же все в одной лодке. Задержав дыхание, я жду, когда кто-нибудь возразит, что мои восемь месяцев ни в какое сравнение не идут с их тремя. Вечно я что-нибудь брякну, особенно когда нервничаю. Вот как сейчас. Или когда пытаюсь рассказать о личных обстоятельствах. Обо мне и Маркусе. Словно «мы» все еще существуем. По непонятной для меня причине я вдруг добавляю короткое «ха» в конце предложения, громко, словно это смешок. Хотя это вообще не смешно.

Мне трудно говорить о случившемся, и я не хочу соревноваться с другими вдовами, но не могу представить, чтобы кто-то горевал так же, как я. Не то чтобы я хотела быть королевой-маткой улья горюющих пчелок, но… Ведь на свете был лишь один Маркус. Меня предупредили, что группа принимает всех переживших потерю любого рода. Не только тех, кто потерял близкого. А если человек лишился собаки? Не поймите меня неправильно. Я люблю собак, но это не одно и то же. Поверьте мне. Но этого я вслух не скажу – в нынешние времена отовсюду раздастся хор возражений.

И когда мы стали такими политкорректными?

Я три с половиной года прожила за границей и не заметила, как чума серьезности охватила старушку Британию. Но, вернувшись на родину, я это ощутила. Безумие, ну правда. Мне сказали, что это веяние, навязанное миллениалами и снежинками, но я даже не знаю, что эти слова значат.

Мои дочери, конечно, в курсе. Рози, старшая, хотя послушать ее, так и не подумаешь. А Эбби – босс-молокосос. Откуда в ней это? Точно не от меня с Джимом. Наверное, от тети Гейл.

Хотя какой смысл о них думать, если я уже с ними не увижусь? Я их не виню, особенно после того, как себя вела, но я же вдова, ради всего святого, и толика понимания была бы не лишней. Я все еще их мать. Даже несмотря на то, что забила на них, чтобы начать новую, полную впечатлений жизнь, в которой им не было места. Я думала, они будут рады, что я наконец могу осуществить свои мечты и увидеть мир – жить, а не существовать, на что я их всегда и вдохновляла, – но я зря надеялась. Они видели только, как много боли я причиняю Джиму – чего я, честно говоря, не особенно замечала, – и то, как я их предала. Но если нельзя оставить своих детей, когда те уже выросли, то когда вообще можно это сделать?

Тяжело вздохнув, опустив голову и не в силах продолжать, я опускаюсь на голубой пластиковый стул, который уже считаю своим, потому что всякий раз, входя в комнату, я иду прямо к нему. Женщина с дредами, большими руками и коричневыми возрастными пятнами на коже похлопывает меня по спине, вырисовывая круги на моем джемпере, а Сью передает мне пачку салфеток, хотя глаза у меня сухие, а потом она, нарушая неловкую тишину, занимает место в кругу. Не знаю, что было дальше, потому что все, о чем я могла думать, это голубой цвет стула, похожий на цвет глаз Маркуса, и мне хотелось поскорее вернуться домой, открыть ноутбук и впериться глазами в его фото.

Глава 4

Накинув промокший до нитки, купленный в благотворительном магазине анорак на единственный в квартире крючок для одежды, я беру ноутбук, пухлый, как талия маленького ребенка. Перенеся его в гостиную, где хотя бы есть окно и вид на бетонную стену закусочной, в которой я работаю, я плюхаюсь на жесткий диван с уродливой грязно-оранжевой накидкой. Открыв ноутбук, я проверяю заряд – шестьдесят один процент, ровно столько лет сейчас было бы Маркусу, будь он жив. Я весь день не могла выкинуть его из головы. Его голос. Эти слова. Это фото. Его образ преследовал меня по всему Стамфорду.

Я продолжаю повторять себе, что зарегистрировалась на сайте знакомств, чтобы не утонуть в печали, но я все равно начинаю жалеть об этом. При беглом просмотре истории поиска я понимаю, что когда-то прочитала все о вдовстве и потерях, и, хотя надежда и вспыхивала в моем разуме на пару минут, потом я снова погружалась в свое патологическое «жизнь кончилась, какой смысл быть одинокой». А потом я поняла, что общение с такими же, как я, – это шаг в правильном направлении. Я не собиралась использовать сайт для свиданий, потому что, видит бог, я не готова ни к чему подобному. И, наверное, уже никогда не буду.

С самого начала я знала, что сайт был создан, чтобы люди постарше могли завязать знакомство и найти старых друзей. Судя по количеству седины и блеклых старческих глаз, которые выдала страница при регистрации, я поняла, что бол́ ьшая часть аудитории здесь старше меня: и я долго не могла понять, хорошо это или плохо. Я волновалась, что едва ли буду на одной волне с семидесятилетним пенсионером. Но потом напомнила себе, что все мы в одной лодке и мне не стоит судить людей по возрасту. Я, конечно, тоже не цветущая роза, но пятьдесят семь – это же не совсем старость. Хотя попробуй сказать это кому помоложе, тем, кто отшивает тебя, как только тебе исполняется пятьдесят. Грустно. Но опять же, вспоминая себя в молодости, я тоже считала древними всех, кому за тридцать или сорок лет. Смешно.

Этот сайт удобнее большинства других, потому что сделан с расчетом на таких, как я, кто едва справляется с компьютером, но делает над собой усилие, когда это нужно. А мне это нужно.

Пособий, выплаченных государством, не хватит, даже чтобы прокормить собаку, поэтому я немного подрабатываю в закусочной, хозяин которой платит мне наличными, о которых я никому не отчитываюсь. Эбби, что работает в службе занятости, была бы в ярости, узнай она о моем приработке, и потребовала бы вернуть все социальные выплаты до последнего пенни, или меня швырнули бы в тюрьму. Она и не знает, как близка была бы к истине про тюрьму, – и вот я снова возвращаюсь мыслями к тому вечеру на пляже, к тому, что я сделала или не сделала, так что я очень рада, что все еще на свободе.

Эбби всего двадцать три, но она ужасно суровая, порой даже брутальная, и, еще раз повторю, это не в меня и не в Джима. Мы с ним мягкие, как попки младенцев. Это нас роднит. Вся семья боится Эбби. И даже Рози, старшая сестра, двадцати пяти лет отроду, предпочитает делать, как Эбби скажет, чтобы облегчить себе жизнь. Рози в этом смысле похожа на Джима.

Эбби скоро выйдет замуж, но меня на церемонии не ждут. Она ясно дала это понять. Мне жаль ее будущего мужа. Гейл говорит, он милый, а моя дочь крайне требовательна, и я не уверена, что он справится. Они оба амбициозны, так что я надеюсь, у них все получится. Ради ее же блага. Эбби еще никто никогда не отвергал. И мне кажется, нечто подобное ее убьет.

На другой стороне улицы в закусочной зажегся свет. В этом заведении я провожу пятницу, субботу и понедельник, по ночам вырезая глазки из картофелин, а потом работая за стойкой. Мне бы испытать вину за то, что я должна была сегодня открыть заведение, но, как обычно, я вообще ничего не чувствую. Никаких подобающих случаю эмоций. Джордж чистит картошку автоматической машинкой, но он не любит, когда в ней остаются глазки. Бедняга, он тоже вдовец и понимает мое положение, но я не знаю, как долго он еще будет терпеть мои прогулы. Интересно, что он скажет, когда поймет, что сегодня я не приду. Опять. Попозже он позвонит, потом постучится в дверь, чтобы узнать, все ли в порядке, но на самом деле в душе он будет сетовать, что его клиенты вынуждены есть жареную картошку с глазками.

До сих пор я притворялась, что все-таки выйду сегодня на работу, как обычно, и забуду про ноутбук, про сайт, про Маркуса, но все это время знала, что сама себя обманываю.

Вместо того чтобы после встречи группы поддержки пойти домой, я отправилась к начальной школе, где работает учителем Рози, постояла под дождем напротив здания, в надежде хоть мельком на нее взглянуть во время обеденного перерыва или на детской площадке, но ее либо сегодня не было, либо она не выходила из-за дождя.

После этого я посидела на ограде напротив Отдела по выплате пособий – или как его теперь называют? Не знаю. Тут мне повезло больше. Младшая дочь прошла мимо. Она маршировала (Эбби никогда не ходит) по красивой, закатанной в брусчатку, которой так славится Стамфорд, улице прямиком к модному турецкому ресторану, говорила по телефону и то и дело выглядывала из-под сине-красного зонта. Она останавливалась, чтобы переждать катящиеся по лужам автомобили и не забрызгаться, а я смотрела на ее идеально выпрямленные волосы цвета платиновый блонд, которые она раздраженно откидывала назад всякий раз, когда на них попадали дождевые капли.

Я на нее смотрела, а она меня не видела. А кто вообще видит вдов? Мы же невидимые. Смерть проворачивает такой фокус. Никто не хочет знаться с человеком, чья неудача может перескочить на собеседника. И еще люди ненавидят, когда им напоминают об их собственной смертности.

По счастью, сегодня, совершив привычный маршрут по дорогим сердцу местам, я не встретила никого из старых знакомых, даже когда сидела на скамейке с памятной надписью «Дорогой Айви, что так любила сидеть здесь и смотреть, как мир проносится мимо» на заливном лугу у пруда, к которому приходила каждый день, чтобы покормить уток и лебедей, если те мне позволят. Я приношу им черствый хлеб, хотя ненавижу гнусавых представительниц среднего класса, которые делают мне замечания.

Однажды я ответила такой доброхотке, что «утки на хлеб еще не жаловались», и та отшатнулась, точно как сделала бы Эбби, погрозив мне тем, что добром такие трапезы не кончатся. И после этого я каждый день высматриваю дамочку, но она не появляется. Значит, она просто прикинулась яростным борцом за здоровье уток, а на деле… Печально.

Несколько недель назад – неужели так давно? – я приметила Сейди и Рейчел в парке. Они толкали перед собой коляски с внуками, одетые, как сладкие мамочки, в кожаные ботинки, рокерские куртки и дизайнерские шарфы, несмотря на то что давно вышли из подобающего прикиду возраста. У меня с ними никогда не было много общего, ведь они обе окончили старшую школу и работали в офисе. И все же мы с Гейл проводили с ними некоторое время, парами – я и Джим, Гейл и Адам, Сейди и Чарльз, Рейчел и Джон. Но, когда Адам бросил Гейл ради другой женщины, а я ушла от Джима, наша компания распалась, и ничто уже не вернулось на круги своя.

Я знаю, что в тот день они меня видели, и я заметила ужас в их глазах, они прямо прижались друг к другу, чуть не соприкасаясь рукавами, углядев пожилую женщину с немытыми, не выпрямленными плойкой волосами, в помятых бесформенных джинсах, поношенных кроссовках, воняющую салом после смены в закусочной, кормящую птиц. Но они меня не узнали. За что им большое спасибо. Что бы я им сказала? «О, привет, дамы, разве вы не рады меня видеть? Ведь оказывается, вы были правы, а я была не права. Вам ведь доставляет удовольствие причинять боль другим, разве нет?»

Горечь, она ведь как желчь. Подкатывает к горлу, и тебя тошнит, и от себя, и от всех вокруг. Так что я спрятала голову в ладони и позволила им пройти мимо, позволила не делить со мной чувство вины, потому что по сути они ничего плохого не сделали. В отличие от меня.

Я провела день, как и многие другие, шатаясь по знакомым местам, вспоминая наше с Джимом детство, ранние годы нашего брака, посетив церковь, в которой мы поженились, наш первый дом на Блекфреирс-стрит, где родилась Рози. Думаете, я должна избегать этих мест, потому что они стали частью давно потерянной жизни? Но нет, они меня успокаивают. И сколько бы боли я ни причинила Джиму, Рози и Эбби впоследствии, в те годы я чувствовала себя в безопасности.

Глава 5

Открыв ноутбук, я мельком вижу свое отражение на заляпанном отпечатками пальцев экране. Мне всего пятьдесят семь, у меня впереди еще много лет, но выгляжу я на десять лет моложе. Я не солгала, когда включила эту информацию в описание профиля. Не хочу показаться тщеславной или высокомерной, но мне многие об этом говорили, так что, скорее всего, это правда.

До того, как Маркус умер или, скорее, «ушел», я всегда заботилась о себе, пользовалась увлажняющими кремами, следила за весом и пила много воды. Но в последние восемь месяцев я забыла, что такое здоровая пища, и порой я вообще забываю поесть. Единственный плюс вдовства – это стройность. Я и раньше не была толстой, но носила пятьдесят второй размер при грушевидной фигуре. Это когда бедра крепкие, а грудь маленькая. Вот я какая. Но при довольно большом для женщины росте, сто семьдесят пять сантиметров, я вполне могла носить такой вес.

Маркус тоже был высоким, сто восемьдесят пять, и он говорил, что наша пара притягивает взгляды. Он утверждал, что мы с ним вдохновляем молодое поколение тем, как сильно влюблены, как молодо выглядим и насколько привлекательны для нашего возраста. Я не была столь уверена на этот счет, но краснела всякий раз, когда он это говорил. Какая женщина стала бы спорить? Точно не я. Хотя с Маркусом вообще никто не спорил. Все его любили – по крайней мере, за границей. Дома, в Англии, ситуация была иной. Из-за моей семьи.

Маркус единственный звал меня Линди, словно я была малышкой, а не крупной женщиной бальзаковского возраста. Он умел заставить женщин чувствовать себя особенными. Я знала его всего несколько часов, но уже понимала, что влюбляюсь. У него были темно-синие глаза, они напоминали мне об Ионическом море в Греции, у острова Кефалония, где мы и встретились впервые. Его улыбка являлась из ниоткуда, будто солнце всходило из складок его опаленного лучами лица. Хитрый лис – вот он какой.

Проблема была в том, что он любил женщин, а они любили его. Но он не был бабником, просто верил в честность, равенство и родство разумов, ну, или, по крайней мере, так говорил. До того, как с ним столкнуться, я жила полноценной жизнью. Или я так думала. Двадцать восемь лет замужества с Джимом (хотя к тому времени мы уже полгода жили раздельно) и две наши общие дочери. Мы любили, теряли, плакали и смеялись вместе, но я никогда не отдавала себя Джиму полностью, без остатка, как может это делать женщина и как это было у меня с Маркусом. Я не люблю читать или писать, предпочитаю ТВ-шоу и сериалы, но в Маркусе Бушаре было нечто такое, отчего мне вдруг захотелось писать стихи. И при этой мысли мои щеки краснели ярче, чем закаты, за которые мы с ним пили.

Через год мы поженились на пляже на Бали; Маркус уговорил Джима пойти на мировое соглашение в бракоразводном процессе. Джим сделал бы и сказал бы все, чтобы сделать меня счастливой, он даже был готов подружиться с Маркусом, но девочки настроили его против этой идеи. Несмотря ни на что, я скучаю по Джиму. Он был верным и надежным мужем. Хорошим человеком. Хорошим отцом. Слишком хорошим мужчиной для меня, как потом выяснилось.

На нашей с Маркусом свадьбе никого из друзей не было. Только священник и мы. Никаких гостей и свидетелей. Мы провели босоногую церемонию на пляже, дождавшись, пока над горизонтом покажется солнце, чтобы стать свидетелем наших клятв. Маркус был в белой льняной рубашке с расстегнутым воротом, а на его запястьях звенели самодельные браслеты дружбы. К тому моменту он загорел так, что стал коричневым, как медведь. На мне было белое длинное в пол платье и накинутая на плечи желтая пашмина, которую я купила в эко-отеле, где мы с ним остановились. Помню, она обошлась мне в два фунта. В волосы, впервые в жизни отрощенные до такой длины, я вплела желтые, в цвет пашмине, цветы. «Моя загорелая блондинка», – называл меня Маркус.

Фото не было. Маркус не верил в остановленные камерой мгновения, он предпочитал проживать их, и, конечно же, был прав. Он был прав по многим вопросам: что нужно быть здесь и сейчас и ценить красоту своих тел. Как в том глупом фильме «Ширли Валентайн», он научил меня любить кожу, в которой я живу; не обращать внимания на морщины, обвисшие груди и растяжки на животе. Он открыл мне глаза на многое, и я всегда буду ему признательна. Каждая женщина должна полюбить так, как я. Хотя бы раз в жизни.

Это был идеальный день, в отличие от моей первой свадьбы. Тогда церковь была набита битком, сотня гостей, многие из которых были нежеланными. На Джиме был тесный синий костюм, и после мальчишника его мучало похмелье. Как и я, Джим редко пил, так что он провел большую часть брачной ночи над унитазом, за что постоянно извинялся. Не то чтобы наша брачная ночь была напрочь испорчена, у нас и до этого был секс. Я вступала в брак не девственницей, но Джим был моим первым и единственным любовником.

В те времена меня мало интересовал секс, а Джим не просил многого: его устраивали поцелуи в щечку и утешительные объятия в трудные моменты. Мы ходили на работу и возвращались домой. Он сменял меня, когда я уставала от бесконечного материнства, менял девочкам подгузники и укладывал их спать. Он был отличным помощником, и мы редко ссорились. Во многом мы были идеальной парой. И все же я начала злиться на него за то, что он не был тем человеком, которого я хотела. Конечно, я никогда ему об этом не говорила. Я не злая и не собиралась нарочно его ранить. Да и в глубине души я понимала, что сама виновата. Все это накапливалось годами до того момента, как я осознала, что никогда не любила Джима.

Мне казалось, что жизнь проходит мимо, я жаждала страсти и приключений и отчаянно тянулась к освобождению от удушающей рутины. Я вспоминаю ту женщину, которой тогда была, и кажусь себе испорченной гадиной. Той, у которой было все, чего можно пожелать, и которая ничем не довольна; я всегда хотела большего.

Расковыривая ободранный заусенец (моя новая привычка), я думаю о тех днях, когда мы с Маркусом только поженились. Они еще свежи в моей памяти. Маркус сделал нечто совершенно неожиданное, удивившее даже священника на церемонии. Он достал из кармана брюк листок бумаги и, глядя мне в глаза, произнес речь. Этот листок еще хранится в моей коробке воспоминаний, которую я не могу достать спокойно (каждый раз сворачиваюсь в клубок на полу и рыдаю, пока не выплачу все глаза). Мне не обязательно читать, я помню их наизусть.

– Я назову десять причин, по которым я, Маркус Бушар, люблю тебя…

И вот я уже расплакалась. По щекам потекли черные от туши слезы, я едва дышала, а он взял меня за руку и улыбнулся мне и губами, и взглядом одновременно. В тот миг я была принцессой, русалкой с золотыми волосами. Джульетой, Боудиккой, королевой кельтов, Марией Шотландской и всеми боготворимыми женщинами в истории, о которых я читала в школе. Как могла я, скучная Линда Деламер, пятидесяти пяти лет от роду, с грушевидной фигурой, вдохновить мужчину на такие слова?

– Причина первая. С тобой я могу быть собой. – На его глаза навернулись слезы. – Вторая. Мне нравится, как ты на меня смотришь. Третья. Ты заставляешь меня чувствовать себя единственным мужчиной на земле. Четвертая. Ты знаешь меня лучше, чем я сам себя. Пятая. Ты любишь ABBA так же сильно, как я.

Мы со священником хором рассмеялись, а группа из трех музыкантов заиграла нашу любимую «I Do, I Do, I Do».

Это было волшебно, миг, который навсегда запомнит любая невеста. Мы чувствовали себя так глупо. По крайней мере, я. В нашем-то возрасте нам не пристало наводить такой шорох, но я солгу, сказав, что мне не понравилось. Да и кому бы не понравилось? Попросив тишины элегантным взмахом руки, Маркус снова включился в режим романтика, и я гадала, что он еще задумал. Маркус на всех производил впеатление, не только на меня. Куда бы он ни пошел, заказывал ли он напитки в баре, брал машину в аренду, бронировал номер в гостинице или общался с пляжными торговцами. Список можно продолжать бесконечно.

– Шестая. Ты заставляешь меня улыбнуться, когда другим это не под силу, – драматично дополнил он, слегка повиснув на моей руке так, словно он был хмурым Генрихом VIII. – Седьмая. Когда ты смеешься, я тоже смеюсь. Девятая. С тобой мне не так одиноко. – Это так больно. Боль от воспоминаний того дня сильнее всего, что я когда-либо испытывала. Гораздо хуже деторождения – хотя в день рождения Рози мне понадобилось двадцать два часа пыток. В такие моменты мне отчаянно не хватает девочек. Я спрашивала у Джима, можно ли их навестить, но они ясно дали понять, что для меня больше нет места в их жизни. Они будут защищать отца от меня любой ценой, хотя Джима защищать не требуется.

Я не могла просто так их бросить и надеяться, что смогу вернуться и все отстроить заново, так мне говорят другие люди, но именно это мне нужно больше всего. Разве это делает меня плохим человеком? Наверное, но я никогда так о себе не думала. Я никогда намеренно не причиняла никому боль. Никогда. Да я даже паука не могу прихлопнуть! Во мне нет зла.

А может… Ведь если вспомнить тот вечер на пляже… Но то была не я. Я была пьяна, слегка под кайфом. Я злилась? Да, я была в ярости! Я хотела убить Маркуса, который унизил меня, открыто флиртуя с той женщиной в баре, так что, наверное, я хотела причинить ему боль. Память тех минут затуманена. Я его толкнула? Или он просто побежал от меня на глубину? В любом случае, я виновна.

Но настоящая Линда ставит на первое место интересы других людей. Вот почему я не рассказываю Эбби и Рози правду о том, как я себя чувствую, – чтобы их пощадить. И ни словом об этом не обмолвлюсь. «Я не хочу просыпаться утром и вспоминать о том, как я одинока. О том, что меня оставили все до единого тогда, когда я особенно нуждаюсь в поддержке».

В отчаянии от этих раздумий и еще оттого, что мне нечего терять, я нажимаю иконку «ответить» и быстро (по крайней мере, для меня) печатаю: «Привет, Тони. Спасибо, что написал. Я с удовольствием встречусь, чтобы побольше о тебе узнать. Ты местный? Когда и где можем встретиться? Жду ответа, Линда». И прежде чем я успеваю передумать, нажимаю «отправить».

Глава 6

Сжимая в руке паспорт Маркуса, я провожу по очертаниям его лица свеженаманикюренным розовым ногтем. Кажется, что чем больше я смотрю на его фото, тем больше морщин проявляется на его лице. Впервые я мельком увидела его паспорт в день нашей свадьбы, и тогда мне показалось, что он выглядит как обычно, беззаботным и счастливым. До невозможности привлекательным и утонченным, как ученый профессор. А теперь я даже не знаю, может, я видела то, что хотела? На фото заметны глубокие морщины вокруг глаз и гримаса в уголках губ. Интересно, действительно ли я знала Маркуса?

В первые дни после того, как Маркус исчез в пучине, горе защищало меня, и люди были ко мне добры. Даже греческая полиция. Но прошло немного времени, и власти заставили меня пройти через крайне сложные процедуры, чтобы официально оформить случившееся. И то, что я не могла внятно этого сделать, вызывало лишь раздражение. Я пыталась объяснить им, что я одинокая женщина в чужой стране, без знания языка и без малейшего понятия о том, как мне со всем разобраться. К тому же выяснилось, что о муже я знала не так много и не смогла найти никаких его документов, кроме паспорта, что лежал в гостинице вместе с кошельком с небольшим количеством наличности. Маркус не пользовался кредитками, предпочитая наличные. Я понятия не имела, как он зарабатывает деньги, знала лишь про его небольшой пенсионный капитал, и по сей день я не в курсе, были ли у него сбережения или банковские счета. Ведь в основном мы тратили полученное мной при разводе, а я не возражала – мы ведь были командой.

Слава богу, приехала Гейл. Один мой слезливый звонок, и она побросала все свои дела и прилетела ближайшим рейсом. Без нее я бы не справилась. Она взяла все хлопоты на себя, и, когда искала свидетельство о рождении Маркуса, регистрировала его смерть, общалась с полицией и персоналом отеля, она пила коктейли на пляже и загорала на солнце. Я была так ей признательна, что не возражала. И так же я старалась не принимать близко к сердцу тот факт, что под конец она завела интрижку с парнем, сдававшим шезлонги в аренду на пляже, тогда как я неистово горевала о потере мужа и горстями глотала успокоительные.

Мы так и не нашли свидетельство о рождении Маркуса, и все равно местные власти внесли его в список «предположительно скончавшихся». Согласно международным данным, единственный Маркус Бушар, найденный в Южной Африке или Британской Колумбии, умер в возрасте восемнадцати лет при несчастном случае на лодке, и у полиции появились подозрения. В то время мне много о чем говорили, и на напыщенном английском предоставленного мне переводчика я услышала, что мой муж мог быть не тем человеком, за которого я его принимала. Но я не поверила. Мать Маркуса жила в Девоне, в Англии, и мы собирались наведаться к ней по возвращении на Альбион. У меня до сих пор сохранился ее адрес. Гейл согласилась со мной, сказав, что зарубежом полиция часто путает данные об иностранцах.

Фото в паспорте – один в один Тони Фор-тин с сайта знакомств. А я и не сомневалась. Какая жена не узнает своего мужа? Я всегда различала Маркуса в толпе. Как он стоял с высоко поднятой головой, балансируя на мысочках, готовый пожать руку любому собеседнику. Его неугасающая улыбка, которая казалась такой искренней. Смех в его глазах. И хриплый утробный смешок, который он издавал каждый раз, когда кто-нибудь его обижал словом. Утренний кашель курильщика сигар. То, как он кусал губу, когда был озадачен. Что тебя беспокоило, Маркус?

На часах почти семь. Мысль о том, что я собираюсь сейчас сделать, наполняет меня и страхом, и трепетом одновременно. Сегодня я для разнообразия не шаталась по мощеным улочкам Стамфорда в поисках своего прошлого, не зажигала свечи в пустой церкви за всех, кого потеряла: маму, папу и Маркуса. Вместо этого я побаловала себя сеансом ухода за телом, чего не делала уже много месяцев. И теперь, отшелушенная, проэпилированная, побритая и увлажненная в каждом сантиметре своего тела, я чувствую себя гораздо лучше. Пальцы на ногах и руках окрашены в сочетающиеся цвета, волосы завиты и стильно спадают светлыми волнами. Я нанесла естественный макияж, надела джинсовое длинное платье, замшевые сапоги из благотворительного магазина на высоком каблуке. В сочетании с замшевой же курткой и шарфиком с леопардовым принтом я наконец стала выглядеть пристойно.

Готовая к выходу, я взяла сумку и бросила в нее блеск для губ, чтобы потом освежить макияж. И вдруг в дверь постучали. Я застыла на месте. У меня никогда не было посетителей, кроме арендодателя, но сегодня в закусочной не моя смена, так что это не может быть Джордж. К тому же он уже (вроде как) простил меня за то, что я прогуляла смену прошлой ночью, и я пообещала ему, что отработаю в следующие три. Он хотел, чтобы я пришла сегодня вечером, но я с легкостью ему отказала – на сегодня у меня другие планы.

За дверью стоит надушенная блондинка с идеально выпрямленными волосами и, опухшая от слез, падает в мои объятия.

– Эбби. О, Эбби. Что такое? Что стряслось?

Не в силах произнести ни слова, она дрожит в моих руках. И, как любая мать, я подозреваю худшее.

– Что случилось, милая? Что такое?

– Джош, – наконец всхлипывает она и содрогается всем своим тяжеловесным телом.

Я затаскиваю ее внутрь и захлопываю дверь. Беру ее за руку и тяну в маленькую гостиную, подталкивая на неудобный диванчик. Эбби так сильно плачет, что едва может дышать.

– С ним все в порядке? – мягко спрашиваю я, волнуясь, что с ним что-то стряслось. Мои мысли автоматически обращаются к его бедной матери.

– Свадьба отменяется, – истерически выдает она и яростно вытирает слезы.

Осознав, что Эбби не горюет, а взбешена до чертиков, я немного успокаиваюсь и перестаю паниковать. Слава богу, с парнем все в порядке. В какой-то момент я было подумала, что он попал в аварию или еще хуже. Но, судя по прищуру и ледяному взгляду Эбби, она считает, что хуже случившегося ничего быть не может. Вот она, молодость. Я даже не могу ее за это осуждать.

– Что случилось, Эбби? Он что-то натворил? – На диване нет места, и я присаживаюсь на пол, положив руку на ее ладонь.

– Думаешь, у него появилась другая? Как типично с твоей стороны. – Эбби отталкивает мою руку. Чуть сильнее, чем следовало. – Он не такой. – Хныча, она озирается в поисках бумажной салфетки, и я протягиваю одну ей. – Но все равно все кончено.

– Не так уж и кончено, если ты до сих пор его защищаешь, – замечаю я, и Эбби закатывает глаза.

– Он говорит, мы должны подождать лет пять до того, как завести ребенка, потому что еще молодые и должны сперва посмотреть мир.

Хотя и полностью согласна с Джошем, отчего он поднимается в моих глазах на ступеньку выше, я не озвучиваю свое мнение. Но я ошеломлена тем, что моя дочь, вся одетая в пеструю одежду бренда «Боден», вдруг показала себя со зрелой стороны.

– Ты хочешь ребенка? – спрашиваю я как можно более спокойно.

– Это, по-твоему, смешно? – Всхлипнув, она рвет салфетку на мелкие кусочки и бросает сопливое конфетти на оранжевый линолеум.

– Нет. Вовсе нет, – поспешно поправляюсь я. – Я просто удивлена, ты никогда не интересовалась этим вопросом. Говорила, что дети – это скучно, дорого, отнимает кучу времени и вообще не для тебя.

– Если ты облажалась, это еще не значит, что я тоже буду плохой матерью, – бросает она.

Я никак не реагирую на ее обвинение, потому что мы обе знаем: я была чертовски хорошей матерью для нее и Рози – до поры до времени.

– Ты будешь отличной мамой, Эбби, – отвечаю я. – Как и во всем, что ты делаешь.

Немного смягчившись при этих словах, она немного двигается на диване, позволив мне примоститься на самом краешке, ближе к ней, чем она обычно меня подпускала. Сжав губы, она признается:

– Я сказала ему, что мы несовместимы, хотим разных вещей и у нас ничего не получится и что нам стоит отменить свадьбу. И знаешь, что он сказал, мам? «Ладно». Вот так просто, «ладно». Вот и вся моя ценность в его глазах.

Она снова всхлипывает, и я похлопываю ее по спине, инстинктивно понимая, что объятий она не хочет. Она к ним еще не готова.

– Но разве не ты решила расстаться, а не он?

– Да… Фуф… – Она корчит малосимпатичную гримасу. Более красивая, чем ее старшая сестра, Эбби такая страшненькая, когда плачет. Обычно она доводит себя до такого состояния, что нам приходится заваривать сладкий чай и, подав его ей в постель, задергивать шторы, чтобы дневной свет не прибавил ко всем ее горестям еще и мигрень.

– Но я же не знала, что он согласится. Я просто так сказала, чтобы он сделал по-моему.

Подумав о том, что у Джоша оказались яйца, я едва сдерживаю улыбку. Эбби, привыкшая все получать от отца и – частенько – от меня, наконец нарвалась на того, кто смог дать ей отпор. Конечно, я ничего такого не произношу вслух. Просто советую ей поговорить с Джошем снова и прийти к компромиссу, который необходим в каждом браке.

Принцесса Эбби снова закатывает глаза, но, по крайней мере, на этот раз она на меня не нападает. Неужели Эбби наконец повзрослела? То, что она здесь, само по себе чудо, но она выбрала крайне неудачное время. И я совершаю непростительную ошибку – бросаю взгляд на часы над каминной полкой. И она замирает. Надо было мне получше скрыть нетерпение. Эта девочка многое знает, и мне больно смотреть, как она боязливо глядит на меня, пытаясь понять, что со мной происходит, почему я так нарядилась и беспокоюсь о времени. Для девушки ее возраста она проницательна, и все же она понятия не имеет, как сильно ранит других своей откровенностью.

– У тебя есть занятия поинтереснее, чем утешать свою дочь, чья жизнь разрушена до основания? – вопрошает она холодно, вставая с дивана и кивая подбородком в сторону часов.

Мне требуется уйма терпения, чтобы не ответить ей тем же, но сегодня не тот день, когда стоит спорить с дочерью о правилах поведения. Не в том она состоянии, она расстроена, и ей больно, хотя колкости доносятся именно из ее рта.

Вставая, я пытаюсь придумать объяснение, которое не было бы откровенной ложью, и в итоге виновато молчу.

– Стоило догадаться. – Эбби победно повышает голос. – Ты встречаешься с мужчиной. Идешь на свидание.

– Все не так, как выглядит, Эбби. Это не то, что ты думаешь. – При этих словах я чувствую себя школьницей, которую отчитывают родители за позднее возвращение домой. В те дни все закончилось бы шлепком по попе, горячим чаем с молоком и объятиями.

– В этом вся ты. – Не глядя на меня, Эбби дергает молнию на куртке.

– В чем именно, Эбби? – Я пытаюсь подавить раздражение, прекрасно понимая, что вот-вот разрушу единственный шанс помириться с дочерью. Но что я могу сделать? Не отказываться же от своих планов – даже ради нее?

– В тебе. Бежишь на встречу с мужчиной вместо того, чтобы быть со своей семьей, когда мы в тебе нуждаемся.

Заезженная пластинка, но мы обе продолжаем гонять ее по кругу.

– Просто не верится, – бормочет Эбби себе под нос достаточно громко, чтобы я услышала.

– Я была рядом с тобой все твое детство, Эбби, просто я разлюбила твоего отца. Чего ты от меня хочешь? Спроси себя, что бы ты сделала на моем месте. Если бы это был Джош…

– Не поступай так со мной, – истерически визжит она, без сомнения веря во всю эту чушь, которую она несет в порыве чувств. – Это ты. Ты во всем виновата. Я тебя ненавижу и не хочу больше видеть, никогда.

– Знаю. Именно это ты мне сказала две недели назад, помню, когда я написала тебе, можно ли тебя проведать, – зачем-то напоминаю я, надеясь ее усмирить, забыв о том, что с моей младшей дочерью такой фокус не пройдет.

– Зато на сей раз я серьезно. Я не хочу тебя больше видеть, и я сделаю так, что Рози скажет тебе то же самое. – Выпалив эти слова, она устремляется к двери.

– Пожалуйста, не надо так, милая. – Я иду за ней, и вся моя бравада тут же улетучивается. – Давай сядем на минутку, успокоимся.

– Нет. Я ухожу. – Но она не делает никаких попыток выйти в дверь. – Не хочу встать между тобой и твоей личной жизнью. Сколько мужчин тебе нужно, мам? Ты что, и пяти минут не можешь прожить одна?

И, хотя она говорит это лишь для того, чтобы меня задеть, у меня волосы встают дыбом. Я не такая слабачка, как ее отец.

– Я была одинока в браке, Эбби. Все двадцать восемь лет. Тебе трудно поверить, но это правда.

– Чушь собачья, – вопит она, достаточно громко, чтобы нас услышал арендатор на соседнем этаже. – Ты хочешь, чтобы я ушла или все-таки будешь мне матерью?

По выражению ее бледно-голубых глаз, так похожих на мои собственные, я точно знаю: она ждет, чтобы я поступила так, как она хочет. И вот, к ее удивлению, я скрещиваю руки, смотрю ей в глаза, как женщина женщине, и уверенно отвечаю:

– Я хочу, чтобы ты ушла.

– Ладно. Хорошо, – плаксиво бубнит она, застегивая молнию куртки, что стоит как моя аренда за месяц, и, протиснувшись мимо меня, она захлопывает дверь. Я слышу клацанье ее каблуков у квартиры номер тринадцать и затем по всем тринадцати бетонным ступеням лестницы и, боясь опоздать на свидание, выжидаю, пока она наконец уйдет, и еще немного времени, чтобы не столкнуться с ней на улице.

Глава 7

В пабе воняет маринованными яйцами, пивом и потом. Именно в такой последовательности. Хотя запах не такой отвратительный, как я ожидала. По какой-то причине он напоминает мне об отце. За бильярдным столом двое молчаливых мужчин в потрепанных джинсах, комично свисающих на заду и оголяющих цветные резинки дизайнерских трусов, лениво перекидывают друг другу шар.

Клиенты постарше, поставив локти на барную стойку, обращаются к бармену по имени, хотя тот не кажется мне таким уж дружелюбным. Они то и дело поворачиваются ко мне, словно пытаются понять, что я здесь делаю. Женщина, одна. К тому же среднего возраста. Я спрашиваю себя о том же. Но выдерживаю их взгляд не моргая, пока они не отводят глаза. Один из них, в полинялой майке с символикой чемпионата по регби, настолько севшей в стиральной машине, что теперь она оголяет ложбинку между ягодиц, мне подмигивает. Мне кажется, он скорее старается проявить дружелюбие, чем флиртует, и я отвечаю ему слабой улыбкой, а затем перевожу взгляд на свой стакан.

Мне ненавистна мысль о том, что, скорее всего, они думают, будто я пришла на свидание вслепую. В моем-то возрасте. «Просто смешно», – считают они. Интересно, почему Маркус выбрал именно этот полный старых завсегдатаев паб для нашей встречи? Маркус, которого я знала, скорее умер бы, чем зашел в подобное заведение. От этой мысли я начинаю тревожиться и волноваться в сотый раз за день, решаю, что я ошиблась, Маркус мертв, а этот человек самозванец или просто очень похож на моего мужа. Не слишком ли много совпадений? Я смотрю на часы – он опаздывает. На одиннадцать минут. Мышцы напрягаются, и, кажется, меня вот-вот затошнит.

Потягивая тоник, я обвожу спокойным взглядом паб, словно не замечаю, как бармен сверлит меня глазами, поняв, что я заняла самый популярный столик в углу, не прошу у него повторить напиток и едва ли оставлю здесь много денег. Мой взгляд падает на плакаты с анонсами квизов по четвергам и домино по пятницам. Такое место понравилось бы моему отцу, будь он еще жив, но он ни за что не привел бы сюда мою маму. Это место для честных работяг, с трансляцией спортивных матчей на больших телевизорах и с длинной барной стойкой, где подают отменное пиво.

Мне все больше кажется, что что-то не так. Почему Маркус пригласил меня сюда? Как заметила Гейл, он бы мог просто появиться у меня на пороге. Вряд ли меня так уж сложно найти. Только если он хочет оставаться незамеченным. Может, он задолжал кому-то денег. Маркус любил играть в карты и любил выигрывать. Он не мог скрыть свой восторг, когда выигрывал сотни фунтов у тех, кто мог позволить себе просадить большую сумму.

Телефон лежит на липком столе и помалкивает, так что я не теряю надежду. Я раскромсала одну намокшую картонную подставку под стаканы с напитками и уже собираюсь напасть на вторую, но тут телефон тренькает, и я, вздрогнув, проливаю тоник на себя. Хорошо, что это не красное вино, но я все равно раздражаюсь. Конечно, это всего лишь платье из благотворительного магазина, местами потертое, оставшееся без пояса, но оно мне идет. Мне пришлось импровизировать с поясом, иначе оно повисло бы на мне, как мешок, поскольку за последние месяцы я потеряла слишком много килограммов. Маркус едва ли меня узнал бы.

«Прости, сегодня не получится. Кое-что случилось. Напишу позже». Сообщение сопровождает поцелуй и подпись «Тони», и я фыркаю. Тони, твою мать.

Я в таком бешенстве, что готова плюнуть в лицо бармену. Какое право имеет этот незнакомец (если он вообще незнакомец) меня кидать? Я даже не понимаю, хочу я, чтобы это был Маркус, или лучше пусть это будет похожий на него парень. В любом случае мне неприятно. Все это сильно меня тревожит. Выпрямившись на своем стуле, я чувствую, как тело каменеет от гнева. Допив залпом остатки тоника так, будто это виски, я поднимаюсь и смотрю в сторону барной стойки. Я не была так зла с той ночи на пляже, когда застукала Маркуса, флиртующим с расфуфыренной шалавой из отеля.

– Она вполне может сама прикурить сигарету, она же не беспомощная. – Я незаметно подкралась к ним, сидящим в баре на пляже, и удивила их своей резкой фразой. Маркус недоуменно уставился на меня – перед ним была не его дорогая Линди, а ревнивая каракатица. Женщина все-таки покраснела, а Маркус нет, он просто придвинул стул и, поприветствовав меня мокрым поцелуем в губы и в щеку одновременно, заказал мне выпить. Когда он произнес «Тоник, пожалуйста», я наотрез отказалась и заказала себе двойной джин с тоником. Не первый за вечер. Маркус удивился, ведь я редко пила много и вообще редко выпивала, но он никак не отреагировал.

На шлюхе были длинные золотые серьги, свисающие до самых обнаженных плеч, открытых одним из тех топов, которые я люто презирала и которые ненавидел Маркус, так что мне стало обидно вдвойне. У нее была большая грудь, в противовес моей маленькой, и ей даже не нужен был лифчик, отчего я почувствовала себя просто жалкой. На тронутой солнцем коже были заметны несколько морщин. Еще одна причина, по которой эта женщина мне не нравилась.

Не обращая на меня внимания, она смеялась над всем, что говорил мой муж, вплоть до его фразы о том, что он любит любую часть крабового мяса, даже коричневую. Я не нашла в этом ничего смешного, о чем сказала ей. Маркус, до которого наконец дошло, что происходит, допил стакан до конца. Затем, положив руку мне на плечо, он попытался отвести меня в наш номер, решив, что с меня на сегодня достаточно выпивки. Но я так не считала. Я не хотела, чтобы меня уводили от неловкой сцены так, словно я ребенок, который не может контролировать эмоции. Я ринулась на пляж, который до того дня считала нашим, в надежде, что он последует за мной и уже не вернется к Лило Лил, как я ее окрестила. К счастью или к несчастью, он последовал за мной.

Он пытался оправдаться, но я не поддавалась, ведь была задета моя гордость. К тому же я сама себе не нравилась. Мне не хотелось быть ревнивой женой, что контролирует собственного мужа, но именно такой я и была. С Джимом я никогда так себя не вела, и меня пугала перспектива превратиться в такую женщину, но ведь Джим никогда не давал мне поводов. Именно об этом я и сказала Маркусу. Вскоре он тоже взбесился, вопрошая, почему мы снова говорим о Джиме.

– Но о чем это я? Мы же вообще всегда о нем говорим! – саркастично заметил он.

Я помню все так, словно это было вчера. Потому что я дала ему пощечину. Сильную. И до сих пор об этом жалею. И о своих словах. Последних словах, которые я сказала своему мужу.

– Потому что Джим – джентльмен. В отличие от тебя. И он ни за что бы так меня не унизил. Мне неприятно это говорить, Маркус, но он намного лучше тебя.

Как я могла? Я так не думала. Четно, не думала, но я не могла забрать свои слова обратно. Маркус пытался уйти. Бубня что-то про «чертовы бабские истерики», отчего я окончательно вышла из себя, схватила его за пуговицу на рубашке, и та оторвалась и упала в песок. Она до сих пор где-то на пляже, как я ее ни искала; лежит там, как висящее на стене ружье, которое когда-нибудь обязательно выстрелит: пуговица вынырнет и направит на меня указующий обвинительный перст.

Я помню, как отказывалась его отпускать, как толкнула его сильнее, чем он рассчитывал, ведь я с ним еще не закончила. Через несколько часов я проснулась на пляже с похмельем. Маркуса нигде не было. Я вернулась в номер, но постель была пуста. Сев на ночной столик, глядя на свое опухшее, уродливое, заплаканное лицо, я стала ждать, когда он вернется. Поначалу я не волновалась, только боялась, как бы он не провел ночь в постели Лило Лил, но я была уверена, что в итоге он приползет ко мне, поджав хвост, моля о примирении. Но я его больше никогда не видела.

Выйдя на улицу, подальше от любопытных взглядов, я достаю телефон и нетерпеливо печатаю:

«Что случилось?»

К счастью, функция автоматической правки включена, и, несмотря на трясущиеся руки, я не делаю в тексте ошибок.

«Мне надо тебя увидеть. Где ты? Я приеду».

Настойчивостью и прилипчивостью я нарушаю все правила свиданий, слишком рано выкладывая карты на стол, но ведь он не просто мужчина, с которым я хочу встретиться. Это мой покойный муж, с которым у меня свидание. Черт возьми, Линда, что ты творишь?

Глава 8

– Джим, это я.

Вернувшись в квартиру, я меряю шагами тесное, угрюмое пространство гостиной. Мне нужны ответы. Тони Фортин (или мой покойный муж) мне так и не ответил, и я сделала то, что делала всегда, когда оказывалась в затруднительном положении, – позвонила бывшему мужу, старому доброму надежному Джиму, который даже не в курсе, что именно он стал причиной нашей с Маркусом последней ссоры. Я так долго не появлялась в его жизни, что более ничтожный мужчина спросил бы «Кто-кто?», но Джим этого не делает.

Он тут же отвечает на звонок, и тон у него обыкновенный, без всякой горечи, и меня охватывает чувство облегчения оттого, что некоторые люди не меняются. Хотя именно это и было одной из моих главных претензий к нашей с ним совместной жизни.

– Привет, я.

Он пытается шутить, и мне хочется сказать, что ему это не идет. Но откуда мне знать, что теперь идет и не идет Джиму? Как говорит Гейл, он живет дальше и, по ее утверждению, теперь носит галстуки и встречается с другими женщинами. Не с «другими» – напоминаю я себе, осознав, что он мне больше не муж. До меня постепенно доходит, что «другая» женщина теперь я. И от этой мысли мне плохо. Я ее ненавижу.

На заднем фоне я слышу смех, доносящийся с кухни, которую Джим собрал своими руками, от нашего большого семейного стола, за которым мы каждый день собирались. Не успеваю я спросить, там ли сегодня девочки, как слышу, что Джим прикрывает за собой дверь, чтобы нас не услышали. Он знает, как ко мне относятся Эбби и Рози – в основном, конечно, Эбби, но Рози вечно вторит своей сестре. Я должна была оставить Джима в покое, дать ему залечить раны, но ведь он уже с кем-то встречается, значит, свои раны он уже вылечил. Значит, можно и позвонить. Я же не обещала девочкам обратного. Мы с Джимом взрослые люди, и раз так, то можем вести себя по-дружески…

Но тут меня охватывает паника – вдруг та женщина тоже там? Сидит за столом, который я до сих пор считаю своим, ест с моего шалфейно-зеленого сервиза фирмы «Джон Льюис»? Наслаждается вечером в компании моих дочерей? Утешает Эбби, когда ее мать отказалась это делать? А что, если она заменила меня не только как спутницу Джима? И, усугубляя и без того мрачные предположения, я боюсь, что помешала им всем, и втайне начинаю ненавидеть мысль о том, что она считает меня спятившей, навязчивой бывшей, которая не умеет вовремя отпустить ситуацию. Мне хочется бросить трубку, но…

– Линда, с тобой все нормально?

По голосу кажется, что ему не все равно. Но есть в его тоне и доля нерешительности. При мысли о том, что он полагает, будто я буду просить денег, у меня падает сердце. Наверняка он знает, что я на мели и что Маркус потратил все наши (точнее, мои) полученные при разводе щедрые отступные. Но именно поэтому я никогда больше не просила у Джима ни цента. Я знаю, что он хотел выйти на пенсию, но из-за развода ему пришлось перезаложить дом, чтобы выплатить мою долю. Бедный Джим. Я ничего просить не собираюсь. К тому же Эбби и Рози живут у него бесплатно, ничего не вносят в семейный бюджет, так что ему приходится нелегко. Я хочу, чтобы он был счастлив, но не могу вынести даже мысль о другой женщине, что живет в моем доме. Ходит там по комнатам, оправляет покрывало на постели, топчет мой ковер, который я три дня выбирала.

– Все в порядке, – произношу я, вытирая слезу со щеки.

Мы оба знаем, что ничего со мной не в порядке.

– Как ты сам? – спрашиваю я, втайне надеясь, что ничего не изменилось, он все еще меня любит и отчаянно хочет воссоединения. Но, конечно же, ничего такого он не хочет. По правде говоря, я тоже не хочу. По крайней мере, всерьез. Порой я скучаю по прежней жизни в достатке. Той, от которой так легко отказалась. Отбросила в сторону, словно она не стоила ни гроша.

– Хорошо. Все хорошо, – отвечает Джим.

– Как работа?

Мы оказываемся на знакомой территории, и Джим рассказывает, как прошел день. Сколько заказов он получил за неделю и как помог другу подновить дом в Грэйт Кастертоне.

– Но я делаю это не для того, чтобы стрясти с друзей деньги, – шутит он, хотя мы оба знаем, что это не так.

Раньше он назвал бы имя своего друга, а теперь – нет. Казалось бы, мелочь, но это больно. До развода Джим был на сто процентов моим, во всех аспектах его жизни. И даже во время бракоразводного процесса и моего замужества за Маркусом я все еще чувствовала нашу связь. Когда Маркус умер, я как-то позволила себе мысль о том, что мы с Джимом воссоединимся. В тот момент мне это казалось таким естественным, и я думала, для Джима все так же.

Но я ошибалась. Джим просто был добр ко мне, и даже сейчас он не швыряет мне в лицо факт наличия в его жизни новой женщины. Поэтому он ее не упоминает. Я не завидую его счастью, и то, что я никогда его не любила, по крайней мере, так, как это должна делать жена, не значит, что он не может испытать настоящую любовь… И все же у меня такое ощущение, что меня выкинули в мусорку. Боже, Линда, ты превращаешься в чокнутую, навязчивую бывшую, которая не умеет вовремя отпустить ситуацию.

– Скажешь мне, что случилось? – наконец спрашивает Джим.

Он так хорошо меня знает. Лучше, чем кто-либо другой. Даже Маркус так меня не знал. Так бывает лишь после многих лет брака, когда двое вырастили детей и видели друг друга во всех ипостасях. Ценность, которую я до сих пор не ценила.

– Мы можем поговорить?

– Мы и так разговариваем.

– Лично. – Я скрещиваю пальцы и морщусь от того, каким отчаянным звучит мой голос. – Лучше не по телефону.

– Что я могу для тебя сделать, Линда? Мне нужно что-то узнать?

Ну вот, опять этот его взволнованный тон. Он знает меня вдоль и поперек, но и я тоже. Он что-то скрывает. Я не давлю на него, потому что он явно пытается скрыть от меня другую женщину или знает, что я знаю и наделаю глупостей. В любом случае я не в состоянии про нее слушать, про то, какие хорошие у них отношения. Я не смогу этого вынести. И имени ее знать не желаю – я уже окрестила ее Сарой. Мягкое, женственное имя, которое подходит к описанной Гейл респектабельной, домовитой женщине, не испорченной и не требовательной, как я. Конечно, Гейл не рискнула произнести вслух вторую часть предложения, но я знаю, что именно это она и думала. Понятно, что Джим нашел мою полную противоположность, учитывая, через что я заставила его пройти, и я его не виню.

– Я не насчет девочек, денег или чего-то такого, – быстро добавляю я, надеясь развеять его страхи. Все, что осталось в моей ничтожной жизни, – это самоуважение, и ни Джим, ни дочери не увидят, как я унижаюсь.

– Ладно. Когда?

– Сейчас? – с надеждой предлагаю я.

Он протяжно вздыхает. Потом пару секунд молчит.

– Уже девять вечера, и у меня…

Я не хочу слышать о том, что у него гости, что в доме она и, наверное, мои дочери, которые ждут его на кухне.

– Ничего страшного, Джим, я понимаю. Я не знала, что уже так поздно, и ты наверняка занят…

Я уже хочу нажать отбой, но он отвечает:

– Нет. Не в этом дело. Я просто… – он снова вздыхает. – Дай мне пятнадцать минут, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь я и вешаю трубку, пока он не передумал.

Глава 9

Я добавила в свой кофе немного просроченного «Бейлиз», а Джиму не стала. Он никогда не был любителем выпить, в отличие от Маркуса, и ему не нравятся пьяные. И еще ему не нравятся женщины в истерике, так что ради его же блага, дабы не доставлять ему дискомфорт, я постаралась взять себя в руки. Когда мы были женаты, я думала, что мы с ним одинаковые, оба далеки от эмоций и романтики. А много лет спустя, встретив Маркуса, я поняла, что это не так.

Когда я передавала Джиму кофейную чашку с одним-единственным сколом, лучшую из двух уродливых чашек, что достались мне вместе с этой квартирой, наши руки соприкоснулись. Теперь он не кладет сахар, что плохо для его настроения, и мне интересно, кто так на него повлиял. Джим старается не смотреть мне в глаза. Оглядывает маленькую гостиную, и я чувствую, что ему не нравится, в каких обстоятельствах я оказалась. Я предлагаю ему сесть на уродливо-оранжевый диван с жесткой спинкой, но он отказывается садиться вовсе. Не могу не думать о том, как хорошо он выглядит. Не усталый, не старый, не измученный, в отличие от меня. Не знай я его так хорошо, подумала бы, что он ходит в зал.

Мы с ним почти одного роста, что никогда его не беспокоило, в отличие от многих других эгоистичных мужчин. Он даже не возражал, когда рядом с ним я надевала каблуки, хотя теперь я предпочитаю обувь поудобнее. В волосы пшеничного цвета прокралась седина, а кожа все так же бледна, ведь он работает в помещении и не любит проводить отпуск в теплых краях. Руки у него маленькие, с веснушками, и, честно говоря, они никогда мне не нравились. Какие-то бледные и квёлые; к концу нашего брака я дошла до того, что начала избегать его прикосновений. С поцелуями то же самое. Стыдно признаться, но я отворачивалась, когда он пытался меня поцеловать. Так что, когда Маркус впервые засунул язык мне в рот, я не знала, что с этим делать. Но именно тогда я превратилась в ту «сексуальную Линди», что перестала сдерживаться и научилась веселиться в постели.

Я покраснела и отвернулась от Джима, словно он мог бы прочитать мои мысли по лицу. Он так и не сел, поэтому я сама примостилась на стул.

– Спасибо, что пришел, Джим. Я знаю, что сейчас поздно, и мне жаль…

– Я уже говорил, что все в порядке. Никаких проблем.

Он кажется искренним, но мне ужасно хочется извиниться еще раз, хотя я даже не знаю, за что именно: за то, что я заставила его все бросить и прибежать к своей бывшей почти ночью, чтобы выслушать нудьё про ее проблемы; или за то, что я наделала три с половиной года назад? Наверное, и за то и за это.

– Спасибо, – произношу я.

– Так в чем дело? Ты сказала, что это не телефонный разговор. – Он в нетерпении переминается с ноги на ногу.

Ну естественно, он спешит обратно, к ней, и до меня доходит, что не очень-то ему хочется кофе, который может его здесь задержать. Мне стыдно, и я теперь понимаю, почему он не садится. Дает понять, что он ненадолго, хоть и снял куртку. Так что мне нужно быть признательной за то время, которое он все-таки смог мне уделить.

– Это насчет Маркуса. – Прочистив горло, я сглатываю жесткий, как осколок мрамора, комок. – Вообще-то я не уверена, потому что это полное безумие, но мне кажется, он вернулся, воскрес из мертвых.

Травяно-зеленые глаза Джима выпучились, и он подавился кофе, а я едва сдержалась, чтобы не зайтись истеричным смехом. Если я сейчас рассмеюсь, то уже не смогу остановиться.

– Я знаю, это звучит безумно, но…

– Это и есть безумие, Линда. С чего ты это взяла? Что вообще случилось?

Старый добрый Джим, прихлебывающий кофе, меня больше не раздражает. Когда мы были вместе, меня так бесили эти звуки, что хотелось кричать. Забавно, как женатые люди реагируют на самые простые вещи. Подобные недостатки ничего не значат в большой схеме совместной жизни, но ты понимаешь это только тогда, когда испытаешь настоящий страх или большое горе. Когда тебе разобьют сердце, разорвут тебя на части, вот тогда ты начнешь все видеть иначе. По-другому и быть не может.

– Я хочу кое-что тебе показать. – Начальническим тоном, которым всегда говорила с Джимом, я зову его подойти и открываю ноутбук. – Вот, смотри. – Я тычу в фото Маркуса на сайте «С возвращением». И гляжу то на Маркуса, то на Джима в ожидании, когда до него дойдет. – Ну? – вопрошаю я.

– Выглядит точь-в-точь как Маркус, – нахмурившись, уступает он.

– Кто бы это ни был, он со мной связался.

