Грех Каина

Острые семейные конфликты на примерах подлинных уголовных расследований

Алексей Ракитин

Ярость настойчивого человека

Около 5 часов вечера 1 декабря 1924 г., в понедельник, сразу после захода Солнца, на юго-западе небольшого немецкого городка Хайгер вспыхнул особняк, в котором проживал вместе с членами семьи один из наиболее уважаемых членов местной общины Фриц Ангерштейн (Fritz Heinrich Angerstein), управляющий расположенного за городом известнякового карьера. Соседи, увидев пламя, бросились к зданию, а им навстречу буквально упал с высокого крыльца хозяин дома. Он был окровавлен и едва мог говорить…

Так начался один из самых удивительных и интригующих сюжетов в криминальной истории Германии, полный неожиданных поворотов, обмана и пугающих тайн. До сих пор некоторые обстоятельства случившегося ясны не до конца, чему способствуют обстоятельства как субъективного, так и объективного характера, о которых предстоит сказать особо.

Тяжело раненый хозяин виллы ещё до прибытия полиции сообщил соседям, что дом подвергся вторжению большой группы налётчиков, намеревавшихся, видимо, совершить грабёж. Дом Ангернштейна являлся не только местом его проживания, но и управляющей конторой предприятия, которым тот руководил. Весь первый этаж здания представлял собою офис, в котором среди прочих кабинетов находилась и касса. Нападавших было гораздо более десятка, по мнению Ангерштейна в доме побывали человек 15–25. Фриц был ранен в самом начале, нападавшие бросили его на пол и он притворился мёртвым, что и спасло ему, видимо, жизнь. Преступники, совершив поджог, уехали, по-видимому, на грузовой автомашине, во всяком случае, Ангерштейну казалось, что он слышал звук запускаемого мотора. Кроме того, исчез грузовик, принадлежавший компании и находившийся у дома Ангерштейна, хотя в ту минуту Фриц не мог сказать, угнана ли машина, или же на ней уехал кто-то из работников…

Фриц Ангерштейн в больнице.

Сообщение о грабителях вызвало настоящий переполох в городе. Хайгер был небольшим городком с населением чуть менее 10 тыс. человек, расположенным в гористой местности в земле Гессен, в западной части Германии. Населенный пункт был построен в живописной долине, окруженной со всех сторон склонами, поросшими густыми хвойными лесами, которые прорезали многочисленные ручьи и речки. Хотя район Хайгера находился в самом сердце Европы, там было где спрятаться…

Полицейские отделения в ближайших населенных пунктах — Брайтшайд, Дилленбург, Бурбах — были оповещены и приведены в состояние полной готовности. А для усиления полиции Хайгера и проведения масштабной поисковой операции к месту преступления были направлены полицейские подразделения из более отдаленных мест. В частности, в течение часа прибыл взвод полиции из Ветцлара (Wetzlar), города в 30 км. на юго-восток от Хайгера. Ещё один взвод с двумя пулемётами приехал на грузовиках из Зигена (Siegen), города примерно в 10 км. к северо-западу. В течение вечера и ночи полицейские силы продолжали прибывать. С их помощью началось масштабное прочёсывание местности и осмотр городских строений.

Подобной реакции властей удивляться не следует, ведь речь идёт о Германии 1924 года! Время с момента окончания Первой мировой войны (т. е. с ноября 1918 г.) прошло в Германии под знаком острой классовой борьбы и крайней непримиримости враждующих сторон. За год до описываемых событий, в ноябре 1923 г., Адольф Гитлер с сотоварищами-фашистами предпринял попытку государственного переворота, вошедшую в историю под названием «Пивной путч». А на 7 ноября 1924 г. «кремлёвские мечтатели» из Москвы запланировали уже коммунистический переворот. Правда, в последнюю минуту от него пришлось отказаться, но ценные кадры «экспортёров революции» никуда из Веймарской республики уезжать не спешили. Хотя 1924 г. стал для Германии годом стабилизации и окончания весьма болезненного для экономики и населения экономического кризиса, классовая борьба в стране не утихала: ветераны минувшей Мировой войны из «Стального шлема» били таких же ветеранов из коммунистического «Союза Спартака», те в свою очередь били ветеранов в коричневых рубашках из числа членов немного попритихшей нацистской партии, а «коричневорубашечники» избивали, когда могли, первых и вторых. Разумеется, все они дружно били социал-демократов и с упоением дрались с полицией. Преступность политическая шла рука об руку с тривиальной уголовщиной, так что порой невозможно было понять, когда же преступления действительно совершались на почве идеологических разногласий, а когда такого рода разногласия лишь маскировали тривиальную уголовщину. Грабежи, убийства, террор, разного рода акции устрашения являлись буднями Веймарской республики того времени и именно поэтому рассказ о 15 или 25 грабителях, напавших на дом управляющего крупным предприятием, никому не показался фантастическим или нереальным.

Это Германия! И тогда там было возможно всё…

В ноябре 1923 г. национал-социалисты Гитлера и Рема предприняли попытку государственного переворота, вошедшую в историю под названием «пивной путч». Слева: один из моментов путча. Справа: пивная «Бюргербройкеллер», являвшаяся местом встреч нацистов и сочувствующих им лиц.

Осмотр городских строений, проводившийся полицией вплоть до утра 2 декабря, ничего существенного не дал. Точнее сказать, его существенный результат заключался как раз в том, что ничего значимого для расследования обнаружить не удалось. Следов нападавших или чего-то подозрительного, что можно было бы связать с трагическими событиями в доме Ангерштейна, обнаружено не было. Правда, вне границ города, примерно в 2 км. по дороге в сторону Дилленбурга (т. е. на восток от Хайгера) был найден брошенный грузовик, принадлежавший, как оказалось, той самой компании, которой управлял Фриц Ангерштейн. Причина, по которой машину оставили у дороги, представлялась неясной. Грузовик находился в исправном состоянии и хотя в его баке было совсем мало топлива, машина могла ещё какое-то время двигаться. Никаких следов, указывающих на пребывание в машине либо возле неё группы людей, найдено не было.

Последующее расследование показало, что накануне — т. е., 1 декабря, — грузовик видели стоящим у дома Ангерштейна. Принимая во внимание, что раненый хозяин дома до того, как потерял сознание успел сообщить о работавшем автомобильном двигателе, представлялось вполне возможным, что именно на этой машине скрылись преступники. Скорее всего, они покидали грузовик по-одному, выпрыгивая на ходу из кузова; в противном случае трудно было понять, как пара десятков мужчин сумела уйти в лес, не оставив множества следов на мягком грунте.

В самом грузовике, как отмечено выше, ничего подозрительного найти не удалось — ни следов крови, ни орудий преступления, ни каких-то подозрительных предметов. В общем, почему грузовик оказался там, где его нашли, понять в первые дни расследования не представлялось возможным…

В процессе осмотра городских строений и опроса жителей были получены сообщения о подозрительной группе или группах неустановленных лиц. Некоторые из горожан утверждали, будто видели группу из 7—10 человек, двигавшихся в колонне по-одному и явно старавшихся не привлекать к себе внимания. Один человек сообщил о большой подозрительной группе мужчин («человек 25»), прошагавшей мимо него в конец улицы и далее ушедшей в сторону леса. Нашёлся свидетель, который вроде бы видел, как большая группа мужчин после короткого разговора на пустыре разошлась в разные стороны, разделившись на пары. Были также получены сообщения о неких группах незнакомцев числом в 3–5 человек, которые двигались непонятно откуда непонятно куда…

В общем, горожане что-то видели, но не знали толком, что же именно. Жители Хайгера были явно напуганы событиями последних часов и пребывали в состоянии, близком к паническому.

Что же происходило в это самое время возле горящего дома? Борьба с огнём с последующей «проливкой» здания продолжалась около полутора часов, её успешному исходу очень помогло то обстоятельство, что Хайгер хотя и был небольшим городком, имел тем не менее прекрасную пожарную команду, которая и выполнила своё дело на «отлично». Пожарные во время перемещений по дому сделали первые пугающие открытия, обнаружив залитые кровью трупы сначала на первом этаже, а затем и на втором. Первоначально казалось, что в доме находятся тела 7 человек, но в последующем, когда детективы криминальной полиции и криминалисты приступили к разбору мусора и провалившихся чердачных перекрытий, стало ясно, что трупов 8.

Едва только стало ясно, что дом Фрица Ангерштейна явился местом весьма кровавого и жестокого преступления, в Хайгер были приглашены крупные специалисты в области криминалистики, такие как, Георг Попп, руководитель Института судебной химии и микроскопии из Франкфурта-на-Майне, и профессор Кёльнского университета Гюстав Доне. Оба преодолели весьма значительное расстояние для того, чтобы принять участие в расследовании, которое с самого начала обещало стать очень необычным. Достаточно сказать, что Попп приехал из Франкфурта, удаленного от Хайгера более чем на 90 км., а Доне проделал путь и того больше (до Кёльна от места преступления более 100 км.).

Помимо упомянутых специалистов, к обследованию полусгоревшего дома было привлечено большое количество — около 15 человек — других специалистов: электриков, водопроводчиков и судебных медиков. Поскольку силами небольшого отдела полиции в Хайгере провести полноценное расследование столь серьёзного преступления представлялось весьма проблематичным, на помощь местным полицейским прибыл целый десант детективов криминальной полиции из других городов земли Гессен (Вецлара, Марбурга и Франкфурта). Их общее число достигало дюжины.

Поскольку в первые часы и дни имелись основания подозревать политическое преступление, то подтянулись и сотрудники политической полиции. Правда, потенциал последней не следует преувеличивать — «охранка» Веймарской республики была чрезвычайно слаба. Достаточно сказать, что численность всего отдела политического сыска, занимавшего обслуживанием Франкфурта-на-Майне — а это, секундочку, в 1925 г. был город с населением в 470 тыс. человек! — составляла всего 23 человека. И эти люди боролись со всем спектром политических экстремистов — от национал-социалистов, до коммунистов и анархистов. В общем, политическая «охранка» мало могла помочь криминальной полиции, но тем не менее, на первом этапе расследования поучаствовала и она.

Итак, что же удалось выяснить при расследовании по горячим следам?

Конструктивно дом Фрица Ангерштейна представлял собой 2-этажное капитальное строение с большим подвалом и чердаком, частично переоборудованным под мансардное помещение. К домовому владению относился и участок земли в 15 «соток». Возле дома была устроена оранжерея, высажены кусты шиповника и роз. Фриц Ангернштейн въехал в этот дом ещё летом 1917 г., получив должность управляющего известняковым карьером (о жизненном пути этого человека чуть ниже будет сказано особо). Фактически вилла являлась служебной площадью, оплачиваемой из бюджета предприятия, Фриц не являлся её владельцем. Постоянно в доме проживали Фриц Ангерштейн, его жена Кетэ, в девичестве Барт, тёща Катарина Барт, свояченица (сестра жены) Элла Барт и домработница Минна Штоль. У Фрица и Кетэ детей не было, хотя они и состояли в браке 13 лет.

В подвале здания находились подсобные помещения: большая кладовая для продуктов, разделенная на несколько секций (для картофеля, круп, мяса и масла), столярно-слесарная мастерская, бойлерная, комната для сельхозинвентаря и складом для дров. Последние два помещения имели отдельный вход с улицы. В бойлерной была обнаружена убитая овчарка, со следами трёх ударов топором на голове и одним — на шее. Собака принадлежала хозяину, прошла необходимую дрессуру и использовалась для охраны во время отсутствия Фрица. По делам службы ему приходилось проводить много времени в разъездах, посещая известняковый карьер за городом, цементный завод, отделения различных банков и офисы заказчиков — эти места были удалены друг от друга на значительное расстояние. Поскольку в большом доме женщины подолгу оставались одни, а время было очень неспокойным, желание обеспечить их охраной выглядело вполне понятным.

Однако, получалось, что в минуту опасности сторожевой пёс своей главной задачи не выполнил. Убийство его рождало определенное недоумение, связанное с тем, что на овчарке оказался ошейник и поводок. Кто и когда одел поводок? Кто привёл собаку в подвал? И, наконец, почему натасканный на борьбу с вооруженным человеком пёс позволил себя зарубить?

Впрочем, главные открытия были сделаны детективами на вышележащих этажах.

Первый этаж представлял собою офис: приёмный зал, перегороженный стойкой, позади которого располагались кабинет Ангерштейна, бухгалтерия с небольшим чуланом [там хранился архив предприятия] и помещение кассы. Также на первом этаже была оборудована уборная. Под лестницей находилась большая — на 40 крючков, — вешалка. По рабочим дням первый этаж использовался как контора: сюда доставлялась почта, здесь проводились совещания, выплачивалась зарплата работникам и т. п. Окна первого этажа во время его осмотра полицией оказались закрыты снаружи ставнями и эта деталь, как скоро станет ясно, имела большое значение для правильной реконструкции картины случившегося.

В кабинете Ангертштейна оказались найдены четыре мужских трупа, сильно обгоревшие и имевшие рубленые и колото-резаные раны в области головы и шеи. Погибшими оказались Рейнхольд Дитхардт (Reinhold Diethardt), Хейнрих Киль (Heinrich Kiehl), Алекс Гейст (Alex Geist) и Руди Дарр (Rudi Darr). 44-летний Дитхардт работал у Ангерштейна бухгалтером, он был убит шестью ударами топора в голову и шею, кроме того, у него были разрезаны, очевидно, ножом, ухо и кожа на скуле слева. Удары были нанесены с большой силой и причинили жертве тяжкие повреждения, лезвие топора не только пробило кости свода черепа, но и проникло в толщу мозга на глубину до 4 см. Первые два удара были нанесены по затылку когда мужчина находился в вертикальном положении, последующие явно наносились после падения тела на пол. Никаких защитных ран на теле жертвы не оказалось. Представлялось очевидным, что Рейнхольд Дитхардт был застигнут врасплох и сопротивления оказать не успел. Тяжесть ранений оказалась такова, что мужчина сразу же лишился сознания и умер в течение очень короткого времени с момента нанесения первого удара.

Хейнрих Киль работал секретарём Фрица Ангерштейна. Это был молодой, крепкий мужчина в возрасте 28 лет. На его теле были обнаружены следы по меньшей мере 8 ударов топором, кости черепа оказались раскрошены на большое число осколков. Точное число ударов подсчитать представлялось почти невозможным — их могло быть и 8, и 10, и даже более десятка. Данная неопределенность была связана с тем, что все повреждения оказались локализованы на сравнительно небольшой площади головы — на затылке и справа сзади. Ясно было только, что удары наносились как лезвием топора, так и его обухом. Хейнрих Киль также не оказал сопротивления и умер в течение нескольких минут с момента травмирования.

Алекс Гейст являлся садовником и по совместительству — разнорабочим. Очень сильный физически, он при необходимости выполнял по дому мелкий ремонт и тяжёлые работы, вроде разгрузки угля, который использовался для обогрева и топки печей, и т. п. Гейст был убит топором в той же манере, что Дитхардт и Киль — ему нанесли большое количество ударов по голове сзади, примерно 5–6 или больше, что привело к открытой черепно-мозговой травме. Также имелся длинный ножевой порез в основании шеи. Нападение, по-видимому, явилось для Гейста неожиданным и он не предпринял никаких мер самозащиты.

Его помощник Руди Дарр, в отличие от садовника, не успел даже переоблачиться в рабочую одежду. По-видимому, Руди убили сразу при появлении возле дома. Ему было нанесено не менее дюжины ударов топором — как лезвием, там и обухом — причём часть ударов пришлась на плечи, чего не отмечалось при убийствах других людей, найденных на первом этаже. Ожесточение, с которым рубили Руди Дарра, заставляло подозревать, что убийца опасался этого молодого и рослого мужчину более остальных. Из четверых убитых, тела которых оказались сложены в кабинете Ангерштейна, садовник и его ученик были самыми рослыми и сильным. Тем не менее, они подобно остальным жертвам, оказались застигнуты врасплох и не оказали убийце сопротивления.

Дом, явившийся местом массового убийства, сильно выгорел от пожара и впоследствии был снесён.

На полу в углу кабинета был найден заряженный револьвер, принадлежавший, как стало ясно позднее, Фрицу Ангерштейну. Другой револьвер хозяина дома оказался найден под лестницей, ведущей в подвал. Из пистолетов не стреляли, гильз или пулевых отверстий на месте преступления найдено не было.

Уже при первоначальном осмотре тел на месте их обнаружения судмедэксперты обратили внимание на то, что трупы Дитхардта и Киля имели намного более выраженное трупное окоченение, нежели тела двух других жертв — Алекса Гейста и Руди Дарра.

Трупное окоченение начинает развиваться с жевательной мускулатуры, приводящей в движение челюсти, примерно через 2 часа после наступления смерти и опускается сверху вниз, т. е. от головы к икрам. Примерно через 12 часов с момента смерти тело оказывается сковано окоченением полностью. Снятие трупного окоченения начинается примерно через 2–3 суток и происходит в обратном порядке, т. е. те части тела, которые оказались скованы последними, обретают подвижность первыми (надо оговориться, что так следует из т. н. теории Нистена, которая признаётся не всеми судебными медиками). На скорость развития и степень выраженности трупного окоченения влияют различные факторы: температура окружающей среды (в тёплом помещении процесс растягивается), тип сложения умершего (у лиц атлетического сложения трупное окоченение более выражено) и т. п. Наличие в теле некоторых ядов (т. н. деструктивных) способно заметно исказить классическую картину развития трупного окоченения, что может служить своеобразным индикатором отравления. Причина трупного окоченения не вполне ясна до сих пор, на сей счёт существует несколько гипотез (как-то: патологические импульсы умирающей нервной системы, свёртывание мышечного белка под воздействием молочной кислоты и пр.). Но независимо от природы этого явления, степень выраженности трупного окоченения и его распространение по группам мышц, несут важную с точки зрения судебной медицины информацию. Каким бы ни был пол и возраст умершего, развитие процесса окоченения и его последующее снятие развиваются одинаково, что позволяет судебным медикам довольно точно судить о времени наступления смерти.

То, что тела Дитхардта и Киля находились в состоянии полного окоченения, свидетельствовало о наступлении смерти за 12 и более часов до момента их осмотра судебными медиками. Поскольку осмотр проводился примерно в 21 час, получалось, что потерпевшие были убиты ранее 9 часов утра. Как быстро выяснили сыщики, оба канцелярских работника покинули дома, в которых проживали, в своё обычное время, рано утром. В доме Ангерштейна они должны были появиться в интервале от 7 до 7:30. А сие означало, что оба были убиты сразу или почти сразу по прибытии на рабочие места.

А вот с садовником и его помощником картина выглядела иначе. Судя по степени трупного окоченения Гейста и Дарра, они были убиты гораздо позже — за 6–8 часов до осмотра судебными медиками. Это передвигало время наступления их смерти к полудню и даже послеобеденным часам. Если грабители вломились в дом ранним утром и сразу же убили секретаря и бухгалтера, то почему они продолжали оставаться на месте преступления ещё долгие часы, рискуя привлечь к себе внимание? Ведь 1 декабря являлся рабочим днём, в контору могли явиться самые разные люди: рабочие каменоломни и цементного завода, которыми управлял Ангерштейн, почтальоны, курьеры и пр. Наконец, посторонних людей могли заметить соседи. Таинственные грабители сильно рисковали уже тем, что не открыли ставни на окнах первого этажа, т. е. там, где находились помещения конторы. Для рабочего дня подобное выглядело весьма подозрительно, удивительно даже, что никто из окрестных жителей не обратил на эту деталь внимания. Попадись среди соседей или проезжавших мимо жителей Хайгера какой-нибудь особо бдительный гражданин с хорошим зрением — и эта небрежность могла выйти грабителям боком.

В свете первичных выводов судмедэкспертов получалось, что грабители помимо серьёзной ошибки, связанной с не открытием ставен, допустили и другую, более важную — они надолго остались на месте преступления.

Кабинет в котором находились тела убитых, сильно выгорел, однако, отнюдь не полностью. Как впоследствии выяснили пожарные эксперты, изучавшие состояние здания, первоначально разгоревшийся огонь практически затух из-за отсутствия притока воздуха. А притоку воздуха помешали закрытые ставни на окнах и плотно притворённая дверь. Поэтому после первоначального яркого пламени, уничтожившего легко воспламенявшиеся предметы (бумаги на столе, мебельная обивка, тюль и шторы на окнах), интенсивность горения понизилась, огонь притух и дал сильную копоть. Это позволило сделать криминалистам очень интересное открытие: на полу остались следы крови, появившиеся в силу волочения трупов. Тела Дитхардта и Киля перетащили волоком в кабинет Ангерштейна из приёмного зала, где оба служащих и были убиты. Для чего это было проделано, понять не представлялось возможным. Можно было только догадываться, что же хотели скрыть нападавшие, занимаясь подобными перемещениями мёртвых тел…

Приёмный зал также был повреждён огнём, но в значительно меньшей степени, нежели кабинет Ангернштейна. Очевидно было, что очагом возгорания являлся именно кабинет.

Остальные комнаты первого этажа пострадали от огня ещё меньше. При всём том, на первом этаже отчётливо ощущался запах бензина — так бывает в том случае, если более-менее заметные количества топлива не сгорят. Очевидно было, что пожар на первом этаже толком не разгорелся, хотя поначалу не совсем было ясно что же именно помешало огню.

Последующий тщательный осмотр помещений всё разъяснил. Оказалось, что трубы водной разводки в уборной были размонтированы и при повороте вентилей вода с сильным напором начинала заливать пол. Именно обильное поступление воды и способствовало тому, что огонь на первом этаже причинил повреждения сравнительно незначительные, во всяком случае, его воздействие оказалось куда менее разрушительным, нежели на втором этаже и чердаке.

Однако, данное обстоятельство рождало новые вопросы: кто и когда размонтировал трубы? с какой целью это было проделано? поскольку соединения труб нельзя было разобрать голыми руками, а слесарного инструмента в помещении уборной не оказалось, то куда же исчез инструмент, использованный для этой работы?

Дальнейший осмотр дома привёл к обнаружению новых трупов. Второй этаж, как было сказано, использовался в качестве жилого. Там находились, выражаясь современным языком, три квартиры. Самую большую из них — из трёх жилых комнат и совмещенной с ванной уборной, занимала чета Ангерштейнов (Фриц и его жена Кетэ). Две других, поменьше, отводились Катарине и Элле Барт, матери и младшей сестре Кетэ. Эти квартиры представляли из себя спальни с отдельными ванными комнатами и уборными. Также на этаже находилась кухня. Приготовленную там пищу подавали в гостиную в квартире Ангерштейнов, где обычно по вечерам собирались родственники.

Комнаты второго этажа выгорели гораздо сильнее, чем первого. Этому способствовали объективные причины — как обилие мягкой мебели, так и отсутствие на окнах ставен. Последнее привело к свободному поступлению уличного воздуха после того, как в части окон лопнули от жара стёкла. Данное обстоятельство эффективно поддержало горение. Пожарные, опасаясь падения потолочных перекрытий, обрушили часть стропил и чердачного настила, поэтому после окончания тушения пожара из квартиры Ангерштейнов можно было видеть ночное небо.

В спальне четы Ангерштейн под грудой мусора и углей была найдена Кетэ, жена Фрица, точнее, её сильно обгоревшие останки. От кровати, в которой находилось тело, мало что осталось, однако часть постельного белья и матраса, оказавшиеся под телом, от огня почти не пострадали. Они оказались сплошь пропитаны кровью, так что факт жестокого убийства сомнений не вызвал. Тело Кетэ, как было сказано, сильно обгорело, но его исследование судебными медиками принесло некоторый результат. Удалось установить, что для убийства женщины был использован нож (в отличие от топора, которым были убиты мужчины этажом ниже). Кетэ получила по меньшей мере 18 ножевых ранений — и это только то, что смогли обнаружить эксперты. Данная деталь не оставляла сомнений в чрезвычайной ярости нападавшего.

В комнате по другую сторону от лестницы, которую занимала Катарина Барт, был найден её труп, также подвергшийся значительному разрушению огнём. Катарина, крупная и крепкая 61-летняя женщина, оказалась зарублена сильными ударами топора, подобными тем, что имелись на телах мужчин, найденых на первом этаже. Как показал последующий судебно-медицинский осмотр, раны располагались как на передней стороне торса Катарины, так и на задней, а кроме того, на голове. Женщина явно пыталась закрыться от нападавшего — два удара пришлись в область левого плеча со стороны спины и ещё один — между лопаток. Возможно, жертва пыталась убежать или опустилась перед преступником на колени, наклонив голову. Катарина Барт явилась первой жертвой, про которую можно было уверенно сказать, что она видела нападавшего.

В другой комнате, точнее, небольшой квартирке, занимаемой Эллой Барт, оказался найден труп последней. Тело находилось в ванной комнате и не пострадало от огня. Этот угол здания в силу некоей специфики распространения пламени, вообще остался практически не тронут пламенем. Картина убийства Эллы Барт резко отличалась от того, что криминалисты, судебные медики и детективы видели в других местах. 18-летняя девушка оказалась облачена в тёплый халат, поясок которого остался затянут. Эта деталь свидетельствовала о том, что убийца не пытался обнажить жертву и посягательство его не носило сексуального характера. Тело было аккуратно уложено на пол между ванной и стеной, а кроме того, сверху его прикрыли двумя полотенцами. Не вызывало сомнений то, что ванная комната явилась местом убийства — на это явственно указывали сохранившиеся на кафельном полу обильные потёки крови. Но явная упорядоченность места убийства сбивала с толку. Убийца — кто бы он ни был! — проявил к своей жертве странное сострадание и уважение, разумеется, в том смысле, в каком о «сострадании» и «уважении к трупу» можно говорить применительно к такого рода бесчеловечному преступлению.

Элла Барт была убита очень «экономно» с точки зрения трудозатрат убийцы. Ей было нанесено всего три удара топором в голову, прямо в лоб. Удары наносились с большой силой, лезвие каждый раз пробивало лобные кости (самые толстые кости человеческого скелета!) и глубоко входило в мозговое вещество. Первый же удар не оставил Элле шансов на спасение, она умерла в течение нескольких минут с момента начала нападения. Судебно-медицинская экспертиза показала, что девушка не подвергалась сексуальному насилию, однако не являлась девушкой в строгом медицинском понимании этого термина. Специалисты сошлись во мнении, что девушка жила половой жизнью, хотя… нельзя было исключать того, что партнёром Эллы являлся вовсе не живой человек, а сексуальная игрушка. Таковые были найдены в её вещах и более того, сделанные с них смывы показали, что они использовались по прямому назначению. Такого рода детали могут показаться кому-то излишними, но это только на первый взгляд, на самом же деле наличие у Эллы любовника могло бы многое прояснить в подоплёке случившегося в доме Ангерштейна.

Однако, судмедэкспертиза хотя и сделала важное в этом отношении открытие, ясности в данный вопрос не только не внесла, а скорее даже, запутала картину. И даже сейчас, спустя почти столетие со времени описываемых событий, в этом вопросе нет никакой ясности.

Выше второго этажа находилась квартира горничной и по совместительству поварихи Минны Штоль (Minna Stoll). Это был не полноценный этаж во всю длину дома, а своеобразная мансарда, встроенная в чердак (классическая мансарда предполагает наличие наклонных окон, прорезанных в скатах крыши, в данном случае же ничего подобного сделано не было. Поэтому и употреблен эпитет «своеобразная».). Сама квартира представляла собою две комнаты — спальню и уборную, — перед которыми находилась крохотная лестничная площадка. В процессе пожара весь этот объём здания под крышей выгорел полностью и обрушился вниз, частично, как под собственным весом, так и потому, что его разрушили пожарные. Какие предметы обстановки и где именно находилось до трагических событий, не представлялось возможным определить. Уцелели лишь отдельные фрагменты несгораемых вещей, вроде деталей металлической кровати, чугунного унитаза, небольшой фаянсовой раковины и пр. Все эти несгоревшие предметы были хаотично завалены грудой обгоревших конструкций крыши и кровли.

В толще этого мусора оказалось найдено тело Минны Штоль, вернее, те жалкие останки, которые являлись им прежде. Эта жертва пострадала от огня более других. Конечности от локтей и колен вниз практически исчезли, сильно был разрушен череп. Повреждения костей черепа были таковы, что трудно было однозначно определить их природу, нельзя было исключить того, что на голову мертвой женщине падали массивные элементы кровли. На спине судмедэксперты обнаружили следы по меньшей мере двух ударов топором, но мало кто сомневался в том, что повреждений было гораздо более, только состояние трупа не позволило их выявить.

Чтобы закончить описание места преступления, упомянем о ещё некоторых деталях, представляющих несомненный интерес.

На первом этаже возле помещения кассы был найден топор, сильно запачканный кровью. Потёки и брызги крови покрывали весь топор и на деревянном топорище остались хорошо различимые следы ладони и пальцев. На металлической части топора остались волосы, словно приклеенные высохшей кровью. Эта деталь не оставляла сомнений в том, что топор явился одним из орудий преступления. Особенно ценным для следствия представлялось то, что на деревянной части топора остались чёткие отпечатки пальцев [их оказалось не менее шести]. Окровавленный отпечаток пальца, если только он принадлежит не жертве, является для обвинения лучшей уликой из всех, какие только можно вообразить! Топор тут же взяли в работу, дабы в кратчайшие сроки получить отпечатки пальцев, пригодные для сравнения.

Также в доме на первом этаже был найден охотничий нож с гардой, по-видимому, использованный при нападении. На нём хорошо были заметны кровавые разводы, однако, отпечатков пальцев не оказалось. Нож как будто бы протёрли, размазав кровь по рукояти и лезвию.

Самым любопытным, пожалуй, открытием, сделанным во время осмотра дома Фрица Ангерштейна, явилась констатация того факта, что грабежу он так и не подвергся! Да-да, огромная банда захватила дом, убила столько людей, ранила хозяина, подожгла здание, угнала автомашину, а ценностей забирать с собою не стала. Их не заинтересовало оружие, брошенное на первом этаже, в кассе остались 1290 марок, в карманах убитых мужчин нетронутыми лежали часы, деньги, мелкие украшения. Убитые мужчины, кроме Руди Дарра, были женаты — никто не снял с их пальцев золотые кольца. Это всё были предметы не очень дорогие, но если уж и совершать самое тяжкое преступление из всех возможных, так логично воспользоваться его плодами в полной мере. А вот не воспользоваться, как раз нелогично… То, что тела убитых были оставлены без обыска, придавало случившемуся вид грубой и неумелой мистификации.

Странным представлялось использование многочисленными преступниками всего двух видов оружия. Жертвы, обнаруженные на первом этаже — а все они являлись мужчинами, — убивались преимущественно топором, женщины, найденные этажом выше, кто — как (Кетэ Ангерштейн — только ножом, молоденькая Элла Барт — только топором). По-видимому, топором была убита и Минна Штолль. Но Эллу Барт, в отличие от горничной, убийца заботливо укрыл банными полотенцами… Тела мужчин перемещались, а вот тело Эллы Барт — нет. Про трёх других женщин ничего определенного сказать не представлялась возможным — огонь уничтожил следы волочения, даже если таковые и были. Грабители проявили чрезвычайную жестокость и проливали кровь человеческую, что водицу… Почему они не пользовались огнестрельным оружием? Убийство посредством топора или ножа очень личностное, требующее сближения с жертвой, профессиональному преступнику проще выстрелить с расстояния в несколько метров и не волноваться о возможной борьбе с раненой жертвой, не думать о том, что её кровь попадёт на одежду, которую придётся затем осмотреть и что-то с нею сделать.

Убийцы действовали с одной стороны избыточно жестоко, а с другой — крайне нерационально. Даже бессмысленно. Чего только стоит их нежелание обыскать убитых мужчин!

С учётом всего, отмеченного выше, очень странным казалось чудесное избавление от смерти Фрица Ангерштейна. Мужчина оказался тяжело ранен: два ножевых ранения по касательной в обе стороны груди, одно — в живот слева и ещё одно в область левого тазобедренного сустава с внешней стороны. Последняя рана имела большую протяженность и переходила на ягодицу, помимо этого, ввиду своей глубины, она повредила суставную сумку, из-за чего под большим вопросом оказалась возможность Ангерштейна ходить в будущем без костылей. Из-за этого, кстати, некоторые газеты написали, будто хозяин дома был парализован, но это не соответствовало действительности. Протяженной оказалась и рана на животе — нож во время удара зацепил кожную складку и прорезал её. Хотя лезвие ножа не проникло в брюшную полость, разрез оказался длиной более 15 см. Раны эти дали большую кровопотерю, по причине которой Фриц Ангерштейн мог умереть довольно быстро. То, что этого не случилось можно было объяснить лишь благоприятным стечением обстоятельств.

Сам Фриц объяснил своё спасение тем, что после получения ножевых ранений неосознанно упал на бок, в результате чего левая рука и ладонь удачно сдавили наиболее кровоточивые порезы на животе и верхней части бедра, уменьшив тем самым истечение крови из ран.

К моменту его доставки в больницу, Фриц находился уже в бессознательном состоянии. Он сразу был прооперирован и врачи прогнозировали положительную динамику излечения, но ясно было, что в течение ближайших суток поговорить с ним детективам не удастся.

Т.о. всё, что располагало следствие в утру 2 декабря, сводилось к нескольким обрывочным фразам Ангерштейна, сказанным соседям, выносившим его из дома, и уликам, найденным на месте преступления.

Свидетели, оказавшие первую помощь Ангерштейну — это были отец и два сына — утверждали, что столкнулись с ним у самого порога при попытке проникнуть в дом. Фриц успел сказать, что был ранен бандитами, напавшими на контору руководимого им предприятия. После получения ранений он сначала потерял сознание, но затем несколько раз приходил в себя и видел некоторых из напавших. Окончательно он очнулся лишь от запаха дыма и, сообразив, что дом подожжен, принялся ползти к выходу. Он слышал голоса удалявшихся бандитов, которые, по-видимому, уехали на автомашине, поскольку до Фрица донёсся явственный звук запускаемого автомобильного мотора. Примерно так звучал его путанный рассказ…

Никаких описаний внешности или особенностей услышанных разговоров бандитов, Ангерштейн своим спасителям не сообщил.

Материала для активных розысков имелось в распоряжении правоохранительных органов немного. Однако, в течение дня была получена информация, заставившая посмотреть на случившееся с совершенно неожиданной стороны.

Как отмечалось выше, полиция проводила поголовный опрос населения, надеясь отыскать свидетелей, видевших банду грабителей. Некоторые из жителей Хайгера утверждали, что видели подозрительных людей, но речь сейчас пойдёт не о них. Владелец продуктового магазина на Маркплатц, в самом центре Хайгера, при разговоре с полицейскими упомянул о том, что 1 декабря к нему за покупками заходил Фриц Ангерштейн. Поначалу это сообщение не вызвало особого интереса, однако, когда от судебных медиков стало известно об убийствах бухгалтера Дитхардта и секретаря Киля в ранние утренние часы 1 декабря, сообщение бакалейщика потребовало проверки.

Его допросили вторично, уже обстоятельно и с соблюдением всех формальностей. Тот заявил, что Ангерштейн, которого он хорошо знал на протяжении последних 7 лет, появился в магазине примерно в 15 часов или чуть позже. Он купил две плитки дорогого швейцарского шоколада «Lindt» и карманный электрический фонарик (не надо удивляться, электрические фонарики в европейских странах и России продавались в розницу начиная с 1910-х гг.). Владелец магазина знал, что у Ангерштейна больна жена, которая очень любила швейцарский шоколад, и он осведомился о её здоровье. Фриц любезно ответил, что Кетэ чувствует себя не очень хорошо и чтобы её порадовать он и купил сейчас шоколад. Продавец во время допроса настаивал на том, что ошибка исключена и разговор состоялся именно тогда, когда он сказал. Но… это означало, что Фриц Ангерштейн отправился за покупками в самое время, когда в его кабинете уже лежали трупы как минимум двух человек!

Интрига только усилилась после того, как сотрудникам полиции удалось поговорить с местным почтальоном, сообщившим, что в день трагедии он приносил Ангерштейну почту. По его словам, ему долго не открывали дверь — и это показалось очень странным, поскольку почтальон знал, что в доме должны быть люди — как члены семьи Ангерштейн, так и работники правления каменоломни, ведь день-то был рабочий! Прежде такого не бывало никогда. В конце-концов дверь отворил сам Фриц Ангерштейн, выглядевший несколько странно: он был без сюртука, галстук съехал на бок, волосы всклокочены… Это до такой степени не соответствовало привычному повседневному облику Фрица, что почтальон даже осведомился, всё ли с ним в порядке? Фриц ответил, что беспокоиться не о чем, но приболела жена и потому он сейчас загружен. Он был очень лаконичен и это тоже выглядело странно, поскольку в другое время Фриц обычно находил минутку, чтобы переброситься парой фраз с почтальоном и задать несколько вопросов. По уверению почтальона, его посещение дома Ангерштейна имело место около 14 часов [т. е. примерно за 2,5–3 часа до нападения].

Странные свидетельства этим не ограничились. Связавшись с ван дер Ципеном (van der Zypen), владельцем предприятия, которым управлял Фриц Ангерштейн, следствие узнало много интересного.

Фриц управлял карьером с 1917 г., прежняя компания, испытывавшая финансовые затруднения, продала предприятие ван дер Ципену в 1921 г. Новый хозяин взялся за модернизацию производства — купил новый экскаватор, поставил более мощные ленточные транспортёры, приобрёл грузовые автомашины. Добываемый известняк он решил не продавать на рынке, а использовать как сырьё при производстве цемента, весьма востребованного в то время на строительном рынке Германии. Для этого бизнесмен построил цементный завод, наладил поставки необходимых компонентов, выстроил логистику процесса — в общем, подошёл к делу всерьёз. Ангерштейн занимал в этой технологической цепочке весьма важную нишу, от ритмичности работы управляемого им карьера зависела напрямую производительность цементной фабрики. Ван дер Ципен по его словам, относился к Фрицу очень хорошо, ценил его как специалиста, предоставил ему для бесплатного проживания тот самый дом, который и явился местом преступления… Однако, в 1924 г. до владельца бизнеса стала доходить информация о злоупотреблениях управляющего.

Некоторые работники жаловались на махинации с учётом рабочего времени и оплатой труда, причём по отчётным документам, представляемым Ангерштейном в бухгалтерию головного офиса, всё выглядело обыденно, как и раньше. Сотрудники ван дер Ципена негласно собрали и проанализировали жалобы нескольких человек, после чего сопоставили их расчётные листки с теми данными, что Ангерштейн предоставлял руководству компании. Налицо было явное искажение отчётности, а это заставляло подозревать, что управляющий ведёт двойную бухгалтерию — одна используется для поддержания текущей работы предприятия, а другая, фальсифицированная, предоставляется руководству. Получив такую информацию, ван дер Ципен направил в Хайгер аудитора, которому предстояло проверить бухгалтерскую часть.

Аудитор приехал в Хайгер и явился к Ангерштейну без предупреждения ранним утром 29 ноября, т. е. в субботу, в выходной день. Фриц не успел замести следы своей незаконной деятельности и в результате аудитор за несколько часов работы обнаружил приписки на сумму почти на 15 тыс. марок. Речь шла о новых германских деньгах, т. н. «рентных марках», введенных в оборот в ходе денежной реформы Ялмара Шахта (1 рентная марка равнялась 1 триллиону дореформенных). Сумма была очень значительна, при фиксированном обменном курсе (4,2 рентных марки за 1$) величина ворованных средств превышала 3,5 тыс.$. Даже для богатых Соединённых Штатов такая сумма была бы весьма немалой, а уж для Германии конца 1924 года это было целое состояние![1]

Аудитор не сомневался, что его проверка позволила увидеть лишь малую часть злоупотреблений Ангерштейна. Он поговорил на эту тему с Фрицем, тот страшно возмутился претензиями проверяющего и заявил, что ничего не крал у ван дер Ципена, а напротив, последний обворовывал его, постоянно побуждая лавировать и оплачивать разного рода неучтённые и сопутствующие расходы из своего кармана. В общем, разговор вышел крайне нелицеприятный и резкий.

Итак, картина получалась презанятная! Во второй половине дня 29 ноября Ангерштейн узнаёт о подозрениях в свой адрес, высказанных аудитором довольно откровенно, а уже 1 декабря его дом (и по совместительству рабочее место!) сгорает при нападении таинственных грабителей. Какое совпадение, надо же! Ангерштейн, по-видимому, был крайне невезучим человеком… Либо, наоборот, очень везучим — это как посмотреть.

Трудно сказать, как развивались бы события дальше, но в высшей степени неожиданный поворот расследованию принесла работа упоминавшегося выше Георга Поппа (Georg Popp). Это был известный научный деятель, получивший степень доктора наук по химии и минералогии ещё в 1888 г., ко времени описываемых событий ему уже исполнилось 63 года. Помимо фундаментальных научных проблем, его долгие годы интересовали прикладные направления криминалистических исследований: связь следов крови с механизмом их образования, идентификация личности по папиллярному узору рук, возможность определения маршрута движения человека по минеральному составу грязи на подошвах обуви и т. п. Будучи состоятельным человеком, Попп в 1889 г. открыл на собственные средства криминалистическую лабораторию, которая впоследствии выросла в Институт судебной химии и микроскопии.

Георг Попп принял участие в расследовании большого числа преступлений, многие из которых мы, пользуясь современной терминологией, могли бы с полным основанием назвать «резонансными». Так, например, в 1904 г. он был приглашён в качестве консультанта для участия в расследовании убийства крупного предпринимателя и филантропа Ричарда Лихтенштейна. В этом деле имелись как раз те детали, на изучении которых специализировался Георг Попп — предметы со следами окровавленных рук и брызги крови различной формы на большом протяжении от места обнаружения трупа. Однако, участие Поппа мало помогло расследованию — эксперт признал, что не в силах восстановить последовательность перемещений убийцы и жертвы, а также идентифицировать человека, оставившего кровавые отпечатки пальцев.

Через 9 лет Георг Попп сумел полностью восстановить своё реноме, разоблачив серийного убийцу и мошенника Карла Хопфа. Последний методично травил родственников мышьяком, предварительно застраховав их жизни на значительные суммы. Первые четыре убийства сошли Хопфу с рук, никто из окружающих ничего не понял и о подозрениях полиции не заявил. Пятая попытка закончилась неудачей, жена (это уже была вторая жена убийцы) заподозрила неладное и скрылась в неизвестном направлении, не сообщив о своих подозрениях полиции. Хопф женился в третий раз и вновь повторил свой фокус со страхованием жизни и мышьяком в коньяке. Эта попытка также закончилась неудачей, жертва попала в больницу и именно этот инцидент привёл к возбуждению расследования. Преступник быстро попал под подозрение и был задержан с поличным, когда явился к жене в больницу с флаконом яда в кармане. Если попытка убийства представлялась довольно очевидной, то предыдущие эпизоды, растянувшиеся почти на 10 лет, доказать было очень сложно.

Георг Попп оказался тем специалистом, кто сумел это сделать. Собрав биоматериалы из эксгумированных тел отца, матери, первой жены и сына убийцы, Попп выделил из них мышьяк, что и было использовано на суде в качестве доказательства многоэпизодности преступных похождений обвиняемого (если быть совсем точным, то значительное превышение нормы содержания мышьяка было доказано только для трупа первой жены, но поскольку были соблюдены прочие условия — наличие страховки в пользу обвиняемого и скоропостижная смерть жертвы — то следствие посчитало, что и остальные лица были умерщвлены посредством отравления). Выводы Поппа привели в конечном итоге Хопфа на жёсткий и узкий лоток гильотины.

