Валерий Шамбаров

Подлинные мемуары поручика Ржевского

ПОДЛИННЫЕ МЕМУАРЫ ПОРУЧИКА РЖЕВСКОГО

Очень даже документальная повесть

Дамы и господа! Я был весьма тронут за различные чувствительные места вашими теплыми отзывами об отрывках от моих фронтовых воспоминаний и с огромной радостью принял предложение опубликовать их полностью. Как писал Петр Ильич Чайковский баронессе фон Мекк: “Баронесса, Ваши деньги пришлись очень кстати!” Тем более, что в тот момент я как раз проигрался в Офицерском Собрании до последних подштанников своего денщика Митьки, вот и засел описывать наш героический боевой путь от белогвардейской Рязани до белокаменной Москвы. А поскольку мне довелось наблюдать эти славные события только с одной стороны — с той, с которой и подобает находиться фронтовому офицеру, то я раскрутил на воспоминания моего хорошего знакомого, штабс-капитана О., видевшего войну, извините за выражение, с изнанки. Время называть его настоящую фамилию еще не пришло — он служит сейчас по штабной части, но мало кто догадывается, что этот скромный офицер долгие годы провел в натуральной вражеской пасти, аки засунутые туда два пальца.

В результате и родилась эта повесть, основанная на личных впечатлениях очевидцев, свидетелей, участников и соучастников, а также на подлинных архивных документах, съеденных подлинными архивными мышами и удостоверенных собственными показаниями вышеозначенных мышей и замучившихся с ними архивариусов. Я уверен, что мои мемуары будут иметь важное значение для военно-патриотического воспитания подростков и переростков, недорослей и недоносков, а также для благородного воспитания девиц, стоящих на пороге половой зрелости и подглядывающих туда в замочную скважину. Кроме того, повесть поможет читателям в углубленном изучении истории родного края и неродного противоположного края. Она содержит немало полезного и познавательного из области изящной словесности, философии, психологии, стратегии, тактики, этнографии, географии, метеорологии и зоологии — ибо скотов я на своем пути встречал прелюбопытнейших. Короче, вы найдете в ней все, что вашей душеньке угодно, если я или штабс-капитан О. это там случайно забыли, и если этого еще не свистнули ваши предшественники.

Наконец, мемуары всегда считались изысканным и солидным чтивом настоящих джентльменов и джентльвуменов. Долгими зимними вечерами, когда мороз причудливо расписал окна неприличными словами, а в трубе уныло завывает промозглый сосед, их так приятно читать вслух или в другие места v камина, жарко пылающего синим пламенем, за добрым стаканчиком старого плодово-ягодичного, закусывая спинкой минтая или вольтеровского кресла. Помните, как там у поэта:

…Выпьем, старая пердушка,

Баба юности моей,

Где моя большая кружка?… —

впрочем, на вирши у меня память не очень. Если не ошибаюсь, они там надрались, как свиньи. Но в стихах это было божественно!

И я буду только рад, если мои скромные труды придутся вам по вкусу. Ибо перлы подлинной мудрости подобны изюминкам, случайно обнаруженным в куче дерьма, которые так и хочется съесть вторично.

Поручик РЖЕВСКИЙ,

КАВАЛЕР МНОГИХ ОРДЕНОВ И ДАМ С БАНТАМИ И БЕЗ БАНТОВ,

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ОБЛАСТНОГО СОВЕТА ВЕТЕРАНОВ БЕЛОГО ДВИЖЕНИЯ.

Часть первая

РЯЗАНЬ ЗЛАТОГЛАВАЯ

1

Совершив глубокий обход, наша колонна вышла на Московское шоссе как раз возле транспаранта с названием города. И в ушах моих невольно прозвучали волнующие строки из приказа Главнокомандующего: “Победоносно продвигаясь к сердцу нашей Родины — Москве, главным силам 8-го армейского корпуса занять Рязань — селезенку земли русской, и прочие ее аппендиксы…” Город спал. Нестерпимо пахло сиренью. “Откуда в Рязани столько сирени? — подумал я. — Ах да, это ж денщик Митька вылакал мой трофейный одеколон…”

Мы продвигались в предрассветной тишине. Но вот со стороны заводских микрорайонов треснул один выстрел, другой, зарокотали пулеметы, Чуть погодя, ударили залпы тяжелой артиллерии. Я развернул своих солдат в цепь и выслал туда конную разведку. Вскоре она вернулась, и корнет Елкин, лихо сдвинув на затылок фуражку, доложил:

— Большевиков не видать. Это просто разборка у местной мафии.

Я дал команду, и мы обошли стороной опасные кварталы, где раздавались крики “ура” и кипел штыковой бой. Светало. От пойменных озер на улицы выползал седой туман и какие-то помятые бабы. Донеслась песня: “Любо, братцы, любо…”, и мимо нас промчалась тачанка, ощетинившаяся тупыми рылами пулеметов и небритых мужиков. Лошади были серые, в яблоках и остатках непереваренной яичницы. На козлах восседал смурной детина с булькающей в руках четвертью самогона. Остальные три четверти булькали у него в животе. В клубах пыли мелькнула надпись: “Пей белое, пока не покраснеешь, пей красное, пока не побелеешь”…

— Махновцы? — поинтересовался я у раннего прохожего.

— Хуже, — ответил он. — Журналисты здешние. Который день гуляют.

Прохожий глубоко втянул ноздрями утренний воздух и полез в карман за огурцом. Закусывать.

Когда мы добрались до центра, то увидели, что операция развивается успешно. У вокзала “Рязань-2” пыхтел под парами бронепоезд “Генерал Корнилов", и жерла его орудий внимательно обследовали площадь Димитрова, упираясь то в месиво гомонящей барахолки, то в обшарпанный фасад привокзальной гостиницы. По перрону сновали распространители, просовывая в амбразуры бронепоезда газеты с телевизионной программой и сборники анекдотов. А пехотинцев, занимающих станцию, осаждали цыгане, выдающие себя за беженцев из Спас-Клепиков.

Убедившись, что здесь все в порядке, мы двинулись дальше. По улице Маяковского неслась лавина нашей конницы и на скаку лихо рубила красные светофоры. Тянуло дымом пожарищ. Видимо, большевики при отступлении забыли взорвать нефтеперерабатывающий завод, и он коптил вовсю. Казаки, по своему обыкновению, слегка пошалили, устроив небольшой погром местных лавок. Теперь они обжирались “сникерсами” и набивали переметные сумы адидасовской мануфактурой. Из разбитой витрины магазина “Интим” вылез дюжий казачина, засовывая в карман здоровенный резиновый елдак. Подмигнув товарищам, радостно пояснил:

— Бабе своей свезу. Небось, тогда не будет к Гришке Мелехову шастать.

Крестьяне, пользуясь междувластием, делили землю. Толпа мужиков с энтузиазмом взламывала асфальт и распахивала под пшеницу площадь Свободы. “Приокская Правда” уже ушла в подполье, и на месте здания редакции зияла глубокая яма. По Оке плыли выбросы очистных сооружений и Петька с Василь Иванычем, весело отфыркивавшиеся от фонтанчиков близких очередей. Я приказал своим солдатам занять оборону по берегам Оки и Трубежа на случай, если большевикам вздумается подтянуть сюда крейсер “Аврора”. Расположившаяся по соседству, у моста, гаубичная батарея крыла беглым матом в сторону Окского заповедника. Ею командовал капитан Палкин, которого я хорошо знал еще по Перекопу, и мы с ним быстро договорились о взаимодействии. Он сообщил, что в заповеднике обосновались зеленые и готовятся к защите окружающей среды.

— Значит, придется атаковать во вторник, — заключил я, — или в четверг.

Мой денщик Митька по природной любознательности тут же полез в разговор:

— А за кого они, к примеру, эти зеленые?

— Да как бы тебе объяснить, братец… Говорят, за какую-то Экологию.

— Тьфу, пропасть! — вздохнул Митька. — Одни за Коммунию, другие за Экологию, кто ж за Расею-то?

— Вот мы с тобой, голубчик, за Расею! — похлопал его по плечу капитан.

Нестерпимо пахло магнолиями. “Откуда в Рязани магнолии? — подумал я. — Ах да, это ж Митька, сволочь, вылакал мой трофейный лосьон. Вот его и потянуло на беседу…”

2

В полдень на вокзале торжественно встречали Главнокомандующего. Ординарцы нагайками разгоняли толпу чекистов, пытающихся завербоваться адъютантами к его превосходительству.

— Вниманию встречающих, — объявило радио. — Скорый поезд Ставки Верховного Главнокомандующего прибывает на первый путь первой платформы…

Вагоны с лязгом остановились. Сначала из открывшейся двери полезли какие-то бабки с узлами и чемоданами, а затем из-за плеча опухшего проводника показалось улыбающееся лицо Главкома, машущего нам рукой. Через толпы зевак, фэнов и репортеров к вагону протиснулись мэр, председатель областной Думы и губернатор, одетые в рязанские народные сарафаны. Отвесив поклон до асфальта, поднесли хлеб-соль. Главнокомандующий поблагодарил и произнес речь. Она оказалась короткой, потому что с площади послышалась песня “Любо, братцы, любо”, и мимо вокзала пронеслась тачанка, звеня бубенцами и пустой стеклотарой. На этот раз она ощетинилась тупыми рылами крупнокалиберных фотоаппаратов и их владельцев, а лошади были серые, в яблоках и в салате “оливье”.

— Журналисты здешние, — смущенно пояснил мэр Главнокомандующему. — Который день гуляют.

Председатель Думы и губернатор глубоко втянули ноздрями воздух и полезли в карманы сарафанов за огурцами. Пока из багажного вагона выгружали белого коня, на котором Главнокомандующий любил въезжать в города, к нему пробралась делегация городский предпринимателей, предлагая спонсировать поход на Москву и разместить рекламу их фирм на наших бронемашинах. Главнокомандующий пообещал обдумать их предложение и легко взлетел в седло. Отцы города, подхватив его чемоданы и подолы национальных костюмов, полезли по своим автомобилям. Нестерпимо пахло прелыми листьями. “Откуда в Рязани столько прелых листьев? — подумал я. — Ах да! Это ж Митька, скотина, опять не постирал портянки…”

И под малиновый звон сорока сороков мудозвонов процессия торжественно двинулась к Соборной площади.

3

Гимназистки румяные — хотя мороза, вроде, не было — посылали марширующим воинам воздушные поцелуи, воздушные объятия и воздушные оргазмы. У переезда пацаны с бутылками грязной воды и баллончиками аэрозоля приставали к проходящим кавалерийским частям, предлагая почистить коней. А с мясокомбината провезли для захоронения трупы зверски замученных большевиками свиней.

Истосковавшись по светскому обществу, я решил заглянуть в Дворянское Собрание. В вестибюле почитал объявления. О научно-практической конференции на тему “Дворянство — авангард рабочего класса и его ведущая роль в построении нового общества”. О сборе дворянских взносов. Об отчетно-выборных собраниях предводителей первичных дворянских организаций. Рядом две старушки спорили о своих родословных и тыкали друг дружке под нос справки на фирменных бланках клуба собаководства. Я хотел было расспросить их о здешней светской жизни, но тут меня разыскал посыльный из штаба с пакетом, в коем мне предписывалось отправиться в распоряжение начальника контрразведки.

Контрразведка расположилась на другом конце города, в здании Радиотехнического университета, поэтому мы с Митькой влезли в переполненный троллейбус. Чтобы в давке не стащили наган, я вынул его из кобуры, и пассажиры дружно полезли в карманы, предъявляя проездные. Но, узнав, что мы с Митькой не контролеры, быстро успокоились и стиснули так, что от Митьки нестерпимо запахло талым снегом. Обгоняя троллейбус, пронеслась тачанка, набитая месивом небритых мужиков и голых девиц. Тачанка ощетинилась обрезами и необрезанными, русскими. А лошади были серые, в яблоках и макаронах по-флотски. В клубах пыли раздавалась песня “Любо, братцы, любо”.

— Журналисты, — объявил водитель. — Который день гуляют. Следующая остановка — площадь Мичурина.

Пассажиры дружно втянули носами воздух и полезли в карманы за огурцами…

У здания университета, прислонившись к фальшивым колоннам, скучали часовые, отгоняя прикладами мух и назойливых студентов, пытающихся настучать на своих преподавателей. А рядом, в скверике, расположились казаки и, по своему обыкновению, пороли фигню. Фигня при этом верещала и извивалась. Я пошел по аудиториям, разыскивая начальство. Было жарко, и контрразведчики прятали концы в воду. В большом лекционном зале молоденький следователь разбирался с местными политическими деятелями, отделяя козлов от козлищ. А по соседству штабс-капитан Галкин, которого я хорошо знал еще по Каховке, проникновенно расспрашивал депутата городской Думы:

— Как ты думаешь, Юра, Владимир Зенонович хороший человек?

— Да! Очень! — горячо отвечал тот.

Полковник Булкин, которого я хорошо знал еще по Новочеркасску, учтиво поздоровался со мной, угостил сигарой и попросил немного обождать, пока он не разделается с текущими делами. Перед ним сидела бабушка и просила прислать наряд контрразведчиков, чтобы переловить и перевешать клопов в ее квартире. Просьбу она обосновывала тем, что ее клопы — сущие коммунисты, и по ночам устраивают настоящие демонстрации, особенно на 1 Мая и 7 Ноября. Потом прибежал радостный офицерик и доложил, что его агентура нашла Ленина, которого прятали в подполье местные большевики. А чтобы его никто не узнал, на памятник напялили рыжий парик и перевязали щеку.

— Что с ним делать будем?

— Погрузите в запломбированный вагон и отправьте в Германию.

— То есть, как всегда? — хмыкнул офицерик. — Мы ж так всю Германию Лениными завалим.

— Вот и хорошо, — кивнул полковник. — В другой раз будут знать, как слать нам всякую дрянь. Будь моя воля, я б им этих Лениных с аэропланов сбрасывал. Вместе с запломбированными вагонами…

Наконец-то освободившись, полковник обратился ко мне:

— Вот что, поручик, возьмите-ка сотню казаков, да прочешете как следует Центральный парк культуры и отдыха. Не исключено, что там укрылись банды красных или зеленых.

Задание было нетрудным, и я быстро организовал карательную экспедицию. Ни красных, ни зеленых мы в парке не обнаружили. Только голубых. Сдали их дежурному — это уж не наше дело разбираться, кто там у них активисты. Полковник был занят. Он изучал жалобу Павлика Морозова, который уже успел накапать на всю свою родню. Тепло распрощавшись с контрразведчиками, мы вышли на улицу. Нестерпимо пахло увядающими розами. Н я понял, что Митька, сукин сын, добрался до моего трофейного дезодоранта.

4

Под вечер я решил проверить позиции своей роты. Там все было в порядке Набережную перерыли окопами полного профиля, стволы “максимов” держали под контролем пляж и Речной вокзал. Солдаты грелись у костров, прожаривали над огнем рубахи, выискивали и давили на ногте вирусы СПИДа, подхваченные на дорогах войны. Со спокойным сердцем можно было возвращаться в гостиницу “Москва”, где расквартировали офицеров. Возле поста ГАИ стоял капитан Белкин, которого я хорошо знал еще по Волочаевке, и жаловался, что у него угнали броневик. Милицейский сержант сочувственно разводил руками:

— Да разве ж теперь найдешь? Небось, уже на запчасти разобрали.

По дороге я хотел заглянуть в парикмахерскую, сделать пробор. Но там была очередь, человек десять стриглось в монахи. Минуту я поколебался, разглядывая рекламу: “Видал? Сосун!!!”, и решил прийти в другой раз.

В нумерах было душно. Воды в кране не было — видимо, ее кто-то выпил. Со скуки включил ящик. По местной программе шла нудная дискуссия между нашим начальником контрразведки и каким-то лидером здешних красных о путях развития областной экономики.

Полковник Булкин глубокомысленно соглашался, что советская власть способствовала существенному прогрессу в народном хозяйстве, так как благодаря мудрому ленинскому плану ГОЭЛРО фонарей теперь хватит на всех коммунистов. Его оппонент бездоказательно возражал:

— Всех не перевешаешь! — и пытался спеть «Орленок, орленок, взлети выше солнца»…

Я переключил на московскую программу. Там пели и дергались две девицы, обритые наголо. Наверное, после тифа. Судя по кожаным одеяниям, комиссарши… Я зевнул и выключил ящик. Пошел к соседям, но они тоже скучали. Валялись на кроватях и травили анекдоты. Куча потравленных анекдотов уже валялась на полу кверху лапками. А на лестнице корнет Гулькин, которого я хорошо знал еще по Ростову, занимался оральным сексом — целовал даме ручку. Спать было еще рано и не с кем, поэтому я решил прогуляться по городу. В пункте обмена валюты разменял свои керенки и николаевские на местные “штуки” и вышел на улицу. В воздухе не пахло ничем. Потому что дурак Митька вылакал мой трофейный шампунь и теперь остался сидеть в гостиничной уборной, распространяя вкусный запах абрикосов.

На одном из зданий деловитые хмыри привычно меняли вывеску. Вместо “Городской комитет Российской Коммунистической Партии” — “Городской комитет Белогвардейской Коммунистической Партии”. В синематографе “Молодежный” шла старая комедия “Вождь краснопузых”. Но идти в темноту зала не хотелось — уж больно хорошим выдался вечер. В городском саду полковой оркестр играл вальс “Амурские волны”, и по бульварам прогуливались белые офицеры с рязанскими барышнями под ручку. На лавочке поручик Тюлькин, которого я хорошо знал еще по Гатчине, объяснялся в любви:

— Я прошу вашей руки…

— Руки? — удивленно морщилась барышня. — Ты что, извращенец, что ли?

Поручик пытался обосновать свои претензии:

— Я готов любить вас всю жизнь!

— Не вынимая? — недоверчиво уточняла девица.

Мальчишки-газетчики бойко торговали “Вечерней Рязанью”. Из любопытства я купил газету, сел на свободную скамейку и открыл номер, еще пахнущий типографской краской, беломорными бычками в томатном соусе и перегаром родных пепелищ. Титул газеты украшал орден Трудового Бело-сине-красного Знамени и орден Дензнак Почета, грудь редактора украшала медаль “Мать — твою — Героиня” и обильная шевелюра, а грудь редакторской секретарши не нуждалась ни в каких украшениях. Но, чу! — легки на помине. В плавную мелодию вальса “Амурские волны” органично вплелась песня “Любо, братцы, любо”, и по улице пронеслась тачанка, набитая месивом смурных мужиков и зеленых чертей. Лошади закусывали удилами. Они были серые, в яблоках и плавленых сырках. “Журналисты здешние, — автоматически подумал я. — Который день гуляют”. А опытные рязанские барышни хором втянули носиками вечерний воздух, полезли в сумочки и аппетитно захрустели огурцами.

Я вспомнил, что тоже еще не ужинал и направился к ресторации “Рязань”. В зале было дымно, как на позиции после артподготовки. Громко стонали гитары и какие-то штатские с побитыми мордами. Прапорщик Филькин, которого я хорошо знал еще по Екатеринодару, окопался в кадке под фикусом и командовал сам себе:

— Харчеметы, огонь!

Заняв столик, я кликнул официанта. Он принес водку и осетрину с большевистским душком. За соседним столиком моложавый полковник говорил комплименты томной, элегантной незнакомке:

— Дорогая, у вас такие дивные, целомудренные глаза…

Она кокетливо отмахивалась ручкой:

— Да чего там глаза, ты еще моих сисек не видел!

— Пр-родали Россию! Пр-родали…, — бубнил рядом поручик в расстегнутом кителе, размазывая по щекам “Милки-Вэй”. “Молокосос, — подумал я. — Того гляди, замычит…” На подиуме вышагивали длинноногие, стройные дамы, демонстрируя импортное нижнее белье — английские офицерские кальсоны с завязками и бязевые нижние рубахи. Одна из девиц, присев на краешек стула, изящно разматывала под музыку ажурные портянки.

После плотного ужина мне захотелось тишины и уединения. И я отправился побродить по территории кремля. Смеркалось. Среди старинных построек и развалин кто-то жутко подвывал. Там бродил призрак коммунизма. Я отмахнулся от него крестным знамением, и он рассерженно загремел цепями, потому что кроме цепей терять ему было нечего.

По скрипучей лесенке я поднялся на Соборную колокольню и оглядел окрестности. Передо мной раскинулась панорама освобожденного древнего города, сияющего огнями. Легкий ветерок освежил лицо и донес чью-то песню “Любо, братцы, любо”. Над заводскими микрорайонами полыхали зарницы “катюш”. Там начиналась очередная разборка. По Оке плыл седой туман и бульки от Петьки с Василь Иванычем. А за Окой по лесам и лугам удирали большевики, сверкая пятками в ярких лучах заходящего солнца. А может быть, это сверкали уже не пятки, а манящие купола московских церквей…

Часть вторая

ПОХОД НА МОСКВУ

…Полыхает гражданская война От темна до темна,

Много в поле тропинок,

Только “Правда” одна…

/Из советской народной песни/

Глава 1

НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА

Из офицерского госпиталя, разместившегося в здании Рязанского медуниверситета, меня выписали с чувством явного и всеобщего облегчения. Только медсестра Нюська никак не могла расстаться — то приклеиваясь, как старая жвачка, то повисая на шее и норовя измазать мундир растекшейся косметикой. Здесь же, в вестибюле, шла запись медичек в сестры, двоюродные сестры и племянницы милосердия. И институтки с плохо скрываемой завистью наблюдали бурную сцену прощания Нюськи. Наконец, мне удалось оторваться от нее, утешив дежурным потискиванием и обещанием писать письма. Нюська высморкала хлюпающий нос и принялась энергично махать мне вслед носовым платком, забрызгивая окружающих.

Денщик Митька ждал на площади, сидя на чемоданах, За время моего пребывания в госпитале он заметно потускнел, одичал и обтрепался. Прежде глянцевые щеки обвисли пустыми мешками, как горбы исхудавшего верблюда. И пахло от него отнюдь не импортными дезодорантами, до которых он, скотина, был превеликим охотником. Чем именно пахло, я вряд ли назову, поскольку так и не смог вспомнить, какие напитки приготовляют из содержимого помоек и облезлых котов.

— Ваш бродь! Ну наконец-то! — вскинулся он в несказанной радости и подхватил чемоданы, показавшиеся мне подозрительно легкими. Денек выдался ярким и солнечным. Со стороны аэропорта прошла на бреющем полете эскадрилья “фарманов”, покачав крыльями гуляющей публике. Наверное, к линии фронта. Мимо главпочтамта дюжие мужики волокли, подгоняя пинками, большевистского эмиссара, пытавшегося распространять нелегальную литературу — брошюры “Малая земля”, “Возрождение”, “Целина” и “Воспоминания”… Да, много воды утекло из рязанских санузлов с тех пор, как город превратился в белогвардейскую столицу. Порядка, на мой взгляд, стало больше. Остепенились даже жуткие здешние журналисты. Правда, по рассказам Нюськи, гнездо их редакции оставалось разбойничьим вертепом, который порядочным барышням рекомендовалось обходить за три квартала, но уличные бесчинства приутихли. А может, им просто стало тесно в городе, когда открылось более широкое поле деятельности.

Только тут я обратил внимание, что мой денщик почему-то безоружен. Скорчив виноватую физиономию, он в оправдание принялся невнятно бормотать про свою трудную жизнь в период позабытости и позаброшенности. Являться в штаб в таком виде, конечно, не годилось. Отслюнив несколько купюр из бумажника, я велел ему сбегать на Центральный рынок и найти что-нибудь подходящее. А сам купил у разносчика свежий номер “Вечерней Рязани” и, устроившись на лавочке, принялся изучать последние новости. Сначала, разумеется, полистал фронтовые сводки.

“…Значительного успеха добилась Дикая дивизия, сформированная из крымских и сочинских дикарей… Под Серпуховом взяты богатые трофеи. Два вагона мануфактуры будут направлены на завод “Рязсельмаш”, чтобы расплатиться по бартеру за ремонт броневиков… Наши доблестные войска форсировали Оку у Коломны. Флотилия рязанских речных трамваев высадила десант и, прикрывая плацдарм, вела неравный бой с московскими “Ракетами”… В сражениях под Егорьевском кавалерийские части разгромили большевистскую 1-ю Конную, а также 2-ю Свиную и 3-ю Баранью… В районе Каширы наши аэропланы разбросали над красными позициями белогвардейские газеты. Враг в панике бежал от летящих ему на голову увесистых номеров “Вечерней Рязани”. В результате прямых попаданий разрушено несколько блиндажей. По итогам операции главный редактор намерен увеличить калибр газеты с 32 до 48 полос…”

Заглянул в тыловую хронику. “…Рязанские предприниматели собрали 1 миллион рублей на сигареты тому полку, который первым войдет в Москву… По благотворительной инициативе в пользу лазаретов дамы и девицы собираются по вечерам щипать корпию из “Тампакса”… Пресс-секретарь Главнокомандующего заявил, что по поводу приватизации казаками трофейного барахла к нему информации не поступало… Помощник полицмейстера по борьбе с наркотиками предполагает, что для повышения героизма подпольщиков из Москвы начались поставки героина…”

Лениво перелистал международные известия. “…Продолжается конфликт в Югославии. С посреднической миссией в Сараево направляется австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд… Украина готовится к парламентским выборам. Обозреватели подсчитывают рейтинг ведущих политических партий — петлюровцев, бандеровцев и махновцев, а также независимого ни от кого кандидата батьки Хряка… Молдавия приняла решение о вхождении в состав Румынии. Румыния расценила это как акт агрессии и начала спешное укрепление своих северных границ… В ответ на маневры Китая в Тайваньском проливе Тайвань устроил маневры в Восточно-Китайском море… На Северном Кавказе сошедшие с гор оползни уничтожили абрекскую деревню. В ответ абреки, поднявшись в горы, вырезали деревню оползней…”

С базара вернулся довольный Митька, протирая рукавом обшарпанную винтовку. Сообщил: «Ежели рублей тридцать добавить, то можно было б хорошую пушечку отхватить, — но, отметив мое выражение лица, сразу спохватился, — да только куда она нам с вами, без снарядов-то…

Идти в штаб было рано, и я, отвыкнув от уличной суеты, решил побродить по городу. В скверике у памятника Павлову шел митинг рязанской “Памяти”. Между деревьями свисал покосившийся транспарант “Бей жидов и московитян!” А русобородый оратор в картузе и поддевке объяснял собравшимся зевакам, что все беды Руси начались с Юрия Долгорукого, который на самом деле был Юдой Долгоносым. Ну а замашки и образ Иоанна Калиты вообще не оставляют сомнений в его национальности… Я некоторое время послушал из любопытства, но в последующих выступлениях повторялись одни и те же рассуждения о всемирном жидомосковском заговоре, и мы с Митькой двинулись дальше. В городском парке у каруселей бросалась в глаза надпись: “Билетер был нужен, но уже взяли! И больше со всякими глупостями не лезьте!” Мимо гнали толпу пленных на строительство телеканала “Ока”. Невольно вспомнились жуткие слухи о здешних ведущих, которые своими интервью доводят там людей до изнеможения и вытягивают из них такие сведения, которые не удалось вытянуть даже специалистам из контрразведки… Глянув на часы, я повернул обратно. Найдя на Астраханской бывший Дом Офицеров, оставил Митьку с чемоданами возле дежурного, а сам поднялся на второй этаж. В коридоре сразу же встретил полковника Мышкина, которого хорошо знал еще по Омску. Он тоже был рад встрече, поинтересовался:

— Из госпиталя? Ну как, оправился?

— Еще утром. Стул нормальный.

Как-то странно икнув, он, видимо, счел вопрос исчерпанным и пригласил меня в кабинет. Я обратил внимание на то, что большой сейф в углу грубо взломан. Полковник отмахнулся:

— А, это “неуловимые”. Каждую ночь ломают. Мы уж им через своих людей и шифр передавали — девять-один-четыре. Первая Мировая началась — чтоб, значит, проще запомнить было. Куда там! Как об стенку горох! Все равно ломают! Теперь вообще не запираем, используем вместо мусорной корзины.

— А что, их и вправду никто не может поймать? — удивился я.

— Да кому они на фиг нужны! — плюнул Мышкин. — Еще с хулиганьем связываться!

Предложив сесть, он ввел меня в курс обстановки:

— На сегодняшний день фронт проходит примерно по линии Оки. Калуга — Серпухов — Кашира — Коломна, далее уходит на северо-восток к Егорьевску и теряется где-то в шатурских болотах.

— Шатура наша? — уточнил я.

— Вроде бы, да, — неопределенно замялся полковник. — Там на фланге действует казачий корпус. На днях позвонили и доложили: “Город взяли. Гоним…” Потом раздалось непонятное бульканье и связь оборвалась. Кого или что они там гонят, остается неизвестным.

— Связных посылали?

— А как же, троих. Одного вчера привезли без сознания. Пришлось сразу же в наркологию отправить. Сегодня — завтра ждем остальных, — тяжело вздохнул Мышкин. — Я уж им и места в Галенчинской больнице заказал…

Разумеется, я тут же выразил желание отправиться на опасный участок. Но полковник, скорее всего, решил, что после госпиталя такие перегрузки противопоказаны. И предложил другое назначение:

— Сейчас наметился успех на центральном участке, под Коломной. Здесь Рязанский Добровольческий корпус захватил плацдарм, и главнокомандующий приказал усилить это направление…

Я заверил, что мы с Митькой охотно его усилим.

— Не хотите ли взять после лечения несколько суток отпуска?

Я задумался. Скрыть от Нюськи свое пребывание в городе все равно не удалось бы, а роман с ней уже успел потерять прелесть новизны. И я сказал, что готов сегодня же выехать на позиции. Пока оформлял литер на электричку первого класса, пока получал жалование и подъемные, Митька отоварил продаттестаты и взял сухой паек на дорогу. Причем ухитрился набрать столько, что бока чемоданов распирало от банок и пакетов, а Митькину морду, уже начинающую снова лосниться, от полноты чувств. Времени до отъезда оставалось достаточно, и я решил еще погулять. Впереди ждали фронтовые будни, фронтовые субботы и фронтовые воскресенья. И кто знает, когда судьба опять додумается забросить меня в этот чудный город!

Некоторое время я постоял у красочной витрины магазина “Интим”, где для желающих позаниматься коммунизмом были выставлены резиновые и пластиковые члены КПСС различных размеров. Здесь же красовались фирменные наборы презервативов “Совдепия”: а-ля-Сталин — с усиками, а-ля-Ленин — с бородкой, а-ля-Хрущев — лысенький, с ушками, а-ля-Брежнев — с бровками, а-ля-Горбачев — с пятнышками и длинным болтающимся язычком… А Митькин нос безошибочно поворачивался в сторону киосков с разноцветными бутылками, баночным пивом и баночным самогоном. Набитое брюхо и чемоданы, кроме моря удовольствия, начали доставлять ему и некоторые неудобства, поэтому он все чаще канючил:

— Я ж не лошадь. Значит, перекурить надо.

Я предостерег его, что ослов капля никотина тоже убивает. Правда, на улице Некрасова мы все же сделали остановку. Здесь кипела работа по восстановлению знаменитой пивной, варварски разрушенной большевиками в период антиалкогольной кампании. Рядом со стройплощадкой стояла большая пивная кружка, сделанная из жести, с прорезью и плакатиком: “Жертвуйте на восстановление “Некрасовки”!” До завершения было еще далеко, но со всех концов Рязанщины шли сюда паломники. Седые, изможденные, и в хороших костюмах, и босые, перепоясанные бечевой. Дрожащими пальцами выворачивали карманы и бережно опускали в кружку свои медяки и засаленные бумажки. Потом располагались здесь же, на траве или асфальте, пили водку и бутылочное пиво, молча, благоговейно взирая, как возрождается из праха народная святыня…

— Оживает наша “Некрасовка”! Оживает, матушка! — услышал я голос рядом и увидел благообразного старика в пальто и ботах без молний. — Спасибо освободителям, а то уж и не чаяли! Мож, и не доживем, так хоть знать, что внуки ее узрят!

Я дал седому патриарху на водку и от всей души пообещал грудью стоять за народное дело. А когда получил от него благословение и обернулся на чувствительное шмыгание Митькиного носа, то убедился, что этот нос уже успел приобрести характерный цвет большевистского знамени. Запашок тоже изменится в сторону обычных Митькиных ароматов, хотя он тут же принялся горячо убеждать меня, что здесь просто аура такая.

Миновав улицу Некрасова, мы вышли на набережную. По тенистым лавочкам барышни целовались с офицерами, целомудренно прикрываясь зонтиками от прохожих. И приходилось каждый раз заглядывать за эти зонтики, дабы узнать воинское звание и уточнить приоритет в отдании чести. Впрочем, война испортила нравы — почти никто из господ офицеров так и не догадался представить меня своим дамам. А один тип явно тыловой наружности даже полез выяснять, куда ему прислать своих секундантов. Я попросил прислать их в госпиталь к медсестре Нюське, ибо после моего отъезда ей, конечно же, потребуются другие мужики. И подумал, что Нюська будет тронута этим маленьким знаком внимания с моей стороны.

Из кустов возле Соборной площади доносился голос корнета Тришкина, которого я хорошо знал еще по Одессе. Устроившись на травке, он читал двум девицам свои стихи, и мы тоже остановились послушать. Я вообще люблю стихи Тришкина, они чем-то неуловимо напоминают Сергея Есенина, спрятавшегося под кроватью от Айседоры Дункан. Правда, на вирши у меня память не очень. Если не ошибаюсь, там в популярной форме рассказывалось о размножении пернатых. Но в стихах это было божественно!..

Полюбовавшись панорамой кремля, мы сели в первый нумер троллейбуса и покатили на станцию, наблюдая в окошко уносящиеся от нас картина рязанских улиц. С песней “Соловей, соловей, пташечка…” шагали куда-то в своих долгополых шинелях юнкера воздушно-десантного училища, и штыки их трехлинеек мерно покачивались над головами. Яркие огни неоновых реклам обещали французскую туалетную воду, поступившую в продажу прямо из парижских унитазов. Распахнулись двери ночных кабаре с шансонетками и теми, у кого шансы еще есть. Казино г-на Леденева предлагало желающим новые игральные автоматы Калашникова для игры в русскую рулетку. Темнело… В эту сгущающуюся мглу фронтовой неизвестности уезжали мы с пыхтящим под чемоданами Митькой. А из окон привокзального ресторана под повизгивание скрипок и возбужденных дам разливался хрипловатый голос певицы:

…А я проститутка, я дочка парторга,

Я черная моль, я последняя дрянь.

Вся жизнь моя — омут из пьянок и оргий,

Сияй же огнями, ночная Рязань!

Песня обрывалась шквалами аплодисментов, криками “браво” и беглой пальбой пробок пенящегося шампанского…

Глава 2

ЗАПИСКИ РЯЗАНСКОГО РАЗВЕДЧИКА В МОСКВЕ

Пум-пум-пум-пy-py-py,

Пум-пум-пум-пу-ру…

Не думай о секундах свысока, пум-пy-бу-бyм.

Настанет время, сам поймешь, наверное —

Свистят они, как пули у виска — ту-ду-ду-ду —

Мгновения, мгновения, мгновения…

/Из советской народной песни/

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

-.-…-…-.-..-..-.-.-..-..-…-…-.-…-…-..-..-.-.-

ЦЕЛУЮ ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

БМЕК ТДЮДСЕРАТН МУАКВДМЕФЫЧАТЕНИАВНУД

ТВОЙ АЛЕКС

* * *

Когда Штирлин спускался в бункер ЦК, он задницей почувствовал близкие неприятности. Видимо, потекло мороженое, спрятанное в заднем кармане брюк. Возле надписи "Осторожно, злая охрана!” застыли латышские стрелки, стреляя сигареты. Но к Штирлину они никогда не приставали, поскольку никак не могли уяснить его место в большевистской иерархии…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Штирлин Максим Максимович, полковник разведуправления Красной Армии. Член КПСС с 19.. года. Характер коммунистический, твердый. Хороший семьянин — холост. Беспощаден к врагам Союза. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в прятки. В связях, порочащих его, замечен не был, потому что его связи порочат всех, с кем он связан.

Штирлин задумчиво шел по коридорам. Он любил здесь ходить. Служебные коридоры были излюбленным местом его прогулок. Его мерные шаги раздавались здесь особенно четко и гулко, и под этот звук хорошо думалось. Тоже мерно и четко. А часовые на каждом повороте, вытягиваясь в струнку и отдавая честь, помогали его самоутверждению. Именно здесь к нему приходили лучшие мысли и идеи. Именно здесь его судьба делала резкие повороты вслед за поворотами коридоров. Именно здесь случались неожиданные встречи. Например, вчера во время такой же прогулки товарищ Держимский посмотрел на него как-то странно. Штирлин мысленно стал вспоминать, что он может знать о недавней конспиративной встрече. Но оказалось, что Держимского интересовало, нет ли у него ненужной бумажки, потому что он шел в туалет. И Штирлин протянул ему заготовленный на всякий случай рапорт с компроматом на товарища Ворожилова. Он знал, что Держимский обязательно прочтет рапорт перед использованием. Знал, что он тотчас о рапорте забудет. Но информация прочно осядет в каком-нибудь уголке его загадочного сознания и со временем может сыграть свою роль…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Держимский Феникс Махмудович. Председатель ВЧК. Партийная кличка “чугунный Феникс”. Член КПСС со дня очугунения. Характер коммунистический, чугунный. Хороший семьянин, содержит четыре семьи. Беспощаден к врагам Союза, и к друзьям тоже. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в салочки. В связях, порочащих его, замечен был, но слишком поздно…

Вот и сейчас было о чем подумать. С тех пор, как белорязанцы развернули широкое наступление на Москву, обстановка менялась по семнадцать раз за мгновение. А тут еще проблема с Кэт, которая при родах наверняка начнет орать с рязанским акцентом. А как он тогда просил Центр прислать презервативы! Отказали, штабные теоретики. Ответили, что таким изделием в большевистской Москве он может себя демаскировать, и предложили обходиться подручными средствами… Эх, самих бы вас так, с подручными средствами! (Штирлин еще не знал, что Центр все-таки послал ему презервативы. Но связной, попавший в засаду, вынужден был их проглотить. И оберегая душевное равновесие Штирлина, Центр не сообщил ему об этом…).

Он обдумывал бы этот вопрос и дальше, но навстречу попался генерал Пронин. Вид у него был встревоженный, и Штирлин подумал, не разжаловали ли его снова в майоры. Хотел деликатно уточнить, однако Пронин ухватил его за рукав, увлекая в свой кабинет:

— Я как раз вас разыскивал. Белому командованию откуда-то стало известно о секретной миссии Громыко и его сепаратных переговорах с эстонцами. Об этом знали только вы и я…

Возмущенный явным наговором, Штирлин собирался возразить, что не только. Что знала еще его радистка, знали радисты по ту сторону фронта, знали шифровальщики. Но потом в голову пришло более подходящее объяснение:

— Возможно, на белых работает сам Громыко. Или эстонцы.

— Да, об этом я не подумал, — оживился Пронин. — Надо приказать нашему резиденту в Таллинне срочно проверить всех эстонцев.

— И Громыко, — напомнил Штирлин.

— Да, вы правы. Как говорил мой учитель, товарищ Ягодица, подозревать надо всех, даже самого себя. И ведь действительно, оказался шпионом…

Штирлин кивнул. Он давно подозревал самого себя в двойной игре. Но не делился этой информацией ни с кем, поскольку другим доверял еще меньше.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Пронин Пал Палыч. Бывший майор, а ныне генерал-майор разведуправления Красной Армии. Член КПСС с майорского звания. Характер коммунистический, местами твердый. Хороший семьянин, когда имеет семью. Беспощаден к врагам Союза, если в состоянии им что-то сделать Отличный спортсмен, чемпион Москвы по синхронному плаванию среди мужчин. В связях, порочащих его, замечен был, но успел спрятаться…

Пронин взглянул на часы и заторопился:

— Пойдем, скоро прием у Генсека. Надо подготовиться…

Штирлин забыл, что сегодня прием. Иначе вообще не пришел бы в бункер, а погулял в другом месте. Но теперь делать было нечего, и он зашагал вслед за Прониным. В приемном зале кучка приглашенных лиц обступила маршала Ворожилова, интересуясь линией фронта.

— Калуга — Серпухов — Кашира — Коломна, а далее на северо-восток, в шатурские болота.

— Шатуру сдали? — уточнил Штирлин.

— Трудно сказать. Там действует вражеский казачий корпус. Вошел в город, и больше о нем ничего не известно. Наши посты слышат только непонятное бульканье.

— Разведку посылали? — заинтересовался товарищ Дроцкий.

— Посылали эскадрон муденновцев. Они успешно проникли в расположение врага, но обратно приползли почти без сознания. Пришлось всех срочно отправлять в наркологический диспансер.

— А перебежчики? — встрял товарищ Бухарик. Ворожилов безнадежно махнул рукой:

— Выловили в речке одного казака. Но он никакой членораздельной информации дать не может. Только мычит, что “Митька, брат, помирает, ухи просит”.

Некоторое время горячо обсуждали, весь казачий корпус уже вымер, или только на восемьдесят семь процентов. На всякий случай для отчетных докладов условились считать, что под Шатурой вымерло два с половиной казачьих корпуса. Потом Смердлов завел разговор с Держимским:

— Тут ко мне обратились деятели искусств с просьбой освободить заложников.

— Никак нельзя! — возражал Держимский. — Вы же знаете, как у нас обычно освобождение заложников получается. И освободить — не освободят, и своих кучу перестреляют…

Зазвучали фанфары, и присутствующие торопливо принялись выстраиваться двумя шеренгами вдоль стен. Открылся бронированный занавес, и перед приглашенными предстал Генсек, восседающий на российском троне. Голову его венчала золотая кепка, украшенная пятиконечными рубинами, а в руках он держал сверкающие драгоценными камнями серп и молот, символизирующие рабоче-крестьянскую власть. Штирлин сразу обратил внимание на поразительное сходство Генсека с его портретами. И принялся размышлять о том, что вряд ли такое сходство можно объяснить чистой случайностью…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Генсек. Генеральный секретарь ЦК КПСС. Потомственный член КПСС по праву рождения. Характер коммунистический, затвердевший. Хороший семьянин в братской семье советских народов. Беспощаден к врагам Союза, когда может вспомнить об их существовании. Отличный спортсмен, почетный чемпион Союза по всем видам спорта. В связях, порочащих его, замечен не был, потому что не понимает, что это такое.

Медленно сойдя с трона, Генсек обходил строй приближенных, всматриваясь в их лица. Штирлин знал, что это всегда опасно. Скажет, например, по рассеянности: “Здравствуйте, товарищ Ким Ир Сен!” — и придется не только учить корейский язык, но и делать пластическую операцию под Ким Ир Сена… Да хорошо еще, под Ким Ир Сена, а если под Индиру Ганди? Но на этот раз пронесло Генсек какое-то время смотрел на Штирлина — видимо, припоминая, зачем тут мог очутиться этот полковник, и молча кивнул. Не повезло товарищу Держимскому. Остановившись около него, Генсек спросил:

— А как у нас с бриллиантами для диктатуры пролетариата? — и последовал дальше. А побледневший Держимский начал лихорадочно рыться по карманам, отыскивая там какие-нибудь бриллианты. Прием заканчивался. К трону уже семенил цековский астролог, предсказывающий будущее по положению звезд на кремлевских башнях. Обернувшись, Генсек поманил к себе пальцем товарища Дроцкого, и под фанфары занавес за ними закрылся. Гадая о причинах вызова Дроцкого, остальные решили подождать в кабинете Ворожилова, где занялись разглядыванием фронтовых карт, отыскивая на них знакомые названия. Ворожилов с Держимским обсуждали, какими мерами бороться с новым угрожающим явлением — среди коммунистов появилась мода отстреливать себе член, чтобы не платить членские взносы. Из комнаты спецсвязи ворвался раскрасневшийся комиссар и, потрясая телеграфной лентой, выкрикнул новость:

— Победа! На Волоколамском шоссе памфиловцы уничтожили сорок вражеских танков!

После дружного “ура” зависла гнетущая тишина. Все присутствующие соображали, каким образом вражеские танки вдруг оказались на Волоколамском шоссе, и чьи же тогда танки истребили памфиловцы… В общем-то ответ был всем ясен, но никто не говорил этого вслух, цепляясь за слабую надежду, что танки непонятным образом были все-таки вражескими. Мертвую сцену прервало появление товарища Дроцкого. Он был очень озабочен и морщил лоб, заглядывая в свой блокнот:

— Сейчас товарищ Генсек рассказал мне анекдот. Теперь надо будет всем его законспектировать, довести до личного состава и углубленно изучить на политзанятиях…

Чтобы отвертеться от этих мероприятий, Штирлин поспешил незаметно выскользнуть из кабинета и направился к выходу из бункера.

* * *

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

АЛЕКС — ДУРАК

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

САМ ДУРАК

АЛЕКС

* * *

На Красной площади кипела работа. Здесь прокладывали рельсы, чтобы на ближайшем параде можно было пустить мимо трибун бронепоезда. На Кремлевском кладбище скульпторы увеличивали бюсты вождей с помощью силиконовых вставок. А возле Исторического музея сооружали к празднику большое чучело пузатого рязанца, которое можно будет возить по улицам, протыкая штыками. Рядом суетился главный дизайнер и кричал, что брюхо надо перетянуть на бок для наглядной косопузости.

От ГУМа завивался хвост очереди — там отоваривали карточки на “сникерсы” и “баунти”. Штирлин направился в сторону площади Свердлова. У Большого театра раздавалась сильная пальба, прерываясь бранью. Это чекисты выполняли приказ об уничтожении пятой колонны, но никак не могли сообразить, с какой стороны ее отсчитывать. Огни “Националя” зазывали публику на ночное шоу со стриптизом — здесь под музыку разоблачались происки империализма. А возле Малого театра толпился народ, спрашивая лишний билетик на премьеру. Штирлин вспомнил, что вся критика расхваливала эту постановку как смелую и оригинальную — исторический спектакль “Речь Брежнева на 24 съезде КПСС” в исполнении всего лишь одного актера. Он остановился у афишной тумбы. В кинотеатре “Октябрь” шел новый эротический фильм “Нет у революции конца”. Во дворце спорта “Динамо” — открытие чемпионата по классовой борьбе. В Доме Культуры ВЧК — конкурс молодых исполнителей приговора. Нет, он слишком устал в последние дни и пойдет прямо домой…

“Метрополь” ходил ходуном. Там коммунистическая номенклатура предавалась разврату и всяческим излишествам: пили водку полными стаканами, жрали килограммами любительскую колбасу и плясали под вокально-инструментальный ансамбль. У асфальтового котла грелась толпа беспризорников из какого-то ПТУ. В сторону Лубянки провезли на “воронке” Фанни Каплан — похоже, опять на кого-то из вождей произошло покушение и требовались виновники. А возле Детского Мира расположился лагерем продотряд, готовящийся к рейду по дачным поселкам, чтобы отбирать излишки яблок и смородины. На телеге у пулемета разбитной красноармеец, тыча куда-то пальцем, объяснял смутившейся, простоватой бабенке:

— А вот это называется губки…

Штирлин хотел и дальше пройтись пешком, но навстречу побежали испуганный обыватели. Скорее всего, чекисты устроили очередную облаву на распространителей “Вечерней Рязани”. Конечно, ему ничего не угрожало, но суматоха мешала сосредоточиться. И он поехал на метро.

Войдя в квартиру, тщательно запер двери и зашторил окна. Была пятница. В этот день по доброй рязанской традиции Штирлин всегда напивался. Позволял себе немного расслабиться и побыть самим собой. Но сначала надо было разделаться с текущими делами. Развернул газеты, вынутые из почтового ящика. Внимательно прочел в “Правде” передовицу товарища Дроцкого, клеймящую белорязанцев, продавшихся империалистам за списанную британскую говядину и американские окорочка. Статья заканчивалась призывами стереть с лица земли гнездо контрреволюции, раздавить белых гадов в их поганом логове и сбросить их в воды Трубежа…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Дроцкий Хлев Завидович. Второе лицо партии и первая задница. Член КПСС со дня, когда научился говорить. Характер коммунистический, твердолобый. Хороший семьянин, пристроил всех своих родственников. Беспощаден к врагам Союза и к самому Союзу. Отличный спортсмен — любит писать передовицы для спортивных газет. В связях, порочащих его, замечен был, но нечаянно, и больше этого не повторится.

Штирлин заглянул на вторую страницу. Там сообщалось об успехах народного хозяйства, выпустившего продукции на 318 % больше, чем в 1612 году. А видные экономисты доказывали, что общий кризис капитализма продолжает углубляться, поэтому его и не видно. Дальше шли новости фронта и тыла. “…Подвиг Анки-пулеметчицы, которая закрыла грудью амбразуру, заслоняя при этом командира второй грудью… Историческая победа над узбекским басмачеством, одержанная таджикским басмачеством… В Намибии по приговору Верховного Суда съедена банда белых наемников — поделом досталось хищникам империализма!.. В доме № 15 по улице Пушкина зарегистрирован факт полтергейста. Кто-то стучит, а вот кто — непонятно… Московский мясокомбинат научился комбинировать мясо, почти похожее на настоящее…”. Объявление: “В целях борьбы с эпидемией гриппа все обнаруженные вирусы будут расстреливаться на месте”. На последней странице красовалась реклама, призывающая болельщиков ЦСКА записываться в Конармию.

Сделав нужные выписки и отложив газеты, Штирлин облегченно вздохнул и включил телевизор. Шла передача “Угадай мелодию” — участники должны были с пяти, с четырех, с трех и даже вообще без нот угадывать “Интернационал”. Из тайника он достал секретный декодер, развернул и присоединил антенну особой конструкции. Подкрутил ручки настройки, и на экране возникла до сладкой боли знакомая заставка рязанского “Теле-Эхо”. Он побыстрее смахнул набежавшую на глаза скупую мужскую слезу, взял карандаш и бумагу. Потому что некоторые слова и жесты ведущих предназначались именно ему. Штирлин не знал, но догадывался, что другие слова и другие жесты могли предназначаться и в другие адреса — другим, таким же, как он… Досмотрев передачи до конца, он расшифровал и сжег сообщение, тщательно спрятал декодер и разобрал антенну.

Потом Штирлин все-таки напился. И спрятавшись с головой под одеяло, шепотом читал стихи Есенина… У него ныла поясница. Это значило, что где-то там далеко, на Рязанщине, идут грибные дожди…

* * *

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

97354 85347 45638 74536 34263

25485 92704 34915 16344 10412

01345 36789 34190 35168 03451

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

ДА ВЫ ЧТО ТАМ, СОВСЕМ ОБАЛДЕЛИ?

АЛЕКС

Глава 3

ФРОНТОВАЯ СТРАДА

А-ля-хер, комм а-ля-хер

/Каламбурчик-c/

В Коломне сразу чувствовалась близость фронта. На путях шипела броне-электричка с разбитыми стеклами, а из открытого окна станционного здания раздавался охрипший голос, пытающийся докричаться в телефонную трубку:

— Алло! Слышишь меня? Записывай: секретно… Что? Передаю по буквам — Сергей… Евгений… Константин… Роман…

В городе действовало осадное положение, то есть на осаду положили. На вокзале попахивало дихлофосом. Видимо, здесь недавно травили подполье. Я поинтересовался у железнодорожника, и он подтвердил мое предположение:

— Да, подрывали устои. Вон угол уже начал заваливаться.

Тем не менее, всюду царил образцовый порядок. Даже в туалете было чисто, а на стенах кабинок предусмотрительно висели свежие большевистские листовки. Я был в восторге от дальновидности местной контрразведки, предоставившей агитаторам возможность свободно таскать их сюда.

Поймав такси, мы с Митькой отправились на позиции, где бригада полковника Пышкина вела напряженные бои с красной сволочью. Выгрузились со своими вещами неподалеку от окраин, у деревушки Хорошево. Судя по громкости и интенсивности доносившейся сюда брани, поле брани было где-то рядом. И действительно, у дороги разворачивалась к бою батарея, и двое артиллеристов писали на снарядах: “Наша цель — коммунизм!” А по соседству, развалившись на травке, группа саперов играла в толовые шашки. Уточнив у них дорогу, мы зашагали по ходам сообщения. Командный пункт бригады располагался на самой передовой. Оставив Митьку на чемоданах в траншее, я нырнул под бревенчатый накат блиндажа. Бравый полковник Пышкин, которого я хорошо знал еще по Стамбулу, встал навстречу из-за стола и заключил меня в свои медвежьи объятия:

— Ко мне? Ну, мы с вами повоюем! Господа, прошу любить и жаловать, — представил он меня находившимся здесь офицерам. Молоденький поручик согнулся у стереотрубы, худощавый подполковник измерял что-то по карте и щелкал клавишами калькулятора, а штабс-капитан с паяльником возился у телевизора, от которого двое связистов тянули наружу антенну. Я поинтересовался обстановкой.

— Да который уж день красная сволочь покоя не дает. Лезет и лезет! — поморщился полковник и любезно предложил. — Не желаете ли по рюмочке? Настоящий “Кристалл”, еще довоенная…

Конечно, отказаться от такого соблазна я не мог, господа офицеры оторвались от своих занятий, и мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Ординарец, подававший закуску, спросил, не нужно ли покормить моего денщика.

— Ни в коем случае! — возразил я. — Пока мы тут общались, он оставался наедине с моими запасами, и если его сейчас еще и кормить, он просто лопнет. А парень хороший, жалко…

Тут поручик Филькин, вернувшийся к стереотрубе, доложил, что красная сволочь опять перешла в наступление. Полковник позвонил на батарею и попросил накрыть ее шрапнелью. После нескольких залпов красная сволочь смутилась и побежала назад.

— А переговоры не пробовали? — спросил я. Пышкин развел руками:

— Простите, я ж не Андрей Болконский, с дубами разговаривать не умею.

Я попросил уточнить, какой участок занимает наш корпус.

— Рязанский Добровольческий? Восемьдесят верст. От Каширы до Егорьевска. Мы на самом острие.

— А что на флангах?

— За левый я спокоен, там Дикая дивизия.

— Я о них читал в газетах. Что, и вправду дикари?

— Самые натуральные. Они на пляжах совсем одичали, в бой идут в одних плавках с консервными ножами в зубах. Враг от них разбегается в панике. А уж если в атаку женские роты несутся, все на своем пути сметают. Как на врагов набрасываются, только клочья летят от красных революционных шаровар. Грудью проволоку рвут, только бы до неприятельских солдат добраться…

— А на правом фланге?

— Вот на правом неладно. Там действовал казачий корпус. Но после взятия Шатуры будто испарился. Правофланговые посты только слышат иногда оттуда непонятное бульканье.

— А связных посылали?

— Посылали, — вздохнул полковник. — Их потом пришлось в лечебницу отправить. С белой горячкой.

— Раз с белой — значит, там наши.

— А ведь точно! — изумился полковник. — Как это я сразу не сообразил! Учитесь, господа, настоящей офицерской смекалке! Кстати, о вашем назначении — у меня есть вакансия командира второго ударного батальона.

Я согласился и, конечно, предложил это назначение отметить. И мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Поскольку я прибыл прямо из Рязани, меня попросили рассказать свежие столичные сплетни и новости. Я поведал, что у престолонаследницы недавно случился жидкий трон, а генерал Подмухин, имевший пять дочерей на выданье, наконец-то выдал их армейской контрразведке. Начал рассказывать о том, как милиция нравов раскрыла крупную банду фальшивоминетчиков, но тут позвонил наблюдатель и сообщил, что красная сволочь опять лезет из окопов. Чтобы она нам не мешала, полковник приказал пулеметами загнать ее обратно.

Возобновляя прерванный разговор, слово взял подполковник Вышкин:

— Господа, слыхали новый анекдотец? Встречаются как-то Ленин с Деникиным. Ленин шутит: “Антон Иванович, а чего это у вас вся спина белая?” А Деникин отвечает: “Сейчас я своих казаков с нагайками кликну, посмотрим, какого цвета станет твоя задница…”

— А вот еще, господа, — вспомнил полковник, — Идет по лесу тамбовский волк, а навстречу ему колобок катится. Тамбовский волк поглядел на него и головой качает: “Говорил же я тебе, Владимир Ильич, что за такие дела башку оторвать могут!”

— Господа, я тоже слыхал недавно, — не удержался поручик Фишкин, — Попали Ленин с Крупской в ад и сидят в котле. Она и говорит: “Володенька, что ж ты революцию не делаешь? И тут коммунизм бы построили!” А он вздыхает: “Не получится, Наденька. Тут уже полный коммунизм”.

Мне не удалось вспомнить ничего подходящего, и под предлогом сходить до ветру я отлучился к Митьке спросить у него какой-нибудь свежий каламбур. Митька в этот момент, натужившись от напряжения, решал труднейшую задачу — сожрать ему остатки наших запасов или обменять их у полковничьего денщика на трофейный одеколон. Но свои служебные обязанности он знал хорошо и тут же выдал:

— Кто такой “кастрат”? Это кубинский революционер.

Я вернулся к обществу и сообщил, что все турецкие евнухи — убежденные большевики. Вероятно, тонкость юмора дошла не до всех, но тоже посмеялись. И мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Наблюдатель доложил, что красная сволочь опять проявляет активность. Мне стало любопытно, и полковник провел меня к амбразуре, откуда хорошо просматривалось, как красная сволочь ползет по пригорку. Не удержавшись, я пальнул из нагана. Красная сволочь завопила:

— Да вы что там, ваще озверели, белые гады? — и шустро юркнула в ближайшую яму.

В это время штабс-капитан Шишкин наконец-то закончил настройку, и все с интересом собрались вокруг ожившего телевизора. На бледно-сером экране здоровенный казачина похвалялся: “В бою я теряю много энергии, а полевые кухни отстают. Меня выручает “Сникерс”!” — и лихо отхватывал саблей от батончика бесплатные 10 процентов. Конечно, завершение работы следовало отметить, и мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. По ящику читали поэму. Если не ошибаюсь, что-то про лук, про море, про дубов-ученых. На вирши у меня память не очень. Кажется, там рассказывалось об отлове бродячих котов. Но в стихах это было божественно!

Правда, от близких разрывов по экрану бежали помехи, и полковник стал названивать на батарею, чтобы перенесли огонь куда-нибудь подальше, в глубину расположения красной сволочи. Но толком посмотреть телевизор нам так и не удалось. Изображение вообще исчезло. Наверное, вражья пуля перебила антенну. Штабс-капитан снова вызвал связистов, чтобы обнаружили и устранили повреждение. А поручик Фишкин предложил:

— Господа, ведь вчера в бригаду прислали новый броневик. Не махнуть ли нам вечерком в город по девочкам?

Мы принялись обсуждать этот вопрос, когда доложили, что красная сволочь опять зашевелилась. Выйдя покурить в траншею, на свежий воздух, мы увидели, как красная сволочь опасливо выбирается из своей ямы и подтягивает штаны. Набрав в грудь побольше воздуха и сложив руки рупором, полковник крикнул:

— Эй, красная сволочь! Может, хватит? Сдавайся!

— Не-а, не хочу, — ответила красная сволочь и засеменила к своим окопам.

А мы вернулись в блиндаж и сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Фронтовая страда продолжалась…

Глава 4

У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

/Записки рязанского разведчика в Москве/

А буржуины все сидят и думают: что же это за страна? Что же это за такая непонятная страна? У них уже и отцов изведи, и братьев изведи, а они все равно те же песни поют, те же знамена несут, те же речи говорят, то же думают, и то же делают…

/Кажется, кто-то из Гайдаров/

* * *

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

АЛЕКС, АУ-У-У-У!!!

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

НУ ЧЕГО ОРЕШЬ-ТО?

АЛЕКС

* * *

Штирлин проводил разродившуюся Кэт, насобиравшую зачем-то по Москве еще кучу ребятишек, в нейтральную Белоруссию. Лично вывез из города через чекистские кордоны и в Можайске усадил на поезд. Настало время подумать о себе. Эх, с каким удовольствием он тоже маханул бы в сытую, благополучную Беларусь! Но ехать вместе с Кэт и ее оравой, поминутно меняя им пеленки, он не решился. К тому же, назад его звало чувство долга: товарищ Бухарик был должен Штирлину 150 штук, а когда Москва падет, ищи-свищи его…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Бухарик Николай Иванович. Любимец партии. Член КПСС с момента любви партии к нему. Характер коммунистический, во время любви твердый. Хороший семьянин, поскольку вся его семья партийная. Беспощаден к врагам Союза, ревнуя к ним любимую партию. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в дочки-матери. В связях, порочащих его, замечен был, но это оказались связи с партией…

На двадцать третьем километре Штирлин свернул с шоссе. Здесь было одно место, удивительно напоминавшее ему родную рязанскую свалку у деревни Храпово. Яма с грязной водой, какие-то автомобильные покрышки, чахлые деревца вокруг. До боли знакомый кусочек пейзажа… Сюда Штирлин приезжал всегда перед трудными решениями. Здесь он отдыхал душой, набирался сил. Вот и сейчас курил, сплевывая в черно-зеленую жижу и полузакрыв глаза. И глубоко дышал, будто стараясь унести в себе частичку этой атмосферы и сохранить ее. Сохранить хотя бы на ближайшие дни. Да, решено, он возвращается в Москву. Возвращается в логово большевизма, чтобы с головой окунуться в закулисные тайны коммунистической агонии…

На дорогах было уже неспокойно. В стороне — то там, то здесь, поднимались к небу столбы дыма. Это Алла Пугачева и Андрей Разин, объявив себя потомками крестьянских вождей и собрав толпы поклонников, громили подмосковные усадьбы. Выруливая на шоссе, Штирлин включил радиоприемник. Программа “Маньяк” передавала новости. В общем-то, все как обычно. “…Прием в Кремле. Вчера товарищ Генеральный Секретарь принял посла Китайской Народной республики за своего шурина… В белогвардейской Рязани торжественно принят Аморальный Кодекс Строителя Капитализма… Подвиг красноармейца Пыркина, который бросился с бутылкой под вражеский танк и перепоил экипаж… Наказ депутату. Жители деревни Верхние-Пипетки наказали розгами депутата сельсовета Марью Задирихину за легкомысленное поведение… Почин меховой фабрики имени номера Восемь, начавшей выпускать в больших количествах упрощенные шапки специально для закидывания врага… Дефициту молока скоро придет конец: для повышения продуктивности принято решение доить не только коров, но и доярок… Зверства дачников, которые, поймав бойцов продотряда, кормят их зелеными яблоками до жестокого поноса…” Одним словом, ничего серьезного. И все-таки в воздухе разливалась непонятная тревога. Штирлин чувствовал ее нутром опытного разведчика. Впрочем, и другими местами, не менее опытными.

Первые реальные подтверждения он увидел в Одинцово. На станции разгружался эшелон беженцев из Балашихи. А на соседней платформе набивался беженцами из Одинцово другой эшелон, отправляющийся в Балашиху. Никто ничего толком не знал, но Москва встретила его картиной разворошенного муравейника. Одни куда-то бежали в панике, другие бежали без паники, третьи спокойно предавались панике и никуда не бежали. От дома к дому носился измученный всадник: и коня нет — пропал конь, и сабли нет — сломалась сабля, и папахи нет — слетела папаха… Колотил в двери подъездов и орал:

— Эй, вставайте! Пришла беда, откуда не ждали!..

Ничего более определенного добиться от него Штирлин так и не смог. Всадник лишь бормотал, что “нам бы день простоять, да ночь продержаться”. К счастью, на соседнем углу маячила знакомая фигура — у своей сломавшейся машины стоял легендарный комдив товарищ Блюхрен и голосовал попутному транспорту. Он как раз отчаянно торговался с владельцем красных “жигулей” и обрадовался предложению Штирлина подбросить до центра. От Блюхрена Штирлин наконец-то узнал, что же произошло на самом деле.

— Согласно запоздалым разведданным, белоказачий корпус в Шатуре вовсе не вымер и никуда не исчез, а просто крупно загулял. Но сегодня утром казаки проснулись и вдруг обнаружили, что в городе и его окрестностях больше не осталось ни капли спиртного…

— И двинулись на Москву? — догадался Штирлин.

— Двинулись?! Рванули, как бешеные! Час назад они очутились уже в Люберцах! Их задержала лишь группа московских мазохистов, помчавшихся навстречу в надежде быть высеченными. А наши части, стоявшие на центральном участке, под Коломной, когда белые вышли им в тыл, тоже побежали… Короче, фронт рухнул!

Теперь происходящее становилось понятным. На Кутузовском предпринимались спешные меры против прорыва конницы — всюду развешивались дорожные знаки с перечеркнутым изображением лошади. За Калининским мостом кипела работа по укреплению Белого Дома. С верхних этажей летел мусор, балки и кирпичи — там по коридорам копали противотанковые рвы. На вопрос, почему Белый Дом признан удобным для обороны, комдив хитро ответил, что два раза в одно и то же место снаряд не попадает. Куда-то пронеслась сотня юных бойцов из муденновских войск, сверкая в воздухе клинками саперных лопаток. А по Садовому кольцу красноармейцы рыли траншеи полного профиля, периодически проваливаясь в метро. Здесь Штирлин высадил Блюхрена, а сам, прежде чем ехать в партийный бункер, решил поколесить по городу.

Из Академии Фрунзе раздавался бодрый перезвон молотков — там срочно ковали командные кадры Красной Армии. Но наблюдались и явления другого порядка. Парк Горького пришлось объезжать далеко стороной. По слухам, там уже действовал партизанский отряд Дениса Давыдова, пуская под откос красные трамваи. У чукотского консульства толпилась масса народу, пытаясь всеми способами доказать свое чукотское происхождение и получить соответствующее гражданство. В арбатских переулках вовсю скупали валюту, причем курс манатов подскочил в десять раз, а курс манаток еще выше. Получив общее представление и мысленно редактируя донесение в Центр, Штирлин свернул к Александровскому саду. Всюду на стенах висели плакаты: “Наркомздрав предупреждает — распространение слухов опасно для Вашего здоровья!” На Манежной и Красной площадях рокотали экскаваторы, окапывая Кремль глубоким рвом. А у музея Ленина шла запись бомжей в Красную Гвардию. Здесь же шел митинг, и лидер движения “Трудовая Совдепия” товарищ Вампиров призывал вместо развалившегося фронта тотчас выставить Фронт Трудящихся. Над ним на ветру трепыхался транспарант: “Наше дело ультралевое, враг будет разбит, победа будет за нами!” А внимающие ему старички и старушки то грозно потрясали иссохшими мощами, то порывались хором запеть: “Вот кто-то с горочки спустился…”

* * *

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

4875x64 + 11310:58-3598 х 116:257 = 189453

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

НЕПРАВИЛЬНО. 310571.

АЛЕКС

* * *

Латышские стрелки штудировали наставление по каратэ и тренировались ребром ладони перешибать казачьи сабли. А в бункере ЦК кипела работа. Маршал Ворожилов диктовал приказ: “…Балашихинский, Раменский, Домодедовский, Подольский районы переименовать в укрепрайоны, а Городу-Герою Москве присвоить звание Крепость-Герой за успешное отражение предстоящего белогвардейского штурма. В связи с этим гражданское право временно заменяется крепостным правом…”

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Ворожилов Климакс Ефремович. Красный маршал. Осуществил восемнадцать войсковых и двадцать пластических операций. Член КПСС со дня, когда сумел прочесть это слово. Характер коммунистический, тверданутый. Хороший семьянин с кем прикажут. Беспощаден к врагам Союза, хотя чаще они беспощадны к нему. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в оловянные солдатики. В связях, порочащих его, замечен не был, потому что никто не хочет с ним связываться.

За соседним столом товарищ Держимский составлял для чекистов инструкцию о переходе на нелегавное положение. От Штирлина он досадливо отмахнулся, и тот пошел по коридорам в надежде встретить другой источник информации. Действительно, там бегал встревоженный генерал-майор Пронин, не знающий, с кем своей информацией поделиться — его тоже отовсюду посылали. Штирлин поинтересовался у него обстановкой, и обрадованный его вниманием Пронин взахлеб зашептал, что она стремительно ухудшается:

— По слухам, восстало москворецкое, яузское и неглинское казачество. А в Санкт-Ленинбурге выстрелом из Зимнего дворца торжественно потоплен крейсер “Аврора”…

— Ничего, отобьемся, — устало зевнул Штирлин, деликатно прикрывая рот портфелем. — Я видел, что Кремль скоро превратится в настоящий остров…

— Про остров Кремль я тебе вот что скажу. Планы его обороны, конечно, составляются, — склонился Пронин над самым его ухом, — но правительство в секретном порядке уже обсуждает план эвакуации на остров Врангеля…

— Ну и какие перспективы?

— Вроде, Врангель не возражает…

Расставшись с генералом, Штирлин заглянул еще в несколько кабинетов. Товарищ Дроцкий уверенным тоном диктовал очередную передовицу для “Правды”: “…Иностранные империалисты и их белорязанские наемники рано радуются! Советский медведь скоро оправится от временной медвежьей болезни и покажет себя в полную силу!..” А из другой, полутемной комнаты доносилось коллективное пыхтение. Штирлин подсмотрел в замочную скважину и увидел, как коммунистические руководители — Хаменев, Виновьев, Бухарик, Смердлов и Хулинин прячут партийную кассу вместе с кассиром, пытаясь запихнуть ее за книжный шкаф.

Штирлин тщательно запомнил это место, прошел в свой кабинет, расслабился и постарался заснуть. Когда спишь, время всегда идет быстрее, а сейчас главное было — выиграть время… Ему снилась родная Рязань, Садовая улица и дом, в котором жил Циолковский. В доме шла дискотека под музыку полкового оркестра, и изящные дамы одна за другой приглашали его на белый танец. А сам Циолковский, достав из сейфа секретную карту звездного неба, снимал оттуда звезды и прикалывал на его золотые погоны…

ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА: Овечкин Петр Сергеевич. Штабс-капитан контрразведки. Он же Максим Максимович Штирлин. Опытный работник, прошел огонь, воду и фаллопиевы трубы. Обожает сыграть на бильярде и послушать “Боже, царя храни”…

* * *

ЮСТАС — ЮСТАСУ:

АЙ ДА ЮСТАС, АЙ ДА УМНИЦА!

ЮСТАС

* * *

ГЛАВА 5

ОСТРОВ КРЕМЛЬ

Эпиграф: “Учение Маркса оказалось бессильно, потому что неверно”.

/То ли Т.Т. Нихтшиссен, то ли В. Шамбаров/

Другой эпиграф: “А то, что осталось от непонятной страны и ее военной тайны, закопали на зеленом бугре у синей реки. И вбили в могилу большой осиновый красный флаг…”

/Из какой-то сказки/

Первая рота ударила в лоб, вторая по лбу, и враг побежал. Вообще-то, нашу атаку должны были поддержать броневики, но на въезде в Москву их остановила ГАИ, придравшись к неисправным глушителям и неполадкам в пулеметах. И все равно, исход штурма оказался уже решенным — успех определил обходной бросок офицерской кавалерии через Ленинские горы. Она прошла горными тропами через кручи и перевалы, где ее никто не ждал, и обрушилась на большевиков, как снег на голову — особенно телеги обоза, посыпавшиеся со смотровой площадки. И красные заметались в панике, бросая позиции. Кое-где еще гремели выстрелы, раздавались крики “ура”, а со стороны Домодедово один за другом тяжело поднимались самолеты, обвешанные гроздьями спасающихся большевиков.

Чтобы не попасть под обстрел пулеметчиков, засевших на Останкинской башне, я решил ехать на метро и отдал соответствующее приказание своему батальону. Правда, образовалась огромная очередь за жетонами, грозящая затормозить наше победоносное продвижение, но я сумел уговорить контролершу, что рядовых положено пропускать бесплатно, и мы благополучно проследовали на станцию. Во избежание распыления сил солдаты получили приказ втиснуться в один поезд. С дружным “ура” они рванулись по вагонам. После сдавленных стонов, сопения, повизгивания и похрюкивания утрамбовка прошла успешно. Машинист объявил: “Осторожно, двери не закрываются! Следующая станция…” И поезд помчал нас в центр красной Москвы. Для меня Митька отгородил угол с кусочком сиденья, поставил чемоданы друг на дружку и, разложив на них карту, я принялся обдумывать, что нас ждет впереди. Согласно разведданным, переданным из штаба армии, большевики окопали Кремль сплошной канавой, соединенной с Москвой-рекой, чтобы он стал настоящим островом. А музей Ленина засыпали землей и превратили в неприступный Ленинский вал. Внутри вала оказались многочисленные залы, переходы, помещения и запасники с экспозицией и первоисточниками, из которых защитники могли черпать моральную поддержку. Имелись большие запасы оружия, из которого когда-либо стреляли в Ленина или которым его охраняли. В общем, крепкий орешек. Я бы, конечно, предложил в таком случае “психическую”, но оставались сомнения, как она подействует на психов.

Мы выгрузились из вагонов на “Площади Революции” и быстро разоружили тамошние статуи матросов с красноармейцами. А по переходу от “Площади Свердлова” уже катился на соединение с нами батальон штабс-капитана Шишкина, наступавший по Горьковско-Замоскворецкой линии. Голова командира была обвязана, и я поинтересовался, не ранен ли он.

— Наоборот, — подкрутил он усики. — Нас забрасывали цветами. Но какая-то очаровашка с пятого этажа, увидев меня, настолько обомлела, что забыла вынуть цветы из горшка.

Выдвинув наши силы наверх, мы заняли у входа в метро круговую оборону и организовали разведку, чтобы прояснить обстановку в окрестностях. Сведения оказались самыми благоприятными. Вокруг острова Кремль стягивались белогвардейские части, концентрируясь у Лениномузейного перешейка. Кое-где стучали длинные очереди “максимов”, выкашивая стаи бегущих из Кремля крыс. У большевиков царил полный развал. Огромные очереди стояли в косметические салоны, где коммунисты срочно перекрашивались в социал-демократов. Один из вражеских отрядов почему-то пытался сдаться в ближайший пункт приема стеклотары, и громко спорил с приемщицей, орущей: “Битых не берем!” На каком-то здании болталась надпись: “Райком закрыт. Все ушли в бега”. А часть отступавших красных свернула на Арбат и уже бойко торговала там своей формой, амуницией и знаменами.

В это время подтянулись главные силы нашей бригады во главе с полковником Пышкиным. И мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. На вопрос, как протекала у них операция, полковник пробурчал, поправляя ремень шашки:

— Нормально. Правда, в одном месте преградили путь старые большевики, из которых песок сыплется. Но поручик Фишкин догадался реквизировать в соседнем магазине несколько пылесосов, и мы быстро очистили дорогу.

— Ерунда, — отмахнулся польщенный Фишкин. — Хуже пришлось на Сущевском валу. Там противник навалил так, что хоть носы затыкай. А у вас как? Потери есть?

— Еще не уточнял, — ответил я, — но уверен, что Митька наверняка потерял в толчее несколько моих чемоданов.

Тут наконец-то подоспела наша артиллерия, и по команде полковника бригада выступила батальонными колоннами в направлении Красной площади. Ленинский вал действительно выглядел грозной махиной, контролирующей единственный перешеек на последний клочок вражеской земли. Но… на его гребне развевалось трехцветное знамя с рязанским гербом! Как выяснилось, пока большевики готовились к отражению штурма своей твердыни, Вторая дивизия Рязанского Добровольческого зашла со стороны ГУМа, перекинула доску через Кремлевскую канаву и форсировала ее, оказавшись в тылу неприятельских укреплений… И нам не осталось ничего иного, как во втором эшелоне влиться на коммунистический остров. Из брошенных окопов торчало покосившееся дуло Царь-пушки, а рядом валялась россыпь ее ядер, доказывая, что большевики готовы были развязать ядерную войну. Солдаты прикладами сбивали указатель “Красная площадь” и царапали штыками — “Белая”.

А на самой площади уже вовсю разливалась атмосфере праздника. На Лобном месте дымили походные кухни, к Минину и Пожарскому выстраивались очереди за фронтовыми чарками. Там и тут люди пускались в пляс. В одном месте — в присядку, в другом — в припрыжку, в третьем — впритирку, в четвертом — вприкуску… Среди казаков, лихо отплясывающих с посвистом, гиканьем и размахиванием шашками я, к своему удивлению, обнаружил Митьку, скачущего в их кругу и размахивающего вместо шашек двумя уцелевшими чемоданами. Только контрразведчики были озабочены серьезным делом — они по счету и под запись собирали в ящики булыжник — оружие пролетариата.

Полковник Пышкин выбрал для командного пункта уютное место под кремлевскими елочками, мы расстелили на траве ставшие ненужными карты и, конечно же, сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Тут поручику Фишкину пришла идея, что можно захватить самого натурального Ленина, который, по его словам, должен был прохлаждаться где-то неподалеку. Разумеется, подобный план сразу увлек господ офицеров. Строя различные прожекты на предмет использования мумии и обсуждая, что выгоднее — подарить ее Главнокомандующему или толкануть на черном рынке некрофилам, мы всей компанией направились в Мавзолей. Но нас, видимо, опередили. Стеклянный саркофаг был разбит, и внутри ничего не оказалось. Выйдя наружу, полковник обратил внимание на группу солдат, которая возле Мавзолея пила пиво, деловито обстукивая о мрамор трибун какие-то сухие мослы. Подозрительно покосившись на них и потянув носом, Пышкин спросил, не видели ли они тут Ленина, и куда он мог подеваться. Старый фельдфебель, выпятив грудь колесом и уставившись прямо в глаза, очень убедительно доложил:

— Ленин-то? Убег, ваше высокоблагородие! Непременно убег! Ленины — они такие, они завсегда так. А то куды ж ему еще-то деваться? — и при этом невзначай прикрыл мослы мятой газетой.

Подосадовав на неудачу, мы продолжили прогулку. Группа рязанских добровольцев заинтересованно разглядывала кремлевскую стену, обсуждая, не прихватить ли ее в качестве трофея для рязанского кремля — а то, мол, у них совсем без стены и как-то несправедливо получается. Но потом вспомнили, что в здешнюю стену понапихали невесть какое содержимое, и решили ее не брать, поискать в другом месте. Адъютанты с рулеткой обмеряли Спасские ворота — пройдет ли в них любимый белый конь Главнокомандующего. А рядом латышские стрелки вели с нашим начальством переговоры о национальном суверенитете и государственном самоопределении своих казарм. В ликующей толпе я увидел характерную фигуру знакомого репортера “Вечерней Рязани” в клетчатом кепи и желтых гетрах. И попросил его запечатлеть нас своей камерой на фоне Спасской башни. Он согласился, но попозже — сейчас он спешил, чтобы побаловать читателей редкой экзотикой, сделать снимки настоящих, живых коммунистов. Мы составили ему компанию и вместе поднялись на стены, направляясь на сторону, выходящую к Москве-реке.

На Кремлевской набережной творилось что-то невообразимое. От нее отваливали последние пароходы, битком набитые удирающими большевиками. Обезумевшая толпа штурмовала оставшиеся места, и какой-то комиссар в кожанке орал, что единственное право коммуниста — всегда быть впереди…

Неподалеку от нас, в тени башни, я заметил еще одного зрителя — неприметного, усталого штабс-капитана без боевых наград, чем-то напоминающего молодого Джигарханяна. Я хорошо знал его еще по Севастополю и тотчас окликнул:

— Петр Сергеевич! Овечкин! Сколько лет, сколько зим! Вы тоже участвовали в штурме?

— В некотором роде, — скромно улыбнулся он.

— Неужели…, — начал догадываться я, вспомнив о характере его работы. — Надеюсь, при случае расскажете?

— Когда об этом можно будет говорить.

— А теперь куда же, если не секрет?

— Переводят из Москвы в Рязань. То есть, с повышением. А тут, как говорится — партия, господа, партия! — повел он рукой в сторону реки.

Огромная флотилия пароходов, теплоходов, катеров и речных трамваев, переполненная коммунистическими беженцами, постепенно уходила вдоль фарватера в неизвестном направлении и исчезала в туманной дали…

И мы вернулись на площадь, где сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Праздник этой победы уже кипел в полную силу. Заслушавшись, мы остановились у импровизированной сцены, с которой корнет Тришкин читал свои вдохновенные новые строки. Как там было-то? “Скажи-ка дядя, какого хрена…” …нет, не то! “Дела давно минувших лет, преданья старины позорной…” Нет, опять не то! На вирши у меня память не очень. В общем, господа, там говорилось, как мы поставили красных, пардон, в ракообразное положение, и оттрахали по первое число. Но в стихах это было божественно!..

ИХ ЗНАЛИ ТОЛЬКО ПО МАТЕРИ…

Наша служба и опасна, и трудна.

А на первый взгляд и на фиг не нужна.

Глава 1

МЕСТО ВСТРЕЧИ ИЗВИНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Где танки, там и рвется.

Русская народная мудрость

Бар “Ночной Мотылек" предлагал посетителям богатый выбор холодных и огнестрельных закусок. И зрелищ тоже. Стриптизерше на подиуме сунули несколько долларовых бумажек, и она, радушно улыбаясь, начала элегантными движениями стаскивать лифчик. Полковник Ломовой из разведуправления ФСБ невольно отвлекся, сравнивая ее грудь с грудью управленческой буфетчицы Фроси, а когда перевел взгляд за столик, напротив уже сидел майор Василий Хряков. Он любил возникать неожиданно и как бы ниоткуда, особенно в дни получки. Но сегодня был не день получки, и Хряков риторически спросил.

— Вызывали?

Ответить полковник не успел. Официантка, тоже одетая на грани стриптиза, чтобы удобнее было обсчитывать клиентов, принесла заказ: бутылку коньяка “Наполеон” бородинского разлива и бифштекс с кровью — видимо, на кухне кого-то прикончили. Кивнув на майора, Ломовой попросил для него граненый стакан, пачку “Примы” и рукав от армейской тужурки для занюхивания. Василий сосредоточенно нахмурился. Он знал, что если уж начальство проявляет такое трогательное внимание к его привычкам, значит, задание предстою очень серьезное.

Хряков считался одним из самых лучших и самых засекреченных агентов, и пока он пялился на официантку, сервирующую их столик, полковник перебрал его послужной список. Отличился Василий еще в 80-х, когда первым обнаружил самолет Руста, торчавший на Красной площади. Хорошо проявил себя в горячих точках, некоторые из которых ему удалось охладить. Например, деликатно и без особого шума погасил волнения белых медведей, требовавших суверенитета островов Новой Земли и задиравших русскоязычное население. Участвовал в международной операции по поимке группенфюрера СС Вольфа, привлеченного за групповуху. Улаживал скандал в Антарктиде, когда Владивостокской китобойной флотилией был избит кит Гриша. В девяносто шестом сорвал крупную диверсию большевиков, намеревавшихся через подпольную парторганизацию Кардиологического центра подменить сердце Ельцина сердцем Ленина, хранившимся у коммунистов в заспиртованном виде. И, наконец, блестяще провернул дерзкую операцию в США, познакомив Клинтона с Моникой Левински.

Стриптизерше на подиуме добавили еще несколько купюр, и она, расплываясь в улыбке, начала элегантными движениями снимать трусы. Полковник не вольно отвлекся, сравнивая ее задницу с задницей трупа, найденного вчера в дипломатической почте, а потом обратился к Хрякову:

— Ты телевизор смотришь?

— Смотрю.

— Значит, про события в Чуфырии слышал?

— Нет. У меня звук не работает.

Ломовой вздохнул, наполняя свою рюмку и стакан Хрякова:

— В общем, опять там конфликт. Южные чуфырцы с северными поцапались.

— И в чем же проблема? — видимо, рукав принесли хороший, как раз в меру потертый и в меру засаленный. Василий занюхал с таким полным, таким искренним удовольствием, что полковник в душе даже позавидовал ему и ностальгически, со щемящей доброй грустью, вспомнил свою собственную пограничную молодость.

— Главная проблема в том, что помирить их никак не могут. Северные согласны сесть за стол переговоров лишь в том случае, если южные тоже признают себя северными. А южные — если северные признают себя южными.

Разошедшаяся публика совала стриптизерше еще “зеленых”, и она, игриво подмигнув, стала элегантным движением снимать серьги. Ломовой невольно отвлекся, сравнивая ее уши с ушами генерала Свистоплясова, а Хряков задумчиво предположил:

— Так может, и ну их в баню? Подерутся — поумнеют.

— Никак нельзя. НАТО собирается ракетами врезать.

— По кому — по северным или по южным?

— Пока не решили. И только из-за этого еще не врезали.

— А может, и совсем не врежут?

— Нет. Врежут обязательно. Мы ж с ними договор об ограничении наступательных вооружений подписали? Подписали. Ну вот, наши-то козлы не доперли, и рады стараться, ракеты с бомбами демонтировать. А это ж в какую копеечку влетело — еще и в долги залезли к тем же американцам! А в НАТО, видать, поумнее люди нашлись, и прикинули, что гораздо выгоднее все излишки на кого-нибудь сбросить. Поэтому и ищут сейчас любой предлог для вмешательства…

Посетители бара изрядно мешали разговору, вовсю свистели и аплодировали, тыча стриптизерше новые порции долларов. И она, поощрительно пококетничав, начала элегантными движениями снимать накладные ногти. Полковник невольно отвлекся, сравнивая ее пальцы с отпечатками на недавнем взрывном устройстве, потом аккуратно вытер собственные отпечатки с опустевшей бутылки, подозвал официантку и заказал повторить.

— Словом, мирить их надо. И помирить их должна обязательно Россия. Сам понимаешь, это вопрос международного престижа. Мы же их всю дорогу мирили. Но раньше-то куда проще было! Намекнем, что деньги будем давать только дружественному нам и не ссорящемуся между собой государству — и куда они денутся! А теперь где их взять, деньги-то? Вон даже правительство из-за финансовых трудностей вынуждено работать на полставки-полотставки.

— Но какие-то действия, наверное, предпринимаются?

— Конечно, предпринимаются, да что толку? Президент назначил своего спецпредставителя по урегулированию — ну, сам знаешь, кого. Так он и с собственной женой никак спорных вопросов урегулировать не может. Она требует, чтобы переговоры шли в Париже — пока суть да дело, по магазинам пошататься, а он норовит, чтоб в Швейцарии, попутно там в банках свои дела уладить. А мир в опасности — НАТО уже вовсю со старых складов ракеты выгребает. Вот и получается, что вся надежда на нас…

Восторженные зрители никак не хотели отпускать стриптизершу. Добавляли еще денег. И она, с улыбкой погрозив им пальчиком, начала элегантными движениями снимать парик. Полковник невольно отвлекся, сравнивая ее волосы с волосами Натальи Гончаровой, а Василий спросил:

— Кто вероятный противник? — как всегда, после третьего стакана он умел удивительно точно схватывать суть.

— Конкурентов будет много. И конкурентов серьезных, — подтвердил полковник. — Речь ведь идет о геополитических сферах влияния бывшего Союза, поэтому мирить чуфырцев нацелились все, кому не лень. По нашим данным, операции в этом направлении разрабатывают разведки Украины, Казахстана, Латвии, Грузии, Туркмении, Башкирии…

— Погодите, а у Башкирии-то разведка откуда взялась?

— Еще на прошлой неделе не было. А в пятницу их законодательное собрание решило, что нужно тоже завести собственную разведку. Так что пока о ней мало известно.

Стриптизерша уже пыталась раскланиваться, но публика настойчиво вызывала ее на “бис”, потрясала кошельками, выуживая еще долларовые бумажки. Девица ненадолго задумалась, ободрила поклонников новой очаровательной улыбочкой и элегантными движениями принялась вытаскивать “тампакс”. Ломовой невольно отвлекся, сравнивая ее органы с компроматом на Мадлен Олбрайт, снятым в туалете скрытой камерой, и перешел к более детальным инструкциям:

— В целях конспирации поедешь под видом греческого туриста. Так что на досуге почитай что-нибудь про Грецию. Документы, пожалуй, оформим на фамилию Пердукакис.

— Почему Пердукакис?

— Запомнить легче. Через Европу посылать тебя слишком опасно. А то наворочаешь там дел — потом с очередным займом проблемы возникнут. Придется кружным путем…

— Через Кавказ?

— Нет, отпадает. Там слишком многие тебя знают.

— Это точно. Заедешь — из гостей не выберешься.

— Остается через Среднюю Азию. Заодно и противников со следа собьем…

Девица на подиуме крутилась так и эдак, норовя закруглить представление, однако перевозбудившиеся зрители не унимались, снова соблазняя ее деньгами. И она, помедлив и пожеманившись, начала элегантными движениями вынимать вставную челюсть. Ломовой невольно отвлекся, сравнивая ее зубы с фрагментом черепа Евы Браун. Потом протянул майору конверт:

— Здесь явки, пароли и шифры. Прочитаешь — сожги. Только не в лесу, сейчас повышенная пожароопасность. Завтра на вокзале получишь документы и командировочные.

— И патроны к “маузеру”, — подсказал Хряков. — А то по толкучкам ходил-ходил, нигде нет.

— Ладно, спрошу в Музее Революции, у них в запасниках должны еще остаться, — кивнул полковник. Он знал привычку майора пользоваться именно этой маркой пистолета, доставшегося ему от деда-чекиста. И знал, что со своим “маузером” Василий обращается просто виртуозно, с завязанными глазами откупоривая стволом пивные пробки.

Стриптизерша извиняющимися жестами разводила руками, раскланивалась и порывалась уйти за кулисы, а кто-то из публики, войдя во вкус, совал ей еще целую пачку долларов. Она некоторое время поколебалась, оценивая сумму. Но к пачке добавили несколько купюр, и девица, глубоко вздохнут, отчаянно махнула рукой. Изобразила кривую улыбочку и принялась элегантными движениями стягивать с себя кожу. Полковник невольно отвлекся, сравнивая ее мышцы с картинками из книжки по анатомии, которую так любил втихаря листать в детстве, а когда перевел взгляд за столик, майора Хрякова уже не было. Исчезать он любил тоже неожиданно и как бы в никуда. Особенно от начальства, таксистов и администрации гостиниц.

Глава 2

ВОСТОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

Лучше девица в руках, чем журавль.

Русская народная мудрость

Чемоданная романтика поездов дальнего следования понемножку уходит в прошлое, но четыре раза в неделю, по понедельникам, вторникам, четвергам и субботам, с Казанского вокзала отправляется скорый поезд № 6 “Москва-Ташкент”, за 58 часов 46 минут покрывая по сверкающим стальным рельсам и замызганным шпалам путь в 3,5 тысячи километров, простреливая длинной очередью зеленых вагонов две части света, три государства, четыре часовых пояса…

Провожать майора Хрякова пришла целая толпа сослуживцев. Капитан Кирпичов бережно придерживал в обнимку от воришек портфель с деньгами и документами. Лейтенант Ряхин из группы захвата нес почтовые ящики для связи — огромную вязанку, громыхающую синей жестью. А управленческая буфетчица Фрося, шмыгая носом, всучила на дорогу пакет булочек, вареных сосисок, бутербродов, пирожных “эклер” и сигарет “Прима” — все, что имел обыкновение покупать у нее Василий в нечастые периоды появлений на рабочем месте. Полковник Ломовой, нарочито сдерживая волнение, похлопал по плечу:

— Ну ты держись там молодцом, ладно? А впрочем, сам знаешь… Про Грецию-то изучил?

— В дорогу взял, — кивнул майор, вытащив из сумки учебник "История Древнего Мира” для шестого класса.

— Так это, вроде, не совсем то… — озадачился полковник.

— Да нет, я смотрел, про Грецию там тоже есть.

— Ну да ладно, пойдем уж, посадим тебя в поезд.

На платформе сама атмосфера казалась преддверием сказочной азиатской экзотики. В воздухе ощущались ароматы восточных благовоний и восточных зловоний, пахло пряностями и прелостями, сандалом и сандалиями, мускатом и портвейном. Носильщики носились с писаными торбами. Цыгане предлагали любые тени для век — от дерева, от куста, от забора, а их гадалки готовы были нагадить всем желающим. С сачками для бабочек и мамиными напутствиями ехали на каникулы парламентарии. Пожилой транзитный коммерсант в тюбетейке и хромовых сапогах с галошами наблюдал за погрузкой в багажный вагон своего каравана верблюдов. Внезапно у Василия возникло чувство, будто кто-то их фотографирует, и он подсказал сослуживцам, чтобы повернулись и изобразили улыбочку. Но заметили лишь грязного до черноты бомжа, собирающего фантики от конфет.

Ничего подозрительного, вроде, не было. Сновали валютчики, обменивая рубли и копейки на манаты и манатки. А проститутки заманивали мужчин соблазнительными справками из вендиспансера и задорной песенкой “у нас еще в запасе четырнадцать минут”. Однако майор теперь приглядывался вокруг повнимательнее, и около одного из вагонов сразу вычислил латышского шпиона — проводница никак не могла его понять, но латыш упорно отказывался говорить по-русски. Хряков указал на него провожающим, и Ряхин, выразительно поигрывая горами мускулов, предложил с ним разобраться.

— Ничего, сам справлюсь, — остановил его Василий. — Двое с лишним суток ехать, все равно делать будет нечего.

У спального вагона остановились. Ряхин потащил в купе почтовые ящики, а майор напоследок облобызался с коллегами. Буфетчица Фрося все твердила, чтоб он там на чужбине как следует кушал, а если что, то она его в беде не оставит, может даже в долг до получки прислать. А полковник, неловко помявшись, сунул рукав от армейского кителя:

— От своего лейтенантского отпорол… Там ведь жарко, все без рукавов ходят…

И растроганный Хряков стиснул его в медвежьих объятиях. Уже объявляли, что пассажиров просят занять свои места, а провожающих выйти из вагонов, чтоб и духу их не было. Невозмутимому, как сфинкс, проводнику майор сунул в нагрудный карман десятку, и тот с достоинством расстелился перед ним наподобие ковровой дорожки. Прильнув к окну, кивал сослуживцам, которые пальцами на ладони показывали “пиши” и пытались докричаться сквозь толстое стекло, напоминая шифры и пароли. Поезд дернул на посошок и тронулся от такой жизни. Провожающие замахали руками, уплывая назад. Полковник смахивал скупые мужские слезы на Кирпичова с Ряхиным, а буфетчица Фрося, все ускоряя шаг, бежала за поездом по платформе, сшибая тележки встречных носильщиков.

* * *

Москва осталась позади и чуть левее. Переложив на всякий случай верный “маузер” за пояс из подмышечной деревянной кобуры, майор подумал, что в первую очередь не мешает проверить попутчиков. Чернявый сосед по купе вызывал у него нешуточные опасения — что-то в нем напоминало крутых профессионалов из азербайджанских спецслужб. Поэтому Хряков внутренне подобрался, готовя себя к любым неожиданностям. Но когда сосед отлучился с полотенцем на плече, Василий обнаружил в его чемодане портативную синагогу и с облегчением понял, что тот всего лишь из “Моссада”.

Выйдя в коридор, пошел по вагону, мимоходом заглядывая в другие купе и оценивая пассажиров. Там все было, вроде, в пределах нормы и особой угрозы не представляло. По соседству куда-то ехали чеченские террористы, обвешав стенки портретами Шамиля Басаева. За ними расположилось благополучное семейство — мать с грудным ребенком, грудным мужем и грудными чемоданами. Дальше ехал новый русский, и в его купе рабочие делали евроремонт. Рядом курьеры наркомафии горячо обсуждали фильм “Алые маки Иссык-Куля”, а в следующем купе военные собрались расписать пулю — вытащили ее из патрона и готовили краски с кисточками.

Он уже дошел почти до конца вагона, как вдруг навстречу, похоже — только что из туалета, выпорхнула знакомая физиономия. Подтягивая на ходу колготки, к нему приближалась Марьяна Голопупенко, секретарша полковника Козолупа из украинской “Службы Безпеки”. Он познакомился с ней в Киеве на симпозиуме по обмену опытом. Тогда их еще обоих наградили за служебные успехи, майора — медалью “За взятие под микитки”, а Марьяну — именным бюстгальтером, после чего они обмыли награды в ванне в его номере…

— Васыль?! — радостно захлопала она глазами и завозилась с колготками еще энергичнее.

— Марьяна! Вот так встреча?! — Хряков подождал, пока она управится, и чмокнул в подставленную щечку. — Ты в отпуск? Или со своим начальником?

— Ни, мене из секретарш в агенты повысили. Теперь я по должности як ты, — гордо расцвела дивчина, но тут же насторожилась. — А ты, часом, не в Чуфырию йидешь?

— Нет, что ты, — поспешил заверить майор. — Я в Пакистан, пришить там надо пару деятелей.

— А, ну колы так, то ладно! — успокоилась Марьяна. — А то мени казалы, шоб вас, москалив, до Чуфырии ниякой ценой не пускаты. Бо вы ту Чуфырию захапать надумали, як раньше нашу Украйну.

— Во всяком случае, до Ташкента мы попутчики, — примирительно резюмировал майор.

— Ой, як жалко, шо в разных купе! — искренне огорчилась агентша.

— Ну, уж это мы попробуем устроить. Кто с тобой едет?

— А я шо, знаю? Якись артист, все спивае да спивае.

Ее попутчиком оказался тот самый хозяин каравана в тюбетейке и хромовых сапогах. Он смотрел в окно и пел обо всем, что проносилось мимо. В данный момент — о прекрасных, как газели, бабах, копавших картошку на дачных участках. Майор отлучился к невозмутимому, как сфинкс, проводнику, сунул десятку в нагрудный карман, и тот с достоинством объяснил аксакалу необходимость перейти в другое купе, где он будет ближе к своим верблюдам, и где молодой горячий джигит будет очень рад послушать его песни. Пока Хряков перетаскивал свои вещи, Марьяна успела переоблачиться в халат и шлепанцы и читала книжку.

Вспомнив указания Ломового, он тоже достал было “Историю Древнего Мира”, однако по сравнению с коленками украинки репродукции греческих Афродит выглядели слишком уж тусклыми и несвежими. Поинтересовался, что читает она.

— Не знаю, у киоску купыла. Шось сексуальне, “За писькой охотника” называется. Тильки шось мени сейчас не читается… — зевнула она и томно потянулась, так что халат затрещал по швам на всех округлостях.

— Пожалуй, нам пора сходить в вагон-ресторан, — предложил Хряков.

— Да ты шо? На шо тратытысь? У мене курица е, яйца, пироги. Сама на дорогу пекла.

— Ну-у, раз уж ты стала агентом, то пора и кое-чему поучиться. Если хочешь, могу дать несколько профессиональных уроков. Например, запомни — в вагон-ресторан шпионы ходят вовсе не ради еды, а чтобы выявить действия противника. Вдруг, к примеру, нас там попытаются отравить…

— А, ну тоды, пидемо. Колы отравымось, то у мене угольни таблетки е, вид живота дуже гарно помогают.

Проводнику была дана очередная десятка, и он с достоинством обещал проследить за неприкосновенностью их купе. По поезду туда-сюда сновали представители частного бизнеса. Глухонемые предлагали порнографические календарики с голым Сталиным. Бабки продавали рязаньбургеры с вареной картошкой и самарбургеры с солигерной воблой. По вагонам носили комплекты женских трусов “неделька” с телевизионной программой, средство для похудения — с гарантией, что через пару дней станет совсем худо, а также оренбургские пуховые прокладки — такие тонкие, что пролазят через обручальное колечко. Как Василий и предполагал, латыш сразу же увязался за ними, но заметно отстал, отбрыкиваясь и пытаясь по-своему отбрехиваться от всех этих продавцов и коробейников.

Когда вступили в переполненный плацкартный вагон, воздух там был крепко сперт. Кто его спер, Хрякова, в общем, не интересовало, но он вдруг опять, как и на вокзале, остро почувствовал, что за ним кто-то исподтишка наблюдает. А в следующее мгновение уши заложило от громкого хлопка. Соображая, что это могло быть — выстрел или просто кто-то пукнул, майор рывком повернулся на звук, хватаясь за “маузер” и молниеносно сканируя взглядом плацкартные полки. Но обнаружить источник опасности ему помешала досадная случайность — неожиданно поезд резко затормозил. На Хрякова своими пышными формами навалилась Марьяна, на нее — бабки с самарбургерами и прокладками, а на них сверху пришлепнулся латыш. Сам же Василий уткнулся носом в чьи-то очень волосатые ноги, торчащие из-под одеяла.

Переругиваясь в этой свалке и до хрипоты споря, кому принадлежат те или иные части тела, услышали успокаивающий голос проводницы:

— Не волнуйтесь, граждане пассажиры, ничего страшного, это не авария. Это опять Анна Каренина. Ни муж, ни хахаль ее удовлетворить не могут, вот и ложится под поезда. Всегда она на этом участке. Так что не беспокойтесь, скоро уже поедем.

Пока Василий выбирался из общей кучи, пока вытаскивал Марьяну и отряхивал ее от изделий кустарных промыслов, волосатые ноги с ближайшей полки уже куда-то исчезли. А Анна Каренина, видимо, успела удовлетвориться — и поезд загудел на полную катушку, набирая ход и стуча колесами куда следует.

В вагоне-ресторане, похоже, недавно была серьезная разборка. Половина столиков так и стояла еще разобранная. Посетителей было мало, лишь в дальнем углу агент “Моссада” печально уписывал мацу, а напротив него сидел аксакал в тюбетейке и пел о том, как напротив него сидит молодой, горячий джигит и ест мацу. Еда тут оказалась и впрямь не высшего сорта. Кулебяка больше напоминала кулекаку, у глазуньи под одним глазом красовался заплывший фингал, цыплята табака вызывали прямые ассоциации о вреде курения и пагубном влиянии табака на цыплячьи организмы, а поданный к холодцу хрен был явно собачий. Василий заказал бутылку “Вдовы Клико” — судя по вкусу, овдовевшей слишком давно и не от хорошей жизни. Но Марьяне подобная сторона шпионского быта очень понравилась, и она надувалась шампанским так, будто собиралась пускать пузыри из ушей. Наконец-то и латышский агент сумел добраться до ресторана и, примостившись неподалеку, стал по-своему втолковывать официанту заказ.

— Между прочим, вон тот тип тоже из разведки, — кивнул на него Хряков. — И тоже, кстати, пробирается в Чуфырию. А сейчас следит за нами.

— Да? От гад який! Тоды мени треба его прибыты десь в тамбури, — поморщила носик дивчина, доставая из сумочки вороненый “ТТ”. — Ты мени не поможешь? А то цей пыстоль дуже громко бабахае.

— Фу, Марьяна! — снисходительно покривился майор. — Вот тебе второй урок профессионала — запомни, что громко наши дела не делаются. И к тому же, он может быть не один. Учись действовать как-нибудь потоньше. Скажем, среди твоих таблеток случайно нет слабительного?

— А як же! “Пурген”! Я як поим от души, так завсегда запором мучаюся.

Дивчина с энтузиазмом принялась за поиски, вывалив из сумки пару запасных обойм, косметичку, наушники от рации, два альпинистских карабина, наручники, фотоаппарат “Киев", сигареты “Словутич”, духи, связку отмычек, шифровальный блокнот и спринцовку. Наконец, торжествующе выудила со дна упаковку нужного препарата.

— В порошок истолки, — посоветовал Василий.

Дождавшись, когда официант понесет заказ латышу, макароны по-плотски и кофе с молоками, майор остановил его и, потрясая греческим паспортом, принялся скандалить, что под соседним столиком валяется мусор и портит им аппетит. Оробевший под иностранным напором служитель возражать не посмел, поставил поднос рядом с их тарелками и потащил валяющегося мусора под другой столик. Хряков мигнул Марьяне на обед конкурента — не с первого раза, однако сообразила. Правда, действовала не очень умело, но тут очень кстати внимание латыша отвлекли новые посетители — какой-то заслуженный басмач, едущий с юными следопытами по местам боевой славы. Веселая гурьба ребятишек бережно усадила курбаши как раз между Василием и латышом, и облепила со всех сторон, боясь пропустить очередной увлекательный рассказ. Поощряя успешный дебют Марьяны, майор заказал ей еще шампанского, и она пребывала на седьмом небе от гордости. Важно сообщила:

— Я тоби забыла казаты, шо я теперь не Марьяна, а Марианна. Я ж по паспорту теж иностранка, из Габону.

— Ну? — удивился Хряков. — Знаешь, тут у тебя вполне может прокол получиться. Габонцы-то негры.

— Да ты шо? — ахнула его подруга. — А хиба це не в Америке? Я ж специально выбирала, шоб по сериалам латиноамериканьским готовиться, дуже я их сериалы люблю…

— Нет. Габон в Африке. Я в детстве марки собирал, точно помню. И живут там негры.

— О це дило! Як же я так сплошала! — Марьяна совсем расстроилась и ушла в себя. Было отчетливо видно, как напряженно она роется в своем сознании — примерно так же, как недавно в сумочке — а потом ее лицо снова безоблачно засияло, показывая, что поиски увенчались успехом. — А чи я по дороге загорю, як негра? Мени казалы, шо там в Ташкента дуже жарко.

— Не знаю. Может и сойдет, — неуверенно пожал плечами майор. — Хотя кроме цвета кожи у негров бывают и другие отличия. Например, волосы у них курчавые. Потом, если настоящие африканцы, у них татуировка на заднице бывает, знаки их племени…

— Шо кучеряви, так можно бигуди накрутыты. А ти знаки мож ты мени намалюешь? У мене фломастеры е.

— Нарисовать-то, оно, конечно, можно, — прикинул Василий, с большим интересом представляя виды ее пышных ягодиц. — Вопрос в том, что рисовать я умею только домики и паровозы. Уж не знаю, есть ли в Габоне у какого-нибудь племени такие знаки?

Однако в это время их внимание привлекла суета по соседству. Латышский разведчик порывался вскочить и убежать, а официанты его не пускали, требуя расчета. Он что-то горячо и настойчиво объяснял по-своему, но его не понимали, да еще и позвали на подмогу поваров, чтобы удержать пытающегося удрать посетителя. Потом вдруг старый басмач потянул носом воздух и принялся рассказывать следопытам, как прятался от буденновцев в выгребной яме. За ним заерзал и агент “Моссада”, затыкая нос платком, а аксакал затянул песню о том, как молодой горячий джигит своим орлиным нюхом учуял в вольной степи запах дерьма. Атмосфера в вагоне-ресторане и впрямь все больше напоминала вагон-сортир, жалобно лопочущий латыш и обслуживающий персонал никак не могли понять друг друга, а официанты, пользуясь нетерпением пассажиров покинуть помещение, радостно начали завышать счета. Делать тут больше было нечего, поэтому майор предложил взять шампанского с собой и продолжить ужин в купе. Марьяна с готовностью согласилась:

— О це добре. А то выблюемо — тальки гроши пропадут.

— Вот тебе, милочка, третий агентурный урок, — нравоучительно поднял палец Хряков. — Убивать врага вовсе не обязательно. Но высший успех для разведчика — это когда его противник хорошо обделался.

* * *

Обратно в свой вагон добрались без приключений. Но опытным глазом окинув купе, Хряков сразу определил, что в его вещах кто-то копался — рядом с ними забыли лопату. Обратившись к невозмутимому, как сфинкс, проводнику, сунул десятку в нагрудный карман, и тот с достоинством подтвердил, что действительно, к ним заходил какой-то мужчина. Но ясно, что человек порядочный, потому что тоже заплатил. А на вопрос о внешности охотно описал во всех подробностях деньги незнакомца.

В вагоне по-прежнему было все спокойно. Наркокурьеры о чем-то оживленно беседовали с несколькими симпатичными глюками. У нового русского уже сделали кухню и теперь отделывали ванную. Военные успели расписать половину пули миниатюрными палехскими узорами. А молодая мать протянула вдоль коридора веревки и развешивала сушиться подгузники, в которых путался теперь проводник, разнося чай. Майор попробовал и определил:

— Тот самый вкус!

— Тот самый чай! — с достоинством подтвердил проводник. Прошли годы с прошлой поездки Хрякова этим поездом, а заваривали здесь все ту же самую старую заварку. Поэтому он взял два стакана, но без чая. Разливая шампанское, провозгласил:

— Выпьем за то, что между нашими разведками наконец-то устанавливаются нормальные партнерские отношения.

Однако стать партнером и партнершей двум разведкам удалось не сразу. Когда рука майора проникла в святая святых украинской спецслужбы, лицо его выразило крайнее недоумение:

— Марьяна, у вас что, при повышении секретарш в агенты меняют пол на противоположный?

— Та ни. Це мени просто казалы, шоб була секс-бомбою.

Заглянув под покровы одежды, Хряков аж присвистнул:

— Ты сама минировала или специалисты?

— Конечно сама. Бо я ж стесняюсь, — жеманно потупилась шпионка.

— И какая у тебя там стоит? Противопехотная или противотанковая?

— Хиба я знаю? Спросыла в техничном отделе, яку далы, ту и поставыла.

Василий соображал, что делать. Вызывать саперов? Но это могло привлечь к нему внимание и вызвать нежелательную задержку — поезд остановят, загонят в тупик. Не исключено, что этого и добивались враги. Но с другой стороны, оставлять как есть тоже не годилось — вспомнил, как грохнулась на него Марьяна по дороге в ресторан, и задним числом прошиб холодный пот. Приходилось заняться самому — не звать же для консультаций чеченцев, глядишь еще выкуп потребуют. На всякий случай уточнил:

— А устройства неизвлекаемости там нет?

— А шо, и таки бувают? Я не знала…

— И то, слава Богу. Тогда давай-ка ложись.

— В якой позиции?

— В позиции для разминирования. Ну примерно, как у гинеколога.

— Ох и выдумщик ты, Васыль! — погрозила пальчиком Марьяна — Все у тебе новые игры! Тоды в гостинице то в ванной, то с наручныками…

Этих приятных воспоминаний майор уже не слышал, отправившись на поиски проводника. Сунул десятку в нагрудный карман, и тот с достоинством предоставил имеющиеся в наличии инструменты — отвертку, молоток, зубило, пассатижи. Осторожно перекусив ими резинку трусов и припоминая давние уроки по обезвреживанию взрывных устройств, Хряков углубился в работу. Дело оказалось отнюдь не простым, так как Марьяна хихикала и дергалась, взбрыкивая в воздухе пятками. А когда, затаив дыхание, занялся взрывателем, расхохоталась так, что заходил ходуном весь живот, и Василий стал мысленно читать отходную.

— Слушай, если не успокоишься, твои прелести по кусочкам придется собирать. С моими вперемежку.

— А ты сам щекочешься!

— Марьяночка, лапочка, рыбонька, душечка, ну потерпи хоть чуть-чуть! — взмолился майор.

— Ой, як гарно ты говорышь! А ну кажи шось еще! — тут же разомлела она и томно расслабилась, дав ему возможность закончить операцию. Уважительно покачал головой:

— Солидный калибр!

— Нравытся? Ну так що ж ты сыдышь, иды до мене…

— Погоди уж. Прежде чем к тебе идти, мне в себя прийти нужно, — вытер Хряков обильный пот со лба. Отнес инструменты невозмутимому, как сфинкс, проводнику и купил у него бутылку водки. Вагон уже спал. Лишь из прежнего купе майора доносилась заунывная и бесконечная песнь аксакала о том, что весь вагон уже спит, не спится лишь молодому горячему джигиту, который ворочается, закрывая голову подушкой, и, наверное, думает о своей прекрасной, как газель, бабе, копающей картошку на дачном участке.

Водка помогла вернуть прежнюю твердость духа и других органов, а Марьяна по-хозяйски засуетилась, раскладывая свои продовольственные запасы:

— И то правда, а то шось я не наилась в том ресторани.

— А ты все так же предпочитаешь крутые яйца?

— Да. Очень крутые, — зарделась она, многозначительно косясь на его брюки. Только тут Хряков вспомнил, что за поясом под рубашкой у него торчит “маузер”, ствол которого оттопыривает штанину на уровне колена. И вынужден был слегка разочаровать попутчицу, выложив пистолет под подушку, а в утешение плеснув ей остатки шампанского.

— Да ты теж закусывай, не стесняйся, — гостеприимно щебетала она. Но закуски уже не требовалось — сама Марьяна, избавившись от халата, выглядела живым воплощением лучших достижений украинской кухни. Груди твердо бултыхались, как две огромных галушки. Объемистый и округлый таз ассоциировался с чугунком горячего борща, бедра — с добрыми шматками сала, а между ними как бы замаскировались под кустиком два пухлых вареника.

— Ну як? — переспросила, наслаждаясь его впечатлением.

— Только сметаны не хватает, — оценил Хряков.

— А шо, у вас в ФСБ уже про мене знают, шо я сметаною мажуся? — насторожилась она.

Василий объяснил, что это ему подсказала лишь интуиция, но все равно, воспоминание о службе всколыхнуло ее патриотические чувства. И когда Хряков уже готов был произвести воссоединение Украины с Россией, решительно закрыла ладошкой разминированное место:

— Тильки ты сначала признай, шо Севастополь наш!

Однако майор тоже был патриотом, и согласился лишь на компромисс:

— Бухта ваша, флот наш. А не нравится, могу и в Новороссийск уйти.

Марьяна поняла, что переусердствовала, и убрала руку:

— Ладно, нехай буде так. Входы своим флотом в нашу бухту. Ой, погодь-ка, а мы предохранятысь будемо?

— А как же, конечно, — заверил майор и поставил пистолет на предохранитель…

А когда ненасытную девицу все-таки удалось полностью вымотать и довести до отключки, Хряков победно и удовлетворенно прошептал:

— А Севастополь все-таки наш!

* * *

Проснулся Василий от уютного и домашнего бритвенного жужжания. В окно лезли солнечные зайчики, нахально подглядывая за неодетыми пассажирами. Мимо проплывали поля, леса и нечистоты в реках. В коридоре проводник опять разносил тот самый чай. А сияющая от удовольствия Марьяна, накрутив бигуди на патроны от “ТТ”, вертелась перед зеркалом в жовто-блакитном именном лифчике, мурлыкала песню “Купыла мамо мени коня” и скребла подмышки ею электробритвой.

Глава 3

НАСЛЕДИЛ В БУХАРЕ

Семь бед — один послед.

Русская народная мудрость

Добравшись до Бухары, Хряков первым делом сдал в камеру хранения громыхающую вязанку почтовых ящиков. Явка в Ташкенте оказалась завалена всяким хламом, и пришлось тащиться сюда в надежде разыскать каких-нибудь старых знакомых. Сел на скамейку и стал размышлять, куда податься. Невольно подумалось, что сейчас делает Марьяна Голопупенко…

Избавиться от нее майор сумел еще в Казахстане, на станции Челкар. Как раз перед этим он снизошел к настойчивым просьбам дивчины и разрисовал ей заднее место домиками и паровозами. Получилось, вроде, неплохо — даже подумал, что Татьяна Петровна, его школьная учительница по рисованию, наверное, похвалила бы такой успех, потому что обычно у него получалось еще хуже. Кажется, Марьяне тоже понравилось, хотя может, просто возбудилась от щекотки фломастеров — во всяком случае, поспешила горячо отблагодарить натурой. А чуть позже, когда вышли покурить и глядели в окно на приближающуюся станцию, Василий задумчиво вздохнул:

— Эх, жаль, что сейчас времени нет. Но на обратном пути надо будет здесь обязательно остановиться.