– С тобой? – Джим округляет глаза.

– Ну конечно со мной, с кем еще, папой Римским? – Чуть не засмеявшись, мы тут же вспоминаем, что мы здесь по весомой причине.

– И? – Дав волю любопытству, он наклоняется к монитору. От него пахнет шампунем от перхоти, которым он пользовался много лет, и еще свежеспиленным деревом.

– Он хотел встретиться.

– Только не говори мне, что ты согласилась, Линда.

Кивнув, я наслаждаюсь его беспокойством. Ему все еще немного есть до меня дело, как до бывшей жены, с которой он провел бол́ ьшую часть жизни. Не в романтическом смысле, конечно, но мы оба помним ту жизнь, которую вместе построили, все наше хорошее и плохое. И доказательство тому – две наши взрослые дочери.

– Я пошла с ним на встречу в пабе сегодня вечером, но он не пришел и написал мне. – Покопавшись в сумке, я достаю телефон и показываю Джиму ответ от Маркуса/Тони Фортина, отчего бледные брови Джима поднимаются еще выше.

– Ты же понимаешь, что это не может быть Маркус, – серьезно предупреждает Джим, долго глядя мне в глаза в поисках признаков безумия.

– Гейл тоже так сказала. – Вздохнув, я делаю еще один глоток кофе и вдруг понимаю, что тоже прихлебываю, но, в отличие от меня, Джим никогда не указывал мне на мои недостатки. Он хороший человек. И в который раз я напоминаю себе, что за забором не всегда трава зеленее, но это никогда не ценишь, пока не потеряешь. Нравоучения умудренных жизнью женщин ценны и в наши дни. – Но он его точная копия. Ты же не будешь этого отрицать? И посмотри на язык, он использует африкаанс.

– Х-м-м… – Джим явно обдумывает информацию, и это хороший знак. Значит, он не сразу отмел мою идею. Он всегда сначала раздумывал, потом принимал решение, в отличие от меня, нетерпеливой как черт, требующей немедленных ответов. – Ты же понимаешь, что если это не Маркус, а скорее всего, так оно и есть, хотя все это очень странно, то ты понятия не имеешь, кто это вообще такой. Он может замышлять недоброе, заставив тебя поверить, что Маркус до сих пор жив.

– Боже, Джим. Я об этом не подумала. – Когда Джим это произнес, я запаниковала. Как обычно, я понятия не имею, во что ввязалась. Надо было слушать Гейл.

– Надо было слушать Гейл, – в унисон моим мыслям произносит Джим, снова доказав, насколько мы с ним похожи. – Мы ничего не знаем про этого Тони…

– Фортина. Тони Фортин. И прежде чем ты меня спросишь, я уже пробила его в интернете, но ничего не нашла в социальных сетях. Еще более подозрительно, – хвастаюсь я смекалкой так, словно уже переубедила Джима.

– Или его нет в соцсетях. Как и многих мужчин нашего возраста.

Я и забыла, что Джим никогда не был в соцсетях и, скорее всего, даже не знает, что такое Snapchat и все в таком духе. Когда девочки говорят о них за столом, он даже не слушает.

– Но даже если это не Маркус, ты признаешь, что эти двое – близнецы, и тогда почему этот человек мной интересуется?

– Может, он увидел твой профиль и увиденное ему понравилось? – Он слегка улыбается, и я чуть не краснею. Одобрение со стороны бывшего хоть и мелочь, а приятно. Но мы оба знаем, что это ничего не значит. Особенно тогда, когда он завел новую подружку. Джим однолюб. Я точно знаю. Гейл всегда говорила, что любая женщина убьет ради такого мужчины. А я этого не видела, но зато теперь могу оценить его достоинства так, как никогда раньше. Как там говорят? Фамильярность рождает презрение. Точно сказано, и случается даже с самыми лучшими из нас.

– Или Маркус меня искал и теперь, когда нашел, хочет встретиться и объяснить, что на самом деле произошло в ту ночь. Может, он хочет меня о чем-то предупредить. – Я сама не понимаю, к чему веду, но одна эта мысль меня пугает. И еще больше меня пугает мысль о том, что Маркус вернулся, чтобы меня наказать. Наверное, Джим замечает мой ужас и тревожится еще сильнее. Его бледное, нетронутое солнцем лицо становится белее обычного.

– Если хочешь услышать мое мнение, Линда, а ты, скорее всего, хочешь, иначе зачем ты мне позвонила, я думаю, тебе надо прекратить общение. Прямо сейчас. Мы знаем, что случилось в ночь смерти Маркуса. И лучше тебе не поднимать эту тему. Иначе тебе снова и снова будет больно.

Выпрямившись на стуле, я пытаюсь не обижаться на его ответ.

– Я знаю, что ты желаешь мне добра, Джим. Но как я могу об этом забыть? Мы говорим о моем муже. – Я стараюсь не обращать внимание на боль, промелькнувшую на лице Джима при этих словах. – Я никогда не прощу себе, если ему нужна моя помощь. И я не могу отделаться от чувства, что он прячется и может быть в опасности.

– И что ты намерена сделать? – Хорошо меня зная, Джим меняет тактику.

– Мне надо его найти.

– И как ты это сделаешь? – Джим одним глотком допивает кофе и ставит чашку на стол, явно собираясь уходить.

– Хочу съездить к его матери и узнать у нее что возможно. – Мне только что пришла в голову эта идея, но я не сказала этого Джиму. Он больше доверится моему решению, если не узнает, что оно спонтанное.

– Она еще жива? – Джим явно удивлен этой мыслью, и, учитывая возраст Маркуса, могу понять почему. Мы с Джимом уже потеряли наших родителей.

– Да, и у меня есть адрес. Она живет в Девоне.

– Линда, ты уверена? В смысле, ты не так хорошо знаешь Маркуса. И мы ничего не знаем о его прошлом.

Я игнорирую его пассивно-агрессивное высказывание о моем муже, потому что, если честно, оно недалеко от истины. Но я ему в этом не признаюсь.

– Я не хочу, чтобы тебе снова было больно. – Джим надевает свою замшевую куртку. Коричневая, с заплатками на локтях. Он носит ее много лет. Я говорила ему, что в ней он похож на учителя географии, но год за годом он отказывался сдавать ее в благотворительный магазин. Интересно, его новая пассия сменит ему стиль? Наверняка он с готовностью подчинится ей, пока у них в разгаре цветочно-конфетный период в отношениях.

– Для меня это многое значит. Правда. – Я едва борюсь с желанием броситься в его объятия и выплакать глаза у него на плече, пока они не станут такими же красными, как у Эбби пару часов назад. Бедная Эбби, я даже не спросила у Джима, как у нее дела, но, опять же, он вряд ли захочет о ней говорить, особенно если она в раздрае. Так что лучше не спрашивать.

Кивнув, Джим явно с ностальгией вспомнил былые времена и, остановившись у двери, он оборачивается и улыбается мне. Он напоминает мне того мальчишку, Джима Деламера, который в любую погоду провожал меня каждый день из школы, чтобы меня не сцапали старшие девчонки. Забавно, но Гейл и Джим всегда меня защищали, почти всю мою жизнь.

А меня не надо было защищать.

До того, как я потеряла Маркуса, я казалась себе человеком, который может выдержать вираж судьбы. Любой, какой мне достанется. Я не впадала в зависимость от людей и ни с кем не связывала свое счастье. Знала, кто я есть, и видела мир трезво, понимая, что в нем есть и плохие, и хорошие люди, и отшивала токсичных. Но, разведясь с Джимом, я часто спрашивала себя, уж не я ли тот самый токсичный человек, который оставляет после себя одни руины.

– Знаешь, – говорит Джим, прервав мои размышления, – я всегда хотел съездить в Девон, и, кажется, мне пора взять выходной. Как насчет совместной поездки? – и подмигивает мне.

– Правда? – Не могу поверить в такую удачу. Я все еще не имею права бросаться к нему в объятия, это будет не слишком уместно, но радостно погладить его по руке вполне могу. – Спасибо! Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я так рада, что мы остались друзьями. – Я знаю, что не заслуживаю его доброты, но все равно ее приму.

Девушка девушкой, но в первую очередь он мой.

Глава 10

Наверное, я заснула за просмотром моей любимой мыльной оперы «Жители Ист-Энда» в записи, потому что, открыв глаза, я не понимаю, где я и что происходит. Я прислушиваюсь к окружающим звукам и вдруг понимаю, как темно и холодно в комнате. Потянувшись и зевнув, я покрепче закутываюсь в халат и затягиваю на изрядно похудевшей талии потертый пояс.

Спустив ноги на холодный пол, нащупываю и надеваю тапочки. Интересно, что мена разбудило? Включив настольную лампу, я выключаю пультом еще работающий телевизор.

И вот я слышу… Поначалу звук настолько тихий, что его едва можно различить. Как чуть слышимое поскребывание. Решив, что мне кажется, я собираюсь сходить в ванну и снова плюхнуться в измятую разворошенную постель. Но тут наконец ясно слышу скрип двери и осторожные шаги, словно кто-то не хочет, чтобы его заметили.

Ужаснувшись при мысли, что кто-то вломился в квартиру, я вся подбираюсь, прислушиваясь. Сердце бешено колотится в груди, и адреналин разгоняет кровь по венам. Беги или замри, вот чего хочет тело в момент опасности. Но квартирка такая маленькая, что бежать и прятаться мне негде. В любом случае мне пришлось бы пробежать мимо того места, откуда доносятся звуки. Так что если в доме и правда затаился непрошенный гость, то я в ловушке.

И тут я понимаю, почему так холодно. Из-под двери гостиной тянет сквозняк, значит, входная дверь открыта. В холле, который мы делим с арендатором соседней квартиры снизу, всегда холодно из-за бетонных ступеней и продуваемой входной двери со стеклянными вставками. Сосед забыл закрыть парадную дверь? Поэтому такой сквозняк? Но скрип двери и шаги звучат явно из моей квартиры.

– Эй! Есть тут кто-нибудь? – Голос срывается. В голову приходит лишь стандартная фраза, которую произносят герои триллеров, перед тем как их сцапает маньяк. – Эй! – Я стараюсь придать голосу уверенности, дабы спугнуть преступника.

В щели под закрытой дверью мелькает тень.

– Боже. – Отшатнувшись, я стараюсь отойти как можно дальше. Теперь стало очевидно, что в доме кто-то есть. Но кто? И что ему от меня надо? – Маркус, это ты? – плаксиво шепчу я, испугавшись за свою жизнь. Неужели мой самый жуткий страх воплотился в реальность? И Маркус вернулся, чтобы мне отомстить? – Маркус, это я, Линда. Если это ты, так и скажи.

Я еще никогда не пис́ алась, хотя с возрастом могу совсем чуть-чуть нечаянно обмочить штаны, но теперь я чувствую, как моча стекает по ноге. Мне не до стыда – это тот самый момент, когда, как говорил Маркус, нужно послать страх куда подальше. Я распахиваю дверь спальни.

Входная дверь открыта настежь. Я бегу к ней, чтобы поскорее закрыть, не раздумывая о том, а не запираюсь ли я с преступником внутри квартиры, как слышу удаляющиеся по бетонным ступеням коридора быстрые шаги. Через пару секунд отворяется и захлопывается парадная дверь. Провернув ключ в замке, я наваливаюсь на дверь на случай, если преступник решит вернуться и взять квартиру штурмом.

Предбанник размером меньше двух квадратных метров, от него ведут три двери: в кухню, в гостиную и в оборудованную санузлом спальню. Двери помечены неопрятными мазками краски. Если бы Джим их заметил, то поморщился бы. Он не любит настолько небрежную работу. Включаю основную лампу, которую терпеть не могу за ее оранжевый оттенок и дохлых мерзких мух на дне стеклянного абажура. Иду в гостиную и, потянув со всей силы, перетаскиваю жесткий, мерзко-оранжевый диван к входной двери. Навалившись на него всем телом, я облегченно вздыхаю – теперь никто точно не ворвется в квартиру. Никто из живых…

Распахнув все межкомнатные двери и включив весь свет, я прячусь в спальне. О счетах за электричество побеспокоюсь позже. Сидя на постели, растираю замерзшие руки и закутываю заледеневшие ноги в теплый плед. С каждым выдохом изо рта вырывается пар, и его белые облачка напоминают о морской пене, отчего мысли сами перескакивают на воспоминания о Маркусе. Жив ли он? Может, он вернулся? Ворвался ко мне, чтобы напугать или еще что похуже? И, если это был он, хотел ли он мне навредить?

Решив, что это мог быть кто угодно, обычный грабитель или один из тех подростков в капюшоне, которые вечно пугают меня у закусочной, я сомневаюсь, стоит ли вызывать полицию. После того, что случилось в Греции, когда меня допрашивали вдоль и поперек насчет исчезновения Маркуса, а я боялась, что меня обвинят в его пропаже, я стала избегать представителей власти. И опять же, если Маркус жив и ворвался ко мне в дом, они все равно не найдут никаких взаимосвязей. Вдруг телефон издает громкий сигнал, и я подпрыгиваю до потолка. Схватив его с ночного столика, я смотрю на экран и замираю. Тони Фортин. Он же Маркус.

«Привет, Линда. Прости, что пишу так поздно. Надеюсь, ты уже уютно устроилась в постели в своей квартире».

У меня пропадает дар речи. Я никогда не говорила ему, что живу в квартире. Откуда он знает? Если только не наблюдает за мной. Наверняка это он ко мне вломился. На сто процентов уверена, что это не совпадение. Мой Маркус. Живой. Здесь. В моей квартире. В паре шагов от меня. Но почему? Просто чтобы меня напугать? Наказать за то, что я его убила? Этого он хочет? Вот бы мне вспомнить. События той ночи окутаны туманом памяти.

«И прости за вечер. Кое-что случилось, и я не смог вырваться. Это моя вина. В моей жизни в последнее время многое происходит, и я не хочу усложнять ее еще больше, так что думаю, нам пока лучше не встречаться. Прошу, не думай, что я отношусь к тебе с прохладцей. Я говорю искренне. Скоро спишемся. Целую, Тони».

Не может быть, чтобы сообщение не было связано со взломом. Слишком большое совпадение, а я в них не верю. Через несколько минут после того, как кто-то пробрался ко мне в квартиру, я получаю сообщение от человека, который может быть моим покойным мужем. Подозрительно, почему он написал мне именно сейчас? К чему это все? Может, он пытается сказать мне что-то, а я слишком глупа, чтобы понять? Кроме упоминания моей квартиры, есть еще кое-что. «С прохладцей» наталкивает меня на воспоминания о Лило Лил в ее ужасном топе с открытыми плечами, в котором ей явно было прохладно. Они познакомились в ту ночь, когда Маркус исчез в море. Я не сразу пишу ответ, но в итоге формулирую нечто простое, чтобы себя не выдать.

«Очень жаль, что мы не можем встретиться лично. Я знаю, какой сложной порой бывает жизнь, и она может стать чуть легче, если поговорить с кем-то. Не пропадай. – Я делаю глубокий вдох. – И кстати, откуда ты знаешь, что я живу в квартире?»

Ответа нет, и мне хочется позвонить Джиму, вдруг он поймет, что происходит, но, посмотрев на часы, я оставляю эту идею. Три ночи. Не стоит будить бедного Джима посреди ночи, вдруг он в постели с другой женщиной. Интересно, когда я начала называть его «бедный Джим»? До, во время или после нашего развода? Джим настолько жизнерадостен, насколько это возможно. Он никогда не драматизирует и не склонен к романтическим жестам. Спокойно и без лишних слов он справляется со всем, что подкидывает ему судьба. И если когда-то я свысока смотрела на это его качество, считая мужа скучным, то теперь я им восхищаюсь. Он был моей опорой, а я не ценила его силу. Я вечно принимала все как должное, как говорила мне Гейл. И теперь осознаю, что она была права.

Джиму звонить слишком поздно, а подруге – нет. Я печатаю ей длинное подробное сообщение, полное деталей, рассказываю про несостоявшееся свидание, визит Джима, взлом и последнее сообщение Тони Фортина. Но, к моему удивлению, она тоже не отвечает. Не в правилах Гейл игнорировать сообщения, в какое бы время они ни поступили. Я стараюсь не обижаться. Может, она спит и выключила телефон, хотя Гейл никогда так не делает, ее айфон – это вся ее жизнь, и она постоянно гоняется за новой моделью и достает меня рассказами о функциях, которые он поддерживает.

Мне кажется, что все меня бросили, хотя именно это я сделала три с половиной года назад со своей семьей. И я спрашиваю себя, зачем я пишу Гейл, хотя следовало бы позвонить в службу спасения, но я слишком боюсь это делать. Ко мне в квартиру вломились, ради всего святого! В мою серую, убогую квартиру, в которой нет ничего привлекательного, но это была моя гавань, в которой было спокойно, а теперь нет, и мне так сильно хочется домой, как никогда раньше. В мою постель, которую я делила с Джимом и которая казалась мне самым безопасным местом на земле.

Но я не могу позвонить в полицию, ведь если взлом имеет какое-то отношение к Маркусу, то нам с ним обоим есть что скрывать, и я не могу вовлекать их. И, чем больше я об этом думаю, тем меньше мне хочется рассказывать обо всем Джиму, ведь знаю, он будет настаивать на том, чтобы я позвонила в полицию. Он может быть упорным, когда ему что-то нужно, а я не намерена ставить себя в неловкое положение или вызывать его подозрения. В конце концов я решаю поговорить с Гейл, сделать вид, будто все это мне приснилось и я все выдумала. Ведь последнее, чего мне хочется, это чтобы она проболталась Джиму.

Глава 11

Наступила суббота. На этот день мы запланировали поездку в Девон – Джим, ранняя пташка, уже в восемь утра нетерпеливо просигналил клаксоном у дверей моего дома, когда я еще натягивала одежду. Я даже первую чашку чая за день допить не успела. Выйдя наружу с тяжелой дорожной сумкой и мокрыми после душа волосами, я с удивлением замечаю самый примечательный на дороге бледно-голубой туристический фургон «Фольксваген».

– Черт возьми, Джим. Откуда у тебя туристический фургон?

– Мой проект, которым я занимался последние двенадцать месяцев, или как-то так, – с гордостью произносит Джим, пока я запрыгиваю на переднее сиденье, бросаю дорожную сумку в дальний угол и пристегиваюсь.

Джим проводит рукой по рулевому колесу.

– Ты же знаешь, как я люблю переделывать вещи.

– Ты сам это сделал? – удивленно спрашиваю я, оглядывая великолепно перетянутый винтажный салон, отделанный кремовой кожей и облицованный дубовым шпоном. – Боже, тут есть все, что нужно, – выдыхаю я, оборачиваясь, чтобы рассмотреть обновку. – Даже кухонная раковина. – Здесь и правда есть все: выдвижная кровать, стол, холодильник, плита и все такое.

– Она еще не совсем готова к своему первому путешествию, но…

– И куда ты собрался?

– Думал про Францию или Испанию. Провести там несколько летних месяцев, посмотреть мир.

Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. Джим заводит мотор и выезжает на дорогу, а я закипаю внутри. Годами он отказывался ездить на летние каникулы куда-либо, кроме Ханстантона в Норфолке. Один и тот же кэмпинг, одни и те же виды. Домик номер двадцать три, я до сих пор помню, словно это было вчера. Джим ненавидел летать, ему не нравилась иностранная кухня – и иностранцы тоже, если уж на то пошло, хотя он никогда в этом не признается, – и это сводило меня с ума. Ради девочек я притворялась, что мне нравится серое, грязное побережье Северного моря, ветреные пляжи, теплое пиво и мороженое с кусками льда внутри. Еще эти жуткие вечерние шоу в клубе. Джим, с миксом пива и лимонада в руке, ухахатывался над сексистскими шутками стендаперов, а я, дико извиняясь, выпроваживала из зала детей, чтобы поскорее отвести их в наш автофургон и уложить спать пораньше в надежде выкроить пару свободных часов в одиночестве.

От навязчивых мыслей меня отвлекает телефонный звонок. Конечно, то, как изменился Джим, не мое дело, но все равно больно осознавать, что он не хотел меняться ради меня, зато с готовностью сделал это ради новой женщины.

– Привет, Гейл. Ты в порядке? Я писала тебе и несколько раз звонила.

– Просто была занята, – отвечает Гейл, шумно выдыхая сигаретный дым. Кажется, у нее похмелье, ничего необычного для ее субботнего утра.

– Я тоже, – ухмыляюсь я, улыбаясь Джиму. – Никогда не догадаешься, где я.

– На чертовом Эвересте? Нет, знаю, прыгаешь с вышки на Ибице. Ты на все способна.

Ее смех звучит вполне дружелюбно, но я все равно морщусь. Я же не всегда была безответственной. Двадцать восемь лет я была любящей матерью и трудолюбивой домохозяйкой.

– Нет. Я еду в Девон. С Джимом.

Мне казалось, она должна сказать что-то вроде «Боже мой!» или «Какого хрена!», но она молчит.

– Гейл, ты тут?

– Тут, – наконец произносит она, – там, где и ты должна быть. И не говори мне, что ты устроила охоту за матушкой не-сильно-то-и-покойного мужа, у которой надеешься выведать все его секреты.

– Ты сформулировала все нужное в одном предложении, – нервно хихикаю я, уверенная, что Гейл в ярости.

– Знаешь, Линда, это на тебя похоже.

– Что именно? – голос у меня тихий, как у воробушка.

– Во-первых, это эгоистично с твоей стороны – вовлекать Джима в свои дела после того, что ты с ним сделала, а во-вторых, могла бы и меня попросить. Я бы поехала с тобой.

Я помню, как Гейл поддерживала меня в дни после смерти Маркуса, как прилетела первым рейсом в Грецию, чтобы мне помочь, и я чувствую себя виноватой. Вот дерьмо. Почему я не попросила Гейл, а вместо этого вовлекла бедного Джима? «Потому что, Линда, ты обалдела от его предложения и была благодарна ему за то, что вы хотя бы сохранили хорошие отношения, и, возможно, ты на полпути к прощению, значит, вместе с Джимом тебя простят и девочки».

– Я понимаю, что ты чувствуешь… – Я бросаю взгляд на Джима; не хочу, чтобы он знал, что является предметом нашего разговора, это будет еще та стыдоба. – Но у нас все отлично.

И тут я понимаю, что Гейл давно повесила трубку. Джим понимающе поднимает брови.

– Это же Гейл, – смеется он.

– Ничего не меняется, да? – беспомощно произношу я, бесясь при мысли о том, что он догадался, что разлад случился из-за него.

– Все меняется, Линда. Все.

Он не смотрит на меня, сосредоточившись на выезде на трассу А43, а мне не нравится признавать, что от новой страсти Джима к переменам мне очень некомфортно. И мне противна мысль о том, что причиной этих перемен стала женщина. Джим не нужен мне как мужчина, хотя порой я скучаю по тем «нам», которыми мы были когда-то, но все же мне больно. Я молчу и стараюсь радоваться за него. Уж если кто и заслуживает второй шанс в жизни, так это он.

Экран его телефона зажигается, и он отвечает по Bluetooth. Тот факт, что он сумел сладить с устрашающим миром новых технологий, снова напоминает мне о том, что Джим перевернул страницу жизни. Я бы не догадалась, как поставить такое в свою машину. Если бы она у меня вообще была. Сначала я подумала, что ему звонит Гейл с явным намерением разорвать его на кусочки, но…

– Привет, милая. Все в порядке?

Боже. Я не знаю, куда девать глаза. Наверняка это его новая женщина. Интересно, она знает, что он со мной? Лучше сидеть тихо, мне не хочется доставлять ему неприятности и жалеть о том, что он согласился мне помочь.

– Мило. Рад, что ты проводишь выходные с сестрой. Прости за обед, но у меня были другие планы.

Сердце успокаивается, когда я понимаю, что Джим говорит с одной из дочерей. Пока непонятно, с какой именно. Но, судя по смущенному покашливанию и по тому, как он ерзает на сиденье, вздыхает, будто в чем-то виноват, он говорит с Эбби, которая дает ему гневную отповедь.

– Знаю, милая, знаю. Да, ты меня предупреждала, но все в порядке. И нет, это не она меня заставила, я сам предложил.

Джим нажимает отбой, и теперь стыдно нам обоим. Щеки у меня горят.

– Кажется, мы с тобой в одной будке, – ухмыляюсь я, нарушая неловкое молчание.

– Скуби-Дуби-Ду-у-у! – взвывает он внезапно, и я заливаюсь смехом, вспоминая любимый мультик девочек. Они обожали это шоу так же, как и мы в своем детстве, когда оно впервые вышло на экраны. Девочки обожали смотреть, как дурачится их отец, изображая очаровательного, но неуклюжего немецкого дога. А я видела шоу столько раз, что на меня уже ничто не производило впечатления.

– У тебя теперь даже есть своя Таинственная машина, – напоминаю я.

И мы оба воем, как в мультике, а я от смеха чуть не писаюсь в штаны. Улыбаясь Джиму в ответ, я даже не могу вспомнить, когда в последний раз нам было так хорошо. Кажется, мы оба изменились. Все те же, но уже иные, во многих аспектах. Словно новые версии самих себя. Улучшенные модели.

Глава 12

С интерьером и экстерьером фургона Джим сотворил настоящее чудо, но механик из него некудышный. Мы три раза ломались на дороге и два раза вызывали сервисную службу. Они предлагали эвакуировать нас в ближайшую автомастерскую, но Джим настоял, что сможет сам завести мотор.

Проблема была в стартере, который, если долго колотить по нему железным ломом, наконец заводился. Джим не сказал мне этого сразу, но он знал, что проблема будет, и надеялся на лом, который предусмотрительно прихватил с собой.

Из-за этого мы потеряли по крайней мере четыре часа, и, не доехав еще до Бристоля, должны будем провести в пути еще минимум три. В ноябре темнеет в четыре, льет как из ведра, в небе ни просвета. И даже если мы постараемся наверстать время, то не успеем доехать до небольшой рыбацкой деревни Кловелли, в северной части Девона, где живет мать Маркуса.

Мне жутко хочется пис́ ать и (да неужели!) есть, но пока Джим не заведет мотор, мне придется смирно сидеть на пассажирском сиденье и разглядывать непрекращающийся дождь. Он то и дело лупит по мотору, спрятавшись под куском найденного в багажнике брезента. Мы не взяли ни еду, ни воду в надежде, что будем останавливаться на заправках. У меня пересохло в горле, но я молчу. Проблема пассажира, который не платит за свой проезд, в том, что ему приходится быть благодарным, что бы ни происходило. Не знаю, сколько я выдержу. Мы еще даже не выехали на М5; Джим выбрал более спокойную дорогу А492, путь по которой стал еще длиннее. Мне уже кажется, что Кловелли от нас дальше, чем когда мы только выехали. Но, конечно, я молчу.

Водительская дверь открывается, и Джим атлетично запрыгивает на сиденье. Когда он успел подкачаться? Капли дождя стекают по его носу и висят на ресницах. На вид ему так же холодно, как и мне. Мотор не работает, и в машине нет отопления. Мы трясемся как ненормальные.

– Успешно? – зачем-то спрашиваю я.

– Давай попробуем. – Состроив гримасу, он в двадцатый раз пытается завести мотор. Мы оба напряженно ждем, но тот щелкает и стихает.

– Можно снова вызвать сервисную службу, – с надеждой предлагаю я, отчаянно надеясь, что нас наконец вызволят. Я даже подумала, не остановить ли проезжающую мимо машину? Но эта дорога такая пустынная, что последний раз я час назад видела на ней… трактор.

– Не могу понять, почему он не заводится. Раньше срабатывало. – Джим беспомощно вздыхает, вертя лом в руках. Он выглядит скорее мальчишкой, чем взрослым мужчиной.

– А что изменилось на этот раз? – Я пытаюсь помочь. Но знаю, что не надо заходить слишком далеко, чтобы не раздражать Джима. Он в курсе, что я ничего не понимаю в машинах. Как и он – видимо.

– Даже глупо предполагать, что у нас мог закончиться бензин.

– Джим, ты же не… В смысле, ты же не мог забыть…

Глаза Джима округляются, как в тех комедийных сценах, когда все вдруг становится ясно, и, поглядев на приборную панель, он выскакивает за дверь. Ошарашенная, я смотрю, как он бежит к багажнику и что-то достает. Подойдя к моей двери, он стучит в окно. Стуча зубами от холода, я неохотно опускаю стекло. Джим откидывает брезент и трясет пустой канистрой.

– Я скоро. На знаке было написано, что заправка в трех километрах.

* * *

С наступлением темноты возвращается Джим, груженный полной канистрой, он прихрамывает на одну ногу – его модные кроссовки не рассчитаны на долгие прогулки. Он промок до нитки, но сохранил присутствие духа: показывает мне набитый провизией рюкзак.

– Охотник вернулся, – ухмыляется он. Тот самый Джим, у которого престижная работа и он хочет, чтобы его похвалили.

– Молодец! – восторженно откликаюсь я, выхватывая рюкзак у него из рук, чтобы снэки не намочило дождем. Но он крепко держит рюкзак в руках.

– Я подумал, может проведем здесь ночь? Уже темно, – предлагает он. – Погода ухудшается, и я не увижу, куда еду.

Естественно, я разочарована, потому что не хочу терять время. Необходимо найти мать Маркуса как можно скорее, чтобы узнать про ее воскресшего сына. Но с логикой Джима не поспоришь, так что…

– Ладно, Джим. Я тоже не хочу ехать при такой погоде, – уступаю я, хотя и не с такой благодарностью, которую должна была выразить.

– По крайней мере, у нас есть еда, вода и спальное место. – Стряхнув с брезента капли дождя, Джим забирается внутрь и роется в рюкзаке. – Смотри, горячий – ну ладно, теплый – кофе, булки с сосисками, чипсы, вода, сладости и шоколадные батончики.

– Умираю с голоду. Скорее бы. – И правда, но сначала надо сделать кое-что еще. – Но мне надо пописать, – произношу я, чуть не рассмеявшись. Мне не очень хочется выходить при такой погоде. Единственное, чего не хватает в фургоне, это туалета. Даже ведра нет.

– Ну давай. – Джим стряхивает мокрую куртку и галантно протягивает ее мне вместе с куском брезента.

Я надеваю куртку и закутываюсь в брезент с головой, поеживаясь от холодной и мокрой ткани. Под старым разлапистым деревом, которое выглядит так, будто по нему все время бьет молния, я стягиваю джинсы, присаживаюсь, делаю свои дела аккуратно, чтобы моча не натекла на высокие сапоги.

– Сто лет не развешивала вещи на просушку, – ворчу я, забираясь в фургон.

Пока меня не было, Джим не терял времени даром. Он развернул кожаные сиденья друг к другу вокруг стола. Задернул шторы, приглушил свет, от чего внутри стало очень уютно. Он накрыл стол снэками, которые мне не терпелось съесть.

– К вашим услугам, мэм, – пошутил он, свесив с локтя белое полотенце, как официант в дорогом ресторане.

– Мне надо сначала обсохнуть, – вздрогнув от холода, смеюсь я. От брезента почти не было толку. Как мертвому припарки – сказали бы моя и его мамы.

– Иди сюда, я помогу. – И, не дав мне воспротивиться, он окутывает мою голову жестким полотенцем и растирает волосы. Несмотря на мое ворчание, это помогает.

Я стою к нему спиной, наслаждаясь его заботой. Так много времени прошло с тех пор, как обо мне заботились в последний раз, и хочется плакать, а когда одинокая слеза скатывается по щеке, я стираю ее ладонью, лишь бы Джим не заметил. Это было бы унизительно. Когда-то он обожал и почитал меня, уважал за силу и мудрость (в большинстве случаев), и я не хочу, чтобы он изменил свое мнение. Пусть другие думают, что хотят, но только не Джим. Я не вынесу, если он будет меня жалеть.

– Трапеза для короля, – замечаю я чуть позже, когда слоеные булочки с сосиской превращаются в россыпь крошек на столе. На заднем фоне играет Радио 4, заглушая раскаты грома, которых, как Джим знает, я боюсь. Наверняка там еще и молнии.

– И для королевы, – шутит Джим, поднимая бутылку теплого пива так, будто это бокал прохладного шампанского. А я не променяла бы дешевое пиво ни на какое самое лучшее вино. Даже если мы оба поступаем неправильно, я не жалею ни об одной минуте, проведенной с Джимом. Как в старые добрые времена. Потом мы вместе почистили зубы, сплюнули пасту в окно, протерлись детскими салфетками и переоделись в пижамы, по очереди закутываясь в полотенца. День был долгий и, слопав всю провизию и набив животы, мы почувствовали, как сильно устали. Когда я посмотрела на кровать, Джим предложил:

– Я буду спать на полу. – Настоящий джентльмен.

– Не глупи, Джим. Ляжем рядом.

– Уверена?

– Не в первый раз мы будем лежать рядом без всякого продолжения, – прыскаю я, но останавливаюсь, глядя на испуганное лицо Джима. – Боже, прости. Я пошутила. Я ничего такого не имела в виду.

– Значит, в наказание ты будешь спать с правой стороны, – игриво ворчит он, и я рада, что он не обиделся. Я не заслуживаю его доброты – Джим ведь знает, что я люблю спать на правой половине.

Глава 13

Следующим утром мы снова отправились в путь. Фургон взялся за старое, снова поломавшись по дороге. Как и наше общение. Мы сидели в напряженном, неловком молчании.

Вчера наш разговор выходил легким и расслабленным. А наутро, когда мы проснулись, Джим был в плохом настроении, а я старалась его не злить. Как в старые добрые времена, только еще хуже. Ему кто-то позвонил, и, несмотря на дождь, он вышел поговорить. Бесконечно долго висел на телефоне, вышагивал по дорожке, на которой стояла наша припаркованная машина, и, когда наконец вернулся и мы поехали, отказался объяснять, что случилось.

– Тебе звонила одна из дочерей?

– Нет. А почему ты спрашиваешь? – пробурчал он, явно не желая продолжать разговор.

– Прости, я не хотела совать нос не в свои дела. – Его внезапная резкость меня задела, и я съежилась на сиденье.

– Это по работе.

Я знаю, что Джим не совсем со мной честен, и мне снова досадно от того, что, скорее всего, он говорил со своей женщиной, партнершей, возлюбленной (или как он там ее называет?). С кем еще он мог так долго висеть на телефоне?

Мы не упоминаем прошедшую ночь, и будь я проклята, если заведу этот разговор. Вчера Джим одолжил мне пару теплых носков – я так замерзла под стеганым одеялом, что безостановочно стучала зубами. И согрелась, только когда он прижался ко мне и привычным жестом положил руку мне на талию. Мы долго разговаривали о тех временах, когда девочки только родились, о часах невыносимых схваток и о том, как Джим, увидев кровь, чуть не лишился чувств; предавались воспоминаниям о том, сколько девочки весили при рождении, когда впервые заговорили и сделали первые шаги. Исчерпав тему, мы обсудили все три дома, в которых жили, и титанический труд, который вложили в каждый из них. И то, как много значил для нас главный наш дом на Виктория-роуд, с четырьмя спальнями и большим кухонным столом. Я вдруг начала плакать, а Джим, не зная, что делать, предложил поскорее уснуть. Что мы и сделали, держась за руки. И теперь, наутро, мы снова вернулись к тому, с чего начали, – не враги, но и не друзья друг другу. Мы снова были напряжены так, будто вчерашнего вечера и ночи не было вовсе.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрываю глаза и думаю о руках Маркуса. Если сильно постараться, можно воспроизвести мягкое прикосновение его пальцев к коже; его руки не были грубыми и колючими, как у Джима.

Когда-то я думала, что не смогу насытиться запахом Маркуса. С оттенками виски и табачного дыма. Мне казалось, что я могу раствориться в его объятиях, стать каждой клеточкой его тела, впитаться в него. Вот какое впечатление он производил на людей, особенно на женщин. После того как мы с Джимом поженились, мы были неразлучны, но не в том смысле, в каком бы мне хотелось. А потом я получала все желаемое с Маркусом, но лишь до тех пор, пока его первый восторг не схлынул и его увлечение женщинами не встало между нами.

Надо было догадаться, что такие мужчины, как Маркус, любители женщин, никогда не перестают их желать. Не могут удовлетвориться одной-единственной. Но я никогда не пыталась его переделать, как это было с Джимом, лишь желала, чтобы он был мне верен. Не то чтобы я подозревала его в том, что он спит с другими, не совсем так, просто у меня были сомнения. Маркус жил чувствами и одним сегодняшним днем, не задумываясь о прошлом и будущем. По крайней мере, я так думала, до сего дня.

– Почти приехали, еще немного.

Голос Джима снова стал нормальным; у него было время пережить свои утренние чувства. Зевнув, я осознала, что отключилась и витала между сном и явью, где мы с Маркусом снова были вместе на прекрасном белом пляже, с песком под ногами и солнцем, освещавшим наши лица. Видение растворяется, дорога бежит вперед, а мигающий знак утверждает, что до Кловелли осталось всего шестьдесят пять километров.

Глава 14

Дом на краю скалы, с соломенной крышей, деревянными ставнями и живописным садиком словно сошел с открытки. Если бы я решила переехать на девонское побережье, то выбрала бы именно такой коттедж. Наверняка летом, когда зацветает пестрый сад, он выглядит еще великолепнее. Узкие садовые дорожки ведут в тайные закутки, и из каждого открывается вид на сияющее голубое море вдали. Участок обнесен низкой кирпичной стеной, в периметре которой умещается и дом, и ухоженный садик, и небольшая теплица.

Сонный черно-белый кот разлегся на дорожке, ведущей к входной, цвета морских водорослей, двери. Он не двигается с места, и нам приходится его обойти, стараясь не наступить на раздраженно виляющий хвост. Для ноября солнце еще высоко, а небо чистое и голубое. Мы проходим мимо аккуратной цветочной теплицы с компостом в пластиковых горшках. Мать Маркуса явно больше любит садоводство, чем ее сын. Повсюду расставлены лейки всех цветов и форм. Похоже, миссис Бушар – коллекционер, и меня снова поражает мысль о том, как они с сыном отличаются друг от друга, ведь Маркус никогда ничего не собирал (кроме женских номеров телефонов) и считал накопительство полной бессмыслицей.

Джим идет в паре шагов позади меня по узкой тропе – кажется, он нервничает так же сильно, как и я, и хочет, чтобы я взяла инициативу в свои руки. Я его не виню. Это же моя идея. Постучав богато украшенным дверным молотком, я заглядываю в эркерное окно: на окнах портьеры с цветами, внутри абажуры с бахромой, мебель пастельных цветов и деревенские пейзажи в рамах на стенах. Сглотнув и сделав глубокий вдох, я думаю: неужели та женщина, что сейчас, судя по звукам рояля, играет внутри, – моя свекровь. И пригласит ли она нас войти внутрь или отправит прочь?

Дверь отворяется, и нас окутывает запах выпечки, напомнивший мне о детстве и о матери, которая часто что-то пекла. Запах имбиря, ванили и лимона всегда мне о ней напоминает. Женщина, стоящая перед нами, худощавая и невысокого роста, совсем не такая, как моя мать. Опрятная, хорошо выглядящая, меньше ста шестидесяти сантиметров – не могу представить, чтобы такая маленькая грудь выкормила такого крупного ребенка, как Маркус, чтобы его баюкали эти небольшие руки. Миссис Бушар не выглядит как настоящая мать, для меня по крайней мере, но, опять же, кто я такая, чтобы об этом судить, – женщина, бросившая двоих дочерей?

– Да? – Она нетерпеливо переводит взгляд голубых глаз с меня на Джима, а потом оглядывает нас, не понимая, что нам от нее нужно.

В ее речи нет ни намека на девонский акцент, и на секунду это сбивает меня с толку, но потом я вспоминаю, что она родилась в Британской Колумбии, а затем переехала в Южную Африку. Маркус рассказывал, что его родители много путешествовали и успели пожить на трех континентах.

– Миссис Бушар, меня зовут Линда. – Я делаю паузу, но потом продолжаю, – Линда Дела-мер. – Не хочу огорошивать ее прямо с порога тем, что мы носим одну фамилию. Не обращая внимания на удивленный взгляд Джима, я протягиваю ей руку для пожатия, и она с удовольствием мне отвечает.

– Я надеялась, мы сможем поговорить о вашем сыне.

– Моем сыне?

Несмотря на то что я пыталась как можно деликатнее подготовить ее к разговору, она тут же насторожилась.

– Да, о Маркусе. – Я бросаю взгляд на Джима в надежде, что он меня подбодрит, но он стоит, потупившись, нервно теребя руки в карманах. Я бы его прибила. Но вместо этого я улыбаюсь самой приветливой улыбкой, какой улыбалась когда-то ее сыну. – Не могли бы мы войти в дом? Я хотела поговорить с вами наедине.

* * *

Миссис Бушар, которая попросила называть ее Тилли, подала нам чай из цельного чайного листа и нарезала домашний кекс. Джим вгрызся в угощение. А я слишком сильно нервничала, чтобы откусить хоть кусочек, но вежливо поблагодарила ее и извинилась за доставленные неудобства. Пока она ходила за вилками и сахаром на кухню, я изучала комнату. Мебель здесь такая же элегантная, как и ее хозяйка. На книжных полках зачитанные любимые книги и журналы, крышка пианино открыта, на пюпитре стоят ноты, отчего можно предположить, что хозяйка часто играет на инструменте.

Когда мать Маркуса возвращается и наконец садится в кресло напротив нас, я разглядываю ее внимательнее. Вряд ли кто-нибудь осмелится спросить про ее возраст. Глаза у нее живые и взгляд юный, хотя ей должно быть не меньше восьмидесяти пяти. Моя мама назвала бы ее достойной леди. С прекрасной речью, образованная, артистичная, судя по длинным элегантным пальцам с бледно-розовым лаком на ногтях. Седые волосы пострижены в аккуратное каре, словно она каждую неделю посещает парикмахера, а одежда достаточно дорогая. Скорее всего, «Маркс и Спенсер».

– Значит, ваше полное имя Матильда? – Мне некомфортно от того, как она нас разглядывает, хотя в ее взгляде нет ничего оскорбительного. Наверняка ей неудобно, что двое незнакомцев внезапно появились на пороге ее дома и хотят расспросить про покойного сына.

– Да, верно. Матильда Бушар. Более пятидесяти лет была замужем за Каспианом Буша-ром. Десять лет вдова. У него была агрессивная опухоль мозга, и, видите ли, после того, как ему поставили диагноз, он прожил всего шесть месяцев. У нас было не так много времени, чтобы смириться с его болезнью.

– Сожалею о вашей утрате, – произношу я, точно зная, что она чувствует, и понимая, что эти слова ее не утешат. Они никого не утешают.

– Спасибо, милая. А теперь, если вы не против, можем поговорить о моем сыне.

– Что ж, я хотела узнать, когда вы в последний раз о нем слышали?

– Это шутка?

Она вперилась в меня взглядом и обхватила руками колени.

– Вовсе нет. Простите, я не должна была так на вас набрасываться.

– Может, лучше начать сначала, Линда? – Джим, отставив чашку с чаем, наконец приходит мне на выручку.

– Не знаю, как сказать… Маркус не упоминал…?

– Что именно? – спрашивает миссис Бушар в явном замешательстве.

– Простите. Кажется, я никак не могу правильно выразиться, так что давайте я перейду прямо к делу.

– Очень жду, – отвечает она.

– Два с половиной года назад я вышла замуж за вашего сына, Маркуса. Он сказал, что написал вам об этом, но я не была уверена. Письма я не видела, но мы все равно планировали навестить вас, когда окончательно вернемся в Англию. Вот откуда у меня ваш адрес и ваше имя.

– Давайте-ка я уточню: вы говорите, что вышли замуж за моего сына два с половиной года назад?

– Значит, он вам не сказал? – При мысли о том, что Маркус мне солгал, у меня сжимается сердце. Чего еще я о нем не знаю? Как часто он лгал мне?

– Он ничего мне не сказал, потому что сказать нечего. Уверяю вас, мисс Деламер, или как вы себя называете, что вы не замужем за моим сыном.

– У меня есть брачное свидетельство, оно в сумке. Я могу вам показать…

– Не стоит… – Миссис Бушар встает и пристально смотрит на меня. – Потому что такого свидетельства не существует.

– Почему вы так говорите? – встревает Джим.

– Потому что мой сын утонул сорок два года назад, когда ему было восемнадцать.

– Это невозможно, – выдыхаю я, вскакивая на ноги, и все же не могу отделаться от воспоминания о том, что тогда сказали нам в греческой полиции. То, во что мы с Гейл отказывались поверить. – Маркус Бушар родился в Южной Африке, тринадцатого июля шестьдесят второго года, переехал в Британскую Колумбию в возрасте восемнадцати лет, женился на мне два с половиной года назад на пляже на Бали и умер на Корфу восемь месяцев назад.

– Соболезную вашей утрате, Линда. – Миссис Бушар, поняв, что я тоже вдова, заметно смягчилась, но продолжила стоять на своем. – Но уверяю вас, что вы не можете быть замужем за Маркусом. Кто бы ни был этот человек, он не мой сын.

– Но он назвал ваше имя, вашу биографию, и еще у меня есть его паспорт.

– Может, есть два Маркуса Бушара? – вежливо вмешивается Джим, жадно поедая домашний кекс, до которого у меня точно не дойдут руки.

– Прошу вас, миссис Бушар, в смысле, Тилли, у вас есть фото вашего сына? Мне надо знать, есть ли здесь какая-то ошибка.

– Ошибка в идентификации личности? Наверное, такое могло случиться, хотя я не понимаю, зачем ваш муж дал вам мой адрес. – Она прищуривается, глядя на меня, но все же идет в другую комнату и возвращается с фотографией в рамке.

– Это фото сделано в день его смерти. Вот Маркус, – она указывает пальцем на высокого, ужасно худого юношу с копной рыжих волос и бледной кожей. – А это его лучший друг. Прямо перед тем, как они отправились на рыбалку в море.

Ее голос дрожит, и глаза наполняются слезами от воспоминаний, но мое внимание сосредоточено отнюдь не на мальчике, на которого она показывает, а на его лучшем друге, стоящем рядом с гордо выпяченной челюстью и голубыми, такими знакомыми глазами. Он тоже обнажен по пояс, но, в отличие от своего друга, он очень загорелый. Его руки лежат на штурвале лодки, явно показывая, что он тут капитан.

– Линда, что такое? – Обсыпанный крошками, Джим встает и озадаченно смотрит на меня. Он видит, насколько я ошарашена. Руки и ноги у меня трясутся, и я едва могу стоять.

– Как зовут его лучшего друга? – спрашиваю я, едва выговаривая слова. Я чувствую, как вокруг сгущается тьма. Это невозможно. Не может быть. Но все так. Это правда.

– Тони, Тони Фортин, если я правильно помню. – Миссис Бушар подтверждает мои самые страшные опасения.

И вот тьма окончательно берет надо мной верх, и я падаю на пол.

Глава 15

Из Девона мы с Джимом ехали молча, погруженные в мысли, и остановились единственный раз, чтобы выпить кофе и съесть по корнуэльскому пирожку. Даже фургон, словно понимая всю срочность ситуации, на обратном пути ни разу не сломался.

Джим давил педаль в пол, набрав почти сто тридцать километров скорости, но я даже не возразила, хотя в иной раз подняла бы из-за этого бучу. Мы поговорили один-единственный раз. Но этого хватило.

– Значит, это правда, – робко пробурчал Джим, не сводя глаз с дороги. – Ты была права. Насчет Маркуса.

Я тут же вспомнила тот миг в доме миссис Бушар, когда перевела взгляд с ее миловидного, бледноглазого, с лучезарной улыбкой сына на более юную версию своего мужа, чьи глаза на фото затуманились тайной и тьмой, которых я раньше не замечала. Прежде чем отключиться, я повернулась к Джиму и заметила в его лице смесь шока и недоверия, которые, скорее всего, были написаны и на моем собственном.

Я кивнула Джиму в ответ и притворилась, будто все нормально, но на самом деле не могла думать ни о чем другом, кроме как о бомбе, которую взорвала миссис Бушар, рассказав о Тони Фортине, что оказался моим не-таким-уж-и-мертвым мужем. Постыдная ситуация. Особенно в глазах Джима, который, наверное, думает, что меня одурачил этот лживый, льстивый, никчемный обольститель.

– Знаешь, забавно, что Маркус притворялся своим покойным другом, пока был жив, и стал собой, когда, так сказать, умер. Или должен был умереть. – По щекам заструились слезы. Джим не смотрел на меня или не хотел смотреть. Я его не виню. Как и Эбби, я очень некрасивая, когда плачу. Пятнистая кожа, красный нос, опухшие глаза, сопливость – не то, о чем мечтает каждый мужчина. – Зачем он это сделал? Хотел причинить мне боль?

– Может, дело не в тебе. У него могло произойти еще что-то. То, о чем никто не должен был знать, даже ты.

– Какая-нибудь афера? Нечто нелегальное? – Я была удивлена предположением Джима. В кое-то веки он мог быть прав. Именно это могло случиться с Маркусом.

– Я подумал, например, про страховку. Или что-то такое. Подобные ситуации бывали, – предположил Джим.

Я обдумала слова Джима и решила, что он может быть прав. Маркус мог проиграть деньги, о которых я ничего не знала. Не вечно же ему везло в карты? Может, ему нужна была большая сумма, чтобы рассчитаться с долгами, кто-то мог угрожать его здоровью и даже жизни, если он не заплатит вовремя.

– Как думаешь, я тоже рискую?

– Не уверен. Может быть. А может быть, и нет, – нахмурился Джим.

– Ты мне очень помог, Джим, – надулась я так, словно это он виноват в ситуации, в которой я оказалась.

– Знаю, прости. – Он извинительно пожал плечами, и я тут же его простила.

– Есть еще идеи, почему он инсценировал свою смерть и вернулся втайне от тебя?

– Нет, – солгала я и почувствовала, что покраснела. У Маркуса были все причины на то, чтобы вернуться за мной после всего, что случилось. Но я не могу рассказать Джиму о смутных воспоминаниях, как я толкнула Маркуса в воду, я ведь даже не знаю, реальны они или нет. Что он обо мне подумает?

Вернувшись в квартиру, я сделала себе чашку чая. С тремя ложками сахара. Такой напиток, как считала мама, может утешить в любой ситуации.

Допив чай и поморщившись от излишней сладости, я смотрю в окно на закусочную. В шесть мне надо выйти на смену, но я не знаю, смогу ли. Хотя у меня нет выбора, мне отчаянно нужны наличные. На счету за электричество осталось всего два фунта, в ящике – консервированная картошка, пачка макаронных колечек и пачка заварной лапши, которые достались мне при переезде в эту квартиру по наследству. Хуже всего, что все это давно просрочено. У меня нет молока, и даже чая нет.

Джим высадил меня у дома около трех часов дня, почти полчаса назад; на улице темнеет, но я не могу позволить себе зажечь свет и буду сидеть в темноте после смены, что заканчивается в десять вечера. А после вчерашнего вторжения мне меньше всего хочется об этом думать. Живот воет от голода, и я вспоминаю вчерашнее пиршество в нашем фургоне; мне хочется быть где угодно, только не в этой серой, депрессивной квартире, в которой все время темно и холодно, как бы я ни старалась это исправить. Я подбадриваю себя мыслью о том, что Джордж позволит мне взять пакет с жареной картошкой и какими-нибудь объедками. И, если его как следует попросить, может дать фунтов десять. Мое положение настолько жалкое, что я лучше умру, чем позволю Джиму или девочкам узнать, что я живу впроголодь. Вот и вся моя жажда приключений и свободы, которая была возможна только с деньгами, полученными от Джима.

Громко вздохнув при мысли, что едва ли мое положение улучшится в ближайшее время, я уже собираюсь пожалеть себя и хорошенько проплакаться, как слышу свистящий звук, доносящийся из кухни. По коже бегут мурашки. Я иду на кухню, по размерам не больше тюремной камеры, хотя я камеру вживую никогда не видела, но увижу, если Маркус и правда вернулся, чтобы меня обличить.

Приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь темной, без окон, кухни и понимаю, что звук исходит от стиральной машины. Я чувствую, как ее барабан вибрирует, отдаваясь по всему полу. И, хотя бояться нечего, меня не покидает страх. Чувство, что что-то должно вот-вот случиться. И вот до меня доходит. Я близко не подходила к стиральной машине с тех пор, как приехала домой. Я даже дорожную сумку еще не распаковала.

Я щелкаю выключателем на стене, но ничего не происходит, подтверждая мои опасения. Что-то не так. Если я не запускала стиральную машинку, то кто это сделал? Кроме меня, в квартире никого не было. Я приглашала Джима на чашку кофе, но он отказался. До меня дошло, что, знай он о вчерашнем взломе, ни за что не разрешил бы мне одной заходить в квартиру, и теперь мне жаль, что я ему не рассказала, но у меня есть на то веские причины, и я не могу сделать этого, как бы мне ни хотелось.

От сигнала окончания стирки я подпрыгиваю до потолка; дверца отщелкивается. Контрольная панель мигает, словно предупреждая меня о чем-то.

Сердце колотится в груди; я иду к стиральной машине, почти ожидая, что из темного угла по пути высунется рука и ухватит меня за плечо. Инстинктивно я тянусь к ящику с ножами в паре метров поодаль, и ощущение холодного металла вселяет в меня уверенность. Вооружившись, я уже не так сильно боюсь. И все же останавливаюсь, чтобы спросить себя, действительно ли я хочу знать, что кто-то был у меня в квартире и запустил стиральную машину? Это будет новая загадка. Теперь я уверена, что здесь кто-то был, и мне хочется бежать. Но я этого не делаю, ведь я должна понять, какое отношение это имеет к Маркусу. Что он пытается мне сказать?

Сжимая одной рукой нож, второй я открываю дверцу, и мне не нравится, как она качается на петлях под моими пальцами. Согнувшись перед барабаном, я чувствую запах лаванды и жасмина. Просовываю руку и тут же отшатываюсь, вытащив грязный, потертый кусок ткани, который я никогда раньше не видела.

Глава 16

Джим поменял замок, заметив, что теперь дверь не поддастся ни одному грабителю, но с оговоркой: «если такое вообще возможно». Надкусывая ноготь, я борюсь с желанием ему возразить, глядя, как он прибирает за собой обтесанную стружку, запчасти старой дверной ручки и ржавые, погнутые винты и кидает все это в мусорное ведро.

– Не могу поверить, что ты не сказала мне про первый взлом.

Джим на меня не смотрит и говорит осторожно, зная, что теперь, когда мы не женаты, нам не стоит друг друга отчитывать, как бы нам ни хотелось вернуться к старым привычкам.

– Я не хотела тебя волновать.

– А сейчас я по-твоему не волнуюсь? – Джим поднимает на меня глаза; он крайне озадачен и немного обескуражен. Но еще больше он раздосадован, потому что не смог помочь мне в тот раз. Его профессия – все чинить. И это касается не только работы, но и жизни окружающих его женщин. Кажется, даже меня.

– Джим, – вздыхаю я. – Я больше не твоя проблема.

Теперь я вообще ни для кого не проблема. Никто обо мне не заботится. И думать о том, что я осталась одна на свете, крайне неприятно. Подобное осознание порой заставляет даже более сильных, чем я, людей, кидаться с моста или из окна высотки.

– С каких пор? – рычит он, стирая грязные отпечатки пальцев с дверного полотна и вокруг блестящего нового замка, который все же кажется мне хлипким.

– Со времен развода. – Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему, и он отвечает мне тем же. Никто, даже я, не поспорит с тем, что Джим в высшей степени добрый человек. Хотела бы я стать такой, как он, но с тех пор, как он приехал после моего перепуганного звонка, я веду себя с ним как злобная кошка. Наверное, я именно такая. Бездомная, сердитая кошка, что пытается выбраться из неприятностей и то хочет, чтобы ее оставили в покое и дали зализать раны, то напрашивается на ласку.

Пока Джим занят тем, что умеет делать лучше всего, я оглядываю предбанник и перевожу взгляд на ярко освещенную кухню. Джим заставил Джорджа из закусочной разменять купюру на монеты и опустил пять фунтов в электрощиток. Джорджу не понравилось, что я опять пропущу смену, но как я могу работать после всего, что здесь случилось?