Георг Попп. Выдающийся немецкий криминалист отправил на скамью подсудимых больше опасных преступников, чем иной заслуженный детектив.

С 1914 г. Георг Попп читал курс судебной медицины студентам медицинского и юридического факультетов в университете имени Гёте в г. Франкфурт-на-Майне. Активная научная и общественная деятельность Поппа растянулась более чем на четыре десятилетия (он умер в 1943 г. в возрасте 82 лет) и за это время он принял участие в расследовании более чем 120 преступлений. Не будучи сотрудником правоохранительных органов, Попп изобличил убийц больше, чем иное крупное полицейское подразделение за то же самое время. Что ж тут сказать: неординарный человек с неординарной судьбой, заслуживший целую книгу (о нём можно прочесть большую статью в «Википедии», хотя статья эта достаточно лаконична и не сообщает некоторые любопытные детали его расследований)!

Как уже упоминалось, ранним утром 2 декабря, когда стало ясно, что дом Ангерштейна полон трупов, Поппу позвонили во Франкфурт-на-Майне и попросили прибыть в Хайгер, дабы принять непосредственное участие в розыске преступников. Профессор примчался через несколько часов и лично осматривал место преступления и обнаруженные трупы. Попп дактилоскопировал трупы — те, разумеется, с которых можно было снять отпечатки пальцев — а также проделал эту манипуляцию с Ангерштейном, находившимся в больнице. Полученные отпечатки он принялся сравнивать с теми, что удалось зафиксировать на месте преступления и на уликах. Никакой системы в этом не было, он действовал наобум.

Каково же оказалось его удивление, а также удивление следственных работников, когда выяснилось, что кровавые отпечатки пальцев на топоре совпадают с… отпечатками пальцев Фрица Ангерштейна, единственной выжившей жертвы нападения! Это открытие могло означать только одно — хозяин дома касался топора, явившегося орудием убийства, и при этом его руки были в крови. Возможно, это была кровь самого Ангерштейна, он ведь был ранен, но гораздо более вероятным представлялась совсем иная картина произошедшего — Фриц сам убивал людей в своём доме. Подобное допущение сразу расставляло всё по своим местам — и странный вид хозяина дома, открывшего дверь почтальону, и чудесное спасение от грабителей, и даже исчезновение грузовика, стоявшего возле дома. Ангерштейн сам отогнал автомобиль за пределы Хайгера, после чего пешком вернулся в дом, зайдя по пути в магазин и купив там пару плиток швейцарского шоколада.

К полуночи 2 декабря, т. е. концу первых суток расследования, дело фактически было раскрыто. Осталось лишь добиться признания вины самим Ангерштейном и получить из его уст необходимые разъяснения деталей содеянного.

На следующий день в больничную палату в раненому явился прокурор и в ходе последовавшего официального допроса обвинил Ангерштейна в убийстве 8 человек, саморанении и имитации ограбления с целью введения следствия в заблуждение. Фриц затруднился с объяснением некоторых деталей, в частности он заявил, будто не помнит о своём визите в бакалейный магазин и покупке шоколада. Когда же зашёл разговор о времени нападения «грабителей», Ангерштейн стал утверждать, будто это случилось во второй половине дня, ближе к вечеру, что явно противоречило заключению судебных медиков, заявивших, что первые убийства произошли ранним утром.

Во время изложения деталей нападения и рассказа о собственном ранении Фриц оставался достаточно спокоен и полностью контролировал себя. Однако, когда речь зашла о выявленных аудитором хищениях денежных средств, сдержанность покинула управляющего. Он чрезвычайно занервничал и эмоционально заявил, что не крал деньги у ван дер Ципена, а лишь возвращал то, что владелец предприятия ему недоплачивал. Согласно утверждениям Ангерштейна, за весь период владения известковой каменоломней ван дер Ципен обсчитал его не менее чем на 90 тыс. или даже 100 тыс. рентных марок. Их-то он себе и вернул! Это было очень любопытное признание, поскольку аудитор называл сумму намного меньше (напомним, в его показаниях речь шла о 15 тыс. марок).

Услыхав же об обнаружении отпечатков собственных окровавленных рук на топорище, Фриц лишь пожал плечами. Он то ли не понял всей серьёзности этой улики, то ли просто не поверил допрашивавшему. Свою причастность к массовому убийству он категорически отверг и это запирательство до некоторой степени озадачило следователя своей очевидной неразумностью. Тем не менее, Фрицу Ангерштейну было заявлено, что он официально считается подозреваемым в убийстве 8 человек и поджоге собственного дома, а потому отныне все его контакты с окружающими будут проходить исключительно в присутствии сотрудников полиции. На Ангерштейна распространяются все ограничения, присущие режиму содержания в тюрьме, в том числе на владение колюще-режущими предметами, письменными принадлежностями и наличными деньгами.

Уходя, прокурор настойчиво рекомендовал Фрицу связаться с родственниками, способными представлять его интересы в процессуальных действиях, и озаботиться поисками адвоката. Чтобы стало ясно, о каких таких «процессуальных действиях, предполагающих присутствие представителя обвиняемого» идёт речь, можно сказать, что к середине дня 3 декабря уже было известно о наличии у Фрица Ангерштейна банковских ячеек в двух банках и абонентских ящиков в двух почтовых отделениях. Поскольку предстояло провести выемки находившегося в них содержимого, желательно было присутствие при этом представителя обвиняемого (нельзя не признать, кстати, что полицейская власть в Веймарской республике вела себя достаточно деликатно. Их коллеги из тогдашней советской Рабоче-Крестьянской красной милиции «заморачиваться» такими пустяками не стали бы однозначно!).

Нежелание Фрица Ангерштейна признать свою вину создавало определенную проблему для следствия. Она не была неразрешимой, в принципе, для придания суду не требовалось сознание обвиняемого, но оно, тем не менее, было желательно. Можно было потратить пару недель или даже месяц на «созревание клиента» (как говорил герой Папанова из кинофильма «Бриллиантовая рука») и возможно, попав после больницы в тюрьму, подозреваемый достиг бы нужной для признания вины кондиции. Однако сие было совсем не факт и подозреваемый, оказавшись в условиях строгой изоляции, мог, напротив, совершенно замкнуться.

Происходящее подтолкнуло следствие к выяснению обстоятельств жизненного пути предполагаемого убийцы и деталей, способных пролить свет на мотивы содеянного им. На этом пути следствие ожидали весьма неожиданные открытия.

Фриц Ангерштейн родился 3 января 1891 г. в городке Дилленбург, расположенном в непосредственной близости от Хайгера, и вся его жизнь оказалась связана с землёй Гессен на западе Германии. Сравнительно неподалёку — менее полутора сотен километров, — располагались крупные индустриальные центры набиравшей тогда мощь Германской империи: Франкфурт-на-Майне, Кёльн, Дюссельдорф, Дуйсбург. Отзвуки классовых сражений той поры доносились и до тихого провинциального Дилленбурга, благодаря чему отец Ангерштейна, член социалистической партии, попал сначала в городской совет, а затем умудрился стать городским головою. Хотя формально он считался человеком малообразованным, выходцем из рабочего класса, однако, привычка читать и заниматься самообразованием позволили ему превратиться в весьма эрудированного и неглупого общественного лидера. Известно, что он хорошо знал труды Карла Маркса, Прудона, но более всего разделял взгляды Каутского на «экономическое реформирование» капитализма. Перефразируя известный лозунг времён горбачевской перестройки, можно сказать, что мэр Дилленбурга боролся за «капитализм с человеческим лицом». По-видимому, отец будущего убийцы являлся неординарным человеком, во всяком случае, он питал почтение к науке и в таком же духе воспитывал детей. При этом он был строг и постоянно подчеркивал, что каждый человек должен добиваться места под солнцем собственным трудом и никаких наследственных привилегий быть не может.

Последний тезис имел прямое отношение к судьбе Фрица. Дело в том, что будущий убийца был седьмым ребёнком в семье, он родился ослабленным и с недостатком веса. Постепенно младенческие пороки удалось выправить хорошим присмотром и питанием, но в возрасте 10 лет у Фрица был выявлен туберкулёз лёгких. Считалось, что это болезнь бедняков, «люмпенов», как говорили тогда (т. е. деклассированных людей, отвергнутых социумом). Но ужас туберкулёза заключался в том, что от пресловутых «люмпенов» палочка Коха легко передавалась и вполне приличным членам общества. Тут достаточно сказать, что в 1899 г. от туберкулёза в возрасте 28 лет умер Георгий Александрович, младший брат Николая II, последнего монарха Российской Империи. Понятно, что даже если члены королевских семей той эпохи не были застрахованы от заболевания туберкулёзом, то что можно сказать в этом отношении о рядовых обывателях? Это была ужасная болезнь, которую тогдашняя медицина толком лечить не могла: существовали разного рода паллиативные подходы к лечению, но ввиду отсутствия антибиотиков, избавиться от болезни представлялось делом почти невозможным.

Однако, в начале 20-го столетия появилась новая методика, которая могла радикально помочь избавиться от болезни. Суть её заключалась в том, что поражённую туберкулёзным процессом часть лёгкого иссекали и одновременно удаляли несколько рёбер выше. Обычно туберкулёзные каверны сосредотачивались в нижней части лёгкого, поэтому если её убрать и удалить вышележащие рёбра, то лёгкое получало возможность для роста верхних отделов. Если такую операцию провести на ребёнке, то в процессе последующего роста организма негативные последствия хирургического вмешательства будут компенсироваться ростом лёгкого и человек сможет жить, практически не замечая того, что лишён части легкого. Это была прорывная для того времени технология и родители Фрица Ангерштейна согласились на её применение к сыну.

Надо отдать им должное — они желали Фрицу добра и, даже ставя под угрозу его жизнь, надеялись эту самую жизнь ему спасти.

Невероятно, но операция помогла! Маленькому Фрицу отрезали треть правого лёгкого, вскрыли грудь, точно консервную банку (уж извините за сравнение!), удалили три верхних ребра… Мать две недели безотлучно по ночам дежурила с кислородной подушкой возле кровати сына, поскольку перед рассветом тот обычно начинал задыхаться, даже не просыпаясь. И постепенно Фрица «выцарапали» с того света! Исцеление это казалось фантастическим! Такая ужасная пещерная технология, сильно травмирующая пациенат как физически, так и морально, но — она сработала! Фриц Ангерштейн выжил и со временем даже стал относительно здоровым человеком. В том смысле, что не жаловался на дыхание и хорошо переносил физические нагрузки, в повседневной жизни ни в чём себе не отказывал: он легко взбегал по лестницам, мог совершать долгие пешие прогулки, носил в поездках свой багаж, т. е. вовсе не казался инвалидом. Хотя, разумеется, отсутствие рёбер накладывало серьёзные ограничения на возможность выполнения тяжёлой физической работы — и по этой причине, кстати, Фриц не призывался в армию и Первая Мировая война прошла, что называется, мимо.

Впрочем, тут мы немного забежали вперёд. Мальчик прошёл долгий курс реабилитации, во время которого не мог посещать школу. Учился он по учебникам самостоятельно, кроме того, предоставленный самому себе на долгие часы, имел возможность много читать. Тяга к чтению всемерно поощрялась родителями, благо отец, как уже было отмечено, сам занимался самообразованием и считал, что оно способно заменить формальное обучение в школе и университете. Тяжелая болезнь, связанные с нею страдания, одиночество и тяга к чтению обусловили формирование у юного Фрица Ангерштейна довольно специфического характера — он рос нелюдимым, задумчиво-мрачным, целеустремленным и настойчивым. За внешней сдержанностью и малообщительностью, однако, скрывался темперамент взрывной и малоуправляемый.

К 1905 г. Фриц восстановился уже в полной мере. В свои 14 лет он превратился в достаточно высокого для того времени (рост 168 см) сутулого юношу, экстерном сдавшего учебный курс средней школы. У него не было друзей-сверстников — он просто не успел их найти ввиду болезни и лечения, — а потому подросток оказался лишён многого из опыта социализации мальчиков. Конечно, этот недостаток он компенсировал вежливостью и воспитанием, но некоторые аспекты поведения в обществе нужно постигать только личным опытом, не так ли? У Фрица всю жизнь были проблемы с женщинами и корни этого, видимо, уходили как раз в пору юности. Школьное образование его в возрасте 14 лет было закончено, отец решил, что сын получил уже достаточно академических знаний и пора начинать приносить в дом деньги.

Что и говорить, подход был по-немецки рационален и даже циничен, но для того времени это считалось нормой. Многие сверстники Фрица в этом возрасте бросали школы и шли обучаться ремеслу: плотничать, столярничать, класть кирпич… Поскольку Фриц фактически был инвалидом и не мог выполнять тяжёлую физическую работу, отец договорился, чтобы его взяли на обучение в страховую компанию.

Устроили Фрица учеником сюрвейера, особого человека, проверяющего и оценивающего имущество перед заключением договора страхования. Опыт этот оказался очень полезен — Ангерштейн увидел страховой бизнес изнутри, приобщился к азам работы финансовых компаний, понял как и из чего делаются деньги. Работа помогла молодому человеку завести полезные связи, поскольку его семья была хорошо известна в округе, а теперь и он сам вступал в деловые отношения с местными жителями. Набравшись опыта, Фриц был допущен к самостоятельной работе и несмотря на отсутствие специального бухгалтерского образования, дела у него пошли очень даже неплохо. Главная проблема в жизни Фрица Ангерштейна того времени заключалась, пожалуй, в его одиночестве. У него не было друзей, ему не с кем было пропустить кружечку-другую пива вечером трудного дня, а старшие сёстры и братья мало могли ему в этом помочь — у всех была своя жизнь.

Впрочем, к двадцати годам Фриц вроде бы отыскал человека, способного скрасить его одиночества, но выбор этот, как показали дальнейшие события, явился главной ошибкой всей его жизни.

Ангерштейн познакомился с Кетэ Барт в 17 или 18 лет, когда явился осмотреть дом, в котором проживала семья девушки, с целью его последующего страхования. Кетэ была на год младше Фрица. Довольно долго встречи их носили характер эпизодический и ничего не значащий. Лишь в 1911 г. Фриц активизировался и стал ухаживать за девушкой так сказать формально, т. е. назначать свидания, провожать и демонстрировать символические знаки внимания. Женитьба, наверное, могла бы помочь Фрицу обрести душевный комфорт, но в качестве объекта своей привязанности молодой человек выбрал девушку, мягко говоря, неподходящую.

Трудно сказать, что именно с Кетэ Барт было «не так», но девушка была явно проблемная и проблемы эти лежали в области психиатрии. Наверное, сейчас бы ей поставили диагноз шизофрения, но в первом десятилетии 20-го века не существовало ни этого термина, ни понятия об этой болезни. То, что сейчас понимают под шизофренией, тогдашняя психиатрия разделяла на несколько различных заболеваний. Нельзя исключить того, что причина расстройства здоровья Кетэ крылась в дурной наследственности и отклонения в её поведении были связаны вовсе не с душевной болезнью, а органическим поражением мозга.

Впоследствии — т. е. уже после убийства матери и дочери — высказывались предположения о том, что Катарина, мать Кетэ, в дни молодости занималась проституцией и если в те годы она перенесла венерическую болезнь, то вызванные ею осложнения вполне могли передаться детям. Не будем забывать, что речь идёт о 19-м столетии, то есть таком времени, когда лечение сифилиса ртутьсодержащими препаратами подрывало здоровье лишь немногим менее самой болезни. К сожалению, о молодых годах Катарины Барт известно крайне мало, имеются лишь невнятные свидетельства о её высоком росте, красоте, властном характере… Дамочка эта умела управляться с мужчинами и тем удивительнее то обстоятельство, что по меркам своего времени замуж она вышла довольно поздно — аж в 27 лет! — а детей рожала ещё позже (всего Катарина родила четырёх девочек). В общем, нельзя исключать того, что проблемы Кетэ связаны не лично с нею, а лишь являются следствием бурной молодости матери.

Вернёмся, впрочем, к Кетэ. Девушка никогда не обследовалась у психиатров, а потому и считалась по умолчанию здоровой. Между тем, это было совсем не так. Настроение девушки было подвержено резким переменам, она время от времени переживала странные обморочные состояния, надолго отказывалась от еды и без всяких внешних причин подолгу испытывала тоскливое раздражение. Иногда же она, наоборот, без всяких внешних к тому предпосылок словно расцветала и её начинала переполнять энергия. «Я питаюсь солнечным светом», — написала Кетэ в одном из своих писем Фрицу и обстоятельства её жизни заставляют думать, что фразу эту следует понимать буквально. Девушка действительно надолго отказывалась от еды, её обуревали весьма странные фантазии, вроде, купания в лесном ручье, переезда для постоянного проживания на ледник в Швейцарию и т. п.

Неудивительно, что её здоровье было расстроено и в части женской физиологии (как раз удивительным оказалось бы то, если бы в этом отношении она была здорова). Кетэ не могла забеременеть, а если всё-таки зачатие изредка происходило — то не могла выносить плод. За 13 лет супружества она не смогла родить ни одного ребёнка и пережила по меньшей мере 6 выкидышей, что разрушительно сказывалось как на её физическом здоровье, так и психоэмоциональном состоянии. У Кетэ выпали зубы, она рано превратилась в измученную жизнью старушку, хотя на момент убийства была сравнительно молода (всего-то 32 года). Такая женщина не была счастлива и не могла сделать счастливым другого.

К сожалению, Фриц во время ухаживания не сознавал тяжести возможных последствий оного и никто из близких не указал ему на опасность необдуманного выбора такой жены. После довольно краткого, уложившегося всего три месяца, периода ухаживаний Фриц и Кетэ сочетались браком. Во многом период ухаживаний явился обычной данью провинциальному пониманию приличий, а потому Фриц не понял некоторых важных деталей, которые впоследствии стали неотъемлемым элементом его семейного быта. Прежде всего, Кетэ находилась под каблуком своей матери Катарины Барт, которая позволяла себе вмешиваться в её жизнь бесцеремонно и по любому поводу. Бессловесная и безвольная Кетэ так и не сделалась полноценной хозяйкой дома и после женитьбы Фриц с удивлением понял, что всем в его семье заправляет тёща. Со стороны можно было подумать, что Фриц женился вовсе не на Кетэ, а на её матери.

Но это было только полбеды! Другая проблема заключалась в том, что Катарина, подобно дочери, тоже вряд ли была вполне здорова психически. О возможном занятии ею проституцией в молодые годы упомянуто выше — это неизвестно достоверно, но ряд соображений заставляют думать, что дыма без огня не бывает. Катарина была не местной и никто толком не знал, где и как она провела свою молодость. Женщина была привлекательна и энергична, муж её — почтовый чиновник, — умер сравнительно молодым в возрасте 42 лет. Самое интересное в этой связи заключается в том, что Катарина постоянно нанимала в качестве домашней обслуги одиноких женщин средних лет, предлагая полный пансион, т. е. проживание под одной крышей. Периодически она заменяла обслугу… Фриц Ангерштейн рассказывал родным, что был очень недоволен работой этих женщин, которые всегда были плохими кухарками и неряшливыми горничными, но… их почему-то очень любила Катарина. Она не позволяла их увольнять и вела себя как работодатель этих женщин, хотя расплачивалась деньгами Фрица.

Трудно удержаться от подозрения, что отношения Катарины с женской обслугой были весьма и весьма далеки от деловых. В противном случае трудно понять странность предпочтений тёщи. Сам Ангерштейн никаких подозрений насчёт сексуальных наклонностей Катарины не высказывал, возможно, ему просто не приходили в голову мысли такого свойства. Жизненного опыта не хватало, элементарных для взрослого мужчины знаний, наконец, рядом с ним просто не оказалось людей, которые могли бы направить его размышления в нужное русло…

Поэтому когда Фриц сделался мужем Кетэ, то получил весьма и весьма неприятный «довесок» в виде наглой нахрапистой тёщи. Однако, этим список малоприятного «приданого» не исчерпывался. Ангерштейну пришлось терпеть в доме присутствие и младшей сестры своей жены — Эллы Барт. Элла на момент свадьбы была милым ребёнком, ей исполнилось тогда всего 5 лет. Сама по себе девочка злой не была и заметных проблем, наверное, не создавала, но по мере взросления ситуация менялась. Проблемы, связанные с материальным обеспечением Эллы незаметно, но прочно, оказались возложены на Фрица. Когда девочка подросла, именно ему пришлось изыскивать деньги на оплату её содержания в пансионе для девочек и всевозможные сопутствующие расходы.

В каком-то смысле положение Фрица Ангерштейна очень напоминало то, в котором оказался поэт Александр Пушкин после бракосочетания с Натальей Гончаровой. Пушкин, как известно, женился по любви, но он не только взял бесприданницу (приданое Натальи он тайно вручил её матери перед свадьбой, так что в виде приданого фактически получил обратно свои же собственные деньги!), но и надел на себя тяжкое ярмо в виде нищих родственников. Две сестры Натальи жили в петербургской квартире поэта, создавая весьма заметные бытовые обременения. Достаточно сказать, что Наталья — фактически хозяйка дома! — была вынуждена спать в проходной комнате… Вообще, бытовые условия Александра Сергеевича Пушкина являются чрезвычайно любопытной темой, всем, кто не в курсе, автор настоятельно рекомендует при первой же возможности сходить на экскурсию в Музей поэта на набережной Мойки в Санкт-Петербурге… узнаете очень много неожиданного про жизнь камер-юнкера николаевской эпохи и величайшего поэта России.

Так вот Ангерштейн оказался в положении, сильно напоминавшем положение Пушкина. Фриц постоянно работал, и вроде бы, неплохо зарабатывал, но деньги постоянно куда-то уходили. Кетэ не была полноценной хозяйкой дома и во всём полагалась на руководство матери, а мать, т. е. тёща Фрица, чужих денег не считала. Фрицу постоянно надо было что-то оплатить, погасить долг, внести платёж за рассрочку и т. п.

В общем, молодой человек, женившись, сильно просчитался и эта ошибка чёрной кляксой отметила всю его последующую жизнь.

При этом карьера Фрица складывалась неплохо. Поработав почти 10 лет в страховом бизнесе, он получил весьма выгодное предложение устроиться по схожей специальности в крупной компании «Нассаухше Бергбау АГ» («Nassauische Bergbau AG»). Это был консорциум предприятий добывающей промышленности, продукцией которых являлись рудные полезные ископаемые: железо, свинец, цинк. «Нассаухше Бергбау АГ» была в числе первой сотни стратегических компаний кайзеровской Германии, ковавших перед Первой Мировой войной могущество этого «локомотива Европы».

Ангерштейн устроился инспектором шахтного оборудования и со своим опытом сюрвейера оказался очень востребован. В его задачу входило оценивать состояние техники и давать рекомендации руководству компании по страхованию рисков (страхование было обязательно). Несмотря на молодость — ему шёл всего лишь 23-й год, — Фриц выполнял важную работу и пользовался уважением коллег. После начала Первой Мировой войны он избежал мобилизации ввиду перенесенного туберкулёза и операции и спокойно продолжал работу в тылу. Поскольку предприятия «Нассаухше Бергбау АГ» располагались по всей стране, Ангерштейну приходилось проводить много времени в командировках, что было выгодно в материальном отношении и служило прекрасным поводом для того, чтобы подолгу уезжать от семьи.

Впоследствии Фриц признавался, что годы работы в «Нассаухше Бергбау АГ» явились лучшей порой его жизни. Однако, с работой на выезде пришлось в 1917 г. покончить. Дело заключалось в том, что лазание по шахтам негативно отразилось на здоровье Фрица — всё-таки у него была сильно повреждена дыхательная система и для поддержания здоровья важно было избегать условий, чреватых легочными осложнениями. Понятно, что плохо вентилируемые, сильно запыленные и загазованные шахты самым пагубным образом влияли на здоровье Ангерштейна.

Руководство компании с пониманием отнеслось к проблемам перспективного сотрудника. Фрицу было предложено возглавить небольшое подразделение, занимавшееся добычей известняка немного южнее Хайгера. Строго говоря, там располагались три карьера, двумя из которых Ангерштейну предложили управлять (третий не принадлежал «Нассаухше Бергбау АГ»). Хайгер располагался поблизости к родному Диллендорфу, где проживали члены семьи Ангерштейна, так что предложение следовало признать выгодным во всех отношениях. Тем более, что компания-работодатель оплачивала переезд и предоставляла для проживания вполне достойный двухэтажный дом. Правда, первый его этаж должен был использоваться как служебное помещение, но это была нормальная для того времени практика. Многие магазины, банки, разного рода конторы обустраивались по такому же принципу — наверху жили сотрудники, а внизу располагались служебные помещения. Летом 1917 г. Фриц вместе с женою, тёщей и служанкой перебрался в Хайгер. Элла Барт, младшая сестра жены, в то время училась в гимназии и жила на полном пансионе отдельно.

Поражение кайзеровской Германии в Первой Мировой войне, революционные мятежи, последующее крушение монархии и становление Веймарской республики, самого, пожалуй, демократичного государства в мире вплоть до 1933 г., на укладе жизни Фрица Ангерштейна почти не отразились. Карьер не прекращал работу, строительные материалы оставались востребованы несмотря на послевоенный экономический кризис, так что Ангерштейн прожил несколько лет относительно благополучно.

Но в 1920 г. над «Нассаухше Бергбау АГ» стали сгущаться тучи. Экономический спад привёл к уменьшению закупок продукции компании промышленностью и руководство решило оптимизировать структуру бизнеса. Для этого следовало избавиться от непрофильных активов и известняковые карьеры в Хайгере относились к их числу. Покупателем явился крупный предприниматель ван дер Ципен, владевший уже аналогичным карьером. Сделка состоялась в 1921 г. и новый хозяин поначалу полностью сохранял все те условия, на которых Ангерштейн работал ранее. За ним даже остался дом в Хайгере, в котором Фриц и его семья продолжали жить фактически без арендной платы.

Однако, со временем новый хозяин принялся «закручивать гайки», объясняя это тем, что развитие бизнеса требует инвестиций и всемерной экономии. Трудно сказать, насколько ван дер Ципен был честен с подчинёнными, но фактом является то, что общая обстановка в стране никак не способствовала равномерной загрузке производства. В 1922 г. в Германии стала раскручиваться инфляционная спираль, что быстро отразилось на экономической ситуации. Предприятия сначало пытались приспособиться к росту цен, а затем начали закрываться и объявлять локауты (массовые увольнения). В течение года денежная масса в обороте увеличилась в 92 раза, розничные цены — в 185 раз, а курс доллара США — в 230. Если в 1921 г. 1$ стоил 190 марок (осредненно за год), то в январе 1923 г. — уже более 4300 марок. Все эти явления, хорошо известные жителям современной России, вызвали вполне очевидную цепь событий: производство стало снижаться, а сбережения населения и банковский капитал «побежали» в ликвидные деривативы, не подчинявшиеся властям Веймарской республики, т. е. в иностранную валюту, драгоценные металлы, ювелирные украшения.

Осенью 1923 г. грянул т. н. гиперинфляционный кризис, страна в течение нескольких месяцев пережила одну из самых катастрофичных инфляций в истории современной цивилизации. К концу ноября того года 1$ стоил 8 млрд. марок и это был отнюдь не потолок! Через месяц, к Рождеству 1923 г., на пике цен буханка хлеба продавалась за 430 млрд. марок, а 1 кг. сливочного масла — за 6 трлн. марок. Проезд в трамвае оставался сравнительно дёшев — всего-то 150 млрд. марок. Самая крупная в наличном обороте банкнота имела номинал 100 трлн. марок, что примерно соответствовало цене 25$ при покупке в коммерческом банке (на чёрном рынке доллар стоил дороже).

Первое немецкое моторизованное такси, фактически мотоцикл с коляской. После Первой мировой войны уровень благосостояния в Германии, несмотря на значительные репарационные выплаты, восстановился довольно быстро. В начале 1920-х гг. казалось, что страна встала на путь устойчивого роста благосостояния населения, явственным признаком которого явилось появление во многих городах Германии служб заказа такси. Однако в 1923 г. Веймарская республика оказалась ввергнута в жестокий кризис…

Вообще, обстановка в Германии той поры отлично описана в романах Ремарка…

В стремительно ухудшающихся условиях ведения бизнеса ван дер Ципен наделил Ангерштейна большими полномочиями по регулированию отношений с рабочими и клиентами. Но… возложив новые обязанности и предоставив новые возможности, забыл увеличить заработную плату. Фриц, считая, что хозяин его обманывает и фактически эксплуатирует его навык ведения дел, принял меры для должного «вознаграждения» самого себя. Начиная с первой половины 1923 г. он принялся искажать отчётность, завышая выплаты рабочим и занижая истинные объёмы некоторых поставок продукции. Получавшуюся маржу он клал себе в карман. Вполне возможно, что грешить этим Ангерштейн начал гораздо ранее, но аудитор, проверявший документы компании, видел лишь отчётность за полтора года. Провести же полную ревизию документации предприятия не представлялось возможным по причине её гибели в огне 1 декабря.

В условиях гиперинфляционного обвала Директор Имперского банка Ялмар Шахт, один из отцов будущего нацистского «экономического чуда», решился на меры шоковой терапии. В начале 1924 г. по его инициативе в оборот была введена новая валюта, т. н. «рентная марка», чей курс был жёстко привязан к курсу американского доллара (он составлял 4,2 марки за 1$). «Старые» кайзеровские марки обменивались на новые из расчёта 1 трлн. «старых» марок за 1 рентную.

Зарплата Ангерштейна в новых экономических реалиях составила 390 марок в месяц. Фриц считал её неадекватной и жаловался знакомым и братьям на скаредность ван дер Ципена. Насколько эти жалобы были оправданны, судить сложно, ведь Ангерштейн проживал в большом доме, не платя никакой арендной платы. Он оплачивал коммунальные платежи, как мы сказали бы сейчас, т. е. личное потребление электроэнергии, угля и воды. Для сравнения можно указать величину заработной платы балетмейстера театра в Марбурге в том же 1924 г.: таковая составляла 3500 рентных марок в год, т. е. 290 в месяц.[2] Нельзя не признать того, что на фоне такого заработка доход Ангерштейна смотрелся весьма достойно.

Тем не менее, денег Фрицу, судя по всему, действительно не хватало. И происходило это из-за наличия рядом с ним «семьи». Слово это взято в кавычки неслучайно — эту ораву сумасшедших женщин сложно называть семьёй в точном значении слова.

Обстановка в «семье» в последние годы сделалась совершенно депрессивной. Кетэ, жена Фрица, стала демонстрировать признаки истероидной психопатии (термин «психопатия» употреблён сейчас не в криминально-психологическом его понимании, а в чисто клиническом). Женщина переживала периоды затяжных депрессий, объясняя происходившее с нею самыми разными причинами: то она сетовала на собственную неспособность родить любимому мужу ребёнка, то страдала от болей в желудке, почках, позвоночнике или ужасных мигреней, то заявляла, что она — плохая дочь, не оправдавшая надежд матери. В её мозгу постоянно генерировались новые поводы для разнообразных страданий. Причём, мучения эти не должны служить поводом для улыбки или вызывать сомнения в искренности женщины — нет! — Кетэ на самом деле страдала. У неё открывалась кровавая рвота, не позволявшая по несколько суток принимать пищу, исчезали месячные, либо наоборот, открывались совершенно ненормальные менструальные кровотечения… Доктор, наблюдавший состояние Кетэ на протяжении почти 5 лет, заявил во время следствия, что женщина действительно переносила немалые мучения и о симуляции не может быть и речи. Но страдания её имели природу не физическую, а психическую, то есть, её желудок, почки и прочие органы оставались всё это время совершенно здоровы.

Ещё в 1921 г. — т. е. на 10 году супружества, — Кетэ предложила Фрицу развод, дабы тот мог найти новую женщину и стать отцом. Фриц благородно отказался. Почему он так решил, сказать сложно. С одной стороны, Фриц явно относился к Кетэ очень по-доброму и дорожил ею. С другой, не подлежит сомнению, что к тому времени он уже изрядно «наелся этой холодной перловой кашей», если пользоваться образным сравнением американского писателя Роберта Янга. К тому времени никаких иллюзий насчёт будущего счастья у Фрица быть уже не могло. Тем не менее, он не пожелал отделаться от жены что называется «малой кровью», хотя такой выход из положения был бы оптимален для всех.

О мотивации Ангерштейна, далеко не очевидной во многих случаях, мы поговорим ещё особо, пока же просто зафиксируем факт его нежелания разводиться с женою. Его ответ подтолкнул размышления Кетэ в направлении избавления от страданий и она… решила покончить с собою. Вполне понятный на первый взгляд ход мысли, вот только женщина и в этом сумела отыскать выход извращенно-ненормальный. Кетэ предложила Фрицу свести счёты с жизнью вместе с нею. Дескать, чтобы ты не страдал из-за моей смерти, давай умрём вместе.

Фриц подумал, подумал и… согласился. Летом того же 1921 г. он вместе с женой предпринял попытку утопиться в одном из горных озёр. Из этого ничего не вышло — когда они вошли в воду по горло с Кетэ приключилась истерика, она потеряла сознание и Фрицу пришлось её спасать. С точки зрения современного человека вся эта история звучит не просто противоречиво или недостоверно, а по-настоящему бредово и совершенно бессмысленно. Но сомневаться в том, что эти события действительно произошли, вряд ли следует.

Дело в том, что в день неудавшегося самоубийства супруги заехали к старшему брату Фрица, дом которого находился на пути в Хайгер. Брат видел портсигар с мокрыми деньгами, который Фриц взял с собою в воду, спрятав под майкой. Фриц рассчитывал, что деньги заберёт тот, кто будет вытаскивать его труп из воды — это будет своего рода плата за неприятный труд. История неудачного самоубийства, конечно же, рождает определенные сомнения в психическом здоровье самого Фрица Ангерштейна, поскольку нормальный человек вёл бы себя на его месте совершенно иначе и уж точно не полез бы топиться в озере вместе с нездоровой женой…

Родственники Фрица сообщили в декабре 1924 г. полицейским, что в 1923 г. имела место как минимум ещё одна попытка двойного самоубийства, но вполне возможно, что на самом деле таковых попыток было больше. Кетэ была нездорова и вряд ли могла остановиться самостоятельно, Фриц же не понимал, с кем имеет дело или попросту не находил рычагов воздействия на терявшую адекватность жену.

Другой проблемой, крайне обострившейся к концу 1924 г., явился конфликт Ангерштейна с тёщей из-за домашней прислуги. Минна Штоль, 44-летняя кухарка, чрезвычайно раздражала Ангерштейна. Кетэ жаловалась на пищу, приготовленную Минной, говорила, что не может её есть, чувствовала себя дурно и т. п. Фриц, будь его воля, давно бы рассчитал кухарку, но на защиту последней всякий раз горой вставал тёща. Почему Катарина Барт защищала кухарку, а не горячо любимую дочь, понять нельзя. Подоплёка этой странной интриги, видимо, никогда не будет раскрыта, поскольку все действующие лица, кроме Фрица, погибли в ночь на 1 декабря. Сам же Фриц в силу очевидных причин был заинтересован в том, чтобы представить события в выгодном ему свете.

Но как показал первый допрос раненого, тот не желал прислушиваться к голосу разума и полностью отрицал свою причастность к преступлению, вполне очевидную всем, кто хоть немного был знаком с теорией судебных доказательств. В принципе, Ангерштейна можно было судить уже при наличии одних только кровавых отпечатков пальцев на орудии убийства, но правоохранительным органам требовалось восстановить картину произошедшего. А сделать это без сотрудничества Фрица представлялось весьма затруднительно.

Трудно сказать, как развивались бы события далее, но… тут Судьба заложила очередной странный зигзаг и в конечном итоге ситуация получила в высшей степени неожиданное развитие.

Следственная группа собралась вечером 3 декабря для обсуждения дальнейших действий и, проводивший допрос Ангерштейна прокурор сделал краткое сообщение о полном нежелании подозреваемого давать признательные показания. Присутствовавший на этом совещании профессор Кильского университета Гюстав Донэ предложил довольно оригинальный способ подтолкнуть Ангенрштейна к сознанию. Ход размышлений профессора был примерно таков: подозреваемый является человеком рационально мыслящим, придерживающимся в любой нестандартной ситуации однажды продуманной и выбранной схемы поведения и если мы хотим получить его признание, нам надо сломать выработанную им модель принятия решений. Другими словами, Ангерштейна надо поразить доводами, которые он не сможет парировать, но доводы эти должны лежать не в плоскости юридически корректных улик — он их попросту не воспринимает — а должны опираться на «чистую науку». Рационально мыслящий Ангерштейн поверит «чистой» науке просто потому, что он привык ей верить.

Донэ предложил разыграть Ангерштейна и заявить тому, что получено совершенно неопровержимое свидетельство убийства им человека — изображение из глаза одной из жертв, т. н. оптограмма. Это фотография глазного дна, полученная особым способом, которая будучи предъявленной в суде, разрешит все сомнения присяжных. После некоторого колебания, члены следственной группы согласились с предложением профессора Донэ, которому и предстояло лично реализовать предложенную мистификацию.

О чём идёт речь?

Ещё в середине 19-го столетия судебные медики разных стран Европы обратили внимание на существовавшие в криминальной среде поверья или суеверия, связанные с тем, будто в глазах умирающего человека фиксируется изображение предмета, на который был направлен взгляд. С одной стороны, подобное казалось полнейшей глупостью и бессмыслицей, но с другой… уже получила широкое распространение фотография, фиксировавшая световой поток в тончайшем слое чувствительной эмульсии, и нельзя было исключить того, что человеческий глаз может в каком-то отношении вести себя подобно фотопластинке. По мнению учёных 19-го века глаз — это сложный орган, заполненный коллоидной жидкостью, передающей световой поток от хрусталика на зрительный нерв в донной части глазного яблока. В момент смерти химические процессы в глазу останавливаются и последнее изображение остаётся «законсервированным» на глазном дне. Такая механистическая теория была вполне в духе того просвещенного времени…

Первый достоверный случай попытки зафиксировать «застывшее в глазу» изображение относится к 1863 г., когда молодой английский фотограф Уилльям Уорнер (William Warner) заявил, будто ему удалось сфотографировать световое пятно, оставшееся в глазу умершего. Трудно сказать, мистифицировал ли Уорнер умышленно или он просто не понимал, с чем столкнулся, но его заявления о возможности «извлечь из глаза застывшее изображение» вызвали немалый переполох в бульварной прессе. Рассказы английского фотографа об успехах проведенных им экспериментов (так никогда и никем не подтвержденных) в немалой степени способствовали насаждению веры в реальность оптического феномена.

Видимо, по этой причине уже в следующем году прокурор Венеции официально обратился к местному фотографу Николо Алинари с просьбой попытаться получить изображение из глаз 3 человек, ставших жертвами тройного убийства. Это были члены семьи, убитые и ограбленные в один вечер и считалось, что они должны были видеть одного и того же преступника. Фотограф, стремясь оправдать возложенные на него надежды, использовал для фотосъёмки всевозможные приспособления и ухищрения. Однако, ни оптические линзы, ни гнутые зеркала, ни освещение различным цветом никакого практического результата не дали — изображений в глазных яблоках убитых не оказалось.

Информация о работе Алинари распространилась далеко за пределы Италии и уже в следующем — 1865 г. — парижский фотограф Бюрион (Bourion) представил на одном из научно-практических заседаний французского общества судебной медицины подборку из дюжины фотографий, якобы доказывавших долговременную фиксацию глазами умирающих людей неких оптических эффектов. Бюрион догадался вскрывать глазные яблоки, чтобы получить полный доступ к их донной части. Результат оказался, мягко говоря, неоднозначным. Какие-то изображения, вроде бы, на дне глазного яблока обнаруживались, но что они означают и действительно ли связаны с последним прижизненным взглядом, понять было трудно. Кое-кто высказал соображение, согласно которому, Бюрион использовал неверную технику работы с глазами и вся проблема упирается лишь в разработку надлежащей технологии обработки глаза. Дескать, теоретическое обоснование правильное, но надо научиться необходимым приёмам и методам работы.

Изыскания в этом направлении продолжили французские врачи Огюст Габриэль (Auguste Gabriel) и Максим Верно (Maxime Vernois). Последний, кстати, был довольно известным медицинским специалистом широкого профиля, помимо судебной медицины он работал в области гомеопатии, педиатрии, охраны труда. Верно вошёл в мировую историю медицины как врач, научно доказавший превосходство грудного молока над его искусственными аналогами. Считая, что оптограмма может быстро деградировать ввиду посмертного разрушения микроэлементов и окисления на воздухе при вскрытии глазного яблока, Верно и Габриэль разработали технологию обработки и консервации глаза, которая была призвана сохранять изображение. Для проверки предварительных выводов и отработки технологии, Верно последовательно умертвил 16 кошек и собак, после чего извлекал и исследовал их глаза. Во время смерти животных перед ними помещались хорошо освещенные предметы различной формы — круги, квадраты и пр. — которые должны были обеспечить получение чётких, хорошо распознаваемых оптограмм.

Результат работ, однако, не оправдал возлагавшихся надежд. Ничего похожего на светлые геометрические фигуры исследователи на дне глазных яблок убитых животных не обнаружили. В 1868 г. они представили научному сообществу доклад, в котором констатировалась полная безуспешность проведенных работ, и более к этой теме не возвращались.

На протяжении следующего десятилетия оптограммы продолжали оставаться одним из феноменов городского фольклора, пока в 1877 г. немецкий врач Вильгельм Кюне не заявил, что ему удалось получить подтверждение существования данного явления. Согласно утверждениям учёного, изучая устройство глаза умерщвленной в лаборатории лягушки, он увидел при сильном увеличении зафиксированное в области глазного нерва перевёрнутое изображение стены помещения, в котором находился. В этом изображении Кюне даже рассмотрел портрет, висевший напротив того места на столе, где находилась лягушка.

Надо сказать, что Вильгельм Фридрих Кюне (Wilhelm Friedrich Kuhne) являлся отнюдь не рядовым учёным, а человеком, обессмертившим своё имя открытием ферментов. С 1871 г. он руководил кафедрой физиологии в Гейдельбергском университете, одном из крупнейших центров академической науки того времени. Сообщение Кюне вызвало огромный интерес у криминалистов и судебных медиков всего мира. Участие крупного учёного в исследованиях таинственного явления, казалось, гарантировало их успех (тут можно заметить, что само слово «оптограмма» введено в оборот именно Кюне).

Вильгельм Кюне, выдающийся учёный, оставивший след в истории мировой науки. Сейчас мало кто знает, что на протяжении ряда лет он самым серьёзным образом изучал вопрос «извлечения из глаза застывшего в нём изображения» и верил в реальность такого процесса. Само слово «оптограмма» — т. е. изображение, зафиксированное на дне глазного яблока перед смертью — введено в оборот именно Кюне.

Учёный разработал собственную теорию появления оптограммы, согласно которой происхождение этого феномена связано с процессом обесцвечивания родопсина, светочувствительного белка, находящегося в особых палочках сетчатки глаза. Помимо упомянутого обесцвечивания (т. н. фотолиз) в ходе многообразных химических взаимодействий происходит и обратный процесс — т. н. регенерация родопсина. Высокая чувствительность родопсина к свету и огромное число палочек обеспечивает высокую детализацию изображения, которое в человеческом глазу полностью помещается на участке глазного дна, противолежащем хрусталику, размером всего 1,5 мм.*1,5 мм. В момент смерти все химические процессы останавливаются, после чего начинается деградация глаза (помутнение и высыхание), на этом этапе оптограмма может быть утрачена в силу естественных причин.