— А шо тут тоби треба? — томно проворковала разведчица, выразительно потираясь о него сзади и норовя куснуть за ухо.

— Да понимаешь, тут открыли новый метод лечения СПИДа, стопроцентные результаты дает. Нет, не подумай, что я больной, говорят — просто вирусоноситель, это не очень опасно…

За спиной что-то сдавленно хрюкнуло, пискнуло, метеором просвистело по вагону — а через минуту Василий уже увидел Марьяну, во всю прыть несущуюся с вещами через вокзальную площадь. Окинув взглядом кучку домишек посреди степей, удовлетворенно отметил, что с одним анализом она тут не меньше недели заторчит. А если еще обратят внимание на домики с паровозами, то и гораздо дальше… Поколебавшись, оставил на заборе один из своих почтовых ящиков — вдруг соскучится, написать захочет.

А вот отделаться от латыша никак не удавалось. С прибалтийской аккуратностью и пунктуальностью так и увязался за ним от самого Ташкента. И даже когда майор терял его из вида, то все равно где-нибудь поблизости чувствовал по запаху. Он и сейчас уселся на лавочке неподалеку и делал вид, что внимательно читает газету “Ригас Балтс” месячной давности. Хряков тоже сделал вид, что не замечает его, и отправился в город.

В Бухаре вовсю бурлила предвыборная кампания — готовились к выборам в областной гарем. Все стены, заборы, автобусные остановки были заклеены плакатами и листовками с неотличимыми фотографиями кандидаток, закрытых чадрами, описаниями их прелестей и предвыборными программами. Одни обещали как следует ублажать господина, чтобы он всегда был добрым к народу и никого не обижал. Другие — использовать все свое гаремное влияние на господина для улучшения положения трудящихся и снижения налогов. Третьи — твердо загнать господина под каблук и проводить через него прогрессивную политику.

По партийным спискам предлагались готовые гаремные фракции и демонстрировались избирателям целые шеренги физиономий в чадрах. Коммунисты выставляли старых, заслуженных большевичек, партийных и советских работниц, участниц Отечественной войны и преподавательниц кафедр марксизма-ленинизма. Они обещали закатывать господину скандалы за любую попытку реставрации капитализма, уговаривать его на вступление в компартию, вернуть на прилавки колбасу по два двадцать и талоны, по которым она будет продаваться.

Демократы выдвигали когорту политических проституток, большей частью фригидных и готовых друг дружке глотки перегрызть, но умеющих хорошо работать языком и старающихся привлечь избирателя тем, что на рынке вместо продуктов появятся рыночные отношения. Кроме того, они обещали вскружить голову господину до состояния радикальных реформ и гарантировали даже печати свободу хвалить их, сколько влезет.

“Союз правых сил” подобрал солидную коллекцию разведенок, прежде уличенных в супружеской неверности, легкомысленном поведении или обокравших свои прежние гаремы. Сторонницы Либерально-Демократической партии собирались восстановить Великую Бухару в границах 1598 года и нарожать батыров для укрепления обороноспособности. А плакаты партии “Яблоко” изображали мудрую даму, протягивающую глупому мужчине-правителю яблоко с древа познания. При этом пояснялось, что только они могут научить господина правильно руководить областью и собираются капризничать при любом несогласии с их мнением.

По одномандатным округам выдвигалось по одной ман… то есть, кандидатуре: победительница конкурса “Мисс-Бухара”, знатная хлопководка, выдвиженка наркомафии, солистка оперного театра… Полным ходом шла заборная война компроматов — по всему городу, перехлестываясь и наезжая одна на другую, виднелись надписи, сделанные баллончиками с краской. О том, что у той-то из кандидаток кривые ноги, вторая страдает дурной болезнью, третья — дочь шакала, поскольку ее мамаша была подвержена зоофилии, демократка была любовницей Березовского, а коммунистка спекулирует на бирже акциями протеста и мастурбирует с портретом Ленина.

Согласно решению городских законодателей, в целях экономии средств одновременно с гаремом выбирали и евнухов. Поэтому рядом с перечисленными плакатами лепились другие, поскромнее и на более дешевой бумаге — с портретами благообразных мудрых граждан, преисполненных ответственности и интеллекта. Перечислялись их послужные списки и излагались программы искоренять в гареме коррупцию и взятки, повышать нравственность и уровень трудовой дисциплины, ужесточить экономию бюджетных средств на шаровары и благовония, твердой рукой прекратить разворовывание гаремной собственности, строго следить за соблюдением Гаремного Кодекса или обеспечить свободный доступ к гаремным прелестям всем нуждающимся.

Почитав плакаты, Хряков оглянулся. Латыш околачивался здесь же и старательно делал вид, что переводит листовку на латышский язык, И майор пожалел, что не попросил у Марьяны слабительного про запас.

Знакомый с жизнью и обычаями Востока, Василий, конечно же, направился на знаменитый бухарский базар. Попетлял между горами арбузов, грудами дынь и финансовыми пирамидами всяческих фруктов, лишний раз убедившись, что противник не отстает. Задержался у лавок важных менял, пробующих на зуб рублевые бумажки и меняющих фальшивые доллары на фальшивые таньга, фальшивые рупии и фальшивые динары. Здесь же раскинулись мастерские ремесленников. Оружейники выделывали изумительной красоты сабли, кинжалы и минометы. Портные предлагали широкий выбор портов и портянок. Чеканщики чеканили шаг, а гончары лепили туфту.

Чуть поодаль экстрасенсы заряжали энергией автомобильные аккумуляторы. Седобородый лекарь предлагал людям с пониженной потенцией шпанских мушек, а страдающим бессонницей — мушек цеце. Хряков проследовал дальше, в торговые ряды, где отчаянно торговались. Продавалось все, что душе угодно — плоскогубцы и тупоумны, босоножки и голопопки, махорка “Мальборо” с обрывками “Плэйбоя” на закрутку, и жевательные резинки от трусов, а солидные букинисты демонстрировали свежие буки. От мангалов и котлов тянуло аппетитным дымком — там наваривали прибыль. Пахло пловом, шашлыком и крупными неприятностями. Майор вдосталь налюбовался великолепными коврами для вызова подчиненных и подковерной борьбы, после чего стал протискиваться к центральной площади.

Окруженные гомонящими толпами, здесь плясали дервиши, подогреваемые выкриками разбитного диск-жокея. А рядом хозяин караван-сарая безуспешно пытался впихнуть в свой сарай караван верблюдов. Владелец каравана, аксакал в тюбетейке и сапогах с галошами, оказался знакомым и пел очередную песню о том, как его верблюдов не могут впихнуть в сарай, и как ему не хватает общества молодого горячего джигита, которого в городе Ташкенте увезла белая машина с красным крестом и прекрасной, как газель, бабой в белом халате.

В чайхане по случаю жары подавали зеленый чай, зеленые лепешки и зеленое мясо. Хряков с надеждой стал присматриваться, не соблазнится ли латыш на это угощение, но тот отказался, примостившись в углу и развернув свою “Ригас Балтс”. Чайханщик вел увлекательное ток-шоу с многоопытными странниками и бывалыми людьми, после которого посетителям стали показывать танец живота. Большой толстый живот довольно забавно станцевал кадриль, раскланялся, изображая пупком подобие улыбки, и мягко покатился по зрителям собирать деньги. А чайханщик объявил предвыборную дискуссию между представительницами каких-то партий.

Две группы женщин с кошачьими воплями вылетели стенка на стенку и покатились, вцепившись друг в дружку и норовя выцарапать глаза. Клочьями полетели выдранные волосы, которые тут же начали собирать владельцы ковровых мастерских. Чайхана тоже была заклеена избирательными плакатами, и Хряков, с интересом выискивая среди них участниц дискуссии, вдруг наткнулся на очень знакомое лицо. С какой-то из листовок кандидатов в евнухи на него смотрел Курбан Керимов — его платный осведомитель в одной давней операции. Сразу приободрившийся Василий прочитал адрес его предвыборного штаба и решительно зашагал туда, уже не оглядываясь на назойливого латыша.

Штаб у Курбана оказался бедненьким и состоял из нескольких комнатушек на окраине, заваленных уже виденными плакатиками и банками с клеем. Обнявшись со старым приятелем, поинтересовался:

— Что, в придворную политику решил податься? Или думаешь, что там, в закрытом заведении, еще не все разворовали?

— Вай! — обреченно махнул Керимов. — Шансов никаких. Соперники слишком серьезные — один генерал, другой бывший секретарь обкома, третий денежный туз. А мне и наобещать толком нечего, кроме заверений, какими завидными штуками готов ради общества пожертвовать. Но разве это аргумент, это и остальные готовы — место уж больно заманчивое, перспективное.

— Да? Тогда у меня деловое предложение. Ты мне поможешь, а я тебе помогу выиграть.

— Вай, серьезно! — ахнул Курбан. — А как поможешь?

— Ну например, дам тебе греческий паспорт. На фамилию Пердукакис.

— Почему Пердукакис?

— Чтоб запомнить было легче.

— Что-то я не понимаю. И что из этого?

— Как что? Во-первых, ты заинтересуешь местных предпринимателем, сможешь пообещать им связи с греческим бизнесом. Чтоб, значит, всякие Онассисы в ваши дыни деньги вкладывали. Во-вторых, посулишь гарему льготные путевки на греческие курорты — что будешь каждое лето задарма всю ораву в Анталию возить…

— Анталия не в Греции.

— Какая разница, ну так на Кипр. Наконец, и избирателям будет лестно, что у них в областном гареме иностранец служит.

— Вай! А потом-то спросят — и насчет путевок, и насчет Онассисов?…

— Да потом тебе какая разница? Когда инаугурацию — или как это у вас называется — пройдешь? Кто же потом о предвыборных обещаниях всерьез вспоминает? А на первое время я тебе литературу про Грецию подброшу — почитаешь, подготовишься, — видя, что Керимов заколебался, взвешивая новые возможности, добавил. — А для подрыва авторитета конкурентов могу еще подкинуть взрывное устройство. Хорошее, украинское, прекрасная специалистка монтировала.

— А тебе какая помощь нужна?

— Да так, пустяки. Проводник через горы, вьючные лошади и припасы на дорогу.

Было заметно, что в душе Курбан уже решился, но все еще боится продешевить:

— Эх, вот если бы ты мне еще связи с Москвой дал! Чтоб для большего веса считали, что за мной стоят иностранные спецслужбы…

— Нет проблем. Так и быть, уступлю тебе десяток наших почтовых ящиков. Сможешь демонстрировать работу на русских сколько хочешь, хоть на базарной площади. Только потребуется машина или ишак, чтобы их из камеры хранения перевезти. Тяжелые, заразы!

— Вай, идет! — обрадовался Керимов. Хлопнув в ладоши, позвал из задней комнаты молодую, интеллигентного вида супругу. Оказывается, она трудилась там над текстом очередной листовки, где свидетельствовала о высоких моральных качествах мужа и на правах очевидицы расписывала великолепие тех частей его тела, которыми он готов пренебречь ради общего блага. Сунула было на показ Курбану готовую часть работы, спеша обратить внимание на удачные обороты и объяснить, почему не успела закончить, но он отмахнулся, не читая. Возбужденно объявил, что в связи с новыми обстоятельствами все равно придется переписывать, и велел накрывать достархан для дорогого гостя.

— Кстати, — попутно поинтересовался майор, — ты не знаешь, тут кому-нибудь нужен бача? Ну, мальчик для удовольствий. Мне как раз золотишка на дорогу не помешало бы, поэтому возьму недорого.

— Это, смотря какой бача.

— Хороший бача. Красивый, стройный, блондин. По-русски, правда, не говорит, но почти все понимает. И очень послушный. Да впрочем, сам посмотри, — показал в окно на латыша, пристроившегося напротив дома под развесистой чинарой. — Пять процентов комиссионных.

— Вай, пятьдесят!

Тут уж хочешь — не хочешь, приходилось следовать исконным традициям Востока и начать торговаться. Часа через три сошлись на пятнадцати и ударили по рукам. Латыш все так же торчал под чинарой и даже не сменил неудобной позы.

— Да, бача и правда хороший — спокойный, терпеливый, — по достоинству оценил этот фактор Курбан, — такие высоко ценятся. Кому же его лучше предложить? Старый Юсуп совсем молоденьких предпочитает. Кара-Рустам таких любит, но скряга, мало заплатит. Пожалуй, Толстому Ниязу предложим. Жаль только, что я своих людей разослал плакаты клеить!

— А зачем тебе люди?

— Как зачем? Бачу твоего к Ниязу доставить.

— Да брось ты. Я ж тебе говорю — он послушный, сам пойдет.

— Точно? — глянул в окно Керимов, с сомнением рассматривая мускулатуру латыша. — Ну тогда пойдем. Заглянем к Ниязу, потом в камеру хранения, а потом сведу тебя с проводником. Или нет, сначала за ящиками — у Нияза опять торговаться будем, камера хранения может закрыться.

Когда вывели из гаража ишака и двинулись по улице, латыш аккуратно свернул свою “Ригас Балтс” и засеменил следом, стараясь не отставать.

Глава 4

ГОРЫ И ОРУЖИЕ

Гора с горой не сходится, а концы с концами сводятся.

Русская народная мудрость

— Па-аберегись! Лавина! — крикнул проводник, и Хряков едва успел придержать лошадь. Груды камней и снега просвистели прямо у него перед лицом, оцарапав кончик носа. Это была уже пятая или шестая лавина за сегодня, и все норовили свалиться точно им на головы. Майор мысленно поблагодарил Керимова и пожелал ему успешного избрания на привилегированную гаремную должность — проводника он нашел действительно бесценного. Старенький и скрюченный, как саксаул, он, тем не менее, был полон энергии, не знал усталости, с легкостью находил выход из любой трудной ситуации, а чутье на лавиноопасность оказалось у него прямо таки сверхъестественным. Если б не он, у Василия вряд ли получилось бы каждый раз так удачно уворачиваться.

Уже давно они миновали предупреждающий плакат “Граница на замке! Ключ под ковриком”. Окно в границе, которым пользовался майор в прошлые переходы, было теперь разбито, и из-за рубежа на территорию СНГ лезли сквозняки. Отметил про себя, что надо будет доложить об этом начальству, пусть пришлют стекольщика.

Удачно преодолели хребты Тянь-Шаня, полюбовавшись памятником Семенову Тянь-Шаньскому, а сейчас вокруг высидись неприступные Гималаи и памятник пану Гималайскому. Дорога неровно прилепилась к отвесному склону, как сопля на стене. Ревели потоками водопады, словно бачки неисправных унитазов. Далеко позади остались яркие и веселые альпийские луга, где порхали по цветам альпийские стрелки дивизии “Эдельвейс”. Миновали и высокогорные пастбища, где трудолюбивые пастухи клеймили скот позором. Дальше горы пошли совсем дикие и невоспитанные. Впереди один за другим громоздились перевалы и перевалочные базы. К небу вздымались пики различной величины, от шестерки пик до туза пик. Вокруг было пустынно. Только прыгали по камням архары с архаровцами и горные козлы с горными придурками, где-то в глубинах снегов бродили снежные люди со снежными бабами, а высоко в горах бастовали горняки.

— Осторожно! Дальше крутой спуск! — предупредил проводник. — Очень крутой, чуть что — в морду. Никому спуску не дает.

Василий кивнул, и со всеми мерами предосторожности кое-как миновали опасный участок. На небольшой площадке возле перекрестка с указателями дорог на Афганистан, Таджикистан, Пакистан, Индию и Китай толпилась группа странников со странностями поведения и рюкзаками, набитыми книгами Блаватской. Чрезвычайно обрадовавшись встрече, они принялись наперебой расспрашивать, как тут пройти в Шамбалу.

— Точно не знаю, я сам не здешний, — пожал плечами майор, — но по-моему, прямо и направо. По крайней мере, предыдущих интересующихся я почему-то направил туда же.

Энтузиасты поблагодарили, восторженно взревели и с бурным топотом ринулись в указанную сторону. Проводник, проследив им вдогонку острым прищуренным взглядом, обратился к Хрякову:

— Тут твоя-моя привал делать надо. Дальше дорога лучше будет.

— Привал так привал, — кивнул Василий и начал приваливать лошадей подручными предметами. А обернулся от злобного и ехидного хихиканья. Из-под халата проводника на него выразительно смотрело дуло обреза. Потянулся за “маузером”, однако старичок лишь рассмеялся пуще прежнего, тыча пальцем вверх:

— Стрелять нельзя. Лавины. Тут тихо надо, — и вытащил здоровенный кинжал. — Золот давай, таньга давай! Чуфырий не пойдешь…

— А откуда ты знаешь, куда я иду?

— Я про твоя все знай! — покатывался дедок. — И меня в ваших орган хорошо знай. Майор Пронин служит еще?

— Эк кого вспомнил! Он уже давно на пенсии внучат нянчит. Его только наш начальник, генерал Свистоплясов застал — да и то когда сам в лейтенантах был.

— Свистопляс моя не знай, а Пронин знай. Балшой началник был, шибко умный, всегда Каракурт хвалил. Твоя не слыхал про Каракурт?

— Постой-постой…, — в памяти Василия смутно стали всплывать какие-то стенды кагэбэшного музея, выцветшие фотографии людей, браво подкручивающих усы, и лошадей, браво подкручивающих хвосты, — неужели ты и есть тот самый знаменитый помощник чекистов? Да ведь это когда было-то?

— Давно было! Хороший время было! — расплылся польщенный проводник. — Басмач ходил, анаша носил. А Каракурт хитрый! Басмач ловил — медал получал, сапога получал. Анаша продавал — таньга получал. Хорошо жил!

— Сколько же тебе лет тогда? — искренне удивился майор.

— Ой, много, не сметал. Сталин двадцать пять лет давал. Хрущев пятнадцать давал. Брежнев десять давал. Андроп пять давал. Но Каракурт хитрый, хорошо жить всегда умел.

— Так что ж ты не на пенсии, как твой шеф Пронин?

— Э, в наш Туркменистан на пенсий разве проживешь? Опять служить пошел.

— Вишь ты как, — посочувствовал Хряков. — Значит, на туркмен работаешь?

— На туркмен работай — таньга получай, на узбек работай — таньга получай, на таджик работай — таньга получай.

— Выходит, двойной агент? Или тройной?

— Когда двойной — двойной таньга получай, когда тройной — тройной таньга получай.

— Ага, а теперь что, тоже Чуфырию мирить направили?

— Чуфырий мирить — таньга получай. Твоя лошадь продай — таньга получай. Твоя золот бери — в землю закопай. Каракурт хитрый! А твоя молодой, зеленый, куда с Каракурт тягаться? Лошадь мне дал — Каракурт не платил. Припасы брал — Каракурт не платил. Самый трудный дорога помогай мне пройти. Дальше дорога лучше, Каракурт сам дойдет. Таньга, золот давай, ну! — и многозначительно поиграл кинжалищем в высохшей, но твердой, как саксаул, ручонке.

Василий прикинул, что надо бы ему дать “маузером” по сопатке. Но в старинных чекистских легендах часто рассказывалось о поразительной ловкости Каракурта, и оставалось неясным, насколько она утратилась с возрастом. Поэтому Хряков решил понапрасну не рисковать. Сказал:

— Золото? Ладно, бери, — извлек мешочек, подержал на виду, чтобы глазенки старика достаточно заблестели, и кинул в пропасть.

— Эй, зачем твоя золото бросай? — озадаченно ахнул проводник.

— Чтобы ты сдуру меня не прибил.

— А почему моя твоя не прибьет? — удивился тот.

— Потому что один золота не достанешь. Тут же вдвоем нужно. Ты страховать будешь и лошадей караулить, а я за золотом полезу.

— Э-э не-ет! — захихикал старик. — Твоя золот возьмет, назад не придет! Каракурт хитрый, Каракурт не проведешь! Твоя будет страховать, а моя лезть!

— Как знаешь. Я ж из уважения к твоему возрасту хотел, — равнодушно согласился Хряков. Ловкости у проводника и в самом деле сохранилась изрядная толика. По опущенной с обрыва веревке он карабкался вниз похлеще иных заправских альпинистов. А следом Василий сбросил и веревку.

— Эй, а веревка твоя зачем кидай? — недоуменно донеслось из глубины.

— Да она мне, вроде, больше не нужна. Сам же сказал, что дорога лучше пойдет.

— А как моя выбираться будет? — возмутился тот, обнаруживая со всех сторон вокруг себя вертикальные скалы, отвесно опоясавшие расщелину.

— Ну, вот это уж не мое дело. Каракурт хитрый — Каракурт пусть сам думает.

И когда старикашка заорал в бессильной ярости, размахивая обрезом, Хряков нравоучительно приложил палец к губам и указал вверх:

— Только стрелять тут нельзя. Кстати, и кричать тоже. Лавины.

Впрочем, их переклички оказалось уже достаточно, чтобы с ближайшей вершины на хитрого проводника ухнул изрядный сугроб. Налюбовавшись, как он там барахтается, майор дружелюбно помахал ему рукой, построил отдохнувших лошадей в колонну по одному и двинулся в путь. Вскоре ему встретилась еще одна группа энтузиастов-путешественников, принявшаяся наперебой расспрашивать, как пройти в Шамбалу.

— В Шамбалу — не знаю, — охотно пояснил Василий. — А вот снежного человека только что видел. Как до площадочки с указателем дойдете, там он внизу в расщелине и сидит. Самый натуральный, весь в снегу, совсем дикий и злой, как каракурт. Рычит, беснуется и камни грызет.

Группа восторженно взревела и с бурным топотом ринулась было в указанную сторону, но одна хрупкая одухотворенная девушка — в очках, с фотоаппаратом и рюкзаком, набитым книгами Блаватской, вдруг спохватилась и остановила товарищей. Видимо, в ее восхищенно распахнутых глазах майор представлялся кем-то вроде служителя местного зоопарка, и она, краснея и сбиваясь от смущения, начала выяснять, можно ли кидать снежным людям лакомства, и что именно они предпочитают. С высоты своего авторитета и лошадиного седла Хряков объяснил, что бросать лакомства не только допускается, но и рекомендуется всеми специалистами. И насколько он знает, чем существеннее и весомее, тем лучше.

— Можно хлеб, только не кусками, а буханками. Можно банки консервов, молоко в бутылках, картошку тоже хорошо, если крупная. Но учтите важную особенность — кидать надо поточнее, и желательно попасть по башке, иначе снежные люди не понимают, что это предназначено для них.

Девушка детально записала все в блокнот, вежливо поблагодарила и вприпрыжку понеслась по дороге, потрясая банкой с консервированными помидорами, а вслед за ней со счастливыми воплями устремились и ее приятели. А Василий продолжил свой путь, углубившись в философские размышления об очевидном и невероятном. Но сверху обрушилась очередная лавина, и снова, казалось, норовила накрыть именно его. Груды камней и снега просвистели прямо под хвостом замыкающей лошади и заставили ее от испуга перепачкать дорогу. Хряков оторвал ей кусок туалетной бумаги из переметной сумы и внимательно оглядел горные склоны — теперь, без колоссального опыта Каракурта, ему приходилось быть вдвойне осторожным.

Глава 5

В ДЕБРЯХ ЗАГАДОЧНОЙ ИНДИИ

Баба с возу недалеко падает.

Русская народная мудрость

В джунглях было жарко и душно, как в бане. Василий с удовольствием попарился и похлестался веничком, нарезанным из лиан, поддавая водой на раскаленные солнцем камни. Хотел сгонять мартышек за пивом, но то ли они не понимали по-русски, то ли пиво здесь уже кончилось.

Дополняя сходство с баней, из чащи показалась вереница святых мудрецов, важно шествующих в чем их мама родила. Хряков попытался расспросить их о дороге и возможных местах ночлега, однако голые мудрецы невозмутимо проходили мимо, никак не реагируя на его речи — может, были глухонемыми, а может, слишком уж глубоко ушли в свои мудрые мысли. Последний в их цепочке резко выделялся чрезмерной волосатостью и огромными размерами мужского органа, и майор подумал было, что сзади к ним пристроилась какая-нибудь горилла, по извечной обезьяньей привычке подражая действиям людей. Но при ближайшем рассмотрении это оказался тоже человек, только в отличие от коллег покрытый густющей черной растительностью. И на вопросы Хрякова он неожиданно откликнулся, даже по-русски, хотя и с акцентом:

— Ты туда нэ хады, ты суда хады. Храм увидышь, там начлэг дадут, еда дадут, все дадут.

Василий поблагодарил и направился по тропинке, откуда пришли мудрецы. Вокруг раскинулись дремучие тропические леса. В чаще рычали тигры, пантеры и фердинанды, слоны хлопали ушами и раскатывали губы, дикобразы топорщились небритой щетиной, многочисленные попугаи кричали “попка дурак”, обезьяны обезьянничали, а змеи прикидывались шлангами. Уже смеркалось, когда на поляне перед майором предстал древний храм, наполовину вросший в землю, а наполовину выросший из земли. Но сколько он ни звал хозяев, никто не откликнулся. Постучав в одну из замшелых колонн, аккуратно вытер ноги о пригревшихся на ступенях гадюк и вошел вовнутрь. Опять покричал, а ответило лишь гулкое эхо, сообщившее, что никого нет дома и предложившее оставить сообщение после сигнала.

Пошарил вслепую по стенкам, так и не найдя выключателя, и кляня волосатого типа, очевидно что-то напутавшего, двинулся на ощупь. В храме было темно и пусто. Лишь в главном зале на алтаре горел огонь перед статуей какой-то многорукой богини со свирепым лицом и огромным красным камнем в пупке. Прикинув, что это все же лучше, чем ночевать под открытым небом, он выбрал место почище, пристроил в головах вещи и улегся, настроив бурчащий пустой живот на мелодию “Спят усталые игрушки” и прихлопнув нескольких зудевших над ухом назойливых скорпионов.

Приснилось Василию, что пришел он домой после бани, а жена со свирепым лицом, совершенно позабыв накормить ужином и не дав остограммиться, настойчиво лезет заниматься сексом. При этом у жены почему-то восемь рук, она навалилась сверху и давит своей тяжестью. Там, во сне, у Хрякова мелькнуло подозрение, что это может быть вовсе и не жена, а переодетый Каракурт, вздумавший его задушить, для чего он и принял восьмилапое паучье обличье. Поэтому следовало дать ему “маузером" по сопатке. Но настойчиво, не умолкая, в сон врывался звон будильника, и Василий старался объяснить не то Каракурту, не то жене, что ему пора на службу. И далеко не сразу осознал, что уже проснулся. Восемь оплетающих его рук принадлежали четырем мрачным индусам в одних набедренниках, навалившихся на него и пытающихся скрутить. Хряков стал деликатно объяснять, что они его с кем-то спутали, поскольку он отнюдь не голубой, и если не отвяжутся, вынужден будет набить им морды. Но индусы продолжали молча пыхтеть, налегая жилистыми мослами и мешая друг другу.

Сбивал с толку и дребезжащий посторонний звук — тот самый, который во сне ассоциировался с будильником. Оглянувшись, Хряков увидел, что подзуживая нападающих, на алтаре прыгает пухленькая молодая индуска, одетая чуть побольше, чем они. Кроме набедренника, на ней красовался еще пышный тюрбан, изящные ножки обвивали живые змеи, а в глубинах пупка блестел такой же камень, как у статуи, только на два размера меньше. Похоже, девица была из поклонниц какого-то нового направления “хэви металл”, так как все смуглое тело отягощали металлические браслеты, кольца, цепи и подвески с колокольчиками на самых интересных местах — они-то и звенели при каждом движении. Но как следует разглядеть эти интересные места мешали агрессивные индусы.

Василий стал было вспоминать уроки каратэ и самбо, но спросонья и в суматохе не приходило в голову ни одного приема. Пришлось бить морды по-простому, без выдрючивания. Майор во всем любил порядок, поэтому уложил всю четверку вдоль стеночки ровненьким рядком с одинаково свороченными челюстями. Сплюнул:

— Предупреждал ведь по-хорошему, мать вашу через дышло!

— Так ты русский? — ахнула вдруг жрица, расплываясь в умильной улыбке.

— А то кто же? Китаец, что ли? А вы-то тут чего, совсем сдурели, на людей бросаетесь?

— Работа такая, — пожала она плечами, — Это ведь храм богини Дурги, а ей приносят человеческие жертвы. Может, слыхал про секту тагов-душителей? Обычно это место люди далеко стороной обходят.

— Не помню. Вроде, что-то такое в разведшколе рассказывали. А ты где так хорошо научилась по-русски говорить? В Лумумбе, что ли?

— Нет, здесь, — жрица казалась радостно взволнованной, не знала, где и как поудобнее усадить гостя. — Здесь Россию знают и любят. Давным-давно сюда приезжал один русский, Афанасий Никитин. И его тут до сих пор чтут и помнят, потому что он был сильный, смелый и добрый, не обижал маленьких, заступался за слабых, дружил с простыми людьми, сочувствовал угнетенным и помогал в борьбе с колонизаторами. И о России он много хорошего рассказывал — про Москву, про Красную площадь, про ГУМ, про Большой театр, про Гагарина. У нас его рассказы в храмовых летописях записаны, из поколения в поколение передаются.

— Значит, ваши индусы Россию уважают?

— Не только индусы. Вот в этом храме Афанасий Никитин подружился с несколькими танцовщицами, и от него пошли русские дети. Сейчас тут три деревни русских — и сама я, кстати, тоже русская. Вера только прежняя осталась, ведь танцовщицы храму принадлежали. А школа у нас русская, грамоте учимся по “Хождению за три моря”. Детей по-русски воспитываем, обычаи русские соблюдаем, костюмы русские носим…

— Ну, знаешь, — Хряков покосился на колокольчики на сосках, браслеты и змей, ласково потирающихся о босые ноги, — в России в таком виде девушки редко ходят. Разве что самые крутые.

— Ах, это! — отмахнулась она. — Так это спецодежда, в рабочее время. Сейчас приведу себя в порядок.

Смахнув змей, сказала им “брысь”, и они шустро уползли ловить мышей. А жрица упорхнула куда-то в подсобку, откуда выплыла в лаптях, цветастом сарафане и кокошнике.

— Как же звать-то тебя? — поинтересовался майор.

— Никита. У нас всех мальчиков называют Афанасий, а девочек — Никита. Стало быть, я — Никита Афанасьевна. А тебя?

— Василий. Можно Вася.

— Ой, что ж это я! — всплеснула она руками совсем по-русски, отчего все побрякушки отчаянно громыхнули, — Как у нас на Руси говорят, соловья баснями не кормят. Ты ведь, Вася, голодный, небось!

— Да уж, не отказался бы от хорошего бифштекса.

— Говядину нельзя, — искренне расстроилась хозяйка. — Корова у нас — священное животное.

— Да ладно, фиг с ней, с коровой. Я сейчас так жрать хочу, что и мартышку слопал бы или крокодила.

— И обезьяна — священное животное. И крокодил тоже. Лучше я тебе щей разогрею. Правда, капусты здесь нет, так мы из квашеных бананов варим. Есть еще каша кокосовая. А хочешь — блинков из киви напеку?

— Давай уж что есть, — вздохнул майор.

Жрица сердито залопотала по-индийски, бесцеремонно пиная валяющихся душителей. И приведя их в чувство, отправила работать, подгоняя с помощью рукоприкладства и ногоприкладства. Побитые индусы резво забегали, притаскивая чугунки, миски, деревянные ложки и начищенный медный самовар.

— Чай у нас хороший, настоящий индийский, не подделка какая-нибудь, — не без гордости заверила Никита Афанасьевна, отослав слуг прочь и поставив еду разогреваться на огонь алтаря.

— А покрепче чая ничего не найдется?

— Да это сколько хочешь! Самогон-то у нас, считай, в каждой избе гонят. Правда, нам в храме не положено, но для гостей держим — ну сам понимаешь, вдруг кого-нибудь подпоить потребуется, чтоб схватить и в жертву принести.

Когда она достала большую мутноватую четверть, заткнутую ананасовой кочерыжкой, Василий почувствовал, что ему здесь определенно нравится. Мечтательно вздохнул:

— Эх жаль, граненого стакана нет!

— Есть! — жрица аж захлопала в ладоши и подскочила в приступе детского восторга. — От самого Афанасия Никитина остался! Он тоже из граненого стакана предпочитал, и мы его как величайшую реликвию храним! Надо же, счастье-то какое, что он снова человеку из России послужит!

С глубоким поклоном Никита Афанасьевна взяла стакан с подножия главной статуи и, протерев подолом сарафана, почтительно подала Василию. Смущенно потупилась:

— Только Афанасий Никитин, говорят, рукавом занюхивал, а у нас в храме никто рукавов не носит. Если хочешь, я могу у слуг набедренник взять…

— Не стоит. Рукав у меня свой есть. Полковник Ломовой подарил, как на задание отправлял. Хоть и начальник, а настоящая русская душа.

— Ой, и как же все-таки хорошо, что традиции нашего народа не умирают! — умиленно всхлипнула она носиком, украшенным крупными серьгами. Пристроилась напротив, совсем по-русски подперев щечку пальцем, и благоговейно, как за священным ритуалом, наблюдала за процедурой выпивания и занюхивания. — А ты, значит, из разведки? И холостой, небось?

— Да нет, женатый. А что, уже глаз положила, в женихи прочишь?

— Глаз-то я на тебя сразу положила. Но замуж за тебя, пожалуй, все-таки не пошла бы. Больно работа у тебя опасная. Я же не самоубийца, в конце концов.

— Но жены у нас на задания не ходят, дома сидят.

— Тем более. Сидеть в неведении и переживать — как он там? А вдруг убьют? И ложись тогда с мужем на погребальный костер!

— Понимаешь ли, у нас обычаи немножко другие. И вдовы чаще предпочитают ложиться не с мужем. Впрочем, и жены тоже. Например, насколько я знаю, моя от моих отлучек не особо страдает и не шибко беспокоится.

— Да, прямо железная женщина! Такое самообладание!

— Иногда само, иногда с соседом, тут уж как получится. Но что железная, это точно.

— Настоящий русский характер! Как бы мне хотелось ее представить! У тебя нет фотографии?

— Личные фото на задания брать не положено. Но вообще я тебе и без фотографий объясню — она очень похожа вот на эту, — указал майор на многорукую статую свирепой богини.

— Да ты что? На саму великую Дургу?! — в почтительном изумлении обмерла Никита Афанасьевна.

— Определенно похожа. Особенно когда одновременно занимается стиркой, готовит обед, делает уборку и пребывает по этому случаю в плохом настроении.

— Ой, ты настоящий счастливец, раз имеешь жену-богиню, — уважительно констатировала жрица. — И это лишнее доказательство, как близки наши культуры! Эх, я вот тоже мечтаю в России побывать. Как думаешь, а нельзя у вас филиал нашей секты открыть? Я слыхала, что там даже “Аум Сенрике” свободно работала…

— Погоди, это как — филиал? Людей душить, что ли? — строго нахмурился Хряков.

— Так мы можем ведь не кого попало, а по согласованию. Вдруг вам и самим потребуется кого-то придушить? Замолвил бы словечко, а?

— Ладно, начальству я, конечно, доложу, а там уж как оно решит.

— Да ты кушай, не стесняйся! Чувствуй себя, как дома. Какая все-таки радость в нашей глухомани земляка встретить! — расщебеталась жрица, пододвигая то одно, то другое.

— Да уж, встреча была очень гостеприимной!

— Так мы же не знали, что ты русский. Нам сказали только, что придет козел, ублюдок, подонок, рохля и сволочь.

— Сказали? Так вы что же, ждали меня?

— Конечно. Специально засаду устроили и караулили, когда уснешь.

— И кто же вас, интересно, мог обо мне предупредить?

— Какая-то странная негритянка. Вся пятнистая и с паровозиками на заднице.

— Вот даже как! — профессионально вскинулся Василий. — И куда же она ушла потом?

— Никуда. От нас попробуй, уйди! — тоже профессионально, весомо, хмыкнула Никита Афанасьевна. — В подвале сидит до очередного жертвоприношения.

— Что-то я не понял… Она вам меня сдала, а вы, выходит, и ее прихватили?

— Чего ж тут непонятного. Как у нас на Руси говорят, одна голова хорошо, а две лучше.

— А можно на нее глянуть?

— Отчего ж нельзя? За показ денег не берут. Так, по-моему, у нас на Руси тоже говорят?

* * *

В подвале вдоль стен выстроились большие клетки, как в зверинце. Почти все они пустовали, но в одной сидела собственной персоной Марьяна Голопупенко, загорелая до черноты и связанная.

— Какие люди! — радушно поприветствовал ее Хряков. — И какими судьбами на этот раз? Я ж тебя в Челкаре оставил!

— Оставыв? — взвилась Марьяна. — Обманув, москаль проклятущий! Бросыв, шоб тоби повылазыло! Дывысь, вже и тут соби якусь москальску корову знайшов!

— Кажется, она пытается мне льстить, сравнивая со священным животным? — неуверенно уточнила Никита Афанасьевна. Майор не стал ее переубеждать. Спросил:

— Да как же ты сюда-то попала, как смогла через горы перебраться?

— Я ж не така избалована, як вы, кацапы! — гордо задрала нос разведчица. — Я ж, промежду прочим, альпинизмом занымалася…

— Стоп-стоп-стоп… — насторожился Василий. — Ты ведь как-то и впрямь про это рассказывала. И про то, что альпинизмом занималась ты на турбазе в Боржоми. А насколько помню, любимым инструктором у девушек там раньше был Гиви Дидклеани. По прозвищу Черный Гиви — который сейчас служит в грузинской разведке.

И части загадочной мозаики сразу сложились в сознании в единое — дочерна грязный бомж на вокзале… волосатые ноги в плацкартном вагоне… прицельные лавины в Гималаях… странный волосатый мудрец с кавказским акцентом, направивший его в храм Дурги…

— Значит, украинская разведка заключила союз с грузинской? Что ж, спасибо, Марьяночка, за ценную информацию, — и обратился к жрице. — Слушай, твои головорезы могут для меня перехватить одного из этих голых отшельников, которые тут поблизости крутились? Далеко они наверняка еще не ушли, а опознать его легко по черной шерсти и величине органа.

— Нет. Это джайны, их нельзя трогать, они святые.

— Ну так хоть проследить, куда они направляются?

— Это я тебе сразу могу сказать. В Калькутту. Там скоро большой священный праздник.

— Значит, и мне срочно нужно в Калькутту. Слона у вас можно нанять? Ну хоть подержанного, бэ-у?

— Слон-то у меня есть — хороший, работящий, мы на нем и пашем, и запрягаем, когда на ярмарку ездим. Я бы тебе и за так его дала, но через джунгли ты сейчас не проберешься.

— Почему?

— Там один проходимец объявился, Маугли. Поссорил волков с тиграми, и идет такая месиловка, что и думать нечего проехать.

— А как же джайны?

— Я ж тебе говорю, они святые, их никто не трогает.

— Понятно. Выходит, Гиви самый хитрый способ нашел!

— Да ты не переживай, я тебе еще хитрее способ найду. У нас ведь тут покойников много бывает. И люди для жертвоприношений ловятся самые разные — попадаются и состоятельные, знатные, из хорошей семьи. А таких положено в Ганге хоронить, в священной реке. Вот и оформим тебя эдаким покойником — доедешь без проблем, на носилках, со всеми удобствами.

— Ладно. Но только оформляй таким важным и привередливым покойником, которому приспичило не просто к священной реке попасть, а еще и непременно успеть к священному празднику. А с этой что делать думаешь?

— Как что? Придушим на алтаре в ближайшие моления. Конечно, не высший сорт, но тоже сойдет — девка сильная, упитанная.

— Хто, це я упытанна! — забушевала Марьяна, сотрясая всю клетку. — Ты на себе глянь, скоро сарафан лопне! Пупки нагуляла, шо тильки каменюки туда вставляты, бо нияки трусы не нализут!

— Да ты чего, Марьянку душить? — с сомнением покачал головой Василий. — Не стоит. Конечно, недостатки у нее имеются, но в целом дивчина неплохая, жалко по пустякам переводить. Может, еще кому-нибудь сгодится.

— А куда ж ее девать, раз уже поймали? — удивилась Никита Афанасьевна. — Да и не нравится она мне. То льстить пробует, то грубит. И ко всему прочему — явная обманщица, сам посмотри.

Она поднесла факел поближе, и Хряков невольно расхохотался. То, что он принял в полутьме за белое бикини, на самом деле оказалось незагорелым следом от бикини на коричневой коже. А полустершиеся рисунки домиков и паровозов, подновленные кем-то еще более неумело, чем в оригинале, сразу притягивали взгляд к этой контрастной белизне.

— Марьяна, ты что же, обжаривалась под негритянку в купальнике?

— А як же? Я ж стесняюсь. Я ж порядочна дивчина, а не твои бесстыдни индуски, шоб голышом скакаты тай колокольцы на сиськи чипляты!

— Вот видишь, опять грубит, — укоризненно нахмурилась Никита Афанасьевна. — Прямо и не знаю, что делать…

— Ай-яй-яй! — попенял Хряков разведчице. — Марьяночка, я, помнится, уже начинал тебе давать некоторые профессиональные уроки. Так вот, урок четвертый — грубить нехорошо. Потому что еще пара твоих комплиментов, и боюсь, спасти тебя уже не смогу. Впрочем, если ты предпочитаешь посверкать своими паровозами на алтаре, в горячих объятиях симпатичных душителей, то как знаешь.

Марьяна сосредоточенно ушла в себя, напряженно порылась в сознании, перебирая наличные мысли и идеи, и наконец, выбрала самую подходящую:

— Ни. Я бильше не буду.

— Ну вот, она уже исправляется. Так что можно взять ее на поруки.

— У тебя настоящая русская душа! — восхитилась жрица. — Она тебе погибель готовила, а ты всеми силами ее выручаешь! Ты великодушен, как сам Афанасий Никитин! Но неужели ты хочешь взять эту подозрительную девку с собой?

— Нет, конечно. Душа-то у меня русская, но не до такой же степени дурная. Будет лучше, если вы пока оставите ее у себя в храме.

— Служанкой? Вообще-то для девки-чернавки вид у нее подходящий, и мне в самом деле требуются служанки для ухода за священными змеями. Но ведь змеи ласку любят, а она такая грубая… А что еще она умеет?

— О, многое. Умеет исцелять и от запора, и от отравления. Знает очень любопытные способы косметики — она, между прочим, для красоты сметаной мажется. А можно ее храмовой проституткой назначить, у нее для этого тоже все задатки есть. Думаю, классная баядерка получится.

— Шо? Шо ты казав, москальска морда? Яка така балядерка?! — задохнулась от гнева Марьяна, а Никита Афанасьевна, уже не обращая на нее внимания, терпеливо разъяснила:

— У нас нет проституток. А баядерки, выполняющие такую обязанность — это храмовые танцовщицы. Но они сначала проходят очень трудную и длительную подготовку, священным танцам учатся лет по десять.

— Именно то, что надо! — с радостью подхватил Василий, — У нее к танцам тоже талант исключительный! Видела бы ты, как гопака отплясывает, когда поднапьется и запоет “Купыла мамо мени коня”! Так что глядишь, даже в пять лет сумеет уложиться.

— Пъять рокив? Здеся? А як же мое задание? Опъять обманув, ирод! — взорвалась ошеломленная Марьяна, норовя через решетку брыкнуть его связанными ногами. А он, со всем вниманием наблюдая за ее яростными телодвижениями, авторитетно кивнул Никите Афанасьевне:

— Кстати, и к вашей основной работе способности неплохие — видишь, сколько злости? Со временем из нее хорошая душительница выйдет.

— Та жаль, шо я тебе ще в поезди не прыдушила! — выкрикнула вдогонку Марьяна, когда Хряков и Никита Афанасьевна пожелали ей спокойной ночи и приятных сновидений.

* * *

Поднимаясь из подвала, жрица упруго коснулась Хрякова горячим бедром. Прошептала: «Я должна тебе показать еще одну нашу достопримечательность».

Повела вдоль стен, зажигая развешанные светильники, и перед Василием предстали многочисленные барельефы и скульптурные группы откровенно порнографического содержания. Во всех мыслимых и немыслимых вариациях пышногрудые женщины совокуплялись с круглозадыми мужчинами, мужчины с женщинами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, и те и другие с козами, лошадьми, слонами, черепахами, жуками, цветами, булыжниками, тряпками, утюгами и чайными сервизами на двенадцать персон.

— Ничего не скажешь, хорошо кто-то развлекся, — укоризненно констатировал майор. — Кто же это вам так храм разукрасил?

— Не знаю, это очень древние изображения, двенадцатый век.

— Ага, — понимающе посочувствовал Хряков, — такое и у нас порой еще бывает. Помню, под Новгородом видел развалины церквушки — тоже, кстати, двенадцатый век, а на стенах такое намалевано — еще и похлеще, чем здесь!

— Ну правильно, я же говорила, что наши культуры имеют общие корни. А вот эта стена поновее, пятнадцатый век…

Тут изображения немножко отличались. Один и тот же бородатый мужик в расшитой рубахе занимался различными видами секса с одной, двумя, тремя и четырьмя пышногрудыми и круглозадыми красотками, точными копиями его спутницы, если без сарафана.

— Афанасий Никитин! — благоговейно пояснила жрица. Лицо ее разрумянилось, дыхание стало глубоким и прерывистым, а сердце колотилось так сильно, что удары прокатывались по всему телу металлическим лязгал украшений:

— Ты когда уезжаешь?

— Чем раньше, тем лучше. Желательно, утром.

— Значит, у нас впереди еще целая ночь! — Никита Афанасьевна прильнула к нему, и он даже сквозь одежду ощутил возбужденную твердость ее колокольчиков и подвесок. Кивнул:

— Ну что ж, это можно.

— Надеюсь, твоя жена-богиня не разгневается за одну ночь, подаренную ее скромной служительнице?

— Конечно, нет. Откуда ж она узнает?

— Возьми это кольцо, — жрица стащила с пальчика один из золотых перстней с миниатюрным изображением многорукой богини. — Это вручается каждому моему избраннику. Бери-бери, не стесняйся, у меня в запасе еще целый сундук.

На сброшенные лапти с кокошником полетел сарафан, и освобожденные колокольчики весело зазвенели в такт вибрациям бюста. А Никита Афанасьевна, лихо запрыгнув на камень алтаря, потопала ножками и прислушалась, проверяя настройку навешанного на ней оркестра. Объяснила:

— Только я все-таки жрица, поэтому сначала должна исполнить для тебя священный танец.

— А долго это? — зевнул Хряков.

— Да, это один из самых древних и сложных танцев, он длится часа три-четыре…

— Ладно, валяй, — благосклонно согласился майор. Он прикинул, что как раз успеет выспаться.

Глава 6

АХ, КАЛЬКУТТА, ЖЕМЧУЖИНА У МОРЯ!

Назвался грузом — полезай в кузов!

Русская народная мудрость

К священной реке Ганге, где нетрезвые хмыри, монополизировавшие берег спекулировали по бешеным ценам местами для погребальных костров, дровами и прочими ритуальными услугами, четверо жилистых индусов с одинаково выбитыми челюстями притащили очередные носилки с крупным широкоплечим мужчиной. Как обычно, в предвкушении лакомого зрелища тут же устремились с разных сторон группы туристов, щелкающих фотоаппаратами, стервятников, щелкающих клювами, а также плакальщиц и крокодилов, умильно размазывающих по щекам слезы.

Но похоронная мафия и прочие заинтересованные особи остались в этот раз ни с чем. Покойник вдруг открыл глаза, сбросил свое богатое покрывало, шумно высморкавшись в него, и встал, потягиваясь и разминая затекшие от неподвижности ноги. Разинувшим рты туристам небрежно пояснил:

— Больно уж тут на Ганге воздух здоровый! Прямо-таки живительный! — а разинувшим рты крокодилам показал кукиш. Индусам, принесшим его, он в виде благодарности вставил на место челюсти четырьмя точными ударами слева, и они, почтительно поклонившись и подхватив пышные носилки, со всех ног припустили обратно.

— Ну, чего уставились? Воскресшего, что ли, не видели? — отмахнулся Хряков от все еще пребывающих в трансе зевак и зашагал в город. Попетляв по улицам, обнаружил за собой четыре хвоста. Три из них принадлежали увязавшимся голодным дворнягам, а четвертому пришлось дать трепку. Он взял трепку и ушел, поблагодарив с гондурасским акцентом.

Перед майором раскинулась знаменитая Калькутта в крайне неприличной позе. Чего тут только не было — не было ни порядка, ни тишины, ни спокойствия. Туристический бизнес был здесь поставлен на широкую ногу, и так и стоял, балансируя на одной ноге. Женщины торговали своим телом по десять рупий за килограмм. Подозрительные притоны предлагали опиум для народа. Вовсю шла подпольная торговля органами для трансплантации, и в подворотне смурного вида индус совал из-под полы туристам чьи-то грязные почки. Из кварталов трущоб доносилась стрельба и завывание сирен — там местная полиция вела напряженную погоню за прибылью.

Василий направился к морю, внимательно приглядываясь по сторонам. На набережной огромными грудами продавались свежие дары моря — только что выброшенные волнами тряпки, банки, пакеты и презервативы. Радостные рыбаки потрошили капиталистическую акулу, а рыбачки предлагали морскую капусту, морскую картошку и морскую свеклу. Местный зоомагазинчик рекламировал породистых сторожевых змей, убеждая покупателей, что для охраны квартир и служебных помещений они гораздо эффективнее собак и намного экономичнее в питании. Рядом у нетрезвого моряка с серьгой продавался попугай-автоответчик, а сердобольная бабушка задаром отдавала щенков крокодила в хорошие, вкусные руки.

Целыми рядами, завлекая туристов, расположились йоги, застывшие в позах лотоса, рака и оскорбленного достоинства. Факиры на забаву публике глотали огонь, воду и медные трубы, а заклинатели заклинали своих кобр не кусать зрителей, пока они не заплатили. Знаменитые индийские маги ловко снимали с клиентов порчу, сглаз, часы и золотые украшения. Предсказатели-хироманты гадали по линиям руки, ноги, живота и других органов. А филиппинские хирурги выражали готовность кого угодно без ножа зарезать. Василий подошел к одному из йогов, уныло восседавшему на доске с гвоздями, и остановился рядом. Сказал:

— Здорово. Меня, что ли, ждешь?

— Тс-с-с!.. — опасливо прошептал йог, — Вон третий слева…

— Да, я уже обратил на него внимание, — покосился Хряков на типа в синих семейных трусах, с дудкой и коброй. — Настоящие заклинатели столько перстней не носят.

— Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет, — засуетился собеседник, широким жестом уступая половину доски с торчащими вверх остриями.

— Ничего, я постою, — успокоил майор. — Но что-то я тебя не помню.

— А я вас знаю, — расплылся в улыбке йог. — На доске почета видел. Только я не к вам, а по другому заданию. Я из отдела экономических преступлений. Лейтенант Зеленкин, можно — Коля.

— От наших какие новости? А то у меня связи давно уже не было.

— Да так, по мелочам все. Женю Культяпкина в звании повысили — ух и обмывон был! А капитана Кирпичова в Бурунди послали, у них там государственный переворот.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет, случайность. Проходило мимо стадо слонов и неосторожно перевернуло государство. О вас все беспокоятся. Полковник Домовой велел привет передавать, если вдруг увижу, а буфетчица Фрося интересовалась, не надо ли покушать прислать.

— А ты тут что делаешь?

— Танкер пасу с паленой водкой.

— А этот третий слева?

— А он меня пасет. Из братков он. Так насел — совсем житья не дает, — печально вздохнул Зеленкин.

— Понятно. Танкер-то куда гонят, от нас или к нам?

— Сначала от нас. А здесь индийской мафии перепродадут, и обратно к нам, чтоб вроде уже как импортная, цену взвинтить.

— А с местной полицией не пробовал связаться?

— Бесполезно. Мафия им платит, а мне их и перекупить нечем — еще за май получку не перевели. Так и торчу тут, не знаю, что делать.

— Ладно, Коля, — сосредоточенно закурил Хряков, взвешивая ситуацию. — Давай так договоримся: с танкером я тебе помогу, могу даже вообще эту проблему на себя взять. Только и мне некоторая помощь требуется. Корабль или другую подходящую посудину нанять.

— А документы у вас есть какие-нибудь?

— Есть. Справка о смерти.

— Нет, это, пожалуй, не стоит. Здешние моряки ужас какие суеверные. Давеча тоже нанял джонку, хотел за танкером в море последить — и представляете, обычной летающей тарелки перепугались, за “Летучий Голландец” приняли. Так и повернули обратно.

— Ну а без документов разве никак нельзя?

— Какое нельзя! Можно. Я бы вас хоть сейчас с лучшими контрабандистами свел, только ведь под колпаком торчу — заметит противозаконное, враз настучит, чтоб избавиться.

— Ах, этот! Я про него и забыл. Тогда посиди еще маленько, что-нибудь придумаем.

Майор потолкался на толкучке и вскоре увидел то, что нужно. Один из оккультистов продавал на счастье белых мышей, и Василий купил самую откормленную. Незаметно пряча ее в кармане, подошел к заклинателю. Мордоворот с наколкой “не забуду мать родную” и в тюрбане из грязного вафельного полотенца старательно выдувал заунывную индийскую мелодию, а перед ним, распустив капюшон, тащилась от народной музыки обшарпанная кобра. Послушав и полюбовавшись, Хряков невзначай спросил:

— А “Мурку” можешь?

— Обижаешь, начальник, — хмыкнул тот и задудел “Мурку”. А когда сообразил, что делает не то, было уже поздно. От незнакомого мотива кобра озадаченно завертела башкой, а майор, показав ей мышку, быстрым движением запустил грызуна в штанину трусов заклинателя. В следующие несколько минут счастливые туристы имели возможность полюбоваться уникальным зрелищем: как индийский факир исполняет какой-то очень редкий танец с воплями, перепрыгиванием через головы людей и торговые палатки, стремительными верчениями на месте, а потом, будто даже и не устал, легко обгоняет в беге автомобили по пути к ближайшей больнице.

— Вот это да! Высший класс! — восхищенно встретил Василия лейтенант. — Теперь воочию убедился, что не зря вас всем в пример ставят! Кстати, а как же вы вычислили, что я тоже из русской разведки?

— Очень просто, — снисходительно потрепал его русые вихры майор. — Доска-то у тебя березовая. И гвозди тоже наши, стопятидесятки, если не ошибаюсь, Череповецкого завода.

— Ах, это… — смущенно потупился Зеленкин. — Это из-за ностальгии, уж очень по России соскучился. Хочется, знаете, под собой ощущать хоть что-то родное… Извините, вы мне встать не поможете? — он достал из узелка гвоздодер, и Хряков пособил ему отделиться от доски.

— Ну что, пойдемте, познакомлю вас с этими головорезами.

— Погоди, у меня еще один должок есть неоплаченный. Ты, как йог, должен быть в курсе, — здесь, вроде, большой праздник намечается, куда собираются святые отшельники — ну эти, которые голышом ходят…

— Так это как раз сегодня! Главная церемония возле храмов скоро начнется.

— Тогда поспешим. Проводи-ка меня к этим храмам…

* * *

На празднестве помощь Зеленкина оказалась как нельзя кстати. Сюда стекались огромные массы народа, чтобы поглазеть, как мудрецы и святые, собравшиеся со всех концов Индии, важно шествуют в натуральном виде, а на площади перед храмовым комплексом протыкают себя вдоль и поперек стальными спицами и пляшут на горячих углях. Туристы все так же щелкали фотоаппаратами и разинутыми хлебальниками, а многочисленные местные болельщики подбадривали участников и приветствовали самые удачные протыкания восторженными криками. Однако под напором лейтенантской доски, утыканной гвоздями, зрители волей или неволей вынуждены были расступаться, и благодаря этому Хряков с Зеленкиным сумели протиснуться в первый ряд.

Гиви Дидклеани в вереницах шествующих джайнов заметили издалека по выделяющей его из общей колонны густой черной растительности. Да и размеры органа вызывали дружные вздохи и аханье обомлевших туристок — и это аханье так и катилось волной за ним следом по мере движения. Похоже, что в данный момент такое повышенное внимание в планы Черного Гиви не входило, и он старался прикрыть ладонью свои мужские части, для чего потребовалось бы, по крайней мере, еще пять ладоней. А сам явно замедлял шаг, озираясь и высматривая возможность нырнуть в толпу. Но удрать ему не удалось. Потому что рядом вдруг образовался майор Хряков. Он любил возникать неожиданно и как бы ниоткуда. И приветливо помахал сопернику рукой:

— Привет, Гиви! А ты знаешь, что в Индии очень строгие законы насчет нравственности? Тут даже поцелуи из фильмов вырезают, а уж голышом разгуливать — сразу за решетку загремишь.

— Я нэ Гиви! — мотнул головой Гиви. — Я святой, а святым можьна!

— Ах, ты святой! Прости, значит обознался. А что ж ты тогда на сторону косишь? Раз святой, иди уж исполнять ваши ритуалы, — Василий сделал пригласительный жест к главной площади, где полным ходом шло протыкание собственных конечностей, щек, носов, мышц груди и живота. Гиви было заколебался, но Хряков выразительно показал на ближайшего полисмена. — Нет, наверное ты не святой. Наверное, все же придется тебя заложить…

И Дидклеани обреченно шагнул вперед…

— Пойди, помоги нашему другу, подай ему нужные инструменты, — заботливо попросил майор Зеленкина. Неуверенно вертя в руках первый острый штырь, Гиви еще раз с надеждой оглянулся, однако Хряков с лейтенантом надежно перекрывали ему пути отступления.

— Давай-давай, генацвали! У тебя же такой большой опыт! На турбазе-то сколько раз баб на шашлыки водил, мясо на шампуры нанизывал!

— Я нэ гэнацвали! — упрямо выкрикнул тот, как партизан на допросе, и с размаху просадил себе обе щеки. А Зеленкин уже услужливо протягивал ему новые спицы.

— Нэ гэнацвали!.. Нэ гэнацвали!.. — распсиховавшись, он вонзал их себе то в одно, то в другое место, все больше напоминая ощетинившегося ежа. Но майор и не думал отвязаться:

— Эй, сачкуешь, кацо! Помнишь, кино такое было — “Конец агента”? Разве настоящий святой эту штуку бережет? Зеленкин, подай-ка ему штырек потолще!

— Я нэ кацо! Нэ агэнт! И ныкакой минэ нэ канэц! — гордо бросил Гиви в лицо врагу, и затаившие дыхание туристки хором вскрикнули, хлопаясь в обморок, когда гипнотизирующий их орган тоже затрепыхался на железяке.

— Вах, молодец! Только ведь еще не все! Нанизал шашлычок — на мангал давай!

Испепеляя Хрякова взглядом ненависти и презрения, Дидклеани двинулся к собратьям по святости, пританцовывающим на пышущих жаром углях. И с отчаянным криком “асса!” вступил в их круг, лихо отплясывая лезгинку. А в следующую минуту толпы зрителей шарахнулись прочь, затыкая носы, потому что от пляшущего в костре отшельника пошли густые клубы черного дыма, воняющие паленой шерстью.

— Вот теперь все дела тут, вроде, сделаны, — удовлетворенно кивнул лейтенанту Василий. — Aйда к контрабандистам!

И под прикрытием стелющейся по площади дымовой завесы исчезнуть им удалось именно так, как больше всего любил исчезать майор — неожиданно и как бы в никуда.

Глава 7

ОДИНОЧНОЕ ПЛАВАНИЕ

Мужик мужика видит у нужника

Русская народная мудрость

Свежий морской ветер надувал паруса и доверчивых граждан. Шхуна “Крутая Медуза” лихо резала волны, словно правду-матку. Команда подобралась отчаянная — настоящие морские волки, морские койоты и морские шакалы. Индусы, малайцы, китайцы — словом, бродяги и бомжи южных морей. Только капитан и владелец шхуны Хрякову определенно не нравился. Хотя на первый взгляд он немногим отличался от подчиненного сброда — в рваной тельняшке, с выглядывающей из дыр татуировкой какого-то азиатского владыки, но вел себя весьма подозрительно. С самого выхода в море передал командование старпому и почти не показывался из своей каюты. А при редких появлениях бросался в глаза странный, землисто-зеленый цвет физиономии — похоже, хватил лишку опиума.

До поры, до времени цель плавания Василий предусмотрительно не раскрывал, предпочитая каждый день лично вносить уточнения. Выйдя на палубу, подозвал в качестве переводчика боцмана, объехавшего весь свет и усвоившего многие языки, в том числе и русский мат. В рубке штурман прокладывал курс с помощью гигиенических прокладок. Барометр падал, то и дело стукаясь об пол

Видимо, в связи с расширением Северо-Атлантического блока на восток, с Северной Атлантики шли циклоны. Море вовсю качало права, и пучину сильно пучило от несвежей рыбы. А между тучами и морем гордо реял буревестник, вздернутый на рею во избежание бури. Василий спросил, где находится шхуна.

— На траверсе остров Цейлон.

— Какой сейчас курс?

— Двадцать шесть рублей за доллар.

— А ход какой?

— Десять узлов.

Он велел завязать еще два узла на память. Смуглые матросы, покрытые наколками и матюгами боцмана, ловко лазили по мачтам и по карманам друг у дружки. Палуба уходила из-под ног на обед, и жизнерадостно неслись команды — “Спустить в паруса!”… “Поднять фор-брамсель и бром-штепсель!”… “Отдать концы!”… “Вахтенный, фигли ботик потопили!”… Полюбовавшись этой суетой и проверив, надежно ли заперты в клетке корабельные крысы, чтобы не сбежали, Хряков решил спуститься к себе.

Дойдя до кают-компании, он вдруг замер, гадая, что же за компания здесь побывала. На грязном полу виднелись какие-то загадочные следы. Отчетливой цепочкой в пыли проступали отпечатки правой человеческой ладони. А далеко в стороне удалось обнаружить другую цепочку следов — левой ладони. Между ними грязь была основательно вытерта, словно здесь протащили что-то тяжелое. Присмотревшись повнимательнее, майор заметил и отпечатки ног — но только пальцев, без ступни. И подумав, пришел к выводу, что тут кто-то ползал по-пластунски. И ползал не один человек — следы ладоней были и поменьше, и побольше. А, судя по многочисленным царапинам на досках, они еще волочили какую-то непонятную металлическую конструкцию. Сняв отпечатки пальцев, Василий понял, что где-то их определенно видел, и кажется, не так давно. Но где, и кому именно они принадлежали, припомнить не удавалось.

Следы вели по коридору, делали отчетливый поворот у дверей его каюты, а дальше уходили к люку трюма. Подергав его, майор убедился, что люк закрыт снаружи висячим замком. А когда возвращался, напряженно размышляя над загадкой, его внимание привлекли странные звуки, доносившиеся из капитанской каюты — будто большим резиновым вантузом прокачивали засорившуюся канализацию. Осторожно заглянув в замочную скважину, Василий увидел, как капитан, высунувшись в открытый иллюминатор, раз за разом выворачивается наизнанку.

Пожав плечами, пошел к себе. И сразу почувствовал, что в каюте есть кто-то еще. На цыпочках, стараясь не шуметь, приблизился к койке и приподнял одеяло. В его постели, положив на тумбочку очки и уютно пристроив на подушку чернявую головку, сладко посапывала очковая змея. Это была уже третья гадина, которых настойчиво подкладывали ему после отплытия из Калькутты. Он потихоньку открыл окошко, ухватил змею за хвост, и пока она спросонья хлопала близорукими глазами, швырнул за борт, отчего следовавшие за кораблем акулы перепуганно шарахнулись в стороны и покрутили пальцем у виска. Да, на судне явно творилось что-то неладное, но как это наладить, Василий пока не знал.

* * *

Некоторое время Хряков постоял у открытого иллюминатора, любуясь на волны, покрытые белыми барашками и белыми овечками, разбивающимися о борт густой пеной шампуня “Хэд-энд-Шолдерс”. В прозрачных толщах воды стайками резвились сельди, кильки и спинки минтая, а на безрыбье важно выползали раки. Скакали морские коньки, мычали морские коровы, мяукали морские котики и хрюкали морские свинки. Носились торпедные катера, предлагая морякам торпеды от алкоголизма. А на отмелях ловцы губок старались поймать губки смазливых купальщиц.

Но и наслаждаясь этой идиллией, майор оставался настороже, поэтому сразу различил в коридоре крадущиеся шаги. Половицы поскрипывали все ближе, и за дверью раздался шорох, переходя в сосредоточенное пыхтение. Василий небрежно подошел к постели и принялся расстегивать рубашку, делая вид, что собирается лечь. А затем, выхватывая “маузер”, прыгнул к двери и резко рванул на себя. В каюту ввалился боцман, очевидно пытавшийся подсматривать и подслушивать, а кинжал в его руке свидетельствовал не о праздном любопытстве.

— Стучаться надо! — поучительно попенял ему Хряков и показал по роже, как это делается. После чего поинтересовался, что он тут, собственно, вынюхивает, и кто его подослал. Сначала боцман совершенно безосновательно счёл, что сумеет отмолчаться, но майор задумчиво поковырялся у него в носу стволом “маузера”, и это народное средство оказалось довольно действенным для развития ораторских способностей.

— Я ничего плохого не хотел, господин!.. Но на корабле едут два святых человека, и они потребовали проверить, как вы будете ложиться в кровать.

— Вот как? Интересно. Ну-ка пойдем, покажешь, где они прячутся.

— Нельзя, господин! — со страхом залепетал боцман. — Они не велели! Они очень святые и могущественные, их вся команда боится! Если рассердятся, испортят мне карму!

— А если рассержусь я, то испорчу тебе не только карму, но и корму.

Моряк тяжело вздохнул, выбирая, и под дулом пистолета покорно зашагал к люку трюма. Ключ от замка, оказывается, пребывал в его кармане.

— Отопри и лезь первым! — подтолкнул майор. В трюме было совсем темно. Спускаясь вслед за бормочущим молитвы боцманом, он услышал, как во мраке шепнули “тс-с-с!” А в следующее мгновение кто-то выдернул из-под ног лесенку, и на башку обрушился тяжелый удар…

* * *

Когда майор пришел в себя, он почувствовал, что связан. Боцман уже исчез, а над ним в мрачном свете коптилки грозно возвышались Марьяна Голопупенко с вороненым “ТТ” и Гиви Дидклеани с его “маузером” в руках. Впрочем, узнать их сейчас было довольно трудно. Гиви все так же украшали многочисленные штыри, продетые через различные органы, а вместо волос голое тело покрывала золотистая поджаристая корочка, от которой аппетитно тянуло шашлыком. Марьяна приобрела вид не менее экзотический. На ней была жовто-блакитная набедренная повязка, а на запястьях и лодыжках бренчали металлические браслеты от часов, от наручников и просто гнутые железки. Что-то болталось и в носу, уши отягощали подвески из альпинистских карабинов, а на выразительных блямбочках сосков повисли большие самодельные колокольцы из консервных банок, наподобие коровьего ботала. В дополнение ко всему, вокруг шеи изящным галстучком обвивалась змея, а в пупке сверкало стекло объектива от фотоаппарата “Киев”.

— Надо же, какое богатое сегодня меню! — удивился Хряков. — Сразу и украинская, и грузинская кухня, да еще и с индийскими приправами!

— Я ось тоби дам прыправы! Попався накинец! — зашипела Марьяна так злобно, что змея в крайнем недоумении оглянулась на хозяйку и на всякий случай попробовала пошипеть, как она.

— Тэперь нэ уйдешь, зладэй! — Гиви попытался пнуть его, но воткнутой в голень спицей задел ногу союзницы, и та с писком отскочила, разглядывая свежую царапину.

— Марьяночка, в каком же салоне ты сделала такой чудесный пирсинг? — поинтересовался майор.

— Ось ты зараз посьмеешься у мене! — взвыла она.

— За все ответишь! — вторил ей Дидклеани.

— За что же это я отвечу? — изобразил оскорбленную позу Василий. — За то, что одного не стал выдавать полиции, а другую от жертвоприношения спас?

— Ни, вы тильки послухайте, шо вин каже! — задохнулась от праведного гнева Марьяна. — Вин мене спас! Да я ж из-за тебе должна була через всю Индию ось в таком виде идты! Босая по каменюкам тай колючкам, с тими змеюками проклятущими!

Змея обиженная таким определением, надулась и хлопнула ее хвостом по губам.

— Ай видстань, не до тебе, дура— отмахнулась от нее хозяйка. Хряков обратил внимание, что прежде белые участки ее тела действительно потемнели, и счел нужным уточнить:

— Неужели прямо так и шла? Ну вот, а говорила, что стесняешься!

— Чого не зробышь ради батькивщины! — гордо вскинулась она и добавила, стараясь прикрыть груди пистолетом. — А ты на наши украиньски богатства не пялься, москаль! Ишь вылупывся!

— Нэчего с ным разгаварывать! Прикончить нада! — бесновался Черный Гиви, вновь замахиваясь ногой, но на этот раз Марьяна оказалась предусмотрительнее и вовремя отпрыгнула, поэтому спица зацепилась за мешок с сухарями, и сам Гиви обрушился на груду бочонков и ящиков.

— Ты что же, сбежала из храма? — любопытствовал Василий.

— Як же, сбежишь из той клетки! Прышлося в балядерки запысыватысь, ось и отправылы мене в командировку.

— В какую еще командировку?

— А я пообещала у нас на Украини ту секту организоваты, а по пути еще в Габони и Чуфырии.

— Ну-у, милые! Предположим, что Чуфырии не видать вам, как своих ушей…

— Эта тэбэ нэ видать уже! А нам пачему? — удивился такой нелепости Дидклеани, выбираясь из-под завала.

— Да потому что вы под колпаком.

— Пид яким таким ковпаком? — в свою очередь недоверчиво уставилась Марьяна.

— Под самым элементарным. Вы, братцы, слишком увлеклись своими успехами и даже не заметили, что работаете уже не на себя, а на дядю. Ведь наш капитан — казахский агент!

— Як казахский? — опешила Голопупенко. — Вин же мени сам казав, шо малайский пират!

— Марьяночка, во-первых, где это ты видела пирата, который страдал бы морской болезнью?

Гиви и дивчина озадаченно переглянулись.

— Ну а во-вторых, у него на груди татуировка Назарбаева.

— А ведь точно! — трагически ахнула подруга. — А я усе думаю, де ж я тий портрет раньше бачила? А в Челкари бачила — и в больныци, и на станции!

— Ну и что, если агэнт? — начал было хорохориться Дидклеани. — Нычего он нам сдэлать нэ сможет, ми святые!

— Фу, Гиви, по-моему, у тебя мания величия. Конечно, на тебя и впрямь молились русские бабы на турбазе, но только по одной-единственной причине. А сейчас даже эта причина у тебя испорчена, одну Марьянку, и ту удовлетворить не сможешь с такой поперечиной.

— Издываешься?! Или хочешь нас пассорыть?! — снова вскипел Черный Гиви, однако вмешалась дивчина, благоразумно переместившись подальше от штырей и исподволь косясь то на негодное к употреблению богатство союзника, то на брюки майора:

— Погодь! Нехай каже! А то я теж шось не поняла, шо тий казах може нам зробыты, колы вся команда нас слухае?

— А разве вам не показалось странным, с чего бы это капитан позволил своей команде вас слушаться, а сам заперся в каюте, будто и вовсе ни при чем?

Марьяна и Дидклеани опять переглянулись, и в глазах их была уже явная растерянность.

— Ладно, если для вас это слишком сложно, могу и подсказать. Сам он не может меня убрать, чтобы не испортить отношения с Россией. И как раз для этого взял вас. Чтобы вы от меня его избавили, а он будет вовсе ни при чем. Но разумеется, это не все. Как только вы меня ликвидируете, команда сразу поймет, что никакие вы не святые — святым-то людей убивать не положено — и за обман растерзает вас. А он снова будет ни при чем, и поедет себе без помех мирить Чуфырию.

Противники напряженно молчали, не в силах сразу переварить столь катастрофическую информацию. А Хряков для удобства переваривания счел полезным еще подогреть ее:

— Так что давай, Марьяночка, стреляй, не стесняйся. Пистоль твой, помнится, бабахает громко. Да и боцман, небось, уже о нашей встрече разболтал. Получишь массу удовольствий — уж тебе для начала хорошую групповушку со всей командой устроят. Впрочем, и Гиви тоже, контрабандисты в этом отношении народ не брезгливый. А уж потом сами оцените мастерство, как вас выпотрошат, чтобы акулы слишком крупными кусками не подавились…

— Ой лышечко! Шо ж робыть-то? — совсем упав духом, запричитала Марьяна, и змея на шее беспокойно засуетилась, не понимая, чем можно ее утешить. Черный Гиви молчал, но тоже был не в своей тарелке. И майор прикинул, что они, пожалуй, дозрели. Посочувствовал:

— Положеньице у вас, определенно, аховое. Как видите, капитан — агент очень высокой квалификации и предусмотрел все варианты. Кроме одного. Если мы втроем объединимся против него.

— Як объедынымось? — не поняла Голопупенко, высморкавшись в хвост своей змеи и подтирая им слезки.

— Очень просто. Вы меня развяжете, и неожиданно нагрянем.

— Тыбя развязать? — сразу насторожился Дидклеани, а Марьяна, подозрительно прищурившись, горячо запротестовала:

— Ни за шо не развъязуй! Опъять обмане! Нехай тут лежить, а мы з тобою вдвох пидемо!

— Тоже можно, — согласился Хряков. — Так даже еще лучше получится. Вы прикончите капитана, команда растерзает вас, а я поеду в Чуфырию…

На некоторое время воцарилось молчание. И Марьяна, и Гиви сосредоточенно рылись в сознании, перебирая наличные мысли и идеи. Но ничего более подходящего и безопасного, видимо, не отыскивалось.

— А мож и вправду развъязаты? — наконец заколебалась дивчина.

— Пагады! — решил сначала все уточнить Дидклеани. — А если капитана уберем, кто Чуфырию мирить будыт? Украина, Грузия или Россия?

— Чего ж шкуру неубитого медведя делить? Надо сначала главную проблему решить — чтоб акул нам мирить не пришлось. А там уж как-нибудь разберемся — ну, разыграем или на пальцах кинем. Да чего вы боитесь-то? Вас двое, я один, да и команда будет на вашей стороне…

Этот довод заметно приободрил противников. Они, как им казалось — незаметно, перемигнулись между собой и принялись распутывать веревки. Разминая затекшие конечности, майор протянул руку к Черному Гиви:

— Кстати, ты уж и “маузер” верни. Вдруг до свалки дойдет, а ты же с этой системой и обращаться не умеешь. Да и вообще вам, как святым, стрелять противопоказано.

— Ладно, тильки ты першим пидешь! — погрозила пистолетом Марьяна, передергивая затвор. — И не вздумай шуткуваты чи убигты!

— Вот уж не надейся, что я отсюда убегу! — искренне заверил Василий.

* * *

Даже выбраться из трюма, и то не удалось без приключений. Черный Гиви, полезший вторым, зацепился своими штырями за края люка и прочно застрял. Суча внизу ногами, чтобы протиснуться, сшиб с трапа карабкающуюся за ним Марьяну, и та загромыхала со ступенек всеми жестянками. Потирая бока и успокаивая ушибшуюся змеюку, долго искала между мешков и бочек свой “ТТ”. А когда Гиви, кое-как все же сумевший пролезть, нагнулся подать ей руку, то одной из спиц чуть не высадил глаз. Майор подумал, что при желании, он мог бы смыться уже тысячу раз, но в данный момент новые союзники его устраивали. Поэтому он вежливо отстранил Дидклеани и галантно помог Марьяне вылезти. Пояснил:

— Кстати, если помнишь наши прошлые уроки разведки — так вот тебе пятый урок. В нашей профессии постоянно на кого-то злиться нельзя, потому что вчерашний противник может вдруг превратиться в друга.

Здесь было светлее, чем в трюме, и, вытаскивая дивчину, помогая ей отряхнуть клочья пыли и паутины, Василий обратил внимание, что окончательно избавиться от пятнистости ей не удалось. Холмы бюста и ягодиц, тесно прорезанных жгутом набедренника, негритянских тонов так и не приобрели, а дошли лишь до цвета вареных раков. И домики с паровозами, многократно размытые и подновлявшиеся, смотрелись теперь как бы на фоне алой зари. Участливо похлопав по рисункам, посочувствовал ей:

— Ой, Марьяночка, да ты, кажется, обгорела.

— А то ж! Де ж в той Индии сметаны визьмешь, шоб намазатысь? — пожаловалась она. — Тильки ты не разглядуй так, бо смущаешь, а я бильше и покрасниты не могу.

— Чего ж смущаться, раз в баядерки записалась?

— Я ось одного не пойму, — остановилась вдруг Голопупенко, напряженно наморщив лобик. — Як ты казав, шо нам тебе застрилиты нельзя, то я ж в секти душителив! Чому ж мы тебе придушиты не могли?

— Ну, подруга, опять ты за свое! — укоризненно вздохнул Хряков. — А причин я тебе сколько хочешь назову. Например, команда сразу бы туфту распознала. Ты ж сама работница храма, должна знать, что абы как такие дела не делаются. Даже в вашей секте душат-то по определенным праздникам, в святилище, после соответствующих молений, танцев, ритуальных совокуплений…

— Ишь, чого захотив! — игриво заржала Марьяна, грозя пальчиком. — Як трахатысь, то ты сам кого хошь задушишь, ведмедь эдакий!

— Хватыт вам! — возмущенно шикнул Гиви. — Дэлам нада заниматься, а аны какэтнычают!

— Ну и что? — отмахнулся Василий. — Сам-то, небось, в Гималаях вволю накокетничался, а теперь завидно!

— Ни, в тих Гималаях дуже холодно, — поморщилась Голопупенко. — Без штанив сразу задныця мерзне. В поезди краще було…

Подкравшись к капитанской каюте, по очереди заглянули в замочную скважину. Владелец шхуны все так же травил, высунувшись в иллюминатор.

— Ось так с заду подобратысь, да и пидтолкнуты в воду! — возбужденно зашептала дивчина.

— Ага, а потом получить разборку со всей командой? Если еще учесть, что ты бабаханья своего пистолета боишься, а у Гиви ствол только тот, что от природы, да и то неисправный, — охладил ее пыл майор. — Лучше попробуем мирно уладить. Сейчас мы находимся вблизи острова Цейлон — вы, как святые, должны знать, есть ли там какие-нибудь важные места поклонения?

— А як же! Там их дуже богато!

— Да, много храмов, очэнь дрэвних и пачитаемых.

— Вот и отлично. Тогда вашим авторитетом отправим его туда на поклонение святыням.

Дверь была заперта, и Василий поманил Марьяну:

— Раз вы в мою каюту проникали, у тебя должны быть отмычки.

— Ось воны, — указала она на связку в носу и нагнулась к замку, чтобы он мог подобрать.

— Только ты змею придержи, пожалуйста. И колокольчики тоже, — кивнул Хряков на свесившиеся вниз ботала. — А то слишком шумят. Кстати, это что, Никита Афанасьевна такие дала для пущего уважения к священным животным?

— Ни, це я сама зробыла, специально шоб прикрывалы побильше. Я ж стеснительна. А ты чем пялитысь, подбирай ключи скорийше, бо мени неудобно рачци стояты.

Бесшумно открыв дверь, проникли в каюту, и Василий приставил “маузер” к спине капитана:

— Игра окончена. Руки за голову и не рыпаться!

— Извините, еще одну минуточку, — попросил тот и еще разок, покапитальнее, вывернулся наизнанку. Потом повернул обессиленное, бледное лицо и, шатаясь, побрел к дивану. Майор опередил его и, пошарив под подушкой, вынул кривой малайский крис.

— Что ж ты, сын степей, моряком прикидывался?

— Да вот так маху дали… Вроде, все продумали, легенду хорошую сочинили, язык выучил, денег на шхуну у спонсоров нашли, а не учли, что я на море ни разу не был.

— Значит так, — обратился Хряков к спутникам. — Идите на палубу и взбунтуйте команду, а я его пока покараулю. Только пистолет, Марьяна, ты лучше спрячь. Понимаешь, святая со шпалером как-то нехорошо смотрится.

Стыдливо отвернувшись, она засуетилась, пихая “ТТ” под жовто-блакитный набедренник, но сей наряд, сделанный из именного лифчика, оказался слишком узким, и высовывались то рукоятка, то ствол, вызывая совсем уж неприличные ассоциации, С подозрением глянула на майора:

— Ни, тоби не оставлю! Лучше заховаю десь подальше!

Скользнув следом к двери и убедившись, что союзники удалились, Василий подмигнул капитану:

— Кстати, уж с тобой-то мы могли бы и договориться. Конечно, если твое руководство поменьше будет с Байконуром выдрючиваться.

— Какой еще Байконур? — изумился тот. — Я из Башкирии.

— Да ну?! А зачем же тогда Назарбаева себе наколол?

— Это не наколка, а переводилка. И не Назарбаев, а Ким Ир Сен. Я ж по паспорту из Малайзии.

— А-а-а, понятно. Слушай, тогда ведь вообще все проблемы снимаются. Раз из Башкирии, то ты в моем федеральном подчинении.

— Разве? — засомневался капитан. — Нет, у нас же приняли решение о самостоятельной разведслужбе…

— Так это когда еще было! А как раз в день отплытия мне передали, что подписали с вашей разведкой договор о разграничении полномочий. И большой привет тебе от твоего начальника, полковника Ишанова.

— Какой еще Ишанов? — недоуменно заморгал квази-моряк. — Мой начальник — полковник Шамигулов.

— Правильно. Молодец. Это я тебя проверял, тот ли ты, за кого себя выдаешь. Привет тебе от Шамигулова. Кстати, велели передать, что на прошлой неделе сменились пароли. Тебя должны спросить: “Как повысить непотопляемость флота?” — а ты должен ответить: “Строить дерьмовые корабли”. Запомнил?

— Запомнил.

— Так как повысить непотопляемость флота?

— Строить дерьмовые корабли.

— Вот теперь все в порядке. Значит, свои. Только для начала представьтесь по форме.

— Капитан Вахитов.

— А я майор Хряков. Плохо работаете, капитан Вахитов! Что же это вы позволили иностранным спецслужбам так разгуляться на вверенном вам судне?

— Да откуда ж мне знать, кто они такие? Они сказали — им в Чуфырию надо. А мне и самому туда надо, но как туда плыть, не знаю, в картах морских не разбираюсь. Вот и взял. А как в море вышли, мне уже не до того стало.

— А насчет Чуфырии какой-нибудь план действий придумал?

— Пока нет, разве тут хоть что-то полезет в голову? Я теперь даже и не знаю, как туда живым добраться. — и извинившись, снова кинулся к иллюминатору.

— Ладно, — покровительственно похлопал его по плечу Хряков. — Не расстраивайся, с кем не бывает. Так и быть, от этой напасти я тебя избавлю. Потому что в нашей с тобой совместной операции сейчас самое главное — убрать с пути эту сладкую парочку. Вот и поможешь их на берег увезти.

— А как же Чуфырия?

— Как-нибудь разберусь. Не волнуйся, попробую справиться.

— Но вы только если справитесь, пожалуйста отметьте где-нибудь насчет участия разведки Башкортостана.

— Обязательно отмечу в докладе, это я тебе обещаю. А твоему начальству я прямо сейчас служебную записку напишу, что ты сдал мне свой пост по требованию сложившихся обстоятельств, — отыскав на столе листок бумаги и ручку, майор стал составлять документ.

— Так мне можно будет… домой?

— Конечно. Отконвоируешь подальше наших конкурентов — и пожалуйста.

— Как-то неудобно. Вы один останетесь, а я — домой.

— Ничего. Такая уж наша служба.

— А может, вам еще чего помочь надо? Или своим что передать, если я домой поеду?

— А что, это мысль! Я ж, понимаешь, жене говорил, что недельки на две уеду, а затянулось все не пойми как, — углядев на полке открытку с видами индийских дворцов и подлаживаясь к корабельной качке, наспех нацарапал, что жив, здоров и надеется скоро вернуться. Растроганный Вахитов бережно спрятал открытку в карман вместе со служебной запиской, а Хряков уже торопил:

— Айда наверх, пока там обстановка совсем из-под контроля не вышла!

В кают-компании, проходя мимо шкафчика со скатертями и постельным бельем, он пошарил между простынями и вытащил вороненый “ТТ” Марьяны. Протянув его Вахитову, философски изрек:

— Ты не замечал, что все женщины прячут свои ценности одинаково?

* * *

На палубе “Крутой Медузы” происходило что-то вроде митинга вперемежку с рок-концертом. Бренча всеми браслетами и колокольцами, на капитанском мостике извивалась Марьяна Голопупенко и под напев “Купыла мамо мени коня" бойко притоптывала пятками, отплясывая перед матросами какой-то ритуальный гопак. А Черный Гиви, пользуясь привлеченным вниманием, что-то горячо, с кавказским темпераментом, втолковывал собравшимся. Возбужденная команда сверкала тесаками и злобно скалилась, уже определившись, что предстоит заварушка, но еще не определившись, кого именно резать. Вопросительно крутили головами, прикидывая друзей и врагов, и хищно ощупывали глазами то играющий стеклом объектива живот баядерки, то прободенные спицами телеса агитатора, то появившихся из каюты капитана с майором.

— Ша! — гаркнул во всю глотку Хряков, пальнув вверх из “маузера”.

Сразу стало так тихо, что было даже слышно, как пролетел в воздухе и шмякнулся на голову боцмана сбитый с реи буревестник, черной молнии подобный.

— Раз вы по-ихнему кумекать научились, то для начала переведите, что я — ваш друг, — обратился Василий к Марьяне с Гиви. По толпе прошел ропот — видимо, эта новость оказалась неожиданной и совсем сбила их с толку.

— А дальше ты переводи, — толкнул под локоть капитана. — Что я еще больший святой, чем эти двое.

Бандитские рожи всех моряков исказились явным недоверием.

— Если сомневаются, то вот у меня справка есть, — достал Василий потертую бумажку, выписанную Никитой Афанасьевной. Она тут же пошла по рукам, сопровождаясь спорами и комментариями самых авторитетных командных специалистов.

— Да, они узнают печать храма великой богини Дурги… — переводил Вахитов. Внезапно матросы наперебой заахали, и даже узкие малайские глаза расширились до калибров блюдца. — Но в справке написано, что ты умер.

— Ха, в том-то и вся соль. А я вот живой.

— Они спрашивают, не тот ли ты покойник, которого воскресила священная река Ганга, и о котором ходили разговоры по всей Калькутте?

— Конечно, он самый и есть. Ну неужели там кто-то еще кроме меня воскресал? Да, между прочим, вот еще есть доказательство, если кто не верит, — порывшись в кармане, он нашел подаренный жрицей золотой перстенек с изображением богини. Матросы, придвинувшиеся было разглядеть поближе, что он показывает, отшатнулись прочь и затрепетали, готовые рухнуть на колени:

— Это кольцо избранника!..

Гиви и Марьяна, похоже, совсем растерялись от столь неожиданной выходки союзника, и лишь беспомощно хлопали раскрытыми ртами, будто силясь таким образом поймать ускользающую инициативу. Но майор как ни в чем не бывало послал им лучезарную улыбочку:

— Дальше снова вы переводите. Как все знают, на нашего доблестного капитана рассердились морские духи и наслали на него порчу, постыдную для моряка. И мы втроем, собрав консилиум святых, посовещались и пришли к выводу, что исцелить его может только паломничество в знаменитые древние храмы Шри-Ланки. Так что просим матросов спустить шлюпку.

Сразу приободрившиеся конкуренты залопотали с прежней горячностью и убежденностью, и моряки с полным пониманием поспешили исполнить распоряжение.

— А ты переведи, — мигнул Василий капитану, — что командование шхуной передаешь мне. А чтобы паломничество было результативным, берешь с собой этих двух святых для совместных молений.

Ошеломленные бывшие союзники, обнаружившие вдруг, что вместо триумфа они почему-то очутились в луже, выглядели несчастными и обиженными, как ребенок, у которого отобрали папин презерватив. Рука Марьяны по инерции сунулась было в набедренник, но ничего там не обнаружила, кроме своего женского естества. Глядя на нее, Гиви тоже сунулся с досады почесать естество, однако оцарапался о торчащую спицу. А майор с капитаном выразительно поигрывали пистолетами, и команда была уже целиком на стороне Хрякова, деловито подталкивая отъезжающих на посадку.

— Все ж обманув, москаль! Я ж так и знала! — сокрушенно всхлипнула Голопупенко, а Черный Гиви процедил, скрежеща зубами и штырями:

— Пагады, падлэц, ми еще встретимся!

Василий вежливо напомнил ему, что святым ругаться не положено, а то матросы могут ведь и усомниться в святости. А Марьяне на прощание помахал рукой:

— До свидания, золотце! Если в дороге скучно будет, рекомендую капитана Вахитова. Без морской болезни он, вроде, мужик крепкий. И не взыщи уж, что так все вышло. Кстати, если хочешь, шестой профессиональный урок — постоянных союзников у нас тоже не бывает, потому что вчерашний друг может превратиться в противника.

— Ось ты сам у мене цей урок узнаешь! — донеслось из удаляющейся шлюпки.

— Узнаю, милая, непременно узнаю, — успокоил Хряков и подозвал боцмана. — Пошли кого-нибудь вытряхнуть постель в моей каюте, по-моему, где-то там наша красавица опять забыла свою змею.

А потом обратился к команде:

— Ну вот что, ребята! Хватит фигней заниматься! Есть настоящее дело: нужно будет захватить один танкер…

Матросы восторженно взревели, потрясая кинжалами, и по их воодушевленным мордам было видно, что с таким капитаном они готовы идти куда угодно…

Глава 8

ХОЖДЕНИЕ ПОД МУХОЙ

Что у трезвого на уме, то у пьяного в животе

Русская народная мудрость

Когда спецсамолет спецпредставителя президента России заходил на посадку в спецаэропорту Чуфырии, высокий государственный деятель собрал в своем салоне советников и помощников, чтобы напоследок еще разок уточнить с ними стратегию и тактику делегации:

— Итак, самая главная и трудная задача сейчас — усадить враждующие стороны за стол переговоров. А дальше-то уж как-нибудь, помаленечку…

Но действительность сразу же перепутала все планы. Лидеры северных и южных чуфырцев вдруг встретили спецпредставителя у трапа, крепко обнявшись друг с другом. А при ближайшем рассмотрении стало ясно, что порознь они просто не устояли бы на ногах. От толпы встречающих, где тоже перемешались северные с южными, не выказывая при этом ни малейших антипатий, разило спиртным на все летное поле. А почетный караул, хотя и старался держаться в строю, но икал и заметно пошатывался. Все наперебой выкрикивали невнятные здравицы во славу России, а из приветственной речи высокого гостя о необходимости сесть за стол переговоров оба местных лидера, похоже, уловили лишь слова “сесть за стол” и ответили на них бурным ликованием.

Спецпредставитель глазами поискал в своей свите генерала Свистоплясова из разведки ФСБ и неслышно спросил: “Ваши сработали?” Тот показал, что уточнит, обернулся к своей свите, и поманил полковника Ломового:

— Твои?

— Мои.

Не оборачиваясь и не поднимая руки, генерал незаметно нащупал ладонь полковника и крепко пожал. Уголком рта шепнул:

— Кто действовал?

— Майор Хряков, — так же тихо, одними губами, доложил Ломовой.

— Высочайший класс! — удовлетворенно кивнул Свистоплясов. — Готовь представление к награде. На обратном пути подсунем, чтоб сразу на доклад президенту попало.

Ломовой начал искать среди встречающих майора, чтобы представить его лично, но углядел далеко не сразу — Хряков любил возникать неожиданно и как бы ниоткуда. А когда возник, полковник понял, что в таком виде перед начальством ему появляться не стоит. Сделал знак, чтобы тот выбрался из толпы в сторонку и сам постарался тихонько отделиться от делегации:

— Ну, здравствуй! Как ты тут?

— Как видите. Задание выполнено, — тяжело прохрипел Василий, устало хлопая мутными глазами.

— Уже оценили. Поздравляю. Велено к награде представить.

— Эх, да мне б пивка! — мечтательно вздохнул майор.

— Ладно уж, сообразим! Заслужил! — по-отечески добродушно усмехнулся Ломовой. — Сейчас спрошу у стюардессы, в самолете должно быть. А ты лучше не маячь, садись в замыкающую машину. По дороге поговорим.

— Погодите! — упрямо задержал его Хряков. — Вы там подскажите нашим, чтоб позицию заняли потверже. То есть чтоб сначала переговоры, а уже потом за стол. Они сейчас с такого бодуна, любые условия подпишут, абы поскорее до опохмелки дорваться.

“Надо же! — с невольным восхищением подумал полковник, — В таком состоянии, а как о деле соображает!” Поспешив сообщить начальству эти важные данные и сгоняв одного из телохранителей за пивом, Ломовой как раз успел к отъезду кортежа и плюхнулся в машину, передавая на заднее сиденье закрытую сумку, волшебно позвякивающую тяжестью стеклотары. Майор ловко, с хлопком, поддел пробку мушкой “маузера” и жадно присосался к горлышку. Облегченно вздохнул, утирая со лба испарину:

— Уфф… Хоть снова человеком себя чувствуешь…

— Ну тогда докладывай, как же тебе такое удалось-то?

— Ничего особенного. Вы ж сами говорили, что чуфырцы согласны мириться только когда северные признают себя южными или южные северными. Вот и оставалось довести их до такой кондиции, чтоб север от юга уже не отличали. А с технической стороны вышло еще проще. Со своими ореликами… то есть, с малайскими пиратами, захватил я танкер с паленой водкой. Да нет, вы не волнуйтесь — он ведь вроде как ничейный был, уж мафия-то нам за него претензий не станет предъявлять. А потом курс — сюда. Причалили наугад, в расположении северных. Представляюсь им, так мол и так, я — русский офицер, честь имею. Они, понятно, обрадовались, что Россия их поддерживает, сразу инструктором назначили. Ладно, соглашаюсь, проведу с вами учения. Только современная военная наука выделяет на первый план психологический фактор. А значит, чтобы научиться воевать, как русские, надо сначала научиться пить, как русские. А потом, чуть они завелись, я и подначил — дескать, южные хвастают, что запросто северных перепьют. Они в крик, за оружие, в атаку, а я разъясняю: если и перебьете их всех, то превосходства все равно не докажете. Давай, мол, лучше пригласим их и проверим — танкер большой, на всех хватит. И все. Дальше уже само собой пошло…

Ломовой похвалил, но по должности все же счел нужным и пожурить:

— Сработал ты все здорово, но сам-то чего ж так налимонился?

— Ну-у, товарищ полковник! — укоризненно надулся Хряков. — Что ж, все вокруг будут гудеть на халяву, а я — трезвым ходить?

И Ломовой понял, что он прав, со щемящей доброй грустью вспомнив вдруг собственную боевую молодость, пограничную заставу и судьбу захваченной у контрабандистов цистерны спирта. Признавая в душе, что, наверное, даже завидует майору, ностальгически вздохнул:

— Извини, не подумавши сорвалось. Тогда ведь, пожалуй, и не поверили бы, что ты русский, еще приняли бы за какого-нибудь хлюпика из ЦРУ. Да, чуть не забыл, — порывшись в дипломате, достал сверток в промасленной оберточной бумаге. — Тут тебе буфетчица Фрося передала — бутерброды, сардельки какие-то. В последний момент к самолету прибежала. Небось, жрали-то без закуски?

— Да я уж не помню. Не до того было, — пшикнул Хряков очередной пробкой и зашуршал свертком.

* * *

Кортеж подрулил к зданию правительственной резиденции, прорубленному на две части глубокими траншеями и опоясками колючей проволоки. Часовые у дверей кое-как держались на ногах лишь из-за того, что опирались на карабины, но, тем не менее, с завистью посматривали на караульное помещение, где вовсю звенело и булькало. А на стенах там и тут были расклеены свежие приказы коменданта, объявлявшие комендантский час для зеленых чертей. Переговоры предполагались в узком кругу, и Ломовому присутствовать на них не требовалось. Разминая затекшие в дороге ноги, он хотел было по старой пограничной привычке прогуляться к демаркационной линии, однако Хряков вовремя предупредил:

— Не ходите туда. Опасно.

— Заминировано?

— Нет. Заблевано.

И полковник, опять примостившись в машине, начал составлять доклад о проведенной операции.

— Пожалуй, представим тебя к ордену “За заслуги перед Отечеством второй степени тяжести”.

— Еще нужно поощрить лейтенанта Зеленкина из экономического отдела, здорово он мне помог, — походатайствовал Василий. — И особо отметьте капитана Вахитова из разведки Башкортостана. Кстати, проблему с ними я попутно тоже решил, де-факто они нам уже подчиняются. Так что поощрить их с нашей подачи было бы полезно. От наград-то не откажутся, а тем самым признают и подчинение де-юре.

— Тонкий ход, — не смог скрыть одобрения полковник и еще раз внутренне отметил поразительный талант Хрякова решать столь сложные вопросы даже в самом абстрактном виде.

Как и предсказывал Василий, переговоры закончились очень быстро и по результатам далеко превзошли самые смелые надежды.

— Все подписали! — радостно сообщил Ломовой, отлучившись к генералу. — Единственная заминка была — никак не могли вспомнить, из-за чего же, собственно, поссорились. А теперь осталось уточнить лишь технические детали — ну там, сколько голубых касок сюда направлять…

— Да голубых-то не стоит, — авторитетно посоветовал майор. — Тут и баб хватает…

* * *

Неофициальная часть тоже длилась недолго — то ли обоим лидерам Чуфырии уже много не требовалось, то ли сам спецпредставитель президента решил поскорее ее закруглить по состоянию здоровья. И его кортеж вместе с нахлынувшими массами иностранных репортеров отправился осматривать позиции противоборствующих сторон. Картины по пути открывались примерно одинаковые. На обширных пространствах, где еще недавно люди резались друг с дружкой, теперь уже все нарезались.

На военных аэродромах приткнулись в бездействии самолеты и вертолеты, а летчики с техниками выписывали ногами штопоры, бочки и мертвые петли, причем исключительно на автопилоте. В оружейных мастерских вовсю перековывали мечи на орала, орали песни и занимались оральным сексом. За леском гудели бронетранспортеры и их экипажи. Танкисты надирались глухо, как в танке. А самоходные орудия ходили сами, без водителей, уже неспособных ходить.

На поле между двумя деревнями, северной и южной, лежали вповалку тела мужчин, женщин, стариков, и западные журналисты ринулись туда снимать доказательства этнических чисток. Однако были жестоко разочарованы, так как все валяющиеся оказалось просто в глубоком отрубе.

— Послушай, — Ломового стали разбирать сомнения, — А тебе не кажется, что вместо одной гуманитарной катастрофы ты здесь другую учинил?

— А на этот счет никаких инструкций не было, — невозмутимо пожал плечами майор. — У меня был единственный приказ — замирить любой ценой.

— Да, пожалуй ты прав, — вынужден был согласиться полковник. — Главное было — прекратить кровопролитие и удержать мир от более серьезной войны, не дать НАТО повода к бомбардировке. А уж остальное можно считать рабочими издержками.

Сделали остановку в штабе одного из соединений. Командир, запинаясь, доложил, что продержится еще часа два-три, больше не сможет, потому что очень спать хочется. Туда-сюда сновали связные, не способные связать двух слов. А на столе начальника штаба надрывались полевые телефоны:

— Срочно нужна поддержка на правый фланг!.. С той стороны движутся до двух батальонов пехоты… да, с танками… Подбросьте литров двести, а то на всех не хватит…

Начальник штаба устало и нечленораздельно отругивался:

— Какие два батальона? У тебя наверняка в глазах двоится, значит только один… Ладно, сотню литров подброшу, а остальное — пускай со своим приходят…

— Слушай, а одного танкера хватило? — подозрительно стал прикидывать Ломовой, озирая окрестности.

— Кто его знает! Я ж тут тоже не сидел, сложа руки. Как процесс пошел в нужное русло, на всякий случай и с населением поработал, местные ресурсы мобилизовал…

— А, ну это ладно, — с явным облегчением вздохнул полковник. — А то я уж грешным делом подумал, может ты с пиратами еще чего захватывал…

— Обижаете! Я же сказал — только один. Содержимое — мне, а танкером со своими ребятами расплатился.

Выехали на передовую. На батареях сушились чьи-то носки, а артиллеристы звонко чокались шрапнельными стаканами. Зенитчики заливали зенки. Стрелки в окопах пили залпами и одиночными. А снайперы делили бутылки поровну с помощью оптических прицелов. Из воронок тянуло свежим перегаром. По нейтральной полосе по-пластунски ползали разведчики, не в состоянии подняться. Какой-то героический боец так и замер неподвижно, не дотащив до передовых постов ящик с бутылками. А связисты раскручивались на полную катушку и тянули за собой провода, чтобы потом не заблудиться.

На обратном пути завернули в полевой госпиталь, куда со всех сторон тащились вереницы солдат подлечиться после вчерашнего — поддерживая друг друга, опираясь на палки и заборы, с обвязанными головами. И медсестры, сами еще не отошедшие с ночи, с припухшими физиономиями и в полурасстегнутых халатах, сбивались с ног, оказывая первую помощь лечебными дозами. Из одной палаты разносились громкие женские крики, и репортеры опять было с энтузиазмом рванулись туда интервьюировать жертвы среди мирного населения и разоблачать зверства. Но все обнаруженные там оказались уже разоблаченными, а сестры и врачихи, исходившие стонами в чьих-то объятиях, были к беседе абсолютно не расположены. И лишь одна, успевшая отстонаться и блаженно расслабившаяся поверх одеяла, на просьбу дать интервью смогла внятно ответить, что больше давать уже не в состоянии.

Воочию оценив царящие по всей стране хаос и разруху, Ломовой задумчиво констатировал:

— Да, для восстановления хозяйства тут и времени немало уйдет, и гуманитарная помощь наверняка потребуется.

— А как же, само собой, — подтвердил Хряков. — Рассолу надо будет побольше прислать, пива. По линии Красного Креста — несколько машин спецмедслужбы, бригаду хороших наркологов…

— Ну да это уж не наше дело, — счел тему исчерпанной полковник. — Мы свою задачу выполнили, теперь пусть другие разбираются. И твоя миссия здесь тоже окончена, так что — домой. Вот только сам понимаешь, в салоне лететь тебе неудобно. Но что-нибудь придумаем, ты же у нас в отношении удобств не избалован. А там отдохнешь, подлечишься и снова за работу…

— Уже что-нибудь еще наклевывается? — по заботливому тону начальника догадался Хряков.

— Не исключено, что наклюнется. Дело в том, что в Бухаре начали твориться странные вещи. Что-то там замышляет латышская разведка, а вот что именно, ну никак понять не можем. Представляешь, один из их лучших агентов вдруг организовал там лигу сексуальных меньшинств и развернул борьбу за равноправие мужчин быть наложницами в гаремах. Вот и гадаем — к чему бы это, и куда такой хитрый ход может быть направлен?… Да, и оттуда же, ко всему прочему, какой-то евнух нас донесениями завалил. Неизвестно с чего вообразил себя нашим резидентом и угрожает забастовать весь областной гарем, если мы ему не перечислим зарплату за несколько месяцев!

— Ладно, разберемся, — широко зевнул майор. — А кстати, как там дела у других разведок, которые тоже на Чуфырию нацеливались?

— Точных данных у меня нет, но слышал, что полковника Козолупа из украинской “Службы Безпеки” наградили именным оружием. И одним именным патроном.

* * *

Вернувшись в столицу, спецпредставитель президента России устроил итоговую пресс-конференцию, и западные журналисты тут же обрушились на него с провокационными вопросами:

— Правда ли, что в Чуфырии русские применили свое новое оружие массового поражения?

— Химическое, — уточнял один. — Я понюхал — чистая химия…

— Нет, психотронное! — перебивал другой. — Потому что все психически тронулись…

На что глава делегации дипломатично изложил официальную позицию России по данной проблеме:

— Политика нашей страны основывается на строгом соблюдении принципов международного права, международного лева, уважения суверенитета и невмешательства во внутренние дела других государств. И если какому-нибудь народу вздумалось нажраться в задницу — это его полное суверенное право…

Найдя кабинет с телефонами и убедившись, что хозяин кабинета пребывает в достаточной отключке, Ломовой позвонил в аэропорт. Связавшись с командиром российского экипажа, попросил его без лишнего шума, не привлекая внимания, подготовить лежачее место в багажном отделении для особо ценного сотрудника, после чего трубку у командира отняли стюардессы и начали наперебой предлагать для обслуживания багажного отделения свои кандидатуры. А когда полковник вернулся к машине, майор Хряков крепко спал, свернувшись калачиком на заднем сиденьи. Он сладко посапывал и причмокивал, обнимая неразлучный “маузер” с пустой бутылкой, а на губах его блуждала по-детски счастливая улыбка. Наверное, ему снилось что-то очень хорошее…

Глава 9

И ДЫМ ОТЕЧЕСТВА НАМ СЛАДОК И ПРИЯТЕН…

Дома и стены подмокают.

Русская народная мудрость

Дородная, могучая супруга, живописно задрапированная в засаленный халат как обычно, с порога встретила майора Хрякова грозовым шквалом:

— Явился-не запылился! Где ж тебя, обормота, черти носили!?

— Я ведь тебе говорил — в командировке, — пожал плечами Василий, попытавшись примирительно чмокнуть ее в щечку. Но жена, лишь фыркнув, яростно увернулась:

— Знаем мы твои командировки! Говорил — недельки на две, а сам сколько шлялся?

— Ну, это не от меня зависело, — неуверенно повторил он попытку поцелуя и с тем же результатом.

— Фу-у! Факел-то, как из винной бочки! Оно и видно, что у тебя за командировки, алкаш проклятый!

— Так по работе иногда нужно бывает. Для успеха дела…

— Да уж, конечно! Было бы желание, а повод всегда найдется! Хорошо хоть дети у бабушки, вот уж полюбовались бы на своего папочку! Ох, наказанье-то на мою голову…

Но к подобным сценам майор давно привык и относился к ним философски — как, например, к неизбежности зимы или очередного подорожания. Пожалуй, эти домашние разборки даже помогали ему по-особенному полно любить свою жизнь и быть счастливым — как все счастье неболящих зубов может по-настоящему оценить лишь тот, у кого они иногда болят. Такие встряски оказывались весьма полезными и в профессиональном плане — именно они вырабатывали его прославленное хладнокровие в самых катастрофических ситуациях. Сняв кобуру с “маузером”, попросил:

— Повесь, пожалуйста, в шкаф.

— Ага, прислуга понадобилась! Самому за собой и прибрать лень! — не преминула отреагировать супруга, однако оружие взяла. — Давай уж, а то опять засунешь невесть куда и не будешь знать, где найти!

Воспользовавшись ее отлучкой, Василий попытался было закрыться в ванной, но не тут-то было — жена этот маневр хорошо знала и мгновенно взяла его в кольцо, грозно встав и сзади, в дверях, и спереди, отражаясь в зеркале:

— Правильно, давай, умой рожу, а то я гляжу, совсем опух! Да еще, может, губная помада где припечаталась…

— Ну что ты, милая, — майор постарался, чтобы зеркало отразило ей самую кроткую и искреннюю улыбку. И мысленно поблагодарил благоверную за напоминание, исподтишка оглыдывая на предмет улик щеки и шею. — Я скучал и думал только о тебе…

— Будет врать-то! Совсем изоврался, ни одному слову верить нельзя! Что мне заливал? За границу еду, за границу еду… А открытка твоя из Уфы пришла, я не такая уж дура, чтоб штампа не рассмотреть! А какой обратный адрес начирикал! Индийский океан, борт шхуны “Крутая Медуза”! Сразу видно, в каком состоянии писал, да и почерк с головой выдает — наперекосяк, едва разберешь!

— Как знаешь. Но вообще-то я действительно был за границей.

— Ха! Не смешите меня! Из-за границы в таком виде, как из вытрезвиловки!

— Не веришь — позвони полковнику Ломовому, он подтвердит.

— Да уж ясное дело, твои собутыльники любую чушь подтвердят! Все вы одним миром мазаны! — гордо перепахнув полу халата, как римский патриций тогу, она наконец-то презрительно уплыла, освобождая выход.

В комнате под диваном майор сразу заметил забытые носки соседа, но сделал вид, что не обратил на них внимания. Он от всей души наслаждался домашней атмосферой и не хотел накалять обстановку по пустякам. С удовольствием плюхнулся в любимое кресло и вытянул усталые ноги.

— Во! Только посмотрите на него! Как пришел, так и прирос задницей! У других мужья как мужья — из командировки, так и поцелуют, и приласкают, и поговорить с ними интересно, а этот же — столько пропадал, а слова доброго не дождешься! — продолжала бушевать его половина, втихаря шаркая шлепанцем, чтобы запихнуть чужие носки подальше. Открыв дорожный портфель, Хряков извлек несколько бутылок пива, собранных на прощание заботливыми стюардессами, и, как и ожидалось, реакция не заставила себя ждать:

— Только одно на уме! От одного загула еще не просох — и опять жрать! Хоть кол ему на голове теши!

— Да будет уж тебе! Тут и на твою долю хватит — давай за встречу, — очередной раз попробовал он деликатно нажать на тормоза. — Газеты были сегодня?

— Какие газеты — сегодня понедельник! Совсем до ручки дошел, счет дням потерял! — пиво она взяла, но тормозить явно не спешила. Тем более, Хряков включил телевизор, а звук по-прежнему не работал, что и дало благодатный повод для новой атаки:

— Нормальный мужик давным-давно уже в починку отнес бы, одному тебе все до лампочки! Уже который месяц об одном и том же тебе долдоню! Все не как у людей, живешь, как в глухом лесу! Ни сериала по-нормальному посмотреть, ни новостей послушать! Только на работе и узнаешь от подруг, что в мире делается — а я перед ними должна уши развешивать, как последняя дура! А там вон, говорят, уже и Чуфырию наши замирили. Да это еще ладно, ерунда — в Гималаях-то снежного человека нашли! А на Шри-Ланке, говорят, двое чудотворцев объявились, мужчина с женщиной — исцеляют людей от запоров и отравлений и предсказывают будущее в песнях и танцах… Э, да с тобой говорить, как со стенкой, тебе же ничего не интересно!

— Кстати, — вспомнил майор, приходя от пива во все более благодушное настроение. — А я ведь тебе из-за границы подарок привез.

Порывшись в кармане, отыскал там кольцо из индийского храма и протянул благоверной.

— Из-за границы нормальные люди целые чемоданы барахла привозят! — презрительно поджала она губки — Небось, у какого-нибудь алкаша на базаре по дешевке купил!

Однако колечко примерила — оно пришлось как раз впору и, похоже, понравилось. Своих излияний супруга не прекратила, но тон сбавила. Все же оценила, что каким бы непутевым не был ее муженек, а выходит — вспоминал о ней, что-то там в его пропащей душе еще шевелилось… А может, загадочная индийская богиня как-то подействовала? Еще раз повертела на свету рукой, полюбовалась, как поблескивает и сидит на пальце, а потом завела нравоучительную лекцию о необходимости жить как люди и отправилась разогревать ужин.

А Хряков, блаженно откинувшись в кресле, смотрел на облупившуюся штукатурку потолка, на выцветшие разводы обоев, слушал ворчание жены, ощущал запахи подгоревших котлет, и всей душой, каждой ее клеточкой, с неизъяснимым удовольствием чувствовал, что наконец-то он дома!

На экране телевизора шел какой-то репортаж из Средней Азии. По барханам беззвучно брели караваны верблюдов, и седой аксакал в тюбетейке и хромовых сапогах с галошами беззвучно открывал рот в нескончаемой песне. Но майор и без слов знал, о чем он поет…

ПИСЬМА ИЗДАЛЕКА

Историко-героическая повесть

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

По мнению экспертов — историков и литературоведов, данные письма относятся к рубежу 70-х и 80-х годов XX века, к эпохе освоения человеком диких и малоизученных глубин российского Нечерноземья. Предполагают, что автор и сам был участником этих великих событий. Возможно, он находился в составе одного из так называемых комсомольско-молодежных стройотрядов, который, как явствует из текста писем, был направлен в окрестности г. Зарайска Московской обл., откуда и писались они неустановленному лицу женского пола. Остросюжетный, самобытный материал и красочный язык позволяют рассматривать эти шедевры эпистолярного творчества не только в качестве ценнейших исторических первоисточников, донесших до нашего времени своеобразный дух эпохи первопроходцев и многие фактические детали покорения Нечерноземья, но и как цельное, многоплановое и яркое литературное произведение, по праву стоящее в одном ряду с такими эпическими полотнами, как “Угрюм-река”, “Вечный зов” и “Сибириада”.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Здравствуйте, многоуважаемая Мария Потаповна!

И решилси я написать к Вам письмишко не за ради Бога, так што Вы ужо простите меня по щедрости своей душевной. Перед дорогою дальней купил я, согласно советам Вашим, топор да ножик вострый, дабы было чем в краях дальних на хлебушко заработать, а при нужде от волков али лихих людей оборониться. Везли же нас поначалу все асфальтом да асфальтом, а потом все чугункою да чугункою, да все лесом и лесом дремучим. А когда гудела чугунка, то спервоначалу стращалси я и за топор хваталси, на зверье дикое думаючи.

А город здеся большой, домов двадцать али более. А через город река текет. А народец тута живет ремеслом али отхожим промыслом. Сперва, как водится, принял нас сам хозяин, Митрий Африканыч, дай ему Бог всяческого здоровьичка, и самолично водкою обносил. А наутро объявил он нам, што будто мы ему теперича должны помногу. Но мужики местные научают, штоб на то вниманья не обращали, потому как энто он стращает токо, а напоминать все одно побоится. Ибо ежели напоминать будет, то ево и тюкнуть можно тихонечко, да на лихих людей свалить.

А потом принял нас исправник Антон Петрович, пашпорта смотрел, приношения любезно взял наши немудрящие и спрашивал, учены ли мы. А мы ему сказали што нет, и тогда он сказал, што энто правильно, потому как от ученья баламутство одно и сумленья разные. А ишо сказывал, штоб смуту средь мужиков мы не сеяли, ибо бесполезно энто, от тово што мужики здеся тихие, смиренные, чтут Бога, государя и отечество, и животы за то готовы положить куды скажут. На меня, потому как я с усами форс имал, Антон Петрович глаз положил. И я на нево положил тоже.