Мысль о том, что здесь опять кто-то был, заставляет меня содрогнуться. На этот раз все намного хуже, потому что мне явно оставили послание. И, хотя я не понимаю, что оно значит, я верю, что за этим стоит Маркус – или лучше называть его Тони?

Усталость, тревога и страх – худшая триада из возможных – наконец берет верх, и я начинаю дрожать с ног до головы. Меня тошнит. Голова внезапно начинает кружиться, и я, споткнувшись, опираюсь о стену. Слава богу, Джим успевает схватить меня до того, как я упаду, и, крепко держа под руку, ведет на кухню и усаживает на стул.

– Я думал, ты опять потеряешь сознание, – бухтит он, наливая в стакан воды и протягивая его мне. И прежде чем разразиться слезами, я делаю большой глоток.

– Мне страшно, Джим, – всхлипываю я, – и я не знаю, что делать. Понятия не имею, что все это значит. Чего Маркус от меня хочет?

– Что бы ни случилось сегодня, Линда, – морщится Джим, – Маркус тебя не обидит. Он тебя любил.

– Да неужели? – гневно возражаю я, двумя пальцами приподнимая кусок бежевой льняной ткани, держа его на расстоянии вытянутой руки, словно эта тряпка может меня укусить. Ткань все еще влажная после бережной стирки на тридцати градусах. – По-твоему, это похоже на любовь? – Я закипаю, злясь и на себя, и на Маркуса. Джим – единственный, на кого я не злюсь, но срываюсь именно на него. От старых привычек трудно избавиться. – Это та же рубашка, в которой Маркус был в ночь гибели. Та же фирма и вообще… На воротничке даже есть отпечаток помады того же цвета, что была на мне в ту ночь.

– Линда, я не знаю, что сказать. – Джим поглаживает меня по руке. Я хорошо знаю этот жест, которым он утешает женщин в трудную минуту. Он всегда был таким заботливым.

– Боже, Джим. – Я вдыхаю запах ткани. – Она постиралась, но даже сейчас пахнет Маркусом. – Я едва подавляю желание разорвать ее на куски. Рубашка призвана меня измучить, напомнить мне о том, что я могла (или не могла) столкнуть мужа в море и утопить его. Я была пьяна, и меня ослепила ревность. Кто знает, что я могла натворить? Но я не могу рассказать Джиму о своих страхах. Он перепугается и посмотрит на меня другими глазами. Как и наша дочь Эбби, он всегда следует букве закона и сводам правил. Так что не факт, что он не сдаст меня полиции.

– Это Eau Sauvage от Christian Dior, – вою я и отворачиваюсь, чтобы Джим не видел исказившую мои черты боль. Даже сейчас, когда мой мир рухнул и мне кажется, что я потеряла Маркуса во второй раз, я не хочу ранить чувства Джима.

– Слушай, почему бы тебе не вернуться домой? Мне не нравится, что ты останешься здесь совсем одна, даже если я поменял замки.

– Я не могу, – всхлипываю я, хотя ничего не хочу так сильно, как принять его предложение.

– Почему нет? – Он так наивен, что действительно не понимает. Он никогда не любил копаться в чувствах и всегда избегал поспешных решений.

– Эбби. – Я указываю лишь на одну из очевидных причин, умалчивая о второй – о другой женщине.

– Не беспокойся об Эбби, – настаивает Джим, что странно, ведь обычно он не конфликтует с ней и не делает того, что ей бы не понравилось.

– Нет, – отметаю я, прилагая отчаянные усилия, чтобы выдавить храбрую улыбку. – Останусь у Гейл. Она не будет против.

– На лодке? – хихикает Джим, и меня охватывает злость.

– На лодке. – Я стискиваю зубы. – А что?

– Ты ненавидишь лодки, – резонно замечает Джим.

– А у меня есть выбор? – парирую я. – Я не чувствую себя здесь в безопасности, Джим. Я признательна, что ты приехал и поменял замки. И я заплачу тебе за потраченные время и усилия.

Джим смотрит на меня, но не слушает. По-моему, он даже меня не видит.

– Ты можешь все рассказать полиции. Чем не вариант? – настаивает он.

– Нет. – Я рявкаю чуть громче, чем ожидала, и быстро беру себя в руки. – Пока я не узнаю, что задумал Маркус. Не хочу подвергать его опасности. Он точно хочет, чтобы я знала, что он вернулся, что он жив, но считает небезопасным показываться мне на глаза.

Для пущей убедительности я вскакиваю на ноги.

– Мне надо быть сильной ради Маркуса, и мне не стоило вовлекать… – и я снова падаю к стене. Да что со мной такое? На меня не похоже так тяжело реагировать на стресс. Обычно я еще тот кремень. Но это было до того, как мой муж пропал в море. Или до того, как я поняла, что он меня предал. Не знаю, смогу ли оправиться от лжи и обмана. И то, что я принимала слишком много лекарств, чтобы забыться, делу явно не помогло. Интересно, что сказал бы на это мой врач?

– Значит, вопрос решен. Ты едешь со мной. – Джим берет меня за талию и тянет к двери, помогает надеть куртку и берет мою дорожную сумку.

– Я не могу, Джим. Я не хочу стоять у тебя на пути. – Меня охватывает усталость, словно ласковое объятие, и мне хочется растаять, позволить кому-нибудь взять на себя ответственность за мою жизнь.

– Ты наша семья, Линда. И не стоишь у меня на пути.

Мне кажется, что я хожу как лунатик во сне. Но мне приятно, что кто-то говорит мне, что надо делать. Что кто-то обо мне заботится.

Но мне больше ничего не остается. Надо быть честной с Джимом и произнести слова, что причиняют мне боль.

– Гейл рассказала про твою подружку. – Я выговариваю слова с трудом, словно пьяная или, что вероятнее, накачанная таблетками.

Да что со мной такое? Это отложенный стресс от того, что Маркус, оказывается, вполне себе жив и здравствует?

– Я не хочу вам мешать. – Я тычу пальцем в Джима, и он расплывается перед глазами.

– Гейл сказала, что у меня кто-то есть? – Джим таращится на меня со смешным шокированным выражением лица.

– Да, но она не думала, что это секрет, – тут же сдаюсь я. Не хочу вовлекать Гейл в неприятности. Судя по удивлению Джима, он не хотел, чтобы об этом узнали. И тут до меня доходит, что, возможно, даже девочки не в курсе. Но Джим вдруг разражается смехом и огрубевшими руками мастера по починке застегивает молнию на моей куртке.

– Ты чего смеешься? Что тут смешного?

– Да много чего. – Он ведет меня к двери и выводит в коридор, осторожно запирает замок и кладет ключ в свой карман. Не в мой, не мне в сумку, которую повесил мне на руку, а себе, что странно. Но что я вообще могу понимать?

– Она над тобой поиздевалась. – Его тон стал более серьезным. С каких пор его настроение так трудно прочесть? Я всегда думала, что он для меня открытая книга.

– Поиздевалась? Ты о чем?

– Она тебе наврала, Линда, – печально качает головой Джим. – Нет у меня никакой девушки.

Глава 17

Наконец-то я сижу за столом, который всегда считала еще одним членом нашей семьи. Трясущимися от благодарности руками глажу его надежную сосновую поверхность и потихоньку успокаиваюсь, пока Джим за моей спиной наливает кофе и ищет печенье в ящиках. Я бы справилась быстрее моего беспомощного бывшего мужа, но приходится напоминать себе, что здесь я теперь всего лишь гость.

В этом столе заключены самые драгоценные семейные воспоминания. Дни рождения, праздники, домашняя работа детей, готовка с дочерьми и обеды с давно почившими родственниками. Прошлые ссоры с Джимом и детьми, да и все неурядицы, подзабылись. Забылось и мое стремление к свободе, прочь от невыносимой скуки замужества. И материнства. Ведь именно это ввергло меня в мое теперешнее печальное положение.

– Почему Гейл наврала про твою девушку? – снова завожу разговор я. – Не понимаю. – Сказать, что я расстроена поведением лучшей подруги, ничего не сказать. Я в бешенстве.

– Понятия не имею. Но, зная тебя, уверен, ты докопаешься до сути.

Джим садится за стол и громко прихлебывает кофе. Я мысленно проверяю, не вернулось ли ко мне прежнее раздражение этими звуками, но нет. Похоже, за несколько лет я изрядно поостыла.

Джим принял душ, переоделся в треники и сменил кроссовки на тапочки. Мне бы хотелось принять ванну и отдохнуть, но теперь это дом Джима и его правила, так что придется ждать предложения.

– Еще как докопаюсь, – отвечаю я, заслуженно улыбаясь Джиму.

Втайне я испытала облегчение, узнав, что он свободен, и теперь не могу дождаться, чтобы все высказать Гейл. Как она смеет лезть в мою семью? Даже если она считает, что защищает их от меня, у нее нет на них никаких прав.

– Слушай, – Джим кладет ладонь мне на руку, – давай не будем сейчас этого делать.

– Чего? – Испугавшись того, что он может сейчас сказать, я громко сглатываю кофе. Я не уверена, что готова к воссоединению. Еще слишком рано для таких решений.

– Говорить о том, что случилось и что нам с этим делать, – серьезно продолжает Джим, глядя мне в глаза.

– Я не уверена, Джим, в смысле… – Я осторожно убираю руку; не хочу ранить его чувства, но знаю, что для нас еще не настало время.

– Может, сначала примешь ванну и отдохнешь? – вздыхает он, словно прочитав мои мысли. – Мы поговорим о Маркусе позже.

До меня наконец доходит, что он не собирался предлагать воссоединиться, а просто хотел поговорить о моем не-таком-уж-и-покойном муже, и я вся краснею. Я чуть снова не опозорилась; интересно, доколе я буду все понимать превратно, когда дело касается мужчин?

От необходимости отвечать меня спасает Эбби; рассерженная, она врывается в кухню через заднюю дверь.

– Что тут происходит? – Ее осуждающий взгляд мечется между мной и Джимом. Он спокойно смотрит на дочь, а я опускаю глаза, желая провалиться сквозь землю.

– Ну? – не дождавшись ответа, вопрошает Эбби у отца. – Что она здесь делает?

– Эбби, разве так мы встречаем гостей? – протестует Джим.

– Так вот кто она теперь? – Эбби прищуривается и строит злобную гримасу. – Я сто раз видела, как она проворачивала нечто подобное с теми, кто вставал у нее на пути.

– Эбби, я… – жалким голосом начинаю я, не понимая, как закончить предложение.

– Мама останется с нами на несколько дней, – прерывает Джим спокойно, но настойчиво.

– Ты шутишь? – Слава богу Эбби воззрилась на отца и перестала сверлить меня взглядом.

– Серьезен как никогда.

Трусиха, я сижу опустив голову, не желая слышать ее ответ.

– Ты рехнулся? – вопрошает Эбби, кидая сумку на стол, не заметив, как из нее вываливаются бумажник и блеск для губ. Диор отлично подходит моей дорогой девочке.

– Это меня свела с ума другая женщина. – Джим зевает и потягивается так, словно все в порядке и он просто готовится пойти спать.

Теперь Эбби смотрит прямо на меня, и ее глаза округляются от страха.

– О чем он говорит?

– А не твоя ли это идея, чтобы Гейл убедила меня, будто у твоего отца появилась другая женщина?

– У тебя другая? – Эбби в ярости переводит взгляд на Джима, и, судя по ее тону, ее гораздо больше пугает мысль о другой женщине, чем о том, что я вернулась домой.

– Нет. Конечно, нет.

Я кидаю взгляд на Джима. Он гордится собой. Как в старые добрые времена, вокруг него и из-за него спорят его женщины. Для него в этом нет ничего такого.

– Тогда зачем тетя Гейл солгала?

Я давно ревновала девочек к близким отношениям со своей лучшей подругой, так что теперь не обращаю внимания на обиженное выражение лица Эбби. Она считала, что Гейл – единственный из нас взрослый человек и что она никогда не подведет.

– Так давайте выясним! – Я нажимаю на самый часто используемый контакт в своем телефоне и включаю громкую связь. – Когда, как не сейчас? – продолжаю я в ожидании ответа Гейл.

– Привет, детка, – через пару гудков отвечает она. – Ты как?

– Я в доме Джима. – Я тут же перехожу к делу.

Она громко вздыхает.

– И что ты там делаешь? – ворчит она. – Я думала, ты в Девоне.

– Уже вернулась. – Вернулась во многих смыслах, хочу я заметить ей, но, естественно, не делаю этого.

– Тебе не следует смущать Джима и девочек.

Я чувствую себя гадиной за то, что не предупредила ее о громкой связи, но она наступила мне на хвост, и не в первый раз.

– Никаких смущений, – выпаливаю я. – А под девочками ты имеешь в виду двух взрослых дочерей, которые вполне могут принимать собственные решения? – Я не могу удержаться.

– Что-то случилось? – медленно спрашивает она. – Вроде ты сердишься.

Гейл видит меня насквозь. Мы прошли вместе долгий путь. Но это не дает ей права вмешиваться в мою жизнь.

– Да, и, думаю, я имею на это право после того, как ты мне солгала.

– Солгала? Не понимаю, о чем ты. – Она равнодушно и громко выдыхает. Раз она продолжает курить, значит не подозревает, что ее раскрыли.

– Про новую девушку Джима. Зачем все это было?

Последовала долгая пауза. Бинго, до нее наконец дошло.

– А Джим с тобой? – спрашивает она.

– Да, и Эбби тоже. – Мне нравится этот разговор. – А что?

– Дай кому-нибудь из них трубку.

– Ни за что. Зачем ты вообще об этом просишь?

– Затем, что ты опять перебрала с таблетками. Не обижайся, Линда, но в таких случаях ты придумываешь то, чего не было.

– Я не обижаюсь, – саркастично отзываюсь я; она этого заслуживает. – Ты хочешь сказать, что никогда не лгала о том, что у Джима новая подружка? – меня это возмущает. Да как она посмела?

– Очевидно, что нет, потому что, насколько я знаю, это неправда. И я не стала бы лгать ни тебе, ни Эбби, ни Джиму, ты же знаешь. В отличие от…

– От кого, Гейл? Ты хочешь сказать, что лгунья здесь я?

Телефон смолкает, и, посмотрев на экран, я вижу палец Джима на красной кнопке конца разговора.

– Хватит слушать эту хрень. Оно того не стоит, – мягко произносит Джим.

– Не могу поверить, что Гейл солгала. После всего, что мы с ней пережили. – Эбби стирает со щеки слезу. Не знаю, что вызвало в ней плаксивость, я или разочарование в Гейл, но она кладет руку мне на плечо и неловко меня поглаживает. Кто бы мог подумать еще сутки назад, что я вернусь домой и Эбби будет меня утешать?

– Значит, вы мне верите? Эбби? Джим?

– Ты на многое способна, мам, но лгать – никогда.

– Вот-вот, – соглашается Джим. – Гейл всегда вела себя с тобой как сучка. Ты просто не хотела этого замечать.

– Ну слава богу, – воодушевляюсь я. – Я думала, вы примете ее сторону и укажете мне на дверь.

– Оставайся сколько нужно, Линда. – Чтобы подчеркнуть свое предложение, Джим снова берет меня за руку. – У тебя было сложное время, и со смертью Маркуса, и со взломами… – он замолкает, явно не желая посвящать Эбби. В историю с Маркусом.

– Взломы? Какие взломы? Боже, папа, маму ограбили? – озадаченная и испуганная, Эбби плюхается на стул подле меня и берет меня за другую руку. Она вот-вот расплачется.

Устроенный ею переполох помогает мне увидеть то, чего я раньше не замечала: семья – единственное, что имеет значение. Мужчины приходят и уходят. Друзья тоже, как уже стало понятно. А дети остаются навсегда. Правду говорят – можно выбрать друзей, а семью не выбирают. Но я думаю, все должно быть наоборот. Надо всегда выбирать семью и ставить ее на первое место. Жаль, что я так долго этого не понимала. И еще больше жаль, что Эбби и Джим меня совсем не знают. Я – лгунья.

Глава 18

С нашей злополучной поездки в Девон прошло три недели, и жизнь вернулась к подобию нормы, хотя и омраченной тенью Маркуса, присутствие которого ощущается до сих пор и который совершенно исчез с горизонта. Никаких сообщений. Никаких новых загадок. Не знаю, хорошо это или плохо, но страх того, что он вернется, чтобы меня покарать, преследует меня двадцать четыре часа в сутки. И все же я испытываю некоторое удовлетворение, которого не чувствовала раньше, – никто не заговаривает о том, чтобы я выметалась в свою серую, убогую квартирку, которую вынуждена называть домом. Порой кажется, что я по-настоящему вернулась на Виктория-роуд, но я понимаю, что никаких официальных подтверждений от близких не поступало. Все, что я могу сделать, – это скрестить пальцы и вести себя как можно лучше. Почти все вечера мы проводим с семьей за большим кухонным столом, и зачастую к нам присоединяется жених Эбби, Джош, с которым дочь обговорила все спорные моменты. Точнее, Джош просто сдал назад и согласился на ее требования. Почувствовав, что Эбби выжидает, прежде чем представить ему меня как его будущую тещу, я не давлю; она хочет сначала убедиться, что я и правда вновь хочу стать частью семьи. Она ведет себя со мной не так, как раньше, что уж говорить, но небольших уступок с ее стороны пока вполне достаточно. Я не виню ее в том, что после всех моих поступков она осторожничает. И просто радуюсь хорошим отношениям с дочерьми. Самым несложным оказалось поладить с Рози, наиболее мягкой по характеру из всех Деламер; после одобрения сестры она быстро сдалась.

Я все еще работаю в закусочной три раза в неделю, но и Джим платит мне за уборку дома. Поначалу мне казалось это унизительным, но он настоял на том, что так ему удобнее, чем нанимать постороннего человека. И я осознала, что он никогда не любил впускать в дом чужих людей. Он спокойный, семейный человек. Никогда не ходил в одиночку ни в паб, ни в спортзал, ни на гольф, в отличие от многих других мужей, с которыми мы были знакомы. Я поняла, что он – настоящая удача. И многие разведенки мечтали бы его заполучить.

Когда-то я ненавидела уборку, находила это занятие монотонным и утомительным, зато теперь запросто пылесошу, полирую, стираю, глажу и готовлю. Прекрасный дом, о котором надо заботиться, пробудил во мне дух домохозяйки, хотя раньше я жаловалась, что женщин заставляют заниматься кучей домашней работы и за это все равно обесценивают. Все лучше, чем жить в квартире без денег, и я даже представить себе не могла, что снова буду заботиться о нуждах своей семьи. Порой я хочу себя ущипнуть и сравниваю себя с Золушкой, уверенная, что, пока я вытираю пыль и мою полы, откуда-то сверху на меня взирает фея-крестная. Но тут в мои мысли прокрадывается зловещий Маркус, и вот я уже кажусь себе злой, мерзкой мачехой, за то, что я совершила или могла совершить. Неужели я и правда убила любимого мужчину? До сих пор не могу поверить, что я на такое способна, и не важно, как сильно я злилась на него. И все же я не могу отделаться от жуткого видения, как я толкаю его в воду. Все бы отдала за то, чтобы узнать, правда это или нет. Может, я никогда так и не узнаю, выжил ли Маркус в ту ночь, но теперь не удивляюсь, что греческие власти так и не нашли его тело.

Еще год назад Маркус был всем, чего я желала, но жизнь коренным образом изменилась. Я себя не узнаю и задаюсь вопросом: я что, была тогда не в себе? Это был кризис среднего возраста? Что вообще было реальным, а что нет? И неужели Маркусу пришлось умереть для того, чтобы я очнулась? Потому что теперь за обеденным столом с Джимом, Эбби и Рози сидит до невозможности хорошая Линда, что подает им их любимые блюда, так хорошо согревающие в зимние вечера.

Я как раз тестирую новый беспроводной пылесос, который Джим купил на замену тяжелого проводного, увидев, что я с ним мучаюсь, как в кармане вибрирует телефон. Мне редко звонят, поскольку Джим и девочки предпочитают писать сообщения. Может, это Гейл? От этой мысли у меня сводит живот. Неужели, как говорит Джим, я всегда ее боялась? Я все еще не помирилась с ней, хотя она пишет мне почти каждый день и просит перестать вести себя как ребенок и поговорить с ней. Но на экране неизвестный номер, и я осторожно нажимаю «ответить», решив, что если кто-то попытается мне что-то продать, я брошу трубку.

– Алло. – Выключив и так почти бесшумный беспроводной пылесос, я сажусь на двуспальную кровать Джима, бессознательно разглаживая покрывало с тропическими птицами, которые подходят к занавескам. Джим всегда ненавидел этот дизайн, и я удивлена, что после моего отъезда несколько лет назад он так и не поменял это голубое и розовое великолепие на что-нибудь другое. Я стараюсь не смотреть на правую половину кровати, на которой спала двадцать восемь лет брака.

– Это Линда Бушар?

Я делаю глубокий вдох, но в легкие входит скорее страх, чем воздух, а тело непроизвольно сжимается и скукоживается при упоминании моей фамилии в замужестве, от которой я отказалась тут же, как только вернулась в Великобританию. Меня охватывают воспоминания. Утро нашей свадьбы, подгаданной под восход солнца, когда мы обменивались клятвами, которые по крайней мере один из нас не сдержал. «Я, Маркус Бушар, беру тебя, Линда Деламер…» Шум моря – настойчивый и злой, словно намек на грядущие события. Песок под ногами и между пальцами. Улыбки музыкантов группы, играющей песни ABBA, выводящих «I Do, I Do, I Do».

– Да. – Голос напряженный, словно придушенный. Никто не зовет меня этой фамилией. – Кто это?

– Тилли Бушар, из Девона. Мы встречались несколько недель назад.

Мне хочется сказать ей, что напоминания излишни.

– Да, конечно, я не забыла. Как вы? – Ненавижу ни к чему не обязывающие разговоры, но, услышав ее голос, я запаниковала.

– Я думала, вы свяжетесь со мной после того, как я оставила вам сообщение, – обиженно фыркает она.

– Какое сообщение? Когда? – рявкаю я.

– Почти неделю назад. На номер стационарного телефона, который дал мне ваш друг.

– Джим?

– Да, точно, Джим! – Кажется, она рада, что ей напомнили его имя. – Я отчаянно пыталась вспомнить, как его зовут. Но вы знаете, как это бывает с возрастом.

– Джим дал вам свой номер телефона? – Какого хрена? – И вы оставили ему сообщение? – трясущимся голосом спрашиваю я, стараясь переварить новость.

– Да. Я именно это и говорю, милая. Но оно было для вас. И когда вы не ответили, я послала вам письмо в надежде, что оно вас заинтересует. Но когда вы снова не ответили, я уж хотела сдаться, но вспомнила, что вы давали мне номер мобильного. Сначала я боялась звонить. Знаете, этим новомодным гаджетам трудно доверять…

– Миссис Бушар, – произнося эту фамилию, я трясусь еще сильнее, – что именно вы написали в письме?

– Значит, вы его не получили! Ну честно, Королевская Почта совершенно скатилась. А в мое время…

– Я не живу в квартире с тех пор, как вернулась из Девона, – грубо перебиваю ее я. – Остановилась у друзей.

– Тогда все понятно, – осторожно предполагает она, боясь, что я снова на нее наброшусь.

Мне кажется, с тех пор, как мы виделись, ее речь стала более невнятной, но это наверняка влияние шока от незнакомки, что завалилась к ней в дом и утверждала, что была замужем за ее сыном. В ее возрасте такое сказывается, и наверняка ей пришлось с новой силой пережить горе от потери сына. Решив, что с ней надо бы помягче, я заставляю себя проявить терпение, хотя мне до смерти любопытно.

– Так о чем вы хотели мне сказать? Давайте сейчас, по телефону. Это касается Маркуса? В смысле, моего Маркуса.

– Тони Фортина, именно так. Я поговорила с одним из членов деревенской общины, она волонтерит в библиотеке, и она вспомнила, что несколько месяцев назад к ней приходил мужчина и спрашивал про Тони Фортина и моего сына. Он показался ей странным, и она попросила у него удостоверение личности, и он поспешно ушел, но сначала прочитал все заметки о той трагедии в старых газетах.

– Ваша подруга узнала его имя?

– Да. Но я его забыла. Поэтому записала его и с помощью Элис Поуп написала письмо и вложила туда копии газетных статей, которые он искал. Эта Элис – еще тот детектив. В деревне ее называют мисс Марпл, а мне кажется, она просто назойливая и ест больше всех на заседаниях Женского института. – Смех миссис Бушар заполняет пространство, и она снова кажется молодой и по-своему прекрасной. – В любом случае, – снова печально вздыхает она, вернувшись с небес на землю, как делает всегда, когда говорит о своем сыне. – Я думала, вам захочется узнать, милая, и эта информация вам поможет. Простите, что не могу сделать больше, но память у меня некудышная.

Активно и громко поблагодарив миссис Бушар (поскольку она слегка глуховата, когда говорит по телефону), я вешаю трубку и тут же ужасаюсь при мысли, что Джим от меня что-то скрывал. Зачем? Он не видел ее сообщение? Но как такое может быть? Надо зайти домой, посмотреть, что в письме. Если мне повезет, я узнаю, кто был тем таинственным мужчиной, который интересовался историей Маркуса. И только тогда поговорю с Джимом.

Бросив пылесос, глажку и мойку окон, запланированные на день, я направляюсь в гардеробную. Облачившись в свою верную куртку из благотворительного магазина, я перекидываю через перетруженное плечо старую сумку, проигнорировав дизайнерские сумки Эбби и Рози, что висят на том же крючке. И быстро выхожу из дома.

Глава 19

Открыв парадную дверь, ведущую с Броад-стрит и расположенную прямо напротив закусочной, я сразу почувствовала, что что-то не так. Предчувствие охватило меня еще по дороге. С каждым шагом страх неизвестности становился сильнее, и мне больше всего хотелось оказаться дома в безопасности, хотя и не ясно, что вообще я могу называть домом.

Оттого, что общий вход на две квартиры находится на оживленной пешеходной улице и виден всем торговцам, которые сейчас как раз закрывают лавки и собираются домой, легче не становится. Ведь Маркус может прятаться среди людей, прикинуться бродягой, серой тенью, возвышающейся над остальными, наблюдающей за мной. Он мог преследовать меня, надеясь, что я одна зайду в квартиру. И рядом нет никого, ни Эбби, ни Джима, чтобы меня защитить.

Сегодня ярмарочный день, продавцы как раз собирают прилавки. В воздухе все еще стоит отчетливый запах рыбы. Маркус сам ловил и готовил рыбу, и с тех пор я ее не выношу, хотя и работаю в заведении, где она подается с картошкой. Борясь с тошнотой, я озираюсь на случай, если кто-то из прохожих наблюдает за мной. Но не вижу ничего такого. На мощеных мостовых лежит мусор. Почти стемнело, и последний уличный музыкант пакует гитару в чехол. Даже продавщица журналов уже не зазывает прохожих, а стоит за углом магазина и считает мелочь. Интересно, она сдаст все заработанное или хоть немного оставит себе? Ради ее же блага, лучше бы второе.

Входная дверь закрывается за моей спиной, шипя на петлях, словно змей, и обнадеживающий дневной свет тут же гаснет – я щелкаю выключателем, но ничего не происходит. «Как всегда», – бормочу я, осознав, что со временем все становится только хуже. Пошарив руками в пыльной полутьме коридора, я открываю свой почтовый ящик, подписанный «Квартира 13», и достаю оттуда пухлый конверт. Неужели оно? То, что мне прислала миссис Бушар. С одной стороны, мне хочется поскорее его открыть, а с другой – меня охватывает страх. Что именно я узнаю?

Под потолком в одном из плафонов потолочного светильника с жужжанием летает отвратительная муха, из тех, что любят полакомиться мертвой плотью. Рассвирепев, она мечется туда-сюда, борясь за собственную жизнь. Хотелось бы мне быть такой же храброй. Я иду на цыпочках по бетонным ступеням к своей квартире, молясь, чтобы муха поскорее сдохла, ведь от ее жужжания, разносящегося по лестнице, у меня бегут мурашки. Кажется, волосы на затылке встают дыбом.

Дверь в квартиру не тронута. Не вышиблена и не распахнута настежь, как я в ужасе полагала, так что я просто вставляю ключ в блестящий новый замок, установленный Джимом, и отворяю дверь. Тишина. В ноздри ударяет застывший пыльный запах, что не удивительно, поскольку здесь долго никого не было. Прежде чем войти в крошечный предбанник, я шарю по стене и нажимаю на выключатель, но, так же как и в коридоре, ничего не происходит. Догадавшись, что в счетчике не осталось денег, я перерываю сумку в поисках мелких монет. Ура, нашла! Воодушевившись, я спешу к счетчику в кухне и, осторожно балансируя, встаю на стул.

Чтобы добавить денег в счетчик, мне приходится на что-нибудь вставать – кто-то повесил прибор слишком высоко к потолку. Неловко ловя равновесие, я наконец встаю, боясь упасть и поломать себе ноги. Закидываю фунт, потом второй, третий… аллилуйя, свет зажигается. И тут я вижу, что кухонные ящики все выпотрошены, а содержимое раскидано по полу. С колотящимся сердцем я как можно бесшумнее слезаю со стула. Неужели опять? Господь свидетель, никому еще так не везло, чтобы к нему вломились три раза подряд.

Тихо матерясь и прижимая сумку к груди, словно она способна меня защитить, я осторожно иду по кухне и тихо проскальзываю через предбанник в гостиную. И внезапно останавливаюсь, увидев, что уродливый жесткий оранжевый диван перевернут на бок. Словно его драли дикие звери, из-под обивки сыплется наполнитель, похожий на органы разодранного животного. Что еще хуже, мой старенький ноутбук разбит вдребезги. Осколки металла и пластика рассыпаны по полу. Меня разрывает между желанием сбежать, ведь я могу быть в опасности, и желанием посмотреть, есть ли еще на сайте профиль Маркуса. Второе побеждает, и, подняв ноутбук, я пытаюсь его включить. Я не могла проверить сайт на Виктория-роуд, боясь, что Джим или девочки случайно заметят. И я не хотела брать их ноутбуки или IPad, чтобы они не спрашивали, зачем. Наверняка у сайта есть приложение для телефона, но я плохо разбираюсь в современных технологиях, и мне было стыдно просить близких мне помочь, чтобы меня не заклеймили динозавром.

Оглядывая комнату, я жду, когда наконец раздастся сигнал включения или звук открывающихся программ, но, кажется, ноутбук совсем сломан. Нервно проведя рукой по волосам, я пытаюсь понять, что делать дальше, но тут в отражении экрана с ужасом замечаю движущуюся тень. Кто-то стоит прямо за моей спиной. Следовало бежать, пока была такая возможность.

Представив, что я – та муха, бьющаяся в плафоне, я резко разворачиваюсь, чтобы встретить вломившегося и, если надо, дать ему отпор, но здесь никого нет. Понятно, что никто, по крайней мере из живых, не мог сбежать так тихо и быстро, а значит, это была просто галлюцинация. Взвинченные нервы и порожденная горем тоска, как сказал бы мой врач.

Чертова Гейл иногда бывает права. Я начинаю сомневаться в себе. Что, если я и правда придумала ложь про новую подружку Джима, чтобы привлечь к себе внимание… Как знать? Я не знаю. В некоторые дни мне кажется, что я схожу с ума. Слова Гейл о том, что мне пора слезать с таблеток, имели смысл. И, хотя серотониновый синдром – редкость, он провоцирует спутанность сознания и, как в моем случае, гипертрофированные реакции, а прием сертралина может сделать только хуже.

Решив, что мне пора поговорить с подругой и вообще убираться из квартиры на случай, если тот, кто это сделал, вернется, я для начала планирую заглянуть в единственную комнату, где еще не была, и, подхватив конверт от миссис Бушар и свою куртку, прокрадываюсь в спальню. Поначалу кажется, что комната не тронута. Но тут я застываю на месте. На покрывале продавлен контур человеческого тела. Будто здесь кто-то лежал. Содрогнувшись всем телом, я едва борюсь со злыми слезами. Если это дело рук Маркуса, то интересно, нанял ли он кого-то, чтобы меня запугать? Если так, то это работает. Будь Маркус здесь, я бы выцарапала ему глаза. Как он может так со мной поступать? Чего он хочет? И как долго будет длиться эта пытка?

Я хватаюсь за соломинку, надеясь, что из письма миссис Бушар хоть что-то станет понятно, но я не могу открыть его здесь. Это небезопасно. И не могу отнести его домой. По крайней мере, до тех пор, пока не выясню, почему Джим скрыл от меня сообщение на телефоне. Я могу лишь предположить, что он пытается меня защитить. Но он достаточно хорошо меня знает, чтобы понять, что подобное поведение меня оттолкнет… Что до Рози и Эбби, я не могу их вовлекать. Возможно, даже подвергать их опасности. Так что, нравится мне это или нет, у меня остается единственный человек, с которым можно поговорить. Это Гейл.

Глава 20

Спускаясь по лестнице, я заметила, что дверь в двенадцатую квартиру приоткрыта. Не знаю, была ли она открыта, когда я пришла, – было темно. Из-под двери сочится слабый желтый свет.

Раздраженная и испуганная одновременно, я бросаю взгляд вниз лестницы в ожидании, что там что-то притаилось. По коже бегут мурашки, и мне кажется, что ужасы сегодняшнего дня еще не закончились. Все, чего мне хочется, – это убраться отсюда в безопасное место, но «добрая Линда», которая ответственно относится к своим социальным обязанностям, не может уйти, не проверив, все ли в порядке у соседей, хотя я их ни разу в глаза не видела. Странно, что у них открыта дверь. Что угодно могло случиться. Все знают истории про одиноких людей. Прежде чем кто-то спохватится, их успевают обглодать свои же кошки, запертые вместе с телом в квартире. Мы с Джимом всегда гордились своим благородством, тем, что помогали людям в нужде, по крайней мере так было до развода. Теперь мы стали скептичнее. И все же, получив прощение от членов семьи, я должна поступить как должно ради Джима и девочек. Даже при том, что одна мысль об этом вызывает ужас.

Затаив дыхание, стучу в дверь. И чувствую себя так, словно вот-вот попаду в ловушку, из которой будет трудно выбраться.

– Есть тут кто-нибудь? – нерешительно спрашиваю я. Постучав снова, на сей раз громче, я отворяю дверь. Не знаю, что страшнее: найти тут мертвое тело или живое. – Я ваша соседка сверху, хочу проверить, все ли в порядке. Можно?

Тишина, так что я открываю дверь нараспашку и заглядываю внутрь. Я видела поэтажный план и знаю, что эта квартира зеркальна моей. Кухня здесь в противоположной от моей стороне. Оставив дверь открытой на случай, если захочу сбежать, я на цыпочках иду через крохотный предбанник в вызывающую клаустрофобию гостиную.

Как будто здесь никто не живет. Мебели почти нет. Ни дивана, никаких предметов декора. Выглядит в десять раз хуже моей квартиры. Кто бы здесь ни жил, я ему сочувствую. Я думала, это у меня туго с деньгами. Вместо дивана пластиковый стул. Телевизора нет. На окнах старые, заляпанные, посеревшие шторы, задернутые скорее для того, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, но точно не для уюта. Ни одного абажура. Лишь голые лампочки отбрасывают желтые круги света на покрытый плесенью потолок. По крайней мере, у жильцов есть деньги на электричество.

Кто бы ни жил в таких условиях, он ведет скромное, почти бродяжническое существование. Атмосфера здесь напряженная и удручающая. Затхлый воздух пахнет сыростью. Окна выглядят так, будто их не открывали месяцами, что уж говорить про грязь на стеклах. В кухне я распахиваю холодильник, и меня ослепляет яркий свет: на полках банки дешевого пива, пачка старого маргарина и открытый пакет со свернувшейся по краям, давно испортившейся ветчиной. Старомодная бутылка молока из тех, что доставляют до двери, а внутри субстанция, больше похожая на створожившийся домашний сыр.

Осмотрев спальню, я нахожу разбросанные по непокрытой постели банки из-под пива. Заляпанный матрас валяется на голом полу. Там же – экземпляр The Guardian четырехдневной давности. Антураж отдает печальной, впустую потраченной жизнью. Интересно, кто может жить в такой бедности и запущенности, какую я не видела даже во время наших с Маркусом многочисленных путешествий? Аналитическое издание тут явно не к месту. Этому дому больше подошла бы The Sun, открытая на третьей странице. Но, может, это я рассуждаю как сноб.

Наверняка мерзкая муха вылетела отсюда – это место смердит смертью и разложением. Я осторожно закрываю за собой дверь и выхожу на улицу. Скрестив ноги, сажусь на ступенях лестницы и звоню Джорджу.

– Джордж, это я, Линда.

– Решила сообщить мне, что сегодня опять не придешь на смену? Стеф заболела, и ты нужна мне как никогда.

Поморщившись при мысли о том, что я планировала сказаться больной, но теперь не получится, я стараюсь говорить спокойным голосом, явно отличающимся от того, как я себя на самом деле чувствую.

– Нет, Джордж, все в порядке. Я приду. Я просто зашла в квартиру и решила сообщить, что меня опять ограбили. И еще я заметила, что соседи оставили свою дверь открытой, так что я зашла…

– Не надо было этого делать. Теперь тебя обвинят во вторжении в чужое жилище, – яростно реагирует Джордж, включив режим хозяина недвижимости.

– У меня не было другого выхода. Я думала, с ними что-то случилось.

– Что ты имеешь в виду? Они в порядке?

– Не знаю, Джордж, их там не было.

Джордж тяжело вздыхает. Он считает, что я доставляю ему кучу проблем. И хотя я с ним не согласна, он имеет право так думать. Я слишком часто его подводила.

– Значит, к тебе опять вломились. Если не будешь аккуратнее, к тебе заявится полиция, Линда, а это никому из нас не надо.

Джордж был мелким преступником, однажды отсидел три месяца в тюрьме за небольшую кражу и теперь панически боится полиции, считая, что его несправедливо наказали. Боясь быть арестованным и избитым, с тех пор он ведет себя прилично. И я более чем его понимаю.

– За последний месяц мою квартиру обшаривали три раза. И ты не поверишь, но кажется кто-то спал на моей кровати, пока меня не было. А судя по состоянию второй квартиры, твои арендаторы скрылись с концами, задолжав тебе плату, Джордж. И если это не дело полиции, то я даже не знаю, что тебе сказать.

– Господи Иисусе, – цедит Джордж сквозь зубы. – Чего ты от меня хочешь? Мне зайти?

– Как хочешь. Я давала тебе ключи от нового замка, так что теперь у тебя есть доступ к обеим квартирам. Тебе бы взглянуть и сделать фото в качестве доказательств. Надо было сделать их самой, но я не могла остаться там ни на минуту дольше. Мне надо было уйти оттуда. Я поеду домой, Джордж, и больше не вернусь. – Мысль о том, чтобы снова зайти в тринадцатую квартиру заставила меня содрогнуться. – Я не могу вернуться туда. Не после того, как…

– Я тебя не виню. Может, ты не лучший сменщик в закусочной, но была неплохим арендатором. Надо оформить все официально. Я дам тебе месяц на то, чтобы забрать свои вещи. И не волнуйся за арендную плату, после всего, что случилось… Мне жаль, что все так вышло.

– Если тебе и правда жаль и ты хочешь помочь, сделай для меня кое-что.

На том конце трубки повисла пауза.

– Что именно, Линда?

Он осторожничает: может, он решил, что я попрошу его дать мне контакты головореза, который найдет преступника? Какой абсурд – но у Джорджа и правда есть мутные дружки, которые тоже сидели. По ночам они играют в карты на заднем дворе закусочной, поедают пироги и картошку. Маркусу понравилась бы такая компания, хотя все закончилось бы тем, что он, пользуясь своим превосходством, начал бы ими помыкать. Он не смог бы сдержаться.

– Как зовут арендатора из двенадцатой квартиры?

– Это конфиденциальная информация, – отрезал Джордж так, словно он – столп общества и законности, – и у меня могут быть неприятности, если скажу.

Теперь моя очередь тяжело вздохнуть. Он все расскажет, но сначала поартачится. Меня это устраивает. Пусть думает, что он руководит ситуацией. Неужели все мужчины такие?

– Это мужчина или женщина? Твой арендатор. Это ты можешь мне сказать, – настаиваю я.

– Какой-то мужик, – фыркает Джордж так, словно женщина не может жить в таком свинарнике, как его квартира, хотя я именно это и делала.

– Как он выглядит?

– Выглядит? Откуда мне знать? У меня нет на такое времени. Он заехал по рекомендации друзей от друзей. Просто захотел на время здесь поселиться.

Интересно, я спятила, когда согласилась поселиться у Джорджа, зная, как он ведет дела? Кто жил рядом со мной все это время? Наркобарон или педофил?

– Имя, Джордж, ты должен был его узнать.

– Погоди минуту, – ворчит он и отходит от телефона. Я слышу шуршание листов на заднем фоне и шипение горячего жира на сковородах, напоминающее мне о том, что моя смена должна начаться через час. От этой мысли меня тошнит.

– Уэйн. – Запыхавшись, Джордж возвращается к телефону. У бедняги астма, диабет, и он патологически тучен. Трудно поверить, но, когда его жена, Хелен, была жива, он бегал благотворительные марафоны за общество по борьбе с раком в честь своей почившей матери. Но, когда он по той же причине потерял жену, хотя той было всего сорок пять лет, он сдался. На плаву его держит только закусочная. Она и его пятничные карточные игры с районной мафией.

– А фамилия? – уныло спрашиваю я, осознав, что это никуда не ведет. Я не знаю никого по имени Уэйн.

– Это и есть фамилия, – отвечает Джордж так, словно считает меня тупой.

– Тогда имя, – нетерпеливо прошу я, сильно огорчившись и желая все ему высказать. Ему не помешало бы проявить чуточку симпатии после того, что я пережила в его квартире.

Джордж снова шуршит бумагами. У него в конторке целый стол, на котором разложены счета и записи, прямо возле пожелтевшего, пропахшего горелым жиром компьютера.

– Брюс, – восклицает Джордж так, словно сам впечатлен своей осторожностью.

Улица плывет. Все замедляется. Муниципальные служащие в тяжелых ботинках, уличный музыкант и продавец газет замирают, словно злая королева Нарнии наложила на них заклятие. А у меня голова идет кругом.

– Что такое, Линда? Почему ты молчишь? – настаивает Джордж мне в ухо, вырывая меня из небытия.

– Ты впустил в квартиру Бэтмена, Джордж. Чертова летучая мышь в плаще месяцами жила рядом со мной, а я даже об этом не знала.

– Что?

– Брюс Уэйн, Джордж. Твой арендатор назвался настоящим именем Бэтмена. Тебя одурачили. И меня тоже.

Я делаю вид, что слушаю, как Джордж матерится на том конце трубки, а пока думаю о том, что все это не совпадение, ведь Маркус, мой собственный темный рыцарь, считал себя ярым фанатом комиксов. И человек, которым он особенно восхищался за его благотворительность и внешность плейбоя, считая его похожим на себя самого, был именно Бэтмен.

Глава 21

С началом смены все мои мысли занимал Бэтмен; я ненамеренно игнорировала просьбы посетителей подать еще маринованных огурцов, горохового пюре, соус карри на гарнир или принести кусочки жареного жира, оставшегося после жарки картошки. Чего они только не просят! Джордж нашел меня рыдающей на ступенях, но его сочувствие продлилось недолго, минут десять, и теперь он хмуро взирает на меня, боясь, как бы я не облажалась. Что я постоянно и делаю, поглядывая на экран, где Дэл Бой и Родни разыгрывают сцену в рождественском спецвыпуске сериала «Дуракам везет», одетые как Бэтмен и Робин.

Мне кажется, я вот-вот разражусь истерическим смехом из тех, за которые запирают в психушку. Но ради Джорджа я должна держаться. Он уже спас меня, когда я подала вегетарианцу мясной бургер вместо одной из этих странных, сделанных из кукурузы котлет. Я зациклилась на признании Маркуса, что он пересмотрел все существующие серии про Бэтмена и как еще ребенком собирал о нем комиксы, решив стать как его герой. «Отличная работа, Маркус. Ты наконец получил желаемое. Ну и как тебе?» – хочу проорать я.

– Ты все пачкаешь! – визжу я на большеглазого ребенка, который пятится от меня к двери, прижав к груди пакет с картошкой. Он налил столько уксуса в картошку, что тот просачивается наружу и пачкает плиточный пол, который мне, дуре набитой, придется оттирать стоя на карачках.

– Ничего страшного, – мягко говорит Джордж ребенку, поднимая удивленные глаза от жаровни, но вмешивается лишь потому, что это сын его постоянных клиентов, и, если бы не так, он бы тоже начал орать.

Через тридцать секунд я, чувствуя себя униженной и на грани слез, ползаю по полу, впитывая уксус мыльной желтой губкой. Все мои мысли заняты Маркусом и тем, в каком положении я оказалась. Неужели мой муж все это время жил со мной под одной крышей в соседней квартире? Это он тот арендатор, что представился Брюсом Уэйном? Неужели мы с ним дышали одним воздухом, а я думала, что он мертв? Это он спал на моей кровати?

Когда я думаю о том, что сделала или не сделала с ним в ту ночь на пляже, я готова отдать что угодно, лишь бы вспомнить, и я не удивлена, что он на меня злится. Но его поведение не выглядит как любовь. И я спрашиваю себя, действительно ли я знала Маркуса? В смысле, по-настоящему. У него множество секретов, один из которых в том, что он не тот, за кого себя выдает. И теперь, когда наши отношения закончились, я понимаю, что он все время брака вел себя токсично. Был ли Маркус/Тони Фор-тин плохим человеком, маскирующимся под героя? Под темного рыцаря? Мне стоит беспокоиться за свою семью? Или он пришел за мной? Какое наказание он мне уготовил? И как много времени пройдет, прежде чем жажда мести выманит его из тени?

Вопросы заполняют весь мой ум настолько, что мне становится физически плохо. Перед глазами мелькают белые звезды, как маленькие взлетающие ракеты, и тошнота заставляет меня согнуться пополам. Даже запах уксуса не помогает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вернуть на свет божий съеденную вчера дома лазанью. Если такое произойдет в его закусочной, Джордж никогда меня не простит.

– Оставь это, Линда, ничего страшного. – Глядя на беспорядок на полу и на еще больший беспорядок, что творится со мной, Джордж качает головой и закатывает глаза.

Избегая встречаться с ним взглядом, я поворачиваюсь к окну. Снаружи темно, мокро и холодно. И только те смельчаки, что отчаянно жаждут рыбы с картошкой, готовы дойти до закусочной. Несколько клиентов сделали специальные заказы, вроде креветок и пикши, и не торопятся уходить. Чтобы переждать дождь, они затягивают трапезу, заставляя замкнутого Джорджа вести с ними беседу. Это моя обязанность, и из-за того, что я не реагирую на клиентов, Джордж негодует еще больше.

Но тут мое внимание привлекает внезапное движение за окном; я распрямляюсь и вглядываюсь в тень. Какой-то человек стоит возле двери моей квартиры. Потом, стряхивая с себя капли, как собака, он переходит улицу и неспешно, несмотря на дождь, идет сюда. Интересно, что он делал у моей двери? Может, это тот человек, нанятый Маркусом, который спал на моей кровати? Точнее, вломился ко мне в квартиру! У него есть ключ? И тут я понимаю, как безумно это звучит. Кажется, у меня паранойя. «Соберись, Линда», – увещеваю я себя. Наверняка это просто прохожий, идущий мимо моей двери, как и всякий другой на улице.

Я смотрю, как он останавливается в нескольких шагах от закусочной, роется в карманах и выуживает сигарету, подносит к ней зажигалку. И тут же вспоминаю про Маркуса. Но опять же, многие курят. Пламя зажигалки загорается и гаснет несколько раз, прежде чем мужчина прикуривает, и, выпуская дым изо рта, он расслабленно расправляет плечи. Он стоит ко мне спиной, я не вижу его лица, но в его силуэте есть нечто знакомое. Дверь отворяется, и внутрь заходят несколько клиентов, заслоняя мне обзор. Нахмурившись, я иду к стойке.

– Поторапливайся, Линда, здесь становится оживленно, – жалуется Джордж, выкладывая свежепожаренную картошку в плетеную корзинку.

Проигнорировав неряшливых, изголодавшихся по углеводам клиентов, которые требуют добавить соус карри чуть не в каждое блюдо, я всматриваюсь в высокую фигуру стоящего за окном мужчины и замираю, когда он проводит рукой по волосам. Я знаю этот жест. Маркус вечно пекся о своем внешнем виде; некоторые даже назвали бы его тщеславным. У мужчины седые волосы, но в тусклом свете трудно различить оттенок. Когда он слегка поворачивает голову, чтобы заглянуть в закусочную, я вижу его острую скулу, и у меня замирает сердце.

Это он. Маркус.

Громко ахнув, я пошатываюсь, сердце останавливается, а в легких совсем не остается воздуха. Все клиенты поворачиваются ко мне, а я пытаюсь совладать с онемевшими ногами. Они удивляются, что со мной такое и почему я застыла, как статуя, и пялюсь на дверь, которая кажется мне до невозможности далекой.

Наконец мужчина переводит взгляд на меня и, клянусь, даже в кромешной тьме я могу различить его голубые глаза.

– Боже! – С мерзким хрустом в костях я падаю на колени. Снова перевожу взгляд на медленно отворяющуюся дверь, и мое тело, будто поломанная ветка, сгибается пополам, когда мужчина наконец появляется на пороге. Маркус вернулся, чтобы меня наказать, как я всегда и боялась. Сначала я вижу золотое кольцо на его безымянном пальце. Потом щетину на лице. И наконец, его целиком, стоящего в дверях, самого живого из всех живых, если это вообще можно назвать жизнью. Его плащ пропитан дождем, а его ярко-карие глаза смотрят на меня, не со злостью, но с состраданием. Он хмурится, и я впервые вижу это выражение лица. Впервые вижу эти морщины, которых не должно быть…

И когда я понимаю, что стоящий передо мной мужчина вовсе не мой не-такой-уж-и-покойный муж, меня рвет прямо на пол, длинной струей из зеленого горошка и мясного фарша, который выглядит куда как непригляднее, чем разлитый ранее уксус. Не знаю, что хуже: злость Джорджа за то, что я так опозорилась – читай, опозорила его самого, – или осознание, что незнакомец даже не слишком-то и похож на моего мужа.

Глава 22

– Гейл, как я могла быть такой дурой? – вою я, опрокидывая в рот стопку какой-то черной жидкости, по вкусу похожей на лакрицу, от чего пальцы на ногах непроизвольно сжимаются. – Я правда думала, что это Маркус!

Я почти не помню, как добралась сюда: мрачный Джордж закинул меня, рыдающую, на пассажирское сиденье, и я всю дорогу всхлипывала. Потом деловитая Гейл, в машину которой я пересела, вела спортивную тачку по неосвещенным проселочным дорогам, пока мы не доехали до ее лодки, нелегально пришвартованной на уродливом отдаленном участке реки Нен в Нассингтоне, в шаговой доступности от гостиницы «Королевская голова», но достаточно далеко от Стамфорда (почти тринадцать километров, и то по прямой), так что я, безлошадная, не могла часто наведываться к подруге.

– Ты всегда была тупой дурой, – кряхтит Гейл, опрокидывая такую же стопку. Она желает мне добра, так что я не принимаю ее слова близко к сердцу.

– Принято, – сухо соглашаюсь я, пораженная тем, как просто нам с ней снова встать на дружеские рельсы. К ее чести, скажу, что она не умеет держать зла. А что до меня? Я все еще в ярости из-за того, что она соврала мне про новую подружку Джима, но, если честно, не до такой степени, чтобы выяснять отношения. От наших ссор мне всегда становится только хуже. К тому же с моей стороны это будет страшной неблагодарностью, учитывая, что она снова меня спасает. Зная, что Гейл не хочет говорить на эту тему, я решаю вернуться к случившемуся в другой раз.

К тому же Гейл – ходячий ураган, и если она и облажалась, значит на то была своя причина. Наверняка она пыталась меня защитить. Но не причинить мне боль. Она всегда соблюдала мои интересы. Когда мы приехали, она завернула меня в теплый плед, одолжила мне свою, на мой взгляд, чересчур вычурную, пижаму, и несколько раз по-медвежьи обняла, да так, что я даже не могла вырваться, да и не хотела, радуясь, как мне повезло с лучшей подругой.

– Ну что, детка, готова все мне рассказать? – Гейл подбрасывает в печь полено и поудобнее устраивается на г-образном деревянном диванчике лицом ко мне. Охваченная чувством обреченности, я смотрю, как она подгибает под себя ноги тридцать шестого размера, так, словно мы две девчонки, собирающиеся уютно посплетничать.

– А у меня есть выбор? – смеюсь я. Мне отчаянно хочется все ей рассказать. Не просто поговорить, а разделить с ней свои мысли. В прошлом, в золотые годы нашей дружбы, мы были неразделимы. Сначала в школе, а потом и во взрослом возрасте. Мы клялись, что этого ничто не изменит, но жизнь, мальчики, мужчины – а потом и мужья – встали у нас на пути. И дети, по крайней мере мои – бедняжка Гейл бесплодна. Она не очень любит об этом говорить, а я и не настаиваю. Интересно, насколько это правильно? Может, стоило быть напористее? Выспросить у нее, что с ней происходит, так же как она всегда выспрашивала у меня?

– Ты счастлива, Гейл? – выпаливаю я, не подумав. Судя по тому, как она распрямилась и несколько раз моргнула, вопрос ее удивил.

Заметив, как она впилась накладными, выкрашенными в небесно-голубой цвет ногтями себе в кожу, я поняла, что ей неудобно. Стоит ли настаивать? Так должны поступать верные друзья? Ей было обидно, что раньше я этого не делала? Мне тягостно думать о том, что я была для нее худшей подругой, чем она для меня. Она вытаскивала меня из всех неприятностей, и не только в Греции в те дни, когда Маркуса поглотило море. Я уже не говорю, что он умер. Похоже, к нему это не относится.

В Гейл есть нечто кошачье. И всегда было. Ее красивые глаза светятся зеленым при дневном свете и кажутся почти черными во тьме. Зачастую она рассеянна, порой серьезна, иногда откровенно стервозна, а ее настроение меняется так же часто, как цвет ее волос. Рыжая от природы, сегодня она носит фиолетовые пряди, но скоро опять перекрасится, испробовав на себе все цвета радуги. Я всегда восхищалась ее смелостью, дерзостью с мужчинами и уверенностью в своей сексуальности. Она выглядит как человек, которому плевать, кто и что о ней думает. Но я знаю иное. Потеряв мужа, который променял ее на другую женщину, и поняв, что она не сможет иметь детей, она стала горше по натуре. А я, вместо того чтобы чаще ею интересоваться, была занята своими эгоистичными потребностями. И вдруг, словно в моей голове наконец рассеялся отупляющий туман менопаузы, до меня дошло, что она всегда хотела того, что было у меня, – мужа, детей, счастливый дом, именно в таком порядке. Боже, наверняка, когда я отреклась от всего этого, ей показалось, что я ее ограбила, но, вместо того чтобы подвергнуть меня остракизму и осудить, как это сделали мои так-называемые-подруги Сэйди и Рейчел (и не велика потеря, если честно), Гейл осталась моим верным другом.

– Ты – сестра, которой у меня никогда не было, – говорю я, и глаза наполняются слезами. Похоже, это все изрядная доза алкоголя: мышцы расслабляются, тело охватывают тепло и чувство, что все не так уж и плохо.

– Не было, это точно, черт возьми. – Сильнее, чем надо бы, Гейл швыряет в меня декоративную подушку с мордой мопса и сама чуть не плачет. Она вообще редко льет слезы, хотя у нее большое доброе сердце. Иначе как бы я позволила ей стать тетей моим девочкам? – Ты от меня так просто не отделаешься, – фыркает она, наливая нам еще по стопке из бутылки с надписью «Черная самбука», – так что выкладывай.

Я подумываю все ей рассказать. Не просто о последних событиях (про конверт, что лежит в стопке скинутой мною одежды), но и обо всем, включая страх за то, что могло случиться в ночь исчезновения Маркуса. Она заслуживает правды. Я люблю Джима и девочек и могу отдать за них жизнь, потому что они моя семья, хотя Джим в последнее время под эту категорию не подпадает. Но быть на сто процентов собой можно только с другой женщиной, что стоит за тебя горой.