Кюне считал, что изображение с сетчатки глаза умершего может быть успешно снято, но это надлежит делать максимально быстро после смерти и в условиях, минимизирующих попадание света в глаз. Обработка глаза должна проводиться в условиях, напоминающих те, в которых работают со светочувствительными материалами фотографы, т. е. в тёмном помещении при неярком свете лампы, дающей красный свет (как вариант, Кюне считал возможным пользоваться лампой жёлтого цвета). В течение нескольких лет врач провёл ряд экспериментов с глазами различных животных и заявил, что ему удалось отработать на практике технику получения оптограммы. Требовалось поставить точку в научной работе Кюне, а именно — провести эксперимент с глазами умершего человека.

Оптограммы, зафиксированные Кюне в глазах подопытных животных — лягушек, кроликов и собак. Белые полосы — это различные световые фигуры, помещенные перед животными в момент умирания (умерщвлялись они очень быстро с использованием яда кураре). Надо поинмать, что изображения перевёрнуты, т. к. хрусталик действует подобно двояковыпуклой линзе. На втором слева изображении можно видеть окно лаборатории Кюне с расстекловкой на 9 стёкол.

Благодаря большому научному авторитету и личным связям в среде высшего чиновного аппарата, Кюне в 1880 г. получил возможность поставить эксперимент по фиксации оптограммы на человеке. В качестве первого подопытного объекта была использована… умершая жена самого Кюне. Правда, результат оказался неудовлетворителен, поскольку разрешение на извлечение глазных яблок из трупа, данное земельным министром юстиции, было получено с некоторой задержкой. С момента смерти женщины минули двое суток, прежде чем Вильгельм Кюне получил в своё распоряжение глаза жены. Оптограмму учёный зафиксировать не смог, объяснив неудачу промедлением с момента смерти и обусловленной этой задержкой необратимой деградацией родопсина в глазах. Кюне настаивал на повторении эксперимента, только на этот раз требовал предоставить ему «свежий» труп.

Министр юстиции снова пошёл навстречу знаменитому учёному. В качестве подопытного на этот раз был выбран ещё живой детоубийца Эрхард Рейф, которого согласно судебному приговору предстояло казнить путём декапитации (отсечения головы) в ноябре 1880 г. Он убил своих сыновей Вильгельма и Адольфа, утопив их в Рейне в местечке Махау, так что не будет ошибкой сказать, что Рейф был крайне несимпатичной личностью. Казалось символичным, что своей смертью убийца невольно поспособствует изобретению технологии, с помощью которой в будущем станут изобличать других убийц.

Казнь Рейфа была намечена на 16 ноября и Кюне получил возможность заблаговременно подготовиться к эксперименту. Учёный оборудовал лабораторию в одном из подсобных помещений в здании тюремной церкви, разместив там необходимое оборудование (медицинское, оптическое, фототехническое). В окна были вставлены красные и жёлтые стёкла, источником света должен был служить красный фонарь.

В ночь с 15 на 16 ноября приговорённый проспал лишь один час — с четырёх до пяти часов утра. Остальное время он читал и писал при свете сальной свечи. В 8 часов утра, с восходом Солнца, смертника вывели из камеры на плац, где уже стояла собранная гильотина.

Священник прочитал отходную молитву и благословил приговорённого. Во время этой процедуры Рейф несколько раз поднимал взгляд на священника, так что логично было бы ожидать, что именно лицо пастора окажется запечатлено оптограммой. После краткого духовного наставления на глаза Рейфу надели повязку и подвели к гильотине. Саму гильотину он видеть не мог, так как до этого стоял к ней спиной.

После отсечения Эрхарду Рейфу головы помощник Кюне тут же доставил её в заранее подготовленное помещение. Кюне лично снял с глаз повязку, хирургическим путём извлёк глазные яблоки и затем вскрыл их таким образом, чтобы получить доступ к глазному дну. По оценке Кюне уже через 10 минут с момента смерти Рейфа глаза последнего были подготовлены соответствующим образом к тому, чтобы зафиксировать на фотопластинку запечатленную в них оптограмму.

Кюне полностью выполнил весь технологический цикл, который сам же и разработал, получил оптограммы из обоих глаз и… не понял, что же на них видит. Вместо священника, на которого Эрхард Рейф смотрел в последние секунды до того, как ему завязали глаза, оптограмма изображала некое колоколообразное световое пятно, которое не только не походило на человека, но не соответствовало вообще ничему из того, что мог бы видеть Рейф в последние минуты жизни.

Вильгельм Кюне, крайне озадаченный полученным результатом, попросил провести его тем маршрутом, которым Эрхард Рейф шёл к гильотине. Эта экскурсия не помогла понять тайну изображения. Тогда Кюне стал демонстрировать полученные фотографии работникам тюрьмы, надеясь, что те сумеют объяснить какой же объект мог бы так выглядеть… Однако, никто из тюремщиков ничем помочь исследователю не смог. Отгадки так и не последовало.

Кюне был вынужден официально признать, что попытка зафиксировать оптограмму в «почти идеальных условиях» окончилась полным провалом. Даже если эффект посмертной фиксации изображения в глазу действительно существует, разработанная Кюне технология не позволяла этот эффект использовать практически. К чести Кюне следует, безусловно, отнести то, что он не стал делать тайны из своего провала и в обстоятельной статье изложил как ход эксперимента с глазами Рейфа, так и признал его безрезультативность. В дальнейшем Кюне к вопросу получения оптограмм не возвращался, хотя прожил ещё почти 20 лет, на протяжении которых вёл плодотворную научную работу.

Фрагмент одной из статей Кюне, в которой учёный показывает, как изменение размера зрачка влияет на оптограмму. Вводя подопытным животным атропин (с целью расширения зрачков) и быстро умерщвляя их ядом, Кюне фиксировал различные по степени детализации оптограммы. Это по его мнению доказывало объективное существование рассматриваемого феномена. Строго говоря, данное явление действительно имеет место быть и, возможно, с развитием медицинских технологий судебная медицина получит возможность извлекать образы из глаз умерших. Даже для нас, живущих в 21 столетии, такая технология представляется трудно достижимой, а уж в реалиях позапрошлого века это вообще кажется фантастикой покруче любых идей Жюля Верна…

Тем не менее, провал Кюне, признанный мировым научным сообществом, отнюдь не уничтожил городскую легенду, продолжавшую утверждать, будто в глазах убитого образ убийцы остаётся запечатлен навек. Люди малограмотные (и уголовники в их числе) продолжали искренне верить, что дыма без огня не бывает и что-то «такое хитрое» судебные медики умеют делать с глазами убитых… вот только не признаются в этом, чтобы преступники не прознали про это секретное оружие следствия.

Ярким примером живучести таких представлений может быть поразительная во многих отношениях история убийства в конце ноября 1927 г. английского полицейского Джорджа Уилльяма Гаттериджа. Последний остановил на просёлочной дороге в Эссексе автомобиль, угнанный получасом ранее сидевшими в нём Уилльямом Генри Кеннеди и Фредериком Гаем Брауном. Констебль услышал об угоне в участке перед тем, как отправиться в патрулирование, а потому, увидев подозрительных мужчин в машине, дал знак остановиться, попросил предъявить документы на транспортное средство и вытащил из кармана блокнот, чтобы записать номерной знак. Увидев, что полицейский собрался зафиксировать номер, Кеннеди вытащил револьвер и дважды выстрелил в голову стража закона, после чего с помощью Брауна оттащил тело с дороги и… выстрелил ещё дважды, выпустив пули глаза Гаттериджа. Убийца боялся, что его опознают по оптограмме!

При этом Кеннеди и Браун совершенно упустили из вида то обстоятельство, что в руках полицейского остались зажаты блокнот и карандаш. Между тем, именно эта деталь (а не мифическая оптограмма!) помогла следствию реконструировать картину произошедшего. Следователи поняли, что перед смертью Гаттеридж намеревался записать номерной знак автомашины, а стало быть, он явился жертвой автоугонщиков. Дальнейшие перипетии расследования оказались весьма интересны, но их детальное изложение выходит далеко за рамки нынешнего повествования. Можно лишь добавить, что в январе следующего 1928 г. преступники были схвачены и казнены в один день — 31 мая 1928 г.

Кстати, убийство констебля Гаттериджа интересно ещё и тем, что при его расследовании была назначена баллистическая экспертиза пуль, извлеченных из тела полицейского, и их сравнение с оружием, найденным при аресте подозреваемых. Экспертиза проводилась с использованием сравнительного микроскопа, позволявшего рассматривать одновременно два объекта. Это был новый для европейских криминалистов прибор (хотя к тому времени сравнительный микроскоп уже широко использовался в США). Его успешное применение в интересах ответственной экспертизы открыло дорогу для повсеместного внедрения в криминалистические лаборатории европейских государств этой ценной новинки.

Как видим, представления о «разоблачительной силе» оптограмм были не только очень живучи, но и широко распространены.

Поэтому задумка профессора Донэ разыграть Ангерштейна вовсе не выглядела заведомо провальной или бессмысленной — нет! — смысл она, безусловно, имела.

Так и решено было поступить. 4 декабря профессор явился в больничную палату, в которой под круглосуточным надзором полиции лежал раненый, представился и заявил, что исследуя глаза убитых садовника и его помощника, получил оптограмму, на которой хорошо видно, как Фриц Ангерштейн наносит удары топором. Это безусловно доказывает виновность Ангерштейна, а потому, если только тот желает сохранить себе жизнь, ему самое время задуматься над объяснением случившегося.

Раненый не проронил ни слова и остался совершенно бесстрастен, по крайней мере так казалось со стороны. Донэ решил не тратить время на убеждение, здраво рассудив, что излишняя словоохотливость может лишь усилить недоверие обвиняемого. Профессор повернулся и ушёл, оставив Ангерштейна наедине с тяжкими думами. Сам Донэ остался в твёрдой убеждённости, что замысел не сработал, однако события ближайших часов привели к совершенно неожиданной развязке.

После ухода Донэ из больницы к Фрицу явился его родной брат Зигфрид. До этого момента родственников не пускали к раненому, так что Зигфрид оказался первым, кто увидел его и получил возможность с ним поговорить. Брат ничего не знал о доказанной уже виновности Фрица и пребывал в твёрдой уверенности, что Фриц — чудом выжившая жертва нападения. Можно представить его изумление, когда в ответ на вполне безобидный тривиальный вопрос «что же там у вас случилось?» Фриц неожиданно расплакался и запричитал: «Они всё знают! Они всё знают!»

Эта сцена произошла на глазах полицейского в штатском, который стоял у дверей. Присутствие такого свидетеля не остановило Фрица, который заявил огорошенному брату, что он совершил все эти убийства потому, что не мог больше жить, как прежде. Таким образом замысел профессора Донэ сработал, хотя и с небольшой задержкой. Кстати, более Фриц Ангерштейн никогда не плакал, в дальнейшем он сохранял полное самообладание и никак не выражал свои чувства.

Понятно, что признание, сделанное Фрицем брату, предопределило дальнейший ход дела. Теперь он не имел ни малейшей возможности избежать суда. Получили необходимые разъяснения и некоторые детали, связанные с причинами случившегося и последовательностью ключевых событий.

Ангерштейн признал, что совершал хищения денег из кассы предприятия, но делал это не по злому умыслу, а с целью восстановления справедливости, поскольку владелец компании умышленно перекладывал некоторые издержки на плечи подчиненных. Поэтому воровство являлось не «воровством», а всего лишь «компенсацией» вынужденных затрат. Подобная «игра в слова» не имела большого юридического смысла, но объясняла причину того острого психологического кризиса, в котором Ангерштейн оказался в конце ноября 1924 г.

К этому времени Фриц по многим косвенным признакам уже понимал, что его подозревают в хищениях, но не знал, как правильно выйти из сложившейся ситуации. Внезапное появление аудитора субботним утром и результаты проведенной им проверки повергли Ангерштейна в состояние паники. Он понял, что должен придумать какой-то остроумный ход и… не придумал ничего хитрее, как устроить имитацию пожара. В огне должна была сгореть бухгалтерия и тем самым результаты работы аудитора лишались документального подтверждения.

Задумка с пожаром, завладевшая воображением Ангерштейна, стала обрастать необходимыми деталями и Фриц быстро сообразил, что требуется имитировать попытку хищения из дома. А поскольку в здании постоянно находились люди, то хищение само собой трансформировалось в грабёж. Ну, а от вооруженного ограбления до убийства совсем недалеко… Уже к полуночи 29 ноября Фриц пришёл к пониманию того, что ему необходимо будет кого-то убить просто в силу необходимости придать достоверность картине ограбления. Рядом с Фрицем находились люди, которых он был готов уничтожить ради спасения собственного благополучия, не задумываясь — речь идёт о ненавистной тёще Катарине Барт и её фаворитке, ещё более ненавистной Минне Штолль. Однако, в воскресенье 30 ноября события приобрели неожиданный для злоумышленника характер.

Поначалу он планомерно готовился к реализации задуманного, в частности, отправился на грузовой автомашине в Хайгер и купил там две канистры с бензином, которые затем скрытно занёс в дом. Бензин он планировал использовать для быстрого поджога. Поскольку рядом с его участком находились другие домовладения, необходимо было обеспечить по возможности скорейшее распространение огня, в противном случае соседи могли успеть загасить пожар до того, как он разгорится. Уже после этого Фриц сообразил, что сам может погибнуть в огне, поэтому надумал размонтировать подводку воды к умывальнику в уборной первого этажа (что и сделал). В этом, конечно, убийца продемонстрировал полнейшую наивность — ему даже в голову не пришло, что следователи обратят внимание на странные манипуляции с водопроводом и поймут, что это вовсе не дело рук таинственных грабителей. Настоящим грабителям попросту в голову не пришло бы тратить время на возню с водопроводными трубами…

Уже закончив развинчивать водопровод, Фриц поздним вечером перерезал телефонный провод, дабы исключить возможность находящихся в доме вызвать помощь. Затея с перерезанием провода также поражает своей наивностью и бессмысленностью. Никакой практической пользы от этого не было, поскольку никто из убитых позвонить даже не пытался, а вот предварительную подготовку к совершению преступлению такого рода действие доказывало однозначно.

Однако, дальнейшей реализации замысла Ангерштейна помешал скандал, вспыхнувший вечером в воскресенье. Плохо приготовленная кухаркой пища вызвала несварение желудка Кетэ, её стало тошнить, она принялась жаловаться матери на несносную повариху… Слово за слово и — понеслась брань. Фриц поддержал жену и был готов убить тёщу и кухарку прямо тогда же, но его сдержало то, что он не был уверен в своей способности справиться с двумя крепкими женщинами одновременно. Кроме того, по его заверениям, к вечеру 30 ноября он ещё не определился с тем, как поступить с женою. Её он, якобы, убивать тогда ещё не думал.

После скандала Фриц заперся с Кетэ в спальне и там она, если верить рассказу убийцы, стала ему жаловаться на несносную жизнь и нежеление жить. Фриц её некоторое время утешал, но в какой-то момент понял, что смерть окажется лучшим выходом для Кетэ. При этом убийство жены сразу же облегчало реализацию других частей выработанного Ангерштейном плана. Ну, в самом деле — он убивает её и убивает всех… и не надо ломать голову над тем, как объяснить полиции её спасение!

В конечном итоге, Фриц и Кетэ уснули, однако около полуночи он был разбужен новым приступом рвоты супруги. Он подал Кетэ стакан воды, сменил наволочку на подушке, некоторое время разговаривал с женою, припоминая события совместной жизни. В частности, они якобы вспомнили попытку совместного самоубийства и после этого Кетэ заявила, будто её мать рассказывала ей о наследственном сифилисе, которым страдает Фриц. Дескать, он инвалид вовсе не из-за перенесенного в детстве туберкулёза, а из-за постыдной болезни собственных родителей. Эта ложь вызвала у Ангерштейна прилив гнева, но на этот раз он решил не только убить всех, но и самого себя. Он сказал Кетэ, что не хочет жить и покончит с собою. В подтверждение своих слов вышел в кладовую и принёс оттуда револьвер, из которого имел в ту минуту намерение застрелиться. Кетэ увидела пистолет в руках мужа и… упала в обморок.

Тогда Ангерштейн в который уже раз изменил собственный план и решил убить жену, пока та находится без сознания. Он нажал на спусковой крючок, но пистолет дал осечку. Крайне раздосадованный этим, он отправился на поиски охотничьего ножа, которым решил зарезать жену. Вернувшись с ножом в спальню, он увидел пришедшую в сознание Кетэ, которая заявила ему что-то вроде: «Я твоя жена перед Господом и прошу Его простить тебя!» По смыслу, сказанное означало своего рода благословение на убийство. После произнесения этих слов Кетэ вновь лишилась чувств. Ну, а Фриц решил-таки реализовать свой замысел и стал наносить удары ножом в грудь и шею супруги. Всего таких ударов, как зафиксировали судебные медики, оказалось нанесено не менее 18, хотя убийца заявил, что не считал их.

После этого Ангерштейн якобы решил покончить с собой и отправился на первый этаж, дабы отыскать другой пистолет и застрелиться из него. Пистолет он нашёл, но тот тоже дал осечку. Тогда Ангерштейн побежал в подвал, намереваясь отрубить себе руку топором. Однако, когда он уже собрался было это сделать, услышал крик наверху — это Катарина Барт вошла в супружескую спальню и увидела зарезанную дочь. Разъяренный вмешательством тёщи, Фриц помчался наверх и зарубил её. На шум появилась ненавистная Минна Штоль — убийца ринулся на неё, но та успела добежать до лестницы и рванула наверх, надеясь, очевидно, запереться в своей комнате в мансарде. Ангерштейн догнал женщину на лестнице и убил топором.

Рассказ, конечно, выглядел нелогичным и звучал бессвязно, но Фриц, видимо, просто не мог выдумать ничего лучше. Скорее всего, он вообще не планировал сознаваться в чём-либо, но посещение профессора Донэ вывело его из равновесия и Фриц стал признаваться брату под воздействием минутной слабости. Экспромтом, можно сказать. Как и всякий экспромт, этот прозвучал скомкано и недостоверно.

Дальнейшее повествование хоть и вносило некоторую ясность в последовательность событий, но не объясняло их. Согласно рассказу Ангерштейна, он после убийства Минны Штоль впал в состояние оцепенения, словно бы «перегорел», израсходовав все душевные силы. Фриц лёг на диван в гостиной и… уснул. По его оценке времени убийства жены, тёщи и кухарки имели место около 1 часа ночи с 30 ноября на 1 декабря, может, чуть позже, а на диване он проспал примерно до 7 часов утра. В это время явилась Элла Барт, пришедшая пешком с вокзала. Её появление застало убийцу врасплох, поскольку возвращение Эллы ожидалось 2 декабря или даже позже. Девушка не заметила следов преступления, поскольку трупы Кетэ и Катарины находились в спальне Ангерштейнов, а тело Минны Штоль лежало перед дверью на верхнем этаже, в мансарде.

Выждав несколько минут и, убедившись, что девушка отправилась принять душ, Фриц беспрепятственно проник в её комнату и внезапно напал. Ангерштейн считал Эллу невинной жертвой и раскаивался в убийстве; закончив своё дело, он накрыл труп полотенцами, выразив этим своё раскаяние и уважение невинной жертве.

Последующие убийства своих работников Фриц объяснил желанием придать месту преступления достоверность. Он опасался, что если убиты окажутся одни только члены семьи, то это может вызвать подозрения в его виновности, а вот если погибнут работники бухгалтерии и садовники, то таких подозрений не возникнет. Тут логика убийцы в очередной раз дала явный сбой, ход его рассуждений представляется, мягко выражаясь, сомнительным. Тем не менее, руководствуясь собственным понятием о целесообразности, Ангерштейн убил сначала своего секретаря Киля, а затем — Дитхардта. Последний явился позже первого, что и предопределило последовательность умерщвления. Ангерштейн выжидал примерно 5 часов, пока представится возможность убить садовника. Алекс Гейст был очень силён физически и убийца опасался, что попросту не справится с ним. Фриц никогда не обращался к Гейсту с просьбами помочь и не знал, как садовник отнесётся к предложению войти в дом. Помогло появление Руди Дарра. Тот пришёл в чистой одежде и Ангерштейн позвал его в дом, пообещав выдать рабочую куртку и сапоги. Когда Дарр вошёл в дом, Ангерштейн свалил его ударом обуха по затылку, после чего позвал Гейста, сказав тому, будто Дарр упал, ударился головой и его надо перенести на диван. Ничего не заподозривший садовник бросился на помощь и в ту самую минуту, когда он склонился над телом Руди Дарра, удар топора свалил его самого.

В принципе, уже после этого можно было устраивать поджог, но… Ангерштейн почувствовал голод, ведь он фактически не ел целый день. Он надумал отправиться в магазин и купить любимый шоколад. Тем более, что согласно заранее выработанному плану грузовую автомашину всё равно предстояло отогнать за пределы города. Тем самым, по мнению убийцы, создавалась видимость её угона. Ангерштейн решил совместить оба дела — отъехав на автомашине примерно на 3,5 км. от дома, он вернулся обратно пешком, зайдя по пути в магазин и купив там шоколада. Это стремление полакомиться до некоторой степени обескураживает — человек зверски расправился с 8 мужчинами и женщинами, их обезображенные трупы лежат в его доме, а он озабочен потребностью в шоколаде…

Утолив на пути к дому голод, Фриц приступил к финальной части своей инсценировки — поджогу и саморанению. Одну канистру с бензином он разлил на верхнем этаже. После того, как огонь занялся, он спустился вниз и проделал то же самое со второй канистрой. Убийце приходилось действовать с максимальной быстротой, он понимал, что пламя на втором этаже скоро будет замечено. После того, как загорелся первый этаж, Ангерштейн прошёл в уборную и там нанёс себе удары ножом через одежду. После этого он открыл вентиль на подводящей магистрали и обильно смочил водой ботинки, руки и лицо. Сделал он это для того, чтобы не обгореть в том жару, что исходил от горящего бензина. Пока он был этим занят, одежда в местах ранений напиталась кровью и быстрая кровопотеря едва не привела к потере сознания. Ангерштейн признался, что почувствовал неимоверную слабость и едва добрёл до двери. Он всерьёз испугался, что не сумеет выйти из здания, но тут подоспели люди и вывели его на свежий воздух.

Убийца был убеждён, что обставил свою мистификацию наилучшим образом и никто никогда не разберётся в истинной причине случившегося. Все неопытные преступники верят в то, что их не поймают, но их всегда ловят… Ангерштейн был потрясён, когда к нему на следующие сутки после операции явился следователь и заявил, что его вина не вызывает сомнений.

Сознание Ангерштейна в массовом убийстве фактически означало конец криминальной интриги. Эта скорая и неожиданная развязка отнюдь не лишила произошедшую драму сенсационности, но теперь расследование сместилось из области детективной в чисто процедурную.

Ангерштейн был вполне ожидаемо обвинён в убийствах восьми человек. Кроме того, его обвинили в хищении средств своего работодателя, т. е. ван дер Ципена. Поскольку бухгалтерская отчётность погибла в огне, прокуратура добавила пункт обвинения в уничтожении улик. Также выдвигались обвинения в подделке документов, т. е. ведении двойной бухгалтерии, и поджоге. Поскольку Фриц поначалу рассказывал о нападении грабителей, то вполне ожидаемо появилось обвинение в лжесвидетельстве.

Средства массовой информации уделили преступлению Ангерштейна немало внимания. Для него нашлось место не только в местных газетах и новостях немецких радиостанций, но и фанцузских, английских, американских и даже советских. Понятно, что такой изувер не вызывал к себе ни малейших симпатий и отношение к нему местных жителей было крайне враждебным. Сознавая это, а также ввиду большого общественного резонанса, министерство юстиции земли Гессен в конце июня 1925 г. изменило подсудность Ангерштейна и передало рассмотрение его дела в суд другого округа.

Процесс состоялся в городе Лимбург-ан-дер-Лан, расположенном примерно в 50 км. к югу от Хайгера. Заседания суда проходили с 6 по 13 июля в здании тамошней ратуши, сохранившейся до сих пор. Зал общих собраний заполнялся публикой полностью, свободных мест не было, присутствовали журналисты из многих стран мира, даже от американских газет. Ангерштейн, имевший достаточно времени для того, чтобы хорошенько обдумать своё положение, видоизменил свои первоначальные показания. Он более не признавал наличие умысла и заявлял о спонтанности своих действий.

О массовом убийстве в Хайгере сообщили множество европейских и американских газет. На суде в Лимбург-ан-дер-Лане присутствовало большое число иностранных корреспондентов и не будет ошибкой сказать, что Ангерштейн тогда привлёк к себе внимания не меньше, чем «пивной путч» Гитлера.

В новой версии событий убийца доказывал, что причиной трагических событий явилась отвратительная стряпня кухарки и обусловленное этим плохое самочувствие его жены. Тёщу он убил, якобы, за то, что та распространяла оскорбительные слухи о его наследственном сифилисе. Любимая супруга была убита из сострадания и по её же собственной просьбе. Денег у ван дер Ципена он не воровал, а лишь возвращал себе и своей семье то, что ван дер Ципен воровал у него.

Вот примерно так выглядела линия защиты, избранная Фрицем Ангерштейном.

Надо сказать, что концы с концами у него не сходились и даже удивительно то, как он сам — неглупый, в общем-то, человек! — не понимал искусственность собственных умопостроений. Ангерштейн на голубом глазу убеждал, что умысла не имел, но экспертиза состояния водопровода доказывала, что тот был разобран с использованием специального инструмента и отнюдь не за одну минуту. Ещё более красноречиво свидетельствовал о заблаговременной подготовке преступления перерезанный телефонный провод. Обвиняемый проникновенно рассказывал, как пытался застрелиться из двух пистолетов, но они давали осечку и такое произошло аж даже три раза! Но оружейно-технические экспертизы доказали полную исправность пистолетов и патронов к ним, а стало быть и абсолютную недостоверность утверждений о трёхкратных осечках.

Немецкий журналист Зигфрид Кракауэр (Siegfried Kracauer), репортёр газеты «Франкфуртер цайтунг», присутствовавший на процессе над Ангерштейном от начала до конца, в таких словах выразил своё впечатление об увиденном: «Маленький подчиненный человек, с хорошими манерами, тихим голосом, слабым воображением. Врожденная посредственность. Если бы суп не был сожжён, жертвы остались бы живы». Насчёт «врожденной посредственности» с Кракауэром можно, пожалуй, согласиться, но валить вину за произошедшее на плохую стряпню кухарки вряд ли следует.

Зигфрид Кракауэр прожил долгую жизнь и написал множество книг, посвященных анализу самых разных явлений общественной жизни: истории кино, урбанизации, массовой культуре и т. п. И потому удивительно, что никаких воспоминаний о судебном процессе над Фрицем Ангерштейном он не оставил. Видимо, убийца его совершенно не впечатлил. Ангерштейн пытался представить себя жертвой обстоятельств и своей цели, видимо, достиг, если даже такой тонкий и наблюдательный писатель, как Кракауэр, не почувствовал скрытой подоплеки жуткого преступления.

Прежде всего, вызывает массу вопросов большое число ран, нанесенных Ангерштейном своей жене Кетэ. Если он её действительно любил так, как говорил он этом, то откуда тогда взялись 18 ударов охотничьим ножом? Подобное очевидно чрезмерное травмирование явно указывает на серьёзную личностную подоплёку. Вряд ли такая ярость явилась следствием просьбы Кетэ убить её, ведь женщина никак не могла просить убить её «жестоко» или «изуверски» (если вообще просила об убийстве).

На фоне такого жестокого умерщвления якобы «любимой» жены странным выглядит та «умеренность», которую продемонстрировал Ангерштейн во время убийства Эллы Барт. Девушка, по-видимому, даже не поняла, что стала жертвой нападения — она лишилась сознания после первого же удара топором по голове. Да, сцена убийства была, безусловно, безобразной, с большим количеством крови, но можно не сомневаться, что страдания жертвы оказались минимальны.

Трудно отделаться от ощущения, что Фриц Ангерштейн во время убийства Эллы Барт беспокоился о том, чтобы убить безболезненно, а вот в отношении жены подобные мысли его не посещали. Чем объясняется столь разительный контраст, сказать сейчас невозможно. Нельзя исключить того, что Ангерштейн испытывал к младшей сестре своей супруги совсем не платонические чувства, хотя в известных ныне материалах эти детали, увы, совершенно не рассмотрены. Между тем, подобное предположение очень хорошо объяснило бы специфику внутрисемейных коллизий. Причём Кетэ, глубоко нездоровая как физически, так и психически, никакой конкуренции младшей сестре составить не могла. А потому даже вполне невинная симпатия между Фрицем и Эллой, если таковая действительно существовала, лишала бездетный брак Фрица и Кетэ всяких перспектив.

Сам Ангерштейн на эту тему ничего не говорил, а те люди, которые могли бы что-то знать, оказались убиты. Поэтому Фриц играл в суде роль любящего мужа и пытался объяснить произошедшую трагедию несчастливым стечением обстоятельств и собственным аффектом. Подобная линия защиты, в отличие от признания умысла, сулила хотя бы призрачную надежду на сохранение жизни. В своём последнем слове обвиняемый сказал, что вину свою признаёт и испытывает раскаяние, заявил, что готов к смерти и примет без ропота на Судьбу любой приговор, но все эти трюизмы не казались искренними.

То, как Ангерштейн защищался в суде, свидетельствует о его желании остаться в живых. Чуда, однако, не произошло и в понедельник 13 июля 1925 г. Фриц Ангерштейн был приговорён в восьми смертным казням. Его признали виновным и по остальным пунктам обвинения, но поскольку в Веймарской республике действовал принцип поглощения менее тяжкого приговора более тяжким, наказания по менее тяжким статьям обвинения назначать не требовалось. Фриц Ангерштейн отказался от попытки отклонить приговор, видимо, понимая, что придётся заявить 8 апелляций. Даже в случае успеха одной или двух из них, избежать смертной казни убийце всё равно не удалось бы. А надеяться на успех всех восьми ему не приходилось.

Смертный приговор в Германии тех лет осуществлялся в форме декапитации (т. е. отсечения головы) посредством гильотины. Почти через год со времени совершения убийства — в лучах утренней зари 17 ноября 1925 г. — Фриц Ангерштейн был казнён во дворе тюремного замка Фрайдиц в городке Диц, расположенном по соседству с Лимбург-ан-дер-Ланом.

Преступление, совершенное Фрицем Ангерштейном, является классическим примером массового убийства. Преступник продемонстрировал весь набор признаков, характерных для деяний такого рода. В течение долгого времени он жил в состоянии копившейся фрустрации, источником которой служила крайне нездоровая и конфликтная обстановка в семье. Здесь уместно задуматься над тем, почему Ангерштейн мирился с совершенно ненормальными отношениями и порядками, заведенными его женой и тёщей. Безусловно, его долготерпение являлось следствием глубоко личностных предпочтений. Другими словами, он жил так, как по его мнению, ему надлежало жить. Поскольку его брачный союз был благословлён в церкви, Фриц мог считать, что неудачный брак — это своего рода его земной крест, который ему надлежит нести пожизненно. Трудно сказать, какие именно он находил этому объяснения, но не подлежит сомнению, что долгие годы будущий убийца стоически тянул лямку, пребывая в уверенности, будто живёт по-христиански. Наверное, он верил в силу своего характера, закаленного тяжёлыми испытаниями детства, считал, что если не умер в детстве от смертельной болезни, то значит, у Бога имеется для него особый план. Вера в своё особое мистическое предназначение могла укреплять Ангершейтна долгие годы, он умел сдерживать растущую фрустрацию, не подавая вида как тяжело страдает.

Людей внутренне сильных, но сдержанных в проявлении эмоций, окружающие часто считают слабыми, никчёмными и неспособными на яркий поступок. Но английский поэт Джон Драйден не зря написал в одном из стихотворений: «бойтесь ярости настойчивого человека!» Когда терпение Ангерштейна лопнуло, точно натянутая струна, и подавляемая долгие годы ярость подчинила его себе, случилось страшное…

Спусковым крючком, запустившим цепочку фатальных событий, явился, безусловно, внезапный аудит. Точнее, его результаты, убедительно доказавшие ведение Ангерштейном двойной бухгалтерии и многочисленные финансовые злоупотребления. Фриц понял, что мир, в котором он жил, рушится и притом рушится безвозвратно. Впереди его ждёт с большой веротяностью тюрьма… И вот тут ярость вырвалась наружу — это была ненависть к жене, тёще, кухарке… всем тем людям, которым Ангерштейн принёс в жертву свою жизнь. Теперь ему предстояло опозориться на весь белый свет и отправиться за решётку, а виновницам его падения… ничего не грозило!

Дальнейшее нам уже известно. Кинжал, топор, канистра с бензином…

Невыдуманная история влюбленного доктора

Военный фтизиатр Чарльз Энджелл Шеппард (Charles Angell Shepard), майор армии США, всю свою взрослую жизнь любил женщин и никто не смог бы порицать его за это в высшей степени похвальное увлечение. В сентябре 1916 г. стоявший на пороге своего 45-летия Чарльз женился на Зинане Коллинз (Collins), женщине, которая не только была на 20 лет младше своего нового мужа, но и на момент своего знакомства с ним уже находилась в браке с Файеттом Коллинзом. Фактически энергичный врач разрушил семью, уведя молодую женщину от первого супруга. Наверное была в Шепарде некая изюминка, коли он показался Зинане более привлекательным, чем её молодой муж [Файетт Коллинз был младше Чарльза почти на 17 лет]. В девичестве Зинана носила фамилию МакКоски (Zenana McCoskey), она принадлежала к многочисленной семье силезских эмигрантов, обосновавшихся в Калифорнии. Ко времени свадьбы продавщице цветов из Лос-Анджелеса шёл 25-й год, и этот брак, казалось, мог осчастливить обе стороны.

Всё в жизни семьи выглядело вроде бы очень неплохо. Шеппард, специализировавшийся на лечении туберкулёза, был востребованным специалистом, получал весьма достойную заработную плату и не рисковал собою на фронтах Первой Мировой войны. На протяжении последующих 12 лет чета попутешествовала по гарнизонам континентальной части США и жизнь супругов выглядела почти идеальной.

В 1928 г. супруги проживали в военном городке в Форт-Райли (Fort Riley), в штате Канзас, на территории одноименной воинской базы. В том году Чарльз надумал изменить свою медицинскую специализацию, поскольку потребности армии во врачах-фтизиатрах сокращались, а вот хирурги были весьма востребованы. Кроме того, поездка на курсы повышения квалификации позволяли отвлечься от изрядно надоевшей рутины и сменить обстановку. В общем, Чарльз Шепард осенью того года укатил на военную базу «Брукс-филд» (Brooks Field), расположенную неподалёку от города Сан-Антонио в штате Техас, где прослушал надлежащий курс, после чего вернулся в Форт-Райли уже хирургом.

И всё у них было хорошо ровно до 20 мая 1929 года, когда Чарльз надумал устроить романтический ужин. В тот день Зинана приехала из Джанкшен-сити, городка, расположенного вне периметра базы в 7 км. южнее Форт-Райли. В тот день она хорошо себя чувствовала и находилась в прекрасном расположении духа. Чарльз подал к мясу имбирный эль и крафтовое пиво, которое в минуты досуга гнал один из знакомых ему офицеров. Если принять во внимание, что речь идёт о поре «сухого закона», то угощение стоит признать почти царским. В общем, майор расстарался, но как это часто бывает с романтическими начинаниями, в какой-то момент ситуация стала развиваться по неожиданному сценарию. С Зинаной произошло нечто такое, что впоследствии Чарльз называл «нервным срывом».

Женщина почувствовала себя плохо. Когда вечером по домашнему телефону позвонил друг семьи, Чарльз сказал тому, что Зинана отравилась «дрянным алкоголем».

Зинана Шепард (слева) и Чарльз Шепард (справа).

Однако через пару часов майор позвонил знакомому психиатру и пригласил того «посмотреть Зинану». Приехавший психиатр нашёл женщину в полубредовом состоянии с расширенными зрачками, страдающей от мучительной рвоты, так что ни о какой беседе с нею в ту минуту не могло быть и речи. Психиатр сообщил Чарльзу, что тут нужна хорошая сиделка и сам же вызвал свою знакомую медсестру Клару Браун.

Уже после прибытия медсестры майор дал супруге некие таблетки. На вопрос Клары Браун (Clara Brown), что это за лекарства, Чарльз Шепард ответил, что дал жене бром-зельцер и фенобарбитал (снотворное). После беспокойной ночи состояние больной ухудшилось, стали обильно кровоточить дёсны, появился выраженный гнилостный запах изо рта.

Любящий супруг пригласил к страдающей жене стоматолога — майора Уилльяма Роуза, такого же военного врача, каковым и сам являлся. Тот осмотрел воспаленную полость рта и прописал каломель — хлорид ртути, довольно опасный препарат, ныне исключенный из медицинской практики.

На следующий день — 22 мая — больная обратилась к медсестре с довольно неожиданными словами. Она показала Кларе Браун, где находится бутылка с недопитым имбирным элем, и спросила у медсестры, как по её мнению, оставшегося количества жидкости хватит для проверки на наличие яда? И видя недоумение в глазах медсестры, уточнила, что как ей кажется, муж её отравил, подмешав в эль какой-то яд. По мнению Зинаны эль, который она пила, имел странный запах и вкус, а стало быть, его отравили!

В последующие дни состояние Зинаны оставалось тяжёлым, но постепенно улучшалось. Её ежедневно навещали различные врачи и в целом у всех специалистов, кто видел женщину в те дни, не возникало никаких сомнений в том, что она в конечном итоге поправится.

Однако произошло неожиданное для всех — 15 июня Зинана скончалась.

Безутешный супруг, в смысле, вдовец, просил не вскрывать тело, ибо все хорошо знали, что Зинана долго болела и ей бы не понравилась мысль о посмертном вскрытии. Однако начальник медчасти хотел всё сделать юридически безукоризненно и колебался… Может быть, он что-то знал или подозревал, а возможно, просто был перестраховщиком, каковых в каждой армии немало. Когда в Форт-Рэйли приехал родной брат умершей — Теодор МакКоски (Theodore McCoskey) — безутешный вдовец направил свои стопы к нему и попросил его подключиться к уговариванию начальника. Однако эта просьба понимания брата умершей не встретила и тот, напротив, посчитал, что аутопсию провести следует. Тоже был, наверное, перестраховщиком.

В общем, в военном госпитале провели вскрытие тела и судебно-химическую экспертизу внутренних органов, по результатам которой стало ясно, что причиной смерти 37-летней женщины стало хроническое отравление ртутью. В принципе, причина смерти нехорошая, чреватая неприятными вопросами и расследованием, но конкретно в данном случае майору крупно свезло. Стоматолог майор Роуз рассказал, что прописал Зинане каломель в качестве средства от кровоточивости дёсен.

Каломель — это медицинское и историческое название хлорида ртути, препарата широкого спектра действия, повсеместно использовавшегося в 18–19 столетиях. Фактически это галоидный минерал, встречающийся в природе вместе с самой ртутью, либо её соединениями (киноварью, кальцитом и др.). Это лекарство считалось и бактерицидным, и слабительным, и противовоспалительным, и лечили им почти всё от запора до гонорреи и несворачиваемости крови. Однако поскольку каломель сравнительно легко распадалась, выделяя чистую ртуть, лекарство это было так себе, из разряда тех, которыми лучше не лечиться. Считается, что посредством каломели были убиты Наполеон Бонапарт и Джордж Вашингтон.

Забавно то, что каломель, исчезнув из списка лекарственных препаратов, нашла широкое применение как один из компонентов фунгицидов (средств борьбы с грибковыми заболеваниями растений) и инсектицидов (средств борьбы с насекомыми). И вот такую дрянь — представьте только! — люди на протяжении столетий совали в собственные рты! Как говорится, от такого кони дохнут, в смысле, тараканы и клопы, а люди этим пытались поправлять здоровье..

Каломель — это такое лекарство, которым лучше никогда не лечиться. И даже не всякому врагу такое предлагать можно! Если посчитать по головам тех, кому сей препарат помог, и тех, чьё здоровье погубил, то не факт, что первых окажется больше.

Медсестра Клара Браун никому не передавала содержание странного разговора с умершей, посчитав недопустимым компрометировать опытного военного врача и уважаемого джентльмена. И то сказать, господину майору скоро уже надо было выходить на пенсию, так чего ради жизнь ему портить на старости лет, верно? В общем, медсестра молчала, а поскольку майор Роуз прописал больной каломель и даже лично оставил баночку, то и вопросы отпали сами собой.

Почтенному майору, фтизиатру и хирургу выдали тело Зинаны и Шепард его быстро кремировал. После чего взял отпуск для поездки в Калифорнию, где проживали родственники умершей женщины, дабы вручить им прах любимой супруги.

Трогательная забота майора никого не могла оставить равнодушным. Всё-таки, согласитесь, высокие отношения любящих людей всегда вызвают искреннее почтение. Майор укатил в отпуск, а после возвращения попросил предоставить ему ещё один отпуск — теперь уже для урегулирования некоторых имущественных вопросов в штате Колорадо, где супруги Шепард несколькими годами ранее приобрели дом. Супруги рассчитывали поселиться там после выхода Чарльза на пенсию, но теперь мужчина понял, что не сможет жить в этом доме один. Начальники майора, услыхав такую тяжёлую и даже трагическую правду, смахнули с глаз горькие слёзы и без колебаний подписали Чарльзу Шепарду необходимые бумаги.

Майор уехал, утряс все свои дела и по возвращении вышел на службу. Но поработав менее 2-х месяцев попросил руководство о новом маленьком отпуске, который опять был ему предоставлен без проволочек.

Вернувшись из него, майор Шепард отработал месяц и снова явился к начальству с личной просьбой. Он посетовал на то, что ему очень больно находиться в том самом доме, где скончалась его любимая Зинана, а потому он очень хотел бы переехать… Нет, не в другой дом, а в другую воинскую часть. Если говорить совсем точно, то в «Брук-филд», где он стажировался в прошлом году. Там Техас, там хорошо — тепло, кактусы… и вообще!

Тут начальство майора немного возмутилось, поскольку кому-то ведь надо нести службу! Да и специалистом Чарльз Шепард был очень даже неплохим, а хороших работников толковый руководитель старается не отпускать. В общем, возник определенный конфликт интересов, не то, чтобы совсем уж безвыходный, но неприятный.

И кому-то из офицеров «Форт-Райли» пришло в голову позвонить знакомому офицеру, служившему в «Брук-филд», и поделиться последними сплетнями. Как известно, у мужчин сплетни важно именуются «деловыми разговорами» и вот в ходе такого делового разговора офицер рассказал товарищу о том, что майор Чарльз Шепард мечтает перевестись к вам, в Техас, а начальство его не отпускает. И собеседник на это простодушно ответил, дескать, а в чём проблема-то, у Шепарда же здесь молодая жена служит, как можно его не отпустить? Слово за слово — и получился прелюбопытный разговор. Один из собеседников рассказал другому о том, что жена Шепарда совсем недавно умерла от хронического отравления ртутью, а в ответ услышал душещипательную историю о новой молодой жене, с которой майор расписался вот только-только, надысь, как говорится.

Майор Чарльз Шепард был не лишён определенного шарма и нравился женщинам определенного сорта.

В общем, сплетня полетела впереди майора, как поросячий визг впереди поросёнка. Руководство базы «Форт-Райли» обратилось к Службе Криминальных Расследований (Criminal Investigation Division — сокр. CID) Армии США с просьбой прояснить историю и дать оценку поведению майора Шепарда.