А заработать тута можно, говорят, много. Можно себе сапоги справить, а ежели подвезет, то и жилетку такую ж, как у хозяйского сынка Василий Митрича. На речке Осетре здеся бабы белье полощут, мужички рыбу промышляют, да золотишко в протоках моют. А ишо струги людишек торговых плывут во края дальние, везя туда всякую мягкую рухлядь и протчий хлам. А оттудова привозят шелка и вина сладкие заморские, разливу азербиджанского. Давеча, бают, видали тута такой струг диковинный, што без весел и паруса шел да трубою дымил. Но мужики смекают, што брехня энто, потому как без весел и паруса струг токмо по теченью пойдет, а кому такой струг нужон — дураку какому разве. К тому ж сказывал об том хозяйский конюх Гаврюшка, а он трепло известное. Намедни тож чертей узрел на сеновале, а как мужики с вилами-от прибегли, то нашли тама не чертей вовсе, а самово сынка хозяйсково Василий Митрича со скотницею Хавронькой, и с той поры Гаврюшкиным словам веры нету.

Поселили нас на заимке у бобыля Василий Федорыча. Мужик он справный, крепкий и самогонку на бледных поганках настаивает. Ох и хороша, собака! Враз с ног валит. А людей Василий Федорыч сторонится и поговаривают, што беглый он. Токмо доподлинно про то никто не ведает, потому как Степаха-Глухарь, што Василий Федорыча в молодости знал, невзначай в болоте утоп, да к тому ж башкою укололси об топор, што в том болоте валялси. А вообче Василий Федорыч человек добрый и с Митрий Африканычем вроде как дружбу водит. А изба у нево просторная, по стенам клопы, тараканы и лавки для гостей. А в углу образа, токмо креститься на те образа он не велит, ибо оне старого Бога, а сам Василий Федорыч новой веры. А те образа ему в наследство досталися от некоего старовера вместе с полпудом золотишка и тридцатью куницами, когда старовер тот на руках Василий Федорыча душу отдал, а как то было доподлинно, про то никому не ведомо, ибо в скиту окромя их двоих и беспричинно усопшей супружницы староверовой да трех безвременно почивших отроков староверовых никого и не было.

А ишо купил я у Василий Федорыча ружьишко старенькое, а отдал за нево пинджак свой городской, в лесу он без надобности, а Василий Федорычеву сыночку как раз в пору будто. Я-от сынка тово сам не видел, в отъезде он нынче. А мужики бают, што вовсе и не в отъезде, а в лесу с лихими людьми. Ружьецо то хорошее и даж лучшее, чем кремневка, которую мне кабатчик Данила торговал. А просил, стерва, окромя пинджака ишо и часы. А без часов в лесу-то оно вроде и ничево, а по девкам выйти плохо, потому как форсу нету.

Завтре ужо пойдем мы медведей бити, об чем я Вам во следующих письмах отпишу непременно. Низко кланяйтесь от меня дядьке Сереге-пропойце, и Мелюне-хроменькому, и Шурке-губастому, и Надежде-солдатке, и рабам Божиим Елене, Ольге и Ириньице.

За сим остаюся Ваш Валерий Евгеньевич

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Здравствуйте, разлюбезная сердцу моему Мария Потаповна!

И выпала-от мне минутка свободная, и решилси я опять побеспокоить Вас письмишком своим пустяшным. Продолжаем мы жить во Зарайске-городке и промыслом заниматца. А по вечерам сидим на заимке с Василий Федорычем, самогонку пьем, да песни поем под гармонику. Ох и веселые мы робята!

А то ружьишки возьмем и на промысел шкандыбаем. Ходют со мною Федька-гундосый да дед Макар. Федька, тот мужик простой, здоровый и глупый до крайностев — вобчем, хороший человек. Одно беда, пьет сильно. Давеча у Данилы в кабаке крест свой нательный пропил. А крест у Федьки был хороший, железный, он ево в городе на кладбище тиснул с могилы купца второй гильдии Коробянкина. А дед Макар старенький отчень, и до таких степенев, што высох уж весь и ходит сухой-пресухой, и слышно, как косточки друг об дружку постукивают. Мозги у нево тож высохли и забавно отчень гремят, в черепушке катаючись, когда он детишкам на потеху головою трясет. Поговаривают, што смерть про ево забыла, а мужики так кумекают, што она ево с умыслом не трогает, ибо он такой ей без надобностев. А значитца так и будет шкандыбать, покудова не рассыплется. Оно видать от катания мозгов сушеных у ево в башке и мыслишки путаются, однако белку и соболя бьет знатно.

А давеча завалит я сваво первого медведя. Иду энто я значитца по лесу, а тута из кустов выходит он самый, батюшко. Я в ево из ружьеца-от и начал палить. Выпустил в пузо евоное пуль пятнадцать али двадцать, да картечью с дюжину патронов пожог. А он все стоит, токмо слыхать, как у нево в брюхе мои пули друг с дружкою стукаютца. Ну тута я подошел к ему и, стало быть, завалил. А Федька с дедом Макаром сказали, што, видать, много он кровушки, падла, попил. Матерой был мишка и хитрый до ужасти — на хитростях разных все зубы съел, так што совсем беззубый уж был. А Василий Федорыч мене похвалил и всем по чарке обнес. А потом мы песни пели сам-четверт про “ой ты высота поднебесная” да ишо жалестную про скотину.

А вчерась сюды почта добралася. Так вот, “Биржевые ведомости” пишут, што у вас тама с салютом каким-от космонавтов запустили, и оне тама на небеси который день уж живут. Мы то дело с мужиками раскумекали и решили, што ничево в том удивительного нету. Потому как ежели до тверди небесной добралси, то хочь всю жисть по ей катайси, был бы харч и самогонки от пуза. И вообче дело то нужное, ибо знать надобно, есть ли тама глухарь али другой какой промысел. А черносотенная газетенка “Глас народа” пишет, будто все космонавты — социалисты и бабы у них обчие. Токмо мужики тому не верят, потому как такое не по-христьянски, и на небеси их тогда не пустили б. Ну а ночью намедни лихие люди приходили и кабатчика Данилу пожгли. А перед тем пуляли и те, и энти друг по дружке отчень долго и спать не давали. Мы с робятами ружьишки уж похватали на выручку бечь, да Василий Федорыч отговорил. Сказал, што у их тама свои счеты и без нас отчень даже разберутся. Так и просидели мы ночь у окошков с ружьишками. Наутро пошли к Даниле-кабатчику, а тама двоих работников Даниловых лихие люди постреляли, а ево самово на евоных же кальсонах и повесили, сердешного. Бабу евоную живу оставили, токмо в зад ей бочонок с квасом запихали, злодеи, и она теперича запорами мучается. А што у них в лавке оставалося, так мы энто все к рукам-от и прибрали, дабы внове лихих людей во соблазн не вводить.

А далее порадовать хочу, што новое ружьецо приобрел я себе. Приезжал мужчина некий из фактории, дык я у его и торганул за шкуру медвежью, даром што дырявую, да в придачу дал соболей пару, да белок пяток, да песку золотого добавил што намыть успел — фунта два-три, не более. Он и согласился. А ружьецо хорошее, заграничное, не то “кручестер”, не то “винчеклистир” называется. Да ить он, глупой, за цену таку дешевую с ружьецом ишо и патронов мне с полтыщи отсыпал. Видать, што добрый был человек. Я хотел в придачу и старое ружьишко ему дать, ан не взял. Говорит, мол, утильсырье не беру. Дык я и отвечаю, што не знаю про утиль, а сырья я в ем не разводил, в ежели где и поржавело чуток, то от многолетнего безотказного служения и по нерачительности хозяев прежних. От сего засмущался он крепко и извиненья просил. Вот и говорю, што мужчина душевный — когда порешали ево, он все плакался и про детишков сказывал. Дык Василий Федорыч сжалилси и адресок-от записал. Говорит, на аманины и Рождество поздравленья писать им будет, а ежели сироток кто обидит, то пущай ему жалуются, потому как ежели кому пожалуисся, оно и на душе легше.

А ишо мы в баню ходили. Пришли в баню, а мыла тама совсем и не было. А шайка токмо одна была — Геньки Жупела. Они тама добычу делили. От и стали мы друг дружку стращать, и мы их перестращали. А Геньку Жупела Василий Федорыч самолично насмерть застращал. Дык они опосля того добычу-то и поделили поровну: половину Василий Федорычу, половину нам, а остальное себе.

И передавайте поклоны низкие всем, кому я ранее кланялси, а ишо отцу Акакию, а ишо Андрюньке-юродивому, а ишо Петюньке-балалаешнику, а ишо акцизному, а ежели он, сука, скажет, штоб я ево гражданином звал, то нету у ево на такого права, потому как доказанного душегубства и воровства за мною пока што и нетути.

За сим остаюся искренне Ваш Валерий Евгеньевич

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Здравствуйте, разлюбезная моя Мария Потаповна!

Сидим мы, значитца, на заимке, а Василий Федорыч в город за дрожжами поехал, ибо иссякли оне, а без тово тоска страшенная. Поговаривают у нас, што Данилу-кабатчика за то порешили, што пиво водою разбавлял, ну совсем как в гадюшнике каком. За то ему, извергу, и каюк пришел. Мужики тута строгие и баловства такого не спущают.

А давеча ходили мы золотишко мыть. Токмо золотишко здеся мелковато, все блестки да блестки, а самородков и нету вовсе. А где самородков много, то места Митрий Африканыча. Токмо мы и тама мыли. А што энто мы двох евоных работников порешили, то неправда, их волки скушали. Сие даже Василий Федорыч подтвердить могит, он сам энто видел. А што у них в бошках дырья нашли, дык волки и башку прокусить могут, оне такие. Как исправник почал приставать, што не зубовный тама след, а дырья по одной мол, я так ему и объяснил, што ведь и однозубые волки бывают. Вот ежели к примеру ево оглоблей треснуть, то вполне могит и у ево токмо один зуб остаться. И он с тем моим разумением согласилси, потому ить супроть истины не попрешь, а он поставлен тута истину стеречь от ворога внешнего, нутряного и протчего супостата.

И тоскую я об Вас, разлюбезная моя Мария Потаповна, и думаю, што хорошо бы приехали Вы в Зарайск ко мне. Выправил бы я Вам у исправника вид на жительство, срубили б избенку пятистенную, завели б себе кабанчика, свинку с поросятками, коровку, курочек, ребятенков и протчую живность на дворе. Попик здешний отец Симеон обвенчал бы нас по-хрестьянски, да и зажили б мы припеваючи. Наживали б добро потихонечку, я б на промысел ходил, а Вы б за скотиною присматривали. По субботам ходили б мы в баню, а по воскресеньям в церкву. А по вечерам садилися бы мы возле избенки на лавочку, лузгали подсолнухи да на людей смотрелися. И хозяйство крепло бы год от году, потому как мужик я фартовай, Василий Федорыч мене уважает, и даж сам Митрий Африканыч зауважали опосля того, как из “кручестера” сваво, а мож “винчеклистира”, стал по пьяному делу коровенку евоную решать, за медведя принямши. А когда работник хозяйский прибег с трехлинейкою, дык я ту трехлинейку попортивши, заставил ево кругом города раздетым бегать. Но нехристем не будучи безстыдным, кальсоны-то я ему оставить разрешил. Токмо одеть их заставил на голову. Вы ужо простите мне, Мария Потаповна, энти шалости. Просто человек я веселай, рази што на гармонике ишо наяривать научиться.

А нонче запала мне на сердце Дунька-скотница. Ох и люблю я ее, стерву! И баба што надо, все при ней. Намедни как поворачивалась, грудью Гаврюшку-конюха зацепила, дык он часа три лежал, насилу водой откачали. Думали, што насмерть убило, ан оглушило токмо, потому как грудью женской убить не убьет, как мешком с песком али еще чем мягким, который не убивает, а оглушает токо. Вообче баба справная, и хозяйство отменно ведет, а как начнешь ее учить за блуд какой, то кулаки по локоть утопают. Так што учить ее одно удовольствие. Но уж ежели Вы приедете, Мария Потаповна, обещаюсь железно ту Дуньку бросить, и бить Вас сильно, как ее, не буду, а токмо для порядку, штоб не блудила. Потому как порядок, он везде должон быть, и даже в глухой берлоге медведь свою медведиху порядку учит. Но Вас я обещаюсь учить любя, и даж розги в рассоле отмачивать не буду как следовает.

А попик наш, отец Симеон, вчерась упилси, и, на колокольню забрамшись, харч метал оттудова. И орал, кадилом махаючи, што “вот вам, дети мои, манна небесная”, хочь харчил и не манной вовсе, а капустой кислою. А нонче, видать, пивком похмелилси, потому как службу прерывал не единожды и в притвор бегал. А оттудова выходил, краем рясы потряхивая, и ублаготворенный весьма.

По утряне пойдем мы сызнову на промысел, ибо Федька-гундосый сказывал про место медвединое, ему известное. И медведей тама стоко, што ежели оне друг дружку драть начинают, то бабы потом иху шерсть собирают мешками и в городе под мохер загоняют. Вота и пойдем мы медведей тех пошерстим. Передавайте от меня поклоны низкие всем, кому ранее кланялси, а окромя того Ляксею-кузнецу, а ишо бабе Насте, а ишо Ванятке-несмышленышу.

За сим остаюся каждодневно Ваш Валерий Евгеньевич

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Здравствуйте, разлюбезная чуйствам моим, Мария Потаповна!

Решился я сызнову письмишко черкануть к Вам с оказией. Вернулися мы намедни с промыслу отчень даже удачного. Поначалу вывел нас Федька-гундосый на место медвединое, про которое сказывал. Мы тем медведям бочку меда поставили, а сами с дедом Макаром и кобылой Лысухою, в таратайку впряжонной, в кустах схоронилися. А Федька-гундосый бревном прикинулся отчень даже похоже, потому как морда у ево подходящая. Тута пришел первый медведь-батюшко. Он Федьку-то обнюхал, ан от колоды не отличил, почесал Федькою хребтину, обгадил всево и давай мед трескать. Однако в сей час и другие медведи пришли. Увидали, што он мед жрет, и давай ево бить. А он, не будь дурак, корешей своих кликнул, и начали оне друг дружке морды лупить, и лупили отчень долго, и много их стало побитых валяться. А один медведь схватил Федьку, за бревно принямши, и ну от супротивников отмахиваться, и многих отчень положил. А Федька знай молчи — ай, артист!

Когда же оне разодралися совсем, мы с дедом Макаром пулять в их принялися, и тож изрядное число побили. А как оне опамятовалися, дык за нами побегли. Хлестанул дед Макар Лысуху, и понесла она нас скрозь леса и веси. Мчит Лысуха, токмо ветер свистит, да версты по сторонам мелькают, и ажно душа поет, а позади медведи ревут да кулаками вослед машут! Долгонько оне за нами гналися, и едва нам удавалося их боем огневым осаживать. Но потом оне, видать, про мед вспомнили, остановится, поворчали нечто непристойное и обратно пошли. А Федька-то — ай, артист! Едва медведи за нами побегли, он с побитых-то шкуры содрал, и с тех, што в драке уложили, и с тех, што пулями, взвалил их все на спину и давай Бог ноги. А мед он сожрал по жадности своей неразумной.

Мы с им где условлено было встренулись, шкуры те на таратайку загрузили, а было тех шкур поболее пятидесяти девяти. А на скоко более, того я сказать не могу, ибо у деда Макара одного пальца нету — он, дед Макар, совсем сухонькой, и один палец обломил, в носе ковыряючись, потому и не смогли мы взроем более пятидесяти девяти сосчитать. Токмо ишо неприятность приключилася — покудова Федька бревном лежал, в ево уж заполз, с дуплистою колодою спутамши, и отчень долго мы тово ужа из Федьки шомполами вычищали.

Харч у нас ишо оставался, и мы на обратном путе на Подтиркино урочище завернули золотишка помыть да нереста проверить. А тама голутвинских встренули. А оне сказали, што Подтиркино урочище — энто ихнее исконное место. А мы сказали што нет, потому как Подтиркино урочище — энто исконное место зарайских, а не голутвинских, а до голутвинских мест аж сажен десять от того места, где оне, супостаты, промышляли. А оне сказали, што вовсе даже мы супостаты, потому как те места ишо при Петре-самодержце голутвинским были дадены. А мы сказали, што при Петре, мож, и были дадены, а токмо с той поры, как тута Минька-зуботряс голутвинскому Титу-брюхатому ребра поломал, места энти исконно зарайские. И отчень долго мы спорили и много патронов пожгли, за деревами укрываючись. Их трое было, и нас тож трое. И мы ихих двох пострелили, а оне деду Макару пулею в лобешник уделали. Да токмо оне просчиталися, потому как целили в середку, а дед Макар был направо наклонимшись, и евоные мозги с правой стороны в черепушке болталися. Пуля токмо дыру пробила и осталась тама, с мозгами вместе в башке громыхаючись. А остальной голутвинский, конфузию полную увидевши, в полон пошол и признал, што места те совсем исконно зарайские, лишь просил ево живу оставить. И мы над им смилостивились, потому как не звери мы и не злодеи, и с пленными не воюем. И сказали ему, штоб молчал будто мы ихих голутвинских пострелили, а он уверил, што ни в жисть не скажет. Ну мы ево и пустили на все стороны, токмо для верности руки и ноги повязали. А штоб понапрасну глотку не драл, зачутец ее подрезали. Выйдет из лесу — пущай живет, не жалко. Ну а не выйдет — дык на все воля провидения.

А пулю из башки деда Макара мы хотели вытряхнуть, однако побоялися, што и мозги выскочат. И вытряхать не стали. Пущай катается, есть-то не просит. Штоб туды мусор не летел и насекомый разный, Федька из сучка ножиком затычку выстругал и деду Макару в башку забил. Возвратилися мы домой и первого отца Симеона встренули, он пьяный в луже лежал и каменьями во прохожих кидался, говоря што есть время собирать камни, и есть время разбрасывать камни. И все были нам отчень радые, потому как уж живыми не чаяли, а мы возвернулися с добычею великой, да ишо и голутвинских от исконных наших рубежей отогнамши. И нам за то знатный триумфт учинили. Попадья Заместо пономаря, тож пьяного, в колокола звонила, а мужики с бабами навстречь вышли толпою превеликою. Федька-гундосый смутилси отчень и воздух спортил так могутно, што со всего поля одуванчиков белый пух сорвалси и в воздух взлетел, а с черемухи кусты обсыпалися. И все то в воздухе кружилося, кутерьму веселую создаваючи, будто метель по лугу пронеслася. А настроение у всех такое стало, что хочь в снежки играй, и все за то были Федьке отчень благодарные.

Когда ж лобызаться стали, то дед Макар своей бабе сучком глаз вынул, и пришлося сучок тот стесать ровнехонько. А старики так бают, што мед Федька сожрал напрасно, ибо энтого ему медведи ни в жисть не простят и обиду на него сильную поимеют.

А покудова мы ходили, сызнову кабак открылси, потому как трахтирщик новый приехал, Алексашка. Ничего мужик, справный, и нонче тама не токмо водку с самогонкою дают, а ишо и коньяки. Коньяк — вешш хорошая, крепкая и вонючая, токмо дорогая и посудина мелковата, так што баловство одно. Есть и заграничные, “Кармен” али “Шинель нумер пятый”. А наши все более отечественный благоволят, “Шипр” али “Тройной”. Хочь и баловство, ан приятственно для разнообразия, што и мужик простой могит пожить красиво и культурно. А ежели личной жизни касаемо, то люблю я Дуньку-стерву крепко и подолгу. Што же касаемо оглобли, об нее поломатой, то и шут с ей, где наше не пропадало. Для Дуньки ничего не жалко, хочь она и виноватая, што без меня с Миколою-пучеглазым спуталася. А Миколу я токмо упредил, он-то не виноватый, ево Дунька завлекла по бабьей своей несыти. Я ему ружьишко лишь показал, он и ушел кланяючись и говорил, боле к Дуньке не пойдет. А четыре зуба евоных я по доброте душевной ему забрать разрешил, мож в хозяйстве пригодятся.

Передавайте поклоны низкие всем, кому ранее отписывал, а ишо Еремею-вонючему, а ишо Матрене-гулящей, а ишо всем отрокам и отроковицам сопливым, што аки мухи на дерьмо под окошками Вашими вьются. Жду ответа, как соловей бабы евоной соловьиной.

За сим остаюся неизменно Ваш Валерий Евгеньевич

ПИСЬМО ПЯТОЕ

Здравствуйте, разлюбезная сердцу моему Мария Потаповна!

Хочу отписать Вам, что прошлой неделе справляли аманины мои, и был при том праздник знатный. Василий Федорыч самолично лося завалил, и много мы кушаньев с тово лося сготовили. И выпивка была отменная. И беленькое — то, што на поганках бледненьких, и красненькое — энто на мухоморчиках, да из трахтиру от Алексашки-кабатчика в подарок два ящика коньяку прислали, флаконов по сорок в кажном. И гостей собралася ажно тьма тьмущая. И попик наш, отец Симеон, и Федька-гундосый, и дед Макар, и конюх Гаврюшка, и Хавронька, баба влиятельная, потому как у хозяйского сынка Василий Митрича в полюбовницах, и Дунька-скотница, и попадья, и кабатчик Алексашка, и Коська-рябой, и Гринька-дезертир, и Венька-забулдыга, и Лешка-кривой, и Федулка-шептун. А Гаврюшка-конюх хотел по-культурному и выдумал кака-тели делать — “свиньон”, “шампань-кобелер” и ишо протчие, потому как ранее у графьев Воттехристовых служил, а значитца в каках-телях и иной культурности толк понимает. Взял он четверть самогону белого, да четверть красного, да коньяку ящик и ведерко чистое. И на кухне закрылси. Токмо кака-телю не сделал, а упилси аки свинья несурьезная, а в ведерко чистое наблевал, за што и бит был выборными от миру в назидание и к веселию гостей почтенных. И все довольные остались, окромя Василий Федорыча, ибо ведерко совсем новое у нево споганили. А после сам Митрий Африканыч приехали, в уста лобзали и подарили калач сахарной почти што свежий, кусок кожи свинячей на подметки, да топорище, которое ранее у ево на задворках валялося без надобностев — а мене на запас сойдет.

А отец Симеон ужралси как обычно, в постелю к Гаврюшке дрыхшему завалил Веньку тож пьяного и орал што “плодитесь и размножайтеся”. А потома под стол полез, стакан высосал, а за закусью на стол ногою тянулси, сапог снямши и приговаривая, што он добывает хлеб насущный в поте лица своего. А после исправник прикатил, поздравил, выпил две рюмочки и стаканов штук пять, пирожком разговемшися, и сказал, што мужик я хороший и честный, токмо шельма и сволота порядошная.

А опосля плясали мы. Федька-гундосый на губах играл, а дед Макар башкою тряс, и мозги с пулею у него тама гремели как бубен звонко и ладно, будто соловей курский. А отец Симеон из-под стола баб за ляжки щипал и толковал им про непорочное зачатие. А далее ходили мы к Пронькиным дратца, у их тож с чегой-то пили. Двоим ихим мы ноги поломали, а одному бошку обухом прошибли, и погуляли ух как весело! И так што мы отходили их здорово и отчень даже победили. А оне говорят, што нет, и што энто даже они нас победили, потому как у Федулки-шептуна два ребра покрутили, Веньке руку вывихнули, а Лешке-кривому глаз вышибли. Но энто не щитается, потому што глаз евоный и так плохо видел. И Вы, Мария Потаповна, тем брехунам Пронькиным не верьте, ибо победили их конечно мы, и энто даже дураку последнему ясно. Сам отец Симеон говорит, што даж Самсон так филистимлян не отделывал, как мы Пронькиных.

Потома мы по улицам шли весело, окошки били да баб тискали, да все-от с прибаутками, потому как веселые мы робята, и без шутки хорошей да словца острого и жисть не красна. Токмо все ж несчастье приключилося. Федька-гундосый притомилси да лесом домой пошел, и тама ево медведи встренули. А старики бают, што они ево поджидали — видать не простили ему меда сожранного. Федька одного медведя придушил, а у иного нос откусил, но медведи шоблой были и колами ево, сердешного, забили. Так што на другой день пришлося нам по Федьке поминки справлять. Заодно и похмелилися.

Сызнову газеты к нам пришли. Пишут в их, што космонавты с небеси спустилися и вроде как отходют. И мужики с ими вполне согласные. Потому што по такому поводу, как с небеси возвращение, и взаправду долгий отходняк требовается, как опосля аманин моих.

А личная жисть моя складывается плохо. Ибо презрев все увещеванья мои, Дунька-паскудница сызнову с Миколою-пучеглазым спуталася. И Бог их за то наказал — их на сеновале бревном зашибло. Миколе-от бревно ребра поломало и фингал под глазом поставило, а Дуньке гвоздиком бошку пробило — раза три али четыре, не упомню. А што энто я их решил, дык то лжа и навет сплошной, потому как мене там и не было. И што сторож мене близ сеновала видал, брехня то — я ить в те поры цветочки в лесу собирал по склонности моей ко красотам природным. А сторож, видать, обозналси по пьяному делу. И што выстрел слыхали, дык мало ли в лесу хто пуляет? Пуля, котору в Дунькином заду нашли, и не моя вовсе, а шальная видать. Я-то свои меткою “В.Е.” мечу, а на энтой метка была затертая. А кто Миколу потома дорезал, я и подавно не знаю, думаю лишь што энто он сам себя по любви решал, когда Дунька преставилась, каналья.

Я как Вам все будто на духу объясняю, так и исправнику все толком объяснил, когда он мене в тюгулевку сажать надумал. А я сказал — за што? И совсем ить я не виноватый. И ежели кажного сажать, когда бабу евоную бревном зашибет, дык бабы-дуры сами все бревнами позашибаются, лишь бы людей хороших со свету свести по злобности своей природной и скандальному норову. А што ружьишко мое не так вовсе стреляет, я ему для доказательства лося принес свежезастреленного. Он то доказательство взял и мене отпустил. Сказал, што и впрямь невиноватый я, хочь и головорез первостатейный. И штоб я далее тож вел жисть тихую и благопристойную, но што рано иль поздно он до мене все ж доберетца и на полную катушку вкатит. А я ему сказал, што не доберетца. А он сказал, што посмотрим, потому сколь веревочке не виться, а конец один. А я сказал, што про конец не ведаю, а стращать меня неча, потому как у мене ишо три пули со скоблеными метками лежат. Ну он мене и оправдал и с глаз своих вон послал.

На промысел с нами ходит ныне Коська-рябой. Мужик он хороший, токмо до Федьки ему, конечно, далеко. И слабостев много имеет, ибо на руку нечист. У деда Макара хотел затычку спереть, но та отчень уж плотно пригнанная. А у Алексашки-кабатчика гири спер и ему ж пропивать принес, за што и получил изрядно. Да токмо покудова ево били, он у двох часы успел вытащить, а с одного сапоги снял. Он и к мене было руку в карман запустил, но я тама гадюк держу, ить на сома гадюка — насадка наипервейшая. И у Коськи с того рука болела, потому он теперича оберегается. А Василий Федорыч ему радый, потому как тот в избе евоной всех клопов покрал. А дед Макар ворчит за то. Ему без клопов спать трудно, потому как клопы ево средь ночи с боку на бок переворачивали. А самому-то ему тяжко, ибо старенький он.

Што ж до Вас касаемо, Мария Потаповна, то чуйства мои крепнут со дня на день. И снитеся Вы мне то в образе лосихи прекрасной, а то будто Вы с космонавтами вместе с небеси к нам спускаетесь, на рученьках своих неся душу светлую невинно-убиенного Федьки-гундосого, а отец Симеон Вам здравицу служит. И из души так и прет чуйство, будто цельный день пиво пил, а потома в лес раздольный за куст вышел. И я, поверите ли, даже стихи к Вам слагать стал:

Маруха дней моих суровых,

Шалава дряхлая моя…

А далее ишо не придумал, хочь мыслишки так и вьются, ну прям как комарье над голой задницею. Передавайте от мене поклоны низкие всем, кому ранее передавал, а також Кузьке-лоботрясу, а також Лукерье-брюхатой, а також благодетелю нашему Захарию Спиридоновичу.

За сим остаюся и целую уста Ваши сахарные, сугубо Ваш Валерий Евгеньевич

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

Здравствуйте, разлюбезная моя Мария Потаповна!

Вновь сижу и письмишко Вам черкаю. У нас тута на днях конфуз приключился, как хоронили Дуньку-скотницу и Миколу-пучеглазого, коих Бог за прелюбодеяния наказал. Дык вот, отец Симеон на похоронах и упилси сызнову. Он шь, мать его ети, ишо на Миколиных похоронах так нализалси, што уж на Дунькиных воопче лыка не вязал, свечку заместо рук ей во другое место вкладывал, для свечки непотребное, а заместо упокойной службы “каравай-каравай” пел и с певчими пыталси хоровод завесть. И об той великой конфузии прослыхали, да из самой епархии поп какой-от дюже важный приехал — штоб, значитца, все толком расследовать и отца Симеона с приходу сымать. Ан отец Симеон о ту пору как раз похмелилси, а как мальчонки сказали ему про ревизию, он во дому своем двери шкапом привалил, а окна подушками позакладывал. А как подкатили оне, почал по им из обреза пулять. А с огородов попадью поставил с дубальтовкою, штоб с тылу не зашли. Но оне, дурные, почемуй-то с тылу и не пошли вовсе, хоть попадья стреляет плохо. Оне, как лошадь ихнюю продырявило, да возницу подранило, дык и побегли восвояси — и поп, и оба дьячка евоных. Да ишо поп тот важный в рясе запуталси и в лужу упал, и ругалси непристойно, покуда рядом с им отец Симеон две обоймы высаживал. Ан ему б не ругатися, а Небо благодарить должно, што отец Симеон с похмелуги был крепкой, потому как по трезвому делу он комара бьет, и с двух обойм в особу столь великую ни за што не промазал бы.

А я с поминок тож злой был и смурной сильно. Пошел к Василий Федорычу от злости той и смурноты подлечиться, а он и сам с похмелуги был, што с ево взять, вота и налил заместо настойки успокоительной, на опенках которая, другую — што на ложных опенках и злит ишо более. Я и выпил ан неприятностев учудил, потому как с “винчеклистиром” своим пошел в кабак разбираться. А с чего — и сам не упомню. А тама, говорят, по пьяне-то разбираться передумал и обойму во толпу опростал не разбираючись. Хорошо хоть, все пули в одного попали, и токмо за одного пришлося перед исправником отчитываться. А одного-то я на вред алкоголя списал, потому как заезжий дохтур сказывал, што алкоголь людям печенку портит. А у того хмыря как раз печенка и была подпорчена ажно девятью пулями. А Коська-рябой оказалси малый не промах. Покуда я с исправником разговоры разговаривал, он исправникову шашку спер, да на мышей свалил. Да так умно, што исправник опосля десятого стопаря и впрямь поверил. А Коська по сю пору шашку ту точит и думает, куды б пристроить ее. Ин в кабак-то не понесешь — вота и остается токмо думать.

Ишо новость у нас, што Гринька-дезертир с промыслу вернулси. И принес, сволотчь, золота дюже много, ан где намыл, никому не сказывает. Он, Гринька-то, мужик справный, ево все уважают, даже исправник, потому как Гринька службу знает, и как исправник мимо кабака едет, завсегда во фрунт встает и честь отдает со рвением. А ходит он в кабак строевым шагом. Туды — по одному, а оттудова — в колонну по два, ибо он тогда ноги свои за одного бойца считает, а руки за второго. И в лес ходит чинно, в полной обмундеровке, да на ружьишко, со службы краденное, для форсу штычок цепляет. И вообче Гринька — человек заслуженный, ветеран, кровь за Отечество проливал чью-то и с фронту вернулси с пулею в теле, коя досталася ему в заднее место от патрулей, за им гонявшихся.

И вота до того дошло уж, што намедни пожаловали к нам на заимку сам Митрий Африканыч с сынком своим Василий Митричем, и наказывали разузнать у Гриньки, где ж он стоко золотишка надыбал. С тех пор мы ево приваживаем и самогонкою поим, суку. А сынок хозяйский Василий Митрич кажную ночь в Гринькину халупу свою Хавроньку командерует. Да токмо толку с того мало, ибо Гринька, видать, совсем оборзел. Хавроньку он махает, аки бык стоялый, так што ей по бабьей дурости даж самой нравится. И самогонку дармовую так жрет, што опосля лишь мычит дурным голосом. А вота про золотишко и не сказывает вовсе. Вота и маемси с им. Давно б забили, да токмо Митрий Африканыч с Василий Федорычем покудова не велят. Говорят, сперва про места евоные прознать надо, а потом уж и забить не грех.

А жисть-то кругом нас бежит, ключом бьет. Недавноть четверо мужиков с лесу вышли. Все стращали войной какой-то и баили, што долгонько оне от Бреста пехом топают. Ружьишки у всех у их были справные, токмо поржавелые совсем, и патронов нету. Главный ихний пол-литруком звалси и сразу ж речи завел вельми сумнительные. Дык мужики послухали ево, послухали, а потом повязали вместе со товарищи и исправнику сдали на всякий случай. А исправник долго волость запрашивал, не слыхать ли чего про ерманца да про пол-литруков. Да токмо ничево не слыхать — энто ж хто не знает, што волость, скоко ее не запрашивай, все одно не слыхать ни хрена, потому как провод телефонный, туды прокинутый, давным-давно уж мужики на снасти рыболовные поперли. Цельный день исправник думу думал про энтих четырех с Бресту, а потом придумал и отправил их обратно в лес, откуда пришли. Сказал, што топайте-ка вы своей дорогою, а ежели ерманец какой и объявится, дык шоблу мужиков соберем и с супостатом сами управимси. Оне и пошли, сердешные, а ночью пять курей и поросенок у бабки Феклы пропали, да доску, через канаву перекинутую, динамитом хтой-то рванул.

А ноне мальчонка прибег и говорил, будто Гринька-дезертир втихаря штык точить принялси. А энто значитца, што опять он на промысел надумал. Стало быть, следить теперича за им надо и не упустить, как во леса пойдет. И за неимением новостей других писать я Вам кончаю. Передавайте поклоны низкие всем, кому ранее передавал, а ишо Саньке-лопоухому, штоб ему ни дна ни покрышки, а ишо Веруньке-пархатенькой, а ишо Никитке-заике.

За сим остаюся, хрен до купейки Ваш Валерий Евгеньевич

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ

Здравствуйте, разлюбезная моя Мария Потаповна!

Мы со друзьями-товарищами как раз с лесу возвернулися, вота и решилси сызнову Вас письмишком побеспокоить. Поход наш сей вельми трудным был. Ибо спервоначалу дожжи зарядили. И Гринька-дезертир как раз под дожжик в леса и маханул. Спохватилися — ан ево уж нету. А наказ ево проследить был нам даден строгий, ить не проследишь — дык он опять золота намоет и на месяц в запой уйдет. Мы и кинулися в погоню, припасов никаких не собрамши, токмо лишь ружьишки похватав наскоро. Ишо и дожж следы-от все посмывал. Одно лишь хорошо, што Гринька пьяный был и шел, шатаючись. И при том штыком своим деревья то с правой, то с левой стороны цеплял. Вот по тем меткам мы и приноровились за им топать. А далее разъяснелося, и мы уж следы евоные нашли. Оне, Гринькины следы-то, наподобие лосиных, токмо покрупнее и помягше, и по запаху отличаются — Гринькино самогоном разит, а лосиное нет. Жрать нам хотелося очень сильно, да ить даж живность какую не подстрелишь, потому как шум производить нам было никак нельзя, враз услышит супостат и затаится. А силки поставив, мы хрен поймали. И окромя тово хрена — никакого зверя. А Вы ж сами понимаете, што одним хреном на трех мужиков сыт не будешь. Коська-рябой хотел уж Гринькины следы в харч употребить, ан дед Макар предостерег, што могит быть отравлено. Никто ж не знает, какую пакость энтот Гринька жрал. Токмо чаек и варили: мошку наловим, на костерке зачутец подсушим и завариваем. Чай отчень вкусный получается, жирный и наваристый. Плесканешь в кружку, крылышки пальцем повыгребешь, што там плавают, и сосешь. А как насосесси — состояние блаженное и полетать охота.

Гринька меж тем, видать, протрезвел и пошел осторожнее. Петлять стал и следов оставлять поменее. Но мы уж на хвосте евоном повисли и шли за им, аки кобели за сучкою у коей течка вовсю. И все ж настигли ево на том самом месте, где он падла, золотишко мыл. Хотели втихую взять, ан не вышло — у деда Макара мозги в башке загремели и нас выдали. Гринька и стал по нас пулять. И мы тож пуляли, покудова патронов всех не пожгли. И он пожог тож да принялси в штыки на нас ходить. Токмо Коська, не будь дурак, ево шашкой исправниковой встренул и орет: “Ах ты такой-растакой, тудыть твою налево!” А Гриньке-то, небось, сам исправник померещилси, он и стал во фрунт. И покудова он во фрунте стоял да честь отдавал со рвением, Коська у ево уж штык спереть успел. Тута мы ево и захомутали. А он, сука, золотишком купить нас пыталси. Золотишко-то мы взяли конечно, штоб добру не пропасть, а про то штоб нас купить, так и сказали што не выйдет, ибо русский человек за золотишко не продается. И решать ево на речку понесли, Осетр называется. Он тоды кричать стал, што он — еси мысль, а мысль убить нельзя, потому как она не тонет. И взаправду, гад, тонуть не хотел, покудова в ево каменьев не напихали. Так што как раз от Гриньки потом речкина осетрина с душком стала.

Местечко мы, понятно дело, приметили, да ишо и трофей взяли знатный — мешок с припасами Гринькиными. И чево там токо не было! И харч, и выпивка. По всему видно, надолго он сюда навострился. Ну и мы славно победу свою отпраздновали. Устроили пир на весь мир за то, што сделалося наконец-то дело сие, стольких трудов нам стоившее. Поели от души, попили в волюшку, а как все трофеи употребили, то и до дому двинулися. Да токмо приключенья наши на том не кончилися. Едва в лес углубилися, как медведей повстречали. А у нас и пороху-то не осталося. Мы уж собралися их на кулачки да в приклады принять, но хорошо медведи вроде как антиллигентные попалися. Увидали, што мы пьяные, и не стали связываться, назад в чащобу ушли.

Поскоку Гринька сюда вел, петляючи, то и обратно мы топали петляючи. Да токмо петляли, видать, не в ту сторону, вота и заблудилися в конец. Долгонько бродили, вовсе уж оголодали и исхудали. В таку глухомань забралися, што глухо аки в танке. А потома слышим — будто хтой-то скрозь ту глухомань ломится. Мы уж подумали, што медведи опять и готовилися бой принять смертный, ан оказалось — то отец Симеон был. Он из городу убег. Как сызнову приехали из епархии с силою великою, дабы вязать ево и забирать за все непотребства и за глумление над ихим преподобием при сполнении служебных обязанностев, дык отец Симеон с попадьею своею в церкви в осаду сел. Три дни и три ночи он тама приступы отбивал, потому как огненного зелья имел в изобилии и самогонный аппарат за налоем пристроил. А как вышли патроны с брагою, дык он на попадье верхом скрозь кольцо недругов прорвалси и во леса ускакал. Попадью он уж схарчил давно, когды мы ево встренули. Брел он сирый и голодный, и шел к медведям нести им крест веры истинной. Потому как говорил, што люди все во грехах погрязли и веру истинную ценить перестали, на служителя ее гонения обрушивши.

В честь гостя такого мы ужин большой устроили. Хотели самого ево скушать, да решили, што кощунство энто, да и медведям крест нести будет тогда некому. А мы люди честные и смиренные, и потому скушали Коську-рябого. Отец Симеон предлагал ишо дедом Макаром закусить, но дед Макар сухонькой больно, об ево зубы сломаешь. Оне, стервецы, и на меня косо поглядывали, да я сбрехал, што в заначке два патрона к “винчеклистиру” ишо имею. Оне и остереглись, затаилися. Токмо ночью не спал нихто, а втроем у костра сидели и носами не клевать старалися, штоб не съели ненароком. Поутру взял отец Симеон свой мешок с утварью церковною, што у маловеров и еретиков прихватил, да и ушел к медведям. А мы по евоному следу обратному так и дошкандыбали до заимки.

Радость тута была неописуемая. Нас уж в нетях причислили и даж хоронить надумали, и новый поп отец Серапион ужо душеньки наши грешные поминал. Василий Федорыч так разошелси, што от избытка чуйств всю заимку перепоил. И даж сам Митрий Африканыч приехали, целовал нас с дедом Макаром, водкою обносил и дал по целковому, штоб молчали про все. Мене он все векселя возвернул уплоченными, а деду Макару хотел в лобешник затычку справить из самого што ни на есть красного дерева. Токмо дед Макар сказал, штоб ему лучше-то деньгами, а он свой век и с федькиным сучком доходит. Тута Федьку помянули и плакали все сильно. А потома ходили к Пронькиным дратца, у их тож с чегой-то пили.

Покудова мы во лесах пропадали, тута нового много. Дохтур сюды приехал к всем бумажку грамотну казал — диплом называется. Токмо мужики тому не верили, покудова он бабку Авдотью от глистов не излечил у всех на глазах. Поставил, значитца, стул на базарной площади, посадил бабку Авдотью, принес удочку да хлебушка краюху. На крючок хлебушка налепил и бабку Авдотью глотать заставил. А потома подсек и оттудова здоровенного глиста и вытащил. И такой был у нево клев хороший, што он глистов энтих ведерко цельное натаскал. И денег много отчень собрал со всех, кто поглазеть собралися. С той поры мужики сочли дохтура умным и знающим, и лечиться к ему ходют без всякого сумления. Опосля он из волости ишо машину привез страшенную — не то насос, не то подсос какой-от. Как Венька-забулдыга ему на каменья в утробе нажаловалси, дохтур ему тот подсос к заду подключил и в момент все каменья повытащило, и из почек и из печенок. Правда, почки с печенками тож повытащило, но главное, человека-то исцелил. А Венька, от дурак, возьми да и помри через день — видать, с тоски по каменьям своим родимым. Но нихто об ем не тужит, потому как был он мужиком никудышним и пропащим совсем, и когда на водку ему не давали, то крал керосин и надиралси им так, што все ему, гаду, аж завидовали. Ну вота у меня и все. Передавайте поклоны низкие всем, кому ранее передавал, а також Кирюхе-мордатому, а також Прокофию Ипатьичу, хрен ему в дышло, а також гармонисту Пашке.

За сим остаюся без остатку Ваш Валерий Евгеньевич

ПИСЬМО ВОСЬМОЕ

Здравствуйте, разлюбезная Мария Потаповна, свет очей моих! Уж не знаю, дойдет ли до Вас письмишко сие, ибо пишу ево во лесу глухом. Дела у нас началися некрасивые и смутные. И пошло то все опосля нового места золотого, што Гринька-дезертир сыскал. Местечко то Митрий Африканыч застолбил. И был он, сволота, шибко богатый, а стал ну просто жуть какой богатый. Да токмо когда он оттудова возверталси, хтой-то ево пострелил, так што хозяйство все перешло на сынка евоного, Василий Митрича. Ан не успел исправник на Василий Митрича наследство-то отписать, как пришел к ему племяш Митрий Африканыча, Федор Кузьмич. Ранее ево и не замечал-то нихто, а тута пришел он со свидетелями и стал доказывать, што энто он дядюшку сваво укокошил, а стало быть и богатство все по праву евоное. Токмо Василий Митрич тех свидетелев перекупил, и оне сказали, што нет, што энто Василий Митрич ухлопал сваво батюшку, а не Федор Кузьмич. И значитца все нынче Василий Митричево. А Федор Кузьмич возьми, да и обратно свидетелев перекупи. И так оне их цельный день перекупали, и так ни к чему и не пришли. А на ночь их исправник по избам запер, потому как один из их точно брехал — ведь в башке у Митрий Африканыча дыра токмо одна была, и двое ево стрелять никак не могли.

И вота обое оне, и сынок, и племяш, Василий Федорыча повидать захотели. Пошел он к одному и другому, а вернулси на заимку смурной отчень и плакал горько. А мы вопрошаем, што ж ты, благодетель наш, буйну голову повесил? А он сказал, што Василий Митрич просит Федора Кузьмича потихонечку тюкнуть и уплатил хорошо. А мы говорим, ну дык што ж ты горюешь, кормилец наш, раз уплочено, сделаем. А он отвечает, што Федор Кузьмич тож просил Василий Митрича хлопнуть и тож заплатил. И стали мы про то думу думать, што ж нам теперь делать-то и как жить дальше. И удумали, што ежели когой-то одного из их решить, то энто нечестно будет, потому как за двох плочено. А значитца надобно обоих кончать, штоб никому не обидно было.

Тута мы с дедом Макаром к племяшу пошли, а Василий Федорыч к сынку. Замочек тама был хиленькой, зашли мы к ему и объяснили што так мол и так. Поначалу-то он нервничал дюже сильно, все объяснял, што ошибочка вышла, потому как наоборот, энто он заказывал Василий Митрича решить. Но мы ево успокоили, што никакой ошибки тут нету, што евоный заказ сейчас сам Василий Федорыч сполняет, а мужик он надежный и можно ничуть не сумлеваться. А мы другой заказ сполняем, Василий Митричев, так што все по справедливости. Он и успокоилси, токмо с чевой-то трястись стал так, што трудно было целиться, пришлося топориком дотюкивать. А избу мы облили самогоном и подожгли, вроде как упилси и ухайдакал сам себя от угрызений совести. И Василий Федорыч тож чисто сработал. Он потома ишо к исправнику завернул, а назавтра у того бумаженция нашлася вдруг, што все хозяйство свое Митрий Африканыч завещает в пополаме исправнику Антону Петровичу и Василий Федорычу по старой дружбе.

И все-то кажись ладно вышло. И закончилося ко всеобчему довольству, и жить бы да радоватца! Но токмо с тово дня стало и на заимке у нас твориться неладное. Деда Макара в уборной утопить пыталися — хтой-то доски подпилил. Хорошо хоть, дед Макар легонький и не потонул вовсе. А я насторожился — и вижу, Василий Федорыч плохой какой-то стал. Ласковый слишком, а энто у нево не к добру. И на мене все как-то косо поглядывал, да так умильно, так ласково, што ажно мурашки по коже. Вота и решилси я от греха в бега податися. На Москву двигать. Хочь и смутно там и народу тьма-тьмущая, но руки при мне, авось не пропаду. Под вечер зашел к исправнику и пашпорт свой забрал. Он добром-то отдавать не хотел, дык пришлося ружьишком пугануть. Он и отдал с извиненьями, што ошибся. А штоб не рыпалси до поры и не сказал чево лишнего, язычок евоный я к полу гвоздиком прибил.

Заглянул потома к Гаврюшке-конюху и позвал с собою на Москву. А мужики давно говорили, будто тама на Москве какую-то Лимпиаду казать будут, он ухи-то и развесил. Он, Гаврюшка, до баб великий охотник, и ему та Лимпиада Московская крепко на сердце запала. И подалися мы вместе во леса. Гаврюшка парень здоровый, крепкий, мне ево дни на три хватит, покудова не спортится. А там как Бог даст — глядишь, и дойду до самой Москвы.

Передавайте поклоны низкие гармонисту Пашке, а ишо Прокофию Ипатьичу, хрен ему в дышло, а ишо Кирюхе-мордатому, а ишо Никитке-заике, а ишо Веруньке-пархатенькой, а ишо Саньке-лопоухому, штоб ему ни дна ни покрышки, а ишо благодетелю нашему Захарию Спиридоновичу, а ишо Лукерье-брюхатой, а ишо Кузьке-лоботрясу, а ишо всем отрокам и отроковицам сопливым, што аки мухи на дерьмо под окошками Вашими вьются, a ишо Матрене-гулящей, а ишо Еремею-вонючему, а ишо Ванятке-несмышленышу, а ишо бабе Насте, а ишо Лексею-кузнецу, а ишо Петюньке-балалаешнику, а ишо Андрюньке-юродивому, а ишо отцу Акакию, а ишо рабам Божиим Елене, Ольге и Ириньице, а ишо Надежде-солдатке, а ишо Шурке-губастому, а ишо Мелюне-хроменькому, а ишо дядьке Сереге-пропойце. А наибольший поклон Вам, Мария Потаповна, за благословенья Ваши и за сочуйствие, без коего мне б и не жить, да за труды праведные, кои пришлося Вам свершить, читая письмишки мои пустяшные и недостойные.

Все тот же и все так же Ваш Валерий Евгеньевич

КОЛОНИАЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ

Записанные из собственных уст доктора медицины Т.Т. фон Пихтшиссена

в бытность его на службе при Ост-Индской и Вест-Индской компаниях

ЗАГАДКИ ДРЕМУЧИХ ДЖУНГЛЕЙ

Возможно, другие медицинские светила считают иначе, но я однозначно утверждаю, что самая ответственная и хитрая операция — это роды. Потому что любой человеческий орган подчиняется определенным закономерностям, отклонения от которых проявляются крайне редко. Но встречали ли вы хоть одну женщину, подчиняющуюся хоть каким-нибудь разумным закономерностям и не способную в любую минуту на самый неожиданный фортель? Вот тут-то и может понадобиться весь опыт, все искусство врача, чтобы с честью выйти из сложившейся ситуации.

В качестве примера я хочу рассказать об одном случае из своей колониальной практики. Как-то раз, обуянный тоскою и идеей классификации тропических лихорадок, упросил я губернатора заслать меня на год в самые дебри джунглей к племени катамауи. Ну и жил там, помаленьку изучал лихорадки всех цветов радуги, водившиеся в окрестных болотах в богатейшем ассортименте, а на досуге врачевал этих наших собратьев и охотился с ними на бегемотов. Надо отметить, что вообще-то ихние бабы рожать у меня не любили. Говорили, что это щекотно, и никакого удовольствия при таких родах не испытываешь. Другое дело, мол, когда по ихней традиции положат на плоский камень, сверху на пузо доску взгромоздят, а на доске или буйвола гоняют, или подразделение воинов исполняет Танец Слона Весело Подпрыгивающего От Удовольствия При Мысли О Молодых Бамбуковых Побегах. Вот это, говорили, действительно, рожать так рожать, а с доктором — так, баловство одно, даже непонятно, зачем беременной ходила. А беременными, скажу вам, они там ходили постоянно — одного рожает, а следующий уже на подходе, месяце на четвертом — на пятом. И если кто-то попытается возразить, что подобное противоречит всем законам медицины, то я отвечу — если б законы медицины были хоть чуть-чуть применимы к этим катамауи, все племя вымерло бы недели за две, а то и за двенадцать дней, это просто очевидно, если поближе разглядеть их еду, обычаи и образ жизни.

И вот как-то пришло время рожать любимой жене вождя. Кажется, Муталапа или Балапама ее звали. А вождь считал себя человеком прогрессивным, раз десять в жизни видел белых, имел настоящие башмаки, которые носил в ушах вместо серег, и иногда съедал по страничке миссионерского календаря, дабы вкусить европейских знаний. Кроме того, он вынашивал заветную мечту; чтобы один из его детенышей непременно стал депутатом парламента. Естественно, такому реформатору не пристало держаться старины, и для произведения на свет потомства были избраны современные методы. Признаюсь, что к этому времени лихорадки, охота на бегемотов и зашивание колотых, резаных и жеваных ран мне уже порядком осточертели. Принять обычные роды — и то казалось каким-никаким разнообразием. И в назначенный час заявляется в мою хибару эта самая Балалапа или Мутамапа. Ясное дело, накрасилась, глазки подвела, причесочку нафуфырила, татуировочку на заднице подновила — не каждый день выпадает у белого доктора рожать. Уложил я ее на пол — такую тушу все равно никакая кровать не выдержала бы — и начинаем рожать.

Сперва изрядно пришлось потужиться. Мне, а не ей. Пока кое-как, обеими руками, ее левую грудку в сторону не сдвинул. А потом, отдышавшись, правую. А как иначе, если у нее пышный бюст ниже пупа спускался и то, что у нас в просторечии срамом зовется, не хуже передника прикрывал? Между прочим, у тамошних мужей подобный эталон красоты очень ценится, потому что позволяет на перьях и листьях экономить. Дальше уже легче, не менее изящные бедрышки она сама раскинула — видимо, рассчитывая, что прежде извлечения из нее этой партии я подготовлю задел на следующую. Когда растолковал, что по нашим обычаям так не полагается, явно огорчилась, но стерпела и изъявила готовность подчиниться требованиям цивилизации. А я взял ножик охотничий, отколупнул и отскреб им грязь, насколько получилось, и полез, значит, в ее подсобное хозяйство.

Для начала выгреб кучу всякой дряни, которую они по своим традициям туда засовывают — и бананы, и мяса куски, и насекомых, и мышь дохлую, и чуть ли не ананас. У них считается, что если ребенка еще в утробе подкармливать, то он сильнее будет. Хотя я думаю, что под этим предлогом они просто от мужей лакомые кусочки для себя прячут. А дальше, вроде, уже и дитенок. Только этот дитенок мне в палец вцепился. Ну да ладно, пока он там визжал и пальцем моим давился, я потихонечку сзади другой рукой подобрался и хвать его за шкирку! Вытащил. Поглядел так и эдак — кто его знает? Может, и вправду дитенок, а может, макака какая туда забралась бананами подхарчиться? Но хвоста, вроде, не было. Опять же, я этой Балабале или Мулапупе не судья — мало ли, с кем в джунглях могла спутаться? Так какая разница? Кинул сей плод в приготовленную корзину, полез за следующим. Тот, к счастью, задом лез. Пока он спохватился и соображал, какую пакость учинить, я его уже за ноги ухватил и выдернул — будто пробка хлопнула. Полез проверить — все или не все? Нет, еще третий копошится. Ну, этого-то я, наученный опытом, раз-два и в корзине! Вытащил, а у самого аж глаза на переносицу съехали… Потому что дитенок-то белый! Вы бы куда меньше удивились, если б ваша супруга вдруг черного родила. Ведь единственным белым во всем обозримом прошлом здесь был только я сам!..

Словом, нехорошо получается. Скандал назревает в самых, так сказать, высших кругах местного общества. Вождь-то как на это посмотрит? Может и не принять за дружескую милую шутку. Гляжу на его Мутапому или Лапатупу — хохочет, аж сваи ходуном ходят. Щекотно ей было, видишь ли, успокоиться не может. И пока она так заливалась, я белого дитенка пихнул незаметно в шкаф платяной. Закрыл, а ей корзинку протягиваю — нате, мол, ваше сокровище. Скалится, радуется, предлагает отблагодарить по-своему, пока лишний раз не вставала. Я вежливенько отказываюсь, ссылаясь на наши обычаи — сейчас, дескать, мне положено одному плясать Танец Доктора Принявшего Роды В Четверг и пить огненную воду. Тут уж она напрашиваться не стала — знала, что огненной воды ей все равно не дам. Еще раз поблагодарила, корзинку подхватила и домой пошла.

А я голову ломаю — что ж с этим-то делать? Ведь не выкинешь — какое ни есть, а живое. И чем черт не шутит, вдруг и впрямь свое? И у себя держать больно уж проблематично при его-то повадках. Открыл шкаф — так и есть. До чего мог дотянуться, изжевал и изгрыз. Два костюма к чертям. Хорошо еще, что до возвращения в город мне костюмы нужны чуть поменьше, чем осьминогу моток колючей проволоки. Оно визжит по-своему, продолжает бесноваться, а я сижу в трансе и не знаю, как выкрутиться. И вдруг вспоминаю, что на днях должна мне от губернатора почта прийти на слонах. Сразу же план родился. Живность я пока в шкафу запер — костюмам все равно хана, так и пусть дальше развлекается. Вечером взял бадейку с буйволиным молоком, покрошил туда насекомых, которые в сумерках на крыльцо наползли, и осторожненько в шкаф засунул. Слышу — чавкает. Ну и хорошо, от сердца отлегло.

Назавтра прием пришлось отменить, но уже через день — почта. Тогда зову вождя и показываю дитенка. Говорю, мол, так и так, тетушка своего сынка в банке прислала. Я вождя-то еще раньше за бутылкой угощал и тушенкой, и персиками консервированными, так что в банку он поверил. А я объясняю положение — дескать, написал дуре-тетушке, какие здесь люди замечательные, вот она и загорелась, выслала своего — чтобы здесь из него настоящего мужчину сделали. А мозгами своими бабьими не додумала, как такую кроху мужику растить — ему ж и молоко требуется, и ласка материнская. Вождь головой покачал, попенял тетушке за ее легкомыслие и сказал, что дело легко поправимое — почти все женщины в племени молочные, какая им разница, одним больше или одним меньше кормить? А ласку вполне Лапамапа или Баламупа обеспечит. Да и вообще, кстати, им удобнее будет из моего кузена настоящего мужчину делать, если я в этот процесс вмешиваться не стану. Как сами понимаете, я его чрезвычайно поблагодарил от своего и тетушкиного лица, и мы скрепили наш договор бутылкой свежеприсланного бренди.

Через два месяца, когда я уезжал, меня настоятельно просили не беспокоиться о юном родственнике и передать тетушке, что желание ее непременно исполнится, потому что пострел подает все задатки настоящего мужчины, и живет у вождя на правах его собственного любимого сына — поскольку сумел уже искусать всех прочих сыновей, даже старших. И вполне вероятно, что сейчас этот вундеркинд занимает видное место в племенной иерархии катамауи, если, конечно, его не слопали бегемоты или он не стал, во исполнение мечты своего приемного отца, депутатом парламента… Но самое загадочное в этой истории, что я до сих пор так и не сумел вспомнить, когда ж я мог позариться на такую бронтозавриху? Ведь и со спиртным там было туговато, поэтому до невменяемого состояния надирался всего пару раз. Да и то, если память не изменяет — в одиночку…

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО

Своих менее опытных коллег я категорически предупреждаю — не приведи вам Господи когда-нибудь лечить коронованных особ! Мне как-то довелось выхаживать одного короля, и поверите ли, до сих пор как вспомнишь, дрожь пробирает! Правда, все его королевство было чуть больше приличной больницы, на придворных балах у него танцевали отнюдь не менуэты, а ритуальные пляски, да и его фаворитки вставляли себе страусовые перья вовсе не в прическу, а в другое место. Но в остальном король был самый натуральный, и наше правительство в тот момент как раз заигрывало с ним по каким-то высокополитическим соображениям. Поэтому и от нас потребовали окружить его максимальной заботой и вниманием.

Поступил он к нам со сложным диагнозом. Во-первых, застарелый сифилис и хронический алкоголизм, что считается чуть ли не обязательной принадлежностью у любого уважающего себя представителя тамошних династий. А во-вторых, язва желудка, которую ему сделал копьем соперник в борьбе за трон. Капризным он оказался до ужаса. Еду нашу больничную отверг сразу же. Ему, видишь ли, мясца свеженького подавай, а по случаю болезненного состояния вообще человечинки хотелось. Ну да с этой проблемой мы, правда, довольно легко справились. Все же больница есть больница. То аппендицит удаляем, то выкидыш у кого-нибудь, то ампутация. Кое-как получилось составить приемлемую диету для его величества. Куда труднее пришлось с его сексуальными претензиями. Очень уж его халаты на медсестрах раздражали. Там ведь климат-то отличается от европейского, под халат особо много не наденешь. Если и нацепят иногда какое-нибудь бельишко, то все равно их женское естество с потом и запахами тотчас наружу выходит. А нюх-то у его величества природный, африканский, у него от этих запахов аж ноздри раздуваются. И глазенки так и шастают, где и что из-под халата мелькнет. Но невозможность все толком разглядеть его просто в неистовство приводила. И настойчиво требовал, чтобы они вокруг него безо всяких халатов прыгали — стесняться, мол, тут белым дамам нечего, потому что у него при дворе все так ходят.

Я думал хоть как-то отвлечь его, дал ему несколько рентгеновских снимков — разглядывай, сколько влезет, здесь-то уж точно безо всяких покровов. Но вышло еще хуже. Для него ведь увидеть то, что под кожей, оказалось все равно, что европейцу увидеть скрытое под одеждой. От созерцания подобной степени наготы его величество настолько перевозбудился, что мне пришлось дежурным сестрам специальные гипсовые бандажи сооружать наподобие поясов верности. Чтобы, значит, король не залез к ним куда не надо, покуда они с ним возятся. И ведь в анатомии разбирался, троглодит окаянный! Когда принялся потом клянчить еще рентгеновские снимки, отдал я ему целую пачку, все ненужные. Так он по костям быстренько сориентировался, и больше половины обратно возвращает: “Не-ет, это дядя! Ты мне девочка давай!” В конце концов, плюнул я и из своей коллекции перенес к нему в палату негритянский женский скелет. Так сказать, для персонального пользования.

С любыми процедурами тоже была морока еще та! Лекарства принимать — ни в какую, пока кто-нибудь при нем не попробует. Боялся, что его соперник или наследники подкупят персонал и отравят. А когда уколы назначили, и сестра к нему со шприцами явилась, принялся доказывать, что не она его, а он ее колоть должен, потому что он такой способ любви больше любит. Но здесь уж сами сестры выход нашли. Пообещали, что за каждый укол будут ампулки пустые отдавать, пузырьки старые, иголки затупившиеся. И клюнул от жадности. Зато дальнейшее лечение в сплошной базар превратилось. Начал и за все прочие процедуры плату требовать — и на постановку градусника таксу установил, и на перевязки, и на взвешивание. А уж если анализы сдавать — за каждый грамм своего дерьма или мочи с таким упорством торговался, словно остатки собственного королевства на огненную воду менял. А вот клизмы ему чрезвычайно понравились. Сказал, что белые очень хороший способ любви изобрели, и жаль, что он об этом способе раньше не знал, потому как еще ни разу не получал столь высокого удовлетворения. В общем, тут уже другая песня пошла — взбунтовался, чтоб ему каждый день клизмы назначали. Ну да и я, не будь дурак, сообразил — начал другие процедуры ему в качестве платы за клизмы прописывать. Так сказать, в нагрузку. А то почти вся больничная свалка уже успела в его палату переместиться.

Когда его величество в ходячие перевели, с ним вообще сладу не стало. В жилах-то, как-никак, кровь прирожденных охотников, хоть и подпорченная придворными излишествами. Может, у них там, в саваннах, подобные изъяны и сказались бы, но у нас в больнице ему равных не было. И проскользнет неслышно, как тень, и в такую щель спрячется, где, казалось бы, и кошке не угнездиться. Где только его ни обнаруживали и из каких только засад ни выуживали! И из шкафчика инструментального в гинекологическом кабинете, и из женского туалета, и из душевой, и из комнат сестер и санитарок! Строго говоря, была в его похождениях и положительная сторона — как только исчезнет очередной раз, то прежде, чем искать, можно было его палату перерыть и вернуть на место все вещи, которые он успел по больнице спереть. Но с другой стороны, медсестер он довел до полного нервного кризиса. Он им начал уже повсюду мерещиться, вездесущим казаться. До того дошли, что даже наших родных больничных крыс пугаться начали. Зашебуршит ночью крыса под кроватью, и издергавшаяся сестра с жутким визгом вскакивает. Чудится ей, что там его величество притаился.

Правда, дисциплина среди женского медперсонала заметно повысилась. Начнешь иногда рассуждать, как бы между делом, кого бы с его величеством в родные саванны откомандировать, когда на амбулаторное лечение его выпишем — и сразу все как шелковые становятся, ни единого словечка поперек не услышишь, ни одна со своими мнениями больше не лезет, и любая за самую грязную работу хватается без малейшего понукания. Но беда в том, что и выписать-то его никак не удавалось. Раз за разом обратно в реанимацию возвращался. То откачивали после алкогольного отравления, когда он в мой кабинет забрался и банки опустошил с коллекцией заспиртованных лягушек, употребив самих земноводных в качестве закуски. То с крыши сверзился, пытаясь оттуда в окна женского отделения подглядывать. То в замочную скважину увидал нечто до такой степени интересное, что подавился фамильными драгоценностями, которые во избежание хищений предпочитал за щекой хранить.

Вот так и выхаживали его величество снова и снова, так и возились с ним, борясь за его жизнь венценосную. И все же спасти его так и не смогли. Медицина тут оказалась бессильной. Особенно после того, как он все запасы мышьяка у меня вылакал. Решил, баобаб строеросовый, что если я мышьячные растворы подальше в шкаф убираю, то это уж точно на спирту. Так что нам же за него еще и отписываться пришлось, со всякими правительственными инстанциями объясняться. С тех самых пор я и не устаю повторять своим коллегам: остерегайтесь, как огня, коронованных пациентов! Хлопот с ними не оберешься.

ДРЕВНЯЯ МАГИЯ

Что касается традиционной народной медицины, то я считаю ее неисчерпаемым резервом современной науки, и сам порой обращался к ее методам, когда средства обычной медицины оказывались бессильны.

Так, однажды я получил предписание сделать прививки племени масаи. Ну что ж, велел шоферу грузить в машину сыворотку, оборудование, взял с собой медсестру самую надежную и неприхотливую, да и поехали. Прибыли в главную ихнюю деревню, развернули за околицей передвижной медпункт, поставили на плиту стерилизаторы… Только все это оказалось напрасным. Поначалу-то нас любопытствующие облепили, словно мухи свежий экскремент. Но стоило им узнать, что доктор приехал им задницы колоть, по окрестностям будто самум прошелся! Тучи пыли, топот — и вмиг никого! Сколько ни зазывали, сколько ни умоляли, думаете, хоть один явился? Угадали, ни одного. Вокруг медпункта только кусты иногда шевелятся, да тамтамы дальние перекликаются — дескать, белые еще здесь, и высовываться пока не стоит. Попробовали было сами по деревням хоть кого-нибудь отловить, да куда там! На нашем грузовике, и то не угонишься. Масаи, они же в саванне живут, и быстрее них бегают разве что страусы. Да и то навряд ли, потому что страусятиной они частенько лакомятся.

Ну и что делать? Остались куковать в ожидании, пока сыворотка протухнет и можно будет с чистой совестью доложить о невыполненном задании. Медсестра моя загорала целыми днями, надеясь шофера соблазнить. Да только, по-моему, обратного результата достигла — под здешним солнцем почернела она в два счета, а шофер-то в Африке уже десять лет работал, попробуй-ка соблазни его черной кожей! Ну а я от нечего делать зачастил к местному знахарю. Он один изо всего племени нас не боялся, будучи уже настолько старым, что его высохшие мослы все равно ни один шприц не взял бы. У нас с ним что-то вроде взаимовыгодного обмена установилось. Я ему некоторые европейские способы лечения объяснял, а он мне взамен — свои. Тоже ведь полезно узнать и о свойствах трав здешних, и о методиках их массажа. А однажды прихожу к нему, смотрю — у него человеческая фигурка в руках. И он эту фигурку со всяческими песнопениями иголками утыкивает. Спрашиваю, чем он занимается? Объясняет, что так, мол, пустяк — просто заказали ему на одного человека порчу навести.

Тут-то и осенила меня идея, как здешнюю традиционную медицину на службу прогресса поставить! Этим же вечером приказываю шоферу к медпункту кучу глины привезти и воды несколько ведер. Медсестре даю указание всю свою косметику мобилизовать и макияж навести, чтоб по полной программе, и помада, и тени, и румяна, и пудра. В общем, накраситься именно так, как я ей всегда запрещал при исполнении служебных обязанностей. Получилось как раз то, что надо — похлеще любых местных ритуальных масок. Потом разрешил ей еще в самый сексуальный из своих купальников вырядиться — тоже, надо отметить, зрелище не для слабонервных.

Сажаю ее в таком виде рядом с глиной и прошу песни петь, какие знает. Бабы-то ведь все в душе великими певицами себя считают, так что она рада стараться. Сидит, завывает и по моей команде начинает человеческие фигурки лепить. А я при свете костра выхожу чинно, в полном врачебном облачении — в халате, шапочке, марлевой повязке, всевозможными стетоскопами, градусниками и клистирными трубками обвешанный. Усаживаюсь на скамеечку и принимаюсь священнодействовать. Беру у сестры очередную куклешку, пошепчу над ней пару слов по латыни и втыкаю иглу шприца в то место, где предполагается зад. А моя ассистентка тем временем уже следующую глиняную фигурку готовит…

Слышу — в кустах шебуршание все ближе. Потом вдруг из темноты староста деревни выныривает. Мнется, близко не подходит, в любую секунду готовый задать стрекача. А я делаю вид, что и внимания не обращаю, колю себе куклешек одну за другой. Тогда он разговор заводит — тоже вроде как окольно, между делом. Шел, дескать, мимо — дай, загляну. И интересно, чем это таким странным обана доктор занимается на ночь глядя? Я жму плечами, объясняю, как само собой разумеющееся, что предписание сделать прививки всему племени получил от самого губернатора, а значит должен выполнить. Ну а раз люди ко мне не идут, то придется прививать их заочно, с помощью простейшей магии.

Хоть у негров курчавые волосы, но в тот раз я убедился, что и они могут дыбом вставать. Впрочем, столь редкостное зрелище довелось мне наблюдать всего одно мгновение, так как в следующее мгновение если и можно было чем-то полюбоваться, то лишь сверкающими пятками старосты, стремительно удаляющимися в глубины африканских просторов. Посидели мы еще какое-то время, пока не надоело, и пошли к себе в медпункт.

Поспать этой ночью нам так и не удалось толком, потому что по всем окрестностям вовсю грохотали тамтамы. А наутро медсестра по нужде отправилась, дверь открыла — и как завизжит! Я следом выскакиваю и окружающего пейзажа не узнаю. Обширная лужайка перед медпунктом, сколько хватает глаз, черным-черна. И даже не сразу поймешь, что черна она от подставленных в нашу сторону задниц. Изо всех, даже самых отдаленных деревень народ собрался и послушно ждал прививок, благоразумно решив, что с магией лучше все-таки не связываться.

НА ПУТИ РЕФОРМ

Однажды и мне довелось занимать видный государственный пост и даже, так сказать, стоять во главе реформаторского кабинета. Случилось это в Океании, когда я на пари решил в одиночку отправиться в этнографическую экспедицию, по примеру Миклухо-Маклая. Был я в тех местах уже человеком опытным, и о многих особенностях туземной жизни хорошо знал. В частности, знал и о том, что алкогольные напитки там приготовляют из забродивших кокосов, пережеванных старухами. А потому, рассчитывая на долгое пребывание, счел необходимым прихватить с собой пару бочонков любимого сорта бренди.

И вот, стоило лишь мне высадиться на острове Аху-аху, в хижине обосноваться и раскупорить один из бочонков за новоселье, как на запах, словно магнитом, притянуло здешнего вождя. А там ведь правила известные — если уж пронюхали, то приходится либо все племя поить, либо одного вождя, чтобы он остальных отгонял. И я выбрал, как мне казалось, меньшее из зол. Мой новый друг Булунгу оказался человеком любознательным, вдумчивым, и после очередного стаканчика, выразительно косясь на бочонки, ударился в философию — почему, мол, белые так хорошо живут, а они так плохо? Я, как помнится, тоже пребывал в разговорчивом настроении, и принялся ему рассказывать о преимуществах западных демократических принципов.

На следующий день, признаюсь, голова была тяжеловатой, и проспал я довольно долго. А разбужен был самым бесцеремонным образом опять вождем. Он объявил, что пока я тут спал, у них на острове уже победила демократия, потому что он с самого утра собрал своих подданных, и они единогласно избрали его Президентом, а заодно и Парламентом. И что по этому поводу провозглашен общенародный праздник, для чего только что национализирована свинья у некоего Блебонгу. Праздник, надо отдать должное, получился пышным и красочным. Пели, плясали, скакали, даже нечто вроде конкурса красоты провели, предоставив победительнице в качестве приза право первой ночи с первым Президентом Аху-аху. А сам он по мере перехода торжественного обеда в торжественный ужин проявил себя подлинным демократом — лично исполнил для народа традиционный Танец Пьяной Свиньи, облевал половину острова, а на остальной половине лобызался с согражданами и бескорыстно предлагал: “Др-руг, бери что хошь, мне не жалко… Др-руг, ты меня уважаешь? Р-рви на мне рубаху!”…

Впрочем, наутро он показал и качества дальновидного государственного деятеля, потому что едва продрал глаза, издал два своих первых указа, суть которых заключалась примерно в следующем: “Указ, запрещающий брать у Президента что хочешь, даже если он сам об этом просит” и “Указ, запрещающий рвать на Президенте рубаху, даже если она у него появится”. После чего назначил меня премьер-министром и сказал, что это дело надо обмыть. Ну, раз так, то я продолжил знакомить его с достижениями цивилизации и рассказал о принципах демократического судопроизводства. Президенту они пришлись очень по душе. Он немедленно вызвал старейшин и объявил, что отныне суд над провинившимися будет сопровождаться новым ритуалом. Один из старейшин должен будет доказывать, какой обвиняемый плохой, худой и костлявый, а другой — какой он хороший, жирный и вкусный. А по жребию будут выбираться двенадцать человек, которым и предстоит этого обвиняемого кушать. Старейшины закивали головами и согласились, что это весьма мудро и справедливо, потому как по старинке преступника на всех делить — даже распробовать не хватает, а на двенадцать человек в самый раз получится.

На четвертый день Президент назначил меня по совместительству еще и министром здравоохранения. И первое, что он поручил мне в данном качестве — быстрее подлечить его стаканчиком-другим. Теперь речь у нас зашла о демократических свободах. С ними, как выяснилось, на острове обстояло почти благополучно. Была свобода слова, поскольку Президент никому говорить не запрещал, кроме самых назойливых. Была свобода демонстраций — рыбаки, например, каждый вечер спешили продемонстрировать свой улов. Была свобода вероисповеданий — у них там каждый верил, во что горазд, а что касается главного идола, стоящего перед президентской хижиной, то поклонение ему являлось скорее актом политическим, чем религиозным — ведь все приношения этому идолу съедал сам Булунгу. Существовала даже свобода печати, так как моряки, иногда причаливающие к Аху-аху, бросали там обрывки газет самых различных направлений, и никто не запрещал гражданам пользоваться этими газетами в своих нуждах. Но вообще мой рассказ о наших средствах массовой информации вызвал у Президента самые положительные эмоции. И он в тот же день учредил свою независимую газету. Саму газету он, правда, выпросил у меня — я в нее белье запасное заворачивал. Но читать-то у них все равно никто не умел, поэтому главным редактором был назначен местный сплетник Дудуси, а в обязанности ему вменялось ежедневно ходить с газетой по домам и сообщать, что в ней сегодня написано. Еще сильнее захватила Президента идея создания национальной телерадиокомпании. На это направление он определил самого настырного и голосистого из здешних подростков по имени Булалаку. Отныне он должен был каждый день забираться на самую высокую пальму, с которой как на ладони открывался весь остров, и вещать оттуда в прямом эфире свежие новости — кто в море вышел, кто с чьей женой в кусты подался, к кому в хижину чужая свинья влезла. А в перерывах между информационными передачами ему предписывалось транслировать песни и музыкальные номера.

В пятый день мы детально обсудили пользу наук и образования. Неожиданно выяснилось, что Президент был, по здешним меркам, человеком весьма просвещенным. Он умел, например, писать свое имя, поскольку некоторые капитаны проходящих судов имели обыкновение покупать у него остров за всякие безделушки и для этой цели научили расписываться в соответствующих договорах. Умел он и считать до 19-ти, так как большой палец правой ноги потерял еще в детстве при встрече с акулой. И неудивительно, что он, как настоящий интеллигент, сразу загорелся идеей подготовки национальных кадров и организации республиканского университета. Для этого был приглашен старик Гуалолу, все равно ни на что другое не годный, и назначен профессором. Не желая откладывать добрых начинаний в долгий ящик, Президент тут же принялся настойчиво учить его счету и письму, а по острову было объявлено, что теперь одаренные юноши и девушки, успешно прошедшие инициацию, будут приниматься в студенты и на трех факультетах в течение пяти лет станут обучаться считать до 19-ти и писать имя Президента Булунгу.

В шестой день мы занимались армейской реформой. Здесь Президент тоже проявил себя не чуждым определенных познаний. Потому что, как обнаружилось, однажды на Аху-аху приходила за пресной водой шлюпка с военного транспорта, и колоритная фигура сержанта, распоряжавшегося солдатами, оставила в душе Булунгу глубочайшее и неизгладимое впечатление. В результате, назначив себя Главнокомандующим, он присвоил себе звание Самого Старшего Сержанта и призвал на действительную службу пять островитян. Вооружив их самыми современными дубинами, имевшимися в республике, он разделил созданные Вооруженные Силы на восемь дивизий, каждой из которых определил места расквартирования и сектора обороны на побережье, предварительно уточнив у меня, какие государства расположены с той или иной стороны, и объяснив подчиненным, какие потенциальные противники им могут противостоять.

В день седьмой, честно вам признаюсь, меня уже очень тянуло последовать совету Библии и просто отдохнуть. Но куда там! Булунгу, похоже, только вошел во вкус реформаторской деятельности, и пришлось проводить очередное заседание кабинета, посвященное внешней политике. Надо отдать должное, тут Президент продемонстрировал полную готовность следовать миролюбивым курсом, поскольку рассудил, что покорить соседние острова все равно не получится — у них народу больше, а что касается Америки, Австралии или Китая, то они расположены слишком уж далеко. Впрочем, возможность войны с ними в будущем он решил все же не отбрасывать и поручил самому талантливому из местных мастеров, Патупату, заложить судоверфь имени Президента и Парламента для постройки стратегической пироги дальнего радиуса действия.

Да, много еще задумок оставалось у нас. И о создании национального банка, куда предполагалось собрать накопления всех граждан. И аграрная реформа с раздачей всем островитянам земли и песка, сколько они смогут унести. И денежная реформа с заменой ракушек-каури ракушками-рапанами. И развитие рыночных отношений… Но я вдруг почувствовал, что продолжение столь интенсивных преобразований чревато для меня белой горячкой и поспешил подать сигнал бедствия проходившей мимо шхуне. Так я и покинул молодую демократическую державу, поэтому до сих пор не знаю, каких вершин процветания сумела она достичь на пути прогрессивных реформ.

ВЕЩАЯ ПТИЦА

Я берусь утверждать, что заболевания бывают не только индивидуальные и наследственные, но и, так сказать, национальные. Разве трудно, например, убедиться, что французы, русские и латиноамериканцы больны революциями? Причем у русских и французов эта хворь протекает в острой форме — тряханет так, что весь народ на ладан дышит, а потом помаленьку к жизни возвращается. А у латиноамериканцев болезнь носит явно выраженный хронический характер — то маленько отпустит, то опять скрутит. Не буду врать, что мне удалось найти вполне надежное лекарство для снятия революционных приступов, однако кое-какой положительный опыт работы в данном направлении у меня все же имеется, и я охотно готов им поделиться.

В самую гущу революции мне довелось попасть в Сан-Хуане. Это примерно посередке между Каракасом и Гондурасом. Ну, может, не совсем посередке, а чуть левее. Признаюсь, застрял я там по собственной вине. Возвращаясь из Амазонии, должен был делать пересадку, да и загулял, дорвавшись после глухомани джунглей до благ цивилизации. Крепко загулял, на неделю. А когда очухался, то в стране уже вовсю бушевала революция, и никакие пароходы больше не ходили. Между нами говоря, революция-то была так себе, хиленькая. Старого диктатора, как обычно, свергли, а нового, революционного, который бы их еще сильнее в бараний рог скрутил, подыскать почему-то забыли. Ну и пошла заваруха — партии, фракции, движения, течения. Одни за всеобщее благо, другие тоже за всеобщее благо, третьи тем более за всеобщее благо. Блажат, одним словом. То языками молотят, то кулаками, то из ружей.

А мне и делать-то нечего. Хоть вступай с тоски в какую-нибудь из этих самых местных партий и тоже начинай за всеобщее благо другим челюсти крушить. Но подобного шага я не мог сделать по двум причинам. Во-первых, потребовалось бы научиться говорить по-ихнему — хотя в революционный период для этого вполне хватает десятка слов, каждое из которых повторяется в одной речи не меньше трехсот пятидесяти двух раз. А во-вторых, нужно было бы научиться по-ихнему такие речи целыми днями выслушивать, восторгаясь и уши развешивая. Ну а это уж задача слишком сложная для нормального человека, без навыка никак не осилить. Так я и околачивался в Сан-Хуане без дела, пока случайно не повстречал матроса Лопштофа. Я его в свое время от тропической гонореи вылечил, а сейчас, как выяснилось, его с корабля списали, и он тоже заторчал здесь против собственного желания. Обрадовались мы встрече — вместе все веселее, да и средства у обоих были под диагнозом сильного истощения. Сняли на двоих комнатушку с видом на задворки старого монастыря и принялись совместными усилиями за выживание бороться. Революция утихать и не думает, наоборот, бултыхается пуще прежнего. А деньжата у нас совсем иссякли, стали уже кое-какие вещички продавать.

Ну а рядом, как я упоминал, большой монастырь располагался, уж не помню, то ли Святых Гувернанток, то ли Сестер Шансонеток. Считался он главной местной святыней, и паломники туда отовсюду толпами шли. А с началом революции стало их еще больше, ведь народ там шибко религиозный, и поводов для обращений к Небесам сразу резко прибавилось. Левые свечки ставят за победу левых, правые молят о победе правых, а противники тех и других, чтобы они побыстрее друг друга изничтожили и третьим силам дорогу открыли. Так что монастырь процветал вовсю. Революция была лишь на начальной стадии, когда с продуктами бывает еще нормально — сначала-то как раз изобилие обычно наблюдается, пока склады громят, а хозяева норовят побыстрее распродать неразграбленные запасы. Это уж потом голод приходит, а пока в Сан-Хуане жрали вполне удовлетворительно. В монастыре тем более от пуза, и на свалку, которая как раз к нам под окна выходила, объедков выбрасывалось изрядное количество. Не удивительно, что туда каждый день масса воронья слеталась. Тут-то и вспомнил Лопштоф, как на Цейлоне он тоже на мели очутился и жил тем, что учил попугаев говорить, сбывая их за неплохую цену.

Попугаев в окрестностях не значилось, но воронье-то — вот оно! Подманили одного ворона, поймали и засели за его обучение. Повозились-повозились, кое-чего добились. Однако ворон — все же не попутай, да и богатых туристов, падких на подобные диковины, здесь теперь не обреталось. Потаскали свою птицу без толку по базару, да и выпустили… А назавтра слышим — мать честная! Весь город о великом чуде толкует. Потому что в монастыре вдруг вещая птица объявилась и заговорила человечьим голосом! Правда, в действительности наш ворон мог сказать лишь одно — “Пр-ривет!”, больше он на тот момент еще ничего не умел. Но монахиня, первой это услышавшая, сразу в обморок хлопнулась и, видать, ей там в дурняке еще что почудилось. А теперь каждый вороновы речи пересказывал, собственные подробности присовокупляя. Ясное дело, толпы паломников сразу же в целые стада превратились, так и прут к месту происшествия. Причем всякий чудесное знамение на свой лад объясняет. Одни — что это к скорой победе левых, другие — что к победе правых, а третьи — что вообще конец света близок, и пора к страшному суду готовиться. Как они с помощью кулаков и дреколья общую точку зрения искали, мы теперь имели возможность каждый день в окошко наблюдать. Я, конечно, ситуацией сразу воспользовался, Лопштофа в санитары произвел и открыл частную практику по оказанию первой помощи. Так что и материально наше положение резко в гору пошло, и от скуки избавились.

Но однажды после чересчур плотного ужина обуяло нас любопытство продолжить свои опыты с птичкой. Подманили нашего знакомца из общей стаи — он уж нас знал, это совсем нетрудно оказалось, и определили на дальнейшую учебу. А дальше, видимо, сказалось то, что с финансами у нас был теперь полный порядок, то бишь в бутылочке-другой мы себе больше не отказывали. Так пернатого выучили, что результаты превзошли все ожидания. Да, чуть не забыл упомянуть, что Лопштофа списали с парохода именно за сквернословие по настоятельным просьбам пассажиров, которым надоело в течение всего плавания женам и детишкам уши ватой затыкать. И когда чудесный вран снова явился паломникам да клювик свой раскрыл, те же толпы из монастыря в панике побежали. И что характерно — все, кто его услышал, сразу меняли свои убеждения на противоположные. Те, кто за левых глотку драл, вдруг осознали, что скоро их так отделают, как солдат во сне собственный матрац отделывает. Те, кто за правых стоял, теперь волосы рвали в раскаянии, узнав из уст вещей птицы, сколь далеко они посылаемы. А те, кто страшного суда ждал, приходили к однозначному выводу, что спешить с этим мероприятием, в общем-то, не стоит, потому что раньше и десятой доли не представляли из тех процедур, которые им ворон наобещал. За разбежавшимися толпами другие потянулись, и тоже, бледнея от ужаса, птичьи прорицания выслушивали. И что б вы думали? Народ взбудораженный начал буквально на глазах в себя приходить, и вся их революция как бы сама собой на убыль пошла.

Правда, окончания этого процесса мы так и не застали. Как только обстановка чуть-чуть нормализовалась, в порт заглянула первая яхта с контрабандой, а после разгрузки на ней нашлись места для двух пассажиров. Между прочим, Лопштофа, поднабравшегося перед отъездом, так и тянуло в монастырь зайти, со своим воспитанником попрощаться. Насилу я его отговорил — узнает ведь, тварь, из чьих рук кормился, к хозяину полетит, а потом последствий не оберешься. То ли на штыки поднимут, то ли воспримут за очередное знамение и объявят вождем революции. А тогда уж здешняя каша вовек не успокоится. Потому что если будут сторонники, то наверняка появятся и противники. Ведь революции у латиноамериканцев — болезнь хроническая…

ЗАРЯД КУПИДОНА

Нет, что бы ни говорил этот выскочка Фрейд, а область психологии до сих пор состоит из сплошных загадок. Возьмите к примеру собаку, кошку, жирафа, еще кого-нибудь — нетрудно заметить, что на некоторые очевидные для них вещи они будут реагировать одинаково, хотя и принадлежат к разным биологическим видам. Но возьмите любую, пусть даже самую близкую для вас женщину, которая, вроде бы, относится к одному с вами виду “хомо сапиенс”. Уверены ли вы, что она нормально, по-человечески, отреагирует на совершенно очевидную для вас вещь? А? То-то же!

Опять же, стоит сравнить эту модную теорию “либидо” и старую, дедовскую, о стреле Купидона, и я готов доказать, что именно прежняя теория дает надежные положительные результаты в таких условиях, где ни о каком “либидо” вообще слыхом не слыхивали. Говорю вам это вполне определенно, ибо однажды в образе Купидона довелось побывать мне самому. Случилось это на островах Литонезии, куда я поехал собирать кое-какие лекарственные растения. С местными племенами у меня были давние дружеские отношения, принимали они меня со всем радушием, вот и лазил потихоньку по горам, ночуя то в одной, то в другой деревне и изучая туземный фольклор. И вдруг получаю приглашение на Большой Праздник Охоты. А когда прибыл туда, то узнал, что вдобавок мне на празднике отведена самая почетная роль. За мной тогда уже укрепилась репутация лучшего охотника во всей Литонезии, и естественно, сначала подобная честь мне польстила. Но когда подробнее узнал, в чем суть дела, то крепко призадумался.

Пожалуй, нелишне пояснить, что здешние племена, в отличие от своих прибрежных собратьев, уже не были отъявленными каннибалами, но в особо торжественных случаях побаловаться человечинкой еще не отказывались. И к ежегодному Празднику Охоты выбирали одного пленного либо покупали у соседей бабу, и определяли на должность дичи. Запускали в долину и предоставляли право лучшему охотнику душеньку потешить. Причем он должен был прикончить свою дичь до заката, после чего и угощал все племя свежатинкой. А если до заката добычу упустит, то его лицензия вроде как кончается, и эту дичь отпускают куда глаза глядят. Но старейшины, непроизвольно облизываясь, утешили меня тем, что долина замкнутая, и на их веку неудач еще не случалось.

Можете представить, насколько энергично я отказывался, ссылаясь на белые табу. Однако старейшины возразили, что наши табу на их территории все равно не действуют, и, хитро перемигиваясь, звали хотя бы поглядеть на дичь. Специально, мол, ради меня расстарались. Ладно, пошел, рассчитывая по дороге придумать более веские поводы для отказа. Заводят в хижину — и у меня аж челюсть до аппендикса отвисла. Потому что сидит там блондиночка лет двадцати, а формы такие, что даже не у людоеда слюнки потекут. Видать, туземцы мою реакцию растолковали по-своему и радостно поясняют — дескать, в знак уважения к великому белому охотнику нарочно приобрели сей экземпляр у береговых племен, которые ее просто так, безо всякой культуры, скушать намеревались. Смотрю, девка сидит совсем ошалелая. Если кого вокруг себя и замечает, то лишь по исконной женской привычке примеряя на себя ихние желудки — в котором она будет выглядеть симпатичнее. Вот и гадай, что делать? Отказаться — они другого охотника найдут. Согласиться и до заката впустую пробегать? Можно, конечно. Но что тогда станет с моей репутацией лучшего охотника в Литонезии? Да и девица, судя по всему, не из умных, ну как такую не поймаешь? Это уж совсем опозориться. Хорошо, думаю, соглашусь, а потом что-нибудь придумаю.

Мысль о побеге пришлось сразу отбросить. Далеко ли с такой дурехой пришибленной по горам от моих здешних корешей уйдешь? У них ведь дружба-дружба, а приличий не нарушай. И представьте, нужную идею мне подал как раз Купидон с его стрелами. Если строго подойти — тоже оружие, а люди-то ему за каждый выстрел благодарны бывают! Пошел к старейшинам и удочку закидываю: чья, мол, после охоты добыча будет? Отвечают — твоя, того, кто ее добыл. “А раз так, заявляю, то я ею делиться ни с кем не стану”. Вижу — приуныли, даже про жадность белых людей ворчать кто-то начал. Но я как просек, что возражать им обычаи не позволяют, твердо встал на своем. А уж когда дал им денег на трех свиней, то и совсем повеселели — много ли толку от одной девицы на такую толпу?

И вот, начало праздника. Выводят под барабаны мою дичь, а она уже, судя по всему, с белым светом окончательно распрощалась, вся в себя ушла и мысленно сервирует там грядущий обед на сотню кувертов. Но когда выпустили, рванула — ого-го! Будто это ее любимое занятие, с утра пораньше нагишом по джунглям бегать. Тут и я приготовления начал. Советчиков, конечно, толпа. Один копье предлагает, другой лук, третий силки. Ну да я, как положено признанному охотнику, советчиков поразогнал и достал свою двустволку. В одном патроне пулю оставил, а из другого дробь высыпаю и забиваю туда пригоршню соли. Народ кивает с пониманием знают, дескать, что все белые любят мясо только с белой гадостью. Выждали еще какое-то время и пошли. Болельщиков за мной — толпа, как на приличном стадионе. И всего через какой-нибудь час мы девицу настигли. Она ж, как и следовало ожидать, по прямой бежала. А тут уже выдохлась, едва бредет. И только болельщики мои заулюлюкали, она нет, чтобы в кусты стрекануть, а давай на открытый пригорок карабкаться. Вскинул я ружьишко — здесь-то уж промазать грешно было. Задница широкая, круглая, как мишень. Чуток к ее колыханиям приноровился, да и вмазал солью. А пулей — в белый свет. И все вышло как по писанному. Девица ведь уже совершенно извелась, каждую секунду конца ожидая. А как попало — брык, и в обморок.

Я подошел, убедился, что все в порядке. Правда, и болельщики, прыгающие вокруг от восторга, тоже обратили внимание, что дышит. Но я их от своей добычи быстренько шуганул и сказал, мол, при этом способе заготовки дичи так и положено. Чтоб, значит, сначала соль разошлась, а то мясо на жаре протухнет. Туземцы еще раз подивились великой мудрости белых людей, а я побыстрее взвалил на себя девицу и поспешил распрощаться с гостеприимными хозяевами.

Сразу же, как она маленько оклемалась, мы с ней, естественно, этот остров покинули. И даже потом поженились. Вот только продолжался наш брак недолго. Сперва-то, пока впечатления о пережитом свежими оставались, просто на шее висела, боготворила за спасение. А дальше пошло-поехало… И то не так, и это не эдак. Во-первых, после всей этой истории заделалась она ярой вегетарианкой, причем вздумала и меня от мяса отучать. Во-вторых, изображений Купидона совершенно не выносила. В гости ли придем, где картина висит с амурчиками, прогуливаемся ли мимо здания, где они на фасаде вылеплены, пришлют ли открыточку соответствующую к годовщине свадьбы, она сразу настораживается и начинает мысленно траекторию высчитывать, куда ей эти амурчики целятся? И уж вообще оскорбительным намеком считала похлопывание пониже спины — а разве при такой заднице удержишься?

Ну а потом, скорее всего, мой купидоновский заряд окончательно рассосался, все же соль — не стрела, материал недолговечный. И тогда она пришла вдруг к выводу, что я ее не люблю и никогда не любил. Иначе, мол, если бы любил по-настоящему, то никаких хитрых планов спасения изобретать не стал бы, а без рассуждений вступил бы сразу в бой против всего племени. А уж когда я по пьяни имел неосторожность проболтаться, что вместо порции соли имелась еще возможность не поймать ее до заката, тут же на развод подала. И совершенно не смогла понять такую очевидную вещь, что в этом случае погибла бы моя репутация лучшего охотника во всей Литонезии!

КЛИНИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ

Я убежден, что некоторые душевные сдвиги можно вправлять без каких-либо заумных методик, вполне доступными физическими способами. Тонкость заключается лишь в диагностике. Потому что при телесных расстройствах сразу видно, что и в какой степени у человека не на месте очутилось. А при расстройствах душевных остается только догадываться и вычислять, что там и куда могло сместиться, и чисто теоретически прикидывать, какое воздействие и к какой точке приложить следует.

Кстати, подобные выводы я сделал из наблюдений за практикой индейских колдунов в Бразилии. А там, надо сказать, всякие сдвиги по фазе — явление вполне обычное, примерно как у нас — простуда. Один вдруг ни с того ни с сего ягуаром себя вообразит, другой начинает жену ревновать к какому-нибудь муравьеду, а у третьего появится внезапная потребность на ядовитых змей испражняться. Ну да это не удивительно, климат там уж больно тяжелый — жара, влажность, болотные испарения, так что поневоле свихнешься. И вот представьте, местные колдуны подобные расстройства в два счета излечивают безо всякого психиатрического оборудования и психологических выкрутасов. Лишь собственными руками немытыми. А то и ногами или еще кое-чем, при дамах обычно не называемым. Правда, колдунам-то как раз с диагностикой легче, чем нам. У них ведь клиентура все темная, необразованная, а значит, какой он диагноз поставит, такой и будет. Так что им мешает выбирать диагноз из тех, которые они заведомо лечить умеют? С белыми у них это не получилось бы. Белые пациенты нынче все начитанные пошли, сразу сами прикидывать начинают, подойдет им такой диагноз или не подойдет. Вот и приходится попотеть, пока диагноз однозначно и грамотно под их ситуацию не подгонишь.

Но были и у меня случаи весьма успешного лечения душевных недугов. Например, однажды прибегают ко мне две девицы. Старые девицы, разумеется. Молодые по таким глупостям не бегают. Молодые бегают по другим глупостям. Настолько взволнованные, что свою полную родословную и исчерпывающую историю семейных отношений сумели всего-то минут за сорок изложить. А потом наперегонки сообщают, что племянник их совместный, которому обе они, значит, тетушками и опекуншами приходятся, с ума съехал, и, видать, серьезно. До того серьезно, что пребывает в неустойчивом равновесии и никак не может решить, чем же ему полезнее заняться: то ли для разнообразия в петле покачаться, то ли поехать к эскимосам проповедовать магометанство, то ли с тоски любимых тетушек ножиком поковырять. Тут они, понятно, целую арию на два голоса прорыдали и маленько в обморок похлопались. А дорогие тетушки, с пеленок сего несмышленыша растившие, так его любят, так любят — в этом месте они, помнится, по стопарю валерьяночки за мое здоровье хлопнули — словом, уж так любят, что просто не в силах сдать его в дурдом, где наверняка не умеют даже кофе настоящего приготовить.

Ладно, говорю, приводите свое человекообразное — может, чего и придумаем. Приводят эдакого ясноглазого ребенка лет тридцати. Выглядит, откровенно признаюсь, неважно: либо как разочаровавшийся чайник, либо как задумавшийся о своем месте в обществе прокисший помидор. Тетушек я в приемную удалил, а ихнему отроку предлагаю рассказать о себе все по порядку, не стесняясь. Он отвечает, что стесняться ему уже нечего, потому как все одно дальше не жить — только пока он еще не выбрал, что вместо жизни делать будет. И завел ту же историю с самого начала, как он рос, как его дорогие тетушки любили. Уж так рассказывал, что они дуэтом за дверью подвывали, и слезы фонтанчиками из замочной скважины брызгали. А потом, мол, решили тетушки его женить и повезли к соседу-плантатору, у которого одна дочь уже замужем была и еще три на выданье оставались. Ну и девки, не будь дуры, как только свежую кандидатуру увидели, так и рады стараться, каждая спешит себя разрекламировать. Одна песенки поет, другая на клавикордах бренчит, третья норовит какой-нибудь округлостью прижаться, а четвертая прямо в кусты тащит. Причем в кусты тащит уже замужняя, а остальные готовы были и без кустов обойтись, на любом видном месте. Вот и зашел ум за разум у моего пациента, который кроме собственных тетушек баб вблизи видел разве что на картинках — если, конечно, Библия у них дома была иллюстрированной.

Словом, глаза разбежались. Ну и все остальное тоже. То принялся было планы строить, как бы со всеми четырьмя по очереди жениться и разводиться, но сразу в тупик зашел — с которой начать? Потому что тогда ведь остальные могут огорчиться, а он при своей пламенной любви ко всем четырем допустить этого никак не мог. То совсем было собрался в мормоны перейти, чтобы сразу на троих жениться, но так и не сумел придумать, куда же в данном случае четвертую девать, которая уже замужем? А дальше вообще в буйные фантазии ударился: нельзя ли, например, с какой-то одной из избранниц размножением заняться, а уже потом, размножившись, на остальных пережениться? И тут уж он, как сами понимаете, окончательно запутался.

Вижу, действительно, свихнулся парень. Нормальный-то человек на подобном перепутье просто монетку кинул бы или, на худой конец, на картишках разыграл бы. Но мне его случай показался вполне поправимым, больно уж явная физическая аналогия напрашивалась. Вот и говорю ему — дескать, ничего страшного нет, у тебя обычный душевный вывих. Он обрадовался, что его хоть кто-то понимает, подтверждает — да, действительно душа болит. А я разъясняю — что ж тут, мол, удивительного? Нога между камней попадет — и готово. А у тебя душа между четырех особей застряла, отсюда и вывих. Ага, дошло, кивает понятливо, а тетушки за дверью вообще дыхание затаили. Продолжаю и для него, и для них, что для современной медицины вывихи не проблема, и сейчас мы его быстренько вправим. Укладываю пострадавшего мордой вниз и предупреждаю, что придется потерпеть, мол, больно будет. Размахиваюсь посильнее и ка-ак дам ему ботинком по заднице! Ойкнул, чего-то там покумекал и спрашивает: «Уже все?» Я тоже покумекал и говорю: «Нет, потерпи еще чуток». И добавляю затрещину хорошую, чтоб уж наверняка и мозги на место встали. Вот теперь, объявляю, все, а если снова что-то неладное почувствуешь, то приходи еще, посильнее вправим.

Он встает, благодарит. Гляжу, вроде, помогло. Зову тетушек и объясняю, что травму мы ликвидировали. Но во избежание рецидивов в ближайшее время нужен полный покой и никаких дальних поездок, особенно к соседям-плантаторам. А потому я предписываю их племяннику на недельку строгий постельный режим с каким-нибудь лицом противоположного пола. И порекомендовал им одну из своих сиделок, для данного случая как раз подходящую. Вот и все. Ума у молодого человека, конечно, не прибавилось, но все прочие симптомы как рукой сняло!

Между прочим, столь же явные аналогии между физическими и душевными явлениями помогли мне потом разработать и весьма эффективный метод лечения словесного поноса. Чтобы понять его, достаточно вспомнить органическую взаимосвязь входного и выходного отверстий пищеварительного тракта. И если обычный понос представляет собой самопроизвольное истечение из заднего прохода, то останавливают его введением в противоположное, ротовое отверстие активированного угля, дубовой коры и прочих лекарств. Но ведь словесный понос, если разобраться, есть не что иное, как самопроизвольное истечение из входного, ротового отверстия! Следовательно, чтобы от него избавиться, достаточно примерить обратный принцип и ввести те же лекарства в противоположное отверстие, заднепроходное! В случае, если кто-то из ваших близких, знакомых или товарищей по работе будет страдать словесным поносом, вы сами можете опробовать на нем данный способ и убедитесь, какие превосходные он дает результаты.

КЛЯТВА ГИППОКРАТА

Когда спорят о Клятве Гиппократа — должен ли врач лечить заведомого злодея, проходимца или даже собственного врага, я утверждаю — должен! Мало того, он должен уделить такому больному впятеро, вдесятеро больше сил и внимания, чем обычному пациенту! И лучшим доказательством этому служит мой собственный опыт.

Однажды экспедиция, в которой я участвовал, пересекала пустыню. И в песчаной буре дернула меня нелегкая заблудиться, от своих отбиться. Словом, остался я в гордом одиночестве играть в куличики на барханах, покуда случайный караван не подобрал. Но на дорогах пустыни свои законы: монетку подобрал — твоя, кувшин подобрал — твой, мужика подобрал — тоже твоим стал. Караван-баши довез меня до Тунгази — и работорговцу, а тот — на базар. На базаре-то после песков даже интересно было, какое-никакое, а все же общество. Только вот жмоты там ужасные. Одежку, видать, отдельно загнать решили, а вместо нее дали клочок мешковины, который лишь одно место прикрывает, да и то разве что в спокойном состоянии. А какое спокойное состояние, если там не только мужики, но и бабы продавались, и одежки на них ничуть не больше? Правда, самыми редкостными красавицами они отдельно, в шатрах торговали, но что такое по-ихнему красавица? Это когда задница двухспальная и при плюсовой температуре жир каплями вытапливается. Либо в той поре цветущей юности, когда еще на горшок ходить необучены. А второго сорта — то бишь, по-нашему, хоть на рекламную картинку, вместе с мужиками прелестями сверкали. Главным образом, понятно, негры и арабы, из белых я один попался, так что на недостаток спроса пожаловаться не мог. В принципе, я человек не бедный, поэтому мог бы и сам себя купить, да еще пару девиц прихватил бы приглянувшихся. Но счет мой банковский больно далеко остался, а по-нашему там никто ни бум-бум. Как ни старался объясниться — ни хрена не поняли.

Так и попал я к одному из местных шейхов. И прямо скажу, худшей дыры я даже в дикарских деревеньках не видел. Все княжество жмется к единственному источнику с мутной водой, которая на вкус противнее касторки. Замок шейха в виде глинобитного балагана, плюс жара, плюс насекомые, плюс песок, который из каждой дыры на теле пальцами выковыривать приходится. Сами понимаете, что о каком-то здоровье тамошних обитателей при подобном образе жизни особо и гадать не нужно. Но каюсь, на первых порах вступил я в противоречие с великой Клятвой Гиппократа. Не совсем благоразумным мне показалось свою профессию раскрывать. Не сумеешь вылечить какой-нибудь запущенной хворобы — того гляди, голову снимут. А если сумеешь — вовек оттуда не вырвешься, за столь ценного раба руками и ногами ухватятся. Опять же, кого пришлось бы лечить на этом островке среди пустынь? В первую очередь, шейховых жен с наложницами. Баб ведь хлебом не корми, только дай полечиться. Но прежде чем гарем обслуживать, могут сначала самому кое-какую хирургическую операцию произвести, там у них это запросто.

Короче, как ни угнетало меня сознание неисполненного долга, временно переквалифицировался я в чернорабочие. Хотя какая уж там работа! Скота раз в десять меньше, чем у нашего среднего фермера, поля — с носовой платок величиной, а в доме уборку производить все одно без толку, ну какие могут быть уборки, если глина и песок кругом? Раз в полгода змей с ящерицами из ковров повытрясут — и ладно. В общем, рабов полно — к этому шейха положение обязывало, а делать им нечего. То есть переутомление здесь не грозило. Вот со жратвой значительно хуже. Попробуй-ка прокорми с подобного хозяйства всю ораву! Жиденькой и явно антисанитарной бурды, и то не хватало, потому что украсть любую съедобную крошку норовили и повара, и надсмотрщики, и евнухи, и жены с детьми шейховы, тоже вечно голодные. А рабы, как легко догадаться, у них крали — и так все приходило в некое равновесное состояние.

Но что уж совершенно невыносимым оказалось — это сам шейх. И не то чтобы разбойник или злодей — эдакие подвиги для него давно в прошлое канули, а теперь его брюхо уже никакой скакун не поднял бы. Однако в том-то и дело, что шейх тоже со скуки подыхал. Поэтому он с утра до ночи слонялся по своему хозяйству и задавал выволочки рабам, которых заставал, естественно, околачивающимися без дела. Ох, и надоел — хуже хронического радикулита! И ведь никуда от него не спрячешься — там же все на одном пятачке! Появится, скажем, в поле, где ты с товарищами по несчастью в смертной тоске день коротаешь, и сразу ему развлечение на пару часов — орать, визжать, слюной брызгать. Потом мобилизует надсмотрщиков, на ходу глаза продирающих, и те с рукоприкладством и ногоприкладством переводят вас с земледелия на скотоводство — к пастухам, которым и самим делать нечего. А назавтра, сочтя, что на полях порядок уже навел, он может направить стопы как раз к пастухам…

Но нет худа без добра. Общаясь то с одними, то с другими, стал я помаленьку языком местным овладевать. И как только сумел связать несколько фраз, то сразу объяснил надсмотрщику, какой за меня выкуп получить можно. Он шейху доложил, и тут мне труднее всего пришлось — терпеть его рожу три дня подряд, поскольку по здешним обычаям требовалось изрядно поторговаться. Но все же человеком он был дальновидным, ради денежек мог иногда даже своим сварливым нравом поступиться, и наконец-то мы поладили. Пообещал шкуру содрать, если обманываю, набросал я текст телеграммы управляющему нашей компании, и с попутным караваном записка отправилась к ближайшему телеграфу. А через месяц обрел я свободу.

Правда, при всей своей дальновидности шейх не смог учесть одного — силы Клятвы Гиппократа, которая давно уже мою совесть терзала и сейчас осталась лежать на душе тяжким грузом. Мог ли я, врач, так и бросить этих сынов пустыни на произвол их недугов? Нет уж, как только добрался до цивилизованных мест, я даже личных сбережений не пожалел. Нанял десяток санитаров покрепче и покруче, взял переводчика, зафрахтовал несколько аэропланов, и свалились мы к шейху с ясного неба, словно птичий помет на голову. Без единого выстрела установили там строгий постельный режим, а чтобы случайных посетителей отвадить — соседей или караваны какие-нибудь, я в оазисе карантин объявил по подозрению в верблюжьей чуме. И приступил к лечению. Возможно, для вас будет интересным узнать, что к шейху и его ближним я применил самую интенсивную терапию. Врачевал своего благодетеля, не покладая рук, со всей щедростью изливая на него багаж моих медицинских познаний. И представьте, курс лечения оказался настолько успешным, что вскоре шейх, как в молодости, смог бы уже и на скакуна взгромоздиться, если бы к тому моменту был в состоянии вообще хоть на чем-нибудь сидеть. И что самое примечательное, благодаря усилиям медицины ума у него тоже явно прибавилось. Потому что через неделю он объявил себя совершенно здоровым и согласился в качестве платы за лечение вернуть весь выкуп и возместить расходы по моей экспедиции к нему.

Каюсь, глодало меня сомнение, не назначить ли еще дополнительные процедуры, чтобы он уж совсем в спортивную форму пришел, а заодно и в счет оплаты остальных рабов освободил. Но поверите ли — они сами отказались. И как раз из-за отсутствия работы в шейховом хозяйстве. Считали, что таких благодатных мест на свете раз-два и обчелся. А с отрицательными сторонами своей жизни они давно свыклись, оценивая их как весьма умеренную компенсацию за главные удобства. Потом мы еще в Тунгази остановочку сделали, где я бывшего своего работорговца изолировал по подозрению в проказе. Ну его-то я быстро исцелил, воздушными ваннами — всего за три дня стояния на солнцепеке в чем мать родила. И обошлось ему мое лечение со справкой о выздоровлении лишь в двух рабынь, да и то, по ихним понятиям, “второго сорта”, не из самых дорогих. После они у меня сменными секретаршами работали.

Пытался я найти и Караван-баши, меня подобравшего, но так и не разыскал. А жаль. Ведь, судя по моему предварительному диагнозу, ему вообще требовалось срочное хирургическое вмешательство. И желательно, без наркоза…

ТУРИСТИЧЕСКИЙ РАЙ

Я уверен, что любая медицинская процедура может вызвать порой самые непредсказуемые побочные эффекты. И пришел к этому выводу после того, как меня направили для обычного медосмотра в архипелаг Будубуни. Поездка предполагалась несложная, особых трудностей не ожидалось, поэтому медсестер я с собой взял из новеньких — пусть набираются опыта. Ну а они, впервые очутившись на тропическом острове, совсем ошалели от экзотических красот и, прыгая по пляжам, не уставали щебетать, что тут был бы настоящий рай для туристов. Не учли, что каждый белый в здешних условиях сразу становится центром внимания, в любую минуту за ним подглядывают десятки глаз, и подслушивают его десятки развешенных ушей.

И вот заявляется ко мне делегация островитян с вопросом: кто такие туристы, и почему на Будубуни их надо определять в рай? Стараюсь объяснить — мол, туристы, это такие белые, которые приезжают куда-нибудь отдыхать, бездельничать, развлекаться, а потом уезжают. И вообще-то в период отдыха попадать в настоящий рай они не очень стремятся, поэтому “раем для туристов” называют такие места, где их собирается особенно много. Делегация загалдела, засовещалась, и сообщает свои выводы — дескать, это им очень даже подходит, ведь если белые понаедут развлекаться, то оставят после себя массу вкусных объедков и других полезных вещей, вроде банок и стеклянных осколков. И на полном серьезе спрашивают, чем обычно туристов привлекают? Я-то еще думал общими фразами отделаться и брякнул, что по-моему, больше всего они любят выпивку и баб погорячее.

Зашептались, в головах зачесали. И говорят: выпивку пусть лучше туристы с собой привозят, у белых ее больше. А женщин они для подобной цели готовы выделить, и если их прямо с огня подавать, то будут очень даже горячие. Чувствую, как-то сомнительно дело оборачивается, пробую растолковать, что горячие не в кулинарном, а в сексуальном плане требуются. Чем привел островитян в полное недоумение. Жмут плечами — как же это в сексуальном плане с горячей женщиной? Ведь мужчина обжечься может! И даже среди белых, мол, в такой странный способ не верится — например, когда господин доктор вчера с медсестрой уединялся, то вовсе ее не подогревал, они это сами подсматривали и хорошо помнят. И позавчера, когда медсестры господина доктора друг с дружкой уединялись, они тоже никакими нагревательными устройствами не пользовались. Вздохнул я, принимаюсь объяснять, что вчерашняя ассистентка и на солнышке перед тем хорошо разогрелась, а позавчера они, видать, вообще перегрелись — изнутри, огненной водой. Наконец-то дошло! Заулыбались и уверяют — солнышко у них всегда есть, так что их женщины всегда разогреты и к употреблению готовы, поэтому огненную воду на них переводить вовсе не понадобится, лучше мужчинам отдать. И туристы могут приезжать хоть завтра.

Тут уж смекаю — настроились они фундаментально. Тогда начал тоже серьезно для них разбирать, какое непростое дело туристический бизнес. Тут и экзотика нужна, чтобы отдыхающих привлекать, и цивилизация, чтобы удовлетворять их запросы. Отвечают туземцы, что людей с такими именами у них и вправду нет, но проблема-то пустяковая, это они прямо сейчас решат, кого Экзотикой назвать, а кого Цивилизацией. Что тут поделаешь? Продолжаю ликбез. Дескать, экзотикой называется все необычное, на что туристы глазеть любят. Здесь, к примеру, можно было бы местные пляски им показать, воинские состязания, рыбную ловлю, охоту на акул. Вижу — не понимают. Соглашаются, что можно состязания необычными сделать, если копья не руками, а ногами кидать, но вот как же необычно рыбу ловить? Пробую им как-то разжевать, что их обычное для туристов как раз и есть необычное, за которое они денежки платить готовы. Тут туземцы головами закивали — да, мол, если деньги будут платить, то действительно необычно получится. Ладно, разобрались с экзотикой, переходим к цивилизации. Здесь-то я и попытался было их пыл охладить. Припомнил, что там примерно в туристические комплексы входит, и перечисляю — прежде чем рай для туристов открывать, строят для их проживания отели с разным количеством звездочек, киоски с сувенирами, бары со стриптизом, рестораны с национальной кухней, публичные дома… Ага, примолкли озадаченно мои энтузиасты. И я уж считал было вопрос исчерпанным.

Как бы не так! На следующий день ко мне опять толпа прется. Они, мол, весь вечер обсуждали полученные сведения, и теперь им некоторые уточнения требуются. С отелями уже все решено — под отели они готовы собственные хижины отдать, и сейчас на них местный умелец звездочки рисует. А вот что такое “сувениры”? Объясняю — это разные ненужные безделушки, вроде ихних амулетов. Обрадовались они и тут же определили, что и с сувенирами у них полный порядок. Один соглашается челюсть своего прадедушки пожертвовать, поскольку она ему все равно плохо помогает. Другой предлагает свою сушеную ящерицу, у которой хвостик обломился, и она стала хуже действовать. Третий отдает ком волос из свиного желудка, потому как недавно он новый нашел, лучше прежнего. Короче, в пять минут сувениров набрали на целый магазин.

Со стриптизом оказалось сложнее. Как узнали, что в стриптизе женщины одежду снимают, очень долго совещались и согласились — раньше, чем через год, такое не получится. Ведь сначала их женщинам надо научиться хоть какую-нибудь одежду надевать. Чтобы быстрее освоить подобную премудрость, выделили они самых умных представительниц своего прекрасного пола, то бишь тех, кому лет под семьдесят. И жизнь моих медсестер сразу существенно осложнилась. Теперь группа будущих стриптизерш таскалась за ними буквально по пятам. По нужде пойдут — те мгновенно рассаживаются вокруг, как в театре, и наблюдают, как и что снимается. На море, так вообще хоть не ходи — едва в воду влезут, а старухи уже тут как тут, и пробуют, каким же это хитрым способом платья напяливаются, которые раза в четыре уже их чресел. А когда имели неосторожность бельишко постирать и сушиться развесить — налетели, будто воронье голодное. В секунду расхватали, и глядь — одна трусы на голову натягивает, другая в лифчик ягодицы запихивает, а третья бельевой веревкой обматывается.