Даже с Маркусом, которого я считала любовью всей жизни, мне приходилось следить за словами, чтобы его не раздражать. Так устроен мир: многие мужчины, сами того не сознавая, хотят, чтобы женщины и нянчились с ними, и были для них богинями. Они не хотят видеть наши недостатки и ждут, что мы будем их скрывать. Но никто не совершенен. У нас у всех есть дефекты. Но мы с Гейл, две взрослые женщины, понимаем друг друга так, как не может ни один мужчина. Даже если таковой – твоя вторая половина, или это ты так думаешь. Мы с Гейл всегда шли нога в ногу, думали одинаково, делили боль и другие чувства, смеялись над обстоятельствами так, как могут лишь женщины. И это делает нашу дружбу бесценной.

Глава 23

Голова кружится и пульсирует одновременно. Даже не знаю, что из этого хуже. В горле такая сухость, словно я в жизни не пила воды. Отчаянно желая пить, я разлепляю один глаз. У меня такой сушняк, что, кажется, я сейчас умру. Меня устроит любая жидкость. Я бы пила из туалетного бачка, не будь у меня выбора. Но сначала надо понять, ходят ли еще ноги.

В комнате почти темно. Но несколько лучей света пробиваются сквозь задернутые занавески и впиваются в меня, как кинжалы. Приложив ладонь козырьком к глазам, я оглядываю поле боя. Пустые бутылки валяются на приколоченном к полу столике: две из-под вина, одна от самбуки и початая бутылка водки без крышки. От запаха у меня возникает рвотный позыв, и, чтобы не запачкать плед, я быстро откидываю его в сторону. Когда я сажусь, меня уже не столько беспокоит тошнота, сколько тяжесть в голове. Она словно вот-вот скатится с плеч, такая она большая и тяжелая.

– Боже, о боже мой, – стенаю я, пытаясь вспомнить, что же было ночью. Я не впервые страдаю провалами в памяти после попойки, и мысль об этом тут же тянет за собой воспоминание о той ночи на пляже. Меня вроде не похитили, не изнасиловали, но на этом плюсы закончились. А когда правую голень сводит судорогой, я с криком скукоживаюсь, наконец заметив, что лежу на г-образном диване, а подо мной вроде как влажный пол. – Соберись, ради всего святого, – запаниковав, увещеваю я себя.

Что именно произошло ночью? Что я сделала? В попытке собрать недостающие части картины я, пошатываясь, встаю и хватаюсь за кухонную столешницу. Раздвинув шторы, выглядываю в окно и вижу лишь воду и тростник. Лодка Гейл. «Великосветская дама». Память наконец возвращается. Как я, рыдая, ехала сюда вчера вечером. Что до этого случилось в закусочной, когда я решила, будто передо мной Маркус, и еще раньше – когда поняла, что кто-то спал на моей кровати. Твою ж мать, простите за мой французский, но я все равно плохо все помню. Вроде как Джордж позвонил Гейл и попросил меня забрать, потому что я не хотела, чтобы Джим видел меня в таком состоянии. А затем алкоголь потек рекой. Остальное – в непроглядном тумане.

– Гейл, – сипло зову я, желая убедиться, что все в порядке, я не нарушила никаких границ приличия и мы все еще подруги. И еще больше мне хочется узнать, в чем именно я ей по пьяни призналась. Неужели во всем?

Отворив дверь в спальню Гейл, я разглядываю незастеленную постель и такой бардак, какой бывает в комнате подростка. Нижнее белье разбросано по полу, а детские влажные салфетки валяются рядом с испачканной тушью подушкой. Я хватаю стоящий у постели стакан с водой и залпом его осушаю, поморщившись от боли. Вода слегка теплая, а на стекле следы помады, но мне все равно.

Надо пописать, чтобы не замочить панталоны – что в моем возрасте не редкость, и все равно это ужасно стыдно. Отодвинув раздвижную дверь в ванную, я втискиваюсь внутрь. Морщась от неприятного ощущения, которое доставляет мне опорожняющийся мочевой пузырь, я напрудониваю целое море, а заодно включаю кран и, ухитрившись подставить под него губы, лакаю, как собака.

Мне становится немного лучше; по выходе из ванной я включаю камбузную плиту и ставлю на конфорку старомодный чайник со свистком, досадуя, что он будет закипать целую вечность. Здесь густо пахнет соляркой – моторный отсек расположен прямо рядом с кухней. Порывшись в поисках молока и надеясь, что оно свежее, ведь хозяйские навыки Гейл оставляют желать лучшего, я замечаю записку, прижатую к холодильнику магнитом с надписью «Просекко предупреждает». Поморщившись при упоминании просекко, я узнаю почерк Гейл, на сей раз неожиданно аккуратный, и вижу, что записка предназначается мне.

«Доброе утро, соня. Мне надо было уехать на работу к восьми. Я пыталась тебя разбудить, но ты не поддалась. Надеюсь, у тебя не сильно болит голова. В любом случае, оно того стоило. Лол. Оставайся сколько захочешь, я напишу позже. XXХ».

Немного успокоившись, я с улыбкой вспоминаю, как кто-то, теперь понятно, что Гейл, пытался разбудить меня ни свет ни заря, когда было еще темно. Она даже оставила у дивана чашку черного кофе, а значит, она все еще со мной разговаривает. Она не оставила бы три поцелуйчика в записке, если бы злилась. Гейл прямодушна. Она скорее обидит собеседника, высказав ему неприглядную правду, чем будет играть в игры. Могу предположить, что я не выдала ей своих страхов насчет Маркуса и того, что случилось в ту ночь. А даже если выдала свой постыдный секрет, ее это не тронуло, и она меня поняла. Иначе она отказалась бы со мной общаться и не оставила бы мне кофе. Желай она меня добить, она бы уже это сделала и я проснулась бы в тюрьме, а не на ее лодке. Мне повезло, что я так легко отделалась!

Даже если я все вспомню, в чем сильно сомневаюсь, лучше не заговаривать с ней о том, что я ей выболтала, по крайней мере, если она сама не затронет эту тему. Так же как и с ее ложью про подружку Джима, я решаю и в этот раз спрятать голову в песок и молчать. В любом случае ее выходка пошла мне на пользу, сблизив меня с Джимом и дочерями. Хотя все равно неприятно. О чем еще Гейл мне лгала?

Заметив гору скомканной одежды и лежащий поверх коричневый конверт, я пугаюсь до мурашек. Не могу поверить, что до сих пор не прочитала письмо миссис Бушар. И удивлена, что Гейл не заставила меня это сделать. Это первое, с чего она бы начала. Подняв конверт, я изучающе верчу его в руках. Он не распечатан. И никто, кроме меня, не узнает о его содержимом, если я сама не предам его огласке. Решив, что сейчас самое время его открыть, я накидываю на шелковую пижаму Гейл куртку, ощущая приятную тяжесть телефона в кармане. Втискиваю ноги тридцать девятого размера в ее маленькие кроксы, пока пальцы не сжимает с носков и пятки не зависают над полом. И наконец иду к кухонному ящику, где Гейл хранит сигареты и коллекцию ярких зажигалок, а потом выхожу на улицу, вдыхая холодный воздух, и поднимаюсь по ступеням на корму лодки.

Воздух достаточно сырой и прохладный, чтобы пробрать меня до костей. Низкое солнце бледно-желтого цвета совсем не освещает ландшафт, который в более приятные дни кишит живностью. Сейчас же только две туповатые коричневые птички прыгают с тростинки на тростинку в поисках ничего не подозревающих насекомых. Лодка надежно спрятана за камышами от гуляющих поблизости собачников и любителей наблюдать за птицами. Я никогда не понимала, почему Гейл, которая не любит ни природу, ни ее созданий, решила жить на лодке, разве что ей не приходится платить аренду.

Мне кажется, такая жизнь больше подошла бы Джиму: он любит наблюдать за птицами и находит удовольствие в рыбалке. Он даже рассказывал мне, какая именно рыба оставляет на поверхности круги из пузырей. Но я что раньше, что сейчас, как и Гейл, нахожу все это ужасно скучным.

Я не курила целую вечность и никогда не стала бы делать это при Джиме, известном своей нетерпимостью к сигаретам.

В отличие от Гейл, которой, как говорится, на все чхать, я курила только за компанию и легко могла отказаться делать это вовсе. Мне нравилось сидеть подле Маркуса, когда он раскуривал сигару, и наслаждаться окутывающим нас дымом с ароматом кофе, цедры и дерева. Теперь, услышав этот запах, я всегда буду вспоминать о Маркусе. Но, прикурив одну из сигарет Гейл, я не позволяю мыслям о муже испортить мне момент.

Они расслабляют меня, как ничто другое не может: ни снотворное, ни прописанные мне антидепрессанты, – так что я выкуриваю три подряд, пока легкие не охватывает огонь. Решив, что я достаточно загрязнила природу и себя саму, я тушу последний окурок и достаю телефон. Удивительно, но на экране шесть пропущенных вызовов от Эбби, Рози и Джима. Прежде чем вчера напиться, я написала Джиму и сообщила, что остаюсь с ночевкой у Гейл, так что решительно не понимаю, откуда у меня столько сообщений.

Паника снова поднимает голову, и я спрашиваю себя, не подвела ли я снова свою семью, как раз когда все так удачно складывалось? Не увидят ли они в этой неожиданной и необъяснимой ночевке признак предательства и не заключат, что мне нельзя доверять? И, вместо того чтобы открыть конверт, я решаю немедленно бежать домой, чтобы объясниться и оправдаться, если понадобится, и все, чего я боюсь, – это встретить дома ледяное молчание родных, которые больше со мной не разговаривают. Господи, только не это.

«Все в порядке? Все было нормально, или я опять вчера опозорилась?» – пишу я Гейл. Может, она втайне кипит от злости или отвращения от того, что я ей рассказала или не рассказала. Но слава богу, она тут же отвечает. «Все в порядке. Не волнуйся. Как голова? Кста, мне нравится новая дерзкая Линда».

Судя по последней фразе, я все-таки наболтала лишнего, так что мне повезло, что все обошлось. И теперь моя единственная забота – это Джим и девочки. Я боюсь встретиться с ними. Пожалуйста, Господи, не дай мне снова облажаться! Я возвращаюсь внутрь, вызываю такси из тех, что у меня на быстром наборе, и прошу забрать меня как можно скорее. Али, как всегда надежный, обещает приехать за мной через десять минут.

Я одалживаю двадцатку из заначки Гейл, зная, что она меня поймет, и на обратной стороне ее записки пишу «Я тебе задолжала». А потом добавляю большой значок поцелуя, так же, как и она мне, чтобы загладить тот треш, который я творила спьяну, и подавить желание спросить в записке, что она теперь обо мне думает, я на несколько секунд останавливаюсь и задумываюсь – действительно ли можно доверять Гейл? До недавнего времени я бы плюнула в лицо любому, кто посмел бы предположить, что моя лучшая подруга не совсем мне верна, но с тех пор, как она солгала про подружку Джима, даже если эта ложь обернулась во благо, во мне поселился червячок сомнения. И от этой мысли я чувствую себя виноватой. Как я могу сомневаться в ней после всего, что она для меня сделала? Она моя старинная подруга, и, конечно, я могу ей доверять. Свою жизнь, если потребуется, и я знаю, что она чувствует то же самое. Ведь именно для этого нужна дружба.

Глава 24

В такси, после краткого обмена любезностями с Али, который как обычно утверждает, что я его любимый клиент, я делаю то, что должна была сделать еще вчера: вскрываю коричневый конверт, присланный миссис Бушар. Мне на колени падает стопка отфотографированных статей, аккуратно обрезанная по формату конверта. Должно быть, это те самые новости, которые запрашивал в библиотеке тот загадочный мужчина. Элис, или как ее там, которую миссис Бушар назвала мисс Марпл, проделала отличную работу, задокументировав каждую статью. Всего их четыре, плюс письмо от самой миссис Бушар.

«Дорогая Линда, – пишет она, красиво выводя буквы со слегка заметным дрожанием от артроза пальцев. Я подмечаю, что она называет меня по имени, поскольку обращение “миссис Бушар” ее ранит – ее сын умер, так и не успев жениться. – Вы мне не отвечали, и я решила послать статьи на случай, если они вам пригодятся. Если честно, я не вижу никакой связи между тем, что с вами произошло, и тем, что произошло со мной, кроме одной очевидной вещи: что Тони Фортин и ваш муж – это одно и то же лицо, но мне кажется странным, что какой-то незнакомец до вашего приезда узнавал о несчастном случае с моим сыном и о загадочном исчезновении Тони, которое, если мне не изменяет память, случилось через несколько месяцев после смерти Маркуса. В любом случае я желаю вам успешных поисков и молюсь, чтобы вы нашли ответы на свои вопросы».

При взгляде на самые главные слова меня охватывает жар, и я пытаюсь унять сбившееся дыхание: «…о загадочном исчезновении Тони, которое, если мне не изменяет память, случилось через несколько месяцев после смерти Маркуса». Почему она не сказала нам об этом, когда мы к ней приехали? Может, она была настолько шокирована, что даже не подумала рассказать про исчезнувшего вскоре после похорон лучшего друга своего сына? В те дни она вряд ли могла спокойно смотреть в глаза юному Тони Фортину, зная, что он выжил при крушении лодки, а ее сын нет. Может, она даже имя его не могла произнести спокойно. Едва ли ее можно за это винить, уж я точно знаю. Случись что, упаси Господи, с Эбби или Рози, я бы чувствовала то же самое. Миссис Бушар, возможно, даже не обратила внимания, что Фор-тин куда-то делся. Она была занята другим. Горюющая мать вряд ли стала бы слушать досужие сплетни.

Ссутулившись от болезненной пульсации в груди, я стираю катящиеся слезы; глаза, опухшие после вчерашней истерики в закусочной, все еще красные. Не знаю, плачу ли я по миссис Бушар, по ее покойному сыну Маркусу или по себе, – так что лучше бы мне вернуться к содержимому конверта и не смотреть в заднее зеркало над водительским сиденьем на случай, если я встречусь взглядом с полными сочувствия глазами Али и окончательно расклеюсь.

В одной из газетных вырезок есть то самое фото, которое показывала мне миссис Бушар: ее сын и Тони Фортин перед отплытием в свое последнее путешествие. Под фото заметка о гибели молодого человека.

«Житель Кловелли, Маркус Бушар (восемнадцати лет, на фото слева), трагически погиб после того, как он и его лучший друг, Тони Фортин (на фото справа), вышли в море на воскресную рыбалку. Они оба ходили в местную школу и были заядлыми рыбаками. Возле острова Лонди поднялся шквальный ветер, и Маркус, который не умел плавать, ушел под воду. Несмотря на попытки Тони (восемнадцати лет отроду) спасти друга, он не смог найти его под водой и сам был спасен проплывавшей мимо лодкой. Тело Маркуса вытащили из воды три дня спустя. Он был единственным сыном Каспиана и Матильды Бушар, жителей Бэй Вью Коттедж, которые приехали в Великобританию из Южной Африки и обосновались в Кловелли, когда Маркусу было восемь лет. Похороны пройдут в Церкви всех Святых».

Разве могло так совпасть, что Тони Фортин, в котором я точно опознала своего мужа, и его лучший друг Маркус Бушар оба утонули в море? В случае моего мужа тело так и не было найдено, и, насколько я понимаю, он живее всех живых. Он что, все это спланировал? Нарочно? Намеренно заставил нас думать, что он мертв? Теперь, когда я знаю, что он исчез из Кловелли вскоре после трагедии, я поражаюсь все появляющимся загадкам. Он исчез потому, что не мог вынести смерти лучшего друга?

Конечно, потеря близкого друга, особенно того, с которым они были близки, словно братья, – тяжелое происшествие. А может, у Тони был скрытый мотив? Не задумал ли он еще тогда взять себе личность Маркуса?

Я крепко зажмуриваюсь; в горле пульсирует. Я не желаю думать о том, что, возможно, смерть Маркуса Бушара вовсе не была случайностью.

А что насчет родителей Тони? О них в статье ничего не сказано. Они еще живы? Остались ли они в Кловелли или улетучились вместе со своим сыном? Второе более вероятно, но как узнать наверняка?

Помимо мигрени от вчерашней попойки, голова пульсирует от обилия вопросов без ответов. Я переключаю внимание на следующую статью, но тут машина останавливается. Удивительно, но мы уже на Виктория-роуд. Выложенная темным камнем дорожка словно отделяет наш дом от остальных, стоящих вдоль обсаженной деревьями улицы. На дорожке три машины, которые отлично отражают характеры обитателей дома. Дизельный пикап Джима, электрический «Смарт» помешанной на экологии и пугающейся карбоновых выхлопов Рози и блестящая красивая черная «Ауди» Эбби. Все три машины стоят на обнесенной ограждением, увенчанной воротами дорожке, в конце которой располагается выложенный из камня гараж на два автомобиля. Фургон Джима в углу, накрытый огромным черным покрывалом, которое делает его похожим на горюющую вдову.

Нервно сглотнув, я протягиваю Али двадцатифунтовую банкноту, пристыженная, что у меня не хватило денег на чаевые. Выбравшись из машины, я засовываю вырезки и письмо обратно в конверт и прячу его в куртку. Раньше я ненавидела возвращаться домой. От скуки, что ждала меня за блестящей, выкрашенной в красное дверью, нудной жизни, брака без любви, по крайней мере с моей стороны, и двух эгоистичных вздорных взрослых дочерей мне хотелось бежать без оглядки. Что я и сделала. Чтобы потом об этом пожалеть. Неужели Маркус поступил так же? Сбежал от меня и от нашей совместной жизни? Зная, что я никогда так и не научусь называть его Тони, я осыпаю его проклятиями за то, во что превратилась моя жизнь, хотя в этом виновата только я. Девять месяцев назад я точно так же стыдливо плелась к дому; после исчезновения Маркуса я приехала проверить, смогу ли наладить отношения с детьми, а в итоге поняла, что здесь меня чураются. Кажется, после моей ночевки у Гейл я снова прохожу тот же самый путь. Уверенная, что Эбби и Рози в ярости, я представляю их разочарование и уже вижу, как они меня обвиняют в том, что мне нельзя доверять. С Джимом будет проще, но он все равно будет вне себя от беспокойства. Он многое воспринимает сдержанно, и по природе он легкий человек. Даже когда я встретила Маркуса и попросила развод, Джим не стал чинить мне препятствий, хотя всегда был примерным семьянином и явно не хотел подобного развития событий. Джим очень хороший человек, и я его не заслуживаю. Что имеем не храним, потерявши плачем. Правильно говорят: мы вечно хотим то, что не можем получить. И я не исключение.

Глава 25

Тайком пробравшись в дом через заднюю дверь, будто воришка, я застала домочадцев, глядящих на меня во все глаза. Я была слишком испугана, чтобы что-то сказать. Но вдруг они закрутились вокруг меня, прямо таки набросились, словно я – лучшее из всего, что могло с ними случиться. Мне казалось, что я попала в одно из степфордских семейств: Рози гладила меня по волосам, как домашнюю кошку, Эбби помогла снять куртку и провела к столу, нежно приказав «сесть и отдохнуть». Но Джим держал дистанцию и таинственно смотрел на меня. Он скрестил руки в защитном жесте, но не одурачил меня ни на минуту. Я поняла, что он был обеспокоен моим отсутствием так же, как и девочки.

Казалось, что они радовались моему возвращению, и это застигло меня врасплох. Я все еще стыдилась своего поступка, и капли пота стекали по лбу и над губой при мысли о том, что они решили, будто я их снова предала.

То, что я сделала со своей семьей четыре года назад, непростительно. Мое сердце до сих пор разбивается на тысячи осколков от того, сколько страданий им пришлось пережить. Я уже говорила и повторю снова: я не заслуживаю их прощения, но все равно принимаю их добрый жест. И вот теперь, несколько часов спустя после моего появления, я – почетный гость за приготовленным ради меня ужином.

– Надо бы мне почаще ночевать вне дома, – шучу я, глядя, как семейство суетится на кухне. Каждый отлично знает свои обязанности, и никто не путается под ногами. Рози загружает посудомойку. Эбби накрывает стол вторым по ценности сервизом, не тем зеленым от Джона Льюиса, а голубым с белым от «Спод», который хранится в серванте. Джим же пытается справиться с кипящей на медленном огне кастрюлей и постоянно проверяет блюдо с ягненком в духовке. Пахнет так вкусно, что у меня текут слюнки. После вчерашней попойки мне отчаянно хочется углеводов. Убрав руки со стола, чтобы Эбби могла поставить передо мной тарелку и разложить приборы, я замечаю ножи и вилки из серебряного сервиза «Винер Кинг», подаренного на нашу с Джимом свадьбу. Когда мы с Маркусом кочевали (читай, путешествовали), я втайне скучала по мелочам домашнего уюта. Особенно по такому дорогому моему сердцу сервизу Льюиса и коллекционному набору столового серебра. Узнай об этом Маркус, он назвал бы меня поверхностной, так что я помалкивала.

Я многое не смогла забрать в новую жизнь и в особенности жалела о детях, самому драгоценному, что у меня было. Только в то время я не горевала о том, что потеряла их. Боже, да что может значить мужчина по сравнению с детьми? Оглядываясь назад, я понимаю, что должна была пройти через кризис среднего возраста и менопаузу, которые заставили меня так себя вести. Это была не я. Все так говорили. И только Гейл понимала мое беспокойное состояние. Именно она была единственной из всех друзей, кто вдохновлял меня быть честной самой с собой.

Чувство вины преследует меня по пятам, даже когда Эбби и Рози рассказывают, как прошел их день, будто приглашая меня в свой мир, о чем я и мечтать не могла. Для разнообразия Эбби не отчитывает сестру. Вместо этого она тепло и застенчиво взирает на всех нас. Джим слишком занят готовкой, чтобы слушать девочек, зато я внимаю каждому их слову.

– Мам, я тут подумала, может пойдешь со мной и Рози выбирать свадебное платье в следующую субботу? Если ты не занята.

– Было бы здорово, – встревает Рози, – а потом мы можем пообедать. Ну как?

Я чуть не всхлипываю в голос, но тут же подавляю эмоции, прежде чем девочки заметят.

– Я с удовольствием. Спасибо, Эбби. Можете на меня рассчитывать, особенно насчет обеда.

Эбби лучезарно мне улыбается, а Рози кивает, несомненно делая мысленную пометку в своем структурированном расписании учителя начальных классов, чтобы не забыть дату встречи.

– Все в сборе. Пора начинать, – внезапно объявляет Джим.

– Я помогу. – Я деловито вскакиваю на ноги, но Джим машет кухонным полотенцем в мою сторону, и я, изможденная, бухаюсь обратно на стул.

То, что я вчера засиделась с Гейл допоздна и выпила больше, чем нужно, плюс стресс последних дней, наконец взяло свое. Я широко зеваю за столом, от чего раньше сама бы поморщилась, так что хорошо, что никто этого не заметил. Потому что Джим как раз поставил на стол шипящее блюдо с тушеным ягненком, украшенное веточками розмарина и зубчиками чеснока. Следующей подоспела прожаренная до золотистой корочки картошка, и у меня от голода заурчал живот.

– Ого, Джим! Ты отлично справился. – Я не могу скрыть удивления.

– Он стал отлично готовить, да, мам? – с гордостью в голосе замечает Эбби. – Подумать только, раньше он и яйца не мог сварить…

Джим кидает предостерегающий взгляд на Эбби, и она тут же замолкает, испугавшись, что сболтнула лишнего. Все понимают, что «раньше» – это «до того, как ты ушла».

– Что ж, я ужасно им горжусь. – Я поднимаю большие пальцы вверх, и слон в комнате тут же растворяется в воздухе, а настроение у всех улучшается.

Но, пока я вгрызаюсь в мясо, а Джим наполняет тарелки брокколи и морковью до краев, меня снедает беспокойство. У всех, кроме меня, в бокалах вино.

– После вчерашнего я предпочитаю воду, – улыбаюсь я, борясь с тошнотой.

Но, несмотря на то что все пытаются создать счастливую, семейную атмосферу, Джиму меня не одурачить. С ним что-то не так. Почему он такой странный? Я внушаю себе, что опять все придумала, но всякий раз, когда наши глаза встречаются, он отворачивается, а когда он улыбается, его глаза остаются безэмоциональными.

Мне кажется, он что-то скрывает. Но что? Все знают, какой Джим прямолинейный. По крайней мере, я так думала, пока не узнала, что он умолчал о сообщении от миссис Бушар. Я до сих пор пытаюсь понять, нарочно он это сделал или нет. Мог же он случайно удалить ее сообщение, не прослушав? Но на Джима это не похоже. Скорее всего, он не знает, что она прислала мне письмо, и понятия не имеет о настолько шокирующем открытии, которое я вычитала из заметок подруги миссис Бушар, что оно до сих пор не укладывается у меня в голове, – загадочный человек, который рыскал в библиотеке, представился как Брайан Джеймс. Не тони Фортин и не Маркус Бушар.

Настолько невзрачное имя, что я тут же поняла, что оно выдуманное, так же как ложная личность арендатора Брюса Уэйна. И я была бы рада на этом успокоиться, но вдруг, когда я сидела на кухне, меня осенило, будто вспышка молнии, как сильно Джим похож на своих отца и деда. Отца Джима звали Брайан, а деда при крещении – Джеймс. Конечно, это может быть очередное совпадение, на множество которых я натыкаюсь, разбираясь в истории с Маркусом, но не слишком ли их много? И это может значить только одно.

Все совпадения не случайны.

Глава 26

Я никогда не любила воскресенья, они казались мне безмерно скучными, напоминали, что завтра понедельник и придется возвращаться на работу. И сегодня не исключение. Мы все вместе уютно утроились в гостиной и смотрим – подумать только, из всего, что можно посмотреть – мой, или, лучше сказать, наш, день свадьбы. Я отчаянно хочу спросить Джима про Брайана Джеймса, а мне приходится жевать попкорн и разглядывать зернистый, дрожащий экран, пока он объясняет девочкам, какой именно момент нашего «особенного дня» там изображен. Я окончательно уверилась, что он в чем-то виноват. И если еще вчера я сомневалась в его пользу, то теперь тайное стало явным, а именно его крупный просчет с Брайаном Джеймсом, и я дождаться не могу, когда же доберусь до него и посмотрю, как его оправдания посыплются под градом моих доводов.

Тщательно все обдумав, я решила, что он наспех изобрел первое пришедшее в голову имя, ошарашенный расспросами бесстрашной подруги миссис Бушар. Он что-то скрывает, и я намерена узнать, что именно, но Эбби и Рози точно так же намерены сделать вид, что мы – одна счастливая семья. Так что мне придется весь этот нескончаемый вечер держать язык за зубами.

Мы только поговорили про свадебное платье Эбби, как она изъявила желание увидеть наше свадебное видео, о котором, как она заявила, до того даже не знала.

– Только не сейчас, Эбби. – Голос звучал резче и более натянуто, чем нужно, и я тут же смягчила тон, уступив ее просьбе. И хотя в моем состоянии последнее, чего мне хотелось, это смотреть на нашу свадьбу, я не смогла разочаровать Эбби.

Мы уже на середине старой, девяностоминутной VHS, которую Джим давным-давно переписал на DVD, и пока бол́ ьшая часть записи – это скучные церковные приготовления. Хотя, должна признать, мне нравится видеть живых маму и папу, да и родителей Джима тоже. Деламер и Бутчер были крепко связаны, все выросли вместе, на одной улице, в паре домов друг от друга. Я украдкой бросаю взгляд на Джима, желая узнать, окажет ли на него путешествие в счастливое прошлое такой же эффект, как на меня, но он избегает встречаться со мной взглядом. Он сидит в так называемом «папином» кресле, ближе всего к камину, и неотрывно смотрит в телевизор, но при этом так сильно трясет обутыми в тапочки ногами, что становится неприятно. Это его выдает.

От этих его движений я подозреваю его еще больше и, когда смотрю на его отца и деда в записи, во мне вызревает злоба. Джим теперь с ними почти одного возраста и стал точной копией Брайана и Джеймса Деламеров, как я и думала. И теперь, когда я уверилась, что Джим – тот мужчина, которого видела в библиотеке подруга миссис Бушар, ничто не помешает мне метнуть нож в моего бывшего мужа. Других объяснений нет. Когда он перестал смотреть мне в глаза, чутье и его поведение подтвердили мою теорию. Внезапно я прямо вскипела, но ради блага девочек мне пришлось себя сдержать. Какое, черт его возьми, право он имеет вмешиваться в мою жизнь? О чем он только думал? Зачем? Ну зачем же?

– Мама, ты была такая красивая. – Эбби перестает жевать попкорн, и ее глаза наполняются слезами. – Рози, ты согласна?

– Ты полегче с прошедшим временем, – шучу я, чтобы порадовать Эбби, которая с тех пор, как была объявлена дата ее свадьбы, стала чересчур эмоциональна. – Я все еще красива.

– Еще как! – по-доброму посмеивается Рози. – Все говорят, что ты слишком молодо выглядишь, чтобы быть нашей матерью.

– О, спасибо, Рози. Как мило с твоей стороны.

Я едва узнаю себя на экране. Эта молодая женщина ничего не знает о жизни. Неужели она однажды сбежит от всего, чтобы начать новую жизнь за границей? Это вообще я? Дремавшая годами, спрятанная за детьми, подгузниками, бесконечной стиркой, она мечтала удрать и окунуться в приключения. Вот она идет к алтарю, сопровождаемая своим донельзя гордым отцом, уверенно улыбается миру так, будто он создан для нее, и мне хочется вернуться в тот миг и дать ей совет, полезный для каждой девушки. «Найди себя прежде, чем начнешь искать кого-то другого».

Впервые я верю, что в тот день была прекрасна. Но какая невеста не хороша? Натуральные светлые волосы отчасти прибраны сзади, отчасти свисают спиралями у лица. Я была на десять килограммов легче и могла обойтись без макияжа, ведь, не считая нескольких веснушек у носа, моя кожа была безупречной.

– Разве я не выгляжу слишком молодой? – с удивлением спрашиваю я. – Выходить замуж в двадцать шесть, а через четыре года оказаться в четырех стенах с двумя детьми… – Слова нечаянно слетают с губ. Но, к счастью, Эбби и Рози зачарованно взирают на происходящее на экране и не слушают меня, иначе они решили бы, что быть женой их отца и матерью двоих прекрасных детей для меня недостаточно. И они были бы правы, иначе мы не оказались бы в той ситуации, в которой находимся сейчас.

Я снова смотрю на экран. Папа отступает назад, и я присоединяюсь к Джиму у алтаря, где нас ждет викарий с отрепетированной улыбкой на лице – мы редко ходили в церковь, и он нас не знал, но притворялся, что знает. Оператор, он же сослуживиц Джима, наводит камеру на моего будущего мужа: Джим оборачивается через плечо и впервые видит меня в свадебном платье. Выражение его лица бесценно. Словно он выиграл в лотерею. Может, у него и болела голова с похмелья после мальчишника, но в тот момент он выглядел как самый везучий человек на свете.

Эбби и Рози тоже это замечают и бросают взгляды на отца с выражением, похожим на трепет, очевидно надеясь, что их будущие мужья будут так же на них смотреть. Наверняка они думают: «Неужели мама могла его после этого бросить?»

– Пап, ты всегда знал, что мама создана для тебя? – выспрашивает Эбби, кажется забыв, что мы с Джимом больше не вместе.

Дочери хотят знать, существуют ли сказки в реальном мире, но, учитывая мой послужной список, я едва ли могу стать для них примером. Не в силах больше этого выносить – эту ностальгию, улыбки и счастливые лица наших родителей и друзей, – я вскакиваю на ноги и к горлу подступает тошнота.

– Простите, но мне надо прилечь. У меня жутко болит голова, – лгу я, надеясь, что дочери меня поймут, а что там думает Джим, мне все равно.

– Ты никогда не умела пить, – с неодобрением замечает Эбби, словно сама она трезвенница, а Рози с пониманием улыбается мне.

Я замечаю, что Джим вглядывается в мое лицо в поисках ответов, но избегает встречаться со мной взглядом. Он понимает, что что-то происходит. За четыре года разлуки мы не забыли повадки друг друга. У меня сводит живот, я сглатываю подступившую тошноту и выхожу из комнаты. Эбби права – я никогда не умела пить.

Глава 27

Слезы щекочут ресницы; я лежу, свернувшись калачиком в прозе зародыша на постели и пялюсь на стену цвета магнолии в гостевой спальне. Мы планировали перекрасить ее в голубой, когда у нас появится мальчик, но, родив одну за одной двух девочек, я сказала Джиму, что с меня хватит. Он был разочарован, но, как всегда, уступил. А мне хотелось, чтобы он дал мне отпор, восстал против меня или хотя бы что-то от меня потребовал, но он так этого и не сделал. И это сводило меня с ума.

У нас с Маркусом все было наоборот. Он был главным в наших отношениях, а я отдавала все больше и больше, пока не потеряла себя. И даже в те прекрасные дни, когда наши отношения только начались и мы не могли насытиться друг другом, меня обуревало чувство злого рока. Чутье никогда не обманывает, и с тех пор я поняла, что, если открещиваться от красных флагов в начале отношений, они вернутся и порушат все на своем пути в конце. Маркус был бабником. Он обожал флиртовать, но, если я начинала его за это корить, он становился угрюмым и начинал огрызаться, заявляя, что я не люблю его, потому что не позволяю ему быть самим собой.

– Для меня это очень важно, – однажды сказал он, – чтобы мне дали быть тем, кто я есть, иначе в чем смысл отношений?

Оглядываясь назад, я понимаю, что Маркус просил разрешения на флирт. До него я не была ревнивой, потому что Джиму можно было доверять, так что вид Маркуса, крутящегося вокруг других женщин, словно вонзал кинжал в мое сердце. В то время я боялась, что зря вышла за него замуж. Что мы не две половинки, каковыми сами себя провозгласили. А просто стареющая пара одиноких людей, и мы закончим тем, что разбежимся каждый в свою сторону. Может, так бы оно и было, если бы Маркус не канул в море.

Услышав, как щелкает дверной замок и по ворсистому ковру шуршат мягкие шаги, я притворяюсь спящей. Это Джим – от него пахнет кокосовым шампунем для волос. И я чувствую, что он знает – я притворяюсь. Все как раньше. Я слышу звяканье чашки о блюдце – он побеспокоился приготовить мне чай; затем постель приминается под его весом, когда он садится на край. Еще недавно я ничего так не хотела, как поскандалить с ним, но сейчас я чувствую себя грустной и сломленной и просто хочу, чтобы все оставили меня в покое. Я всегда такая, когда думаю про Маркуса.

– Линда, я тут подумал, – его слова звучат напряженно, – если хочешь, можешь вернуться в свою старую спальню, а я перееду сюда. Та комната всегда больше соответствовала твоему вкусу, чем моему.

Скажи он это в любой другой день, я была бы безумно счастлива. Это правда: я оформила комнату под себя, и это было эгоистично. Потому что именно о такой спальне я мечтала. А Джим называл ее шоурумом и жаловался, что ему неуютно в окружении тропических птиц.

Открыв глаза, я смотрю на редеющую шевелюру его поникшей головы, и мое сердце екает. Скоро макушка облысеет, как у его отца. И мне больно от того, что мы оба стареем и наше время на исходе. Внезапно мысль о том, чтобы поругаться с мужчиной, который был моим мужем столько лет и до сих пор является прекрасным отцом нашим девочкам, кажется мне глупой. Что бы он ни сделал, у него на то была разумная причина. Мне нужно докопаться до истинной сущности Маркуса, но на Джима я больше не сержусь. Он хороший человек, а таких на свете мало.

– Я с удовольствием, Джим. – Я прочищаю горло. – Но это будет нечестно и неправильно.

Джим кладет руки на колени и сжимает губы. Он серьезен, и это на него не похоже. У меня снова заходится сердце.

– Что бы ни случилось в будущем, Линда, это место всегда будет твоим домом, так что можешь принять мое предложение. Здесь твоя семья. И здесь тебе место. Прямо здесь.

– Я не заслуживаю этого, после того как…

– Дай мне час, чтобы собрать свои вещи, и можешь переезжать в спальню, – прерывает меня Джим неожиданно твердым голосом, и в его глазах я читаю нечто новое. Или он всегда был таким, а я просто не замечала? Не хотела к нему приглядеться. Эгоистичная, испорченная Линда.

Я сажусь, скрестив ноги и придерживая подушку на коленях так, словно она может меня поддержать в предстоящем разговоре. До меня доходит, что, возможно, сейчас я разрушу нечто особенное, что между нами происходит, но я не могу больше молчать.

– Джим. Я хочу кое-о-чем тебя спросить, и мне нужна правда. – Слова выскакивают так быстро, что я о них спотыкаюсь.

На лице Джима мелькает подозрение, и он весь напрягается. Бедняга испуган, так что я хочу как можно быстрее избавить его от этого чувства.

– Я знаю, что ты был в Девоне, в библиотеке Кловелли, хотел разузнать про Маркуса еще до того, как мы туда приехали вместе с тобой. Так что не отрицай. И я знаю, что миссис Бушар оставила мне сообщение на телефоне, а ты мне не сказал. Я хочу знать, почему ты все это скрыл. И почему ездил в Девон, ничего мне не сказав?

Лицо Джима тут же разглаживается. Я почти вижу, как его плечи расслабляются, и он перестает напрягаться. Кажется, его не беспокоит мой вопрос. Странно, ведь минуту назад он чуть в штаны не наделал, пардон за мой французский.

– Я не говорил тебе на случай, если наткнусь на нечто, что тебя ранит, и еще потому, что ты на меня злилась, но да, я был в Девоне и хотел выяснить, кто такой Маркус на самом деле. Гейл рассказала мне про подозрения греческой полиции, как они думали, что он не тот, за кого себя выдавал. Да и я ему никогда не доверял. Так что я решил доказать тебе, что он лжец, чтобы ты перестала тосковать по нему и снова стала счастливой.

– О, Джим, – вздыхаю я. – Если бы все было так просто.

– Тогда я впервые наткнулся на упоминание о Тони Фортине, но я не видел ни его фото, ни фото Маркуса, так что не уловил связи, пока ты не получила сообщение от человека с его именем. И после этого я взволновался еще больше. Я знаю, мне не надо было вмешиваться, но я просто хотел о тебе позаботиться.

– А что насчет сообщения от миссис Бушар? – Я сжимаю губы, показывая, что все еще в сомнениях.

– Виновен по всем статьям. – Джим вскидывает руки в неуместно игривом жесте. Его реакция меня удивляет.

– Ты слишком несерьезно к этому относишься! Ты хорошо заметил, что я в бешенстве, Джим, и лучшее, что ты можешь сделать, – это раскаяться.

Глаза Джима округляются от волнения, а улыбка тут же гаснет.

– Мне очень жаль, Линда. Честно, все так, но я просто пытался помочь или, по крайней мере, так думал. Я не хотел ничего плохого, так что не злись на меня. Знаю, надо было тебе сказать, но чем дольше я откладывал…

– Это мое дело, Джим, – прямо заявляю я. – И ничье больше.

– Знаю, знаю. – Джим морщится и кивает головой.

Отчасти я чувствую себя виноватой за то, что подняла такую шумиху. Он просто хотел помочь. Так, как умеет помогать Джим – действуя и наводя порядок. Другие мужчины обхаживают словами и романтичными поступками, а Джим просто идет и чинит сломанное, но, когда ему не удается «отремонтировать» человека, он замыкается в себе и чувствует себя беспомощным. Он не из тех, кто стоит в стороне от плохих событий, тогда как я обычно распадаюсь на части. Даже я признаю, что мое эмоциональное состояние оставляет желать лучшего. Пару секунд назад я готова была придушить Джима, а теперь вижу в нем хорошего человека. «Лучше ты не найдешь, Линда Бутчер», – говаривала моя мама. Тогда я ей не верила, зато теперь начинаю. Какой идиоткой я была! Глядя на лысеющего Джима, я осознаю, как сильно я люблю, уважаю его и хочу заботиться о нем. В такие моменты, как этот, я жажду стареть рядом с ним, а идея до конца своих дней проводить каникулы в Ханстантоне уже не кажется такой непривлекательной. Я бы многое сейчас отдала за отдых у моря.

– Все в порядке, Джим. Просто пообещай мне, что больше не будешь ничего от меня скрывать.

Я улыбаюсь ему, но не могу избавиться от мысли, которая будет преследовать меня еще долго. Что, если он не все мне рассказал? Кажется, он рад, что так легко отделался, потому что на смену серому цвету лица приходит здоровый персиковый, и он улыбается мне так, будто я ни в чем его не обвиняла… И я подозреваю, что он боялся быть пойманным на чем-то куда более важном, вот почему сейчас ему так легко. Неужели это мой очередной красный флаг, который будет меня преследовать? Но я обо всем этом забываю, когда Джим говорит:

– Больше тридцати лет назад я дал тебе обещание и с тех пор держу слово. Разве не так? Девочки сказали сегодня об этом. Я всегда знал, что ты – та самая.

Едва усмиряя колотящееся сердце, я увещеваю себя, что Джим не это имел в виду. Он не мог, потому что… Просто нет, и все. Но все же… Не будь дурой. Те дни, когда ты позволяла обвести себя вокруг пальца, давно прошли. Прекрати, Линда.

– Тогда я воспользуюсь твоим предложением, – меняю я тему, и мои щеки пылают.

– Предложение? – Он озадаченно и с толикой надежды смотрит на меня.

– Я про спальню, – смеюсь я. – Как ты мог так быстро забыть? Ты задолжал мне, Джим, так что я даже не буду чувствовать себя виноватой. Ни капельки, – шучу я.

– Хорошо, потому что тебе и не надо. – Джим встает и переминается с ноги на ногу. Я уже вижу, что он в нетерпении, готов пойти собирать вещи и переезжать, чтобы я поскорее заехала обратно. Но вдруг он замирает, потом вздергивает подбородок.

– Линда, ты всегда будешь моей девочкой, а я навсегда твой, нравится тебе это или нет. Я ни о чем не прошу, просто говорю прямо, чтобы ты знала, как обстоят дела.

Джим отворачивается, и я вижу, как его кадык в волнении перекатывается сверху вниз и обратно. Наверняка сейчас, раскрыв все карты, он чувствует себя уязвимым. Так может поступить только храбрый мужчина. Хороший мужчина. Тот, за кого надо выходить замуж. Преданный человек. Сочетающий в себе те качества, которых не было у Маркуса (или нет до сих пор).

– Джим. – Меня бросает в жар от того, что я собираюсь сказать. Я что, совсем спятила? Или мой поступок сделает меня лучше? Я не знаю, от чего паникую больше, от волнения, или от нервов, или от того и другого, ведь я была вдовой всего девять месяцев, и мои ум и сердце в полном беспорядке, но правда в том, что я отчаянно хочу защищенности и безопасности. А это значит, что Джим нужен мне как никогда прежде. Он не только заботится о моих детях, но и воплощает для меня дом, в котором мы сейчас находимся.

– Я не хочу, чтобы ты переезжал из главной спальни, но я хочу туда вернуться. – Я несколько раз моргаю, глядя, как шок на его лице сменяется пониманием.

И, ухмыльнувшись, я добавляю:

– Я говорю прямо, чтобы ты знал, как обстоят дела.

Глава 28

Этой ночью в постели Джим меня приобнял, а я положила голову ему на плечо. С таким же успехом он мог быть полностью одет – на нем были майка и пижамные штаны, но и я была вся укутана в длинную ночнушку, которую натянула поверх лифчика, к тому же на мне были огромные «бабушкины» трусы. Поначалу нам было неудобно, но я успокоилась, ощутив знакомый запах простой, дешевой мятной зубной пасты Джима. Когда я взяла его за руку и положила его ладонь себе на живот, где начали свой путь две наши дочери, он тоже расслабился. Кожа его загрубела, не то что мягкие пальцы Маркуса, но ведь я знаю натруженные руки этого мужчины так же хорошо, как свои собственные. И это руки честного человека.

На его безымянном пальце, так же как и на моем, нет обручального кольца – я решила снять золотое украшение, напоминающее мне о моей второй свадьбе, прежде чем лечь спать. Когда я его снимала, то невольно напряглась всем телом; мне казалось, что я предаю Маркуса, особенно если он еще жив, и вообще изменяю ему с другим мужчиной. Но я не позволила его образу надолго задержаться в моем сознании. Я решила, что поутру позволю раскаянию и сожалениям вернуться. Но эта ночь должна быть нашей с Джимом, без теней прошлого и третьих лишних в нашей постели. Последний раз, когда мы с Джимом спали в одной кровати, не считая ночи в фургоне, был последним днем нашей совместной жизни. И хотя раньше нас никогда не беспокоило, что девочки спят в своих комнатах недалеко от нас, то теперь все было иначе.

– Мы можем не торопиться, если не хочешь. Нам некуда спешить.

В ответ я потянулась к нему и поцеловала в губы, позволив себе продлить поцелуй подольше. Не думала, что Джим отреагирует с такой охотой. Это удивило нас обоих. И, когда его холодные руки проникли под мою почти пуританскую ночнушку, я, к своему удивлению, не напряглась. Мне хотелось быть любимой и желанной. А с Джимом я могла быть самой собой. С ним мне не надо соревноваться за внимание с другими женщинами, и от этой мысли я испытала настоящее умиротворение. Меня Джиму достаточно. И мне не хотелось быть стройнее, моложе или красивее. Для Джима я уже обладала всеми этими качествами. И знание, что Джим считает мое присутствие большой удачей, ужасно возбуждало. Это чувство я ни на что бы не променяла. Я долгое время была по ту сторону баррикад, я была «счастливицей», которой повезло с Маркусом, хотя это он ухаживал за мной. Но по сути это я за ним гонялась.

Джим стянул пижамные штаны и уже готов был снять с меня трусы, как вдруг остановился и смущенно улыбнулся в приглушенном свете ночника. Мне было почти стыдно смотреть на его эрекцию, хотя я и чувствовала ее бедром. Странно, будто мы снова стали молодыми. Я выходила замуж не девственницей, но все же в те времена мы только начинали исследовать тела друг друга.

– Неужели я все время говорил тебе, что со мной все в порядке и мне незачем меняться? – задумался он серьезно, а в его тоне послышались самоуничижение и сожаление.

Я тихо киваю, но молчу, не желая испортить момент.

– Чушь собачья. Неудивительно, что ты не могла меня выносить, – продолжил он тем же тоном, только теперь победно помахал моими трусами над головой. Обрадованная его словами, я засмеялась вместе с ним.

– Я вел себя как мальчишка. Помнишь, как я говорил тебе, что ты заслуживаешь лучшего?

– Помню, – соглашаюсь я, предаваясь воспоминаниям.

– Отныне я буду тем мужчиной, который тебя заслуживает.

– Это еще одно твое нерушимое обещание? – выдыхаю я, возбуждаясь так сильно, как никогда не возбуждалась с Джимом. Не знаю, почему на сей раз все было иначе. Просто было. И мы оба это чувствовали.

– Скажи мне, чего ты хочешь, Линда. А лучше покажи.

В нем до сих пор жил тот мальчишка, в его голосе и в его взгляде, но и настоящий мужчина тоже был здесь. Так что я не стала медлить и, ни о чем не жалея, показала желания своего тела, которые открыл для меня Маркус.

* * *

Утром Джим приносит мне чай в постель и, прежде чем дать мне чашку, помешивает его для меня, чтобы тот не был слишком горячим. Он уже одет и готов выдвигаться на работу, а я еще валяюсь в постели, заспанная и пропахшая сексом. Я рада, что Джим снова стал частью моей жизни, но не могу дождаться, пока он наконец уйдет на работу, чтобы я могла спокойно обдумать случившееся. Девочки уже разъехались, а Джим немного задержался, чтобы провести со мной время наедине.

– Когда мы им скажем? Я имею в виду девочек.

Джим, словно радостный щенок, в нем достаточно энергии для нас обоих. Его настроение заразительно, и я ухмыляюсь ему в ответ, хотя я на этот счет чуть более осторожна, чем он.

– Может, подождать немного? Что думаешь?

– Это было бы разумно.

– Я думала, ты принимаешь решения сердцем, – дразню его я.

– Только не в тех вопросах, что касаются вас, юная леди.

– Юная! – смеюсь я. – Я чувствую себя лет на сто и наверняка выгляжу так же.

Стоит словам слететь с губ, как я начинаю беспокоиться о мешках под глазами, обвисшей груди и морщинистой коже, но потом напоминаю себе, что передо мной стоит Джим. Мой Джим. Он же не Маркус, который порой сравнивал меня с молодыми, еще не рожавшими девушками. Джиму все равно, как я выгляжу и что ношу. Ему важно, что мы вместе. Он по-простому смотрит на мир и ставит семью во главу угла. Счастливо вздохнув, я откидываюсь обратно на подушки и позволяю ему покрыть мое тело шумными поцелуями. Они не такие бодрые, как ночью, но мне все равно приятно, словно в холодный день я вернулась домой к горячему ужину.

– Скажем им вечером, – храбро предлагаю я, и Джим тут же вознаграждает меня новой порцией поцелуев. – А что, если они будут против? Они наверняка боятся, что я снова причиню тебе боль.

– Все будет хорошо. Вот увидишь. Они нас любят, так что обрадуются. Зная наших дочерей, не думаю, что они удивятся.

– Особенно Эбби.

– Особенно Эбби, – соглашается Джим.

– О боже! А что насчет Гейл? – при мысли о ее враждебной реакции я тут же начинаю нервничать.

– А что Гейл? – безразлично спрашивает Джим.

Он никогда не был ее большим поклонником, а я старалась не заострять на этом внимание. Мы редко по-настоящему хорошо знаем других людей. Они полны сюрпризов. И даже добрый, старый, надежный Джим.

– Гейл защищала тебя и девочек от меня. После всего, что я сделала, ей это не понравится.

– Плевать, что думает Гейл. – Джим пожимает плечами. – Она нам никто. Она даже не член семьи.

Слова Джима меня удивили. Я думала, он ее ценит как неофициального члена семьи и рад, что она стала тетей нашим дочерям.

Он делает глубокий вдох.

– Линда, тебе не понравится, что я сейчас скажу, но правда в том, что она ко мне клеилась.

Я тупо таращусь на него.

– Что? – выдавливаю я. – Ты же шутишь. Этого не может быть, в смысле… – Мой голос дрожит; я пытаюсь представить себе нечто подобное. Мой муж (я даже на минуту забыла, что он бывший) и моя лучшая подруга. Это невозможно вообразить. Абсурд какой-то.

– Она пригласила меня на свою лодку под предлогом, что рыбалка пойдет мне на пользу. – Джим берет мои внезапно ставшие холодными руки и растирает мне пальцы.

– Ты был на лодке Гейл! Но она никогда мне не рассказывала. – Во мне вскипает ревность и отбрасывает меня в те времена, когда я боялась, что Маркус уйдет к другой или заменит меня на более молодую. Эти страхи, реальные или не очень, преследовали меня до тех пор, пока я не перестала себя узнавать. С Маркусом я стала кем-то совершенно иным. Незнакомкой, которой я не хотела бы пожать при встрече руку.

– Когда я ее отверг, она разозлилась, но сделала вид, что шутила, хотя я знал, что все было всерьез. Точно тебе говорю. – Джим откровенен. И это ранит.

– Как? В смысле, зачем она так поступила?

– Линди, – вздыхает Джим, его лицо темнеет от нежелания мне досадить, – Гейл никогда не была на твоей стороне. Уже давно она пыталась закрепиться в нашей семье. Вечно околачивалась рядом под предлогом проведать девочек, хотя прекрасно знала, что их нет дома. Она особо этого и не скрывала, если ты понимаешь, о чем я.

– И она соврала про твою новую подружку, чтобы я не лезла и она сохранила бы тебя для себя? – До меня постепенно доходит, что меня предала лучшая подруга, и мое сердце разбивается. Если я и могла на кого-то рассчитывать в этой жизни, так это на Гейл. Мы обе через многое прошли.

– Какой я была дурой. Полной идиоткой. – По щекам катятся слезы. – Как она могла так со мной поступить? И зачем?

– Она хотела то, что есть у тебя, но ты была слишком слепа, чтобы это увидеть, – грустно поясняет он. – Еще со школы, когда вы только начали дружить, она пыталась превзойти тебя во всем. Потом она захотела более дорогую свадьбу, чем наша, и шесть подружек невесты, потому что у тебя их было три. Когда она поняла, что не может иметь детей, и Адам ее бросил, для нее все пошло прахом. И она захотела получить уже готовую семью. Я не сумасшедший, Линда.

Слова Джима обретают смысл, и, хотя я злюсь на себя за то, что раньше этого не видела, мне хочется поскорее обдумать все это в одиночестве. Но сейчас я зря, конечно, злюсь на Джима за то, что он не сказал мне раньше. Гейл и Джим. Мне такое даже в голову не приходило. Какой я была дурой. Сначала Маркус, теперь Гейл.

– Слава богу, у меня есть ты, Джим. Что я могу еще сказать. Ты единственный, кому я могу верить.

– Ты всегда можешь на меня положиться, Линда. Ты же знаешь. – Джим встает, и я тут же вспоминаю, как неуютно он себя чувствует, когда дело идет к слезам. Я больше не считаю это самым большим недостатком в мире, потому что Джим может предложить гораздо больше, но, когда мы были моложе, меня это раздражало. Порой я чувствовала себя одинокой в нашем браке, особенно когда страдала, и он не мог поддержать меня так, как мне было нужно.

Но я уже не девочка и способна стоять на своих ногах. Я провожаю Джима на работу, делая вид, что у меня все хорошо, а потом погружаюсь в разрушительные мысли и выплакиваю глаза насквозь. Оказывается, я не вижу дальше собственного носа. Сначала ложь о том, что у Джима появилась подружка, чтобы я не совалась к бывшему мужу, теперь это! Чертова Гейл. Чувство предательства охватывает меня целиком, особенно после вчерашнего, когда я призналась ей в своих самых темных страхах о том, что я могла толкнуть Маркуса в воду. Или могла ей признаться. Но я ничего не помню, ведь она меня напоила нарочно, дабы разузнать про Джима и мою семью.

Бродя по комнате, я складываю пижаму Джима и тут понимаю, что я этого так не оставлю.

Глава 29

Джим не знает, что я взяла его фургон, но я подумала, что то, о чем он не имеет понятия, не причинит ему неудобств. Я не водила уже несколько лет, и мне попросту страшно. Но дороги свободны и наконец-то закончился дождь, так что сегодня боги оказались на моей стороне. Запарковавшись – скорее, вписавшись колесами в бордюр, – я смотрю на парковку у паба, где обычно оставляет свою машину Гейл, и, струсив, мечтаю о том, чтобы ее здесь не оказалось, но вот она, видная за версту ярко-красная спортивная машина, олицетворение одинокой, сексуально насыщенной жизни Гейл.

Сволочь, шлюха и лгунья, рычу я. Я выбираюсь из фургона, не забыв запереть его и положить ключи в карман куртки. Джим убьет меня, если с машиной что-то случится. Закутавшись в куртку поплотнее, поскольку у реки еще холоднее, чем в городе, я кладу руки в перчатках в карманы и едва борюсь с желанием проехаться ключами по начищенной боковине машины Гейл.

До лодки Гейл всего пара минут пути; я иду по шаткому настилу пирса и тешу себя мыслью о том, как сброшу подругу в грязную воду. «Великосветская дама», господи помилуй. Кого она пытается одурачить?

– Гейл! Ты тут? – Я стучу в деревянную дверь, расписанную разноцветными духовными символами, смысла которых я не понимаю, да и не хочу. И тут же зову ее снова. – Открывай! Я знаю, что ты здесь.

– Господи Иисусе. – Дверь распахивается, и заспанная, встрепанная Гейл, в своей ничего не скрывающей шелковой пижаме, о которой я ничего хорошего не думаю, появляется на пороге. Потаскуха.

– Твою мать. Который час? – Гейл непринужденно потягивается, оголяя лифчик с глубоким вырезом и намазанную автозагаром ложбинку между грудей, словно нет ничего необычного в том, что я заявилась к ней в девять утра. – Что случилось? – мямлит она, будто у нее похмелье, но это бы меня не удивило. Она все делает с размахом. Это же Гейл.