Выяснилось следующее. Забрав урну с прахом любимой жены, так безвременно его оставившей на жизненном пути, майор действительно прокатился в Лос-Анджелес, передал тару братьям Зинаны и… отчалил в туманные веси, не дожидаясь похорон. Он очень торопился, подобно ходоку к Ленину из старого советского анекдота. Как удалось выяснить детективам CID, майор из Калифорнии живо метнулся в Техас, в город Сан-Антонио, где его поджидала некая Грейс Брендон (Grace Brandon), стенограф-телеграфист узла связи на базе «Брук-филд». Той самой, на которой майор-фтизиатр стажировался на хирурга во второй половине предшествующего года. В обществе специалиста телеграфной науки майор провёл чуть менее 4-х суток, выходя из гостиничного номера по вечерам только для того, чтобы покружиться на танцполе вместе с этим самым специалистом. Учитывая, что с момента смерти любимой жены минуло менее 2-х недель, такое перевоплощение выглядело несколько неожиданным.

Отдохнув душой и телом с Грейс Брэндон, Чарльз Шепард вернулся в «Форт-Рэйли», где тут же попросил отпуск в Колорадо. В этой поездке его сопровождала любимый специалист по передаче телеграфных сообщений, взявшая внеочередной отпуск по месту службы. Шепард так успешно устроил свои дела в Колорадо, что на радостях «тайно» бракосочетался с Грейс. Торжественный обряд прошёл 30 июня… это был 15-й день со времени смерти Зинаны!

Грейс Брендон была то ли дурочкой, то ли просто наивной — постороннему человеку сложно судить о том, есть ли объективная разница между этими понятиями. Но в любом случае дамочка, возвратившись на военную базу, рассказала друзьям и подругам о тайной церемонии. Надо понимать, что для этой женщины тайное — это то, о чём рассказывают «по секрету», а всё остальное можно рассказывать просто так. Сослуживцы Грейс узнали, что ещё в 1928 году она закрутила роман с женатым офицером и вот теперь он овдовел и у них будет семья. Специалист по приёму и отправке телеграфных сообщений даже не задумывалась над тем, как её поведение может выглядеть со стороны.

Урна с прахом Зинаны Шепард (МакКоски) была помещена в ячейку колумбария, но безутешный вдовец так скорбел и так торопился, что не стал терять время на личное присутствие на этой скорбной церемонии. И то сказать, он ведь знал, что у любимой жены были любимые братья — уж они-то позаботятся и всё сделают наилучшим образом!

Как несложно догадаться, дамочка сия не блистала красотой и даже в мужском коллективе не вызывала к себе особенного интереса сослуживцев. По этой банальной причине ей особенно важно было «устроить» собственную жизнь, дабы она выглядела не хуже подруг, но… надо же знать пределы приличий! В конце августа майор Шепард приехал к ней и 30 августа они сочетались браком теперь уже официально [по законам Техаса]. Интересно то, что Шепард не сообщил отделу кадров в «Форт-Рэйли» об изменении семейного положения, стало быть, он понимал, как окружающие расценят произошедшее. Ну а Грейс Брендон не утруждала себя такими размышлениями и тайны из произошедшего не делала.

Оператор телеграфной установки порхала на крыльях счастья, но всё моментально изменилось после того, как её навестили детективы CID. У дамочки в голове что-то щёлкнуло и она вдруг задумалась над тем, что её могут связать со смертью Зинаны! Думать, конечно же, полезно даже некрасивым женщинам и Грейс после непродолжительных раздумий решила сотрудничать с расследованием.

Она рассказала о том, как познакомилась с майором Шепардом в офицерском клубе. Чарльз, скучавший по женскому обществу во время обучения на курсах повышения квалификации офицеров медицинской службы, моментально ею увлёкся. Роман оказался на удивление бурным. Шепард, возвращаясь в Канзас, подарил Грейс канарейку! Автор знает человека, подарившего любимой игуану, но канарейка тоже выглядит необычно. Оригинальнее в качестве подарка, пожалуй, выглядел бы только тарантул. Сделал майор и другой подарок, более рациональный. Он застраховал собственную жизнь на 30 тыс.$ [эта сумма эквивалента приблизительно 1,2–3 млн. современных долларов в зависимости от того, по каким товарным позициям пересчитывать] и назначил получателем денег при наступлении страхового случая Грейс. Последняя была чрезвычайно впечатлена этим поступком любовника.

Детективы CID тоже немало впечатлились. Оформление страховки свидетельствовало о далеко идущих планах майора Шепарда, явно связывавшего свою будущность с телеграфисткой из Техаса. И это при живой тогда ещё жене!

Грейс Брэндон

Помимо того, что CID успешно «раскрутила» историю с адюльтером Шепарда на военной базе «Брук-филд» и последующим бракосочетанием с любовницей, военные детективы выяснили детали того, как умирала Зинана. В частности, они узнали о странном разговоре медсестры с умершей женщиной, состоявшемся 22 мая. Разумеется, подозрительную бутылку с остатками эля отыскать уже было невозможно, но сам по себе факт её существования, как, впрочем, и подозрений Зинаны в адрес мужа, представлялся весьма важным.

После того, как детективы CID провели свою оперативную работу, к делу подключилась федеральная прокуратура, ибо подозреваемый был военнослужащим и расследования в отношении лиц этой категории относились к компетенции Департамента юстиции федерального правительства. Обвинительное заключение готовил специальный прокурор Сардиус Брюстер (Sardius M.Brewster), он же подписал запрос на арестный ордер подозреваемому.

Майор был взят под стражу и помещён в федеральную тюрьму в городе Денвер, штат Колорадо. Грейс Брендон согласилась свидетельствовать против своего нового мужа. Согласие это явилось, быть может, и не вполне добровольным, возможно, прокурору пришлось на неё надавить, но то, что счастливая жена не посчитала нужным «впрягаться» за мужа и фактически бросила его в жернова Правосудия, заслуживает быть отмеченным.

История майора-медика, притравившего 37-летнюю жену ради женитьбы на 24-летней, стала широко известна. Процесс не обещал быть сенсационным, поскольку дело представлялось, в общем-то, довольно ясным, но определенный интерес с житейской точки зрения, безусловно, представлял.

Весной 1930 г. история майора, отравившего жену, и его любовницы просочилась в прессу. Интерес общественности оказался ожидаемым и оправданным, поскольку отравленная бедняжка производила впечатление намного более приятное, нежели её соперница, мягко говоря, малосимпатичная.

Майор, разумеется, вины своей не признавал, чему вряд ли следует удивляться. Это был мотивированный мужчина, намеревавшийся ещё выйти на свободу, где его ждала молодая жена. Помните легендарные слова из легендарного фильма «Белое солнце пустыни»: молодая жена — что нужно мужчине ещё, чтобы встретить старость? Чарльз Шепард явно намеревался встречать старость в обществе мастерицы телеграфных дел, а стало быть, ему было за что бороться!

Шепард нанял 2-х адвокатов — Гарри Класса (Harry S. Class) и пожалуй лучшего канзасского юриста той поры Чарльза Кейджи (Charles L. Kagey). Последний занимался не только юридической практикой, возглавляя созданную ещё в 1904 году фирму имени самого себя, но и вёл напряженную политическую работу в качестве крупного функционера Республиканской партии. В 1921 г. он был назначен президентом США посланником в Финляндии и оставался в этой должности вплоть до 1925 г. В общем, Кейджи оказался лучшим выбором из всех возможных в положении Шепарда.

Адвокат Чес (Чарльз) Кейджи.

Суд над майором открылся 1 декабря 1930 г. в Канзас-сити. Сторону обвинение представляли специальный прокурор Сардиус Брюстер и помощник прокурора Дэн Коуи (Dan B.Cowie), защищали майора упоминавшиеся выше Гарри Класс и Чес Кейджи. Обвинение выглядело весьма весомо, его линию поддерживала медсестра Клара Браун, вторая жена обвиняемого Грейс Брендон, родные братья отравленной женщины — Куртис и Теодор МакКоски.

Обвинительный материал казался убедительным и красноречивым, хотя нельзя не признавать того, что обвинение оперировало в основном косвенными уликами и доводами, которые могли быть объяснены без криминальной мотивации или подоплеки. То, что вдовец не скорбел по умершей жене и спешил утешиться в объятиях другой женщины, не доказывало его виновности. Как и то, что он желал скрыть своё увлечение от сослуживцев.

Основная борьба в суде — как это не покажется странным — развернулась вокруг показаний медсестры Клары Браун. Тут надо пояснить, что само по себе её повествование о событиях 22 мая [когда Зинана рассказала о подозрениях в собственном отравлении] в обычном суде не могло бы быть принято. По причине очень простой — у разговора не было свидетелей, а без свидетелей содержание беседы можно исказить как душе угодно или даже выдумать от начала до конца, не так ли? Для пересказов подобных бесед, недопустимых в суде, даже существует специальное название — «заявление с чужих слов». Но в американском законодательстве существует исключение, при котором подобные заявления принимаются судом в качестве доказательства — речь идёт о случае, когда свидетель пересказывает слова умирающего человека. Считается, что умирающий спешит сообщить некую важную информацию и притом, находясь перед лицом смерти, будет искренен. Норма эта, надо сказать, выглядит весьма странной и автор должен признаться, что не понимает, на каком таком здравом суждении или наблюдении она основана.

Ну да ладно, речь сейчас не о воззрениях отдельно взятого писателя букв руками по фамилии Ракитин, а том, что происходило в суде.

Слева: газетная заметка от 1 декабря 1930 г. о начале суда над майором Шепардом по обвинению его в убийстве жены посредством отравления. Справа: свидетели обвинения — братья МакКоски Куртис (слева) и Теодор (справа), между ними стоит жена Теодора.

Адвокат Кейджи пытался помешать допросу медсестры о событиях 22 мая, но суд разрешил обвинению задать свидетелю вопросы, которое прокурор сочтёт нужным. Клара Браун была допрошена, а затем прокурор Брюстер попросил… не принимать к сведению её рассказ в той части, в которой сообщалось о подозрениях Зинаны Шепард а адрес мужа. При этом сам допрос в стенограмму попал и из неё удалён не был. Своё странное пожелание не принимать во внимание часть свидетельских показаний уже после их произнесения прокурор объяснил тем, что не хотел бы, чтобы слова Зинаны об отравлении были приняты как «заявление умирающего». Ведь таковым они не являлись, да и не могли быть, поскольку Зинана прожила после этого разговора более 3-х недель!

Адвокат возмутился подобным уловкам обвинения — ведь суд изначально не должен был позволять прозвучать этим показаниям! — и потребовал распустить суд и назначить новый процесс.

Этого, разумеется, не случилось и 22 декабря 1930 г. майор Чарльз Шеппард был признан виновным в умышленном убийстве своей жены Зинаны Шепаард и приговорён к пожизненному заключению в тюрьме.

Высокооплачиваемые адвокаты разорили Шепарда. Изгнанный из армии офицер остался без жалованья, без распроданного на торгах имущества и даже зарплату за будущий год он заложил в банке для получения кредита! Чарльз официально обратился в суд за тем, чтобы судебные власти обязали федеральное правительство оплатить работу его адвокатов по подаче апелляции. Суд удовлетворил это требование.

8 октября 1931 г. Чес Кейджи подал апелляцию в суд 10-го апелляционного округа. В этом документе основной упор делался на неправомерное допущение показаний медсестры в той их части, где шла речь о разговоре 22 мая. То, что сторона обвинения после окончания допроса свидетеля попросила «не принимать во внимание» их часть, не отменяло их неверного восприятия слушателями.

Газеты сообщили о подаче 8 октября 1931 г. апелляции на приговор суда, вынесенный в самом конце предыдущего года.

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается в том числе и в Америке начала 1930-х гг. Апелляция рассматривалась более 2-х лет, но в ноябре 1933 г. приговор суда низшей инстанции был отменён и бывший майор-хирург-фтизиатр получил возможность выйти на свободу. Вышел он, разумеется, не с гордо поднятой головой, но в его положении и достигнутый результат был весьма неплох!

Чарльз стал работать санитаром в обычной больнице. В армии он уже не мог восстановиться просто в силу уже достигнутого предельного возраста, а к врачебной практике никто не стал бы допускать врача, заподозренного в отравлении, так что уделом Чарльза, увы, сделалось ношение уток из-под лежачих больных. Всё в жизни бывшего майора выглядело в высшей степени нехорошо. На нём висели огромные долги, которые он вряд ли когда-либо смог бы погасить, жена Грейс Брэндон вполне ожидаемо отказалась продолжать с ним совместную жизнь и потому Чарльза впереди ожидало мало его хорошего — только старость, болезни и смерть.

Но произошло то, что иногда случается в Америке. На человека, обоснованно заподозренного в тяжком преступлении, неожиданно обратила внимание состоятельная женщина. Элис Уилмер Уотт (Alice Wilmer Watt), вдова крупнейшего владельца недвижимости в Денвере, узнав из газет историю врача, ставшего санитаром, до такой степени прониклась к нему сочувствием, что решила познакомиться со столь достойным человеком.

Такое случается, более того, сей феномен хорошо знаком, известны множество примеров того, как разумные вроде бы женщины пытались строить отношения с лицами, находящимися в заключении, либо едва вышедшими на свободу. Результат подобного альтруизма хорошо предсказуем и как правило удовольствия самим женщинам не приносит. Подобное поведение женщин не перестаёт удивлять своей иррациональностью, вот честное слово, неужели женское одиночество до такой степени непереносимо?

Впрочем, не станем множить риторические вопросы и вернёмся к Элис Уотт. Женщина до такой степени прониклась добрыми чувствами к бывшему майору-фтизиатру и хирургу, что согласилась выплатить все его долги. На это условно благое начинание она потратила в общей сложности 25 тыс.$ — огромную по тем временам сумму!

И всё, вроде бы, сулило парочке будущность, полную гармонии, как выяснилось, что американский Закон не считает вопрос причины смерти Зинаны Шепард исчерпанным. Новое расследование повёл специальный прокурор Александер (S. S. Alexander), распорядившийся опять заключить Чарльза Шепарда под стражу.

Элис Уилмер Уотт, состоятельная вдова из Денвера, стала спасительным ангелом, протянувшим Чарльзу Шепарду руку помощи в безвыходной ситуации.

Тот пробыл на свободе 5 месяцев и в начале 1934 года вновь отправился в тюрьму.

Второй процесс готовился без спешки. Суд начался только в январе 1935 г. Со стороны обвинения доказательная база осталась примерно той же, что и во время первого суда, с тем лишь исключением, что показания медсестры были немного подкорректированы и она не пересказывала свой разговор с Зинаной, имевший место 22 мая.

А вот защита сделала акцент на тех деталях, которые прежде не упоминались. В частности, ряд свидетелей сообщил о якобы присущих Зинане суицидальных намерениях, которые выражались в том, что она интересовалась тем, что происходит с человеческой душой после смерти. Сами по себе размышления человека о загробной жизни отнюдь не означают желание умереть, можно сказать, что посмертное бытие духа — это один из важнейших вопросов религиозной философии, поэтому из подобных разговоров Зинаны вряд ли следовало её желание покончить с собою, но… суд принял во внимание аргументацию защиты.

Другим серьёзным доводом в поддержку тезиса об эмоциональной нестабильности умершей, стали показания самого Чарльза Шепарда, не пожалевшего чёрной краски для характеристики жены. По его словам, Зинана была алкоголичкой, склонной к депрессиям и истерикам, и она якобы не раз высказывала вслух мысли о своей усталости от жизни, нежелании жить и т. п. Примечательно, что эти россказни опровергались другими лицами, знавшими Зинану, и по этой причине Теодор МакКоски, брат умершей женщины, обоснованно обвинил подсудимого в клевете, пачкающей память светлого человека.

То, что Зинана не думала о самоубийстве и не пыталась покончить с собой, используя каломель, можно было понять хотя бы по тому, что она не использовала весь препарат имевшийся в её распоряжении. Несколько свидетелей подтвердили незначительный расход Зинаной каломели за 3 недели лечения этим препаратом. Кроме того, врачи, навещавшие женщину, сообщили суду о том, что помимо каломели в прикроватной тумбочке больной находились и иные смертоносные препараты, причём такие, которые позволили бы женщине умереть намного быстрее и без мучений [например, барбитураты]. Однако никаких суицидальных намерений Зинана не демонстрировала и ни разу не допустила подозрительной передозировки лекарств.

Процесс получился довольно напряженным и эмоциональным. Чарльз Шепард, не отказавшийся от дачи показаний, выдержал сложный перекрёстный допрос и не допустил опасных для себя оговорок, ошибок или эмоциональных реакций. Конечно, ему очень помогал его профессиональный багаж медицинских знаний. Шепард прекрасно понимал, что прямых улик, доказывающих именно его вину в хроническом отравлении жены, не существует, а повторных экспертиз он мог не бояться, поскольку тело Зинаны было кремировано. Кстати, даже если бы кремация и не была осуществлена, то объективных оснований для страхов бывшего доктора всё равно не существовало. Технологии, способной установить время попадания ртути в тело человека при хроническом отравлении тогда просто не существовало. Напомним, что подобная технология появилась примерно через 3 десятилетия и она предусматривала использование мощного нейтронного излучения. Её разработали в середине 1960-х гг. французские криминалисты, изучавшие версию отравления Наполеона каломелью [для этого волосы бывшего императора Франции, нарезанные кусочками по 1,3 см., помещались в исследовательский атомный реактор]. В США в 1935 г. ни один судебный медик в принципе не смог бы предложить методику определения давности отравления ртутью.

11 февраля 1935 г. суд оправдал Чарльза Шепарда и постановил восстановить его в звании майора и разрешить медицинскую практику.

Новость об оправдании Чарльза Шепарда нашла своё место на страницах американской прессы, некоторые газеты вынесли её в заголовки 1-й страницы. Новость того стоила, особенно, если принять во внимание то, как это дело начиналось!

После этого майор-фтизиатр и хирург прожил ещё довольно долго — он умер 16 сентября 1958 года, не дожив буквально месяц до 87-летия. Жизнь, как видим, получилась насыщенная впечатлениями.

Об Элис Уотт известно немногим более. Она умерла в 1972 году, надолго пережив очередного мужа. На момент смерти она носила фамилию Томпсон (Thompsom). То, что она под конец жизни взяла свою девичью фамилию, косвенно указывает на развод с Чарльзом Шепардом, но когда и по какой причине они расстались, сейчас неизвестно. Может быть с течением времени какие-то детали жизни этой парочки привлекут внимание американских криминальных историков и что-то любопытное о событиях, последовавших после 1935 года, мы ещё узнаем.

История отравления Зинаны Шепард представляется весьма любопытной. О многих деталях случившегося в «Форт-Райли» нам остаётся лишь догадываться. Но не подлежит сомнению, что страсти поименованных персонажей кипели нешуточные. То, что отравление Зинаны не было случайным и майор так или иначе приложил руку к произошедшему, кажется довольно очевидным даже по весьма беглому изложению канвы событий в этом очерке. Как ни крути, а если женатый мужчина оформляет страховой полис на имя любовницы, то… это кое-что значит, правда? Здравый смысл и житейский опыт указывают на явную неслучайность смерти Зинаны, последовавшей вскоре после этого аттракциона невиданной щедрости и великодушия. Но при этом следует понимать, что здравый смысли и житейский опыт — это понятия из области интуитивного, плохо соотносящегося с юридической практикой.

Чарльз Шепард.

С точки зрения формализованных понятий уголовного права майора-фтизиатра-хирурга, конечно же, осудить было никак нельзя. Связать попадание ртути в организм отравленной женщины с действиями её мужа — тем более, действиями умышленными — тогдашний суд не имел права просто потому, что судебная медицина не могла предоставить обвинению необходимую доказательную базу. А здравый смысл и внутренняя убежденность, согласитесь, доказательствами не являются.

Вместе с тем, случайность смерти Зинаны кажется чем-то совершенно недостоверным хотя бы потому, что трагедия эта произошла именно тогда, когда смерть жены стала нужна её мужу. С появлением новой молодой любовницы жена стала ненужным обременением и прожила совсем недолго — менее полугода. Разумеется, этот довод ничего не доказывает, он просто убеждает.

Любвеобильный доктор в конце концов нашёл женщину своей мечты, причём такую, которая по крайней мере в материальном отношении превосходила как его прежних любовниц, так и его самого. Хотя есть большие сомнения в том, что эта связь сделала майора счастливым. Всё-таки, Шепард любил молодых и 43-летняя Элис Уилмер Уотт вряд ли могла действительно прельстить майора. Но в его положении от денег отказываться было уже нельзя, поскольку в жизни доктора впереди маячила лишь унылая нищета. Так что под юбку богатой вдовы он скользнул вынужденно — согласитесь, какое унижение для молодцеватого мачо, всю жизнь упивавшегося собственными победами над слабым полом!

Но формально смерть Зинаны Шепард осталась неотмщенной. Женщина была отравлена смертельным ядом, умирала долго и в больших страданиях, а человек, устроивший ей такое, прожил ещё долгую-долгую жизнь. К сожалению, такое случается и даже чаще, чем хотелось бы. На авторском сайте "Загадочные преступления прошлого" можно отыскать не один, не два и даже не три примера такого рода. Жизнь не всегда справедлива, во всяком случае с обывательской точки зрения.

Что ж, мы всего лишь люди. А весы, взвешивающие меру всего содеянного, не всегда находятся в руках людей.

Глупость не порок…

Всё-таки не зря говорится, что услужливый дурак опаснее врага. И точно также неспроста кем-то подмечено, что если хочешь сделать что-то хорошо, то сделай задуманное сам — наверняка, кто-то собственным разбитым носом доказал глубокий смысл этого простого, казалось бы правила. Привычка задумываться над народными мудростями и поверьями реально помогает избегать ошибок и в каком-то смысле способна гарантировать спокойную жизнь.

Но разумеется, всегда найдутся такие удивительные люди, которые сочтут, что житейские мудрости и законы общества — это такая чепуха, которая придумана не для них. Эти необычные, но сметливые и предприимчивые люди всегда и во всём идут своим путём, непростым, тернистым даже, предпочитая во всяком деле учиться на собственных ошибках, высокомерно пренебрегая как здравым смыслом, так и советами окружающих. Когда они собираются вместе, то заражают сами себя уверенностью в собственной неординарности и начинают вытворять фокусы поразительные как по глупости, так и бессмысленности. А когда приходит час расплаты, искренне удивляются: как же так, ведь всё у них так хорошо начиналось и получалось, но отчего так нерадостно сделалось в конце?!

Об одном таком воистину феерическом персонаже, его необычных друзьях и их неординарных проделках этот невыдуманный сказ.

25 сентября 1985 г. немногим позже 20 часов вечера на телефон службы спасения «911» в Лос-Анджелесе одновременно поступили три сообщения о стрельбе в кондоминиуме на Кайова-авеню (Kiowa ave.) в престижном районе Брентвуд. Двое позвонивших утверждали, что стрельба была слышна прямо из-под здания, возможно из гаража в цокольном этаже, а третий, находившийся в доме по соседству, высказался более неопределенно — стреляли рядом со зданием напротив.

Прибывшие полицейские патрули были вынуждены действовать с максимальной осторожностью, поскольку дом, в котором предположительно велась стрельба, был окружён густыми зарослями декоративных растений, не позволявшими охватить взглядом всю территорию перед домом. Патрульным с пистолетами наперевес пришлось полностью обойти здание, в результате чего они выяснили, что решётка на въездном пандусе паркинга в цокольном этаже здания опущена, но при этом открыта решётка на одном из вентиляционных проёмов на тыльной стороне здания (решётка эта теоретически, всегда должна быть закрыта). На этой решётке не было ни цепи, ни замка.

Осветив тёмное пространство паркинга, полицейские увидели буквально в трех метрах от раскрытой решётки автомобиль «мерседес» цвета слоновой кости с распахнутой со стороны водителя дверью. За ней как будто лежал человек, но что с ним сказать было трудно, поскольку обзор загораживала автомашина. В лобовом стекле «мерседеса» были заметны три пулевых отверстия, на пассажирском сидении можно было видеть человека, сползшего под приборную панель. Жив ли он или только ранен, определить было невозможно.

Одна из фотографий, сделанных вечером 25 сентября 1985 г., менее чем через полчаса с момента двойного убийства в паркинге в кондоминиуме на Кайова авеню, дом № 11663. Видно, что придомовая территория украшена большим числом зелёных насаждений и кроме того, почти не освещена. Поскольку полицейские не знали, покинул ли преступник район, им пришлось проводить осмотр территории медленно и с большой осторожностью.

Патрульные не стали влезать на парковку через вентиляционный проём (хотя физически это можно было проделать без всяких затруднений), а вызвали подкрепление, парамедиков, ну и разумеется, администратора здания — кто-то ведь должен был открыть решётку на пандусе.

Примерно через 5 минут все проблемы были благополучно решены — перед домом стояли с десяток патрульных машин, автомобили «скорой помощи» и даже пожарные. Ворота на пандусе были подняты и полицейские приступили к прочёсыванию паркинга.

Скоро стало ясно, что помещение пусто.

Вентиляционные проёмы паркинга, выходившие на тыльную сторону здания, были забраны открывающимися решётками. Обычно они закрывались цепями с навесными замками, однако в вечер убийства четы Вудмен, одна из решёток оказалась открыта, а цепь и замок, запиравшие её — исчезли. Проём находился непосредственно у места 4G, закреплённого за «мерседесом» Веры Вудмен. Кадр оперативной съёмки, проведенной утром 26 сентября 1985 г. Автомашина Веры Вудмен, частично загораживавшая обзор, была отбуксирована перед началом видеосъёмки. Машина, попавшая в кадр, припаркована на месте 5G и не имеет отношения к убитым.

На месте 4G, расположенном рядом с открытым вентиляционным проёмом, был припаркован расстрелянный «мерседес». На полу возле него лежал мужской труп, а в салоне автомашины — женский. Хотя двигатель был выключен, капот автомашины оказался горячим — это означало, что потерпевшие были убиты по приезду на парковку, а не перед отъездом.

Тела были залиты кровью, а в лобовом стекле, как было упомянуто выше, имелись три отверстия от пуль, так что способ умерщвления особых вопросов не вызывал. Парамедики, как впрочем, и пожарники, оказались не нужны и их пришлось отпустить…

Поскольку факт убийства не вызывал сомнений, к расследованию по горячим следам приступила пара детективов Отдела расследования убийств полиции Лос-Анджелеса Джек Холден (Jack Holden) и Ричард Кростли (Richard Crostley). Личности убитых удалось установить очень быстро, поскольку у обоих имелись при себе документы. Ими оказались супруги Джеральд и Вера Вудмен (Gerald & Vera Woodmam), 67 и 64 лет соответственно. Этих людей хорошо знали как местные жители, так и обслуживающий персонал здания — супруги проживали в кондоминиуме последние 3 года.

Вера и Джеральд Вудмен были счастливой парой, что ничуть не мешало Джерри гулять от жены направо и налево, а Вере — прощать загулы мужа. Они прожили в законном браке более 40 лет и были едины во всех своих успехах и неудачах. И даже смерть они встретили вместе и одновременно…

При осмотре тел детективами и криминалистами бросилась в глаза интересная деталь — на руках женщины остались золотое кольцо и два перстня, в ушах — серьги с бриллиантами, а на шее — золотая цепь с кулоном. На запястье Джеральда находились золотые часы, в его бумажнике оказалось более 600 $, а рядом с ними — банковская карта. В сумочке Веры также остались наличные деньги и банковская карта.

Ключи от машины торчали в замке зажигания, кроме того, у убитых остались ключи от квартиры. Всё это очень не походило на убийство с целью ограбления, а ведь именно этот мотив первым приходит в голову, когда слышишь об убийстве пожилых людей в богатом районе.

Разумеется, внимание детективов привлёк незакрытый вентиляционный проём. Администратор здания пояснил, что все решётки на таких проёмах закрывались при помощи металлической цепи и навесного замка. Ещё днём 25 сентября этот проём был закрыт должным образом. Теперь же ни цепи, ни замка не было и казалось очевидным, что их исчезновение каким-то образом связано с произошедшим убийством.

При внимательном осмотре прилегавшей к этому проёму отмостки, были обнаружены перекушенные специальным инструментом половинки звена цепи. Криминалисты их забрали для изучения, поскольку на металле могли остаться следы, позволявшие идентифицировать инструмент, использованный для рассечения цепи.

Детективам удалось быстро связаться с родственниками убитых, благодаря чему они смогли без особых хлопот реконструировать события, предшествовавшие трагедии. 25 сентября 1985 г. являлся иудейским религиозным праздником — Йом-кипур — который традиционно отмечается в обществе близких родственников. Джеральд и Вера встречали праздник в кругу многочисленной родни в доме Нины Катлер, старшей родной сестры Веры, в фешенебельном районе Бель-Эйр. Общее число присутствовавших на этом мероприятии, как впоследствии подсчитали детективы, составляло 52 человека. Короче, это была большая и дружелюбная компания, которая после захода Солнца, последовавшего в тот день в 17:46, села к столу за праздничную трапезу (согласно иудейской традиции трапеза в Йом-кипур начинается после захода).

Праздничный ужин продолжался почти два часа и к восьми часам гости стали плавно переходить в кинозал, дабы посмотреть очередную серию сериала «Династия». Сериал этот находился на пике популярности и многие американцы — особенно представители среднего и старшего поколений — следили за зигзагами его сюжета. Однако, Вера и Джеральд не захотели остаться для просмотра очередной серии — они вдруг засобирались домой и оказались первыми из гостей, покинувшими компанию.

Одной из первых на место преступления примчалась Нина, сестра убитой Веры, которая огорошила детективов неожиданной фразой: «Я знаю, кто убийца! Родителей убили их старшие сыновья Нейл и Стюарт…» После чего кратко, но живописно, рассказала о том, что семью Вудмен уже много лет раздирали непримиримые противоречия, как финансовые, так и связанные с личностными предпочтениями родителей и детей. Поскольку изучение деталей продолжительного и весьма запутанного конфликта требовало много времени, оно было отложено до лучших времён, а пока детективы в сопровождении Нины поднялись в квартиру убитых, для оценки её состояния. Ведь нельзя было исключать того, что квартира ограблена…

Однако, Нина Катлер, осмотрев комнаты, заявила, что все предметы и документы находятся на своих местах. Квартира выглядела богатой, бросалось в глаза наличие большого количества мелких предметов и поделок явно немалой цены и трудно было представить, чтобы преступник, если только он сумел бы проникнуть в помещение, удержался от хищения. Это означало, что никто из посторонних в квартире убитых людей не хозяйничал.

Информация о преступлении довольно быстро стала распространяться среди многочисленных родственников Веры и Джеральда, которые прямо ночью стали съезжаться к дому. Неудивительно, что скоро появились и журналисты. Первый телевизионный репортаж о двойном убийстве был снят ещё до восхода Солнца и попал в самые ранние утренние новости.

На протяжении вечера были опрошены жители кондоминиума и прилегающих домов. Оказалось, что жители квартала не только слышали звуки выстрелов, но и видели кое-что интересное. Двое заявили, что незадолго до того, как из паркинга послышались звуки выстрелов, они видели двух человек, одетых в одежду «ниндзя», как их обычно изображают в голливудских кинофильмах. Люди в чёрном, с капюшонами и масками на лицах прошли вдоль дома по отмостке (узкой дорожке вдоль стены) и скрылись за углом. Вскоре до этих свидетелей добрались журналисты и рассказ о двух «ниндзя» чрезвычайно их заинтересовал; впоследствии убийство супругов Вудмен часто называли «убийством ниндзя» («ninja murders» — словосочетание кажется бессмысленным, зато эффектным).

Трое других свидетелей утверждали, будто сразу после выстрелов, привлёкших их внимание, они видели в кустах рядом с домом крупного полного человека с чёрной бородой и усами, одетого в чёрную одежду. Человек не являлся местным жителем и никто ранее его в этом районе не встречал. Поведение бородатого мужчины показалось свидетелям довольно странным — он то ли прятался от света фонарей в кустах, то ли просто не мог решить куда идти.

Более двенадцати часов на месте убийства работали криминалисты. Результаты их работы позволили до известной степени реконструировать картину преступления, которая в общем виде сводились к следующему:

— Убийца проник на парковку через вентиляционный проём, закрытый двухстворчатой подвижной решёткой, запираемой цепью и навесным замком. Злоумышленник разрезал цепь специальным инструментом, по-видимому, мощным болторезом, и унёс её с собою, вместе с навешенным замком (они так и не были найдены). При этом он оставил на месте проникновения самую важную для криминалистов улику — разрезанное звено цепи, по характеру повреждения которого можно было судить об индивидуальных особенностях использованного инструмента и даже опознать его, если только этот инструмент попадёт в руки полиции.

То самое звено цепи, разрезанное болторезом, оставленное преступником подле открытой им решётки. Кадр оперативной съёмки на месте преступления, сделанной утром 26 сентября 1985 г.

Преступник повёл себя предельно глупо и поступил прямо наоборот тому, как следовало — вместо того, чтобы забрать разрезанное звено, он унёс с собою цепь и замок, не представлявшие для криминалистов никакой ценности.

Почему преступник поступил так, а не иначе, сказать было решительно невозможно — он явно имел с собою фонарик и располагал достаточным запасом времени, поэтому ничто не мешало ему поднять разрезанное звено… Как бы там ни было, он допустил серьёзную ошибку, которую можно было попытаться использовать в интересах расследования.

Эти фотографии не имеют непосредственного отношения к описываемой истории, однако, они дают весьма наглядное представление о разнообразии следов, оставляемых ручным инструментом при срезании металла. Один и тот же медный провод разрезан тремя различными инструментами и несхожесть следов бросается в глаза даже без использования увеличительной техники. Даже однотипные инструменты, выполненные с высокой точностью, будут оставлять на металле весьма различные срезы. Это связано с отклонениями величин углов заточки режущих кромок при изготовлении, неодинаковой плотностью их прилегания, индивидуальной степенью износа и т. п. При оптическом увеличении зоны среза становятся хорошо видны многочисленные заусенцы и царапины, оставляемые инструментом на металле в процессе его сжатия. Эти следы индивидуальны и не могут быть повторены другим инструментом, а значит, их можно использовать для строгой идентификации того инструмента, посредством которого они были оставлены.

— Преступник проник на парковку через тот вентиляционный проём, что находился перед самым парковочным местом 4G, арендованным убитой четой. В принципе, жертвы можно было расстрелять прямо с улицы, прутья решётки этому ничуть не мешали. То, что преступник действовал столь неблагоразумно и рискованно, явно свидетельствовало о том, что он не знал точное место парковки нужной ему машины.

— После открытия створок решётки, закрывавшей проём, и проникновения в паркинг, преступник спрятался в его дальнем конце за припаркованным там «роллс-ройсом». Там он стал дожидаться прибытия автомашины четы Вудмен. Он не мог находиться в своём укрытии слишком долго, т. к. рисковал быть обнаруженным жильцами дома. Как показал опрос, автомобили въезжали и выезжали с парковки с интенсивностью 4–5 в час, а это означает, что средний интервал между появлениями посторонних лиц составлял немногим более 10 мин. Скорее всего, преступник проник на парковку за считанные минуты до появления жертв, а это наводило на мысль, что его действия координировал некто, остававшийся снаружи. В укрытии позади «роллс-ройса» злоумышленник оставил свою поклажу — рюкзак или сумку — в которую, по-видимому, поместил инструмент для разрезания цепи с решётки и саму цепь.

— При появлении автомашины с супругами Вудмен, злоумышленник покинул укрытие и, приблизившись к «мерседесу», открыл огонь из оружия калибром 9 мм, скорее всего, пистолета. К моменту начала нападения Джеральд Вудмен успел поставить автомашину на отведенное ей парковочное место, выключить двигатель, открыть дверь и выйти из салона (полностью или частично). Вера Вудмен в это время оставалась в салоне на переднем пассажирском сидении. В результате попадания пуль Джеральд упал на бетонный пол, где и скончался, а преступник, выпустил в Веру Вудмен по меньшей мере три пули через лобовое стекло.

— Криминалисты не обнаружили свидетельств того, что убийца проникал в салон автомашины или прикасался к жертвам. Украшения и ценные вещи, принадлежавшие жертвам, остались при них. Скорее всего, убитые не обыскивались. Если убийца и забрал нечто с места преступления, то совсем незначительное и малоценное.

— Убийца не пользовался глушителем, что в условиях стрельбы в помещении с бетонными стенами и полом привело к появлению сильной акустической волны, хорошо узнаваемой даже на большом расстоянии. Поскольку парковка имела обширные вентиляционные проёмы, тянувшиеся вдоль тыльной части здания, звук стрельбы оказался хорошо слышен всем жителям кондоминиума, а также окрестных домов. Возможно, грохот выстрелов явился неприятным сюрпризом и для самого убийцы, что повлияло некоторым образом на его действия и заставило отказаться от дальнейшей реализации задуманного плана.

— Злоумышленник обошёл автомашину спереди и заглянул в салон, очевидно, с целью удостовериться в смерти Веры Вудмен. При этом он наступил в лужу крови, которая успела образоваться рядом с телом Джеральда Вудмена (когда «мерседес» отогнали с его места выяснилось, что под днищем автомашины натекла лужа крови длиною более 1,2 м). Благодаря этому дальнейшие передвижения убийцы удалось восстановить довольно точно. Убедившись, что Джеральд и Вера Вудмен мертвы или агонизируют, убийца направился в дальний конец парковки (хотя находился рядом с открытой решёткой и мог покинуть место преступления!). Это странное на первый взгляд движение объясняется тем, что убийца оставил позади «роллс-ройса» рюкзак (или сумку), который надлежало забрать.

— Взяв поклажу, преступник вернулся к «мерседесу» и покинул парковку тем же путём, каким проник на неё ранее.

Кадры криминалистической видеозаписи, запечатлевшей следы ног убийцы, метавшегося по паркингу в обуви, запачканной кровью Джеральда Вудмена. Изученые следовой дорожки показало, что преступник отбегал от застреленных им людей в дальнюю часть паркинга, а потом возвращался обратно, для того, чтобы покинуть место преступления. Причиной этих кажущихся нелогичными перемещений, по-видимому, явилась необходимость забрать некие вещи, забытые убийцей (или оставленные умышленно) в дальней части паркинга. Детективы предположили, что преступник имел при себе объёмную сумку (или рюкзак), мешавшую ему двигаться; перед началом стрельбы он её оставил в стороне от места нападения, а уходя — забрал с собою.

В целом же, выводы криминалистов отлично подтверждали предварительный вывод детективов о том, что отнюдь не ограбление явилось причиной нападения. Кроме того, появлялись некоторые вопросы относительно адекватности убийцы и его профессионализма. Трудно было объяснить использование мощного огнестрельного оружия без глушителя в вечерний час в тихом уединённом районе. Странно выглядела беготня убийцы по паркингу после нападения, неужели он и в самом деле забыл сумку в другом конце помещения? Из той же серии был вопрос о похищенной цепи с замком: почему убийца берёт то, что ему на самом деле не нужно, но забывает взять то, что может превратиться в опасную для него улику (разрезанное звено цепи)?

Судебно-медицинская экспертиза тел Джеральда и Веры Вудмен показала, что убиты они были выстрелами из 9-мм оружия. Убийца использовал мощный патрон.357 «magnum» с пулей массой 8,1 гр, имевшей повышенное останавливающее действие. У американских специалистов по огнестрельному оружию этот патрон получил прозвище «короля улиц» за большую дульную энергию пули, которая даже при использовании короткоствольных пистолетов превышала 800 Дж. (чем длиннее ствол, тем больше скорость пули и, соответственно, её энергия на выходе из ствола). Указанная величина значительно больше дульной энергии подавляющего большинства штатных пистолетов и патронов, состоявших в то время на вооружении силовых структур США. Джеральд был убит двумя пулями: одна попала в голову, другая — в правую половину груди. Смерть его наступила практически мгновенно.

Вера получила три пули, все они попали в верхнюю часть торса. Смерть женщины также последовала очень быстро, после ранения она вряд ли прожила более 1 минуты, а сознание потеряла практически моментально.

Кадры из телевизионного репортажа, снятого журналистами ранним утром 26 сентября у кондоминиума на Кайова авеню.

Все выстрелы производились спереди, другими словами, жертвы видели убийцу.

Баллистическая экспертиза констатировала, что в силу конструктивных особенностей боеприпасов с повышенным останавливающим действием (они имеют пустотелые оголовки, что приводит в смятию головной части при попадании в преграду) пули подверглись сильной деформации при столкновении с костями скелета. Это делало невозможным изучение индивидуальных особенностей нарезов ствола, другими словами, состояние пуль не позволяло однозначно идентифицировать пистолет, из которого они были выпущены. Поскольку отстрелянные гильзы на месте преступления обнарудить не удалось, само-собой возникало предположение об использовании убийцей 9 мм. револьвера. В то, что преступник успел подобрать гильзы с пола, верилось слабо потому, во-первых, у него на это оставалось мало времени (с учётом беготни по паркингу после стрельбы), а во-вторых, этот человек вряд ли отличался особой предусмотрительностью, принимая во внимание его небрежность при обращении с цепью.

То, что убийца использовал мощный патрон.357 «magnum» ничуть не проясняло картину случившегося, а лишь ещё более озадачивало. Дело заключалось в том, что помимо изрядного грохота, выстрел «королём улиц» из обычного пистолета — с длиной ствола 100 мм. или около того — давал мощный форс пламени. В полутёмном паркинге это пламя ослепляло прежде всего самого стрелка, мешая вести прицельный огонь. Правда, в данном конкретном случае это было непринципиально, поскольку преступник вёл огонь с дистанции не более 2–3 метров, но в случае заранее спланированного убийства злоумышленник должен был предусмотреть разные варианты развития событий. Опытный убийца тем более должен был воспользоваться глушителем, который помимо своей основной функции — снижение громкости выстрела — выполняет роль пламегасителя и тем самым улучшает точность стрельбы. Но поскольку убийца при подготовке нападения не озаботился этим весьма важным вопросом, перед детективами опять вставал вопрос о его профессиональных качествах и адекватности.

Впрочем, все эти детали стали вырисовываться чуть позже, поскольку судебно-медицинская и баллистическая экспертизы — это процедуры весьма неспешные.

На этих кадрах из телерепортажа, снятого журналистами ранним утром 26 сентября, запечатлены криминалисты, входящие в паркинг на Кайова авеню, дом № 11663 и детективы, занятые осмотром места преступления.

Пока же вернёмся к событиям сентября 1985 г. и кратко охарактеризуем ход расследования в те дни.

Напомним, что сестра убитой Веры Вудмен в первые же часы после преступления сообщила полиции имена людей, виновных по её мнению, в совершении двойного убийства. Она утверждала, что его совершили — Нейл (Neil) и Стюарт (Stewart) Вудмены. Услышав столь смелое и прямолинейное заявление, детективы Холден и Кростли, разумеется, запомнили его, однако, до конца не поверили. Прежде всего, надо было выслушать самих Нейла и Стюарта.

Детективы нарочно не стали их вызывать, надеясь посмотреть, когда же те объявятся сами. Удивительно, но сыновья не появились в полиции ни 26 сентября, ни 27. Это было, вообще-то, было совсем уж странно, поскольку родственники должны были к этому времени сообщить им о гибели родителей. Но даже 28 сентября никто из сыновей с полицией не связался… А ведь в тот день газеты и телевизионные новости Лос-Анджелеса уже прямо сообщили о том, что полиция желала бы видеть старших сыновей убитой четы. Но… они не появились и после этого!