Но главные споры у туземцев вызвали рестораны с национальной кухней. Весь остров разделился на сторонников и противников, утверждающих, будто у них с продуктами и без того хреново. Чуть до копий не дошли. Еле-еле их старейшины примирили логическими рассуждениями — дескать, чем больше здешней дребедени они белым скормят, тем больше те привезенных с собой продуктов недоедят и повыбрасывают, так что все равно окупится. А если вдруг туристов понаедет чересчур много, и еды на них не хватит, то можно будет как раз излишки самих туристов в котел пустить. Раз их все равно много, то тогда-то какая разница, парочкой больше или парочкой меньше?

Кучу неясностей вызвало у островитян и понятие публичного дома. Когда сказал, что это такой дом, где трахаются, очень они удивились и заявили, что у них во всех домах трахаются. Попробовал уточнить: это, мол, дом специально для траханья. А они опять плечами жмут — мол, для чего же еще дома строят?

Объясняю — публичный дом для траханья не со своими женщинами, а с чужими. Они и это воспринимают, как должное — дескать, у них во всех домах с чужими трахаются, своя-то для работы нужна. Я толкую, что в публичном доме это происходит за плату — так оказывается, и у них принято за плату, если кого-то соблазняешь, надо рыбину дать или еще чего. Тогда начал с другого бока. Говорю — ваши все дома индивидуальные, а слово “публичный” означает для публики, общего пользования. И только тогда их лица наконец-то озарились пониманием. Хлопая себя по лбу, наперебой загалдели, что ведь действительно при большом наплыве туристов такое здание крайне необходимо. А уже на следующий день посреди деревни застучали топоры и вырос свежесрубленный публичный дом на четыре очка.

Хотя некоторые аспекты все же остались для местных жителей непонятными. Долго они гадали, почему белые любят трахаться в таких местах, а не в обычных домах? И если любят, то почему мы с медсестрами ходили туда не вместе, а по очереди? Ну а дальше, поскольку все вопросы оказались решенными, зашла речь и о рекламе. Выпросили у нас десяток пустых бутылок, уломали меня написать в десяти экземплярах объявление об открытии нового курорта и раскидали в бутылках по морю в разные стороны. А когда мы уезжали, все население вышло провожать, в качестве подарков даже часть белья медсестрам вернули, и умоляли, чтобы мы в странах белых людей обязательно про их рай для туристов рассказали. Что я сейчас, собственно, и делаю. А от себя хочу обратить ваше внимание, какие сложные побочные явления может иногда вызвать даже столь безобидная медицинская процедура, как медосмотр!

СТАРИННЫЕ СКАЗАНИЯ

1. Поединок

— Я, кавалер Гуго фон Фортенберг, защитник слабых и угнетенных, вызываю тебя, барона фон Гизельхера, недостойного носить звание рыцаря, на поединок!

— Я, барон Данкварт фон Гизельхер, защитник слабых и угнетенных, принимаю от тебя, кавалера фон Фортенберга, недостойного носить звание рыцаря, твой вызов!

Они опустили копья, дали шпоры коням, храбро ринулись вперед и погибли за правое дело.

2. Любовь

Рыцарь де Брок полюбил красавицу принцессу. Но принцесса отнеслась к нему так холодно, что он простудился и умер от насморка.

3. Палач

Однажды весной палача Теодора спросили:

— О чем ты гадаешь на ромашке?

Палач поднял на любопытствующих сограждан свои большие, чистые глаза, в которых мелькнуло искреннее удивление, и ответил:

— Я не гадаю. Я выдираю у нее лепестки.

4. Молитва

Дурака научили молиться. Первым делом он, конечно, разбил себе лоб. А потом он разбил лбы всем тем, кто не желал молиться до разбития лба.

5. Источник

Как-то раз, выбирая место для строительства города, люди наткнулись на источник живой воды. Они долго ломали головы, как бы приспособить его для своих нужд, и наконец, придумали пустить эту воду в канализацию для смыва отходов. Именно с тех пор все дерьмо стало ужасно живучим.

6. Принц и мужик

В некотором царстве, в некотором государстве поселился злой дракон. Жрал он всех подряд, да еще и красавиц себе требовал. И в плен их сажал. Однажды саму принцессу взял и тоже в плен посадил. Король, понятное дело, покумекал, да и объявил, что тот, кто чудище убьет, на принцессе, мол, и женится. И решился соседний принц, очень уж сильно в нее влюбленный, освобождать ее идти. Пошел себе по дороге и мужика встретил. Потолковал с ним, дал рупь на водку, да и потопали вместе — все ж веселее. Шли они шли, глядь, избушка стоит на опушке, а в ней старушка печет ватрушки. Принц раскланивается, про дорогу расспрашивает. А мужик ее хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Откинулась старушка, и оказалось, что это была Баба-Яга.

Идут дальше. Проголодались — аж сил нет. Вдруг медведь из чащи ломится. “Не убивайте меня, — говорит, — добры молодцы, я вам пригожусь”. Принц соглашается великодушно, а мужик медведя хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. На кой, грит, ляд нам тот медведь пригодится? Покушали медвежатники и дальше шагают. Выезжает тут из лесу рыцарь — страшный, черный весь. Принц ему представляется, про погоду чин-чином заговаривает. А рыцарь в него копьем — бубух! Принц едва увернулся от такой бестактности. Понятное дело, обиделся, давай перчатки бросать. А рыцарь его знай копьем достать норовит. Ну тут мужик, сами понимаете, этого рыцаря хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Завонял рыцарь.

А дальше уже и до драконовой пещеры рукой подать. Вылез дракон и давай пастью щелкать! Принц храбрится, шпажонкой своей тычется, да куда там! Так его цапнуло чудище, что едва жив остался. Ну а мужик дракона хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Принцесса выскочила рада-радешенька и по закону к мужику ластится, потому как дракона-то он ухайдакал. Принц, ясный хрен, протестовать попробовал, разбираться полез, что мужик ей не ровня совсем, да и вообще как-нибудь без принцессы перезимует. Но мужик это дело послушал-послушал, а потом хвать его обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Дух вон.

Обвенчались честь по чести, привел мужик принцессу в деревню, посадил в избе, а сам в кабак намылился. Она нюни пускает — дескать, не ходи, я тебя любить шибко буду. А он ей говорит — никшни, мол, дура, я тебя и без того от дракона взял, и хорошо еще, двери дегтем не вымазали. Пошел гульнул на радостях — и за свадьбу, и за возвращение, и за тот рупь, что от принца получил. Вернулся ночью, и ну орать, ну блевать в избе. Принцесса давай причитать да корить его, а он ее хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты.

Утром проспался, раскаялся, пошел к приставу и сознался, что так мол и так, по пьяному делу супругу решил. Его арестовали, заковали в кандалы и отправили на каторгу.

7. Мальчик-с-пальчик

Жили-были старик со старухой. Всего у них имелось в достатке, вот только детей у них не было. А сделать их нормальным способом у старика уже не получалось. Тогда взял дед свой пальчик… Но нет, пожалуй, дальше продолжать не стоит — это очень уж неприличная сказка.

8. Золушка

Когда девочка-Золушка уходила на бал, крестная, улыбаясь, оглядела ее новое, волшебное платье, так хорошо подчеркивающее фигурку и свежесть личика, и хрустальные туфельки, весело сверкающие на ножках и готовые пуститься в пляс.

— Будь счастлива, Золушка! — сказала крестная. — Но запомни! Ты должна вернуться домой до полуночи, иначе молоденькие девочки рискуют угодить в большие неприятности!

Но девочка-Золушка не послушалась мудрого совета. Она явилась домой далеко за полночь в каком-то грязном рванье, сама чумазая, растрепанная, пропахшая черт знает чем и в одной туфле. Мало того, наутро выяснилось, что органы власти объявили розыск неизвестной девицы по хрустальной туфельке. Вот ведь как бывает!

9. Принцесса и горошина

Один принц решил жениться. Но только чтобы на настоящей принцессе. И вот как-то вечером приходит к нему принцесса и заявляет, что она настоящая. Чтобы это проверить, старая королева за ужином положила в изысканные блюда обыкновенную горошину. Потом у принцессы долго пучило живот, а придворные вокруг нее втихаря зажимали носы надушенными платочками. Тогда все поняли, что она — настоящая принцесса.

10. Сказка о мертвой царевне и семи богатырях

У царя была сексуальная гиперактивность. И царица, не выдержав столь бурных удовольствий, умерла вскоре после рождения дочери. А царь, желая найти более выносливую партнершу, женился на сексуальной маньячке, возбуждавшейся от своего отражения в зеркале. Царевна унаследовала от комплексов покойной матери врожденную холодность, и поэтому ее прозвали Белоснежкой. Но все равно к ней посватался королевич Елисей, соблазнившийся богатым приданым. Однако маньячка-мачеха приревновала ее отражение в зеркале к своему и приказала егерю отвести ее в лес и убить. Только егерь с детства пристрастился мучить животных, и вместо царевны убил собаку, вырезав у нее сердце.

А царевна пошла куда глаза глядят и попала в дом к семи богатырям. Богатыри оказались голубыми, и она смогла жить у них в полной безопасности. Но царица пронюхала, что падчерица жива и подослала к ней девку Чернавку — видимо, негритянку, свою верную пассивную партнершу, чтобы та подсунула царевне отравленное яблоко. И королевич Елисей нашел ее уже в хрустальном гробу. По счастью, он был некрофилом и решил позаниматься с ней любовью. От сотрясений отравленное яблоко выпало изо рта, и царевна ожила. Тогда королевич Елисей женился на ней, убил мачеху и зажил с ними вполне счастливо.

11. Спящая красавица

Когда родилась принцесса, злая фея накаркала ей, что в семнадцать лет она уколется и умрет. А добрая фея поправила, что ничего, мол, проспится и оклемается. Король встревожился и приказал попрятать от принцессы все острые предметы. А про шприцы забыл, и едва достигнув семнадцати лет, она села на иглу. Король с королевой с горя запили. А придворные и слуги, видя такое дело, тоже загудели на полную катушку.

К счастью, мимо проезжал соседский принц, узнал от местных жителей, что в столице неладно и нашел весь королевский замок в глубоком отрубе. Принцесса ему понравилась, он помог ей слезть с иглы, и после непродолжительной ломки она пришла в себя. А там и остальные очухались. На радостях тут же и свадьбу сыграли — уж больно повод хороший для опохмелки.

12. Новое платье короля

Однажды случилось так, что по ряду причин объективного и субъективного характера новый наряд короля имел отдельные недостатки, недоделки и недоработки. И во время торжества некий весьма юный и весьма несознательный человек позволил себе замечание: “А король-то голый!”

Старшие тут же разъяснили ему, что так могут говорить лишь глупые маленькие дети. “Если налицо у нас и имеются отдельные недостатки, недоделки и недоработки, то ведь в целом у нас все хорошо. Погляди-ка на взрослых. Разве они обращают внимание на такие мелочи? Они просто кричат “ура”, и довольно дружно. А ты еще мал, тебе еще надо расти. Ты же хочешь вырасти, малыш?” Малыш, конечно, был глуп, но не настолько, чтобы не хотеть вырасти. И он вместе со старшими дружно закричал “ура”. А когда мальчик вырос и поумнел, то понял и другую важную истину, что несмотря ни на какие отдельные недостатки, недоделки и недоработки уж кто-кто, а король у нас никогда голым не останется.

13. Сказка о стойком оловянном солдатике

Этот оловянный солдатик всегда медлил. Нет, не из трусости. Просто имел привычку думать, насколько целесообразен его очередной шаг, прежде чем маршировать по столу или лезть вместе со всеми в коробку. Ну никак у него не получалось, чтобы одна нога здесь, а другая там — за это его и прозвали “одноногим”. Так и служил, не повышаясь в чинах, но и не попадая на свалку, подобно многим своим чересчур расторопным собратьям. Служил, покуда Черту поперек дороги не стал. Черт важным начальством был, в золотой табакерке сидел, а солдат с ним все-таки повздорил. И ладно бы, по идейным вопросам, а то так, стыдно сказать — из-за бабы. Тем более — балерины. Ну и, разумеется, тут же неприятности посыпались. Вроде бы и случайно, а все одно к одному.

Не успел моргнуть, как вместо теплых комнат с видом на бумажный дворец угодил служить в какую-то дыру, куда Макар телят не гонял. Когда стихийное бедствие случилось, и появилась возможность кому-то героически погибнуть, солдатика почему-то как раз на пути хлынувшего потока поставили. Когда и здесь чудом уцелел, определили вдруг в экипаж корабля, из старых газет состряпанного. А потом хищная Рыба, которой, собственно, было все равно, кого жрать, слопала именно его.

К счастью, вскоре власть переменилась, хищную рыбу принялись потрошить, и солдатика реабилитировали. Как невинно пострадавшего, даже повысили, назначив на ту должность, с которой он начинал карьеру — в теплые комнаты с видом на бумажный дворец. Но Черт и при новой власти остался в золотой табакерке, поэтому очень скоро оловянный солдатик сгорел на каких-то пустяках. Про балерину не знаю. Кто-то говорил, что сгорела вместе с ним, но в это не верится. Это было бы жестоко, а у нас общество гуманное. Даже Черта из табакерки после очередной перемены в верхах всего-навсего отправили на пенсию по состоянию здоровья. И мало того, персональную табакерку ему оставили.

14. Обувь

Как-то встретились в придорожной корчме двое священнослужителей — монах из ордена бенедиктинцев и крестоносец из ордена меченосцев. Ужинали, пили вино и протянули усталые ноги к огню. Глянув на сандалии монаха, крестоносец скривился:

— Некрасиво! — и поиграл носком крепкого, наглухо закрытого сапога.

— Зато удобно, — пояснил монах, с явным удовольствием пошевелив толстыми пальцами. — Легко, не жарко, и ноги дышат. Все же мудрыми были древние, придумавшие сандалии! Да и святые все в них ходили, понимали ведь, что удобнее и полезнее для здоровья!

Крестоносец хмыкнул и как бы невзначай наступил кованым сапогом на голую ногу монаха. Тот ахнул и взвыл от боли. А когда немножко пришел в себя, он понял, что пока не все люди на земле — святые, пожалуй и впрямь, полезнее для здоровья ходить в сапогах.

15. Часы

Граф Гундзорский сэр Блоун однажды вечером вспомнил давнюю обиду, нанесенную ему соседом, графом Гоккером. Не желая откладывать дело в долгий ящик, наутро сэр Блоун выступил на сэра Гоккера войной с отрядами своих вассалов — сэра Битчера и сэра Гайвеста. Замок его обидчика был укреплен весьма изрядно, и сэр Блоун решил его атаковать внезапно с двух сторон, поэтому послал сэра Битчера зайти со своими воинами с восточной стороны, а сэра Гайвеста — с западной.

— Сверим часы, — предложил сэр Блоун. — Сейчас десять. Значит, атаку начнем ровно в полдень.

Сэр Битчер попал в чащу. Поминутно он поглядывал на часы и столь же часто подстегивал коня, боясь опоздать. Он и не заметил, как вместо плети взмахнул часами на цепочке, которые при ударе о лошадиный бок издали жалобное “дзинннь…”. Сэр Битчер похолодел. Ведь теперь он не мог начать атаку вовремя. Сэр Гайвест пойдет в бой один и наверняка погибнет. А возвращаться к сюзерену и докладывать: “Простите, я нечаянно сломал часы” — было бы, несомненно, страшным позором. И тогда сэр Битчер развернул отряд домой. Он наскоро привел в порядок дела, переписал завещание, благословил сыновей и бросился с башни, дабы избежать бесчестья.

А сэр Гайвест ехал по редколесью. Времени оставалось полно, и он пустил коня шагом, подремывая в седле. Он и не заметил, как часы выпали из руки и хрустнули под копытом. Сэр Гайвест мгновенно пробудился в холодном поту. Теперь он не мог ударить в назначенное время. Сэр Битчер пойдет на штурм один, и конечно же, погибнет. А возвращаться к сюзерену и оправдываться: “Извините пожалуйста, у меня часы сломались” — разумеется, было бы несмываемым позором. И сэр Гайвест тоже повернул домой. Он простил всем долги, сделал вклад на помин души и принял яд вместе с молодой супругой.

А граф Блоун ждал на южной стороне. Полдень приближался так медленно, что ему показалось, будто часы совсем остановились. Он энергично потряс их, в часах что-то хрюкнуло, и они остановились на самом деле. А посылать к вассалам и уточнять у них, который час, уж ясное дело, было бы жутким позором. Так он и прождал полудня до самого заката. Ночевать под открытым небом графу Блоуну совсем не улыбалось, и он, скрепя сердце, направился в гости к сэру Гоккеру. Тот принял его великолепно, накормил отличным ужином и уложил отдыхать. Покидая наутро гостеприимного соседа, умиротворенный сэр Блоун подумал, что несмотря на присущие ему отдельные недостатки, сэр Гоккер, в общем-то, неплохой человек.

16. Самоубийца

Рыцарь Дитрих решил покончить с собой. Он пошел в лес, залез на дерево и стал привязывать веревку. В это время по лесу проходили разбойники и увидели на суку рыцаря Дитриха.

— Гляди, рыцарь на дереве! Надо убить его и ограбить! — закричали разбойники, прицеливаясь из луков. Но рыцарь Дитрих ловко увернулся от их выстрелов, сиганул с дерева и побежал. Мчался рыцарь Дитрих зигзагами, уклоняясь от стрел и мушкетных пуль, а вслед ему, улюлюкая, бежали разбойники, потрясая дубинками. Наконец, рыцарю Дитриху удалось оставить их далеко позади и разбойники, потеряв его из вида, ушли восвояси. Рыцарь Дитрих сел на опушке, вытер с лица пот и прошептал:

— Слава Богу! Кажется, выкрутился! — и пошел вешаться в другой лес, где разбойников не водилось.

17. Елка

В задорный праздник Рождества у короля Фердинанда случилось печальное настроение. Бурлило веселье, кипели балы, пенились маскарады, лопались в небе фейерверки, а король ходил такой грустный, что всем придворным было его просто жалко. Не смогли его развеселить ни шуты, изображавшие недружественных соседних правителей, ни поздравления дам, заманчиво рекламировавших во время реверансов свои прелести, ни подарки Санта-Клауса, сообщившего о собранных недоимках и выигранном сражении. Король грустил.

Наконец, первый министр понял, чего не хватает на красочном и веселом празднике — ну конечно же, рождественской елочки! Тут же из лесу привезли огромную ель и установили перед дворцом. На ветвях повесили всех неугодных королю подданных, а на заостренную верхушку посадили королевскую тещу. Фердинанд прыгал и плясал вокруг елочки. Он радовался, как ребенок!

18. Награда

За мужество и героизм, проявленные рыцарем де Баком в последнем сражении, король приказал выдать за него замуж свою дочь посмертно.

19. Протест

В знак протеста против бесчинств инквизиции в окрестностях города Фигельсбурга группа местных ведьм вышла с вязанками хвороста на площадь перед ратушей и совершила там публичное самосожжение.

20. Русская сказка

Когда Иван-Дурак разгромил вражескую рать, ему дали полцарства, женили на принцессе и назначили главнокомандующим. И он за прошлые заслуги понавешал себе столько орденов, что они раздавили его своей тяжестью. Во дурак-то!

21. Пророчество

Когда баронесса Лорендемская собиралась рожать, к ней вдруг пришла старая мудрая цыганка и сказала: “Ты родишь двенадцать великих воинов! С первых минут они покажут себя настоящими рыцарями и потянутся к оружию!”

И действительно, баронесса родила одного за другим двенадцать младенцев, которых пришлось ловить всем слугам, потому что новорожденные тут же расползлись по всему замку, как тараканы, и стали цепляться за мечи и алебарды, развешанные на стенах.

Удивительные истории случались порой в старые времена!

22. Нечисть

В старую часовню одного из монастырей повадилась Нечисть. Пробовали ее вывести и святой водой, и молитвами, и дихлофосом — ну ничего не помогает! А кого на ночь в часовне оставляют — утром мертвым находят. А тут как раз проезжал мимо рыцарь Магнус. Услыхал он про это бедствие, да и решил поправить свое материальное положение. Подрядился с монахами за хорошую плату переночевать в часовне. Только отзвонили полночь, заявляется Нечисть.

— Ага, — говорит, — это ты, рыцарь Магнус! Ты чего меня не боишься?

— А с чего это мне тебя бояться? — жмет плечами Магнус.

— Как — чего? — удивляется Нечисть. — Морда-то у меня гляди какая страшная!

— Подумаешь! — отмахивается Магнус. — Видел бы ты старого хрыча, с которым я свою пассию недавно застукал! Пострашнее тебя будет. Так неужели девчонка не испугалась, а я, рыцарь, бояться буду? Мне ж с тобой не целоваться.

— Но ведь я — все-таки нечистый! — не унимается Нечисть.

— А ты считаешь, мне при дворе приходится чистыми делами заниматься? Чистых там, считай, и не бывает. И попробуй-ка откажись!

— Так у меня… у меня… а у меня рога есть, вот! — выложил Нечисть последний козырь.

— Ну и что, нашел чем хвастаться! У тебя одна пара, а мне жена целую коллекцию презентовала! Так-то, брат!

Аргументы у Нечисти кончились, и он растроганно протянул Магнусу лапу. Потом они пили вино, принесенное Нечистью, потом мочились по углам, потом резались в карты, которые нашлись у Магнуса, потом плясали в притворе и блевали с чердака.

Утром Магнус, покидая злосчастный монастырь, потребовал у пораженных монахов сверх платы ковш пива на опохмелку. Нечисть больше в часовне не появлялся. Чего не сделаешь для хорошего человека!

23. Учения

Герцог Бальтазар и герцог Крукнер постоянно враждовали и год за годом наращивали свои войска. В конце концов две огромных армии маневрировали у границ, косо поглядывая друг на дружку и опасаясь нападать первыми. Но армии нельзя оставлять без дела, иначе они теряют боеспособность, и оба герцога постоянно проводили учения, отрабатывая действия в обороне и наступлении, при форсировании рек и штурмах крепостей.

А однажды герцог Крукнер при встрече с герцогом Бальтазаром вдруг предложил: “Я прошу разрешения провести учения на вашей территории. Мы отработаем наступление на вашу столицу и ее штурм. А потом ваша армия сможет провести аналогичные учения на моей территории. Таким образом, мы с вами сможем существенно повысить боеготовность наших войск”. Бальтазар затаил хитрую усмешку и тут же поспешил согласиться. Он понял, что во время учений армия Крукнера неизбежно нанесет ему какой-то ущерб. А когда придет время Бальтазара, то он, тщательно подсчитав убыток, уж, конечно же, сумеет напортить врагу вдесятеро больше.

Армия Крукнера начала отрабатывать наступление. Войска шли широким фронтом, вытаптывая поля и расхищая скот. Отрабатывали окружение, разоружение и пленение отрядов Бальтазара. Когда ему об этом докладывали, он хитро усмехался, досконально записывал ущерб и приговаривал, потирая ладошки: “Ничего! Придет мое время — я уж за все рассчитаюсь!..”

Армия Крукнера подошла к столице, обложила ее и стала отрабатывать штурм. В целях дезинформации потенциального противника Бальтазар распорядился ворота не запирать, а пушки со стен попрятать. И армия Крукнера, войдя в город, начала отрабатывать избиение защитников, мародерство и грабежи. “Ничего! — думал Бальтазар, хитро усмехаясь. — Они, дурачки, забыли, что следующая очередь — наша… Ужо я с ними посчитаюсь!”

Он как раз наблюдал из окна на отрабатывание солдатами противника связывания пленных, как дворецкий доложил, что отряд во главе с самим Крукнером только что успешно отработал врывание в его дом, а теперь отрабатывает изнасилование жены и дочерей герцога. “Ничего! — хитро усмехнулся Бальтазар, потирая ладошки. — Вот уж придет моя очередь, я им все припомню!”

Когда гвардейцы Крукнера отрабатывали волочение Бальтазара по двору и отсечение ему головы, он хихикал, расплывался в хитрой, счастливой улыбке и думал: “Ничего-ничего! Придет мое время, я им еще не то придумаю! Вот уж совсем забыли они, дурачки, что следующая очередь будет моя! Ох, посмотрю я тогда на физиономию Крук…”

24. Спешка

Как-то раз, гуляя по базару, славные витязи Данила и Гаврила услышали от бродячего гусляра о прекрасной Марье-Царевне, томящейся в плену злого Чудища. Данила тут же вскочил в седло и ринулся ее спасать. А Гаврила был мудрее. Он сказал: “Поспешишь — людей насмешишь!” — и начал основательные сборы. Подготовился, как следует, навел все нужные справки, разузнал дорогу, заготовил припасы и двинулся шагом, не торопясь.

Вскоре на дороге он заметил загнанного коня своего товарища, и осуждающе покачал головой: “Вот-вот, я же говорил, поспешишь — людей насмешишь…” И еще немножко сбавил ход, чтобы не повторять чужих ошибок.

Потом до него дошла молва, что Данилу, кое-как пытающегося бежать бегом, видели на дороге совсем выбившимся из сил и изголодавшимся. “Поспешишь — людей насмешишь”, — пожал плечами Гаврила и в ближайшем городишке сделал продолжительную остановку для отдыха и пополнения запасов продовольствия.

А дальше он узнал, что Данила все же добрел до замка Чудища, с ходу кинулся в бой, и конечно же, усталый и изможденный, сразу погиб. “Поспешишь… — развел руками Гаврила, — сами понимаете…” И начал делать регулярные дополнительные стоянки для воинских упражнений.

Наконец, и он добрался до цели. Только добрался уже напрасно. Потому что Марья-Царевна давно зачахла в плену, да и сам он слишком постарел, чтобы сражаться с Чудищем. Тратить несколько лет на обратную дорогу тоже не имело смысла, так как ни на какую службу его все равно уже не приняли бы. Он сделался скоморохом и пошел смешить людей.

25. Маг и волшебник

Мага и волшебника Абрахаса приговорили к сожжению. Не раз грозил он своим судьям, предупреждая, что если приговор не отменят, он превратит всех жителей города в камни. Но люди только смеялись над ним. Когда его стали привязывать к столбу на площади, маг и волшебник снова предупредил народ о своей угрозе. Горожане встретили его слова очередным взрывом хохота и требовали у палачей поскорее начать казнь.

И лишь когда пламя, охватив хворост, лизнуло ноги, маг и волшебник Абрахас исполнил сказанное и превратил весь город в камни. Так стоял он на костре, сгорая среди царства камней, и думал — в чем же он ошибся? Где же закралась та чудовищная оплошность, из-за которой теперь приходится расставаться с жизнью? Может быть, стоило предупредить своих гонителей еще раз?

26. Город счастья

Город Счастья жил в жестоком и порочном мире по своим идеальным законам. Здесь царила идеальная справедливость, не было угнетенных и обездоленных. Здесь жили идеально честно, говорили идеально правильные слова и делали идеально правильные дела. А новое идеальное правительство, придя после старого идеального правительства, следовало тем же идеальным политическим курсом. Тут рождались идеально счастливыми, жили идеально счастливо, и даже умирали тоже идеально — спокойно и умиротворенно, с сознанием выполненного долга.

Так они жили много лет, а потом без боя сдали город варварам. Не то, чтобы людям понравились варварские обычаи и порядки, свои были куда лучше. Просто надоело. Обрыдло. Скучно стало.

27. Спрос и предложение

Когда кончились добрые старые рыцарские времена, идальго Дон Кихот не придумал ничего лучшего, как сражаться с мельницами. А идальго Дон Фернандес придумал умнее. Он уехал куда-то в Африку, где Средневековье еще только-только начиналось, и сотворил там много славных дел и великих подвигов. До сих пор гласят предания племени Бумбу-Думбу об убитых им драконах, побежденных колдунах и спасенных красавицах.

28. Слава

Прогоревший циркач, фокусник Монтани, решил любой ценой прославить свое имя великими делами. Он бросил арену и поступил на государственную службу. Долго и упорно карабкался он к высоким чинам и верхушке общества. Отыскивал покровителей по нюху, как когда-то его дрессированная собачка отыскивала нужные цифры. Проявлял чудеса усидчивости и терпения, как проявлял их раньше, высиживая на гвоздях. Тасовал бумага так, что верхней всегда оказывалась угодная начальству. Наконец, он все-таки добился своего, и его сделали генералом.

Но первое же сражение генерал Монтани, естественно, проиграл, и вынужден был сдаться с остатками армии. А когда его офицеры сдавали оружие, он снова вдруг вспомнил старое ремесло и проглотил свою шпагу на глазах изумленного неприятеля. И победители, и побежденные устроили ему единодушную бурную овацию. Так к генералу Монтани пришла громкая слава.

29. Научная основа

Царь Горох Пятнадцатый решил поставить свое правление на научную основу и для этого занялся изучением фундаментальных дисциплин. Результатом его многолетних исследований и осмысления сделанного стал многотомный теоретический труд “Что такое хорошо, и что такое плохо”. В нем царь логически обосновал и однозначно доказал цитатами из своих придворных речей, что “плохо” — это то, что творилось в стране до него, при Горохах Тринадцатом и Четырнадцатом. А “хорошо” — это то, что наступит когда-нибудь, примерно при Горохах Двадцать Пятом — Двадцать Шестом. Нынешний же день он весьма четко определил, как “улучшенное более-менее”.

30. Подвиг

У рыцаря Бельтрана случилась несчастная любовь. Тогда он поехал в горы и, не особо долго раздумывая, сиганул в пропасть. А по дну этого ущелья как раз проходил вражеский отряд, решивший незаметно проникнуть в королевство. Бельтран сверзился прямо на голову их полководцу и свернул ему шею. А остальные враги подумали, что попали в засаду, и в панике разбежались. Поистине, любовь творит чудеса!

31. Гонец

Гонец привез королю очень важную и очень секретную весть. Весть была настолько важной, что гонца весьма щедро наградили. Но на всякий случай убили, потому что с такой щедрой наградой он наверняка пошел бы в кабак, где мог выболтать все секреты в пьяном виде.

32. Критика

— Заслуги ваши, разумеется, огромны! И никто не пытается их отрицать или, Боже упаси, принизить! Мы склоняем голову перед вашими достижениями и всячески их приветствуем. Но ведь нельзя и самоуспокаиваться, правда? Наоборот, нужно приложить все усилия, чтобы изжить имеющиеся у вас недостатки. В конце концов, разумная критика, если вы воспримете ее правильно, пойдет вам только на пользу, — заключил судья, отправляя на костер Жанну Д’Арк.

33. Степень фантазии

Когда королева Мария-Антуанетта правила французским народом, она приказала изготовить чашу по форме собственной груди. О достоинствах и недостатках ее фантазии можно спорить, но безусловно, в этом что-то есть — изыск, утонченность, вкус. Да и с практической точки зрения — себе польстила, людям приятное доставила.

А когда французский народ совершил революцию и начал править сам собой, его фантазии хватило лишь на то, чтобы отрубить Марии-Антуанетте голову. Во-первых, не очень-то справедливо. Другие королевы и ногтя своего людям не предлагали, а она — целую грудь. Во-вторых, никакого полета мысли — грубо, вульгарно и безвкусно. И даже с практической точки зрения — ну кому польза от отрубленной головы? Ни себе, ни людям.

34. Икона

Жил-был на свете святой великомученик. Он был настоящим святым, поэтому сама жизнь его была сплошным великим мучением. А уж окружающие, видя, какой он святой, постарались быстрее сделать его великомучеником. И как обычно, лишь после этого принялись поклоняться его святости.

По воспоминаниям очевидцев святого великомученика нарисовали на иконе и повесили ее на стене храма. И к ней стали приходить молиться, чтобы обрести частицу святости великомученика. А за иконой поселились тараканы. Они постепенно уверовали и в свою святость, считая себя законными наследниками и правопреемниками великомученика. Ведь они испокон веков жили за его иконой и не только имели ежедневную возможность касаться ее, но и рождались за ней, и умирали тоже. Тараканы жили, надежно защищенные иконой от всех внешних напастей, и искренне почитали святого, твердо веря, что своей праведной жизнью и мученической смертью он обеспечил их роду привилегированное и безбедное существование.

35. Кащей

В один прекрасный день Кащею Бессмертному надоело, что все люди его ненавидят. И он решил покончить жизнь самоубийством. Это была довольно долгая и муторная история. Ведь чтобы расстаться с жизнью, ему пришлось добираться на попутках через тридевять земель в тридесятое царство, отстоять очередь за билетом до острова Буяна, карабкаться на дуб, разбивать хрустальный ларец, ловить выскочившего зайца, пороть ему брюхо, ловить вылетевшую утку, потрошить ее, доставать из нее яйцо, бить, вытаскивать иглу… Но Кащей оказался упорным. Он терпеливо одолел все трудности, оставил записку: “Да идите вы все к лешему!” — и хрустнул иголкой.

И тогда людям почему-то вдруг стало жалко этого мерзопакостного, злого и неуживчивого старикашку. И многие почувствовали, как не хватает его на земле.

36. Секреты волшебства

У доброго волшебника Магуса внук однажды спросил:

— Дедушка, ты делаешь людям столько хорошего. Но разве не проще было бы открыть им секреты твоего волшебства? Тогда все они стали бы волшебниками, смогли творить чудеса и жили бы счастливо.

— Нет, малыш, — засмеялся Магус. — Все не так просто. Как только кончается секрет, тут же исчезает и само волшебство. Вспомни, как произошло с огнем. Он гоже был волшебством, но едва лишь секрет его стал известен, как огонь превратился в обыденное средство приготовления пищи. А разве для счастья людей так важны новые средства приготовления пищи? Гораздо важнее, чтобы в жизни сохранялась возможность чуда. Волшебство. Только добрых волшебников должно быть больше, чем злых.

37. Трус и храбрец

Ортек был трусом. Он спрятался от боя в канаве. А Годек был храбрецом. Он из общего строя побежал на врагов. Врагам это не понравилось, и они влепили в Годека тысячу стрел. А остальные, которые благоразумно не побежали вслед за Годеком, выпустили свою тысячу стрел и перебили тысячу врагов. А враги не смогли сразу же ответить, потому что свою тысячу стрел влепили в храброго Годека. Они увидели, как много их перебито, и побежали. И тогда их всех перебили в спину.

Трусливого Ортека выволокли из канавы, рассказали ему про храбрость Годека и изрубили на куски. То, что осталось от Годека, похоронили на высоком холме, а то, что осталось от Ортека, выбросили в болото. Долго еще в королевстве издавали поучительные указы и слагали песни о славе мертвого Годека и позоре мертвого Ортека. А строго конфиденциально отцы семейств учили детишек, что их папка остался жив только потому что не был глуп как храбрый Годек или трусливый Ортек, потому что выделяться из толпы как в ту, так и в другую сторону, опасно. И дети вырастали уже в твердой уверенности, что лучше быть все же не такими, как трусливый Ортек или храбрый Годек, а такими, как их отцы — то есть живыми.

А соседнее королевство, проигравшее битву, тоже сочло это мировоззрение весьма мудрым, не имея возможности противопоставить собственных взглядов. Ведь все их воины погибли, потому что у них не нашлось храброго Годека, который принял бы на себя все стрелы… И не нашлось трусливого Ортека, который смог бы потом рассказать об этом остальным жителям.

38. Две принцессы

По окончании многолетней войны в залог мира и дружбы султан отдал в жены вдовому королю Роберту свою дочь Гюзель, а Роберт отдал в жены султану свою дочь Цинтию.

Юная Гюзель томилась в мрачном дворце среди камня стен, в плену серых дождей, холодов и туманов, скучая по яркому и ласковому солнцу. Там, на родине, она могла бы стать жемчужиной любого гарема и вести жизнь, полную неги и наслаждений, окруженная роскошью, толпами веселых, жизнерадостных рабынь и мудрых евнухов. Она возлежала бы с кальяном на коврах, плескалась в хрустальных фонтанах и играла с подругами в волшебных садах. Здесь же ее давили узкие, неудобные платья, целыми днями она должна была просиживать за пяльцами или простаивать на молитвах, а по праздникам напяливать еще более неудобные наряды и скакать в глупых танцах с пьяными и разящими потом кавалерами…

А Цинтия чахла от тоски в гареме султана, окруженная глупыми сплетницами-рабынями и спесивыми тупыми евнухами. Она изнемогала от зноя на колючих коврах в пропыленных садах, давилась кашлем от едких благовоний, смущалась от бесстыдных одежд. И изводила себя мыслями о северных милых дождях, освежающей прохладе туманов, об увлекательных беседах с подругами и наставницами за рукоделием. И, конечно же, о балах, где шелестят кружевом платья дам, звучит музыка, а изящные и остроумные кавалеры спешат пригласить на танец.

39. Откровение

Король Эдуард слыл великим мудрецом, и не раз удивлял всех приближенных глубиной своих суждений. Однажды он хитро подмигнул им и задал вопрос:

— Как вы думаете, почему меня любят все подданные?

Придворные, не зная, что и ответить, лишь низко поклонились и промели по полу плащами.

— Не знаете? — засмеялся Эдуард. — А я понял! Они любят меня только из-за того, что я — их король!

И придворные снова почтительно склонились перед великой мудростью своего короля. Ведь они действительно не задумывались над этим вопросом и не знали, почему столько лет любили Эдуарда. А он, оказывается, это знал. Правда, и он не знал, что под плащами у придворных спрятаны кинжалы, и что их любовь к нему будет продолжаться всего лишь несколько минут.

40. Дракон

Старый дракон издыхал. Он нашел удобную, довольно сухую пещеру, и забравшись в нее, утешал себя воспоминаниями. Сейчас у него было достаточно времени на анализ и сравнение. А сравнение прошлого с настоящим выглядело неутешительно. Нынче и охота была совсем не та, что в юности, и дичь поизмельчала. Ну где сейчас найдешь дичь, достойную порядочного дракона? А козявками разными замучаешься, пока досыта наешься. Наверное, поэтому и крылья рано отказали. А крылья отказали — считай, совсем хана. Разве без них, по земле ползая, угонишься за живностью, которая бегает по лесам? Вот и ищи другой рацион. Речку высосешь, а что в зубах застрянет, то и твое. Или эти двуногие жучки, которые жилища себе кучками строят. Противные они, эти жучки, вонючие и невкусные. Но чего не сожрешь с голодухи? Зато если уж нашел кучку их жилищ, можно обмануть желудок, набив его подобной дрянью.

Старый дракон хорошо изучил повадки животных, и невольно вспомнилось, как забавно ведут себя такие жучки при появлении дракона. Обязательно высыпают навстречу всей толпой, смешно кланяются, что-то пищат по-своему и как будто даже угощение предлагают. Иногда рогатеньких букашек, которые обычно пасутся вокруг их муравейников. Но это редко, чаще — какую-нибудь свою же жучиху помоложе. И дракон уже привык, доставив себе маленькое удовольствие столь потешным зрелищем, сначала слизнуть то, чем угощают, а потом набить брюхо остальными. А сейчас и это кончилось. Его пищей оставалась лишь живность, случайно забредающая в пещеру, да иногда вылизывал летучих мышей с потолка и крыс из складок кожи. Но осталось, видимо, недолго, и дракон, сознавая это, спокойно ждал своего часа.

И вдруг однажды у входа в пещеру появился блестящий двуногий жучок, который махал лапками и назойливо верещал:

— Эй, дракон! Выходи на битву!

Дракон подумал, что надо бы его сожрать — все лишние калории. Но вылезать ради одного жучка, пожалуй, не имело смысла. И решил подождать — может, насекомое само приблизится. И действительно, оно двинулось к дракону, продолжая жужжать:

— Выходи, чудовище! Ужо я проучу тебя, как разорять деревни!

Ох, как не хотелось выходить из полузабытья, так уютно скрашенного молодыми воспоминаниями. Но жучок не унимался, и дракон почувствовал, как его прямо в нос тычут какой-то соломинкой. Тогда он открыл пасть и нехотя тяпнул двуногое. Только панцирь у него оказался почему-то очень твердым, и обломился гнилой кончик зуба. Было больно, обидно и очень досадно. А жучок продолжал все так же противно верещать и приставать.

— Тьфу, пропасть, ну и времена! Издохнуть, и то спокойно не дадут! — простонал дракон и пополз в болото.

41. Производственная травма

При дворе царя Варфоломея случилось несчастье. Его казначей так рьяно растаскивал казенное добро, что надорвался и набил себе горб.

— Ах, неприятность какая! — сокрушался царь. — Что ж теперь делать-то?

— Да уж, нехорошо. Очень даже некрасиво! — осуждающе кивали бояре.

— Чего уж красивого в горбе! — соглашался Варфоломей. — И пострадал-то, бедняжка на работе. Да еще и в неурочное время трудился, ночей не спал. Надо помочь ему, выделить средства для лечения.

— Выделим! — единодушно приговорили бояре, и тут же оживленно засуетились, стараясь вылезти друг перед дружкой. — А казначеем теперь кого назначишь? В казне-то еще кое-что осталось.

— А чего назначать? — зевнул Варфоломей. — Пусть и дальше трудится. Специалист опытный, самоотверженный — на работе себя не жалел. Из прошлых ошибок сумеет сделать для себя выводы. А что горбатый — то ведь рано или поздно должен исправиться.

42. Дороги прогресса

После долгих и утомительных войн великий азиатский владыка решил встретиться для переговоров с великим европейским владыкой. Беседа проходила в теплой, дружественной обстановке, стороны вполне договорились о нужном им временном перемирии, но перед самым расставанием азиатский владыка ядовито пошутил:

— А в принципе, ваше сопротивление не имеет смысла. Мы же все равно, рано или поздно, должны одолеть вас. Посмотрите на небо. Солнце приходит с востока и побеждает ночь на западе. Ночь приходит с востока, и гасит день на западе…

Европейский владыка долго размышлял над этими словами, проверял их и так, и эдак, и пришел к выводу, что хитрый азиат прав. И что единственным аргументом, способным опрокинуть его доводы, был бы тот случай, если Земля вдруг окажется круглой. Тогда ведь не разберешься, что откуда идет, и что где побеждает. Поэтому великий европейский владыка созвал всех пиратов и честных моряков, приказал им плыть куда глаза глядят, и разузнать, не круглая ли Земля?

Пираты и честные моряки поплыли куда глаза глядят, и узнали, что Земля действительно круглая. А на всякий случай еще и открыли Америку.

43. Вольная республика

Возмущенный кровавыми злодеяниями тирана Дионисия, народ взялся за мечи, сверг диктатора и провозгласил вольную республику. Первым президентом ее стал Архей, главный предводитель восставших. Но сразу же после его избрания второй предводитель, Мархей, сумел неопровержимо доказать народу, что Архей мечтает стать новым тираном. Возмущенная толпа снова взялась за мечи и истребила Архея. Мархей, занявший его пост, просидел на нем недолго. Третий предводитель, Дархей, тут же открыл людям, что и он метит в диктаторы. Те, разумеется, опять взялись за мечи, и вместо изрубленного Мархея провозгласили президентом Дархея.

Потом в президентском кресле по очереди посидели четвертый, пятый и шестой предводители, и только седьмой из них, Зархей, оказался более расторопным. И быстренько объявил всех прочих уцелевших предводителей явными кандидатами в тираны. А когда толпа с энтузиазмом взялась за мечи и измельчила их, Зархей разъяснил, что теперь, за неимением предводителей, тиранической власти может возжаждать любой другой, и поэтому вполне логичным шагом было мечи у народа отобрать.

Кроме того, он раскрыл людям глаза на новую угрозу их вольной республике. Ведь если уничтожили всех явных кандидатов в диктаторы, значит остались тайные — куда более опасные. И для их поиска пришлось создавать тайную полицию, тут же начавшую весьма эффективно вылавливать и истреблять всех, обладающих хоть малейшими тираническими задатками. Многим, правда, постепенно начинало казаться, что потенциальных тиранов обнаруживается слишком уж много. Но вслух этого не говорили, да и вообще теперь старались привлекать к себе поменьше внимания. А то вдруг выяснится, что и ты сам где-нибудь в глубинах подсознания метишь в диктаторы?

Вольная республика жила и процветала, десятками тысяч уничтожая несостоявшихся кровавых тиранов.

44. Вериги

Жили некогда два брата, Жан и Жак. Один отличался крайним благочестием, а другой — крайним беспутством. Свою долю наследства Жан отдал в монастырь и принял постриг. А Жак свою долю быстро промотал и удрал от кредиторов в крестовые походы. Встретились они через двадцать лет.

— Я все это время жил подвижником, — сообщил о себе изможденный Жан.

— Я тоже совершил немало подвигов, — кивнул цветущий Жак.

— Я всю жизнь ношу на теле эти вериги.

— А я латы. Они, пожалуй, потяжелее будут.

— Я напутствовал в мир иной многих грешников.

— Я, наверное, побольше. Уж скольких туда отправил — со счета сбился.

— Я наставлял на путь истинный негодяев. Правда, многие потом снова сходят с пути истинного.

— Ну, те-то, кого наставил я, грешить уже больше никогда не станут.

— Я утолял страждущих и согревал своим теплом замерзающих.

— О, скольких я страждущих баб утолил и согрел, даже не упомню.

— Я постоянно открывал для себя новые духовные богатства.

— Насчет богатств мне тоже везло. После каждой победы все новые и новые.

— Мне удалось достичь чистоты помыслов, избежать соблазнов и уберечься от грехов.

— Чудесно! — искренне порадовался за него Жак. — Значит, в раю будем вместе. Мне за подвиги тоже все грехи уже простили, и прошлые, и будущие.

— Да, — вздохнул Жан, — и все же мало я успел сделал на пути благочестия. Пожалуй, надо будет принять еще обет молчания. Прощай, брат!

— И я сделал еще маловато, — согласился Жак. — Сейчас как раз готовят новый крестовый поход. Так что прощай, братишка!

45. Рыцарь и смерть

С позором изгнанный со службы, проигравшийся до нитки, лишенный наследства и потрясенный изменой невесты, рыцарь фон Макс искал смерти. Он нашел ее на старом кладбище. Смерть сидела за треснувшей надгробной плитой и разбирала груды своих бумаг.

— Здравствуй, Смерть! Я искал тебя! — воодушевленно воскликнул фон Макс.

— Короче. Что вам угодно? — буркнула Смерть, не удостоив его взгляда.

— Как это — что? — опешил фон Макс. — Раз искал, следовательно, хочу умереть.

— Ладно, — недовольно скривилась Смерть. — Валяйте, только побыстрее, я занята. Давайте документы. Паспорт, справку о рождения, справки с места работы и места жительства…

— Но… у меня нет никаких справок, — совсем растерялся фон Макс.

— Нет, так и разговаривать не о чем, — равнодушно пожала плечами Смерть и снова углубилась в бумаги.

— Так зачем же справки, если я и так живой! — возмутился фон Макс. — А хочу умереть.

— Мало ли, кто чего хочет! — возразила Смерть. — И кто вас знает, живой вы или нет?

— Но… но я же дышу, — попробовал возражать фон Макс.

— Ну и что? Тесто тоже дышит.

— А у меня в груди стучит!

— Так и в часах стучит. И вообще, мало ли, кто и где стучит?

— А я… а я… — фон Макс лихорадочно старался найти нужные аргументы, и вдруг, озаренный решением, выхватил меч и пронзил себя насквозь. — Видите! Из меня кровь льется!

— Да что вы безобразничаете, гражданин! — рассердилась Смерть, сгребая подальше от брызг свои бумаги. — Ну и что тут такого? Бурдюк проткни — и из него тоже польется.

— Но я же себя насквозь пронзил! Теперь-то вы просто обязаны мною заняться!

— Я никому ничего не обязана! Мало ли, кто себя пронзить захочет, а я — отвечай, возись, да? — проворчала Смерть, собрала с плиты бумаги и заковыляла прочь.

— Постойте! Куда же вы! — в отчаянии завопил ей вслед фон Макс, стоя на четвереньках и силясь вытащить из себя меч. — Да вы посмотрите, какую я себе рану нанес! Разве я смогу жить с такой дырой?

— А мне какое дело? Сам дырявил. Как хочешь, так и живи. — отмахнулась Смерть и ушла.

Вот так он и жил.

46. Охота на ведьм

Однажды король Уильям начал в своем государстве охоту на ведьм. Ведьмы, естественно, переполошились и ринулись за границу, в государство короля Марвина, где и получили политическое убежище. Уильям счел этот шаг Марвина враждебным и объявил ему войну. Но в генеральном сражении над армией Уильяма вдруг показалось целое полчище ведьм на метелках и забросало ее сверху кирпичами.

Завоевав королевство Уильяма, Марвин принимал поздравления. Однако кое-кто из осторожных придворный все же высказал обеспокоенность:

— Победа — вещь хорошая… Только вот как бы нам из-за этих ведьм не нажить неприятностей с самим папой римским!

— Ведьмы? — удивленно переспросил их Марвин. — Неужели в моем королевстве действительно есть ведьмы? Что ж вы мне раньше не сказали? Если так, то пора, наверное, начать на них охоту.

47. Остроумие

Принц Эдуард слыл записным остряком и чрезвычайно любил все острое — острые ощущения, острые шутки, острую еду. И поскольку слыл человеком остроумным, решил однажды соединить все эти острые удовольствия вместе, подсыпав папаше в пищу толченого стекла.

Когда в результате такой проделки королем стал сам Эдуард, он пришел к выводу, что острое довольно вредно для здоровья, и изменил прежние привычки. Напрочь исключил из своего рациона острые блюда, а любителям острых ощущений, позволяющим себе острые шутки по поводу самой остроумной выходки его юности, приказал рубить головы тупым мечом.

48. Экономия

Царь Берендей был человеком очень бережливым и без крайней нужды не тратил ни одной копейки. Но когда его дворец, много лет не знавший ремонта, совсем обветшал и со дня на день грозил развалиться, тут уж волей-неволей пришлось раскошеливаться. А, подсчитав, во что обойдется капитальная перестройка аварийного сооружения, царь за голову схватился. И принялся выискивать, за счет чего можно сократить столь катастрофические расходы. Кое-что удалось выгадать на дешевом кирпиче, немножко — на рабочей силе, чуть-чуть на отделке. Но в общей массе экономия все равно выглядела слишком ничтожной. И вдруг привалила удача — при разборке старых конструкций оказалось, что одна из стен сохранилась относительно хорошо и выглядела еще довольно прочной.

Ликующий царь Берендей даже приказал на радостях выдать рабочим двойную порцию каши, а стену не рушить и пристраивать к ней все остальное. А когда дворец был сдан в эксплуатацию, и в честь новоселья начался торжественный ужин, старая стена рухнула, увлекая за собой всю новую постройку и бесплатно похоронив царя Берендея, его родню и приближенных. К счастью, немногих, так как ужин, конечно же, был очень скромным, и пригласили на него всего лишь несколько человек.

49. Семейное счастье

Когда Иванушка-дурачок привел к себе после свадьбы Марью-Искусницу, от сказал:

— Ну вот, милая, теперь ты хозяйка в доме!

Марья-Искусница с восторгом хотела было согласиться, но вдруг заподозрила, что в его словах может скрываться какой-то подвох. И на всякий случай возразила:

— Почему это — я?! Нет уж, ты хозяин в доме!

Так они с самой свадьбы потом и спорили. И прожили жизнь в полном согласии.

50. Бессмертие

Когда престарелого короля, поддерживая под руки, вывели к войску и усадили на лошадь, чтобы вдохновить армию перед битвой, смирная королевская кобыла вдруг перевозбудилась, почуяв запах кавалерийских жеребцов, вырвала у пажей поводья и понесла вскачь. Воины немало удивились, что их дряхлый король решил лично возглавить атаку, дружно ринулись вслед за кобылой и опрокинули врага.

И лишь тогда заметили, что король с перепугу помер. Перед ним торжественно склонили знамена и объявили, что только величайший герой всех времен, даже будучи мертвым, способен вести свою армию к победе. Поэтому специально для него придумали новый титул — Бессмертный.

Потом принесли присягу наследнику. И тоже единогласно присвоили ему титул Бессмертного. Ведь и он, разумеется, был величайшим героем всех времен, а значит вполне мог вести армию к победе в любом состоянии, как живом, так и мертвом.

51. Кавалер

В сонный провинциальный городок приехал как-то по своим делам блестящий придворный кавалер де Гильом. В него пылко влюбились сразу десять местных дам — стоило лишь им сопоставить кавалера с собственными расплывшимися мужьями, страдающими одышкой и запорами. Дамы бегали за де Гильомом до тех пор, пока он не согласился их соблазнить. Мужьям, разумеется, это не понравилось, и они вызвали кавалера на дуэль. И когда в назначенный час они сошлись на пустыре, всех своих расплывшихся противников, страдающих одышкой и запорами, придворный кавалер нанизал на шпагу безо всякого труда.

Но стоило об этом узнать женам, они взвыли от жалости к своим благоверным, толпой прибежали к кавалеру де Гильому, избили, искусали, выцарапали глаза, и искололи булавками. И лишь сполна насладившись отмщением этому столичному выскочке, они победно удалились, утирая скорбные слезки с разгоряченных лиц и гордо задрав хлюпающие носики.

52. Пираты

Пираты Гайнанского архипелага совершенно обнаглели. Они грабили и топили все торговые суда, попадавшие в их радиус действий. Они дограбились и дотопились до того, что сильно поредевшие корабли купцов вообще перестали заглядывать в Гайнанский архипелаг, зная, что там их наверняка ограбят и потопят.

Тогда пираты созвали береговое братство, долго обсуждали катастрофическую ситуацию и решили запретить хищнический грабеж и потопление торговых судов. Они нашли где-то еще не раскуренную красную книгу, переписали в нее еще не потопленные корабли и постановили, чтобы они плодились и размножались, восстанавливая купеческое поголовье. На отстрел, отграб и оттоп каждого судна теперь нужно было получать лицензию у берегового братства, а браконьеров решили строго наказывать вплоть до вручения черной метки.

53. Пещерная живопись

Племя зимовало в пещере. Охотники спали у костра или ласкали женщин. Детишки наблюдали, как это делается. А юношей старики учили рисовать на стенах.

— А почему мы изображаем только мамонтов, быков, оленей и других животных, а людей нет? — поинтересовался один из юнцов. — У меня уже неплохо получается. Я мог бы нарисовать, например, какую-нибудь из наших женщин. Или то, как вождь сейчас забавляется с двумя моими сестрами…

— Бесстыдник! — взревел вождь, от возмущения забывший о своих партнершах и схватившийся за дубину. — А ты подумал, что скажут о нас потомки? Увидят твою пещерную живопись, и обнаружат, что мы ходили голые, что бабы у нас были общие, и сочтут нас совершенно безнравственными людьми. Нет, я решительно запрещаю тебе рисовать всякую порнографию!

54. Отец

Когда граф Фиораванти заметил, что его дочь с кем-то согрешила, предпринимать какие-либо предупредительные меры было уже поздно. Но, сообразив, что будущему ребенку все равно понадобится отец, граф призвал свое чадо и сказал:

— Назови мне, кто этот подлец, и клянусь, я заставлю его жениться на тебе!

— Ах, батюшка! Он забрался ко мне ночью, и я не видела его лица, — скромно потупилась дочь. — Но мне кажется, что в той же обстановке и в темноте я узнала бы его и на ощупь.

В следующие несколько недель граф пропустил через ее покои всех слуг, вассалов, соседей и друзей, после чего снова призвал свое чадо и спросил:

— Ну что, ты узнала, кто же отец моего внука?

— Да, батюшка, — радостно улыбнулась дочь. — Пусть это будет синьор Пентичелли. У него лучше всех получается.

55. Кредит

Князь Гвидон занял у ростовщика Самуила крупную сумму денег. А когда пришло время платить, взял у ростовщика Мафусаила вдвое большую сумму и вернул долг Самуилу. Самуил был настолько удивлен и обрадован своевременным возвратом, что через несколько лет охотно ссудил князя Гвидона суммой, вдвое большей, чем была взята у Мафусаила.

А наследники князя Гвидона регулярно брали в долг у наследников Мафусаила для уплаты наследникам Самуила, и аккуратно занимали у наследников Самуила для возврата наследникам Мафусаила. И все были довольны.

56. Культура

Когда князь Пупыркин вернулся из посольства во Францию, он рассказывал супруге:

— Представляешь, мон шер ами, какой культурный народ! Там любой горожанин лопочет по-французски похлеще наших придворных! Но хозяевам даже этого показалось мало, и они демонстрировали мне крестьян, которые тоже вовсю шпарили по-французски. И крестьянских детишек, едва научившихся ходить, но уже прекрасно знающих французский. С крестьянами-то еще ладно, хотя я и заподозрил уже, что меня надувают, но еще сомневался. А уж с детишками они явно перестарались. Зачем, спрашивается, разве я и без того их культуры не заметил бы?

57. Гуманист

Когда к королю Францу приводили побежденного врага или бунтовщика, ставили на колени и смиренно излагали просьбу казнить или миловать, король торжественно объявлял:

— Милую!

По этому сигналу палач махал топором, и голова провинившегося катилась к ногам его величества. После чего король Франц имел обыкновение разъяснять приближенным, как гуманно он поступает:

— Осужденный всегда так радуется прощению — и умирает в прекрасном настроении. Понимаете, у самого на душе хорошо, когда делаешь людям что-то приятное.

58. Провожатый

Дворянин де-ля-Пистоль был назначен сопровождать и охранять в дальней поездке девицу де Шантан. На первом же ночлеге де-ля-Пистоль сразу набросился на девицу де Шантан и овладел ею.

— Ах, сударь! — возмутилась девица де Шантан. — Я-то думала, что вы настоящий дворянин!

— Простите, сударыня, бес попутал! — бормотал смущенный де-ля-Пистоль. — Я ведь тоже думал, что вы настоящая девица. Иначе, честное слово дворянина, ни за что не позарился бы.

59. Воля провидения

Раз пять или шесть смутьяны и заговорщики во главе с неуловимым бунтовщиком Маккарони пытались взорвать короля Сигизмунда, но всякий раз его величество спасала какая-нибудь непредвиденная случайность. А окончательно он уверовал в волю провидения, когда неуловимый бунтовщик Маккарони оказался все же уловимым и предстал перед королевским судом. Торжествующий Сигизмунд приговорил его к сожжению, самолично примчался на казнь и от великой радости принялся бегать вокруг костра, собственноручно подкидывая дрова и выкрикивая в лицо погибающего врага, что пути провидения неисповедимы, и против воли провидения не попрешь.

Увы, против воли провидения действительно не попрешь, и пути его в самом деле неисповедимы. Потому что для избавления от мучений своего главаря смутьяны и заговорщики сумели тайком заложить в костер бочку взрывчатки.

60. Инквизитор

Инквизитор Якоб был железной личностью. По эффективности истребления ведьм он не знал себе равных. Он не пил хмельного, спал по три часа в сутки, ел урывками, чуждался всяких развлечений, и с раннего утра до поздней ночи занимался только одним делом — упорно, одну за другой, уничтожал ведьм. Была у него единственная маленькая слабость — инквизитор имел обыкновение лично обыскивать всех симпатичных подозреваемых и над их прелестями наставительно подшучивал:

— Жаркое из тебя, милашечка, попадет в желудок дьявола. Только боюсь, оно будет слегка пережаренным.

Выявив и истребив всех ведьм в государстве, Якоб отнюдь не успокоился и поехал продолжать свою работу в колонии. Жаркое из него попало в желудки дикарей. Но оно было ужасно недожаренным. Просто, можно сказать, полусырым. Какой ужас!

61. Шкуры драконов

Рыцарь Джон всю свою жизнь сражался с драконами и убил их аж восемь штук. Это принесло ему бессмертную славу, упоминание в песнях, радикулит и ни гроша денег. Даже собственное хозяйство во время походов совсем развалилось, замок обветшал, и Джон вынужден был ютиться в каком-то уцелевшем сарае вместе с женой, сыном и восемью драконьими шкурами.

Тогда он придумал совсем продать фамильные развалины, на вырученные деньги переоборудовал сарай в мастерскую, нанял нескольких хороших кожевников и начал из драконьих шкур делать дамские сумочки.

Прошел всего год. Джон стал самым богатым человеком королевства. Ему был пожалован титул герцога. В прихожей его дворца, о роскоши которого ходили легенды, считали за честь потолкаться самые знатные дамы и вельможи, а через свои обширные связи он заправлял политикой не только своего, но и соседних государств. Хотя вся драконья кожа была уже израсходована, и сумочки делались теперь из обычной коровьей — с изображением дракона на фирменных этикетках, продукция Джона все так же шла нарасхват и стоила бешеные деньги, а вместо прежнего сарая была построена огромная мануфактура с филиалами в нескольких городах.

Хорошенько все взвесив и обдумав, сын герцога Джона решил не тратить драгоценных лет молодости на всякую нечисть, и сразу заняться выпуском штанов из чертовой кожи.

62. Муки творчества

Граф Сигетти решил заняться искусством и погрузился в муки творчества. Он мучился и творил, мучился и творил, мучился и творил. Он совсем измучился, и все же творил. Потом он такого натворил!.. И отмучился.

63. Отставка

Фельдмаршалу Гутенбергу предложили уйти в отставку по причине преклонных лет и состояния здоровья. Все его попытки доказать королю, что он мужчина еще хоть куда и вполне способен командовать армией, закончились неудачей. Король его только на смех поднял. Тогда фельдмаршал напросился на аудиенцию к королеве и доказал ей, что он мужчина еще хоть куда. Отставка была отменена.

64. Голова

— Ох, не сносить тебе головы! — говорили все родные принцу Ардариху, беспутному гуляке, повесе и бузотеру. Они ошиблись. Принц не только сносил свою голову до состояния глубокой ветхости, но и посносил головы им самим.

65. Конфуз

Как-то граф де Бурзиль, известный по прозвищу “неуемное брюхо”, изрядно перебрав за королевским столом, вызвался на пари высосать залпом бочонок пива. А придворные, обрадовавшись такому развлечению и желая над ним подшутить, подсунули ему бочонок пороха. И когда граф де Бурзиль все-таки высосал его залпом, королевский шут, прославившийся своими оригинальными каламбурами, дал ему закурить. Ну и конфуз приключился!

66. Авгиевы конюшни

Чтобы очистить от накопившегося дерьма конюшни царя Авгия, знаменитый герой древности Геракл пустил туда под напором воду двух соседних рек. И изобрел таким образом первый в мире ватерклозет.

67. Леший

Однажды студиозус Игнатий решил подшутить над приятелем, который должен был приехать к нему поздно вечером. Написал ему, чтобы тот был осторожнее, потому что в их краях завелся леший, пугающий странников, а в назначенный день заранее притаился в придорожной чаще. Как только показался приятель, Игнатий принялся дико хохотать, ухать, вопить и подвывать. Приятель заорал от ужаса, и его перепуганная лошадь понеслась во весь дух. Довольный Игнатий потирал руки, предвкушая, как будет расписывать подробности розыгрыша, но тут кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел что-то большое, темное и лохматое.

— Тебе что, делать больше нечего? — спросило это большое, темное и лохматое. И покрутило лохматым пальцем у лохматого виска…

Когда ошалевший приятель на взмыленной лошади прискакал к дому Игнатия, он уже застал там студиозуса. Тоже почему-то совершенно ошалевшего и настолько взмыленного, будто тот по крайней мере бежал наперегонки с его лошадью.

68. Мода

Императрица Тереза, в свободное от развлечений время правившая страной, была, конечно же, абсолютной законодательницей дамской моды и непререкаемым авторитетом в этой области. Поэтому когда она однажды на пиру случайно пролила на платье бокал вина, все дамы тотчас же опрокинули на себя по аналогичному бокалу, а главные модницы даже по бутылке.

Когда по пути на очередной бал платье императрицы нечаянно зацепилось за гвоздь, все дамы немедленно нашли по подходящему гвоздю и сделали точно такие же дыры. А главные модницы даже по несколько.

Когда у Терезы начало слабеть зрение, тут же пошла мода на очки, а главные модницы стали носить морские подзорные трубы. Позже дамы, глядя на императрицу, принялись усердно вырывать себе зубы, а главные модницы выпиливали настоящие челюсти и покупали вставные. Потом вошли в моду искусственные морщины и седина, ожирение и одышка. А главные модницы даже спали на льду, чтобы заработать натуральный радикулит, и курили чай с куриным пометом для модного порока сердца.

На похороны императрицы дамы пришли в изящных лакированных гробах. И тут вдруг увидели, что безнадежно отстали от моды. Потому что наследницей Терезы стала ее двухмесячная правнучка, и главных модниц уже приволокли в изящных пеленках — теперь они кричали “уа-уа” и временами издавали модное зловоние.

69. Русалки

У русалок недоброй славой пользовалось одно место возле песчаного плеса, где в лунные ночи так чудесно серебрятся водоросли… На этот плес приходил дивный юноша с золотыми волосами. Своими песнями, нежным голосом и глубокими, как омут, глазами, против которых невозможно устоять, он подманивал неосторожных русалок, а потом мог защекотать их и утащить к себе на сушу, где ходко торговал русалочьими чучелами, а потроха сбывал подешевке в окрестные рыбные лавки.

70. Эликсир жизни

Король Филимер на досуге любил заняться алхимией, покопаться в трудах чернокнижников, и вообще не чужд был научной деятельности. И однажды загорелся он идеей найти эликсир жизни, ее экстракт. Несколько лет не выходил он из своих мрачных подземелий, давно пользующихся у народа дурной славой. Одни опыты следовали за другими. Он собирал в пробирки кровь самых жизнерадостных, ловил ретортой последнее дыхание юных, пытался извлечь реактивами ароматы лучших цветов и сконцентрировать в колбе буйство дикого коня. Все эксперименты кончились неудачей. Жизнь не хотела собираться в колбах и ретортах. Кровь сворачивалась бурыми потеками. Цветы превращались в зловонную грязь. Дыхания и голоса замирали могильной тишиной. И тогда Филимер призвал дьявола, предложив ему душу за эликсир жизни.

Дьявол не преминул откликнуться и тут же явился, раздвинув плечом кладку стен. Галантно улыбнувшись королю, он счел нужным уточнить:

— Что вы имеете в виду под эликсиром жизни?

— Я имею в виду вещество, концентрирующее целую жизнь в одной капле. Вещество, вобравшее в себя и вечную молодость, и мудрость старости. Вещество, способное наполнить любого жаждой жизни и открывающее все ее радости.

Дьявол понимающе улыбнулся, кивнул и протянул склянку, в которой перекатывалась одна единственная капля. Жадно поднес ее к губам Филимер, но выпив, выразил недоумение:

— Разве это эликсир жизни? Я почему-то ничего не чувствую.

— Выйди из подземелья, — посоветовал, улыбнувшись, дьявол.

Король поднялся по лестнице, и едва открыл тяжелую дверь, как сырой воздух закружил ему голову. Струи теплого дождя хлестанули в лицо и заставили засмеяться от счастья. Окружающий лес обрушил море шумов и мокрых свежих запахов, а на опушке посреди этого великолепия и буйства природы, танцевала под дождем девушка в промокшем платье, не ведая, что за ней кто-то наблюдает.

— Что это за вещество? — восхищенно ахнул Филимер, грудь которого одновременно распирали восторг, радость жизни и такая жажда прекрасного, которая возможна разве что в цветущей юности.

— Ты выпил яд, — спокойно пояснил дьявол. — Поэтому вся оставшаяся жизнь сконцентрировалась у тебя в нескольких последних мгновениях. Поэтому и проснулась в тебе такая жажда жизни, и открылись все радости, которых ты раньше не замечал. Ведь по-настоящему у вас ценится только то, что вы теряете. Ну что, а теперь пойдем… — улыбнулся дьявол, раздвигая плечом кладку подземелья.

71. Осада

Герт наголову разбил войско Бурдеса. А тот с оставшимися солдатами засел в крепости и защищался, благо припасов было в избытке.

— Хорошо! — заявил Герт после очередного отбитого штурма. — Я потерял много воинов, и больше не потеряю ни одного. Подожду, пока ты сам сдашься.

И началась осада. Минуло лет пятьдесят, а она еще продолжалась. Там, где стояли отряды Герта, выросли деревни, зазеленели сады и пашни. Солдаты переженились, наплодили детей и внуков. По вечерам к Герту сходились старики-офицеры, выслушивали очередной приказ на продолжение осады и разбредались по своим селениям, где дымились очаги, раздавался детский смех, и парни за кустами подстерегали девушек. Иногда делегация осаждающих ходила к крепости и предлагала Бурдесу сдаться. Выслушивала отказ и возвращалась. Старикам, не пойми зачем живущим в крепости и никого не пускающим к себе, детишки показывали языки, женщины сплетничали об их нравах, а молодежь сочиняла страшные небылицы и насмешливые частушки.

Но осажденных, как и тех, кто начинал осаду, становилось все меньше. Они старились, дряхлели и умирали. Когда похоронили последнего из прежних соратников Герта, он с кладбища завернул к вражеским воротам и увидел, что там тоже остался один только Бурдес. Герт еще раз предложил ему капитулировать, обещая место в общинной богадельне, но старый солдат Бурдес лишь красноречиво посмотрел на свое выцветшее знамя, вьющееся на башне. И тогда испугался Герт, что может умереть раньше Бурдеса, так и не взяв крепости. Разослал по деревням сыновей и собрал все население — всех потомков своего почившего воинства. Глянул с крыльца — и возрадовался. Раз в десять их было больше, чем прежних солдат. Где уж противиться такой силе старику Бурдесу?

И рассказал им Герт, как и зачем обосновались здесь их предки. Объяснил, что все они, в сущности, воины, и не просто живут тут, а держат в осаде крепость. А старик, в этой крепости обитающий — не просто чудак, выживший из ума, а их давний исконный враг. Загомонили жители, обрадовались — так вот, чего не хватало им в жизни-то! Вот он кто, их обидчик и оскорбитель, корень всех зол! Вот она — возможность покрыть себя славой и войти в историю!

На бой все вместе собрались, даже дети — разве откажешь соплякам в таком развлечении? Оружие ржавое из чуланов повытаскивали, кому не хватило — нового наковали. А как вооружились, сразу и не узнать — сильные стали, подтянутые, блестящие! Одно слово — воины, а не крестьяне какие-нибудь. Все женщины на шеях виснут, а потом и сами распалились, дреколье похватали, Бурдеса проклятого по-своему, по-бабьи поносят и на расправу требуют. Взяли сыновья и внуки Герта под руки, и огромное войско на приступ двинулось.

А Бурдес в это время часовым на башне стоял — больше-то ведь некому. Увидел атаку начавшуюся и, кряхтя, еле-еле ногами перебирая, начал спускаться вниз. Осаждающие до стен дошли, лестницы приставили и полезли. Кричат, пихаются — всем интересно. С шуточками баб подсаживают, за ляжки пощипывая. Забрались на стены, Герта кое-как втащили и возопили в честь желанной победы. А когда принялись старое линялое знамя на трофеи сдирать, Бурдес наконец-то добрел до пороховых погребов и взорвал крепость.

72. Высокая цель

— Я возьму штурмом и разрушу проклятый замок злого Тролля! — воскликнул могучий Хоттерн, отправляясь в поход с огромным войском. Гиблые леса поглотили воинов Хоттерна, болезни унесли одних, звери искалечили других, непогода доконала третьих. Лишь с небольшой дружиной дошел Хоттерн до стен замка.

— Я не смогу взять штурмом замок злого Тролля, но хотя бы истреблю его солдат! — выкрикнул отчаянный Хоттерн, бросаясь в атаку, Камнеметные машины и туча стрел встретили рыцарей Хоттерна, и не стало у него дружины.

— Я не смогу истребить солдат злого Тролля, но буду рубить их, пока хватит сил! Все же кому-то другому будет легче! — прорычал упрямый Хоттерн, направляя коня на самых сильных вражеских рыцарей. Камни сломали его оружие, а стрелы убили коня и ранили его самого.

— Я не смогу рубиться с войском злого Тролля, но я убью хотя бы одного его воина! — прохрипел обессилевший Хоттерн и с обломком меча побрел к ближайшему тщедушному солдатику. Но силы покидали его, и обломок меча он тоже выронил.

— Я не смогу убить даже одного воина. Но я искалечу его, все же кому-то другому будет легче, — прошептал израненный Хоттерн, с усилием делая шаг за шагом. Солдат бросил копье и пронзил Хоттерна. И последнее, что увидел он, упав на землю, был здоровенный паук, копошащийся в луже его крови.

— Ну хоть это я смогу сделать! — выдохнул умирающий Хоттерн и раздавил паука. Он уже не видел, как из сплетения паутинок вырвалась большая зеленая муха…

Вскоре злой Тролль и весь гарнизон его замка вымерли от жестокой дизентерии.

73. Статуя

Одна девушка мечтала о большой любви, сильной, чистой и благородной — такой, о которой обычно рассказывают книги. Но в обыденности ей встречались лишь гораздо более слабые образцы этого чувства, и девушку охватил страх, что она так и состарится, не встретив своего избранника. Тогда она обратилась к колдунье — нельзя ли ей как-то сохранить молодость и красоту до того момента, как она отыщет настоящую любовь. Колдунья долго думала, чесала в голове и копалась в старых заплесневелых фолиантах. Наконец, она пришла к выводу, что это возможно — нужно лишь превратить девушку в статую. А заклинание настроить на определенную силу любви, как только у какого-нибудь человека, увидевшего статую, чувства превысят заданную величину, колдовство спадет, и она вновь оживет.

Самоотверженная девушка согласилась с ее планом, купила кусок мрамора под пьедестал и долго репетировала перед зеркалом, в какой позе она будет лучше выглядеть и сможет пробудить в зрителях настоящую любовь. А в ночь, когда звезды на небосклоне заняли подходящее положение, был совершен необходимый ритуал. Девушка разделась, прихорошилась напоследок, встала на пьедестале в виде античной богини и замерла. А колдунья намазала ее своими зельями и прочла заклинания. Волшебство вполне удалось, и через пару минут живое тело превратилось в мрамор.

Но дальше ей не повезло. Сначала прекрасная статуя попала в частную коллекцию старого извращенца, коллекционирующего эротические произведения искусства. Потом при ремонте дома его наследниками попала в подвал и надолго была там забыта. Потом, проданная с молотка, пылилась в запасниках музея. И наконец, как подделку под антик — неизвестного автора и не имеющую никакой древности, а значит и особой ценности, ее установили в городском парке. А мальчишки-хулиганы отбили ей руки и на интимных местах выцарапали весьма откровенные пояснительные надписи. Так что теперь она уже вряд ли способна вызвать у кого-либо требуемые чувства. Хотя с ее запросами, может, оно и лучше оставаться статуей при нынешнем понимании любви?

74. Философия

Как-то раз на перекрестке дорог повстречались два философа, идущие из разных городов. По костюму одного было видно, что его закидывали тухлыми помидорами, а по синякам другого — что его угощали камнями. Когда они присели отдохнуть и разговорились, первый философ, оглядев коллегу, глубокомысленно изрек:

— Да, на слова истины люди реагируют по-разному. Иногда они говорят спасибо и улыбаются. Хотя чаще — глядят недоуменно.

— Это не страшно, — рассудил второй. — Даже на великих мыслителей часто глядели недоуменно.

— Мне приходилось видеть, как люди на глазах становились лучше и добрее, — мечтательно продолжал первый. — И того, кто научил их этому, забрасывали цветами!.. — покосившись на свой костюм и синяки собеседника, он поправился. — Хотя чаще все-таки тухлыми помидорами и камнями.

— Но ведь и это не страшно! — воодушевленно подхватил второй. — Даже великих мыслителей часто закидывали тухлыми помидорами и камнями.

Потом они переглянулись и дружно вздохнули:

— Только вот жаль, что когда их закидывают помидорами и камнями, великие мыслители еще не знают, что они — великие. Ведь не одних великих закидывают…

75. Череп

Десять лет воевали между собой короли Рихард и Огден. Удача клонила знамена то в одну, то в другую сторону. То Огден громил Рихарда, то Рихард, переформировав армию, заставлял отступать Огдена. Но однажды счастье отвернулось от Огдена совсем. Измена довершила то, чего не смогли сделать мечи противника. Его преемник, вступив на трон, обратился к Рихарду с предложением мира, а в подтверждение дружеских намерений прислал ему чашу, сделанную из черепа Огдена.

В тот день король Рихард впервые за долгие годы слонялся по замку без дела, и впервые с начала войны напился допьяна. Он заперся один, поставив на столе присланную чашу и сказал ей:

— Ты был достойным противником, Огден! Не так, ой не так мне хотелось бы с тобой встретиться… Но ты умер, так и не побежденный, пусть хоть это служит тебе утешением. Пожалуй, ты был единственным достойным моим противником. Но тебя убили, а я остался. И не знаю, что же теперь, без тебя, делать мне? Давай же выпьем с тобой, Огден. За тебя, которого я так и не смог одолеть! — Рихард налил череп вином и чокнулся с ним простым солдатским стаканом.

76. Рабы

Вальтер, молодой раб, сын раба, внук раба и правнук раба, бежал. Его поймали рабы, высланные в погоню старшиной рабов, избили и приволокли в рабский поселок. Тут же возмущенная толпа рабов окружила его. Отец, поседевший от горя, рыдал:

— О, позор! Как же ты смог на такое решиться, сын? Ты опозорил не только меня, перешедшего нашему господину по наследству, не только свою мать, купленную за большие деньги, ты опозорил весь наш честный рабский род, веками, по крупицам создававший безупречную рабскую репутацию! Так будь же ты проклят, я отрекаюсь от тебя!

Старейшины рабов укоризненно качали головами:

— Ах, юный негодяй! Ты предал светлую память всех наших предков, которые были честными, послушными рабами! Ты предал клятвы верности, приносимые нами хозяину и его предкам! Ты наплевал на рабскую честь и перечеркнул лучшие традиции рабства! Будь же ты проклят, отщепенец, недостойный носить высокое имя настоящего раба!

Как вихрь, ворвалась в толпу растрепанная невеста Вальтера и с воплем вцепилась ему в волосы:

— Ишь чего, подлец, выдумал! Ты что, вообразил себя лучше всех нас? Решил, что мы, честные рабы, уже не ровня тебе, свободному? Или счел, что я тоже стану предательницей и побегу, как послушная собачонка, вслед за предателем? Что я ради тебя брошу родину, где покоятся кости всех моих близких, примерных и послушных рабов? Будь же ты проклят, предатель своего рода, своего ремесла и нашего высокого рабского имени!

Беглого отщепенца Вальтера разгневанные рабы забили камнями. А потом, преисполненные чувством выполненного долга, торжественно дали себя высечь за то, что нанесли ущерб рабовладельцу.

77. Напутствие

Когда рыцарь Кольгард уходил в крестовый поход, он преклонил колено перед своей возлюбленной, мадмуазель Глорией, и она напутствовала его вдохновенными словами:

— Возвращайся с победой! Пусть рука твоя не знает промаха, и пусть навечно обнимет тебя моя любовь! — повинуясь внезапному душевному порыву, она сорвала со своей изящной шейки белый шелковый шарф и повязала его красивым бантом на локоть кавалера.

Шли годы. Мадмуазель Глория терпеливо ждала. И однажды дворецкий доложил, что в гостиной ее ожидает какой-то рыцарь. Она бросилась со всех ног, но рыцарь оказался незнакомым — одноглазый, хромой, покрытый шрамами, он вылавливал вшей из подшлемника и стакан за стаканом опрокидывал в себя поданное вино.

— Вы… от Кольгарда? — пролепетала мадмуазель Глория, силясь унять запыхавшееся дыхание.

— А вы не родственница ли ему будете? — замявшись, прохрипел рыцарь.

— Нет… — выдавила она.

— Тогда легче, можно без реверансов, — облегченно вздохнул воин. — В общем, велено передать, что Кольгард плохо кончил. Попал в плен к шайке сарацин, и они принялись спорить, повесить его или отпустить за выкуп. Уже хотели было согласиться на выкуп, потому что для повешения не нашлось подходящей веревки, но в последнюю минуту кто-то заметил шелковый шарф, который этот олух всегда таскал на правой руке. На шарфе и вздернули…

78. Весна

Марите выскочила из натопленной по-зимнему избы на крыльцо, и весенняя тугая прохлада обожгла ее, добираясь до самых колен. Она выплеснула воду из таза, поставила к стене веник и оглянулась, вытирая душный пот и убирая под чепец непослушные локоны. Царила весна. На глазах съеживались сугробы, и сосульки на крышах текли, будто опущенные носы старых дев в приступе насморка. И снегирь скакал тусклым, поблекшим пятном по темнеющему насту. Весна волной захватила и саму Марите, и она, опьянев от шалого ветра и шалой капели, сбежала вниз по крыльцу и тронула снег босой ногой. Жгучая, сладостная игла самой весны будто пронзила ее насквозь… Тут же смутившись и опасливо покосившись на окна, она затерла свой след и хотела уже бежать назад в избу. Но на секунду задержалась, бросив еще один жадный взгляд на окрестности…

Там, на фоне леса, сбросившего снежные оковы, на фоне реки, уже начавшей взламывать лед, сквозь царство всесильной весны скакал на вороном коне рыцарь в серебристых доспехах! Его юное лицо сосредоточенно вглядывалось вперед, ясно показывая, что путь перед ним лежит дальний, и что едет он по какому-то важному делу. Рука с тонкими пальцами властно покоилась на древке копья, а солнечные зайчики, ничуть не считаясь с его рыцарским положением, вовсю ласкались и резвились на сверкающих латах. И так непохож был его стройный стан на кряжистые туловища знакомых лесорубов, так непохожа его рука на их узловатые пальцы, так непохож был его чистый взгляд на их взгляды — то лукавые, то похотливые, то пьяные… Рыцарь давно уже скрылся за лесом, а Марите все еще стояла на крыльце и глядела ему вслед, захлебываясь весенним возбуждающим воздухом.

Теперь весна царила в ней самой, и прежде, чем заснуть, она вдруг представила, как этот рыцарь на обратном пути остановится у их дома. Как он попросит ковш воды. И как он изумится, разглядев под обликом простой крестьянки душу Марите. Как встретятся их глаза… А потом… потом сладко сжималось сердце. Будто от прикосновения босой ноги к талому весеннему снегу…

А потом природа расцвела, взбесились птицы в садах, заливая ночи своим пением. А цветы дурманили морями густых ароматов. И Марите часами простаивала на крыльце, каждый день, каждую минуту готовая к появлению своего рыцаря и боящаяся его пропустить. Домой она шла лишь тогда, когда сон и усталость совсем морили ее, но воздух, пропитанный весенней страстью, настигал ее и в постели. И снова приходили те же грезы. Ковш воды. Встретившиеся глаза. А птицы и цветы подталкивали к новым, все более откровенным подробностям, где одежда Марите оказывалась сваленной на полу вместе с доспехами, а тонкие рыцарские пальцы ласкали так же нежно, как теплый ветерок…

А потом пришло лето и принесло зной. Он отуплял и сковывал желания, оставляя на их месте только усталость, равнодушие и пустоту. Теперь от солнца приходилось прятаться в тень, а когда все же требовалось выйти на крыльцо, Марите безучастно окидывала взглядом пожухлый от жары лес, обмелевшую речку и пыльную дорогу. Эта дорожная пыль, то и дело поднимаемая в воздух тяжелым, душным ветром, садилась на одежду, грязным осадком покрывала ноги, въедалась в трещины загрубевших и потрескавшихся от летней работы пальцев.

Она снова вдруг вспомнила о рыцаре ранней осенью, когда повеяло прохладой, и дожди оживили пусть слабые, но такие же волнующие тени былых шалых запахов. Снова ворвались в бессонные ночи сладкие, греховные грезы. И снова сверкающий рыцарь увозил ее в дальние страны на своем вороном коне. Но осень быстро брала свое. Хлесткий колючий ветер быстро прогонял с заветного крыльца. А потом закружились первые снежинки, и холод совсем загнал ее в стены дома. Теперь Марите старалась в свободное время жаться к очагу — простому и надежному источнику тепла. Правда, иногда причудливые языки пламени напоминали ей полузабытого гордого рыцаря, но они тут же меняли свои зыбкие очертания, не скрывая нереальности этих видений. А в реальности на крыльце выл ветер, да и кому, собственно, может быть дело до какого-то проезжего рыцаря в начищенных доспехах?

А потом пришла зима…

79. Викинги

Викинги, суровые бородатые воины, свирепые бродяги соленых северных туманов, мускулистые хищники, увешанные оружием, на своих стремительных кораблях с драконьими мордами неслышно, мягко, словно стая волков, скользнули в южные моря. Раскрылся ажурный занавес белой пены прибоя и чаек, и перед северными убийцами предстала волшебная страна…

Край чудес. Дворцы вздымали вверх изящные крыши, цвели сады, и теплый ветерок перемешивал в воздухе их пряные запахи. Жизнерадостные бубенцы вьючных животных пели о богатом базаре. Беспечный звон гитар убаюкивал поэзией изысканной любви. Благовест монастырских колоколов успокаивал прихожан своей фундаментальностью. Гомон многолюдных толп разносился далеко, как гомон лежбища морского зверя, не подозревающего о приближении охотников… Губы хищников чуть скривились в непривычных гримасах улыбок. С легким шелестом поползли отточенные мечи из ножен. С плавным скрипом прошуршали по прибрежному песку смоленые носы черных кораблей, украшенные драконьими мордами…

Рушились от ударов таранов изящные дворцы, и по коридорам их неслась в панике нарядная знать, преследуемая хрясткими ударами. Горели сады, и порывы ветра кружили в воздухе удушающую гарь облетающих цветов. Звонко лопались в огне струны гитар, и певчие птицы тревожно перекликались, разлетаясь кто куда. Охрипшими от ужаса голосами орали женщины, не ощущая, как им задирали юбки и умоляя лишь о жизни. Забрызганные кровью колокола монастырей глухо гудели окоченевшими трупами звонарей, качающимися под ветром на их веревках…

Награбив груды добра, хищники раздумали возвращаться домой. Слишком уж хорошо было в этой стране, где земля рожала дважды в год, а богатства осталось еще столько, что оно никак не умещались в кораблях с драконьими носами. И викинги остались жить в захваченном краю. Выросли новые дома на месте сожженных. Восстановились разрушенные стены городов. Награбленные вещи заняли свои места в домах новых владельцев. На каждом шагу викингов ждали удивительные открытия. Они вдруг обнаружили, что пышные и мягкие одежды могут быть удобнее стальных кольчуг. Обнаружили, что жизнь в роскоши таит в себе не меньше удовольствий, чем суровая доблесть побед и лишений. Открыли, что получить женщину куда приятнее и интереснее в уютном будуаре после тонких ритуалов ухаживания, чем в луже крови под угрозой ножа. Открыли обаяние красоты и очарование музыки. И опять расцвела страна. На добытые в набеге деньги вознеслись к небесам еще более изящные кровли дворцов. На удобренной золой почве выросли еще более пышные сады. На вакантные места погибших мастеров пришли со всех концов новые, еще более искусные ремесленники. На опустошенные базары поспешили новые, еще более богатые купцы.

И викинги, иногда еще потирая по привычке обритые подбородки, поднимали в своих дворцах бокалы за жизнь, за любовь, и за дальнейшее процветание своего прочного, незыблемого государства. Пиршественные залы уютно заливал свет каминов и канделябров, и поэтому трудно было что-нибудь разглядеть в ночной темноте окон. А за окнами шумело море. А с моря неслышно и мягко, словно стая волков, надвигались под латанными парусами черные смоленые корабли с драконьими мордами… Это плыли викинги, суровые бородатые воины, свирепые бродяги соленых северных туманов. Их обветренные губы чуть скривились в непривычных гримасах улыбок и с легким шелестом поползли из ножен длинные, отточенные мечи…

80. Заколдованное место

Одно место кто-то заколдовал. Кто — неизвестно, потому что это случилось очень давно. А в результате там завелись некие странные вирусы, и человек, побывавший на заколдованном месте, очень часто заражался мечтой. Быстро обнаружилось, что неведомые вирусы особенно активны весной, погожими летними ночами, а также на восходе и на закате солнца, что они передаются от одного к другому при общении, и иногда способны вызвать подлинные эпидемии мечты. Имелись и многочисленные летальные исходы — ведь человек запросто может погибнуть за свою мечту. Если, конечно, это действительно настоящая мечта, а не что-то другое, похожее по симптомам.

Но опасность эпидемий острой и хронической мечты общество сразу же осознало, и уже вскоре научилось с ними бороться: во-первых, санитарными кордонами, во-вторых, горькими пилюлями, в-третьих, изоляцией больных, и в-четвертых, прививками населения. Чтобы не заболеть всерьез, людям начали прививать какую-нибудь ослабленную форму мечты — например, о модной безделушке, мелких выгодах или служебном повышении на одну ступень. А для тех, кто все-таки захворал, несмотря на все меры профилактики, весьма эффективным оказалось грязелечение. Больного стали в несколько сеансов закидывать грязью, и он постепенно выздоравливал.

И опасность заколдованного места быстро пошла на убыль. Теперь средний, нормальный человек не заболевал там ничем. Кроме, разве что, насморка или радикулита — да и то, если имел неосторожность сидеть на сырой земле.

81. Счастье

Как-то раз графу Феликсу колдун подарил на день рождения Счастье. Но граф Феликс решительно не знал, что делать с таким подарком, поскольку и без того был молод и счастлив. Поэтому он сунул Счастье куда-то в шкаф, да и забыл о нем, закрутившись в бурлящем круговороте юности.

Со временем он, конечно, остепенился, обзавелся семьей, занял видное положение в обществе, и однажды, благоустраивая свой дом и разбирая старые вещи, наткнулся в шкафу на подаренное Счастье. Долго думал, куда бы его приспособить, и повесил на стену, вставив под стекло в красивую рамку. Где оно быстро примелькалось, и граф перестал его замечать в бесконечных будничных хлопотах.

Но годы брали свое, и как-то вечером постаревший граф Феликс, размышляя о былом, вдруг вспомнил, что где-то у него должно быть то самое Счастье. Тогда он занялся упорными поисками и действительно обнаружил его под запыленным стеклом в облупившейся и рассохшейся рамке. Конечно, Счастье тоже потеряло свой блеск, выцвело, пожелтело и сморщилось, но граф Феликс, несмотря на протесты домашних, привел рамку в порядок и водрузил на самом видном месте своего кабинета. И всякий раз, когда становилось особенно тоскливо, он подходил теперь сюда, бережно касался стекла старческой рукой и удовлетворенно вспоминал, что ведь было же и у него свое собственное, неповторимое Счастье.

82. Демократия

Однажды султан Сулейман объявил своим подданным, что дарует им полнейшую демократию. А потом приказал ловить всех, недовольных его правлением, и казнить без суда и следствия.

— Ведь я же за демократию, — пояснил он своему визирю. — А раз они против меня, значит — и против демократии. Да за такое достижение, как демократия, я любому глотку перережу!

83. Вопрос чести

Граф Монхорст и граф Триттен вызвали друг друга на дуэль. Перед поединком секунданты попытались помирить их, но тщетно. Ведь задет был вопрос чести.

Они выстрелили, и оба промахнулись. Их кинулись поздравлять с удачным исходом, но граф Монхорст с графом Дитрихом сочли себя неудовлетворенными и потребовали вторую пару пистолетов. Выстрелили — и опять промахнулись. Им дали третью пару. Выстрелили — и промахнулись. Дали четвертую — снова промахнулись… Где-то на пятисотой или шестисотой паре они наконец-то научились стрелять и убили друг друга. Весть об их подвиге во имя чести облетела все столичные газеты.

84. Дисциплина

Перед битвой генерал Фридрихсен приказал подчиненным:

— Подпустить противника поближе! Без моей команды огня не открывать!

Он сел на высоком холме и стал наблюдать, как неприятельское войско медленно разворачивается к наступлению. Ночь перед сражением выдалась бессонная, пришлось составлять диспозиции, проверять подготовку, готовить множество приказов и директив, А на солнышке генерала разморило, и он мало-помалу начал клевать носом. Разбудили Фридрихсена вражеские солдаты, стягивающие с него сапоги и срывающие ордена с мундира. Подчиненные оказались очень дисциплинированными и огня так и не открыли.

85. Омут

Когда по стране поползли тревожные слухи о том, что в тихом омуте завелись черти, правительство, собравшись на экстренное заседание и детально обсудив этот вопрос, немедленно выступило с резким опровержением. Премьер-министр, известный своей объективностью, заявил, что такие слухи будут пресекаться самым решительным образом, как явная клевета на отечественные тихие омуты.

— У нас нет ни малейших оснований давать нашим партнерам или нашим недругам какой-либо повод для сомнений в чистоте наших тихих омутов, — авторитетно резюмировал он. — Ну а всем заблуждающимся и сомневающимся мы готовы предоставить возможность самим попасть в этот тихий омут, и лично убедиться, что никаких чертей там нет.

86. Молодое вино

Барон Помпс безвыездно жил в своем замке Момпс и мирно правил доставшейся ему по наследству Момпспомпсляндией. Обычно он с утра до вечера занимался излюбленными делами, а именно трепал по щечкам смазливых крестьянок, большими сковородками кушал поджаренную колбаску и запивал молодым вином из любимой большой кружки. Однажды пришли к нему отцы-доминиканцы и спросили:

— Как ты живешь, барон Помпс?

— Я живу хорошо, — удовлетворенно кивнул барон Помпс, предложив им для подтверждения сказанного отведать своей колбаски и молодого вина. Отцы-доминиканцы почему-то отказались и принялись уточнять:

— А что же хорошего совершаешь ты в своей жизни?

— Разве вы не видите? — удивился барон Помпс. — Я ем поджаренную колбаску и запиваю молодым вином из любимой большой кружки.

— Ты неправильно живешь, барон Помпс, — возмутились отцы-доминиканцы. — Ведь ты обязан совершать подвиги, делать карьеру при дворе, заботиться о своей репутации, искать невесту, воспитать наследников, бороться за свой престиж, оставить о себе память и благопристойно вознестись на небо под причитания домочадцев, соболезнования общественности и напутствие нашей церкви.

Ответ барона Помпса оказался не очень внятным, потому что рот его был занят колбаской, а потом он и вовсе отвлекся, потому что по двору как раз проходила смазливая крестьянка, и требовалось срочно ущипнуть ее за щечку. Отцы-доминиканцы обиделись и уехали, а вскоре сам епископ прислал барону Помпсу письмо с увещеваниями и наставлениями. Правда, дворецкий успел его только распечатать, когда принесли поджаренную колбаску и любимую большую кружку с молодым вином. А после этого из письма, на котором стояла сковородка, уже ничего нельзя было разобрать.

Когда стало ясно, что увещевания и наставления епископа не подействовали, к барону Помпсу обратился архиепископ. Потом кардинал. Потом папа римский. Потом барона Помпса отлучили от церкви и объявили вне закона. Его антиобщественное поведение обсуждалось при всех дворах Европы. Шокированные горожане перемывали ему кости на всех базарах, а деревенские жители — во всех трактирах. Его осуждали со всех амвонов, художники наживали состояния, рисуя на него карикатуры, а издатели — печатая памфлеты о нем. Студенты шести крупнейших университетов бросили занятия, толпами ходили по улицам, били стекла и распевали убийственные эпиграммы про барона Помпса. Сто двенадцать человек в знак протеста против политики барона Помпса кончили жизнь самоубийством, еще триста пятьдесят шесть объявили голодовку. Он же ничего этого просто не знал. Он кушал поджаренную колбаску и запивал молодым вином из любимой большой кружки.

В конце концов, на барона Помпса направили небольшой крестовый поход. Но половина участников по дороге дезертировала, потому что богатой добычи поход не сулил, а тащиться не пойми куда за колбаской, вином и смазливыми крестьянками было вовсе не обязательно. Другая половина войска лишь немножко не добралась до Момпспомпсляндии и утонула при переправе через безымянную речушку. А барон Помпс в это время трепал по щечкам смазливых крестьянок и кушал принесенную ими шипящую и шкворчащую на сковороде вкусную колбаску, которую так приятно запить молодым вином из любимой большой кружки.

87. Хроника смутных времен

В одном королевстве жители ужасно разложились, и развелась масса всевозможной сволочи. Чтобы хоть как-то пресечь это безобразие, король призвал подданных прекратить разлагаться и обязал всех истреблять на корню различную сволочь, объявив ее вне закона. Жители королевства обрадовались, горячо поддержали его инициативу и тут же перебили друг дружку, обвиняя в сволочизме. После этого все они разложились.

88. Старинная легенда

Как-то давным-давно, в старые добрые времена, рыцарь Фроммер пришел к любимой своей, госпоже Ландер. Только было начали они возиться да миловаться, как стук в дверь, Это муж госпожи Ландер пришел. Рыцарь Фроммер под кроватью спрятался, а госпожа Ландер открывать пошла. Входит муж и говорит:

— Ну и копуша же ты, совсем обленилась! Столько ждать заставляешь!

Рыцарю Фроммеру эти слова, к даме сердца обращенные, показались весьма оскорбительными. Вылез он из-под кровати и вызвал господина Ландера на дуэль. Они тут же скрестили шпаги, и рыцарь Фроммер убил господина Ландера. А служанка Хильда, в замочную скважину подглядывавшая, как увидела, что господина Ландера убивают, за стражей побежала. Пришла стража во главе с алькальдом, старым, почтенным человеком, и стала рыцаря Фроммера арестовывать, чтобы голову ему отрубить. Но рыцарь Фроммер этого не захотел, убил алькальда — старого, почтенного человека, стражников тоже переколол и на лошади ускакал.

Прохожие как такое увидели, побежали к герцогу. А герцог в этом городе был очень благородный. Всего лишь один грешок за ним числился — тайком он в госпожу Ландер влюбился и супругу свою поэтому ядом извел. Но справедливость ценил он превыше всего, и господина Ландера изводить не стал — терпеливо ждал, пока тот сам копыта откинет или милая женушка его отравит, чтобы чин-чином можно было ей законное предложение сделать. А тут как увидел такое беззаконие и подлое смертоубийство, лично вскочил на коня и с двумя солдатами в погоню кинулся.

А тем временем мать госпожи Ландер и мать господина Фроммера встретились на мосту и давай поносить друг дружку. “Твой сын развратник! Он мою дочку соблазнил!” — кричит мать госпожи Ландер. А мать рыцаря Фроммера отвечает: “Твоя дочь сама шлюха и сына моего с панталыку сбила!” Тут они вцепились друг дружке в глотки, упали с моста и утонули. А отец рыцаря Фроммера и отец госпожи Ландер как узнали, что жены их утонули, обнялись и напились на радостях — да так крепко напились, что с перепою оба и померли. Служанка Хильда об этом на базаре услышала, разволновалась, домой прибежала, хотела немножко успокоительного шлепнуть, которое для своей госпожи готовила, но шлепнула впопыхах заместо успокоительного ту отраву, которую по приказу госпожи готовила для господина Ландера.

Ну а герцог с солдатами почти нагнал было рыцаря Фроммера. Только Фроммер, не будь дурак, солдатам кошелек с золотом бросил и крикнул, что это, дескать, лишь задаток. Солдаты такое дело смекнули, набросились на герцога и задушили его. А потом сами за кошелек подрались и зарезали друг дружку ножиками.

А госпожа Ландер как увидела, чем история оборачивается — муж убит, родители преставились, любимый в изгнание ускакал, а успокоительное ей не несут, отыскала развесистое, живописное дерево, выбрала на нем самую красивую ветвь да и повесилась. Молва о ней дошла до рыцаря Фроммера, он сразу же прискакал назад из изгнания, еле-еле через толпы зевак протиснулся и в знак своего глубочайшего чувства повесился рядышком с госпожой Ландер. А ветка, на которой они повисли, их тяжести не выдержала, обломилась и пришибла до смерти кучу горожан столпившихся.

Пень от того дерева до сих пор благоговейно сохраняют старожилы как символ всепобеждающей любви, и показывая его приезжим, рассказывают эту красивую легенду.

89. Ворон

Старый ворон любил сражения. Он жил на этой земле долго и успел выработать привычку летать за армиями в ожидании битвы. Найдя подходящий наблюдательный пункт, ворон с чисто спортивным интересом смотрел, какая сторона одержит верх. Прикидывал, чьих мертвецов будет больше. Потом он плотно обедал теми, за кем наблюдал, и за трапезой с высоты своего многолетнего опыта сравнивал это сражение с предыдущими и этих солдат с солдатами прошлых времен — какие жирнее и вкуснее.

Он давно привык к такой жизни и считал ее насыщенной и интересной, неторопливо перелетая из страны в страну вслед за передвижениями вооруженных людей — какая из армий идет на войну, а не на парад, он уже научился определять безошибочно. Вот и на этот раз не ошибся. С высокой сосны наблюдал, как сошлись два войска, как они теснили друг дружку, маневрировали, вводили резервы и оставили большое поле заваленным трупами. Тогда ворон расправил крылья, спланировал на эти груды и приступил к еде.

— Ах, гад… — прохрипел вдруг какой-то раненный солдат. Свистнула стрела, и ворон упал, нанизанный на нее. Он искренне удивился. Что плохого сделал он этим людям? Он ведь только наблюдал, как они сами убивают друг друга. А что питался их телами — так не пропадать же добру.

90. Мельницы

Идальго Алонзо Кехано по прозвищу Дон Кихот был побежден мельницами. Победив и искалечив его в бою, мельницы стали плодиться и размножаться. Одна за другой они обосновывались на окрестных холмах и махали своими крыльями. Мельницы плодили мельников в аккуратных колпаках с солидными животиками, которые сидели на порогах своих мельниц, грелись на солнышке и покуривали трубочки. Мельники приводили мельничих, широких в кости, основательных и необычайно сварливых. Мельничихи плодили мельничат, которые носились по лужам, потом набирались ума-разума и строили собственные мельницы. И вскоре на свете расплодилось столько мельниц, что последователям идальго Алонзо Кехано уже негде стало проехать.

ЭТОТ СКАНДАЛЬНЫЙ АНДЕГРАУНД

От смешного до великого

ПАУК

Кажется, все-таки комедия, причем в одном действии

Действующие лица:

Странник

Трактирщица

Актриса

Студент

Солдат

1-й, 2-й, 3-й, 4-й и другие посетители

На авансцене появляются действующие лица с баночками, скляночками, бутылочками. Первым выходит Студент.

Студент (к зрителям): Граждане, кто тут последний кровь сдавать?

(Выходит Солдат).

Солдат: Ты последний? Я за тобой. Что-то ты маловато.

Студент: Сколько положено. А вообще со студентов брать кровь — абсурд!

(Появляется Трактирщица).

Трактирщица: Кто крайний?

Солдат: Я… ишь, умный выискался! Со студентов! Вот с солдат брать — действительно чепуха!

Ты посуди — я присягу принял, я — защитник отечества…

Трактирщица: Вот еще, защитник нашелся! Да у нас и врагов-то, слава Пауку, не осталось! Вас вообще всех разогнать пора! Чем рассуждать, сдавай побольше! Глядишь — лучше жить станем!

Студент: А ты, небось, как в своем трактире, водичкой разбавила?

Трактирщица: Пообслуживаешь таких ублюдков, как ты, еще и не тому научишься. А кровь мою ты не трожь! Она получше, чем у некоторых!

Солдат: Нет, но если разобраться… (Выходит Актриса).

Трактирщица: Если разобраться, то вот у кого ведрами качать надо!

Актриса: Ну вот еще! Если актриса, то сразу и ведрами!

Трактирщица: За мной будете… гражданочка.

Актриса: А чего вы все ждете?

Студент: Да я не выяснил, кто последний…

Актриса: Ну, милый! Такое у нас бывает только в одном случае. Когда ты первый.

Студент (на публику): А эти?

Актриса: Эти, небось, давно сдали.

Трактирщица: Боже, счастье-то какое! В кои веки свою кровь сдать без очереди! В парикмахерскую успею, в прачечную…

Солдат: Эй, студент, не копошись!

Актриса: Не задерживай очередь!

Все удаляются со своими баночками за кулисы. На сцене — картина таверны. Стойка, несколько столиков. За стойкой Трактирщица. Появляется Странник то ли монах, то ли расстрига, то ли просто бродяга.

Странник: Здравствуй, дочь моя!

Трактирщица: Здравствуйте, святой отец.

Странник: Это что — кабак?!

Трактирщица: Это… это таверна.

Странник: Значит, кабак! И вино, небось, держите?

Трактирщица: Держим…

Странник: И эти… девки, небось, гулящие захаживают?

Трактирщица: Вообще-то не положено…

Странник: А если как на духу? В глаза смотри!

Трактирщица: Бывают…

Странник: И музыка?

Трактирщица: И музыка…

Странник: Значит — вертеп!

Трактирщица: Таверна…

Странник: Что ж, это место мне подходит.

Трактирщица: А вы сами… кто будете?

Странник: Я буду последним подлецом, если не скажу, что ты, дочь моя, самая очаровательная хозяйка во всех кабаках, где я побывал с предыдущего вторника.

Трактирщица: А вы…

Странник: Я странник.

Трактирщица: А я думала — вы святой отец.

Странник: Близко к истине. Если и не совсем святой, то великий праведник, ибо Господь дал человеку две ноги для передвижения по белу свету и лишь одну задницу для сидения на месте. Да и ту, чтобы не очень рассиживалась, обязал по совместительству выполнять целый ряд различных функций.

Трактирщица: И надолго вы к нам?

Странник: Это зависит не только от меня, но и от тебя, дочь моя, ибо неразделенная симпатия — все равно что пустая бутылка — полюбоваться можно, но никакого удовольствия.

Трактирщица: Подождите минуточку, я сейчас что-нибудь соображу. Например, яичницу.

Странник: Фу, что за невежество! Яичницу не соображают, ее жарят! А что касается сообразить, то подойдет вон то зелье. Подай сюда, и я научу, как это делается.

Трактирщица: Ох, уж извините, если что не так, совсем закрутилась. В прачечную, по магазинам, еще кровь сдавала — никакого здоровья не хватит.

Странник: Здоровье — важная вещь. За твое здоровье, дочь моя! Хотя донорство, по-моему, и не лучший способ проведения досуга, но помочь ближнему…

Трактирщица: Вы мне льстите, святой отец! Посчитать меня, простую смертную, близкой великому Пауку!

Странник: Пауку? У вас что — живет паук?

Трактирщица: Он нами правит.

Странник: И сосет вашу кровь?

Трактирщица: Мы сами сдаем. Нужно же ему чем-то питаться. Ой, так вы иностранец? Что ж вы сразу-то не сказали! Не стесняйтесь, наливайте еще!

Странник: Бедные дети мои! Значит, вы стонете под гнетом?

Трактирщица: Ну что вы! Это там, в ваших заграницах под гнетом. А мы, слава Богу, под Пауком.

Странник (разглядывает паутинку, привязанную к ее поясу): Позволь-ка полюбопытствовать… интересно. И что, у вас все на паутинках?

Трактирщица: Конечно. Посудите сами — что такое один человек? Он слаб. Он одинок. Как мало значит в мире одинокая женщина! А Паук связал нас в единое целое. Он сделал нас сильными. Он создал, можно сказать, новую историческую общность.

Странник: Дело поистине великое. В любой момент потянут за паутинку — и извольте получить приглашение на обед в качестве сардельки.

Трактирщица: Что вы, святой отец! Это пройденный этап. Ну было, лопал он всех подряд, чуть весь народ не скушал. Потом официально писали, что это у него была детская болезнь левизны. Хотя, между нами говоря, какая там болезнь! Молодой был, зеленый, вот и жрал, кого не лень. А сейчас остепенился, угомонился и вполне мирно правит.

Странник: Значит, полюбили его?

Трактирщица: Скажете тоже! Как же можно полюбить такое страшилище? Еще и прожорливое!

Странник: Ах, какой плохой Паук! Мы ему а-та-та сделаем! Это же жестоко — пить кровь такой очаровательной женщины!

Трактирщица: Не то что жестоко — без этого не проживешь, но в чем-то вы правы. С бедной, одинокой женщины можно было бы брать и поменьше.

Странник: Дочь моя, я чудесно умею заговаривать кровь. Дай-ка, я тебя поврачую (целует руку, потом выше, еще выше…)

Трактирщица: Святой отец, от вашего врачевания кружится голова.

Странник: Это не от врачевания, а от потери крови. Тебе нужно немножко полежать на широкой, мягкой кроватке.

Трактирщица: Как же я вас оставлю?

Странник: Зачем оставлять? Разве я могу бросить тебя в страданиях? Долг велит мне быть рядом.

Трактирщица: Ах, уговорили (развязывает паутинку).

Странник: А что, мы будем прямо здесь?

Трактирщица: Ну конечно нет, святой отец. Просто в это время я должна быть в таверне (привязывает паутинку к стойке). У нас, в паутине, жить можно, но если хочешь жить еще лучше, надо знать некоторые маленькие хитрости…

Странник: Маленькие такие… хитрости…

(Странник и Трактирщица уходят. Появляется Студент. Оглядывает пустой трактир, замечает привязанную паутинку. И моментально начинает поглощать напитки, пирожки, бутерброды. Выходит Странник. Студент не сразу, но замечает его).

Студент: А где… хозяйка?

Странник: Пошла котят резать.

Студент: За… зачем?

Странник: Как — зачем? На пирожки.

Студент: На… какие пирожки?

Странник: Обычные. С мясом. Неужели не вкусно было?

Студент: То-то… вкус у них… какой-то… странный…

Странник: Понятно — не химия ведь, не крахмал, а натуральный продукт! Котятки совсем молоденькие, слепенькие еще…

(Студент, зажав себе рот, выбегает. Входит Трактирщица).

Трактирщица: Что это с ним?

Странник: Блюет.

Трактирщица: С чего бы это?

Странник: Пирожков покушал.

Трактирщица: Но они же, кажется, еще не совсем протухли.

Странник: Дочь моя, когда сей отрок пришел в кабак, я по лицу его понял, что ему суждено сегодня блевать. Ну я и решил ускорить сей процесс, дабы не травить зря молодой организм и не переводить напрасно продукты. К тому же, в трезвом виде он нашел в себе силы выйти во двор, а не стал этого делать здесь.

Трактирщица: Ну ладно, пойду приведу себя в порядок.

Странник: Иди, дочь моя! Порядок — чудесная штука. Не зря же каждый стервец жаждет заполучить репутацию порядочного человека.

(Трактирщица уходит. Появляется Солдат).

Странник: Кого я вижу!

Солдат: А мы разве знакомы?

Странник: Нет. Поэтому я и спрашиваю — кого я вижу?

Солдат: Если еще не зеленых чертей, то солдата.

Странник: Да? И, небось, фронтовик?

Солдат: Было.

Странник: Так мы, небось, воевали вместе?

Солдат: А что, и ты воевал?

Странник: Ага. Только на другой стороне.

Солдат: Ну, брат! Вот так встреча! За такую не грешно и по стаканчику!

Странник: Изволь! Винца? Или уже привык — кровишки?

Солдат: Какой еще кровишки?

Странник: Кто ж знает, чем вам тут жалование платят…

Солдат: Скажешь тоже! Какое там жалование! Тьфу! Знаешь, почему к нам соседи не лезут? Боятся, что их армия, как нашу увидит, со смеху передохнет Или что мы в плен побежим сдаваться и сожрем все их запасы.

Странник: Что ж тогда ты этому симпатичному существу служишь?

Солдат: Нужно ведь кому-то служить.

Странник: Одна моя знакомая собака служила-служила, а в люди так и не произвели. Правда, чтобы утешить, сказали, что собака — друг человека.

Солдат: И то хорошо.

Странник: То-то и служба твоя хреновая. Не боишься, что пока пьешь, винтовку у тебя возьму и пальну?

Солдат: Не боюсь. В ней патронов нету.

Странник: Неужто все пропил?

Солдат: Нам их только по праздникам дают. Для салюта.

Странник: А! Ну хоть штыки оставили. Значит, все же любите вы своего Паука.

Солдат: Чего его любить, погань такую? Жалование — тьфу! С солдат кровь берут — додумались! Куда катимся?!

Странник: И не спорь, любите. Иначе или штыков бы у вас не было, или Паука. А раз есть, значит полезное животное ваш Паук.

Солдат: Польза-то, конечно, есть. Например, бесплатное здравоохранение. Разносчик заразы кто? Мухи. А он их уничтожил.

Странник: Ты что — философ? Ты — субъективный идеалист, да? Ты хочешь доказать мне, что вот эта туча мух существует лишь в моем воображении?

Солдат: Эти — существуют. А представь, сколько бы их было без Паука?

Странник: Ваш Паук их жрет?

Солдат: И сам, и с помощью прессы.

Странник: Их жрут ваши газетчики?

Солдат: Нет, они выпускают газеты. Для битья мух.

Странник: Если дело только в этом, вам надо произвести переворот и поставить во главе страны липучку. А то служите черт знает кому!

Солдат: Да кому же еще у нас служить-то?

Странник: Да кому хочешь! Хочешь — Господу, хочешь — самому себе, а хочешь — придумай себе властительницу вот с такой задницей!

Солдат: Нет, уж лучше с головой.

Странник: С головами нынче труднее. Маскируются под задницы.

Солдат: Точно! Все через задницу! А ты интересный мужик! Мне сейчас опять на пост заступать — подождешь?

Странник: Чего ж не подождать? Что я, нехристь, скучать в таком месте. (входит Актриса, Солдат идет к выходу)… да еще в таком обществе! И вообще, в мире столько чепухи, что не понимаю, как в нем можно скучать?

Актриса: Счастливчик!

Странник: На жизнь не жалуюсь.

Актриса: И я не жалуюсь. Кому? И главное — зачем? Разве от этого что-то изменится?

Странник: Дочь моя, ты — великая грешница! Ибо жизнь принадлежит радости так же — как женщина мужчине. А жить в тоске — это хуже рукоблудия.

Актриса: Вы нездешний?

Странник: Я — странник.

Актриса: Странник? И куда же вы идете?

Странник: В данный момент я не иду. В данный момент я сижу. И изучаю качество местных напитков, людей и пауков.

Актриса: Люди, Паук… Все это так страшно…

Странник: Не то слово! Ужасно! Как представишь, что из такой милашки сосет соки какая-то скотина…

Актриса: Это неприятно, но смириться можно. Все-таки наша кровь идет на наше же благо…

Странник: Как же он вас ублажает? Всех сразу или по очереди?

Актриса: Простите, все время забываю, что вы нездешний. Паук создал систему. Он направляет нас на нужные участки работы, ликвидирует наметившиеся прорывы; не пускает нас туда, где наше пребывание вредно; изымает из общества преступников. Если бы не паутина, то кто регулировал бы нашу жизнь? (Появляется Трактирщица).

Трактирщица: Ну, как я выгляжу, святой отец?

Странник: Великолепно! И для полного совершенства тебе не хватает лишь одного…

Трактирщица: Чего же?

Странник: Сковородки в руках с чем-нибудь вкусненьким.

Трактирщица: Сейчас-сейчас… (Трактирщица уходит).

Актриса: Святой отец… Наверное, хорошо быть святым отцом?

Странник: Мне нравится. Правда, я лишен ваших паучьих благ…

Актриса: Благ достаточно недалекому существу, вроде этой женщины.

Странник: А тебе, дочь моя?

Актриса: А меня как раз это гнетет. Жизнь на паутинке… Предопределенность — сродни обреченности.