Не дожидаясь приглашения, я протискиваюсь мимо нее, и мне плевать, что я могу побеспокоить ее очередного любовника на одну ночь. Уже внутри я встаю в позу и жду, когда она наконец закроет дверь. К счастью, здесь нет никаких следов посторонних мужчин.

– Что с тобой? – спрашивает она, прикуривая. – Что тебя выбесило?

– Джим мне все рассказал, – не в силах сдержаться, выплевываю я. – Ты за ним бегала с тех пор, как я от него ушла.

– Это Джим так сказал? – ухмыляется Гейл и поворачивается ко мне спиной, чтобы поставить чайник. А мне хочется схватить ее за ее сухие волосья и как следует дернуть.

– Ну! – проорала я, забрызгав слюной одну из ее уродливых подушечек с мордой мопса. Они никогда мне не нравились, но я молчала ради Гейл. Это глупо, и мне хочется ей высказать, но я решаю быть выше этого.

– Ну что? – Затянувшись, Гейл бросает по пакетику в каждую чашку. Если она думает, что я останусь на чаепитие, то она сбрендила.

– Ты была моей подругой, Гейл. Я тебе доверяла.

– Конечно, я твоя подруга, так что не делай из мухи слона. Джим был тебе не нужен, так почему бы и нет?

– Почему нет? – воплю я, еще более разгневанная, чем прежде. – Ты говоришь о моей семье, Гейл. Моей. Ты не имеешь права играть с ними в такие игры. Лгать о том, что у Джима появилась девушка, чтобы я не лезла к нему, – это одно, но клеиться к нему…

– Не думала, что Джим стукач, – морщится Гейл, но я уверена, что под гримасой на ее когда-то красивом, а теперь помятом лице прячется улыбка.

– Значит, ты не отрицаешь. Все, что я сказала. – Не могу поверить, как спокойно она говорит. Словно не сделала ничего плохого.

– Слушай, – вздыхает она. – Ты должна знать, что это Джим ко мне приходил, а не наоборот.

– Ты лжешь.

– Сознаюсь, я солгала насчет его девушки, но я сделала это ради тебя. Я знала, что ты в итоге притащишься к нему, и, давай посмотрим правде в глаза, он никогда не делал тебя счастливой. Но я знала, что ты не удержишься. Ты никогда не могла быть одна, разве не так, Линда?

– Это нечестно. Как ты можешь говорить такое после всего, через что я прошла?

– После всего, через что ты прошла? Не смеши. Все твои несчастья – твоих же рук дело, а что насчет меня, Линда? – Гейл встает лицом к лицу со мной, словно хочет меня ударить. И, если мы подеремся, она выиграет. – Три выкидыша и гребаный лживый потаскун и кусок дерьма вместо мужа, который променял меня на гораздо более молодую женщину, что доносила его детей положенный срок. Что я-то плохого сделала? Ничего. И ты ждешь, что я буду тебя жалеть, когда ты по своей прихоти бросила Джима и отправилась «искать себя» и становиться независимой, а через пять минут уже нашла нового мужика? Боже, меня от тебя тошнит.

Она переводит дыхание, мы смотрим друг другу в глаза. Не знаю, кто из нас злится сильнее, но готова поспорить, что это я.

– Приятно наконец узнать, что ты обо мне думаешь, – сжимая зубы, выпаливаю я.

– Черт тебя дери, Линда! Ты облажалась, но всем плевать. Вот только не надо поучать других, как им себя вести. Что, если Джим почувствовал себя немного одиноким и решил попытать счастья? Я отказала ему в тот день только потому, что хотела, чтобы он воспринял меня всерьез. Я думала, если ты уберешься с пути, мы с ним сделаем все как надо. Но он просто пытался перепихнуться со мной, чтобы ты ревновала, а я не готова была оказаться на вторых ролях.

– Не могу поверить, что ты это говоришь. Мне в лицо. Джим никогда бы так не поступил.

– Почему нет? Он же мужчина.

Я обдумываю ее слова, но тут же выметаю их вон из головы. Да, Джим – мужчина, но он никогда не ухлестывал за другими женщинами, и Гейл ему не нравилась. У меня нет причин ей доверять, тогда как Джим всегда демонстрировал, что он соблюдает мои интересы и интересы девочек.

– Я никогда тебя не прощу, Гейл. Никогда. И не пытайся встать между мной и моей семьей. Тебе ясно? – Последние два слова я выкрикиваю так громко, что она подскакивает и роняет сигарету, но тут же подбирает ее с деревянного пола.

– Идет. Боже. Когда ты успела отрастить зубы? – ухмыляется она. – Мне нравится эта новая Линда.

– Я серьезно, Гейл. Не думай, что после такого мы сможем быть друзьями, так что не появляйся больше. Я не хочу о тебе слышать. Никаких звонков, сообщений, ничего.

Высказав все, что хотела, я разворачиваюсь и спешу к двери, но последние ее слова заставляют меня остановиться, а сердце – подпрыгнуть.

– Только запомни, Линда, друзья хранят секреты друг друга, но когда они перестают быть друзьями, правила меняются.

– И что это значит? – вопрошаю я, уже догадавшись, но не в силах поверить. Она что, мне угрожает?

– Я делала заметки у себя в голове, – злобно посмеивается она. – Как ты рассказывала мне про ту ночь на пляже с Маркусом. Даже не думала, что ты такая.

– Я была пьяна. И не знала, что несу.

– Я видела тебя и в худшем состоянии, – Гейл пренебрежительно мотает головой, – и в отличие от тебя, – она тычет пальцем мне в грудь и выпускает в лицо струю сигаретного дыма, – я знаю, когда друзья лгут, а когда говорят правду.

Глава 30

О боже, что я наделала? Как я могла быть такой дурой? Я рискнула воссоединением с семьей, с Джимом и дочерями, которые для меня все, ради того, чтобы поквитаться с подругой. С бывшей подругой и первоклассной сукой, бурчу я про себя, и мне отчаянно хочется что-нибудь разбить, например чашку кофе в моей руке. Правда в том, что я больше злюсь на себя, чем на Гейл, которая известна тем, что в случае наезда бьет ниже пояса. Почему бы и нет? Ей нечего терять.

Я запарковала фургон на то же место, так что Джим по возвращении ничего не заподозрит. Я не могу рассказать ему про ссору с Гейл, потому что он начнет меня расспрашивать. Конечно, я могу рассказать только ту часть, что непосредственно касалась его, но, зная Джима, он будет давить, а в таком состоянии я могу быстро сдаться и выложу ему свой секрет. И если я расскажу ему свои подозрения о случившемся в ту ночь на пляже, как я со злости толкнула Маркуса в воду и, пьяная, не сделала ничего, чтобы помочь ему выбраться, он вышвырнет меня на улицу. Или еще хуже, я окажусь за решеткой, как того и боялась еще в Греции во время расследования. Девочки от меня отвернутся. Могу представить, как отреагирует Эбби, если узнает, что ее мать совершила преступление. Даже если они поверят, что я не хотела причинить ему зла и сама не имею понятия, что там случилось, потому что не помню, они испугаются и не захотят иметь со мной дело.

Незнание того, в чем я виновата и в чем нет, медленно меня убивает. Что на самом деле случилось с Маркусом? Он вернулся. И исчез снова. Почему он молчит? И как можно исчезнуть два раза за жизнь, даже три, если считать его пропажу в восемнадцатилетнем возрасте, когда он присвоил себе личность своего друга? Он что, чертов кот с девятью жизнями? Тайна произошедшего съедает меня изнутри, гноится, как смертельный, вовремя не диагностированный рак.

Джим обвиняет меня в том, что я склонна к преувеличениям, но ведь он не видит всей картины. Ему хочется сфокусироваться на будущем; он без труда забудет о таинственном появлении и внезапном исчезновении Тони Фортина. Мне бы так, но Маркус был моим мужем, и когда-то я его любила. Да простит меня Господь, но мне кажется, лучше бы Маркус умер. Еще недавно я не пожелала бы ему ничего такого, но теперь, когда я знаю, что он лжец и подделка, мои чувства переменились. Он вернулся, скорее всего, чтобы меня наказать за то, что я сделала или не сделала (вспомнить бы наверняка), и я боюсь, что он задумал публично выставить меня виноватой, и тогда мой мир будет разрушен до основания. И неважно, что я сделала с ним в первый раз, но теперь мне точно хочется его убить. Думаю, мало кто из домохозяек за пятьдесят о таком мечтает.

Или нет?

Из глубины памяти всплывает воспоминание… садящееся солнце, звук разгневанных, пенных волн, песок у меня между пальцами, привкус льда и лимона на языке, соленый ветер, мокрые щеки, теплая кожа, холодное сердце.

Чувство негодования.

Опьянения.

И яростной ревности.

Глава 31

Тогда

Мои глаза опухли от слез, а нос покраснел от обильных возлияний. После нашей ссоры Маркус пошел меня искать и нашел там, где, как он знал, я и буду – на пляже. Но он был не в настроении разговаривать. Он все еще на меня злился. Я стояла и смотрела на него, и думала, как же он хорошо выглядит, но красота его оказалась поверхностной. Внутри он был темным и исполненным тайн мужчиной. Порой даже жестоким. Его глаза были синими, как море, а волосы белыми, как накатывающая на песок пена приливной волны. Садящееся солнце озаряло чем-то вроде нимба его красивое, киношное лицо.

Но ангелом он не был вовсе. Уж точно не с его дьявольской, дразнящей улыбкой и акульими зубами. Он был одет в фирменную, подходящую для человека среднего возраста и класса льняную рубашку и брюки, и на нем не было обуви. Человек с картинки – он остановился на мокром песке, завидев приближающийся силуэт своей жены. Но смотрел куда-то сквозь меня. Неужели наш брак разрушился настолько, что он не в состоянии на меня взглянуть? Он имел право злиться после устроенного мной в баре скандала, когда я обвиняла его во флирте с другой женщиной, но и я была в своем праве. Кажется, порой он забывал о том, что женат.

Позади нас успокоительно жужжали насекомые, а вдалеке слышался звон бокалов с прохладными алкогольными напитками, которыми чокались, перекатывая во рту оливки, влюбленные отдыхающие, а их красные от дневного солнца лица остывали в вечерней прохладе. Красивые, будто греческие боги, официанты обхаживали каждого посетителя и собирали в карман чаевые и номера телефонов – на будущее.

Запах табака заглушил другие ночные запахи – серы и морских водорослей – и пропитал всю мою одежду. Маркус достал измятую пачку сигарилл из кармана брюк, взял одну и прикурил. Прикрыв усталые, соблазнительные глаза, он выдохнул, смакуя дым так, будто это запах женщины. И я возненавидела его с новой силой. Маркус – любовник. Маркус – бабник. Маркус – лжец.

Его взор был затуманен алкоголем, он едва стоял на ногах – раскачивался, будто в медленном танце, но теперь в его объятиях не было женщины. Я тоже слишком много выпила и, желая отомстить, выкурила сигарету, любезно предоставленную мне одним из греческих официантов, который любил практиковать на мне свой английский. Я была в таком же состоянии, как и Маркус. Он пытался что-то сказать, но его слова заглушал стоявший в ушах рокот океана.

Едва передвигая ноги, я отчаянно боролась с накатившей тошнотой. Я пыталась избавиться от головокружения и сосредоточиться на муже, а он рассеяно глядел мимо меня на видимый вдали албанский берег. По его лицу я поняла, что ему не хочется быть здесь, по крайней мере со мной. Жизнь была для Маркуса одним большим приключением. Так что не думаю, что он вообще хотел остепениться и вернуться со мной в Великобританию, несмотря на свое обещание.

Когда он запнулся и, размахивая руками, попытался не упасть в кружащуюся у ног волну, я увидела панику в его взгляде. Он подался вперед, а я – к нему, вытянув руку, чтобы его спасти или толкнуть, сама не знаю, но вода нарастала, пока не дошла ему до груди. Дно под ним исчезло и, вскинув руки, он пытался выплыть, хотя в настолько пьяном состоянии его движения слишком замедлились. С ужасом в глазах он пошел ко дну.

Глядя на него, разинув рот, не зная, то ли это правда, то ли пьяная галлюцинация, я заметила, как его голова с выпученным глазом и вторым, прикрытым прядью мокрых волос, поднялась над поверхностью. Он сделал судорожный вдох, но захлебнулся.

Глава 32

Сейчас

Я стою посреди осколков разбитой кофейной кружки, что выскользнула из моих рук, когда воспоминание о том, как Маркус ушел под воду и так и не всплыл на поверхность, крутились в моем мозгу, будто заезженная пластинка. И меня вдруг осеняет догадка, что Маркус, которого я себе вообразила, тот человек, который мне писал и зарегистрировался на сайте знакомств, – просто плод моего воображения.

Нет никакого Маркуса Бушара. Восемнадцатилетний Тони Фортин использовал личность своего погибшего друга все эти годы, но в итоге закончил так же, как и сам Маркус, утонув в воде. Я точно знаю, потому что видела, как он тонул. И жуткое воспоминание о произошедшем на пляже это подтверждает. Еще несколько минут назад я мечтала, чтобы ко мне вернулась память, а теперь… Я уже не могу тешить себя мыслью о том, что я невинная, горюющая вдова. Нет, я злобная, ревнивая, спятившая женщина. Убийца. И что еще хуже, я вовлекла Джима в свои извращенные фантазии, утянула его за собой по этому причудливому пути безумия, и он поверил, что Маркус вернулся.

В голове звучат слова Гейл, все громче и громче, и кажется, я сейчас взорвусь.

– Никогда не думала, что ты такая. В отличие от тебя, я знаю, когда друзья лгут.

И что хуже всего, я лгала себе так же, как и своей семье и подруге. Злость бьется в висках. И я могу думать лишь о том, что видела. Боже, что я видела. Один выпученный глаз и второй, прикрытый прилипшей прядью волос.

Я убила своего мужа. Может, я этого не хотела, но я все равно виновна. Как я могла этого не знать? Неужели мои горе и страх наконец толкнули меня за черту осознания? Может, все дело в таблетках? Если так, то Гейл была права, и мне надо было ее послушать. Даже врач предупреждал меня о побочных эффектах, но я так отчаянно желала избавиться от боли, которая временами становилась физической, что продолжала их принимать. Надо пойти к врачу и рассказать ему, что я рехнулась. Но мне страшно. Если она узнает, как на мне сказывается действие сертралина и что у меня глюки, она перестанет мне их прописывать. А что, если они единственное, что держит меня на плаву? Где бы я была, если бы не они? В дурке? Но с другой стороны, таблетки явно стали причиной моего состояния. Будь тут мама, она бы сказала, что я совершенно спятила, и была бы права, потому что я, судя по всему, сама себе отправляла сообщения и сама сделала профиль Маркуса на сайте знакомств. А кто еще это мог быть?

И хотя я едва стою на ногах, все же беру совок и сметаю осколки разбитой чашки. Сердце бьется так, словно сейчас выскочит из груди. Я делаю медленный глубокий вдох, лишь бы предотвратить паническую атаку, и меня охватывает тошнотворное чувство вины.

– Прости меня, Маркус, – бормочу я. – Пожалуйста, прости. Я не хотела… Я просто…

В глубине души я всегда знала, что толкнула его в воду и обрекла на смерть. Что он утонул из-за меня, а я ничего не сделала, чтобы его спасти. Стыд стискивает мое сердце стальной хваткой, и мне страшно до одури.

Кровь стучит в ушах, и я говорю себе, что никогда себя не прощу и отныне мне придется жить так, будто Маркуса никогда не существовало. Это единственный способ справиться. Кажется несправедливым, что у меня есть все, тогда как его тело до сих пор лежит на дне океана. Но, даже если я сдамся полиции, это не вернет Маркуса. И не обеспечит ему похороны, которых он заслужил.

Та женщина, что сейчас стоит посреди комнаты, это уже другая Линда. Мои воспоминания больше не размыты, я ничего не надумываю. Не верю в привидений. Не прячусь от правды и, как правило, не лгу просто так. И еще я ничего не преувеличиваю. Меня знают как практичную Линду, и я такая и есть. А что со мной случилось? Ответ очевиден – со мной случился Маркус.

Глава 33

Время пролетело на удивление незаметно, и для меня это стало настоящим подарком, ведь приближается Рождество, и я бегаю по магазинам в поисках презентов для девочек. С тех пор как Джим три недели назад рассказал им о наших планах пожениться во второй раз, наша семья наконец окончательно воссоединилась, словно мы никогда и не расставались.

Было бы нечестно говорить, что жизнь вернулась в старое русло, потому что между нами с Джимом все стало куда лучше, во всех смыслах… включая спальню. Наверное, это из-за того, что теперь мы оба знаем, что любовь не случается сама по себе и надо поливать лужайку, чтобы она зеленела. И мы поливаем, часто, за закрытыми дверями спальни. Никогда не думала, что Джим на такое способен!

Как прекрасен Стамфорд в лучах заходящего полуденного солнца, подсвеченный новогодними гирляндами! Рождественские песни, «Do they know it’s Christmas?» от Band Aid и «Merry Christmas everybody» от Slade рвутся наружу из каждой распахнутой двери магазинов, и многие покупатели улыбаются. Остальные же, до смерти уставшие от одной и той же музыки, морщатся. И я втайне отношу себя ко второй категории, потому что считаю Рождество праздником для торговцев.

Мне есть за что благодарить судьбу, но беспокойство отравляет счастливые дни. Все, на что я могу надеяться, – это удовлетворение от происходящего, учитывая, что я была вдовой меньше года. Маркус постоянно в моих мыслях, и порой у меня разбивается сердце от того, что его нет рядом. В такие дни я стараюсь не думать о своем вкладе в его гибель, предпочитая сосредоточиться на наших счастливых моментах. А их было много, несмотря на то, чем в итоге все закончилось. Я не могу поговорить с Джимом про тот период моей жизни, потому что всякий раз, как, по его выражению, я «тащу Маркуса в нашу жизнь», он тут же замолкает. Что, конечно же, понятно.

Из-за этого порой кажется, что Маркуса никогда не существовало, словно он был привидением, и это меня устраивает. Беря пример с отца, Эбби и Рози также не упоминают моего бывшего мужа. Лишь один раз Эбби заговорила о том времени, когда меня не было с ними рядом, назвав его просто «кризисом среднего возраста». Они увлечены скорой свадьбой, приуроченной к шестидесятилетнему юбилею Джима тридцать первого января, когда мы с ним повторим наши клятвы. Моя семья отгораживает меня от тревог и поэтому даже не упоминает о годах моего отсутствия. Я их мама, и это все, что для них важно. Тот же человек, который и был раньше, с той лишь разницей, что уже не тот, но ради их блага я хорошо играю свою роль. С каждым днем я все больше себя теряю. Свою независимость. Дух свободы. Жажду жизни и приключений. И порой я боюсь возвращения прежней Линды. Неужели я поспешила, решив выйти замуж за Джима? Мой консультант по работе с гореванием советовал делать все, что угодно, даже нечто кардинальное, и принимать меняющие жизнь решения по крайней мере в течение года, но ведь все мои проблемы начались именно с этого, так что теперь мне хочется комфорта и безопасности старой жизни. Так что не удивительно, что я отрицаю период замужества за Маркусом так же, как и члены моей семьи.

Еще одно расстройство связано с Гейл. Со временем мои эмоции смягчились, и я осознала, что она проведет Рождество в одиночестве. Обычно она приходила к нам, будто была членом нашей семьи. Так что я ей позвонила, ожидая, что она, так же как и я, будет рада восстановить нашу дружбу. Но нет, это же Гейл, которой нравится все усложнять. Не то чтобы она была холодна или держала дистанцию, нет, она говорила со мной как прежде и вела себя так, словно не держала на меня зла, но меня обеспокоили ее слова. Гейл – открытая книга и бывает крайне прямолинейна, поэтому мне не понравилась загадочность, с которой она рассказала о своих планах.

– Линда, я даже не думала про Рождество, – заявила она, но я знала, что это ложь, – Гейл обожает волшебство чуть ли не больше девочек. Она приезжала к нам в сочельник, груженая подарками для всей семьи и одетая в костюм эльфа; она заставляла нас играть в шарады и «Скрэббл», которые Джим просто ненавидел. На следующий день она требовала посмотреть речь короля и дулась, если мы отказывались разламывать крекеры с дурацкими шутками внутри. И еще она приносила нам пирожные «Павлова», самые вкусные из всех, что мы пробовали. Мы ждали их каждый год.

Я буду скучать по Гейл сильнее, чем готова признать. Не считая тех лет, что я провела в путешествиях, мы с детства встречали с ней каждое Рождество. Без нее оно будет уже не тем. Но она заявила, что собралась в самостоятельное путешествие, чему я не верю, потому что, если честно, мои сомнения обоснованны. Гейл никогда не проводит отпуск в одиночестве, она всегда выбирает кого-нибудь из друзей (парней, если быть точной) или коллег, только чтобы рассориться с ним вдрызг в поездке и больше никогда не общаться. Поэтому я снова и снова вспоминаю наш разговор. Ее слова казались мне полной бессмыслицей.

– Я работаю над кое-чем важным. Это секрет, – заявила она.

– Ты что, подалась в шпионы? – резко ответила я, раздраженная тем, что сделала попытку примирения, только чтобы Гейл меня отшила. Я не хотела остаться без лучшей подруги и думала, что она должна была меня отблагодарить за то, что я все еще хочу с ней общаться. Нам надо было изменить наши отношения, и мы уже никогда не были бы так близки, как раньше, но мне так и не выпал шанс ей об этом сказать, и меня это до сих пор беспокоит.

– Я не могу сказать тебе, чем я занята. По крайней мере, пока. Но когда все сделаю, ты будешь мне благодарна.

И она повесила трубку. С тех пор я много раз ей звонила, но ее телефон включал автоответчик, что приводило меня в ярость. Она не выходила на связь несколько недель. Однажды я даже поехала к ней на машине и убедилась, что мои опасения обоснованны – лодка заколочена, а ее спортивная машина, запыленная, так и стояла на паркинге у паба. Во всем этом было нечто неправильное, и хотя я, может быть, драматизирую или зациклилась, но мне кажется, это как-то связано со мной. Я решила зайти в бар «Кози» в надежде увидеть Рея, местного бармена, у которого с Гейл были одноразовые отношения. Еще она говорила по пьяни, что он положил на меня глаз, так что я решила этим воспользоваться. Мне нужно было узнать, что случилось с моей лучшей подругой.

Глава 34

Рей помогает мне снять куртку – для меня это в новинку, настоящий предрождественский подарок. Я смотрю, как он вешает куртку на ближайшую к бару вешалку для одежды и идет готовить нам напитки: кофе для него, потому что у него смена и только ради меня он сделал пятнадцатиминутный перерыв, и большой бокал Пино Гриджио для его «любимой леди». Как я и думала, заведение набито шопоголиками, забежавшими сюда за обезжиренным латте, и группками тусовщиц в усыпанной блестками одежде и на высоких каблуках, заседающими за своими модными бокалами мартини и полными тарелками зеленого салата. Их болтовня напомнила мне о тех днях, когда мы с Гейл встречались за обильным поздним завтраком.

Фоном играет музыка, все говорят одновременно, здесь шумно, но не настолько, чтобы сводить с ума. Рей усадил меня на удобный кожаный диван поближе к бару, чтобы следить за происходящим у стойки. Он уже рассказал, что его повысили до старшего бармена и он серьезно относится к своим новым обязанностям, и, если честно, мне кажется, это не тот Рей, которого я знала.

Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале и, пользуясь возможностью, подкрашиваю губы блеском и наслаждаюсь тем, как выглядит моя одежда. С тех пор, как мы объявили дату свадьбы, Джим в честь скорого Рождества положил мне на счет триста фунтов и убедил потратить их на себя, так что я вернула свою старую куртку в благотворительный магазин, где купила ее, когда вернулась в Англию разбитой и бездомной. Новая куртка обошлась мне в двести фунтов из подаренной Джимом суммы: роскошного сливового цвета, шерстяная, длиной три четверти и с оторочкой из искусственного меха. В ней я чувствую себя как Красная Шапочка. Мои длинные волнистые «пляжные» локоны остались на полу в парикмахерской, их заменило стильное, блестящее, аккуратное каре, которое, по заверениям Джима, идет мне куда больше, – и мне кажется он так думает потому, что такая прическа была у меня бол́ ьшую часть нашей совместной жизни. И я снова вернулась к своим любимым духам, к которым не прикасалась несколько лет, – Poison от Dior стали еще одним моим рождественским подарком, на сей раз от девочек.

Судя по тому, как я сейчас выгляжу, в удобной одежде для среднего класса, в стиле дамы средних лет, в модных и при этом удобных кроссовках от «Маркс и Спенсер», я думаю, войди сейчас сюда Рэйчел и Сэйди, они бы обязательно подошли ко мне, а не проигнорировали, как тогда в парке. Случись нечто подобное, послала бы я их к черту, как мне хотелось, или тепло поприветствовала, с поцелуями и объятиями, потому что часть меня отчаянно хочет вернуть свою старую жизнь? Словно я пытаюсь убедить себя, что если меня будут окружать вещи и люди из прошлого, то они вытеснят те годы, что я провела с Маркусом, и сотрут из памяти то, что я с ним сделала. Маркус преследует меня, куда бы я ни пошла. Даже здесь, в баре «Кози», где он никогда не бывал.

Всякий раз, когда я вижу седого мужчину, у меня колотится сердце и выступает холодный пот. Когда это кончится? Наверное, в день моей смерти. И ни днем ранее. Я этого заслуживаю. На этот счет я уверена твердо. Но я пообещала себе, что проживу свою лучшую жизнь, и намерена последовать своему обещанию. Если мне позволят. А для этого мой секрет должен навсегда остаться в тайне. Ужасный, жуткий секрет, о котором никто не должен узнать. Никогда.

Судя по отражению в зеркале, я все больше выгляжу как прежняя Линда, но теперь я не знаю, кто я на самом деле. И это чувство хорошо мне знакомо. Словно я тону. При этой мысли я усилием воли переключаюсь на Рея, который возвращается к столику с нашими напитками. Он невероятно хорош собой, больше ста восьмидесяти сантиметров ростом, с золотистым загаром, к тому же такой женственный… То, как он ходит, слегка подпрыгивая в такт своему шагу, как подает себя, с полным драматизма языком тела. Он не мог бы вести себя более по-гейски, даже если бы старался. Но он настолько же гетеросексуален, как Джим или Маркус. Я точно знаю по рассказам Гейл о том, как они развлекались в постели. Он хорош по всем параметрам, именно поэтому она снова и снова ложилась с ним в постель, хотя за ее пределами у них ничего не получалось.

– Что привело тебя в «Кози», Линда? К сожалению, ты здесь почти не появляешься. – Рей ставит напитки на стол и садится рядом, слишком близко ко мне.

Но вместо того чтобы от него отстраниться, я смотрю ему в глаза и улыбаюсь, показывая, как я ему признательна. Я уже и забыла, как сильно Рей любит внимание к себе. Они с Гейл были бы ужасной парой. Только я решила перевести разговор на свою пропавшую подругу, как…

– Что ты думаешь о том, куда уехала и что сделала Гейл? Когда она мне сказала, я не поверил. Греция? Из всех мест на земле?

Рей чуть не подавился кофе, заметив, насколько сильно я шокирована. Улыбка сползла с моего лица, и я сделала огромный глоток вина и поставила бокал на стол.

– Мне нужна вся бутылка, – вроде как пошутила я, но шутка вышла не смешная. – Хочешь сказать, она в Греции? Одна?

– Ты не знала? Боже, не могу поверить, что она тебе не сказала. Она всегда была хитрюгой. И даже не попросила меня поехать с ней, – надулся он. Ему так же, как и мне, есть что рассказать о Гейл. Скорее всего, она ему задолжала денег. Теперь его голос звучит как бы фоном, а я оглядываю зал, не обращая внимания на его прижатое к моей ноге бедро. Греция? Какого черта? Нафига ей понадобилось ехать туда одной? Что она задумала?

Теперь я уверена, что ее поездка имеет отношение ко мне, а вовсе не к желанию погреться на солнышке. Никогда не пойму, зачем я по пьяни призналась Гейл в ту ночь на лодке (а теперь я точно знаю, что призналась)! Но что она мне сделает? Ничего. Реши она заявить на меня в полицию, она бы уже это сделала. К тому же кто ей поверит? Нет никаких доказательств. Все расследование развалилось, и они не нашли ничего подозрительного, тогда какие у Гейл шансы?

– Она сказала что-то про незаконченное дело. Про потерянную любовь.

Услышав эти слова, я уронила стакан на пол, и он разлетелся на осколки, а все вокруг повернулись в мою сторону. Рей, тут же включив режим спасателя, распорядился прибраться у нашего столика. А я вскочила на ноги, схватила куртку и, трясясь, влезла в рукава. Все вокруг было как в тумане. Я не могла дышать.

Наконец, мозг заработал и, бросив короткое извинение Рею полным страха голосом, я выскочила из бара.

Вся в поту, я вываливаюсь наружу и сталкиваюсь с высоким седым мужчиной, которого с легкостью можно было бы принять за Маркуса. Ахнув, я отшатываюсь, и он смотрит на меня, как на сумасшедшую, и, возможно, я такая и есть. Чума, похуже безумия, проникла в мой дом и в мою жизнь, и мне кажется, что мне снится нескончаемый кошмар. Гейл хочет наказать меня за то, что я вернулась. Что помешала ее отношениям с Джимом. Это происходит снова. Сначала воображаемая угроза мести Маркуса. И вот теперь Гейл.

Глава 35

Все Рождество я провожу в отстраненном и рассеянном состоянии, что совершенно не нравится Джиму. А девочки, будучи молодыми и зацикленными на себе, не слишком обращают внимание на перемены моего настроения. Когда Джим начинает меня расспрашивать, я зло отвечаю, что все в порядке, а потом плачу по несколько часов кряду. Джим не в состоянии справиться с подобным шквалом эмоций и оставляет меня одну. Мне перед ним стыдно, но что я могу поделать?

Моя жизнь разлетелась вдребезги. Мне бы планировать свадьбу, мечтать о самом главном дне в своей жизни – хотя он будет уже третьим по счету, – но я могу думать лишь о Гейл. Не знать, что она задумала, – это настоящая пытка. Сколько мне еще осталось, прежде чем меня экстрадируют в Грецию и я предстану там перед судом? Я пыталась звонить ей сотню раз, но ее телефон направляет меня на автоответчик. Рей позвонил мне в первый день после Рождества и спросил, узнала ли я что-нибудь, а я едва смогла заставить себя с ним поговорить. Я общалась с ним до тех пор, пока не узнала, что он тоже ничего о ней не слышал и все еще на нее злится. «Мы оба на нее злы», – хотелось добавить мне, но я промолчала. Я вообще вынуждена о многом молчать. И это сводит меня с ума.

Но как бы я себя ни чувствовала, Новый год все равно наступил, и мне приходится стоять на кухне и готовить закуски для сегодняшнего мероприятия. В этом году мы празднуем в полном составе. Даже Джош придет в гости. Для Джима это лучший способ забыть старое и устремиться к новому. А это значит, что мы больше не будем говорить о Маркусе и годах нашего брака. Наверняка Джим ревнует, но я уверена, еще он хочет меня защитить и позаботиться обо мне, как делал это всегда.

Мне нравится занимать руки и голову, так что я напекла сосисок в тесте (готовила я их не сама, но кто об этом знает?), нарезала канапе с сыром бри и клюквой и огромный киш с карамелизированным луком и козьим сыром. За последние недели я сильно потеряла в весе и удивляюсь, что никто этого не заметил, хотя все равно родные списали бы похудение на предсвадебный стресс. Не могу поверить, что выйду замуж всего через тридцать дней. Девочки помогли мне накупить одежды в бутике «Восьмая фаза»: простое, цвета слоновой кости и с поясом платье, средней длины, с короткими рукавами; темно-синие туфли-лодочки и подходящая к ним сумка. Это платье совершенно не похоже на то, что было на мне на второй, босоногой свадьбе: струящееся, с кружевами, богемное. Джим повел себя как обычно – отказался покупать что-то новое и настоял на том, что будет на церемонии в своем сером костюме, который годами носит на все мероприятия, в том числе и на похороны. Эбби не согласилась с таким положением дел и в один из дней затащила его на шоппинг. Теперь он при случае щеголяет в благородно-синем блейзере и кремовых чиносах.

В отличие от нашей первой свадьбы эта будет компактной, семейной и пройдет в Центре регистрации брака, с Джошем и девочками. А потом мы поедем на шикарный ужин в отель «Джордж», где посидим, не жалея средств. От этой мысли у меня начинает болеть в груди.

Я сосредотачиваюсь на мыслях о сегодняшнем вечере, когда надену новое кобальтово-синее вельветовое длинное платье, которое, по словам Джима, подходит моим глазам (но он просто старается меня порадовать), и серебряный комплект из ожерелья и серег Swarowski, который он купил мне в качестве рождественского подарка. Приятно, когда тебя балуют, но я чувствую, что не заслуживаю ничего хорошего, так что мне трудно нормально выразить признательность. Если бы Джим знал, что я натворила, он не стал бы дарить мне красивые украшения, а вышвырнул бы меня вон из дома и сменил замки.

Смыв с рук тесто, я беру телефон и снова набираю номер Гейл. И опять она не отвечает, а вместо нее слышится дурацкий голос автоответчика. «Здорово, народ, это я, единственная и неповторимая Гейл Сомерсби. Не могу сейчас говорить, лузеры, потому что занята и живу свою лучшую жизнь. Чао, до связи».

– Только ты не свою лучшую жизнь живешь, а мою, – взрываюсь я в пустой комнате и запихиваю еще теплую сосиску в тесте себе в рот. Я не хочу возвращаться в Грецию, но по понятным причинам также не хочу, чтобы Гейл совала нос в то, что там случилось. Надо бы написать Гейл, хотя раньше я побаивалась это делать.

«Наверняка тебя это не сильно удивит, но мы с Джимом хотим снова пожениться тридцать первого января. Я бы хотела, чтобы ты была рядом, но пойму, если ты откажешься. Было бы нехорошо, если бы ты узнала эту новость от кого-то другого. Надеюсь, у тебя все в порядке. P. S. Мне очень надо с тобой поговорить. Почему ты не берешь трубку?»

* * *

Вечер проходит лучше, чем я надеялась. Все в хорошем настроении и отлично ладят друг с другом. Джош и Джим как две горошины в одном стручке. Оба легкие по характеру, спокойные, уравновешенные до определенного момента, так что им хорошо вместе. Рози, единственная из нас, у кого нет пары, кажется, обожает Джоша так, как не делает этого Эбби: она ловит каждое его слово и, боюсь, немного в него влюблена. Если смотреть здраво, Рози подходит ему куда больше, чем ее испорченная, требовательная младшая сестра. Но я уверена, что все образуется само собой, как любила говорить моя мама.

Надеюсь, Рози скоро кого-нибудь найдет. Хорошего парня, который будет ее достоин. Девочки вечно твердят, что парни, что попадаются у них на пути, не идут ни в какое сравнение с их отцами, которые слишком высоко задрали планку, но Эбби, очевидно, повезло найти нечто подобное. Хотя я бы предпочла, чтобы она ненадолго осталась в одиночестве и нашла себя, чтобы не повторить мою ошибку, слишком рано выйдя замуж; но если брак с Джошем – это то, что ей нужно, я поддержу ее обеими руками, ведь такие мужчины, как Джим и Джош, на дороге не валяются.

Канапе смели в мгновение ока, и теперь все пьют по третьему бокалу просекко, все, кроме Джима, который потягивает имбирное пиво. Я уже выслушала комплименты от всех присутствующих и рада, что платье так хорошо сидит по фигуре, маскируя мои широкие грушевидные бедра. Единственное, что меня расстраивает, – это отсутствие длинных волос. Мягкие локоны сделали бы меня визуально моложе. А с каре, которое я «воскресила» ради Джима, я чувствую себя матроной, ведь почти все женщины моего возраста носят такую же прическу.

Гостиная вся украшена к Рождеству. В этом году Джим впервые разрешил купить настоящую елку – голубую ель, с которой не сыплются иглы. Эбби и Рози украсили ее белыми и золотыми украшениями, которые подходят к интерьеру гостиной, а я попросила развесить над каминной полкой подписанные носки для подарков. В этом году носок «мама» вернулся на свое законное место. Рози поставила новогодний плейлист; до двенадцати остается еще три часа, а я уже немного пьяна, так что я решаю продолжить вечер со стаканом воды.

Войдя на кухню и подойдя к крану, я слышу, как в кармане вибрирует телефон, и беру трубку, даже не задумываясь о том, кто это может быть. Сегодня мне уже несколько раз звонили и поздравляли, желали счастья старые друзья, в список которых я вернулась после воссоединения с Джимом. Мир быстро восстанавливается. Мы даже получили рождественскую открытку от Рэйчел и Джона, но не дождались ничего от Сэйди и Чарльза. Сейди была в нашей компании альфа-самкой, и я понимаю, что ей нужно больше времени, чтобы принять новый поворот дел.

– Алло, – рассеяно отвечаю я, закидывая лед в стакан с водой.

– Это я. – Отрывистый голос, так хорошо мне знакомый, режет слух.

– Гейл? О боже, Гейл. Ты как? С тобой все в порядке? – Я зла на нее, но забота о лучшей подруге все равно берет надо мной верх.

– Не волнуйся за меня. Все в порядке. Я получила твое сообщение…

– Надеюсь, ты не слишком шокирована. – Я краснею, зная, как Гейл хотела отношений с Джимом. – Гейл, мне очень жаль, что все сложилось не так, как ты хотела.

– Я давно это проехала. И, кажется, я должна тебя поздравить.

Это мой голос звучит так, словно я в ярости? Или ее? Непонятно.

– Будет здорово, – нерешительно отвечаю я.

– Я вернусь к дате свадьбы, – откровенно заявляет она, будто делает мне одолжение.

– Это потрясающе, – ахаю я. – Честно говорю, без тебя свадьба будет не та.

– Мое отсутствие не остановило тебя во второй раз. – Она умеет быть саркастичной, и это так на нее похоже, что я вдруг начинаю надеяться, что между нами все в порядке и она просто решила уехать, чтобы забыть про стыд от того, что случилось между мной, ею и Джимом.

– Тогда все было иначе, Гейл. Ты же знаешь. – Я стараюсь говорить спокойно, чтобы ее не раздражать. У Гейл на руках все карты, а я же пытаюсь выбраться из того положения, в котором оказалась.

– Ты точно не знаешь, где я? – Прокуренный голос Гейл ломается и трещит. И он мне не нравится.

– Я виделась с Реем. Он сказал, что ты в Греции… на каникулах, – быстро добавляю я в надежде, что это правда. – В какой именно части Греции? – Слова срываются с языка слишком быстро, и становится понятно, как сильно мне нужен ответ, а я не хочу, чтобы она это знала. Точно не Корфу, где умер Маркус. Пожалуйста, только не Корфу.

Она хмыкает на том конце провода.

– Он никогда не умел хранить секреты. Подожди, я приеду и до него доберусь.

– Но почему это секрет? Почему ты мне не сказала? Я же все еще твоя лучшая подруга, несмотря на ссору.

– Потому что, Линди, я не думаю, что ты одобришь мои действия.

С чего вдруг она стала называть меня Линди? Раньше она никогда так не делала. Так меня звал только Маркус. И никто больше. Она меня мучает? Как кошка пойманную мышку. Это часть ее игры?

– И что ты делала? – прокашливаюсь я.

– Никогда не догадаешься, где я сейчас, – хихикает Гейл, меняя тактику.

– Разве уже не в Греции? – Я сохраняю спокойствие, так будет лучше, потому что она со мной играет, и я напоминаю себе, что мне нужно тщательно выбирать время для битвы. Что бы ни затеяла Гейл, она явно хочет, чтобы я об этом узнала, но в то же время она решила поразвлечься, заставляя меня выманивать у нее информацию. Но я не буду этого делать. Я сама буду действовать так же.

– Уже нет. Я в долбаной Албании! – Гейл не может сдержаться. У нее всегда был длинный язык, и он доводил ее до беды. Она никогда не могла вовремя промолчать.

– Албания? – У меня по коже бегут мурашки. Поиски Гейл приняли оборот, которого я не ожидала. – Какого черта ты там делаешь? Неужели именно туда ты отправилась на поиски солнца и мужчин?

– Это как подумать, – таинственно сообщает Гейл. – Видишь ли, я кое-кого встретила.

– Очень за тебя рада. – Сжав зубы, я стараюсь себя не выдать.

Но внутри я вся вибрирую, испуганная тем, что она собирается мне сказать. Я поглядываю на дверь на случай, если кто-нибудь войдет и подслушает наш разговор или если Гейл потребует поговорить с Джимом или девочками насчет Маркуса. Чего я не дам ей сделать. Но я не могу запретить ей позвонить им лично. Тогда я буду все отрицать, да и они ей не поверят после того, что она навыдумывала насчет Джима.

– Ведь это ты всегда получаешь понравившихся мужчин, – горько усмехается Гейл. – А я никогда, так ведь?

– Не знаю, к чему ты ведешь…

– Я-то думала, ты уже догадалась. Ладно, не обращай внимания, пусть будет для тебя сюрпризом, но когда я вернусь, то все тебе расскажу. Как и ты, я хотела найти мужа, но не уверена, что готова выйти замуж. Неужели ты и правда не понимаешь, на кого я наткнулась в своем путешествии?

Кажется, Гейл лишилась рассудка. Ее неудачный брак и множественные выкидыши довели ее до нервного срыва. Вся эта ложь насчет Джима и то, что она к нему приставала. Мне следовало догадаться, но, как обычно, я была слишком занята своими проблемами и не обратила внимания на психическое состояние лучшей подруги. Маркус мертв, и я напоминаю себе об этом лишь потому, что Гейл на него намекает. Тут бы и дурак догадался. Что бы она там ни нашла, это не правда. Она галлюцинирует. Но, в отличие от нее, я точно знаю, что Маркус не вернется и она не найдет его ни в Греции, ни где-либо еще, ведь я видела, как он утонул.

– Маркус мертв, Гейл, – твердо заявляю я, скорее ради ее блага, чем для своего собственного. Я хочу побудить ее вернуться домой и принять помощь, но знаю, что она не послушает, по крайней мере, не в том мрачном настроении, в котором находится. Я уже видела ее такой: сначала – когда от нее к женщине помоложе ушел Адам, а потом – когда через шесть месяцев у него с новой женой родились два здоровых мальчика-близнеца, что ее просто добило.

– Ты уверена, Линди? – шипит Гейл и нажимает отбой.

Глава 36

Все идет не по плану. Бутоньерки и свадебный букет привозят измятыми, а на моем гладком каре образовался залом, который Эбби не может расправить даже с помощью плойки. На колготках стрелка, и с каждой минутой она становится все длиннее. Что еще хуже, девочки поссорились непонятно из-за чего, но мне не рассказывают. Джош совершенно лишился способности говорить и высказывать свое мнение, а Эбби бросает на него гневные взгляды, которые тот игнорирует. Этот день так не похож на мою первую свадьбу с Джимом много лет назад, что даже смешно. Я не могу отделаться от ощущения, что наш брак обречен. Что его не должно было быть. Но убедить в этом Джима невозможно. Он счастлив как никогда и не замечает напряженной атмосферы.

Хотела бы я, чтобы здесь были мама с папой, как и в первый раз столько лет назад. Они любили Джима как родного сына и пришли бы в ужас, узнав, что я натворила со своей семьей. Слава богу, в то время их уже не было рядом, чтобы лицезреть мой так называемый кризис среднего возраста. Приехавший издалека, совершенно отличный от того, к чему они привыкли, Маркус был бы ими отвергнут. Он не познакомил бы их со своими родителями, и они ничего не знали бы о его прошлом, а значит, он навсегда остался бы для них опасным чужаком. Может, они были бы правы, бог его знает, хотя, по крайней мере, он не был опасен физически. У Маркуса были недостатки, но он был мирным – трусоватым, правильнее сказать. А я же, с другой стороны, мирной не была.

Став матерью, я поняла, что способна причинить вред другому человеку, если этого потребуют интересы моей семьи. Когда девочки были маленькими, я превратилась в разъяренное существо. В такие моменты они говорили, что мне пересадили другую личность. До их рождения я отходила в сторонку, лишь бы избежать конфликтов, и никогда в жизни не дралась. Но став матерью, защищая сначала Рози, а затем и Эбби – хотя не то чтобы моя вторая дочь нуждалась в защите, – я поддалась инстинктам и стала непреодолимой силой, что затевала скандалы с администраторами больниц, медсестрами и хирургами, заверяя, что я знаю лучше. Порой я бесилась на Джима, если ему удавалось успокоить плачущую дочь, а мне нет. Я была словно львица с дурным характером.

Мой тигренок Эбби помогает мне готовиться к моему главному празднику, но она в мрачном настроении. Это должна была делать Рози, старшая, но теперь моя младшая дочь с заплаканными глазами входит в ванную с только что отглаженным платьем.

– Это было не по-настоящему. – Она таращится на меня, слегка наклонив голову, и наносит ванильные тени мне на веки.

– Что не по-настоящему? – рассеянно спрашиваю я, сжимая губы, чтобы она не задела помаду.

– Ты и Маркус. То, что было между вами. Это была ложь.

Я посмотрела дочери в глаза и увидела нечто, напоминающее презрение и ненависть. И этот взгляд заставил меня ощетиниться.

– Конечно, это было по-настоящему, Эбби, – мягко одергиваю я ее, не желая расстраивать, хотя сегодня должен быть мой день. – Мы были женаты три с половиной года.

Моя любовь к Маркусу была настоящей. В этом я не сомневаюсь. И поэтому я не могу и не буду сожалеть о нашем браке. Чем все закончилось – это другое дело. А вот любил ли меня Маркус так, как мне того хотелось? Наверное, нет. Даже в день нашего знакомства он ждал другую женщину, но оставил ее и ушел со мной, вот так просто. Счастливица, она еще легко отделалась.

Дух свободы заставлял Маркуса любить всех женщин, не только молодых, красивых или еще каких – он просто всегда был к ним готов. По крайней мере, сначала. Я думала, наш брак его изменит и он станет более верным и преданным. Вот почему в ту ночь я так разозлилась, застав его флиртующим с другой. Я что, променяла свою комфортную жизнь вот на это? Я внутренне кипела от злости, совершенно забыв, что ушла от Джима и девочек и отправилась путешествовать еще до Маркуса. Но это было не то приключение, которое я себе представляла, бросая свой дом в Англии и отправляясь на чужие берега.

Мои последние слова, сказанные Маркусу, о том, что зря я вообще вышла за него замуж и жалею, что его встретила, преследуют меня и по сей день. Но я на этом не остановилась. Я кидала ему в лицо, что Джим куда лучший мужчина, чем он. Называла его бабником и предателем. Я не могу забрать свои слова обратно, но, надеюсь, он знал, что я не имела их в виду. Они родились из ревности и злости. Неслыханные эмоции, которых я не испытывала в браке с Джимом.

– Я знаю, тебе трудно поверить, что такая пожилая женщина, как я, может разбудить любовь в двух мужчинах, но все так и есть. – Я строю гримасу, чтобы смягчить свои слова – не хочу обижать дочь. Потом я делаю глоток просекко, и пузырьки напоминают мне о моей босоногой свадьбе на пляже. За тысячи миль от того места я все еще слышу запах океана, чувствую золотые лучи восходящего солнца, скользящие по моему лицу, и ощущаю мягкий белый песок под ногами. Я помню, как глядела в самые синие на свете глаза, и от этой мысли меня захлестывает паника, я вздрагиваю, вспоминая о поглотившей Маркуса холодной приливной волне.

Конечно, сегодня я выхожу замуж за Джима, и мне надо думать о нем, а не о Маркусе. Это все Эбби виновата, несправедливо сетую я и решаю сменить тему.

– У вас с Рози все в порядке? – прощупываю я почву. – Вы обе с самого завтрака немного не в себе.

– Тебе на сегодня и так достаточно волнения, разве не так? – мрачно предупреждает Эбби, и у меня сводит живот.

– Значит, что-то случилось? – Страх меня не отпустит. Он облепил меня, как шелковое нижнее белье, которое я сегодня надела. – Надеюсь, все можно исправить?

Эбби отводит взгляд и начинает наносить мне макияж, не слишком нежно, кстати сказать. Я знаю, что если буду выпытывать, это ничего не даст, так что мне лучше всего поговорить с Рози. Зная ее, она выдаст все в первую же секунду. Не могла же я натворить ничего такого – успокаиваю я себя. Хотя они и сестры, к тому же очень разные, но они редко ссорятся. Рози – легкий человек и, как и я, избегает конфликтов. Поняв, что здесь что-то не так и копать дальше не следует, я все равно решаю все разузнать.

* * *

– Ты такая красивая, мам. – Рози делает первое на сегодня фото камерой мобильного телефона. Я стою, опершись о белый камин в гостиной, одна рука свисает вдоль тела, вторая – на бедре, окутанном полиэстером цвета слоновой кости. Богато украшенное зеркало отражает мой затылок с заломом на каре, который так никуда и не делся. Словно дурной знак какой-то.

Всегда бледная Рози сегодня еще бледнее, а ее обычно блестящие глаза будто что-то скрывают. До сих пор мне не удалось поговорить с ней наедине. Рядом всегда кто-то был. Особенно Джим, которого сегодня слишком много. Только я собираюсь открыть рот и спросить, что не так, как в комнату входит Джим.

– Тебе нельзя смотреть на мамино платье, – сетует Рози.

– Все в порядке, Рози. Честно. – Я пытаюсь развеять ее страхи и все же считаю, что с его стороны слишком смело врываться в комнату, зная, что я уже в платье. Что там говорят про жениха, который видит невесту до церкви? В нашем случае до регистрационного офиса.

– Это к неудаче, – ворчит Рози, и меня снова одолевает тяжелое чувство. Наш брак вообще не мог быть менее благословенным.

– У нас с твоим отцом нет секретов друг от друга, – настаиваю я, делая глубокий вдох, а сама думаю о том, что ничто не может быть настолько далеко от истины. Лгунишка, лгунишка, горящие штанишки.

Глава 37

Атмосфера по пути в регистрационный офис, куда мы едем на «Ауди» Эбби, ужасно напряженная. Младшая дочь поджимает губы и молчит, но всем понятно, что она в ярости, по тому, как она ведет машину – дергано и беспорядочно. Она сжимает руль с такой силой, что костяшки пальцев белеют, а ее плечи напряжены от едва сдерживаемой злости. Рози сидит тихо, как мышка, держась за дверную ручку так, словно это спасет нас от аварии.

Джим должен был ехать с Джошем, которого сделал своим неформальным шафером, но поскольку он уже видел меня в платье, то решил присоединиться к нам в машине. Как и у дочерей, его настроение с утра в корне изменилось, и Джим сам не свой. Он подпрыгивает и ерзает, вертит головой и болтает без умолку. В основном о всякой ерунде. Даже голос у него неестественно возбужденный. Мне хочется спросить у него, что случилось, потому что даже в день нашей первой свадьбы он так не нервничал. Может быть, он, как и я, подумывает отложить свадьбу до более благоприятного момента? Но, глядя на застывшие лица Эбби и Рози, он не решается об этом заговорить, чтобы не нагнетать обстановку.

И еще больше усугубляет происходящее то, что я так и не смогла поговорить с Рози наедине и узнать, что случилось. Еще дома рядом все время кто-то околачивался. В основном Джим. Но даже до него начинает доходить, что девочки не разговаривают друг с другом, но он лишь пожимает плечами и делает вид, что все будет тип-топ. Живя в доме, полном женщин, Джим уже понял, что не стоит встревать в их ссоры, ведь все – как я тоже ошибочно полагала – утрясется само собой. Слава богу, Джим не стал настраивать девочек против себя, как обычно списав трения между ними на «неудачные дни месяца». Для человека, которому положено чутко различать настроения близких ему женщин, Джим порой вообще глух к нашим чувствам, и меня удивляет, как я раньше этого не замечала.

Он сжимает мою руку как тисками, словно я могу сбежать в любую минуту или брошу его прямо в ЗАГСе. Неужели поэтому у него вспотели ладони? От силы, с которой он сжимает мне руку, по коже пробегают мурашки. Мне хочется отдернуть руку и сказать ему, чтобы он успокоился, но я боюсь вызвать ссору. Оттого что девочки не разговаривают друг с другом, а Джим странно себя ведет, меня охватывает беспокойство.

Нервы у меня натянуты до предела. Вот бы Гейл была здесь. На моей первой свадьбе она была главной подружкой невесты и всеми помыкала весь день, включая и меня тоже. Будь она рядом, то налила бы мне большой бокал просекко, приказала бы не нервничать по пустякам и высмеяла бы все мои страхи. Мне не удалось узнать, придет ли она на свадьбу, потому что я так до нее и не дозвонилась. Чего и следовало ожидать. Она обещала появиться, но я даже не знаю, вернулась ли она в страну. Может, она до сих пор разгуливает по Греции или Албании в поисках мужчины, кости которого покоятся на дне моря…

Подумав об этом, я поворачиваюсь к окну, щурюсь от лучей низкого зимнего солнца и борюсь с подступающими слезами. Живот сводит от тошнотворного чувства вины, и, когда в сумочке начинает звонить телефон, я подпрыгиваю. Воспользовавшись моментом, я убираю руку из ладони Джима и роюсь в сумке.

– Наверняка это Гейл, – объясняю я, но Джим лишь закатывает глаза, прямо как это обычно делает Эбби, и поворачивается к окну.

Склонив голову, я перелистываю сообщения в поисках нового и вижу незнакомый номер. Волосы встают дыбом, и зубы непроизвольно сжимаются. Вместе со смыслом написанного ко мне приходит жуткое головокружение, и такое ощущение, будто меня только что лягнула лошадь. От прилива адреналина перед глазами стайкой мошкары мелькают черные пятна.

Джим, услышав, как я резко вздохнула, поворачивается ко мне. Он изучающе смотрит на меня, и я замечаю вздувшуюся пульсирующую вену у него на лбу. Но он не спрашивает, что случилось. Отвернувшись, он нервно ерзает на сиденье. Мне не хочется перечитывать написанное, но я должна убедиться, что слова реальны, а не придуманы мной, как и многое из того, что случилось.

«Что ты делаешь, Линди? Как ты могла так со мной поступить?»

Эти слова сжимают мне сердце, словно тиски, и тянут меня на дно, туда, где лежат останки моего покойного мужа. В голове водоворот вопросов, и от них сознание плывет, будто на волнах. Призрак Маркуса всей тяжестью наваливается мне на грудь, будто демон, о котором рассказывают люди после кошмарного сна. Я снова напоминаю себе, что Маркус мертв. Я видела, как он ушел под воду и утонул. Но ведь его тело так и не нашли. Даже если это написал Тони Фортин, а я знаю, что это невозможно, то как он мог узнать, что у меня сегодня свадьба? Этого не может быть он. Наверняка это дело рук Гейл. Это единственное разумное объяснение, которое я могу придумать. Она и раньше называла меня Линди, я прекрасно помню.

Она хочет меня напугать, чтобы я сорвалась и отменила свадьбу с Джимом, предоставив ей еще один шанс. Она всегда хотела его заполучить. Но неужели она действительно думает, что у нее все получится? В моей лучшей подруге сочетается много качеств, но тупость – не одно из них.

Решив, что не дам себя запугать, я удаляю сообщение и неосознанно тянусь к руке Джима. Я не позволю никому снова встать между мной и моей семьей. Если Гейл хочет войны, она ее получит, потому что мне осточертели ее игры. Джим ободряюще мне улыбается, и мое сердце успокаивается; я точно знаю, что не зря выхожу за него замуж. Такой мужчина, как он, который сделает все ради своей семьи, – один на миллион. Улыбнувшись ему в ответ, я выбрасываю все сомнения из головы.

Глава 38

Пока Эбби искала парковочное место, мы небольшой неорганизованной толпой вышли из машины и посмотрели вверх на венчающую холм Святой Марии в Стамфорде ратушу, в которой расположено Бюро регистрации брака. Внушительное, внесенное в список памятников архитектуры муниципальное здание, увенчанное гербом в золотую и голубую клетку. Вверх ко входу ведут крутые ступени, и я рада, что надела удобные туфли-лодочки.