Это вообще не лезло ни в какие ворота! Поскольку места проживания обоих были известны, полиция наведалась по обоим адресам и оказалось, что Нейл и Стюарт отсутствуют вместе со своими семьями. Это только добавило интриги происходившему. Трудно было поверить, что сыновья пустились в бега, поскольку бизнес, который их кормил, находился в Лос-Анджелесе и далеко убежать от него они вряд ли могли. Тем не менее, следов Нейла и Стюарта отыскать не удавалось 6 дней.

Объявились они только 2 октября и после кратких телефонных переговоров с детективами согласились приехать для беседы в управление полиции. Их встречи с детективами прошли совершенно одинаково, что наводило на мысль о предварительном сговоре братьев. В обоих случаях беседы с детективами оказались чрезвычайно короткими. После того как детективы задавали каждому из братьев вопрос о том, где тот находился в момент убийства родителей, следовал ответ «я не обязан отвечать на этот вопрос» и требование вызова адвоката. Детективы разрешали позвонить адвокату, и буквально через три минуты в помещении появлялся адвокат. Быстрота, с которой тот прибегал в «убойный» отдел свидетельствовала о том, что адвокат явно находился рядом со зданием управления полиции и ждал звонка у телефона заблаговременно. Другими словами, братья загодя пригласили юристов, зная, что непременно обратятся к ним во время беседы с полицейскими.

Такое поведение просто-таки ставило в тупик своей нелогичностью и глупостью. Дело в том, что к тому времени полицейские уже выяснили местонахождение Нейла и Стюарта в момент убийства их родителей. Братья развлекались вместе с семьями в Лас-Вегасе, куда вылетели ещё 23 сентября, т. е. за двое суток до преступления. У обоих имелось отличное alibi и детективы при всём желании ничего братьям инкриминировать в тот момент не могли. Не существовало никаких объективных предпосылок для того обострения беседы, на которое пошли Нейл и Стюарт, в их интересах было вести себя совершенно иначе — максимально лояльно, уважительно и демонстрируя искреннюю готовность помочь расследованию. К тому моменту детективы уже поговорили со многими десятками родных и друзей убитых и никому из этих людей не приходило в голову вызывать адвокатов и отказываться подтверждать собственное alibi. Все эти люди демонстрировали искреннее желание помочь и ускорить расследование, а тут дети — ближайшие родственники жертв! — выкинули такой неожиданный и глупейший фортель.

Понятно, что полицейские были вынуждены отпустить Нейла и Стюарта так толком и не поговорив, но от этого вопросы к ним не исчезли. Напротив, странное поведение сыновей лишь привлекло интерес правоохранительных органов к персонам старших сыновей и их конфликту с родителями.

Уже с первых часов расследования стало ясно, что убийство Веры и Джеральда Вудмен носило заказной характер. Джеральд был известен своей несдержанностью и злонравием, собственно, об этом говорили все, кто знал этого человека, так что наличие у него жестокого и непримиримого врага не казалось удивительным. Но вот Вера была милейшей женщиной и её убийство вызывало недоумение всех, знавших близко эту семью. Кто мог «заказать» убийство Веры? Ведь опытный киллер, работающий «под заказ» не стал бы убивать случайного человека, за которого ему не заплатят… Впрочем, насчёт опытности убийцы, как было отмечено выше, следствие очень скоро стало испытывать весьма сильные сомнения.

В любом случае, история семьи Вудмен нуждалась в тщательном изучении — от этого правоохранительным органам невозможно было уйти.

Вера, носившая в девичестве фамилию Ковел, родилась в 1922 г. в строгой религиозной иудейской семье. Она явилась средней из трёх сестёр, старшую звали Ниной, младшую — Глорией. Их отец её — Джек Ковел — занимался прокатом немых фильмов в Манчестере, штат Калифорния, а когда тема сошла на нет из-за появления звукового кино и крупных прокатных компаний, переключился на сделки с недвижимостью. В 1935 г. семья перебралась в бурно развивавшийся в те годы Лос-Анджелес — там-то 13-летняя Вера и познакомилась с 17-летним Джеральдом Вудменом, сыном торговца верхней одеждой.

Джеральд явился единственной любовью Веры, строго говоря, она никогда ни с кем, кроме него, всерьёз и не встречалась. Можно сказать, что Джерри «приклеился» к ней с первой минуты знакомства и их последующие жизни оказались тесно переплетены, что, впрочем, не мешало Джерри время от времени «ходить налево», содержать любовниц и даже прижить от одной из них ребёнка. Однако, безусловным достоинством Джеральда следует считать его умение отделять семью от блуда и он никогда не поднимал перед женой вопрос о разводе. Более того, он исправно приносил в дом деньги и принимал как данность руководство жены в семейном планировании.

Вера и Джерри принадлежали к одному кругу — они происходили из зажиточных семей, исповедующих иудаизм, а кроме того, хотя и были сильно разными людьми, отлично дополняли друг друга. Вера была хорошо воспитана, внимательна, спокойна, располагала к себе людей с первой минуты и о ней никто не сказал полицейским плохого слова. Джеральд же всю жизнь был несдержан на язык и очень экспансивен — он орал, ругался, не выбирая слов, в общем, не церемонился с людьми, хотя с друзьями всегда оставался чрезвычайно лоялен и добродушен (Кстати, его постоянный крик, воспринимавшийся многими как признак гнева, являлся на самом деле следствием перенесённого в молодости отита: Джерри плохо слышал и испытывал затруднения при ведении обычной беседы.). Чтобы составить представление о том, сколь по-разному его характеризовали разные люди, можно привести два примера.

Во время опроса соседей Вудменов по кондоминиуму, детективы услышали рассказ о том, как Джеральд однажды принялся кричать на соседскую девочку 5 лет, довёл её до слёз, а после того, как в происходившее вмешалась её мать, то обругал и её. Женщина была поражена агрессией, с которой столкнулась и ничтожностью повода, вызвавшего вспышку бешенства. Для себя она решила, что Джеральд ненормален и впредь этого человека следует избегать. Происшествие это действительно трудно назвать обыденным, всё-таки, не каждый день можно видеть убеленного сединами мужчину (а Джерри к тому моменту уже давно перевалило за 60), вопящего на маленькую девочку. Когда детективы спрашивали у друзей и родных Джеральда, что они думают об этой истории, люди отвечали примерно так: «ну, для Джерри это нормально…», «да-да, в этом весь Джерри…».

А вот Роберт Карнз, бывший муж Глории, младшей сестры Веры, рассказал детективам совсем иную историю с участием Джеральда. Когда родители Роберта обанкротились и оказались вынуждены продать принадлежавший им магазин, Роберт упомянул об этом в разговоре с Джеральдом. Тот принял эту историю близко к сердцу и предложил дать денег, чтобы родители могли начать новый бизнес. Карнз чрезвычайно удивился этому великодушию, он вовсе не думал просить у кого-либо денег и уж тем более не рассчитывал одалживаться у Вудмена. Тот, однако, был настойчив и передал родителям Роберта значительную сумму денег, заявив, что не будет торопить с возвратом — вернут, когда смогут. Прошло более года, пока родители Роберта открыли новый магазин, заработали деньги и сумели возвратить долг. В этой истории имелся очень интересный момент, на котором Роберт Карнз во время разговора с полицейскими сделал акцент: дело заключалось в том, что во время описываемых событий он оформлял развод с Глорией. Джерри вообще мог не предлагать помощи его родителям, однако, он повёл себя очень великодушно и достойно.

Вот такие две истории, рисующие перед нами совершенно непохожие портреты одного и того же человека…

В 1948 г. Джек Ковел, отец Веры, купил на западе Лос-Анджелеса четыре участка земли, расположенные вплотную друг к другу. Три из них он подарил дочерям, а четвёртый занял сам. На каждом из участков были построены дома и каждую неделю Джек Ковелл обходил их, общаясь с дочерьми, их мужьями, внуками и т. п. Долгие десятилетия Ковеллы компактно жили эдаким кланом, подле друг друга — двоюродные и родные братья, сёстры, тётушки и дядюшки. Лишь в 1970 г. Вера и Джеральд Вудмены переехали в Бель-Эйр, один из самых дорогих и роскошных районов Лос-Анджелеса — там они купили двухэтажный особняк с пятью спальнями и бассейном. Они и до этого жили безбедно, но теперь зажили как настоящие миллионеры, каковыми, собственно, и являлись.

А деньги чете Вудмен принёс бизнес по производству пластмасс, который Джеральд начал ещё в 1965 г. почти случайно. Небольшой цех по производству упаковки Вера и Джеральд купили в складчину и владели им совместно в равных долях (по 50 % в уставном капитале). Вскоре копеечное полукустарное производство полиэтиленовых мешков Джерри удалось превратить в высокорентабельный и притом весьма специфичный мини-завод, изготавливавший стёкла для соляриев (строго говоря, это были не стёкла, а специальная пластмасса, прозрачная для ультрафиолета, хотя и похожая на первый взгляд на стекло).

Во второй половине 1960-х гг. по Америке покатился бум искусственного загара, стало модно щеголять посреди зимы ровным шоколадным цветом кожи в т. ч. и в интимных частях тела. Установки с искусственным ультрафиолетом стали появляться в самых разных местах — в медицинских учреждениях, банях, салонах красоты, спортивных комплексах, ну и само-собой разумеется, в домах богатых людей. Обычное стекло для таких соляриев не годилось — во-первых, оно грозило опасными травмами в случае повреждения, а во-вторых, задерживало львиную долю ультрафиолета.

Джеральд Вудмен запустил производство пластика, проницаемого для ультрафиолетового излучения, получил необходимые сертификаты качества и стал продавать свой товар по всей стране. Он тщательно отслеживал состояние рынка и при появлении новых ламп быстро предлагал новый пластик, с соответствующим диапазоном пропускаемого излучения. В течение нескольких лет «Манчестер продактс» («Munchester products») — а именно так называлась компания Веры и Джерри Вудмен — заняла на рынке некоторую нишу и стала известна по всем Соединенным Штатам — их пластмассу покупали от Аляски на севере, до Мэна — на востоке и Флориды — на юге.

Предприятие оказалось весьма прибыльным, к началу 1970-х гг. Джеральд декларировал доходы около 1 млн.$ в год. Однако, примерно 2/3 зарабатываемых денег он утаивал, причём, утаивал от всех — налоговой службы, детей, жены (напомним, она являлась совладелицей бизнеса!). Отметим, что дети в этом ряду упомянуты не для красного словца — старшие сыновья (Нейл и Стюарт) сразу после окончания школ отправились на папино производство зарабатывать деньги. Для себя и для семьи…

И вот тут начинается самое интересное.

Нельзя сказать, что Джеральд Вудмен не любил своих детей — нет, он их, безусловно, любил, хотя и странною любовью. На 16-летие каждому из сыновей отец дарил автомашину. Нейл, например, в 1960 г. получил от папочки новенький «corvette», а Стюард через 5 лет — только-только отправленный тогда в серию кабриолет «ford mustang». Хотя Америка в середине 1960-х гг. являлась страной, безусловно, богатейшей в мире, подобные подарки выглядели очень солидно даже по американским меркам.

При этом Джеральд, щедро одаривавший сыновей, демонстрировал полнейшее неуважение их человеческого достоинства. Третировал он их без всякого снисхождения, «идиотами» называл даже тогда, когда те обзавелись семьями и сами стали отцами. Во время игры в бильярд Джерри мог замахнуться и ударить сына кием, а если они играли в карты — то швырнуть в лицо колоду.

Особенно доставалось от отца Стюарту — тот с самого детства был грузным, неторопливым и его неспешность действовала на отца, как красная тряпка на быка. Хотя необходимо подчеркнуть, что сыновей никак нельзя было назвать тугодумами — оба имели прекрасно подвешенный язык, быстро ориентировались в обстановке, а неторопливость Стюарта превратила его со временем в отличного продавца: он очень хорошо вёл бизнес-переговоры, выглядел солидно, говорил веско, обстоятельно и по делу.

Так что Джерри, безусловно, был предвзят по отношению к старшим сыновьям и они это хорошо чувствовали.

И Нейл, и Стюарт хотели после школы продолжить учёбу. Студенческие годы — это вообще золотая пора жизни, кто был студентом, тот согласится безоговорочно. Намерение сыновей поддерживала и мать, однако… Джеральд встал буквально на дыбы и потребовал, чтобы сыновья начали зарабатывать «на жизнь» самостоятельно. Самое главное, что на жизнь всем прекрасно хватало, но Джерри был непреклонен и с ним в конечном итоге пришлось согласиться и Вере.

Сыновья ходили на работу, выполняли поручения отца, постепенно втянулись и стали получать удовольствие от процесса, тем более, что и Джеральд понемногу стал приобщать их к «неофициальной» бухгалтерии семейного предприятия. Бензин для их машин всегда относился на баланс фирмы. Когда сыновья женились — их жёны также стали заправлять свои машины за счёт «Манчестер продактс». Все телефонные переговоры всегда оплачивались со счетов компании. На телефоны, кстати, уходило до 4 тыс.$ в неделю — это были очень большие деньги по меркам 1970-х гг. А потрепать языком любили все Вудмены… И наконец, в один прекрасный день Джеральд, взяв из кассы фирмы 50 тыс.$, прокатил сыновей в Лас-Вегас. Вере он сказал, что едет на семинар, связанный с внедрением торговых инноваций, но помимо семинара трое мужчин завернули в казино.

Потратив 50 тыс.$, Джерри снял с банковского счёта предприятия ещё 20 тыс.$ и потеха продолжилась. Все Вудмены были очень азартны и могли играть на деньги во что угодно. По возвращению в Лос-Анджелес потраченные в Лас-Вегасе деньги были отражены в финансовом отчёте, как израсходованные на модернизацию вентиляционного оборудования, что в дальнейшем позволило уменьшить налогооблагаемую базу предприятия.

Это все было, конечно, хорошо, но одновременно с этим имели место и неприятные для семейных отношений моменты. Помимо двух старших сыновей у супругов Вудмен рос и третий сынок — Уэйн — отношение к которому было иным, нежели к Нейлу и Стюарту. Вместо того, чтобы присоединиться к старшим братьям на производстве, Уэйн после окончания школы был отправлен на учёбу в университет. Это, разумеется, вызвало недовольство старших сыновей. Они получали повременную оплату — правда, довольно неплохую, сначала 800 $ в неделю, а затем больше — но всё равно им приходилось эти деньги как-то зарабатывать — а Уэйну родители вручали по 3 тыс.$ в месяц просто за красивые глаза! Особенно по этому поводу раздражался Стюарт — в компании он специализировался на региональных продажах и много времени проводил в разъездах по стране. Работа у него была довольно напряженной и ответственной и дело тут не только в постоянных перелётах и ночёвках в гостиницах, а в том, что ему приходилось проводить переговоры, напрямую влиявшие на финансовое благополучие фирмы. Так что Стюарта до известной степени можно понять — он зарабатывал деньги для всех, а Уэйн в это время весело попивал пиво с подружками в кампусе… Кому такое понравится?!

Отношения между Нейлом и Стюартом (и без того очень тёплые) в первой половине 1970-х гг. ещё более окрепли. Нейл после школы сразу же ушёл из дома родителей, стал жить отдельно, а вот Стюарт долгое время не мог преодолеть материнское влияние. Когда всё же он созрел для того, чтобы жить отдельно, то не снял жильё, а переселился к Нейлу. Более года братья прожили под одной крышей — вместе работали, вместе отдыхали, гуляли с девушками и т. п. В какой-то момент отец и мать даже принялись над ними смеяться и их неодобрение лишь ещё более сплотило братьев.

В 1975 г. произошло важное для семьи событие — Джеральд перевёл свою долю в «Манчестер продактс» на старших сыновей, разделив её на две равные доли. Т. о. владение компанией с этого времени распределялось следующим образом: Вера Вудмен — 50 %, Нейл — 25 %, Стюарт — 25 %. Джерри хотя по факту и управлял всем, стал формально нанятым работником.

Этот момент был очень важен и как стало ясно позднее, именно он повлёк далеко идущие последствия.

В 1976 г. Джерри стало очень плохо на работе, он пережил инфаркт и затем почти 9 месяцев восстанавливался. Сыновья взяли управление компанией в свои руки и — о чудо! — тут-то у них и открылись глаза на масштабы папашиных махинаций с кассой фирмы. Реальные объёмы продаж, а значит и доходы, в разы превышали те, которые озвучивал Джеральд. И ладно бы, если б папаня скрывал доход от налоговиков — это вообще почти святое дело! — так ведь он скрывал деньги от владельцев компании. Нейл и Стюарт посмотрели на это дело именно так, ведь теперь это они с матерью являлись совладельцы бизнеса, стало быть, отец ворует их деньги! И на что же он тратит наворованное? Оказалось, что Джерри оплачивает постоянную аренду гостиничного номера в дорогом отеле, а в этом номере проживает его многолетняя любовница! Так почему бы для неё не снять квартиру в городе — это было бы в разы дешевле! Но нет, он не экономит деньги! Кроме этого, он снимает дом для другой своей любовницы, которая прижила от него ребёнка и получает каждую неделю средства на его содержание… Понятно, что оплата телефонных звонков и расходы на бензин обеих любовниц на фоне таких трат выглядели настоящим пустяком.

Нейл и Стюарт бросились к матери, рассчитывая на её понимание и поддержку, ведь она тоже была обманута, как и они. Предложение сыновей было лаконичным — пусть отец лечится сколько надо, но когда здоровье его поправится, на работу он возвращаться не должен! Однако, ответ матери прозвучал обескураживающе — Вера заявила, что этому не бывать и Джеральд должен продолжать управлять деньгами семьи. Оказалось, что её всё устраивало, ей вполне хватало тех сумм, что приносил Джерри, а про его любовниц она всё знала и без рассказа сыновей.

Такого поворота сынки не ожидали! Потрясенные отказом матери, Нейл и Стюарт некоторое время вынашивали иной план и, наконец, после консультации с бухгалтером «Манчестер продактс» Фукувой, заявились к матери с новым предложением. Они выплачивают отцу 2 млн.$ единовременно, а потом некую пожизненную ренту с сопутствующим, так сказать, «соцпакетом» (оплатой телефона, бензина для машин и пр. «фирменными» благами семьи Вудмен) и на этом всё — отец на работу не возвращается! Тут Вера задумалась. Предложение и в самом деле выглядело разумным, справедливым и дальновидным. Как долго проживёт Джеральд после операции — неизвестно, возможно, он просто не успеет заработать эту самую пару миллионов… а тут — деньги в руки, а самое главное, Вера всё равно сохраняет половину предприятия за собой, т. е. при любом развитии событий, её старость будет обеспечена!

В общем, Вера проконсультировалась с тем же самым Фукувой и бухгалтер высказал свою точку зрения: предложение хорошее и даже щедрое. Кстати, он повторил эти же слова и через 9 лет детективам, расследовавшим убийство четы Вудмен. Даже спустя годы и будучи прекрасно осведомлённым о последовавших событиях, Фукува от своих слов не отказался и считал, что если бы предложение братьев было принято, то жизнь семьи покатилась бы по совсем другим рельсам.

Вера отправилась на переговоры с Джеральдом в больницу и тот закатил супруге страшный скандал. Он прекрасно понял, откуда дует ветер и просчитал логику сыновей — те оттирали его от дойной коровы, которую он же сам и вырастил. Помимо этого, Джеральд яcно осознал, что стоит ему «выйти на пенсию» и вольготная жизнь закончится по той простой причине, что все деньги сразу станут подотчётны Вере. А вот контроля над собой Джерри стерпеть не мог!

Итак, в 1977 г. Джеральд Вудмен вернулся в «Манчестер продактс» и ситуация «ни войны, ни мира» на какое-то время законсервировалась. Но уже всем было ясно, что конфликт интересов каким-то образом должен быть разрешён и никакими паллиативными мерами в этом вопросе ограничиться не удастся.

Летом следующего — 1978 г. — в компанию пришёл Уэйн, младший из братьев. Он только что закончил университет и как дипломированный экономист принял на себя обязанности финансового директора. До этого в компании из 40 человек не существовало такой должности, хватало одного-единственного бухгалтера, но ради Уэйна был придуман новый руководящий пост, а в помещении инженерного состава устроили небольшую загородку, куда поставили стол и кресло. В общем, у Уэйна появился оборудованный кабинет!

Младший из братьев не просто пришёл к готовому столу и креслу — ему был назначен оклад 2 тыс.$ в неделю и классический семейный «соцпакет», то бишь оплата со счетов фирмы бензина для всех машин и домашнего телефона. Это взорвало хрупкий мир в «Манчестер продактс»! Все многолетние обиды старших братьев — как реальные, так и мнимые — оказались выплеснуты наружу. Нейл и Стюарт припомнили отцу, как тот не позволил им получить высшее образование, как заставил самостоятельно зарабатывать деньги, как постоянно гонял Стюарта по командировкам и вообще всячески третировал.

Вера стала на сторону мужа и этим безнадёжно испортила отношения с Нейлом и Стюартом. Поскольку на начальном этапе конфликта Уэйн держался несколько отстранённо и пытался не задевать старших братьев, мать решила должным образом простимулировать младшенького сынка и передала ему в собственность половину своей доли в «Манчестер продактс». С этого момента компания оказалась поделена на равные доли между четырьмя хозяевами — Верой Вудмен и её тремя сыновьями. Ни один из них ничего не мог поделать без других, но и договориться между собой враждующие стороны уже были не в силах. Уэйн открыто включился в борьбу и встал на сторону матери.

Война сделалась позиционной.

Враждующие стороны не подбрасывали друг другу тарантулов в письменный стол и не плевали в кофейные чашки, но не отказывали себе в невинных шалостях иного рода. «Фирменным» стилем Вудменов сделались разного рода проделки с выставлением счётов на имя нелюбимого родственника из враждебного лагеря. Довольно долго клиенты компании, знавшие семью Вудмен многие годы, не подозревали о внутренних трениях, поэтому когда Нейл Вудман, к примеру, заменял оконные блоки в своём доме и при этом просил выставить счёт на имя Уэйна (поскольку тот «финансовый директор и оплаит всё») это не вызывало особых вопросов у подрядчика. Репутация Вудменов была такова, что никто не сомневался в их платёжеспособности, а уж на чьё имя выставлять счёт братья знают лучше. Понятно, что такие фокусы проворачивались не каждый день, но время от времени братцы позволяли себе поглумиться над противником. Уэйн платил старшим братьям той же монетой, он мог, например, не пополнять счёт, к которому была «привязана» банковская карта обидчика, ссылаясь на забывчивость или нехватку времени.

В общем, ребятки пакостили друг другу, иногда делая это весело, иногда — не очень, но было ясно, что все эти развлечения — до поры. Дело шло к серьёзной схватке, хотя из-за юридического равенства сил трудно было понять, чем же всё закончится?

Однако, в какой-то момент у Нейла и Стюарта появилась идея, как можно перебросить дохлую кошку через забор соседа, чтобы она не прилетела обратно. К 1981 г. в компании сложилось довольно строгое распределение обязанностей, согласно которому Стюарт вёл дела с региональными продавцами, Нейл — отвечал за технологию производства, сырьё и снижение себестоимости, Уэйн — отслеживал финансы и вёл «белую» бухгалтерию, а Джеральд отвечал за увод денег и фальсификацию отчётности. Т. е. деньги фактически были в распоряжении отца и младшего из братьев. Нейл и Стюарт сообразили, что им по силам перехватить управление денежным потоком, договорившись с контрагентами перевести платежи на банковские счета, неизвестные Уэйну и Джерри. При этом компания работала также, как и прежде, пластик отгружался, наёмные работники получали зарплату, а денежный ручеёк Нейл и Стюарт канализировали в направлении, неизвестном их противникам.

Джеральд Вудмен (сидит слева) с сыновьями: Стюартом (сидит справа), Нейлом и Уэйном (стоят слева и справа соответственно). Фотоснимок сделан в 1980 г., все ещё живы, здоровы и выглядят умиротворенно. На самом деле, «холодная война» внутри «Манчестер продактс» уже полыхает вовсю и конца, и края ей не видно.

Джеральд, лично переговорив с контрагентами, быстро прочувствовал ситуацию и… запретил отгрузку продукции до тех пор, пока деньги не будут возвращены под управление Уэйна. Это был неосторожный поступок со стороны отца, он здорово подставился, даже не сообразив этого. Нейл и Стюарт моментально уволили его за допущенное грубое нарушение контрактных обязательств и тут же инициировали внутреннюю проверку бухгалтерии, пригласив аудиторов. Уэйн при всём желании не успел бы приготовиться к проверке, даже если бы и был осведомлён о её проведении. Братья знали, что подсказать аудиторам, поэтому результат был запрограммирован и… Уэйн тут же последовал на улицу за отцом.

Братья неожиданно технично «слили» противника и наверное, сами удивились своему успеху. После 3 лет «позиционной» войны им удалось вчистую выиграть атаку. Но это была именно атака, поскольку увольнением отца и младшего из братьев война закончиться не могла.

Несколько месяцев Джеральд бился, как птица в силках, пытаясь вступить со старшими сыновьями в переговоры, но те его попросту игнорировали. Попытки мамочки подключиться к переговорному процессу также остались безрезультатны.

Тогда Джерри вытащил из рукава «джокер», вернее, то, что по его мнению являлось «джокером». В ноябре 1981 г. он начал судебный процесс, призванный «растворить» «Манчестер продактс» в новой, более крупной компании. Старый бренд должен был исчезнуть, а уставной капитал — увеличиться. Соответственно взносам (имущественным и денежным) должно было произойти перераспределение долей владения. Джерри, Вера и Уэйн отказывались от намерения управлять «Манчестер продактс» и вносили свои доли владения её имуществом в качестве частичного обеспечения в новую компанию (другую часть обеспечительного взноса они обещали внести деньгами).

Расчёт истцов строился на том, что они сумеют резко нарастить свою долю за счёт наличия свободных денег, которых у Нейла и Стюарта не было под рукой. В силу этого суммарная доля владения Нейла и Стюарта в новой компании должна была уменьшиться до 1/3 или даже стать ещё ниже. Понятно, что при этом доли Веры, Уэйна и Джеральда, который возвращался в состав пайщиков, должны были вырасти до 2/3 и более. Старшие братья лишались блокирующего пакета голосов со всеми вытекающими отсюда для них последствиями. В исковом заявлении Джеральд указал причину для такой перестройки, заявив, что мол-де, Нейл и Стюарт откровенно манкируют своими должностными обязанностями. В суде Джерри представил образцы пластика с пузырьками воздуха и заявил, что этот брак является следствием допущенных Нейлом нарушений технологии, а в отношении Стюарта заявил, что тот перестал ездить в командировки и управляет сбытовой сетью по телефону, что никуда не годится.

Задумка с «растворением» компании была неплоха. Но как это часто бывает с хорошими идеями, подкачала реализация.

Нюанс заключался в том, что в Калифорнии действует норма, согласно которой при намерении одного из компаньонов изменить доли совместного владения, другие совладельцы пользуются приоритетным правом её выкупа. Этот закон как раз направлен против т. н. «недружественных» поглощений, при котором «недружественная» компания покупает часть акций конкурента, а потом навязывает ему увеличение капитала, тем самым перехватывая управление у первоначальных учредителей. Джерри считал, что в данном случае понятие «недружественного» поглощения неприменимо к предложенному им плану обновления компании, что и попытался доказать в суде.

Но суд посчитал иначе. Нейл и Стюарт представили суду характеристики своего отца, в которых тот был объявлен лудоманом, потерявшим на страсти к азартным играм целое состояние, и психопатом, неспособным управлять своими разрушительными импульсами. Старшие братья попросили суд оградить компанию «Манчестер продактс» от отцовских поползновений по её уничтожению и удовлетворить их законное право выкупить доли матери и младшего брата. И в конечном итоге суд стал на их сторону, приняв соломоново решение, согласно которому истцы теряли право владения долями в компании «Манчестер продактс» и получали за это компенсацию в размере 675 тыс.$. Кроме этого, Джеральду и Вере Вудмен оставался из дом в Бель-Эйр, оцененный в 2 млн.$, а Нейл и Стюарт получали во владение многоквартирный дом, стоимостью 850 тыс.$. Хотя решение суда выглядело «и нашим, и вашим» на самом деле истцы фактически тяжбу проиграли. Дом в Бель-Эйр и без того принадлежал Вере и Джерри (дети не имели отношения к его покупке), так что получалось, что истцы лишились своих долей в компании всего за 675 тыс.$, что выглядело особенно обидным, если вспомнить, что четырьмя годами ранее им за эти же самые доли старшие братья предлагали безо всякого суда 2 млн.$!

Дабы ещё более унизить отца, Нейл и Стюарт запретили ему видеться с внуками. Удар этот не имел никаких рациональных резонов, а преследовал сугубо психологические цели. Сыновья хотели максимально досадить самолюбию Джеральда и им это удалось.

В общем, Джерри Вудмен остался посрамлён. Но старик не сдался!

То, что он сделал далее, предсказать было непросто. Но ещё сложнее было поверить в то, что жена поддержит это безумное начинание мужа.

Джерри учредил компанию «Вудмен индастриз» («Woodman industries»), единственной целью которой являлась прямая конкуренция «Манчестер продактс» на рынке оптических пластмасс. Конкуренция эта не могла обогатить Джеральда, но он этого и не ждал — его ide fix сделалось причинение максимального ущерба своим сыновьям. Проигравший отец хотел, чтобы победа сыновей стала пирровой. «Вудмен индастриз» работала себе в убыток, но это мало волновало Джерри. Сначала он продал дом в Бель-Эйр (после этого чета и переехала в кондоминиум в Брентвуде на Кайова авеню, дом № 11663), затем — ювелирные украшения Веры, после этого начались займы у всех, кто только мог дать деньги. При этом Джерри не отказывал себе в мелких пакостях сыночкам.

Так, например, он отремонтировал квартиру в кондоминиуме, а счета строителей переправил в «Манчестер продактс». Братья отказались их оплачивать, но Джерри на голубом глазу заявил строителям, что его комания — лишь дочернее подразделение «Манчестер продактс» и сыновья устно обещали оплатить ремонт. Препирательства тянулись более полугода, строители даже согласились уменьшить свои требования и после вмешательства Веры, попросившей сыновей заплатить, часть денег была-таки перечислена. Фокус с выставлением счетов «Манчестер продактс» Джерри Вудмен проделывал неоднократно и иногда он срабатывал, возможно, просто в силу невнимательности бухгалтера.

Надо сказать, что Вера уговорила Нейла и Стюарта выплачивать отцу небольшие суммы в виде «пенсии». Сыновья платили ему 2 тыс.$ в месяц — это была совершенно ничтожная сумма, жестоко унижавшая Джеральда, но он был рад и ей. К 1985 г. финансовое положение супругов Вудмен сделалось настолько удручающим, что при всём желании они просто не могли отказаться от этих денег.

Итак, вся эта возня с периодическими обострениями тянулась вплоть до осени 1985 г. и разрешилась, в конечном итоге, выстрелами в паркинге. В процессе сбора информации детективы не без удивления узнали, что Вера Вудмен — точнее, её жизнь — была застрахована на 506 тыс.$. Получение страховой выплаты представлялось неплохим мотивом убийства.

Всплыла и другая интересная деталь: Вера взяла в долг у старшей сестры 106 тыс.$, причём в расписке фигурировала дата возврата «1 октября 1985 г.», другими словами, Вера оказалась убита за несколько дней до погашения долга! Данный нюанс тоже давал определенную пищу для размышлений о мотивации случившегося.

Во время похорон убитых — которые ввиду проведения вскрытий тел произошли с некоторой задержкой — имела место довольно любопытная сцена, свидетелями которой стали полицейские. При появлении в похоронном агентстве Нейла и Стюарта, присутствовавшие там сёстры Веры буквально взвились со своих мест и с воплями «Убирайтесь вон, убийцы!» набросились на них. Казалось, склока готова была перерасти в рукопашную. Женщин удержали от рукоприкладства и буквально силой усадили обратно в кресла их дети. Нейл и Стюарт, судя по всему, и сами были шокированы такой встречей; старший из братьев довольно недружелюбно огрызнулся в адрес тёток, что, дескать, хватит им командовать, а вот Стюарт брякнул что-то совсем невнятное и неуместное, мол-де, мы и сами скорбим… В общем, полицейские получили совершенно явное подтверждение крайнего ожесточения, царившего в отношениях между ближайшими родственниками. Об инциденте, кстати, стало известно и журналистам, впоследствии они не раз упоминали о случившемся.

Выходка сестёр Веры, поставившая братьев в крайне неловкое положение, вскоре вышла боком Нине. В силу очевидных причин, никто не вернул ей денег, которые она ссудила Вере, однако после того, как страховая компания в конце октября выплатила трём сыновьям премию в размере 506 тыс.$, вопрос о возврате денег Нина перед племянниками поставила. К тому имелись определенные основания, поскольку наследники не только получают имущество и денежные средства при вступлении в права наследования, но и принимают на себя долговые обязательства наследодателя. Согласно логике Нины, если Нейл, Стюарт и Уэйн согласились получить страховую выплату за жизнь матери, то они тем самым де-факто вступили в права наследования, а значит, автоматически приняли на себя обязательство вернуть ей 106 тыс.$.

Но не тут-то было! Нейл и Стюарт покуражились над тётушкой, не без толики цинизма заявив ей, что страховая выплата не есть наследство, более того, само понятие «страхование» выходит за рамки понятия «наследования» (поскольку наследовать можно только нажитое имущество, т. е. имеющееся в наличии на момент смерти, а страховка по самому своему смыслу таковым не является). А потому из факта получения страховой премии отнюдь не вытекает обязательство погашать долги… И если тётушка желает вернуть свои деньги, то пусть идёт в суд и добивается удовлетворения претензий через суд, а добровольно ей никто ничего возвращать не станет.

В общем, выражаясь русским языком, племяннички тётушку «кинули». При этом сынки благоразумно отказались заявлять о претензиях на имущество родителей, посчитав, что суммарная стоимость поврежденной автомашины, личных вещей Веры и Джеральда, а также активов «Вудмен индастриз» окажется гораздо меньше величины долга Веры перед Ниной.

Примечательно, кстати и то, что Нина, подумав над сложившейся ситуацией и проконсультировавшись с юристами, в конечном итоге отказалась от тяжбы с племянниками… Поняла, видимо, что ничего из этой затеи не получится.

Подводя итог всей этой долгой истории, остаётся признать, что Нейл и Стюарт действительно выглядели неплохими кандидатами на роль убийц Джеральда и Веры Вудмен. У них имелся весомый мотив, точнее, даже несколько весомых мотивов — начиная от сведения личных счётов и устранения конкурента, до получения страховой выплаты за жизнь матери — но существовала одна закавыка, разрушавшая эту очевидную на первый взгляд связь. Старшие братья имели железное alibi, сокрушить которое было невозможно. В момент убийства родителей они находились за сотни километров от места преступления и убивать их никак не могли.

Можно гадать, каким бы путём пошло следствие дальше и как именно детективы Джек Холден и Ричард Кростли разобрались бы с имевшимся alibi подозреваемых, но в первых числах октября 1985 г. с ними связались двое полицейских, сделавших заявление, которое повернуло расследование в совершенно неожиданном направлении.

Полицейские (имена их не разглашались) сообщили, что в июне 1984 г. — т. е. за 15 месяцев до убийства — их пригласили для охраны синагоги, в которой должен был проводиться обряд бар-мицва. Этот обряд осуществляется, когда мальчику исполняется 13 лет и один день, т. е. дату обряда можно было без затруднений высчитать заранее, место, само собой, также тайной не являлось. Отец мальчика опасался, что обряд будет сорван его родственником, с которым у него были очень натянутые отношения, поэтому он решил подстраховаться и в целях обеспечения безопасности пригласил штатных сотрудников полиции. Полицейские были озадачены такой просьбой, но поскольку им было обещано щедрое вознаграждение, а раввин не возражал, чтобы у дверей синагоги во время службы стоял полицейский патруль, то… почему бы, собственно, и не постоять? Обсуждая условия предстоящего мероприятия, полицейские поинтересовались у заказчика, а кто именно может попытаться сорвать ритуал? И услышали довольно неожиданный ответ: «дед мальчика». Тогда полицейские задали следующий вопрос: «а что надлежит делать, если дедушка всё-такие приедет и попытается войти в синагогу?» Всё-таки, синагога — это храм для всех верующих, на каком законном основании иудея можно не пускать в синагогу, если он желает туда пройти? Заказчик не растерялся и без особых затей ответил: «Ребята, если старик вам не подчинится, просто пристрелите его!»

Согласитесь, не каждый день можно слышать такого рода пожелания, высказанные совершенно серьёзно! Полицейским была вручена фотография деда, от вторжения которого им надлежало защищать синагогу. К счастью, бар-мицва прошла без всякие инцидентов, зловредный дед так и не появился, однако историю эту полицейские запомнили.

К 20-летию убийства супругов Вудмен появились телевизионные передачи и фильмы, посвящённые обстоятельствам этого нашумевшего в своё время преступления. В них приняли участие некоторые из непосредственных участников тех событий — детективы Холден и Кростли (фотография слева) и раввин Стивен Карр Рубен (справа).

По прошествии 16 месяцев они увидели в телевизионных новостях и таинственного злобного деда, и его сына, нанимавшего их для охраны синагоги, и без всяких колебаний опознали обоих. «Дедом» оказался Джеральд Вудмен, а сыном, посоветовавшим пристрелить его — Нейл Вудмен. Сообразив, что их рассказ может представлять немалый интерес для следствия, полицейские поспешили встретиться с детективами Кростли и Холденом. Последние, разумеется, выслушали интересный рассказ свидетелей и попросили уточнить, как вообще их угораздило познакомиться с Нейлом Вудменом?

Оказалось, что полицейских со старшим из братьев познакомил некто Стивен Хомик (Stiven Homick). Поскольку эти имя и фамилия ничего детективам не сказали, полицейские пояснили, что этот человек в прошлом служил в лос-анджелесской полиции, а ныне работает охранником в Лас-Вегасе. И вот тут у детективов появилась догадка относительно того, как Нейл и Стюарт могли организовать убийство родителей и при этом обеспечить себе несокрушимое alibi.

Персона Стивена Хомика привлекла немалый интерес полиции. И притом интерес оправданный! Изучение его прошлого позволило сделать весьма любопытные открытия. Родился Стивен в 1941 г. в Огайо, в небольшом городке Штаубенвилле (Steubenville), был старшим из 5 детей. После школы отучился 1,5 года в колледже, но не закончив курс обучения, забросил это чепухое занятие и подался в спортсмены. Три года молодой Стивен отыграл в довольно слабых бейсбольных командах т. н. «сельскохозяйственных штатов», в итоге спортивная карьера у него не заладилась, интереса у спортивных промоутеров он не вызвал и повзрослевшему балбесу стало ясно, что надо начинать искать себя в жизни где-то помимо спорта.

Покончив с бейсболом, Стивен метнулся в Калифорнию и в феврале 1963 г., после окончания полицейской академии, стал патрульным полиции Лос-Анджелеса. Дурное дело, как известно, нехитрое и поскольку ничему полезному и толковому Хомик обучен не был, то, нацепив рубаху с шевронами, он принялся вести себя вызывающе и нагло. Хомик с удовольствием избивал закованных в наручники людей и обирал кошельки во время досмотра. В принципе, лос-анджелесская полиция уже в те годы отличалась своей разнузданностью и склонностью к расизму, но поведение Стивена даже по меркам коллег выходило за рамки дозволенного. В течение года он получил два взыскания за превышение властных полномочий, попал на заметку службы внутренних расследований и заслуженно снискал репутацию редкостного дебила (в бытовом, разумеется, понимании этого слова, а не узко-медицинском). В апреле 1964 г. в отношении Хомика было возбуждено очередное разбирательство, грозившее судом, и его с позором выперли со службы.

Чем занимался далее неудачливый студент, бейсболист и полицейский сказать трудно, сам он впоследствии утверждал, будто зарабатывал трудовые доллары и центы в поте лица на ниве столярно-плотницких работ, но верится в это с трудом. Во всяком случае, столярные потуги довели Гомика до ареста 29 февраля 1968 г. Високосные годы вообще считаются не очень-то удачными, но для таких придурков, как Стивен, невезуха принимает масштабы поистине фатальные (в этой связи достойно упоминания то обстоятельство, что 1984 г. тоже был високосным и тоже весьма и весьма неудачным для Хомика, о чём в своём месте ещё будет сказано).

Итак, в последний день зимы 1968 г. на Стивена надели наручники по обвинению в использовании чужой банковской карты при оплате покупки (sic!) 2-х запонок и 2-х свитеров. После обыска автомашины обвинение дополнилось ещё одним пунктом — незаконное владение и перевозка заряженного ружья. Стивен извивался как мог, доказывая судье, что он честный плотник, столяр, краснодеревщик и реставратор в одном лице и просто добрый малый, но его краснобайство не произвело особого впечатления и бедолаге вкатили 3 года условно и штраф в 250$, что ровно в 2 раза превышало стоимость купленной им по ворованной карте мелочёвки.

В 1970 г. преступление, совершенное Хомиком, было официально переквалифицировано в «проступок». Если проводить аналогию с российскими реалиями, это означает, что вместо уголовного наказания он понёс административное взыскание.

Это был важный момент, поскольку в США лицо, имеющее уголовную судимость (пусть даже без фактического отбытия срока), получает некоторые поражения в правах. В частности, такие лица не могут оказывать детективные и охранные услуги, владеть огнестрельным оружием, работать в финансовой сфере и т. п. (виды ограничений весьма разнообразны и варьируются в зависимости от законодательства того или иного штата). После 1970 г. бывший плотник, столяр, полицейский, спортсмен, студент и просто любитель запонок получил возможность официально оказывать платные охранные услуги. На этом поприще Стивен и решил специализироваться далее.

Поработав немного частным охранником в Лос-Анджелесе, Хомик понял, что это влечёт определенные неудобства, ибо заниматься подобной работёнкой и жить лучше в разных городах. С целью трудоустройства Стивен подался в Лас-Вегас, один из богатейших городов США да и всего мира — в нём плотность миллионеров на квадратный километр была в те годы выше, чем где-либо (по этому показателю Лас-Вегас если и уступал какому-либо месту на Земле, то только Гонконгу). Богатым людям есть что охранять, есть кого опасаться, а кроме того, у них бывают разнообразные личные прихоти и амбиции, для реализации которых могут понадобиться энергичные мужчины, готовые стрелять и драться. А Хомик был как раз из таких.

В Лас-Вегасе он устроился охранником сначала в одно казино, потом — в другое, потом — в третье, затем начал подрабатывать в дорогих бутиках. Он «челноком» метался между Лос-Анджелесом и Лас-Вегасом, жил пару недель в собственном доме в районе Резеда, а затем летел в столицу игорного бизнеса, где пару недель охранял что-нибудь или кого-нибудь. То, что в 1984 г. он вдруг взялся организовать безопасность бар-мицвы сына Нейла Вудмена, свидетельствовало о том, что Стивен работал не только охранником в разного рода заведениях, но и оказывал услуги телохранителя. Что не только подразумевало более высокую оплату, но и определенную приватность. Если Нейл Стюарт в 1984 г. попросил Хомика организовать охрану синагоги, так может быть, на следующий год он попросил его о чём-либо ещё? Скажем, убить родителей?