Странник: Ты несчастлива, дочь моя?

Актриса: Как сказать… Я актриса. Я могу на сцене пожить полной жизнью. Я чувствую себя свободной. Вокруг настоящие люди, а не марионетки. Я сама управляю своими действиями. Но роль сыграна, аплодисменты отзвучали, и все становится на свои места.

Странник: Бр-р-р! Что-то у вас все слишком сложно. Мне, бродяге, пожалуй, и не понять. Значит, паутина управляет людьми? А разве для этого не достаточно, например, совести?

Актриса: Где же вы найдете у людей совесть?

Странник: Неужто и совесть паук скушал?

Актриса: Паук? Знаете, возможно, вы и правы…

Странник: Это мое хобби — всегда быть возможно правым. Потому что всегда быть правым скучно.

Актриса: Совесть — альтернатива паутины. Это звучит как цитата. Наверное, вы очень мудрый человек.

Странник: Нам, странникам, без мудрости, что рыцарю без меча — ни идолища сокрушить, ни колбаски порезать.

Актриса: Ведь по-вашему получается, что Паук не необходим?

Странник: Дочь моя, в этом мире необходим только нос, ибо без него легко спутать дерьмо с повидлом.

Актриса: Знаете, я действительно начинаю верить вам, как святому…

Странник: Вера — великая вещь. Одна моя знакомая монашка так поверила в непорочное зачатие, что, проживая в полном одиночестве, каждую ночь предохранялась.

Актриса: Ах, святой отец! Мне приходилось играть принцессу, которую вызволяет рыцарь, рушащий царство дракона…

Странник: Очень любопытная сказка! Меня всегда интересовало, со сколькими головами у рыцаря родился первенец?

Актриса: Святой отец! Подскажите! Научите нас, как жить дальше! Я готова стать вашим апостолом, вашей прилежной ученицей…

Странник: Дочь моя, все прилежные ученицы — набитые дуры и ябеды. Все!

Актриса: Вы подарили мне луч света в темном царстве! Совесть! Всего только совесть — и нет царства Паука!

Странник: К совести неплохо прибавить еще ум и честь — персональные, а не единственные на всю эпоху.

Актриса: Да, мы великие грешники! Святой отец, я хочу покаяться…

Странник: Мой долг — удовлетворять желания паствы. На колени, дочь моя!.. Лучше на мои колени. Положи руку на сердце. Да не мою, свою… Хотя, можно и мою. Чувствуешь ли ты умиротворение?

Актриса: Да. Меня наполняет чувство свободы. Наверное, вы — очень сильный человек.

Странник: Сегодня малость уже подустал, но на святое дело еще сгожусь. Пойдем, дочь моя. А паутинку ты отвяжи…

Актриса: Можно не отвязывать, я сегодня выходная.

Странник: Нет уж! Знать, что тебя в самый интересный момент могут выдернуть…

(Странник уносит Актрису за кулисы. Входит Студент. Навстречу ему — Трактирщица.)

Трактирщица: Ну что, очухался?

Студент: А кто это был?

Трактирщица: Постоялец мой. Уж такой мудрец! Он-то не даст в обиду одинокую женщину.

Студент: Что вы, разве я когда-нибудь…

Трактирщица: То-то же! Ваши профессора против него — мелочь!

Студент: Интересно было бы с таким побеседовать. Он что, занят?

Трактирщица: Он? Сейчас гляну… (направляется вслед за Странником за кулисы и замирает, что-то там заметив) …Действительно. Занят.

Студент: С кем-то беседует? Или трудится?

Трактирщица: С кем-то… трудится.

Студент: А можно, я его подожду?

Трактирщица: Ну-ну… Подожди-подожди. (Трактирщица уходит. Появляется Актриса).

Студент: Он… свободен?

Актриса: О, да! Он совершенно свободен!

Студент: Простите, у вас паутинка отвязалась. Позвольте, я помогу…

Актриса: Да, все люди помогают друг другу вязать паутину, и лишь он один способен от нее избавить!

Студент: Это он вас так научил?

Актриса: Он подарил мне крылья! (Актриса убегает. Вваливается Странник).

Странник: О, сын мой! Ты пришел, чтобы я поздравил тебя с облегченьицем? Или еще разок поврачевать тебя методами нетрадиционной медицины?

Студент: Нет, я просто наслышан о вас и пришел поговорить.

Странник: А где дамочка, которая здесь была?

Студент: Упорхнула. Сказала, что вы подарили ей крылья.

Странник: Удивительно. Я всегда считал, что крылья растут в другом месте. Ну, слушаю тебя, сын мой.

Студент: Видите ли, я посвятил жизнь науке…

Странник: Похвально. Наука — сила! Не зря же любое правительство, прежде чем сделать очередную глупость, научно ее обосновывает.

Студент: Вы — приезжий, и я вижу, что вы не заштампованы ортодоксальной паучьей идеологией. А я — критически мыслящий человек…

Странник: Это же прекрасно! Ибо догматик скажет, что в наших стаканах что-то есть. Мы же, мысля критически, можем прийти к выводу, что через минуту там ничего не будет.

Студент: Ваш ход мысли нравится мне тем, что в конечном итоге ведет к удовлетворению насущных потребностей.

Странник: А чем занята твоя мысль, сын мой?

Студент: Я, как критически мыслящий человек, ищу ключ к совершенствованию нашей экономики. Чтобы крови сдавать меньше, а отдачу получать больше.

Странник: Достойно. Если над этой проблемой подумать еще лет двадцать, то можно прийти к ее предельному варианту — а что, если вообще обойтись без крови?

Студент: Очень ново. И оригинально. Вот что значит свежий взгляд! Но вы не учли специфику нашего общества. Как без крови будет жить Паук?

Странник: Потеря, достойная скорби всей мировой прогрессивной общественности.

Студент: Давайте разберемся. С одной стороны, жрет он куда больше, чем производит благ. Но он сожрал диктатора, который правил страной раньше.

Странник: А потом принялся за остальных?

Студент: Но ведь это потом. И по ошибке. Нужно же ему было набираться сил для борьбы с многочисленными врагами. Поймите, любое общество, ставящее во главе себя человека, автоматически порождает неравенство. Как бы его ни называли, это разновидность монархии. А у нас перед Пауком все равны. Поэтому именно у нас — общество равных возможностей. Самая полная демократия, самая подлинная.

Странник: Да уж, подлятинкой попахивает.

Студент: Что поделать! Естественная приспособляемость человека к окружающим условиям.

Странник: Во-во! Естественная привычка человека окружить себя окружающими условиями, а потом к ним приспосабливаться.

Студент: По-моему, это так тривиально.

Странник: Загадочно другое. Люди почему-то никак не могут приспособиться друг к другу, и из-за этого им приходится приспосабливаться к разным верблюдам, шакалам и паукам.

Студент: Вероятно, из-за того, что паук проще человека.

Странник: Уж кто может быть проще человека, вскармливающего своей кровью Паука!

Студент: Да, народ у нас простой, душевный. Не успеют за паутинку дернуть, а он уже и сам бежит — то кровь сдавать, то к очередному кардинальному улучшению жизни, а раньше — и на сожрание. Конечно, такой энтузиазм трогателен, но критически мыслящему человеку существовать в этих условиях очень нелегко.

Странник: Что уж там, занятие не из легких — в знак протеста портить себе кровь.

Студент: Не только себе, но и окружающим! Пусть он по вкусу догадается о необходимости реформ!

Странник: И добровольно сдохнет…

Студент: Может быть, и так!.. Хотя в этом случае надо разобраться, как же все-таки без Паука?

Странник: Иди, сын мой! Иди и разбирайся.

Студент: Но мне хотелось бы в полемике…

Странник: Иди, говорю. А то за неимением возможности прочистить тебе мозги мне придется еще раз прочистить твой желудок. (Студент послушно уходит) Хозяйка! Хозяюшка! (Появляется Трактирщица).

Трактирщица: Да?

Странник: Мне кажется, ты обо мне совсем забыла.

Трактирщица: Я? Забыла? А вы обо мне не забыли? Между прочим, та дамочка — не из порядочных.

Странник: Дочь моя, ты права. Она — великая грешница. И я обращал ее в истинную веру.

Трактирщица: Видела я, как обращали!

Странник: Что ты могла видеть, несчастная? Обращение — глубоко внутренний процесс. А когда грешнице открылся свет истины, она лишилась чувств, и я вынужден был делать ей искусственное вдувание изо рта в рот, массаж сердца и прочие целительные процедуры.

Трактирщица: Святой отец, а может, я тоже грешница?

Странник: Ты — величайшая грешница, ибо не спешишь восстановить силы, ушедшие на святое дело.

Трактирщица: Я уже исправляюсь. Видите — уже исправляюсь. А вы откроете и мне какую-нибудь истину?

Странник: Истина состоит в несовершенстве всего сущего. Ибо, вкушая плоды твоего кабака, я сожалею, что у кабаков нет ног, и они не могут сопровождать человека в дальних странствиях.

Трактирщица: Это поправимо, святой отец. У моей таверны нет ног, зато они есть у меня.

Странник: Дело в том, что если ноги кабаков пригодились бы человеку в скитаниях, то твоими, дочь моя, удобнее пользоваться в стационарном положении.

Трактирщица: Святой отец! Я — одинокая женщина, но имею кое-какие сбережения. И если вам так противен Паук, то в конце концов, мне нечего терять, кроме своей паутины.

Странник: Дочь моя! Опомнись! А как же твоя историческая общность?

Трактирщица: Общность — общностью, но я вдруг подумала, что жизнь без паутины имеет, наверное, свои прелести.

Странник: Ого! Видать, сила моего благословения оказалась столь велика, что ты сама начала изрекать мудрые мысли!

Трактирщица: Правда?

Странник: Такая же правда, как то, что моя кружка пуста.

Трактирщица: Заполнить пустоту кружки куда легче, чем пустоту одинокого сердца!

Странник: Дочь моя, осторожнее! Мудрость полилась у тебя через край!

Трактирщица: А вам не приходилось страдать от одиночества?

Странник: От моего одиночества обычно страдаю не я, а окружающие.

Трактирщица: А когда мне одиноко, я иногда слышу в своей душе какую-то особенную музыку…

Странник: Вот и чудесно! Так давай помузицируем вместе! (Запевает)

Один веселый, толстый кот

Любил по крышам шляться,

И кошек целый хоровод

Бежал к нему ласкаться.

Ему завидовал народ,

Грозил, что уши оборвет,

Но лезть на крышу — страх берет,

И лишь смеялся кот. Вот!

Один веселый толстый кот

Любил покушать сытно.

На завтрак лопал бутерброд

С мышами аппетитно.

Он говорил, что лишь урод

Гордится бременем забот —

Хоть кот был скот и обормот,

Но очень умный кот. Вот!

Один веселый толстый кот

Любил лихие пьянки,

И от него почти весь год

Разило валерьянкой.

А если сильно разберет,

Он людям беспардонно врет,

Что поступил служить на флот

И честь страны блюдет. Вот!

(Входит 1-й посетитель).

1-й посетитель: Я узнал, что здесь проживает святой отец…

Трактирщица: Проживает. А тебе-то что?

1-й посетитель: Я пришел просить помощи.

Странник: Ну, попроси.

1-й посетитель: Святой отец! Помогите! Меня искушают бесы! Они каждую ночь насылают мне непотребных женщин в непотребном виде!

Странник: Поистине, бесы — враги рода человеческого! Нет, чтобы прислать гражданину потребных симпатичных дамочек в потребном голом виде…

1-й посетитель: Святой отец, они таких и насылают!

Странник: Так чего ж тебе еще надо, извращенец? Иди и не морочь голову! (1-й посетитель уходит, появляется 2-й).

2-й посетитель: Благослови, святой отец!

Странник: На что?

2-й посетитель: Я хочу прожить так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы!

Странник: Иди с миром и живи!

2-й посетитель: И мне не будет мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы?

Странник: Ни капельки. Когда ты их проживешь, ни стыда, ни совести у тебя не останется. Ступай! (вслед за 2-м посетителем заходит 3-й).

3-й посетитель: Это вы — великий мудрец? Научите меня…

Странник: Чему?

3-й посетитель: Как начать жизнь заново?

Странник: Это очень трудно. Сначала зачни сам себя. Сам себя выноси. Сам себя роди. А потом сам себя воспитывай. Но перед процессом самозачатия не забудь поинтересоваться наследственностью партнера, а то опять родится дурачок. Иди отсюда! (3-й уходит, появляется 4-я посетительница).

4-я посетительница: Здесь принимает знаменитый экстрасенс?

Странник: Да. Принимает он именно здесь.

4-я посетительница: Я молю о помощи.

Странник: А на что жалуешься, дочь моя?

4-я посетительница: Апатия, подавленность, депрессия. Моя аура угнетена.

Странник: Посмотрим. Закрой глаза, дочь моя. Подними руки. (Щекочет ее). Ну вот, ты уже и смеешься!

4-я посетительница: Спасибо… А что со мной было?

Странник: Ничего страшного. Ты ее просто застудила. Не стоит сидеть голой аурой на сырой земле. (Вваливается целая толпа посетителей).

Толпа посетителей: О, великий гуру! Просвети! Научи, как достичь блаженства нирваны!

Странник: Это просто. Напилите досок. Набейте в них гвоздей. Помойте ноги, почистите зубы, ложитесь на гвозди, расслабьтесь и постарайтесь заснуть. Если не получится, не огорчайтесь. Считайте баранов, начиная с себя. Утром при помощи клещей и небольшого ломика отдерите себя от постели, и придет к вам такое блаженство, что нирвана по сравнению с ним — лишь общественная пельменная.

Толпа посетителей: О, великий гуру! (Входит Солдат, начинает разгонять посетителей. Они сразу бросаются наутек).

Солдат: А ну брысь! Брысь отсюда!.. Чего эта шпана к тебе привязалась?

Странник: Каждый развлекается, как умеет. Они — как умеют. И я — как умею.

Солдат: А я сейчас стоял на посту и все думал…

Странник: Ай-яй-яй! Разве можно отвлекаться от несения службы?

Солдат: Какая там служба! Тьфу! И представляешь, что надумал? А если б действительно правил кто-то с головой? Может, оно и лучше было б? Жалованье бы прибавил, службу настоящую организовал? А?

Странник: Еще чуть-чуть покумекать, сын мой, и ты, может, поймешь, что дети родятся не в капусте. (Вбегает Студент).

Студент: Святой отец, я понял! Понял! Нужно, чтобы во главе государства встали критически мыслящие люди!

Солдат: Ага, и до тебя дошло! Критически — это, может, и слишком, но мыслящие нужны!

Студент: Именно критически! Надо организовать партию критически мыслящих людей! (Появляется Актриса).

Актриса: Святой отец! Я обежала всех своих знакомых. Они приходили к вам, и все от вас без ума!

Странник: Те, что приходили? Если б только от меня!

Актриса: Я верю, что вы — тот рыцарь, который избавит нас от Паука!

Студент: И я считаю, что вы с вашей мудростью и авторитетом должны возглавить новую партию! А я готов стать вашим заместителем.

Трактирщица: А я считаю, что святому отцу нечего самому соваться во всякие дрязги. Для политики есть студенты, есть солдаты — если они, как обычно, между собой не передерутся. А святой отец у нас один. Его беречь надо. Ему на это время нужен тихий, надежный угол. Я не побоюсь этого слова — семейный угол.

Странник: Дети мои! Раз уж столько народу собралось в кабаке, то приступим к трапезе. И объясните толком, какого беса вам от меня нужно? (Все рассаживаются за столом).

Студент: Думаю, вы согласитесь со мной, что методы борьбы должны быть чисто демократическими?

Солдат: Чушь! Сожрут вас с вашей демократией, и все! По-моему, по-солдатски — штык в брюхо…

Студент: Штык! Как это грубо! Мы не можем уподобляться Пауку!

Солдат: Ну, огульно отвергать созданное Пауком тоже нельзя. Например, паутина — кто будет отрицать, что это удобное средство управления обществом?

Студент: Согласен. Но рассмотрим вопрос сдачи крови…

Солдат: Нормы просто идиотские!

Студент: А, кроме того, как она расходуется? Варварски, хищнически пожирается! А если подойти с умом, такое ценное сырье можно продавать за границу для изготовления всяких препаратов. Золотом будут платить! Валютой!

Актриса: Но все это второстепенно! Главное — нравственный аспект. В конечном итоге, жизнь каждого должна определяться не паутиной, а умом, честью и совестью.

Студент: Или умом, честью и совестью тех, кому доверены нити паутины.

Актриса: Наше счастье, что у нас есть святой отец, который сможет научить нас, как жить дальше!

Солдат: Вот ему я верю! Он — мужик с головой. С ним мы горы сдвинем!

Странник (поднимая стакан): Один мой знакомый мудрец говорил: только человек со сдвигом сдвигает горы. А умный любуется на них и сажает на склонах виноград. Делает из него вино и угощает друзей. И люди сдвигают кружки за его здоровье.

Актриса: За здоровье нашего избавителя!

Студент: Я раньше вас сказал, что он должен возглавить новую оппозиционную партию!

Трактирщица: И думать нечего. Другого такого человека не найти. Мы с ним, правда, еще не решили — останемся здесь или временно уедем за границу до победы демократии. Что касается управления государством, то я считаю так — в первую очередь мы с ним нанесем визиты соседям, чтобы установить с ними такие же дружественные отношения, как при Пауке…

Странник: Дочь моя, меня умиляет твоя готовность к подвигу.

Трактирщица: Ох, святой отец, всякая женщина готова к подвигу ради своего мужчины.

Странник: Увы, но к такому подвигу не готов я. Я еще не созрел для роли великомученика.

Актриса: Действительно! Уж, наверное, в своих личных отношениях, как и в управлении страной, святой отец и сам разберется.

Студент: Да. Как правильно отметил святой отец, всякие сдвигания гор чреваты. Общество к этому еще не готово. Демократизация должна идти постепенно.

Солдат: Но кое-что нужно сразу. Это о нормах по крови. Для солдат сократить!

Студент: И для учащихся.

Трактирщица: А для святого отца вообще отменить!

Актриса: Разумеется! Персонально!

Трактирщица: И для членов его семьи. Будущей семьи.

Актриса: Но главное — нравственное! Я думаю, что у ряда его ближайших учеников, я не побоюсь этого слова — апостолов, паутинки должны быть ослаблены.

Студент: Как заместитель председателя новой партии, я не возражаю.

Актриса: У меня будто выросли крылья! Хотите, я исполню арию из оперетты? С канканчиком!

Солдат: Нет, лучше нашу, походную!

Странник: Дети мои, раз мы не в театре и не в походе, а в кабаке, то и петь надо кабацкую! А ну-ка… (Запевает. Остальные пытаются подтягивать)

Эх, жизнь неуютная нынче,

Отчается бедный дурак,

Кто чуть поумнее, похнычет,

А умный заглянет в кабак.

За окнами слякоть и скука,

Поближе, друзья к очагу!

И жизнь — превосходная штука

В веселом застольном кругу.

Поднимем кабацкие кружки,

Утопим все беды в вине!

Моя дорогая подружка,

Присядь на колени ко мне!

Так сдвинем тяжелые кружки

За честных, веселых парней!

Хмельная моя хохотушка,

Прижмись ко мне, радость, сильней!

Тоска в наши души скребется,

Повесится бедный дурак,

Кто чуть поумней, сам загнется,

А умный залезет в кабак!

Тоска воцарилась на свете,

Покрыла мир серым плащом,

А мы веселимся, как дети,

И просим налить нам еще!

Поднимем кабацкие кружки.

Утопим все беды в вине!

Моя дорогая подружка,

Присядь на колени ко мне!..

Трактирщица: Святой отец… Я представила, как буду наигрывать вам у очага, когда вы будете отдыхать от государственных забот…

Странник: Дочь моя, да прозреешь ли ты, наконец?! Сама сидишь в паутине, а для меня спешишь соткать персональную. Пойми, несчастная, не живу я в паутине! Не живу!

Актриса: Правильно, святой отец! По пути к великой цели вы сами увидите, кто из ваших учеников чего стоит!

Студент: Да! Пробиваясь к вершинам власти…

Странник: Сын мой, путь к вершинам власти — это великий подвиг, ибо не каждый решится влезть в дерьмо по уши до конца дней своих. Тебе надо много молиться, герой!

Студент: Молиться? Кому?

Странник: Земле-матушке, чтобы выдержала на себе еще одного ублюдка.

Студент: Я хотел бы, чтобы вы пояснили…

Странник: Поясняю. Дети мои! Да пошли вы все в задницу! Реку вам так, ибо и Господь примерно так говорил. Когда Адам и Ева вкусили от плода познания, то, видать, почувствовали себя шибко умными и начали мудрость свою изливать словесами непрестанными, и достали они Господа, и сказал Он им: “Дети мои! Да пошли вы в задницу!”

Солдат: Верно, святой отец! Хватит болтовни!

Актриса: Долой Паука!

Солдат: Смерть ему!

Актриса: На баррикады! Я сама встану на баррикады, как Свобода Делакруа! Как считаете, если я обнажу грудь, я буду похожа на Свободу Делакруа?

Трактирщица: Милочка! Здесь не баррикады, а общественное место!

Солдат: Веди нас, святой отец!

Странник: Куда?

Актриса: На Паука!

Странник: Да на шута вы мне сдались? А?

Актриса: Но… но дать счастье народу…

Странник: Счастье? А причем здесь я? И Паук? У каждого народа то правительство, которого он заслужил. Которого ему хочется.

Солдат: Хочется? Не понимаю.

Странник: Что ж тут непонятного? Если общество посадило себе на шею изверга и убийцу, значит ему нужен убийца. Значит, каждый готов убивать и восторгаться красивым убийством. И испытывает особую форму оргазма от того, что этой ночью шлепнули не его, а соседа. Если потом правит бездельник, значит, народ хочет бездельника. Если на смену бездельнику приходит болтун, значит, народу нужен именно болтун. Если над обществом висит Паук, значит — ему нужен Паук. Оно вскормило этого Паука, вырастило его.

Солдат: Неправда! Народ можно запугать, терроризировать, властвовать силой!

Странник: Властвуют силой над теми, кто хочет, чтобы над ними властвовали силой. Потому что сила есть — ума не надо.

Актриса: Я считала, что вы пришли к нам, как избавитель!

Странник: А ты не замечала странной закономерности — что от каждого избавителя потом нужен новый избавитель? Боже, избавь нас от избавителей!

Студент: Народ может быть обманут!

Странник: Только в одном случае. Когда хочет быть обманутым. Чтобы и рыбку съесть, а как дойдет дело до остального, все свалить на обманщика. Это ж не пауки делают из вас душевных калек, а сами вы, душевные калеки, плодите и вскармливаете пауков.

Студент: Это… это оскорбление всего народа!

Странник: Брось, милый! Как можно оскорбить того, кто сам является оскорблением понятия “человек”?! Дочь моя, а ты чего закручинилась? Не дал тебе в красивую игрушку поиграться?

Трактирщица: Как вы можете?! Так обидеть одинокую женщину! Я отдала вам самое дорогое, а вы…

Странник: Ох! Ну и времечко, когда это оказывается дороже ума!

Актриса: Вы негодяй! Как я только могла поверить, что вы способны избавить нас от паутины?!

Странник: Как ты могла поверить, что вы вообще способны от нее избавиться? Если ты готова дергаться на ниточке, то наверняка найдется тот, кто за эту ниточку будет дергать. Если готова терпеть чужую дурь, то наверняка найдется тот, кто тебя этой дурью облагодетельствует.

Солдат: Шут гороховый! Так ты что, издевался над нами?

Странник: Конечно. А почему бы и нет, если вы сами в этой жизни предназначили себя для издевательства?

Студент: Как критически мыслящему человеку, вы мне противны!

Странник: Взаимно, дети мои. А поскольку вы тут привыкли сосуществовать с противным, то удалюсь я… Хозяюшка!..

Трактирщица: Я не желаю с вами разговаривать!

Странник: Ну тогда молча налей еще кружечку. Чтобы я отвязался. (К Актрисе). Дочь моя, не составишь компанию? Полежим, отдохнем перед дорожкой?… Ну, я ж не со зла. Глядишь, и помиримся… А?

Актриса: Да?… Ну что ж, так и быть… Пойдемте. (Прихватив кружку, Странник уводит Актрису).

Студент: Какая наглость! Да, я — критически мыслящий человек. Но так оплевать весь народ!

Солдат: Должно же быть в жизни хоть что-то святое! И разве не справедливо, что святое — это народ, то есть мы сами? За такие антинародные выпады, по-моему, нужно призвать его к ответу!

Студент: У нас вся армия такая умная? Или ты — исключение? А самого к какому ответу призовут за то, что ты тут кричал?

Солдат: Ну так что ж, стерпеть? Ты, может, и стерпишь, демократ несчастный! Заместителем клоуна себя назначил!

Студент: Я не намерен терпеть оскорблений! Поступок нашей соотечественницы меня просто шокировал!

Трактирщица: Подстилка! Ладно бы, с достойным человеком…

Студент: Разве не омерзительно — спать с тем, кто только что плюнул тебе в рожу? (Входит Актриса).

Актриса: А ты что, пробовал?

Студент: О, это вы… Извините, выйду на минуточку… проветрюсь… (Студент уходит).

Трактирщица: А за минуточку-то успеешь?

Солдат: А где… этот?

Актриса: А?… Спит… Свалился, как… как убитый…

Трактирщица: Перебрал, наверное.

Актриса: А?… Возможно…

Солдат: Что? Сначала спровоцировал нас, потом оплевал, а теперь дрыхнет? Ну я ему задам!

Трактирщица: Слушай, не дури! Арестуешь — все пропадем!

Солдат: Пинками растолкаю и вышвырну отсюда! Пусть катится, покуда цел! (Солдат выбегает).

Трактирщица: Ну и народ! Один — дуролом, того гляди, всех погубит. Другой — недоумок…

Актриса: Что?… Вы об этом?… Да, да…

Трактирщица: Болтуны проклятые. Размахались, а теперь что?

Актриса: Вы правы, вы правы… (Врывается Солдат).

Солдат: Люди! Люди!

Трактирщица: Ну чего тебе?

Солдат: Беда случилась. Этот… приезжий… мертв.

Трактирщица: Как — мертв? Ты что городишь?

Солдат: Мертв. Убит.

Актриса: Убит? Ты пьян, что ли?

Трактирщица: Да не может быть!

Солдат: Может. Произошло убийство.

Актриса: Какой ужас!

Солдат: Я подошел к нему — лежит. Ну я его… ногой. Он молчит. Я пригляделся — мертв! (Появляется Студент).

Актриса: Чудовищно!

Студент: Увы, это действительно чудовищно. Но не совсем точно. Вы подошли к нему. Он лежал. Вы его ударили. Только не ногой, а штыком. Я все видел.

Трактирщица: Убийца!

Актриса: Убийца!

Солдат: Нет. Я не убийца. Хотя действительно проткнул его штыком.

Трактирщица: Какой ужас! Он еще и оправдывается!

Солдат: Я его штыком, а он и не дернулся. Гляжу — а на горле паутинка затянута. Сильно затянута. Так затянуть мог только мужчина.

Актриса (на Студента): Господи! А на вид такой тихий!

Трактирщица: Молокосос, а на человека руку поднял!

Студент: Я-то?

Солдат: Ты, ты!

Студент: Да, паутинку затянул я. Подкрался. Взял паутинку. Раз!.. А он неподвижный. Пригляделся — прямо в сердце вот эта штучка торчит. Ножницы! Ну а потом шаги услышал — и под кровать. Ну, чьи ножнички-то? Кто же убийца?

Солдат: Докатились. Женщина — убийца!

Трактирщица: Я давно знала о вашем моральном облике. Но опуститься до такого!..

Актриса: Я… я хотела казнить предателя. Предателя идеи! Светлых идеалов! Я взяла ножницы! Я пошла с ним! Я ждала, пока он заснет! А он все не мог угомониться. Говорил, что мы — неплохая компания. Что если научимся быть людьми, то с нами можно подружиться. Потом выпить захотел. Начал пить и свалился. И хрипеть стал. И глаза на лоб. И пена изо рта. Мне плохо стало. Я не помню. Я испугалась. Я, кажется, ударила его ножницами и выбежала… Его отравили.

Солдат: Наконец-то ясно, кто же из нас убийца.

Трактирщица: Я же как лучше хотела. Он ведь и против народа, и против Паука…

Актриса: Стоп-стоп! Не все здесь чисто! Это ж она иностранца пригрела. Она нас в эту историю втравила.

Студент: А убила, чтобы скрыть свою преступную связь с ним!

Трактирщица: Что? Думаете, на бедную одинокую женщину можно все свалить? Ну, нет! А у нее тоже была связь! Я сама подглядывала!

Студент: И развратничать на баррикады рвалась…

Актриса: А сам лучше? Кто эти диссидентские разговоры завел?

Студент: Но я же за демократическую борьбу. Это вот он — террорист!

Трактирщица: Неужели еще не ясно, что мы все вместе повязаны?!

Студент: Что же получается? Начнут расследовать убийство — и все всплывет?

Актриса: Как — всплывет? Кроме нас четверых об этих разговорах никто не знает. Разве кто-нибудь из нас расскажет?

Трактирщица: Не прикидывайся наивной и не задавай детских вопросов.

Солдат: На соседних паутинках болтаться будем.

Актриса: Но я не хочу! Я не сделала ничего дурного!

Студент: Может, помилуют? Все-таки мы сами этого типа… из чувства патриотизма.

Актриса: Да, да! Мы раскаялись, и из чувства патриотизма…

Солдат: Да кто ж разбираться-то станет!

Студент: Вот если бы непосредственно к Пауку попасть!

Трактирщица: Правильно, к Пауку! Он все поймет!

Актриса: А кто ж нас пустит?

Солдат: Пустит? Братцы, да ведь сейчас моя смена на пост заступать! Вот он — шанс!

Актриса: И этого клоуна ему отнести! Пусть сожрет и подобреет! Только быстрее, пока не остыл!

Студент: Быстрее! Быстрее пошли каяться!

Трактирщица: Ой, неужто пощадит!

Актриса: На колени! На коленях пойдем!

Солдат: Мне нельзя, я на посту. Пусть студент идет.

Трактирщица: И она! Может, женщина-то его разжалобит!

Солдат: Пошли! (Актриса и Студент на коленях уползают. За ними топает Солдат).

Трактирщица: Вы там скажите, что для него, мол, старались! Ему, мол, угодить хотели! (Трактирщица горячо молится. Через некоторое время возвращаются довольные Студент и Актриса).

Трактирщица: Ну?!

Студент: Это… невероятно! (На коленях вползает Солдат). Наш Паук…

Солдат: Не тяни!

Студент: Наш Паук…

Трактирщица: Да, наш! Наш Паук!

Студент: Наш Паук…

Трактирщица: Наш, наш, мудрый, великий, могучий Паук!

Студент: Наш Паук мертв. Сдох он.

Солдат: Кто сдох? Наш Паук?

Актриса: Сдох. И, видимо, уже давно. Ну и вонища там!

Трактирщица: Как же это — наш Паук…

Студент: Да нет там никакого Паука! Оболочка одна! Сухая. Постучишь — гудит.

Актриса: И крошится. И воняет. Фу!

Солдат: А ведь и впрямь, за паутинки-то давно никто не дергал.

Студент: А когда ж в последний раз дергали?

Актриса: Да года два уже. Помнишь, всю страну тогда лихорадило — то туда, то сюда…

Солдат: Наверное, агония была. Подыхал он.

Трактирщица: А мы-то и не знали! Бедненький!

Солдат: А как же кровь?

Студент: Туда же стекает. В щели, в подвал. И высыхает…

Актриса: И тухнет. И мухи на ней плодятся.

Студент: Просто тучи мух!

Актриса: Такой рассадник! И вонища!..

Трактирщица: Кстати, а мы не опоздаем?

Студент: Куда?

Трактирщица: Кровь сдавать.

Актриса: Надо же, за всеми этими хлопотами чуть не забыли!

Солдат: А этого, пришельца, куда дели?

Студент: Да там же и бросили… (напевает)

Так сдвинем тяжелые кружки

За честных, веселый парней…

Солдат: Мелодия знакомая. Что за песенка?

Студент: Черт ее знает. Наверное, народная.

Трактирщица: Все-все! Закрыто! Перерыв. Пошли кровь сдавать.

Студент: Эй, кто тут последний?

Солдат: Я за тобой. Что так мало?

Студент: Сколько положено.

Трактирщица: Вон у кого ведрами качать надо!

Актриса: Ну вот, раз актриса, то сразу и ведрами!

Трактирщица: Что, опять не выяснил, кто последний?

Студент (на публику): А эти?

Актриса: Да эти, небось, уже сдали.

Трактирщица: Господи, счастье-то какое, в кои веки без очереди…

Актриса: Проходи, не задерживай!

Солдат: И все-таки брать кровь у солдат несправедливо.

Трактирщица: Чем о справедливости рассуждать, сдавай побольше! Глядишь, лучше жить станем!

ЗАНАВЕС

МЯСНИК ТОМСОН

Пьеса в одном действии.

Действующие лица:

Господин Мацек, юрист,

Госпожа Мацекова, психолог.

Господин Томсон, мясник.

Госпожа Томсон, домохозяйка.

Мацек: Здравствуйте. Если вывеска говорит правду, здесь находится мастерская знаменитого мясника Томсона?

Томсон: Вывеска говорит правду. Я и есть Томсон. Хотя насчет знаменитости — это, конечно, слишком.

Мацек: Молва, господин Томсон, молва.

Томсон: А с кем имею…

Мацек: Мацек, юрист. А это — моя супруга.

Мацекова: А у вас тут скромненько.

Томсон: Я за размахом не гонюсь. Зато фирма солидная. Прадед мясником был. И дед, и отец. Вот и я не роскошествую — люблю, знаете ли, по старинке, по-дедовски.

Мацек: Как раз это нас устраивает. Правда, дорогая?

Мацекова: Конечно. Думаю, мы не ошиблись в выборе. Но я все же представляла ваше предприятие побольше. И атмосферу представляла иначе — овцы, коровы. А тут так тихо, мило. Неужели вы работаете один?

Томсон: Сейчас не сезон. К зиме пойдут и овцы, и коровы, и свиньи. Тогда возьму пару подмастерий. А сейчас чего ж зря тратиться? Клиенты в это время редкие.

Мацек: Видите, как удачно. Значит, мы и есть такие редкие клиенты.

Томсон: Тем более рад познакомиться. У меня ведь клиентура больше постоянная. Кто любит по старинке, основательно. Присаживайтесь, господа.

Мацек: Скажите, а каким способом вы предпочитаете забивать животных?

Томсон: Для дамы такой разговор может оказаться не совсем приятным…

Мацекова: Что вы! Мне как раз интересно! И вообще я жутко любопытна.

Томсон: Ну, если настаиваете… Свиней я колю под лопатку.

Мацекова: О! Лопатка!

Мацек: Да, лопатка. Чудесно.

Томсон: А коровам и баранам я, знаете ли, перерезаю горло.

Мацекова: Слышишь — горло!

Томсон: Бычков я привязываю вот сюда и сначала оглушаю кувалдой.

Мацек: Нет, кувалда — это слишком!

Мацекова: Нет-нет, кувалда не для нас. Вы сами ведете весь процесс от начала до конца?

Томсон: От начала до конца. По-дедовски. Не торопясь. Зато какие получаются окорока, какие колбасы! Себя хвалить не очень прилично…

Мацек: Вы в этом и не нуждаетесь! Репутация ваших изделий так высока! Мы ведь долго колебались, долго выбирали, к кому обратиться.

Томсон: А что вам угодно заказать?

Мацек: Как вы умеете — от начала до конца. От забоя до готовой продукции.

Томсон: Одну минуточку. Сейчас оформим заказ.

Мацек: Не извольте беспокоиться, я уже подготовил контракт.

Томсон: Вот как? И на сколько голов?

Мацек: На одну, господин Томсон.

Томсон: Ну! На одну — и контракт! Это уж вы перестарались.

Мацек: Привычка, господин Томсон. Я ведь юрист. С контрактом как-то надежнее.

Томсон: Давайте глянем. Та-ак… забой, разделка, переработка… Знаете, кличку в заказе мы обычно не указываем.

Мацек: Опять привычка.

Томсон: Бывает, господин Мацек, бывает. Люди к своим животным так привязываются! Иногда плачут. Одна бабушка каждый год приводит ко мне по кабану. И каждый раз плачет! Что поделать — привычка. Мои расценки вам знакомы?

Мацек: Разумеется. Мы с супругой видели прейскурант. Впрочем, цена для нас не играет роли. Главное, чтобы все было сделано качественно.

Томсон: Уж это я вам могу гарантировать. Фирма солидная. Мясник Томсон дело знает. Вы не оговорили, какая именно переработка? Значит, полагаетесь на вкус специалиста?

Мацек: На вкус и опыт. Думаем, вы лучше сами посмотрите и определите наиболее удачный ассортимент изделий.

Томсон: Вот это правильно! Специалисту всегда виднее.

Мацекова: Скажите, весь процесс от начала до конца происходит в этом подвале?

Томсон: Я за размахом не гонюсь. По-дедовски. Главное — доброе имя и репутация, а деньги не убегут. Не выношу этих новых боен с конвейером, с электрическим током вместо хорошо заточенного ножа.

Мацекова: Конечно! Конвейер, ток. Это так бездушно, так холодно.

Мацек: Мне кажется, стоит один раз посмотреть на такой конвейер, и на всю жизнь отобьет вкус к мясу.

Томсон: Точно подмечено. Блеяние, мычание, вопли. Скотина нервничает, грязь, брызги.

Мацекова: А у вас тут чистенько. Даже уютно.

Томсон: Приходится хорошенько мыть. Запах крови нервирует животных.

Мацекова: А все-таки запах есть. Специфический запах.

Томсон: От этого никуда не денешься. Сколько скотины тут перерезано! Еще с прадеда.

Мацекова: Значит, вы заводите сюда…

Томсон: Да. Вон весы. Взвешиваю. Тут я забиваю. На столике разделываю. А там — коптильня, подсобки, склады. Лишних помещений, извините, не занимаю, поэтому и клиентов принимаю тут же. Да многие и любят, чтобы все при них делалось. Я — что? Сиди, любуйся. Брызги до кресел не долетают.

Мацекова: Это нам подходит. Правда, дорогой?

Томсон: Ну, ведите. Поглядим вашу скотину.

Мацекова: Однако вы не очень вежливы, мастер.

Мацек: Действительно, нельзя ли без грубости? И кого к вам, собственно, нужно вести?

Томсон: Как — кого? Кто там у вас в контракте — забить, освежевать, разделать…

Мацек: Но ведь она уже здесь.

Томсон: А?…

Мацек: Вот же она.

Томсон: Но вы говорили, что это…

Мацек: Моя супруга, Мацекова Милка, указанная в контракте.

Томсон: Я думал, что Милка — кличка коровы.

Мацек: Вы ошиблись, господин Томсон. Милка — моя жена. Мы из Верхней Чехии, поэтому наши имена могли показаться вам странными. Но сейчас-то, надеюсь, вам все стало понятно?

Томсон: Да… то есть — как да? Нет, конечно!

Мацек: Что вам не ясно? Вы читали контракт. Вы его подписали. Вам его разъяснили.

Томсон: Я должен понимать это как шутку, господа?

Мацек: Какая шутка? Юридический документ, заверенный подписями двух сторон, где вы обязались осуществить забой Мацековой Милки, ее разделку и переработку на мясные изделия. Нам остается только посоветоваться с вами, какие именно продукты из нее получатся лучше, качественнее, вкуснее.

Томсон: Вы что, серьезно хотите, чтобы я ее убил?

Мацек: Не убил, а забил. Так, кажется, у вас говорится.

Томсон: И для этого заманили ко мне? Затащили в надежде, что мясник Томсон согласится?

Мацек: Почему заманил? Почему затащил? Мы вместе так решили. Мы все важные вопросы привыкли решать вместе.

Томсон: Вы хотите сказать, что она сама… согласна?

Мацек: Конечно. Контракт, между прочим, составлен от ее имени. Вот ее подпись.

Томсон: Вы… хотите, чтобы вас забили на мясо?

Мацекова: Да. А что тут такого?

Томсон: И… и вы тоже согласны, чтобы вашу супругу забили на мясо?

Мацек: Да.

Мацекова: Что за вопросы? Вы согласны, вы согласны… Мы не венчаться пришли, и вы не священник. Из-за каких-то мелочей столько волокиты!

Томсон: Извините. Я позабыл. Мне, кажется, надо позвонить по телефону…

Мацек: Погодите. Может, вы считаете нас сумасшедшими? Так вот медицинское заключение. Мы предполагали, что могут потребоваться разные справки, и Милочка на всякий случай прошла обследование. А то вдруг инспекция придерется?

Томсон: Какая еще инспекция?

Мацек: Санитарная. На рынке. Все равно часть мяса придется продать. Куда мне столько? Не могу же я допустить, чтобы ее мясо испортилось?

Мацекова: Уж, пожалуйста, не допусти. А то ты такой забывчивый.

Томсон: У вас что, материальные затруднения? Мы, естественно, мало знакомы, но под поручительство я мог бы ссудить некоторую сумму…

Мацек: Господин Томсон, а вам не кажется, что наши финансовые дела вас не касаются? Наша семья вполне обеспечена. А если вас интересует кредитоспособность, то вот я подготовил счет. За нестандартную работу вы получите двойную плату. Мало? Можно и прибавить. Для нас главное не цена, а качество.

Томсон: Да что же вас заставило на такое решиться?

Мацек: Почему — заставило? Ничто не заставило. Мы сами так захотели.

Мацекова: Милый, по-моему, мастер считает нас слишком легкомысленными.

Мацек: А разве мы похожи на легкомысленных людей? Мы очень долго это обдумывали. Все-таки шаг достаточно серьезный. А когда решились, больше месяца искали подходящего, солидного мясника. Ваша репутация, господин Томсон, вполне нас удовлетворила.

Томсон: А позвольте узнать…

Мацек: Что?

Томсон: Кто из вас это… придумал?

Мацекова: Даже не упомню. Кажется, началось с каких-то шуточек. А потом подумали — почему бы и нет?

Томсон: Но вы представляете, как все это будет выглядеть?

Мацекова: О, господин Томсон, я жутко любопытна. Я понимаю, что ощущения могут быть не очень приятными, но ведь так интересно! Можно немножко и потерпеть.

Мацек: Кстати, раз мы наконец-то пришли к взаимопониманию, не пора ли к делу? Мы же хотели посоветоваться о разделке, об ассортименте продуктов, которые из тебя получатся. Милочка, покажись мастеру, пусть посмотрит.

Мацекова: Совсем заболтались! Господин Томсон, у вас есть ширмочка, чтобы мне раздеться?

Томсон: Раздеться?

Мацекова: Как же вы будете разделывать одетое тело? И забивать, наверное, будет неудобно.

Томсон: Я… не знаю. Есть закуток, где я мою свиней и промываю мясо. Но там сыро. У меня здесь никто не раздевается.

Мацекова: Ах, как я об этом не подумала! Тогда я пристроюсь здесь, на весах. Можно?

Томсон: Господин Мацек, вы же юрист! Вы же должны понимать, что это невозможно!

Мацек: Почему?

Томсон: Да ведь это же убийство, вот что! Я не хочу, я не могу быть убийцей! Я не хочу сидеть за решеткой, я не хочу, чтобы меня повесили!

Мацек: Успокойтесь, господин Томсон. Какое убийство? Где вы увидели убийство? Как раз в качестве юриста я хочу вас успокоить — состава преступления нет Видите — контракт. Он составлен от имени моей супруги, а вы — лишь исполнитель заказанной ею работы. Она заказывает вам забить, разделать себя и переработать на мясные продукты. Какие могут быть претензии?

Томсон: Вы предлагаете мне соучастие в самоубийстве?

Мацек: Самоубийства тоже нет. Она не сама лишает себя жизни, а отдает тело в руки мясника. С точки зрения закона вы неуязвимы. А если возникнут судебные издержки, я, естественно, готов взять их на себя. Хотите, оговорим это отдельным пунктом?

Томсон: Нет, я не могу. А мое доброе имя? А честь моей фирмы?

Мацек: Зато какая реклама! Представляете: не бойтесь вести животных к мяснику Томсону — к нему не боятся идти даже женщины!

Томсон: Пощадите! Какая реклама?!

Мацек: С другой стороны, контракт подписан. При разрыве вы заплатите большую неустойку. Это, во-первых. А во-вторых, я отдам контракт газетчикам. Если они узнают, что вы обязались забить и разделать мою супругу, скандал все равно будет. Но вы станете выглядеть еще и ненадежным партнером.

Мацекова: Карл, перестань пугать нашего мастера. А то у него будут дрожать ручки, и он сделает твоей милочке больно. Лучше иди сюда и подержи платье… А представляете, мастер, если я положу начало новой моде? К вам поедут люди со всего мира!

Томсон: Я никогда не гнался ни за славой, ни за богатством, я просто честно работал!

Мацекова: Вот видите, честная работа всегда вознаграждается. Не гнались, а все пришло к вам само. Милый, чулки отдашь прислуге, а туфли пусть полежат, пока подрастет Сашхен.

Мацек: Мне и самому будет приятно перебрать твои вещи. Они навевают такие воспоминания!

Мацекова: Ну, господин Томсон, посмотрите на свою новую овечку.

Томсон: В первый раз вижу овечку в лифчике и… трусах.

Мацек: С этим придется смириться. Она у меня очень стыдливая. Помню, даже врача уговорила делать укол через трусики. Мы это потом снимем, после забоя.

Мацекова: Какой у вас холодный пол!

Томсон: Цементный. Чтобы мыть удобней было. Тут все бывает забрызгано.

Мацекова: Конечно, с точки зрения гигиены… хотя запах крови все равно чувствуется. Но все-таки можно было подстелить какой-нибудь коврик.

Томсон: Но до вас тут никто не жаловался на холодный пол!

Мацекова: Простите, все время забываю. И отвлекаю вас. Так гляньте, что из меня лучше сделать?

Томсон: Я… мне трудно сообразить.

Мацекова: Я вам помогу, Я ведь психолог. Давайте думать вместе, по порядку. Итак, свинок вы колете под лопатку. Коровкам и овечкам режете горло…

Томсон: Но я никогда не резал людей! Я не знаю, как резать людей!

Мацекова: Как вам удобнее. Хоть так, хоть так. Мне и то, и другое интересно. А что вы делаете с ними дальше?

Томсон: Сцеживаю кровь.

Мацекова: Куда?

Томсон: В тазик. На кровяную колбасу.

Мацекова: Это должно быть вкусно. Помнишь, милый, как на свадьбе я порезала пальчик, и мы по очереди слизывали капельки? А дальше, мастер?

Томсон: Потрошу! Вспарываю брюхо!

Мацекова: Так? Во всю длину?

Томсон: Во всю!

Мацекова: Значит, вот так. Дальше?

Томсон: Кишки выгребаю, внутренности.

Мацекова: Вот и добрались. Вы разделываете мясо…

Томсон: Отделяю сало. Окорока в коптильню. И грудинку туда же, ребрышки…

Мацекова: Ой, ребрышки!

Томсон: Ножки лучше на холодец, в них хрящей много.

Мацекова: Слышишь, милый, ножки — на холодец.

Томсон: А что, он тоже будет вас… есть?

Мацек: Конечно, попробую.

Мацекова: Еще бы не попробовал! Это было бы по крайней мере некрасиво. Все-таки столько лет вместе. Я ж и для тебя стараюсь.

Томсон: Вас повесят за каннибализм!

Мацекова: Слышишь? Я давно говорила, что твоя любовь покушать до добра не доведет. Но вас это не должно волновать, мастер.

Мацек: Не повесят. В нашем законодательстве нет статьи “за каннибализм”. А под глумление и кощунство наш случай не подходит. Еще в Верхней Чехии отец учил меня, что пища — это святое.

Мацекова: А куда вы деваете остальные части тела?

Томсон: Все в дело идет. Вырезка — ее коптить не годится, это высший сорт. Она в свежем виде лучше. Кости на суп. А есть ниже сортом, на любителя — губы, горло, уши, вымя…

Мацекова: Ваша терминология так аскетична! Милый, все твои любимые части — второго сорта. На любителя! Вон он, любитель, сидит. Уж будьте уверены, он мое ушко никому не уступит. А остальное?

Томсон: Мозги — отдельно, печенка — отдельно…

Мацекова: Да, печенка, конечно, отдельно! Милый, печенку потушите в сметанке для Сашхен. Пусть знает, как ее любит мамочка. Только не давай готовить Петеру. Он пироги хорошо печет, а печенку наверняка испортит. Пусть готовит Бригитта. А отходов бывает много, господин Томсон?

Томсон: У хорошего мастера отходов вообще не бывает. Ливер — на колбасу…

Мацекова: Вы меня обрадовали. Мне так хотелось, чтобы отходов было поменьше. А ливер — это?…

Томсон: Легкие, сердце, селезенка…

Мацекова: А колбасу сделайте с чесночком! Ой, простите, что взялась вас учить, не удержалась. Люблю, когда с чесночком. А колбаса — в кишках?

Томсон: А как же! Я по старинке. Полиэтиленов не признаю.

Мацекова: Милый, ты, конечно же, созовешь гостей?

Мацек: Я думал об этом, но хотел посоветоваться с тобой.

Мацекова: Обязательно зови! Пусть будет как у бабушки в Верхней Чехии! Помнишь — “швайнфест”! Пригласи Баннеров, Олавсонов. То-то удивятся! Баннерша с ума сойдет! Мастер, она же к вам первая прибежит потом!

Томсон: Кто прибежит?!

Мацекова: Баннерша! Но она совсем не блюдет фигуру, из нее, кроме шпига, ничего не выйдет!

Мацек: Еще надо будет пригласить Гаецких. Сослуживец, неудобно забывать.

Мацекова: Конечно, милый. Делай, как сочтешь нужным. Но смотри, если опять переберешь и начнешь ухаживать за этой носатой Мартой, я и в животе взбунтуюсь! Я тогда устрою тебе заворот кишок!

Мацек: Успокойся, я же тогда просто шутил. Ну что, пойду посижу. Или надо чем-то помочь, подержать тебя?

Мацекова: Я думаю, что мастер и сам справится. Такой специалист! Мне как удобнее встать, господин Томсон? Как стоят у вас овечки?

Томсон: Что?! Вы хотите прямо сейчас?

Мацекова: Разумеется.

Мацек: Мы уже настроились, а это тоже непросто.

Мацекова: И я все равно уже раздета. Чего ж тянуть?

Томсон: Нет-нет. Сейчас невозможно. Совсем невозможно! Я не готов!.. К тому же, перед убоем животных специально готовят, последние недели кормят особенным образом, вы ведь этого не учли?

Мацекова: Да. Не учли. Но уж пусть будет так. Ждать несколько недель слишком нудно. Если скажется на качестве — тут уж наша вина. Ты простишь мне эту маленькую слабость, милый? Кстати, запиши потом диету перед убоем. Вдруг пригодится — ты ведь мужчина еще молодой. А может, и сам когда-нибудь захочешь… А вообще-то я готовилась. Перед визитом к вам я прочистила кишечник и с вечера ничего не ела, чтобы вам не было неприятно работать.

Мацек: Господин Томсон, у вас нет укромного уголка, чтобы можно было попрощаться, сказать друг другу несколько ласковых словечек?

Томсон: У меня есть только закуток, где я мою свиней и мясо. Но там сыро. У меня здесь никто ни с кем не прощается! Только бабушка, которая приходит каждый год со своими кабанами…

Мацекова: Ну и ладно, не будем. Иногда приходится мириться с неудобствами.

Мацек: Да мы и ночью неплохо попрощались. Ты была так возбуждена!

Мацекова: При посторонних помолчал бы! Шалун!

Томсон: Нет! Нет! Понимаете, я не могу этого сделать!

Мацек: Вы уже обязаны это сделать. Вот контракт. Иначе я приму меры.

Томсон: Ну тогда… я не могу этого сделать сейчас. Мне нужно подготовиться. Собраться с духом.

Мацек: Это другое дело. Мы вас не торопим.

Мацекова: Не торопим. Но все-таки не очень тяните. Собирайтесь со своим духом поскорее. Не думаете ли вы, что мне доставляет удовольствие разгуливать перед вами в таком виде? Милый, достань из сумки туфли. Я пока их надену. Пол такой холодный! И дай мне, пожалуйста, сигарету.

Томсон: Раз уж вы так решили, почему бы вам не нанять на окраине какого-нибудь бандита?

Мацек: Вы понимаете, что говорите? Почему мы должны из-за ваших капризов иметь дело с бандитами? Мне, как юристу, доводилось наблюдать, что вытворяет эта публика со своими жертвами! И где вы видели убийцу, который умеет делать приличные мясные изделия?

Мацекова: И вообще, почему мы должны обращаться к дилетантам, когда есть хороший специалист? Мы вполне можем себе это позволить.

Томсон: Но поймите, я не специалист по людям!

Мацек: Разве это оговорено в ваших объявлениях?

Томсон: Я никогда не резал людей, я просто не знаю, как это делается!

Мацек: Э-э, бросьте! Неужели для этого нужно какое-то особенное умение?

Мацекова: Человек, по сути своей, такое же млекопитающее, как ваши овечки, свинки, коровки. Значит, к нему пригодны те же инструменты, та же технология. А некоторые особенности организма несложно учесть. Я же в вашем распоряжении, вы можете предварительно изучить, какое у меня горло, где, наконец, расположено сердце.

Мацек: Мы понимаем, что работа нестандартная. Но за эту нестандартность вам платят двойную цену. По-моему, это справедливо.

Мацекова: Господин Томсон, вы попросили время, чтобы настроиться на работу. А сами, кажется, настраиваетесь наоборот, как бы не работать. Так не пойдет, любезный!

Мацек: Да. Контракт подписан. И мы заставим вас выполнить заказ. Чем искать отговорки, лучше посмотрите, не теряя времени, я тут на основе ваших рекомендаций набросал ассортимент продуктов, которые получатся из моей супруги, и примерный счет.

Мацекова: А я тут осмотрюсь, если не возражаете. Вы же понимаете, как важны для меня эти впечатления. Кровь вы будете сцеживать в этот тазик?

Томсон: Да, я обычно сцеживаю в этот.

Мацекова: Приемлемо… Вы говорили, что где-то есть закуток для мытья мяса. Там есть горячая вода?

Томсон: Да. И горячая, и холодная. Проточная.

Мацекова: Милый, я пока хотела бы освежиться.

Мацек: Ты ведь только что принимала ванну.

Мацекова: Как ты не понимаешь, что мне важно ощутить именно эту воду!

Мацек: Разумеется. Мы же никуда не спешим.

Томсон: Господин Мацек! У женщин, конечно, бывают всякие фантазии. Но вы-то, по-моему, здравомыслящий человек. Почему вы не отговорите ее?

Мацек: А почему, собственно, я должен ее отговаривать? Мы с женой с самой свадьбы строим отношения так, чтобы не ущемлять самостоятельности друг друга. Наверное, в этом и есть настоящая любовь.

Томсон: Неужели это и ваше желание?

Мацек: Конечно. Я очень люблю хорошо покушать. И вообще люблю праздники, застолья. Помню как в детстве, в Верхней Чехии, кололи свинью, созывали соседей и устраивали “швайнфест”. О, без этих милых, патриархальных праздников жизнь городского человека намного беднее. Отсюда и стрессы, и самоубийства, и разводы. Да-да, разводы. Уж мне-то как юристу, а моей супруге, как психологу, постоянно приходится с этим сталкиваться.

Томсон: Разве вам не жалко остаться без нее?

Мацек: Что вы такое говорите, господин Томсон! Она всегда будет со мной. Разве я когда-нибудь смогу ее забыть?

Томсон: Госпожа Мацекова, можно вас на пару слов?

Мацекова: Пожалуйста, господин Томсон… Только не подходите близко! Загородка у вас низкая, а я совсем раздета.

Томсон: Госпожа Мацекова, вы мне кажетесь здравомыслящей, современной женщиной. Мне хотелось бы, чтобы вы все взвесили, учли все аспекты. Ведь это невозможно! Это ненормально! Все живое страшится смерти. Если б вы видели, как упираются все эти свиньи и бараны, блеют, визжат…

Мацекова: Ну что ж, если вам так удобнее, я тоже могу упираться. Это будет напоминать интересную игру, правда?

Томсон: Кроме телесных, существуют еще и духовные аспекты. Вы верующая?

Мацекова: Да, я католичка. Сегодня я исповедовалась и получила отпущение грехов. А вы верующий?

Томсон: Да. Католик.

Мацекова: Чудесно! Значит, мое отпущение грехов распространяется и на вас. Вы ведь работаете по моему заказу. С духовной точки зрения наше с мужем решение мне очень нравится. Это как очищение. Мученичество снимет все мои грехи. А знаете, я со своим любопытством столько нагрешила в этой жизни! Ой, чего я только не выделывала! И все из-за суетной жажды новых ощущений.

Томсон: А ваш муж верующий?

Мацекова: Нет, он ярый материалист. Но и с его точки зрения все нормально. Если дальше — ничего, пустота, то зачем зря тянуть? Ждать так скучно. А испытала я, кажется, уже все, доступное женщине. И многое недоступное…

Томсон: Госпожа Мацекова! Вы говорили, что у вас есть дети?

Мацекова: Да, я дважды рожала. Один раз обычным способом, и один раз — в воде. Ощущения незабываемые!

Томсон: Неужели вам не жаль оставлять малюток, семью?

Мацекова: Тут нет ничего страшного. Мы привыкли доверять друг другу и уважать самостоятельность. Я верю, что и Сашхен — это моя старшенькая, и Микки — ему два годика, вырастут настоящими людьми.

Томсон: Но муж так любит вас!

Мацекова: Правда, вы заметили? И я его тоже.

Томсон: Его вам не жалко? Он будет так страдать…

Мацекова: Господин Томсон, если по секрету — я ведь и из-за любви к нему. Вы бы знали, сколько он перенес неприятных минут в связи с моими похождениями. Поиск новых ощущений так часто сопряжен с издержками — и физическими, и моральными, и материальными. Но никогда я не слышала от него ни одного упрека! Никогда! И так счастлива, что могу отблагодарить его хотя бы такой малостью, как собственное тело… Вы уж постарайтесь, чтобы оно получилось повкуснее, ладно? Я вас очень прошу… Милый, ты, кажется, брал полотенце?

Мацек: Ты сама его положила. Сказала, что мне, возможно, придется вытираться. Мы же не знали, что у господина Томсона кресла так предусмотрительно расположены за пределами досягаемости брызг.

Мацекова: Господин Томсон, я совсем забыла спросить — не нужно ли удалить волосы на теле? В больнице перед операцией обычно удаляют. Если нужно, я взяла с собой все необходимое. Или вы удаляете сами?

Томсон: Это… свиную щетину я смолю пучком соломы. Некоторые предпочитают паяльной лампой, но я… по-дедовски. Это если делаю с кожицей… А с коров и овец просто сдираю шкуру…

Мацекова: Нет-нет, шкуру не надо. Вдруг ее плохо обработают? Ссохнется, дети бояться будут.

Мацек: Да, лучше с кожицей.

Мацекова: Вот я и готова. Надеюсь, вы тоже, мастер? Милый, забери туфли. Пожалуй, я их уже не буду надевать. Так куда мне пройти? Сюда? Вы так и не ответили, нужно ли мне упираться? Или, может, хотите, чтобы я покричала?

Томсон: Нет, не надо! Пожалуйста, не надо кричать!

Мацекова: Хорошо, не буду… Милый, не заворачивай туфли в полотенце! Оно же мокрое! Вот такой он у меня рассеянный!.. Мне встать здесь? Прямо или нагнуться? Да что вы растерялись? У вас было достаточно времени, чтобы подготовиться. Пододвиньте ваш тазик! Берите ваш нож! Милый, ты не отвернешься, правда? Не бросишь свою женушку? Я ведь волнуюсь…

Мацек: Как ты могла такое подумать!

Томсон: Мне… мне нужно подточить ножик!

Мацек: Хватит! Ваши отговорки надоели!

Мацекова: Действительно, сколько можно? Я его пробовала, он у вас как бритва.

Томсон: Может, все-таки одумаетесь? Ну, представьте, неужели вам не противно, что вас будут жевать, глотать, что вас будут переваривать желудки?

Мацекова: А что в этом плохого? Я-то этого не почувствую. По крайней мере, это будут желудки моих родных, близких, знакомых, а не холодные, липкие черви… Фу!

Мацек: И вообще, почему вы лезете не в свои дела? Почему вас волнуют наши проблемы? Выполняйте свою работу! А совать нос в наши дела хватит! Мы вам этого, кажется, не позволяли! И не для этого вас нанимали! Работайте!

Мацекова: Милый, я думаю, что бретельки на спине лучше расстегнуть. Они ведь могут помешать. И причинят лишние неудобства и мастеру, и мне.

Мацек: Наверное, ты права. Какая ты молодчина! Несмотря на поведение этого типа, не теряешь благоразумия. И действуешь на меня успокаивающе.

Мацекова: Сядь. А то обрызгает твои новые брюки. И не волнуйся. Тебе вредно волноваться. Мы с господином Томсоном будем умницами и сами прекрасно управимся. Господин Томсон! Видите, я готова. Я вся к вашим услугам. На выбор — и лопатка, и горло. Я уже жду вас, господин Томсон!

Томсон: Я… не могу. Я не могу резать человека.

Мацекова: Почему? Вам доступна обычная человеческая логика? С юридической точки зрения все нормально. С нравственной — тоже. Вы честно, до последнего, пытались нас удержать. С моральной — вся ответственность лежит на нас. Ведь нет, просто нет ничего, что может вам помешать. Вам ничего не грозит и ничего не мешает. Поймите это!

Томсон: Я понял. Но я не могу. Просто не могу.

Мацек: Но контракт подписан!

Мацекова: Милый, подожди! Господин Томсон, чего вы не можете? Сделать энергичное движение ножом? Оно для вас такое привычное, это движение. Ну? Делайте его! Делайте! Видите, я наклонилась над вашим тазиком. Все как обычно…

Томсон: Я не могу. Человека резать не могу.

Мацекова: А, это просто непривычка! Ну, если бы киргиз привел к вам кобылу и попросил забить на мясо, разве вы бы ему отказали из-за непривычки? Или эскимос привел бы на мясо собаку — разве вы бы ему отказали?

Томсон: Одно дело — кобыла. Одно дело — собака, слон, бегемот, крокодил! А человек-то — другое! Я не могу человека. У меня не получится — человека.

Мацекова: Встаньте-ка на мое место, я гляну сама. Да, вас можно понять. Так, наверное, работать и непривычно, и неудобно. Получается какое-то вертикальное животное. Давайте сделаем по-другому. Я встану, как овечка. На разделочном столике — ничего? Давайте сюда тазик… Милый, я, пожалуй, вовсе сниму верх. Он мешается и может в тазик упасть. Ну как, похожа я теперь на овечку? Обратите внимание, я и прическу завила… Милый, я твоя овечка! Ме-е-е…

Мацек: Ты — самая очаровательная овечка.

Мацекова: Так лучше, господин Томсон? Вот и работайте. Я замерла. Я затаила дыхание.

Томсон: Не могу. Человека — не могу.

Мацек: Сколько раз вам можно повторять одно и то же? Неужели вы так непонятливы?

Томсон: Я понятлив. Я понимаю, но не могу. А может, вы сами, господин Мацек?

Мацек: Почему это я должен выполнять вашу работу? И с моей позиции, это было бы уже убийством.

Томсон: Да пусть по контракту будто бы я. А вы сами? Я вам мастерскую предоставлю, все инструменты. И с оплатой вашей — черт с ней. А? Сами?

Мацекова: Ну нет! Он мухи-то раздавить не может! Как же он поднимет руку на свою женушку?!

Мацек: Да и не сумею я. Вы специалист, а я кто? Сколько ей мучений доставлю, пока получится!

Мацекова: Между прочим, и профессиональные врачи не берутся делать операции своим родственникам.

Томсон: Но что делать, если я не могу?

Мацек: Вы только напрасно изводите себя и нас. Сделать работу вам придется. Иначе я пущу контракт в дело — через суд, и через газетчиков. Ваша прадедовская фирма вылетит в трубу. Выбирайте!

Томсон: Пощадите! Помилуйте! У меня трое детей!

Мацек: Бросьте! Речь могла бы идти о милосердии, если бы вас постигло несчастье. Но сейчас речь идет лишь о вашем непонятном упрямстве, о нежелании выполнять простую и привычную для вас работу!

Томсон: Но я не могу!

Мацек: Значит — конец вашей фирме!

Томсон: Погодите… я попробую. Только мне нужно выпить водки.

Мацекова: Нет уж! Чтобы меня касался и терзал пьяный мужчина? Этого я не позволю! У меня есть свои принципы. Да вы с пьяных глаз меня изуродуете прежде чем забить! Я, в конце концов, не мазохистка! И часто вы пьете на работе? Я была лучшего мнения о фирме мясника Томсона.

Томсон: Но что же мне делать?

Мацекова: Давайте поступим проще. Видите, как я стою? Закройте глаза. Представьте, что тут овечка. Ведь такой специалист, как вы, может работать и с закрытыми глазами.

Томсон: Не знаю, я не пробовал.

Мацекова: Попробуйте. Уверяю вас, все получится. Ну, идете сюда. И представляйте овечку… Спасибо за все, милый! Прощай!.. Все, я молчу, как овечка. А вы идете сюда и действуйте.

Томсон: Нет! На ощупь еще хуже! Еще страшнее! Это живое человеческое тело!

Мацек: Вы что, господин Томсон, решили испытать наше терпение? Моя жена старается для вас, из кожи вон лезет, а вы не способны на такую малость!

Мацекова: Погоди. Не надо злиться. Я поняла, в чем дело. Это все комплексы. У господина Томсона в ответственный момент пробуждается робость. Помнишь, и у тебя такое было? Господин Томсон, не волнуйтесь и не огорчайтесь. Это поправимо. Я же психолог, сейчас я помогу вам избавиться от ваших комплексов.

Мацек: Следовало бы вычесть из сметы гонорар за твой сеанс!

Мацекова: Помолчи, пожалуйста!.. Господин Томсон, у вас не найдется какого-нибудь халата или хотя бы простынки? Мне не очень удобно работать в таком виде. Ну дайте вон тот, ваш… Как можно вычитать гонорар у господина Томсона, когда и он, и я одинаково заинтересованы в результатах? Правда? Мы ведь с вами заодно. У нас с вами общая цель — успешно довести до конца наше с вами общее дело. Поэтому мы — коллеги. Мы — родственные души. Мы — одна команда. Мы понимаем друг друга и хотим друг другу добра. Правда?

Томсон: Правда…

Мацекова: Вы же не хотите, чтобы мне было плохо?

Томсон: Конечно, нет.

Мацекова: И я не хочу, чтобы вам было плохо. А ведь вы видите, что мне плохо. Что я жду, страдаю, мучаюсь неопределенностью. И вам плохо. И вы страдаете, мучаетесь. Так давайте вместе покончим с этим. Раз — и все. Вы же сильный. Вы умный. Вы способный…

Томсон: Но убить человека я не способный…

Мацек: Да сколько ж можно-то!

Мацекова: Милый, я просила тебя помолчать!.. Что ж, давайте рассмотрим вашу проблему с профессиональной точки зрения. Речь идет не об убийстве. Вдумайтесь — например, палач не убийца. Он действует по приговору. Поэтому он не убивает, а казнит. И мясник не убийца. Он действует по контракту. И не убивает, а забивает. Видите, даже термины разные. В убийстве фигурирует труп, а у мясника — туша. У убийцы — оружие, у мясника — инструмент. Убийца расчленяет — мясник разделывает. Какая глубокая разница! Даже для самых интимных частей тела у мясника существуют свои обозначения, вы сами говорили — окорок, вымя. А ведь дело не только в названии. Дело в назначении предметов, в их функции. Почему же функция еды, такая естественная, вас вдруг смутила?

Томсон: Я не знаю. Я не виноват. Просто не могу, и все.

Мацекова: Хорошо. Исследуем ваши комплексы дальше. Вы не испытываете сексуального возбуждения при виде крови?

Томсон: Нет.

Мацекова: Так… А не испытываете влечения к вашим козочкам, свинкам, овечкам?

Томсон: Упаси Боже!

Мацекова: Видите, это привычка. Они для вас рабочий материал. А для других людей те же самые козочки, свинки, овечки способны осуществлять и сексуальную функцию. Как я — для своего мужа. А для вас — функцию мяса. Вот вы рассказывали, как бабушка плакала, приводя к вам кабанов. Может быть, для бабушки ее кабаны осуществляли функцию родственников? Или неродившихся внуков? Это же не смущало вас?

Томсон: Нет…

Мацекова: Вот видите!

Томсон: Но человек-то, человек!

Мацекова: И что же — человек? Внешность условна, обманчива. Все органы у него те же, что и у других млекопитающих. У овечек, свинок. Правда?

Томсон: Правда.

Мацекова: Во-от как хорошо! Теперь смотрите на меня и забудьте, что я человек. Я для вас всего лишь животное. Можете допустить даже термин “скотина”. Видите, я спрятала все свои органы внутрь одежды — и действительно, отличаюсь от животного. Но вот я снимаю халат. И перестаю отличаться.

Глядите — все обычное, животное… Ах, конечно! Как я сразу не догадалась про трусики! Да, господин Томсон, я согласна — трусики на животном выглядят действительно противоестественно. Но я иду вам навстречу. Я уже снимаю их. Ради нашего общего дела я преодолела психологический барьер. Хотя я очень стеснительна, мне в свое время даже укол делали через трусики. Но мы же договорились помочь друг другу. Я преодолела мой барьер. Осталось чуть-чуть. Преодолеть ваш. Я пошла вам навстречу, делайте свой шаг вы. Видите, как я послушна. Я уже готова. Я совсем-совсем животное. Я совсем-совсем овечка. Я уже стою над тазиком…

Томсон: Но я…

Мацекова: Не возражайте. Вы же не хотите мне зла. Вы хотите мне помочь. А я буду помогать вам. Вместе, под диктовку, не спеша. Идите сюда. Все, как обычно. Перед вами животное. Тазик приготовлен. В правую руку поудобнее возьмите нож. Встаньте сбоку. Вы ведь обычно сбоку стоите? Левую положите мне на голову. Успокойте меня. Вы же обычно успокаиваете животных перед забоем? Вы говорили, что они нервничают, волнуются. И я нервничаю, и я волнуюсь. Почешите за ушком. Скажите “бяша, бяша…”

Томсон: Я не чешу за ушком! Я не говорю “бяша, бяша”! Я хватаю их за морду, задираю голову и…!!!

Мацекова: Ну! Что же вы? Дальше!

Томсон: А-а-а! Нет!.. Нет!.. Нет!

Мацекова: Что же вы, господин Томсон? Ведь почти получилось!

Томсон: Нет! Не могу!

Мацек: Вы решили довести мою жену до истерики? Я этого так не оставлю! Учтите, что мы все равно найдем мясника, но вам будет худо!

Томсон: Да, да, найдите! Я даже порекомендую подходящих! А хотите — на центральную бойню? Там конвейер. Там электрический ток. Там кафельный пол и прекрасная автоматика…

Мацек: Мою жену — на конвейер? Благодарю покорно!

Мацекова: Как вы еще не осознали, что это глубоко интимный процесс, господин Томсон!

Томсон: Хорошо, давайте у меня! Но подождите два месяца. Придут подмастерья. Я выберу вам самого толкового. Ну пожалуйста, господа, я молю вас!

Мацекова: Нет уж, я отсюда не уйду. Останусь здесь, на столе, и буду ждать, когда вы соизволите мною заняться! Думаете, легко на такое настраиваться? Сколько сомнений, переживаний, таблеток снотворного — и жди еще два месяца?! Нет, не выйдет. Сегодня. Сейчас.

Мацек: И вообще, мало ли, что может случиться за два месяца? С нами, с вами, с вашей мастерской, со всем человечеством? Автокатастрофа, финансовый крах, эпидемия, ядерная война!

Мацекова: Правильно, милый, правильно.

Мацек: Между прочим, в контракте оговорены минимальные сроки. Там стоит дата!

Мацекова: Господин Томсон, если у вас так не получается, может, попробуем по-другому? Я же для вас — зло, я вам мешаю. Я вам надоела. У вас была такая чудесная злость! Сейчас разозлим вас еще раз. Неужели вам не хочется меня уничтожить, истребить, разрушить?

Томсон: Нет. Мне ничего не хочется… Мне жалко…

Мацекова: Кого?

Томсон: Вас… Себя… Вообще, жалко…

Мацекова: Я придумала! Милый, уйди пожалуйста в тот закуток, где господин Томсон моет свиней и мясо.

Мацек: Но там сыро.

Мацекова: Ну, пожалуйста, ради меня!

Мацек: Хорошо-хорошо…

Мацекова: Господин Томсон, вы не смогли отвлечься от того, что я человек. Хорошо. Давайте наоборот. Я — человек. Я — женщина. У вас есть жена?

Томсон: Да. И трое детей.

Мацекова: Вы с женой живете нормальной супружеской жизнью?

Томсон: Да.

Мацекова: Как часто?

Томсон: Когда как. Раз или два в неделю.

Мацекова: Значит, расстройств у вас нет. Следовательно, я должна возбуждать вас.

Томсон: Да…

Мацекова: Видите, как все хорошо складывается. Я — женское начало. Я возбуждаю вас. А ваш нож — отвлекитесь от того, что это нож. Это символ мужского начала. Это сталь. Сила. Фаллос. О, как он прекрасен, как тверд, как готов вонзиться в мою плоть… Введите его в меня! Войдите в меня этой силой, господин Томсон! Я вся влажная. Видите, я изнываю, я страдаю, я жажду этого акта!..

Томсон: Не могу я, госпожа Мацекова. Ножиком в человека — не могу…

Мацекова: Ну так вспомните первую брачную ночь. И там было женское начало. И там оно жаждало вас. И там вы несли ему боль, разрушение, пролили кровь…

Томсон: А как мне ее жалко было! Я напился потом и так плакал!..

Мацекова: Вам и меня жалко! Но мне не слезы нужны, а ваша сила! Ваш нож! Так пожалейте же не на словах, а на деле! Ну войдите в меня!.. Вы в какой позе спите с женой?

Томсон: В обычной…

Мацекова: Ах, да, вы ведь старых правил! Понятно! Овечка могла показаться вам извращением! Ну, хорошо, я лягу на спину! Вы так привыкли? Так лежит ваша жена?

Томсон: Оставьте в покое мою жену! Оставьте в покое меня!! Я не могу, не могу, не могу резать человека!!!..

Мацекова: Куда вы, господин Томсон?…Карл! Карл! Милый!

Мацек: Что случилось? Он обидел тебя?

Мацекова: Он… он убежал.

Мацек: Как ты думаешь, он скоро вернется?

Мацекова: Я думаю, что он вообще не вернется.

Мацек: А как психолог, ты что скажешь — куда он мог убежать?

Мацекова: Как психолог, я предполагаю, что он повесился. А ты, как юрист, что скажешь — нам смогут инкриминировать доведение до самоубийства?

Мацек: Как юрист, я думаю, что нет. У него был довольно обширный выбор иных путей.

Мацекова: Я тоже так думаю. Подай мне, пожалуйста, одежду.

Мацек: Будешь одеваться?

Мацекова: Конечно.

Мацек: Может, имеет смысл подождать?

Мацекова: Чего? Когда приедет полиция вынимать его из петли? И стать свидетелями или понятыми? Ты же знаешь, насколько я брезглива и впечатлительна. Меня тут же вывернет наизнанку.

Мацек: Пожалуй, ты права. Больше нам тут делать нечего.

Мацекова: Трусики я одевать не буду. Уложи их в полиэтиленовый пакет. Ну, в тот, который мы взяли для мяса.

Мацек: Ой, они у тебя мокренькие. Неужели было так страшно?

Мацекова: Еще бы! Не то слово! Будто чем-то ледяным сжало. И сердце, и здесь, внизу живота. Особенно когда я первый раз овечку изображала. И ждала: вот-вот…

Мацек: Милая моя! А держалась ты молодцом. Ты у меня сильная.

Мацекова: Спасибо, милый. Ты меня тоже прекрасно поддерживал. Я это все время ощущала. Прямо всей кожей сочувствие ощущала!

Мацек: Обидно, что все так закончилось.

Мацекова: Надеюсь, ты не разослал заранее приглашения знакомым?

Мацек: Как же я мог без тебя?

Мацекова: Ну и правильно. Хотя кто ж знал, что так получится?

Мацек: Знаешь, что действительно жалко? Что из-за нас с тобой город лишился прекрасного мясника.

Мацекова: И мне его так жалко! Осталась жена, трое детишек…

Мацек: А какой специалист! Наверное, таких сейчас остались единицы…

Мацекова: И еще одним меньше. Посмотри на этот подвальчик. Тазик. Весы. Закуток с водой… Я чувствую себя такой виноватой!..

Мацек: И я. Будто ненароком толкнули плечом, и разбилось что-то уникальное, неповторимое.

Мацекова: Как любой человек, милый. Как любой человек… Помоги мне застегнуть пуговки… Ой, кто-то идет! Кто там?

Г-жа Томсон: Здравствуйте, господа! Ох, простите, я вам, кажется, помешала. Да вы не стесняйтесь. Чувствуйте себя, как дома. Не спешите, делайте свои дела. Если угодно, одевайтесь. А хотите, я могу и отвернуться.

Мацекова: Что вы, что вы!

Г-жа Томсон: Я — супруга господина Томсона.

Мацек: Моя фамилия Мацек. Юрист. А это моя супруга, госпожа Милка Мацекова.

Г-жа Томсон: Очень приятно. У вас оригинальное имя, госпожа Мацекова. Будто кличка коровья. Только не обижайтесь, мы тут привыкли к коровам да к овцам. Судя по именам, вы из Верхней Чехии?

Мацек: Вы угадали, госпожа Томсон.

Г-жа Томсон: В молодости я бывала там. Чудесные места. И жизнь веселая! Как вспомнишь ваш “швайнфест”!

Мацек: Да, такое не забывается!

Г-жа Томсон: Господа, я вынуждена вас огорчить и извиниться перед вами. Мой муж, понимаете… выпил. А пьяный он никогда не работает. Сами знаете, тут сноровка нужна, рука твердая.

Мацек: Разумеется, госпожа Томсон. Кто же с этим не согласится!

Г-жа Томсон: Это с ним редко бывает. Он вообще-то мужчина трезвый, работящий. А иногда вот не удержится. Пришел ко мне пьяненький, плачет. Говорит, клиенты ждут. И стыдно ему, и на глаза показаться боится. Вы уж войдите в положение…

Мацекова: О чем речь, госпожа Томсон!

Г-жа Томсон: Я и пошла к вам извиняться, что зазря приходили. Вы уж заглядывайте завтра, господа.

Мацек: Мы охотно принимаем ваши извинения, госпожа Томсон.

Мацекова: Завтра так завтра.

Г-жа Томсон: Я уж его ругала-ругала! Фирма-то прадедовская, солидная, не к лицу так позориться. А он только плачет. И то — какой спрос с пьяненького?.. Может быть, желаете чаю, господа?

Мацек: Нет. Мы, пожалуй, поедем. Думаю — в ресторан? Уже полдень, а ты с вечера ничего не ела.

Г-жа Томсон: Уж не обессудьте, что так неладно получилось! Завтра я сама за ним прослежу, чтобы ни капли. Ведь он, как ребенок большой.

Мацек: Спасибо. До завтра, госпожа Томсон!

Г-жа Томсон: Дай вам Бог здоровья!

Мацекова: А где господин Томсон сейчас?

Г-жа Томсон: Где ж ему быть? Уложила в постель. Лежит и плачет. Он как ребенок большой. Как выпьет, так всегда плачет.

Мацекова: Карл, может быть, завтра подарить ему цветы? Например, букетик незабудок? Как ты думаешь, это будет хорошо?

Мацек: Букетик незабудок?

Г-жа Томсон: Букетик незабудок…

Мацекова: Букетик незабудок.

ЗАНАВЕС

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВЛАСТЕЛИНА

Азиатская драма в двух действиях.

Действующие лица:

Хан

Наложница

Лекарь

Обмывальщица трупов

Танцовщица

Действие первое

Шатер старого Хана. Сам он лежит на коврах, обложенный подушками. Рабыня-Наложница занята уборкой. Где-то вдалеке глухо и монотонно бьет большой барабан.

Хан: Это большой барабан. Только он стучит неправильно. В былые времена он стучал так — раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Это сигнал похода. Это подо мною конь. Это в руке копье. Запах конского пота. И запах степи. Бьет в ноздри, захлебывает легкие, кружит голову. Степной ветер рвет халат. А за спиной диким грохотом катится лавина атакующей конницы…

Наложница: Почему ты думаешь, что он бьет неправильно? Наверное, кто-то просто барабанит от нечего делать.

Хан: Разве может быть нечего делать, когда есть степь? В степи нужно мчаться…

Наложница: Куда мчаться-то? И зачем? Ведь ты уже завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Это самое обидное — мог… Когда-то мог! Мог ведь!

Наложница: Успокойся, повелитель. Тебе вредно волноваться. И без того день тяжелый — такая духотища!

Хан: Да, совсем нечем дышать. Откинь полог, впусти ко мне свежий воздух.

Наложница: Чтобы какой-нибудь случайный сквозняк тебя доконал? Нет, повелитель, и не проси.

Хан: Ты опять мне перечишь? А не боишься лишиться головы?

Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и моя голова в твоем распоряжении. Только это напрасно. Исполнить приказ все равно будет некому.

Хан: Неужели действительно никого не осталось?

Наложница: Я уже говорила тебе — никого. Все ушли.

Хан: Интересно, далеко?

Наложница: Разве могли они далеко уйти от государя? Да и незачем. Просто на безопасное расстояние. Слышишь, где бьет барабан?

Хан: Странно. Почему такое расстояние они сочли безопасным?

Наложница: Потому что там уже не слышно твоего голоса. Мало ли, что ты можешь сейчас приказать? У больных людей бывают самые неожиданные фантазии.

Хан: Да уж, кто знает, что придет в голову властелину напоследок?

Наложница: Не обязательно напоследок. Может, просто в плохом самочувствии или в бреду. А жить-то всем хочется.

Хан: Но если они так боятся моей агонии, почему не приблизят конец? Прислали бы убийц, и все.

Наложница: Кто ж на это согласится? Появись тут убийцы, ты прикажешь им перебить тех, кто их послал. А потом друг дружку. Разве они смогут ослушаться приказа властелина?

Хан: Поэтому я и жалею, что никто не додумался прислать убийц. Скучно.

Наложница: Единственный шанс убить тебя — застать спящим. Но кто же не знает, как чутко ты спишь?

Хан: В степи от этого часто зависит, проснешься ли.

Наложница: Кроме того, разве я не стерегу твой сон и не готова разбудить тебя при первой же опасности?

Хан: Да, я вижу твою заботу. Даже начал привыкать к тебе. Интересно, правда? Еще недавно для властелина сбивались с ног сотни слуг, а теперь управляется одна рабыня.

Наложница: Конечно, я не в состоянии заменить весь твой двор, чтобы создать для тебя привычные условия, я одна и всего лишь женщина. Но делаю, что в моих силах, да и потребности у тебя стали меньше.

Хан: А почему ты не ушла, как все?

Наложница: Куда? Снова кто-нибудь поймает и на базар — продавать. Очень не люблю, когда меня продают. Торчишь нагишом на солнцепеке, пока договариваются, разглядывают, торгуются из-за каждого медяка. И каждый норовит не прогадать — общупать, пальцы засунуть то в рот, то между ног. А руки грязнущие, того гляди заразу подцепишь.

Хан: Значит, заразы боишься больше, чем властелина? Разве ты не знаешь, сколько моих приближенных расстались с жизнью? И часто случайно, по ошибке.

Наложница: Знаю.

Хан: Врешь. Даже я этого точно не знаю.

Наложница: Зато я знаю точно, что все твои люди разбежались, опасаясь таких случайностей. Поэтому пока ты жив, здесь для меня самое безопасное место.

Хан: Да, уж если мой шатер стал безопасным местом, значит и впрямь недолго осталось. А жаль. Так хотелось еще хоть разок ощутить степь.

Наложница: Зачем хоронить себя прежде времени? Я всего лишь рабыня, но сделаю все, чтобы ты еще жил да жил.

Хан: И это ты называешь жизнью?

Наложница: А чем не жизнь? Ты привык к большему, но тут уж ничего не поделаешь. А все, что зависит от меня, я сделаю.

Хан: Не пойму, зачем ты так стараешься?

Наложница: Чтобы тебе было хорошо.

Хан: А разве ты знаешь, что такое хорошо?

Наложница: Что ж в этом сложного или особенного?

Хан: Сложного — ничего. А особенное — все. Ты знаешь, как пахнет степь?

Наложница: Знаю. Но ничего особенного в этом не нахожу. Это когда гонят с базара на базар. Жара, грязь и пыль.

Хан: Ты ничего не видела в жизни.

Наложница: Я видела базары.

Хан: То есть — ничего.

Наложница: Неправда. Я опытная рабыня. Я видела много базаров.

Хан: Я тоже. Но как раз в них нет ничего особенного.

Наложница: Те базары, до которых добрался ты, были уже мертвы.

Хан: Не всегда. В Дамаске, например, еще торговали. Правда, когда я после осады вошел в город, лучшими товарами там считались собачье мясо и человечина. Ну и что? В Ширазе наоборот, уцелело столько жителей, что цена на раба упала ниже миски плова. Все равно ничего интересного.

Наложница: О, ты видел снаружи, а не изнутри. Тебя никогда не продавали на базаре, да и сам ты никогда не продавал и не покупал. Это другая жизнь, недоступная тебе. Например, ты собираешь войско и идешь в другие страны…

Хан: Да. Для этого большой барабан бьет сигнал похода. И через степи начинает движение лавина моей конницы…

Наложница: А на базаре эти страны собираются в одном месте. Даже те, которые уже уничтожены. Меня в Хайрабаде покупали и продавали вавилонские купцы, хотя ты уже утопил их город.

Хан: Неправда. Я не топил города. Я утопил только население.

Наложница: Для тебя событие — битва. Но и для базара твоя битва — событие. Новые рабы, новые рассказы. Для тебя победа — груды богатств. Но от твоих воинов богатства все равно попадут на базар.

Хан: Тебя послушать, так твой базар и есть полнокровная жизнь.

Наложница: Одна старая славянка так и говорила. Когда было хорошо: базар — это жизнь! Когда было плохо: жизнь — это базар.

Хан: Дура она была, эта твоя старая славянка.

Наложница: Нет, она не была дурой. Ее продавали раз тридцать от Магриба до Китая. Славяне вообще хорошие рабы, послушные и выносливые.

Хан: Но разве это — жизнь?

Наложница: А чем она хуже любой другой?

Хан: Хотя бы тем, что в моей жизни нет купцов, которые засовывают грязные пальцы в рот и между ног.

Наложница: Зато много других недостатков.

Хан: Ты права. Мне труднее ощущать свою беспомощность.

Наложница: Это и не нужно ощущать. С этим приходится смириться.

Хан: В том-то и дело, что смириться с этим я не могу.

Наложница: Почему?

Хан: Потому что для меня степь пахнет совсем не так, как для тебя.

Наложница: Я могу доказать тебе, что беспомощность — далеко не самое худшее.

Хан: Нет, не сможешь. Потому что я рассвирепею и прикажу посадить тебя на кол.

Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и мой зад в твоем распоряжении.

Хан: Да, задница у тебя аппетитная. Но если ты считаешь, что это спасает от наказания, то ошибаешься. Гораздо более совершенные зады корячились на колах. Если бы ты видела, какие ягодицы были у Гюзели! Когда она мне изменила, палач Фархад аж стонал, работая над ними.

Наложница: Что ты, повелитель! Я прекрасно сознаю, что всего лишь второсортная наложница, на которую еще недавно ты и не обратил бы внимания. И что связана с тобой лишь волей случая, а не из-за каких-то своих качеств. Но Фархад уже мертв, а все остальные предпочитают оставаться живыми и ушли на безопасное расстояние.

Хан: Это правда. Недавно я и не знал о твоем существовании, мало ли вас было в гареме. И неужели все, кроме тебя, тоже разбежались?

Наложница: Все. Беспомощность властелина слишком опасна.

Хан: Действительно, хоть убийц бы подослали. А вон там — не они?

Наложница: Нет, повелитель, это просто тени.

Хан: Чьи?

Наложница: Кто знает? Я от той же славянки на базаре слышала, что к людям в их последние дни иногда приходят тени их жертв. Не знаю, правда ли, но славяне в это верят.

Хан: Жертв? Но тогда почему их всего две?

Наложница: Может, они не приходят помногу? Может, это самые важные — какие-нибудь цари, вельможи?

Хан: Я убил многих царей и еще больше вельмож.

Наложница: Тогда может, кто-то из близких, жен.

Хан: Чепуха. Я казнил многих близких и жен. Но если все же так, то вон та тень похожа на Зубейду. Веселая была женщина, задорная. И шея такая, что даже жаль было рубить. Впрочем, она сама виновата, не надо было доводить меня до такого. А другая тень похожа на визиря Юсуфа. Умный человек, всегда сидел у меня по правую руку… И на персидского шаха тоже похоже. Хотя шаха так истоптали лошадьми, что я могу и ошибиться. Все равно не пойму! Почему Юсуф, почему шах, а не Фархад? Он был мне гораздо ближе. И почему Зубейда, а не Чичак? Чичак я любил сильнее, да и казнил напрасно, по ошибке. Нет, и не спорь, Чичак была намного лучше Зубейды. И нежнее, и ласковее. И обладала редким качеством — когда не нужна, умела быть незаметной.

Наложница: Хорошо, я постараюсь подражать ей, повелитель.

Хан: Подражать все равно не получится. Мне нравились ее родинки, а у тебя таких нет. Одна, очень трогательная, на левой груди ниже соска. И три рядышком, треугольником, на пояснице.

Наложница: А может, это уже наши собственные тени? Старая славянка рассказывала, что к людям приходят и собственные тени, но уже совсем близко от смерти.

Хан: По-моему, она все-таки была дурой, эта твоя старая славянка. Близко от смерти! Ты что, решилась провожать меня на тот свет, чтобы и там оберегать от сквозняков?

Наложница: Во всяком случае, после твоей смерти я не жду ничего хорошего.

Хан: И что же еще мудрого рассказывала твоя старая славянка?

Наложница: Что умершие иногда слетаются на свежую кровь, иногда на человеческое тепло, иногда на свет.

Хан: На свежую кровь? Умершие? Нет, что ни говори, а она дура.

Наложница: Все равно ты скучаешь. Давай я зажгу второй светильник и проверим, не слетятся ли новые тени… Видишь, их стало четыре!

Хан: Опять слишком мало. И опять между ними нет Чичак. И других нет самых достойных. Нет царя Сирии, нет эмира Джафара. Нет даже Гюзели! Она была прекрасной и свободолюбивой, как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда она попала в его руки! И даже в смерти была так красива, что я поцеловал ее в губы. Несмотря на измену! И почему среди теней нет моих полководцев, Фаруха и Марбека?

Наложница: Зачем ты зовешь мертвых? Неужели тебе не страшно, если бы они все пришли — тысячи, сотни тысяч!

Хан: Больше. Наверное, миллионы. Но почему мне должно быть страшно? Я вспомнил бы их всех, от первого до последнего. У меня была богатая жизнь. Потому что я — мог! Потому что в руке было копье… степной ветер рвал халат… грохот атакующей конницы… Нет, я с большим удовольствием вспомнил бы каждого.

Наложница: Но как же их не бояться, если их так много?

Хан: А зачем бояться? Они все время со мной. Они живут в моей голове — и отдельные лица, и толпы, которые конница сгоняла в пропасть. И города, в развалинах которых сегодня гнездятся совы и шакалы. Наверное, остался я один, кто все это помнит. И все это окончательно умрет вместе со мной. Любопытно, да? Моя смерть будет смертью миллионов, которые я же убил… Только это, пожалуй, слишком сложно для тебя. Да сложно, если, ухаживая за мною, ты боишься всего лишь мертвецов.

Наложница: Боюсь. Хотя они действительно не страшнее одного живого тебя.

Хан: Едва живого.

Наложница: Разве это менее опасно?

Хан: Нет. Но более обидно.

Наложница: Это твоя беда. Это плата за жизнь, в которой не суют грязных пальцев между ног. Зато жизнь на базарах и грязные пальцы отучают от понятия “обидно”.

Хан: Тебе не кажется, что ты забываешься?

Наложница: Ох, и вправду забылась — пора готовить ужин.

Хан: А что, повара тоже попрятались?

Наложница: В первую очередь. Больному так легко не угодить. (Рабыня уходит).

Хан: Все-таки интересно, неужели барабанщик так быстро забыл самый важный сигнал? Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… (Входит Лекарь). Смотри-ка, лекарь пожаловал! А я, признаться, уже думал, что мне больше не суждено увидеть ни одной физиономии.

Лекарь: Как можно, государь! Это мой долг.

Хан: Долг? Странное слово. Разве ты у меня что-то одалживал?

Лекарь: Лекарь одалживает опыт всего человечества, когда учится. А потом он возвращает этот долг. Каждому, в том числе и тебе, которому я служу.

Хан: Мне многие служат. Но пришел только ты. Зачем?

Лекарь: Чтобы узнать, как твое здоровье.

Хан: Его нет, и тебе это известно. А я пока есть. Тут все ясно. Неясно лишь, зачем ты ходишь сюда? Я понимаю, как людям интересно знать, долго ли мне осталось. Но зачем твои визиты нужны мне?

Лекарь: Я надеюсь, что они все же приносят тебе пользу.

Хан: Какую? Правду от тебя все равно не узнаешь, потому что я знаю ее лучше тебя, а ты боишься в ней признаться даже самому себе…

Лекарь: Я принес тебе новые лекарства?

Хан: Разве они помогают от старости и беспомощности? Разве они способны вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний? В лучшем случае — продлить сегодняшний.

Лекарь: Это тоже немало.

Хан: Да кому он нужен, вот такой сегодняшний?

Лекарь: Не надо так, государь! Для твоего возраста, твоих ран и болезней состояние очень неплохое. Ты можешь видеть, немного двигаться, говорить.

Хан: Э, даже говорить, и то не с кем. Пожалуй, польза в твоем посещении все же есть, а то я уже устал от базарной бабьей болтовни. Смешно! Какая жизнь стала — чтобы поговорить об умных вещах, приходится ждать лекаря!

Лекарь: Я счастлив, если мое общество может быть приятно.

Хан: Может. Другого-то все равно нет. А ты много учился, видел много стран.

Лекарь: Это правда. Если выбрал путь служения добру, надо отдавать себя целиком. Сначала — чтобы получить знания, потом — чтобы нести их людям. Поэтому настоящий лекарь всю жизнь в дороге, как перекати-поле.

Хан: Да, перекати-поле — это жизнь. Ветер подхватывает его клубками и несет… под копыта… Значит, ты любишь степь?

Лекарь: Люблю, государь.

Хан: И я. Только никак не могу это объяснить словами.

Лекарь: Слова бедны, ими не все объяснимо. Я в степи чувствую себя иначе.

Хан: Верно! Совсем-совсем иначе!

Лекарь: Города — это люди. Но люди для меня — это еще и болезни. Болезни, болезни… Конечно, это моя работа, но беспрерывная работа отупляет, теряешь какую-то путеводную нить. А в степи этого нет.

Хан: Правильно! Правильно, лекарь! В степи нет болезни! Там есть только жизнь. И смерть.

Лекарь: Ну, признаться, я об этом не задумывался. Жизнь и смерть в компетенции высших сил, а не лекаря. Зато можно расслабиться, отвлеченно поразмышлять. Степь, с этой точки зрения — просто кладезь мудрости.

Хан: Конечно! Чего стоит один запах! Ты помнишь запах степи?

Лекарь: Честно говоря, я стараюсь не отвлекаться на такие частности, хотя это не всегда удается. Отдельные запахи лекарственных трав сознание отмечает само — профессиональная привычка.

Хан: Вот как? Может, ты и ветер умеешь не замечать?

Лекарь: Как же его не заметишь? Постоянно мешает, сбивает с мысли. Только углубишься в какую-нибудь важную проблему, а он тут как тут.

Хан: Постой, лекарь! Если убрать запах и ветер, то что вообще остается в степи? О чем же там еще можно размышлять?

Лекарь: Ученые люди привыкли размышлять о вещах более прочных и фундаментальных, можно сказать вечных. О государствах, народах, человеке.

Хан: Но эти вещи наоборот, самые непрочные! Призрачные! Сегодня они есть, а завтра — пыль! Сегодня могучая империя, а завтра забывают ее название, сегодня народ, считающий себя великим, а завтра это рассеянные вереницы нищих. Разве не глупо размышлять о таких мелочах?

Лекарь: Об этом не мне судить. У каждого свой жизненный путь и свое призвание, один служит добру, другой разрушает.

Хан: Опять ты пытаешься не замечать целого и выделять какие-то отдельные запахи! Но так не бывает! Жизнь тоже разрушает, а смерть тоже созидает. Я уничтожил много городов, но из их богатств и мастерства их жителей возникли новые. А пепелища империй расчистили и удобрили почву для свежих порослей, других народов.

Лекарь: Вот видишь, государь, всегда любопытно размышлять о скрытых от нас явлениях и взаимосвязях.

Хан: Сейчас — да. Но как можно о подобных глупостях думать в степи?

Лекарь: Просто там, как и сейчас, это лучший и полезнейший способ занять время.

Хан: Разве в степи может быть лишнее время? Ведь сама степь подсказывает, что по ней нужно мчаться!

Лекарь: С какой целью, государь? Ты уже завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Вот именно — мог. Это и есть самое горькое.

Лекарь: Что ты, повелитель! Когда знакомишься с людьми через их болезни, привыкаешь видеть жизнь несколько иначе. Это мир несчастных, и многие несут куда более тяжкое бремя, чем ты.

Хан: Несут. Только был ли хоть кто-то из них властелином?

Лекарь: Нет. Но все они — люди. Поэтому и нуждаются во мне.

Хан: А ты в них разве не нуждаешься? И в их болезнях?

Лекарь: И я в них, конечно, нуждаюсь. Какой же я лекарь, если не донесу свое искусство до человека?

Хан: А ты знаешь, что такое человек?

Лекарь: Как же мне этого не знать? Устройство человеческого тела я изучил в совершенстве.

Хан: Да, помню. Палач Фархад хвалил твои знания. Он, кажется, даже учился у тебя.

Лекарь: Он часто приходил, интересовался. Расспрашивал о болевых точках, узнавал, как работают разные органы, и как они связаны между собой. Но он и сам неплохо разбирался в этих вопросах.

Хан: Да уж, про каждую жилочку знал — не только куда ведет, но и как на человека действует. И массаж делал замечательно.

Лекарь: С ним было любопытно общаться. Он даже показал мне оригинальный способ прощупывания одного нервного узла.

Хан: Так он же не только у тебя учился — у китайцев, у европейцев. Зато уж дело знал! Казалось бы, ну чего проще — посадить человека на кол? Но он ухитрялся сделать это так ювелирно, чтобы не задеть ни одного важного органа, и тот жил на колу еще неделю! Каково?

Лекарь: Для этого нужно основательное знание анатомии.

Хан: И я о том говорю. Даже жаль, что пришлось казнить. Все жадность! Зарабатывал хорошо, одежда приговоренных тоже ему шла, так еще зачем-то понадобилось брать с них взятки! Ну и что, пригодились ему эти лишние деньги? Глупо.

Лекарь: Истинную ценность представляют только знания. Ведь они преобразуют самого человека. Увы, большинство людей в этом отношении действительно слепы.

Хан: А как же тебе удалось прозреть?

Лекарь: В процессе учебы. Благодаря тем же знаниям.

Хан: А где ты учился?

Лекарь: В разных местах, у разных учителей.

Хан: Понятно. Чтобы иметь в запасе разные точки зрения на каждый случай.

Лекарь: Просто у разных учителей разные школы и подходы. Я учился в Герате, Дели, Багдаде, Ширазе, Вавилоне и Дамаске.

Хан: Хорошие были города, я их помню. Подумать только, в Ширазе было столько жителей, что цена за раба упала ниже миски плова! А в Дамаске за время осады половина вымерла и была съедена оставшимися. Самое занятное было в Вавилоне, когда я приказал собрать всех жителей, и гнать плетьми в воду.

Лекарь: Четыреста тысяч человек…

Хан: Что ты, гораздо меньше! Перед этим были бои, штурм. Так что всего тысяч триста. Но все равно получилось впечатляюще. Представляешь — непрерывный поток голых людей во главе с царем и его семейством. Их подстегивают, и они идут топиться. Идут день, другой…

Лекарь: Мне трудно это представить. В Вавилоне я лечил людей от холеры. И остальные города помню живыми, многолюдными. Они были довольно красивы.

Хан: Да, очень красивы. Я их тоже помню еще не разрушенными. Как раз перед твоим приходом я пытался втолковать рабыне интересную мысль — в моей голове сохранились города, государства, люди, целый мир, которого никто уже не увидит. Мир, который я же уничтожил.

Лекарь: Один мудрец сказал, что каждый человек — это целый мир.

Хан: Такое могла сказать и глупая старая славянка. Разве так уж мудро изрекать очевидные вещи? (Вбегает Танцовщица и начинает танец.) А это что еще такое?

Лекарь: Кажется, это танцовщица.

Хан: Зачем она здесь?

Лекарь: Наверное, вспомнила, что во время ужина положено развлекать государя.

Хан: Она что, так глупа?

Лекарь: Может, просто дисциплинирована.

Хан: И что это она изображает?

Лекарь: Это “Бегущий ручей”, магрибский танец. Он успокаивает, несет прохладу. Здесь основное внимание надо обращать на контраст между крепостью мышц спины и мягкими движениями живота — будто вода струится по каменистому ложу…

Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне разрешить один спор. Тебя когда-нибудь продавали на базаре?

Танцовщица: Нет, повелитель. Я родилась при дворе.

Хан: И степи ты тоже не видела?

Танцовщица: Нет, повелитель. Я при дворе и росла, и воспитывалась, и училась.

Хан: Чему же тебя тут могли научить?

Танцовщица: Разным танцам и всем прочим способам угождать повелителю.

Хан: Тогда угоди мне. Сгинь с моих глаз. (Танцовщица убегает.) А где ты научился разбираться в танцах?

Лекарь: Я служил у многих владык, и везде приходилось осматривать танцовщиц на предмет здоровья.

Хан: Да, в твоем возрасте это, пожалуй, еще приятно. Аппетитные сисечки, попочки…

Лекарь: Мы привыкаем видеть это несколько иначе. Ты назвал некоторые органы аппетитными, а для лекаря это складки, в которых может притаиться лишай или грибок. Для любовника промежность — лишь вожделенная цель, а для меня — необходимость проверить, нет ли там гнойных выделений или другой дурной болезни…

Хан: Так ты что — аскет или… в этом роде?

Лекарь: На пути служения людям приходится во многом себя ограничивать. Ремеслу лекаря надо отдавать себя целиком, не размениваясь на мелочи.

Хан: Наверное, это трудно?

Лекарь: Сначала — да. А потом обретенное знание помогает не замечать второстепенного. Скажем, если человек для придворной карьеры решил стать евнухом, ему тоже сначала трудно. Но потом он переходит в другое качество с другой системой ценностей.

Хан: Как ради должностей и власти становятся евнухами, понятно. Но какова твоя цель?

Лекарь: Я же говорил — служение людям.

Хан: Это средство.

Лекарь: Служение людям — это одновременно и цель.

Хан: Как у евнуха? Он ведь тоже видит средство в служении определенным людям, а цель — в служении на более высоком посту, с большей властью и большими возможностями обогащения?

Лекарь: Есть и разница. Ведь я еще и несу людям добро.

Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро, раз в степи ты отбрасываешь ветер и запах, а в женском теле замечаешь лишь гнойные выделения?

Лекарь: Такова уж моя жизненная дорога. Хотя конечно, она не единственная.

Хан: Почему же тогда ты считаешь, что добро — одно?

Лекарь: Так уж устроен мир. В нем много сложных вопросов.

Хан: Много. Например — почему я тебя не убил?

Лекарь: Наверное, потому что я лекарь. И имею репутацию хорошего лекаря

Хан: Неправильно. Разве я убил мало хороших лекарей? В том же Вавилоне, в Индии…

Лекарь: Тогда мне просто повезло. Когда лекарь был тебе не нужен, наши дороги не пересекались. А когда тебе понадобилось мое искусство, я оказался поблизости.

Хан: Может, и повезло. Посмотрим. Но сейчас твоего искусства мне не надо. Иди и забери свои лекарства.

Лекарь: Если ты опасаешься, что они отравлены, я могу отпить.

Хан: Не надо. Вдруг мне опять захочется пообщаться с ученым человеком? А лекарства вдруг действительно отравлены? (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница.)

Наложница: Я уж заждалась, да и лепешки остывают. Ты чем-то взволнован?

Хан: Просто удивлен. Всегда считал своего лекаря трусом, который скорее сам себя оскопит, чем решится на что-то рискованное. А он не побоялся прийти сюда.

Наложница: Ты забыл, что одному человеку находиться возле тебя безопасно. Кто ж его казнит? Лекарь сидел в саду за кустами и ждал, когда я от тебя выйду.

Хан: А ты что же?

Наложница: Потом я сидела за кустами и ждала, пока он выйдет.

Хан: Погаси второй светильник, и так душно. Значит, единственный смелый человек при дворе — девчонка-танцовщица?

Наложница: Ее здесь и вырастили, и воспитали, поэтому она просто не имеет понятия, что жизнь нужно беречь. Нет, искать смельчаков вокруг тебя бесполезно.

Хан: А как же воины, которые когда-то без страха кидались вперед?

Наложница: Да, вперед. Но ведь сзади был ты. (Осторожно заглядывает Обмывальщица Трупов).

Хан: Бесполезно искать? А это кто? Ну-ка покажись!

Обмывальщица: Я заглянула узнать, не могу ли чем-нибудь услужить.

Хан: Твое лицо кажется мне знакомым. Ты давно при моем дворе?

Обмывальщица: Достаточно давно.

Хан: Странно. Почему же я тебя не помню? Может, ты убийца?

Обмывальщица: Нет, повелитель.

Хан: Не убийца, а лицо все равно знакомое. Вызываешься услужить — а я даже не помню, умелая ли ты прислужница…

Обмывальщица: На мою работу еще никто никогда не жаловался.

Хан: Не жаловался? Ты так хорошо умеешь обслуживать высокопоставленных особ?

Обмывальщица: Я обслуживала и царей. И твоих приближенных, жен… Просто обычно я не люблю привлекать к себе внимание…

Хан: Постой-постой! Кажется, узнал! Когда мы встречались в последний раз?

Обмывальщица: Не так давно. Когда казнили палача Фархада.

Хан: Точно! Ты — обмывальщица трупов!

Обмывальщица: Да, я обмываю тела, обряжаю, готовлю к погребению и оплакиваю.

Хан: То-то я сразу приметил, что лицо знакомое!

Обмывальщица: Мы ведь часто встречались.

Хан: Как интересно! Значит все, кого я отправлял на тот свет, проходили через твои руки?

Обмывальщица: Нет, только те, кого ты разрешал хоронить. Но все равно, работы хватало. ‛

Наложница: Ну и работа!

Обмывальщица: Мне она нравится. Все время новые люди, новые лица. И заработок сносный.

Хан: Вот так встреча! В конце жизни наткнуться на того, кто помнит столько соратников и близких, врагов и друзей. Да ты садись рядом, обмывальщица трупов. Бери лепешку, не стесняйся! У нас же столько общих знакомых!

Обмывальщица: Память у меня хорошая. Когда вспоминаешь и сравниваешь, возникает интерес к своему делу.

Наложница: От таких воспоминаний наизнанку воротит.

Хан: Не слушай эту девку. Она молода и глупа. Представляешь, она слушает россказни всяких старых славянок и боится покойников! А сама, небось, даже и не знает, зачем обмывают трупы.

Наложница: Велика мудрость! Чтобы смыть пыль и пот, прежде чем одеть в чистое.

Хан: Нет, ты слышала — пыль и пот! Я ж говорил, она ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали! Объясни ей!

Обмывальщица: Это же так просто. В момент смерти все перестает работать — и кишечник, и мочевой пузырь. Они сжимаются в судорогах, а потом все отверстия расслабляются…

Хан: Человек в момент смерти обделывается, понятно? Ты даже этого не знаешь, поэтому и не лезь в разговоры старших. Да ты угощайся, обмывальщица трупов, не жалей живота, пока он варит. Помнишь, так любил говаривать Юсуф?

Обмывальщица: Который?

Хан: Визирь, он всегда сидел у меня по правую руку.

Обмывальщица: Помню, совсем старенький был. Приходилось обращаться аккуратно, как с ребеночком. Все складочки ему протерла, все морщиночки. Очень я его жалела.

Хан: Я потом тоже. И Чичак жалел. Помнишь Чичак?

Обмывальщица: Разве забудешь такое роскошное тело?

Хан: Ты права, невозможно забыть. Может помнишь, у нее родинка была на левой груди возле соска?

Обмывальщица: Помню. Очень трогательная. И три рядом, треугольничком на пояснице. А работы было совсем немного, Фархад ее очень бережно заколол, почти без крови.

Хан: Да, Фархад тогда постарался, чтобы красоту такую не испортить. Что ни говори, а свое дело он знал. Уж казалось бы, чего проще — на кол посадить, а и то умел, чтобы и помучился человек подальше, и чтобы смотрелось.

Обмывальщица: Да, я и это помню — одну ты даже мертвую поцеловал. Но и она того стоила — стройная, гибкая, прямо как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда трудился над ней.

Хан: Я ее губы как сейчас вижу. Красные, сочные, будто живые. А на самом деле холодные и вкус соленый.

Обмывальщица: Я тогда хотела предупредить, что это кровь выступила и запеклась, но не решилась. А уж потом смывать не осмелилась, так и похоронили. Но какие похороны были!

Хан: Я похоронил ее, как любимую жену. Хотя она мне и изменила.

Обмывальщица: Я вообще люблю тех, кого сняли с кола — тело и целое, и прямое, и не обделанное — кол ничего наружу не выпускает. Не то что расчлененные — все в кровище, все по отдельности, скрюченное. Хотя и тут бывали приличные трупы. У одной, помню, уж такая шея, что даже жаль, что перерублено…

Хан: А, Зубейда! Но она сама виновата, не следовало меня доводить до такого. А с умершими от пыток трудно тебе было?

Обмывальщица: Иногда неприятно, но в общем терпимо. А когда Фархад брал с них взятки, трупы были совсем сносными.

Хан: Полководцев моих тоже помнишь? Фаруха, Марбека?

Обмывальщица: О, может ли хоть одна женщина, увидевшая тело Фаруха, забыть его? Я прямо млела над ним, сердце замирало. Какой рост, какие мускулы, какие мужские части! Обмываю, а сама представляю, что ласкаю… А Марбек-то оказался евнухом! Я и не догадывалась!

Хан: Ты и не могла этого знать, евнухом он стал незадолго до смерти.

Обмывальщица: Я и чужеземцев помню. Прямо сгорала от любопытства, когда ты велел удавить черного эфиопского принца.

Хан: Погоди немножко. Эй, женщина, что ты там примолкла в углу? Обиделась, что ли?

Наложница: Нет, повелитель. Обиды — это неприятная сторона твоей жизни. А жизнь на базарах отучает от такого понятия. Она ведь не похожа на твою.

Хан: И я о том же толкую. Послушай-ка обмывальщицу трупов — тоже другая жизнь, и в ней тоже все есть — чужеземные страны, интриги, любовь, битвы.

Обмывальщица: Вот после битв как раз тяжелее всего. Тоже месиво, но с этого месива надо еще одежду отодрать, остатки доспехов, а пока найдут, принесут — уже воняет. Да еще, того гляди, в теле обломок оружия или наконечник остался, проморгаешь — и на тот свет отправиться недолго. С трупами ведь работа опасная, одной царапинки достаточно.

Хан: Так ты и в походах меня сопровождала?

Обмывальщица: А как же! В походах — самая работа. Дома ты то ли казнишь кого, то ли нет, разрешишь погребение или велишь собакам бросить? А в походе только поворачивайся, и платят с добычи не скупясь — кому друга похоронить, кому брата, кому любовника. Я в обозе всегда ездила.

Хан: Тогда ты помнишь и другое — большой барабан бьет — раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два. И сплошная лавина конницы! А кругом степь! Ты любишь степь?

Обмывальщица: Нет, степь не люблю. Жара, трупы быстро разлагаются, а воду для обмывания попробуй найди. То ли дело в городе — все тела под рукой, на виду, и для работы все удобства.

Хан: Да что в них хорошего, в городах! Вонища какая! В Герате, помнишь, как раз от трупной вони холера началась. А в Дамаске что, лучше было, где жители друг друга переели? Разве это сравнить с тем, как пахнет степь?

Обмывальщица: Государь, я не различаю запахов. Это профессиональное, мне иначе нельзя.

Наложница: А ты ее еще со своего стола угощаешь! А ей все равно, что лепешки свежие, что падаль нюхать!

Обмывальщица: Еще недавно, если бы рабыня позволила себе так дерзить государю, то вскоре я ее обмывала бы. Эту было бы приятно обмывать, у нее мягкое и гладкое тело.

Хан: Ее можно понять. Она долго стерегла меня от сквозняков и убийц, а получается, что ты ее оттеснила. Это ведь и в самом деле не очень справедливо, правда? Давай, ты лучше пересядешь рядом с ней, хорошо? Думаю, что это не помешает нашей беседе. Да ты угощайся лепешками, не стесняйся!.. Так значит, ты сочла, что я уже умер и пришла меня обмывать?

Обмывальщица: Только узнать, не нужны ли мои услуги…

Хан: Что-то ты раньше не заявлялась ко мне с такими вопросами.

Обмывальщица: Раньше меня вызывали.

Хан: А сейчас испугалась, что не вызовут? Эй, женщина, хочешь, я расскажу, почему к нам пришла обмывальщица трупов? Наверняка тоже сидела где-то за кустами. Увидела, как вылетела вон танцовщица. Как поспешно ушел лекарь и унес обратно лекарства. А потом погас светильник! И она решила, что я умер, иначе не рискнула бы! Так было, обмывальщица трупов? Говори, я же тебя насквозь вижу.

Обмывальщица: Так, повелитель.

Хан: Ты прекрасно знала, чем грозит тебе ошибка.

Обмывальщица: Мое ремесло вообще опасное. Надо быть ближе и к битвам, и к тебе. Да и с трупами возиться — иногда царапинки достаточно.