Оденься я так на нашу свадьбу с Маркусом, он был бы разочарован. Он любил, когда я хожу на высоких каблуках, и говорил, что это выглядит сексуально, хотя на нашей свадьбе я была без обуви. Маркус утверждал, что от каблуков у него встает, а Джим ни за что не стал бы так при мне выражаться. Если Джим хочет секса, он попросит и не обидится, если получит отказ. В отличие от Маркуса, который сразу начинал дуться как ребенок. Раньше я бы злилась на Джима, обвиняла бы его в том, что он не проявляет ни романтичности, ни страсти. А вместо этого поворачивается на другой бок и тут же засыпает.

При мысли о том, что я сравниваю двух мужей в сексуальном плане в день своей свадьбы, у меня горят щеки. Украдкой посмотрев на будущего мужа, я с облегчением замечаю, что он наконец успокоился. Джош, приехавший раньше нас и приветствующий нас на тротуаре, оказал на Джима седативный эффект. Джим уже не ерзает и не болтает без умолку. Вместо этого он снова превратился в спокойного мужчину, к которому я так привыкла. Эбби присоединяется к нам, глаза ее прищурены, и она взирает на нас так, словно готова всех убить. Она взлетает вверх по ступеням, и мы разрозненной маленькой группкой следуем за ней.

* * *

Нас попросили подождать в коридоре, пока готовят зал для церемонии. Мы ждем и неловко молчим. Нам говорили, что зал рассчитан на пятьдесят человек, а нас всего пятеро. Шестеро, если считать Гейл, но от нее ни слуху ни духу, и я думаю, она не придет. Что хорошо после того сообщения, которое я от нее получила. Так что, если учесть, что девочки будут нашими свидетельницами, Джош – единственный наш гость.

Наконец усталая женщина с планшетом для бумаг в руке и натянутой улыбкой на лице машет нам, приглашая побыстрее войти в зал. Так, словно нам надо спешить, она быстро инструктирует Эбби, Рози и Джоша, куда им сесть, и просит меня и Джима…

– Пожалуйста, стойте. Регистратор придет через минуту.

Когда она удалилась, Джим нежно взял меня за руку и ободряюще мне улыбнулся, а я посмотрела сквозь него туда, где сидят Эбби и Рози. Мое сердце екнуло при виде все тех же сердитых лиц, благодаря которым сестры впервые стали похожи друг на друга. Они стоят слишком далеко, словно не знают друг друга. И, что еще странно, Эбби и Джош друг к другу не прикасаются, не держатся за руки и уж тем более не обмениваются взглядами. И, хотя Эбби не любит проявлять чувства, Джош более тактильный, так что их поведение мне совершенно не понятно. Осознав, что с моей семьей что-то явно не так, я сжимаю кулаки, но исправить сейчас все равно ничего нельзя, потому что в дверь входят регистраторы с приклеенными улыбками на лицах.

– Всем добрый день. От имени Линды и Джима я хотела бы поприветствовать регистраторов Стамфордского регистрационного офиса.

Женщина, которая сейчас говорит, высокая, элегантная и очень привлекательная, с прокуренным голосом, который многие мужчины сочтут сексуальным. На ней платье необычного цвета авокадо, которое идет ее глазам, а кожа у нее ровного персикового цвета. Маркус не сводил бы с нее глаз. Я украдкой бросаю взгляд на Джима – кажется, он едва заметил ее присутствие. Старый добрый Джим. И при этом Гейл пыталась обвинить его в том, что он сам к ней пришел. Какая наглость!

– Меня зовут Элеонор Лейси, и я проведу церемонию, а это, – она указывает рукой в сторону стоящей подле нее женщины, более блеклой внешности, но с более радушной улыбкой, – Клэр Фрейзер, и она внесет ваши имена в список зарегистрированных пар, подтвердив официальную запись.

Мы с Джимом киваем так, словно знаем все о процедуре регистрации брака, хотя это совсем не так. Позади нас тишина. Ни покашливания, ни скрипа стульев. Интересно, регистраторы заметили, что мы представляем собой довольно унылое, странноватое сборище? Если так, то я с ней согласна.

– Церемония будет проходить в соответствии с законом государства. Это значит, что Джим и Линда изъявляют свободную волю вступить в брак друг с другом. Они принесут клятвы, в которых пообещают стать спутниками друг другу до конца своих дней, – добавляет Элеонор.

И вот оно. Тихий, едва слышный звук. Саркастическое покашливание Эбби. Это что, камень в мой огород за то, что я нарушила свои клятвы, принесенные их отцу много лет назад? Или это относится к тому, что происходит у них с Джошем?

– Эти клятвы являются формальным и публичным обещанием провести вместе всю жизнь. – Элеонор делает паузу и переводит взгляд красивых зеленых глаз на Эбби, Рози и Джоша, словно хочет, чтобы они подтвердили ее слова. Вряд ли они это сделают. Повернувшись, я вижу, что ничего не изменилось. У всех напряженные, хмурые выражения лиц, как и все утро, и мои щеки пылают от стыда.

Регистраторы явно смущены, но Элеонор, непревзойденный профессионал, не дает моей семье оскорбить себя своим поведением. Она переженила бессчетное число пар с разной судьбой и привыкла иметь дело с чем угодно.

– Тому месту, где мы сейчас находимся, законом дано право регистрировать браки, и сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать создание новой семьи и разделить с ними счастье. Сейчас я попрошу всех подняться.

Я слышу, как за моей спиной раздается шум. Скрип стульев и покашливание. Кто-то тяжело вздыхает, словно ему трудно встать. Наверное, это Эбби. Взглянув на Джима, я вижу, что его лоб покрыт капельками пота. Кажется, ему неудобно в рубашке и галстуке, и он тянет себя за воротничок так, словно узел затянут слишком сильно. Наверняка он опять разнервничался. Может, волнуется, что я передумаю в последний момент? Мы оба только и ждем, когда официальная часть наконец закончится.

– Если у кого-то есть возражения против этого брака, прошу заявить о них сейчас, – грозно произносит Элеонор.

Это заявление встречено зловещим, хотя и предсказуемым молчанием. Я уже и забыла, что регистраторы говорят нечто подобное. И послание, которое пришло мне по дороге: «Что ты делаешь, Линди? Как ты можешь так со мной поступать?» – работает словно жуткое напоминание о человеке, который против моего брака с Джимом. Я все еще думаю, что его отправила Гейл, но все равно задаюсь вопросами. Что, если Маркус чудесным образом выжил у ту ночь? И если это правда, то, выйдя за Джима, я получу двух мужей. Но тут до меня доходит, что брак с Маркусом/Тони Фортином не считается, потому что этот человек присвоил себе чужую личность. Если говорить о том, как все запутано…

Сжав зубы, я жду окончания церемонии. Почему они так долго? Они что, чего-то ждут? Словно регистраторы дожидаются еще кого-то. Мне хочется ее поторопить, но это будет ужасно грубо. Джим меня за это убьет. А если Джим затянет церемонию, его убью я. Но учитывая, что я – та невеста, которая уже убила одного из своих мужей, я успокаиваюсь и просто молюсь, чтобы Господь простил меня за подобные мысли.

И как только регистратор решает заговорить снова, дверь позади нас распахивается. Затаив дыхание, я цепляюсь за надежду, что кто-то забрел сюда по ошибке, но в проходе раздаются приглушенные шаги. Кровь стучит в ушах, и я думаю о том, что Маркус вернулся, чтобы мне отомстить, хотя знаю, что это лишь очередная игра моего воображения. Но ведь они не нашли его тела! Мне ужасно хочется обернуться через плечо, но я стою как вкопанная, боясь, что малейшее движение меня выдаст. Я смотрю на Джима и на регистраторов, которые следят глазами за вошедшим человеком, но сама не могу обернуться. Если я повернусь, то упаду в обморок. Кажется, мои ноги сейчас испарятся из-под моего тела. Я жду, когда тот человек появится в поле моего зрения. И, готовясь к неизбежному, я понимаю, что если это Маркус, то моя жизнь, какой я ее знаю, кончена.

Глава 39

Гейл тихонько садится рядом с Эбби, а я прижимаю руку к груди, чтобы утихомирить неистово бьющееся сердце. Оно колотится так быстро, словно вот-вот выскочит из груди. Регистраторы – единственные, кто поприветствовал Гейл хоть и слабой, но улыбкой. Но остальные, даже Рози и Эбби, делают вид, что ее нет. Я таращусь на Гейл, она смотрит в пол. Наверняка она не в силах встретиться со мной взглядом.

Несмотря на то, что она опоздала и при ее появлении у меня чуть инфаркт не случился, я не могу не отметить, какой загорелый и здоровый у нее вид, даже можно сказать, сексуальный – она в комбинезоне и в красных туфлях на удивительно высоком каблуке. Теперь, когда все внимание обращено на нее, а не на невесту, она наверняка удовлетворена в полной мере.

– Прежде чем мы продолжим церемонию, я обязана напомнить вам о том, что принесенные вами клятвы должны стать священными и связующими. – Элеонор продолжила ровно с того места, на котором остановилась из-за появления Гейл: – Брак в этой стране – это союз двух людей, заключенный добровольно, на всю жизнь и обязывающий к верности. – Регистратор пониже лучезарно улыбается Джиму так, будто знает, что на него вполне можно рассчитывать, а вот на мой счет у нее имеются некоторые сомнения. Может, мне только показалось, но все же… Разве она так уж не права?

– И прежде чем мы продолжим, могу я попросить ваши кольца? Они вам скоро понадобятся.

– Они у меня, – слишком громко для пустого зала и его эха произносит Джош, сжимая в руке маленькую красную коробочку. Когда второй регистратор забирает у него коробочку, он облегченно вздыхает, словно его наконец-то избавили от ответственности. Он снова занимает свое место позади нас с Джимом, а второй регистратор ставит коробочку на роскошный стол и, открыв крышку, достает оттуда парные кольца из золота и платины.

Я удивилась, узнав, что Джим из сентиментальных побуждений все четыре года разлуки хранил наши кольца. Я думала, что он их продал или отдал девочкам, хотя зачем им напоминание о нашем неудавшемся браке? Но я и представить не могла, что он хранил их все это время в родной фирменной коробочке «Н. Самуэль», словно хотел, чтобы мы снова когда-нибудь их надели. Поначалу я сомневалась, не сглазим ли мы самих себя, снова ими воспользовавшись, а потом подумала, что, наверное, надеть старые кольца будет даже лучше, ведь жизнь продолжается, объединяя прошлое, настоящее и будущее.

– Но сначала я спрошу вас: свободны ли вы от законных обязательств, препятствующих вступлению в брак? – спрашивает Эле-нор, повернувшись к Джиму. – Свободны ли вы, Джим, от законных обязательств, препятствующих браку с Линдой?

– Свободен. – Губы Джима растягиваются в широкую улыбку, и он обводит зал взглядом и останавливается на дочерях, от которых ждет подтверждения своим словам. Рози отвечает сдержанным кивком. Эбби все так же сидит с непроницаемым лицом, а Джош, словно копируя Гейл, уставился в пол. Какого черта здесь происходит?

– А вы, Линда, свободны ли от обязательств, препятствующих браку с Джимом?

Во лбу пульсирует вена, в ушах – кровь, и меня снова утягивает в прошлое, на пляж, где солнце ласкает кожу, под ногами хрустит песок, а группа на заднем фоне исполняет песню ABBA «I Do, I Do, I Do». Руки отчаянно трясутся, я чувствую, как Джим внимательно смотрит на меня. Мы встречаемся взглядами, и я вижу настоящий страх в его глазах и еще нечто большее, что меня удивляет и пугает одновременно, – он намерен получить то, что он хочет, любой ценой. Под его пристальным вниманием и с некоторым раздражением я прокашливаюсь.

– Свободна, – гаркаю я. Голос такой высокий, словно не мой. Даже Элеонор озадаченно смотрит на меня, видимо подумав, что меня притащили сюда силком, но, когда я киваю в дополнение своим словам, она наконец расслабляется и снова зачитывает по бумажке.

– Я прошу вас по очереди дать официальный ответ, что у вас нет никаких причин, мешающих совершению этого брака.

Боже. Да сколько можно! Черт ее дери. Зачем бесконечно задавать один и тот же вопрос? Я больше не выдержу. Обернувшись через плечо, я смотрю на дверь – мне хочется поскорее сбежать из этого душного зала. Мой взгляд случайно падает на Гейл, и я замираю. Никогда еще не видела ее такой самодовольной. По коже бегут мурашки. Если так пойдет и дальше, я упаду в обморок, прежде чем Джим наденет кольцо мне на палец. Гейл это понравится. Она явно дразнит меня, наслаждаясь моей реакцией.

– Джим Деламер, клянетесь ли вы, что у вас нет законных обязанностей, мешающих вступлению в брак с Линдой Бушар? – Голос Эле-нор выводит меня из задумчивости, и я перевожу взгляд на нее, не желая смотреть на Джима с его жутким выражением лица.

– Клянусь, – твердо рапортует Джим.

– Линда Сьюзен Бушар, клянетесь ли вы, что у вас нет законных обязательств, препятствующих браку с Джимом Деламером?

На сей раз я отвечаю незамедлительно.

– Клянусь, – заявляю я, и слова мои звучат резче, чем нужно, но, по крайней мере, Джим наконец немного расслабляется. Слава богу. А то у него было такое лицо, что я едва его узнавала. Элеонор слабо улыбается.

– И теперь, когда вы оба поклялись, что можете вступить в брак, мы можем перейти к церемонии, что свяжет вас как мужа и жену. Прошу, повторяйте за мной: «Я, Джим…»

– Я, Джим… – Он снова тянет узел галстука.

– Беру тебя, Линда… – Элеонор ободряюще улыбается.

– Беру тебя, Линда…

– В законные жены.

– В законные жены. – Джим бросает на меня взгляд и ухмыляется так, будто еще секунду назад не стоял тут с жутким мрачным выражением лица. – Снова, – добавляет он, и откуда-то сзади раздается смешок. Это Джош.

Щеки горят от стыда. Регистраторы в замешательстве смотрят на нас, заподозрив, что между нами все не так просто, как казалось на первый взгляд. Меня охватывает пламя ненависти, а голос звучит яростно.

– Я, Линда, – резко поворачиваюсь я к Элеонор.

Смутившись от того, что я заговорила вперед нее, она тут же взяла себя в руки.

– Беру тебя, Джим…

– Беру тебя, Джим… – Я в ярости. Он нарушил обещание, но сейчас не время выяснять отношения. Будет только хуже. Мы за несколько недель до этого договорились, что он не будет упоминать про наш первый брак, и он поддержал идею, чтобы о произошедшем знали только самые близкие. Джим знал, что меня это ранит, и все равно сделал.

– В законные мужья. – Элеонор ждет, чтобы я повторила за ней, но мой разум, способный делать что ему вздумается, уже мечется, как раненое животное. Кольца… Ради нашей первой свадьбы Джим потратил на мое кольцо месячный заработок. Свое он купил дешевле, похуже качеством, исполненное в золоте 585 пробы – хотя на вид оба кольца выглядят одинаково. Джим не знает, что бол́ ьшая часть выплаченных им при разводе денег ушла на покупку новых обручальных колец для меня и Маркуса.

И он не знает, что кольца, которые мы купили в Денпасаре, на Бали, куда как красивее, чем наши с ним. Я думаю о той ночи на пляже, как рука Маркуса взметнулась над водой, ладонь разжалась, а пальцы скрючились в безмолвной мольбе о помощи. В тот миг я заметила сияние золота, прежде чем кольцо исчезло в волнах.

– В законные мужья… – снова подсказывает Элеонор.

Вернувшись к реальности, я вздрагиваю и только открываю рот, чтобы повторить за ней, как дверь внезапно распахивается. Громкий, отдающийся эхом голос разносится по залу.

– Ты не можешь за него выйти. Ты уже замужем за мной.

Глава 40

Будто ничего не случилось, он идет прямиком ко мне; удивленный, озадаченный, очаровательный. Разве я не знала, что однажды он вернется, чтобы мне отомстить? Знала. Но все равно щипаю себя за руку, чтобы убедиться, что мне не кажется. Хотя, судя по обалдевшим выражениям лиц всех остальных, Маркус и правда очень даже жив; значит, я ничего не придумала.

Это он мне писал, а не Гейл. Но я чувствую, что она все равно замешана. Она подгадала возвращение Маркуса аккурат к моей свадьбе. Это она виновата. Все в ужасе, а она сидит и смотрит на меня. С триумфом и самодовольством. Она явно не шокирована. Сучка.

Я стою, стиснув пальцы, и вся трясусь, не в силах ни говорить, ни шевелиться. Я смотрю на Маркуса до тех пор, пока к глазам не подступают слезы; отвернувшись, я перевожу взгляд на Джима. Он еще больше шокирован, чем я. Хотя куда уж больше – меня просто парализовало; я пытаюсь понять, что происходит, и какая-то часть меня чувствует, что вся моя жизнь подводила меня к этому моменту.

Все те месяцы, что я оплакивала Маркуса. Тогда я все бы отдала за то, чтобы вернуть его к жизни. Но теперь я все отдам за то, чтобы отправить его прямиком в ад, прежде чем он разрушит мой мир до основания. А он разрушит, иначе зачем бы ему возвращаться? Гейл в конце концов получит Джима, который узнает о том, что я сделала со стоящим перед нами призраком с пронзительно синими глазами.

Он все тот же. Может, волосы стали белее и в уголках глаз стало чуть больше морщинок, по которым я так любила с нежностью проводить пальцем. Присмотревшись, я замечаю, что его глаза, когда-то цвета Ионического моря, теперь блестят не так сильно. Наверное, так оно и бывает с теми, кто возвращается из мира мертвых.

– Простите, может, мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? – вздернув подбородок, вопрошает Элеонор.

– Полагаю, здесь происходит свадьба, – хихикает Маркус.

Услышав такой знакомый смех, я обессилела, и на глаза навернулись слезы. Я не должна, но очень хочу дотянуться до него, погладить по лицу, ощутить его губы на своих губах и упасть к нему в объятия.

– Я и не знал, что ты на такое способен, Джим. – Маркус игриво подмигивает и хлопает Джима по плечу так, словно они закадычные друзья. Он во всем своем великолепии. Ему всегда нравилось подтрунивать над Джимом и заставлять его ревновать. – Похоже, мое приглашение затерялось на почте, – хихикает он, переводя взгляд с меня на Джима и обратно.

Интересно, почему Джим молчит. Кажется, у него отнялся язык. Бедняга выглядит так, словно сейчас с ним случится сердечный приступ. Может, он думает, что теперь я за него не выйду и снова уйду с Маркусом? Ему есть о чем волноваться. Ведь, как и всегда, все зависит от того, чего хочет сам Маркус. Люди вокруг вечно делают все, что он хочет.

– Маркус, ты и правда здесь. Живой. Ты не… Но где ты был столько времени? Что с тобой случилось? В смысле, я знаю, что случилось… Я могу объяснить… – слезливо выдавливаю я, прижимая ладонь к сердцу. С одной стороны, я жалею, что он не умер, а с другой – мне стало легче от того, что я не убийца. Я пытаюсь выразить оба этих чувства, но правильные слова не находятся.

– Конечно можешь, милая. – Маркус снова смотрит на меня, и выражение его лица такое же странное, как молчание Джима. В нем нет злости. Хотя я пыталась его убить. И думала, что убила. При мысли о том, что я могу попасть за решетку за покушение на человека, по спине бегут мурашки. Как только Маркус закончит играть в свою игру, он расскажет всем о том, что я сделала. И никто его не остановит.

Я заглядываю за спину Маркуса в поисках Эбби и Рози. Хочу посмотреть на их перепуганные лица до того, как за мной приедет полиция, – наверняка Гейл уже все им рассказала. Они обе сидят, прижав ладони к губам, словно не верят в происходящее. Не вы одни, девочки. А Джошу невыносимо стыдно. Он тянется к руке Рози…

Стоп, этого не может быть. Он настолько шокирован, что перепутал сестер. Но Рози не отводит его руку. На секунду они обмениваются взглядами, и она отводит глаза. Я одна это заметила? Нет, Эбби, чьи глаза мечут молнии, тоже это видела. Сжав кулаки, она таращится на них обоих.

– Линди, моя Линди, – шепчет Маркус мне в ухо. Но стоит ему с нежностью потянуться пальцами к моей щеке, как я тут же отшатываюсь, устыдившись того, что я с ним сотворила. Да что я за монстр? Шокированный, он смотрит на меня.

– Мне нужны объяснения, – вмешивается Элеонор, глядя на меня и Джима. Я не знаю, с чего начать оправдываться, а Джим вообще ее не слушает.

– Он шокирован, – запинаясь, произношу я.

Маркус переводит взгляд на Джима.

– Вот как ты себя чувствуешь, Джим? Ты шокирован? Но уж точно не так сильно, как я, когда на меня напали и бросили в море.

– Я думала, он утонул по случайности, – встревает Эбби, встав рядом с отцом и в качестве жеста поддержки взяв его за руку. Она не может заставить себя посмотреть на Маркуса, но ее ненависть к нему видна невооруженным взглядом.

– Что значит напали, мам? – вопрошает Эбби, подозрительно сузив глаза, и я знаю, что уже ее потеряла.

– Маркус, мне так жаль. Я не хотела, чтобы так получилось.

– Ну наконец-то мы хоть к чему-то пришли. Правда всплывает на поверхность, – вещает Гейл из-за наших спин, неодобрительно глядя на сидящих подле нее Джоша и Рози.

– Не лезь не в свое дело, Гейл, – предупреждаю я. Как я могла когда-то ей доверять?

– Щас! Вот еще. – Она откидывается на спинку стула. – Я же сказала, что поехала в Грецию искать мужа, а ты мне не поверила.

Я беру Маркуса за руку так, словно это исправит мой поступок, заглядываю ему в глаза и молюсь, чтобы он увидел в них лишь искренность. От его запаха, такого знакомого, мое сердце тает, и я прикрываю глаза. И слова сами выплескиваются наружу.

– Я не хотела причинить тебе боль. И не стала бы. Не смогла бы. Ты знаешь, как много ты для меня значил, но я была пьяна и жутко ревновала к той женщине. Это не оправдание, знаю. И клянусь, я не понимала, что делаю… – Каждое новое слово звучит все слабее, и меня оставляет храбрость. Я не знаю, как много мне надо говорить. Ведь Маркус еще не упомянул о моей вине. Неужели после того, как я пыталась его убить, он мне подыгрывает? Я думала, он тут же начнет кричать «убийца» прямо мне в лицо.

– Ты о чем, мам? Что ты пыталась сделать..? – откровенно шокированная, Эбби начинает дрожать и не может произнести слово, повисшее у всех на языке.

Глава 41

– Пыталась меня убить. – Маркус снимает слова с языка Эбби так же, как снимает сливки с женских сердец. – Неужели ты думаешь, что твоя мать, которая и мухи не обидит, сделает нечто подобное? – Его лицо искажено злостью, и он поворачивается к Эбби, которая стоит, прикрыв рот ладонью. – Линда. – Маркус громко и настойчиво привлекает мое внимание. – Мне нужно многое тебе объяснить, о том, где я был и почему не пытался раньше с тобой связаться. Но у меня на то были веские причины. И одна из них в том, что я потерял память.

– Как удобно, – огрызается Эбби.

– Если бы не бесстрашная подруга твоей мамы, которая меня разыскала, я бы никогда ничего не вспомнил. – Маркус машет рукой в сторону Гейл.

– Она мне не подруга, – резко выдыхаю я. Маркус явно немного растерян.

– Да если бы не я, он бы так и жил как бродяга – в рыбацкой лодке в Албании и понятия бы не имел, что с ним случилось, – неприятным скрипучим голосом замечает Гейл. – Рыбак вытащил его из воды и вынес на берег. Я услышала эту историю от парня из Греции, но все думали, что это просто слухи. А я, зная, что тело Маркуса так и не нашли, взяла лодку и поплыла туда, чтобы убедиться, что это он, и помогла ему вернуть память. Так что считай, тебе повезло, что твой муж не утонул в ту ночь, иначе сидеть тебе за убийство.

– Тетя Гейл, прекрати! Не смей так разговаривать с мамой! Маркус тебе уже сказал, что мама на такое не способна. – Рози поразила меня до глубины души, да и Гейл, видимо, тоже. Это так на нее не похоже, что я готова аплодировать ей стоя.

– Ты не права! – плаксивым тоном настаивает Гейл. – Она сама мне призналась в том, что сделала с Маркусом. В ту ночь, когда напилась у меня на лодке. – Кошачий взгляд Гейл устремляется на меня, а потом, обвинительно, на Маркуса. – Я же тебе сказала, помнишь?

– Конечно, помню, ведь так и бывает, когда к тебе возвращается память. – С саркастичной улыбкой Маркус кивком головы отмахивается от доводов Гейл.

На лице Гейл написана крайняя растерянность. Да и я чувствую то же самое. Зачем Маркусу врать о том, что случилось в ту ночь, и пытаться меня прикрыть? Может, у него все еще есть ко мне чувства и он хочет меня защитить? Хотя я уверена, что попытка убийства отвернет от женщины любого мужчину. Нет, скорее всего, он ведет свою игру и просто забавляется со мной. Я этого не позволю. Так что мне пора рассказать правду.

– Но, Маркус, я столкнула тебя в воду. Я не хотела, но…

– Как я понял, память – сложная штука, и порой нам кажется, что мы сделали то, что на самом деле сотворил некто иной. Так и произошло в твоем случае, – заключил Маркус.

– Я тебя видела. Смотрела, как ты уходишь под воду, – настаиваю я, обкусывая заусенцы на больших пальцах.

– Ты и правда видела. Все верно. Но ты неверно истрактовала увиденное. Не удивительно, учитывая, сколько ты в ту ночь выпила. На пляже была драка. Ты это помнишь?

– Да, это я тебя толкнула, – настаиваю я, и слезы струятся по щекам и капают на платье, безнадежно его пятная.

– Кто-то другой меня толкнул, Линда. Но не ты. Ты к тому времени уже отрубилась на песке. Но, скорее всего, ты что-то все-таки видела, а потом начала осознавать. А утром, когда ты узнала, что я исчез и объявлен погибшим, ты вооружилась чувством вины, особенно после всего, что ты мне наговорила, сложила два и два и получила пять. Ты винила себя в моей смерти лишь потому, что видела, как я тону.

Это может быть правдой? Или Маркус лжет? Не знаю, кто такой мой муж на самом деле, да и зовут его не Маркус Бушар. Я ведь всегда сомневалась в том, что случилось в ту ночь, но, как заметил Маркус, было легко предположить, что на него напала я. Я же видела, как он тонет, разве нет? Ну даже если представить, что не я его толкнула, я все же видела, как он уходит под воду, – или мне так кажется – и ничего не сделала, чтобы ему помочь.

– Если это не мама пыталась тебя убить, тогда кто? – наконец спрашивает Эбби, и ответ на этот вопрос жаждут услышать все собравшиеся.

Глава 42

– Ради своей семьи я готов на что угодно. На все, – удивив нас всех, вдруг встревает Джим и подается вперед. Кажется, он вышел из ступора. Из его носа брызгают две струи, он прижимает руки к животу, и его рвет прямо на пол. Рыча, он распрямляется и смотрит прямо на меня, его губы движутся, но он не произносит ни звука.

– Что такое, Джим? Ты в порядке? – спрашиваю я, удивляясь, почему он не вытирает свисающие из носа две нитки сопли. Может, вызвать скорую? Шок может творить с людьми самые неприятные вещи.

– Я сделал это ради тебя, Линда. Все, что я когда-либо делал, было ради тебя и девочек.

По коже пробегают мурашки. Меня охватывает предчувствие, надвигается на меня, как длинная, мрачная, угрожающая тень. Я не могу дышать, поэтому медленно выдыхаю через рот, пытаясь одновременно осмыслить слова Джима. Эбби отодвигается от отца и встает ко мне поближе.

– Ты о чем вообще, Джим? Что ты такое говоришь? – выдавливаю я.

– Я не хотел никого убивать. Это вышло случайно, – выпаливает Джим, и с его губы летит слюна. Скорчив грустное лицо, он выставляет себя жертвой, просто сторонним невинным наблюдателем.

– Ты! – Не в силах поверить в его признание, я морщусь. – Но это не мог быть… – Хотя, судя по лицу Джима, мог. Он явно испытывает чувство вины и собственного ничтожества. И, осознав, что он говорит правду, трясясь, я падаю на стул. – Боже правый. Это был ты. Все это время. Ты столкнул Маркуса в воду. – Эти слова вырываются из самых темных, самых печальных уголков моей души. Я впериваюсь взглядом в человека, которого я знала и любила.

– Нет, мам, это неправда. Не может быть, он не мог. Не мог же, пап? – отчаянно вмешивается Эбби, повиснув на моей руке так, словно боится рухнуть на пол.

– Как ты мог, Джим? Почему? – взмолилась я, ничего еще не поняв.

Джим опускает голову; он не может смотреть в глаза ни мне, ни девочкам. Но стоило Маркусу к нему подойти и ткнуть в грудь пальцем, как он вздергивает подбородок.

– Почему – как раз понятно, – с насмешкой замечает Маркус. – Чтобы тебя вернуть.

– Я просто хотел убедить тебя, что ты совершила ужасную ошибку, – восклицает Джим, отшатываясь от Маркуса и при этом глядя на меня. – Я хотел уговорить тебя вернуться домой не ради меня, а ради девочек. Ничего плохого не должно было случиться.

– Ты что, прилетел на Корфу, никому ничего не сказав? – выдыхаю я, потирая переносицу, в которой с силой пульсирует кровь.

– Когда он в ту ночь объявился на пляже, ты уже отрубилась, Линда, а вот я был бодр, пьян и готов к драке, – драматично заявляет Маркус, явно собой довольный. – Но все пошло не по моему плану, да, Джим?

Я моргаю, не в силах поверить в услышанное. Но даже сильнее, чем справедливость в деле Маркуса, меня беспокоит то, что Джим сотворил со мной. Мысль о том, что он лгал мне все это время, делает мне так больно, что я сама удивляюсь силе этого чувства.

– Значит, ты мне врал и позволил думать, что я спятила, когда решила, что Маркус все еще жив. – И тут до меня доходит, со всей силой, что Джим виновен, и к глазам подступает новая волна злых слез. Стряхнув вцепившуюся мне в руку заплаканную, опухшую Эбби, я бросаюсь к Джиму. Маркус отходит в сторону, и я с силой тычу Джима в грудь.

– Так это ты создал страничку Маркуса на сайте знакомств, ты слал мне сообщения, притворившись им! Да ради всего святого, Джим, это ты вламывался в мою квартиру, зная, что пугаешь меня до усрачки, и это ты снял квартиру этажом ниже, чтобы за мной приглядывать. И не смей отрицать! – заявляю я, надеясь, что это неправда, но в глубине души уже зная, что это не так.

Между нами повисает долгая тишина. Джим прикрывает лицо ладонями.

– Я был готов на все, чтобы вернуть свою семью, – горестно всхлипывает он.

– Даже на убийство, – шиплю я. Я еще никогда так на него не злилась.

– Прости. Я не хотел, чтобы так получилось.

Джим произносит слова, которые я повторяла себе весь прошедший год, чтобы облегчить чувство вины перед Маркусом. И теперь, поняв, что он сделал со мной, с женщиной, которую должен был любить, я не чувствую в себе ни капли жалости.

– Это была случайность. Линда, ты должна мне поверить, – с мольбой произносит Джим. Звучит так, будто мы с ним поменялись ролями.

– Случайность, что ты втихую прилетел в Грецию и улетучился до того, как все поняли, что я пропал? – замечает Маркус. – Случайность, что, когда я начал тонуть, ты не сделал ничего, чтобы мне помочь? И даже не заявил о том, что видел?

– Ты никогда ее не заслуживал! – зло кричит Джим, слабо, но неожиданно толкнув Маркуса.

– Значит, нас тут таких двое. – Маркус ловко пригибается и внезапно хватает Джима за голову.

– Прекратите! – вопит Эбби. Джим и Маркус замирают, и мы молча поворачиваемся к ней. – Все мужики – лжецы и изменщики! – кричит она. – Я вас всех ненавижу!

Глава 43

Я слежу за постоянно перемещающимися синими пятнами за окном – офицеры полиции входят в зал и выходят на свежий воздух. Джима заковали в наручники, он послушно сидит в дальнем углу комнаты под охраной одного из полицейских.

Я наблюдаю за ним, еще не в силах поверить в произошедшее. Накричав на нас, Эбби выскочила вон и куда-то запропастилась, теперь ее все ищут, поскольку она считается пропавшим свидетелем по делу. Я хочу разузнать, ждет ли Джима суд, но не могу заставить себя расспросить о нем кого-нибудь из представителей власти. Мы выпили бесчисленное множество чашек сладкого чая, но они не помогли справиться с оцепенением и шоком. Я заметила, что Джиму никто не предложил чай, но напомнила себе, что после всего, что он сделал, он не заслуживает ни жалости, ни чая, по крайней мере от меня. Но людям трудно вот так просто взять и переключить чувства к другому человеку, даже если он сделал нечто плохое. Вот, например, Маркус. Я до сих пор не знаю, что к нему чувствую. Лишь ощущаю, как его вдруг стало много, и слышу его громогласный голос, разносящийся под сводами зала. Он общается с детективом, что ведет это дело.

Теперь я понимаю: никогда нельзя знать наверняка, что делается в голове у другого человека, и неважно, каким честным и надежным он кажется. Меня беспокоит, что означает возвращение Маркуса для меня и моей семьи. Неужели после того, что с ним сделал Джим, я должна дать ему второй шанс? Он этого хочет? Нам придется это обсудить. Но больше всего меня беспокоит, что я не знаю, рада ли его возвращению. С одной стороны, мне приятно, что он жив и мне больше не надо нести ответственность за его исчезновение, но с другой – я даже не могу себе представить, как снова буду с ним жить. Что до Эбби и Рози, они и так через многое прошли, а их отец может отправиться за решетку, так что событий для них достаточно. В любом случае, что бы я об этом ни думала, я все еще замужем, и мне придется с этим разобраться.

Переведя взгляд на Рози, я замечаю, с какой заботой Джош держит ее за плечи, и, тут же вспомнив про Эбби, спрашиваю себя: а есть ли у меня семья или уже нет? Чума, что медленно охватывала наш дом с тех пор, как я предала своих близких, кажется, все разрушила. Я не зря подозревала, что с дочерями происходит нечто ужасное. Похоже, Джош влюбился в мою старшую, в обход младшей дочери. И теперь неясно, образуются ли их отношения со временем, при том что Эбби вообще не склонна прощать.

Когда я чуть раньше говорила с Рози, чтобы проверить, в порядке ли она и понимает ли, что здесь произошло, я была поражена произошедшей в ней перемене. Она вдруг словно трансформировалась в старшего ребенка, какой и была по рождению. В ее глазах был вызов, а в походке – уверенность, какой я раньше не замечала. Интересно, как застенчивая, угодливая, эмпатичная Рози могла так поступить с сестрой, не моргнув глазом? Но, опять же, она ведь дочь Джима.

Маркус увлечен разговором с детективом Анжелой Росси, и, судя по тому, как та откидывает назад волосы и теребит золотую цепочку с подвеской в виде буквы «А», она находит его очаровательным. «Вот такой вот он, Маркус», – напоминаю я себе, и мне уже не больно. Их голоса, которые должны были быть приглушенными, все же разносятся по залу, и Элеонор вместе с коллегой ловят каждое слово. Они интересуются всем и постоянно выходят в туалет, чтобы там посплетничать и обсудить услышанное. Оставшиеся четыре пары развернули, и они, как и мы с Джимом, сегодня уже не поженятся.

Мои чувства к Джиму противоречивы. Я все еще зла, шокирована и ошарашена, но чем больше я размышляю над произошедшим, тем лучше понимаю его намерения. И впрямь, Джим всегда говорил, что сделает все ради своей семьи, но я и понятия не имела, как далеко он готов зайти, чтобы сберечь очаг. Поженись мы сегодня, я бы так никогда и не узнала, что это он слепил страничку Маркуса, писал мне послания и вламывался в квартиру. Я и не знала бы, что он способен на подобную хитрость. Он казался верным и преданным другом, готовым защитить меня от Тони Фортина. Но его целью все это время было заставить меня разлюбить Маркуса и вернуться к нему. Я верю Джиму, когда он говорит, что не планировал никого убивать, но произошедшее сыграло ему на руку.

И тут я с отвращением замечаю, что ко мне направляется Гейл, так громко клацая каблуками по полу, что все на нее оборачиваются. Не хочу говорить с ней. Единственный человек, которого я хочу видеть, как ни странно, это сдержанная и колкая Эбби; я чувствую, что ей поддержка нужна больше, чем кому бы то ни было в этом зале. Ее сестре, похоже, для утешения вполне хватает Джоша, а Маркус снова играет роль очаровательного чужого мужа, привлекая к себе внимание со всех сторон. Я спрашивала у инспектора, можно ли мне пойти поискать Эбби, но и Росси, и Маркус хором ответили «нет» так, словно уже отлично спелись.

– Ну что, ты довольна, Гейл? – спрашиваю я, глядя на нее снизу вверх; мне не нравится, что она нависла надо мной, но у меня нет сил даже подняться со стула. Еще недавно она выглядела такой самодовольной, а теперь шокирована так же, как и все мы, – а еще она выглядит виноватой и отчаянно жаждущей прощения. Словно она вдруг осознала, что наша дружба важнее всего на свете, раз уж Джим вышел из игры.

– Линда, я никогда бы так не поступила, если бы знала, что это Джим! Он в полной мере заслуживает наказания.

Она переводит взгляд еще недавно таких уверенных и сияющих, а теперь полуприкрытых усталых глаз на стоящий подле меня стул. Я отталкиваю стул ногой, и мне плевать, что это выглядит по-детски.

– Ты хотела засадить меня за решетку, – напоминаю я, глядя в окно, за которым маленький паучок, поджидающий на своей идеально сплетенной паутине, решил броситься на ничего не подозревающую муху. Я могу сколько угодно притворяться, что поступок Гейл не сделал мне больно, но это не так. Она паук. Я муха. Вот во что превратилась наша дружба.

– Нет, если бы ты была невиновна! Но ты же сама сказала, призналась в ту ночь на лодке, что убила Маркуса. И что мне было делать?

– Не принимать слова пьяной, горюющей, унылой вдовы на препаратах за правду? – язвительно замечаю я.

– Думаешь, я должна была держать убийство в тайне и притвориться, что ничего не было только потому, что ты моя подруга? – удивленно спрашивает Гейл.

– Но ведь ничего и не было, да, Гейл? – Я пожимаю плечами, и мой голос становится громче. – Я сохранила бы к тебе хоть каплю уважения, скажи ты мне, что чувствуешь и собираешься сделать. Мы бы даже могли вместе пойти в полицию, где я бы сама призналась. Но нет, ты устроила цирк, исчезнув, отправившись в удивительное путешествие, уверенная, что прижмешь мне хвост. Ты готова на все, чтобы заполучить Джима.

Смущенная, Гейл засовывает руки в карманы своего потрясающего комбинезона.

– Резонно. Но и твои намерения были явно не самыми благородными. Ты думала, что убила Маркуса и хранила тайну.

– А что я по-твоему должна была сделать? А ты что бы сделала на моем месте? А? Давай я тебе подскажу. Ты бы совершила ровно то же, что и я, и ушла бы от ответственности. Ни при каком раскладе ты не пожертвовала бы своей жизнью ради правды.

– Но ты уже пожертвовала своей жизнью, разве не так? Ты решила, что она тебя больше не устраивает. Бросила Джима, девочек и меня и даже не оглянулась. – Гейл переминается и оглядывается на случай, если нас кто-то может услышать. – У тебя было все, о чем может мечтать женщина. Отличный дом. Двое прекрасных детей. Преданный муж, который тебя обожает. Я бы за такое убила.

– И тебе было бы очень удобно, если бы я сделала то же самое, да? Потому что будь я убийцей, сидела бы сейчас за решеткой, открыв тебе путь к моему мужу и к моей семье.

– Никогда не понимала, как ты могла так эгоистично поступить с ними, – произносит Гейл, явно меня не слыша.

– Ты хотела заполучить Джима, – фыркаю я. – И поэтому ты настраивала меня, что я должна быть честной с собой, жить свою жизнь, о которой мечтала, потому что это значило бросить свою семью. Не смей этого отрицать.

– Что ж, получается, Джим не стоил таких усилий. – Гейл пожимает плечами так, словно ничего особенного не происходит, и мне становится смешно.

– Ответь мне на один вопрос, Гейл: ты пыталась переспать с Джимом, или он просто солгал мне в очередной раз?

– Он нас всех одурачил, Линда. – В глазах Гейл мелькает нечто вроде сожаления. – Но я с ним не спала, если ты об этом. Он пытался меня использовать, чтобы тебе досадить.

– Иначе ты бы ему позволила?

Гейл беззастенчиво кивает.

– Иначе позволила бы.

В знак благодарности я слегка киваю головой.

– Мы больше никогда не будем подругами, Гейл. После того, как ты предала меня, мою семью, пыталась упечь меня за решетку за то, чего я не делала. Но я признательна тебе за честность.

– Понято и принято. Живи счастливо, Линда, и постарайся не делать ничего, чего не сделала бы я. – Гейл пытается рассмеяться, но ее глаза наполняются слезами. Она отворачивается, стараясь смахнуть слезы так, чтобы я не заметила, и тут видит Маркуса, неподобающе смеющегося над словами инспектора Росси. Гейл прищуривается и переводит на меня взгляд.

– Может, было бы лучше, если бы он все-таки умер.

Глава 44

Всякий раз, когда я вижу, как Маркус входит в дверь или берет инструменты, чтобы что-нибудь починить, садится за руль фургона, который теперь считает своим, я напоминаю себе, что все эти вещи принадлежат Джиму. А Маркус без зазрения совести берет чужое. Интересно, считает ли он меня еще одной вещью, которую отобрал у Джима, пока тот отбывает восемь лет в тюрьме за попытку убийства? Хотя учитывая, что из-за Джима он потерял почти год жизни, я могу понять его действия, ведь ему эта победа досталась дорогой ценой.

Жить с Маркусом в Англии – совсем иное, чем путешествовать с ним по миру. Здесь Маркус ведет себя как еще больший пленник, чем Джим в тюрьме, и постоянно просит, чтобы мы снова сорвались с места. А я, наоборот, уже устала от приключений и больше всего хочу тихой жизни без лишних драм. Долгие перелеты и экзотические места потеряли для меня всякую привлекательность. Но разве меня можно винить? Маркус ворвался, словно граната с выдернутой чекой, в зал для бракосочетаний всего шесть месяцев назад, и я еще пытаюсь привыкнуть.

А это не просто. Маркус как толстолобый медведь, с ним трудно находиться рядом. Он то взрывается от ярости, то через пять минут вымаливает прощение, мало напоминая того спокойного, великодушного любовника, которого я знала. Он сводит с ума нас обоих и эмоционально меня опустошает. Я стараюсь не думать о том, что быть с Маркусом – все равно что жить рядом с капризным ребенком. Он даже хуже, чем мои девочки, когда были маленькими. И, хотя его память вернулась почти полностью, доктора говорят, что мозг был сильно травмирован и его поведение может остаться таким навсегда. Порой он путает слова, а потом ведет себя так, словно это мы все виноваты, что его не поняли. Я помню его прежним, и от этого теперь мне так сильно жаль его, что я готова разрыдаться. Но вся жалость проходит, когда он вдруг начинает обвинять меня в том, чего я не делала, критиковать и обижать.

На прошлой неделе, не говоря Маркусу, я ездила проведать Джима в тюрьме впервые за все это время. Он недалеко, в частной мужской тюрьме в Петерборо, так что я притворилась, будто поехала на день на шоппинг в Квинсгейт, понимая, что Маркус будет в ярости, если узнает правду, что необычно, ведь раньше он не был контролирующим, одержимым или ревнивым мужем. А теперь он бесится всякий раз, когда дело касается Джима.

Но Джим ясно дал понять, что Маркус ничего знать не должен, и я согласилась. Мое отношение к бывшему мужу со временем потеплело – я наконец нашла в себе силы простить его ради всех нас. Да и мне ли его судить? Я легко могла бы оказаться на его месте по ту сторону тюремной решетки.

Он выглядит изможденным и поседевшим, но явно рад, что я согласилась с ним повидаться. Увидев его, похожего на свою бледную тень, смиренного и сломленного, я разревелась, и это ему пришлось меня утешать, хотя все должно было быть иначе. Это ему нужны были дружба, любовь и поддержка. А не мне.

Жаждущий успокоить свою нечистую совесть, он хочет поступить правильно и всем угодить, так что задумал переписать на меня дом с условием, что я его продам, половину денег отдам Маркусу в качестве компенсации, а вторую половину – девочкам. Я чуть было не спросила, а как же я, но потом поняла, что это нехорошо. У меня нет никаких прав на его деньги. Он уже платил мне при разводе, и вот куда его это привело. К тому же он наотрез отказался слушать мои возражения.

Я не говорила об этом Маркусу и не собираюсь этого делать до тех пор, пока не пойму, сменил ли он имя с Тони Фортина на Маркуса Бушара официально. От этого многое зависит, потому что если личность Маркуса – подделка, то наш брак недействителен по закону, и я окажусь разведенной и вполне свободной женщиной. Но хочу ли я предавать Маркуса после всего, что с ним случилось? Разве я ему не обязана? Может, это и не я толкнула его в море, а Джим, но я тоже отчасти виновата. Вина, как цепной пес, недалеко уходит от своего хозяина.

Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с ним о смене имени, Маркус прикидывается, будто ничего не помнит. Но мне так многое надо понять, например, кто он такой на самом деле, прежде чем снова ему поверить. Меня пугает, что я ему не верю. Да и Рози с Эбби тоже. Будь на то их воля, они вышвырнули бы его из дома. Поначалу Джош пытался дать Маркусу карт-бланш. Но Маркус и его настроил против себя своим высокомерием и неконтролируемой яростью. Он винит в перепадах настроения и отвратительном характере потерю памяти, но я спрашиваю себя, а не был ли он таким и раньше? Может, ослепленная влюбленностью, я проглядела в нем естественную жестокость?

Каждый день я думаю о дочерях, и мое сердце разбивается снова и снова от невозможности им помочь. Эбби отказывается приходить домой, а я все так же привечаю у нас Рози и Джоша, потому что не могу отвернуться ни от одной из дочерей, особенно после всего, что они пережили. Что касается отца, Эбби делает вид, что папы у нее нет в принципе, и даже имени его не упоминает. Меня бросает в дрожь при мысли о том, что, будь я на его месте, Эбби с легкостью беспощадно отреклась бы от меня. Если бы это я столкнула Маркуса в воду в ту ночь, как я долго думала, я была бы для нее так же мертва, как сейчас мертв Джим. Эбби распрощалась с прошлым и пошла дальше, переехала в новую арендованную квартиру с двумя девушками, ушла с работы в службе занятости и раздает еду бедным в качестве волонтера. Не знаю, чем она зарабатывает себе на жизнь, но подозреваю, что просто проживает сбережения, когда-то отложенные на покупку дома с Джошем.

Мне бы его ненавидеть. Но нет. Он готов загладить свою вину, и ему жаль, что он разбил Эбби сердце. В отличие от Рози. Он так похож на Джима, что меня это даже пугает, зато Рози волне его контролирует, настолько, насколько это не удавалось даже Эбби. Я совершенно перестала понимать свою старшую дочь, но она тверда, как камень. Принимаю я их пару с Джошем или нет – это мое дело. В любом случае они легко проживут и без меня. Они решили пожениться и завести детей, что еще больше добьет бедную Эбби. Кто бы мог подумать, что я буду называть Эбби «бедной». Не я уж точно. В отличие от сестры, Рози более прагматично распорядилась отношениями с отцом – она простила и забыла. Они с Джошем навещают его и говорят, что, когда он освободится, а это может случиться лет через пять при хорошем поведении, его дом будет там, где они.

Когда Эбби спросила меня, где именно поселились Рози и Джош, чтобы нанести им визит и в очередной раз высказать все, что она о них думает, я посетовала, что не знаю точного адреса – только помню, что это где-то в Грентхеме, рядом с домом, который они собрались купить. Проницательная Эбби меня раскусила и обвинила в том, что я встала на сторону ее сестры. Для Эбби шесть месяцев – небольшой срок для мести, все равно что шесть дней.

– Ты не можешь заставить меня выбирать между вами, – заявила ей я.

– Зато пять лет назад ты запросто выбрала себя, – отрезала Эбби.

И с тех пор ее слова звучат в моей голове. Возвращаясь мыслями к тому времени, я с трудом себя узнаю и все же понимаю, что обвинения Эбби справедливы. Я эгоистично бросила семью, хотя все, чего я хотела, было прямо здесь. Мой терапевт настаивает, что поступать правильно – это и есть самый легкий путь, и я лишь следовала за мечтой. А я думаю, что легче всего мне было бы остаться в несчастливом браке и забыть про приключения на пятую точку. Куда завела меня мечта? Ничего хорошего не вышло, уж это я могу заявить прямо.

А что с мечтой Маркуса? Интересно, как он отнесется ко мне, когда узнает, что никуда я с ним не поеду. Время покажет. Как оно показывает мне нового Маркуса. Совершенно чужого. Он снова вжился в роль очаровательного женатого мужчины, по крайней мере на людях, а за закрытыми дверями, когда мы остаемся наедине, он меняется к худшему. У него много лиц: одно – для соседей, второе – для заправщика на станции, третье – для владельца магазина за углом. И все они осыпают его обожанием и восхищением, которых он так отчаянно жаждет. Но тот лик, что он надевает со мной, мрачный, пустой и пугающий.

Порой я ловлю на себе его странный взгляд, будто он смотрит на врага – жутко, с отвращением. Вполне понятно, учитывая, что я чуть не вышла замуж за другого всего через несколько месяцев после его «смерти», так что я могу как-то оправдать его отвратительное поведение. Его уже невозможно любить, но и не любить невозможно, потому что порой я вдруг вижу того ранимого мужчину, в которого когда-то была влюблена без памяти. Но этот мужчина бол́ ьшую часть времени прячется от меня за жуткой маской.

Красные флаги, которые я игнорировала в начале отношений, вернулись, чтобы меня добить, как я и предсказывала. Я оглядываюсь в прошлое незамутненным взором и корю себя за то, что ничего не замечала. Во-первых, первоначальный этап наших отношений был слишком эмоциональным, мы слишком быстро сошлись, отчего я должна была бы наоборот бежать от Маркуса восвояси. Во-вторых, он вечно говорил, что все его бывшие – чокнутые, и наконец он нашел ту единственную, то есть меня. Глупая, я ему верила, решив, будто я особенная, а теперь я завидую его бывшим «спятившим» подружкам, которые от него сбежали, потому что были умнее меня. Если бы Гейл знала, она спросила бы, почему я от него не ушла. Простой вопрос, не правда ли? Не такой простой, как кажется. Всякая женщина, измученная нарциссом, ответит, что чем сильнее он ранит, тем крепче к нему привязываешься. В то время я не знала, что Маркус идеализировал меня во время медового месяца, а потом вдруг понял, что и у меня есть недостатки, и обесценил меня за это. Даже возненавидел. Он начал открыто флиртовать с другими женщинами, тратил мои деньги, лгал мне по пустякам и, когда я укоряла его, выставлял меня психичкой.

В саду кто-то громко чихает, и я, поставив паровой утюг, вдруг понимаю, что держала его на весу так долго, что он перегрелся и отключился сам. Я выглядываю в окно. Почти наступило лето, и саду нужен уход. Если бы Джим увидел, во что превратился его сад, у него бы разбилось сердце. Но Маркус не из садоводов. Мыть окна, выносить мусор, стричь траву и делать что-то по дому – для него настоящий ночной кошмар. И все же Маркус тут, пытается подстричь переросшую траву ржавыми садовыми ножницами. Его волосы слишком отрасли и падают на плечи. Он собирает их в хвост, что качается взад и вперед, когда он работает. Ему нравится говорить, что он никогда не постареет достойно, потому что носит обтягивающие джинсы, эспадрильи и выцветший свитер с логотипом колледжа.

Он не знает, что я наблюдаю за ним. И только я хочу постучать в окно и предложить ему выпить чашку чая, как он бросает ножницы на землю, достает из кармана мобильный телефон и прикладывает его к уху. Есть что-то странное в том, как он дергает плечом и поспешно исчезает за беседкой, скрывшись из виду, чтобы принять звонок, о котором никто – а именно я – ничего не должен знать.

И вдруг до меня доходит. Нахмурившись, я спешу на кухню. Тут, рядом с микроволновкой лежит его телефон. Как давно он завел второй? Взяв мобильный, о котором мне знать положено, я верчу его в руках. Маркус любит говорить, что, в отличие от Джима, у него нет от меня секретов и я могу заглядывать в его телефон сколько мне вздумается. Он даже дал мне свой пароль. Но что-то мне подсказывает, что я не найду в нем ничего интересного, потому что самое интересное – явно в другом мобильном.

Глава 45

Небо набухло дождем, то и дело сквозь облака прорываются молнии и озаряют спальню сияющим желтым светом. Во время таких вот летних гроз Маркус впадает в странное настроение. Он начинает скучать по более теплому климату и средиземноморской кухне.

– Июнь на дворе, а за окном не больше двенадцати градусов, – сетует он и в недоумении мотает головой, как собака, которую заел ушной клещ.

Мне бы полежать в постели… По крайней мере, так я сказала Маркусу, заявив, что хочу спрятаться головой под подушку от ужасной бури. Он знает, что гром и молния меня пугают, так что у него нет причин подозревать меня во лжи. Но пару минут назад я прокралась на лестничную площадку второго этажа, чтобы понять, где именно внизу находится Маркус. Мне нужно порыться в его вещах так, чтобы он не заметил, поэтому придется вызнать, где он сейчас находится. Если он вдруг застанет меня за обшариванием его вещей, мои нервы не выдержат. Сидя в темноте гостиной, он раскатисто спорит с телевизором – в такое состояние его может ввергнуть только «Топ гир» Джереми Кларксона – и от этого звука я невольно начинаю дрожать.

Я уже разработала план действий. Больше нельзя терять времени, надо найти секретный телефон Маркуса – недавно я обнаружила, что с нашего с Джимом счета пропали деньги. Первое, что сделал Джим в ожидании суда, – это перевел свои сбережения на наш старый совместный счет на случай, если нам понадобится внести залог, но, исходя из серьезности обвинений, он так и остался в тюрьме до начала суда.

Джим, снова сделавшись моим старым, добрым, надежным бывшим мужем, решил, что я буду хранить наши деньги – вдруг они понадобятся мне или девочкам. И теперь из пятидесяти тысяч фунтов там осталось тридцать пять, при том что я не брала ни пенни. Куда бы ни делась столь внушительная сумма, уверена, Маркус приложил к этому руку. И еще я подозреваю, что он использует свой второй телефон – как я узнала из Google-поиска, он называется «шпионский», – для своих темных делишек. Как говорится, старые привычки трудно изжить, и я не удивлюсь, если он опять играет в азартные игры.

Я решила начать с прикроватной тумбочки со стороны Маркуса. Внутри лишь горсть иностранной валюты мелкого номинала, старый лотерейный билет, смятая пачка ибупрофена и пожеванная с одного конца ручка. В коридоре скрипит половица, я вскакиваю, ударившись лицом о стоящую на тумбочке лампу. При мысли о том, что Маркус стоит у меня за спиной, к горлу подкатывает тошнота ужаса. Но здесь никого нет – какое облегчение. Наверное, это тяжко вздыхает дом, сочувствуя моему убожеству и смятению души.

Вздохнув, я встаю и оправляю длинную ночную сорочку. И тут до меня доходит, что именно я творю. Меня воспитывали достойной девочкой, которой зазорно рыться в чужих вещах, но сейчас мне это необходимо. Обводя взглядом комнату, я подыскиваю новое место для поиска, и тут мой взгляд падает на засунутый наверх шкафа дорожный чемодан Маркуса. Бинго. Идеальное место для путешественника, где он может прятать свои тайны.

Я высокая, так что, когда встаю на цыпочки, мне не составляет труда дотянуться до чемодана, но он тяжелее, чем я ожидала. И прежде чем спустить его на пол, придется его как следует дернуть. Сердце замирает – чемодан падает мне на руки, ударяет по запястью и со стуком падает на пол. На лестнице звучат шаги Маркуса.