Поскольку у детективов Холдена и Кростли возникли подозрения в отношении Стивена Хомика, а следы последнего вели в Лас-Вегас, оба детектива во второй декаде октября 1985 г. вылетели в город-казино. Там они явились в территориальное подразделение ФБР и рассказали о двойном убийстве в Брентвуде и подозрениях в адрес Хомика. Если ход рассуждений детективов был верен, то без ФБР вести расследование представлялось невозможным, т. к. речь шла о трансграничном преступлении (т. е. связанном с пересечением границ штатов). А таковые относились к юрисдикции Бюро. Кроме того, требовалось отыскать подельника (или подельников) Хомика, поскольку вряд ли он смог совершить довольно сложное убийство в одиночку, да и свидетели упоминали о двух мужчинах в одеждах «ниндзя». Понятно, что ресурсы ФБР для раскрытия преступной группы были бы очень полезны.

В ФБР к рассказу лос-анджелесских детективов отнеслись с интересом и пообещали помочь в сборе информации. В Лас-Вегасе сотрудники Бюро внимательно наблюдают за работой казино и отелей в силу вполне понятной причины — там часто появляются лица, представляющие немалый оперативный интерес как для контрразведки, так и финансовой полиции, а также борцов с оргпреступностью («мафиози» разных мастей, дипломаты, представители высших слоёв общества из разных стран и т. п. контингент). Так что агентурные позиции у тамошнего подразделения Бюро должны были быть очень даже неплохими.

Вскоре из разных источников сотрудникам Бюро стали поступать первые интересные новости. Выяснилось, что Стив Хомик действительно был в очень хороших отношениях с братьями Нейлом и Стюартом Вудмен. А познакомился он с ними примерно за два года до описываемых событий — т. е. во второй половине 1983 г. — через Мелоди, жену Стюарта. Она очень понравилась Стиву, работавшему в казино, в которое та зашла, и он представился дамочке. Завязался разговор и его продолжением явилось знакомство с братишками. Судя по всему, Стив с ними прекрасно поладил, осведомители сообщали, что он даже не раз хвастался, будто выполнял в 1984 г. для братьев «кое-какую работу».

Стив Хомик. Главная проблема сего малопочтенного джентльмена заключалась не в том, что он не имел моральных устоев, был неосторожен или любил выпить — вовсе нет! Он был глуп и жаден, а сочетание этих качеств всегда пагубно для их обладателя. Его неосторожность в разговорах являлась следствием глупости, а ошибки в поступках проистекали от тривиальной жадности. Забавно, что этот человек стремился изображать из себя профессионала в «решении деликатных проблем», хотя таковым не являлся даже отдалённо. Впрочем, таковы очень многие самобытные «решатели» чужих проблем. Правда, объективности ради нельзя не признать того, что глупость не делает этих людей менее опасными, скорее наоборот. Прежде чем правоохранительные органы поймают такого придурка, он натворит бед много больше по-настоящему умного преступника.

В принципе, это было весьма полезное указание. Казалось логичным, что наёмный убийца должен каким-то образом доказать нанимателю свою состоятельность. То есть, либо кто-то должен поручиться за киллера и дать ему рекомендацию, либо тот самостоятельно должен завоевать доверие. Другими словами, сделать что-то, что подтвердит его профпригодность. Но «кое-какая работа» — это что?

В Лос-Анджелесе детективы принялись изучать все доступные источники и скоро наткнулись на информацию, сразу привлёкшую их внимание. Оказалось, что жилища Нейла и Стюарта обворовывались в 1984 г.! И автомашины у них угонялись — у Нейла в ноябре 1984 г., а у Стюарта в феврале 1985 г.! Какие дивные совпадения… По каждому из этих случаев возбуждались расследования, которые не давали никаких результатов, и по каждому из случаев братья получали страховые выплаты! И где же находились братья и их семьи во время совершения каждого из преступлений? Правильно — всякий раз они находились в Лас-Вегасе. То есть у них имелось железное alibi. Собственно, именно поэтому страховые компании и выплачивали им деньги за утраченное имущество без долгих препирательств.

И тут сам собой возникал вопрос: а где же во время каждого из упомянутых инцидентов находился Стив Хомик?

Детективы позвонили в Лас-Вегас и попросили выяснить время работы Стива в 1984 и 1985 гг. И вот — о, чудо! — оказалось, что всякий раз, когда жильё братьев обворовывалось, а их автомашины угонялись, Стив Хомик в Лас-Вегасе отсутствовал.

Дальше стало ещё интереснее. Выше уже упоминалось, что жизнь Веры Вудмен была застрахована на 506 тыс.$ и ввиду наступления страхового случая, братья должны были получить указанную страховку. Они её и получили, справедливо разделив между наследниками. Нейл сразу же купил «мерседес» и его можно было понять, у него ведь угнали год назад машину. Стюарт на четвёртый день с момента получения денег тоже прикупил «мерседес» (он вообще неровно дышал к этим машинкам) и заказал спецномер с именем жены. Примечательно, что он уже владел на тот момент тремя автомашинами, в т. ч. новым «фордом» (и тоже со специальным номером). Но речь сейчас не о машинах Стюарта, а о том, что на пятый день он… перевёл со своего счёта 28 тыс.$ Хомику. Но не Стиву, а Роберту, младшенькому брату Стива.

«Бинго!» — должно быть воскликнули детективы Холден и Кростли, увидев выписку с банковского счёта Стюарта.

Это был воистину прорыв в расследовании. А заодно и новое направление поисков. Появлялся новый фигурант, требовавший самого пристального внимания.

Роберт Хомик был на 10 лет младше Стива. Он закончил Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе и с 1979 г. являлся членом коллегии адвокатов Западного Лос-Анджелеса. Карьера у него не складывалась — он был груб, не очень умён и весьма косноязычен. Репутацию имел отвратительную, как специалист ничего из себя не представлял. Для адвоката сочетание подобных качеств просто-таки убийственное! Как юрист он представлял из себя ценность совсем невеликую, но вот в качестве помощника в разного рода грязных делишках — самое то. В отличие от старшего братца, поджарого и быстрого, Роберт был грузен, имел широкую кость и был весьма силён физически. Его внушительная внешность отлично дополнялась окладистой бородой, которую он то отпускал, то остригал совсем коротко, но в любом случае сохранял. В целом же, вид он имел мрачный и недружелюбный, к таким людям обычно не подходят с дурацкими вопросами и не грубят. В общем, мужчина, что называется, с говорящей внешностью…

Когда фотографию Роберта детективы показали свидетелям, видевшим «ниндзя» у дома супругов Вудмен, то трое из них довольно уверенно предположили, что после выстрелов видели именно этого человека стоящим под деревом. Напомним, что некий человек в чёрном, имевший бороду и усы, был замечен сразу после стрельбы стоящим под деревом и озирающимся по сторонам. Конечно, опознание по фотографии могло быть оспорено и требовало очного опознания в будущем, но сама по себе эта новость выглядела очень обнадёживающей.

Кроме того, перевод денег Роберту Хомику со счёта Стюарта Вудмена, не имевший никаких легальных оснований, заставлял подозревать, что оплата имела некую криминальную подоплёку. В самом деле, Роберт не перевозил вещей Стюарта, не делал ремонт в его доме, не оказывал каких-то иных услуг на возмездной основе — так за что же ему платить? А вот оплата услуг наёмного киллера как раз всё удачно объясняла и расставляла по местам. Как хорошо было известно следователям, оплата работы наёмных киллеров производится обычно в два приёма: сначала предоплата, чтобы убийца мог спокойно заняться подготовкой покушения, а уже после выполнения «заказа» — основная часть суммы.

С такими результатами следствие закончило октябрь 1985 г. Налицо были серьёзное продвижение, хотя до окончания работы было ещё очень далеко. И самая главная проблема заключалась в том, что пять недель расследования так и не дали в руки правоохранителям ни одной серьёзной улики против предполагаемых преступников. Пока всё было на уровне слухов, интригующих предположений и возможных совпадений, но не более…

Весь ноябрь 1985 г. прошёл в безуспешных поисках улик. Были закончены и приобщены к следственным материалам назначенные экспертизы, передопрошены свидетели, специалисты налоговой службы проверяли отчётность «Манчестер продактс» и «Вудмен индастриз» за последние годы. В Лас-Вегасе сотрудники ФБР внимательно следили за поведением и контактами Стива Хомика. Но всё это не приносило осязаемого результата. Дело стало явно пробуксовывать.

Эта неприятная тенденция продолжилась и в первой половине декабря. Детективы были уверены, что их догадки верны и имена убийц и заказчиков им известны, но никакого практического результата эта осведомлённость не могла иметь. Улик, с которыми можно было производить арест и выходить в суд, попросту не существовало.

Трудно сказать, как бы развивалась ситуация дальше, но в середине декабря закрутилась такая цепь феерических происшествий, что по их мотивам воистину можно снимать очередной сезон сериала «Фарго».[3]

Но обо всём по порядку.

Безумная цепочка событий закрутилась в Лас-Вегасе 11 декабря 1985 г. в 12:30, когда Дэвид Типтон (David Tipton) позвонил своей жене, чтобы договориться о встрече перед ланчем. Дэвид был откровенный жиголо, он был женат на очень богатой женщине — 50-летней Бобби Джин Типтон (Bobbie Jean Tipton) — наследнице огромного состояния техасских нефтяных воротил, которое копилось и преумножалось на протяжении жизни трёх поколений. Женщина владела большим количеством предприятий, огромным куском земли в Техасе и домами во всех уголках США. Разве что на Аляске у неё не было своего ранчо. В районе Пэредайс-вэлли, примыкающем к Лас-Вегасу, она владела роскошным особняком с пятью спальнями, огромным бассейном, турецкой баней и экзотическим садом. Около часа пополудни 11 декабря Бобби собиралась отправиться по магазинам и Дэвид позвонил супруге, дабы договориться о встрече в городе. Но трубку в доме никто не поднял.

Это было очень странно, поскольку дом никогда не пустовал. Даже если хозяйка уезжала, на телефонные звонки отвечала либо горничная, либо садовник, которого специально приглашали в том случае, если у горничной был выходной.

Не на шутку встревожившись, Дэвид прыгнул в машину и примчался к дому. Открыв дверь, он увидел в конце коридора первого этажа окровавленное мужское тело с лицом, обезображенным выстрелами в упор. Тем не менее Дэвид узнал убитого, поскольку довольно давно знал этого человека — им являлся Джеймс Майерс, работник небольшой фирмы, поставлявшей Типтонам мясо. Бобби Джин была очень осторожна с людьми, боялась утечки информации от обслуживающего персонала, и требовала, чтобы в её доме появлялись только одни и те же работники. Майерс доставлял мясо дважды в неделю на протяжении почти двух лет, он был всем хорошо знаком и поэтому не казалось удивительным, что его пустили в дом. Молодой мужчина — а Майерсу на момент смерти исполнился 31 год — лежал перед входом в спальню хозяйки дома (Бобби Джин занимала спальню на первом этаже, а гостевые спальни располагались на втором). Заглянув в комнату через приоткрытую дверь, Дэвид увидел множество пустых коробочек из-под ювелирных украшений. Тут проницательный супруг заподозрил что-то нехорошее и помчался вызывать полицию (примечательно, что Дэвид не вызывал полицию сразу после обнаружения трупа, а сделал это только после того, как заглянул в спальню жены!).

Патрули появились в считанные минуты, живо оцепили дом, после чего тщательно обыскали его и прилегающую территорию. Картина случившегося стала понемногу проясняться. Помимо трупа Джеймса Майерса в доме оказались обнаружены тела хозяйки — Бобби Джин Типтон — и 40-летней горничной Мэри Баллок. Тела находились в гардеробной комнате за спальней Бобби Джин. Обе женщины были застрелены из пистолета, выстрелы производились в упор в затылок и напоминали казнь. Горничная была убита там, где нашли её тело, а вот хозяйку дома втащили в гардеробную уже после убийства. Кровавые мазки, брызги и отпечатки свидетельствовали о том, что с Бобби Джин расправились в спальне, возле сейфа, скрытого в полу. По-видимому, женщина открыла сейф по приказу грабителя и тут же была застрелена, после чего, преступник без особых церемоний протащил её тело по полу и бросил его в гардеробной.

Судя по количеству коробок из-под украшений, в сейфе помещалось огромное число ювелиных изделий. У детективов даже появилось подозрение, что эти коробочки сюда принёс убийца с целью имитировать ограбление или как-то иначе сбить следователей с толку. При тщательном обыске спальни криминалисты подобрали 132 (!) пенала из-под диадем, колец, серёг, цепочек — это была прямо-таки настоящая коллекция! Очень скоро выяснилось, что все эти украшения действительно находились в сейфе Бобби Джин — многие из них уже давно принадлежали обладательнице несметного состояния, были соответствующим образом застрахованы и страховые компании предоставили полиции фотографии исчезнувших драгоценностей.

Но также выяснилась и другая прелюбопытнейшая деталь — оказалось, что за два дня до убийства Бобби Джин взяла в ювелирном магазине с говорящим названием «The tower of jewels» («Башня драгоценностей») 60 украшений с целью предъявить их своему ювелиру для оценки. Мадам миллионерша хотела обновить свою личную коллекцию, а поскольку всегда выбирала лучшее, то желала убедиться, что продавцы не вводят её в заблуждение. Итак, Бобби Джейн Типтон, оставив в ювелирном магазине залог, забрала украшения домой и… менее чем через 48 часов оказалась убита и ограблена.

Ювелирный магазин «The tower of jewels» в Лас-Вегасе. В 1985 г. он оказался в эпицентре сенсационного расследования, ставшего известным во всех Соединенных Штатах.

Удивительное совпадение, не правда ли?

Не менее удивительной выглядела и странная доверчивость жертвы. Как было отмечено выше, дамочка очень боялась преступников и демонстрировала чрезвычайную разборчивость в контактах. Посторонние или случайные люди к ней в дом вообще не попадали. Проникновение через сад и чёрный ход исключались — в саду находились две сторожевых собаки, мимо которых злоумышленник не смог бы проскользнуть незамеченным. Дом был оснащён сигнализацией, любая попытка силового проникновения через парадный вход позволила бы находившимся внутри женщинам нажать кнопку вызова полиции. Да и следов силового проникновения найдено не было, преступник явно вошёл и вышел без экстремальной акробатики, не привлекая к себе внимания.

Так что «ограбление на рывок», то есть со стремительным прорывом преступников в помещение и столь же быстрым их последующим бегством, следовало исключить.

В первом приближении ситуация выглядела таким образом: убийца демонстрирует необычайную осведомленность и совершает дерзкое нападение именно тогда, когда в доме находится большое количество украшений из магазина. При этом он не вызывает подозрений хозяйки и горничной, которые без каких-либо колебаний впускают его в дом. На что это похоже? Правильно — это похоже на то, что злоумышленник был знаком с Бобби Джейн Типтон.

Судебно-медицинская экспертиза тел погибших зафиксировала, что они были убиты оружием двух калибров. Бобби Джейн Типтон и Мэри Баллок оказались застрелены тремя выстрелами в голову из пистолета 22-го калибра каждая, а Джеймс Майерс — двумя пулями 22-го калибра и одной — 38-го. Жертвы не подвергались избиению или какой-то иной форме физического воздействия, видимо, преступнику для запугивания было достаточно демонстрации оружия.

По мнению ювелиров, проанализировавших информацию о пропавших украшениях, злоумышленник завладел ценностями на сумму более 1 млн.$. В общем, как говорил герой известной кинокомедии, неплохо так зашёл…

Хотя родственники и адвокаты Бобби Джейн Типтон приложили огромные усилия для того, чтобы исключить разглашение информации о преступлении, новость об убийстве богатой женщины и её прислуги быстро попала в газеты. Правда, в декабрьских 1985 года сообщениях было много ошибочной информации, журналисты, в частности, сильно ошиблись в оценках состояния Бобби Джейн. Лишь по прошествии нескольких лет, после проведения налоговых и аудиторских проверок, стало ясно, что журналисты преуменьшили богатство жертвы раз, эдак, в 50—100. Воистину, большие деньги боятся света!

Можно только гадать в какую сторону двинулось бы расследование далее — нельзя, кстати, исключить самых серьёзных подозрений в адрес так удачно овдовевшего Дэвида Типтона — но буквально через двое суток произошло поразительное событие, прямо повлиявшее на установление личности убийцы.

13 декабря 1985 г. некий малопочтенный джентльмен весьма непрезентабельного вида постучал в дверь дома некоего Крейга Маральдо (Craig Maraldo), точно такого же малопочтенного и аморального типа, торговавшего героином и марихуаной в северном районе Лас-Вегаса. Крейг был парнем опытным, тёртым, разного рода укуркам не доверял, а поскольку заявившегося гопаря не знал, то поинтересовался, чего ему надо в этом тупичке и от кого он вообще узнал этот адрес? Непрезентабельный джентльмен назвал фамилию человека, сообщившего ему адрес Маральдо, и заявил, что хотел бы прикупить что-нибудь из ассортимента мистера Маральдо.

В ходе продолжительного расследования удалось прояснить многие детали преступлений, остававшиеся до того неизвестными. Так, например, стало ясно, как связывались братья Вудмен с Стивеном Хомиком. Они не звонили ему ни с домашних, ни с рабочих телефонов, а пользовались для звонков уличными таксофонами. Все эти автоматы (общим числом 5 шт.) находились на удалении 500 м. от здания «Манчестер продактс». Поскольку братьям было лень менять мелочь для таксофона, они сообщали телефонному диспетчеру, что звонок будет произведен за счёт компании «Манчестер продактс» и действительно оплачивали все телефонные счета. Подобное поведение, однако, лишало конспиративную затею с таксофонами всякого смысла. Полицейские, изучая телефонные счета Стивена Хомика, очень быстро «вычислили» телефонные звонки, оплаченные со счетов «Манчестер продактс» и доказали таким образом факт существования продолжительной и устойчивой связи между Хомиком и братьями Вудмен. Тут только руки остаётся развести и констатировать, что перед нами очередной пример прямо-таки клинического идиотизма героев этой истории…

Поскольку преступления Стивена Хомика и его помощников совершались на территориях с различной юрисдикцией, было решено провести раздельные процессы в Калифорнии и Неваде.

В марте 1989 г. открылся суд в Лас-Вегасе, в числе обвиняемых фигурировали 11 человек, в т. ч. жена и сестра Стивена Гомика. Один из обвиняемых — Уилльям Гомик, третий из братьев — находился в бегах. Также на процессе присутствовали в качестве подсудимых Нейл и Стюарт Вудмены. Последние категорически отрицали обвинение в организации убийства родителей. Домингес давал показания в качестве свидетеля обвинения, а Роберт Гомик признал своё участие в хищении автомашин «украденных» его братом у Нейла и Стюарта Вудменов, посчитав за благо признать наименьшее из зол. Согласно признательным показаниям Роберта, он перегнал автомашины из Калифорнии в Неваду и уничтожил, столкнув в пропасть.

Торговец был немножко «на тормозе» и задумался на секунду или две над услышанным. Эта пауза спасла ему жизнь, поскольку визитёр принялся стрелять через дверь. Торговец веществами отделался лёгким ранением — и то, не пулей даже, а отколовшейся щепой двери — но явившегося к нему идиота решил не преследовать, ибо знал, как его отыскать (тот назвал фамилию человека, отправившего его к Маральдо). А странный визитёр, выпустив в дверь 7 пуль, умчался вдаль на обшарпанной автомашине, которую через два часа полицейские нашли сожженной.

Стивен Хомик был знаком с Бирлом почти полтора десятка лет и их даже можно было назвать друзьями. Правоохранители решили задержать Бирла, провести обыск в его доме, в надежде отыскать что-то компрометирующее, и пользуясь этим, как следует «надавить», чтобы получить нужную информацию о Хомике. Рональд должен был знать о Стивене много интересного…

Итак, 7 января 1986 г. в дом Бирла постучали агенты ФБР, которые предъявили ему ордер на обыск жилища и личного имущества, после чего поставили уютный мир скупщика краденого с ног на голову. А потом обратно. Результат обыска превзошёл все ожидания — в тайнике в потолочном перекрытии дома Бирла были найдены пистолеты 22-го и 38-го калибров, которые, как показала баллистическая экспертиза, использовались при убийствах в доме Типтон и покушении на Маральдо. Но что было ещё важнее, в столе Рональда оказались золотые часы «rolex», принадлежавшие Дэвиду Типтону, и женские «piaget», владелицей которых являлась Бобби Джейн Типтон. В доме оказалсь масса золотых украшений, но дело тут было даже не в их количестве, а в том, что по меньшей мере четыре кольца происходили из той коллекции, что Бобби Джейн взяла в ювелирном магазине незадолго до убийства. Когда агенты ФБР рассказали Бирлу, что именно он хранил в собственном доме и сколь серьёзные обвинения может повлечь обнаружение этих вещей, бедолага пережил, наверное, один из худших дней в своей жизни. Он перепугался до такой степени, что даже не стал пытаться тянуть время или придумывать разного рода немыслимые отговорки, а принялся сразу «колоться».

Поначалу нападение на Крейга Маральдо выглядело как неудачная попытка ограбления наркоторговца. В принципе, это обычное дело для трущоб. Наркоторговцы, конечно, люди опасные, но быть таковыми их вынуждают суровые реалии подпольного бизнеса. Желающих поживиться за их счёт хватает всегда и везде. Полицейские так думали до тех пор, пока криминалисты не сравнили семь гильз 22-го калибра, оставшихся после стрельбы у дома Маральдо, с 8 гильзами 22-го калибра, найденными в коридоре и спальне особняка Бобби Джейн Типтон. Оказалось, что в обоих случаях стрельба велась из одного и того же оружия.

Совпадение оказалось неожиданным и привлекло искренний интерес к Маральдо. Во-первых, он видел стрелявшего, а во-вторых, должен был догадываться о том, кто именно навёл грабителя. Так просто в дом наркоторговца посторонние не приходят — они вынуждены каким-то образом называться и на кого-то ссылаться, а коли так, то наркобарыга должен иметь кое-какие соображения относительно личности напавшего. Крейга Маральдо взяли в плотный оборот, сообщили о причастности стрелявшего в него к убийству в Пэредайз-вэлли, пригорозили всяческими неприятностями и наркоторговец решил сотрудничать с полицией. Он рассказал подноготную, о которой умолчал во время первого допроса.

Оказалось, что его постоянным клиентом уже долгое время является Стивен Хомик. Они поначалу прекрасно ладили, Стивен закупал довольно большие партии кокаина, который употреблял сам и перепродавал богатым клиентам казино, но в последнее время торговый тандем дал трещину. Хомик взял под реализацию партию «кокса» стоимостью в 100 тыс.$, но денег не принёс и товар не вернул. Из города он пропал, отыскать его Маральдо не мог и уже заподозрил, что контрагент его «кинул», как вдруг 13 декабря к нему домой явился незнакомый латиноамериканец, сообщил, что явился по поручению Хомика, а когда Маральдо замешкался с открыванием двери, принялся палить из пистолета. В общем, наркоторговец остался в твёрдой уверенности, что целью явившегося являлось вовсе не ограбление, а убийство, которое организовал Хомик с целью не возвращать 100 тыс.$. Вполне, кстати, серьёзный мотив…

Полицейские заинтересовались Хомиком, но когда полезли проверять информационные базы различных учётов, увидели напротив его фамилии особый код, означавший, что при появлении любых свежих данных об этом человеке надлежит связаться с подразделением ФБР в Лас-Вегасе. Полицейские позвонили туда, рассказали о собранных материалах и сотрудники ФБР немедленно подключились к расследованию, сообщив при этом последние новости лос-анджелесским детективам.

Стало ясно, что лёд тронулся! Теперь первоочередной задачей стал розыск таинственного латиноамериканца, стрелявшего в Маральдо. Наркоторговец мог его опознать и в Лас-Вегасе ему показали альбомы с местными уркаганами, подходившими под описание. Однако нужного человека среди них не оказалось. Холден и Кростли вполне разумно предположили, что убийца, направленный Хомиком, приехал в Лас-Вегас из Лос-Анджелеса. Очевидно, этот парень находился в зависимости от Хомика и не мог отказать ему в деликатной просьбе, а откуда такая зависимость могла возникнуть? Правильно, это мог быть уголовник, которого прежде защищал адвокат Роберт Хомик и которому бедолага задолжал. Холден и Кростли проверили все дела, в которых Роберт участвовал с 1979 г., отобрали фотографии всех латиноамериканцев, бывших его подзащитными, и вылетели с ними в Лас-Вегас.

При предъявлении фотографий Маральдо тот опознал на одной из них нападавшего — им оказался 27-летний Майкл Домингез. В 1980 г. Роберт Хомик представлял его на процессе, связанном с выдворением матери Майкла из США в Мексику. Дальнейшее изучение биографии Домингеза показало, что в том же году он был осужден за кражу в Неваде, отсидел 3 года и был условно-досрочно освобождён.

Связавшись с офицером по надзору за досрочно освобожденными, детективы выяснили, что по адресу, где должен был проживать Домингез, его нет. Налицо было нарушение условий освобождения и теперь незадачливый киллер подлежал аресту по этому формальному поводу. Розыск Домингеза по причине нарушения им условий условно-досрочного освобождения позволял до поры скрыть истинную подоплёку интереса правоохранительных органов к его персоне. Для его ареста был оформлен ордер, в котором ни словом не упоминалось покушение на Маральдо и убийство трёх человек в доме Типтон.

Роберт Хомик, один из младших братьев Стивена Хомика. Родился в 1951 г., закончил юридическую школу при одном из десяти калифорнийских университетов. С 1979 г. подвизался на ниве адвокатских услуг. Славы на этом поприще не снискал, ибо отличался дурным нравом и косноязычием. Но частенько помогал брату Стивену в его проделках, что в конечном итоге и привело Роберта к весьма и весьма плачевному жизненному итогу…

Все эти события произошли во второй декаде декабря 1985 г. и уже к 20 числу правоохранители довольно много узнали о разыскиваемом преступнике. Но помимо расследования покушения на Крейга Маральдо, в эти же дни своим ходом продолжалось расследование убийств в особняке Типтон. Надо сказать, что детективы, занятые этим делом, без особого энтузиазма восприняли новость о появлении такого подозреваемого, как Майкл Домингез. И нетрудно понять почему — мексиканец-наркоман, отирающийся в Пэредайз-вэлли, очень быстро привлёк бы к себе внимание и местная полиция «тормознула» бы его едва только он сунул нос в этот район роскошных вилл и дворцов. И даже если бы он сумел незаметно добраться до дома Типтон, то дверь ему никто бы не открыл. Типтоны не заказывали пиццу и не приглашали мигрантов стричь газон — они решали такие проблемы иначе, а значит у Домингеза просто не было шансов проникнуть в дом под благовидным предлогом. Поэтому детективы полиции Лас-Вегаса сосредоточились на поиске возможного «наводчика», знавшего о наличии в доме большого количества драгоценностей и сообщившего эту информацию профессиональному грабителю-убийце. И вот тут их ожидало неожиданное и очень интересное открытие.

Изучая список персонала магазина «The tower of jewels», детективы установили, что фирма, предоставлявшая услуги сфере безопасности, привлекала к работе… Стива Хомика! Тот не состоял в постоянном штате, но эпизодически появлялся в случаях, когда требовалось закрыть нехватку охранников. Он поработал некоторое время в июне-июле 1985 г., а потом — в ноябре-декабре. И именно во время его смены Бобби Джейн Типтон забирала десятки украшений из магазина! Так что Хомик видел госпожу Типтон и соответственно, она видела его и имела все основания доверять ему. В самом деле, ведь это же охранник элитного магазина! Почти что личный доктор…

Дальнейшая работа в этом направлении привела лас-вегаских детективов к новому неожиданному открытию. Работники ювелирного магазина припомнили, что полугодом ранее один из их клиентов был убит перед собственным домом. Пожилой миллионер Рэймонд Гадфри (Raymond Godfrey) в июне 1985 г. был застрелен перед собственным особняком без видимого мотива. Из его тела извлекли четыре пули 38-го калибра, а поскольку гильз на месте преступления не оказалось, то занимавшиеся этим делом полицейские вполне оправданно предположили, что убийца воспользовался револьвером. Гадфри не был ограблен, его дом остался в полной неприкосновенности и мотив убийства так и не был прояснён. По состоянию на конец 1985 г. преступление оставалось нераскрытым, но в конце декабря появились кое-какие соображения относительно случившегося.

По странному стечению обстоятельств Гадфри был соседом Бобби Джейн Типтон. Более того, именно Типтон рекомендовала Рэймонду ювелирный магазин «The tower of jewels»! Гадфри время от времени появлялся там, покупал мелкие, но очень дорогие вещи и — опять-таки, по странному стечению обстоятельств! — его последний визит пришёлся на тот день, когда в магазине дежурил Стив Хомик!

То, как был убит бедолага Рэймонд Гадфри, при здравом размышлении заставляло заподозрить неудачную попытку ограбления. Скорее всего, преступник поджидал жертву у въезда в гараж, рассчитывая вбежать туда вслед за подъехавшей автомашиной хозяина дома. Рядом с подъездной дорожкой находился газон с весьма живописной композицией на пустынную тему с торчащими из земли огромными валунами и большими кактусами — там вполне мог спрятаться взрослый мужчина. Гадфри, однако, не стал открывать ворота гаража, а поставил автомашину перед крыльцом (там его тело и обнаружили). Преступник, скорее всего, рассчитывал, угрожая оружием, заставить хозяина дома открыть входную дверь, но Гадфри отказался это делать, видимо, понимая, что в доме ситуация резко ухудшится. Не исключено, что он продемонстрировал активное неподчинение или оказал прямое сопротивление нападавшему, возможно, попытался убежать — точно восстановить картину случившегося не представлялось возможным. Злоумышленнику пришлось стрелять и убегать с места совершения убийства, так и не реализовав задуманное.

Стивен Хомик был отличным подозреваемым. Всё-таки, вряд ли являлось простой случайностью то обстоятельство, что с интервалом в полгода оказались убиты соседи (Типтон и Гадфри), жившие на одной улице и покупавшие драгоценности в одном магазине! Причём, убийство в обоих случаях произошло после того, как с ними познакомился Хомик. Если это было случайностью, то следовало признать, что Стивен Хомик был на редкость невезучим человеком!

Хотя изложенные выше подозрения выглядели весьма достоверно, всё же для суда они не годились. Прямых улик, опираясь на которые можно было проводить арест Хомика, правоохранительные органы не имели. Требовалось отыскать кого-то (или что-то), способного дать прямые и однозначные показания, изобличающие Стивена в причастности к убийствам Рэймонда Гадфри и трёх человек в доме Типтон. Немаловажным было то обстоятельство, что сам Хомик пока ещё ничего не знал о проводимой следственной работе и совершенно безмятежно продолжал вести прежнюю жизнь. ФБР и полицейские управления Лос-Анджелеса и Лас-Вегаса вели за ним непрерывное наблюдение и прослушивали его телефонные разговоры, в которых Хомик себя совершенно не ограничивал. Именно это обстоятельство и предопределило следующий зигзаг расследования.

Прослушивание телефонных разговоров не давало прямых улик против Хомика, поскольку тот всегда был весьма аккуратен в выражениях и говорил двусмысленно, прибегая к шифру (хотя и легко понятному, но делавшему аудиозаписи «прослушки» бесполезными в суде). Тем не менее, прослушивание его болтовни по телефону оказалось весьма полезным. Изучая список абонентов, с которыми Стивен Хомик регулярно созванивался, правоохранители обратили внимание на некоего Рональда Бирла (Ronald Byrl), человека, о котором можно сказать словами русской поговорки: он широко известен в узких кругах.

Бирл занимался скупкой краденого, а также оказывал особые услуги, вроде перебивки номеров угнанной авто-мото-техники или клеймение фальшивыми клеймами ювелирных украшений. В общем, это был мужик рукастый, головастый, предприимчивый, но в тюрьме сидел всего однажды и притом вовсе не за свой специфический криминальный бизнес, а за тривиальный грабёж с последующим угоном автомобиля. Трудно удержаться от того, чтобы не высказать подозрения в неслучайной везучести Бирла, которая объяснялась, по-видимому, не только и не столько его ловкостью, сколько активным «стукачеством». Иначе трудно понять, как такой персонаж пару десятилетий умудрялся заниматься своим промыслом без особых проблем с Законом. Но доказательств такому предположению нет, так что оно является лишь интуитивным ощущением. Впрочем, сие в данном случае не очень важно.

Стивен Хомик был знаком с Бирлом почти полтора десятка лет и их даже можно было назвать друзьями. Правоохранители решили задержать Бирла, провести обыск в его доме, в надежде отыскать что-то компрометирующее, и пользуясь этим, как следует «надавить», чтобы получить нужную информацию о Хомике. Рональд должен был знать о Стивене много интересного…

Итак, 7 января 1986 г. в дом Бирла постучали агенты ФБР, которые предъявили ему ордер на обыск жилища и личного имущества, после чего поставили уютный мир скупщика краденого с ног на голову. А потом обратно. Результат обыска превзошёл все ожидания — в тайнике в потолочном перекрытии дома Бирла были найдены пистолеты 22-го и 38-го калибров, которые, как показала баллистическая экспертиза, использовались при убийствах в доме Типтон и покушении на Маральдо. Но что было ещё важнее, в столе Рональда оказались золотые часы «rolex», принадлежавшие Дэвиду Типтону, и женские «piaget», владелицей которых являлась Бобби Джейн Типтон. В доме оказалась масса золотых украшений, но дело тут было даже не в их количестве, а в том, что по меньшей мере четыре кольца происходили из той коллекции, что Бобби Джейн взяла в ювелирном магазине незадолго до убийства. Когда агенты ФБР рассказали Бирлу, что именно он хранил в собственном доме и сколь серьёзные обвинения может повлечь обнаружение этих вещей, бедолага пережил, наверное, один из худших дней в своей жизни. Он перепугался до такой степени, что даже не стал пытаться тянуть время или придумывать разного рода немыслимые отговорки, а принялся сразу «колоться».

И, кстати, правильно сделал. Находки до такой степени выглядели убедительно, что любая игра Бирла неминуемо закончилась бы обвинением в соучастии и внушительной прибавкой тюремного срока. Так что хитромудрый скупщик краденого «просчитал» ситуацию абсолютно верно.

По словам Бирла, найденные в его доме пистолеты принадлежали Стивену Хомику, который вручил их ему для хранения и уничтожения серийных номеров. Да-да, Хомик не желал с ними расставаться и предполагал в дальнейшем забрать обратно. Подобная жадность удивила не только сотрудников ФБР, но и самого Бирла. Хотя тот, если верить его словам, ничего не знал об использовании пистолетов в качестве орудий убийств, здравый смысл подсказал ему, что Стивен отдал ему оружие не спроста. Опыт давно уже научил представителей криминального мира тому, что однажды использованное в преступлении оружие разумнее всего уничтожать. И Бирл предложил Гомику именно так и поступить, но тот категорически запретил это делать. Это выглядело до такой степени глупо, что Бирл всерьёз заподозрил со стороны своего друга некую хитроумную игру (он предположил, что пистолеты могут быть использованы Хомиком для шантажа). Как бы там ни было, показания Бирла однозначно связывали пистолеты со Стивеном Хомиком и это открытие явилось серьёзным успехом расследования.

Помимо рассказа об этих пистолетах, скупщик краденого упомянул, что Стивен Хомик «помешан» на оружии и воинской амуниции. Бирл лично видел у Хомика 8 пистолетов — это немало даже по американским меркам, где несколькими «стволами» в доме никого не удивишь!

Разумеется, особый интерес для правоохранителей представлял рассказ Рональда Бирла об украшениях Типтон, найденных в его доме. Услыхав, что эти вещи похищены с места убийства 3 человек, скупщик краденого буквально схватился за голову — он прекрасно понимал, что эта деталь грозит отправить его в унылое путешествие к электрическому стулу. Бирл клятвенно заверил, что ничего не знал о происхождении этих вещей и если бы только он мог предположить, что украшения взяты с места убийства, то ни за что не прикоснулся бы к ним. Впрочем, он и так к ним не прикоснулся. Хотя украшения пролежали у него почти месяц, Бирл так и не уничтожил имевшиеся на них клейма. Он явно тянул время и вряд ли подобное поведение скупщика краденого было случайным. Подобная осторожность косвенно свидетельствовала о том, что Рональд имел некие подозрения относительно происхождения украшений и опасался того, что выполнив просьбу Стивена Хомика, окажется вовлеченным в очень серьёзное правонарушение.

Впрочем, истинная мотивация Бирла в данной ситуации не имела большого значения. Важно было другое — чем бы Рональд ни руководствовался, его поведение обеспечило следствие ценнейшими уликами, а показания позволяли выдвинуть против Хомика самые серьёзные обвинения.

Несмотря на этот успех, правоохранители решили Стивена до поры не трогать. Важно было отыскать Домингеза и услышать его версию событий. Если бы удалось добиться от Майкла показаний против Хомика — а судя по всему, сделать это было не очень сложно — то можно было бы считать, что Хомик попал в ловушку, из которой выбраться уже не сможет. Кроме того, наличие двух ценных свидетелей — Бирла и Домингеза — страховало правоохранителей от изменений в показаниях одного из них. В общем, успех расследования в значительной степени упирался в возможность отыскать молодого испаноговорящего киллера.

Кстати, если бы Хомик понял, что его всерьёз разрабатывает ФБР, он мог попытаться избавиться от ставшего слишком опасным свидетеля. Это обстоятельство также побуждало правоохранительные органы предпринять все меры к скорейшему розыску Домингеза. Однако, на этом пути правоохранителей ждали многочисленные осложнения — оказалось, что Майкл активно перемещается из Неваду в Калифорнию и обратно, не задерживаясь подолгу на одном месте. Причём, было похоже на то, что он боится не только полиции, но и кого-то ещё. Многочисленные родственники, к которым он приезжал без предупреждения буквально на один-два дня, а потом также без предупреждения уезжал, сообщали о том, что молодой человек выглядел очень напуганным, но о своих проблемах говорить отказывался.

Розыск Домингеза тянулся почти полтора месяца и неизвестно, сколь ещё долго он мог бы продолжиться, если бы полиции не помогли родственники беглеца. Когда он в очередной раз появился у одной из своих многочисленных тётушек в местечке Корн-крик к северо-западу от Лас-Вегаса, та накормила его ужином, угостила пивом и… позвонила в полицию. Когда же к дому прибыл патруль, женщина напутствовала племянника добрым «расскажи джентльменам всё, что они захотят услышать». В общем, 7 марта 1986 года Майкл Домингез неожиданно для себя встретил вечер в полицейском участке, а на следующее утро его ждал весьма заинтересованный разговор в офисе ФБР в Лас-Вегасе.

Майкл Домингез после передачи из Невады полиции Лос-Анджелеса в апреле 1986 г. В лице читается безысходность в своём первозданном естестве. И в самом деле, ну куда податься бедному испаноязычному парню в мире секса и насилия? Конечно же, в крутые киллеры, про которых снимают сериалы и разного рода блокбастеры! К сожалению (или всё-таки, к счастью?), калифорнийские и невадские реалии сильно отличаются от тарантиновских сюжетов, а потому криворуких упоротых убийц местные правоохранительные органы загребают на нары буквально пачками.

Бедолага до такой степени оказался измучен событиями последних месяцев, что, судя по всему, даже обрадовался аресту. Он скрывался от людей наркоторговца Маральдо, в покушении на которого признался без всяких отговорок, а кроме того, Домингез очень боялся Стивена Хомика. Майклу хватило ума понять, что он стал опасным свидетелем преступлений Хомика и у того имеются все резоны обезопасить себя, пустив пулю в затылок своему испаноговорящему другу. В общем, Домингез бегал как от врагов, так и от друзей. Он быстро сообразил, что сотрудничество с ФБР сулит ему безопасность (до известной степени, конечно) и хотя грозит тюрьмой, но это меньшее из всех возможных бед.

Итак, Домингез стал говорить и это оказалось воистину эпичное повествование!

Прежде всего Майкл признал свою вину в попытке убийства наркоторговца Крейга Маральдо, но подчеркнул, что действовал по принуждению, находясь в безвыходной ситуации. Домингез утверждал, что поручение убить Маральдо ему дал Стив Хомик, который был должен наркоторговцу большую сумму денег. 12 декабря 1985 г. Домингез встретился с Хомиком на автостоянке в Лас-Вегасе и во время этой встречи последний вручил Майклу два пистолета (один 22-го, другой — 38-го калибров). На следующий день — 13 декабря — Домингез приехал к дому Маральдо, попытался проникнуть внутрь, но поскольку ему не открыли, запаниковал и открыл стрельбу через дверь, после чего скрылся. Согласно приказу Гомика, Майкл не выбросил оружие, а вернул пистолеты Стиву при следующей встрече (именно эти пистолеты правоохранители и отыщут впоследствии в доме Бирла).

Домингез клялся в том, что ему ничего не известно об убийстве трёх человек в доме Типтон — он при этом не присутствовал и Хомик ни единым словом не упоминал об этом нападении. Зато Домингез оказался хорошо информирован о нападении Стива и Роберта Хомиков на пожилых супругов в районе Брентвуд в сентябре 1985 г. Да-да, оказалось, что Майкл много знает об убийстве Веры и Джеральда Вудмен, поскольку был лично вовлечён в подготовку и проведение нападения!

Домингез утверждал, что это преступление явилось «заказным», хотя и не мог назвать заказчика. Стив Хомик собрал под своим руководством группу, члены которой действовали по заранее разработанному плану. Один из членов группы, некий Энтони Джозеф Мейджой (Antony Joseph Mayjoy), вёл наблюдение за домом, в котором супруги встречали Йом-кипур, и как только их машина выехала в сторону Брентвуда, сообщил об этом Стивену по телефону. Домингез находился возле спуска в гараж и в его обязанности входило опознать автомашину жертв, когда она станет въезжать через подъёмные ворота. О появлении жертв ему надлежало оповестить по рации Ричарда и Стивена Хомиков, один из которых находился с другой стороны здания, а другой — в гараже. Домингез уверял, что не верил в реальность предстоящего убийства и думал, что Стив Хомик ограничится простым запугиванием или ограблением. Когда из гаража послышались выстрелы, Майкл в ужасе бежал прочь от дома, нарушив приказ Хомика-старшего подогнать к зданию автомашину и ждать появления сообщников. Бегство малодушного Домингеза до известной степени объяснило заминку, из-за которой братья задержались возле здания (поэтому-то их и увидели свидетели). Кстати, Домингез был до такой степени взволнован двойным убийством, что даже не смог вспомнить на допросе точное число выстрелов — он говорил, что выстрелов было всего два — по одному на каждую из жертв — и очень удивился, когда узнал, что на самом деле Хомик стрелял 5 раз.

Хотя Домингез ничего не смог сказать об убийствах Рэймонда Гадфри и трёх человек в доме Типтон, он оказался очень полезен для следствия, поскольку благодаря ему удалось накрепко связать Стивена Хомика с двойным убийством в Брентвуде. Майкл выразил готовность сотрудничать с правоохранительными органами и дать необходимые показания в суде — и это было очень важно. Располагая показаниями Бирла и Домингеза, можно было уже поднимать вопрос об аресте Стива Хомика и его сообщников. Причём, действовать следовало максимально быстро, поскольку Стив Хомик мог узнать об исчезновении Бирла и Домингеза и связать случившееся с работой правоохранительных органов. Надо было «закрывать» подозреваемых братьев до того, как те смогут уничтожить улики.

Работа закипела как в Неваде, так и в Калифорнии. В течение нескольких дней были оформлены 14 ордеров на обыски движимого и недвижимого имущества на территории Калифорнии, ещё 7 — в Неваде. Работа была проведена очень большая, достаточно сказать, что для получения одного только ордера требовалось подготовить мотивировочное обоснование в 50–60 листов машинописного текста. Тем не менее, правоохранители справились со стоящей перед ними задачей буквально за двое суток и уже к вечеру 10 марта 1986 г. все необходимые для обысков и арестов документы находились у них на руках. Действия в Неваде и Калифорнии были синхронизированы дабы упредить возможность утечки информации.