Хан: Ты хотела застать трупик посвежее, не такой опасный? Да знаю, знаю, я же сказал, что вижу тебя насквозь, даже через шаровары. Женщина, хочешь открою, почему пошла на риск обмывальщица трупов? Из жадности. Здесь оставалась ты, и она побоялась упустить столь выгодную работу!.. Что пригорюнилась, обмывальщица трупов? Уже оцениваешь собственное тело?

Обмывальщица: Нет, повелитель.

Хан: Правильно, это уже другие будут его оценивать. Ты человек опытный и знаешь, что такое принять живого властелина за покойника. Поэтому даже обижаться не на что. Женщина, убей эту обмывальщицу трупов.

Наложница: Как это?

Хан: Фархада из тебя все равно не получится, поэтому просто прирежь или пристукни чем-нибудь. Не волнуйся, если сразу не сумеешь, она потерпит. Она же слышала мой приказ.

Наложница: Нет, повелитель, я не буду ее убивать. Мне нельзя.

Хан: Почему?

Наложница: Кто ж меня потом купит? Кому нужна рабыня, убивавшая людей? Так и проторчу всю жизнь на одном базаре.

Хан: Ты так считаешь? Ладно, тогда не убивай. Обмывальщица трупов, ты можешь идти. Постой, завтра приходи еще! Поболтаем, нам есть что вспомнить. Ну ступай! (Обмывальщица Трупов уходит.)

Наложница: Почему же ты не приказал ей казнить меня за ослушание?

Хан: Пока не хочется. Тогда ухаживать за мной осталась бы она, а это как ворона возле издыхающего зверя. Раздражает… (Вбегает Танцовщица и начинает пляску.) Это еще что такое?

Наложница: Танцовщица. Наверное, вспомнила, что пора возбуждать повелителя на ночь.

Хан: Она что, так дисциплинирована?

Наложница: Может, просто глупа.

Хан: И что это она изображает?

Наложница: Это “Жаркий огонь”, индийский танец. Он разжигает мужскую страсть. Она постепенно раздевается, будто ей жарко. Но основное внимание туг надо обращать на ступни ног — они будто скачут по горячим углям…

Хан: Стой, хватит! Девочка, ты помнишь визиря Юсуфа? Он всегда сидел у меня по правую руку.

Танцовщица: Нет, повелитель. Нас учили смотреть только на тебя.

Хан: И палача Фархада не помнишь?

Танцовщица: Нет, повелитель. Ты еще не приказывал казнить меня.

Хан: И Марбека не помнишь? И Фаруха — такой незабываемый мужчина?

Танцовщица: Нас учили не видеть мужчин, кроме повелителя.

Хан: Чему же еще вас учили?

Танцовщица: Разным танцам и другим способам угождать повелителю.

Хан: Танцев не надо. Здесь и без индийского огня душно. А на твои ноги я уже обратил внимание — они красивые, сильные и могут быстро бегать. Вот и беги отсюда. (Танцовщица убегает.) Где ты научилась разбираться в танцах?

Наложница: На базаре, где же еще. Там часто выступали танцовщицы.

Хан: Опять базар! Я уже устал от твоего базара.

Наложница: Да, ты выглядишь утомленным. Только думаю, что ты устал не от моих базаров, а опять растравил себя ненужными воспоминаниями.

Хан: Ненужными? А что у меня еще осталось кроме воспоминаний!?

Наложница: Вот что осталось, то и нужно беречь, а не изводить себя.

Хан: Все-то ты знаешь!

Наложница: Не все, но мне этого хватает. Знаю, например, что ты устал, и тебе надо поспать.

Хан: Да, устал. Помоги мне лечь.

Наложница: Мне лечь рядом с тобой?

Хан: Как хочешь.

Наложница: Я лягу. Старая славянка рассказывала, что царю Сулейману в старости специально клали в постель молодых девушек, чтобы поддерживать силы.

Хан: Дура она была, твоя старая славянка. Но все равно, ложись. Вдруг меня опять будет знобить.

Наложница: Сейчас, только разденусь.

Хан: Ты тоже решила исполнить индийский танец огня? Уж не хочешь ли соблазнить старика?

Наложница: Нет. Просто и в самом деле душно.

Хан: Так открой полог. Там, наверное, пришла ночная прохлада, оживает трава, листья…

Наложница: И не проси, повелитель. Сколько трудов, хлопот, переживаний — и чтобы один сквозняк все погубил? Нет уж, я могу и потерпеть.

Хан: А я?

Наложница: И ты тоже. Другого тебе все равно не остается.

Хан: Ты наглеешь. Смотри — доиграешься. И зря ты надеешься на отсутствие палача — вот прикажу самой удавиться…

Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и мое тело в твоем распоряжении. А с кем останешься? Обмывальщица трупов за тобой ухаживать будет? Или девчонка-танцовщица?

Хан: Ладно уж, ложись. У тебя аппетитные сисечки. Даже старику приятно посмотреть.

Наложница: Хочешь, обниму тебя? Будет теплее.

Хан: Не надо. Еще приснится, что это уже земля давит. А такое удовольствие от меня не убежит. К тому же грудь у меня никогда не мерзнет. Привыкла к ветру, он всегда лез под халат. Ложись сзади. Если будет знобить — прижмусь спиной. И буду представлять, что это тепло костра или лошадиного бока на привале…

Наложница: Разреши, я светильник оставлю зажженным. Мне так легче не заснуть, а то вдруг придут убийцы.

Хан: Оставь, мне он не мешает. Наоборот, когда прикроешь глаза, тоже будто пламя костра. Только барабан мешает сосредоточиться.

Наложница: Очень мешает. Его мерные звуки вгоняют в сон.

Хан: Да, сон… Тяжелый, однообразный сон. А когда поход, звуки другие. Они сжимают нервы в кулак. Они зовут. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Это ветер. Это кони. Это степь. А за спиной — было же такое — грохот атакующей конницы…

Глухо, монотонно бьет большой барабан.

Действие второе

Та же картина. Утро.

Хан: Ну как, не усыпил тебя большой барабан?

Наложница: Ой, едва держалась. Так и кидало в сон. Устала, а еще и барабан, духота…

Хан: Сама виновата. Кто позатыкал все щели?

Наложница: Можно подумать, что я о себе забочусь.

Хан: А если обо мне, то открой хоть сейчас.

Наложница: К чему угодно приговаривай, а об этом не проси. Выхаживать, ночей не спать, а из-за какого-нибудь ветерка снова оказаться на базаре? Лучше уж потерпеть, чем торчать на солнцепеке, пока будут торговаться и тыкать грязными пальцами, куда попало.

Хан: Конечно, зачем тащиться на базар, когда в жарище можно торчать и здесь?

Наложница: Как ты себя сегодня чувствуешь?

Хан: Неплохо. Знаешь, даже хорошо. Сегодня как-то удивительно легко. Будто особенный день и должно что-то произойти.

Наложница: Чему уж тут происходить? Наверное, просто отдохнул или приснилось что-нибудь хорошее.

Хан: Что-то снилось. Оно даже не прошло, просто смазалось. И я до сих пор это чувствую, только не могу описать словами. Жаль, а то можно было бы узнать, что оно означает. Твоя старая славянка не учила толковать сны?

Наложница: Чего ж здесь толковать? И так все ясно. Раз сон хороший, то к добру. А если к добру, то ничего не должно произойти.

Хан: Как будто ты понимаешь, что такое добро, а что нет!

Наложница: Разумеется, я ведь настолько глупа, что даже не могу понять, как может старый, больной человек тосковать по сквознякам!

Хан: А вдруг сегодня ветер дует из степей?

Наложница: Тем более. Он может тебя излишне взбудоражить. И так тебя эта степь изводит, отнимает последние силы. Не лучше ли их поберечь?

Хан: Для чего?

Наложница: Для того, чтобы жить.

Хан: Жить? Видишь ли, для меня степь пахнет иначе, чем для тебя.

Наложница: Но тебе-то от этого не легче.

Хан: Да, ты очень быстро вошла в роль хозяйки. Все-таки стоило бы тебя обезглавить. Но у меня сейчас почему-то хорошее настроение. Не порть его, уйди куда-нибудь с моих глаз. Например, отдохни, ты же всю ночь бодрствовала.

Наложница: Даже не знаю как! Чуть ли не щипать себя приходилось. Только и держалась страхами — а вдруг убийцы, а ты не успеешь проснуться?

Хан: Я бы успел. Я сплю чутко. Жаль, что все это знают. Поэтому и не присылают убийц. Ты будешь отдыхать в саду?

Наложница: Да, там сейчас хорошо. Пойду, прилягу где-нибудь в тени.

Хан: Пойди приляг. В саду за кустами уже, наверное, сидит лекарь. Может, вид твоих аппетитных сисечек благотворно повлияет на него.

Наложница: Кто, лекарь? Да он скорее от страха оскопит сам себя, чем приблизится к наложнице властелина. Да и я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы все мои органы, уж какие ни на есть, аппетитные или нет, остались при мне и на своих местах. Все же знают, что такие дела ты будто насквозь видишь, даже через шаровары. Казалось бы, как надежно Гюзель свою измену скрывала — а ты сразу угадал.

Хан: Вот и лекарь вбил себе в голову, что все знает и всех насквозь видит. А страсти свои, как он говорит, ограничивает во имя служения добру.

Наложница: Врет, наверное. Он ученый человек, поэтому ему легче придумать благовидные названия для своей трусости.

Хан: Какой уж ученый, если ничего не понимает в очевидных вещах? Ну ладно, не понимает в степи — может, это и впрямь слишком сложно для него. Но он не понимает даже в женщинах.

Наложница: В женщинах действительно легко ошибиться. Профессиональные купцы, и то не всегда разбираются в тонкостях этого товара. Меня, например, трижды продавали за девственницу.

Хан: Да он и по-простому, по крупному, в женщинах не понимает, а о каких-то тонкостях я уже и не говорю. Вряд ли они имеют значение для того, кто объявил своей целью служение людям вообще.

Наложница: Людям вообще служит осел. А ослу нужна или хорошая хозяйка, или хорошая ослица, или хорошая палка.

Хан: Скорее — хорошая кормушка.

Наложница: Передать лекарю, чтобы зашел?

Хан: Не надо, отдыхай. Сам заявится. (Наложница уходит, встречаясь в дверях с Обмывальщицей Трупов).

Обмывальщица: Доброе утро, повелитель.

Хан: Здравствуй. Твое лицо мне знакомо.

Обмывальщица: Я была у тебя вчера.

Хан: Ах да, ты — обмывальщица трупов. Сидела в саду за кустами и ждала, когда я останусь один?

Обмывальщица: В саду за кустами сидит лекарь. А я не ждала, вот и опередила его.

Хан: Да, ты ведь убедилась, что моя рабыня безопасна, а он этого не знает.

Обмывальщица: Ты сам велел мне прийти.

Хан: Да ведь ты все равно крутилась бы поблизости и вынюхивала. Как ворона вокруг издыхающего зверя. А это раздражает. Если уж ворона повадилась, лучше ее подманить и позабавиться карканьем, правда? Садись, покаркаем.

Обмывальщица: Может быть, я помешала?

Хан: Наоборот, можешь помочь. Я тут пытался выяснить, многие ли люди понимают в женщинах.

Обмывальщица: Я понимаю. Они быстрее портятся. Но если свежие, то работать с ними приятнее — они глаже, нежнее, волос на теле меньше. На них рука отдыхает.

Хан: Вот как? У тебя влечение к женщинам?

Обмывальщица: Нет. Но они ко мне попадают реже и вносят приятное разнообразие. К тому же, мужчины в окружении владык бывают и стариками, и уродами, а женщины почти всегда молоды и красивы.

Хан: Любопытная точка зрения, хотя меня интересовало несколько другое. Женщины, только еще живые.

Обмывальщица: С живыми женщинами я стараюсь не иметь дела. Они сильнее скупятся, торгуются и мешают работать своими причитаниями.

Хан: А кого из наших общих знакомых ты помнишь живым?

Обмывальщица: Лучше всех — конечно, Фархада. Я же ходила к нему за телами. Порой приходилось подождать, когда тот, за кем я пришла, был еще не совсем умерщвлен или только числился на очереди. И однажды я поймала себя на мысли, что такое ожидание мне самой интересно, потому что я любуюсь искусством Фархада. Казалось бы, чего проще отрубить голову? Но ведь он ухитрялся к каждому найти особый подход, учесть все особенности. Одного положит, другого поставит лицом или полубоком, кому прямо отсечет, кому наискосочек…

Хан: Как же, помню. Я всегда восхищался шеей Зубейды, и Фархад, хотя и не мог знать об этом, срезал ее аккуратненько, хоть назад приставляй. Самому ему не так повезло.

Обмывальщица: Понятно, где ж второго такого умельца найдешь?

Хан: Сам виноват. Хорошо зарабатывал, одежда ему шла, зачем же еще взятки брать? Все жадность.

Обмывальщица: Это точно, сколько денег зря пропало! Копил-копил, а спрашивается — для кого?

Хан: Лекарь мне тут объяснял, что истинная ценность — только знания. Как ты считаешь?

Обмывальщица: Трудно сказать. Фархад и до знаний был жадным. Уж такая натура основательная — настоящий мужчина! Мы ведь с ним дружили, иногда не по работе, а просто так встречались. Все-то ему мало было, все-то надо было знать. У купцов, у путешественников расспрашивал, как там в других странах делается. Даже с эфиопским принцем об этом побеседовал, прежде чем удавить. Я, помнится, жду, от нетерпения сгораю, уж так любопытно чернокожего в работу получить, а Фархад все расспрашивает его, что-то себе записывает.

Хан: Он у лучших лекарей учился.

Обмывальщица: Не только. Он и ненужные трупы тайком изучал, разбирался.

Хан: Да? То-то он массаж делал так замечательно. Ты, кстати, не умеешь?

Обмывальщица: До Фархада мне далеко. Он про каждую жилочку знал — куда она ведет, как на человека действует. Но у меня руки ловкие, привычные, и человеческое тело я тоже знаю неплохо. Если позволишь, могу остаться при тебе.

Хан: Чтобы не перехватили выгодную работу?

Обмывальщица: Я могу пригодиться и в других качествах.

Хан: В других качествах мне сейчас достаточно и одной женщины. Греть об нее спину, когда знобит.

Обмывальщица: Да, я заметила, у нее гладкое и мягкое тело. Но она молода и глупа, и ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали. Иначе она додумалась бы, как услужить тебе более плодотворно. Например — передавая твои приказы тем, кто разбежался. Они же ушли недалеко, только вне досягаемости твоего голоса. Слышишь, где бьет барабан?

Хан: И ты считаешь, что готова передавать мои приказы?

Обмывальщица: Вполне готова. У меня на это хватит и воды, и мыла, и чистого полотна на саваны скопилось достаточно — ведь в последнее время работы почти не было.

Хан: Опять жадность! И не боишься, что пошлю к палачу с приказом казнить тебя же? И даже в его искусстве утешения найти не сможешь, до Фархада ему далеко. Другие обмывальщицы все на свете проклянут, пока твои останки в приличный вид привести сумеют.

Обмывальщица: Как будет угодно, повелитель. Мое ремесло связано с риском. Иногда царапинки бывает достаточно.

Хан: А что, работы действительно стало мало?

Обмывальщица: Откуда ж ей взяться? Твой гнев ни до кого не доходит, походов тоже нет. Воины от нечего делать спят целыми днями.

Хан: Разве может быть нечего делать, когда вокруг степь?

Обмывальщица: Что толку в степи без походов? Ты завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Это очень обидно, когда мог — и не можешь.

Обмывальщица: Мне знакомо это чувство. Так обидно было в Вавилоне! Четыреста тысяч человек — и все в реку!

Хан: Что ты, гораздо меньше. Перед этим была осада, штурм. Так что всего тысяч триста.

Обмывальщица: Все равно было незабываемое зрелище. Непрерывный поток — мужчины, женщины, с царем и его семейством, все целенькие, неповрежденные, а обмывает их река. Все перед глазами — только руку протяни, идут день, другой, и все мимо.

Хан: Да, это особенно обидно, когда близко, а уже недоступно.

Обмывальщица: Вот поэтому я и предлагаю передавать твои приказы. Может, захочешь кого-то вызвать, увидеть наследников?

Хан: Не стоит. Сейчас наследники, вроде, определены. А придут они сюда — и вдруг не угодят? Снова ломай тогда голову, кого назначить. А на такие мелочи жалко тратить остаток времени, хочется думать лишь о главном. Потому что времени мало, а степь такая большая… (Вбегает Танцовщица и начинает пляску). Это еще кто?

Обмывальщица: Просто танцовщица.

Хан: Зачем она здесь?

Обмывальщица: Наверное, вспомнила, что утром надо взбодрить государя.

Хан: Как по-твоему, она настолько глупа или настолько дисциплинирована?

Обмывальщица: По-моему, она дисциплинирована, но глупа.

Хан: И что это она изображает?

Обмывальщица: Это “Распускающийся цветок”, туранский танец. Покрывала откидываются, как раскрывающиеся лепестки. Но основное внимание здесь надо обращать на ее груди. Для такого танца груди танцовщицы должны быть незрелыми и тугими, а в ходе пляски сами собой наливаться соками, словно цветочные бутоны.

Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне найти ответ на вопрос. Ты понимаешь в женщинах?

Танцовщица: Нет, повелитель. Нам строго запрещено заниматься этим между собой.

Хан: И в мужчинах тоже не разбираешься?

Танцовщица: Это тем более запрещено.

Хан: О чем же ты думаешь? Неужели о фундаментальных истинах, народах и государствах?

Танцовщица: Обычно я обдумываю свои танцы и повторяю в уме их движения, чтобы не ошибиться.

Хан: Тогда не ошибись. Твое следующее движение — вон отсюда! (Танцовщица выбегает). А где ты научилась разбираться в танцах?

Обмывальщица: Мне иногда приходится бывать у танцовщиц. У них тоже рискованное ремесло, особенно у придворных. Надо все время быть на виду у повелителей, и при этом не ошибиться.

Хан: Все же богатая у тебя жизнь! Со всеми тебя что-нибудь связывает — и с танцовщицами, и с палачами, и с царями.

Обмывальщица: У каждого своя жизнь, непохожая на другую. Но есть вещи, нужные всем и общие для всех.

Хан: Добро и зло? Свет и тьма?

Обмывальщица: Вода, мыло и чистое полотно.

Хан: Раз они так необходимы, почему же ты не носишь их с собой?

Обмывальщица: Я все оставила недалеко отсюда. А что, разве сейчас это кому-нибудь уже нужно?

Хан: Пока нет, но вдруг понадобится. Или мне просто захочется посмотреть на твою работу? Ступай, принеси. (Обмывальщица Трупов уходит, тут же появляется Лекарь). О, вот и лекарь пожаловал! Ну как там за кустами? Откуда сегодня дует ветер?

Лекарь: Не знаю, государь, за кустами ветра не чувствуется.

Хан: Неправда. Степной ветер всегда чувствуется, его запах ни с чем не спутаешь.

Лекарь: Мое сознание отмечает только отдельные запахи лекарственных растений. На остальное я привык не обращать внимания.

Хан: Досадно. Значит, ты не обратил внимания, что рядом с тобой спала моя рабыня, а у нее довольно аппетитные сисечки.

Лекарь: Конечно, я ее заметил. Но она легла совсем за другими кустами, далеко от меня. Я скорее оскопил бы себя, чем приблизился к наложнице государя. Что же касается ее органов, то насколько я знаю, она здорова, и у меня не было нужды подробно их рассматривать.

Хан: А зря. Даже удивительно, что такой ученый человек — и ничего не соображаешь в жизни. Если степь для тебя — слишком сложно, то может, все же попробуешь начать с женщин?

Лекарь: Законы моего ремесла не позволяют мне размениваться на частности.

Хан: Но как раз частности бывают у женщин очень соблазнительными.

Лекарь: Ты забываешь, государь, что я смотрю на многие вещи иначе. Чем соблазнительнее может быть та или иная женская часть для неискушенного человека, тем больше опасностей она представляет с точки зрения возможных болезней. В конце концов, завести женщину для лекаря — это все равно, что завести постоянного, а с профессиональной точки зрения далеко не самого интересного пациента, которому придется все время уделять внимание и обслуживать в ущерб другим пациентам.

Хан: Ты все перепутал. Служить — женщине? Это она должна служить тебе. Как хорошо это умели некоторые мои женщины — Чичак, Гюзель… Они до сих пор мне служат — потому что мне приятно их вспомнить. Они умрут только вместе со мной. Любопытно, правда? Моя смерть станет смертью любви, которую я же убил.

Лекарь: Просто ты — властелин. У нас разные жизненные пути, а для служения добру надо оставаться свободным.

Хан: Но разве ты свободен?

Лекарь: Я не ограничен второстепенными мелочами, и ни один человек не связывает меня житейскими узами.

Хан: Ни один? Врешь. А ты сам?

Лекарь: Конечно, я зависим сам от себя. Но не связан другими оковами, а значит, свободен, как перекати-поле и волен перемещаться, повинуясь лишь ветрам жизни.

Хан: А ветра ты не любишь, он тебе мешает. К тому же, ты не разбираешься в запахах. Но как же тогда отличить перекати-поле от засохшего дерьма?

Лекарь: В твоих словах заложен очень глубокий смысл. Ведь если разобраться, то каждый человек имеет нечто общее с предметом, названным тобою. Потому что наш мир — это мир скрытых и открытых недугов, мир увечных и страдающих.

Хан: То есть — большая и сытная кормушка?

Лекарь: Не только. Ведь и сами люди нуждаются во мне, я несу им добро.

Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро? Для младенца добро — когда из теплой сиськи течет молоко, а для убийцы — когда течет кровь.

Лекарь: Но у младенца и у убийцы может быть одинаковая болезнь.

Хан: И твое добро — их лечить?

Лекарь: Да, государь. Но я лечу не убийцу или младенца, а болезнь. Остальное — дело высших сил, а не лекаря.

Хан: Хорошо. Предположим, ты своим искусством лечил в Вавилоне людей от холеры.

Лекарь: И вылечил почти тысячу человек.

Хан: О твоем искусстве узнали при моем дворе и позвали сюда.

Лекарь: И я прибыл вовремя. Я вылечил от холеры тебя.

Хан: А я пошел на Вавилон и утопил твою тысячу. Да еще двести девяносто девять в придачу. Зачем же ты их лечил? Получается наоборот — ты убил их своим искусством.

Лекарь: Убил не я. Жизнь и смерть — в компетенции высших сил. А я нес только добро.

Хан: Ты опять ничего не понял. Ладно, ты вылечил меня от холеры, и я смог пойти на Герат. После штурма там была от трупов такая вонища, что началась холера. И ты принялся лечить уцелевших. Выходит, ты сам породил болезнь, чтобы ее же лечить?

Лекарь: Болезнь породила война, а не мое лечение.

Хан: На все у тебя готовы гладкие ответы. Сразу видно ученого человека.

Лекарь: Чем больше учишься, тем больше можешь.

Хан: Видишь, как несправедливо. Ты столько можешь — и ничего путного не хочешь. А я хочу так много — и ничего не могу.

Лекарь: Не говори так, государь! Для твоего возраста и твоих болезней ты можешь очень много — видеть, разговаривать, передвигаться. А мой опыт и мои знания помогут поддержать твои силы еще долго.

Хан: Какой в этом смысл? Разве ты сумеешь вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний?

Лекарь: Я сделаю все, чтобы продлить сегодняшний и облегчить твои страдания.

Хан: Да как же ты сможешь облегчить страдания, когда даже не понимаешь их и не в состоянии понять!

Лекарь: Возможно. Но я понимаю в недугах и лекарствах.

Хан: Кстати, а почему ты пришел без них?

Лекарь: Вчера ты отказался от них, и я не хотел тебя раздражать.

Хан: Какая разница, с лекарствами меня раздражать или без лекарств? Пойди, принеси.

Лекарь: Я же говорил, что тебе нужно довериться медицине.

Хан: Ты говорил и другие глупости. И не сиди больше в саду за кустами. А то вдруг по ошибке приму за прячущегося убийцу и прикажу удавиться — что тогда делать? И еще, насчет кустов, там должна быть моя рабыня, скажи ей, чтобы принесла чай. (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница с подносом).

Наложница: Я уж заждалась, и чай остывать начал.

Хан: Я думал, ты еще спишь. Удалось хоть немножко отдохнуть?

Наложница: Да, на травке всегда хорошо спится. Раскинулась — и будто провалилась.

Хан: Хорошо там сейчас?

Наложница: С утра хорошо было, а сейчас припекает, поэтому и встала. Не хочется ходить с больной головой.

Хан: Припекает… Наверное, ветер из степей.

Наложница: Из каких степей! С конюшен! Навозом воняет. И этот проклятый барабан!..

Хан: Запах конюшен. И барабан. Откинь полог!

Наложница: Ну, нет! Хоть кожу сдирай, а этого не проси. Это вредно. А на базаре старая славянка говорила — пар костей не ломит.

Хан: Дура она была, твоя старая славянка.

Наложница: Нет, она не была дурой. Славяне вообще часто бывают хорошими рабами, послушными и выносливыми.

Хан: Ты и из меня хочешь сделать такого раба?

Наложница: Да что ты такое говоришь-то! Уж, кажется, все делаю, что от меня зависит!

Хан: А зависит от тебя — сам властелин!

Наложница: От меня зависит здоровье властелина. И кстати, успокойся, тебе нельзя волноваться. И не вспоминай ты, пожалуйста, эту свою степь! Толку все равно никакого, а каждый раз переживания, нервы.

Хан: Может, меня полезнее оскопить? Евнухи без лишних переживаний толстеют и долго живут.

Наложница: По-моему, в твоем возрасте это уже не вызывает переживаний.

Хан: Ах, хоть это не опасно! Значит, можно не кастрировать? Спасибо.

Наложница: Да из-за чего ты злишься-то? Покой тебе только на пользу.

Хан: Покой — это постель, духота и твоя физиономия? Навсегда, навечно. Так?

Наложница: К сожалению, ничего вечного не бывает. Но я сделаю все необходимое, чтобы ты протянул подольше.

Хан: А меня ты спросила — что для меня необходимое?

Наложница: Я же сама это вижу.

Хан: Ты все видишь и все знаешь. А мой удел — смириться и терпеть?

Наложница: Я уже говорила, что это — неприятная сторона твоей жизни. Меня, например, на базарах выучили терпеть. А тебе трудно с непривычки, но тоже получится.

Хан: Откуда ты знаешь, что получится?

Наложница: Да просто ничего другого тебе не остается.

Хан: Значит, все-таки уже сочла меня своим рабом? Не рано ли?

Наложница: Повелитель, я всего лишь трезво оцениваю состояние твоего здоровья.

Хан: Может, чтобы еще точнее меня оценивать, ты и пальцы засовывать начнешь — в рот, между ног?

Наложница: Да чего ты сердишься? Разве я не для тебя стараюсь?

Хан: А для себя не стараешься?

Наложница: И для себя, конечно. Я на базар не спешу и не жду от твоей смерти ничего хорошего. Ухаживаешь, нянчишься — и все кобыле под хвост? И давай лучше закончим этот разговор, потому что добром это не кончится.

Хан: Правильно. Для тебя это добром не кончится. Разденься до пояса.

Наложница: Зачем?

Хан: Потому что так приказал властелин! Я хочу, чтобы тебя высекли.

Наложница: Да ведь все равно некому. Все разбежались…

Хан: А тебе какая разница? Наверное, тебя на базарах научили не думать о том, что тебя не касается, и не задавать лишних вопросов.

Наложница: Да ладно, если хочешь, я сама себя высеку.

Хан: Не хочу. Я не уверен, что у тебя хорошо получится. Ты ведь будешь щадить себя, чтобы не попортить товарный вид для будущих базаров.

Наложница: Так чего же мне, так и ждать?

Хан: Я уже сказал, ложись и жди. Можешь даже поспать пока, если духота не мешает. Вдруг через твои затычки сюда проберется ветерок из степи, и я на радостях тебя прощу. Или наоборот, вспомню, как ты этот ветерок не пускала ко мне и велю удавиться. Я еще не решил.

Наложница: Но повелитель…

Хан: И еще я приказываю тебе молчать. Не мешай мне представлять, будто большой барабан бьет сигнал похода… (Входит Обмывальщица Трупов с ведром и тряпками).

Обмывальщица: Я все принесла, государь.

Хан: Хорошо. Вода может понадобиться. Но сначала возьми плеть и высеки эту рабыню.

Обмывальщица: Мне никогда не приходилось сечь.

Хан: Это нетрудно, разве что рука устает. Впрочем, если затрудняешься или не умеешь, просто убей ее.

Обмывальщица: Как?

Хан: Да как хочешь. Ты же хорошо знаешь человеческое тело.

Обмывальщица: Как-то непривычно. Я имела дело только с мертвыми, а она живая.

Хан: Я ее приговорил, поэтому считай ее уже трупом. Причем родственников у нее здесь нет, а мне ее труп совершенно не нужен, так что можешь его даже использовать для изучения, как это делал твой любимый Фархад.

Обмывальщица: Нет, повелитель, мне этого нельзя. Второго Фархада из меня все равно не выйдет, зато какая слава обо мне пойдет? Кто же потом наймет обмывальщицу, которая изуродовала чье-то тело? Тут уж у каждого своя работа — у одних умерщвлять, у других обмывать и приводить в порядок.

Хан: Ладно, не хочешь — не надо. Тогда займись своей работой, обмой ее.

Обмывальщица: Она же еще живая.

Хан: Какая разница, сейчас ее обмыть или после? Сейчас, наверное, приятнее, потому что после ее труп может быть сильно испорчен. Так что начинай, обмывальщица. Ну как?

Обмывальщица: Да, с ее телом приятно работать. Только непривычно, что оно теплое.

Хан: Считай, что получила ее только что от Фархада.

Обмывальщица: Все равно, я обычно приступала не сразу. Холодное тело глаже, собраннее. Кожный жир выступает наружу, и руки сами скользят. Конечно, если много крови, тогда нужно мыть сразу, пока не присохло…

Хан: Сисечки аппетитные, правда?

Обмывальщица: Неплохие. Но когда затвердеют, будут еще лучше. Нажмешь, а они чуть ли не похрустывают, словно возбудились. И кожа становится прозрачной, как фарфоровая.

Хан: А почему ты сама работаешь в одежде? Ты же ее намочишь. Или стесняешься?

Обмывальщица: Нет, государь. Просто так принято — а то мало ли, что люди подумают? Вдруг заподозрят во влечении к телам, которые я обрабатываю.

Хан: Ну, как хочешь. Просто я смотрю на твою спину, когда ты нагибаешься — тело у тебя сильное, и стесняться его, вроде, нечего. А людей здесь нет, никто тебя ни в чем не заподозрит. Кстати, ее спина мне тоже нравится. Когда знобило, я около нее согревался. Она гладкая и крепкая, так и кажется в полусне, что это лошадиный бок.

Обмывальщица: Все-таки неудобно. Мышцы от воды шевелятся. А у настоящего трупа спина ровная, твердая. Ниже пояса надо мыть?

Хан: Откуда я знаю? Сама посмотри, обделалась она, или нет?

Обмывальщица: Нет, вроде не обделалась.

Хан: Погоди. Если не обделалась, значит, еще не умерла. Зачем же ты ее обмываешь?

Обмывальщица: Ты же сам сказал…

Хан: Сам-сам! Ты и самого меня пришла живого обмывать. Ты случайно не заболела, обмывальщица трупов? (Входит Лекарь). Смотри-ка, лекарь пожаловал, и очень кстати! Лекарь, ты видишь этих женщин? Они натворили вполне достаточно, чтобы их казнить. Сделай это, пожалуйста.

Лекарь: Но я же лекарь, а не палач.

Хан: Вот именно. Ты настолько опытен, что даже лучшие палачи у тебя учились.

Лекарь: Я привык иметь дело с больными, а не приговоренными.

Хан: Какая разница? Ведь если разобраться, то безнадежных больных тоже можно считать приговоренными. А эти женщины, думаешь, здоровы? Одна второй день порывается вместо трупов обмывать живых, другая вообразила государя своим рабом. Кстати, можешь просто дать им свои лекарства, если они отравлены.

Лекарь: Нет, государь. Законы моего ремесла не позволяют мне делать зло. В том числе даже и ускорять смерть безнадежных больных.

Хан: Брось! Я только что объяснял тебе, сколько смертей на твоей совести.

Лекарь: Они умерли не от моих рук.

Хан: От моих. Будем считать, что ты убил сотни тысяч моими руками. А теперь я хочу убить всего двоих твоими руками. Разве это не справедливо?

Лекарь: Прости, государь, но я не буду этого делать. Посуди сам, кто же потом ко мне обратится? Кому нужен лекарь, который кого-то преднамеренно убил?

Хан: Ну хорошо. Раз не хочешь — не будем. Тогда давай, я их тебе подарю. Забирай обеих, мне они и задаром не нужны.

Лекарь: Благодарю тебя, государь, но ведь и мне тоже.

Хан: Почему? Раз ты превыше всего ценишь знания, то должен же ты хоть когда-нибудь познать, что такое жизнь. Предположим, что степь — слишком сложно для тебя. Так начни с того, что попроще, с женщин. Давай, я сейчас женю тебя на них. А ты ведь не рискнешь дать развод тем, с кем сочетал тебя сам властелин. Только погляди, какие невесты! Скажу тебе по секрету, вон у той весьма аппетитные прелести. Вторая почему-то стесняется своего тела, но, по-моему, оно у нее тоже недурное, сильное и зрелое.

Лекарь: Государь, может, для кого-то другого эти прелести и соблазнительны, но для лекаря это всего лишь складки, в которых может притаиться лишай, грибок, гнойные выделения и другие болезни. Как же я смогу выполнять свой долг, если буду обременен двумя постоянными пациентками, которые будут отнимать все мое внимание и искусство, и к тому же бесплатно?

Хан: Вот и лечи их! Я вполне согласен с тобой, что обе серьезно больны. А платить тебе они будут — своей заботой. Они очень любят заботиться.

Лекарь: И все же я прошу тебя, позволь мне остаться свободным!

Хан: Свободным? У тебя все равно не получится. Вот это для тебя и впрямь слишком трудно.

Лекарь: Да, это трудная жизнь. Полная лишений. Но иначе мне нельзя. Иначе для меня будут закрыты все дороги. Я не смогу обобщить свой опыт для потомков, основать свою школу, ко мне не придут ученики. Кому нужен ученый, связанный по рукам и ногам будничными хлопотами и неурядицами?

Хан: А кому ты вообще нужен?

Лекарь: Людям. Я помогаю им.

Хан: Как ты можешь хоть кому-то помочь? У каждого своя жизнь. А ты даже не знаешь, что это за штука.

Лекарь: Жизнь в компетенции высших сил, но устроены все люди одинаково.

Хан: Одинаково устроены только их трупы. Да и то опытная обмывальщица различает их между собой. Старые и молодые, мужчины и женщины, красивые и уроды, целые и изувеченные.

Лекарь: Но эти частности тоже зависят от судьбы, как кому повезет в жизни. Например, мне повезло, что наши жизненные пути пересеклись, когда тебе нужен хороший лекарь…

Хан: Мне? Да я уже одной ногой в могиле, и мне гораздо нужнее хорошая обмывальщица трупов. А моя заболела — уже два дня порывается обмывать живых. Даже не представляю, что делать! Знаешь, лекарь, пожалуй, я назначу тебя обмывальщицей трупов. А что? Из тебя получится прекрасная обмывальщица! Что такое жизнь, тут знать не надо, а человеческое тело ты изучил в совершенстве.

Обмывальщица: Повелитель! А как же я?!

Хан: Ты? Ты служила мне давно и верно, тебя следует наградить. У тебя хорошо получается развлекать меня, да и тело твое мне нравится, оно сильное и зрелое, хотя ты его и стесняешься. Я хочу оказать тебе честь и назначаю моей наложницей.

Обмывальщица: Мне… идти к тебе?

Хан: Ну конечно, нет. Моя спина сейчас не мерзнет. К тому же, моя прежняя наложница, уволенная по болезни, приговорена к порке. Вот и ложись на ее место, замени ее. Вроде, все устроилось? Ах, нет. Я же тоже болен, и мне нужен хороший лекарь. Но моя прежняя наложница осталась без дела! Как удачно! Женщина, я назначаю тебя лекарем. Ты же любишь беречь мое здоровье и всегда знаешь, что для этого требуется! Новый лекарь, возьми у новой обмывальщицы трупов ее халат. Он… то есть она его все равно намочит, а лекарю не пристало ходить с голыми грудями. Новая обмывальщица трупов, чего же ты ждешь? Снимай халат и начинай обмывать мою новую наложницу. (Лекарь неуверенно подступается к Обмывальщице Трупов). Смелее, смелее! И не ленись, уж постарайся. Я очень любил эту женщину, нас многое связывало в прошлом. И ты, новый лекарь, займись делом. Там есть какие-то лекарства, но вдруг они отравлены. Поэтому попробуй их сам. Новая наложница, а ты почему еще не разделась?

Обмывальщица: Я не знала, принято ли это. Все же наложница самого государя, а меня сейчас касается мужчина. Как бы люди не заподозрили в каком-нибудь влечении к его телу.

Хан: Здесь никого нет, и никто тебя ни в чем не заподозрит. Так что снимай одежду, она мешает работать обмывальщице трупов, и по закону ее все равно придется отдать палачу. Палачей надо поощрять, иначе они начинают брать взятки. Да ты не стесняйся, одна старая славянка на базаре говорила — мертвые сраму не имут… Лекарь, лекарь! Это же не едят, это мазь!

Наложница: Значит, это не надо пробовать?

Хан: Надо. А вдруг мазь отравлена? Ешь, ешь, лекарь. Кстати, осмотри-ка мою новую наложницу. Вот она как раз разделась, погляди на нее и скажи, сколько плетей она сможет выдержать. Она дорога мне, и мне хотелось бы, чтобы она осталась жить… Новая обмывальщица трупов, отойди от наложницы! И ты еще утверждаешь, что хорошо знаешь человеческое тело! Смотри, на спине мышцы от воды шевелятся. А у трупа спина твердая, ровная. Выходит, что она еще жива! И вообще, у тебя нездоровый вид, обмывальщица трупов. Ты почему-то бледна, рассеяна. Может быть, у тебя сейчас месячные? Старика можно не стесняться, скажи — месячные?

Лекарь: Нет, государь.

Хан: И в недавнем прошлом не было месячных?

Лекарь: Не было…

Хан: Тогда, наверное, обычное переутомление и пройдет само… Ну что скажешь, лекарь? Сколько она сможет выдержать?

Наложница: Тело у нее сильное. По-моему, плетей тридцать-сорок…

Хан: Слышишь, звезда моих очей? Лекарь сказал, что тридцать-сорок плетей ты выдержишь, это не опасно. Не волнуйся, если он ошибся, я прикажу похоронить его вместе с тобой… Лекарь, а теперь осмотри мою новую обмывальщицу трупов. У нее нездоровый вид и давно не было месячных. Может, она беременна?

Наложница: Этот… эта? (Неуверенно идет к Лекарю).

Хан: Эта, эта. Обмывальщица трупов, покажись новому лекарю. В вопросах охраны здоровья он знает все на свете. А ты, лекарь, смотри хорошенько. Ведь она собирается обмывать мой труп. Мало ли, что люди подумают? Вдруг заподозрят неладное. И если мои подозрения верны, то разумнее будет вытравить плод.

Наложница: Мне кажется, что она не имела связей с мужчинами.

Хан: Только кажется или ты в этом уверена?

Наложница: Полной уверенности, конечно, нет. Некоторыми способами это могло и произойти. Но можно сказать со всей определенностью, что в ее детородные органы мужчина не входил.

Хан: Выходит, она девственница? В таком возрасте, при дворе, и сумела себя соблюсти? Вот это добродетель! Столь редкий случай достоин высокой награды! Слушай, обмывальщица трупов из тебя все равно никудышная, так пожалуй, я назначу тебя наложницей. Я давно не имел дела с девственницами, а одна старая славянка на базаре рассказывала, что царю Сулейману на старости лет специально клали в постель девственниц для поддержания сил. Займи свое место.

Лекарь: Какое… место?

Хан: Ну, разумеется, не в постели. Меня сейчас не знобит. К тому же, моя наложница сейчас приговорена к порке. Вот и замени ее. Жди, когда тебя высекут. Или казнят, я еще не решил.

Наложница: А мне теперь лечить тебя, повелитель?

Хан: Да какой из тебя лекарь, если ты ешь мазь? К тому же, я все равно скоро умру, а обмывальщицы трупов опять нет, вот незадача! Вот что, с моим телом ты обращаться умеешь, ты решила оставаться со мной до самого конца — я назначаю тебя обмывальщицей трупов!.. Ох, погоди! Но так я остался без лекаря… О, вон та женщина освободилась! Слушай, бывшая наложница… то есть бывшая обмывальщица трупов… то есть… Одним словом, я назначаю тебя своим лекарем! А что, человеческое тело ты знаешь прекрасно, хорошо умеешь делать массаж. Конечно, не так как твой друг Фархад — уж он-то про каждую жилочку знал. Но руки у тебя ловкие, привычные. Справишься?

Обмывальщица: Справлюсь, повелитель.

Хан: Тогда возьми у прежнего лекаря халат. Он ей все равно мешает и может намокнуть, а лекарю не пристало стесняться своего женского тела. А раз она так кстати разделась, то заодно и осмотри ее. Ведь ей предстоит обслуживать меня, а мало ли, с кем она имела дело раньше.

Обмывальщица: Мне кажется, она здорова. Тело мягкое, гладкое.

Хан: Нет, настоящий лекарь должен смотреть на эти вещи несколько иначе. Для кого-то ее органы могут показаться и соблазнительными, но для лекаря они — возможный источник болезней. Проверь повнимательнее, нет ли лишая, грибка, гнойных выделений.

Обмывальщица: Кажется, нет. Хотя к работе обмывальщицы трупов она недостаточно готова.

Хан: Почему?

Обмывальщица: Профессиональные обмывальщицы обривают волосы на теле, потому что насекомые с мертвых всегда норовят перелезть на живых.

Хан: Ай-яй-яй! Видимо, ты неопрятная обмывальщица трупов. Надо еще посмотреть, можно ли тебе доверить меня. Вон там лежит моя очередная наложница. Она по должности приговорена, ну и сама знаешь, обмой ее, а мы поглядим… (Наложница неуверенно подступается к Лекарю). Остается решить, чем займется новый лекарь.

Обмывальщица: Я готова… готов заняться твоим лечением. Ведь я хорошо знаю человеческое тело и умею делать массаж. Только надо разобраться с лекарствами…

Хан: Погоди, мы еще не разобрались с тобой. Как же ты знаешь человеческое тело, если путаешь живых с мертвыми, а мужчин с женщинами? Сними этот халат! Говоришь о себе, как о мужчине, а у самой женское тело! Неужели ты надеялась обмануть меня лекарской одеждой? Но ведь я тебя насквозь вижу, даже через шаровары — вижу, например, что под ними не только женское лоно, но даже то, что оно обрито. Скажешь, не так?

Обмывальщица: Так, повелитель…

Хан: Стало быть, ты не лекарь. А просто шарлатанка. Это серьезное преступление. Ложись рядом с моей наложницей и жди своей участи.

Наложница: Повелитель, а ниже пояса мыть?

Хан: Разве ты сама не знаешь таких вещей? Может, ты вообще не знаешь, зачем обмывают трупы?

Наложница: Знаю. В момент смерти внутренние органы сжимаются в судороге, а потом все отверстия расслабляются, и человек обделывается.

Хан: Вот — обделывается! А ты спрашиваешь у государя, нужно ли это обмывать! Не зря мой прежний опальный лекарь уличил тебя в неподготовленности. И ты еще намеревалась обмывать властелина! Это тоже попахивает самозванством. Ложись рядом с ними!.. Хороши, хороши! Что же теперь с вами делать?

Обмывальщица: Что будет угодно, повелитель.

Хан: Мне угодно, чтобы вы повернулись лицом, а не задницами, когда говорите с властелином! И на колени!.. Ну что, воронье? Слетелись полакомиться издыхающим хищником?

Лекарь: Но, государь…

Хан: Разве я разрешал вам открыть свои клювы, воронье? Ну, о чем вы хотели мне покаркать?

Наложница: Мы ведь желали тебе только хорошего…

Хан: Мне больше не нужно вашего хорошего. Пожелайте хорошего себе, вам оно сейчас нужнее.

Лекарь: Но она сказала правду…

Хан: Еще бы вы посмели обманывать властелина! Трудились, рисковали. Ну и как, добились своего? Уютно пристроились возле полудохлого зверюги?

Обмывальщица: Мы старались ради тебя.

Хан: Не болтай ерунды. Каждая курица высиживает свои яйца, только не стоит выдумывать, что она это делает ради хозяина. Ты, кажется, уже убедилась, что я вас насквозь вижу. И думаешь, я не знаю, почему вы послушно включились в мою игру с назначениями? Считали — пусть потешится, раз из ума выжил. Он скоро испустит дух, а от нас не убудет, он же беспомощен. Поэтому лучше подыграть, потянуть время. И уцелеешь, и местечко возле падали удержишь. Вы считали — пусть властелин поиграет нами, ведь мы-то знаем, что на самом деле это мы играем властелином. Нет, воронье. Вы ошиблись. Это все-таки властелин с вами играл. Пока ему не надоело. И что же будем делать дальше?

Наложница: Что прикажешь, государь…

Хан: Приказать? Да уж я бы приказал. Например, утопиться в этом ведре. И вы бы к нему по очереди на карачках поползли! Дрались бы, кому первому! Только грязи разводить не хочу, подтереть будет некому. Надоели вы мне все. Понятно?

Наложница: Как же так, повелитель? Кто же за тобой будет присматривать?

Хан: Успокойся, женщина, уже не ты.

Наложница: Все равно больше некому.

Хан: Ты ошибаешься. Свято место пусто не бывает — так, кажется, говорила одна старая славянка на базаре? (Вбегает Танцовщица, начинает пляску). Видите, это танцовщица. Она вспомнила, что пришло время обеда и пора развлекать государя. Правда, она глупа, зато дисциплинирована.

Обмывальщица: Смотрите, она рискнула танцевать “Извивающуюся кобру”‛ Это же варварский ритуальный танец! Половина танцовщиц, пытающихся его исполнить, ломают себе позвоночник.

Лекарь: Главное внимание здесь надо обращать на поясницу и шею. Чтобы не упустить момент, когда это произойдет.

Хан: Стоп, хватит! Девочка, мне нужна твоя помощь. Ты сумеешь казнить этих трех человек?

Танцовщица: Нет, повелитель, нас этому не учили. Нас учили лишь танцам и прочим способам угождать повелителю.

Хан: А как вас учили угождать?

Танцовщица: Нас учили всем ласкам, всем играм и всем способам любви для повелителя. Учили, как говорить с повелителем, как глядеть на повелителя, а если не угодим ему, учили держаться при любой казни, чтобы это понравилось повелителю.

Хан: Тьфу, шакалы! Даже из смерти ухитрились понаделать бирюлек.

Танцовщица: И моя смерть, и моя жизнь принадлежат повелителю. Если пожелаешь, я даже готова специально сделать ошибку в танце “Извивающаяся кобра”.

Хан: Нет, девочка. Ты нужна мне живая. Сегодня ты достигнешь цели своей жизни и угодишь повелителю. Так, как не смог ему угодить еще никто.

Танцовщица: Все что у меня есть — твое, повелитель.

Хан: У тебя есть красивые, сильные ноги. И гибкие руки. Твои ноги донесут тебя до выхода моего шатра, а руки откинут настежь проклятый полог!

Наложница: Нет! Одумайся!

Хан: Цыц, воронье! Вы верно служили мне в немощи. Заботились о моей беспомощности и нянчились с моей слабостью. Вы заслужили награду. И, пожалуй, я подарю вам ваши жизни.

Лекарь: Ты отпускаешь нас?

Хан: Разве можно так просто? У каждого своя жизнь, не похожая на другие. Значит, и дарить их нужно по-разному. Тебе, женщина, я дарю тебя в качестве рабыни.

Наложница: Выходит, я теперь свободна? Я хозяйка самой себе?

Хан: Наоборот. Ты — рабыня самой себя. А твоей хозяйке я приказываю отвести свою рабыню на базар и продать. Ты получишь неплохую выручку за саму себя, вот и будешь вознаграждена за труды. А тебе, лекарь, я отдаю тебя в жены. Ты сам соглашался на роль наложницы, так что законной женой быть тем более не зазорно. А развод дать ты не осмелишься, потому что тебя сочетал браком сам властелин. Я объявляю тебя мужем и женой!

Лекарь: Значит, теперь я ни от кого не зависим?

Хан: А от самого себя? Я приказываю тебе всенародно оповестить о своем браке и устроить пышную свадьбу. Заботься о своей жене, ласкай, не изменяй ей, регулярно выполняй супружеские обязанности, следи за ее здоровьем. Да, и уж постарайся народить детишек, а первенца назови в мою честь. Ну а если твоя супруга окажется бесплодной, ты ее вылечишь, правда?… Кто там еще остался? Ах, обмывальщица трупов. Бедняжка, какое рискованное у тебя ремесло, и какое непостоянное — чуть не погибла, а самый выгодный клиент из-под носа ушел. Не горюй, я помогу тебе. Ты станешь единственной обмывальщицей трупов, имеющей постоянного клиента. Ты ведь все равно уже мысленно распрощалась с жизнью, я же тебя насквозь вижу. Вот я и дарю тебе тебя в качестве покойницы.

Обмывальщица: И что я должна буду делать?

Хан: Как что? Если в твоем доме каждый день будет покойница, ты должна будешь каждый день себя обмывать, обряжать, готовить к погребению и оплакивать. На моей службе ты поднакопила деньжат, значит, и платить себе сможешь щедро. Вот и все. Вы получили те награды, которые выслужили. А больше я не хочу вас видеть.

Наложница: Но почему, повелитель?

Хан: Да потому что вы мне надоели! Кыш, воронье! Не мешайте мне — я чую запах! Я же говорил, сегодня ветер из степей! Спасибо, девочка!

Танцовщица: Я жду дальнейших указаний повелителя.

Хан: Возьми этот перстень. Это знак моей власти. Увидев его, все упадут к твоим ногам. А они у тебя здоровые и сильные. Они могут быстро бегать. Ты быстро побежишь, покажешь перстень и передашь мои приказы.

Танцовщица: Я готова.

Хан: Нет, ты еще не готова. Но ты танцовщица, у тебя хорошее чувство ритма. Повторяй за мной и запоминай. Раз-два-три, еще — раз-два-три, теперь так — раз-два, раз-два. Теперь все вместе: раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Ты запомнила этот ритм?

Танцовщица: Да, повелитель. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два.

Хан: Ты побежишь. Ты быстро побежишь своими красивыми ногами к большому барабану. И прикажешь барабанщику бить этот ритм! Повтори его… Правильно. Но еще не все. Если ты родилась и выросла при дворе, то знаешь, где конюшни.

Танцовщица: Знаю, повелитель.

Хан: Там ты покажешь перстень конюхам и приведешь сюда моего коня. Он очень норовистый и злой. Он может тебя искалечить, но это уже неважно. Главное, пока не искалечил, выпусти его из стойла. Он знает дорогу и знает сигнал барабана, услышав его, он сам прибежит ко мне. Ты все поняла? Не перепутай! Сначала к барабанщику! Если конь искалечит тебя, ты не сможешь передать ритм!

Танцовщица: Я не перепутаю, повелитель. Я никогда не путаю последовательности движений.

Хан: У тебя прекрасные ноги, девочка! У тебя лучшие ноги на свете! Беги! Беги и повторяй про себя сигнал: раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два! Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два! Это сигнал похода! Это подо мною конь! Это в руке копье! Это ветер рвет халат! Это запах степи бьет в ноздри, захлебывает легкие, кружит голову! А за спиной диким ревом катится лавина моей атакующей конницы!

Большой барабан начинает бить сигнал похода.

ЗАНАВЕС

КРУГИ

Шпионская история

Действующие лица:

Он

Она

Он, просто и бедно одетый, снимает с себя рюкзак. Потом достает кусок мела и рисует на полу большой круг. Входит Она — тоже очень просто одетая с сумкой в руках.

Она: Здравствуйте, коллега. Решили заняться магией?

Он: Нет. Просто рисую круг.

Она: Зачем же ограничивать свою свободу?

Он: Он не ограничивает. Но когда окружен чем-то своим, чувствуешь себя уютнее.

Она: Войти-то к вам можно, раз ваш круг не магический?

Он: Круг не магический. Хотя честно сказать, хотелось бы, чтобы он стал магическим.

Она: Раз хочется, пусть будет.

Он: Но как же тогда вы войдете?

Она: Знаю способ. Вдруг мне захочется нарисовать свой круг? Чтобы тоже чувствовать себя здесь уютнее. (Она проводит вокруг себя линию так, что два круга пересекаются). Вот и все. Может, хоть теперь вы со мной поздороваетесь?

Он: Здравствуйте. Правда, сначала нам следовало обменяться паролями.

Она: Бросьте. К чему формальности? Разве в таком месте можно встретиться с посторонним? Нормальный человек разве сюда сунется? Тут ведь того гляди, бандита встретишь. Или — ужас-то какой, шпиона!

Он: Да, здесь ошибиться трудно. Хорошо хоть об этом подумали, назначая нам явку.

Она: Только не подумали, что если нас тут застукают, вряд ли отвертишься. Шпионом признают автоматически.

Он: Как добрались?

Она: Не знаю. То есть, не знаю, как отвечать на подобный вопрос. Если я здесь, значит, не повесили. Если не повесили, значит, не арестовали. А если не арестовали, значит, я добралась нормально.

Он: Вы — мой напарник или привезли инструкции?

Она: Инструкций у меня нет. А поскольку и вы о них спрашиваете, выходит, что мы с вами напарники.

Он: Я просто подумал, вдруг моего напарника по дороге взяли, а вы — связная?

Она: Вынуждена вас огорчить — меня по дороге не взяли.

Он: Интересно, почему нас не познакомили заранее?

Она: Как раз это не лишено смысла. Чтобы быть друг дружке чужими — как все. И тем самым не выделяться их общей массы.

Он: Вам не кажется, что мы хорошо влипли?

Она: Не кажется. Мы хорошо влипли на самом деле

Он: Я не удивлюсь, если связного просто-напросто забыли послать.

Она: Вполне вероятно. Или неправильно объяснили дорогу. Или перепутали время. Или он всего лишь не прошел.

Он: А если прошел, не исключено, что его поймали и повесили за шпионаж.

Она: Аварийных вариантов на эти случаи вам тоже не сообщили?

Он: Думаю, им они и в голову не пришли. А я не поинтересовался. У вас хоть деньги есть?

Она: В некоторой степени. Если можно назвать деньгами восемь шиллингов с мелочью.

Он: Можно. Потому что у меня и того меньше.

Она: И вы, конечно, подумали, что деньги вам передадут через напарника или связного.

Он: Вы это знаете из собственного опыта?

Она: Увы — да. Но у вас хоть снаряжения целый рюкзак. А у меня — то, что на мне, и эта дурацкая сумка.

Он: Вы не на много богаче. Я уже исследовал содержимое. Там одеяло, пара белья, две пачки сигарет и фонарь. Положили, правда, пистолет. Но он на вид какой-то странный. Не исключено, что игрушечный.

Она: Можно проверить. Все равно делать нечего.

Он: Не стоит. Если окажется настоящим, прибегут на шум. А мне хочется пожить, несмотря на весь идиотизм окружающего.

Она: Но он больше похож на игрушечный.

Он: Если окажется игрушечным, придется выбросить. А не хочется. С оружием чувствуешь себя увереннее.

Она: Тогда, по крайней мере, постели одеяло, чтобы можно было сесть. Ходить в грязной юбке мне не улыбается, а почистить ее в ближайшее время возможностей не предвидится.

Он: Кстати, с твоей точки зрения не лишено смысла и то, что мы остались без инструкций. Чтобы ждать их всю жизнь — как все. И тем самым не выделяться.

Она: О, здесь мы в лучшем положении.

Он: Ты думаешь, нам их все-таки пришлют?

Она: Нет. Просто уверена, что у нас побольше опыта. И мы имеем все основания полагать, что если нам даже и пришлют какие-то инструкции, они окажутся не менее дурацкими, чем наша экипировка. Поэтому можем считать, что очутились в положении Адама и Евы — выбросили, в чем есть, черт знает куда, и что хочешь, то и делай.

Он: Нет, Адам с Евой получили довольно исчерпывающие инструкции.

Она: Ах, да — плодитесь и размножайтесь.

Он: Я имел в виду другое. Добывайте свой хлеб насущный в поте лица своего.

Она: Все равно, начальная точка обозначается как нулевая. А конечная?

Он: Конечная очевидна. В обществе, где все только и знают, что ловить шпионов, быть шпионом — не самое приятное ремесло. Очень может статься, что рано или поздно нас поймают и повесят. Лично мне хотелось бы отдалить данную процедуру.

Она: Мне тоже. Вот видишь, мы нашли еще одну точку соприкосновения. Наши планы совпадают. Остается плодотворнее и ярче заполнить промежуток.

Он: Знаешь, я рад, что мой напарник оказался женщиной. Так все же интереснее.

Она: О вкусах не спорят. Я ничего не имею против того, что мой напарник оказался мужчиной.

Он: Исходя из этих соображений, можно для начала познакомиться.

Она: Разве мы недостаточно знакомы? Я — это я. Ты — это ты. Если понадобится отличать друг друга еще от кого-то, можно будет и усложнить обозначения.

Он: Ты здраво мыслишь. Может, у тебя есть и предложения, как связанные друг с дружкой я и ты будут проводить время, раз оно у нас пока есть? Какие возможны варианты?

Она: Ты мог бы попытаться мною овладеть.

Он: Не хочется. Не то настроение. К тому же, ты сказала “попытаться”, значит, все равно не дала бы.

Она: Конечно. У меня тоже не подходящее настроение. И я все равно тебя отшила бы. Но хоть какое-то развлечение. Так что если захочешь, можешь попробовать.

Он: Слишком пошло, прямолинейно и очевидно. И не очень-то большое удовольствие — наспех, в таком месте и таких условиях. Если не возражаешь, мы это отложим на будущее.

Она: Интересно, как я могу возражать, если не собираюсь заниматься любовью в одиночку?

Он: Какая прелесть! Появилось целое поле деятельности — можно строить планы, предвкушать, мысленно обставлять формальностями и удобствами.

Она: Надо же, так запутать совершенно простое! Хотя как знаешь. Только предупреждаю, какими бы ни были твои планы и предвкушения, если у меня не будет настроения, я тебя все равно отошью.

Он: Я все думаю, может, самим попробовать выйти на связь, поискать контакты?

Она: Не буду и тебе не позволю. Снарядили черт знает как, экипировали чем придется, денег нет, инструкций тоже! Ладно, работать я согласна, в конце концов, на это мы шли. Но ради чего я буду стараться за других, голову в петлю совать? Нужно же иметь и собственное достоинство. Это их дело, пусть сами и шевелятся!

Он: А ты с характером. Словом, интересная женщина.

Она: Иначе и быть не могло, потому что другого объекта для твоего интереса все равно нет.

Он: Как и для твоего.

Она: Допустим. Но не шпионить же нам друг за другом… Кстати, я хотела спросить, тебе эта работа нравится? Не претит следить за людьми?

Он: Что делать, если сами они разучились следить за собой? Кто-то должен заниматься и этим.

Она: Ты прав. С тех пор, как началась эта повальная ловля шпионов, они совсем опустились, ни до чего другого у них руки не доходят.

Он: К тому же, это дело напоминает мне театр. Будто вот эта черта сохраняется все время, а я за ней — чужой, посторонний. Зритель. А вокруг идет спектакль. И я по-своему оцениваю сценарий, игру исполнителей, развитие сюжета. Нравится?

Она: Не очень. Нельзя уйти с надоевшей пьесы и выбрать другую.

Он: Это зависит от личного восприятия.

Она: Все равно скучновато. Твои герои не будут живыми.

Он: Почему?

Она: Они получатся слишком одинаковыми.

Он: Они вовсе не так одинаковы. А пол, возраст, одежда, поведение?

Она: Слишком незначительные отличия. В толпе они незаметны.

Он: А если одушевить их? Сделать настоящими?

Она: Тогда они тут же разбегутся ловить шпионов.

Он: Но должно же хоть что-то и тебя привлекать в нашей работе?

Она: Я как раз наоборот, люблю играть сама. Чувствовать себя актрисой.

Он: Так в чем же дело? Видишь, как все чудесно складывается. Эту черту можно провести и между нами. Я по одну сторону сцены — ты по другую.

Она: Разве в этом дело? Ты уверен, что я знаю, как играть?

Он: Это зависит от тебя.

Она: И от публики. Что интересного для публики я смогла бы сделать в данной ситуации?

Он: Не знаю, что хочешь. Самое простое — раздеться.

Она: Зачем?

Он: Чтобы играть наверняка. Публике всегда нравится, когда у нее на глазах раздевается женщина.

Она: Да какой публике-то?

Он: Любой. Одним нравится само раздевание. А другим — нет, и поэтому нравится, когда женщина прилюдно раздевается, чтобы это осуждать.

Она: Я не о том. Просто пытаюсь уяснить мотивы интереса. По-моему, сейчас трудно найти мужчину, который не видел бы раздетых женщин. А любая женщина может подойти к зеркалу и смотреть хоть круглосуточно. Почему же такое зрелище должно нравиться? Я устроена точно так же, как остальные.

Он: Важна не женщина как таковая, а сам процесс. Зрительниц он волнует как раз потому, что они так же устроены, и они мысленно переносят раздевание на себя. А зрителям интересно предвкушение. Ожидание незнакомого, хоть в мелочах отличающегося от виденного раньше.

Она: Значит, суть в процессе, а когда открыто все — уже не интересно?

Он: Совершенно верно. То, что еще закрыто, представляет собой поле для фантазии.

Она: Растолковал доходчиво. Ну что ж, если это действительно так интересно, я готова. Соответствующую музыку тоже можешь включить в план тренировок своей фантазии. (Она встает и медленными движениями, как в стриптизе, снимает туфлю. Немного подумав — вторую. Потом раскланивается).

Он: И все? А остальное?

Она: Остальное, как просил — поле для фантазии. Что тебя не устраивает? Виден цвет кожи, видны линии, а все прочее может дорисовать воображение. Видишь, какое богатое поле для фантазии я тебе оставила. Или я в чем-то ошиблась?

Он: В принципе, нет. Хотя поле для фантазии можно было оставить и поменьше. Вид некоторых предметов туалета сам по себе развивает воображение.

Она: Для этого, когда выберемся, тебе стоит заглянуть в магазин дамского белья. Там такие предметы выглядят и свежее и интимнее, поскольку еще свободны от своего прямого назначения. Ты, кажется, что-то говорил о сигаретах в рюкзаке?

Он: Да, прошу.

Она: Если уж хочешь быть любезным до конца, сядь пожалуйста ко мне спиной.

Он: Зачем?

Она: Чтобы я могла на тебя опереться. Посидеть вот так и поблаженствовать Сейчас мы с тобой похожи на нормальную супружескую пару.

Он: Разве?

Она: Поразительно похожи. Для чего же еще люди создают семьи?

Он: Наверное, надеются стать счастливыми.

Она: Они же не слепые. Они прекрасно видят и окружающих, и предшественников.

Он: Мне кажется, они обычно ищут другой опоры. Другими точками.

Она: Что ты! Это не из той оперы! Другими точками без предварительных ритуалов и взаимных обязательств действовать проще, а часто и приятнее.

Он: Значит, семья только для того, чтобы опереться?

Она: Ну да. Эдакое состояние неустойчивого удобства. Как у нас с тобой.

Он: Когда один захочет пошевелиться, другому станет неудобно.

Она: Совершенно справедливо. А если у одного устанет спина, и он захочет распрямиться, другой потеряет равновесие и может грохнуться.

Он: Ты была замужем?

Она: Каждая женщина должна быть загадкой, а уж шпионка тем более. Поэтому можешь разгадывать такие загадки сам, сколько душе угодно.

Он: Ты еще не рассказала, чем тебя удосужились экипировать.

Она: Оцени сам. Расческа, кошелек, косметичка, жевательная резинка, записная книжка, две пачки противозачаточных пилюль и единственный полезный предмет — иголка с ниткой. Только нитка красного цвета и, по-моему, гнилая.

Он: Ты ломаешь все мои представления. Я считал, что наши снабженцы вообще не умеют думать. А оказывается, кто-то сообразил, что отправляют вместе мужчину и женщину.

Она: Нет. Скорее, получил взятку от аптечного управления, чтобы хоть куда-то сбыть такую дрянь. Подобными пилюлями пользуются лишь несовершеннолетние девчонки, которые еще не научились бояться за свое здоровье.

Он: Предельно ясно. Твои сокровища стоят моих.

Она: Ну да! Ты богач. Целую пару белья положили. А те, кто собирал меня, сочли это излишеством. Решили, что если придется постирать то, что на мне, я смогу обойтись и верхней одеждой.

Он: Остается утешаться тем, что возможности стирки в ближайшем обозримом будущем не предвидится.

Она: Да, хотя обозримое будущее у нас коротковато. Я его представляю минут на пять. Дальше в таком положении либо ты не высидишь, либо я не высижу.

Он: Тебе не кажется, что следовало бы уйти отсюда?

Она: Ты еще веришь в волшебные страны?

Он: Если бы верил, не оказался бы здесь.

Она: Тогда давай считать, что мы уже ушли и находимся в другом точно таком же месте.

Он: Ты хорошо находишь оптимальные решения. И вообще ты чем-то необычна, но не могу понять — чем?

Она: Как ты можешь это понять, если готовился следить за обычными и разбираться в обычных?

Он: Не пойму, чем ты от них отличаешься — излишней добротой или излишней жесткостью?

Она: Когда их видишь, изучаешь, следишь, появляется потребность отличаться. Чем — не играет роли. Защитная реакция организма. Хотя, наверное, это плохо. На этом можно погореть.

Он: Плохо или нет — трудно судить. С одной стороны действительно, это могут заметить. А с другой стороны, что будет, если не отличаться? Потеряешься в толпе. И сам не заметишь, как побежишь вместе со всеми ловить шпионов.

Она: Думаешь, я не ловила? Еще как ловила! С каким трудом специальную литературу доставала, штудировала в свободное время, ночами…

Он: И неужели поймала кого-нибудь?

Она: Если бы поймала, не находилась сейчас с тобой в этом месте.

Он: Зато теоретически, наверное, сколько раз ловила? Саму себя, да?

Она: Любые теории в первую очередь примеряются к себе.

Он: Как считаешь, выкладки тех, кто сейчас ловит нас, совпадают с твоими тогдашними?

Она: Вряд ли. Ведь и они, по твоей схеме, ловят самих себя, а меня физически тянет от них отличаться.

Он: А когда ловила, ты представляла себя такую, как сейчас?

Она: Уж конечно, нет. Наверное, и ты представлял ремесло шпиона иначе. Небось, видел себя не в таком месте, не в такой одежде и не с таким пистолетом — правда, кто знает, вдруг он настоящий? Видел себя курящим не такие сигареты и общающимся не на таком одеяле не с такими женщинами…

Он: Хочешь, поделюсь наблюдениями? Все женщины абсолютно уверены в своей правоте. Но когда они решают, что умеют читать чужие мысли, процент попаданий очень невелик.

Она: В данном случае промахнуться куда труднее, чем из твоего пистолета, настоящий он или игрушечный. Неужели, думая о будущем, ты представлял рядом меня, а не рекламную девицу в полтора раза моложе?

Он: Если и так, то что? По-моему, мечты — нормальное свойство здорового организма.

Она: Не только свойство, но и потребность. Такая же нормальная, как потребность отличаться от неприятного.

Он: Согласен. Естественны все потребности, которые нельзя не удовлетворять.

Она: Что, какую-нибудь испытываешь? Мне отвернуться?

Он: Отворачиваться не обязательно, потому что это потребность в молитве.

Она: Я никогда не причисляла ее к остальным.

Он: Почему? Разве она не столь же естественна, как другие потребности — дышать, есть, пить?

Она: Не продолжай, а то все испортишь.

Он: Не продолжу. Я сказал достаточно.

Она: Разве в этом месте есть, чему молиться? Неужели тут может быть хоть что-то святое или священное?

Он: Это всегда есть. Например здесь — ты.

Она: Чем же я заслужила подобную честь?

Он: Просто своим существованием сейчас в этом месте.

Она: В какое же божество ты меня прочишь? На роль богини любви я, пожалуй, уже не гожусь. В богини домашнего очага меня не возьмут по анкетным данным, а в богини разума — по определению. Разумный в шпионы не пойдет.

Он: Божество всегда одно, только проявления разные. Оно во всем. А в том, что сильнее и совершеннее, его сконцентрировано больше.

Она: Поэтому для людей такой предмет и олицетворяет само божество?

Он: Я думаю, да. Сначала они выбирали для молитвы самое могучее дерево. Потом научились делать статуи и стали молиться статуям. Потом научились сооружать храмы и начали молиться там, потому что храмы были в их мире самым совершенным. А сейчас в этом месте самое совершенное — ты, вот я и молюсь тебе.

Она: То есть, невелика заслуга. А я, признаться, о себе невесть что подумала. Начала искать внешние признаки.

Он: Разве их нет? Вспомни, сам облик босоногой женщины несет в себе какую-то святость, какую-то ритуальность.

Она: Не только босоногой. Ты забыл, что я сейчас совершенно раздета, а все, что на мне — лишь поле для твоей фантазии.

Он: Тем более.

Она: И что, я должна принять какую-нибудь позу? Будды, Христа или, может, Венеры Милосской? Или ты собираешься молиться не всей мне, а одному из моих органов — наиболее совершенному с твоей точки зрения?

Он: Нет, я молюсь тебе. И не надо никаких поз. Ты здесь, и этого достаточно.

Она: И о чем же ты молишься?

Он: Не знаю. Обо всем, что накопилось на душе.

Она: Значит, ты серьезно? Извини. Я думала, что ты просто заигрываешь и искала, как поэффектнее тебя отшить, потому что для сексуальных игр у меня неподходящее настроение.

Он: У меня тоже.

Она: Я, наверное, мешаю тебе сосредоточиться?

Он: Не мешаешь. Я привык молиться не словами. Открываешь душу Божеству, и это помогает. Что-то приходит в порядок, а иногда даже исполняются желания.

Она: Представляю. Но я никогда так не молилась.

Он: Молилась, только сама не замечала. Когда от страха кричала “мама”, то мама была для тебя олицетворением Божества. Или очень хотела, чтобы обстоятельства сложились хорошо, а не складывались плохо, и твоя душа просила этого.

Она: Или натворила гадостей и хотела их забыть.

Он: И забываешь. Твоя душа истекает молитвой, и Божество прощает тебя.

Она: Знаешь, я ведь сама себя окрестила. Был момент, когда потребность в молитве оказалась особенно сильной, я и пошла в храм. Но там была очередь, и все дети — и младенцы, и подростки. Мне представилось, как будет выглядеть в этой очереди взрослая раздетая тетя, и как подростки будут много вечеров ее вспоминать. Почему-то не захотелось становиться заочной любовницей целого выводка детворы — и я просто стала заучивать обряд наизусть. А вечером поехала в лес, нашла озерцо и все сделала сама. Так и не знаю, кто я теперь — христианка или язычница?

Он: А ты что-нибудь чувствовала?

Она: Чувствовала. Только мое крещение действовало не очень религиозно. Луна, лес, трава лижет ноги, мокрые листья гладят кожу, темная яма с водой и пугает, и затягивает. Не знаю насчет таинств, но возбуждает очень сильно. Одним словом, мужика хотелось. Ты мне веришь?

Он: Верю.

Она: А почему ушел в себя? О чем задумался?

Он: Вспоминаю. Я сам был однажды настоящим язычником.

Она: Расскажи.

Он: Я этого никогда не рассказываю. Боюсь, что неправильно поймешь.

Она: Все равно делать нечего. Да и какая разница, как пойму? Я не жена, не сбегу.

Он: Мы раскапывали древний храм и нашли идола. Сейчас-то мы с тобой инструкций ждем, а тогда все как-то само, безо всяких инструкций началось. То ли идол своим видом подействовал, то ли атмосфера вокруг него была особенная. Сначала на радостях пьяные плясали, какие-то непристойные пляски сами собой рождались. А потом кто-то предложил жертву принести. Конечно, в шутку, а восприняли почему-то всерьез. У нас практикантка была — тихая, забитая, а тут вдруг смущенно так сама предложила себя в жертву.

Она: Неужто принесли?

Он: Да. Оказалось, что эта девица с детства увлекалась всякими экзотическими обрядами. Ее и не замечал-то раньше никто, а тут вся преобразилась, загорелась, ну и нас своим энтузиазмом заразила. Больше всего переживала, что уникальная возможность застала ее врасплох и приходится импровизировать. Как готовилась! Гнула из проволоки браслеты для рук и ног, красила соски губной помадой, рисовала на себе орнаменты. Легла примерно так же, как ты сейчас…

Она: Вот только идолов здесь нет и подобные удовольствия не для меня. И вообще, предполагая даже полное сумасшествие, я никогда не рискнула бы на что-то решаться, предварительно не оценив, как это выглядит со стороны.

Он: Со стороны это выглядело настолько омерзительно…

Она: Да ладно, не расписывай, Тебе же все это просто приснилось.

Он: Знаешь, я часто так и думал, что был бы счастлив, если бы мне это только приснилось.

Она: Вот уж не подозревала, что подобных сновидений достаточно для счастья.

Он: Но по сравнению с тем, что было наяву…

Она: Брось. Откуда мне знать, что и как было наяву? А свою историю ты придумал. Посмотрел на меня, лежащую. На содержимое моей сумки. И придумал Что дуешься? Я же не отказываюсь, что историю с самокрещением тоже придумала. Но в отличие от тебя, придумала интереснее. Даже самой захотелось повторить это на самом деле.

Он: Извини, я, наверное, действительно рассказывал нудно и утомительно А ты и без того устала с дороги. Хочешь, отдохни, а я покараулю?

Она: Станешь своим пистолетом разгонять кошмары?

Он: На это он, возможно, и сгодится. Смотря какие кошмары тебя посещают

Она: Не классические. Хотя и неприятные. Вот вчера приснилось время.

Он: И в каком же обличье? Как оно выглядело?

Она: В собственном обличье, то есть никак. Просто шло, только быстро. Не успеешь помечтать — все уже исполнилось. Только начнешь к чему-то готовиться — а оно уже позади. И во сне сознаешь, как все это быстро…

Он: Интересно, чем ты занималась до того, как попала в шпионы?

Она: Продавала молоденьких, глупых девчонок в бардаки.

Он: И многих успела продать?

Она: Более чем достаточно. Одну.

Он: Себя?

Она: Разумеется. Разве весь мир — не большой бардак?

Он: И выгодно продала?

Она: Если бы продала выгодно, не очутилась бы сейчас с тобой.

Он: Какое мрачное прошлое!

Она: О чем ты? Великолепное.

Он: По-моему, ты только что сказала другое.

Она: Не путай. Одно дело, когда продажа состоялась, а другое — когда она еще впереди и сулит неизвестные перспективы. Ты сохранил что-нибудь из своего прошлого? Хоть ниточку?

Он: Ниточку — нет. Все внутри меня. А остальное — лишь экипировка.

Она: А я сохранила вот этот шарфик. Он оттуда.

Он: Как же ты ухитрилась его протащить?

Она: Он почти воздушный. Беру в руку — и его нет.

Он: Стоило ли возиться? Я не думал, что ты сентиментальна.

Она: Просто это такая редкая вещь, которая мне повинуется. Я умею превращать его, во что захочу. Вот смотри, я превратила его в огонь. Почти настоящий, возле него даже теплее. А вот превратила в воду. Он скользит по ногам, и я чувствую, будто опустила их в ручей. Похоже?

Он: Когда изображаешь огонь, ты движешь рукой, вот и согреваешь себя.

Она: А почему же он холодит, когда изображает воду? Ты и это так же просто можешь объяснить?

Он: Так же просто не получится.

Она: А у меня получается.

Он: Наверное, и впрямь каждому нужна в жизни любимая игрушка. Иначе было бы слишком одиноко.

Она: Произвольная игрушка тут не годится. Например, этот шарфик и я действительно нужны друг другу. Он мне подчиняется, а я, если надо, прячу его в руке.

Он: Оказывается, ты умеешь быть разной.

Она: Такие вещи надо замечать раньше или не замечать вообще.

Он: Кстати, в твоей записной книжке есть какие-то телефоны. Может, это выход для нас?

Она: Нет, это не выход.

Он: Таких людей не существует?

Она: Все они умерли.

Он: Тогда это улика. Достаточно одного звонка…

Она: Нет, это не улика. Я действительно всех их знала.

Он: Что, среди твоих знакомых прошла эпидемия?

Она: Обычная жизнь. Каждый знакомый рано или поздно умирает для нас. В настоящем его больше нет, он остается только в прошлом. Так всегда бывает.

Он: Вот в чем дело! Но с такими мертвецами и встретиться бывает интересно.

Она: Только иногда и совершенно бесполезно. Все равно что увидеть сон или вызвать духа. Встречаешься только с прошлым.

Он: Зачем же тогда таскаешь ненужное? Выбрось.

Она: Не стоит. Ведь других книжек нет, и я уже привыкла к этой. Я ее перечитываю по вечерам. Каждая страница — свой сюжет, свой рассказ.

Он: И ты в каждом — главная героиня.

Она: Главная только в некоторых.

Он: Разве интересно читать, заранее зная судьбу действующих лиц?

Она: Люди же читают и Шекспира, и Сервантеса, и Толстого. И переживают за героев, хотя описанные события происходили давным-давно, а значит и все герои заведомо умерли.

Он: А неужели не любопытно узнать, как поживают сейчас твои знакомые?

Она: В моей жизни их больше нет.

Он: Как сказать! Наверное, они сейчас вместе со всеми ловят шпионов.

Она: Будто ты их не ловил!

Он: Да, ловил. Но в отличие от некоторых, уже тогда сознавал, как это глупо! И в отличие от некоторых, участвовал в этом балагане только для вида, а не разыскивал специальную литературу и не просиживал над ней ночами!

Она: Почему ты злишься? Ты забыл, что я совершенно раздета, а обнаженная женщина — символ беззащитности. Не совестно набрасываться на беззащитных?

Он: Извини, я действительно забыл, что ты раздета. Вылетело из головы.

Она: Значит, все же не хватает фантазии?

Он: Наверное, поле для нее осталось слишком велико.

Она: Могу доказать, что дело не в этом. Дай-ка одеяло. Я завернусь в него… Ну а сейчас разве не похоже?

Он: Сейчас похоже.

Она: Вот как? А ведь тряпок на мне стало больше. И поле для твоей фантазии больше. Ты же не знаешь, что сейчас под этим одеялом скрывается. Вдруг я там уже все сняла? Смотри внимательно — я сейчас его сброшу. Ты ведь можешь только гадать, что тебе откроется. Через несколько секунд. Нет, еще не сейчас. Немного покрасуюсь, потяну, испытаю твое терпение и сброшу… Вот теперь сбрасываю… Не сразу, конечно. Расправлю и постою к тебе спиной. Все уже открылось, но ты этого еще не видишь… Приготовься… Ну? (Она поворачивается, сбрасывая одеяло, и оказывается одетой так же, как раньше).

Он: Неплохо. Мне и в самом деле захотелось овладеть тобой. Ты этого добивалась?

Она: Конечно. Чтобы за грубость ответить тебе отказом.

Он: Ты импровизировала или эта игра входила в твой курс обучения?

Она: Где ты видел, чтобы учили чему-то нужному? Хотя возможно, для тебя сделали исключение.

Он: Почему ты так считаешь.

Она: Снарядили-то по-королевски. Пара белья, пистолет.

Он: Скорее всего, игрушечный.

Она: А может, настоящий? Но в любом случае, мне и такого не дали.

Он: А интересно сравнить — что ты чувствовала сразу после заброски?

Она: В этом сумасшедшем доме?

Он: Ну да, когда кругом призывы ловить шпионов, разговоры о шпионах, передачи о шпионах. Было не по себе?

Она: Естественно. Казалось, что все именно за мной охотятся, разве что пальцами не указывают. Словно зверь, из зоопарка сбежавший. Или голая посреди улицы очутилась.

Он: У меня то же самое. А потом наоборот, хотелось надо всеми смеяться. Такое превосходство наполняло: вы все меня ловите, а я вот он и плюю на вас.

Она: Да. А потом свыклась. Примелькалось все — и призывы, и люди.

Он: Нет, сначала опротивели, раздражали ужасно, а уж потом примелькались.

Она: Возможно. Я не помню. Но в итоге как-то свыклась, поняла, что жить можно.

Он: Если бы можно было только жить!

Она: Что же тебя смущает?

Он: То, что за шпионами не просто охотятся, а иногда и ловят. И вешают.

Она: В конце концов, можно пройти и через такое паскудство. Ведь те, кого поймали, уже прошли. Жаль, что ни один из них не может рассказать, как это бывает.

Он: Как это бывает? Изволь. Свяжут, пришпилят листок бумаги…

Она: С надписью “Шпион”?

Он: Карандашом. Печатными буквами. Разорвут воротник, снимут туфли, обрежут покороче волосы и поведут.

Она: При людях?

Он: Между двумя толпами, которые будут обсасывать тебя глазами, изнемогая от любопытства и истекая слюной от нетерпения.,

Она: Заставят взойти на помост?

Он: На помост? На колченогую табуретку. На стремянку, облепленную известкой. Или осклизлую скамью из трактира.

Она: Потом?

Он: Потом наденут петлю, пробубнят нечто безграмотное, минутку потянут для смака и выбьют опору. Теперь все понятно?

Она: Не все. Ясно насчет воротника, волос, скамьи. А зачем снимать туфли?

Он: Не знаю. Может, чтобы человек секундой раньше, чем горлом, ощутил мгновение смерти. А может, чтобы зрители полнее насладились содроганиями ног.

Она: Это всего лишь твои догадки?

Он: Да, конечно. Просто так положено.

Она: Откуда ты знаешь?

Он: Я однажды видел, как вешали шпионов.

Она: Разумеется, тоже во сне. Или опять придумал?

Он: Почему ты мне не веришь?

Она: Если бы ты видел это наяву, то разве пошел бы в шпионы?

Он: Почему же нет? Все люди видели похороны. И, тем не менее, не только живут, но и продолжают зачинать детей.

Она: Погоди. Я хочу представить, как это бывает

Он: Что — зачатие детей?

Она: Ты понял, о чем идет речь. Значит, руки связаны… пройти между толпами… Потом подняться… Вот так?

Он: Да, примерно.

Она: Жаль, что нет большого зеркала и нельзя увидеть, как это выглядит со стороны.

Он: Похоже на то, что изобразила ты. Только ты совсем раздета, а они в этих процедурах строго целомудренны. Снимают только туфли.

Она: Все, я представила. Это настолько плохо, что я не хочу, чтобы это было. Никогда.

Он: Если бы подобное зависело от нас!

Она: А если нам с тобой схитрить?

Он: Перестать быть шпионами?

Она: Просто забыть, что мы шпионы.

Он: Поздно. Уже не получится. Ведь тогда придется ловить шпионов, и мы будем чувствовать, что ловим таких же, как мы. Самих себя. А если ловить понарошку, опять будем чувствовать себя шпионами.

Она: Тебя не тянет сказать сейчас какую-нибудь банальность? Вроде того, что хорошо бы, мол, найти место, где никто никого не ловит…

Он: Возможно, мы и прилипли к этому месту, потому что тут пока никто никого не ловит.

Она: Да, оно очаровывает иллюзией безопасности.

Он: Кстати, а от всего остального мира мы отгородились вполне добротными кругами.

Она: А чем не жизнь? Есть сигареты, есть собеседник, и даже противоположного пола, есть одеяло…

Он: Которое, как ты рассчитываешь, я уступлю тебе.

Она: Разумеется. Ведь и ты рассчитываешь, что глядя на тебя, мерзнущего на земле, я сжалюсь и позову к себе.

Он: И я получу возможность отказаться. Отплатив за твой предыдущий отказ.

Она: Видишь, у нас появились и определенные правила игры.

Он: Есть даже книжка, чтобы скрасить часы досуга. Правда, я твою книжку не умею читать.

Она: Я со временем тебя научу. Это нетрудно. Если бы еще можно было развести огонь, наше место превратилось бы в настоящее жилище.

Он: Огонь, к сожалению, обойдется нам слишком дорого.

Она: Если вещь не по карману, пользуются ее суррогатом. На первое время могу вместо огня предложить свой шарфик. Он способен в какой-то степени заменить и воду, но не одновременно с огнем. По очереди. Пока пусть побудет огнем.

Он: Почему ты остановила его?

Она: Это не я. Когда сроднишься с вещью, учишься понимать ее. Ты заметил, как шарфик вздрогнул? Он предупреждает об опасности.

Он: Он дрогнул, потому что дрогнула твоя рука.

Она: А рука дрогнула, потому что я услышала посторонний звук. Сюда идут. Это место перестало быть безопасным.

Он: А вдруг, это связной с инструкциями?

Она: Мне кажется, это не связной с инструкциями. Мне кажется, там не один человек.

Он: Сейчас посмотрим. Где-то был фонарь.

Она: Оставь. Он наверняка неисправный. А если и исправный, то без батареек. Или они сели.

Он: Чего же мы ждем?

Она: Не дергайся. Звук был очень близко. Сейчас они, наверное, обнаружат себя… (В глубине сцены загораются несколько фонарей). Вот видишь.

Он: Они не подходят. Опасаются. Значит, их не так много. Беги. Ты беги, а я тебя прикрою…

Она: Погоди, не стреляй.

Он: Почему?

Она: А вдруг пистолет игрушечный?

Он: Но наш единственный шанс — если он все же настоящий…

Она: А если нет? Если нет, мы будем жить, пока остается надежда, что он настоящий. Если нажмешь спуск, и эта надежда исчезнет, в ту же секунду кончится и жизнь. Останутся только неприятные формальности. Не стреляй пока. Мне хочется пожить подольше.

Он: Я подожду…

Она: Давай подольше поживем. Сколько сможем. Попробуй стрелять позже, когда тянуть будет уже нельзя.

Он: Хорошо. Будем жить дольше. Сколько сможем.

Она: Смотри! Машут фонарями.

Он: Зовут к себе.

Она: Прикрой меня.

Он: Уже сейчас?

Она: Я не об этом. Прикрой меня в прямом смысле. Ты забыл, что я сейчас совершенно раздета. Я не хочу предстать перед ними в таком виде. (Он загораживает ее одеялом. Она надевает туфли).

Он: Мы оставляем здесь после себя только круги…

Она: Может, в каком-то отношении это и к лучшему, что мы оставляем их? Ведь замкнутый круг — это еще и безвыходность. И, в конце концов, разве так важно, что человек оставляет? Гораздо важнее, что он уносит с собой… Вот и все. А теперь пойдем. Помедленнее…

ЗАНАВЕС

ГРАЖДАНСКИЙ ДОЛГ

Драмокомедия в двух действиях

Действующие лица:

Гражданка

Хозяйка дома

Чиновник, возникающий на экране монитора

Действие первое

Небольшая квартира. По углам несколько телекамер и другое оборудование. Из комнаты открывается вход на кухню и в ванную. Звонят в дверь.

Хозяйка (из ванной): Минуточку! Уже одеваюсь! (Идет открывать и впускает Гражданку).

Гражданка: Извините, я по предписанию.

Хозяйка: По предписанию? Ах, да. Ну-ка покажите. Но здесь сказано — к половине седьмого, а сейчас еще нет половины.

Гражданка: Я думала, что лучше прийти заранее.

Хозяйка: Так вы не из трибунала?

Гражданка: Нет, я вызвана в качестве обвиняемой.

Хозяйка: А трибунал арендовал эту квартиру с половины седьмого. Правда, наладчики от них уже приезжали — вон монитор установили, камеры.

Гражданка: Значит, и вы не оттуда?

Хозяйка: Нет, я хозяйка этого дома, а сюда зашла просто принять ванну. Тут ванная очень удобная. Даже когда жильцы здесь бывают, я и то договариваюсь, чтобы мыться у них. Если не возражают, конечно. И сейчас решила воспользоваться, пока срок аренды не начался. Потом кто знает, вдруг чистить придется, дезинфицировать? Кстати, можете доложить им, что уже пришли. Глядишь — зачтется. Там есть кнопка вызова.

Гражданка: Да, спасибо. (Включает монитор, на экране Чиновник). Извините, я по предписанию.

Чиновник: Кто вы такая?

Гражданка: Обвиняемая. Вызвана по этому адресу на половину седьмого.

Чиновник: Сейчас еще нет половины, поэтому ждите и не лезьте без очереди! (Отключается).

Хозяйка: Я ж говорила, что рано. Кстати, если хотите, тоже можете пока ополоснуться.

Гражданка: Что вы, я еще дома вымылась, а по дороге сюда в парикмахерскую успела.

Хозяйка: Тогда чаю? У меня как раз заварился. Пальто можно на вешалку повесить. А вас, если не секрет, по какому делу привлекли?

Гражданка: По статье о национальном достоинстве.

Хозяйка: То есть?

Гражданка: Ну, сочли, что я не совсем достойна своей нации.

Хозяйка: А приговор какой светит, не узнавали?

Гражданка: Говорят, обычно смертный. Я, признаться, подумала, что вы уже исполнительница.

Хозяйка: Нет, куда мне! Что ж вы стоите, проходите за стол. Ой, не разувайтесь, я специально ковер вынесла. А то вдруг заляпается — сами же знаете, какие у них обычно приговоры. Да и люстру сняла. Побьется еще, ходи потом по инстанциям, пока компенсируют! Вам с молоком налить? Очень рекомендую, улучшает цвет кожи. Знаете, даже поговорка есть такая — кровь с молоком.

Гражданка: Ну, для меня-то цвет кожи вряд ли уже имеет значение. А вот насчет крови действительно волнуюсь — как там оно будет? Я же ее вида не переношу, могу в обморок упасть.

Хозяйка: Сигарету возьмите, это успокаивает. А от вида крови нужно было просто захватить темные очки.

Гражданка: Надо же, как я не догадалась! А у вас, случайно, не найдется?

Хозяйка: Вообще-то в договор об аренде очки не входят. Но чай с молоком тоже помогает, поддерживает силы. И насчет цвета кожи вы зря. Женщина должна в любой ситуации выглядеть привлекательно. Вот вы же не забыли сходить в парикмахерскую. И маникюр успели сделать.

Гражданка: Ну, это я еще за неделю распланировала, как только предписание получила.

Хозяйка: Извините, а нельзя ли полюбопытствовать, ведь вы могли по предписанию и не приходить, а сесть на поезд и махануть подальше, за границу?

Гражданка: В принципе, да. Я слышала, некоторые так и делают. Но как-то неудобно. Вдруг неправильно поймут? В конце концов, есть же чувство долга. Меня ждать будут, время назначили, вот и квартиру арендовали, оборудовали, а я возьми и не явись! Столько людей подвела бы… (Включается монитор)

Чиновник: Так, кто тут обвиняемый? Вы обе?

Гражданка: Нет, я одна.

Чиновник: Тогда почему с вами посторонняя?

Хозяйка: Я не посторонняя, а хозяйка квартиры. А до срока аренды еще осталось три минуты.

Чиновник: Ваши часы отстают, поэтому пожалуйста, покиньте помещение Ключи пока оставьте обвиняемой, а по окончании процедуры наши сотрудники сдадут вам помещение.

Хозяйка: А посмотреть нельзя будет? Очень уж любопытно.

Чиновник: Нет, посторонние зрители к исполнению приговора не допускаются.

Хозяйка: Ну и ладно. Счастливо, лапочка. Если что, я буду у себя. (Уходит)

Чиновник: Рядом с монитором стоит факс. Умеете им пользоваться? Прекрасно. Передайте мне предписание и лицевую страницу паспорта. Кстати, сейчас уже больше половины. Вы опоздали, а это говорит о вашей безответственности.

Гражданка: Но я же доложила вам раньше.

Чиновник: Да, я помню, вы лезли без очереди и мешали работать. А мне, между прочим, в тот момент пришлось решать срочный вопрос по другому адресу. Там супружеская пара, которая пришла раньше вас, и пришла четко в свое время, подала прошение, чтобы им разрешили находиться вместе. Сами понимаете, тут же разобраться надо, все взвесить с точки зрения их гражданских прав, а то и неких высших духовных истин, а вы еще и отвлекаете! Кстати, вы не замужем?

Гражданка: Нет. И даже на примете никого подходящего.

Чиновник: И то хорошо, хоть с вами таких проблем не будет. Давайте заполним остальные данные. Ваша профессия?

Гражданка: Служащая.

Чиновник: А где служите?

Гражданка: На работе, где же еще.

Чиновник: Национальность?

Гражданка: Так меня же сочли недостойной своей нации…

Чиновник: Ах да! Тогда проще. Какой будет приговор, вы, наверное, и сами знаете. Возраст?

Гражданка: Еще молодой. Хотя некоторые говорят — средний.

Чиновник: Ну, это ладно, главное — что совершеннолетняя.

Гражданка: Да. А что, это так важно?

Чиновник: В принципе — нет, но с несовершеннолетними возни больше. Вечно опаздывают, гонору на десяток взрослых, а документацию заполняют с такими ошибками, что приходится переписывать. Кстати, после вас должна явиться несовершеннолетняя девица, так я заранее предупредил свою секретаршу, чтобы сразу брала ее под персональный контроль. Ваш пол?

Гражданка: Разве вы не видите?

Чиновник: Простите, здесь на глазок определять не положено. Мало ли, как человек выглядит? Вот на прошлой неделе был один трансвестит, на улице бы встретил — ни за что не отличил бы от женщины. Поэтому пол должен подтверждаться медицинским заключением. Вы его принесли?

Гражданка: Да, я сделала все, как сказали. Прошла полный медосмотр, вот данные.

Чиновник: Все пока не надо. Передайте только заключение. Потому что если вас направили на больничный, вынесение и исполнение приговора можно отложить до выздоровления. А если болезнь инфекционная, я обязан проинструктировать исполнителей о мерах предосторожности.

Гражданка: Нет, что вы! Я совершенно здорова.

Чиновник: Вместе с предписанием вам должны были вручить пакет. Вскройте его, пожалуйста.

Гражданка: Сейчас… тут наручники, какие-то бланки…

Чиновник: Достаньте прозрачную пленочку — только аккуратненько, за уголочек. Это для идентификации вашей личности, на ней надо оставить отпечатки пальцев. Приложите их с краешку, в один рядочек…

Гражданка: Нужно прикладывать только пальцы рук?

Чиновник: Обычно это считается достаточным, но строго юридически не оговорено. В инструкциях сказано только — отпечатки пальцев, и если условия позволяют, мы для пущей гарантии стараемся взять и отпечатки ног.

Гражданка: Одну минуту, я сейчас разуюсь. Ой, еще колготки…

Чиновник: Не спешите, время есть. И делайте, как вам удобнее. Пленку положите на пол…

Гражданка: Лучше на табуретку, пол очень уж пыльный.

Чиновник: Теперь передайте мне отпечатки по факсу. Нет-нет, не обувайтесь, потом это все равно придется снимать. Дальше вас надо сфотографировать.

Гражданка: Я принесла фотографии. После парикмахерской зашла в ателье.

Чиновник: Это вы сделали напрасно. Фотографирование производится одновременно со снятием отпечатков, а то вдруг с вашим фото и паспортом пришел другой человек? Увы, попытки подлога тоже известны. Встаньте перед телекамерой анфас. Головку повыше. И не моргать, сейчас птичка вылетит… Теперь в профиль. Отлично. И последняя формальность — там в пакете есть сантиметровая лента. Возьмите ее и снова встаньте в профиль. Кофточку приподнимите, пожалуйста, а юбку приспустите. Ниже, ниже…

Гражданка: Но ниже…

Чиновник: Нет, туда не надо. Обмерьте свою талию и отметьте цифру. А сейчас надуйте живот так сильно как можете. Еще, еще! И снова замерьте.

Гражданка: Извините, а если не секрет, для чего эти обмеры?

Чиновник: Нужно знать возможности надувательства с вашей стороны. Кажется, все. Направляю ваше дело на разбирательство.

Гражданка: А мне пока чем заняться?

Чиновник: Так ведь приговор почти наверняка будет смертным. Пока суд да дело, можете начинать готовиться. Раздевайтесь потихоньку и ждите, когда к вам подъедет наша бригада.

Гражданка: Раздеваться надо совсем?

Чиновник: Разумеется. Вся одежда приговоренного и его личные вещи поступают в доход государства, и сдаваться должны по описи, Поэтому я и предлагаю вам не терять зря времени. Бланк описи возьмите в пакете и заполняйте пока. А когда приедет исполнитель, ему останется только расписаться в приеме. Советую начать с предметов, которые уже сняли, а то о них иногда забывают.

Гражданка: Понятно. Значит, пальто. Так, цвет… размер… материал… А вот эта графа — степень износа?

Чиновник: Укажите приблизительно, на свой взгляд.

Гражданка: Теперь туфли и колготки…

Чиновник: Если на колготках имеются дырки, обязательно отметьте их в графе “примечания”.

Гражданка: Да они, вроде, целые.

Чиновник: Все равно посмотрите внимательно, а то вдруг не заметили, и у исполнителя будут трудности со сдачей.

Гражданка: Теперь кофточку?

Чиновник: Лучше сперва украшения — их тоже часто забывают, а снимать потом с мертвого тела очень неудобно.

Гражданка: У меня колечко и серьги. Серьги золотые.

Чиновник: Укажите — из желтого металла, предположительно золота. Дальше перепишите содержимое сумки и не забудьте включить саму сумку. Что у вас в ней?

Гражданка: Я взяла халат, ночную рубашку, шлепанцы, купальник…

Чиновник: Зачем? Вас разве не инструктировали, чтобы не брали лишнего?

Гражданка: Инструктировали. Но я же не знала, сколько времени мне здесь придется пробыть. Вдруг бы потребовалось переночевать?

Чиновник: Какое легкомыслие! Что ж, сами виноваты, теперь вносите все это в опись. Надо же, до такого додуматься! Купальник! Еще бы темные очки захватили! Вы что, на курорт собрались?

Гражданка: Я подумала, а если обойдется телесным наказанием? Тогда в купальнике как-то строже, пристойнее.

Чиновник: Да где вы слышали, чтобы по делу о национальном достоинстве отделывались телесным наказанием? И какой исполнитель согласится производить это наказание в купальнике? Вдруг ненароком его повредит — и чтобы потом из зарплаты вычитали? Семейная пара перед вами поступила куда более ответственно. Они безо всяких мудрствований надели плащи на голое тело, и так пришли.

Гражданка: Прямо по улицам? Но это же неприлично.

Чиновник: Может быть, но подобными аспектами занимается комитет по защите нравственности, а у нас разные ведомства. Зато для оформления документации очень удобно. Никакой волокиты, они уже и приговор получили, а с вами сколько возимся! Что еще вы набрали?

Гражданка: Мыло, зубная щетка, паста. Книжка — это я в дороге читала. Кошелек…

Чиновник: Тоже все лишнее. В кошельке пересчитайте деньги и укажете точную сумму.

Гражданка: И еще косметичка. А в ней…

Чиновник: Это лучше не детализировать, точного количества помады или пудры все равно не определишь. Запишете — косметичка с содержимым.

Гражданка: В сумке больше ничего. Теперь кофточка. Простите, а вы не могли бы… отвернуться?

Чиновник: Стесняетесь, что ли? Это напрасно. У меня таких, как вы, много проходит. А бывают и знаменитости — артисты, звезды, телеведущие, да вот и сегодня перед вами на очереди весьма солидная генеральская вдовушка. Но гражданские права у всех одинаковы, и мы их точно так же оформляем. Уж на что

моя секретарша поначалу такими картинами интересовалась, но со временем стала к ним совершенно равнодушной. Вот и сейчас чисто профессионально работает с семейной парой, хотя пара очень эффектная, и, кстати, ничуть не стыдится. Я даже жалею, что разрешил им совместное исполнение приговора, потому что они возбудились и ведут себя более чем нескромно. А скоро еще несовершеннолетняя должна явиться! Правда, у нынешних несовершеннолетних хоть со стеснительностью комплексов не бывает.

Гражданка: Ну, все-таки… Хоть на время раздевания.

Чиновник: Пожалуйста, если вам так удобнее. Я отключил телекамеры. Но только зря вы это. Даже комитетом по защите нравственности служебное наблюдение допускается вне зависимости от пола и возраста. И если на то пошло, вам стесняться пристало куда меньше, чем, например, генеральше. Если между нами, телеса такие, что сантиметровая лента еле сошлась на животе. Однако ничуть не смущалась, даже попыталась со мной кокетничать…

Гражданка: Значит, кофточка. Теперь юбка. А нижнее белье тоже вносить в опись? Разве оно кому-то пригодится?

Чиновник: Приходоваться должно все, а уж куда использовать — разберутся. Только для нижнего белья степень износа укажите пятьдесят процентов.

Гражданка: Но я специально надела совсем новое. Вы можете уже включить камеры и сами посмотреть — вот и лифчик, и трусики.

Чиновник: Все равно, если белье хоть раз надевалось, положено снижать вдвое. Вы не обижайтесь, к нам и в куда более дорогом белье приходят, ведь обычно стараются напоказ получше надеть — однако инструкция есть инструкция, тоже уцениваем. Внесли? Теперь распишитесь внизу и перейдем к медицинским данным. Вы всех врачей прошли? Есть ли обмеры роста, веса, рентгеновские снимки?

Гражданка: Все есть.

Чиновник: Передайте вместе с описью вещей, я подошью это к делу.

Гражданка: А я, когда врачей проходила, еще сомневалась, нужны ли такие частности.

Чиновник: Конечно, нужны. Ведь тело казненного тоже поступает в пользу государства. И результаты обследования — это вроде как его опись.

Гражданка: Ой, а я-то думала, тело просто сжигают или закапывают. Неужели и оно может понадобиться?

Чиновник: А как же! Например, скелеты для учебных пособий. От таких эффектных, как у супружеской пары, и музей не отказался бы. Да и ваш, вроде, ничего, если все аккуратно сделают. Или какие-то внутренние органы для трансплантации — это же валютный товар. Впрочем, такие вопросы уже специалисты решают, а мое дело проверить, чтобы все было правильно оформлено. А то вдруг, скажем, у человека удалена одна почка. Исполнитель этого не заметит, а потом обнаружится недостача. Кстати, в пакете должен быть еще бланк описи инородных предметов.

Гражданка: Да, нашла.

Чиновник: Будьте добры, заполните его тоже. Перепишите все искусственное, что у вас имеется: шиньоны, зубные мосты, коронки, протезы, искусственные органы, силиконовые вставки.

Гражданка: У меня ничего этого нет, все натуральное.

Чиновник: Тогда поставьте везде прочерки и распишитесь. Остался последний документ.

Гражданка: Да, тут еще бланк свидетельства о смерти.

Чиновник: Первые графы тоже можете заполнить сами — фамилию, пол, возраст. Адрес укажите тот, где сейчас находитесь. А антропометрические данные перепишите из медицинского заключения.

Гражданка: А вот здесь графа: причина смерти.

Чиновник: Ее пока не заполняйте, там надо указать конкретный характер повреждений. Это потом врач впишет. Кстати, извините за деликатный вопрос, но я заметил, что у вас довольно сильно налились соски. Вас что, возбуждает мысль о насильственной смерти или то, что вас, обнаженную, видит мужчина? Поймите, это не праздное любопытство. Если имеются сексуальные патологии, я обязан отметить их в деле — вот как на прошлой неделе с трансвеститом.

Гражданка: Нет-нет, это совсем не связано с патологиями. Наверное, от волнения.

Чиновник: Ну ладно, дописывайте, а я проверю, явилась ли несовершеннолетняя, и заодно, нет ли известий для вас… Ага, ваш приговор получен. Как и предполагалось, смертный, так что мы с вами все сделали правильно.

Гражданка: А несовершеннолетняя-то пришла?

Чиновник: Да, и пока производит приятное впечатление. Явилась вовремя, без амбиций, а выглядит и ведет себя достаточно по-взрослому, сейчас она уже платье снимает. Точнее, костюмчик — такой, знаете, яркий, современный, но достаточно строгого фасона. Хотя все равно глаз да глаз нужен, а то наделает ошибок в документации — потом расхлебывай. Но вы не беспокойтесь, перед тем, как переключиться на нее, моя секретарша успела передать ваш приговор ближайшему исполнителю.

Гражданка: Скажите, а исполнитель — мужчина?

Чиновник: Точно не знаю. У нас на маршрутах несколько бригад. Но та, которой передали ваш вызов, по-моему, вся мужская.

Гражданка: А что, он будет не один?

Чиновник: Обычно четверо. Исполнитель, врач, чтобы констатировать смерть, и санитары, чтобы оперативно вынести тело и прибрать в квартире.

Гражданка: А скоро они приедут? У меня есть в запасе немножко времени?

Чиновник: Минут через тридцать. У них по пути как раз генеральша, и вы следующая. А вы что-то хотели? Покидать квартиру вам уже запрещено, она сейчас юридически перешла на права камеры смертников. Но вообще-то мы всегда предусматриваем квартиры с туалетом на случай естественных потребностей. А если нужно, там и ванна есть. Хозяйка уверяла, что удобная.

Гражданка: Да нет, я дома вымылась и в парикмахерскую успела. Но у меня помада стерлась. Могу я воспользоваться своей косметичкой?

Чиновник: Нет, ваша помада уже оприходована.

Гражданка: Мы же не указали точного количества, там записано — косметичка с содержимым. Понимаете, женщине хочется в любой ситуации выглядеть привлекательной!

Чиновник: Что ж, хотя это и нарушение, так и быть, пойдем вам навстречу. Только не забудьте вернуть помаду на место — она же входит в понятие содержимого. И если уж вы начали готовиться, то, пожалуй, я объясню вам все до конца и займусь другими. Надо супружескую пару проверить, не забыли бы обручальные кольца снять, пока живые. И несовершеннолетняя, как я и предполагал, в каждом слове ошибки делает. А легко сказать — ошибки! Начирикает в описи вместо “бюстгальтер” — “бухгалтер”, и как потом исполнителю выкручиваться? Где он этого бухгалтера возьмет при сдаче имущества?… Закончили с макияжем? Тогда достаньте из пакета наручники и ленту для завязывания глаз.

Гражданка: Для завязывания? Ой, вы меня просто выручили! Я же не переношу вида крови, сразу могу в обморок упасть. Как хорошо, что это предусмотрено.

Чиновник: Смею заверить, у нас тоже неглупые люди работают, и в своем деле весьма компетентные. Предусмотрено у нас практически все. Приговоренные-то разные попадаются. Бывают и такие, что боли не переносят, поэтому у врача бригады имеются средства для местного обезболивания, если понадобится — закажите. Вот генеральша, например, заказала, чтобы непременно с обезболиванием.

Гражданка: Спасибо, я подумаю. Но только ленты тут нет.

Чиновник: Как нет? По инструкции должна быть. Куда же вы смотрели, когда принимали пакет? Там же есть опись содержимого, нужно было сверить! А теперь получается, что исчез инвентарь, который числится за вами!

Гражданка: И в описи нет ленты…

Чиновник: Да? Ну, тогда легче. Значит, это не ваша халатность.

Гражданка: Мне-то как раз не легче. Мне без завязывания никак нельзя. А если вместо ленты взять пояс от юбки? Он широкий и вполне подойдет.

Чиновник: Его брать нельзя, он же занесен в опись.

Гражданка: В том-то и дело, что нет. Юбку я записала, а пояс забыла.

Чиновник: Как же это вы? Просто поразительная безалаберность! Но раз он не записан, тогда действительно, можете им воспользоваться. Только укажите в графе “примечания”: пояс от юбки использован для повязки на глаза. Теперь посмотрите, где-то там должен быть пулеулавливатель. Ну, доска такая, чтобы стену не повредить.

Гражданка: Вот он, в углу.

Чиновник: Подойдите к нему лицом и встаньте на колени. Завяжите себе глаза и застегните наручники.

Гражданка: А на них ключик висит.

Чиновник: Пусть там и будет, чтобы не искать. Их же потом снимать придется.

Гражданка: Как застегивать, спереди или сзади?

Чиновник: Как сумеете. Спереди легче, хотя для исполнителя удобнее сзади — тогда он может воспользоваться не только затылком, а грудью или животом.

Гражданка: Ладно, я попробую сзади застегнуть.

Чиновник: Вот и все, теперь ждите.

Гражданка: Простите, а вы могли бы еще побыть на связи? Все же так тяжело ждать одной…

Чиновник: Ну-у, знаете ли! Вам одной тяжело, а у меня сколько таких проходит? А зрелища, уверяю вас, не из приятных и достаточно однообразные. Так что я стараюсь без особой необходимости на это не смотреть. Уж на что моя секретарша поначалу к подобным сценам интерес испытывала, но и она сейчас стала к ним полностью равнодушной. Думаете, большое удовольствие любоваться на таких, как, скажем, сегодняшняя генеральша? Хотя не скрою, порой попадаются действительно интересные приговоренные, так сказать, с изюминкой. Знаменитости, артисты — иногда настоящий ажиотаж бывает. Вот месяц назад с одной кинозвездой…

Гражданка: Да, я помню, о ней писали.

Чиновник: У меня вся родня просилась хоть одним глазком посмотреть, но столько желающих оказалось, что удалось только жену провести, да и то лишь оформив в качестве консультанта.

Гражданка: Ваша жена врач или юрист?

Чиновник: Нет, домохозяйка, но очень любит эту актрису и смотрела все фильмы с ее участием.

Гражданка: Ну и как, ей понравилось?

Чиновник: Конечно, все было так трогательно! Приговоренная выглядела прямо аристократично. Наверное, каждое движение отрепетировала — исполнение приговора смотрелось даже красиво. И вела себя достойно, всей бригаде исполнителей дала автографы. Мне тоже удалось по факсу выпросить для жены, она уж так довольна была! Зато теща обиделась и до сих пор со мной не разговаривает. А вы считаете, вам одной тяжело!

Гражданка: Что вы! Я вовсе не претендую на какую-то исключительность. Я же не знаменитость, и даже лучше, если меня поменьше народу видеть будет. Но ведь этой актрисе и ее талант помогал, и подготовка, а я переживаю, получится ли у меня как надо. Вот и хочется, чтобы кто-то был рядом…

Чиновник: С вами исполнители будут, а они люди опытные, если что не так, помогут, подскажут. Да и я, наверное, все же посмотрю, если время будет. А сейчас, уж простите, мне другими надо заняться. А то с несовершеннолетней моя секретарша совсем измучилась. Даром что вымахала как взрослая, а каждое слово приходится по буквам диктовать! И супружескую пару пора готовить, они как раз после вас идут…

Гражданка: Они же раньше меня пришли. И приговор получили раньше.

Чиновник: Не можем же мы на каждый приговор специально машину гонять. А по маршруту бригады ваш адрес ближе получается и как раз по пути к ним.

Гражданка: Тогда извините, пожалуй, я вела себя эгоистично. Им ведь еще дольше ждать.

Чиновник: Ну, они, по-моему, не скучают. У них было последнее желание, и они его исполняют уже четвертый или пятый раз.

Гражданка: А последнее желание обязательно выполняется?

Чиновник: По мере возможности мы обязаны идти навстречу. А что, вы тоже перевозбудились? Все же не зря я обратил внимание на ваши соски. Но время еще есть, если особо не растягивать, успеете.

Гражданка: Как вы могли такое предположить! Я просто хотела бы исповедоваться.

Чиновник: Ну вот! О чем же вы раньше-то думали? Неужели это нельзя было сделать накануне или с утра?

Гражданка: Закрутилась совсем, вот и забыла. Накануне с маникюром провозилась, с утра в парикмахерскую записалась, потом в фотоателье…

Чиновник: Что за безответственность! А теперь занятый человек должен из-за вас отвлекаться от своих обязанностей! Ну, так уж и быть, попробую помочь. Сейчас запрошу банк данных и посмотрим, можно ли что-то сделать для вас. Вы какой конфессии?

Гражданка: Новоальтерьянской.

Чиновник: Нет, ни одного вашего проповедника поблизости не значится. Глянем, кто там есть. О! Надо же, хозяйка дома, в котором вы находитесь, является настоятельницей секты латонистов, и даже доктор философии! Хотите, я вызову ее?

Гражданка: А кто такие эти латонисты? Я о них почти ничего не слышала.

Чиновник: Я тоже. Как ни странно, в их секте у нас нет ни одного сотрудника. Но женщина, вроде, интересная, так что выбирайте. Новоальтерьянцев вызывать все равно слишком долго, нельзя же из-за вас одной бригаду задерживать, у нее график.

Гражданка: Конечно, разве я не понимаю! Получится, что я и остальных в очереди держу.

Чиновник: Или пожелайте что-нибудь другое. Вот генеральша, между прочим, захотела подать доносы на всех своих соседей и знакомых. И, по-моему, получила напоследок даже большее удовлетворение, чем супружеская пара.

Гражданка: Да нет, мне и доносить-то не на кого, я все одна да одна. Разве что на бывшую подругу — мы поссорились, когда она одним отвратительным способом секса заинтересовалась. Но это не по вашей части, а в комитет по защите нравственности я на нее заявление уже подавала. Ладно, зовите хозяйку. Главное, что она не из староальтерьянцев, потому что их у нас считают еретиками.

Чиновник: Попробую связаться… Госпожа хозяйка, это из секретариата трибунала. Нет, я не насчет аренды, срок еще не истек. Но вы, кажется, священно-служительница, а приговоренная в вашем доме хотела бы исповедоваться. Она из новоальтерьянцев, но согласилась, чтобы пришли вы. Ведь мы с вами не можем остаться равнодушными к вопросам высших духовных истин… Спасибо!.. Ну вот, все в порядке. (Заглядывает Хозяйка)

Хозяйка: Ой, нет, мне нельзя находиться в одной комнате с голой женщиной!

Гражданка: Но почему?

Хозяйка: Потому что я исполняю обязанности верховного иерарха, а это мужская должность.

Гражданка: А можно, я пока что-нибудь накину на себя?

Чиновник: Опись ваших вещей уже подшита к делу, их брать запрещается.

Гражданка: Если мои вещи брать нельзя, то может быть, госпожа хозяйка одолжит мне какой-нибудь халат? Такое ведь разрешается?

Хозяйка: Вообще-то в договор об аренде халат не входит.

Гражданка: Но я же обращаюсь к вам не как к хозяйке, а как к священнослужительнице. А в нашей религии даже существует правило, что надо последнюю рубаху отдать ближнему.