– Что случилось? Ты в порядке? – Озадаченный, он смотрит на меня, сжимающую запястье одной руки, стоящую возле шкафа над раскрытым чемоданом, из которого вывалились плавки, пляжные шлепанцы и какие-то предметы для ухода за собой.

– Я в темноте врезалась в шкаф, чемодан упал и повредил мне руку, – бубню я, пытаясь быстро сориентироваться. Глядя на него, я понимаю, что он едва ли в чем-то меня подозревает. Какое облегчение.

– Иди сюда, полечу тебя поцелуем.

Маркус заботливо обвивает рукой мою талию и кладет подбородок мне на плечо. Его глаза прикрыты. А его касания вызывают во мне неправильные чувства – страх, отвращение и стыд.

– Она же не сломана? – спрашивает он, осматривая мою руку и пытаясь не выдать свое волнение. Я отдергиваю запястье быстрее, чем должна, и выдавливаю натужный смешок.

– У тебя грубые пальцы. Ты сделаешь мне больно.

– Я никогда не сделаю тебе больно, Линда. Ты об этом знаешь. – Сжав губы так, будто его обидели, будто он не крал у Джима никаких денег, Маркус стягивает майку, открывая взору вечный, никогда не блекнущий загар. Затем он сбрасывает тапочки.

– Забегу в душ перед сном.

Я задела его чувства, и теперь он дуется. Ему больше нет дела до моего запястья. Как я уже уяснила, Маркус и личные границы – это разные вещи. Он ненавидит, когда я ограничиваю ему доступ к своему телу, словно воспринимает меня как вещь. Почему бы мне просто не спросить у него про второй телефон и про канувшие в Лету деньги? Нет, я прожила с ним шесть месяцев и уже поняла, что теперь он представляет опасность и для себя, и для окружающих. Он стал импульсивным, безрассудным, с каждым днем в нем все больше высокомерия и чувства собственной значимости, и я вся как на иголках, отчего моя тревожность с каждым днем набирает обороты.

Он протискивается мимо меня в сторону ванной; от него пахнет виски, и теперь, когда он без майки, я замечаю, что оба кармана его брюк оттопырены и в них лежит нечто, по форме напоминающее мобильники. При мысли о том, что он держит оба телефона при себе и добраться до второго будет не так просто, меня начинает подташнивать. Значит, надо сделать это, когда он спит. А спит он не слишком крепко. Что не удивительно. «Если один раз на твою жизнь уже кто-то покушался, потом всегда будешь спать чутко», – как-то заявил он.

Совершенно упав духом, я возвращаюсь в постель и, подложив подушки под спину, массирую поврежденное запястье, которое сильно болит. Утром на коже будет большой синяк; я тянусь к тумбочке, где как раз на такой случай лежит крем с арникой. Я уже собираюсь выдавить пару увесистых капель на руку, но вдруг меняю мнение. Пусть будет синяк. И все его увидят, словно символ моего израненного сердца.

Маркус возвращается в спальню, голый и возбужденный, и мне настолько неудобно, что я, сделав вид, будто ничего не происходит, впериваюсь взглядом в птичий принт на обоях, который не нравится ни Джиму, ни Маркусу. Но, когда он ныряет в постель и прижимается ко мне, приподняв мне подбородок, я уже не могу его игнорировать.

– Прости, Маркус, я не в настроении.

– А ты вообще бываешь в настроении? – сетует он, так резко убирая пальцы, что чуть не царапает мне кожу.

– Когда в настроении – тогда в настроении. – Уголки губ кривятся в гримасу.

– И почему на тебе эта старческая распашонка? – вопрошает он, сжимая в кулаке плотное кружево.

– Потому что я пожилая женщина, – откликаюсь я, оправляя ночнушку.

– И тебе нормально? – ухмыляется он.

– Мне комфортно в собственном теле, Маркус. Ведь именно этому ты меня научил.

– Ты никогда не была такой.

– Какой?

– Фригидной. Ты изменилась, Линда. Ты теперь другая.

– Ты весьма успешно приложил к этому руку, – огрызаюсь я, выворачиваюсь и включаю лампу на своей прикроватной тумбочке. Если мы сейчас поругаемся, то я хочу видеть его лживое лицо. Его голова битком набита враньем. Повернувшись к нему, я понимаю, что попала в цель – он покраснел от злобы.

– Маркус, – я делаю глубокий вдох, – пожалуйста, сразу не ори на меня, но я хочу понять, вспомнил ли ты что-нибудь еще про своего лучшего друга? Ты хоть знаешь, сменил ли ты имя официально или нет? Ты вообще еще что-нибудь вспомнил?

– Я сто раз тебе говорил, что не могу вспомнить, – сердито огрызается он и встает с постели, пытаясь спрятать эрекцию под смятой майкой. Еще минуту назад он пытался показать мне, что он настоящий мужчина. Его глаза сияли от гордости, и мне казалось, он начнет бить себя в грудь, как истинный шимпанзе.

– А можно это как-то выяснить? – настаиваю я, в кои-то веки не отступив от задуманного.

Он вздыхает так, будто собирается со мной согласиться.

– Почему для тебя это так важно?

– Потому что я хочу знать, действительно ли я за тобой замужем, – улыбнувшись, чтобы смягчить сказанное, я вдруг понимаю, что допустила ошибку. Надо было сказать, что «мы женаты». А теперь он обидится.

– А что? Хочешь уйти и бросить меня, когда тебе вздумается?

– Брак не остановил меня, когда я ушла от Джима, – резонно замечаю я, забыв, что в таком состоянии Маркус никаких резонов не признает.

– Мы в любом случае супруги, как ни крути. – От злости он раздувает грудь. – Да что с тобой? Ты носишь старческую распашонку, и мы почти не занимаемся сексом. Замужем ты или нет, все что мое – твое, и так будет всегда, если ты об этом беспокоишься.

– Твоего здесь не так уж и много. – Я шокирована собственными словами, своей откровенностью и тоном, которым обычно разговаривала с испорченными детьми.

– Не могу поверить, что ты могла такое сказать. У меня есть деньги…

– Правда? – Я изображаю удивление. Он что, хочет сказать, что у него наши с Джимом деньги?

– Инвестиции, трастовые фонды, другой доход, который не так просто вывести со счетов, – уклончиво отвечает он, избегая встречаться со мной взглядом. – Тебе обязательно меня добивать, когда мне и так плохо?

Пристыженная, я опускаю взор. С моей стороны нечестно высказываться в таком духе, когда он и так сломлен, ломая его чувство собственного достоинства. Если бы я не была уверена, что это он украл деньги Джима, я бы промолчала, но теперь не могу.

– Ты озлобилась, Линда. Как грустно. И, честно говоря, я не хочу находиться рядом с тобой, когда ты такая токсичная.

– А что насчет тебя, Маркус? – Я взрываюсь и тоже выбираюсь из постели, чтобы встать с ним лицом к лицу. Да как он смеет проецировать на меня свою вину? – А ты разве никогда не добивал лежачего?

– Ты вообще о чем?

– Я о настоящем Маркусе Бушаре.

– А что насчет него?

Глядя в его полные страха глаза, я понимаю, что стоит немного надавить, и я услышу нечто, чего уже никогда не забуду. Нечто плохое. Даже ужасное. И, помоги мне Господи, я иду напролом.

– Мне всегда казалось странным, что вы оба, и ты, и твой лучший друг, ушли под воду, с той лишь разницей, что он утонул на самом деле, а ты выжил.

– Спасибо твоему мужу, который пытался меня утопить.

– Джим мне не муж, и ты это прекрасно знаешь. А кто ты такой, я не знаю, потому что Бушар даже не твоя настоящая фамилия.

– Я же сказал, что не помню. И я не виноват, что ты мне не веришь.

– Тогда объясни мне, почему ты решил назваться именем своего лучшего друга. Даже если ты сменил его официально, это вообще зачем? Что плохого в том, чтобы быть Тони Фортином?

– Да все в Тони Фортине плохо. – Я никогда не слышала, чтобы Маркус говорил таким тоном. Холодным, спокойным. Угрожающим.

Глава 46

Я никогда не видела Маркуса таким, он готов взорваться от ярости. Вены на шее напряжены, будто провода под током, а лицо такое же белое, как костяшки крепко сжатых кулаков. Он выглядит как боец, которому срочно нужно поколотить грушу, чтобы выпустить пар, и я, надеясь, что он не примется за меня, отступаю на пару шагов назад. Теперь мне жаль, что я так на него надавила.

– Хочешь узнать, что случилось с Маркусом Бушаром? – наконец бросает Маркус.

Он странно на меня смотрит, и я, отрицательно мотая головой, заглядываю ему через плечо, в сторону двери, куда при случае брошусь бежать.

– Для начала, у него было все, чего не было у меня. Хороший дом. Деньги. Родители, которые души в нем не чаяли. К тому же он был очень умен, и у него был шанс добиться чего-нибудь в жизни. В тот день на лодке он сказал мне, что его приняли в университет в Бристоле, куда он и хотел, а мне не хватало баллов даже на то, чтобы побираться на пляже среди отдыхающих.

Я вся обратилась в слух. Теперь я готова на все, лишь бы выслушать его историю до конца и понять, кто такой мой скрытный муж на самом деле.

– Что ты натворил, Маркус? – настороженно спрашиваю я.

– Мне было четыре года, когда отец ушел и оставил нас с матерью, инвалидкой, которая не могла работать. Мы жили на пособия. Я вырос в нищете, Линда. В самой настоящей нищете. Самое дорогое, что было в доме, – это материно инвалидное кресло.

– Ты никогда мне не рассказывал.

– А ты бы не поняла.

Я открываю рот в надежде с ним поспорить, но понимаю, что, возможно, он прав. Хоть я и выросла в пригороде, но дом был наш, а не арендованный, и у нас было все, что необходимо. В отличие от Маркуса, меня любили оба родителя, а их отношения были нерушимы, как скала.

– Какой была твоя мама? – спрашиваю я.

– Она так и не смирилась с уходом отца. Я был ее золотым мальчиком, единственным мужчиной в доме.

– Она еще жива?

– К сожалению, нет. Она умерла от горя через три года после того, как я уехал из Кловелли.

– Ты никогда ее не навещал? – выдыхаю я.

– В то время я работал крупье на круизном лайнере. Да даже если бы не это, я не мог вернуться в Кловелли, где меня воспринимали как нищеброда, чтобы навестить умирающую, недееспособную мать, которую я публично бросил.

– Даже не знаю, что сказать. – Эти слова слетают с губ прежде, чем я успеваю их остановить.

– Если тебя так легко шокировать, то готовься – остальное будет еще хуже, – презрительно усмехается Маркус.

Мне кажется, он втайне меня ненавидит. Даже не втайне, а в открытую.

– Значит, все, что ты мне говорил, было ложью. Ты никогда не жил в Британской Колумбии или в Южной Африке.

– Но я хотел однажды туда съездить, – мотает головой Маркус. – Я приложил столько усилий, чтобы выучить язык…

– Зачем тебе вообще понадобился африкаанс?

– Маркус начал меня учить. Сначала паре затейливых слов после школы, пока мы делали домашку. Его мама каждый день пекла пироги и любила подкармливать меня горячими обедами, так что я повадился ходить к ним в гости. Дом на скале стал для меня вторым домом.

– Я там была. И виделась с Тилли Бушар.

– Вот как? Я планировал однажды разбогатеть и выкупить его.

– Что еще из того, чем владел Маркус, ты хотел заполучить? Помимо его дома и его имени.

– Единственное, чего у него не было, в отличие от меня, это привлекательной внешности и обаяния, но я и их бы отдал ради его популярности в школе. Он был тощим, бледным и рыжим, но он нравился людям, а я нет. Думаю, он подружился со мной только потому, что его мать меня жалела. Она отдавала моей матери обноски сына, и я их донашивал. Унизительное дело.

Я знаю, как он ценит хорошие вещи, дизайнерскую одежду, обувь ручного пошива, отличные рестораны, дорогие сигары и вообще первоклассный образ жизни, и мне жаль, что ему было так тяжело взрослеть в такой обстановке. Но, пожалев его, я тут же вспоминаю, до чего он в итоге докатился, и жалость как рукой снимает.

– Что ты такого делал, что люди тебя не любили?

– Что я делал? – Маркус закатывает глаза. – Помимо того, что я нищенствовал и был в школе единственным, кому предоставляют бесплатное питание?

– Многие школьники получают дотации на питание. Это не проблема.

– Это ты так говоришь, – огрызается Маркус. – И, что забавно, моя мать бы с тобой согласилась. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы жить на пособия, а я это просто ненавидел. Я ненавидел ее саму – это она была во всем виновата.

– Она сидела в инвалидном кресле, Маркус. Как она могла быть виновата?

– Я хотел жить иначе. Хотел нормальный дом. Вкусную еду, а не суп из консервов каждый божий день. Я хотел брать с собой ланч в школу, как все остальные. И отца, который вечером приходит домой с работы. Но больше всего я хотел получить достойное образование и здоровую маму, потому что я ненавидел ее в инвалидном кресле.

Сколько хотелок, как сказала бы моя мама. Но я лучше промолчу, потому что мои слова прозвучат глупо. Я устала и хочу вернуться в постель, но боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить ту хрупкую атмосферу, которая дает Маркусу выговориться. Сначала я должна выяснить, что именно случилось между лучшими друзьями и почему один из них отправился на тот свет.

– Когда я был маленьким, она все время держала меня дома и не позволяла играть с другими детьми. Я до десяти лет даже в ближайшем парке не был. Стоило мне чуть чихнуть, как она не пускала меня в школу.

– Боже, Маркус, звучит жутко, – искренне сочувствую я.

– Так и было, – соглашается он. – Маркус все это знал, но все равно дружил со мной. Я был ему благодарен и восхищался им. Даже обожал.

– Ты хотел быть как он, – прерываю я в надежде понять суть. Теперь мне еще сильнее хочется узнать подробности.

– Он был для меня всем. И без него я был ничем. Так что, когда он сказал мне, что его приняли в Бристоль и он меня бросит одного доживать свою гнилую жизнь, во мне что-то надломилось, и я впал в неистовство.

– Что ты натворил, Маркус? – шепчу я в ужасе.

– Он не умел плавать. – Глаза Маркуса наполняются слезами сожаления. – Я держал его голову под водой, пока он не перестал брыкаться.

Маркус опускается на постель, его тело обмякает. Он тянется ко мне, берет меня за руку и прикладывает мою ладонь к своему сердцу, словно хочет, чтобы я его утешила. А мне кажется, что меня за руку держит призрак покойного Маркуса Бушара. И лишь поэтому я не одергиваю руку.

– А потом я стал им, – констатирует Маркус.

Глава 47

Я сижу за единственным свободным столиком на улице и макаю в присыпанный шоколадом капучино кусок кекса с малиновой начинкой. Начинка вытекает в кофе, будто кровь. Я еще ни разу не была в кофейне Cakes+Co на Чейни-лейн, заведении, крайне популярном среди преуспевающих жителей Стамфорда. Здесь тусуются высокие, светловолосые девушки, еще более худые, чем их джинсы skinny, они водят «Рендж Роверы» и одеваются в Barbour. Это те, которые открыто говорят об оргазмах и настаивают на неприкосновенности личных границ, потому что они высоко себя ценят. Они молоды и, естественно, самоуверенны, а еще забыли вкус кексов, что подают к кофе, и сидят, попивая некалорийный зеленый чай.

Я восхищаюсь тем, как они откидывают слегка завитые волосы назад и держат на коленях сумки кросс-боди фирмы Coast так, будто их ремешки – это наградные ленты почетного легиона. Я никогда не вписывалась в такие компании. Мы с Гейл в молодости втихаря подтрунивали над такими девицами, что было грубо с нашей стороны, но втайне мы все же хотели войти в их круг.

Опустив голову так, чтобы меня вдруг не узнали случайные знакомые, я дрожащей рукой помешиваю кофе. Хотя едва ли у меня есть шанс кого-то здесь встретить – это заведение не для людей моего круга. Шоколад на поверхности пенки тает, превращаясь в липкий комок. Живот крутит. Я знаю, что не выпью всю чашку и едва ли доем кекс, только если откушу крохотный кусочек. Я слишком нервничаю, и, если поем, меня вырвет. Я взяла кофе и выпечку ради проформы. Также, как я для вида распрямила волосы плойкой, надела замшевые высокие сапоги Boden и повязала отмеченный фирменной вышивкой шарф Burgley House. Спектакль, да и только.

Мой муж, хладнокровный убийца, был прав, говоря, что в июне ужасно холодно. Большинство посетителей кутаются в куртки и сидят в сапогах, больше подходящих для середины зимы. А я трясусь в своем летнем, с цветочным принтом, платье и натягиваю жилет на молнии до самого подбородка. Хотя, мне кажется, после пьяного признания Маркуса несколько дней назад я уже никогда не смогу согреться. Я еще не переварила сказанное. У меня в голове не укладывается, что я вышла замуж за убийцу. И что я с ним живу. И сплю в одной постели.

Еще больше меня озадачивает тот факт, что он ведет себя так, будто ничего не случилось и между нами все в порядке, будто ничего такого он мне не рассказывал. И я спрашиваю себя, а не выдумал ли он все это? Но тут я вспоминаю, как он выглядел в тот вечер, те подробности, которые не могу выкинуть из головы, и понимаю, что он говорил правду. Судя по его странному и непоследовательному поведению, могу предположить, что его память все еще хромает и он вообще забыл про наш диалог, что для меня даже безопаснее, ведь он не будет видеть во мне угрозу. Но если он вдруг вспомнит, что рассказал мне, как убил лучшего друга и сделал вид, что произошел несчастный случай, я буду в опасности. Как сказала бы моя мама, один раз убив, остаешься убийцей на всю жизнь. И, судя по моим габаритам, Маркус может сломать мне шею одной рукой.

Как я так вляпалась? Вышла замуж. Развелась. Вышла замуж. Овдовела. Почти вышла замуж. Живу с убийцей. История, достойная очередной жены Генриха VIII. Интересно, я вообще выживу, будучи замужем за Маркусом?

Тяжело вздохнув, я оглядываю посетителей, лишь бы отвлечься от мыслей о том, что Маркус сотворил со своим бедным другом, и от собственного ахового положения. Заведение забито полностью, и через окна видна очередь из посетителей, вглядывающихся в каждого из нас в молчаливой просьбе поскорее свалить и освободить столик.

И тут я замечаю ярко-рыжие волосы и темный джинсовый жилет и вздыхаю, глядя в свою чашку. Я в сотый раз спрашиваю себя, правильно ли я поступаю. Но отступать поздно, Гейл уже фланирует между столиками, высматривая меня кошачьими глазами. Я приветственно поднимаю руку, словно обыкновенная женщина, что пришла встретиться со своей подругой. Прищурившись, Гейл приближается ко мне.

– Так, так, так, а вот и ты, – бросает она, ставя черный кофе на стол. Как и все остальные посетители женского пола, она не взяла выпечку. Гейл всегда следит за весом. Интересно, чем такими темпами зарабатывает это кафе?

Сердце колотится в груди; Гейл садится за столик, немного расстегивает жилет, проводит рукой по волосам и закидывает одну длинную ногу на другую.

– Ты как? – нервно интересуюсь я.

– О, да так себе… Без подруги, без племянниц… – Гейл помешивает кофе так, словно на него злится, хотя на самом деле злится она на себя, прежде всего за то, что променяла нашу дружбу на мужчину. На моего мужчину. Гейл наверняка думает, что я решила сделать первый шаг к прощению. Но она глубоко ошибается. О чем я ей не скажу. По крайней мере, сейчас.

– Ты не облегчаешь мне задачу.

Гейл ухмыляется и пожимает плечом.

– Точно, нет.

– Но я все равно рада тебя видеть, – замечаю я, пряча улыбку за чашкой поднесенного к губам кофе. Она лишь поднимает бровь. – Я серьезно. Я по тебе скучала. А разве могло быть иначе?

– Легко скучать, когда у тебя под рукой сексуальный, горячий, восставший из мертвых любовник, – грубо хихикает она. Поерзав на стуле, я оглядываюсь на случай, если кто-нибудь нас услышал.

– Как у тебя с Маркусом? – спрашивает Гейл, посерьезнев.

– Все у нас нормально, спасибо. – Похоже, ее удивил мой сдержанный ответ.

Я ожидала от нее подобного вопроса и заранее подготовила ответ, но, как и всегда, Гейл видит меня насквозь. Вот и теперь она сканирует меня взглядом, способным распознать любую ложь.

– Подозреваю, что вы еще на той стадии отношений, когда двое не могут насытиться друг другом, – тихо произносит она, приложив к губам увешанные кольцами пальцы.

– Я же сказала, все в порядке. – Я пытаюсь выдавить смешок и притворяюсь, будто смущена.

– В порядке? – озадаченно подняв брови, переспрашивает она.

– Я хочу поговорить о тебе, – настаиваю я. – Просто хочу понять, чего ты добиваешься.

– Конечно, хочешь, – краснея, огрызается она.

– Что с тобой, Гейл? В смысле, что, помимо наших испорченных отношений, тебя расстраивает? Ты выглядишь раздосадованной.

– Все как обычно – проблемы с мужчинами, – морщится она. – Знаешь ли – хотя нет, не знаешь, у тебя же есть Маркус.

Я вздрагиваю, но если Гейл думает вывести меня на откровенность, то она ошибается. Я молчу, и она закусывает губу.

– Мне было очень тяжело от того, что тебя нет рядом. Я скучала по тебе, детка, очень, – наконец признается она и тянется к моей руке. Но я резко отдергиваю руку, и Гейл, нахмурившись, вопросительно смотрит на меня.

– Ты какая-то дерганая.

– Прости, я повредила запястье, вот и все. – Я поворачиваю руку ладонью вверх, чтобы показать ей мерзкий фиолетовый синяк, расплывшийся по запястью, как уродливый браслет.

– Ауч. – Гейл сочувственно поджимает губы. – Как ты умудрилась?

– Случайно, – выпаливаю я, заставляя себя сделать глоток кофе.

Гейл снова вперивается в меня взглядом, на сей раз с подозрением.

– А я и не говорила, что нарочно.

– Что бы там ни было, я рада, что ты согласилась со мной встретиться. Я сомневалась, что ты придешь.

– Шутишь? Я ждала твоего звонка все шесть месяцев.

– Правда?

Она кивает и зажмуривается – ее глаза полны слез.

– Не смей тут раскисать, Гейл Сомерсби! – предупреждаю я, и она открывает глаза. Кажется, моя ухмылка ее удивляет.

– Божечки. С годами я превращаюсь в маленькую плаксивую девочку. Я никогда не была такой эмоциональной.

– Ты обычный человек, Гейл. Не кори себя.

В порыве чувств Гейл снова тянется через стол и, наклонившись, кладет ладонь на мою здоровую руку.

– У тебя кожа холодная и грубая, такого раньше не было, – смеюсь я. – Кто ты такая, и что ты сделала с моей лучшей подругой?

– Я что, до сих пор твой лучшая подруга? Ты когда-нибудь простишь меня за то, что я сделала? – в сердцах вопрошает Гейл, печально опустив уголки губ.

– Ты всегда будешь моей лучшей подругой, несмотря ни на что, – лгу я так, чтобы она мне поверила, поскольку это часть моего плана. – Если уж я нашла в себе силы простить Джима, то тебя и подавно.

Гейл радостно вздыхает.

– Ты всегда была большим человеком, – замечает она.

– Ну спасибо, я-то думала, что похудела…

– Я не так выразилась, но ты поняла, о чем я, – отмахивается Гейл. Она откидывается на спинку стула и оценивающе смотрит на меня. – Ты выглядишь уставшей.

– Еще раз спасибо, – морщусь я. – А ты выглядишь потрясающе. Как всегда.

– Тебя портит синяк под глазом.

– Что? А, этот… – Я прикладываю пальцы к глазу, вдруг осознав, что моя попытка скрыть синяк консилером явно провалилась. Как я и планировала. – Ничего страшного, просто очередной…

– Несчастный случай.

Она с вызовом смотрит на меня, и меня охватывает дрожь. Кажется, будто ограды садика кафе сдвигаются вокруг меня так, что мне становится нечем дышать. Боясь потерять над собой контроль, я обхватываю голову руками и крепко зажмуриваюсь.

– Ты собираешься рассказать мне, что у вас на самом деле творится? – спрашивает Гейл не терпящим возражений деловитым тоном.

Глава 48

На подходе к дому подувший в спину ветер разметал мне волосы вокруг лица; пикапа на дорожке уже нет, и хорошо, что Маркус уехал, куда бы он там ни собрался, – у меня есть время снова поискать его второй телефон. Я не слишком надеюсь его найти, потому что уверена, он взял его с собой, но попробовать стоит. Гейл, конечно, согласилась мне помочь, но шанс разузнать что-нибудь самостоятельно я упустить не могу.

Стоило мне зайти в теплую, такую родную кухню, как в сумке завибрировал телефон. Я быстро прокручиваю сообщение, испугавшись, что Гейл передумала. Но нет, как раз наоборот: она точно в деле.

«Каков ублюдок. Убить бы его за то, что он с тобой сделал. А я могу. Короче, можешь на меня рассчитывать. XXХ».

«Спасибо, Гейл, – быстро печатаю я, не забыв добавить подходящее эмодзи. – Кто, как не ты, можешь мне помочь. Ты единственная, кто смог найти Маркуса. XX». – Не могу удержаться от сарказма. И от того, чтобы поставить на поцелуй меньше, чем она прислала мне.

«Худшая ошибка в моей жизни. Обещаю, я больше тебя не подведу. Не стоит благодарности. Это меньшее, что я могу сделать. Для этого и нужны друзья. XXХ».

«Точно», – печатаю я в ответ, попутно обдумывая слова Гейл о дружбе. Она уже однажды меня предала, и я не могу ей доверять. Возможно, с моей стороны было рискованно позволить ей играть в детектива и копать под моего лживого муженька, но теперь уже поздно. Хотя, если Маркус узнает, он будет в ярости. Мне приходит в голову, что мы обе можем оказаться в опасности. Но Гейл – мое секретное оружие. К тому же я ее не заставляла. Она сама вызвалась помочь. По ее собственному выражению, она готова сделать ради меня что угодно. Прямо как Джим, пытающийся загладить свою вину перед Маркусом. Идиот.

Мне пришлось притвориться, будто синяки под глазом и на запястье – дело рук Маркуса, но это придало моим словам больший вес, так что я ни о чем не жалею. Не будь у нее доказательств, Гейл едва ли так просто согласилась бы участвовать в моем плане. Да и теперь, когда я знаю, что Маркус сделал со своим лучшим другом, я уверена, что он способен причинить мне боль – не только эмоциональную, но и физическую – как бы вопиюще это ни звучало. И все равно меня одолевает чувство вины. Ложь она и есть ложь, как ни крути. А я лжецов ненавижу. Получается, я могу быть неплохой актрисой – в кафе я все время озиралась и вздрагивала, как запуганная, и Гейл раздула из мухи слона, обозвав Маркуса последними словами и пригрозив отрезать ему яйца.

– Мужики, ну-ну, – рявкнула она и пошла к стойке, где заказала себе самый большой кусок кекса и умяла его в три укуса.

Поставив сумку на кухонный стол, поверхность которого помнит прикосновения ладошек моих девочек с самого детства, я скидываю жилетку, вешаю ее на спинку стула и потираю руки в надежде хоть немного их отогреть. С возрастом я все больше мерзну, как меня и предупреждала мама. А я ей не верила. У матерей и дочек всегда непростые отношения, разве нет? Единственное, чего мне хочется, – это поставить чайник, заварить чашечку чая и похандрить немного, возможно, даже как следует проплакаться, но я заставляю себя приняться за дело. Где может быть этот долбанный телефон?

Обводя взглядом комнату, а потом и потолок, я пытаюсь представить, куда Маркус мог его задевать. Взгляд падает на стоящую на комоде умную станцию Amazon. Ее купил Джим, он обожает такие штуки. Чего не скажешь обо мне. Я ничего не смыслю в технологиях, да и Маркус не лучше. Наверное, Алексе одиноко без Джима. И мне, порой, тоже. Нам всем его не хватает. Кроме Эбби, которая и сама находится не в лучшем положении.

– Алекса, скажи, кто мой муж? – рявкаю я в сторону станции.

– Странно, что ты этого не знаешь, – удивляется Алекса.

– Алекса, где Маркус прячет свой телефон?

– Звоню на телефон Джима, – отвечает Алекса, восприняв только одно слово из всей моей фразы.

– Удачи, – бурчу я, борясь с желанием провести вечер с умной станцией, забрасывая ее странными вопросами типа: «мой муж мне изменяет?» и «мой муж на самом деле мой муж?». Скинув сапоги, я плетусь наверх, уверенная, что Маркус спрятал мобильный на втором этаже. Надо порыться в его вещах. Именно там я прятала чеки, если слишком много тратила на девочек или на себя саму. На дне обувной коробки, чтобы Джим точно их не нашел. Если телефона на втором этаже нет, я окажусь в тупике – вряд ли Маркус прячет его в гараже или в летнем домике, он ненавидит хозпостройки и не приближается к ним без особой надобности.

Я почти поднялась по лестнице, и тут до меня дошло. На дне обувной коробки. Боже, неужели все так просто? Перепрыгивая через ступеньку, я врываюсь в спальню. Распахиваю дверцу шкафа с такой силой, что она отскакивает обратно. Я отодвигаю вешалку за вешалкой – все сплошь льняные рубашки, брюки и пиджаки – и тут понимаю, как мало у Маркуса зимних вещей. Обувные коробки спрятаны в самом темном углу. Я помню, что у него четыре пары башмаков: в ресторан, на танцы и прочее. Одни черные – на похороны, две пары коричневых и одни белые от Russel & Bromley – кожаные лоферы с железной перемычкой, которые были на нем в день нашей свадьбы. Он думает, что белый делает из него модника, так что любит эту пару больше всего. Эту коробку я и беру первой. Ему повезло, что у него вообще есть свои вещи, – из чистой сентиментальности я перевезла его пожитки из Греции и оставила их в хранилище на случай, если когда-нибудь снова захочу к ним прикоснуться. Маркус был ужасно тронут моим поступком и настоял на том, чтобы забрать все обратно. И в итоге это я, а не он, заплатила конскую сумму за хранение его вещей.

Я залезаю в смятую шуршащую бумагу внутри коробки и тут же нащупываю нечто твердое и гладкое. Зажмурившись, я восстанавливаю дыхание – просто не верится, что мне вот так сразу повезло. Пожалуйста, пусть так оно и будет! В руке лежит слегка устаревшая модель телефона на Android. Есть! Я победно вскидываю руки.

И тут до меня доходит: я найду там нечто, что меня расстроит и причинит боль. Но сколько бы я ни готовилась к правде, легче мне не станет, так что я нажимаю на кнопку, и экран загорается оранжевым и красным, цветами, напомнившими мне далекое солнце, что всходило над морем в день нашей свадьбы. Наверное, поэтому Маркус выбрал эту заставку.

Он заблокирован. Ничего удивительного, дурында. Маркус не дурак. Нет, он, конечно, ступил, оставив телефон дома, но он не настолько глуп, чтобы ставить паролем день нашей свадьбы – 0106… Бинго! Экран разблокирован.

Здесь куча приложений: «Не просто друзья», «Флирт и ничего больше», «В поисках секса», «Любой пол и кошелек», «Трахни подружку», «Порно-ассистент», «Свидания с продолжением». Я кликаю на все. Один за другим. И меня тошнит. Названия у приложений разные, но суть одна и та же: сплошные огромные сиськи и эрегированные пенисы, на одном из фото кто-то кончает на полное покорности женское лицо. Я еще та ханжа и в свои пятьдесят восемь едва могу произнести слово «член» вслух. И только мне показалось, что хуже уже не будет, как я перехожу в галерею и глаза вылезают из орбит. Сотни фото настоящих женщин. Не тех, что бывают на сайтах знакомств, а нормальных, чьи фото сделаны без их согласия.

Размытые снимки обтягивающих ягодицы джинс, оголившиеся трусики какой-то девушки, что поднимается по железной лестнице метрополитена Питерборо, крупный план глубокого декольте, снятый через плечо. Так вот чем Маркус занят вне дома – сталкерит обыкновенных, занятых своими делами женщин на улицах Стамфорда и Питерсборо. Господи Иисусе, я замужем за извращенцем. За хищником. За монстром. За убийцей.

Мне надо присесть, иначе я упаду замертво. Я бухаюсь на кровать, осторожно, чтобы случайно не лечь на половину Маркуса, – теперь от мысли об этом человеке я вся скукоживаюсь, как пожухлый лист. Ужас от того, что он делает, от того, на что он способен, заставляет меня задыхаться. Наружу рвется вопль: «Лжец!» А потом: «Изменщик!» Я помню тот вечер на пляже, когда он заигрывал с женщиной, которую я несправедливо окрестила Лило Лил, словно она дешевая шмара-перестарок. Я не напрасно расстроилась и разозлилась тогда, хотя он утверждал, что я делаю из мухи слона и такая же чокнутая, как все его бывшие. Теперь мне не больно от этих воспоминаний. Ублюдок. Все мое тело напрягается от праведного гнева. Кажется, мышцы не расслабятся уже никогда.

– Что ты делаешь, Линди? – раздается позади меня. Голос монстра, что взрезает тишину, словно острый нож.

Глава 49

– Не смей называть меня Линди, Маркус Бушар, или как там тебя, Тони Фортин? – огрызаюсь я, не подумав, и швыряю телефон ему в лицо; мобильный пролетает мимо, поверх его плеча, и, невредимый, падает на ковер. Ссутулив плечи и широко раскрыв глаза, вдруг все понявший Маркус даже не пытается поднять телефон с пола. Он знает, что самое плохое уже свершилось и я все видела. Меня охватывает ярость, губы искривляются и руки сжимаются в кулаки.

– Ты мне отвратителен! Как ты мог?!

Я жду потока невнятных оправданий или взрыва ярости от того, что я рылась в его вещах. Но ничего такого не происходит. На вид ему просто стыдно: он стоит красный, с выражением лица как у кролика, перепуганного фарами машины на трассе.

– Я могу объяснить, Линда. – Он подходит ближе и протягивает мне руки так, словно я должна упасть в его объятия. Но я отступаю и предостерегающе вытягиваю руку.

– Не смей ко мне приближаться, – по-змеиному шиплю я. – Мне даже смотреть на тебя тошно, уж тем более тебя касаться.

Он слегка склоняет голову на бок, зная, что обычно я нахожу этот жест очаровательным, но сейчас я только фыркаю в отвращении.

– Это не то, что ты думаешь, – запинаясь, произносит он наконец, глядя на носки своих ботинок, не в силах поднять взгляд на женщину, узнавшую его маленький мерзкий секретик.

– Скажи это тем несчастным, ничего не подозревающим женщинам. А еще тем, которые с сайтов по поиску сексуальных приключений! – ору я. – Сама не понимаю, как еще не выцарапала тебе глаза.

Меня бесит, что в ответ он лишь поднял брови, словно осудил мой выбор слов. Он резко вздыхает и молчит. А потом неожиданно разворачивается и уходит, оставив телефон лежать на полу.

– Ну, давай, вали, чертов трус! – Я бегу за ним в коридор, борясь с желанием как следует влепить ему по затылку. – Что, тебе больше не нужен твой драгоценный телефон? – саркастично кричу я.

Ничего не говоря, Маркус захлопывает дверь гостевой спальни у меня перед носом.

– Лучше бы ты никогда не возвращался, лежал бы там, на дне моря! – ору я. Видения, полные мести, затмевают мой разум. Но от них легче не становится.

Внезапно выдохнувшись, я, пошатываясь, плетусь в спальню, опираясь на стены, и, упав на постель, сворачиваюсь калачиком. Отшвыриваю его подушку через всю комнату. Не хочу даже ощущать его запах. Прижав обе руки ко рту, чтобы заглушить звук, я реву до тех пор, пока не превращаюсь в жалкий сопливый комок плоти. Гнев поднимается во мне снова и снова, и с тошнотворным чувством приходит осознание, что Маркус лишь притворяется, что любит женщин. На самом деле он всех нас ненавидит.

Мне почти жаль, что он мне не влепил, потому что тогда я бы вызвала полицию, вышвырнула его из своего дома и, может, даже получила охранный ордер. В любом случае, завтра я потребую, чтобы он ушел. Будет непросто. Маркус вернулся из мертвых, чтобы быть со мной, и ему некуда идти, так что он будет противиться моему решению до последнего. Без меня он бездомный, безработный и сломленный. И, насколько я знаю, у него даже нет настоящих документов. Официальных, подтверждающих его личность. Интересно, как Гейл удалось посадить его на самолет без паспорта. Наверняка Маркус успел завести в Албании мутные связи. Я прокручиваю эту мысль снова и снова и понимаю, что пора менять тактику. Если я хочу избавиться от Маркуса навсегда, то мне нужно думать, как он, и быть на шаг впереди него. Моя мама любила старую английскую поговорку: «Освежевать кошку можно многими способами». Крысу – в случае Маркуса Бушара.

Глава 50

– Твою мать, детка, – недоуменно комментирует Гейл, машинально наполняя мой бокал очередной порцией красного вина. Мы уже слегка поддатые, и я не могу не вспомнить о той ночи на лодке, когда я, пьяная, выдала ей свои страхи о том, что убила собственного мужа. Теперь я почти жалею, что это оказалось неправдой. По сравнению с двумя днями после ссоры, когда Маркус хранил ледяное молчание и наотрез отказывался обсуждать случившееся, срок за решеткой кажется не таким уж и плохим вариантом.

Гейл чуть не наделала в штаны, по возвращении с работы обнаружив меня у своей лодки. В последний раз мы встречались в кофейне всего два дня назад, так что едва ли она ожидала увидеть меня так скоро. Но, будучи моим преданным другом, взглянув в мое заплаканное лицо, она препроводила меня внутрь; предложила остаться на ночь, да если, черт возьми, понадобится, хоть навсегда. Я побаловала ее рассказом о том, что случилось, и она выслушала меня с широко открытыми от удивления глазами.

Гейл выглядит лет на тридцать – на ней черный жилет из кожзама, в ушах огромные кольца, достающие до самых плеч, и жвачка во рту. А вот я вполне тяну на свой возраст: в мамских джинсах с эластичным поясом, полосатой кофточке и с невзрачными серьгами-гвоздиками. Незаметная, нелюбимая жена средних лет.

– Но если он забрал твой телефон и сумочку и запер тебя в доме, как ты выбралась? – на секунду Гейл перестает жевать резинку.

– Выскочила в окно, – лгу я, не моргнув глазом.

– Господи. В твоем возрасте это может плохо кончиться, – не к месту смеется Гейл и хлопает себя по губам, попутно пролив красное вино на кофту.

– Я дошла до стоянки такси и попросила Али меня подвести, он согласился, хотя у меня совсем не было денег.

– Святой человек, – одобрительно тянет Гейл и, вдруг задумавшись, надувает губы. – А что насчет грешника, который ждет тебя дома? Он узнает, что ты сбежала, и пойдет тебя искать.

Мотая головой, я снимаю с крючка кухонное полотенце и безуспешно пытаюсь промокнуть пятно на кофте Гейл, отчего оно становится только больше.

– Я оставила ему записку, где пригрозила, что обращусь в полицию, если он попытается меня найти.

– А почему ты этого не делаешь? – задумчиво спрашивает Гейл.

– Не делаю что?

– Не идешь в полицию.

– Гейл, – плаксиво начинаю я. – Ты же знаешь, что бывает с женщинами в таких случаях. Когда их мужья… – я сглатываю, пытаясь подобрать нужное слово, – ведут себя жестоко…

– Нет, – признается она, прикуривая очередную сигарету, хотя предыдущую загасила только что.

– Они встанут на его сторону. Никто не поверит в мою версию событий. Маркус умеет быть убедительным, когда ему это нужно. К тому же…

– Что? – Гейл вскакивает на ноги и смотрит на меня глазами разъяренной пираньи.

– Он угрожал, что расскажет свою версию событий. Говорит, что, если я его брошу или расскажу о том, что он сделал, он пойдет в полицию и заявит, что ошибся и Джим не виновен. Гейл, он собрался всем сказать, что это я пыталась его убить.

Гейл резко вздыхает и озадаченно смотрит на меня.

– Но они ему не поверят. Никто ему не поверит, тем более полиция. Где доказательства? Да и Джим не откажется от своих показаний.

– Маркус пообещал: его лечащий врач подтвердит, что память вернулась к нему только что. Они спишут предыдущие показания на травму и попросят предоставить новую версию событий, на сей раз правильную, в которой преступник – я, – мой голос срывается на отчаянный крик. – Чтобы упечь меня за решетку! И неважно, что скажет Джим, все подумают, что он просто меня выгораживает.

– Твою мать. – Гейл давится сигаретным дымом и в отчаянии проводит рукой по лицу, размазывая тушь под глазами.

– Я не знаю, что делать, Гейл. Я не могу бросить Маркуса, вдруг он выполнит обещанное и пойдет в полицию? Но как я с ним останусь? После всего, что он сделал. А сам он не уйдет, потому что после развода у него ничего не останется. Безвыходная ситуация. – Голос ломается, я откидываюсь на спинку дивана, притягивая Гейл к себе. Обхватив бокал, я разглядываю капающие в вино слезы.

– Вот урод. – Глаза Гейл загораются от гнева; она дает мне сигарету. Я глубоко затягиваюсь, и дым обжигает губы. Я отдаю сигарету обратно.

– Это парная игра. – Гейл снова встает, разбрасывая вокруг пепел. – Поняла, – вдруг восклицает она, – нам нужны доказательства.

– Доказательства чего? Его телефон с приложениями и фото бесследно исчез. Я же говорила, – тихо молвлю я, озадаченная ходом ее мысли.

– Доказательства измены.

– Какой измены? – спрашиваю я, борясь с внезапно нахлынувшей ревностью, которую не должна чувствовать.

– Со мной, – ехидно замечает Гейл. Это выражение лица ей идет.

– Ты о чем? – Я резко выпрямляюсь. – Ты уже пыталась зацапать моего первого мужа и решила сделать это со вторым?

– Не будь дурой. – Она морщится то ли от смеха, то ли от отвращения. – Мы заманим его в ловушку. Подставим его. У тебя будут все доказательства, чтобы развестись с ним в одностороннем порядке. И куда он потом пойдет? В полицию? Они решат, что он просто тебе мстит.

Слова Гейл проносятся в моем мозгу с невообразимой скоростью.

– Знаешь, а это может сработать. Но как? Что нам делать?

– Тебе ничего не надо делать. – Гейл расплывается в ухмылке. – Я заманю его сюда, напою и, когда он отключится, раздену, уложу в постель и надену что-нибудь сексуальное. Потом выложу селфи с разных ракурсов в соцсети, и все поймут, что он шпилит лучшую подругу своей жены.

– И все поймут, что ты мерзавка и разлучница, – замечаю я, решив, что мои слова недалеки от истины. Она пробралась в мой дом, влезла в мою семью, как только у нее появился шанс.

– Да плевать мне, – пожимает она плечами так, словно ей и правда все равно. – Мы обе знаем, как много я тебе задолжала, и так я хотя бы попытаюсь загладить вину.

– Думаешь, он клюнет? – Я ужасно волнуюсь, и меня одолевают сомнения.

– А какой мужик не захочет кусочек вот такого вот пирога? – Гейл трясет задом.

– Мне нравятся твои моральные принципы, – замечаю я, извинительно улыбнувшись за то, что посмела сомневаться в ее прелестях. – Они такие…

– Аморальные, – хихикает она.

– Даже не знаю. В смысле, мы же нарушим закон, разве нет? К тому же это нечестно. Наверняка есть какой-то другой способ.

– Нет. Ты же сама сказала, помнишь? Он здорово тебя подставил, и, чтобы однажды от него избавиться, ты должна победить его в его же игре. Все равно ничего лучше он не заслуживает после того, что сделал с теми женщинами. Он кусок дерьма, Линда. Так что не жалей его. Только если…

– Если что? – Я поднимаю взгляд на Гейл.

– Только если у тебя нет к нему чувств.

Глава 51

При мысли о том, что Гейл права, у меня сводит живот. У меня и правда до сих пор есть чувства к Маркусу. Несмотря ни на что. И, думаю, я навсегда останусь к нему неравнодушна. Но я достаточно мудра, чтобы понимать, что одной любви недостаточно. Вернувшись домой, я включила сначала «Жителей Ист-Энда», а потом «Корри», но, как ни смешно, моя жизнь куда более драматична, чем обе мыльные оперы вместе взятые. Когда я еще только входила в дверь, Маркус, завидев мое состояние, тут же ретировался вверх по лестнице, наверняка испугавшись, что я затею ссору. Еще только десять, а ночь уже кажется бесконечно длинной. Я не усну, хотя и выпила три четверти бутылки вина. Я трезва как стеклышко, наверное потому, что в крови больше адреналина, чем алкоголя.

Я сварила кофе и добавила в него молока, как делала мама, когда была слишком взволнована и не могла уснуть, и заела его заварным кремом, чтобы разбавить алкоголь в желудке. Наверху скрипнула половица. Нажав паузу на пульте, я прислушалась. Раздался звук смыва, и снова скрипнула половица – Маркус сходил в туалет и вернулся в кабинет Джима, который с недавнего времени оккупировал без зазрения совести. Мне уже неинтересно, что там происходит на площади Альберта в сериале; я выключаю телевизор и, поджав ноги, потуже затягиваю пояс халата.

Гейл умоляла меня остаться на ночь, утверждая, будто мне небезопасно возвращаться к Маркусу.

– Ты хоть знаешь, что восемьдесят процентов жертв были убиты теми, с кем они близко знакомы? – заверяла она так, будто подписалась на Netflix. Я ее высмеяла, сказав, что она пересмотрела криминальных документалок; но и мне самой было трудно избавиться от неприятных мыслей, учитывая, что именно сделал Маркус со своим лучшим другом.

Я напомнила Гейл, что с Маркусом мне нужно вести себя как обычно, что бы это ни значило, и она сдалась, но вдруг вспомнила, что он отнял мой телефон, и спросила, как мы будем связываться. В итоге мы решили, что я воспользуюсь стационарным телефоном. Буду звонить ей время от времени на мобильный, чтобы она знала, что я в порядке. Было бы слишком рискованно говорить в присутствии Маркуса, так что мы договорились так: три гудка – все хорошо, два – помоги мне. Потом я настояла на том, что мне пора домой.

– Ты не знаешь, что он со мной сделает, если я не вернусь.

Бедняжка Гейл. У нее чуть глаза не выскочили из глазниц, когда я это сказала. Она всегда любила хорошую драму. Не могу поверить, что она так просто купилась: мне даже не пришлось ее уговаривать – она сама предложила подставить Маркуса. Я будто конфетку у ребенка отняла, вот так все было просто. Я не лукавила, сказав, что восхищаюсь низкими моральными качествами Гейл. На них-то я и рассчитывала. И хотя она была шокирована, узнав, что в телефоне Маркуса куча приложений для свиданий и секса и тайных сьемок несчастных женщин, подозреваю, она уверена, что такова суть любого мужчины на этом свете. Зато она была и правда в ужасе от того, что Маркус якобы удерживает меня взаперти и не отдает мне телефон. Вот это задело ее женские чувства и дух независимости.

Но все не совсем так. Телефон у меня в сумочке, на беззвучном режиме, и ключи от входной двери там же, так что я вольна уходить и приходить, когда мне вздумается. Единственная опасность, которая могла ждать меня по возвращении домой, это любовная атака со стороны Маркуса, который еще утром прервал свое ледяное молчание. Весь день он обещал мне несметные подарки, готовил трапезы, наливал ароматные ванны, массировал ноги, не настаивая на интимном продолжении. Было забавно. Но теперь, вернувшись, я тут же почувствовала кардинальную перемену – по его пустым, темным глазам. Я даже знаю, что будет потом – скоро он начнет меня обесценивать и унижать. Такие люди, как Маркус, которых я теперь раскусила, поскроллив ответы на сайте Quora, – это нарциссы, страдающие расстройством личности. Они предсказуемы, жестоки и садистичны по отношению к другим.

Я не могу сказать Гейл, что эта форма манипулятивного абьюза куда как хуже, чем физическая жестокость. Она не поймет, что он травмировал меня настолько, что я сама стала болью; он притягивает и отталкивает меня в надежде удержать надо мной контроль, окатывает меня ледяным молчанием, а затем вопрошает, в здравом ли я уме, поскольку он же меня газлайтит и проецирует свою вину на меня. Он довел меня до того, что я сомневаюсь в трезвости своего рассудка, и провоцирует во мне тревожность. Я наплела Гейл, что заперта в собственном доме, но на самом деле я заперта в своем теле. Может, Маркус и не забирал у меня телефон и не ставил мне синяк под глазом, но мог бы – во время одной из своих вспышек ярости, так что я была недалека от правды.

Эбби не зря говорила, что все мужчины – лжецы, но женщины, как выяснилось, тоже так могут. Гейл ни на секунду не усомнилась в моих словах. Кто бы мог подумать, что я такая заправская лгунья? Джим. Маркус. Гейл. За последний год мы все делали вещи, которые даже не могли себе представить. Мужчины лгут, потому что могут, потому что это дает им власть над нами. Женщины лгут, потому что у нас нет выбора и потому что мужчины нас вынуждают. По крайней мере, я так думаю.

И еще кое-что: жизнь может измениться в считаные секунды. Даже в одно мгновение. Хороший человек может стать плохим, но может ли плохой человек стать хорошим? Я думала, что я хороший человек. Но так ли это? Я бросила мужа, предала дочерей, и все ради того, чтобы начать новую жизнь вдали от них. Чтобы путешествовать. Чтобы обрести свободу. А в итоге я в тюрьме, созданной своими же руками. С таким же успехом я могла сидеть за решеткой в соседней с Джимом камере.

Меня не оставляет один вопрос, к ответу на который я не приблизилась ни на шаг: а что с деньгами Джима? А Маркус – может, он просто прикалывается, сидя на сайте Fuckbuddy.com? Эбби и Рози настолько отдалились друг от друга, что уже никогда не помирятся. И той семьи, что я помню, больше нет. Зато ложь все та же – ложь жизни с человеком, который, как выяснилось, никогда меня не любил, потому что нарциссы на любовь не способны. Одно радует: план мести, придуманный Гейл, может подарить мне свободу от мужа. И я уже вся в нетерпении.

Глава 52

Наконец-то день выдался теплым; Маркус в шортах и рубашке с коротким рукавом стрижет лужайку возле дома. В кои-то веки он не подвязал волосы, и они лежат на его плечах, как грива льва-альбиноса. «Ему идет», – неохотно подмечаю я и тут же сокрушаюсь, что отрезала свои локоны. Развешивая белье, я глубоко вдыхаю запах свежескошенной травы, и он уносит меня в детство, к летним барбекю и надувным бассейнам, к маминому картофельному салату и папиным отменным бургерам.

Забавно – человек изобрел философию, психиатрию, науку, он строит роботов, что выглядят как мы, но совершенно бессилен против собственных воспоминаний. Стоит им нахлынуть, и они утягивают нас за собой, порой сбивая с ног. Глаза наполняются слезами – я до сих пор скучаю по тем бесценным дням, когда родители были живы.

– Ты в порядке? – спрашивает Маркус, остановив газонокосилку, чтобы опустошить контейнер для сбора травы.

Он заметил, что я плачу, и притворился, что ему не все равно. А я не прячу слезы. И не отвечаю. Лишь поджимаю губы и отвожу взгляд.

– Ты долго еще будешь так себя вести, Линда? – Вздохнув, он проводит рукой по своей гриве.

Мне хочется подколоть его, ответив, что я буду так себя вести до тех пор, пока он не перестанет воровать деньги Джима. Еще утром я обнаружила, что со счета пропали очередные пять тысяч фунтов. Боюсь даже представить, что скажет Джим, когда узнает. Но если он думает, что я продам дом и отдам Маркусу половину суммы, то он глубоко заблуждается. Через мой труп. Джим не знает, что я даже не связалась с риелтором и уж тем более не выставляла дом на продажу.

Закатив глаза в ответ, как сделала бы это Эбби, я злобно прижимаю его трусы к бельевой веревке прищепкой, и он, разочарованно пожав плечами, снова включает газонокосилку. Звук мотора заполняет висящую между нами тишину.

Будь Гейл здесь, она спросила бы, почему я до сих пор стираю его одежду. Я задаюсь тем же вопросом, и мне кажется, все это потому, что я была женой дольше, чем ею не была. Будто героиня фильма «Степфордские жены», я затаскиваю пустую бельевую корзинку обратно в дом, достаю вторую партию постиранных вещей Маркуса и спешу на кухню, чтобы проверить, как поживает в духовке любимый Маркусом рыбный пирог. Он еще недостаточно подрумянился, пусть постоит минут десять. Я включаю таймер.

Убедившись, что косилка снаружи еще работает, а Маркус находится в пределах видимости, я снимаю трубку стационарного телефона и набираю знакомые цифры.

– Как дела? – Гейл отвечает после четвертого гудка.

– Все так же, – подавленно отвечаю я. – Он стрижет лужайку.

– Почему ты не повесила трубку после третьего гудка? Кстати, я все решила.

– Что ты решила? – нахмурившись, я пытаюсь понять, о чем она говорит.

– Я купила тебе запасной телефон.

– Ого! Спасибо, Гейл. – Я тронута.

– Как тебе его передать?

– Хм-м-м… Может, положишь его в пластиковую коробку, куда почтальон обычно складывает посылки? В ту, что под крыльцом. Маркус туда никогда не заглядывает.

– Давай. Дождусь темноты, когда шторы на первом этаже будут задернуты, и сделаю. Ну как тебе план?

– Ага, звучит отлично. А ты уже думала про наш второй план?

– Ты все еще хочешь его реализовать?

Мне боязно, что Гейл начала сомневаться. Вчера она много выпила, расхрабрилась, а сегодня, протрезвев, она может взглянуть на вещи иначе.

– А ты? В смысле, я пойму, если ты передумаешь и не захочешь мне помогать. Я не могу просить тебя…

– Конечно, не передумаю! – защищается Гейл, как я и рассчитывала. – Я же сказала. К тому же ты меня и не просила, я сама вызвалась. Я решила, что это ты передумала, вот и все.

Я не верю Гейл, но это не важно. Главное, что она все еще в деле. И хорошо, что она полагает, будто сама проявляет инициативу.

– Когда ты это сделаешь? – спрашиваю я, намеренно избегая слова «мы».

– Когда скажешь, детка. Я на низком старте.

И вдруг мне представляется, как Гейл действует в одиночку. Случиться может что угодно. Маркус может ее заподозрить; тогда он откажется пить и спать с ней. Я даже не знаю, находит ли он Гейл привлекательной. Что до Гейл, она может струхнуть, или сама напиться, или забыть сделать фото. Когда ему нужно, Маркус – отличный любовник, и, зная Гейл, она может просто насладиться сексом и плюнуть на мои интересы.

– Знаешь, Гейл, я волнуюсь, что что-то может пойти не так. Я не смогу жить дальше, если он тебя раскроет и причинит тебе боль.

– Причинит мне боль? Да брось ты, – фыркает она. – Я могу о себе позаботиться, так что не волнуйся.

– Ты никогда не видела его в приступе ярости. Он может тебя избить или еще что похуже. – Я замолкаю в ожидании, когда до Гейл дойдет.

– Ты имеешь в виду убийство? Думаешь, он на такое способен?

– Не знаю, Гейл, просто… В смысле… Это не в первый раз.

– Боже, вот ублюдок. Кто? Когда? Как?

– Он убил настоящего Маркуса Бушара. Я не хотела тебе говорить на случай… Не хотела тебя пугать…

– Твою мать, Линда. Он сам тебе сказал, или ты выяснила?

– Он сам сказал. – Кивнув, я крепко зажмуриваюсь. Меня до сих пор трясет от пьяного признания Маркуса. – Потом расскажу подробнее. Если честно, меня тошнит при одной этой мысли.

– Ты замужем за убийцей.

– Если он убил однажды, то может сделать это снова, – предупреждаю я, стараясь не обращать внимания на благоговейный трепет, мелькнувший в голосе Гейл. – Вот почему я не могу оставить тебя с ним наедине. Я никогда себе не прощу, если с тобой что-нибудь случится.