Операция правоохранительных органов началась в 7 часов утра 11 марта. В Калифорнии для проведения обысков была создана специальная группа из 60 детективов полиции и криминалистов, кроме них на каждом из объектов присутствовала пара сотрудников ФБР. В Неваде действовала аналогичная группа численностью 25 человек. Почти в одно время были арестованы братья Хомики (Стив и Роберт), братья Вудмены (Нейл и Стюарт), а также Энтони Мэйджой. Места их проживания и работы, а также принадлежавший им автотранспорт подверглись тщательным обыскам.

Результаты операции оказались во многих отношениях неожиданными.

В доме Стива Хомика оказалось множество украшений, принадлежавших Бобби Типтон. Часть украшений убитой женщины Стивен подарил жене и дочери. Стоимость подаренного превысила 100 тыс.$. Когда полиция поинтересовалась о происхождении украшений Стив отказался говорить на эту тему, а его жена принялась настаивать на том, что драгоценности принадлежат ей многие годы. Дурища, видимо, не желала выпускать из цепких лапок то, что однажды в них попало… Но эта болтовня вышла Долорес Гомик боком — её арестовали за лжесвидетельство и впоследствии судили. Дочка же Стивена честно признавалась, что все эти вещи папа принёс в дом в середине декабря 1985 г.; благодаря сотрудничеству со следствием девушка осталась на свободе и не повторила судьбы папочки и мамочки.

Помимо украшений Типтон у старшего из Хомиков нашли ещё кое-что интересное. В багажнике его автомашины лежал болторез. Изучив его режущие кромки, криминалисты сделали вывод о том, что именно с его помощью была «перекушена» цепь на решётке вентиляционного окна на парковке в доме Джерри и Веры Вудмен. Убийца унёс цепь с собою, но «перекушенное» звено не поднял с земли, благодаря чему оно попало в руки следователей. Теперь же криминалисты узнали, каким именно инструментом воспользовался преступник для того, чтобы проникнуть на закрытую парковку.

Удивительна, конечно же, самонадеянность Стивена Хомика, хранившего столь опасную улику на протяжении почти полугода!

Братья Нейл (снимок слева) и Стюарт (справа) Вудмены после ареста 11 марта 1986 г.

Нейл Вудмен был арестован прямо в помещении цеха «Манчестер продактс». Пока в здании проходил обыск, Нейл попросил пригласить в кабинет, где он находился, своего помощника, дабы сделать необходимые распоряжения о порядке работ на время своего отсутствия. Просьба звучала вполне разумно и Нейлу не отказали. К нему прошёл помощник Стивен Стро, с которым Нейл поговорил несколько минут. При разговоре присутствовал полицейский, но он ничего подозрительного не заметил и не услышал, Нейл лишь сделал некоторые распоряжения относительно оплаты текущих поставок и перемещении складских запасов. В общем, имел место, казалось, заурядный разговор на производственную тему.

Но после его окончания Стивен Стро обратился к присутствовавшим при проведении обыска сотрудникам ФБР и сделал заявление, согласно которому Нейл Вудмен попросил его открыть сейф в кабинете директора и уничтожить хранившиеся там две визитки Стива Хомика. Стро сообразил, что просьба не имеет ничего общего с производственной необходимостью и поспешил рассказать об обращении арестованного представителям правоохранительных органов.

Стив Хомик после ареста 11 марта 1986 г.

Произошло кое-что интересное и во время обысков в Лас-Вегасе. Полицейские пришли в магазин «The tower of jewels» для того, чтобы осмотреть рабочее место Стива Хомика и предметы, к которым он имел доступ во время своих дежурств (шкафчик, рабочий стол). Понятно, что появление сотрудников полиции и ФБР с ордером потрясло сотрудников магазина как гром среди ясного неба. После окончания обыска — совершенно безрезультативного, кстати — с одним из агентов ФБР заговорил работник магазина Тимоти Кэтт. Это был профессиональный ювелир, который занимался как экспертной оценкой украшений, так и выполнял небольшие поручения клиентов, например, мог подогнать кольцо или браслет часов под нужный размер, запаять разорвавшуюся цепочку и т. п.

Тимоти Кэтт сделал заявление, из которого следовало, что Стивен Хомик во второй половине декабря 1985 г. обратился к нему с просьбой перебить клейма на ювелирных украшениях, т. е. фактически фальсифицировать производителя. Не совсем понятно, почему он обратился с такой весьма смелой просьбой к именно к Кэтту, вполне добропорядочному ювелиру, ни в чём плохом ранее не замеченном, возможно, Стивен знал о Тимоти нечто такое, что придавало ему уверенность в успехе замысла. Но вышла неувязка — рассматривая украшения, Кэтт узнал необычное кольцо с бриллиантом грушевидной формы. Ювелир был уверен, что видел это изделие в магазине и, подумав немного, припомнил, что это кольцо входило в состав тех украшений, что Бобби Джейн Типтон взяла для оценки. Тимоти без долгих рассуждений сказал Хомику, что кольцо кажется ему знакомым, на что последний отреагировал совершенно спокойно и тут же признался в убийстве Типтон. Кэтт по его уверению, был шокирован таким заявлением и испугался, что теперь Хомик убьёт и его самого. Этого, однако, не случилось — Стивен остался достаточно спокоен и лоялен, и хотя Кэтт отказался перебивать клейма на украшениях, сохранил с ним хорошие отношения.

История эта не до конца ясна, очень возможно, её официальная трактовка отличается от того, как события разворачивались на самом деле. Нельзя исключать того, что в действительности ювелир пообещал Хомику помощь в реализации замысла, правда ничего для этого не предпринял. Фактом является то, что Кэтт не переделывал взятые в доме Типтон украшения, но и в правоохранительные органы о случившемся не сообщил. В принципе, его действия можно было расценивать как сообщничество в форме недонесения о преступлении, но подобное обвинение никогда выдвинуто не было.

Власти договорились с Тимоти Кэттом, что тот будет свидетельствовать против Стивена Хомика в суде, а взамен получит иммунитет от преследования.

Стивен Хомик после ареста воспользовался правом не свидетельствовать против самого себя и остался верен этой линии поведения до конца. О его версии событий никто никогда ничего не узнал — Стивен молчал вплоть до собственной смерти. Переоценивать подобную манеру поведения во время следствия и суда особенно не следует, ничего умного в подобном молчании нет. Просто груз улик был настолько впечатляющ и неоспорим, что сказать в свою защиту Стивену Хомику было нечего.

В мае 1986 г. Майкл Домингез достиг официальной договорённости с Министерством юстиции США о признании своей вины в соучастии в 2 убийствах (Веры и Джеральда Вудмен) и подтвердил готовность свидетельствовать в местных и федеральных судах против братьев Хомик и Мэйджоя. Взамен Домингезу гарантировалось не выдвижение прокуратурой требования смертной казни; обвинение обещало ограничиться минимально возможными в таком случае 25 годами тюремного заключения. В конечном итоге Домингез получил приговор, согласно которому срок его тюремного заключения составлял «от 25 лет до пожизненного», тем самым возможность его освобождения из тюрьмы находилась в прямой зависимости от поведения Майкла в местах лишения свободы.

Ричард Хершбергер (Richard B. Hershberger), адвокат Мэйджоя, узнав об этой договорённости не сдержал эмоций и перед журналистами назвал Домингеза «лас-вегаским мародёром» («Las-Vegas marauder»), намекая тем самым на то, что мексиканец намеревается получить некие бонусы за счёт убитых им людей. Раздражение адвоката можно понять — свидетельство Домингеза намертво привязывало как его подзащитного, так и братьев Хомик с двойному убийству супругов Вудмен и практически лишало защиту всякого манёвра.

Затем в расследовании наступила длительная — почти в 3 года — пауза. Она была обусловлена тем, что следствие искало улики по сравнительно нетяжким эпизодам преступной деятельности Хомика и его подручных [а таковых эпизодов набралось много!]. Об угонах автомашин братьев Вудмен и обворовывании их квартир в этом очерке уже упоминалось, но эти преступления были отнюдь не единственными «услугами» Стивена Хомика состоятельным друзьям.

Выяснилось, что предприимчивый охранник поучаствовал и в иных проделках, в частности, по просьбе одного из своих дружков он поджёг дом на Гавайях, а по просьбе другого попытался совершить хищение с полицейского склада хранения улик (попытка, правда, оказалась неудачной). Стало также известно о пересылке Хомиком по почте взрывчатки, что явилось ещё одним федеральным преступлением в и без того немалом их списке.

В ходе продолжительного расследования удалось прояснить многие детали преступлений, остававшиеся до того неизвестными. Так, например, стало ясно, как связывались братья Вудмен с Стивеном Хомиком. Они не звонили ему ни с домашних, ни с рабочих телефонов, а пользовались для звонков уличными таксофонами. Все эти автоматы (общим числом 5 шт.) находились на удалении 500 м. от здания «Манчестер продактс». Поскольку братьям было лень менять мелочь для таксофона, они сообщали телефонному диспетчеру, что звонок будет произведен за счёт компании «Манчестер продактс» и действительно оплачивали все телефонные счета. Подобное поведение, однако, лишало конспиративную затею с таксофонами всякого смысла. Полицейские, изучая телефонные счета Стивена Хомика, очень быстро «вычислили» телефонные звонки, оплаченные со счетов «Манчестер продактс» и доказали таким образом факт существования продолжительной и устойчивой связи между Хомиком и братьями Вудмен. Тут только руки остаётся развести и констатировать, что перед нами очередной пример прямо-таки клинического идиотизма героев этой истории…

Поскольку преступления Стивена Хомика и его помощников совершались на территориях с различной юрисдикцией, было решено провести раздельные процессы в Калифорнии и Неваде.

В марте 1989 г. открылся суд в Лас-Вегасе, в числе обвиняемых фигурировали 11 человек, в т. ч. жена и сестра Стивена Гомика. Один из обвиняемых — Уилльям Гомик, третий из братьев — находился в бегах. Также на процессе присутствовали в качестве подсудимых Нейл и Стюарт Вудмены.

В марте 1989 года средства массовой информации внимательно следили за началом уголовного процесса над преступной группой «Хомик — братья Вудмен». Заголовок сообщения от 18 марта, распространенного по каналам информационного агентства UPI, гласил: «11 человек обвиняются в изощренном убийстве по предварительному сговору».

Последние категорически отрицали обвинение в организации убийства родителей. Домингес давал показания в качестве свидетеля обвинения, а Роберт Хомик признал своё соучастие в хищении автомашин, «украденных» его братом у Нейла и Стюарта Вудменов, посчитав за благо признать наименьшее из зол. Согласно признательным показаниям Роберта, он перегнал автомашины из Калифорнии в Неваду и там уничтожил, столкнув в пропасть.

Через год, т. е. в марте 1990 г., опасаясь неизбежного суда в Калифорнии, которому предстояло рассмотреть обвинения в убийстве Веры и Джерри Вудмен по существу, Стюарт Вудмен решился на сделку с правосудием. В обмен на сохранение ему жизни, он согласился дать показания против старшего брата Нейла и братьев Хомик. В своих предельно откровенных показаниях, Стюарт рассказал о деталях, которые всё ещё оставались не полностью ясны следственным органам. Так, например, он объяснил почему была убита его мать. До того момента все — и следователи, и родственники — считали, что убийство Веры было совершено либо по ошибке, либо вынужденно, из-за того, что преступник боялся быть опознан выжившим свидетелем. На самом деле правда оказалась намного неожиданнее.

Стюарт признал, что существовал особый «заказ» убить мать и Стив Хомик, стреляя в женщину, выполнял данное ему поручение. Сыновья не простили матери того, что она во время конфликта вокруг «Манчестер продактс» стала не на их сторону, а поддержала мужа. Имелись у сыновей и обиды так сказать личного свойства, звучавшие просто нелепо (например, Стюарт не смог простить матери её смех, когда после свадьбы признался ей в том, что жить холостяками в квартире Нейла братьям гораздо интереснее и веселее, чем с жёнами).

Стюарт Вудмен даёт признательные показания комиссии Министерства юстиции США (кадр из видеозаписи, сделанной в марте 1990 г.).

Кроме того, Стюарт объяснил ещё один важный момент, который обвинение не могло никак выяснить — он рассказал, откуда братья узнали о месте проведения Йом-кипур в сентябре 1984 г. Дело в том, что в тому моменту их отношения с родителями испортились настолько, что никто из них не мог прямо спросить у отца или матери, где они планируют праздновать Йом-кипур? Все родственники убитых категорически отрицали, что сообщали братьям место праздника, поскольку отношения между сыновьями и родителями были столь плохи, что не могло быть и речи об их встрече за общим столом. Братья чувствовали отношение родни и лишних вопросов не задавали. Они прекрасно понимали, что их любопытство сразу вызвало бы подозрения, поскольку никто ничего хорошего от Нейла и Стюарта уже не ожидал. Между тем, для организации слежки за родителями и собственного alibi братьям важно было узнать куда же именно поедут родители.

Некоторое время они ломали голову над этой задачей, не зная, как к ней подступиться, пока наконец 22 сентября Стюарт не позвонил под благовидным предлогом двоюродной тётке Сибил Майкельсон, в разговоре с которой как бы между прочим осведомился, где в этом году родственники будут отмечать праздник? Услышав нужный ответ, он продолжил разговор как ни в чём ни бывало. Едва положив телефонную трубку, он тут же позвонил Стиву Хомику и сообщил полученную информацию. Сообщение Стюарта было проверено по архиву телефонной компании, в результате чего были обнаружены записи о трёх звонках — Хомику, затем Сибил Майкельсон, а потом снова Стиву Хомику — сделанных с одного и того же телефонного номера на протяжении буквально 2-х минут.

Видеозапись показаний Стюарта Вудмена, растянувшихся более чем на четыре часа, явилась настоящей «бомбой» под защиту Нейла. В итоге Стюарт был в упрощенном порядке приговорён к пожизненному заключению в тюрьме и стал «играть» за команду обвинения.

В 1991 г. федеральный суд в Лас-Вегасе приступил к рассмотрению обвинений братьев Хомик и Нейла Вудмена в рэкете (убийства не являлись предметом его рассмотрения). На этом суде Стюарт давал показания в качестве свидетеля обвинения, как, впрочем, и Майкл Домингез. Этот суд приговорил обвиняемых к пожизненному заключению, но его решение в дальнейшем было опротестовано в Апелляционном суде, который, в конечном итоге, оставил этот приговор в силе.

Наконец, в марте 1992 г. начался суд в Лос-Анджелесе, на котором рассматривались обвинения братьев Хомик и Нейла Вудмена в убийстве Веры и Джеральда Вудмен. Стив Хомик от дачи показаний в очередной раз отказался, а Нейл, наоборот, защищался деятельно и весьма многословно. Фактически, прямых улик против него не существовало, имелись лишь показания младшего брата, да ряд косвенных улик, которые можно было трактовать как совпадения, ошибочные действия или субъективные оценки стороны обвинения.

В своей защите Нейл исходил из того, что Стюарт договаривался со Стивом Хомиком об убийстве родителей без его — Нейла — ведома и если бы только старший брат узнал о таких планах, то моментально бы их расстроил. Нейлу вовсю подыгрывали его жена и дети, являвшиеся в зал суда, размахивавшие руками и кричавшие отцу слова поддержки во время перерывов и после окончания заседаний. В октябре 1992 г. суд приговорил братьев Хомик к смертной казни, а вот в отношении Нейла Вудмена мнения присяжных разделились: из 12 членов жюри 5 решили, что Нейл невиновен в инкриминируемых ему деяниях и Стюарт его попросту оговаривает.

Стив Хомик со своими адвокатами на судебном процессе 1992 года. Хорошо заметно, как сказались на нём шесть лет пребывания в заключении. Стиву пришлось пройти через целую вереницу судебных процессов; за полтора десятилетия своих развлечений на свободе он натворил столько, что потребовались по меньшей мере семь судов различных юрисдикций, чтобы более или менее воздать ему по заслугам.

Судебная тяжба зашла на очередной круг, поскольку обвинение считало недопустимым, чтобы Стюарт — менее инициативный и во всём зависимый от старшего брата — оставался с клеймом «заказчика двойного убийства», а его старший брат отделался испугом и формально считался невиновным. Из окружного суда дело было передано на рассмотрение федерального, поскольку группа Хомика действовала на территории Невады, Калифорнии и Гавайев, при этом Вудмены для обеспечения собственного alibi неоднократно выезжали на территорию Невады. Такого рода преступная модель относилась к федеральным преступлениям и потому было принято решение рассмотреть убийство Веры и Джеральда Вудмен в новом суде. В ноябре 1995 г. — т. е. спустя уже 9 лет со времени ареста! — обвинение Нейла Вудмена в организации убийства родителей было рассмотрено в федеральном суде Лос-Анджелеса и старший из братьев Вудмен получил-таки свой смертный приговор.

Стюард Вудмен скончался 29 сентября 2014 г. в больнице, куда его доставили с подозрением на инфаркт. К тому времени он страдал от сахарного диабета и вызванных им многочисленных осложнений, его мучили одышка и избыточный вес.

Стив Хомик — смертник в тюрьме «Сент-Квентин». Фотография 2007 г.

Стивен Хомик умер в тюрьме «Сент-Квентин» 5 ноября 2014 г., проведя в заключении 28 лет и 8 месяцев. Смертной казни он так и не дождался, сейчас в Калифорнии суды хотя и выносят смертные приговоры, но их исполнение сильно отстаёт от темпов работы судов. Иногда даже говорят, что казни оказались под неофициальным мораторием [хотя сие не совсем верно]. Как свидетельствует статистика последних двух десятилетий, в Калифорнии из осредненных 8 смертников умирает на электрическом стуле только 1, ещё 2 успевают покончить жизнь самоубийством, а остальные 5 — умирают естественной смертью.

Компания «Манчестер продактс», явившаяся для семьи Вудмен настоящим яблоком раздора, функционирует до сих пор по тому же самому адресу, что и сорок лет назад: Лос-Анджелес, Прейри стрит, строение № 20401 (20401, Prairie str., St.Chatsworth, LA), только теперь она не имеет никакого отношения к Вудменам. Буквально на третий день с момента ареста братьев — т. е. 14 марта 1986 г. — на бизнес был наложен арест банком, кредитовавшим Нейла и Стюарта. Оказалось, что на протяжении ряда лет отчётность «Манчестер продактс» систематически фальсифицировалась, громадные суммы наличности попросту изымались братьями из оборота и никак не отражались в финансовых документах, а потому компания оказалась в долгах, как в шелках. Предприятие, однако, потенциально было очень прибыльным, поэтому после проведения санации под внешним управлением, оно было продано новым владельцам и продолжило работу.

В ельцинской России 1990-х годов прокатился вал заказных убийств, во всём напоминавших то, что описано в настоящем очерке. Хитромудрые «бизнесмены» обращались к «решалам» разной степени дебильности и глупости с просьбами «убрать» несговорчивых компаньонов и конкурентов. «Бизнесменам» казалось, что они действуют тонко и продуманно и наличие alibi избавит их от всех проблем с Законом, тем более, что «решалы» авторитетно заявляли, что всё сделают как надо и никто не заподозрит заказчика. То, что «уши» заказчика убийства при взгляде со стороны заметны, как тарантул на белоснежной скатерти, и мотив преступления уверенно определяется уже в первые часы расследования, им в голову не приходило — эти люди считали себя умнее всех и подобные заблуждения в конечном итоге приносили им горькое разочарование. Неслучайно именно в те годы в голове какого-то разоблаченного «заказчика» убийства и родились золотые слова, ставшие вскоре пословицей: хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам!

История, приключившаяся с Вудменами удручает — это горькая сатира на человеческие глупость, неуживчивость и самонадеянность. Каждая из сторон семейного конфликта словно бы умышленно затягивала «гордиев узел» проблем, никто из членов семьи не хотел услышать и понять родного ему человека, никто не хотел проявить даже минимум уважения оппоненту и готовность понять его интересы… а уж о добрых родственных чувствах тут и говорить не приходится! Глупое упорство проявили обе стороны, но, как известно, в споре двух дураков умнее всё-таки тот, кто останавливается первым. В случае же Вудменов, тот, кто считал себя умнее, не только не остановился, но решил довести конфликт до крайнего обострения и нанял киллера.

Если бы этот киллер оказался профессионалом из рядов организованной преступности, то замысел мог бы сработать. Дело в том, что профессиональные преступники, имеющие немалый опыт тюремных отсидок, хорошо представляют приёмы и тактику оперативной и следственной работы. Другими словами, они понимают, как будет рассуждать следователь и как оперативник станет его — преступника — искать. Кроме того, профессиональные преступники достаточно хорошо представляют работу криминалистов — и не потому, что читают учебники, а потому, что им рассказывают об этом сокамерники. Да и в суде они слушают выступления экспертов и накрепко запоминают услышанное. Профессиональный убийца знает, что после выстрела обязательно надо избавиться от оружия, уничтожить обувь (а ещё лучше всю верхнюю одежду) и тщательно вымыть руки. Он ничего не знает о технологии обнаружении следов крови или ружейного масла на одежде, но зазубрил на всю оставшуюся жизнь, что всю верхнюю одежду надо уничтожить… Эти аксиоматичные истины зачастую спасают убийцам жизни и избавляют от тюрьмы.

Но придурок Стив Хомик был не из тех, кто прошёл «тюремные университеты». Впрочем, «полицейских университетов» он не прошёл тоже. Хотя будущий убийца и поработал в полиции, этого явно не хватило для получения необходимых знаний и опыта. Он так и не понял азов криминалистики и никогда не следил за новациями в этой области, зато всегда и везде рассказывал о том, какой он профессионал в разрешении чужих проблем. Только деньги заносите и он разрешит все ваши деликатные проблемы! Придурку не хватило ума даже на то, чтобы уничтожить пистолеты, которыми он убивал Бооби Джейн Типтон, Мэри Баллок и Джеймса Майерса, а ведь это глупость непростительная! Стив сохранил болторез, которым разрезал цепь на окне в гараже, в котором были убиты Вера и Джерри Вудмен — а это такой прокол, который вообще ни в какие ворота не лезет! Этому болторезу цена-то всего полушка в базарный день, так на чём же экономил Гомик? На собственной свободе? О чём он вообще думал? Цепь забрал с собою, а разрезанное звено оставил — это что же за профессионал такой?

Неудивительно, что в конечном итоге всё получилось складно и логично. Автор имею в виду то, что дураки нашли друг друга — братья Хомики и братья Вудмены замутили прекрасную, как им казалось, бизнес-идею, в результате которой все уехали в тюрьму без возврата.

Туда им, мудрецам, и дорога…

Аминь!

Персональная бактериологическая война доктора Хайда

Люди догадались убивать себе подобных посредством заразных болезней очень давно — ещё до того, как поняли причины возникновения и способы передачи этих самых болезней. Уже в древнейшей истории мы находим примеры использования разлагающихся трупов домашних животных в качестве очагов подобных заболеваний — их забрасывали при помощи осадной техники за стены осажденных городов в надежде вызвать эпидемию. В новейшей истории мы также находим яркие примеры ведения бактериологической войны разной степени достоверности. О том, что заразные болезни, прежде всего оспа, косили коренное население Африки и обеих Америк хорошо известно, хотя вопрос об умышленности заражения представляется спорным. Все знают об одеялах, взятых из чумных бараков и проданных индейцам американскими поселенцами. Но кто продавал, когда и каким именно индейцам в разных источниках сообщается по-разному, отчего вся эта история приобретает оттенок глуповатой городской легенды.

Некоторые рассказы о применении бактериологического оружия отдают откровенным бредом сумасшедшего. Яркий тому пример связан с историей мифического мятежа генерала-лейтенанта царской армии князя Ухтомского, якобы имевшего место в 1921 г. после разгрома армии Врангеля в Крыму. Согласно официальной версии тех событий, белогвардейские заговорщики в ожидании десанта бежавшей армии решили развернуть на юге России бактериологическую войну, для чего выловленную в Дону рыбу недосаливали, транспортировали баржами в верховья реки и там сбрасывали в воду. Дохлая рыба должна была спровоцировать заразную эпидемию по течению реки. История этой «бактериологической атаки» потрясла воображение современников до такой степени, что сталинский маршал Будённый написал о ней в своих мемуарах что называется на голубом глазу. Бессмысленность и неэффективность подобной «бактериологической атаки» не смутила ни будущего маршала, ни малограмотных чекистов, всерьёз обвинивших князя Ухтомского в попытке устроить массовый мор населения молодой Советской республики.

Ещё раз повторю, историй таких много, причём, связанных с событиями в разных частях света. Но в их числе совершеннейшим особняком стоят предания о злонамеренных докторах, использующих болезни в разного рода недобросовестных целях, прежде всего, для личного обогащения. Со времён Средневековья можно видеть вереницу подобных преданий как в странах Европы, так и в России. Потрясшие Российскую империю в 1830 г. холерные бунты не в последнюю очередь подогревались слухами о «немецких докторах, губящих народ». Врачи оказались в числе наиболее пострадавшей от бунтов прослойки общества. Что интересно, россказни о «врачах-душегубах», умышленно разносивших инфекцию по долам и весям Империи, поддерживались умышленно выходцами из Княжества Польского, где в то время как раз поднялось восстание. Гонцов из Польши, распространявших бредовые и панические слухи ловили и судили, фамилии некоторых из них известны.

По прошествии многих десятилетий, даже через два поколения жителей России, недоверие к врачам среди малообразованного населения сохранялось. Прекрасную иллюстрацию этого народного страха можно найти в «Записках врача» Вересаева, который, будучи врачом, писал о том, чему был свидетелем и с чем сталкивался сам.

Феномен недоверия общественности медицинским знаниям вообще и врачам в частности чрезвычайно интересен сам по себе и вдвойне заслуживает внимания в контексте современной «антипрививочной агитации», развернувшейся на фоне пандемии covid-19. «Антиваксеры» в своей пропаганде взывают к самой дремучей, самой дикой разновидности человеческой ненависти — ненависти к образованию.

Но если отвлечься от абстрактных рассуждений и задаться вопросом: «известны ли в истории случаи умышленных бактериологических атак, предпринятых врачами?», то ответ следует дать безусловно положительный. Хороший пример подобной атаки описан в очерке «Коричневый порошок белого цвета», который посвящён расследованию ФБР США случаев рассылки спор сибирской язвы осенью 2001 г.[4] Кто-то может сказать, что микробиолог Брюс Айвинс, устроивший рассылку спор смертоносной болезни по почте, не является врачом и клятвы Гиппократа не давал — и данное замечание будет отчасти справедливо! — но такое возражение не отменяет справедливости всего, отмеченного выше.

История судебной медицины и уголовного сыска знает примеры злонамеренное применение болезнетворных бактерий. Хотя такие случаи кажутся весьма экзотичными и сейчас мало кому известны, тем не менее, они заслуживают того, чтобы о них помнили.

1 октября 1909 г. Джеймс Мосс Хантон (James Moss Hunton), полковник в отставке, банкир, а кроме того, ближайший друг и советник Томаса Своупа, одного из богатейших предпринимателей на Среднем Западе США, стал жертвой того, что окружающие приняли за апоплексический удар (кровоизлияние в мозг). Хантон в тот момент находился в резиденции Своупа в городе Индепенденсе (Independence), восточном пригороде города Канзас-ситу. Резиденция располагалась на участке земли площадью 19 акров и представляла собой роскошное 3-этажное здание из 26 просторных комнат, с большой террасой, подвалом и чердаком, и внешне походило на английский замок. В резиденции проживали многочисленные родственники Томаса Своупа — хотя и не все — в своём месте мы особо остановимся на описании членов этого весьма обширного семейства и их специфических отношениях.

В то время, когда Хантону стало плохо, в доме находилось довольно много людей, поэтому Джеймсу моментально оказали помощь. Его уложили на диван и немедленно послали за семейным врачом Джорджем Твайманом (George Twyman), также был приглашён доктор Беннетт Кларк Хайд (Bennett Clark Hyde). Последний являлся в каком-то смысле родственником богатого семейства — он был женат на Франсис Своуп (Francis Swope), племяннице миллионера, и потому считался своим человеком. Хайд имел заслуженную репутацию компетентного медика и Своупы все назначения лечащего врача обычно сверяли с его мнением — если мистер Хайд одобрял, то лечение признавалось безусловно правильным.

Беннет прибыл очень быстро, благо проживал неподалёку, и к тому моменту, когда появился доктор Твайман, первый диагноз уже был готов: апоплексический удар. Твайман прибыл не один, его сопровождала медсестра Перл Келлар (Pearl Kellar). Хайд на правах специалиста, уже разобравшегося в ситуации, сообщил прибывшим свой диагноз и рекомендовал безотлагательно провести кровопускание, дабы остановить увеличение кровотечения в мозгу. Твайман вроде бы колебался, картина случившегося не была ему до конца ясна и он не успел лично осмотреть больного.

Но поддавшись эмоциональному воздействию Хайда, прибывший к больному лечащий врач согласился с тем, что кровопускание сделать можно — оно не повредит в любом случае, хоть инфаркт, хоть инсульт, а кровь пускать надо! Но что интересно, кровопускание согласился сделать сам Беннет Хайд, а не лечащий врач, которому, казалось бы, по самому его статусу надлежало осуществлять такие манипуляции.

С этого момента настоящая криминальная история и началась! Бросая ретроперспективный взгляд, можно сказать, что если бы ланцет взял в руки Твайман, то и сюжета этого никогда бы не получилось. Но за ланцет взялся доктор Хайд… Причём под внимательными взглядами двух свидетелей — этот момент важен и в своём месте сия деталь заиграет неожиданными красками.

Разрез на внутренней стороне левого предплечья Джеймса Хантона был сделан слишком протяженным и глубоким, что вызвало обильное кровотечение. Твайман, рассказывая впоследствии об увиденном, склонялся к той мысли, что мистер Хайд допустил банальную врачебную ошибку, которая свойственна специалистам с недостаточной практикой. Вместо того, чтобы сделать надрез «рукой с мягким запястьем», он чрезмерно жёстко зафиксировал инструмент в результате чего острое лезвие слишком глубоко вошло в плоть. Сам Хайд ошибку отрицал и настаивал на том, что умышленно произвёл протяженный разрез, дабы гарантировать «значительное кровотечение», ибо положение больного было опасно и надо было пустить как можно больше крови.

Сложно сказать, была ли в действительности допущена ошибка или нет, но кровотечение получилось весьма обильным. Хайд испытал явное затруднение с остановкой крови — он никому ничего не сказал, но Твайман и Келлар впоследствии в один голос утверждали, что тот несомненно заволновался и заметно вспотел. Он последовательно сменил несколько повязок, затягивая их всё туже и туже, кровотечение они не останавливали. Больной потерял очень много крови — в своём месте нам придётся коснуться обсуждения величины кровопотери [сейчас не будем нарушать хронологию повествования] — но все наблюдавшие за манипуляциями Хайда сошлись в том, что проведенная процедура привела к аномально большому обескровливанию.

Хайд, кстати, с этим не спорил — он лишь попытался представить дело так, словно именно эту цель и преследовал. А вот доктор Твайман и медсестра Келлар считали, что Хайд сплоховал.

Итак, Джеймсу Хантону пустили кровь. Затем кое-как её остановили и не прошло четверти часа, как сидевшая подле дивана Перл Келлар сообщила, что больной скончался. Сложно сказать отчего — то ли от апоплексического удара, то ли от проведенного лечения…

Такого поворота не ждал никто! В последние дни Джеймс Хантон постоянно встречался с Томасом Своупом, они обсуждали важные решения, связанные с имуществом последнего и распоряжениями на случай смерти миллионера. Своуп хотел изменить завещание и постоянно советовался с Хантоном. И тут такое…

Чтобы читатель лучше понимал скрытую подоплеку последовавших событий и их неявную причинно-следственную связь, нам в этом месте совершенно необходимо сделать отступление, связанное с происхождением семейства Своупов и источником их богатства. Ниже будет много имён, фамилий и дат — эти подробности могут показаться кому-то избыточными, но в них важно хорошенько разобраться, поскольку без всех этих деталей читатель рискует запутаться в последующих хитросплетениях сюжета. Автор не хочет, чтобы читатель уподобился профессору Преображенскому из экранизации «Собачьего сердца» с его бессмертным: «Я не понял, кто на ком стоял?»

Родословная Своупов известна довольно хорошо, поскольку на протяжении нескольких поколений их предки жили на территории сначала английских колоний в Америке, а затем территории США, соответственно в местных церковных книгах оставались записи о рождениях, свадьбах и смертях их предков. Благодаря этому обстоятельству все линии родства можно было чётко проследить — данная деталь важна и в своём месте станет ясно почему. Родоначальником рода по мнению самих Своупов, являлся преподобный Бенедикт Своуп, проживавший в середине XVIII столетия районе Йорк, в колонии Пенсильвания. По-видимому, он являлся странствующим проповедником, переезжал с места на место и кормился тем, что люди подадут. В первой половине 1770-х гг. он проповедовал в окрестностях Балтимора, а в 1774 г. перебрался в Кентукки, где в конечном итоге и обосновался в округе Линкольн.

Бенедикт Своуп явился отцом Якоба, родившегося в 1767 г., прожившего 80 лет и ставшего отцом 9 детей. Старший из его детей — Джон Бриветт Своуп (John Brevett Swope) — стал отцом Томаса Своупа, родившегося 15 июня 1789 г. Томас женился на девушке Фрэнсис Хантон (Francis A. Hunton) и дети, рожденные в этом браке, получили двойную фамилию Хантон-Своуп [на английском эта фамилия пишется без дефиса, но мы для удобства восприятия будет ставить дефис, показывая тем самым, что это единая фамилия, и Хантон — не второе имя].

В браке Томаса Своупа и Фрэнсис Хантон были рождены 7 детей, старший из которых получил имя отца — Томас.

Он-то и будет нас особенно интересовать.

По меткому замечанию одного из американских журналистов, жизнь Томаса Хантона-Своупа — это история о том, как человек вылез из сапог, сделанных из воловьей шкуры, и однажды обнаружил свои ноги в лакированных туфлях. Метафора эта показалась автору исключительно точной и не привести её здесь было бы ошибкой.

Родился Томас 21 октября 1827 года, закончил колледж, а затем школу права при Йельском университете. Томаса не интересовала стезя практикующего юриста, но учился он добросовестно и полученные в школе права знания очень помогли ему в жизни. Вообще же, насколько можно судить по дошедшей до нас информации, Томас являлся «книжным червем», человеком, любящим чтение и уединение, из числа тех, кто может долго рассматривать таблицы и бесконечно рассуждать о метафизике Аристотеля или государстве Платона. Он никогда не был женат и не имел детей, ничего неизвестно о его загулах, мимолётных связях и т. п., по-видимому, Томас был чужд того, что обозначается эвфемизмом «плотские утехи». Деловые интересы Томаса лежали в области сделок с недвижимостью.

Молодой риэлтор быстро усвоил основные секреты профессии — для спекуляции надо приобретать земли у воды, с богатыми минеральными ресурсами, желательно углём или железной рудой, а также земли, через которые могут быть проложены железные дороги, либо такие участки, которые находятся у границ быстро растущих поселений. Если удачно вложиться в землю, то заработать можно фантастические деньги. В истории США известны случаи, когда стоимость земли за 10 лет вырастала в 9 раз [подобный лавинообразный рост отмечался, например, в 1880-1890-х гг. в штате Вашингтон на Тихоокеанском побережьи страны].

В 1855 г. Хантон-Своуп приехал в Сент-Луис, город, являвшийся тогда воротами на Средний Запад. Город стремительно рос, за 30 лет [с 1840 г. по 1870 г.] его население выросло более чем в 8 раз! Томас провёл несколько удачных сделок с недвижимостью, но быстро понял, что наилучший момент для спекуляции упущен — самые сладкие сливки сняли те, кто приобретал землю ранее.

В 1857 г. Томас переехал на 360 км. западнее — в город Канзас-сити, находившийся на западной границе штата Миссури. Городской статус это поселение получило лишь 4 годами ранее. Канзас-сити активно рос, в повестке дня стояла постройка железной дороги, с приходом которой должен был начаться настоящий бум.

Хантон-Своуп принялся скупать землю как в черте города, так и у фермеров за его пределами. Кроме того, он за очень небольшие деньги приобрёл землю у индейского племени, жившего вдоль реки Миссури. Согласно городской легенде, молодой Томас закрутил роман с молодой индианкой, дочерью вождя племени. Любовница способствовала совершению сделки, уговорив отца принять предложение бледнолицего любовника. После того, как земля перешла к Томасу, тот бросил любовницу и был ею проклят. Отсутствие у Томаса детей явилось якобы следствием наложенного на него проклятия. История, конечно же, малодостоверна, но факт состоит в том, что в течение ряда лет Хантон-Своуп приобрёл столько земли, что стал крупнейшим её владельцем как в самом Канзас-сити, так и его окрестностях.

Город рос и развивался, фактически Канзас-сити не знал больших спадов на протяжении столетия, вплоть до 1960-х гг., даже Великая депрессия обошла его стороной. Растущему городу нужны были земли, а они были у Томаса! В течение десятилетия Хантон-Своуп стал очень богат, но чуждый плотских развлечений и удовольствий, он деньги не потратил, а вложил в скупку новых территорий, расположенных дальше от города. И вновь не прогадал — от Канзас-сити во все стороны потянулись железные дороги, а под их строительство тоже требовалась земля! И дальновидный предприниматель продавал купленные недавно территории с фантастическим повышающим коэффициентом — 300 %, 400 %, порой даже более.

Томас Хантон-Своуп никогда не служил в армии, но получил прозвище Полковник. Это было своеобразное признание его стратегического мышления и безусловного лидерского таланта. Хантон-Своуп стал заметным и влиятельным в Канзасе человеком и произошло это вовсе не потому, что он всех подкупил [хотя без этого явно не обходилось], а по причине чисто экономической — крупнейший землевладелец являлся крупнейшим плательщиком налога на недвижимое имущество. Он знал всех членов правительства города, округа и штата, местных парламентариев, судей, шерифов и руководителей полицейских ведомств. Полковник мог помочь с финансированием избирательной компании, привлечь местную прессу, мог поддержать чью-то репутацию, а мог — обрушить. Чиновники и выборные должностные лица приходили и уходили, а Полковник оставался на месте и только богател с каждым годом.

В 1877 г. в Канзас-сити приехал младший брат Полковника — Логан Оливер Своуп. Хотя разница в возрасте между братьями была довольно велика [почти 20 лет], Томас принял родственника очень тепло. Полковник, судя по всему, вообще был человеком душевным и щедрым, чуть ниже мы остановимся на этой его черте особо. Томас помог Логану освоиться на новом месте и последний быстро сколотил собственное состояние, разумеется, при всемерной поддержке старшего брата.

Томас Хантон-Своуп, он же Полковник Своуп, богатейший человек в штате Миссури, один из крупнейших землевладельцев, никогда не занимавший никаких должностей, но ставший одним из самых влиятельных предпринимателей на Среднем Западе.

Логан женился на местной уроженке Маргарет Крисман (Margaret Chrisman), которая была на 8 лет его младше. Маргарет, чьё имя в кругу близких сокращалось до «Мэгги», не отказалась от своей девичьей фамилии, а добавила к ней фамилию мужа [и стала Маргарет Крисман-Своуп]. В счастливом браке родилось несколько красивых и здоровых детей — в 1878 г. мальчик Уилльям (William Chrisman Swope), в 1879 г. девочка Франсис (Frances Hunton Swope), в 1882 г. ещё один мальчик — Томас (Thomas), после этого рождались девочки — в 1886 г. Люси Ли (Lucy Lee), в 1888 г. Маргарет (Margaret) и в 1896 г. — Сара (Sarah). Семья пережила две трагедии, причём очень символические — два мальчика, названные в честь отца, умерли в младенчестве. Первый раз это случилось в 1885 г., а второй — в 1890 г. Смерть малышей в каком-то смысле предвосхитила ранний уход из жизни самого Логана Оливера Своупа.

В 1880 г. на своём участке земли размером 19 акров, примыкавшем к Саус-Плезант стрит (South Pleasant street), Логан возвёл роскошную резиденцию, напоминавшую английский замок. В 3-этажном особняке был оборудован лифт, имелась просторная танцевальная комната, гостиные с каминами, библиотека — в общей сложности 26 роскошно обставленных комнат [кроме них имелись и технические помещения — прачечная, котельная и пр.].

Резиденция Логана Оливера Своупа на Саус-Плезант стрит, в которой тот проживал вместе со своей семьёй. Примечательно, что в то самое время, когда Логан жил в роскошном особняке и разъезжал по городу в собственном экипаже, его старший брат размещался в куда более скромной 4-комнатной квартире и пользовался трамваем.

Логан с растущей семьёй жил в этом прекрасном особняке, а его старший брат довольствовался съёмными квартирами. Полковник так никогда и не обзавёлся собственным экипажем для выездов и не приобрёл автомашину, он катался на трамваях и абсолютно ничем не выделялся из толпы. Лишь в самом конце XIX он построил сравнительно небольшой и скромный для его статуса 6-комнатый дом, в котором жил тихо и одиноко.

В 1893 г. в Канзас-сити поднялась кампания по облагораживанию городской среды, создание парков и бульваров. Хантон-Своуп выступил против подобных нововведений, заявляя, что предлагаемые мероприятия ухудшат транспортную доступность городских районов и будут препятствовать прогрессу. За свою позицию Томас был назван «псевдо-прогрессистом», в газетах и во время политических собраний Полковника стали именовать богатым бездельником, препятствующим развитию города. На протяжении 3 лет Томас пытался противостоять принятию концепции развития городской среды, но затем резко переменил мнение. Причиной послужило изменение в налоговом законодательстве штата, в результате которого владеть пустующей землёй стало попросту невыгодно. Гораздо более доходной стала другая схема — передача земли в длительную аренду под застройку с правом её последующего выкупа владельцем здания.

Понимая, что у него во владении очень много пустующей земли, которую невозможно быстро продать, а платить большой налог за владение ею попросту глупо, Полковник решился на неожиданный и очень эффектный шаг. Он подарил огромную территорию [суммарной площадью 1334 акра!] городу Канзас-сити с условием обустройства на этой земле общедоступного городского парка. Не продавая землю по частям, а избавляясь от неё сразу посредством дарения, Полковник избежал самого неблагоприятного для себя развития событий, а именно — обрушение рынка недвижимости в штате. Стоимость земли и её аренда остались высокими и даже продолжили рост, принося Томасу новые доходы.

Последствия хорошо продуманного шага превзошли все ожидания! Человек, которого ещё вчера все называли не иначе как «миссурийским Гобсеком», сделался всеобщим любимцем. Парк получил в качестве названия фамилию Своупа и носит её, кстати, до сих пор. Впрочем, учитывая нынешнюю тягу американцев к борьбе со следами проклятого прошлого, возможно, парк Своупа недолго будет оставаться парком именно Своупа.

Логан Оливер Своуп, младший брат «полковника» Хантона-Своупа, владелец особняка на Плезант-стрит, скончался в 1900 г. в возрасте 53 лет.

На открытие парка, состоявшемся в 1896 г., явилось около 18 тыс. жителей Канзас-сити и Полковник оказался настоящим героем дня, точнее даже, года. Хотя, повторим это ещё раз, альтруизм миллионера переоценивать, конечно же, не следует — для Томаса Хантона-Своупа дарение пустующей земли явилось хорошо просчитанным избавлением от пассивов.