Хозяйка: Хм, в этом что-то есть. Правда, халат не рубаха, он у меня не последний, и к моим ближним вы не относитесь, но с философской точки зрения тут действительно, разница небольшая и скрыт глубокий смысл. Из вас вышла бы способная неофитка. Сделаем так: я сниму тот халат, который сейчас на мне, и тогда получится, что он и впрямь как бы последний. А когда вы его наденете, то тем самым примете покровительство моей секты и войдете в число моих ближних.

Гражданка: Это такое правило в вашей религии?

Хозяйка: Нет, это я только что придумала. Но обряд кажется мне интересным, и, пожалуй, я введу его в своей секте. Постойте, а как же вы будете одеваться в наручниках?

Гражданка: А нельзя ли их снять на время исповеди? И повязку тоже?

Чиновник: Пожалуйста. Бригада только начала обслуживать генеральшу, возни с ее капризами будет много, и вы вполне успеете.

Гражданка: Вы мне не поможете расстегнуть наручники, ключик там привязан. Можно через порог, чтобы не находиться со мной в одной комнате.

Хозяйка: Разумно. Кажется, я не ошиблась в оценке ваших способностей. Возьмите халат.

Гражданка: Но теперь вы оказались раздеты! Я как-то не подумала об этом.

Хозяйка: Это допускается. Я же не совсем обнажена, а поскольку исполняю мужскую должность, то с формальной точки зрения трусов и тапочек достаточно.

Гражданка: Но я не знаю, допускается ли такое в нашей религии. Лучше возьмите пока верх от моего купальника, он совсем чистый…

Хозяйка: Лапочка, я никогда не ношу лифчиков. Они стесняют свободу тела, и портится цвет кожи. Хотя надо сказать, у вас цвет кожи тоже хороший. Наверное, вы чай с молоком любите? Впрочем, если вас смущает несоответствие моей мужской должности и женской груди, я могу что-нибудь набросить.

Чиновник: Только не берите вещи приговоренной, они оприходованы.

Хозяйка: В ванной у меня есть полотенце. Заодно и заберу его, а то вдруг заляпается? Правда, по нашим правилам перед исповедью требуется омовение, но я как раз искупалась.

Чиновник: И приговоренная вымылась, так что очень удачно получилось.

Хозяйка: Там в кармане халата лежат сигареты. Передайте, пожалуйста. Да и сами закуривайте, не стесняйтесь.

Гражданка: А разве это не влияет на цвет кожи?

Хозяйка: Немножко. Но нервозность влияет сильнее, а сигарета успокаивает. Кстати, я там и темные очки прихватила. Если мне их потом вернут, могу одолжить.

Гражданка: Спасибо большое, уже не нужно. Оказывается, здесь все предусмотрено. Только, я считала, что исповедь должна быть тайной…

Чиновник: Это тоже предусмотрено. К вопросам высших духовных истин мы относимся уважительно, и я сейчас отключу камеры. Тем более, что и других дел полно. Надо супружеской паре напомнить, что пора закругляться с последним желанием. Да и несовершеннолетняя уже приговор получила, а с описью никак не закончит, и, представляете, еще пререкается, что, мол, не привыкла писать голая, и из-за этого не может сосредоточиться!

Хозяйка: Дать ей ремешка, и всего-то дедов. Вмиг сможет.

Чиновник: Здраво, но незаконно. Приговор-то смертный, а не к телесному наказанию, а совмещать два приговора не положено — меньший поглощается большим.

Хозяйка: А нельзя ли взглянуть на нее? И на супружескую пару тоже? На минуточку переключили бы на здешний канал? Очень уж любопытно.

Чиновник: Нет. Это было бы публичной трансляцией, а публичная трансляция подобных зрелищ запрещена комитетом по защите нравственности. Вот месяц назад уж сколько было желающих на кинозвезду посмотреть, и то показ по другим каналам не разрешили, пришлось всем у одного экрана в секретариате тесниться. Хотя там-то настоящее искусство было…

Хозяйка: Да, я помню, о ней писали. Ну и как, было из-за чего тесниться?

Чиновник: О, это было так трогательно! Такое холеное тело, такие манеры, такая аристократическая возбудимость — я бы сказал, с изюминкой! Даже исполнение приговора выглядело красиво, хотя вообще эти зрелища не из приятных. Уж на что моя секретарша равнодушна к подобным сценам, но и она во все глаза смотрела. Кстати, извините, мне пора глянуть на исполнение приговора генеральше. Ох, вот на нее-то и впрямь глаза бы не смотрели — телеса оплывшие, на животе сантиметровая лента еле сходится, а она еще и кокетничает! Но ничего не попишешь, из-за ее общественного положения придется понаблюдать. А вы займитесь своим делом, а то не успеете. (Монитор отключается)

Хозяйка: Ну что ж, если задумали бежать, то самое время.

Гражданка: Как — бежать?

Хозяйка: Очень просто, как в книжках бегут в одежде священнослужителей. Вы в моем халате, и вас примут за меня. А я раздета, меня поначалу примут за вас. У них народу сколько проходит, разве всех запомнишь? Цвет кожи у нас с вами схожий, я к стене отвернусь, вы темные очки нацепите — пока разберутся, успеете до вокзала доехать, и ищи-свищи!

Гражданка: Но вас же казнят вместо меня!

Хозяйка: Пусть попробуют! А кому они тогда квартиру сдавать будут? К тому же, на мне трусы неучтенные, значит я описи не соответствую.

Гражданка: В спешке их могут и не заметить.

Хозяйка: Ключи-то у вас, запрете дверь. А ломать вздумают, тут я и подниму скандал в качестве хозяйки.

Гражданка: Тогда вас привлекут за содействие побегу.

Хозяйка: Чепуха. Религиозного иерарха по закону нельзя привлечь, пока он не подберет себе замену. А у меня замены нет и не предвидится. Так что валяйте смело, лапочка. Да и какое там содействие? Надеть мой халат вам начальник разрешил, отдать вам ключи тоже он велел, телекамеры сам выключил.

Гражданка: Нет, я так не могу. Это было бы обманом. Выходит, я его подведу, у него неприятности могут быть. Ну и потом, все уже оформлено, люди работали, и получится — все насмарку, из-за меня весь график сорвется! Лучше накиньте полотенце и давайте исповедоваться.

Хозяйка: Как хотите, мое дело предложить. Тогда перечисляйте свои грехи.

Гражданка: Иногда не слушалась родителей. В школе несколько раз не выучила уроки. Списывала. Потом бывало, что опаздывала на работу. Нарушала правила уличного движения. Грубила в транспорте, однажды проехала зайцем. Из-за пустяка поссорилась с лучшей подругой — ей вздумалось порассуждать об одном отвратительном способе секса. Чисто теоретически, но я все равно перестала с ней общаться и даже написала заявление в комитет по защите нравственности…

Хозяйка: Кстати, лапочка, а у вас-то самой как по части нравственности? Сексуальные грехи в вашей вере учитываются?

Гражданка: Учитываются. У меня они тоже были, но по нашим правилам я могу их подробно перечислять только женщине, а вы занимаете мужскую должность. А что, по вашим правилам это обязательно?

Хозяйка: Нет. Но любопытно все-таки. Ну а как с главными прегрешениями, за которые получили приговор?

Гражданка: Они уже не считаются, потому что исполнение приговора их искупит.

Хозяйка: Понятно. А как вообще у вас отпускают грехи?

Гражданка: У нас их не отпускают, а искупают каким-нибудь наказанием. Или их должен взять на себя кто-то другой, и тогда он их искупает.

Хозяйка: То есть, вы назвали те грехи, которые остались безнаказанными? Тогда все просто. Брать их на себя, я, пожалуй, воздержусь. Лучше за все эти грехи встаньте в угол на пять минут. Теперь они искупятся?

Гражданка: Да, когда отстою в углу назначенный срок. А как отпускаются грехи по вашей вере?

Хозяйка: Видите ли, понятие греха у нас не абсолютно, а относительно. У нас много божеств, нравы у них разные, и не согрешить ни перед одним из них в принципе невозможно. Если, например, избегаешь грехов перед богом Таром, то почти наверняка согрешишь перед богиней Итис, и наоборот. Так что у нас каждый сам выбирает, кого считать покровителем, а от кого ждать неприятностей.

Гражданка: Как же можно отпустить или искупить такие грехи?

Хозяйка: Тоже по-разному. Скажем, чтобы очиститься перед Итис, надо танцевать под дождем в сиреневой рубашке. А чтобы очиститься перед Таром, нужно совершить паломничество на гору Кабаран.

Гражданка: Я о такой и не слышала. В какой она стране?

Хозяйка: Это решает сам кающийся. Для одного это холм, видный из окна, а для другого какая-то вершина науки или искусства. Скажем, для вас это может быть и угол, где вы стоите — квартира ведь на втором этаже, значит тоже представляет собой возвышенность. Впрочем, с философской точки зрения все относительное смыкается в некоем абсолюте, так что ваши действия могут представлять и очищение перед Итис — этим халатом мы как раз раньше заменили понятие рубашки, в определенном приближении его можно считать сиреневым, стояние в углу — тоже разновидность танца, а дождь, если понимать его абстрактно, может символизироваться дождем слов, который я на вас изливаю.

Гражданка: Надо же! Значит, мне сейчас отпускаются грехи не только по нашим, но и по вашим правилам?

Хозяйка: Почему бы и нет? Я еще не исследовала различия наших религий, но уверена, что где-то в абсолюте смыкаются и они, и в них наверняка можно найти внутренние взаимосвязи, Кстати, пять минут прошло, и ваши грехи искупились. Может, чайник поставить? На кухне еще молоко должно быть.

Гражданка: Пожалуй, не стоит. А то вдруг потом захочется — ну, в самый неподходящий момент. Приедут, а я в туалете сидеть буду!

Хозяйка: Ну и что тут такого? Если бы какой-то там знаменитости приспичило или генеральше, это сочли бы даже трогательным. А чем вы хуже? У вас, между прочим, точно такие же гражданские права. А вам не приходило в голову, что в плане философии существует нечто общее между отправлением естественных потребностей и отправлением служебных обязанностей?

Гражданка: Нет. А вы где преподаете философию?

Хозяйка: Нигде. Слишком трудно найти подходящих учеников и слишком легко нажить проблемы с комитетом по защите нравственности, а от нервотрепок портится цвет кожи. Поэтому я не преподаю, а проповедую. А живу арендой жилплощади и гаданием подрабатываю. Хотите, и вам погадаю? У меня, между прочим, солидная репутация, и беру я недорого.

Гражданка: Ой, как интересно! Только о чем мне гадать-то, если все и так ясно?

Хозяйка: Ну, это ерунда. Все ясно никогда не бывает. Например, какой попадется исполнитель? Как у него все получится? Наконец, ведь за гробом наша жизнь не кончается.

Гражданка: Жаль, у меня все деньги в кошельке оприходованы. Но раз вы меня исповедовали, то это же входит теперь в вашу обязанность — рассказать мне о загробной жизни.

Хозяйка: Да это я вам безо всяких гаданий, вполне точно скажу. Покажите-ка ваш пупок.

Гражданка: Зачем?

Хозяйка: Его расположение — главный показатель дальнейшей участи. Нет, халат не снимайте, достаточно живота.

Гражданка: А я считала, что участь определяется поступками человека, его образом жизни.

Хозяйка: В принципе — да, но все в мире взаимосвязано, поэтому в зависимости от поступков меняется и расположение пупка. Один полнеет, другой худеет, третьему приходится перенести какую-то операцию, четвертому захочется сделать пирсинг. Надуйте-ка живот! А теперь втяните. Что ж, пупок неплохой, расположен благоприятно. Думаю, что на том свете вам придется мыть ноги богу Хварну.

Гражданка: Но в нашей религии не моют ноги богу Хварну! У нас возрождаются на других звездах. Если грешил — на тех, где еще мрачное прошлое, а если жил правильно — на тех, где светлое будущее.

Хозяйка: Уверяю вас, лапочка, с философской точки зрения тут нет ни малейших противоречий. Скажем, в первобытной цивилизации, вы можете стать жрицей и будете мыть ноги статуи местного воплощения Хварна. А в высокоразвитой вдруг вы и сами достигнете такого совершенства, что частица Хварна воплотится в вас, и ноги вы будете мыть сами себе. Но в любом случае приближенность к богу Хварну означает некое элитарное положение, так что можете не волноваться.

Гражданка: Спасибо. Только я подумала, что неплохо бы вымыть ноги еще в этой жизни. А то приходится ходить босиком, а пол очень уж пыльный.

Хозяйка: Так я специально не подметала. Чего зря стараться, если все равно заляпается, и перед сдачей помещения его мыть будут? Не сказали еще, как они вас кончать собираются?

Гражданка: Не знаю. Судя по пулеулавливателю, должны застрелить. Хотя вдруг уже патроны кончатся? Тогда придушат или еще как. А что, это тоже может иметь значение?

Хозяйка: Нет, просто любопытно. Но на всякий случай проследите, чтобы не повредили ваш пупок и не нарушили его расположение.

Гражданка: Хорошо, я теперь буду застегивать наручники спереди, чтобы он прикрыт был. (Включается монитор)

Чиновник: Вы закончили? Бригада обслужила предыдущий вызов и выезжает к вам. Сейчас только тело в машину погрузят — уж больно тяжелая, они там впятером, вместе с шофером надрываются.

Хозяйка: А нельзя мне остаться посмотреть?

Чиновник: Посторонние зрители категорически не допускаются. И вам по должности запрещено находиться в одной комнате с голой женщиной,

Хозяйка: А я с кухни буду смотреть. И я уже не совсем посторонняя, раз ритуалом передачи халата признала ее своей ближней.

Чиновник: С юридической точки зрения ваших ритуалов недостаточно. Мне даже собственную жену, чтобы она смогла на любимую актрису полюбоваться, и то пришлось оформлять в качестве консультанта по киноискусству.

Хозяйка: О, она у вас искусствовед?

Чиновник: Нет, домохозяйка. Но смотрела все фильмы с участием этой актрисы, и может проконсультировать любого.

Хозяйка: Так и я могу проконсультировать! И в философских, и в религиозных вопросах. Могу даже принять ее в свою секту — у меня как раз не хватает прихожан, а из нее вышла бы очень способная неофитка.

Чиновник: Нет, на переоформление вероисповедания уже нет времени. Лучше побыстрее произведите ритуал обратной передачи халата, а то вдруг подумают, что вы готовили побег? Потом хлопот не оберешься! Вас же, как иерарха, даже привлечь нельзя обычным порядком, вот и будем с вами ломать головы, как выкручиваться!

Хозяйка: Что ж, жаль. А то я ее в мученицы произвела бы. У нас в секте, как назло, ни одного мученика! Ну а с этой, несовершеннолетней, никаких консультаций не требуется?

Чиновник: Спасибо, мы сами справились. С документацией наконец-то завершили и добрались до последнего желания.

Хозяйка: Не исповедь, случайно?

Чиновник: Что вы! Разве нынешние несовершеннолетние задумываются над вопросами высших духовных истин? Это уж только нам с вами остается. Она пожелала сбросить лишний вес и улучшить фигуру. Но ее очередь после вашего адреса и супружеской пары, так что сейчас моя секретарша показывает ей хороший комплекс упражнений, вволю успеет напрыгаться.

Хозяйка: Ну, раз я больше не нужна, то схожу по магазинам. Лапочка, скажите исполнителю, чтоб не беспокоился, ко времени сдачи помещения я вернусь. Сейчас за порог выйду, а вы мне халат передайте.

Гражданка: Спасибо, что заглянули. Ой, а зачем вы полотенце оставили! Вдруг заляпается. И сигареты забыли.

Хозяйка: Хорошо, что напомнили, полотенце-то еще хорошее! А сигареты себе оставьте — приговоренным, вроде, положено. Давайте уж, чмокну вас на прощание! Может, бог Хварн нас еще когда-нибудь и где-нибудь сведет! (Хозяйка уходит)

Чиновник: Вы пока готовьтесь, а меня вызывают на другую линию…

Гражданка: А нельзя ли наручники спереди застегнуть? Мне посоветовали, что так лучше…

Чиновник: Извините, неожиданная накладка. Сообщили, что у вашей бригады машина не заводится. Поэтому наручники пока можно не надевать. Прямо так неудобно перед вами, но ничего не поделаешь, подождать придется.

Гражданка: Хорошо. Я с работы на весь день отпросилась, мне спешить некуда. Только можно книжку взять, я ее еще не дочитала? Она, конечно, оприходована, но ведь от нее не убудет?

Чиновник: Возьмите. Это, правда, нарушение, но так и быть, пойдем вам навстречу. С вами работать одно удовольствие, сразу видно ответственного человека. А то бывает, при малейшей неувязке возмущаться начинают, претензии предъявлять. В общем, пока занимайтесь своими делами, а когда понадобитесь, я вас вызову.

Гражданка: Ой, значит, я успею и ноги сполоснуть! Вот уж, как говорится, нет худа без добра! А то сказала вам, что вымылась, а они оказались уже грязные. Чиновник: Ну, это мелочь, тела все равно подлежат потом санитарной обработке.

Гражданка: Мало ли что потом! А сейчас-то неудобно, там мужчины придут, а я буду стоять на коленях, пятками прямо к ним. Хороша мелочь!

Чиновник: Конечно, помоете, раз считаете нужным. Мы же понимаем, что любой женщине хочется выглядеть привлекательно. Тем более, вы особа интересная, так сказать, с изюминкой.

Гражданка: Правда? Наверное, вы мне льстите. Но все равно, спасибо за комплимент. А то я так волнуюсь — как там оно дальше получится?

Чиновник: Да чего волноваться-то! Вы же понимаете, что эти неполадки временные, скоро все образуется, и уверен, все у вас получится как надо.

Монитор отключается. Гражданка идет в ванную.

Действие второе

Та же картина. Гражданка сидит за столом, читает книгу. Включается монитор.

Гражданка: Ну, как там, есть новости?

Чиновник: Увы, неутешительные. Видимо, поломка серьезная, придется вызывать со станции техобслуживания. И зарезервировать-то некем, у других бригад график до отказа забит. Из-за этой аварии мы им впихивали всех, кто позже являлся. Прямо и не знаю, что с вами делать?

Гражданка: А может, пешком подойдут? Ведь они где-то недалеко. Уже и обернулись бы, если б не ждали. Или давайте, я к ним подскочу, мне не трудно.

Чиновник: Что вы такое говорите! Как же они машину оставят! Там же и тела, и вещи, и все это за бригадой числится, они за это отвечают. Представляете, например, с телом генеральши что-то случится? А она ведь еще и драгоценности сдала, и одежду — там одно белье такое, что потом и не рассчитаешься. А вам тем более нельзя. Квартира находится на правах камеры смертников, приговоренному покидать ее категорически запрещается.

Гражданка: Да ладно, не переживайте. Сколько нужно, столько и подожду.

Чиновник: Легко сказать — не переживайте! Вы, может, и подождете, но скоро срок аренды выйдет, и все документы переоформлять! И на оборудование очередь, его сегодня еще на другой конец города везти, а у наладчиков свой график!

Гражданка: Извините, наверное, я чего-то не понимаю, но разве не проще было раньше, когда приговоры приводились в исполнение по одному адресу, и ездить никуда не требовалось?

Чиновник: Нет. Смею заверить, у нас тоже неглупые люди работают, и весьма компетентные в своей области. Для всех в одном месте потребовалось бы строить специальное здание, содержать его, обеспечивать охрану, санитарные состояние, налоги за недвижимость. Неизбежно образовалась бы очередь приговоренных, значит, их тоже надо было бы содержать, охранять, строить для них помещения. А нынешняя система дешевле и эффективнее: квартира арендуется на короткий срок, это стоит недорого, оборудование переносное, достаточно бригады наладчиков, нескольких бригад исполнителей и секретариата для координации. Хотя как сейчас скоординировать, ума не приложу. Я уж и банк данных запрашивал, нет ли поблизости кого-то еще из сотрудников. Бывает, знаете, по своим делам или в гостях. И как назло — ни единого!

Гражданка: А если со стороны попросить помочь?

Чиновник: Посторонних — ни в коем случае. А на службу оформлять — опять же вопрос времени. Анкеты, медкомиссия… Стоп-стоп! Ведь это и впрямь идея! Послушайте, а если мы примем на службу вас?

Гражданка: Меня?

Чиновник: Именно! И назначим исполнительницей вашего же приговора! Человек вы ответственный, все ваши данные у нас есть, медкомиссию прошли, по заключению — здоровы. Да и вам плюс — лишний день стажа, оплата, служебные льготы?

Гражданка: Разве мне могут доверить такой пост?

Чиновник: Почему же нет? Наоборот, вы в какой-то мере загладите добросовестной службой прошлые грехи. Вот моя секретарша тоже в свое время проходила по делу о национальном достоинстве, но сумела даже выдвинуться до нынешней должности. У вас в пакете должны быть запасные листы бумаги, берите и пишите. В секретариат трибунала от гражданки такой-то. Заявление. Прошу принять… на должность младшего сотрудника. Дата и подпись. Отправьте мне, а я пока свяжусь с теми, кто после вас на очереди, ведь у них та же проблема…

Гражданка: Готово.

Чиновник: Еще некоторые формальности. Надо сфотографироваться на документы.

Гражданка: Меня же фотографировали. И с собой я принесла фото.

Чиновник: Те не подойдут. Очень удачно получилось, что вы уже раздеты, встаньте перед камерой. Чтобы зафиксировать все приметы, сотрудников положено снимать обнаженными.

Гражданка: На документы нагишом? Это же неприлично.

Чиновник: Документы секретные, их все равно никто не увидит. А с комитетом по защите нравственности у нас разные ведомства. Головку повыше. И не моргать, сейчас птичка вылетит. Теперь в профиль… А теперь возьмите сантиметровую ленту и обмерьте талию…

Гражданка: Опять надувать живот?

Чиновник: Наоборот, втяните как можно глубже. Нужно измерить глубину вашей натуры. Все, отправляю документы на утверждение, но это уже мелочи. Считайте, что вы приняты и приступайте к выполнению обязанностей. Для начала распишетесь во всей документации за исполнителя, а я гляну, как у других…

Гражданка: Сделала. Только насчет графы “причина смерти” не знаю.

Чиновник: Ладно, как-нибудь потом. У других тоже налаживается. Супружеской паре вообще проще, они на пальцах разыграли, кому быть исполнителем. С несовершеннолетней, конечно, сложнее — снова писать надо, а она там распрыгалась, во вкус вошла. Я уж сказал секретарше, чтобы срочно прекращала эти упражнения и усадила ее за заявление. Ну а вы дальше сами все знаете. Становитесь, завязывайте глаза, надевайте наручники…

Гражданка: Как же я в наручниках сумею…

Чиновник: Тогда не надевайте. Это ведь не обязательно, а для удобства. Поднимите руки и нащупайте на затылке ямочку — у самого основания черепа.

Гражданка: Нашла.

Чиновник: Одно удовольствие с вами работать! Левой рукой эту ямочку придерживайте, чтоб не потерять, а правой берите пистолет…

Гражданка: Но у меня нет пистолета.

Чиновник: Как нет? Что за безалаберность! Вы приняты на службу — кстати, и утверждающая подпись получена, а каждый сотрудник обязан иметь табельное оружие.

Гражданка: Вы мне еще не выдали.

Чиновник: Ах, да! Разумеется, я сегодня же исправлю это недоразумение и приложу оружие к вашему личному делу.

Гражданка: Так ведь по факсу его не передашь. Как же мне выйти из положения?

Чиновник: А давайте просто изменим меру наказания — скажем, на повешение?

Гражданка: Но я слышала, что это назначают за более серьезные проступки…

Чиновник: Ну, отягчающие обстоятельства мы всегда найдем. Например, вы опоздали…

Гражданка: Я же пришла даже раньше, чем нужно. Хотела, как лучше.

Чиновник: Да я понимаю! Но сейчас-то у нас с вами обратная задача — собрать все, что способно усугубить вину. Поэтому запишем — еще лезли без очереди и мешали работать. Еще безответственность. Теперь отправим это в трибунал, и пусть нам подправят приговор.

Гражданка: Погодите отправлять, давайте все проверим. А то может некрасиво получиться — ходатайство удовлетворят, а у нас что-нибудь опять не выйдет.

Чиновник: Вы правы, поспешишь — людей насмешишь. Проверьте, веревка-то есть? Может, бельевая — в ванной или на кухне?

Гражданка: Я там не видела. А если мой пояс использовать?

Чиновник: Он же у нас в примечании числится для завязывания глаз.

Гражданка: Не от юбки, а от халата поясок! Я же его тоже отдельно не записала.

Чиновник: Что ж, это мысль. А в отягчающие обстоятельства мы добавим утаивание личных вещей! Петлю сделать сумеете?

Гражданка: Наверное Только можно сначала закурить? Ведь приговоренному, вроде, положено, а я что-то опять разволновалась.

Чиновник: Конечно, курите. Я заметил, что вы волнуетесь — у вас довольно сильно налились соски. Вас что, возбуждает мысль, как вы будете исполнять приговор? Поймите, это не праздное любопытство, но все патологии должны оговариваться в личном деле сотрудника — вот как поначалу было с моей секретаршей.

Гражданка: Нет, у меня просто от нервов, это пройдет. Петля готова.

Чиновник: Хорошо затягивается? Если намылить захотите, то советую шампунем.

Гражданка: Кажется, и так нормально.

Чиновник: Тогда пододвиньте табуреточку и привяжите — там на потолке какой-то крюк есть.

Гражданка: Это от люстры. Хозяйка ее сняла, чтоб случайно не разбили.

Чиновник: А когда голову в петлю просунете, рекомендую наручники все же надеть и застегивать сзади, а не спереди, а то непроизвольно цепляться будете, мешать себе.

Гражданка: Ой, никак до крюка не достану, слишком высоко!

Чиновник: А если стол подставить, а сверху — табуретку?

Гражданка: У стола ножка шатается, он меня не выдержит.

Чиновник: Не годится, за сломанный стол хозяйка иск предъявит. А в другом месте нельзя привязать? Например, к вешалке?

Гражданка: Тут низко, ничего не получится. А машину не починили? Мужчины-то повыше — достали бы или подсадили.

Чиновник: Нет, не починили. Все же предусмотрительно мы с вами поступили, когда не стали спешить с исправлением приговора. Хотя радости мало…

Гражданка: Придумала! А если газовую камеру устроить? Открыть на кухне конфорки — и все!

Чиновник: Молодец! Все же не зря мы вас в сотрудники приняли! Я обязательно отражу в вашей служебной характеристике высокие профессиональные способности! Только проверьте, потушена ли сигарета, а то с газом, знаете ли, шутки плохи. Вы прикинули, как все обставить?

Гражданка: Ну, как — открою конфорки, сяду на стул…

Чиновник: Сразу видна неопытность! Со стула вы вскочите, кинетесь окна открывать.

Гражданка: Что вы, я за себя ручаюсь.

Чиновник: В полуобморочном состоянии человек за себя не ручается, там инстинкты действуют. Лучше ложитесь прямо на стол и пристегнитесь наручниками. Попробуйте.

Гражданка: Стол не выдержит тяжести, я под стол лягу. На спину или на живот?

Чиновник: На спину. Тогда я быстрее смогу зафиксировать смерть и вызвать газовую службу.

Гражданка: Ой, а пыльно-то как!

Чиновник: Это мелочь, тела все равно подлежат потом санитарной обработке. А руки пристегните к ножке…

Гражданка: Постойте, сначала нужно газ открыть.

Чиновник: Ну, сходите, откройте.

Гражданка: Надо же! Вот уж не везет, так во всем! Там плита электрическая!

Чиновник: Так может, вместо газовой камеры — электрический стул? В принципе, это несложно. Отсоединить провода, один закрепить на щиколотке, другой на голове…

Гражданка: Что вы! Я в технике ни бум-бум! Еще замыкание устрою, пожар!

Чиновник: Нет-нет, мы ж потом с вами до конца службы из вычетов не выберемся.

Гражданка: А другие-то как, справились?

Чиновник: Где там! Несовершеннолетняя третий раз заявление переписывает — с такими ошибками ни один начальник не утвердит. И еще пререкается, что все дело в упражнениях, которые ей показали! Она, мол, еще не напрыгалась, и поэтому не может сосредоточиться! Все-таки жаль, что у нее приговор не к телесному наказанию, и нельзя всыпать ремешка! А у супружеской пары роль исполнителя выпала жене, она пробует душить его подушкой, но сил не хватает — он же брыкается. А поменяться не хотят — дескать, разыгрывали честно, по любви!

Гражданка: Послушайте, вы же опытный человек, неужели нет еще каких-то способов?

Чиновник: Есть, но их редко применяют. Некоторые для вас не предназначены…

Гражданка: Почему это не предназначены? Что я, хуже других, что ли? Конечно, я не генеральша и не кинозвезда, но имею такие же гражданские права!

Чиновник: Не в этом дело, просто бывают юридические тонкости. Скажем, отделение головы от туловища формально не отменено, но последние указания о нем относятся к 18 веку. В то время во Франции рубили головы дворянам, а у нас осуждали революцию и издали закон, чтобы этот вид казни считался не позорным, а почетным, только для дворян.

Гражданка: Ну и что? Подумаешь! Я по бабушке тоже дворянка!

Чиновник: Что вы говорите? Раз так, то я не вижу формальных препятствий.

Гражданка: Нет, я вовсе не добиваюсь для себя каких-то привилегий, но если это законно…

Чиновник: Что вы! Я давно заметил в вас нечто аристократическое, так сказать, с изюминкой — цвет кожи, возбудимость, манеры. Пожалуй, для вас такой способ выглядел бы даже красиво.

Гражданка: Правда? Наверное, вы мне льстите. Но все равно, спасибо за комплимент. А то я очень уж переживаю, как у меня получится.

Чиновник: Не волнуйтесь, все очень просто. Нужна корзина для головы, плаха…

Гражданка: Вот есть корзина для бумаг, а вместо плахи табуретка.

Чиновник: Не повредим?

Гражданка: Я разделочную доску подложу, на кухне видела.

Чиновник: Корзину пододвиньте к табуретке, встаньте на колени. Ноги вместе. Таз на пятки не опускайте, оставайтесь как бы на весу. Корпус наклоните вперед, чтобы на доску легли только плечи и шея…

Гражданка: Очень уж неустойчиво.

Чиновник: Правильно, тут весь смысл в неустойчивости — достаточно легкого толчка, и тело само в сторону отвалится. Головку на бок положите, а волосы с шеи уберите. Очень элегантно! Одну секундочку, я свою секретаршу позову. Уж на что она равнодушна к подобным сценам, а на такое с удовольствием посмотрит.

Гражданка: Погодите! Может, оно и элегантно, а кто рубить будет? И чем?

Чиновник: А что, топора тоже нет?

Гражданка: Да если бы и был? Как, интересно, я стану сама себя тяпать?

Чиновник: Тогда пойдите посмотрите, что есть. Будем исходить из имеющегося.

Гражданка: Холодильник есть, но маленький, я в него не влезу. И ножик нашла.

Чиновник: Чудесно, его и используем!

Гражданка: Вы что, шутите? Таким ножом голову резать?

Чиновник: Ну, не обязательно голову, Скажем, в Древнем Риме вскрывали вены. А, как известно, римское право — основа любого законодательства, в том числе и нашего.

Гражданка: Нет, этого я не сумею. Я же крови не переношу — как увижу, могу в обморок упасть.

Чиновник: У вас ведь глаза будут завязаны.

Гражданка: А как тогда резать? Так и палец отхватить недолго.

Чиновник: С ножиком и другие способы есть. Вот: харакири! Быстро, раз-два, а дальше падайте в обморок, сколько угодно, все уже будет сделано!

Гражданка: Но это, кажется, у японцев?

Чиновник: Вас же признали недостойной своей нации. Значит, вполне можно причислить к любой другой, в том числе и японской.

Гражданка: Что-то меня сомнения берут. Но все равно, давайте попытаемся.

Чиновник: Ручку и часть лезвия нужно чем-нибудь обмотать, чтобы держать двумя руками.

Гражданка: Я пояском обмотаю. Но так ничего не остается!

Чиновник: Нет, вон кончик торчит, а этого, думаю, достаточно. Вам же не насквозь себя протыкать надо, а только вспороть, чтобы внутренности вывалились. Снова на колени. Нет, теперь таз опустите на пятки, тут как раз устойчивость требуется. Сосредоточьтесь, расслабьте брюшной пресс. Приставьте острие с левой стороны. Дальше втыкайте — и сразу резкое движение вправо, поперек всего живота!

Гражданка: А вдруг пупок задену? Мне этого нельзя.

Чиновник: Вспарывайте выше или ниже, какая разница. Но глаза лучше завязать, зрелище будет не из приятных. И старайтесь побыстрее, одним духом — раз, и вбок!

Гражданка: Ножик тупой совсем, не втыкается!

Чиновник: А вы нажимайте посильнее!

Гражданка: Ай… Сильнее не могу, больно! Вы что-то там говорили насчет местной анестезии. Если исполнителю отлучаться нельзя, то может хоть врач подойдет, обезболивание сделает?

Чиновник: К сожалению, у него обезболивающее уже кончилось, все на генеральшу ушло. Она заявила, что очень боится боли и заплатила за дополнительную дозу. Поэтому там и возились долго — ждали, пока подействует. Предупреждал же, чтоб заранее заказывали! А на месте у вас там нет никаких лекарств?

Гражданка: Не знаю, аптечку в ванной я видела, но в нее не заглядывала.

Чиновник: Посмотрите. Хотя бы аспирин или анальгин — пару таблеток принять, и уже не так больно будет. А заодно гляньте и другие препараты. Отравление — тоже солидный способ, оно в Древней Греции применялось, а греки по части культуры были предшественниками Рима.

Гражданка: К сожалению, ничего подходящего.

Чиновник: Неужели даже снотворного нет?

Гражданка: Нет. Только слабительное.

Чиновник: Я, конечно, не знаю, но если в лошадиных дозах, вдруг тоже получится?

Гражданка: Скорее получится, что я стану непригодной ни для роли исполнителя, ни для роли приговоренной. Придет срок помещение сдавать, а я еще в туалете сидеть буду! Может, имеет смысл к хозяйке обратиться?

Чиновник: Я же объяснял, привлекать посторонних не имеем права! А оформлять ее на службу — целая неделя уйдет!

Гражданка: Так я не о привлечении. Вдруг у нее найдется отрава от крыс или тараканов?

Чиновник: А что? Хорошая мысль! Одно удовольствие с вами работать! Сейчас свяжусь с ней… Нет, не отвечает…

Гражданка: Ну да, она же по магазинам собиралась! И вернется только к сдаче квартиры!

Чиновник: Слушайте, у меня идея! А сама ванна? Что если утопление попробовать?

Гражданка: И пробовать нечего. Там мелко, а я плаваю, как рыба.

Чиновник: Ну и что? Статистика гласит, что чаще всего тонут как раз на мелководье, и те, кто считается хорошими пловцами! Хозяйка говорила, что ванна удобная, вот заодно и ноги бы сполоснули, а то пол пыльный, а вы ходите босиком. А можно и привязать что-то массивное.

Гражданка: В том-то и дело, что там удобно только ноги мыть. Что-то массивное в этой ванне просто не поместится. Или оно поместится, а я не помещусь А у других приговоренных ничего не придумали?

Чиновник: Какое там! Несовершеннолетняя и моя секретарша с заявлением справились, но обе так измучились, что больше уже ничего не соображают. А супружеская пара, пока возилась с подушкой, снова перевозбудилась. Я уж на них пока рукой махнул, давайте сначала с вами выход искать. Вы мне кажетесь изо всех самой способной.

Гражданка: Да что толку, если опыта нет! Хоть подскажите, какие еще варианты бывают.

Чиновник: Я и сам в затруднении. Распятие — слишком долго. Сожжение — нельзя из соображений пожарной безопасности. Помню, еще раньше на кол сажали. Кстати, этот способ, был удобен как раз тем, что подручные средства использовались. Но сейчас он запрещен комитетом по защите нравственности.

Гражданка: А в порядке исключения, учитывая ситуацию? Мы же без публичной трансляции.

Чиновник: К сожалению, у нас разные ведомства, и там ваши доводы даже слушать не станут.

Гражданка: А раз другое ведомство, то неужели сложно обойти их доводы? Сформулировать иначе? В конце концов, я же неопытная сотрудница, могла в чем-то ошибиться.

Чиновник: Разве что под вашу ответственность. Но обязан предупредить, если обман откроется, вас могут ждать крупные неприятности, вплоть до лишения премии!

Гражданка: Не все же в жизни деньгами измеряется, есть и гражданский долг. И какой тут обман — я об этих запретах и вправду не знала. А вы меня научите и просто переключитесь на другие каналы, займетесь супружеской парой…

Чиновник: Лучше несовершеннолетней. А то она вдруг вспомнила, что капля никотина убивает лошадь, развалилась на диване и дымит. И ничего больше слушать не желает. Только вы в свидетельстве о смерти настоящее название все же не указывайте, придумайте как-нибудь обтекаемо. В общем, подходит тут любой длинный предмет — палка, арматура…

Гражданка: А рукоятка швабры?

Чиновник: Тоже нормально. Кончик раньше смазывали салом, но подойдет и вазелин, крем…

Гражданка: В ванной есть крем для лица!

Чиновник: Дальше надо раздвинуть ягодицы и ввести смазанную часть в задний проход…

Гражданка: Куда?!

Чиновник: Ну, в попочку.

Гражданка: Нет-нет! Это и впрямь слишком неприличный способ! И совершенно правильно его запретили! Я, между прочим, даже с лучшей подругой поссорилась, когда ей вздумалось рассуждать о таком виде секса! Чисто теоретически, но мне стало противно с ней общаться!

Чиновник: Тогда и не знаю, что еще остается. Вы на каком этаже находитесь?

Гражданка: На втором.

Чиновник: Низковато. Зверей там тоже нет? Какого-нибудь волкодава некормленого?

Гражданка: Нет.

Чиновник: А до ближайшей автотрассы или железной дороги далеко?

Гражданка: До проезжей части метров двести.

Чиновник: Нет, нельзя. Уйти на двести метров своими ногами — это побег.

Гражданка: А машина так и не завелась? А то подвезли бы.

Чиновник: Увы, нет. Новых обвиняемых мы уже и регистрировать перестали, переносим им слушания на другие дни.

Гражданка: Так может и мне — на другой день? Честное слово, я не убегу.

Чиновник: Да разве дело в честном слове? Ну, хорошо, не убежите, а вдруг заболеете, под машину попадете, забеременеете? Перенести мы можем обвиняемым, а вы-то приговоренная! И вы сами, и ваши вещи уже оприходованы, числятся за нами! Квартира перешла на права камеры смертников, и покинуть ее вы можете только после исполнения приговора. Либо помилования. Хотя кажется, сейчас нам ничего другого не остается.

Гражданка: А что, разве и такое возможно?

Чиновник: Разумеется. Вот и моя секретарша из помилованных. Если не удавится сейчас, когда будет диктовать прошение о помиловании несовершеннолетней. Но у той хоть весомое основание имеется — возраст, даром что вымахала как взрослая. А нам с вами придется ломать голову, придумывать смягчающие обстоятельства. Что тут можно указать-то? Ага, ответственность, дисциплинированность — вы явились раньше назначенного срока. Но этого слишком мало, это лишь гражданский долг. Вы, случайно, не беременны?

Гражданка: Нет. В медицинском заключении это записано.

Чиновник: Ну, мало ли, может, после медосмотра, в последний вечер или по дороге сюда?

Гражданка: Да что я, ваша супружеская пара, что ли?

Чиновник: Жаль, беременность считается очень весомым основанием. А какие-нибудь диагнозы в заключении указаны?

Гражданка: Там сказано, что я здорова. Так по мелочам — тонзиллит, кариес двух зубов…

Чиновник: Вот-вот! Раз ничего весомого нет, будем набирать по совокупности. Берите бумагу и пишите. В секретариат трибунала от гражданки такой-то. Прошение. Осознавая вину и так далее, прошу снисхождения по причинам. Болезни — перепишите все диагнозы. А вот я еще заметил, у вас сильно соски наливаются. Вы не кормящая мать? У вас нет лактации?

Гражданка: Скажете же такое! Откуда?

Чиновник: Ох, как жалко! А может, все же попробуете хоть что-то выжать? Много-то молока нам и не нужно, просто какие-нибудь следы, чтобы зафиксировать наличие.

Гражданка: Если это так важно, то в холодильнике есть молоко.

Чиновник: Очень удачно получилось! Срочно обмакните в него сосок и сделайте отпечаток на пленочке — там же, где отпечатки пальцев!

Гражданка: А это не будет обманом?

Чиновник: Какой же обман? Грудь ваша? Молоко на ней зафиксировано? А если завтра оно пропадет, то такое сплошь и рядом бывает. Но все равно, еще слабовато. У вас нет никого на иждивении? Скажем, приемных детей или родителей?

Гражданка: Нет. Была подруга, но не на иждивении, и мы с ней поссорились.

Чиновник: А нет знакомых, кто согласился бы вас удочерить? Я бы это в два счета зарегистрировал.

Гражданка: У меня сейчас и близких друзей-то нет, все одна да одна. Разве что вы сами меня удочерите, или я вас усыновлю?

Чиновник: Нет, это могут неправильно понять и жена, и теща, а она и так уже месяц со мной не разговаривает. А вы, кстати, замуж не собираетесь? Поймите, нам сейчас особо прочной связи и не требуется, но если бы имелось хоть заявление о вступлении в брак, оно стало бы солидным мотивом к снисхождению: планирую, мол, создание семьи с гражданином таким-то. Для трибунала это было бы ох, как хорошо!

Гражданка: Ах, не только для трибунала. Но у меня на примете никого подходящего. Одни мне не нравятся, другим я не нравлюсь. А вам вот показалась интересной, но вы уже женаты. А не подойдет в качестве смягчающего обстоятельства то, что я ваша сотрудница?

Чиновник: Наоборот, с наших сотрудников мы обязаны строже спрашивать. Другое дело, если бы для вас имелось какое-то важное задание, но вас даже резервной исполнительницей приговоров не назначишь, вы вида крови не переносите. (Стук в дверь. Заглядывает Хозяйка).

Хозяйка: Можно? О, вы еще живы, как хорошо!

Чиновник: Извините, но время аренды еще не вышло.

Хозяйка: Знаю-знаю! Просто вдруг сообразила, что вы арендовали квартиру, а коридор-то — нет! Значит, можно через замочную скважину поглядеть безо всяких нарушений! Побежала обратно, смотрю — машины нет. Ну, все, думаю, опоздала!

Гражданка: Машина так и не приехала.

Хозяйка: Ну и чудненько! Вовремя я спохватилась. Ладно, не буду мешать. Только маленькая просьба — я ж когда возвращалась, не успела за молоком. Думаю, такое зрелище пропущу, а молоко еще вчерашнее есть. Вы его через порог не передадите, чтоб мне в комнату не заходить?

Гражданка: Ох, простите уж, пожалуйста, но я ваше молоко испортила. Я в него грудь макала.

Хозяйка: Зачем? Это какая-то новая судебная процедура или косметическая?

Гражданка: Понимаете, мы ищем смягчающие обстоятельства для помилования, и нужно было зафиксировать, что я — кормящая мать.

Хозяйка: Любопытно. Обстоятельство и в самом деле смягчающее, кормящие женщины находятся под особым покровительством богини Хубаны. И кого же вы кормите?

Гражданка: Вот тут у нас слабое место. Так и не нашли, кого можно усыновить или удочерить.

Хозяйка: Постойте! Выходит, если я выпью молоко, куда вы макали грудь, то тем самым признаю себя вашей дочерью? Какой красивый и глубокий ритуал!

Гражданка: Так вы что, согласны на удочерение?

Хозяйка: Почему бы и нет? Я потом обязательно введу этот ритуал в своей секте. Что ни говори, из вас вышла бы весьма способная неофитка!

Чиновник: Но с юридической точки зрения этих ритуалов недостаточно Нужны ваши документы, паспортные данные.

Хозяйка: У вас все они есть. Я прилагала копии при аренде квартиры.

Чиновник: Действительно, очень удачно получилось. Тогда пишите заявление.

Хозяйка: Лапочка, наденьте мою майку, чтобы вы не были голой, и я смогла войти.

Гражданка: Ой, но у вас под майкой ничего не надето!

Хозяйка: Как это — ничего? А шорты? А лифчиков я никогда не ношу, они стесняют свободу тела и портят цвет кожи. Но все в наших руках, мы установим, что в ритуале удочеряемой положено обнажаться до пояса — скажем, чтобы символически открыть сердце приемной матери.

Гражданка: А у меня получилось — ниже пояса.

Хозяйка: Тут найти символику еще проще. Например, чтобы удочерение напоминало настоящие роды. Все, заявление готово. Распишитесь, лапочка.

Чиновник: И все же есть крупный минус — приемная дочь не находится на иждивении. Она совершеннолетняя, сама зарабатывает арендой жилплощади, а насколько я знаю, еще и гаданием. Для верности лучше бы и другие обстоятельства поискать.

Хозяйка: А что там еще бывает? Валяйте, сейчас сообразим.

Гражданка: Еще мне предлагали подать заявление о вступлении в брак.

Хозяйка: Так в чем проблема? Хотите, подадим. Я же нахожусь сейчас на мужской должности.

Гражданка: Но… я как-то не задумывалась о возможности брака с женщиной Да и вам даже в одной комнате с голой женщиной находиться нельзя…

Хозяйка: Не обязательно же до брачной ночи доводить! Да и до свадьбы — очень уж нудное мероприятие. Первым подадим заявление об удочерении, а о браке — вторым. Значит, в регистрации брака нам все равно откажут, потому что я — ваша приемная дочь.

Чиновник: Разумно. Удочерение я зарегистрирую прямо сейчас, а заявления о вступлении в брак рассматриваются в течение месяца. Так что пишите, я поставлю его на очередь, и вы получите возможность на него сослаться.

Гражданка: А это не будет обманом? Ведь для трибунала нужно указать общественно-важные стороны брака — создание семьи, желание произвести потомство?

Хозяйка: И указывайте! Какой уж обман — если потом не сложится, то такое сплошь и рядом бывает. А с формальной точки зрения вы и не могли знать, что я не мужчина, в прошлый раз я была у вас в трусах, теперь в шортах. По закону же не обязательно, чтобы жених и невеста до брака друг другу в трусы заглядывали.

Чиновник: Вы правы. Вот на прошлой неделе у нас один трансвестит был, так пока трусов не снял, ни за что не отличил бы от женщины. Кстати, госпожа хозяйка, извините за деликатный вопрос, но у вас довольно сильно налились соски. Вас что, возбуждает мысль об однополом браке? Если имеются какие-то сексуальные патологии, в заявлении их положено указывать.

Хозяйка: Бросьте, какие там патологии! Нормальная реакция на свежий воздух.

Гражданка: А может, еще подскажете? Меня тут приняли на должность сотрудника…

Хозяйка: Вот! Я же предсказывала, что в любом обществе приближенность к богу Хварну означает элитарное положение!

Гражданка: Но для смягчающих обстоятельств мне не хватает какого-нибудь важного задания.

Хозяйка: Чего проще! Направьте ее на оперативную работу в мою секту. У меня как раз прихожан не хватает, а из нее выйдет замечательная неофитка.

Чиновник: Это мысль! Как ни странно, в вашей секте у нас нет ни одного сотрудника. Укажите в прошении — ответственное задание. Пожалуй, теперь более чем достаточно. Передайте мне все бумаги, сейчас направлю их в трибунал, и можете твердо рассчитывать на помилование.

Гражданка: И что, неужели простят?

Чиновник: Конечно, нет. Заменят на пожизненное заключение.

Гражданка: Значит, мне сейчас в тюрьму ехать? Все-таки хорошо, что я вещи взяла.

Чиновник: Взяли вы их напрасно, потому что содержание заключенных обходится дорого, и мы ограничимся домашним арестом. Тем более, что вы наша сотрудница, и сможете выполнять функции надзирателя.

Гражданка: А в магазин как же? И на работу? Я только на день отпросилась.

Чиновник: Ничего страшного, оформим арест с выходом на работу и куда там еще понадобится. Моя секретарша так оформлена и работает очень неплохо. Уж как она сегодня с этой несовершеннолетней справилась! Правда, прошение о помиловании так и подали с ошибками, но мы сообразили, что это будет лучшим доказательством несовершеннолетия. Так что и вы не теряйте времени, приступайте к своим обязанностям. Вам надо принять заключенную под надзор. Начинать положено с личного обыска — проверьте подмышечные впадины, волосы, полость рта, половые органы и… да, как вам ни тяжело, задний проход тоже.

Гражданка: Это же так неприлично! Я из-за этого…

Чиновник: Да, я знаю, с лучшей подругой поссорились. Но сейчас это по инструкции положено.

Хозяйка: Если затрудняетесь, могу помочь.

Гражданка: Нет-нет, я сама. А можно, я в ванную выйду?

Чиновник: Не только можно, но и нужно. Я же мужской персонал, а комитетом по защите нравственности личный обыск женщин допускается сугубо женским персоналом.

Хозяйка: Простите, я хотела вас спросить насчет замены смертной казни пожизненным заключением — это случайно или нет? Здесь видится глубокий философский смысл — заключение души в собственном теле, и как раз пожизненное.

Чиновник: Ну, знаете, у нас тоже неглупые люди работают, и смею вас заверить, весьма компетентные. У меня, кстати, тоже есть к вам философский вопрос. Вас не угнетает, что должность иерарха ущемляет некоторые ваши гражданские права? Например, ограничивает возможность привлечения к ответственности? Той актрисой у нас до сих пор восхищаются, а ведь и вы могли бы выглядеть не хуже, в вас тоже есть нечто аристократичное — этот цвет кожи, возбудимость, манеры…

Хозяйка: Видите ли, наша религия оценивает явления относительно. И если, скажем, богиня Дуду ущемила мою возможность быть приговоренной, то бог Балакис компенсировал мне это возможностью более долгой жизни. И наоборот, если вам богиня Дуду дала дополнительные возможности анализировать других, то бог Балакис ущемил вас в возможностях самоанализа.

Чиновник: Вы правы, при такой ответственной работе вся личная жизнь ущемляется! Хорошо хоть, с женой отношения наладились, а теща со мной так и не разговаривает. И поневоле задумываешься, что это должно оправдываться с точки зрения каких-то высших духовных истин. Вот ваша религия как смотрит на вопросы преступления и наказания?

Хозяйка: Так я рада бы посмотреть, но вы же не разрешаете.

Чиновник: Что вы, я считаю подобный запрет очень правильным. Уверяю вас, зрелище не из приятных и достаточно однообразное, я и сам стараюсь не смотреть без особой необходимости. Вот сегодня, например, вынужден был лично за этой генеральшей наблюдать только из-за ее высокого положения — и представляете, до сих пор на душе нехороший осадок. Уж на что моя секретарша поначалу была любопытной, но и она со временем стала к этому совершенно равнодушной. Хотя не скрою, порой попадаются действительно интересные приговоренные, так сказать, с изюминкой.

Гражданка: Я все сделала, как положено.

Чиновник: Все-таки получилось, сумели себя пересилить?

Гражданка: Так ведь это был мой долг. Можно одеваться?

Чиновник: Еще пару формальностей. Возьмите сантиметровую ленту и встаньте перед камерой.

Гражданка: Надувать живот? Или втягивать?

Чиновник: Нет, напрягите мышцы посильнее. Нужно зафиксировать твердость вашей натуры. Теперь одевайтесь. Только прощупывайте каждый шов и изымите острые предметы, пояса, шнурки, в общем, все, с помощью чего заключенный может покончить с собой.

Гражданка: Ой, надо было ноги сполоснуть, а то ходила босиком, а здесь так пыльно.

Хозяйка: Перед сдачей квартиры все равно должны помыть, чего ж я подметать буду?

Чиновник: Ничего, одевайтесь так, дома вам все равно предстоит пройти санитарную обработку. И раз уж вы ухитрились набрать столько лишнего, просмотрите теперь вещи. С собой разрешается взять туалетные принадлежности и две пары белья.

Гражданка: Ага, как раз купальник и рубашку с халатом. А остальное?

Чиновник: На остальное составьте опись и примите у себя на хранение. Будете выдавать себе по мере необходимости. Ладно, пока вы этим занимаетесь, мне надо с другими разобраться.

Хозяйка: Опять несовершеннолетняя выступает?

Чиновник: Нет, она наконец-то угомонилась и косметикой мажется вполне по-взрослому. А вот у супружеской пары проблемы со смягчающими обстоятельствами. У супруги соски наливаются так эффектно, но, сколько они ни выжимали — никаких следов лактации! Вступление в брак для них не подходит — они уже женаты. Поэтому они выбрали беременность, но перед этим слишком перетрудились, и сейчас ничего не выходит.

Гражданка: Так может, они уже? Когда перетрудились?

Чиновник: Увы, физиология этого не допускает. Они заканчивали не совсем туда, где возможна беременность. Словом, тот самый случай, из-за которого вы поссорились с лучшей подругой.

Гражданка: Фу, как отвратительно! Это действительно несовместимо с национальным достоинством! Жаль, что сейчас нам нужны смягчающие обстоятельства, а не отягчающие!

Хозяйка: А нельзя на минуточку переключить их на здешний канал? Да и на несовершеннолетнюю взглянуть любопытно. Между прочим, по расположению пупков я смогла бы проконсультировать вас об их характерах и дальнейшей участи.

Чиновник: Трансляция запрещена, а насчет их участи все и так ясно — ничего, кроме помилования, нам не остается. И пупков у них сейчас все равно не видно. У супружеской пары они прижаты друг к другу, а несовершеннолетняя уже надевает платье. Точнее, костюмчик — такой, знаете, яркий, современный, хотя и довольно строгого фасона. (Монитор отключается).

Гражданка: Возвращаю вам майку. Только извините, она испачкалась, я ведь на полу лежала.

Хозяйка: Бросьте ее в ванну, потом постираю. (Включается монитор).

Чиновник: У меня для вас сюрприз! Машина у бригады все же завелась, и они уже едут к вам, минут через десять будут! Так что мы немножко поспешили с переоформлением. Быстренько раздевайтесь, готовьтесь, а вас, госпожа хозяйка, я попрошу покинуть помещение.

Хозяйка: А остаться никак нельзя? Через замочную скважину плохо видно.

Чиновник: Посторонние к исполнению приговора не допускаются.

Хозяйка: Но я, вроде, уже не совсем посторонняя.

Чиновник: Родственники приговоренных тем более не допускаются.

Хозяйка: А я и не совсем родственница. У меня сейчас статус, которого наверняка ни одна инструкция не предусмотрела. Зато потом смогу проконсультировать вас по вопросам высших духовных истин и их влияния на отношения с тещей.

Чиновник: Ну, хорошо, только тогда оденьтесь, а то вас могут спутать с приговоренной — и кому потом прикажете квартиру сдавать?

Хозяйка: Разве я не одета? На мне шорты и босоножки.

Чиновник: В спешке этого могут не заметить. Им же еще надо к супружеской паре успеть, потом к несовершеннолетней…

Хозяйка: Не могу же я надевать на себя грязное только из-за чьей-то спешки! Впрочем, у меня есть еще темные очки. Лапочка, не суетитесь! От нервозности портится цвет кожи. Я помогу вам подготовиться так, чтобы вы выглядели не хуже какой-то там кинозвезды.

Гражданка: Но вам же нельзя с обнаженной.

Хозяйка: А вы трусы не снимайте. Сказали же, что в спешке это допускается.

Гражданка: Что вы, они внесены в опись, а снимать с мертвого тела, говорят, неудобно.

Хозяйка: Тогда мы спустим их на ступни, заодно они задрапируют ваши пыльные пятки. Садитесь не прямо, а чуть вбок, так ягодицы смотрятся рельефнее. Вы — женщина привлекательная, и стесняться вам нечего. Спинку выпрямите, но не напрягайте. Волосы поправим поромантичнее. Теперь повязку. А наручниками пупок прикройте. Ну, все, чмокну вас на прощание! И не волнуйтесь, я буду с вами до конца, а потом произведу в мученицы!

Чиновник: Ох, вы уж простите, опять накладка! Надо же, самую малость не успели! Из трибунала пришли помилования вам и несовершеннолетней. Так что можете снова одеваться.

Хозяйка: Я же говорила — суетиться не стоит. Сейчас помогу наручники расстегнуть.

Чиновник: С бригадой моя секретарша уже связалась, отбой им передала. Если хотите, они вас на машине до дома подбросят.

Гражданка: А это разве удобно? Их не затруднит?

Чиновник: Чего ж тут неудобного? Вы — наша сотрудница, а им все равно по пути — мимо вас и в центр, к супружеской паре.

Гражданка: Я еще опись вещей не закончила. И вправду, зачем столько с собой набрала?

Чиновник: Дома закончите, там же ее все равно дополнять придется. А сейчас вы лучше в качестве сотрудницы сдайте хозяйке квартиру, чтобы бригаде на это времени не терять.

Хозяйка: Нет, такую грязную я не приму. Нужно прибраться, полы помыть. Что я, зря тут целую неделю не подметала? Конечно, я могу пойти вам навстречу, но тогда пусть и мне пойдут навстречу, возьмут с собой к супружеской паре.

Чиновник: Мы не имеем права брать посторонних. Тем более, что должность иерарха все же ущемляет некоторые ваши гражданские права — там ведь будет голая женщина.

Хозяйка: Но там будет и голый мужчина, а в философском плане — это как плюс и минус, они нейтрализуются. И, наконец, я не посторонняя, а родственница вашей сотрудницы. Неужели ваши сотрудники не проводят иногда по знакомству родственников?

Чиновник: Бывает, конечно. Хотя все равно требуется формальное обоснование. Мне даже жену, и ту пришлось консультантом оформлять.

Хозяйка: Так это запросто. Вы говорили, что они там сильно грешили, значит, им исповедник может потребоваться. Да и по другим вопросам проконсультировать могу. Без консультаций-то вы как опростоволосились, что вам насчет их участи все ясно!

Чиновник: Ладно, согласен. Правда, и ваша родственница в бригаде не состоит, но основание к ее допуску мы найдем — пусть поможет с документацией. У нее это хорошо получается, а исполнители как раз из графика выбились.

Гражданка: А что, разве я тоже должна буду там присутствовать?

Чиновник: В ваши прямые обязанности это не входит, но если захотите провести свою родственницу, то разумеется, только при вас и под вашу ответственность.

Хозяйка: Конечно, она пойдет! Лапочка, разве можно упускать такую возможность? Сразу двое, да еще и эффектная пара!

Гражданка: Какая уж эффектная, если пользуются столь отвратительным способом!

Хозяйка: Значит, вам будет приятно посмотреть, как их накажут. Или наоборот, знакомство с ними поможет вам преодолеть собственный комплекс перед личными обысками.

Гражданка: Да, в дальнейшем это мне пригодится. Только я не выношу вида крови, могу в обморок упасть.

Хозяйка: Чепуха, я дам вам темные очки. И к тому же, разве вы падаете в обморок, например, при виде месячных? А ведь с философской точки зрения кровь одна и та же.

Гражданка: Я об этом как-то не подумала. С философской точки зрения, наверное, есть что-то общее между месячными очищениями организма и очищением общества от чуждых элементов?

Хозяйка: Я же говорила, из вас выйдет способная неофитка. Конечно, все относительное должно смыкаться где-то в абсолюте. А поскольку ваша боязнь не абсолютна, а относительна, мы с вами вместе ее легко преодолеем.

Чиновник: Да, вы толковый консультант, не зря у вас такая солидная репутация. Я потом хотел бы посоветоваться с вами по некоторым вопросам личных взаимоотношений.

Хозяйка: Каких угодно — и личных, и служебных. Скажем, вы ведь и несовершеннолетнюю к себе приняли? Если у нее будут проблемы с заданием...

Чиновник: Ну, с ней все ясно. Прежде чем давать ей какое-нибудь задание придется искать хорошего частного преподавателя.

Хозяйка: Считайте, что нашли. Я же доктор наук, и как вы убедились, в методах педагогики для несовершеннолетних тоже разбираюсь. Так что смогу давать уроки не только грамматики, но и философии, богословия, гадания, да и над фигурой с ней поработаю — тут о квалификации вы можете по моей фигуре судить. И возьму недорого.

Чиновник: Договорились. Вы и впрямь интересная особа, я бы сказал, с изюминкой. А то я предлагал эту подработку секретарше. Она отказалась. Прямо-таки в ужасе.

Хозяйка: Ее можно понять. Небось, до сих пор опись вещей диктуют?

Чиновник: Нет, мы последовали вашему совету. Сослались на то, что несовершеннолетняя не может быть надзирательницей, и приговорили не к заключению, а к телесному наказанию.

Хозяйка: Значит, мы и к ней поедем?

Чиновник: Вот еще, машину гонять! Отправили домой. Пусть обратится к родителям, чтобы всыпали ремешка. А застесняется — подружку попросит. Но к вам будет просьба — вы уж при случае осмотрите ее пупок и составьте на нее исчерпывающую характеристику.

Хозяйка: Запросто. А хотите, по дороге попробую и насчет загробной участи вашей генеральши разузнать, если у нее пупок не повредили? Там могут быть очень любопытные данные о взаимосвязи линий судьбы и жировых отложений.

Чиновник: Только, пожалуйста, все же оденьтесь. А то бригада мужская, и вы будете отвлекать ее от служебных обязанностей,

Хозяйка: Вот уж не думала, что ваши сотрудники так легкомысленны и способны отвлекаться по пустякам. Но, пожалуй, и впрямь надо что-то набросить. Оттуда ведь придется ехать общественным транспортом, и опять будут проблемы с комитетом по защите нравственности.

Гражданка: Ой, а давайте оттуда ко мне зайдем! А то, как с подругой поссорились, я ведь все одна да одна. Так здорово будет — поболтаем, кофе выпьем, у меня и бутылочка найдется!

Хозяйка: С удовольствием, отметим ваше спасение. А заметили, что ваша участь изменилась после обращения к моей религии? Надо рассказать об этом чуде супружеской паре — вдруг они тоже захотят перейти? Тогда после казни мы произведем их в мученики.

Гражданка: С их-то отвратительными удовольствиями?

Хозяйка: Я же объясняла, что в нашей религии все относительно. Например, вы прошли через ту же процедуру в ванной, и от того, что вам удалось преодолеть себя и исполнить свой долг, тоже испытали при этом удовольствие. Разве есть тут что-то отвратительное? Кстати, принесите мне из ванной майку. Ее все равно стирать, а там одежда может заляпаться.

Чиновник: Бригада уже подъезжает, так что завершайте сдачу квартиры и выходите на улицу. Отключаю ваш канал.

Гражданка: Постойте, я с вами еще не попрощалась и не поблагодарила за все, что вы для меня сделали…

Чиновник: Мы же скоро увидимся у супружеской пары.

Гражданка: Вы тоже там будете? А говорили, что стараетесь не смотреть подобных сцен.

Чиновник: Ну, уж такую эффектную пару грех пропустить. Уж на что моя секретарша к этому равнодушна, и то просила ее непременно позвать.

Гражданка: Тогда нам лучше поспешить. А то пока будем копаться, вдруг им тоже придет помилование!

Чиновник: Нет, они настолько увлеклись, что так и не сорганизовались подать прошение.

Гражданка: Вот что значит пренебречь чувством долга!

Чиновник: Кстати, о долге. Там ведь супруга — тоже наша сотрудница, поэтому я попрошу вас лично принять ее документы, отпечатки пальцев и фотопленку, где муж ее снимал голой. И пусть она сдаст вам подушку, которую использовала в качестве личного оружия. Ну, до встречи! Машина вас уже ждет. (Монитор отключается).

Хозяйка: Давайте, где там за квартиру расписываться. Если что забыли, потом найдется.

Гражданка: Это вы забыли. Майку надеть.

Хозяйка: Спасибо, что напомнили. И сигареты захватите.

Гражданка: Да, надо взять, а то я что-то разволновалась. Вроде, все распланировано было, и вдруг так резко поменялось! Вот и гадаю теперь, как там оно дальше будет?

Хозяйка: Да чего гадать-то? Если нас куда-то везут, то с философской точки зрения, мы вступаем в полосу везения. Значит, все будет хорошо!

Гражданка: Тогда поехали!

ЗАНАВЕС

РАССКАЗИКИ ПОД НАСТРОЕНИЕ

ПАЦИФИСТ

— Обходи справа!.. Ура!.. Тра-та-та-та-та!.. Бабах! Бабах!

— Витька, а я твоих танками, танками! Ура!

Игорь Павлович закрыл уши пухлыми ладонями. Отложил газету с ласкающими душу миролюбивыми публикациями о конгрессе домохозяек за разоружение и тревожным сообщением о конфликте на Мальдивских островах. Сын за стенкой продолжал громить своими солдатиками Витькиных. Заслоняясь от их кровожадных выкриков, Игорь Павлович нажал кнопку телевизора. Первая программа. Немецкие танки по вине Сталина плющат гусеницами нашу землю. Зажмурившись, переключает на вторую. Советские танки, изрыгая огонь и смерть, рвутся от Бердичева к Берлину. Третья… Какая-то годовщина конфликта в Персидском заливе… Четвертая… Мордастый супермен одного за другим расстреливает своих мордастых противников… Когда по пятому каналу зазвенели шпаги Монтекки и Капулетти, Игорю Павловичу становится дурно. Трясущейся рукой он хватается за провод. Из розетки. С корнем. Как злобу из сердца. И тотчас же слышит опять:

— Витька! А я твоих танками, танками! В лепешку!

Это с детства. С маленьких красивых танков и пластмассовых солдатиков, не воняющих потом и кровью. Прививка злобы. Оружия. Попрание права на жизнь.

— Тра-та-та-та-та!..

Дверь в детскую. Куча солдатиков на ковре представляется грудой мертвецов с вытекшими глазницами и разорванными внутренностями.

— Папа! Отдай солдатиков! — орет сын, но Игорь Павлович, намертво вцепившись в коробку, закрывается в уборной.

— Пап-ка! Отда-ай!..

Подлая жалость лезет в сердце. Начиная размазывать слезы по лицу, Игорь. Павлович хватает ножницы. Пластмассовые винтовки отстригаются легко, чуть похрустывая. Как ногти. Нет смерти. Нет оружия. Танки — в унитаз!

— Пап-ка-а-а!

— Сынок… на! — в пухлых ладонях он тянет сыну демилитаризованных граждан. Тружеников. Созидателей.

— А-а-а! Мам-ка, гляди, что он наделал!

— Игорь! Ты пьян? — в дверях кухни раздраженное лицо жены. — Зачем ты обидел ребенка? Это жестоко. Пойди и купи ему новых солдатиков.

Ага. Они заодно. Она отягощена злом с детства. Зло стало ее натурой.

— Ну сходи, Игорь! Он же житья не даст!

— В магазин? — Игорь Павлович ухмыляется. Достает все деньги, сберкнижку, и вон, вон из квартиры! А во дворе детские голоса хлещут перекрестным огнем:

— Тах! Тах! Колька, ты убит!

В глазах темнеет. Как радостно, со смехом, мальчик произносит слово “убит”. Если бы он только представил своего друга синеющего, корчащегося последней судорогой в луже свежей крови!

— Дядя, ты чего?…

Деревянный автомат — об колено! Надвое! И пластмассовый!

— Я маме скажу! А-а-а… Ма-ма-а-а!..

Хлопают окна. Разъяренные физиономии, с которых брызжет зло. Они не поймут. Прочь, прочь отсюда!..

Магазин игрушек, Вот он, рассадник! Все, все, на сколько хватит денег! Танки, пушки, ракеты, батальоны пехоты. Ого-го! Берегись, милитаризм! И в костер, в костер! На пустыре, за стройками… Игорь Павлович скребет в карманах. Пусто. Только жетон на метро. Ничего, сейчас в Сбербанк, а потом — в Детский Мир!

Солнце клонится к закату, когда на пустыре снова взвивается костер, плавя оловянными и пластиковыми лужицами маленьких идолов войны. Кончено. Игорь Павлович дотошно собирает несгоревшие жестянки и таскает в канализационный люк. Домой он идет умиротворенный. Он объяснит. Он должен объяснить, какое сделал сегодня нужное дело. Из лабиринта построек сбоку выныривает фигура милиционера. Придирчиво оглядывает Игоря Павловича, но предлога для задержания не находит. Лишь спрашивает:

— Вы тут никого не видели?

— Нет.

— Ладно. А то развелось хулиганья. Костры палят…

Милиционер обгоняет его и идет впереди. И вдруг Игорь Павлович замечает. Пистолет. Оружие. Оружие на поясе человека!

— Товарищ!

Милиционер останавливается.

— Разоружитесь, товарищ!

— Чего?!

— Освободитесь от оружия! У вас чистые глаза. У вас душа, не признающая насилия! Освободитесь от зла!

— Ах ты, гад! — доходит до милиционера, когда рука Игоря Павловича тянется к кобуре. — Бандюга!

Они катятся по щебенке в битве за очищение души. Душа милиционера очищаться не хочет. Пальцы отыскивают горло Игоря Павловича. В глазах круги. Тошнота. Он автоматически нащупывает кирпич и бьет… С диким воплем победы несет в канализацию пистолет. Потом возвращается. Милиционер лежит все так же, неловко вывернувшись. Под разбитой головой — лужа крови и мозга. И сердце екает — кирпич! Тоже оружие, которое он не учел! Вот он — красный, потрескавшийся, с налипшими милиционеровыми волосами. Вспышка отчаяния, смешанного с ненавистью. Удар с визгом по кирпичу. И тот разваливается на две одинаково убийственные половинки… Оружие размножается! Оно почкуется! Оно расползается по миру! Боже!.. Игорь Павлович возводит глаза к небу и падает, подавленный открывшимся зрелищем: вокруг него целые стены кирпичей! Тысячи, сотни тысяч, миллионы кирпичей! И он понимает, что мир переполнился оружием. Мир перегружен оружием. И спасения миру больше нет. Игорь Павлович безысходно воет и целует остывающие руки младшего сержанта милиции Горелкина Петра Никифоровича.

АЛЛЕЯ

Глухая, запущенная аллея старого кладбища шебуршит опавшими листьями под ногами председателя Шульгина. Шур-р-р… шур-р-р… Будто перешептываются призраки. Или шелестят подписываемые бумаги. Шур-р-р… шур-р-р… Сюда уж точно не совали носа ни кладбищенские работники, ни их непосредственное начальство. Эх, нагрянуть бы сюда с ревизией!.. Но мертвые листья шуршат под ногами тихо, густо, вязко, затягивая в темную глубину запущенной аллеи. Шур-рр… шур-р-р…

Сгнивший, черный, кособокий крест. Столетний, небось. Ничего себе! Букетик свежих цветов! Кто ж о нем, интересно, вспомнил? И вдруг из шороха листьев, из ветра, из воздуха, минуя органы слуха, врываются голоса. “За контрреволюцию золотопогонную сволочь и беляка поручика Глинского приговорить к расстрелу! Председатель ревкома красный матрос Гаркуша…” И другой голос: “Товарищ командир! Товарищ командир! — выговор, как у сибирского мужика. — Гаркуша, мать твою так!”… “Чего, Иванов?”… “Командир, ты глянь на его сапоги — английские, небось! Что, попили народной кровушки, падлы? Хватит!”… Потом хохоток: “Что, суки, тыщу лет правили, а копать не научились?…”

Недоверчиво оглянувшись на крест, Шульгин шагнул дальше. Заросший бурьяном бугор. Тоже, наверное, был когда-то могилой. И опять он слышит голоса. Уже новые: “Бывшего матроса, бывшего председателя Гаркушу за анархию, развал революционной дисциплины, мародерство и грабежи именем революции и ее вождей, товарищей Ленина и Троцкого, приговорить к высшей мере наказания… Председатель Коркис…”

Шур-р-р… шур-р-р… Строгая пирамидка со звездой. И снова слышится: “Троцкиста Коркиса согласно статье 58 и разъяснениям товарища Ежова… к высшей мере социальной защиты… Председатель Березюк…”

Еще шаг. Потрескавшаяся безымянная плита. “Гражданина Березюка, пособника врага народа Ежова… за беззакония… согласно циркуляру и директиве товарища Берия… к высшей мере… Лунев…”

Шур-р-р… шур-р-р… где ж ты, Лунев? Ага, вот он! “Сообщника английского шпиона Берии гражданина Лунева… к высшей… Гуня…”

Новая могилка. “Бывшего председателя Гуню… за хищения социалистической собственности… Турсубаев…”

Шур-р-р… шур-р-р… Мертвые кладбищенские листья… “Турсубаева… за коррупцию и взятки в особо крупных размерах… Параев…” Это когда было-то? Восемьдесят пятый. Шульгин оценивающе глядит на памятник. Солидно, солидно. А Турсубаева, помнется, еще в живых застал. Не повезло мужику. Еще чуть-чуть, еще одну ступенечку вверх — и на пенсию бы по состоянию здоровья. А вот не дотянул ступенечки — и высшая мера. Покачав головой превратностям судьбы, Шульгин шагает дальше. Шур-р-р… шур-р-р…

Ого, какой бюст! И очередной голос разнообразие вносит: “Мы ж тебе, гаду, писали: делись нахапанным, делись нахапанным, а ты?…” И тот же самый голос: “От рук мафии пал наш бессменный председатель, кристальный человек и прекрасный работник Параев…”

Шур-р-р… шур-р-р… “Послушайте, председатель, вы же получили предписание областной мафии сдать дела мне и проситься на пенсию? Почему ж не послушались? Глупо. Приступай, Иванов…”

Шур-р-р… шур-р-р… И шаги выводят к новой могиле. Почти свежая… “За активное участие в деятельности мафии, убийствах, противозаконных махинациях… Бывший председатель Котов… к высшей мере… председатель Шульгин.” Несмотря на ситуацию, горделивая тень пробегает по лицу Шульгина. Это ведь он Котова… того! Когда взяли курс на очередное оздоровление общества и искоренение коррупции. Забывшись в сладких наплывах прошлого, он едва не прошел. Но за спиной шуршание листьев смолкло, и грубый толчок приклада в плечо вернул председателя на кладбищенскую аллею:

— Стой, сволочь. Пришли…

Сибирские мужицкие морды. Один швырнул к ногам лопату:

— Копай… председатель!

Щеголеватый поручик брезгливо покосился на пухлые, распирающие пальто телеса Шульгина, прихлопнул хлыстиком по голенищу и закурил, не снимая перчаток.

— Ваше благородие, дозвольте обратиться! — неуклюже козырнул конвоир.

— Чего тебе, Иванов?

— Ваше благородие, да вы только гляньте на его сапоги! На меху — импортные, небось! Попили народной кровушки, падлы! Хватит! — и залязгал затвором.

А поручик, разворачивая бумажку с приговором, вежливо улыбнулся уголками рта и счел возможным пошутить:

— Что ж вы, голубчики, столько лет правили, а копать так и не научились?

ПОДВИГ

Чернильное пятно взрыва уродливо вспухло на экране телевизора. Владислав закрыл глаза. Он думал о подвиге. И еще думал о том, что если жить не ради подвига, то для чего, собственно, вообще жить? Если не ради подвига, то жить на Земле получалось и незачем.

— Героем может стать каждый, — беззвучно повторяли губы фразу, сказанную только что простым белобрысым пареньком в солдатской телогрейке. Вот так просто — рывок кольца гранаты среди хохочущих врагов, и уродливо вспухает пятно взрыва.

Друзья… друзья никогда ни о чем не узнают. Не надо им этого знать. Это уже не настоящий подвиг, когда он ради того, чтобы знали. Настоящий подвиг возникает в глубине сознания. Наедине с самим собой. Свои нервы. Свой разум. Своя воля.

А так ли важны враги? Что значат для огромной войны пять или десять зачуханных солдат, которых, возможно, и так убило бы завтра шальным снарядом? Снарядом, обваливающим теперь опустевший блиндаж? Нет, они не имеют никакого значения для подвига, эти пять или десять солдат. Разве меньше стал бы подвиг, если бы их было трое? Двое? Если бы все осколки гранаты пролетели мимо? И Владислав стал думать о войне. Об огромной войне, для которой не имеют ни малейшего значения пять или десять зачуханных солдат. Но кто посмеет сказать, что не имеет значения на войне подвиг?

И вдруг он понял, что война тут вообще ни при чем, что подвигу всегда есть место в жизни. Подорваться на войне не мудрено. Это может сделать любой, и даже случайно. Но вот подорваться без войны — это действительно подвиг. На это способен только настоящий герой…

Ржавая граната жестко легла шершавыми, облезлыми боками осколочной рубашки в ладонь И треснувший запал с трудом вошел в распухшее ржавчиной гнездо. Он был наедине с самим собой. Нервы. Разум. Воля. Разум. Воля. Нервы. Будто теплый, ласкающий ветерок пробежал, погладив его лицо, и на душе стало легко, умиротворенно и чисто… Чернильное пятно взрыва уродливо вспухло на пустыре, и звук его, громыхнув по ближайшим окнам, затихая и слабея, покатился по городу, теряясь в лабиринтах дворов и улиц…

— Дедушка! — спросил Витя Гундарев, прислушиваясь. — А когда у машины колесо лопается, она еще ехать может?

Иван Викторович Гундарев потянул зачем-то носом морозный воздух и ничего не ответил. Ему почему-то вдруг вспомнился Сандомирский плацдарм и маршал Конев, дважды виденный издали. Иван Викторович вздохнул, положил под язык таблетку валидола и грубоватыми старческими руками поправил шарфик внука.

СЕКС И ПИЛОТКА

Вы можете спросить, причем тут пилотка — и секс? А вы сначала посмотрите на пилотку, а потом спрашивайте. Две складки. Темная глубина щели между ними… Дошло? Вот рядовой Карпов тоже однажды посмотрел, и до него тоже дошло. Это еще полбеды. Но дело осложнялось тем, что сержант Мансуров, в полной мере пожинающий плоды своего дедовства, взял за моду ежедневно отбирать и выпивать карповские кисели и компоты, поглощая таким образом и порцию брома, законно положенную государством каждому своему защитнику. Поэтому мучился Карпов давно и тяжко. То в навязчивой полудреме замаячат голые ноги абстрактных подруг детства, то во сне приходит дикторша из программы “Время” — единственная женщина, которую он регулярно видел в этих степях, и начинает стягивать платье, чулки, белье, облизывая сочные, хорошо передаваемые цветным экраном губы, хищным и острым кончиком языка…

Но и это полбеды. От навязчивых образов через раз можно отвлечься, а когда старшина милостиво включал программу “Время”, Карпов выходил в туалет. Неудобства были в общем-то терпимыми до тех пор, пока он не глянул на собственную пилотку. Внимательно так… Ну, посудите сами — от абстрактных подруг детства можно легко увильнуть, ассоциируя их с домом, со школой, с родителями. Программу “Время” можно просто не смотреть. Но куда денешься от своей пилотки — постоянно, ежечасно, ежеминутно представляющей все обнаженные подробности? То она бесстыдно растопырится на тумбочке, развалив в стороны складки и выпятив интимный промежуток. То целомудренно сложится, зажав его глубоко внутри. То она в руке, и пальцы ощущают теплые, мясистые дольки краев. То в строю прямо перед глазами несколько рядов одинаковых пилоток шевелятся и дергаются в такт музыки…

А однажды, в карауле, когда дневная жара сменилась прохладой, и в степи ночь разлила свои ароматы — казалось бы, невозможные здесь, раз и навсегда выжженные и пропитанные пылью, Карпов вдруг ощутил свою пилотку близким и родственным существом в огромной, пустой ночи. И неожиданно для себя самого погладил ее теплые складки. Было ощущение, что пилотка чуть вздрогнула, отвечая на прикосновение. Пилотка остро пахла потом, а вонзенный в нее металл звездочки сверкал на ней в полутьме, будто украшение варварской жрицы — болезненное, непристойно-извращенное и возбуждающее…

Построив сменившийся караул, старшина надолго замер, уставившись на Карпова и наливаясь предвкушением своего торжествующего красноречия.

— Карпов! Шо в тэбэ з пылоткою? Ты шо ии, обспускав, чи шо?

Солдаты традиционно ржали. Старшина победно ухмылялся — сдерживаясь, чтобы не раскланяться. И вовсе не слушал бормотания про разлитый клей. Карпов думал, что сейчас умрет, но не умер. Да и солдат его бормотание тоже не интересовало, как, впрочем, и перлы старшины. А ржали они лишь потому, что ритуал этого требовал.

Вечером, силясь заснуть, Карпов считал оставшиеся дни службы сержанта Мансурова. А потом ему впервые приснилась собственная демобилизация. Ему снилось, будто он спит, а лицо прикрыто пилоткой. И летняя казарменная духота — просто от пилотки, мешающей дышать. А потом пилотка вдруг разошлась по шву, и сквозь образовавшуюся узкую щель блеснул яркий свет. И он с криком свободы полез в эту щель, цепляясь и раздирая руками теплые, чуть шершавые складки. А пилотка конвульсивно сокращалась, исторгая из себя Карпова. Глаза, привыкшие к темноте, тут же ослепли, но он упрямо лез вперед и твердо знал, что где-то там, в глубине разливающегося света, ждет его много людей, абстрактные подруги детства и дикторша программы “Время”…

МАЛЕНЬКАЯ ВЕРА

Маленькая Вера была очень маленькая. Она была такая маленькая, что учитель физкультуры, изнасиловавший ее, долго плакал, а потом покончил жизнь самоубийством. И позже все парни, тащившие ее с дискотеки домой, в постели первым делом тщательно мерили ее растопыренными пальцами и удивлялись: “Надо же, какая маленькая!” От этого Вера всегда расстраивалась, огорчалась, и все получалось неуклюже, а заканчивалось слезами. Ведь ей очень хотелось быть большой и жить в большом и светлом мире на равных с большими и сильными людьми. Ее душе было тесно в маленьком теле, и каждое очередное напоминание совершенно не чувствующих этого парней было болезненным и обидным. А когда приезжий журналист однажды сравнил ее с Дюймовочкой, Вера не выдержала и убежала, отхлестав его по щекам и едва натянув одежду. Она пошла к морю, такому большому, ласковому и никого не унижающему линейными сравнениями. Решив укрыться от ветра под старыми лодками, Вера нашла там старого бомжа Михаила и, сама одинокая, потянулась к этому одинокому, мудрому, как бродячий кот, существу. И разрыдалась, выплакивая все обиды в заскорузлое сукно его демисезонного, на голое тело, пальто.

— Глупыха! — осторожно, будто птенчика, гладил ее бомж Михаил негнущейся, задубелой ладонью. — Да ведь у тебя вся сила в величине… А фуфнарика у тебя, случаем, не сыщется?

И Вера доверчиво протянула ему флакон только что купленного лосьона.

— Надо же, — уважительно сказал бомж Михаил, — маленькая-то маленькая, а сердце, видать, большое.

Он выпил лосьон, долго и вкусно запивал его водой из лужи, а потом захрапел, аккуратно расправив под пальто позавчерашний номер “Комсомольской правды”. А маленькая Вера долго сидела рядом, слушала море, укутывала Михаила старым половиком и поправляла на его голове свалявшуюся шапку… Когда она шла домой, улыбающееся большое солнце первыми лучами, будто растопыренными пальцами, пробежалось по ее фигурке, но Вера не обиделась и лишь улыбнулась в ответ. У открывшей дверь мамы почему-то замерли на губах обычные упреки и причитания, а Вера, повинуясь внезапному порыву, вдруг поцеловала ее, поднявшись на цыпочки. И уже засыпая, она услышала, как мама шепчет умывающемуся отцу: “Неужели наша дочь стала большой?”

Новое, незнакомое чувство не ушло со сном. Оно проснулось вместе с Верой и сильной, большой пружиной толкнуло ее из старой, еще подростковой кроватки в бурлящую круговерть жизни. Настоящей жизни. И на дискотеке взгляды всех парней потянулись именно к ней, но Вера прошла сквозь эти взгляды, как через мешающий, бесполезный кустарник. В самом углу на скамеечке она увидела одиноко сгорбившегося паренька в очках и подошла к нему. Он замешкался. Он снял очки и начал протирать их. Он поднял на нее глаза, и она вдруг увидела, что они такие же, как у старого бомжа Михаила, слушающего сейчас море у перевернутых лодок. А когда ночь сравняла все предметы, большие и малые, Вера, уловив смущение паренька, сама предложила зайти к нему выпить чаю. И полуподвальная тусклая комнатушка со швейной машинкой и журнальными вырезками на стенах стала, кажется, светлее, больше и выше, едва Вера вошла в нее. А она, сияющая и солнечная, распустив волосы, повернулась к мальчишке: “Ну как, нравлюсь я тебе?”

“Очень нравишься,” — пролепетал он, и его робкие глаза скользнули по Вере, по смятой кушетке и по свалившейся на пол змейке сантиметровой ленты…

Жизнь лежала вся впереди, как большая интересная дорога. Бесконечная дорога, сходящаяся на горизонте в маленькую, не имеющую размеров точку.

ХОР

Огромный хор, сто человек, пел прекрасную песню о Родине.

— Не забыть бы слова, а то влетит, — думал первый.

— Как затянулось мероприятие! Опять будет скандал дома, — думал второй.

— Успеть бы после концерта за хлебом, за мясом, за картошкой, — думал третий.

— Надо ж было вчера так нализаться! — думал четвертый.

— Ну и морды! Неужели им интересно слушать эту чепуху? — думал пятый.

— Досочка хорошая за кулисами. Не стибрили бы раньше меня, — думал шестой.

— Как ни крути, а балбеса устраивать надо, — думал седьмой.

— Ну и ножки у той, в первом ряду. Сейчас ногу на ногу закинет, юбчонка-то задерется, — думал восьмой.

— А потом в ванну… И тишина! И пивка! — думал девятый.

— Худрук, стерва, опять обманул, — думал десятый.

— Эти гости сведут с ума кого угодно, — думал двадцатый.

— Значит, свою курицу в мой огород? Ну погоди! — думал тридцатый,

— Опять зуб… м-м-м! — думал сороковой.

— Брюки надо новые покупать, а то уже неудобно, — думал пятидесятый.

— Духотища-то, духотища! И как от костюмов нафталином разит! — думал шестидесятый.

— Как бы с такта не сбиться, позора не оберешься! — думал семидесятый.

— Дирижер-то дурак, ну и дурак! — думал восьмидесятый.

— У кого бы десятку занять? — думал девяностый.

— Ох, тоска-а-а…, — думал сотый.

Огромный хор, сто человек, пел прекрасную песню о Родине.

В ПРЕЗИДЕНТЫ — САМОГО АКТИВНОГО!

Выборы у нас идут за выборами. Только одни миновали — уже к следующим надо готовиться. Выдвигаются и задвигаются кандидаты, выбираются и разбираются депутаты. Первые поливают вторых, вторые первых. Но только вот, знаете, если поначалу все это интересно было — ново, свежо, современно, то теперь, пожалуй, приедаться стало. Уж больно как-то все однообразно: одни и те же лозунги, одни и те же физиономии, одни и те же слова. И процедура предвыборных кампаний одна и та же, с теми же самыми раскладами, оценками и комментариями. Ну никакой свежей струи!

А помните, как в свое время пыталась вписаться в политическую жизнь Лига Сексуальных Меньшинств? Даже кандидатов своих выдвигала и зарегистрировать хотела. Что-то у них тогда не заладилось, затерли их ретрограды — время еще не то было. Но почему бы им не повторить свою попытку теперь, когда к этому открылись все возможности? Вот кого нам уж точно стоило бы всемерно поддержать! Взвесьте трезво, и вы тоже поймете, что для подобного шага имеются все основания.

Во-первых, только голубых властей у нас еще не было, остальных всех перепробовали.

Во-вторых, за свою новейшую историю XX столетия страна заслужила как раз гея-лидера. Это было бы ярким символом, венчающим наши заслуги на путях коммунистического, а потом демократического строительства. Именно этого штриха еще не хватает нашему обществу для полноты и целостности картины

В-третьих, когда весь базис через задницу, надо чтобы и надстройка ему соответствовала.

А в-четвертых, как красочно и неповторимо выглядела бы тогда окружающая действительность! Представим на минутку, что Россия уже занесена по этому поводу в Книгу Гиннеса, войдя в анналы и прочие места всемирной истории, и что после красных, красно-коричневых, бело-сине-красных и т. д. к власти пришли голубые с розовыми.

В президенты, разумеется, стоило бы двинуть активного гея. Это звучит солидно. Активный! Лидер! Энергия, сила, напор! А в вице-президенты или премьер-министры — пассивного. Чтобы был полноценной президентской опорой. Чтобы всегда нашел с президентом общий язык… ну, или что другое. И уж он-то ни за что не стал бы президентскую роль для себя примерять… Исходя из принципа равенства полов, в спикеры парламента лучше всего подошла бы лесбиянка — там ведь, главным образом, языком работать приходится, а для этого и опыт нужен, и сноровка, и навыки. Опять же, у такого спикера не нашлось бы причин для конфликтов с президентом: их сферы влияния, вроде, не пересекаются, и друг на дружку они уж точно не полезут.

Правительство и парламент занялись бы проведением радикальных сексуальных реформ и наконец-то перестали бы мешать развитию экономики. И она, экономика, развивалась бы естественным путем, спокойно и без оглядки на очередные пертурбации. Усилился бы приток иностранного капитала, потому что новому режиму взялись бы помогать все зарубежные Лиги, а также миллиардеры, относящиеся к данному слою. Педофилы успешно занялись бы системой воспитания подрастающего поколения. Наверное, это получилось бы у них получше, чем у нынешнего Наробраза. По крайней мере, школы и дошкольные учреждения у них в забвении ни за что не окажутся. Зоофилы отвечали бы за сельское хозяйство. В конце концов, они хоть знают, как коровы с козами устроены. Некрофилы, наверное, занялись бы вопросами собеса. Возможно, решили бы наконец и проблему мавзолея. Вуайеристам стоило бы поручить госбезопасность — они-то уж ни одного заговора, ни одного путча не проморгают. Садистов кинуть на сбор налогов, а мазохистов — на здравоохранение. Может, хоть они от нашего здравоохранения удовлетворение получат.

Естественно, при новом государственном устройстве первым перестроилось бы телевидение. Дикторы, во времена застоя щеголявшие четкой выправкой, металлическими голосами и строгими костюмами, а потом быстро усвоившие развязные демократические манеры, появлялись бы теперь с подкрашенными губами, томным взглядом и подведенными глазами. А ведущие информационно-аналитических программ, снисходительно улыбаясь, намекали бы, что они и сами иногда… того. Публицистические передачи вовсю интервьюировали бы жертв репрессий, некогда пострадавших за свои сексуальные убеждения. А деятели культуры рассказывали бы о том, что на самом деле в искусстве преобразования начались гораздо раньше, чем в верхах, приводя примеры известных артистов, режиссеров, художников, композиторов и модельеров. Ну а сексуальные меньшевики из числа известных деятелей разоблачали бы реакционеров и конъюнктурщиков, которые только сейчас к ним примазываются.

Как обычно, с запозданием, но четко и единогласно, перестроились бы гуманитарные науки. Ортодоксальные марксисты накопали бы цитат, доказывающих, что и Владимир Ильич… того. И что в политическом завещании он имел в виду как раз такой путь развития. А все беды свяжут со Сталиным, нарушившим ленинские голубые мечты. Нам еще разок подробно расскажут, как на сексуальные меньшинства обрушились тюрьмы и лагеря, как уничтожались видные политические проститутки Троцкий, Зиновьев, Каменев… Кроме того, людям объяснят, что только благодаря однополой фронтовой любви комиссаров к подчиненному личному составу, народ, вопреки Сталину, выиграл войну.

Следом перестроились бы творческие союзы. Перемены вызвали бы новый бум литературы из цикла “теперь об этом можно говорить”. Журналы переполнились бы соответствующими зарубежными произведениями и шедеврами отечественных авторов, десятки лет пролежавшими в ящиках столов. Шатров тут же написал бы пьесу “Ближе! Ближе! Ближе!”, а Рыбаков получил бы возможность диалектически продолжить линию своих героев: если в “Кортике” и “Бронзовой птице” они помогали чекистам ловить врагов народа, а в “Детях Арбата” сами переквалифицировались во врагов, то в новых продолжениях поголубели бы, встретив в лагерных бараках трогательную любовь и переняв опыт старых антисталинистов.

А национальный вопрос? Да он просто перестал бы существовать, заменившись всей богатейшей гаммой половых вопросов. Надо думать, некоторые из южных республик сразу захотели бы снова к нам присоединиться. А какое поле деятельности открывается для армейской реформы! Солдаты получили бы серьезный стимул для поддержания дисциплины. А у офицеров появилась бы естественная социальная защищенность от генеральского самодурства — поскольку генералы на очень активные действия уже, как правило, не способны.

Зато у президента имелся бы мощный рычаг воздействия на нерадивых подчиненных. Проштрафился — становись! Прожженные аппаратчики будут, разумеется, записываться в пассивные и всеми фибрами тела угождать начальству, чтобы со временем выслужиться в активные. И срок пребывания на руководящих постах был бы, кстати, четко определен физическими возможностями.

Но только представьте, какая бы жизнь была у нас с вами! Да мы бы про все невзгоды и неурядицы забыли, получая столько развлекухи на каждом шагу! Представьте, например, программу “Время” или “Вести” — весь народ смотрел бы, от экранов не оторвать! “…Встреча в Кремле. Сегодня президент принял того-то… Встреча прошла в теплой, дружественной обстановке. При встрече присутствовали…” Или заседание Думы. Обсуждение законопроекта об однополых браках. Спорят, с какого возраста допустимо регистрировать активных супругов, а с какого — пассивных. А фракция некрофилов на своем кулуарном заседании опять поднимает вопрос о приватизации кладбищ… Каким грандиозным зрелищем стал бы каждый визит наших лидеров за границу! По трапу самолета спускаются президент и его пассив-супруга. Какой-нибудь Клинтон очень опасливо обнимается с главой государства, а их разнополые жены чмокаются в щечки. Потом официальные переговоры, а в это время российская супруга посещает музеи с детскими приютами, дает интервью и учит, какими путями должно идти сближение культуры двух великих народов.

Эх, братцы! Живем в бардаке, так хоть жили бы в нем весело и в свое удовольствие!

Поэтому я призываю к следующим выборам начать выдвижение кандидатур от сексуальных меньшинств и организовать сбор подписей в их пользу! Неужели во всей России не найдется достаточного количества народа, для которых участие секс-кандидатов в предвыборном марафоне окажется настоящим душевным праздником? Взываю и к меньшинствам — не замыкайтесь в своем кругу! Смелее выдвигайтесь к вершинам власти и оповещайте об этом пошире! Мы здесь, в большинствах, хоть и не разделяем, но поддержим! Правда, поддержим из своих, так сказать, корыстных соображений, но ведь политика есть политика. В ней соображения не играют роли, а важен лишь результат.

ИЗ ИСТОРИИ РОДНОГО КРАЯ

(Посвящается сколько-то-летию города Рязани — впрочем, как и любым другим годовщинам прочих городов)

Название “Рязань”, как известно, происходит от слова “резина”. Именно этот предмет прилип к сапогу князя Святослава на берегу Оки, где он решил высадиться с ладьи. Заметив прилипшее, его дружина подняла “галдеж и трубеж”, от чего и получила наименование река Трубеж, в устье которой был заложен новый город. Летописи сообщают, что в честь основания города князь со сподвижниками скинулись “по рублю”. Это первое упоминание такой денежной единицы на Руси. Само же слово “рубль” происходит от глагола “рубить”, из чего мы можем сделать вывод, что уже тогда рубль был деревянным.

В древности эту землю населяли племена вятичей — сосланных при Сталине на Вятку, кривичей — уехавших на освоение Криворожского месторождения, а также финно-угорские племена, выехавшие в Финляндию, где их дела быстро пошли “у гору”. В 5 веке до нашей эры эти места посетил отец истории Геродот со своей дочерью. Потом он долго плевался и называл здешних жителей “гипербореями”, “меланхленами”, “неврами”, “андрофагами” и другими непотребными словами. Хотя по-настоящему русские племена именовались “славяне”, прозванные так соседями из-за патологической привычки славить своих вождей.

Когда-то в здешних местах проходил древний путь “из варяг в глюки”, впоследствии переименованный в “путь Ильича”, отчего рязанских железнодорожников до сих пор иногда называют “путейцами”, а районы, лежащие в стороне от этого пути, считаются “непутевыми”. Славилась Рязань своими женщинами, носившими длинные косы, которые они обычно перекидывали на живот, отчего и пошла в народе поэтическая поговорка “Рязань косопузая”.

До сегодняшнего дня в рязанских географических названиях можно найти отголоски седой старины. Например, Московский район, основанный некогда Московскими князьями. Или Октябрьский район, основанный Октябрьскими князьями. Железнодорожный район получил свое наименование потому что как раз здесь проходила та самая дорога, которую железные рязанские рати преграждали вражеским полчищам. А Советский район получил свое историческое имя из-за того, что здесь находилось большинство церквей и, по преданиям, когда люди ехали сюда венчаться, их напутствовали пожеланиями “Совет да любовь!”. От славного прошлого сохранились и другие наименования — Окружная дорога, по которой рязанцы обычно окружали врага, а место, где ратники любили отдыхать после побед, до сих пор зовется Центральным парком культуры и отдыха.

Издревле Рязань стала крупным центром не только российской, но и международной жизни. Так, доподлинно известно, что уже в 13 веке ее посетил виднейший международный деятель того времени г-н Батый с сопровождающими лицами и был вполне удовлетворен результатами визита, заложившего основы восточноевропейской политики на ближайшие 250 лет. По его примеру многие иностранцы, посещавшие Россию в 13–15 веках, любили начинать с Рязани свое турне по городам Золотого Кольца.

Первым идеологом и основателем Советского Союза уверенно можно считать рязанского князя Олега, который в 14 веке вел советы и заключил союзный договор с Литвой и татарами. Но, сверкнув яркой путеводной звездой во мраке средневековья, новая историческая общность быстро распалась, причем и тогда первой откололась Литва.

Рязанцы всегда были в первых рядах защитников отечества. На Куликовом поле плечом к плечу с москвичами, ярославцами, белозерцами сражались воины Рязанского высшего воздушно-десантного училища имени Ленинского комсомола, созданного на базе остатков добровольной народной дружины Евпатия Коловрата, отпущенных правоохранительными органами на поруки.

Новый этап исторического развития начинается в 1521 г., когда к Рязани решило присоединиться Московское княжество. Уже в 17 веке здесь начинается строительство правового государства, первым этапом которого стало введение крепостного права и приватизация крестьян. А в 18 веке, когда рязанцы раскатали губы на петровские реформы, образовалась Рязанская губерния. С 19 века на Рязанщине начался бурный рост капитализма, который и продолжается по сей день, периодически перемежаясь бурным ростом социализма.

Город издавна был крупным культурным центром, вдохновляя писателей и поэтов. Так, А.С. Грибоедов по дороге из Персии в Москву издали увидевший факел Рязанского нефтеперерабатывающего завода, написал волнующие строки “и дым отечества нам сладок и приятен”, в честь чего одна из красивейших улиц была названа именем Грибоедова. А Пушкин писал о русалках и следах невиданных зверей на неведомых дорожках Лукоморья, имея в виду пляж и зону отдыха в районе Луковского леса. В 1858 г. вице-губернатором Рязани был назначен М.Е. Салтыков-Щедрин, но прожил здесь всего два года, а потом глупо захихикал в кулачок и умчался писать “Историю одного города”. О, страна березового ситца и березовой каши! Только здесь мог родиться и пить, не просыхая, самобытный, уникальный талант Сергея Есенина. Родным местам он посвятил свой патриотический цикл “Москва кабацкая”. А Солженицын, любуясь на разливы и острова в пойме Оки, создавал свой живописный “Архипелаг ГУЛАГ”…

Рязань с полным правом может гордиться земляками, прославившими отечественную науку. Например, в конце 19 века здесь однажды встретились и крупно погуляли Павлов, Мичурин и Циолковский. Причем после вечеринки Циолковский остался за столом считать звездочки на этикетках и совсем улетел, Павлов зарезал свою первую лягушку и ушел на речку ловить других, а Мичурин, желая разобраться, как же все-таки деревья размножаются, засунул сучок яблони в дупло груши.

Уроженец микрорайона Борки поручик Гобято, размышляя о том, как можно оттуда в часы пик попасть в центр города, изобрел миномет, обеспечивающий попадание навесным огнем в любую точку.

С 1893 г. в городе образовалось марксистское подполье. В частности, в это подполье ушла речка Лыбедь и до сих пор оттуда не вернулась. Рязань мечтал посетить Володя Ульянов, но ему объяснили, что он ошибся, и что университет находится в Казани, а не в Рязани. Тогда-то он и сказал свое знаменитое: “Что ж, мы пойдем другим путем”. В память об этом событии одна из главных улиц получила имя Ленина. Где-то приблизительно в 20 веке в Рязани существовала Советская власть, установленная решением обкома КПСС и им же потом отмененная. В этот период город посетила Н.К. Крупская, разыскивая В.И. Ленина, сбежавшего от нее куда-то с Инессой Арманд. А в годы первых пятилеток здесь родилось и пошло шириться на всю страну знаменитое стакановское движение.

В тяжкую годину испытаний, когда немецко-фашистские полчища рвались к Москве, И.В. Сталин принял решение о переносе в Рязань столицы советского государства. Московские кремлевские звезды уже были упакованы для отправки их сюда и установки на соборных главах и колокольнях Рязанского кремля вместо крестов, а бригада строителей уже начала разметку, чтобы перед кремлем построить мавзолей и уложить в него рязанский памятник Ленину. Кроме того, были разработаны и утверждены проекты строительства гранитных набережных Оки и Трубежа, а также Рязанского метрополитена, первая линия которого, Кольцевая, должна была соединить вокзалы Рязань-1 и Рязань-2. Но реализации этих планов помешала победа в Великой Отечественной войне и начало строительства Берлинской стены, куда и ушли все лимиты материалов.

В период экономического соревнования двух систем Рязань оставила далеко позади страны Запада. Если тамошние капиталисты привыкли драть только три шкуры, то рязанцы научились драть со своего скота три плана по мясу. В 1978 г. за особые заслуги на пути исторического развития, весомый вклад в разгром немецко-татарских захватчиков и в связи с 883-летием Рязани было присвоено высокое звание Город-Герой с вручением ордена Ленина и очередной медали Золотая Звезда Леониду Ильичу Брежневу.

Рязань — город-курорт. Это любимое место отдыха рязанцев, которые проводят здесь не только свои уик-энды, но и все свободные вечера. Плывут века над седыми главами городского правления. Но всегда молодой остается красавица-Рязань. Ведь недаром гласит рязанская народная мудрость: “Седина в голову — ну и бес с ней!”

НАВСТРЕЧУ ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЙ ДАТЕ

Первого мая все прогрессирующее человечество отмечает исторический праздник международной солидарности — Вальпургиеву Ночь. В мрачные годы реакции и застойного средневековья лучшие сыны и дочери разных стран в эту ночь на метелках пролетали над угнетенной землей, отчего и заслужили гордое название “пролетариев”. На тайных сходках своих кружков они имели возможность пожать друг дружке руки и другие места, прослушать доклад представителя глубокого подполья или подземья, отчитаться о проделанной работе и получить инструкции для дальнейших действий против самодержавия и церковного засилья. А также спеть революционные песни, станцевать революционные танцы, после чего пролетарии всех стран соединялись. Сгорая на кострах правительственной охранки, они твердо верили в светлое будущее, в победу нового социального общества — общества чертовщины, мракобесия, хаоса и бардака.

В эпоху бурного роста капитализма и беспощадной эксплуатации паровых машин люди не забывали о своих заветных чаяниях. Все более массовыми становились традиционные шабаши, которые пролетариат любовно назвал “маевками”. В укромных местах собирались работники и работницы, дабы вкусить запретных учений, поклониться эмиссарам из потусторонних центров, поучиться у них заговорам и формулам заклинаний, отправить ритуалы культа темной личности и другие естественные надобности.

Только 1917 год открыл широкую дорогу прогрессивным течениям средневековой мысли. Огромной Лысой Горой стал маленький, неприметный человечек, сняв кепку и забравшись на броневик.

Социализм сделал возможным претворение в жизнь извечного стремления человека к строительству земного ада. Наконец-то празднование Вальпургиевой Ночи смогло открыто и всенародно совершаться при свете дня, выплеснувшись из лесных чащ и катакомб, с пустырей и заброшенных кладбищ на главные улицы и площади городов пред лицом непогребенных мумифицированных трупов или их истуканов из гипса и бронзы. Человечество получило неотъемлемое право многотысячными толпами демонстрировать поклонение старшим иерархам своего культа, совершать ритуальные беснования с портретами мертвецов, флагелляцию с флагами и камлания с другими шаманскими атрибутами. Только при социализме человек обрел возможность открыто целовать задницы своих владык.

Люди получили широкий доступ к трудам классиков чернокнижия, с пеленок и детского сада заучивая из них заклинания на все случаи жизни. Благодаря этому человек обрел власть над силами природы, поворачивая вспять реки, превращая леса в болота, высевая в снег семена и собирая богатые никем не виданные урожаи. Он научился прорицать с потолка планы и прогнозы на будущее, высасывать из пальца изобилие и создавать благосостояние из воздуха и цветущей липы. Всего лишь написав несколько тайных слов на бумажке, каждый смог безотказно поражать своих врагов, опуская эту бумажку в почтовый ящик и обрушивая на их головы громы небесные. Крепли братские интимные связи с родственными странами Европы, Азии, Африки и Латинской Америки. Человек получил даже силу оживлять неодушевленные предметы, повторяя в их адрес слова “да здравствует”.

“Шабаш” и “шабашка” стали любимыми словами трудового народа, а “зашабашить” и “пошабашить” — его любимыми занятиями. Для широких слоев общественности открылся доступ к приворотным зельям, распиваемым при каждых воротах, причем люди научились употреблять и зелья, способные одним глотком перенести их в мир потусторонний. Весь народ научился летать безо всяких метелок, вечно оставаясь в пролете. Сплошной веселой оргией стала жизнь, трахавшая каждого по сто раз на день всеми способами. А призывы принести очередную жертву всегда вызывали в народных толщах горячие отклики поддержки и одобрения.

В годы советской власти облик русской женщины наконец-то приблизился к облику настоящей ведьмы. Наши скромные труженицы, перевыполняя планы, изготовляли разные адские варева в количествах, достаточных, чтобы сорок раз уничтожить население Земного шара, начиная с себя. Ведовство стало жизненной нормой, поскольку каждая женщина привыкла не расставаться с метлой или шваброй, врачевать всех близких подручными средствами, снимать порчу с тухлых продуктов, рассылать проклятия направо и налево, умащать себя кремами и мазями, сделанными из некрещеных трупов или другой подобной отечественной продукцией. Советская женщина научилась такому колдовству, которое и не снилось средневековым предшественницам. Например, стоять одновременно в четырех очередях. Всю весну и осень ходить по воде, аки посуху. Набирать полные сумки покупок при совершенно пустых прилавках. Переноситься на любые расстояния по воздуху, подвешенной между пассажирами общественного транспорта. Одеваться, когда нечего одеть. Привораживать мужчин безо всякой эротики. И безо всякого секса получать чувство глубокого удовлетворения.

Сложности перестройки и демократии не смогли сломить твердой веры нашего народа в родную чертовщину, и не смогли загасить его героического стремления в тартарары. Природные русские сверхъестественные способности к одержимости бесами, обычно выражающиеся в раскатывании губ и развешивании ушей, проявляют устойчивую тенденцию к дальнейшему развитию, развешиванию и раскатыванию, о чем красноречиво свидетельствуют данные всех опросов и выборов, митингов и рейтингов. Пролетарии всех стран, совокупляйтесь! Все на первомайский шабаш!!!

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

Меня зовут Дима Гокин, и я подрабатывал мальчиком на побегушках в правлении жилищного кооператива, когда произошли жуткие и таинственные события, о которых я собираюсь здесь рассказать.

В тот день ко мне зашел старый друг нашей семьи доктор Лившиц. Он спросил, помню ли я старого коммуниста Вилена Бонча, который проживал у нас, а недавно скончался от апоплексического удара, выпрыгнув с десятого этажа. Конечно, я помнил его, меня тогда приглашали понятым. Помнил, что товарищ Бонч в последние недели постоянно чего-то боялся. Поговаривали даже, что раньше он был немалой шишкой в темных партийных делах и слишком много знал о тайных богатствах КПСС.

— Да, — подтвердил доктор, — за годы своего пиратства партия награбила столько, что ничтожной части этих сокровищ хватило бы нам и нашим потомкам до Страшного Суда! Как ты знаешь, я не только врач. На полставки я работаю еще и патологоанатомом. Мне довелось производить вскрытие Бонча, и в его желудке я обнаружил вот это…

И доктор протянул мне карту какого-то острова с указанием географических координат. Подлинность карты не вызывала сомнений — она была совершенно секретной, с лозунгом “Пролетарии всех стран — соединяйтесь!”, и отпечатана в типографии газеты “Правда” в одном экземпляре. А в середине острова бросался в глаза крестик, возле которого было написано: “Главные ценности зарыты здесь”.

Разумеется, нам двоим подобное предприятие оказалось бы не по силам. Однако среди пациентов доктора был депутат Думы Треплонин, к которому мы и обратились за содействием. Выслушав нас, он тоже загорелся энтузиазмом, и мы немедленно организовали акционерное общество по поиску сокровищ. Благодаря депутатскому мандату, нам удалось быстро получить ссуду в банке и зафрахтовать в речном пароходстве отличный корабль под командованием опытного капитана Смолина. Некоторые трудности возникли с набором команды. Но однажды депутат Треплонин, прогуливаясь по набережной, случайно познакомился там с отставным матросом Яном Сильверсом, убежденным демократом и инвалидом войны. Добродушный старый Сильверс, едва разузнав о наших проблемах, сразу выразил готовность помочь, и уже назавтра привел целую колонну отчаянных молодцов в тельняшках. Загрузив припасы и инструменты, мы отчалили.

После долгого плавания перед нами наконец-то предстал Остров Сокровищ. Он выглядел мрачно и угрюмо, заросший лесом и кустарником. На каждой поляне стоял памятник Ленину, а между деревьями густо свисали плакаты “Слава КПСС!” Каждый шаг в этих жутких джунглях приходилось прорубать топорами, потому что поперек тропинок перехлестывались и переплетались сплошными непроходимыми преградами транспаранты и лозунги с призывами выполнять решения съездов, цитатами классиков и плановыми показателями. Сам воздух был душным и тяжелым, как в зале после многочасового партсобрания. Остров оказался необитаемым. Даже звери тут не водились, а птицы облетали его далеко стороной.

С трудом пробравшись через чащу, мы обнаружили на лужайке здание островкома КПСС. Конечно же, мы его сразу приватизировали и отправились на поиски клада. Место нашли довольно легко, ориентируясь по скелетам репрессированных — главные коммунисты считались изрядными шутниками и любили отмечать подобным образом свои рубежи. Уже начали копать, но не тут-то было!

Вся команда нашего судна вдруг оказалась подпольной парторганизацией, а добродушный Ян Сильверс, как выяснилось, был вовсе не демократом, а полковником КГБ, которого в свое время побаивался сам Дзержинский. И ногу он потерял тоже не на войне, а при штурме Зимнего от выстрела крейсера “Аврора”. Теперь коммунисты начали путч на борту и подняли на мачте “веселого Йосифа” со скрещенными серпом и молотом. Сперва они, как водится, захватили судовую радиорубку и стали транслировать свои речи вперемежку с классической музыкой. Но у нас нашелся транзисторный приемник, и мы в ответ принялись слушать “Би-Би-Си”. Потом мятежники запретили судовой журнал. Однако, у доктора был блокнот, и мы все равно писали правду на листочках. Тогда они ввели комендантский час и высадили на остров вооруженный десант. В знак протеста мы сплотились, как один, объявили забастовку и преградили им дорогу к зданию бывшего островкома, окружив его живой цепочкой. Мятежники испугались, вывели войска с острова, а затем пошли сдаваться. Мы посадили их в матросскую тихую каюту и решили предать суду, когда найдутся смягчающие обстоятельства.

А сами взялись за лопаты и продолжили мирный труд. Вскоре показалась потемневшая от времени крышка огромного сундука. С замиранием сердца взломали мы замок, и перед нашими изумленными взорами открылись главные ценности КПСС — полное собрание сочинений Ленина. Глядя на монолитные ряды синих томов, я, кажется, начал понимать, почему товарищ Вилен Бонч, став обладателем такого богатства, выскочил из окна…

Каждый из нас получил свою долю сокровищ и распорядился ею по-своему. Капитан Смолин подарил Музею Трудовой Славы речного пароходства. Доктор Лившиц загнал на толкучке. Депутат Треплонин украсил книжными полками интерьер своей очередной новой квартиры. А я открыл собственное дело — книготорговую точку. Но до сих пор мне снятся по ночам буруны, разбивающиеся о берега проклятого острова, и я в ужасе вскакиваю с постели, когда в завывании ветра мне чудятся хриплые голоса, горланящие старую коммунистическую песню:

“Пятнадцать человек за марксизм Ильича,

Йо-хо-хо, и вся власть Советам!

В бой, и Ленин доведет до конца,

Йо-хо-хо, нас в борьбе за это!”

ПРИРОДА НЕ ШУТИТ!

Конец XX века, экологические изменения, уже принесли человеку достаточно неприятностей. Катастрофическое уменьшение популяции одних животных и катастрофическое увеличение числа других, мутации флоры и фауны, непредсказуемые отклонения стереотипов поведения…

Новое бедственное явление отмечено в Московской и Рязанской областях. Это нашествие диких веников. Ученые предполагают, что мягкая зима и ранняя весна способствовали их небывалому размножению. Дикие веники могут гнездиться в квартирах — за шкафами, холодильниками, под диванами и кухонными плитами, в мусоропроводах и под лестничными площадками. Они очень агрессивны. Выждав удобный момент, выскакивают из своего укрытия, набрасываются на человека и начинают его подметать.

Поскольку никогда не известно, что или кого они подметали перед этим, дикие веники являются опасными разносчиками инфекционных заболеваний. Особенную угрозу они представляют для домохозяек и одиноких людей, которых постоянным выскакиванием и подметанием могут довести до нервных припадков. Избавиться от диких веников очень непросто. Даже если основательно протравить квартиру сильными инсектицидами, они по дымоходам, отдушинам, вентиляции и балконам переползают к соседям. Поэтому травить их нужно комплексно, во всем доме сразу, с привлечением опытных специалистов санэпидемстанции.

Дикие веники, попав в квартиру, могут маскироваться, прикинувшись домашними. Мы настоятельно рекомендуем обматывать ручки ваших домашних веников изолентой. Во-первых, это поможет вам своевременно распознать непрошеного пришельца, а во-вторых, эффективно предохраняет ручные веники от одичания при общении с бродячими собратьями.