– Но а как иначе?

– Может, я спрячусь у тебя на лодке?

– Слишком опасно, – тут же выпаливает Гейл. – К тому же он не разрешает тебе выходить из дома.

– Ладно. – Я сглатываю. Мне трудно быстро придумывать очередную ложь. Да и вообще в моих россказнях навалом нестыковок. – Может, ты позвонишь мне на запасной телефон прямо перед его приездом, и я буду на связи, подслушивать на всякий случай? И смогу прийти к тебе на помощь, если понадобится.

– Неплохая идея, – соглашается Гейл, – но почему бы просто не заснять все происходящее?

– Секс-видео? – Я морщусь от отвращения.

– Тогда у тебя будут все возможные доказательства.

– Но он может использовать запись против тебя и скажет, что ты его подставила.

– Об этом я не подумала, – признает Гейл.

– По-моему, лучший вариант – это запостить фото в соцсети. Ты молодец, что придумала.

– Но видеозапись можно использовать в качестве подстраховки. Для нашей безопасности.

– Точно, – соглашаюсь я и, стараясь звучать как можно спокойнее, добавляю: – Жаль, что у нас нет человека, который поставил бы камеру в твоей спальне так, чтобы я могла видеть происходящее на запасном телефоне прямо из дома. Я могла бы за тобой присматривать на всякий случай.

– Присматривать за моими прелестями, – смеется Гейл, и при мысли о том, как она снимает свое красивое красное кружевное белье перед мои мужем, у меня по коже бегут мурашки.

– Боже! – восторженно вопит Гейл так, словно ей явилось нечто удивительное.

– Что?

– Тебе повезло, детка.

Судя по развязности в ее голосе, она что-то придумала.

– С чего вдруг?

– С того, что я знаю, кто нам поможет. И будет держать рот на замке.

– Кто? – спрашиваю я.

– Рей из бара «Кози»!

– Рей? – повторяю я так, будто этот ответ не был очевиден с самого начала и Гейл сама сообразила, что к чему.

– Надо будет сделать ему минет, но это не сложно, он обрезанный.

– Ты чертов гений! – хвалю я Гейл, поглядывая на своего ухмыляющегося мужа, который остановил косилку и теперь стоит у забора, забалтывая молодую, недавно ставшую матерью соседку, муж которой уехал на несколько дней по работе.

– Знаю. Я еще тот сыщик, скажи? – чирикает Гейл голосом назойливого волнистого попугайчика.

Духовка пищит; неужели прошло целых десять минут? Я узнала все, что хотела, пора заканчивать разговор.

– Мне нужно идти, Гейл. Он возвращается в дом, – с деланной паникой произношу я и бросаю трубку.

Надев варежки для горячего, я достаю пирог из духовки – он идеально подрумянился. И я делаю с пирогом то, чего не делает ни одна приличная женщина: достав из кармана два пакетика слабительного, я обильно посыпаю им картофельную верхушку.

Глава 53

– Мне нужно отойти, – коротко информирует Маркус, не зная, куда девать взгляд, лишь бы не на меня. Он расстарался сильнее, чем я ожидала, и, должна признать, это больно. Свежемытые волосы аккуратно затянуты черной вельветовой резинкой, от него пахнет Eau Sauvage, восхитительным миксом дерева и цитруса, от которого у меня до сих пор бабочки в животе. На нем льняная рубашка и брюки, которые я вчера гладила. Он не идет, он шествует и все время ловит свое отражение во всех отражающих поверхностях. И вот теперь, общаясь со мной, он глядится в большое, в белой раме, зеркало от Laura Ashley.

– Собрался развлечься? – спрашиваю я, делая вид, будто читаю книгу. Я точно знаю, куда он собрался, но мне интересно, что он придумает.

– Удивлен, что тебе не все равно, – бормочет он, беспокойно засовывая руки в карманы. Я молчу, и он кашляет в руку – впервые вижу у него такой виноватый жест. – Карты, должен признать. Буду поздно.

– Что ж, я ждать не буду, – раздраженно отвечаю я.

– Не будешь.

Мой пристальный взгляд застает его врасплох, и он тут же смущается. Словно никогда прежде я так на него не смотрела. Я сбиваю его с толку. Он думает, что знает меня. Что мне нечем его удивить. Но скоро он узнает, как сильно ошибается.

До него дойдет, что предыдущие два дня, когда он промучился, подстроила именно я, подсыпая слабительное ему в еду, чтобы он не вздумал выйти из дома. Он решил, что подхватил кишечный вирус, и сидел дома, не отходя далеко от туалета на случай, если его опять прихватит. Он был на унитазе, со спущенными штанами и с аэрозолем наготове, когда к нам постучалась та самая соседка, молодая мамочка; она представилась Бекки и поинтересовалась, где Маркус, и почему он не приходит помочь ей перетащить тяжелую мебель. Я честно рассказала ей, что у него диарея. И, глядя на ее упругую грудь, заметную под тонким слоем ткани топа, добавила, что он случайно наделал в штаны. «Так бывает у пожилых людей», – добавила я так, словно старость нечто вроде болезни, передающейся половым путем. Она в отвращении наморщила покрытый веснушками нос и, как я думаю, теперь вряд ли будет липнуть к моему мужу.

Входная дверь хлопает, и, прокравшись к окну, я выглядываю наружу. Маркус как раз садится на переднее сиденье такси. Он и раньше так делал, так что я понимаю, чего он добивается. Хочет произвести впечатление на таксиста, типа он не из тех клиентов, что садятся сзади и за всю поездку не проронят ни слова. О нет, он будет болтать без умолку, сделает вид, будто ему ужасно интересно, как водитель провел день, что нового в тарифах на поездки и все такое, когда на самом деле ему глубоко плевать. Это шоу. Жаль, что ему до сих пор нужно одобрение посторонних людей. Да пошли они – но это я, новая Линда, теперь так считаю.

Мысль о том, куда он едет, причиняет мне боль. На лодку. К Гейл. Вдруг все стало реальностью. Мой страх, что Маркус вступит в отношения с другой женщиной, накрывает все вокруг, словно грозовая туча, и меня охватывает дурнота. Я сглатываю тошный комок, распрямляюсь, напомнив себе, что мне нужно быть сильной. Мне надо держать эмоции под контролем. Я лишь надеюсь, что Гейл сделает то же самое.

Я вынимаю запасной телефон, который Гейл оставила под крыльцом пару дней назад, и дважды клацаю на единственное приложение на экране, ввожу пароль GailPLAN@69. Почти сразу на экране появляется расплывчатое изображение. Я жду, пока кружок покажет полную загрузку и, повернув телефон на бок, нажимаю на полноэкранный режим. Вот она, смятая постель, накрытая лоскутным покрывалом винного цвета, по которому я безошибочно могу узнать спальню Гейл.

– Привет, Гейл. Ты тут? Маркус уже едет, – нарочито певуче произношу я, потому что если она почувствует, что я нервничаю, то разнервничается тоже. А мне это совершенно не нужно.

– Я тут.

Гейл заходит в кадр и садится на край постели. Кажется, будто она так близко. Только руку протяни.

– Качество отличное. Лучше, чем я ожидала.

– Кто бы знал, что мы купим шпионскую камеру, которая выглядит как электронные часы, в интернете меньше чем за пятьдесят фунтов.

– Маркус ни за что не догадается, что его снимают.

– Он давно уехал? – спрашивает Гейл, быстро проводя рукой по волосам.

Она нервничает, но я не буду на это указывать, она только встанет в позу, поэтому я меняю тему.

– Минуты три назад. У тебя еще пятнадцать минут.

– Черт. Неужели свершится? Не могу поверить, что он клюнул.

– Надеюсь, ты сказала ему, что хочешь обсудить мои проблемы с психикой?

Гейл с готовностью кивает.

– Ага, сначала да, а потом пофлиртовала немного, как ты и велела.

– И что он написал в последнем сообщении перед тем, как выехать?

Гейл достает телефон и зачитывает вслух:

– «Как насчет бутылки красного и того сексуального комплекта белья, о котором ты говорила?»

– Ты должна была быть сдержаннее, Гейл, – застонала я, обхватив голову руками.

– Для меня это вполне сдержанно. В любом случае, не парься. Сработало же.

– Ты подготовила все, о чем мы говорили? – вздыхаю я, стараясь скрыть раздражение в голосе. – Ты купила его любимый виски?

– Конечно. – Гейл победно подносит к камере бутылку Macallan. – У Маркуса отличный вкус.

– А что насчет таблеток? Ты их спрятала?

Гейл подносит к камере небольшой конверт с таблетками внутри.

– Отлично. Но помни, что я сказала. Они безобидны, только если принимать их внутрь. Но если препарат попадет на кожу, у тебя может быть на них реакция.

И снова Гейл подносит что-то к камере, на сей раз это пара хирургических перчаток.

– Ты уверена насчет таблеток? В смысле, вдруг он уснет прямо на мне?

– Не уснет. Это антидепрессанты, а не снотворное. Я все время их принимаю, и они безвредные. Он просто расслабится и успокоится.

– А если он их заметит в стакане?

– Не заметит. Я проверяла. У них нет ни вкуса, ни взвеси.

Вздохнув, Гейл опускает плечи так, словно я сняла с нее груз сомнений. И она улыбается мне, впервые за весь наш разговор, и я понимаю, какая она хорошенькая. И чувствую знакомый укол зависти, от которого так трудно отделаться. У Гейл прекрасное тело. Ни единой растяжки. Ее грудь, хоть и небольшая, но упругая, а задница у нее как у двадцатилетней. Я уверена, что под джинсы в обтяжку и сатиновую блузку она надела красное кружевное белье, о котором говорила Маркусу. Но я не в силах ее об этом спросить.

– Ты уверена, детка? Знаю, он подонок и урод, который не заслуживает ни капли жалости, но он все-таки твой муж.

Она так спрашивает, как будто читает мои мысли, и я с трудом сглатываю, на секунду отводя взгляд. Ее зеленые глаза смотрят на меня так обеспокоенно, что это уж слишком, и я чувствую подступающие слезы.

– Знаешь, когда все закончится, я буду с тобой. – Гейл посылает мне воздушный поцелуй. – Мы можем поехать куда-нибудь вместе, только ты и я. Как в старые добрые времена.

– Только ты и я, – эхом откликаюсь я, думая о том, что Гейл ведет себя как ребенок, и на секунду мне становится ее жаль, но потом я напоминаю себе, что, когда ей надо, она становится бессердечной и жестокой. Я не позволю эмоциям взять над собой верх. Не смей раскисать, Линда. Я должна выбраться из этого брака. Как правильно сказала Гейл, Маркус не заслуживает ни капли жалости, как и она сама. Не после того, что она сделала. Она все эти годы притворялась моей подругой, а сама настраивала меня на то, чтобы я все бросила в погоне за мечтой и дала ей доступ к Джиму. Она и с Маркусом меня обставила. Сука. Она смотрела бы, как меня бросают в тюрьму, не моргнув глазом. Нет. Она думает, что я ее прощу, но она ошибается. Никогда.

– Я подумала, может, поедем в Нью-Йорк или в Лас-Вегас. Подцепим там пару богатеньких ковбоев…

Гейл размечталась, предлагая поехать туда, куда мне никогда даже не хотелось. Пора завязывать.

– Уверена, Гейл, – прерываю я ее, – насчет Маркуса. Он не тот мужчина, за которого я вышла замуж. Не знаю, то ли это травма так на нем сказалась, то ли он всегда был таким. Я только знаю, что этот мужчина не мой муж.

Глава 54

Как только раздался стук в дверь, Гейл допила остатки вина и выдала трехэтажный мат. Я же, произнеся одними губами «Я рядом», провела ребром ладони по горлу, показывая, что отключила микрофон, так что теперь ни она, ни Маркус меня не услышат. Гейл, поправив грудь, чтобы произвести максимальный эффект, сделала несколько глубоких вдохов и непристойно мне подмигнула прежде, чем выйти из кадра.

Это было час назад. Я могу только представить, что именно происходит в ее гостиной, и тихонько ругаю Рея на чем свет стоит за то, что он не поставил камеру и там. Я молюсь всем богам в надежде, что Гейл успела дать Маркусу таблетки. Он флиртовал с ней, и это хороший знак, значит, она ему нравится, но захочет ли он затащить ее в постель? Одно дело переписываться с женщинами в приложении, а другое – изменить жене с ее лучшей подругой. Он знает, чья рука его кормит и насколько он зависим от меня во всем, включая финансы. Станет ли он рисковать?

Мои обгрызанные ногти стали похожи на обрубки. Напряжение растет. Нервы на пределе. Жутко хочется налить себе бокал вина, как сделала Гейл, чтобы успокоиться, но я прилипла к экрану. Хочется пис́ ать, и только я успеваю подняться к туалету, как дверь в спальню Гейл отворяется и Маркус буднично входит внутрь, держа в руках большой стакан виски. Он смотрит прямо на меня, и мое сердце стучит так громко, что кажется, он меня услышит.

Гейл входит в спальню за ним следом, и ее ярко накрашенные глаза устремляются прямиком к камере, но, чтобы не вызвать подозрений, она быстро отводит взгляд. Клянусь, с тех пор, как я видела ее в последний раз, на ней стало еще больше расстегнутых пуговиц.

Маркус ставит полный стакан на прикроватный столик, возле камеры, и его лицо мелькает в метре от моего. Мне страшно: глаза его темны и пусты, будто у вампира. Я отшатываюсь и, не подумав, прикрываю рот рукой, телефон падает возле камина и с треском приземляется на пол. Напомнив себе, что я слышу их, а они меня нет, я наклоняюсь, чтобы его поднять. Телефон цел и невредим. Руки и колени трясутся, отчего картинка на экране раскачивается, будто лодка Гейл пустилась в свободное плавание по реке.

Маркус оглядывает комнату, обратив особое внимание на кровать, и со стоном исчезает в маленьком сортире. Я слышу, как он, еще не закрыв за собой дверь, расстегивает ширинку. Кажется, будто он тормозит, но это из-за алкоголя, смешанного с препаратами. Надеюсь, я права и она скормила ему таблетки. Словно прочтя мои мысли, Гейл прилижается к камере и поднимает большой палец вверх. Повернувшись ко мне спиной, она показывает конверт, давая знать, что дала ему таблетки. И впервые за ночь я выдыхаю свободно, не боясь задохнуться. Она прячет конверт в выдвижной ящик для белья, и я благодарю Бога за то, что у меня есть Гейл. Она настоящая умница.

Из туалета доносится приглушенный стук, и Гейл, вздернув брови и округлив глаза, настораживается и ждет, когда Маркус наконец выйдет.

– Ты в порядке, детка? – медовым тоном окликает она.

Но Маркус молчит, и через несколько мгновений странноватой тишины, во время которой мы с Гейл замираем на месте, уверенные, что что-то сучилось, он наконец выходит в спальню. Сразу ясно, что он сильно изменился за то время, что пробыл в уборной. Глаза у него стеклянные, взгляд расфокусирован, а по лбу текут капли пота. Он выглядит так, будто сейчас отключится. Добравшись до постели, он падает, широко раскинув руки.

– Мне нравится твой стиль. Ты не любишь тянуть резинку. Молодец, – соблазнительно произносит Гейл ему в ухо, обвиваясь вокруг него, как змея вокруг своей жертвы.

Благодаря быстродействующим препаратам, Маркус уже под кайфом. Движения его медленные и расслабленные, и ему явно сложно понять, что происходит. Теперь, когда Гейл уложила его в постель, она готова позабавиться. Но он из последних сил сопротивляется, не давая ей стянуть с себя поло.

– Что ты со мной сделала? – бормочет Маркус, обхватывая голову руками.

– Важно то, что я собираюсь сделать, – сексуально лопочет Гейл, убирая его руки от головы.

Она наконец снимает с него майку; его когда-то подтянутый загорелый живот теперь выглядит дряблым. Порозовевшая от восторга, она набрасывается на его пояс и, даже без его помощи, стягивает с него брюки. На нем его любимые темно-синие боксеры, и мне снова становится больно. Я могу прекратить его унижения, но ничего не делаю, лишь вспоминаю, через какие боль и страдания он заставил меня пройти и что он сделал со своим лучшим другом.

Игнорируя его едва сопротивляющиеся руки и неразборчивые стоны, Гейл седлает Маркуса и стягивает блузку, оголяя красное рождественское бра. Маркус отворачивается, но она берет его за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза.

– Я думала, ты этого хотел. Иначе зачем ты просил прислать фото в красном кружевном белье?

Уставившись на свои колени, я пытаюсь унять чувство, что меня предали. Не пойму, что именно меня удивило, ведь Гейл уже сказала, что он знает про белье. Но я все равно не могу принять его поведение. Сердце мое становится ледяным, и, снова глядя на экран, я пытаюсь представить, что смотрю порно с людьми, которых не знаю. Так будет легче. Или нет. Не совсем. Есть нечто жуткое в том, чтобы наблюдать, что мужчина, которого я люблю или любила, делает с другой женщиной, которая была моей лучшей подругой. Хотя, если быть честной, в случае Маркуса он едва ли принимает в этом активное участие. Оно и к лучшему, не придется потом бороться с воспоминаниями о том, как он лапает Гейл.

Гейл с силой заложила руки Маркуса ему за голову. И он не сопротивляется даже тогда, когда она начинает целовать его в живот. Достав телефон из кармана джинс, она, надув губки, делает селфи. Типичная Гейл! Когда она слезает с Маркуса, он уже лежит без сознания. Гейл, едва ли замечая его состояние, вытягивается на постели возле него и, перекинув одну ногу через его пах, снимает их вместе. Она двигает тело Маркуса как ей вздумается, словно он кукла, лежащая в забавных позах, а я вспоминаю, когда мы с ним в последний раз вот так лежали рядом.

Почти шесть недель назад мы с Маркусом занимались любовью. Может, поэтому он и скачал приложения для свиданий и фотографировал части тел незнакомых женщин? Это я виновата? И стоит этому вопросу прокрутиться в моей голове, как я тут же на него отвечаю – нет. Только лжецы ответственны за свои действия и их последствия. И никто другой. Я подозреваю, что Маркус перетрахал кучу женщин. И от этого меня тошнит, как тошнило Эбби, когда она узнала, что Джош спит с ее сестрой.

– Я выложу их в соцсети. Если ты не против, детка, – хихикает Гейл, водя пальцем по экрану. А потом: «Детка… ДЕТКА!» Она вдруг повышает голос и опускает взгляд на Маркуса. Что бы там ни было, она напугана. Гейл выглядит так, словно перед ней покойник.

– Что там? – рявкаю я, забыв, что она меня не слышит.

Скатившись с постели, она падает на колени и, в ужасе открыв рот, смотрит на Маркуса.

– Маркус. Маркус. Очнись. Ты меня слышишь? – Гейл трясет его, поднимает его безжизненную руку и та безвольно падает. Она переводит взгляд широко раскрытых перепуганных глаз на камеру, и у нее отвисает челюсть.

– Это не смешно, – истерично всхлипывает она, поморщившись.

Я дотрагиваюсь до ее изображения на экране.

– Проверь, дышит ли он! – приказываю я, но моя фраза лишь колышет воздух.

Гейл снова поворачивается к Маркусу и сердито тычет кулаком ему в бок. Он не реагирует, и она с силой бьет его по щекам, дважды, но он все так и лежит. Обхватив голову руками, не понимая, что делать дальше, она наконец догадывается проверить его дыхание и прикладывает ухо к его груди. Она замирает, кажется, на целую вечность, и я в ужасе замираю вместе с ней. Подняв голову, она отрицательно мотает головой, и волосы у меня на затылке встают дыбом. Гейл сворачивается калачиком на другой стороне кровати, подальше от Маркуса, и обхватывает голову ладонями. А я, затаив дыхание, увеличиваю изображение лица своего мужа.

Маркус, обычно такой здоровый на вид, с сияющей кожей, теперь цвета пепла и с мраморной синей веной на лбу. Его глаза, цвета океана, теперь черные, как булавочные головки. И я понимаю, что мой муж во второй раз, кажется, наконец умер.

Глава 55

Я приехала час назад, предварительно убедившсь, что замела следы: запарковала пикап Джима в полутора километрах от лодки и дошла до нее пешком. За этот час эмоциональное состояние Гейл совершенно расшаталось. Я так и думала. Ее настроение словно ходило кругами, от ярости до плаксивости, от истерического смеха до жалости к себе. Она отчаянно надеется, что я ее спасу, и я это сделаю, но пусть она сначала помучается. Время пожинать камни.

– Как ты можешь оставаться такой спокойной? – клокочет Гейл, опрокидывая очередную порцию виски.

– Кто-то из нас должен, – коротко отрезаю я, наливая себе стаканчик Macallan.

– Боже. – Гейл вскакивает на ноги; ее руки и ноги шатаются так же, как ее нервы. По бледным щекам текут струйки туши. – Я проснусь, и окажется, что все это просто кошмарный сон.

Я знаю, что кошмарный сон еще впереди, но стоит ли ей об этом говорить? Лучше присмотреть за ней. Она хватает с дивана одну из подушечек с мопсом и крепко ее обнимает, словно мопс может ее утешить. Нет, не может. Особенно когда тело моего мужа лежит прямо тут, за дверью. Распростертое на кровати в позе, в которой лежат на столе в морге.

– Линда, я не знаю, что делать. Я не могу загреметь за это в тюрьму. Я не виновата.

Как же хочется напомнить этой сучке, что она, не моргнув глазом, готова была засадить меня за решетку и наложить свои загребущие лапы на Джима, но… для нее все тоже обернулось несладко. Когда она наконец поумнеет?

– Ты сказала кое-что интересное в тот день, когда Маркус пришел на нашу с Джимом свадьбу. Помнишь?

Она мотает головой так, словно у нее нет времени вспоминать такие мелочи.

– Ты сказала, что лучше бы Маркус оставался мертвым.

Гейл явно удивлена.

– Твою мать, ты решила меня добить? Я не то имела в виду.

– Знаю. Но полиция подумает иначе, когда узнает, что Маркус умер у тебя на лодке.

– Полиция? – Ошарашенная, Гейл плюхается на диван. – Кто говорил про полицию? – Она прикрывает лицо руками так, будто это ей поможет. Бедняжка Гейл.

– Мы не можем долго откладывать звонок в полицию, – твердо заявляю я.

– Черт, Линда. – Глаза Гейл наполняются ужасом.

Я ободряюще кладу руку ей на плечо.

– К тому же они найдут сообщения.

Она смотрит мне в лицо так внимательно, словно пытается прочитать мои мысли, а значит, мне надо держать себя в руках, иначе она заподозрит, что мои намерения не совсем правдивы. Я не собираюсь расплачиваться за то, что случилось. У меня две дочери. Жизнь впереди. А у Гейл ничего.

– Какие сообщения? – морщится она.

– Те, что ты отправляла мне и писала, что хочешь убить Маркуса.

– Ты их сохранила? – не веря своим ушам, огрызается она.

– Конечно нет, – лгу я. – Я их удалила, как мы и условились, но полиция их все равно найдет. Ничто не исчезает бесследно, правда же? – робко добавляю я, решив, что эта фраза вполне подошла бы моему мужу. – Они наверняка передадут расследование убийства полиции города.

– Убийства? – У нее падает челюсть. – Но это несчастный случай!

– Мы с тобой это знаем, но они нам не поверят, когда выяснят, что ты его накачала.

Гейл таращится на меня.

– Ты говорила, они безобидные. Если кто и виноват, так это ты. – Она уже не в силах сдержать гнев.

А я все думала, сколько времени пройдет, прежде чем она свалит всю вину на меня. Меньше, чем я надеялась. Мне хочется запрокинуть голову и сардонически расхохотаться, но, естественно, я не буду этого делать.

– Обычно они безвредные. Я принимаю их много месяцев, и никогда никаких побочек. Наверное, у него на них аллергия, мы не могли этого предусмотреть.

– А надо было! И мы не должны были давать их ему. Если бы ты меня не заставила, ничего бы из этого не случилось.

Вот тварь! Но я лучше помолчу. Сейчас не время ссориться.

– Уже не важно. Что сделано, то сделано. Важнее быстро что-нибудь придумать.

Но вместо того чтобы соображать, Гейл делает нечто противоположное – разражается истерическим плачем.

– Ты уверена, что он умер? – Она жалко всхлипывает и говорит голосом, призванным вызвать во мне жалость.

Я скрещиваю руки и поджимаю губы.

– Конечно, твою мать, он умер.

Когда я пришла к лодке, перепуганная до полусмерти, я тут же пошла в спальню одна, оставив Гейл со стаканом виски в другой комнате. Я наклонилась над телом Маркуса, чтобы проверить, дышит он или нет, и, если честно, мне казалось, что сейчас он вскочит, схватит меня за горло и обвинит в том, что я его прикончила. Что я виновата в его смерти. Но трупное окоченение уже наступило, и его лицо выглядело так, будто он скривился от отвращения. Он был мертв – никаких сомнений.

Его кожа была холодной и липкой, а изо рта стекала струйка слюны. Уголки губ опустились вниз, словно Маркус был чем-то расстроен. Но больше всего меня поразили его глаза. Сколько бы я ни убеждала себя, что Маркус давно мертв душой, теперь, глядя в его глаза, я увидела настоящую смерть, и мне захотелось свернуться колачиком и зарыдать, как Гейл в соседней комнате. Но я уже слишком много горевала об этом мужчине: сначала – когда он пропал в море, потом – когда он вернулся и я поняла, что Маркуса, которого я знала, больше нет. Сколько же можно! Мысль о том, что мне никогда больше не придется пугаться, услышав его жестокий, издевательский тон, и не нужно будет мириться с его нарциссическими приступами ярости, не принесла мне того покоя, на который я расчитывала.

– Они заподозрят нас обеих, Гейл. Но именно тебя обвинят в убийстве.

– Почему меня? – хмурится она.

Тон у нее такой плаксивый и эгоистичный, что я начинаю терять терпение. Я делаю глубокий вдох, лишь бы не взорваться. Все, о чем она беспокоится, – это ее собственная шкура.

– Потому что восемьдесят процентов жертв убиты теми, кого они знают и кого видят последними, – выдаю я неутешительную статистику. – Он умер на твоей лодке, после того как ты его заманила ложными посулами, опоила таблетками, чтобы все выглядело так, будто он занимался с тобой сексом. Боже, Гейл, ты выкладывала с ним селфи, когда он был без сознания. Может, он уже был мертв. И полиция найдет фото, даже если ты их удалишь. Ты об этом подумала?

Трясясь и широко распахнув глаза, Гейл выскакивает через дверь прямиком на палубу, и ее громко рвет. Она возвращается, вытирая рот тыльной стороной ладони. Кожа у нее трупного цвета, как у лежащего в соседней комнате Маркуса. Плюхнувшись на диван, она бьет кулаком по столу.

– Значит, это я облажалась!

Она настороженно вглядывается в мое лицо, как загнанный в ловушку дикий зверь, и меня охватывает чувство вины. Мы обе попали в одну ловушку, которую сами же и расставили.

– Мы можем сделать лишь одно.

– Что? – саркастично спрашивает Гейл. Она уже сдалась, впрочем, как обычно.

– Бросить его в воду.

Повисла долгая тишина. Слышно лишь, как мы обе дышим и мерно тикают часы, возвещая, что, несмотря на наши беды, жизнь продолжается. Я проглатываю остатки своего виски и перевожу взгляд на еще более нахмуренную Гейл.

– Ты прикалываешься?

– А что, похоже? – шиплю я, не моргая глазом.

– Это безумие. Ты спятила. – Она вскакивает на ноги и начинает мерить шагами комнату, обеими руками оправляет волосы и проводит ладонями по лицу.

– Подумай сама, Гейл. Технически Маркуса не существует. У него поддельная личность, а это значит, что его следы найти невозможно. Он даже сертификат о смерти аннулировать не мог, потому что настоящий Маркус Бушар умер сорок лет назад. А людей, которые знают, что Маркус вернулся, по пальцам пересчитать. Ты, я, Джим, девочки, Джош.

– Ты забыла про детектива, которая работала над делом Джима, и про сотрудников регистрационного офиса, и… – одергивает меня Гейл.

– Если полиция или еще кто-нибудь примутся его искать, я скажу им, что застукала вас вместе, устроила скандал, он собрался и ушел восвояси, – прерываю я прежде, чем она начнет рушить мой стройный план. – У нас есть фотодоказательства. Скажем, что он смылся с какой-нибудь состоятельной вдовой, оставив нас обеих с носом.

Плечи Гейл немного расслабляются, и она перестает кусать губы.

– Только мы с тобой знаем, что случилось. И мне кажется, так оно и будет. – Я стараюсь говорить так, будто делаю ей одолжение.

– Ты сделаешь это ради меня? – глаза Гейл наполняются слезами, и прежде, чем меня захлестнут эмоции, я отвожу взгляд. Если я совершенно измотаюсь, лучше не станет. Мне уже и так кажется, что я вот-вот рухну и усну.

– Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что может сработать. После того как мы… – я специально делаю паузу, чтобы мои слова не звучали холодно и жестоко, – избавимся от тела и от всего, что связывает Маркуса с тобой и этой лодкой.

– Что бы я без тебя делала, – Гейл обнимает меня, и меня окутывает легкий аромат ее парфюма и сигарет. И еще я чувствую едва заметный запах крема после бритья Маркуса, отчего мое сердце делает в груди кульбит.

Стряхнув ее прочь, я указываю в сторону стоящей на столе бутылки виски.

– Я заберу ее и конверт с таблетками.

– Если бы не ты, я бы сошла с ума, – признает Гейл и в кои-то веки на самом деле мне признательна. Но потом внезапно она снова возвращается в свое нормальное эгоистичное состояние.

– Я никогда не смогу спать на этой кровати и уж тем более заниматься на ней сексом. Фу, мерзость.

Глава 56

– Линди… Как ты могла так со мной поступить, Линди? – при звуке его голоса, громкого и отчаянного, во мне разрастается чувство утраты. Моя грудь поднимается и опускается в темноте, наполненной скользящими по комнате тенями. Мне хочется вопить, рвать глотку, но тут я понимаю, что мне просто приснился очередной кошмар. Как и почти каждую ночь. Не знаю, прекратятся ли они, пока я живу под этой крышей, сплю в этой постели, что мы когда-то делили с ним.

В своих снах я плыву в грязной, коричневой речной воде и ищу тело Маркуса. Мне холодно, я истощена, но я продолжаю, ведь иначе он пропадет для меня навсегда. Лодки Гейл нигде нет. Я одна. Я плыву к другому берегу, где собираюсь немного отдохнуть. Вдыхаю полные легкие холодного зимнего воздуха и вдруг замечаю руку Маркуса, поднявшуюся над водой, ладонь раскрыта, пальцы скрючены. Мне страшно до одури. Надо ли спасать того, кого нельзя спасти? И тут я замечаю блеск золотого обручального кольца, и часть меня умирает. Его голова появляется над поверхностью всего лишь раз, глаза выпучены, плотная мокрая прядь падает на один глаз, он делает судорожный вдох и давится, выплевывая воду. «Я не отступлюсь. Я приду за тобой», – предупреждает он и скрывается под водой снова, его лицо искажено яростью, словно он хочет утянуть меня за собой.

Я вскакиваю на постели, простыни мокрые от пота, а я сама холодна, как лед. Такое случается с тех пор, как Маркус… ушел. Я не позволяю себе произносить слово на букву «у». Его больше нет в моем словаре. Чтобы окружающие поверили в мою историю, я должна сама в нее поверить. Насколько я знаю, Маркус вольготно живет в солнечной Испании с богатой вдовой, которую зовут Лилиан и которая носит топики с открытыми плечами. Эбби и Рози приняли новость о внезапном отъезде Маркуса так, как я и ожидала. Им стало легче, хотя, щадя мои чувства, они не сказали мне этого в лицо. Для них Маркус был ничем, полным неудачником. Эбби, насколько я знаю, не могла понять, что я в нем нашла. И я порой спрашиваю себя о том же, но все же стараюсь не думать о нем плохо. Он заплатил за то, что сделал, и наконец обрел покой. Чего не скажешь обо мне, ведь его образ преследует меня день и ночь.

Проведя рукой по волосам, я тяжело вздыхаю и пытаюсь расправить затекшие плечи. Мне нужны длинные каникулы, чтобы как следует восстановиться и ощутить горячие лучи солнца на своей коже. Интересно, как там Гейл? Она никогда не умела хранить секреты, но теперь у нее нет выбора. Она знает, что будет с ней, если она хоть полсловом обмолвится о случившемся.

Последний раз мы говорили три месяца назад, и диалог был не из приятных. Она теряла самообладание, и мне пришлось пригрозить ей, чтобы она держала язык за зубами. И еще я была вынуждена раскрыть несколько секретов, которые собиралась хранить вечно. Она твердила, что пойдет в полицию, даже после того, как мы условились молчать. К тому времени тело давно разложилось на дне реки, а глаза наверняка были высосаны из глазниц придонными рыбами.

– Я объясню полиции, что случилось и почему мы это сделали, в смысле, почему Маркус – убийца, и что он тебя бил и держал взаперти в собственном доме. Это сыграет нам на руку. И потом, если мы поможем полиции отыскать его труп, вкрытие покажет, что в его крови простые антидепрессанты, на которые у него случилась побочка, вроде сердечного приступа. Когда у них будут факты на руках, они поймут, что мы говорим правду.

– Вот только ты не знаешь всей правды, Гейл, – огрызаюсь я, раздраженная тем, что она провела такое большое исследование, ничего мне не сказав.

– Ты о чем? – Я слышу, как она напряглась.

– Ты когда-нибудь слышала про серую смерть?

– Звучит как название рок-группы. – Меня всегда забавляло умение Гейл шутить в любой неподходящей ситуации.

– От этого можно умереть в течение нескольких минут.

Она молчит.

– Ты зачем мне об этом говоришь? – наконец спрашивает она.

– Ты же не дура, Гейл. Сама догадайся.

– О боже. Скажи мне, что ты этого не делала. Что не стала бы.

– Я не делала. Ты сделала.

– Нихрена я не дала бы ему таблетки, если бы знала, что это.

– Докажи.

– Я скажу им, что это ты. – Шокированная, она замолкает. – Не могу поверить, что ты убила своего мужа.

– Почему нет? В первый раз ты поверила.

– Это другое. Теперь все иначе. Ты еще и меня втянула!

– Значит, тебя не сильно удивит, что ты вляпалась больше, чем расчитывала, потому что я использовала твою почту и твое имя, когда заказывала таблетки в даркнете.

– Сука! Как ты могла так со мной поступить! Мы же подруги.

– Подруги не ошиваются около дома в надежде наложить лапы на чужого мужа, – колко напоминаю я, – и не пытаются бросить друга в тюрьму за что-то, чего друг не совершал.

Гейл просто вне себя, она то всхлипывает, то орет. Будь она здесь, то избила бы меня до полусмерти и выдрала бы мне все волосы. Я могу ее понять.

– Как я и сказала, Гейл, друзья не пытаются отправить товарища в тюрьму. Ты должна сказать мне спасибо, что я спасла твою жопу.

– Ты меня использовала. Ты все время лгала мне. Ты даже не хотела наладить со мной отношения?

– Наконец до тебя доперло. – Я наслаждалась собой, но я так долго этого ждала, что разрешаю себе эту небольшую вольность.

– Подумать только, Линда, я тебя жалела. Но то, что ты вытерпела от Маркуса, хоть немного меня радует. Ты такая же, как он. Еще хуже.

Я молчу, и до нее доходит.

– Или ты лгала насчет того, что он тебя бьет? Пожалуйста, скажи мне, что ты это не выдумала.

– Будь счастлива, Гейл, и постарайся не сесть за решетку. – Я вешаю трубку.

Единственное, чего я не сказала Гейл, – это как именно умер настоящий Маркус Бушар. С тех пор, как Маркус описал мне те события, я не могла успокоиться. Как мать, я была потрясена. Если бы не его признание, возможно, я никогда бы не решилась его убить, но… он был монстром.

Чем больше страдания миссис Бушар прокручивались в моей голове, тем сильнее мне хотелось наказать Маркуса. Мне было больно думать о тех нескончаемых, пустых годах, которые она провела без своего единственного ребенка. Если бы кто-то отнял жизнь одной из моих дочерей, я пожелала бы ему смерти. Эту тайну я унесу с собой в могилу, потому что не скажу бедной матери, как Тони Фортин держал голову ее сына под водой, пока тот кричал, плакал, задыхался и барахтался. А потом перестал. Ему было всего восемнадцать, у него вся жизнь была впереди. Светлое будущее. Он мог бы стать врачом, пилотом, адвокатом, прожить чудесную жизнь, подарив миру своих детей, а ей – внуков. А Тони забрал все это у них, забрал из одной лишь зависти.

Но и этого ему оказалось мало. Он отнял у Маркуса его личность. Он захотел стать им. Все лучше, чем прозябать как выросший в нищете Тони Фортин. Он пережил эмоциональное насилие и детскую травму, поэтому не удивительно, что у него случилось расстройство личности, которое так и осталось с ним навсегда. Если что, я оказала ему услугу, избавив от жалкого существования, которое он влачил. Я не позволила ему разрушать очередные жизни. В том числе и мою.

Глава 57

Задрав голову и приложив ладонь к глазам, чтобы прикрыть их от яркого солнца, я слежу за белым брюхом и воздушным следом, оставленным самолетом в облаках. Могу представить себе всех этих пассажиров: одни в восторге от путешествия, другие поедают безвкусное бортовое питание, третьи пьют алкоголь, а четвертые без остановки смотрят кино и сокрушаются, что скоро вернутся домой. На борту непременно найдется пара человек, охваченных полетной паникой, которые только и думают о том, что борт вот-вот рухнет.

Когда-то и я была среди последних, но потом видела вещи куда как хуже страха высоты и выжила, убив в себе любой страх. Теперь, подойдя к шестидесяти годам, я стала более уверенной в себе и нашла наконец настоящего друга, который никогда меня не предаст, – себя саму. Я всегда буду себя защищать и прослежу за тем, чтобы прожить самую лучшую жизнь из возможных. Ни секунду своей жизни я не намерена тратить впустую. Пройденный мной путь сделал меня сильнее и устойчивее, чем я ожидала, и теперь я с восторгом смотрю в будущее, ведь что бы оно мне ни готовило, я выдержу испытания с достоинством.

На собственном горьком опыте я убедилась, что даже спустя два года моей жизни в одиночестве нет ни конца ни края. И в этом нет ничего страшного – все больше людей тянутся ко мне, чтобы просто пообщаться. Я излучаю энергию расслабления и покоя. Что касается мужчин, ну что я могу сказать – если бы я хотела, то ходила бы на свидания каждый вечер. Но я не хочу так часто. Прозвучит хвастливо, но это правда. Дочери были бы в ужасе, узнай они, что за последние восемнадцать месяцев я затащила в постель с полдюжины парней. В основном моложе меня, причем сильно. Они не такие, как мои ровесники; им нравится ублажать, а не быть ублаженными. И они забавные.

Эти современные молодые парни находят привлекательными любых женщин, не только молодых, худых или красивых. Для них важен любой опыт. Многие скажут, что в моем возрасте в пору стыдиться, что я сплю с мальчиками, годящимися мне в сыновья, но мне все равно. Никому и дела нет, когда происходит наоборот. Мы постоянно видим пожилых мужчин с молодыми девушками. К тому же парни сами ко мне подкатывают. А мне удобно, ведь я точно знаю, что не влюблюсь ни в одного из двадцатипятилетних, каким бы симпатичным он ни был. Они не стесняются завести со мной беседу. И это происходит довольно часто. Если честно, мне кажется, большинство дам среднего возраста, которые состоят в браке столько, сколько себя помнят, были бы шокированы, но и приятно удивлены, если бы узнали, что так можно было.

Многие крепкие пары, с которыми я порой сталкиваюсь, поначалу меня жалеют – я одинокая, престарелая путешественница, но я чувствую, что женщины в таких союзах втайне мне завидуют. Они смотрят на своих невнимательных, обрюзгших, седых мужей и мечтают пойти по моим стопам. Я улыбаюсь про себя и желаю им однажды испить хоть немного свободы и неомраченной радости. Мы – матери, жены – редко ставим себя на первое место, но, когда нам это удается, жизнь начинает играть новыми красками. Прошу заметить, я не стала ненавидеть своих ровесников. Отнюдь. Мне нравится проводить с ними время исключительно ради хорошей беседы, но никак не ради секса.

Я повсюду ношу свой ноутбук, и это частенько становится поводом со мной заговорить. Люди интересуются, пишу ли я книгу, но правда куда более прозаична. Я учусь на онлайн-курсах по юриспруденции. Не знаю, куда меня это заведет, скорее всего, никуда, но я хочу доказать себе, что даже в своем возрасте способна к обучению. И мои высшие баллы – отличное тому подтверждение. И жажда познавать новое во мне ничуть не утихла. Я сделала то, на что, казалось бы, не была способна: прыгнула с парашютом со скалы, научилась серфить, забралась на гору на рассвете и набила имена Эбби и Рози на обоих предплечьях. Я перестала себя ограничивать и обрела свободу, к которой так стремилась.

Прежде чем поселиться на Шри-Ланке, я объездила Вьетнам, Индию, Египет и Тайланд, избегая тех стран, где мы когда-то были с Маркусом. Особенно Корфу! Хорошо путешествовать, когда у тебя есть деньги. Начинаешь иначе видеть мир. К счастью, мне есть за что благодарить старого, доброго, надежного Джима. Когда я сказала ему, что Маркус сбежал со всеми нашими сбережениями и снова меня бросил, Джим настоял на том, чтобы я забрала половину денег, вырученных за продажу дома, которые он изначально намеревался передать Маркусу. Оказалось, что продавать семейное гнездышко не так уж и больно. Да и девочки не особенно расстроились. Учитывая, сколько всего плохого мы пережили под его крышей, пришла пора с ним попрощаться.

Сказав Джиму, что Маркус украл отложенные им на нашем счету деньги, я была не совсем честна. Как и во всем остальном. Маркус успел потратить часть, но не все. Но я знала, что, если я собираюсь путешествовать, мне понадобятся деньги, и я научилась говорить полуправду. Эти средства Джиму в тюрьме не понадобятся, а девочки и так получили внушительные суммы от продажи отцовской половины дома, так что я прикарманила себе тридцать тысяч фунтов стерлингов наличными. Вместе со средствами от половины дома я стала на четверть миллиона фунтов богаче. Я не буду тратить их все, ведь, когда Джим выйдет из тюрьмы, ему понадобится какой-никакой капитал. Он задолжал мне, а я задолжала ему. Все по-честному. Теперь мы с ним на равных.

Я решила остаться на Шри-Ланке, пока не закончится виза; сняла домик на дереве в Ахугалле, в южной провинции острова, ближе к Галле, где в 2004 году цунами унесло жизни нескольких тысяч человек и разрушило большинство домов. Когда я на арендованном тук-туке приехала в эту деревеньку, то увидела грустное зрелище: ряды домов тут и там зияли пустотами, похожими на выбитые зубы. Но несмотря на очевидную бедность, на острове рады туристам. Местные делают все, чтобы привлечь мое внимание, особенно молодые – те, что говорят на английском. Со временем я близко познакомилась со многими из них, и, игнорируя мои просьбы называть меня Линдой, они обращаются ко мне не иначе, как миссис Линда.

Дом на дереве протекает во время дождей, и в каждой из двух комнат стоит по простому железному ведру для сбора воды. Домик маленький, но я не жалуюсь, ведь по сравнению с остальными ланкийцами мои апартаменты – просто люкс. Хозяин на Airbnb описывал его как бутик-апартамент в джунглях возле океана, а потом, узнав, что я англичанка и желая мне польстить, написал, что домик оформлен в колониальном стиле. Я знала, что слишком быстро согласилась на его предложение, ведь за такое жилье с меня точно содрали с несколько тысяч лишних рупий.

У домика есть свой уединенный кусочек пляжа, заводь, в которой я плаваю каждый день. В отличие от буйного океана, окружающего остров, где осмеливаются плавать лишь бравые местные мальчишки, моя заводь вполне спокойная. Но самое любимое в этом домике – это плетеный подвесной кокон, постель, подвешенная между деревьями, с великолепным видом на Индийский океан. Здесь я читаю книги и рефлексирую.

К домику прилагается большой тропический сад, но, слава богу, за ним ухаживает сын хозяина. Мы договорились с ним, как будем делить урожай, когда тот поспеет. Я готовлю овощи карри, рис на кокосовом молоке, и все это на открытой уличной жаровне, а потом поедаю блюда руками, как местная. Спасибо им, что научили меня готовить блюда правильно, – мой желудок со временем стал крепче, так что теперь я могу есть острую пищу. Мои западные пристрастия в еде канули в Лету.

Мне нравятся жители Шри-Ланки и их образ жизни. Каждый день я благодарю свою счастливую звезду за то, что меня здесь приняли и я уже не кажусь им чужестранкой. Я живу в буддистской общине, многое узнала об этой религии и получила благословения местного храма вместе со своими соседями. Это одно из немногих мест на земле, где никому нет дела до твоей расы, религии или благосостояния. Единственное, что имеет значение, – это семья и дружба.

И тут я вспомниаю про Эбби. Она приедет ко мне через неделю и останется на целый месяц. Не знаю, что она подумает про домик на дереве и про то, какой я стала – вечно босоногой, с длинными, выгоревшими на солнце волосами, ниспадающими волнами, но я надеюсь, что она оценит эту жизнь так, как ценю ее я. Однажды мы с ней должны воссоединиться как мать и дочь. Больше всего на свете я хочу смеяться с ней вместе, шутить со своей серьезной девочкой, к которой только недавно вернулось чувство юмора. Бедная, милая Эбби. Я так сильно ее люблю, но как никто другой знаю, что только она сама может починить свое разбитое сердце. Она должна провести работу над собой и простить сестру и Джоша. Иначе она не сможет двигаться дальше.

Кстати, я не задаюсь вопросом, простила ли я тех, кто причинял мне боль. Что касается того, простила ли я себя, то я приняла тот факт, что это невозможно. Как я могу простить убийство? Хладнокровное, преднамеренное убийство! И прибавьте к этому ложь насчет денег, которые я украла у тех, кто меня любит, – по мне ад плачет. Но до тех пор я буду любить себя. И гордиться собой, а не тем, что я натворила.

Я сильная женщина, недооцененная теми, кто считал меня слабой. Я умею выживать. Как сказал бы Джим, я сделаю все для своей семьи, и я ни за что не позволила бы Маркусу отобрать наследство у девочек и изолировать меня от них, что он и собирался сделать и однажды, сложись все иначе, непременно бы преуспел. Мне кажется, Тони Фортину повезло получить второй шанс в жизни, после того что он сотворил со своим другом, но как он им распорядился? Он уничтожал других людей. И сколько еще шансов должна была дать ему судьба?

Я проживаю свои лучшие годы – и это результат моего выбора. Я ничего не оставила на волю случая. А значит, я сама отвечаю за свою судьбу. Быть на Шри-Ланке – все равно что вернуться домой. И я не слукавлю, если скажу, что люблю эту страну даже больше, чем любила Маркуса, даже в наш медовый месяц, когда ради него я была готова на все. Но, как я повторяла себе множество раз, любви не всегда бывает достаточно. И я не забросила идею однажды найти свою вторую половинку – мне повезло, я нашла того, для кого я единственная. Но он не такой, как вы подумали.

Мы встретились шесть недель назад на рынке в Негомбо. Наша первая встреча была далека от романтики: вокруг жутко воняло, а пол был забрызган кровью и завален рыбными костями. Но сквозь шум и суету вокруг, когда небо лишь озаряли первые лучи солнца, разбавляя фиолетовые краски уходящей ночи, наши взгляды встретились. Это была любовь с первого взгляда. И с тех пор мы неразлучны, словно два близнеца. Ему плевать на мои морщины, на обвисшую кожу рук и дряблые бедра. Для него я совершенство.

А вот и он, ищет меня, как делает это обычно, но не потому, что хочет контролировать. Он за меня волнуется, вот и все, и это взаимно. Я не могу даже думать о том, что с ним может что-то случиться. Он мой мир, а я – его. Он идет ко мне, с обожанием смотрит в глаза, снова и снова доказывая, что он никогда не оставит и не предаст. Меня уже обманывали раньше, но я искренне верю, что он не причинит мне боль. У него нет перепадов настроения, он на меня не злится. Но он отдаст свою жизнь, если понадобится, чтобы меня защитить. Он сделает для меня что угодно. И когда я вернусь в Англию, он поедет со мной.

Самое приметное в нем – это отсутствующий левый глаз и торчащие вокруг глазницы лоскуты кожи. Я бы зашила его куда как лучше, если бы делала это сама, о чем постоянно ему напоминаю, но он в ответ лишь радостно виляет хвостом. Да и хвост у него сломанный и кривой и загибается в совершенно неожиданных местах, отчего его так просто узнать среди миллионов таких же бродячих собак, живущих на острове. Их называют полудикими сингальскими гончими, и они славятся своим добродушным нравом. На них натыкаешься повсюду, на каждой улице, на каждом углу. Но, когда он пошел за мной, а потом побежал за моим тук-туком, я отвезла его к местному ветеринару, который не нашел ничего страшного, кроме старых травм от сбившей его машины. В общем и целом он в добром здравии. К счастью, у него нет ужасной часотки, от которой страдает большинство здешних собак. Мне сказали, что ему пара лет от роду, так что он вполне может прожить еще лет пятнадцать.

Шерсть у него цвета оранжевого песка, на морде она чуть темнее, а на лапах – белые носочки, прямо как у Джима, который вечно носил носки, даже с сандалиями. Он почти девяносто сантиметров в холке, больше, чем другие особи его вида, и длиннее, а стоячие уши делают его похожим на динго, отчего местные его слегка побаиваются. Но несмотря на то, что чужим он часто показывает свой жуткий оскал, со мной он так не поступал ни разу.

– Пошли, Мэтч. – Я кладу два пальца – большой и указательный – в рот и громко присвистываю. Этому научил меня один из парней, австралиец с фигурой серфера, соломенными волосами и ненасытным сексуальным аппетитом. Всякий раз, вспоминая о нем, я улыбаюсь, а вот имени его припомнить не могу.

Зашагав рядом, как верный солдат, Мэтч не выпускает меня из виду. Мы идем в уютном молчании вдоль пляжа, прямиком к дому. Мэтч нюхает водоросли и ракушки и мочит лапы в набегающей волне, тогда как я держусь от волны подальше, хотя, глядя на нее, уже давно не вспоминаю Маркуса. Белый след самолета давно исчез в небе, и оно снова стало голубым и чистым, как сапфир, добычей которых славится Шри-Ланка; один из местных камней носила на безымянном пальце в свадебном кольце принцесса Диана. Белый горячий песок собирается вокруг ног, а воздух пахнет кокосами. Вот они – признаки жизни, эти запахи и звуки, которые сделали этот остров моим домом.

Мы проходим мимо навязчивого рыбака, что возит туристов на своей лодке, но туристы его старательно избегают – к их же благу, ей-богу. Он машет нам рукой и дает мне воздушное пять. Однажды он сказал мне, что принадлежит к низшей ланкийской касте батгама, но я горжусь тем, что с ним знакома. А вот Мэтч не желает иметь с ним дела и трусит к сидящей на пляже леди, что продает сари туристам ближайших отелей. Он приветственно лижет ей руку. Кишини весь день проводит на пляже, продавая товары. Ей нельзя заходить на территорию гостиницы, и она зазывает богатых женщин, идущих мимо нее по пляжу. Это сложная работа, ведь температура воздуха днем редко опускается ниже тридцати градусов.

Мэтч настораживает уши и утробно рычит – он заметил впереди свору бродячих собак, играющих на песке. Но мне не страшно, ведь я знаю, что Мэтч всегда рядом, несмотря ни на что. Он никуда не уйдет. Почему я так уверена? Потому что из миллиона созданий на этом острове – местных, туристов и прочих – он выбрал меня. Я его вторая половинка.

Благодарности

Роман «Ее второй муж» был написан в трудное для меня время развода. Кто бы мог подумать, что, еще не дойдя до третьей главы, я вдруг потеряю второго мужа и буду заканчивать писать книгу одинокой женщиной, чьи чувства сходны с эмоциями моей героини, хотя мой второй муж не умер, а сбежал после шестнадцати лет брака, чтобы начать новую жизнь в другом городе – с кем бы вы думали? С другой женщиной. Представляете, как я повеселилась, описывая в романе неверного мужа?

Особую благодарность я должна выразить своим потрясающим членам семьи, которые были рядом и помогли мне снова в себя поверить. Мне не выразить всю меру своей признательности за то, как они поддерживали меня в первые, самые темные месяцы после расставания. Отдельное спасибо моей сестре Карен, старшему брату Джону и двум моим чудесным дочерям, Наташе и Шивонн, которые наконец дождались, когда я снова стану собой. Вся эта история научила меня беречь тех, кто меня любит и готов делить со мной жизнь, и не тратить драгоценное время на тех, кто этого не хочет.

Огромное спасибо сотрудникам «Джоффи букс» за их нелегкий труд подготовки рукописи к публикации. Работать с ними – сплошное удовольствие, и я горжусь совместной работой и тем, что они получили приз «Главный издатель 2023 года». Заслуженная победа. Особая благодарность Кейт Лиал Грант, главе издательства «Джоффи», которая описала моего протагониста, Линду, как несравненно честную, забавную и решительную женщину, – что дает надежду независимым, свободолюбивым пятидесятилетним женщинам. Я была в восторге от работы с Кейт. И еще хочу поблагодарить редактора, Элис Латчфорд, за ее помощь в реализации идеи и в «выглаживании» текста и поиске нестыковок, и Бэкки Вайд за профессиональную вычитку. И всех причастных: от разработчиков дизайн-макета до маркетингового отдела. Вперед, команда «Джоффи»!

Одной из первых стран, которую я посетила после развода, была Шри-Ланка, в южной Азии. Я выбрала ее, потому что жаждала приключений. Я провела много времени, исследуя остров, известный как жемчужина Индийского океана, и он изменил мою жизнь. Я не только справилась со страхом перед полетами во время длительного, с постоянной турбулентностью, перелета что туда, что обратно, но и с помощью гида по острову, Приянки Теннакон, я проехала Ланку из конца в конец, посетив самые бедные и самые богатые регионы, города, горы, джунгли, и пляжи, и чайные плантации, и я была очарована местными жителями. Еще нигде я не чувствовала себя как дома так далеко от родных мест. Ланкийцы самые мирные и высокодуховные люди на свете, и я была впечатлена их буддийской и индуистской культурами.

В итоге я рада, что главная героиня романа «Ее второй муж» оказалась в стране, в которую я влюбилась, не только потому, что я знатный собачник и на Ланке меня ждали миллионы бездомных псов. Эти полудикие псы называются синхалийскими хаундами и отличаются хорошим нравом. На острове они буквально повсюду.

Мои давние читатели понимают, что этот роман написан не совсем в моем обычном жанре психологического триллера без вкрапления мистики. Я не специально, ведь история затянула меня с самого начала, и я считаю, что никогда не поздно попробовать что-то новое. Надеюсь, вам понравилось. Как писатель я никогда заранее не знаю, чего захочет мое сердце и вдохновение.

И еще: я упомянула свой родной город Стамфорд в Линкольншире, Великобритания, как место основных событий – это место, в которое я влюблена и без которого не могу представить своей жизни, кроме разве что зеленых долин Уэлса, где родилась и жила моя покойная матушка Валери Джеймс и где я провела все летние каникулы своего детства. Или… Шри-Ланки.

Если вы не из Великобритании, то простите меня за мой английский. Упс, а ведь британцы именно так и говорят… И еще, простите за бранные слова, которые лишь призваны описать характер (в основном Гейл). Я тут ни при чем. Лол. И еще простите за богохульства.

И самая приятная часть: спасибо моим любимым читателям за вашу поддержку, особенно мой клуб рецензентов, которые получают книги в первую очередь. Вы знаете, какие вы! Ваша преданность и дружба значат для меня все. И ваши рецензии тоже ☺

Примечания

1

Красивая девушка (язык африкаанс) (Прим. пер.).

Content

Джейн Э. Джеймс
Ее второй муж

Тогда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Благодарности

Примечания