В настоящее время ряд научных учреждений, исследуя повадки диких веников, пытаются найти надежное средство, которое позволило бы сократить до разумных пределов их популяцию и сдержать нашествие в рамках двух областей. Ну а нам остается ждать результатов и тщательно соблюдать меры предосторожности. Ни в коем случае не покупайте веники с рук у незнакомых людей!

КАПИЩЕ

В воскресенье с утра празднично одетые жители Старосвинска ручейками потекли к окраине. Мероприятие намечалось необычное и историческое — открытие первого в России капища Перуна. Изначально открытие и посвященные этому ритуалы намечались на полночь, но областное телевидение подобный вариант не устроил за ненадежностью осветительной аппаратуры. И сейчас телевизионщики опутывали лужайку перед капищем своими кабелями, среди которых спешили занять места зрители и зеваки.

Событие отнюдь не было неожиданной сенсацией. Скорее — логическим завершением давнего процесса. Кутерьмой вокруг капища Старосвинск жил уже несколько лет. Сначала коммунистические власти преследовали группу энтузиастов-язычников, милиция устраивала облавы на Перуновой пустоши, а районная газета “Красный Коммунист” изливала на них крокодильское остроумие фельетонов. Но репрессии лишь способствовали количественному росту и сплочению идолопоклонников. Поговаривали даже, что сначала началась кампания репрессий, а уже потом под ее влиянием идолопоклонники появились. Потом коммунистов переместили в оппозицию, и их лидеры в поисках союза со всеми гонимыми и ущемленными уже сами увеличили ряды язычников. Но тут как раз за идолопоклонников крепко взялась церковь, понося их с амвонов, местных телеэкранов и радиоточек, и требуя от новых властей оградить от посягательств неверных Перунову пустошь как церковную собственность — там некогда стояла часовня, варварски разрушенная безбожниками в 13 веке. Однако язычники и теперь не сдались. Устраивали на пустоши манифестацию за манифестацией, осаждали инстанцию за инстанцией и дошли аж до президентской администрации, куда направили свою делегацию — пешком, босиком и с петицией, вырезанной глаголицей на дубовых бревнах. Копии этой петиции были высланы в Совет Европы и Генпрокуратуру с жалобами на антиконституционное нарушение свободы совести и вероисповеданий в Старосвинске и с доказательствами, что пустошь принадлежала идолопоклонникам еще в 11 веке, а уже потом была незаконно занята христианами. И, наконец, когда правда восторжествовала, верующие и просто патриоты-энтузиасты целый год на свои средства и пожертвования сограждан трудились в свободное время над реставрацией древней святыни.

К полудню лужайка была уже целиком заполнена горожанами и приезжими. Коллегия жрецов — школьный историк, директорша Дома культуры, художник-любитель и пенсионер-энтузиаст, наполовину еще в галстуках, наполовину в русских рубахах, буквально разрывалась на части. Уточняли по бумажкам сценарий ритуала, обхаживали столичных гостей, встречали и размещали участников церемонии, лезущих из подруливающих автобусов. Существенно нервировала жрецов и Танька-Комбинашка, то и дело нарушающая всю торжественность праздничной обстановки. Эта городская сорвиголова и притча во языцех прославилась пару лет назад убедительной победой в конкурсе “Мисс-Старосвинка”, а затем упрочила свою славу местной порнозвезды, став первой и единственной исполнительницей стриптиза в вокзальном ресторане, а также единственной фотомоделью районной газеты “Красный Демократ”. Понятное дело, в таком ответственном и современном мероприятии участие знаменитости было признано весьма желательным, и Таньку постарались привлечь к язычеству вместе с остальными видными деятелями старосвинской культуры, что оказалось совсем не трудно, поскольку слово “язычница” она понимала по-своему. Но теперь звезда совсем некстати настырно лезла из-за кулис на публику, перекликаясь через всю лужайку с каждым из многочисленных знакомых и всячески стараясь продемонстрировать, что под расшитой рубахой на ней ничего нет.

Из города запылила, прыгая на ухабах, колонна легковушек. Прибыли депутаты городской Думы во главе с председателем и муниципальное руководство во главе с мэром. Встреченные жрецами, они заняли первые ряды на специально сколоченных для них скамеечках, и для всех стало ясно, что сейчас наконец-то начнется. Бледный от волнения жрец-конферансье мысленно вознес молитву Перуну, и объявил ритуал открытым.

Сначала выступил высокий гость из Москвы, профессор и зам. председателя Всероссийского общества идолопоклонников. В своем докладе он рассказал, что язычество является единственной исконно-славянской религией, остальные же культы пришлые и чужды истиннорусскому человеку. Что с отходом от поклонения Перуну нарушилась органическая связь людей с родной природой и ее силами, откуда и пошли российские несчастья, начиная с княжеской междоусобицы и татаро-монгольского нашествия. Поэтому возврат к вере предков знаменует начало духовного и нравственного возрождения нашего народа. За ним выступил другой москвич, кажется — из художников. Он попытался было атаковать господствующую религию и разъяснять, что христианство пришло из Иудеи — а значит, вполне может являться частью всемирного жидомасонского заговора. Но чтобы не спугнуть сразу же насторожившихся телевизионщиков, оратора деликатно оборвали и выпустили местного юмориста из “Красного Демократа”, который прошелся крокодильским остроумием фельетона по посрамленным гонителям язычества.

Потом выступали мэр города, школьный историк — от коллегии жрецов, кто-то от спонсоров и экзальтированная дамочка средних лет от группы поклонников Перуна из Верхнего Устюга. Говорилось об энтузиазме верующих при восстановительных работах. О гуманной направленности язычества и его демократизме в отличие от тоталитарного монотеизма. Подчеркивалось, что с открытием первого капища Старосвинск выдвигается в число мировых религиозных центров наряду с Римом, Иерусалимом, Меккой и Лхасой. Высказывалась твердая уверенность, что отныне язычество будет распространяться семимильными шагами, покрывая всю Россию сетью капищ истинных славянских богов. Когда отзвучали речи, духовой оркестр Старосвинского гарнизона заиграл что-то древнеславянское, а коллегия жрецов вручила мэру кривой жертвенный нож для разрезания ленточки. Причем главе городской администрации явно льстило, что при этом ему кланяются до земли и величают князинькой.

Традиционно цепляясь и путаясь, поползла вниз холстина, и перед зрителями предстал идол Перуна с рекламными плакатами спонсоров — местной спичечной фабрики и совместной российско-папуасской фирмы “Эдельвейс”. Вообще-то Перуна брался изваять известный столичный скульптор, приставший было к Всероссийскому обществу идолопоклонников. Но он в порядке обмена опытом и утечки мозгов совершенно не вовремя уехал за границу, где его вдруг признали. Так что пришлось и здесь довольствоваться местными силами. Поэтому изготовленный умельцами Перун чем-то напоминал Ленина с указующей дланью, только без кепки, с большими зубами и голого. Но жрецам после некоторых размышлений сходство даже понравилось, потому что такой Перун для новообращенных был вроде как ближе, роднее и привычнее.

Перед открывшимся идолом начались игрища. Группа девушек из хореографии Дома Культуры в сарафанах и венках из искусственных цветов некоторое время покружилась хороводом. Потом качки клуба имени Шварценеггера показали свои плавки и вымазанные вазелином бицепсы. А в их мускулистом окружении появилась Танька-Комбинашка и продемонстрировала собственный ресторанный номер, стилизованный под древнее идолопоклонство. Затем довольно известный народный шоу-хор из Северодымова, по личному знакомству домкультуровской директорши приглашенный на торжества, исполнил народные шоу-песни и шоу-пляски Северодымщины. Воины местного гарнизона показали приемы рукопашного боя, а детишки из школьной самодеятельности сплясали разученный по недоразумению перуанский танец.

Чуть не сорвался кульминационный обряд жертвоприношения. По сценарию, на роль жертвы уговорили все ту же Таньку-Комбинашку, для которой оказалось абсолютно все равно, каким образом стать центром внимания и шокировать публику — будут ли ее раздевать или резать. Но когда дошло до дела, вдруг выяснилось, что легкомысленная звезда уже куда-то упорхнула на машине с северодымовским режиссером, успевшим выразить восхищение ее исключительным талантом, пообещать ангажемент и гастроли по Белоруссии. Лихорадочные попытки найти замену к успеху не привели. Все опрошенные активисты-язычники отказывались, одни — ссылаясь на неподготовленность и отсутствие сценического мастерства, другие — на непрезентабельное состояние белья, третьи — на семейные обстоятельства или служебную необходимость. Пришлось жрецам срочно вытряхивать из карманов всю наличность и посылать бегом отроков к старой Шеманаихе, которая разводила кур и торговала ими на базаре. Тем временем еще разок запустили минут на сорок домкультуровский хоровод.

Наличности хватило на две курицы. Но пройдоха-Шеманаиха в спешке подсунула отрокам таких доходяг, что кровь из них чуть сочилась. Ее едва-едва хватило, чтобы торжественно вымазать губы Перуну и, в порядке благословения, мэру с председателем Думы. Перед остальным начальством, уже выстроившимся в очередь согласно табели о рангах, пришлось конфиденциально извиниться и попросить их обождать с благословением до следующего раза. Тут церемония сама собой подошла к концу, потому что пламя жертвенного костра как раз добралось до куриных трупов, а ветер некстати потянул в сторону зрителей… В живописных окрестностях Перунова капища начались народные гуляния.

РАССКАЗИКИ О РЕВОЛЮЦИИ

/ Посвящается Д. Хармсу /

1

Нарком Сталин очень не любил наркома Троцкого. Прибежал как-то к Свердлову жаловаться и кричит:

— Эти жиды мне всю революцию испортят!

Свердлов посмотрел на него внимательно, а Сталин сообразил что-то, сконфузился, и боком-боком из кабинета. Вечером за чаем Свердлов рассказал Ленину и Крупской про забавный случай и немало всех насмешил. А Ленин хохотал заразительно и повторял:

— Ай да Сталин, ай да Сталин, ну ду‛ ак! Ну ду‛ ак!

2

Владимира Ильича Ленина называли кремлевским мечтателем. Бывало, соберет он в Кремле ЦК и начинает мечтать:

— Эх, а настанет в‛ емя, когда жизнь будет, как в сказке! Своими руками реки вспять пове‛ нем, новые мо‛ я создадим, а ста‛ ые похе‛ им, своими руками новые го‛ ода пост‛ оим, заводы, ост‛ ова…

Зиновьев с Каменевым руками разведут:

— Владимир Ильич, а острова-то нам зачем?

А Ленин прищурится хитро и хохочет:

— Коммунистического вооб‛ ажения у вас не хватает! Вот това‛ ищ Сталин, небось, с‛ азу смекнул, как нам п‛ игодился бы новый а‛ хипелаг!

3

Сидят как-то чекисты и думают: на какой бы еще заговор красным террором ответить? Лацис с Петерсом в головах чешут, а Менжинский с Ягодой слушают, как у Лациса с Петерсом получается в головах чесать. Заходит тут Дзержинский и говорит:

— У чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова.

Сказал и ушел. А чекисты сидят и гадают — что это с ним?

4

Как-то послали Сталина с Ворошиловым оборонять город Царицын от белых казаков. Приехали Сталин с Ворошиловым в город Царицын, сели в осаду и думу думают — как бы от белых казаков оборониться? Думали-думали и решили город Царицын переименовать. Приезжают тут белые казаки.

— Ого! — говорят, — Вот и город Царицын!

А Сталин с Ворошиловым отвечают:

— Не-ет, это не Царицын, это Сталинград. Брать будете?

Белые казаки плюнули:

— Пошли вы на фиг со своим Сталинградом! — и уехали на Дон. А Сталин с Ворошиловым пошли в Дом Павлова праздновать победу.

5

Однажды враги ранили товарища Ленина. Лежит он в постели и глаза прикрыл мечтательно. Тут приходят к нему Лацис с Петерсом и про Фанни Каплан докладывают.

— Да? — удивляется Ленин. — Ведь в меня, в‛ оде, мужик ст‛ елял.

Лацис с Петерсом в головах почесали и говорят:

— Нет, баба она.

— Точно баба? — удивляется Ленин.

— Точно, — чешут в головах Лацис с Петерсом, — Разве ж мы в этом деле перепутаем?

— Ну ладно, — говорит Ленин, — тогда вы с ней поделикатнее. А сейчас выходите на цыпочках, я мечтать буду.

Лацис с Петерсом вышли на цыпочках, стоят и в головах чешут насчет деликатности. Комендант Мальков непонятный шум услышал и пошел проверять. Приходит, глядит, а это Лацис с Петерсом в головах чешут насчет деликатности.

— Вы чего? — спрашивает.

— Мы насчет деликатности, — чешут Лацис с Петерсом. И придумали Малькову, когда он Фанни Каплан расстреливать будет, ручку ей целовать и стихи читать. Ручку целовать Мальков у Фотиевой научился, а со стихами у него было трудно. И пригласил он пролетарского поэта Демьяна Бедного. Расстрелял Каплан и думает — куда ее? Закопать или в речку выбросить? А Демьян Бедный как всполошится, как замашет руками:

— Что ты, что ты! — кричит. — Давай в бочку засунем, керосином польем и сожжем!

А сам думает: “Хоть погреюсь”. Трудно тогда в Москве жилось. Холодно.

6

Приходит как-то Дзержинский к Троцкому и спрашивает:

— А почему меня называют Робеспьером революции?

Троцкий бородку потер и говорит:

— Потому что дела твои робеспьеровские.

— А что он делал? — спрашивает Дзержинский.

— Гильотину крутил. Машина такая. Крутишь ручку, а она контре головы рубит. Раз — и готово! Раз — и готово!

— Только ручку и крутить? — удивляется Дзержинский. — Удобно. И чисто. Рук не замараешь. И многих он накрутил?

— Многих, — уважительно кивает Троцкий. — Горячий был человек, — и Дзержинскому подмигивает. — А потом и самого, раз — и готово! Голова долой.

— Настоящий чекист был, — вздыхает Дзержинский. — Чистые руки, горячее сердце. И голова холодная.

7

Любимец партии Бухарин очень любил смотреть расстрелы. Подкрадется вечером к кремлевскому гаражу и подсматривает в щелочку. Насмотрится до истерики, прибежит к Ленину со Сталиным, трясется весь, плачет и спрашивает:

— А вы меня не расстреляете?

Ленин со Сталиным перемигнутся и шутят:

— Как же, Бухарчик, обязательно расстреляем.

Бухарин перепугается и не спит целую ночь. Все что-то пишет, пишет. А утром Ленин со Сталиным его встречают и ахают:

— Товарищ Бухарин, вы очень плохо выглядите! Нельзя же так много работать! Вы — любимец партии, а революции нужны только здоровые люди. Доведете себя до ручки — куда вас тогда девать?

Перемигнутся между собой и погрозят ему пальчиками.

8

Приходит Ленин вечером домой довольный-предовольный. Хихикает и ручки потирает.

— Что стряслось? — Крупская спрашивает. А он прищурился хитро и говорит:

— А ты знаешь, Наденька, что на Москве-Со‛ ти‛ овочной два па‛ овоза лишних починили?

— Ну и что? — не понимает Крупская.

— А ты знаешь, Наденька, что получится, если каждый у нас по два па‛ овоза починит?

— Не знаю, — жмет плечами Крупская.

— А получится, Наденька, если каждый у нас по два па‛ овоза починит — великий почин! — и засмеялся заразительно. А Крупская говорит:

— Ох и шутник ты, Володенька! — и пошла рассказать новый каламбур Фотиевой.

9

Как-то в престольный праздник сидит Калинин и на балалайке бренчит. А мимо Свердлов идет с топором и толовыми шашками. Калинин кричит:

— Здоров, Яша! По дрова, никак? Или рыбку глушить?

— Да нет, — говорит Свердлов, — я в церковь.

— И то правильно, — кивает Калинин. — Чай, не жиды.

Свердлов посмотрел на него внимательно, а Калинин бренчит себе на балалайке. И так весело, так задорно — сердце радуется!

10

Зиновьев и Каменев друг без друга жить не могли. Бывало, на десять минут расстанутся, а встречаются, будто год не виделись. Встретятся в коридоре — и обнимаются, и целуются. Ленин это подметил и давай дразниться. Как Зиновьев с Каменевым встретятся, начинают обниматься и целоваться, он им и кричит:

— А! Политические п‛ оститутки! Политические п‛ оститутки!

Зиновьев и Каменев застеснялись, перестали обниматься и целоваться при Ленине. Но он мудрый, все равно догадается, спрячется за дверью и возьмет с собой Свердлова, Сталина, Троцкого, Бухарина. И только Зиновьев с Каменевым встретятся, начинают обниматься и целоваться, Ленин с соратниками как выскочат, как закричат:

— А, политические проститутки, политические проститутки!

Тогда Зиновьев и Каменев сговорились Ленина проучить. Идут по коридору, и вроде бы уже встретились. Дверь открывается, и Ленин с соратниками ка-ак выскочат! А Зиновьев — раз, шаг вправо, и Каменев — раз, шаг вправо. Уклонились от встречи и разошлись. Ленин стоит, аж рот разинул. А Сталин смекнул, вперед вождя вылез и кричит:

— А, правые уклонисты! Правые уклонисты! — и Ленину подмигивает. Как я их, мол!

11

Товарищ Ленин очень много работал. Бывало, целый день сидит на почте и телеграммы по стране шлет. Заработается, аж ночью не спит. Вскочит с постели и мечтает, что он все еще на почте телеграммы шлет, бегает и кричит:

— Расст‛ елять!.. Расст‛ елять!.. Расст‛ елять!

Крупская успокаивает:

— Угомонись! Ты ж в Кремле, кого тут расстреливать?

Ленин опомнится — и вправду, в Кремле, вроде, расстреливать пока некого, ни одной интеллигентной физиономии, и спать ложится. А Крупская гладит его по головке и приговаривает ласково:

— Спи, мечтатель ты мой кремлевский…

А Бухарин услышит ночью, как Ленин кричит, и думает, что это уже про него. Перепугается и не спит целую ночь. Все что-то пишет, пишет…

12

Пошел как-то Дзержинский по церквям искать опиум для народа. Заходит в храм Христа-Спасителя, а там динамит лежит. Да много — пудов сто! Обрадовался, вызвал Лациса с Петерсом и приказывает:

— Все взвесьте и расстреляйте соответствующее количество заложников. А потом не забудьте руки помыть!

Лацис с Петерсом аж замучились. Только взвесили, только расстреляли, как от Свердлова новый приказ — еще на сотню заложников. Три ночи трудились, в головах почесать некогда. Управились, сели в головах чесать и думают:

— А куда динамит девать?

— Давай Свердлову отдадим. Мы его заложников таскали, пусть теперь наш динамит таскает!

Пошли к Свердлову:

— Динамит нужен?

— Нужен! — обрадовался. — А много?

— Сто пудов.

— Ай, спасибо! — кричит Свердлов. — Я как раз хотел храм подорвать, но какая-то белая сволочь сто пудов динамита уперла! Спасибо чекистам, выручили! Теперь я ваш должник!

— Да чего там! — чешут в головах Лацис с Петерсом. — Мы ж от чистого сердца. Чай, не жиды…

Свердлов посмотрел на них внимательно, но почему-то промолчал.

13

А еще Дзержинского звали Железным Феликсом. А получилось это так. Гуляли как-то Ленин с Дзержинским в скверике у Большого театра. А тут как раз левые эсеры убили немецкого посла и бунтовать начали.

— Ай-яй-яй! — говорит Ленин. — Как нехо‛ ошо! Феликс Эдмундович, пойдите, а‛ естуйте левых эсе‛ ов.

Дзержинский пошел арестовывать левых эсеров. Приходит — а там эсеров видимо-невидимо! И все левые. Он им и говорит:

— Я вас арестовать пришел.

А левые эсеры смеются:

— Как же это вы, Феликс Эдмундович, один нас всех арестуете?

Только тут до Дзержинского дошло. Хлопнул он себя по лбу и думает: “А действительно, чего это я сюда один приперся?”

Когда он об этом потом рассказывал Ленину, тот хохотал заразительно и приговаривал:

— Ай, Феликс! Ай, Феликс! Ну умо‛ ил! Ты, видать, совсем за‛ аботался!

Дзержинский обиделся:

— Заработаешься тут! Что я, железный, что ли?

Так и прозвал Ленин Дзержинского Железным Феликсом.

14

Товарищу Ленину очень понравилось стихотворение Маяковского “Прозаседавшиеся”.

— Очень ве‛ное стихотво‛ение! — говаривал он. — П‛ авильно! Чего заседать, когда я уже а‛хиясно расписал, как надо социализм ст‛оить! Вон у Дзе‛ жинского, небось, не заседают, там раз — и готово!

15

Вышел как-то Калинин на Красную площадь, сел под елочками и бренчит на балалайке. А мимо Сталин шел. Калинин и говорит:

— А хорошо бы вон на том бугорке мавзолей построить.

Сталин спрашивает:

— Мавзолей — чей?

Задумался Калинин. Скажешь — Ленина, обидеться может. Скажешь — Сталина, может неправильно понять. Махнул рукой:

— А черт его знает! Я ж из народа. Ты у кого поумнее спроси — у Зиновьева, Каменева, Бухарина.

— Правильно, — говорит Сталин. — Придет время — спросим. И они нам ответят.

16

Ленин, бывало, сидит в Кремле и мечтает.

— Эх, — говорит, — д‛ уг Наденька! А ведь настанет когда-нибудь в‛ емя — всю интеллигенцию, всех бу‛ жуев ист‛ ебим!

Крупская задумывается:

— Ну, истребим, а дальше-то что?

А он хохочет заразительно:

— А дальше мы НЭП объявим. Новых бу‛ жуев наплодим. И новую интеллигенцию, рабоче-к‛ естьянскую.

Она посочувствует:

— Наплодим — и опять тебе трудиться придется.

А Ленин вздохнет:

— Ну с теми пусть уж Сталин т‛ удится. Мне, пожалуй, и не дожить.

17

Ленин и Дзержинский были мечтателями. Соберутся, бывало, и мечтают.

— А хорошо бы, — мечтает Дзержинский, — у нас гильотину построить. Раз — и готово! Раз — и готово! И руки чистые, и голова холодная.

— Хорошо бы, — согласится Ленин и глаза прикроет мечтательно. А Дзержинский разойдется, размечтается:

— А в Америке еще лучше. Электрический стул. Жми себе кнопку! Раз — и готово! Раз — и готово!

Ленин подумает-подумает и скажет мечтательно:

— Коммунизм — есть советская власть плюс элект‛ ификация всей ст‛ аны!

18

Как-то спрашивает Сталин у Дзержинского:

— Товарищ Дзержинский, а что ви думаете о задачах наших органов?

Дзержинский и ляпни:

— У чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова.

Сталин головой качает:

— Вам надо отдохнуть, товарищ Дзержинский. Ви, кажется, савсем заработались. Что ви, железный, что ли? — и Ленину подмигивает.

19

Собрались однажды три мечтателя — Ленин, Сталин и Дзержинский. Всю ночь мечтали, аж голова кругом идет.

— Ну, хватит, — говорит Дзержинский. — Что я, железный, что ли? Пойдем, руки помоем, а потом на улицу, головы охладим.

Вышли — вся Москва спит. Тишина. Только слышно, как на Лубянке Лацис с Петерсом в головах чешут. Ленин и говорит:

— Благодать! Послушайте, това‛ищи, как на‛од от вековой спячки п‛обуждается…

А тут как раз Калинин проснулся и давай бренчать на балалайке! Ленин, Сталин, Дзержинский слушают и нарадоваться не могут. А Бухарин стучал-стучал Калинину в стенку, заткнул уши и что-то пишет, пишет…

20

Правил Ленин, правил, и случилось у него с головой плохо. Собралось ЦК решать, что же с Лениным делать. Сидят и молчат. Калинин бренчал-бренчал на балалайке и говорит:

— А чего? Пущай правит! Ну, натворит еще чего, ну изведет еще мильенов десять-двадцать, жалко, что ли? На то она и борьба классов!

Сталин как взовьется:

— Да ви что? Это он здаровый дывятнадцать миллионов извел, а бальной на голову всех падчистую изведет! Кто ж на нашу долю останется?

Зиновьев, Каменев, Троцкий волнуются:

— Нельзя, нельзя! На нашу долю никого не останется!

А Бухарин решил, что раз всех изведут, то и его тоже, перепугался, плачет, трясется весь и кричит:

— Правильно, правильно! — а сам одной рукой что-то пишет, пишет…

И решили товарищу Ленину, как больному на голову, работать запретить и отправить в Горки. А чтобы он там не очень скучал, Горки назвали Ленинскими.

21

Сидит как-то Крупская и книги Льва Толстого запрещает. Книг много, все большие, аж умаялась. А мимо Сталин шел. Увидел и смеется:

— Что, Наденька, все перед зеркалом русской революции вертишься? Пора бы уж остепениться.

Крупская обиделась и побежала к Ленину жаловаться. А Ленин был больной на голову, ничего не понял, но рассердился и пишет Сталину: “Немедленно извинитесь пе‛ ед моей женой или я по ‛ву с вами всякие отношения!”

Сталин подумал — чего ссориться-то? Еще столько в мавзолее рядом лежать! И извинился.

ТЫСЯЧА ВОСЕМЬСОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

К очередной годовщине Отечественной войны 1812 года мы публикуем воспоминания ветерана этой войны, пенсионера и активного общественника, генерал-ефрейтора в отставке П. РЖЕВСКОГО.

* * *

Как сейчас помню, сто восемьдесят семь лет назад я, будучи еще поручиком, стоял со своим полком у Немана, и в аккурат 31 декабря был выпущен с гарнизонной гауптвахты, куда угодил за дуэль со шляхтичем Шпенторпшецким. Наш полковник фон Бокт вкатил мне 10 суток за факт дуэли с сопливым шляхтичем и еще ровно столько же за незастреление оного до смерти. Но в канун Нового года шляхтич Шпенторпшецкий все-таки преставился, и полковник фон Бокт, размягченный проводами старого, 1811 года, скостил мне оставшийся срок, чем подарил возможность встретить 1812-й в кругу своей офицерской семьи.

Погоды (как сейчас помню) стояли чудные. Падал легкий снежок. Из штаба доносился торжественный, как органная фуга, храп полковника фон Бокт и зычный голос ротмистра Буженинова, читавшего в ритме рондо секретные приказы Барклая-де-Толли. На плацу красовалась пышная елка, подле которой полковник выставил пост, дабы игрушек не поперли. У серебрящихся инеем дверей штаба супруга нашего командира, г-жа фон Бокт, завязав платком глаза часовому, целовалась с корнетом Сосискиным. Причем госпожа фон Бокт предлагала лечь в сугроб тут же, а более трезвый корнет Сосискин советовал прежде подстелить ее шубу или хотя бы подложить его высокоблагородие полковника фон Бокт, вытащив оное тело из штаба.

Подставив разгоряченное мечтаниями лицо студеному ветру, я пошел по берегу Немана, где солдатушки 4-го эскадрону, встав шеренгою, мочились в реку, дабы “спортить гадам-хранцузам воду, нехай пьют!” — как сказал мне фельдфебель Колбасов, будучий здесь за старшего. Я поразился патриотизму этого старого, суворовской закалки солдата и записал в книжку, чтоб при случае представить к поощрению в дисциплинарном порядке полтиною или еще чем.

Далее толкнул я дверь офицерского собрания и встречен был бурею оваций. Дал по уху подпоручику Сервелату, неудачно сострившему нечто про незваного гостя и инородцев (ибо при закупке шампанского на меня не рассчитывали). Облобызался с секундантом своим, прапорщиком Холодцовым. А после, по традиции тайного общества, в коем состоял, прострелил висевший в красном углу портрет Государя Императора из пистолета поручика фон Шпрот, ибо мой по нерадивости денщика Митьки так и пролежал разряжон. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

* * *

И подняли мы бокалы за год наступающий, тысяча восемьсот двенадцатый, и за славу русского оружия. А штаб-ротмистр Батонов, за попадьей приударяющий, пил демонстративно из туфли ее 44-го нумера, пахнущей весьма нехорошо. Оттого и упился он раньше других, под стол свалимшись, где и накрыл его верный денщик Антошка шинелью, чтоб не озяб, а под хавальник тазик подсунул с чинопочитанием. А мы, открымши окна, вдыхали живительное веяние зимы. Слушали с возвышенным чувством скрип вековых сосен. Слушали с гордостью мерную поступь наших часовых, и с тревогою — как на том берегу Немана французы по-своему или еще по-каковски лопочут, нашим 4-м эскадроном всполошенные. Видать, в штабе тоже окна открыли — ибо слышно было, как ротмистр Буженинов, чуть запинаясь, орет секретные приказы Барклая-де-Толли, стараясь положить оные на рифму.

Корнет Ветчинкин предложил поехать в Вильну к актрискам. Но в Вильне нам скоро наскучило, и мы на тройках понеслись назад. Эх, тройка! Птица-тройка! Знать, у бойкого народа ты могла только родиться! Какой русский не любит быстрой езды! — особливо когда за ним официанты гонятся и заплатить по счету из ресторации требуют… Актрисок мы, конечно, с собой захватили. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

* * *

Приедучи в расположение части, мы прошли строем мимо штаба под мерный, будто марш, храп полковника фон Бокт. Г-жа фон Бокт приставала к часовому и значительно мерзла, ибо в сугробе, в шубу ее завернувшись, спал богатырским сном корнет Сосискин. Ротмистр Буженинов ходил кругами подле них и распевал секретные приказы Барклая-де-Толли на мотив “В лесу родилась елочка”. А 4-й эскадрон продолжал мочиться в Неман на страх супостату, чему дамы подивились немало и сами попробовали. Только не вышло у них по-нашему, по-солдатски, и подпоручик Сервелат показал им, как надо. А фельдфебель Колбасов, будучий здесь за старшего, сказал, что, мол, “ведите нас, отцы-офицера, и мы не токмо в Неман, но и в Нормандию иху тако ж наделаем”. Я поразился патриотизму этого старого, суворовской закалки солдата, и записал в книжку, дабы при случае представить к поощрению в дисциплинарном порядке полтиною или еще чем.

А французы на своем берегу устроили новомодное развлечение под названием “д‛иск-о-тек” — то бишь скачки пеший-по-конному в составе полка, чтоб нашим нижним чинам спать мешать, снижая тем самым их стойкость перед неприятелем. На это я 4-му эскадрону приказал уши заткнуть, а дело свое продолжать, как инициативу, отечеству весьма полезную. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

* * *

Войдя в офицерское собрание, штаб-ротмистр Сардель первым делом выкинул туфлю попадьихину 44-го нумера, пахнущую весьма нехорошо. Вслед за тем — штаб-ротмистра Батонова, пахнущего сией туфлей. А еще вслед за тем — денщика его верного Антошку, пахнущего штаб-ротмистром Батоновым. А я по обычаю тайного общества, в коем состоял, пульнул в висевший в красном углу портрет Государя Императора из пистолета поручика фон Шпрот, ибо свои пистолеты и денщика нерадивого Митьку оставил в залог в Вильне в сауне “Националь”. Еще малость пробавившись во славу русского оружия, пошли мы на плац к елке. Дамы немало огорчились нехваткою Деда-Мороза, но тут сумел полковник фон Бокт из штаба выползти. В обмен на три поцелуя в лысину и помощь дам в застегивании предметов парадного туалета, он разрешил им к часовому бороду приделать и в тулуп нарядить, чему часовой рад был до кричания “ура!” троекратного. Заместо Снегурочки под елку положили корнета Сосискина в шубе г-жи фон Бокт.

И решили мы наш исконный, православный крестный ход устроить в пику супостатской легкомысленной “д‛иск-о-тек”. Весь полк собрали, окромя 4-го эскадрону, который имел отлучиться, деликатному, но важному делу порученный. Впереди шел ротмистр Буженинов и пел секретные приказы Барклая-де-Толли на мотив хорала рождественского, за ним полз полковник фон Бокт, а позади командира шли мы с актрисками и нижние чины. Попа не нашли, зато попадья пришла и прыгала рядом на одной ноге, жалуясь полковнику, что кто-то туфлю ее почти новую спер 44-го нумера. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

* * *

Чистый морозный воздух, будто наполненный шелестом ангельских крыльев, оглашало торжественное песнопение секретных приказов Барклая-де-Толли. Тихо падал хлопьями снег, скручиваясь ажурными серпантинами начинающейся метели. Я шел, прижимая твердой рукой пухлый локоток своей Розали и думал о счастье… Разве мог я тогда знать, что этот год перевернет все по-иному, смешает в одной суровой метели все ажурные серпантины и бросит на одну карту меня, мою Розали, фельдфебеля Колбасова, 4-й эскадрон, полковника фон Бокт, Барклая-де-Толли и французов… Увы, мы стояли на пороге грозного испытания!

Генерал-ефрейтор в отставке, председатель

Совета Ветеранов войны 1812 года,

поручик Ржевский.

РАЗНОЕ

СВЕТСКАЯ ХРОНИКА ОТ ПОРУЧИКА РЖЕВСКОГО

Офицерский кутеж

Намедни капитан от артиллерии Эн. и поручик от авиации Эм. решили погусарить. Для оной цели упомянутые поручик и капитан заперлися на задвижку в станционной уборной, где и распили из горла бутылку водки. После чего поручик изволил нацарапать на стене гвоздиком предметы офицерского воздыхания, а капитан сочинил к оным легкие вирши.

Деревенские забавы

Из провинции пишут, что по первой пороше крупный землевладелец г-н Букин, пригласивши к себе всех соседей, травил тараканов собаками.

Нетрадиционное решение

Обыватели города Подкузьминска ныне знахаря искусного к себе выписали, умеющего порчу снимать, ибо на маневрах тут поручик Ржевский побывал и всех баб перепортил.

Народное мастерство

Из Тулы сообщают, что один здешний умелец блоху подковал. А теперича другого умельца ищут, который расковал бы сию живность, а то блоха носится по всему городу, топает и спать не дает.

В дипломатических кругах

Французский посланник г-н Бубуль давеча в русские посланники перешел, ибо ранее его только по-французски посылали, а теперь и по-русски начали.

Дань возрасту

Отставной муниципальный советник г-н Чекалдухин извещает, что ежели ранее он принимал по средам, пятницам и субботам, то теперь в связи с годами преклонными принимает лишь по пятницам. И не так помногу.

За родную природу

Во Нижегородской губернии супроть вырубки лесов акция зеленых состоялась — с протестами из чащоб все лешаки повылазили. А сами-то зеленые-презеленые!

Есть женщины в русских селеньях!

Во Гороховской губернии намедни пышный конкурс красоты прошел. Победила в оном девица Булкина, в коей красоты оказалось пуда на два поболее, чем у других претенденток.

Стихийное бедствие

В Санкт-Питербурхе опять сильное наводнение случилось, ибо оный град Петров нынче криминальные элементы наводнили.

Из жизни львиц

Небезызвестная любимица света графиня Памперсова на днях вознамерилась в панельный дом переехать, дабы ей отныне на панель далеко не ходить.

Смелая интрига

Директор мужской гимназии г-н Сидорчук признал себя незаконным отпрыском покойного государя императора и выразил согласие незаконно занять престол.

Чрезвычайное происшествие

Из Парижу депеша пришла, что там вчера Варфоломеевская ночь приключилась, кою устроил всему Парижу турист Варфоломей Портянкин, в ресторации зело перебрамши.

Селекционер

Любопытные опыты завел у себя в поместье под Мичуринском дворянин Балабанов. Он пытается скрестить различные сорта яблони со своим генеалогическим древом.

Светская жизнь

Как сообщают, супруга известного финансиста г-на Крынкина на днях давала бал. Все присутствовавшие на оном восхищенно отмечают в один голос: “Во давала!”

Стратегический маневр

Проигравши в карты все имущество и вооружение своей дивизии, генерал Голобабенко не растерялся и тут же не преминул проиграть имущество и вооружение дивизии вероятного противника.

Здравствуй, племя молодое

На Татьянин день студенты московские в ресторациях центральных напитков и кушаний всевозможных изрядно вкусили. А официанты, пожелавшие с них плату получить, изрядно выкусили.

Тонкий вкус

Очаровательную травку сумел вырастить на газонах своих граф Болтищев. Все дамы и господа, оную травку курившие, нашли ее превосходною.

Наши ноу-хау

Капитан Залихватов придумал давеча новый способ пиво охлаждать. Выскакиваешь из бани — и в снег! А пиво при сем — в животе.

Маленькие радости

Из Поволжья извещают, что девица Мышкина, кою родители по обету в монастырь отдать надумали, наложила на себя руки. И действовала ими искусно весьма, отчего и удовольствие получила.

Народная игра

Почтенные коммерсанты господа Мымриков и Пырский намедни об заклад биться стали. Выиграл в сей игре г-н Пырский, успевший соперника своего первым заложить.

Международный вояж

Из заграницы пишут, что думский депутат Дерюгин, во Британии пребываючи и будучи ко двору представлен, успешно на двор сходил.

Пикантный флирт

На рождественском балу известный острослов почтмейстер Лепищев, танцуя с мадмуазель Пукиной, расшалившись, плюнул ей за воротник. Шутка имела успех.

Загадки ночного неба

Во городе Калязине обывателями неопознанный летающий объект обнаружен. При опознании оный объект оказался водопроводчиком Кирюхиным, вылетевшим по пьяному делу с третьего этажа.

Реформы на местах

Усть-Мотыгинский губернатор г-н Чучкин, на банкете очередном перебрамши и осрамившись немало, голышом по городу раскатывая, решил покончить с жизнью. А назавтра начать новую.

Оригинальное хобби

Московский миллионщик Клопоедов недавно отчебучил опять и заместо собаки себе чистопородного бегемота завел. И сей бегемот его в чистое разорение ввел, ибо заднюю лапу у фонарных столбов задираючи, посшибал их великое множество.

Трогательная любовь

Весьма популярный средь женского полу доктор Цуриков из локонов девиц, на память ему подаренных, чудесный парик изготовил, который и подарил супруге своей в день свадьбы серебряной.

Крупная неприятность

Начальник складов г-н Хомяков нынче сильно от запора страдает, ибо на воротах складских опять запор отвалился, и прямо ему на ногу.

От всей души

Г-на губернатора Хапугина, поехавшего по вверенной ему провинции о предвыборных обещаниях отчет давать, воодушевленные поселяне хлебом-солью встретили. Разбитую черствою буханкою физиономию от полноты чувств еще и сольцой присыпали.

Табель о рангах

Секретарша в приемной градоначальника Кузямова на днях повышение получила, ибо ранее в его приемных дочерях числилась, а ныне в приемные жены произведена.

Народная медицина

Знахарка премудрая по имени Авдотья ото всех хвороб уринотерапией лечить берется. Работает она уборщицею в станционном туалете, куда и приглашает лечиться всех желающих.

Воинская смекалка

Похвалы удостоен ротмистр Ситечкин, кой на маневрах срочную депешу в штаб корпуса доставил, по дороге трех коней загнав. И всех трех — с неплохим барышом!

Служитель муз

Входящий в моду поэт Мацулевич в салоне госпожи Тюлькиной сразу двум дочерям ее в любви объяснился. Он овладел каждой из них по два раза, не вынимая, и написал стихи в альбом.

Строгий подход

Губернской канцелярии чиновник Фордыбачин был намедни за халатность снят, ибо на службу с опозданием в одном халате явился, причем в халате, принадлежащем супруге начальника его, Ряхина Никанора Никаноровича.

Высокое мастерство

Знаменитые олонецкие плотники здание местного музея без единого гвоздя ухитрились построить. На соплях.

Успехи птицеводов

На Подзаборовской птицефабрике тамошние умельцы птицу новую вывели, “соловей-разбойник” называется. Сия птаха хозяев чудным пением ублажать способна, а, будучи ночью на большую дорогу выпущена, немалую прибыль приносит.

Сатисфакция

Вчера на званом обеде артист Попендрюк у литератора Звеняжного публично удовлетворения потребовал, когда оный литератор его с барышней сравнить изволил. После званого обеда г-н Звеняжный артиста удовлетворил.

Молодецкая забава

Во Москве на Масленицу весело гуляния прошли и состязания народные стенка на стенку. Победил на оных торговец мебелью г-н Заболотный, выставивший на сии состязания финскую стенку, да такую, что всех соперников наповал сразила.

Неравный брак

На днях почтенный вдовец г-н Фукин немалый скандал учинил, попытавшись с йоркширскою свиньею Марьею обвенчаться, рыло ей фатою прикрымши. Сию оказию г-н Фукин оправдывал памятью о супруге своей, кою свинья Марья ему и внешностью, и характером очень уж напоминала.

Плоды просвещения

Как стало известно, господа Пупыркины месяц назад гувернантку наняли, дабы она отрока их по-французски научила. Отрок к оным премудростям способность проявил немалую и застигнут был, когда с гувернанткою по-французски делал, чем и привел родителей своих в полное изумление.

Секреты красоты

Любопытное новшество в моде ввели дамы города Бурякинска. Банты на платье, кои раньше сзади пришивали, теперича спереди носят. А платья не носят совсем.

Неожиданный пассаж

На балу у г-жи Собакиной известный вольнодумец г-н Подмухин изрядно общество шокировал, ибо заместо первой фигуры котильона изобразил третью фигуру контраданса, добавив жест средним перстом правой руки, вверх выставленным из кулака зажатого.

Жертвы оккультизма

В городском спиритическом обществе позавчера пополуночи сеанс состоялся. Закрывши двери и окна, группа спиритов за стол круглый уселася и вызвала из небытия бутылку спиритуса неизвестного происхождения, после чего адепты общества так наспиритились, что до столоверчения дошли и с духами потусторонними пообщались изрядно, будучи наутро в городскую лечебницу доставлены.

Голубая кровь

По праву гордится голубой кровью своею князь Сучкин, на основании старинных родословных доподлинно доказать сумевший, что все предки его до 32-го колена были голубыми.

Удар исподтишка

Активная деятельница различных организаций общественных девица Грызлова намедни вступила в брак по расчету с г-ном Лопоуховым. Таким коварным способом рассчиталась она с сим умником, посмевшим критиковать ее на недавних диспутах.

Армейская реформа

Из военного присутствия известно стало, что за недостачей мужиков начали в рекруты баб брать, и уже многим девкам лобок забрили.

Удар по коррупции

Из Березова пишут, что столичный инспектор Пузырев от самоедов крупную взятку получил рыбьим зубом и шкурами моржовыми, на чем и погорел сразу, ибо все рыбьи зубы мечеными оказались, а во шкуре моржовой полицмейстер Дерюгин сидел. На суде в назидание молодежи чиновной г-н Пузырев премудрое поучение изрек: “Бойся нанайцев, дары приносящих!”

Любо!

Казаки станицы Розенбаумской постановили на майдане станичном Аксинью-гулящую высечь, и для того из Ростова скульптора хорошего пригласили.

Хитрости коммерции

На базаре во селе Хлебоквасове давеча бабка Лукерья секс-шоп открыла и теперича огурцы свои поштучно за баксы продает.

Деликатный подход

Капитан Зеленкин, от природы будучи застенчив до чрезвычайности, и не в силах девице Пупсиковой в любви открыться, так решил сделать, чтобы смогла она сама догадаться о чувствах его. И на прогулке загородной принялся оную девицу за перси тискать. Намек был понят.

Из зала суда

Г-жа Моталкина на г-на Пшенского недавно в суд подала за то, что он ее будто бы кобылою назвал. Внимательно рассмотрев сие дело и стати г-жи Моталкиной суд счел определение г-на Пшенского вполне справедливым.

Офицерская арифметика

Юнкера Бронекавалерийского училища были намедни в офицеры произведены. А опосля произведения и другие обычные действия последовали — как то сложение имеющейся наличностью, деление на кумпании и вычитание из жалования за кабаки погромленные.

Сенсационное открытие

Светило медицины нашей профессор Барсуков, недавними открытиями о целебных свойствах резины науку обогативший, ныне изысканиями занялся, может ли противогаз от французской болезни избавить. И обнаружил, что может! Ибо стоило профессору на вечернюю прогулку в противогазе выйти, как все встречные девицы легкого поведения в панике бежали. И на собаках то ж самое подтверждается.

Всепобеждающее чувство

Владелец пароходной кумпании г-н Тузов по страстной любви на бесприданнице женился, поскольку невеста его оказалась бывшим мужчиною, пол сменившим, и оттого без придатков существует.

Удачная покупка

Новый русский г-н Запойский на днях на аукционе классный коллекционный самовар приобрел. Покупка вельми удачною оказалась, ибо при рассмотрении специалистами самовар сей паровозом признан был. И сейчас г-н Запойский в свой офис на нем с понтом ездит, а заодно и чайку попить можно.

Муки творчества

Знаменитый писатель г-н Подхвостный опосля раздумий бурных о смысле бытия пошел в народ. И до сих пор выйти оттуда не может.

Новости из-за рубежа

В области международных сношений дипломаты наши всеобщим вниманием пользуются, ибо их там опять отсношали.

Строго, но справедливо

Исправник Чучкин кухарку свою Матрену, в краже колбасы уличенную, к телесному наказанию приговорил, для сего на две недели запретивши оной Матрене в его опочивальню захаживать.

Памятное мероприятие

Любопытный казус во Затряжске случился. Ибо губернатор г-н Фуфлов, на открытие памятника Миклухо-Маклаю туда пожаловавший и по сему случаю откушавший знатно, с нетвердых глаз заместо ленточки перерезал резинку от трусов у девицы, хлеб-соль ему подносившей. Общество ему овацию устроило и пожелание высказало, чтоб почаще у них памятники Миклухо-Маклаю открывали.

Мудрость народная

Опосля того, как банк “Финанспирамидинвест” в трубу вылетел, обыватели города Сосалова сочли за лучшее средства свои в недвижимость или в земельные участки вкладывать, на огородах оные средства закапывая, а изо всех видов недвижимости чулок предпочитая.

Все по науке

Граф Забубенный на псарне своей недавно новшество завел, для собак гончих прокладки с крылышками применяючи. Теперича его суки даже в критические дни чувствуют себя комфортно и защищенно, в период течки вовсю за дичью гоняются и кобелей со следа не отвлекают.

Долгожданная находка

Саратовский обыватель г-н Бякин опосля долгих и упорных поисков клад нашел. Ибо у склада, который он искал, буква “с” отломанною оказалась.

Вести из подполья

Из Швейцарии депеша пришла, что известный смутьян г-н Ульянов, в эмиграции обретающийся, на днях с почитателями своими во пивной расшалился и для их нравоучения скаламбурить изволил: “Лучше иметь дочь — политическую проститутку Троцкого, чем сына — ефрейтора Шикльгрубера”.

В деловых сферах

Банкир Козолупов был намедни в крупной недостаче уличен, поскольку обнаружилось, что у него даже на простейшие махинации ума недостает.

Фамильное проклятие

Про княжеский род Мокрохвостовых предание сказывают, что над сим древним родом рок тяжелый довлеет. И впрямь, единственный наследник Мокрохвостовых опять из дому ушел и в рок-группе околачивается.

Русский самоучка

На уральских заводах стеклодув Дурняков вчера изумительной красоты сосуд выдул. После чего и доставлен был в больницу, ибо в сосуде том не вино, а пятновыводитель заграничный хранился.

О пользе изящных искусств

Хозяин нумеров “Англетэр” хитрою выдумкою прославился, зазвавши к себе поэта Сморкалова за бесплатно жить и вирши свои вслух читать, отчего в нумерах тех все клопы с тараканами с тоски удавились.

Громкий процесс

Готовится суд над киллером Онегиным, средь бела дня землевладельца Ленского пришившим. И следствие данными располагает, что заказчиком в сем деле мог быть небезызвестный литератор Пушкин.

Остроумный ответ

— Любовь зла, полюбишь и козла! — изрекла знаменитая премудростию своею купчиха Мордахина и юных пересмешников тем зело устыдила, кои по неразумию молодому оную купчиху в зоофилии уличать надумали.

На поиски фольклора

Попечитель богоугодных заведений г-н Пробкин нынче взял обыкновение в порту гулять и у боцманов анекдоты с каламбурами записывать, ибо супруга его непраздна стала, и ей потому постоянно солененького хочется.

Железная дисциплина

От вахмистра Прохудилова с командою давеча арестанты в лес сбежали. Догнать их он не сумел, а огонь открывать не велел, поскольку вовремя предписание властей вспомнил, чтоб в лесу открытым огнем не пользовались.

Находчивость помогла

Брандмейстер Хренов, все противопожарное имущество свое промотавший, как до дела дошло, так и шлангом прикинулся — благодаря чему и потушен был крупный пожар на пакгаузах городских.

Покаяние

Из Пархаевска извещают, что тамошний поп Акакий с попадьею своею, чревоугодием зело грешившие, отныне решили плоть умерщвлять и для сего заграничные тренажеры себе выписали.

Веселая пора

Лето в разгаре, и как в стародавние времена, любят детишки в ночное ездить. Оседлают свои тачки — и катят в ближайший ночной бар.

Неприятный казус

Правление Англицкого клуба извещает с прискорбием, что председатель правления ушел по-англицки, не попрощавшись, всю клубную кассу с собою прихвативши.

Плоды либерализма

В университете московском изрядное вольнодумство обнаружилось. А посему многим студентам лбы забрили, ибо оные студенты панками поверстались.

На лоно природы

Художник Бутербродов со всем семейством в пейзане податься решил и на деревне поселиться. Однако избу себе велел рубить во четыре этажа, дабы с улицы пейзанский мат трехэтажный до детской не доставал.

Криминальная хроника

Из департамента юстиции сообщают, что дело Родиона Раскольникова, старуху-процентщицу зарубившего, сызнову на доследование отправлено, поскольку до сих пор не выяснено, кто в сем деле заказчиком был.

Общественная деятельность

Дабы от скуки гарнизонной спастись, полковая командирша г-жа Култыгина решила благотворительностью заняться и всех подчиненных мужа своего уже ублаготворила.

Тонкости юриспруденции

Подал апелляцию злоумышленник Шленкин, осужденный за связь с лицом, не достигшим половой зрелости. Нынче же он утверждает, что связь не с лицом, а с другим местом имел.

Закордонная интрига

Из Прибалтики пишут, что чухонцы местные выборных во немецкую землю послали, желаючи во Ливонский Орден вступить. Во немецкой земле тех чухонцев обласкали, но под руку свою покудова не приняли, ибо против расширения Ливонского Ордена на восток Русь зело возражает и новгородцев исполнить грозится.

Хитрая выдумка

Во Рязанской губернии народный умелец дед Антип меж деревнями сотовую связь придумал. Для сего он с пасеки своей соты разламывает и по куску абонентам дает. А пчелки-то меж ими летают и весточки переносят.

Научное обоснование

На недоумение господ чиновников, почему это на кажном балу, рауте иль приеме торжественном все дамы токмо вокруг г-на градоначальника увиваются, известный специалист доктор Грелкин научное разъяснение дал, что столп общества — тоже суть фаллический символ.

Новости села

Калужский фермер г-н Катухов в хозяйство себе заграничную сенокосилку выписал. Сено-то она косит похуже местных баб, но одевается почище и в постели погорячее будет.

Смелое искусство

Художник Папиков намедни скандал учинил, ибо в галерее муниципальной картину выставил, где полюбовницу свою Фроську в весьма непотребном виде изобразил. Представительница Думы городской госпожа Толстомясова решительно потребовала, чтобы он сию порнографию изничтожил. Или, по крайней мере, изобразил бы и ее тож.

Таланты и поклонницы

Из Саратова сообщают, как на концерте группы “На-На”, в экстазе полнейшем пребываючи, девица Почечуева дитем разродилась. А нынче та девица Почечуева на заезжих артистов в суд подала, дабы алименты содрать со всех групповушников.

Рациональный подход

Отставной генерал Чепушинский по долгом размышлении решил себе дворовых девок завести, ибо уличных девок заводить ему супруга не позволяет.

Коммерческий альянс

Из торговых рядов передают, что бухарский купчина Ходжа-Мирза неделю назад в русское подданство перешел — вот уже неделю цельную он поддает истинно по-русски.

Дерзкий эксперимент

Дабы проверить народную мудрость, что пар костей не ломит, механик-самоучка Кулибин интереснейшие опыты провел с помощью катка парового. Вероятно, он и результаты сообщит прелюбопытнейшие, как только получится его от асфальта отколупнуть.

В кабинете министров

Из правительственных кругов известно стало, что г-н министр Выкрутасов в отставку отправлен по состоянию здоровья, ибо при обследовании у него камни в почках обнаружены — несколько бриллиантов крупных, рубинов и изумрудов, припрятанных туда на черный день.

Исторические гипотезы

Малороссийские изыскатели ныне доказывают весьма усердно, что гетман ихний Богдан Хмельницкий голубым был. А потому и отдался московскому царю.

Тяжкий проступок

Полковник Генерального Штаба Пулькевич был сегодня под арест взят, ибо от резидента иностранного предложение получил продать за крупную сумму секреты военные. Однако по халатности своей и нерадению упустил столь выгодную возможность.

Двигатель торговли

Мебельный фабрикант г-н Жохов намедни дворнику велел всех журналистов с агентами кумпании разных в шею гнать, и рекламу новых кроватей своих давать наотрез отказался, глубокомысленно заметив при сем: “Если кажному давать — поломается кровать!”

К полному равенству

Активистка общества охраны животных г-жа Пипкина давеча в лесу демонстративные игрища устроила с кобелем своим по кличке Полкан. Сначала она ему палки бросала, а он приносил, а потом он ей палку бросил, и она понесла.

Семейный союз

Промеж молодым наследником купца Сивухина и юной наследницею банкира Баксова на днях сговор состоялся. Оные отрок и отроковица сговорились совместно предков своих обчистить.

Дань моде

Во трактире “Разгуляй” нонче все на заграничный лад переделано. Заместо чаю там теперича кофий будут подавать, заместо пирогов — гамбургеры, а половых велено сексуальными величать.

Новый профиль

За недостатком финансирования доктор Чуфыркин счел прежнюю работу свою в районной больнице бесперспективною, а решил пересадкою органов заняться. И успешно все местные органы пересажал.

Трогательный роман

Из Урюпинска сообщают, что супруга попечителя городской гимназии г-жа Фантикова прошлой ночью с офицером бежала. Но догнать его так и не смогла.

За здоровый образ жизни

Из Рыбинска пишут, что здесь новая секция моржей организовалась. Моржи сии для здоровья своего не токмо в любое время года плавают, но и питаются улитками, моллюсками да ракушками, коих зубами из донного ила выкапывают

Верность призванию

Талантливый трубач Дудилов был с поличным на таможне пойман, ибо во трубе своей партию героину вез. На суде выяснилось, что дело его — труба, и нынче он успешно весьма свой срок трубит.

Счастливый отец

Все сослуживцы по полку гвардейскому вчера от всей души поручика Семихвостова поздравляли, у коего тройня родилась. Причем все от разных матерей.

Роковая страсть

У предпринимателя Ананасова несчастная любовь случилась, ибо предприниматель сей быструю езду на своем авто полюбил. И несчастные последствия сей любви произойти не преминули.

Народный целитель

Любопытный судебный казус в городе Мормыхинске возник, когда дело жестянщика Червякова разбиралось, по пьяной ссоре соседа своего ножиком кухонным пырнувшего. Случилось так, что жестянщик сей Червяков через адвоката встречный иск подал и плату с пострадавшего потребовал изрядную за лечение, ибо при пырянии кухонным ножиком невзначай аппендицит ему вырезал.

Туристический сервис

На Муромской дороге новый мотель нынче открылся, под старину русскую сделанный. Называется он “Избушка на курьих ножках”, и хотя хозяйка его пребывает в летах изрядных, однако же перспективы свои оценивает весьма оптимистично и на вопросы газетчиков заявила уверенно: “И-и-и, милаи! Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мясца поемши!”

Прогрессивные методы

Смело ведет хозяйство свое фермер Переплюев, всяческие иноземные новинки в оное внедряя. Так, недавно установил он, что надой и жирность молока повышаются изрядно, ежели на корову бюстгальтер надевать. И при том иноземные кружевные лифчики куда сильней действуют, нежели отечественные — у коров сразу же и аппетит, и настроение лучше становятся, и молока больше. Сей феномен фермер Переплюев весьма просто объясняет: “Мало ли, что корова? Чувствовать себя красивой любой скотине приятно!”

Загадочная находка

С Брянщины пишут, что местный дед Макар давеча в лесу некую диковинку нашел. Ну совсем дикая!

Высокое искусство

Вчера в Манеже интересная выставка художника Бзюкина состоялась. Он там кредитору своему г-ну Спичкину весьма художественно дулю выставил.

Трудами праведными

У фермера Подушкина дела по хозяйству так успешно пошли, что он разбогател изрядно, дом свой во дворец перестроил, а домового за услуги оказанные во дворецкие произвел.

О вреде пьянства

В цирке вчера поучительный курьез приключился. Дрессировщик Х. Гулькин дал старому льву Дормидонту водки для придания бодрого вида. Когда же на представлении оный дрессировщик X. Гулькин засунул ему голову в пасть, то старого льва Дормидонта вырвало, испортивши и ковер, и представление, и костюм дрессировщика X. Гулькина.

Новости боевой и политической

В Перемыхинском стрелковом полку намедни сержант Чудовников отличился, ибо на стрельбище выбил 28 из 30 зубов ефрейтора Шляхина.

Отличный результат

Генеральша Размахаева сильно похудеть сумела с помощью тренажера заграничного. Как вспомнит, сколько за сей тренажер заплачено было, так надолго всякий аппетит пропадает.

Передовая техника

Во Тамбовской губернии известный изобретатель тамошний г-н Рванов сумел мыслящий самогонный аппарат построить. Однако будучи обложен со всех сторон силами правопорядка и осознав неизбежность провала, аппарат сей сам пришел в отделение и сдался властям.

В поисках милосердия

Обыватели городские сказывают, что наркоман Поплохелов опять на паперти побираться пошел, перед прихожанами причитая жалостливо, что у него нынче даже макового зернышка во рту не было.

В предвыборной борьбе

На пост мэра города Разбухаевска избран г-н Ступкин, сумевший население убедить, что он на энтом деле собаку съел. Хозяйка собаки на г-на Ступкина в суд подала.

Чем мы хуже?

Узнавши о том, как миллионерши американские все наследство свое любимым собачкам да кошкам оставляют, пенсионерка Сидякина за державу обиделась, и дабы Западу ненавистному ни в чем не уступать, завещала все сбережения свои в количестве 117 рублей 84 копеек родным клопам с тараканами.

Богатства наших недр

Из Сибири пишут, что там новое крупное месторождение полезных ископаемых найдено. Ископаемые сии мамонтами прозываются и полезны весьма, ибо опосля оттаивания их в крестьянском хозяйстве сибиряков использовать можно точно так же, как индусы слонов используют. И мало того, сии ископаемые шерстью обрастают, кою можно и на валенки, и на одежку употреблять, а молоко мамонтихи, как знатоки утверждают, по вкусу и свойствам питательным ничуть слоновьему не уступит!

Торжество демократии

За активную работу с избирателями удостоилась награды депутат Подмахаева — кто-то из них наградил ее болезнью интересною.

К заморским берегам

Из Запорожья пишут, что казаки тамошние сызнову челночным бизнесом заняться надумали, для чего уже челны себе понастроили и в Турцию за зипунами плыть собираются.

Новое в бракосочетании

Дабы молодежь нонешнюю легкомысленную к законным бракам поощрить, в ЗАГСах и дворцах бракосочетания города Колупаевска будут отныне молодым обручальные кольца в пупок вставлять или в прочие любые места по желанию брачующихся.

Маленькие шалости

В светских кругах рассказывают, что небезызвестный дамский угодник ротмистр Прибамбасов опять от жены погуливать начал и актриску завел. Да так завел, что до сих пор удовлетворить оную не может.

Несправедливое обвинение

Глава Городской Думы г-н Капустянский намедни привлек к суду газету местную, написавшую, будто бы на торжествах губернских изволил он быть пьяным, аки свинья. На сие г-н Капустянский нерадивых газетчиков в явной клевете уличил, ибо всем известно, что свиньи никогда к дамам не пристают, на столах не пляшут и не блюют с трибуны президиума.

На страже морали

Извлекла для себя нужный урок госпожа Колготкина, крупно оштрафованная за то, что на пляже городском решила без ничего загорать. Теперича она вполне образумилась и загорает с ничем.

Потомственное ремесло

В семействе знаменитого убивца наемного г-на Заказного давеча прибавление вышло, сыночек народился. На торжества по сему случаю сразу несколько крестных отцов съехались, а також и крестных матерей, а счастливый папаша заявил гордо, что из младенца настоящий киллер вырастет, потому как уже сейчас он пеленки с подгузниками лихо мочит.

Конфуз в высшем свете

На Крайнем Севере скандал разыгрался немалый. Сообщают, будто там Дед Мороз со Снегурочкою разводиться собрался, мотивируя разрыв ее холодностью

Удар по апартеиду

Во деревне Помордасово новый закон супроть расовой дискриминации принят, согласно коему там белых коров с черными в правах уравняли.

Пути к совершенству

Известно стало, что купчиха первой гильдии Пыхтелова искусного учителя танцев из Парижу себе выписала. Нынче г-жа Пыхтелова уже танцу живота научиться сумела, и теперь усердно танцу ног учится.

Из следственных органов

Уголовное дело супроть факира Склянкина, в пылу ссоры семейной супругу свою в лягушку превратившего, прекращено сего дня за отсутствием состава преступления, ибо экспертиза судебная, со всем вниманием лягушку оную изучившая, пришла к выводу, что супруга г-на Склянкина и поныне жива, здорова и телесных повреждений ни малейших не получила.

Народные гуляния

На масленую купчина Хряпов такую штуковину отморозил! Когда взглянули на отмороженную штуковину, у баб аж слюнки потекли!

Вести из-за океана

С мыса Доброй Надежды пишут, что мыс сей продолжают удобрять, и потому Надежда становится все добрее и добрее.

Чужеземная диковинка

Из Багдаду депеша пришла, что некий Аладдин там лампу изобрел любопытную, из коей престранное существо выскакивает и прехитрые штуковины выделывает. И ежели б та лампа еще и светилась, то цены б ей не было.

Верность традициям

Из Израиля сообщают, что лесбиянки тамошние особую синагогу для себя построили, раввиншу свою выбрали, а те из них, которые активные, неукоснительно обрезание языков себе производят.

Победа дарвинистов

В Эфиопских лесах наконец-то первобытный человек найден, сумевший доподлинные и неоспоримые документы представить о происхождении своем от обезьяны по кличке Анфиска.

Новости спорта

Известный бегун г-н Макаронов, на состязаниях городских несшийся, как угорелый, дисквалифицирован был за применение допинга, ибо выяснилось, что он и впрямь угорел.

Долой антисемитов!

Привлечен к уголовной ответственности Иван-Дурак, который на Калиновом мосту Чудо-Юдо победил. Нынче же того Ивана в юдофобстве обвиняют.

Фу, как некрасиво!

Во хозяйстве Краснознаменском совсем нынче нравы испортились. Здеся на днях бык Петрило заместо обычного способа телку Буренку матом покрыл.

Высокая мода

Во Российском Доме Моделей конкурсный показ нижнего белья прошел. Победила на оном модельер Жучкина, у коей нижнее белье почище оказалось.

Невольники чести

В Эн-ском полку капитан Куропятов, интендантом Дрыновым оскорбленный, интенданта сего к барьеру вызвал. И пока оный Дрынов через барьер перелазил, в рожу ему плюнул и убежать успел.

Провинциальная драма

Во деревне Михрюткино любопытной Варваре нос оторвали. А зачем — непонятно. Просто любопытно было, что получится.

В защиту прав потребителей

Банкир Тихомордов вчера в ресторации “Метрополь” всей администрации крупный скандал учинил, возмущенный тем, что заместо обещанного поросенка с хреном ему подали холощеного.

Трудный ребенок

На первоклассника Вовочку Сидорова из гимназии опять жалуются, что шалит он сильно, не слушается и из рогатки кажный день стекла бьет. Так что учительница едва успевает очки менять.

К родимым истокам

Незаконный отпрыск старинного дворянского рода г-н Пупсиков решил нынче генеалогическими изысканиями заняться, дабы узнать доподлинно, кто ж его все-таки отпрыснул.

Объявления

Столбовой дворянин предлагает столбы по договорным ценам.

Для господ офицеров в продажу поступили дуэльные газовые пистолеты.

Семья военнослужащих сдаст комнату, квартиру, дом или крепость. Цены божеские.

Молодая, весьма образованная и эмансипированная репетиторша дает уроки состоятельным недорослям. А ежели уроки не нужны, все равно дает.

Российская Армия приглашает кавалеров и дам на службу в кавалерию и дамию.

ПОРУЧИК РЖЕВСКИЙ ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ…

— Испытывает ли правительство народные нужды?

— Испытывает. И большую, и малую.

— Много ли нужно человеку для полного счастья?

— Мало. Но только чтобы у других было еще меньше.

— Когда русская женщина выезжает на заграничный курорт, она на пляжах должна надевать один или два предмета?

— Настоящая русская женщина — два. Сарафан и кокошник.

— “Новые русские” — это национальность или социальное явление?

— Мутация.

— Почему говорят “кормило власти”?

— Потому что там кормятся.

— Чем отличается налоговый кодекс от рыцарского?

— Налоговый кодекс бьет по карману, а по рыцарскому кодексу ниже пояса не бьют.

— Почему мой телевизор никак не хочет брать Москву?

— Возможно, он старой закалки и хочет брать Берлин.

— Надежно ли защищает презерватив от инфекции?

— Смотря, кто его надевал до Вас.

— Можно ли пить сырую воду?

— Сырую — можно. А когда высохнет — очень трудно.

— Какое белье лучше надевать, отправляясь на свидание?

— Нижнее, надевать постельное белье не рекомендуем.

— Как выйти замуж за иностранца?

— Очень просто. Найти украинца, мечтающего жениться на иностранке.

— Я хочу родить ребенка, а мой муж не хочет. Что делать?

— Ну так рожайте. А он пусть не рожает.

— Имеет ли смысл поставить в квартире железные двери?

— Имеет. Деньги, которые вы на это истратите, уж точно никто не украдет.

— Отличается ли демократическое мышление от социалистического?

— Конечно. Раньше люди вели себя, как стадо баранов, а теперь — как стадо козлов.

— Как определить направление по звездам?

— Идите в произвольную сторону, пока не встретите человека со звездами на погонах. И спросите у него — его этому учили.

— Почему нашего Деда Мороза называют за границей Санта-Клаусом?

— Ну и что? Нашего Исаева, например, там звали Штирлицем.

— Как научиться французскому поцелую?

— Когда целуетесь, представляйте, что Вы — француз, а перед Вами — жареная лягушка.

— Правда ли, что беременным нельзя засматриваться на Луну, чтобы ребенок не был лунатиком?

— Тогда уж лучше не засматривайтесь на Венеру.

— В моей квартире завелись мыши. Что мне с ними делать?

— Что хотите. Хотите — пирожки, хотите — суп.

— В каком месяце по народным приметам лучше играть свадьбу?

— На первом-втором. Во всяком случае, не позже седьмого-восьмого.

— По гороскопу я Телец. Какую мне искать спутницу жизни?

— Телку.

— Почему говорят, что “истина в вине”?

— Потому что в нынешние вина чего только не подмешивают.

— Какая разница между эротикой и порнографией?

— В эротике — одно “р”, а в порнографии — два.

— Что подарить теще на день рождения?

— Костюм для верховой езды с полным набором аксессуаров. А когда начнет примерять, позвоните “ноль-три”.

— Почему не исполнились предсказания Нострадамуса о конце света?

— Да у нас в России законы, и те не исполняются!

— Почему женщины стали носить такие прозрачные платья?

— Чтобы их не путали с трансвеститами.

— Как определить, где у мужчин находятся эрогенные зоны?

— Почаще приставайте к ним с подобными глупыми вопросами и запоминайте места, куда они Вас будут посылать.

— Почему в стране упала рождаемость?

— Потому что стали выращивать меньше капусты.

— Что такое “утечка мозгов”?

— Это когда мозги говорят человеку: “Тикай!”

— Где можно быстро и недорого изучить английский язык?

— Дома. Сядьте перед зеркалом, откройте рот, высуньте язык и изучайте, сколько влезет. У англичан точно такой же.

— На какой предмет сейчас в школе обращается особое внимание?

— На предмет своего воздыхания.

— Наша кошка часто приносит котят, а топить жалко. Что делать?

— Приучите кошку рожать в воде.

— Чем отличаются русские от новых русских?

— Русские в сексе оттягивают, а новые русские — оттягиваются.

— Я уже заказала бронированные двери и окна, но не знаю, как уберечься от насильников на улице?

— Закажите бронированный пояс верности.

— Как правильно наложить грим?

— Только не в штаны.

— Я люблю одного человека, но не знаю, хорошо ли будет переспать с ним?

— Переспать всегда лучше, чем недоспать.

— Почему российский орел с двумя головами?

— Они символизируют правых и левых, которые тянут в разные стороны.

— Чем отличается спикер от квакера?

— Тем, что спикер — спикает, а квакер — не квакает.

— Какая разница между Думой и дамой?

— У дамы одна задница, а в Думе — много.

— Правда ли, что большинство современных политики продажны?

— Нет. Они сильно упали в цене и временно сняты с торгов.

— Что означает “демократия”?

— Это сложное слово, которое происходит от слов “демос” — народ, и “красть”.

— Что такое “государственная арифметика”?

— Это когда любые действия ведут к отрицательному результату.

— Почему по Конституции можно избирать одного президента только на два срока?

— Потому что даже в России не наступают больше двух раз на одни и те же грабли.

— Чем отличается наш парламент от западных?

— В западных парламентах бывают всякие лобби, а у нас — одни твердолобби.

— О ком говорят “без царя в голове”?

— О тех, кто “с Лениным в башке и с Зюганом в руке”.

— Какой краеугольный камень платформы коммунистов?

— Тот, который они держат за пазухой.

— Что значит “жить по-ленински”?

— Лежать и сохнуть.

— Почему американцы опередили русских на Марсе?

— Потому что наша Дума даже Земельного кодекса еще не приняла, не говоря уж о Марсианском.

— Сейчас установлен новый праздник — “День национального согласия и примирения”. Каким образом его следует отмечать?

— В этот день нужно мешать белое с красным.

— Мне десять лет, а когда вырасту, я мечтаю стать президентом. Какое мне лучше получить образование?

— Философское. Тогда ты поймешь, что все это — чушь собачья.

— Почему многих бывших реформаторов привлекают сейчас к ответственности?

— Не уплатили налог с продажи России.

— Какие отрасли сельского хозяйства получили в современной России преимущественное развитие?

— Скотоводство и свиноводство. Куда ни посмотришь — кругом скоты да свиньи.

— Почему у нашего разгильдяйства конца не видно?

— Потому что “разгильдяйство” среднего рода.

— Сохранится ли в армии дедовщина при переходе на контрактную систему?

— Сохранится. Но в контракте будет оговариваться, куда идет служить солдат — в “деды” или в “салаги”.

— Коммунисты обещают разрушить мир насилья. А что они обещают взамен?

— Как что? Проклятьем заклейменный мир голодных и рабов.

— Почему Ленину удалось изнасиловать Россию?

— Потому что в процессе изнасилования он не забывал доводить ее до оргазма.

— Почему Сталин уничтожал своих единомышленников?

— Он рассуждал логически: раз они единомышленники, значит думают о том же самом, то есть об уничтожении своих соратников, в том числе и его.

— Возможна ли в России гражданская война?

— Гражданская — вряд ли. Но вполне возможна гражданско-товарищеская.

— Правда ли, что в случае прихода коммунистов к власти в магазинах опять будет фига с маслом?

— Да вы что?! Какое же при коммунистах может быть масло?

— Был ли Владимир Ильич Ленин педерастом?

— Нет, педофилом. Нас еще в школе учили, что Ленин любил детей.

— Что такое “чувство глубокого удовлетворения”?

— Это когда чувствуешь, что удовлетворение уже в печенках сидит.

— Что было раньше, яйцо или курица?

— Кур раньше не было, как и других продуктов. А вот яйца, помнится, чесали.

— Зачем нужна реклама?

— А это чтобы телевидение медом не казалось.

— Почему коты не спят по ночам?

— Потому что ночью тихо, никто петь не мешает.

— Правда ли, что капля никотина убивает лошадь?

— Правда. Поэтому сейчас больше ездят на машинах.

— Как понравиться девушкам?

— Соответствовать их нравственности.

— Что общего между студентом и долларом?

— И у того, и у другого курс со временем повышается. Но у доллара он повышается непрерывно, а у студента периодически.

— Раньше в трудные годы на Руси ели хлеб с лебедой. А теперь?

— Теперь едят хлеб с лабудой.

— Какая разница между девушкой и военнослужащим?

— Девушку ругают за отдание чести, а военнослужащего — за неотдание.

— Какой вид коммерции предпочитают русские?

— Хлебальниками торговать.

— Почему тараканы так быстро размножаются?

— Потому что они членистоногие.

— Если на садовом участке завелись вредители, как с ними бороться?

— Попробуйте политическое урегулирование.

— Можно ли обменять квартиру в Воронеже на равноценную квартиру в Москве?

— Можно, если доплатить разницу между стоимостью Воронежа и стоимостью Москвы.

— Как отлучить ребенка от груди?

— Смотря сколько лет Вашему ребенку, и от чьей груди Вы хотите его отлучать.

— Если народный целитель обещает лечить на расстоянии, как проверить, не шарлатан ли он?

— Если не шарлатан, то пусть и деньги берет на расстоянии.

— Возможно ли покорить девушку любовными чарами?

— Запросто. Наливаешь ей одну чару, другую чару, третью чару — и подруга твоя.

— Как лучше наложить косметику, чтобы привлекать влияние мужчин?

— Оттените веки лиловыми тонами, щеки освежите розовыми румянами, губы покрасьте в ярко-красный цвет, нос — в зеленый, а уши — в оранжевый. Всеобщее внимание Вам обеспечено.

— Как нужно ухаживать за машиной?

— У Вас странные вкусы. Но попробуйте для начала подарить цветы…

— Что делать, если ребенок все тащит в рот?

— Тщательно застегивайте ширинку.

— Как обеспечить самозащиту домохозяйке, если у нее нет газового пистолета?

— Носить с собой газовую плиту.

— Что делать, если в доме завелась нечисть?

— Попробуйте “Тайд”. Может, отчистится.

— Почему в рекламах тампонов и прокладок их поливают жидкостью голубого цвета?

— Чтобы показать, что ими пользуются аристократки с голубой кровью.

— Почему в России так любят латиноамериканские сериалы?

— Потому что только русская смекалка помогает отличить эти сериалы друг от друга.

— Как отличить натуральные камни от подделки?

— Стукните ими кого-нибудь по башке. От натурального камня должна вскочить шишка.

— Как можно увеличить свой бюст?

— Если очень тяжелый случай — увеличительным стеклом.

— Растет ли в России марихуана?

— Растет. Марихуана, в переводе с испанского — Иван-да-Марья.

— Что такое анальный секс?

— Это когда партнерша отказывается, говорит, что у нее болит голова, а Вы заставляете ее принять анальгин.

— Как и почему Архимед открыл в ванне новый физический закон?

— Ему поручили определить, из какого материала сделана корона, и тогда он обнаружил, что дерьмо не тонет.

— Как определить сексуальную совместимость?

— Проще всего — штангенциркулем.

— Что такое “посредственность”?

— Это когда человек живет по средствам

— Можно ли при общении с девушкой ковыряться в носу?

— Можно, если она любит такие ласки.

— Какой породы лучше заводить собак?

— Ездовых. Тогда можно сэкономить на бензине.

— Правда ли, что весь окружающий мир состоит из элементов таблицы Менделеева?

— Нет. Еще из криминальных элементов.

— Что такое евроремонт?

— Это чтобы сделать все, как у евреев.

— Каким моющим средством выгоднее всего пользоваться?

— Чужим.

— Чем отличается настоящая любовь от простого желания переспать с человеком?

— Настоящая любовь — это сложное желание переспать с человеком.

— Правда ли, что на мужчин возбуждающе действуют длинные дамские перчатки?

— Правда. Если ничего, кроме них, не надевать.

— Что такое “ток-шоу”?

— Это “напряжение-шоу”, поделенное на “сопротивление-шоу”.

— Почему СПИДом часто болеют наркоманы?

— Потому что иглой можно случайно проткнуть презерватив.

— Чем отличаются гимназия от обычной школы?

— Она дает углубленное гимняное образование.

— Можно ли использовать газеты вместо туалетной бумаги?

— Ни в коем случае. Современные газеты для этого слишком грязные.

— Я целый месяц консервировала овощи, а все банки полопались. Почему?

— Не волнуйтесь, это обычное явление. Сейчас в России банки часто лопаются.

— Чем отличается любовь с первого взгляда от брака по расчету?

— Ничем. Но по расчету сначала обдумывают, куда направить первый взгляд.

— Что будут носить женщины в этом сезоне?

— Свой крест.

— Почему современные девушки выставляют пупок наружу?

— Интересно, а каким образом выставлять его вовнутрь?

— У моей машины барахлит мотор. Что делать?

— Подождите, пока он прибарахлится.

— Можно ли в спорах перебивать учителей?

— Не советую. Ну, перебьете, а тела куда девать?

— Что такое “рожки да ножки”?

— Это муж и эффектная жена.

— Чем отличается непер от триппера?

— Триппер — это тройной непер.

— Может ли порядочная женщина зарабатывать своим телом?

— Может. И очень даже порядочно.

— Любите ли вы Аллу Пугачеву?

— Нет. Ни разу не приходилось.

— Можно ли в современной России нажить состояние?

— Запросто. И предынфарктное состояние, и состояние шока, и состояние стресса…

— Что сажать в этом сезоне на садовом участке?

— Попробуйте посадить самолет.

— Почему так часто рекламируют моющие средства?

— Для отмывания денег.

— Что делать, если на душе кошки скребутся?

— Срочно выпустить, а то начнут метить в каждом углу!

— Как можно попасть на эстраду?

— Можно помидором, можно яйцом, можно из рогатки…

— Почему пьяному море по колено?

— Потому что спирт легче воды.

— Меня бросила девушка. Что делать?

— Если хорошо бросила — встаньте, отряхнитесь и больше к ней не приставайте.

— Почему метеорологи стали так неточно предсказывать погоду?

— Кофейная гуща подорожала.

— Когда у людей крыша едет?

— Когда шарики за ролики катятся.

— Как заткнуть рот жене, если ей нравится орать на мужа?

— Попробуйте оральный вариант.

— Почему утонул “Титаник”?

— Слишком тяжелый фильм.

— Кто такой “дед Пихто”?

— Это отец папы Пихто.

— Почему на стоянке поезда нельзя пользоваться туалетами?

— Потому что их запирают.

— Можно ли жениться на проститутке?

— Можно, если не гулящая.

— Удобно ли ходить по улице в одних трусах?

— Очень удобно. Намного удобнее, чем напяливать на себя двое трусов.

— Почему зеленая форма считается защитной?

— Она позволяет замаскироваться в строю, одетом в такую же форму.

— Какая часть российского населения пьет водку?

— Процентов сорок. Остальные шестьдесят ее жрут.

— Почему сейчас женщины ходят в коротких юбках?

— Потому что без юбок милиция заберет.

ЗАГАДКИ

Маленький, удаленький, всю землю прошел, Красну Шапочку нашел.

(Маленький и удаленький Серый Волк)

Сидит девица в темнице, а коса на улице.

(Проститутка при задержании накладную косу потеряла)

Сто одежек, и все без застежек.

(Партия презервативов)

Поле не меряно, овцы не считаны, пастух рогат.

(В казахском стойбище побывали геологи)

Зимой и летом одним цветом.

(Голубые)

Сидит дед, в семь шуб одет. Кто его раздевает, тот слезы проливает.

(Переодетый оперативник)

Не лает, не кусает, а в дом не пускает.

(Часовой)

Без окон, без дверей, полна горница людей.

(Молодежь на дискотеке двери и окна вынесла)

Висит груша, нельзя скушать.

(Боксеры тренируются)

Два кольца, два конца, посредине гвоздик.

(Двое мужиков, скованных наручниками, пытаются их отомкнуть гвоздем)

Под соснами, под елками лежит мешок с иголками.

(Наркоманы в лесу забыли пакет со шприцами)

НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

Приметы, обычаи и обряды из старинного советского фольклора.

ЯНВАРЬ

1 ЯНВАРЯ. НОВЫЙ ГОД.

Ежели на Новый Год поздравляет Генсек — к голоду, а ежели Президент — к инфляции.

Коли на Новый Год небо мутное — утро будет муторное, а коли небо, как стеклышко — к урожаю стеклотары.

На Новый Год избыточная влажность — к выпадению в осадок.

Ежели под Новый Год урожай елок, после Нового Года будет урожай палок. На Новый Год мороз — к красному носу.

22 ЯНВАРЯ. ГОДОВЩИНА НАЧАЛА ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ.

Революционные морозы. На Революцию береги нос да уши.

На Кровавое Воскресенье сиди под кровом.

На Кровавое Воскресенье колют свиней.

ФЕВРАЛЬ

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ФЕВРАЛЯ. ДЕНЬ АЭРОФЛОТА.

Аэрофлот-Кривые-Дорожки.

Коли на Аэрофлота погода нелетная, то это надолго.

На День Аэрофлота ставь брагу — хорошо улетишь (или мягко сядешь).

23 ФЕВРАЛЯ. ДЕНЬ СОВЕТСКОЙ АРМИИ.

На Советскую Армию и у погоды шутки армейские.

Советская Армия с зимы рог сшибает, ежели не промахнется.

Ежели на Советскую Армию трава не зазеленеет — к дедовщине.

Ежели на Советскую Армию много звезд — к повышениям в званиях.

Армейский Пост: нельзя есть, пить, курить, отправлять естественные надобности, спать, лежать, сидеть, петь, играть на музыкальных инструментах, принимать и передавать какие-либо предметы и разговаривать с посторонними, кроме случаев, предусмотренных Уставом.

МАРТ

8 МАРТА МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЖЕНСКИЙ ДЕНЬ.

Ежели на Женский День бабы теплые, то и бабье лето будет теплое.

Коли на Женский День потекло, будет каждый месяц течь.

Ежели на Женский День в теплице тюльпаны распустились — к барышу, а ежели нет — к большим расходам.

18 МАРТА. ДЕНЬ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ.

На Парижскую Коммуну солнце землю парит.

На Парижскую Коммуну кошки спариваются (коммунятся).

Какова Коммуна, такова и весна: Коммуна красна — и весна красна.

21 МАРТА. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ БОРЬБЫ С РАСОВОЙ ДИСКРИМИНАЦИЕЙ.

Дискриминации-Грачевницы: Расовая Дискриминация черных грачей на Русь пригнала.

Борьба с Дискриминацией белый день с черной ночью уравняла (весеннее равноденствие).

На Борьбу с Дискриминацией черная земля из-под белого снега показывается.

ТРЕТЬЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ МАРТА. ДЕНЬ РАБОТНИКОВ КОММУНАЛЬНОГО ХОЗЯЙСТВА И БЫТОВОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ.

Бытовое обслуживание весны не делает.

Ежели на Коммунальное Хозяйство отопление отключили — к холодам.

Коли на Коммунальника и Бытовика хозяйство скользкое — к коммунальным и бытовым травмам.

27 МАРТА. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ТЕАТРА.

На Театра красят яйца и помидоры. (Дорого тухлое яичко к Театральному дню).

На Театра слякоть — к переходу на летнее время.

Театр весне третий звонок дает.

Ежели на Театра бугры обнажаются — будет много клубнички.

Ежели на День Театра сходить по-большому — к опере и балету, а ежели по-малому — к драме и комедии.

АПРЕЛЬ

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АПРЕЛЯ. ДЕНЬ ГЕОЛОГА.

Геолога-Распутника: начало таяния снегов.

На Геолога почки набухают, а на Советскую Молодежь — печень.

Геолог образец весны на пробу принес.

Геолог всякие ископаемые из-под снега открывает.

7 АПРЕЛЯ. ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ЗДОРОВЬЯ.

На Здоровье зима с весной здоровается.

Ежели на Здоровье с крыш потекло — и из носу потечет.

На Здоровье все чихают и говорят: “Будь здоров!”

На Здоровье грипп — к эпидемии гриппа.

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АПРЕЛЯ. ДЕНЬ ВОЙСК ПВО.

На ПВО из-за моря птицы и Русты летят.

На день ПВО дети начинают делать рогатки.

ПВО тучи разгоняет.

На ПВО сбивают первых мух.

12 АПРЕЛЯ. ДЕНЬ КОСМОНАВТИКИ.

На Космонавтику стриги зимние космы.

На Космонавтику не махайся, а то залетишь.

На Космонавтику дождь — к хорошему урожаю грибов на Марсе.

Ежели на Космонавтику небо ясное — к запуску очередной орбитальной станции.

ТРЕТЬЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АПРЕЛЯ. ДЕНЬ СОВЕТСКОЙ НАУКИ.

Советская Наука снега топит, реки вскрывает.

На Советскую Науку дубы распускаются.

Ежели на Науку тучи, то доктора наук будут тучные.

22 АПРЕЛЯ. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛЕНИНА.

На Ленина сажай чеснок — будет злой да вонючий.

Ежели в конце апреля холода — Ленин лютует, уходить не хочет; а ежели половодье — Ленин в разливе.

По Ленину предсказывают погоду: каков Ленин, таков и Октябрь.

Не все Ильичу Масленица, будет и пост номер один.

24 АПРЕЛЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ СОЛИДАРНОСТИ МОЛОДЕЖИ.

Молодежь-Рассадница: сеют рассаду капусты, сажают картошку, лук, морковь.

На Молодежь доят родителей.

Ежели на Солидарность Молодежи гроза, то молодежь будет с прибабахом.

ПОСЛЕДНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АПРЕЛЯ. ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ПОРОДНЕННЫХ ГОРОДОВ.

Города-Запрягальники: начинай готовить машину к техосмотру.

Весной и города породняются.

На Породненные Города начинай ловить рыбку из пруда.

Породненные Города горожан с огородами породняют.

МАЙ

1 — 2 МАЯ. ДЕНЬ МЕЖДУНАРОДНОЙ СОЛИДАРНОСТИ ТРУДЯЩИХСЯ.

На Первомай ни лужи, ни трудящиеся не просыхают.

После Первомая трудящиеся маются.

На Классовую Солидарность дети начинают играть в классики.

Ежели на Первомай похмелье — то до Победы.

Когда на Трудящихся сажают картошку, приговаривают: “Товарищ, верь, взойдет она…”

5 МАЯ. ДЕНЬ ПЕЧАТИ.

Печать полевые работы начинает.

Ежели на Печать журналисты зазеленели — к началу подписки.

На Печать и Радио утки гнездятся.

7 МАЯ. ДЕНЬ РАДИО И РАБОТНИКОВ СВЯЗИ.

Ежели Печать с тиражом, то Работник Связи с тарифом.

На Радио и Связь все живое радо в связь вступить.

На Радио и Связь натягивают антенны, ежели больше некого.

9 МАЯ. ДЕНЬ ПОБЕДЫ.

Ежели на Победу вечером темнеет — к салюту.

На Победу облака — к ветеранским заказам.

Ежели на Победу опять весна на белом свете — бери шинель, иди домой.

Ежели на Победу где-то далеко идут грибные дожди — в маленьком саду прямо у реки созреют вишни.

Коли на Победу танки в стаи сбиваются — к взятию Берлина.

18 МАЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ МУЗЕЕВ.

Пришел Музей — яровое сей: каковы Музеи, таковы и запасники.

На Музеи старые вещи от моли проветривают.

На Музеи ковры от пыли выбивают.

Ежели на Музеи грабители роятся — к ограблению музеев.

25 МАЯ. ДЕНЬ ОСВОБОЖДЕНИЯ АФРИКИ.

На Африку паши в поле, как негр.

На Африку белые люди загорать начинают.

Ежели Международная Солидарность Трудящихся теплая, то Африка с кормами.

28 МАЯ. ДЕНЬ ПОГРАНИЧНИКА.

Ежели на Пограничника с утра солнышко — к мордобою. А ежели дождик — тоже к мордобою.

На Пограничника сажай огурцы — будут зелеными да крепкими.

Ежели на Пограничника телевизор включить — к фильму “Государственная граница”.

ПОСЛЕДНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ МАЯ. ДЕНЬ ХИМИКА.

На Химика тучи — к кислотным дождям.

Коли на Химика погода ясная — хорошо уродятся нитраты, а коли ненастная — нитриды и фосфаты.

ИЮНЬ

1 ИЮНЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ЗАЩИТЫ ДЕТЕЙ.

На Защиту Детей мультики — к началу каникул.

Защита детям не помеха.

Дети в любой защите щелку найдут.

5 ИЮНЯ. ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ОХРАНЫ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ.

На Охрану Окружающей Среды сажают тыкву, помидоры и браконьеров.

У Охраны Окружающей Среды с одной стороны — Химик, с другой — Мелиоратор.

Если в кране нет воды на Охрану Окружающей Среды — к началу ремонтных работ.

На Охрану Окружающей Среды огород пропалывают, на Мелиоратора поливают.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮНЯ. ДЕНЬ МЕЛИОРАТОРА.

На Мелиоратора всяк оратор мелет.

На Мелиоратора реки мелеют.

Пришел Мелиоратор — клади зубы на прополку.

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮНЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКОВ ЛЕГКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ.

С легкой промышленности легко одеваются.

На Работника Легкой Промышленности поливают огороды и легкую промышленность.

На Легкую Промышленность даже редиска покраснела.

На Легкую Промышленность скотину легчат.

На Легкую Промышленность солнце — к урожаю легких промышленников.

ТРЕТЬЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮНЯ. ДЕНЬ МЕДИЦИНСКОГО РАБОТНИКА.

В ночь на Медработника собирают лекарственные травы, чтобы с Медработниками не связываться.

На Медработника поликлиника — от семи недуг.

На Медработника любая хворь — ОРЗ.

На Медработника с компьютером не работай — вирус занесешь.

Медицинский Пост: нельзя пить, курить, есть острое, соленое, жирное, употреблять крепкий чай и кофе.

ПОСЛЕДНЯЯ СУББОТА ИЮНЯ. ДЕНЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ И РАЦИОНАЛИЗАТОРА.

Изобретателя-Солнцеворота: пришел Изобретатель, солнце на зиму повернул, а лето на жару.

На Изобретателя и Рационализатора даже папоротник зацветает.

ПОСЛЕДНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮНЯ. ДЕНЬ СОВЕТСКОЙ МОЛОДЕЖИ.

Молодежь-Зеленая.

Советская Молодежь клубничкой славится.

Ветреная Молодежь того гляди, побьет рожь.

Молодежь дня украла, ночи прибавила.

На Молодежь расползаются короеды и спиногрызы.

ИЮЛЬ

ПЕРВАЯ СУББОТА ИЮЛЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ КООПЕРАЦИИ.

Кооперации-Покупалы: покупальские хороводы, покупальские игрища, совместные покупания.

На Кооперацию и пчела взятку несет.

На Кооперацию хорошая выручка — к рэкету.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮЛЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКОВ МОРСКОГО И РЕЧНОГО ФЛОТА.

Как работники речфлота окосеют, начинай покос.

На Работника Речфлота к реке не ходи — речники защекочут и в воду утащат.

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮЛЯ. ДЕНЬ РЫБАКА.

Рыбака-Наливы: озимь наливается.

От Рыбака уши вянут, а рожь колосится.

На Рыбака рыбачки икру мечут.

Ежели на Рыбака хорошо клюет жареный петух — сматывай удочки.

Ежели на Рыбака рыба косяками идет — к рыбнадзору.

ТРЕТЬЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮЛЯ. ДЕНЬ МЕТАЛЛУРГА.

На Металлурга готовь плавки.

На Металлурга молодежь едет в ночное — слушать “хэви металл”.

Пришел Металлург, асфальт расплавил.

Пришел Металлург стога метать на луг.

20 ИЮЛЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ШАХМАТ.

На Шахматы в любом поле мат (разгар полевых работ).

На Шахматы отлавливают карпов и каспаров.

ЧЕТВЕРТОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮЛЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКОВ ТОРГОВЛИ.

На Работника Торговли добры молодцы и красны девицы хлебальниками торгуют.

Ежели на Работника Торговли жара, поливают покупателей.

Работник Торговли ягодицы нарастил (начало сбора ягод).

Коли на Работника Торговли ясно — к подорожанию, а коли туман — к дефициту.

ПОСЛЕДНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ИЮЛЯ. ДЕНЬ ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА.

На Морфлота моряки разбивают об нос шампанское и спускают на воду.

На Морфлота боцман в воду помочился — конец купального сезона.

Ежели на Морфлота крысы со складов бегут — фирма пойдет на дно.

АВГУСТ

2 АВГУСТА. ДЕНЬ ВДВ.

Медовый-Десантник: десантники слетаются, как мухи на мед.

На Десантника начинают уборочную страду — убирают пострадавших.

Ежели на ВДВ небо в парашютах — к выпадению десантов.

На Десантника Волонтир — к “Зоне особого внимания”.

На Десантника с одуванчиков парашютики сдувают.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АВГУСТА. ДЕНЬ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКА.

На Железнодорожника продукты железно дорожают.

На Железнодорожника руководство ищет стрелочников.

Железнодорожник красное лето под откос пускает.

На Железнодорожника первый урожай перегоняют.

Ежели на Железнодорожника погнили плоды и ягоды — к урожаю плодово-ягодного.

ВТОРАЯ СУББОТА АВГУСТА. ДЕНЬ ФИЗКУЛЬТУРНИКА.

На Физкультурника огородники мышцы качают.

На Физкультурника жатва на старт, а лето — на финиш.

У Физкультурника культура — зерновая да зернобобовая.

Физкультурник капусту в вилки завивает, коли ему делать нечего.

Женщины, катаясь по полю, приговаривают: “Физкультурник — физкультурник, отдай мою силку на шест, на мотовило, на кривое веретено”.

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АВГУСТА. ДЕНЬ СТРОИТЕЛЯ.

На Строителя начальники строят умные морды.

На Строителя заморозки — к замороженному строительству.

На Строителя засевают озимые объекты.

Со Строителя носят закрытые наряды.

На Строителя объясняются многоэтажно.

ТРЕТЬЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АВГУСТА. ДЕНЬ АВИАЦИИ.

Яблочная-Авиация: собирают яблоки и другие плоды, осыпавшиеся во время воздушного праздника.

На Авиацию начинают налеты на садовые участки.

Ежели на Авиацию самолеты низко летают — к дождю.

Авиация-задери-хвосты: скот бесится, истребители котов донимают.

ПОСЛЕДНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ АВГУСТА. ДЕНЬ ШАХТЕРА.

Ежели Строитель с перестройкой, то Шахтер с забастовкой.

На Шахтера забастовка — к холодной зиме.

На Шахтера гриб на-гора идет.

На Шахтера начинай копать картошку — хоть мелкой, но до фига.

У молодежи на Шахтера посиделки — слушают забойную музыку.

27 АВГУСТА. ДЕНЬ СОВЕТСКОГО КИНО.

Успения-Кинозрителей.

Ежели на Кино артисты на юг потянулись — к фестивалю.

Советское Кино урожай снимает.

Паши, засевай, а урожай Кино покажет.

На Кино справляют Дожинки: догоняют и перегоняют Америку.

СЕНТЯБРЬ

1 СЕНТЯБРЯ. ДЕНЬ ЗНАНИЙ.

Наробраз-Нерукотворный: народные гуляния в школах, игрища в педагогических личинах и наробразинах.

На День Знаний с древа яблоки срывают.

На День Знаний сеют разумное, доброе вечное. И добавляют побольше удобрений.

На День Знаний первый звонок — к началу очередной школьной реформы.

На День Знаний поля лысеют.

1 СЕНТЯБРЯ. ДЕНЬ ДВИЖЕНИЯ НЕПРИСОЕДИНЕНИЯ.

На Неприсоединение уже не лето и еще не осень.

На Неприсоединение пролетарии всех стран соединяться перестают.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ СЕНТЯБРЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКА НЕФТЯНОЙ И ГАЗОВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ.

На Нефтяную и Газовую промышленность либо газовики под нефтью, либо нефтяники под газом.

Ежели на Нефтяника газовиком запахло — звони 04!

Ежели на Нефтяника по воде радужные круги — к демонстрациям “Гринписа”.

8 СЕНТЯБРЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ СОЛИДАРНОСТИ ЖУРНАЛИСТОВ.

На Журналиста-Солидарного соли огурцы.

На Журналиста лист желтеет.

На Журналиста золотая осень — к гонорарам.

На Журналиста холодно и сыро — к нездоровым сенсациям.

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ СЕНТЯБРЯ. ДЕНЬ ТАНКИСТА.

На Танкиста бабье лето начинается: баба как танк прет, ничем не остановишь.

На Танкиста консервируют грибы и овощи — будет, как в танке!

На Танкиста бронеподростки в стаи сбиваются.

ТРЕТЬЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ СЕНТЯБРЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКА ЛЕСА.

Праздник финансистов: каково дерево, таков и рубль. На Работника Леса большой прирост древесины — к инфляции, заморозки — к замораживанию финансов.

На Работника Леса в лесу собирают лесников.

Бабье лето от Танкиста до Леса.

27 СЕНТЯБРЯ. ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ТУРИЗМА.

Пришел Туризм, птиц на юг турнул.

Ежели на Туризм журавли улетают — к отсутствию журавлей.

Убирай картошку до Туризма, а то туристы сожрут.

Коли на Туризма ветер, туристы идут до ветру.

ПОСЛЕДНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ СЕНТЯБРЯ. ДЕНЬ МАШИНОСТРОИТЕЛЯ.

Ежели на Машиностроителя машины целуются — к большим расходам.

На Машиностроителя машины из строя выходят.

Начало сбора озимых запчастей.

ОКТЯБРЬ

1 ОКТЯБРЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ МУЗЫКИ.

На Музыку копают оркестровые ямы.

На Музыку мухи дохнут.

Начало осенних дискотек.

Ежели на Музыку много звезд — к хит-параду.

ПЕРВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ОКТЯБРЯ. ДЕНЬ УЧИТЕЛЯ.

На Учителя руби капусту — классная получится.

Коли на Учителя закручивать банки, на второй год останутся.

Ежели на Учителя училки разрезвились — к родительскому собранию.

Ежели на Учителя школу затопило — к началу отопительного сезона.

ПЕРВЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК ОКТЯБРЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ВРАЧА.

Пришел Врач — улетел грач.

На Врача прививают плодовые деревья.

На Врача листопад — к урожаю больничных листов.

7 ОКТЯБРЯ. ДЕНЬ КОНСТИТУЦИИ СССР.

На Конституцию СССР хочешь — жни, а хочешь — куй, все равно получишь.

На День Конституции отправляют конституционные надобности.

С Конституции СССР — начало застойной осени.

На Конституцию права — к обязанностям.

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ОКТЯБРЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКОВ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА.

Покрова-Сельского-Хозяйства: работники сельского хозяйства кроют друг дружку и сельское хозяйство.

Пришел Покров — все недостатки покроет.

Ежели на Сельское Хозяйство дожди — будут хорошо расти показатели, а ежели сухо — к приплоду передовиков.

Коли на Сельское Хозяйство лужи — работники будут луженые.

ТРЕТЬЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ОКТЯБРЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКА ПИЩЕВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ.

День поминовения павшего скота.

Пора цветения пищевых продуктов.

На Пищевую Промышленность романтики отправляются за синей птицей в мясной отдел.

На Пищевую Промышленность медведь начинает лапу сосать.

Коли Работник Сельского Хозяйства с серпом, то Пищевик с яйцами.

24 ОКТЯБРЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ООН.

Организации-Объединенных-Наций-Трепальницы: треплют лен.

Объединенные Нации по осени считают.

Ежли на ООН ветер с запада — к хрущевской оттепели, а ежели с востока — к пражской весне.

ПОСЛЕДНЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ОКТЯБРЯ. ДЕНЬ РАБОТНИКА АВТОТРАНСПОРТА.

На Автотранспорта автомобилисты в зимний транс впадают.

На Автотранспорта по первой пороше работники автотранспорта ловят зайцев. (С Автотранспорта зайцы линять начинают).

Ежели на Автотранспорта на остановке закурить — к приходу нужного автобуса.

Работник Автотранспорта у осени гайки закручивает, стрелки на зимнее время переводит.

НОЯБРЬ

7-8 НОЯБРЯ. ГОДОВЩИНА ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ.

Пришла Революция — всю грязь на улицы выплеснула.

На Октябрьскую Революцию тамбовские волки в стаи сбиваются.

Ежели на Революцию поутру коммунисты раскудахтались — к демонстрациям.

10 НОЯБРЯ. ДЕНЬ СОВЕТСКОЙ МИЛИЦИИ.

На Милицию гололед — к дорожно-транспортным происшествиям.

Коли на Милицию заметет, то на 15 суток.

На Милицию справляют посиделки.

На Милицию концерт — к Винокуру.

Милицейский Пост: нельзя пить за рулем.

10 НОЯБРЯ. ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ МОЛОДЕЖИ.

Молодежь-Непутевая: ни пройти, ни проехать.

Всемирная Молодежь — пора свадеб: всем миром поздравляют молодых.

Крутая Молодежь — к крутой зиме.

Лето запасает, Молодежь подъедает.

Где Молодежь, там и Милиция. Молодежь готовит саженцы, Милиция сажает.

17 НОЯБРЯ. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ СТУДЕНТОВ.

Пришел Студент — землю застудил.

Со Студента стужа — что ни день, то хуже.

На Студента едят студень.

Ежели Студент ветреный — к урожаю бананов.

19 НОЯБРЯ. ДЕНЬ РАКЕТНЫХ ВОЙСК И АРТИЛЛЕРИИ.

Незамужние девки приговаривают: “Артиллерия-артиллерия, накрой врага артогоньком, а меня молоду женишком”.

Артиллерия реки мостит, а Ракетные Войска показывают, где раки зимуют.

Артиллерия батареям команду дает: начинают топить по-зимнему.

ДЕКАБРЬ

22 ДЕКАБРЯ. ДЕНЬ ЭНЕРГЕТИКА.

Энергетик-Солнцеворот дня прибавляет.

Энергетик солнце на лето раскочегаривает.

Энергетические оттепели.

На Энергетика слушают воду: если вода в трубах отопления шумит — к теплу, а если нет — к холоду.

Ежели на Энергетика батареи чуть теплые, то и энергетики чуть теплые.

30 ДЕКАБРЯ. ДЕНЬ ОБРАЗОВАНИЯ СССР.

На образование СССР свадеб не играют, а то СНГ получится.

Сколько на СССР снега, столько на Движение Неприсоединения хлеба.

Образование СССР лесоповалом отмечают (рубят елки к Новому Году).

Начало зимних работ: зимой готовят телегу на своих знакомых.

КРОССВОРД “ЛЕСЕНКА — ЧУДЕСЕНКА”

По горизонтали: 1. Задняя часть чего-либо. 2. Место, куда советская власть завела страну. 3. Анальное отверстие (разговорн.). 4. Орудие труда аппаратчика. 5. Место, куда демократы завели страну. 6. Степень опьянения 7. Орган чувств. 8. Очень темное место (негритянск.). 9.Состояние российской экономики, финансов, социальной сферы. 10. Страшная вещь для ежей. 11. Жадина. 12. Пункт назначения (дружеск.). 13. Мужской половой орган. 14. Глухая провинция, дыра. 15. Женский половой орган. 16. Филейная часть. 17. Сексуально-скобяной анекдот без ручки. 18. Круп (коневодческ.). 19. Деталь для изготовления телевизора путем натягивания глаза. 20. Ответчик за все. 21. Центр тяжести, инерции. 22. Средство достижения успеха. 23. Дымоход заядлого курильщика. 24. Часть системы переработки сельхозпродукции. 25. Вместилище хитрости. 26. Обращение к даме в троллейбусе, автобусе, трамвае. 27. Место хранения мятой одежды. 28. Курдюк (овцеводческ.). 29. Мыслительный аппарат. 30. Корма (морск.). 31. Один из национальных и расовых признаков. 32. Важнейший аксессуар фотомодели. 33. Без окон, без дверей, полна огурцов.

По вертикали: 1. Объект педагогического воздействия. 2. Сторона строя, противоположная морде (военн.). 3. Состояние российской науки, техники, транспорта, правопорядка. 4. Персональное газовое оружие. 5. Лакомство для подхалимов. 6. Финансовый крах, банкротство. 7. Таз (медицинск.). 8. Стулопроизводящий агрегат. 9. Степень разрушения, разгрома. 10. Промежуточный пункт большинства технологических и социальных процессов. 11. Источник отходов. 12. Конечный пункт большинства технологических и социальных процессов. 13. Усидчивый чиновник. 14. Объект эстетического восхищения. 15. Любимый корм жареных петухов. 16. Степень оснащенности. 17. Место, рвущееся от работы. 18.Безвыходное положение, тупик. 19.Хвостовая часть (авиационн.). 20. Клизмоприемник. 21.Орган, поедающий любые предметы при достаточном их количестве. 22. Дополнение к очень голубым глазам. 23. Черная дыра (астрономическ.). 24. Точка приложения найденных приключений. 25. Туалетный ароматизатор. 26. Орудие труда фермеров по производству органических удобрений. 27.Точка опоры. 28.Индикатор опасности. 29. Весьма оригинальный подсвечник (гусарск.). 30. Объект приставаний банного листа. 31. 1 по горизонтали в родительном падеже множественного числа. 32. Левая половинка 14 по вертикали. 33. Звук, издаваемый задницей майского жука в полете.

Свои ответы вы можете посылать в № 12 по горизонтали.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Валерий Шамбаров
Подлинные мемуары поручика Ржевского

ПОДЛИННЫЕ МЕМУАРЫ ПОРУЧИКА РЖЕВСКОГО Очень даже документальная повесть

Часть первая РЯЗАНЬ ЗЛАТОГЛАВАЯ

1

2

3

4

Часть вторая ПОХОД НА МОСКВУ

Глава 1 НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА

Глава 2 ЗАПИСКИ РЯЗАНСКОГО РАЗВЕДЧИКА В МОСКВЕ

Глава 3 ФРОНТОВАЯ СТРАДА

Глава 4 У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ /Записки рязанского разведчика в Москве/

ГЛАВА 5 ОСТРОВ КРЕМЛЬ

ИХ ЗНАЛИ ТОЛЬКО ПО МАТЕРИ…

Глава 1 МЕСТО ВСТРЕЧИ ИЗВИНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Глава 2 ВОСТОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

Глава 3 НАСЛЕДИЛ В БУХАРЕ

Глава 4 ГОРЫ И ОРУЖИЕ

Глава 5 В ДЕБРЯХ ЗАГАДОЧНОЙ ИНДИИ

Глава 6 АХ, КАЛЬКУТТА, ЖЕМЧУЖИНА У МОРЯ!

Глава 7 ОДИНОЧНОЕ ПЛАВАНИЕ

Глава 8 ХОЖДЕНИЕ ПОД МУХОЙ

Глава 9 И ДЫМ ОТЕЧЕСТВА НАМ СЛАДОК И ПРИЯТЕН…

ПИСЬМА ИЗДАЛЕКА Историко-героическая повесть

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

ПИСЬМО ВТОРОЕ

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

ПИСЬМО ПЯТОЕ

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ

ПИСЬМО ВОСЬМОЕ

КОЛОНИАЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ Записанные из собственных уст доктора медицины Т.Т. фон Пихтшиссена в бытность его на службе при Ост-Индской и Вест-Индской компаниях

ЗАГАДКИ ДРЕМУЧИХ ДЖУНГЛЕЙ

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО

ДРЕВНЯЯ МАГИЯ

НА ПУТИ РЕФОРМ

ВЕЩАЯ ПТИЦА

ЗАРЯД КУПИДОНА

КЛИНИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ

КЛЯТВА ГИППОКРАТА

ТУРИСТИЧЕСКИЙ РАЙ

СТАРИННЫЕ СКАЗАНИЯ

1. Поединок

2. Любовь

3. Палач

4. Молитва

5. Источник

6. Принц и мужик

7. Мальчик-с-пальчик

8. Золушка

9. Принцесса и горошина

10. Сказка о мертвой царевне и семи богатырях

11. Спящая красавица

12. Новое платье короля

13. Сказка о стойком оловянном солдатике

14. Обувь

15. Часы

16. Самоубийца

17. Елка

18. Награда

19. Протест

20. Русская сказка

21. Пророчество

22. Нечисть

23. Учения

24. Спешка

25. Маг и волшебник

26. Город счастья

27. Спрос и предложение

28. Слава

29. Научная основа

30. Подвиг

31. Гонец

32. Критика

33. Степень фантазии

34. Икона

35. Кащей

36. Секреты волшебства

37. Трус и храбрец

38. Две принцессы

39. Откровение

40. Дракон

41. Производственная травма

42. Дороги прогресса

43. Вольная республика

44. Вериги

45. Рыцарь и смерть

46. Охота на ведьм

47. Остроумие

48. Экономия

49. Семейное счастье

50. Бессмертие

51. Кавалер

52. Пираты

53. Пещерная живопись

54. Отец

55. Кредит

56. Культура

57. Гуманист

58. Провожатый

59. Воля провидения

60. Инквизитор

61. Шкуры драконов

62. Муки творчества

63. Отставка

64. Голова

65. Конфуз

66. Авгиевы конюшни

67. Леший

68. Мода

69. Русалки

70. Эликсир жизни

71. Осада

72. Высокая цель

73. Статуя

74. Философия

75. Череп

76. Рабы

77. Напутствие

78. Весна

79. Викинги

80. Заколдованное место

81. Счастье

82. Демократия

83. Вопрос чести

84. Дисциплина

85. Омут

86. Молодое вино

87. Хроника смутных времен

88. Старинная легенда

89. Ворон

90. Мельницы

ЭТОТ СКАНДАЛЬНЫЙ АНДЕГРАУНД От смешного до великого

ПАУК Кажется, все-таки комедия, причем в одном действии

МЯСНИК ТОМСОН Пьеса в одном действии.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВЛАСТЕЛИНА Азиатская драма в двух действиях.

Действие первое

Действие второе

КРУГИ Шпионская история

ГРАЖДАНСКИЙ ДОЛГ Драмокомедия в двух действиях

Действие первое

Действие второе

РАССКАЗИКИ ПОД НАСТРОЕНИЕ

ПАЦИФИСТ

АЛЛЕЯ

ПОДВИГ

СЕКС И ПИЛОТКА

МАЛЕНЬКАЯ ВЕРА

ХОР

В ПРЕЗИДЕНТЫ — САМОГО АКТИВНОГО!

ИЗ ИСТОРИИ РОДНОГО КРАЯ (Посвящается сколько-то-летию города Рязани — впрочем, как и любым другим годовщинам прочих городов)

НАВСТРЕЧУ ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЙ ДАТЕ

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

ПРИРОДА НЕ ШУТИТ!

КАПИЩЕ

РАССКАЗИКИ О РЕВОЛЮЦИИ / Посвящается Д. Хармсу /

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ТЫСЯЧА ВОСЕМЬСОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ К очередной годовщине Отечественной войны 1812 года мы публикуем воспоминания ветерана этой войны, пенсионера и активного общественника, генерал-ефрейтора в отставке П. РЖЕВСКОГО.

РАЗНОЕ

СВЕТСКАЯ ХРОНИКА ОТ ПОРУЧИКА РЖЕВСКОГО

Офицерский кутеж

Деревенские забавы

Нетрадиционное решение

Народное мастерство

В дипломатических кругах

Дань возрасту

За родную природу

Есть женщины в русских селеньях!

Стихийное бедствие

Из жизни львиц

Смелая интрига

Чрезвычайное происшествие

Селекционер

Светская жизнь

Стратегический маневр

Здравствуй, племя молодое

Тонкий вкус

Наши ноу-хау

Маленькие радости

Народная игра

Международный вояж

Пикантный флирт

Загадки ночного неба

Реформы на местах

Оригинальное хобби

Трогательная любовь

Крупная неприятность

От всей души

Табель о рангах

Народная медицина

Воинская смекалка

Служитель муз

Строгий подход

Высокое мастерство

Успехи птицеводов

Сатисфакция

Молодецкая забава

Неравный брак

Плоды просвещения

Секреты красоты

Неожиданный пассаж

Жертвы оккультизма

Голубая кровь

Удар исподтишка

Армейская реформа

Удар по коррупции

Любо!

Хитрости коммерции

Деликатный подход

Из зала суда

Офицерская арифметика

Сенсационное открытие

Всепобеждающее чувство

Удачная покупка

Муки творчества

Новости из-за рубежа

Строго, но справедливо

Памятное мероприятие

Мудрость народная

Все по науке

Долгожданная находка

Вести из подполья

В деловых сферах

Фамильное проклятие

Русский самоучка

О пользе изящных искусств

Громкий процесс

Остроумный ответ

На поиски фольклора

Железная дисциплина

Находчивость помогла

Покаяние

Веселая пора

Неприятный казус

Плоды либерализма

На лоно природы

Криминальная хроника

Общественная деятельность

Тонкости юриспруденции

Закордонная интрига

Хитрая выдумка

Научное обоснование

Новости села

Смелое искусство

Таланты и поклонницы

Рациональный подход

Коммерческий альянс

Дерзкий эксперимент

В кабинете министров

Исторические гипотезы

Тяжкий проступок

Двигатель торговли

К полному равенству

Семейный союз

Дань моде

Новый профиль

Трогательный роман

За здоровый образ жизни

Верность призванию

Счастливый отец

Роковая страсть

Народный целитель

Туристический сервис

Прогрессивные методы

Загадочная находка

Высокое искусство

Трудами праведными

О вреде пьянства

Новости боевой и политической

Отличный результат

Передовая техника

В поисках милосердия

В предвыборной борьбе

Чем мы хуже?

Богатства наших недр

Торжество демократии

К заморским берегам

Новое в бракосочетании

Маленькие шалости

Несправедливое обвинение

На страже морали

Потомственное ремесло

Конфуз в высшем свете

Удар по апартеиду

Пути к совершенству

Из следственных органов

Народные гуляния

Вести из-за океана

Чужеземная диковинка

Верность традициям

Победа дарвинистов

Новости спорта

Долой антисемитов!

Фу, как некрасиво!

Высокая мода

Невольники чести

Провинциальная драма

В защиту прав потребителей

Трудный ребенок

К родимым истокам

Объявления

ПОРУЧИК РЖЕВСКИЙ ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ…

ЗАГАДКИ

НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

ЯНВАРЬ

ФЕВРАЛЬ

МАРТ

АПРЕЛЬ

МАЙ

ИЮНЬ

ИЮЛЬ

АВГУСТ

СЕНТЯБРЬ

ОКТЯБРЬ

НОЯБРЬ

ДЕКАБРЬ

КРОССВОРД “ЛЕСЕНКА — ЧУДЕСЕНКА”