23 февраля 1900 г. Логан Своуп скончался, не дожив всего 4 дня до своего 53-летия. Чуть выше мы упоминали, что два его сына, нареченные в честь отца «Логанами Оливерами», скончались в малолетстве, что, согласитесь, наводит на некоторые размышления о «персте Господа Бога». Мы вряд ли можем сейчас судить о том, на что именно указывал «перст Господа Бога», но трудно отрицать наличие в повторяющихся смертях людей с одним именем некоего мрачного символизма.

После смерти Логана роль Джеймса Мосса Хантона, двоюродного брата Полковника и его советника, ещё более выросла. Джеймс стал ближайшим товарищем Томаса, его правой рукой, человеком, с которым миллионер обсуждал все свои дела и планы. Но объективности ради следует сказать, что Джеймс был отнюдь не единственным человеком, кто настойчиво боролся за внимание «хозяина Канзас-сити» и его симпатию. Другим советником Томаса являлся Джон Пакстон (John M. Paxton), юрист, выбранный Полковником в душеприказчики.

Имелся, впрочем, и ещё один персонаж, также искренне заинтересованный в благоволении Полковника. Речь идёт о «Мэгги», то бишь Маргарет Крисман-Своуп, вдове Логана. Автор далёк от каких-либо намёков на кровосмесительные отношения или нечто иное сексуально-порочное, речь идёт совсем о другом! «Мэгги», мать большого семейства, прекрасно понимала, что перед Полковником стоит задача здраво распорядиться своим огромным имуществом и денежными сбережениями. Томас поддерживал даже дальних родственников, но ведь чем больше он раздаст «дальним», тем меньше останется «ближним», не так ли? Между тем дети Логана, младшего брата, были совсем рядом — вот они, на Саус-Плезант стрит, не надо помогать кому-то там вдали, помоги тем, кто рядом!

Маргарет «Мэгги» Крисман Своуп, вдова Логана Оливера Своупа. На этой фотографии из газеты 1910 г. «Мэгги» всего 55 лет, но выглядит она старше. Не кажется ли вам, что за горделивой осанкой угадывается апломб и самодовольство? Или это всего лишь предвзятость репортёра, подобравшего подходящий снимок?

«Мэгги» после смерти мужа деятельно включилась в борьбу за влияние на Полковника. Она предложила ему переселиться в особняк Логана, мотивируя это тем, что присутствие многочисленной молодёжи будет полезно для Томаса. А последнему — секундочку! — в начале XX столетия было уже далеко за 70, для мужчин того времени это был уже очень почтенный возраст. Томас поначалу от подобных предложений отказывался, всё-таки всю свою жизнь он прожил бобылём и на старости лет менять привычки представлялось ему делом тяжёлым и ненужным, но Маргарет уговорила-таки деверя и в 1903 г. Полковник переехал на постоянное жительство в резиденцию Логана Своупа.

И на тот момент времени, с которого начинается настоящее повествование — то есть 1 октября 1909 г. — Томас Хантон-Своуп продолжал жить в бывшем доме брата. Должно быть он не пожалел о переезде, поскольку вся жизнь обитателей дома крутилась вокруг него. Состояние Полковника на конец 1909 г. оценивалось приблизительно в 3–3,5 млн.$ — в ценах сегодняшнего дня это что-то около 120–350 млн.$[5]. Разброс, как видим, довольно велик, но даже нижняя его граница весьма красноречиво свидетельствует об огромности наследства.

Понятно, что племянникам и племянницам было за что бороться! Девочки устраивали домашние концерты, на которых играли на музыкальных инструментах и пели дядюшке всё, что тот хотел — от церковных гимнов, до легкомысленных песенок из репертуаров варьете. Мальчики же декламировали стихи и, зная, что дядюшка любит читать книги, обсуждали с ним прочитанное. Литературные интересы Крисманов-Своупов в основном касались книг по истории древнего мира и христианства — и то, и другое Полковнику нравилось и его отношения с потенциальными наследниками были устойчиво-хорошими. Так что тактика «Мэгги» в целом достигла цели, но…

Всё правильно, в криминальных историях всегда есть место для хитрого «но»! Отношения с матерью старшей из дочерей — Франсис — в какой-то момент оказались сильно испорчены и сложно сказать по чьей вине. По-видимому, «Мэгги» была женщиной высокодоминантной и склонной командовать, её старшая дочь унаследовала эту мамину черту, так что в этом конфликте столкнулись по сути 2 зеркальных отражения. Помните детский стишок про двух баранов на мосту — что-то подобное произошло в отношениях матери и старшей из дочерей.

Началось всё с того, что юная Франсис увлеклась доктором Беннетом Кларком Хайдом, который с первого взгляда не понравился матери. Во-первых, потому, что Хайд был баптистом, а все Своупы придерживались методистского вероисповедания. Во-вторых, потому, что доктор сначала закончил военную академию в Лексингтоне, но офицерской карьерой пренебрёг и вместо неё предпочёл поступить в баптистский колледж Уилльяма Джевелла (William Jewell) в городе Либерти (Liberty), в Миссури, в то время как полноценное медицинское образование по мнению «Мэгги» можно было получить только в хорошем старом университете из числа тех, что входят в «Лигу плюща». В-третьих, доктор Хайд был слишком молод — он был старше Франсис всего лишь на 7,5 лет [Беннет родился 6 мая 1872 г., а Франсис — 9 декабря 1879 г.], по мнению «Мэгги» её дочери был нужен мужчина посолиднее. И в-четвёртых, Хайд был довольно беден! Не то, чтобы нищ и убог, но ему для поддержания штанов необходимо было работать — как такой человек мог содержать блестящую молодую жену, выросшую в обстановке настоящей роскоши?!

Помимо этих довольно очевидных для любой матери недостатков, Беннет Хайд имел за душой и кое-какие скрытые пороки. И притом весьма неприятного свойства. После окончания медицинского колледжа он устроился полицейским врачом — это была работа тяжёлая, малоденежная и совсем не почётная. В августе 1897 г. 25-летний полицейский врач оказался в эпицентре крайне постыдного скандала. Молодая чернокожая девушка Энни Клементс (Annie Clements) попала в полицию из-за попытки покончить с собой. Беннет Хайд должен был оценить её состояние и принять решение о дальнейшей судьбе — направить в психиатрическую лечебницу или же выпустить на свободу. Сложно сказать, что произошло между Энни и Беннетом, но девушка заявила о его домогательствах. Возможно имело место и изнасилование — полицейское руководство предприняло все возможные меры для сокрытия скандала и толком никто ничего расследовать не пытался. Но заявление Энни Клементс явно было небеспочвенно — её быстренько освободили и предложили уехать из Миссури по-тихому, не раздувая скандал, а Беннета Хайда… а вот его из полиции уволили. Нетрудно догадаться — раз дело дошло до увольнения, значит у него какой-то срам с чернокожей девушкой приключился!

Прошло немного времени и доктор вновь вляпался в некрасивую криминальную историю. Началось всё с того, что во второй половине 1898 г. в районе Канзас-сити оказались разграблены многие могилы недавно похороненных людей. Неизвестные не просто извлекали из гробов ценные вещи, но похищали тела! Когда число инцидентов превысило 2 десятка, стало ясно, что это не разовые выходки, а некая система и властям пришлось реагировать. На кладбищах стали устраивать засады и в декабре того года при попытке похищения гроба с телом недавно похороненного Майкла Келли на кладбище Святой Марии в Индепенденсе, были задержаны два чернокожих преступника — Сэмуэл МакКлейн (Sam McClain) и Чарльз Берри (Charles Berry). Предприимчивые негры после недолгих побоев решили не запираться и дали признательные показания, из которых следовало, что скупщиком тел усопших являлся доктор Беннет Хайд.

Находчивый доктор готовил из трупов различные наглядные пособия, которые покупались медицинскими учебными заведениями. В этом месте эрудированные читатели наверняка проведут параллель с серийным убийцей Маджетом-Холмсом, который занимался таким же точно промыслом примерно в то же время[6].

Беннет был арестован и помещён в окружную тюрьму. Дело в отношении доктора в конечном итоге удалось замять и 4 марта 1899 г. Хайда выпустили с формулировкой «за недоказанностью вины». Беннет возмущался и даже обращался в суд, настаивая на «полном оправдании», но формулировку так никто и не изменил. Похоже, у Беннета действительно «рыльце» было в пуху, хотя формально он остался в стороне и Правосудие ограничилось осуждением двух чернокожих грабителей могил.

Франсис познакомилась с Беннетом в 1899 г. и на первых порах мать довольно успешно противодействовала увлечению дочери. «Мэгги» высмеивала врача-баптиста и ей вторили другие дочери. Однако проходило время, и насмешки родственников стали вызывать у Франсис эффект, обратный желаемому. Можно сказать, что её дружба с молодым врачом прошла испытание временем. Беннет оказался человеком деликатным, очень умным, начитанным, прекрасным собеседником и постепенно ему удалось добиться благосклонности старшей из дочерей Своуп.

Не последнюю роль в развитии отношений Франсис и Беннета сыграло деликатное обстоятельство, возможно, не вполне понятное современному человеку. Дело заключалось в том, что в семье Логана Своупа самой красивой из дочерей признавалась Люси Ли, по умолчанию считалось, что она нравится всем мужчинам и проблем с выбором пары у неё не возникнет, а потому она выскочит замуж, едва достигнув возраста согласия. Но по представлениям того времени бракосочетание младшей из сестёр компрометировало незамужнюю старшую сестру, которая автоматически попадала в разряд «старых дев». То есть девушек, невостребованных и мужчинам неинтересных.

Поэтому положение Франсис в первые годы XX века оказалось весьма щекотливым. Особенно выгодных «партий» у неё не было просто потому, что в Миссури того времени было не очень-то и много молодых женихов соответствующего достатка. При этом подрастала младшая сестрёнка, которая по всеобщему мнению сможет быстро найти подходящего жениха и без раздумий выйдет замуж. И Франсис в таком случае окажется в малопочтенном разряде «старых дев» и потому только, что матушка взялась за неё решать, как ей надлежит устраивать жизнь!

Франсис была не такова! И потому в какой-то момент она открыто противопоставила себя матери. Вышел серьёзный скандал — «Мэгги» давила на дочь, требуя порвать с нищим врачом-баптистом, скомпрометированным в прошлом подозрительными криминальными историями, а Франсис ей противостояла, заявив, что сама решит с кем и как ей строить жизнь.

Разъярённая мать помчалась к Полковнику Своупу за поддержкой. Она разработала план, согласно которому Франсис надлежало отправить в путешествие в Европу годика, эдак, на 2–3 — за это время строптивая дочурка должна будет позабыть своего ухажёра-нищеброда. Кроме того, в Европе можно было отыскать «партию», подходящую статусу Франсис. Проницательный читатель без труда догадается, что оплатить реализацию этих «планов и мечт» должен был любящий дядюшка-миллионер.

Задумка была всем хороша, да вот только Полковник не проникся сознанием ответственности момента. Он сказал что-то вроде «девочки, не надо ссориться!» и возможную поездку Франсис в Европу даже не стал обсуждать. «Мэгги», разъяренная тем, что всё складывается не так, как она хочет, решила настоять на реализации своего плана в усеченном его виде, так сказать, в «лайт-варианте». Коли нет денег на поездку в Европу, стало быть Франсис отправится к родственникам в Вирджинию!

Мудрые люди не зря советуют остерегаться собственных желаний, ибо они могут исполниться. Желание «Мэгги» Крисман Своуп исполнилось — её дочь действительно уехала в Вирджинию, но… вслед за ней туда же отправился и Беннет Хайд. Молодые люди в тайне от родственников Франсис сочетались браком 21 июня 1905 г.

Матушка, узнав о своеволии дочери, пережила, мягко говоря, приступ крайнего негодования. Негодования тем более обоснованного, что вокруг Беннета сразу же после свадьбы разгорелся новый скандал. Некая Сара Фрэнк (Sarah H. Frank), дочь торговца кожами из Канзас-сити, подала на Беннета в суд за обман доверия. Девушка заявила об интимной связи с Беннетом и его клятвах жениться на ней! К исковому заявлению прикладывались письма Хайда, полностью подтверждавшие слова Сары. Какой позор, можно сказать, срам на весь Миссури! Вы представляете как этот отвратительный скандал компрометировал всю семью Логана Своупа?! Ситуация усугублялась тем, что по всеобщему мнению Сара Фрэнк являлась девушкой очень привлекательной и в этом отношении оставляла намного позади Франсис Своуп. То есть всем знакомым с деталями этой истории было ясно — Беннет выбрал страшненькую козочку, но зато с деньгами, а красивой, но бедной пренебрёг.

В общем, на деньгах женился!

Отвратительную историю закончили без суда. Саре Фрэнк была заплачена некая сумма — судя по всему, очень немалая! — и она согласилась отозвать иск. Понятно, что скандал был ликвидирован деньгами Франсис, сам Беннет Хайд вряд ли располагал нужными сбережениями.

«Мэгги» пыталась вразумить старшую из дочерей, доказывая, что её муж предал красивую невесту не ради любви к ней, а ради её денег. Но нажим матери лишь спровоцировал встречную агрессию. После крупного скандала Франсис была отлучена от семьи, ей было заявлено, что жить в отчем доме она более на будет! На самом деле, бешенство мамаши вряд ли оправданно — на момент регистрации брака Франсис уже шёл 26-й год, по меркам того времени она она явно пересиживала «в девках». Сама «Мэгги» в этом возрасте не только вышла замуж, но и успела уже родить двух детишек. Так что негодование Франсис, возмущенной запретами матери, можно понять…

История на это отнюдь не кончилась.

Молодожёны жили на положении изгоев, «Мэгги» их не привечала и своеволие дочери прощать не собиралась. Однако, не зря говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло!

Слева: Франсис Своуп-Хайд. Справа: Беннет Хайд (1902–1903 гг.). Нельзя не отметить того, что фотопортрет умышленно выдержан в угольно-чёрных, «люциферианских» тонах. И сделано это явно по желанию заказчика.

Томас, младший из сыновей «Мэгги»[7], стал жертвой несчастного случая, причём произошедшее описывалось по-разному [что интересно!]. По одной версии событий, он был ранен на охоте разорвавшимся ружьём, а по другой — провалился под прогнивший настил лодочного причала и сильно поранил доской бедро и ягодицу. Смеяться не надо — в эпоху отсутствия антибиотиков люди умирали от неудачного удаления зуба, а уж рваная рана длиной 30 см. тем более могла убить человека! Хотя нельзя не отметить того, что история с «разрывом при выстреле ствола охотничьего ружья», при котором ранение пришлось почему-то в область бедра и ягодицы, выглядит как-то… кхм-м… неожиданно.

Лечение Тома началось неудачно, рана начала гноиться, дело могло закончиться сепсисом. На помощь Тому пришёл Беннет Хайд — он вскрыл рану, прочистил её и на протяжении последующих дней и недель самым тщательным образом следил за состоянием больного. Хайд фактически спас Тома и его внимательность и самоотверженность произвели сильное впечатление не только на «Мэгги», но и на всех обитателей резиденции Логана Своупа.

Франсис и Беннет были прощены и им предложили переселиться в дом, занятый прежде Полковником Своупом. Напомним, что Полковник переехал в дома брата, а потому его собственный дом пустовал. Чета Хайдов с благодарностью приняла предложение и заняла прежнее жилище Полковника. Так состоялось воссоединение семьи. По крайней мере, формальное. Конечно же, неприятный осадок от продолжительного конфликта матери и дочери остался у обеих, но внешне их отношения были полностью восстановлены.

Говоря о семейных делах клана Своупов, остаётся добавить, что к октябрю 1909 г. — т. е. времени начала настоящего повествования — в браке состояла одна только Франсис. Люси Ли, которой исполнилось 23 года, занималась при поддержке матушки поисками жениха и путешествовала по Европе [как видим, на её поездку за женихами Полковник Своуп деньги выделил!].

Так выглядела расстановка сил к 1 октября 1909 г., то есть ко дню смерти Джеймса Мосса Хантона. В последние дни его жизни он практически ежедневно приезжал к Полковнику для обсуждения изменений в завещании последнего. Полковник Своуп надумал значительно увеличить величину средств, передаваемых разного рода благотворительным, образовательным и религиозным организациям. Доля средств, которые должны были попасть в руки наследников, должна была уменьшиться до половины или даже 1/3 от общей величины его состояния.

Родственники — прежде всего «Мэгги» и её детишки — об этом знали, ибо Мосс на протяжении многих лет очень близко общался как с её покойным мужем Логаном, так и с нею самой, причём их отношения можно безо всяких оговорок назвать доверительными. То есть контакт между ними существовал и они, разумеется, обсуждали складывавшуюся ситуацию. Но Мосс умер и никакой ясности в том, были ли внесены задуманные Полковником изменения в завещание или же они остались на стадии обдумывания и обсуждения, не появилось. Понятно, что обратиться непосредственно к Полковнику за соответствующим разъяснением, никто не рисковал, рискуя вызвать его неудовольствие столь бестактным любопытством.

После этого продолжительного, но очень важного отступления, возвращаемся к событиям 1 октября, в тот день, когда Джеймс Мосс Хантон скончался. О том, что последовало далее, мы можем судить по рассказу медсестры Перл Келлар. Мы прямо процитируем её речь [в своём месте будет объяснено откуда взят этот текст]: «Я [несколько раз] входила и выходила из комнаты полковника [Мосса] Хантона примерно через двадцать минут после смерти полковника Хантона. Тогда же доктор Хайд встретил меня в холле и сказал, что хочет приватно побеседовать со мной. Я ответила, что увижусь с ним попозже и поэтому доктор Хайд отправился к автомобильной очереди и вернулся в верхней одежде примерно через полтора часа. Затем он отправил домой медсестру, которая [ранее] приглашалась для ухаживания за полковником Хантоном. Медсестра ушла, и доктор Хайд, и миссис Хайд, помогавшая ему, и я остались одни в опустевшей гостиной. Я вошла туда, и доктор Хайд вошёл следом и сел. После этого доктор Хайд заговорил о том, насколько хорошим человек являлся полковник Хантона и как ужасно, что он умер. Он спросил, есть ли мне чем заняться? „Я не деловой человек“, — сказал он далее, — „но я могу позаботиться о некоторых вещах очень хорошо. Полковника Хантона сейчас уже нет, а через несколько дней его услуги понадобятся и тогда возникнет необходимость поставить нового человека на его место в качестве администратора. Теперь у вас есть влияние на старика [т. е. Полковника Своупа] и я хочу, чтобы вы предложили меня ему в качестве администратора“»[8].

Интересный заход, не так ли? А обещал ли доктор Хайд отблагодарить мисс Келлар за подобную необычную услугу? Да, обещал. В том рассказе, который цитируется здесь, медсестра на этот счёт ничего не говорила, но в другом месте она уточнила, что доктор Хайд пообещал отыскать ей работу сиделкой, на которой она смогла бы получать 25–35$ в неделю. Это были довольно большие деньги по тем временам, но не сказать, чтобы совсем уж фантастические. Да и деньги эти предстояло ещё заработать, так что предложение доктора выглядело несколько… кхм… несбалансированным. Ну подумайте сами, он рассчитывал получить огромное влияние на богатейшего человека штата, причём в момет подготовки последним новой версии завещания, а взамен намеревлся отблагодарить возможностью мыть «утки» из-под лежачих больных за повышенную плату. Не очень паритетный размен, согласитесь.

Как же ответила на это заманчивое предложение мисс Келлар? Продолжим цитирование: «Я сказала доктору Хайду, что не могу этого сделать; что я перейду границы допустимого. После этого доктор Хайд попытался убедить меня в том, что я вполне могу поговорить об этом с Полковником Своупом и что у меня это получилось бы очень хорошо. Но я на это не согласилась. На следующий день доктор и миссис Хайд отправились в город и вернулись только в 21:30. Когда он встретил меня в холле, то поинтересовался, разговаривали ли я с Полковником? Я сказала ему, что не видела [возможности поговорить], и больше ничего на этот счёт сказано не было.»[9]

2 октября Томас Своуп-старший [Полковник] чувствовал себя не очень хорошо, что легко объяснимо стрессом, пережитым накануне. Он весь день оставался в своей постели и не выходил к столу. Возле него постоянно дежурили, сменяя друг друга, медсестры Перл Келлар, Энн Хулиган (Anne Houlihan) и Элизабет Гордон (Elizabeth Gordon). В течение дня к Своупу-старшему заходили все члены семьи, а также врач Твайман.

События следующего дня — 3 октября — особенно важны и дабы не пересказывать их своими словами, автор позволит себе ещё одну цитату из рассказа Перл Келлар, ставшей не только свидетелем всего произошедшего, но невольным соучастником: «Я сидела за столом для завтрака когда появился доктор Хайд. Он спросил меня, принимал ли пищу Полковник Своуп, и я ответила ему, что тот поел. «Тогда пойдём со мной», — сказал доктор Хайд, и я вышла из-за стола. Доктор сказал мне, что он принёс несколько пищеварительных таблеток и хочет, чтобы я поклялась, что Полковник получит их. «Я хочу, чтобы он принял это прямо сейчас», — сказал он мне и взял с собой наверх стакан воды. Когда я поднялась туда, доктор Хайд, стоявший у изножья кровати, вынул капсулу из маленькой розовой коробки, которую держал в руке. (…) Я считаю, что это была капсула на 3 грана [~0,2 гр.], и я не помню, была ли она серой или белой. Но я помню, что эта [капсула] не была коричневой.

«Теперь отдайте ему это», — сказал мне доктор Хайд и поэтому я попыталась убедить Полковник принять лекарство, но тот не стал этого делать. Я кивнула доктору Хайду, давая ему понять, что Полковник Своуп примет лекарство через некоторое время. Я положила капсулу на стол и поставила рядом стакан с водою, после чего мы спустились вниз. Когда я снова поднялась наверх, я поинтересовалась у Полковника Своупа, примет ли он лекарство, и он согласился. После этого [т. е. после того, как запил капсулу водой] он взял одну из газет и попросил меня прочесть остальные. Внезапно из кровати раздался странный звук дыхания, заставивший меня поднять глаза.»[10]

Полковнику Своупу стало неожиданно плохо. Медсестра бросилась к двери, распахнула её и… увидела подле миссис Хайд! Какое удивительное совпадения, правда, женщина как раз проходила мимо двери. Перл Келлар попросила её поскорее позвать доктора Хайда и та пообещала сейчас же прислать мужа. Правда, врач почему-то долго не шёл и Полковник Своуп успел потерять сознание.

Наконец, Беннет появился, посмотрел на бесчувственного Полковника, ровным счётом ничего не сделал, даже не прикоснулся к нему, а только сказал, что больному надо вводить внутримышечно стрихнин по 1/16 грана (~0,004 гр.) каждые четверть часа. Сразу уточним, что в этом назначении нет ничего криминального, оно полностью соответствует медицинской практике того времени. Стрихнин — это алкалоид, мощный яд растительного происхождения, который широко использовался для стимуляции нервной системы и сердечной деятельности. Условно смертельная доза стрихнина — 0,001 гр. на 1 кг. веса человека. Если считать, что Полковник Своуп весил 60 кг., то ни 1, ни 2, ни даже 10 назначенных Хайдом инъекций жизни больного не угрожали.

Перл Келлар была опытной медсестрой и всю эту арифметику прекрасно знала, поэтому рекомендация доктора не вызвала с её стороны ни малейших вопросов. Но едва Беннет Хайд вышел за дверь, Перл посмотрела на стол, где ранее была оставлена коробочка с капсулами и… поняла, что коробочка исчезла! Доктор унёс её с собою!

Впрочем, в ту минуту Перл было не до абстрактных размышлений о перемещениях таинственной красной коробочки. Она сделала назначенную доктором Хайдом инъекцию, возможно, две — впоследствии она не могла припомнить эту деталь в точности — и Полковник Своуп пришёл в сознание.

Ещё раз процитируем медсестру — это важная цитата: «В какой-то момент после конвульсий Полковник Своуп, казалось, ожил, и в этом полубессознательном состоянии закричал: «О, Боже мой, я ведь не хотел пить это лекарство; я бы хотел сейчас умереть [чтобы не страдать]!»[11] Подтекст был понятен, он страдал так, что хотел бы умереть, лишь бы прервать терзавшую его боль. Тогда же медсестра отметила довольно любопытный симптом — ноги Полковника от колен до лодыжек стали багровыми от прилива крови, а во время судорог мышцы ног становились твёрдыми, словно кость.

Через несколько минут в комнату вошли Франсис и Беннет Хайд. Они отпустили медсестру пообедать. Когда Перл закончила приём пищи и поднялась обратно в спальню Полковника Своупа, супруги сообщили ей, что тот только что скончался. Беннет Хайд тут же сообщил диагноз: «апоплексический удар, обусловленный переживаниями, вызванными смертью Мосса Хантона».

Едва только весть о смерти Полковника разнеслась по дому, как на пороге комнаты появился упоминавшийся выше Джон Пакстон, душеприказчик Полковника, который деловито подошёл к бездыханному телу, отбросил плед и… вытащил из кармана пиджака конверт, в котором находилось завещание богатейшего человека штата Миссури. С этим конвертом Пакстон тихо удалился. Никто не произнёс ни слова, поскольку все знали, что Пакстон официально был назначен душеприказчиком Полковника Своупа и любая попытка остановить его в эту минуту могла быть истолкована как посягательство на исполнение им последней воли всеми любимого Завещателя.

В последующие дни тело умершего подверглось бальзамированию, после чего было оно было выставлено для прощания в здании городской библиотеки, щедрым жертвователем которой являлся Полковник. После этого гроб с телом Томаса Своупа-старшего был помещён в специальное хранилище, где ему предстояло находиться вплоть до того времени, когда в Парке Своупа будет закончено оборудование погребального комплекса. Работы над его проектом и строительством продолжались вплоть до весны 1918 г. В тот год 8 апреля Полковник был похоронен в склепе под колоннадой, украшенной двумя каменными львами — комплекс этот сохранён до сих пор и его изображения, как впрочем, и подробный рассказ о нём, можно без труда отыскать интернете.

Впрочем, эта история нас интересует мало, да и хронологически мы забежали очень далеко вперёд. До той поры должно было произойти множество иных, гораздо более волнующих, событий.

9 октября 1909 г. Джон Пакстон огласил завещание Полковника Своупа. Общее впечатление оказалось обескураживающим — из общего имущества, оцененного в 3,0–3,5 млн.$, Полковник передавал родственникам своего брата Логана Оливера [т. е. «Мэгги» и её детям] всего 1 млн.$. Остальные деньги из семьи уходили! Что-то получали дальние родственники, но основным выгодоприобретателем становился город Канзас-сити.

Мы в точности не знаем, как именно восприняли завещание члены семьи Логана Оливера Своупа — детали такого рода остались семейной тайной. Но мы вряд ли ошибёмся, если скажем, что они остались не удовлетворены, ведь на каждого пришлось менее 200 тыс.$! Сама по себе эта сумма была, конечно же, очень большой, но она оказалась много меньшей того, на что рассчитывали племянники, племянницы и сама «Мэгги»! Ради чего они годами ублажали Полковника, вели с ним по вечерам умные разговоры, играли на фортепиано и пели церковные гимны?!

Правда, в этом месте можно отметить, что Франсис Хайд, жена доктора Хайда, получила больше остальных — 300 тыс.$. Эта любопытная деталь известна нам из её собственного признания. Таким образом Полковник показал, что выделял Франсис из числа прочих наследников. Чем объяснялось такое расположение — непонятно, нельзя исключать того, что подобным образом Полковник продемонстрировал поддержку племяннице в её негласном противостоянии материи, которое формально закончилось примирением, но в действительности никем не было забыто.

25 ноября 1909 г. семья Своупов собралась в «резиденции Логана» отметить День Благодарения. Отсутствовала Люси Ли, находившаяся в те дни в Европе, но за этим исключением к столу вышли все. Супруги Хайд принесли с собой бутыль воды и раз 10 рассказали присутствовавшим о том, что нашли поставщика отменной по качеству питьевой воды. Всем заинтересовавшимся родственникам они наливали воду из бутылки попробовать. И сами пили только из неё. Обед прошёл в спокойной непринужденной обстановке, впрочем, как и всегда.

Через несколько дней — 1 декабря — появились сообщения о заболеваниях брюшным тифом жителей района Парк-колледж (Park College), северного пригорода Канзас-сити. Расстояние от Парк-колледжа до Индепенденса, где проживали Своупы, составляло 25 км., так что болезнь, вроде бы, им не угрожала, но… Снова появилось неприятное «но».

В тот же самый день, под вечер с тифом слегла 21-летняя Маргарет Своуп, третья из дочерей «Мэгги» [после Франсис и Люси Ли].

На следующий день — 2 декбаря 1909 г. — брюшным тифом заболел Уилльям Крисман Своуп, старший из детей «Мэгги». Диагнозы заболевшим поставил доктор Твайман. Беннет Хайд, приехавший в тот день в резиденцию, с диагнозом согласился. Он лично осмотрел Уилльяма, который пытался держаться бодрячком и демонстрировал полное самообладание.

Брюшной тиф — болезнь крайне неприятная как для заболевшего, так и окружающих. Первопричиной заболевания является бактерия Salmonella Typhi, чей токсин провоцирует острый отклик иммунной системы. Обычно у человека на протяжении первой недели активной фазы болезни наблюдается нарастающее лихорадочное состояние с подъёмом температуры до 40° C и выше, сопровождающееся сильной головной болью, сухим кашлем, сонливостью, общим «оглушением», потливостью, потерей веса. К этой симптоматике часто добавляются иные неприятные последствия вроде резкого снижения кровяного давления, тупой боли в животе, запора и пр. На 8—10 день активной фазы на груди, животе и иногда конечностях появляется специфическая красноватая сыпь, отчего тиф часто называют «сыпным».

До начала активной фазы болезни имеет место её скрытое течение [латентное], обычно длящееся от 3 до 7 дней.

Болезнь передаётся некипячёной водой — это основной путь её распространения — а также немытыми продуктами питания. Отличными переносчиками тифозных бактерий являются мухи. Иногда врачи говорят, что тиф — это болезнь немытых рук и это правильное определение в том смысле, что тиф прекрасно развивается в условиях несоблюдения элементарных санитарно-гигиенических норм. Тифозные бактерии выживают в земле и воде, но простое кипячение питьевой воды полностью устраняет угрозу заражения через неё.

Ввиду тяжести течения, брюшной тиф прежде всего убивает людей ослабленных, не получающих достаточного питания и медицинского ухода. В каком-то смысле брюшной тиф — это болезнь, сопровождающая войны и гражданские конфликты, во время которых огромные массы людей остаются без доступа к чистой воде, а средства гигиены становятся недоступны для населения. В России, например, наибольшая смертность от тифа наблюдалась именно в годы Гражданской войны 1918–1921 гг.

3 декабря Уилльяму вроде бы стало лучше и он даже стал посмеиваться над собственной слабостью, проявленной давеча.

На следующий день — 4 декабря — брюшным тифом заболели сразу двое. Сначала плохо стало служанке Коре Диксон (Cora Dickson, иногда в материалах тех лет можно встретить написание её имени и фамилии как Nora Bell Dixon), её сразу же отправили домой на извозчике. А во второй половине дня стало известно, что почувствовала недомогание чернокожая повариха Леонора Копридж (Leonora Copridge). Доктор Твайман её осмотрел, поставил диагноз и отправил домой.

Вместо Леоноры на вахту на кухне заступила её мать. Запомним сейчас эту деталь!

В тот же самый день в Индепенденс приехал Стюарт Флеминг (Stewart S. Fleming), племянник Полковника Своупа, проживавший в штате Теннеси. Об этом человеке следует сказать несколько слов, поскольку он и далее будет появляться в настоящем повествовании.

Стюарт принадлежал к числу «периферийных» родственников Полковника, если, конечно, такое словосочетание уместно для описания отношений между людьми. Во всяком случае «Мэгги» Хантон-Своуп считала таковыми всех, кроме своих детей и себя самой, разумеется. Но Полковник не особенно разделял родню на «ближнюю» и «дальнюю» и при оценке людей руководствовался, по-видимому, другими соображениями — преданность, обаяние, деловые качества. К Стюарту Флемингу умерший миллионер относился очень тепло. В конце XIX столетия он сделал Стюарта управляющим свои имением, расположенным неподалёку от города Колумбия, в округе Мори (Maury county), штат Теннеси.

Стюарт управлялся с делами очень хорошо, имение приносило стабильно росший доход. Понаблюдав за племянником и составив о нём определенное мнение, Полковник решился на в высшей степени неожиданный шаг — он подарил это имение управляющему. Подарок был по-настоящему царский — землевладения площадью 403 акра (163 га), оценивалось в 40 тыс.$! Мало кто в тогдашнем мире мог делать такие подарки — Российский Император, может быть, ещё пара-тройка монархов, пожалуй, и всё…

Одна из статей, опубликованных в январе 1904 г., с рассказом о рождественском подарке на общую сумму 23 тыс. долларов, который Томас Своуп из Канзас-сити сделал своему племяннику Стюарту Флемингу.

А в декабре 1903 г. Полковник Своуп сделал Стюарту ещё один необыкновенный подарок. На Рождество в том году он послал ему банковский чек на 5 тыс.$ и погасил займы Стюарта на общую сумму 18 тыс.$. История эта потрясла воображение современников и попала в местный газеты как самая настоящая сенсация.

Понятно, что Стюарт очень дорожил отношениями с дядюшкой. Узнав о смерти последнего в октябре 1909 г., он примчался в Индепенденс и присутствовал при открытии завещания. Мы не знаем, что именно наследовал Стюарт Флеминг — детали завещания вообще никогда в подробностях не излагались — но известно, что его доля была весьма велика и уж точно не была ниже того, что могли получить дети «Мэгги».

И вот по прошествии 2-х месяцев Стюарт опять возвратился в Миссури, дабы присутствовать при выделении своей доли наследства. Это была очень ответственная процедура, поскольку основное имущество умершего Полковника заключалось не в деньгах, золоте или иных ценностях, а в земельных участках и постройках, которые нуждались в справедливой оценке и точном разделе.

Итак, 4 декабря Стюарт приехал в Индепенденс и остановился в «резиденции Логана». Утром следующего дня он вышел к завтраку, поел в обществе некоторых из родственников, а затем принялся ждать Пакстона, с которым намеревался проехать в бывший офис Полковника, находившийся в здании в под названием «New England Life Building» — это был один из самых фешенебельных бизнес-центров тогдашнего Канзас-сити. Стюарту стало плохо, вызванный доктор Твайман поставил заболевшему диагноз «брюшной тиф».

Больного уложили в кровать и о выделении наследства пришлось на время позабыть.

Между тем, состояние Уилльяма Крисмана Своупа улучшилось. 6 декабря его навестил Беннет Хайд, мужчины тепло поговорили, доктор предложил выздоравливающему пилюлю для «улучшения аппетита и пищеварения». За время болезни Уилльям сильно похудел и ослабел, он считал, что ему надо поскорее набрать вес. Молодой мужчина принял предложенную пилюлю сразу по уходу доктора и очень скоро, в течение буквально 2–3 минут у него начались сильные судороги. В точности повторилась симптоматика, наблюдавшаяся 3 октября у Полковника Своупа. Медсестра, находившаяся подле больного, немедленно позвала доктора Хайда и тот вернулся в комнату, из которой вышел несколькими минутами ранее.

Уилльям Крисман Своуп, родившийся 29 марта 1878 года, скончался 6 декабря 1909 г. в возрасте 31 года неожиданно как для своих близких, так и врача Тваймана, лечившего его от брюшного тифа.

Не прошло и 10 минут, как Уилльям Крисман Своуп, уже шедший на поправку, был мёртв. Произошедшее вызвало шок у всех, присутствовавших в тот момент в доме. Беннет Хайд, наблюдавший последние минуты жизни Уилльяма с горечью сказал, что молодого мужчину убил менингит, развившийся на фоне заболевания тифом. Никто никогда не ставил Уилльяму диагноз «менингит» и доктор Твайман с таковым не согласился, но в ту пору никто данную тему с ним не обсуждал. Доктор Хайд вписал в свидетельство о смерти Уилльяма озвученную причину смерти, что автоматически отменило необходимость вызова коронера и возбуждение коронерского расследования.

С того дня в «резиденции Логана» воцарилась по-настоящему тревожная и гнетущая атмосфера. Незримый недуг, атаковавший обитателей роскошного особняка, был страшен и не знал жалости. Всякий, находившийся в доме, не мог не задаваться вопросом: «кто же окажется следующим?» Удивительная дело, но «Мэгги» Крисман Своуп, женщина не совсем здоровая и уже немолодая [она родилась 12 июня 1855 г. и тогда ей шёл 55-й год], оказалась невосприимчива к болезни.

Брюшной тиф между тем продолжал пожинать свою жатву. 9 декабря заболела брюшным тифом Сара Своуп, 14-летняя дочь «Мэгги» и Логана, последний их ребёнок.

Через день — 11 декабря — с брюшным тифом слегла Стелла Своуп (Stella Swope), двоюродная сестра Полковника и Логана Своупа.

Утром следующего дня — 12 декабря — Маргарет Своуп, 21-летняя дочь «Мэгги» и Логана, заболевшая тифом раньше всех [1 декабря] почувствовала заметное облегчение. Несмотря на общую слабость и упадок сил, она несколько раз в течение дня поднималась с постели и ходила по комнате, также она написала несколько коротких писем и почитала дамские журналы.

Вечером в её спальню зашёл доктор Хайд, обходивший тогда многочисленных больных, и немного поговорил с девушкой. Общение Маргарет и Беннета проходило в присутствии медсестры Перл Келлар. Последняя в тот вечер следила за состоянием не только Маргарет, но и других заболевших, находившихся в резиденции Логана. Перл знала, что в это же время в доме обходом больных занят доктор Твайман. Беннет Хайд во время разговора с Маргарет посоветовал ей воспользоваться «пищевыми капсулами», призванными стимулировать аппетит и тонус. Он заверил, что такие капсулы могут очень полезны выздоравливающим и оставил девушке на пробу 1 штуку.

После этого он попрощался с Маргарет и вышел из комнаты.

Маргарет не стала пить предложенную капсулу сразу. Она оставила её на тумбочке для того, чтобы принять перед сном с прочими лекарствами. Спустя некоторое время, возможно, час или около того, девушка решила лечь спать, но перед тем следовало выполнить все врачебные назначения. Она попросила медсестру Келлар дать ей стакан воды и в её присутствии выпила пилюли и порошки, лежавшие на тумбочке.

Медсестра оставалась рядом, дабы убедиться, что приём лекарств не привёл к неожиданным последствиям. И не зря, её бдительность спасла девушке жизнь! Через несколько минут после приёма порошков и пилюль, Маргарет стала бить сначала сильная дрожь, а затем — необычные судороги. Тело девушки стало скручиваться, а мышцы челюстей и шеи напряглись до такой степени, что она не могла членораздельно говорить. Медсестра моментально сориентировалась в обстановке и побежала на поиски доктора Тваймана.

Не прошло минуты, как доктор оказался перед кроватью больной. Примчался также и доктор Хайд, не успевший ещё уехать домой. Твайман, не мешкая, размешал в стакане воды рвотный порошок и влил его в рот Маргарет. Последовавшая рвота принесла облегчение, судороги быстро прекратились, девушка получила возможность перевести дыхание. В это время доктор Хайд набрал в шприц камфорное масло и сделал Маргарет инъекцию. Постепенно состояние девушки улучшилось, она успокоилась и смогла уснуть.

Однако не успокоились доктор Твайман и медсестра Келлар. Случившееся с Маргарет очень напомнило то, что происходило прежде с Полковником Своупом и его сыном Уилльямом. И доктор, и медсестра были крайне озадачены произошедшим на их глазах. Твайман распорядился собрать рвотную массу, исторгнутую из желудка Маргарет, и сохранить её в надежном месте. Доктор Хайд не слышал, как Твайман отдал распоряжение, но видел, чем занималась медсестра. Надо сказать, что тогда же доктора попросил медсестру никому не рассказывать о случившемся и полная тайна была сохранена, но не в отношении Хайда — тот несомненно что-то заподозрил.

Перл Келлар в точности выполнила оба распоряжение Тваймана. Сам же доктор почти сразу же покинул «резиденцию Логана», поскольку он и так провёл здесь много времени, а у него ещё имелись больные, которых следовало навестить.

Между тем, события вечера 12 декабря отнюдь не ограничились изложенным выше. Как уже упоминалось ранее, «резиденция Логана» располагалась на прямоугольном участке со сторонами приблизительно 250 на 310 метров [площадью 19 акров] — на этой территории размещался не только сам дом, но и облагороженный парк с кустами, клумбами, качелями и т. п. В зимнее время там никаких клумб и качелей, разумеется, не было, но между густых кустов и деревьев имелись тропинки, по которым любил гулять перед сном Томас Своуп-младший. Поздним вечером 12 декабря он также вышел подышать морозным воздухом на сон грядущий.

В какой-то момент Томас увидел, как из дома вышел доктор Хайд, направившийся к своему автомобилю, стоявшему на проезжей части улицы. Пройдя несколько метров прочь от дома, доктор что-то достал из внутреннего кармана и… бросил в снег перед собой. Оглянувшись по сторонам и не заметив стоявшего в тени дома Томаса, доктор принялся топтать каблуком то, что перед тем бросил в снег. После этих действий, довольно странных для мужчины его лет и положения, он сел в автомашину и уехал.

Томас Хантон Своуп. За несколько лет до описываемых событий доктор Беннет Хайд спас Томаса, когда жизнь последнего находилась в опасности. И по иронии Судьбы в декабре 1909 года именно Томас стал тем человеком, чей рассказ стал спусковым крючком острого конфликта.

Томас, крайне озадаченный и заинтригованный увиденным, подошёл к тому месту, где доктор минутой ранее что-то пытался растоптать в снегу. Ему понадобилось несколько минут внимательный поисков, прежде чем он выудил из сугроба… раздавленную ботинком желатиновую оболочку от лекарственной капсулы. Примерно такие пилюли доктор Хайд раздавал заболевшим для улучшения пищеварения.

Завернув находку в платок, молодой человек отправился к матери, рассказал ей об увиденном и продемонстрировал то, что находилось в платке. Мы не знаем достоверно, возникли ли у «Мэгги» к тому времени какие-либо подозрения о причинах странной заболеваемости обитателей её дома, но рассказ сына, по-видимому, упал на подготовленную почву. Мать распорядилась срочно разыскать доктора Тваймана.

Но оказалось, что врач уже уехал из дома и куда он направился, никто не знал. Тогда «Мэгги» позвонила Пакстону и попросила его незамедлительно приехать. Нотариус и душеприказчик Полковника приехал со всей возможной скоростью. Между «Мэгги» и Пакстоном состоялся приватный обмен мнениями. Мы можем только догадываться, о чём они разговаривали, но обмен мнениями получился весьма плодотворным. «Мэгги» и Пакстон поняли, что череду заболеваний и смертей очень сложно объяснить естественным ходом событий.

Поскольку всё происходившее могло привести к перераспределению значительных денежных сумм, получаемых семьёй по завещанию Полковника, должен был существовать некий выгодополучатель от всей этой череды болезней и смертей.

Но поскольку дело было очень деликатным и чревато страшным скандалом, действовать надлежало с чрезвычайной осторожностью. Перво-наперво, «Мэгги» и душеприказчик договорились никого не оповещать о возникших подозрениях. Кроме того, Пакстон пообещал привлечь в качестве независимых консультантов двух авторитетных врачей — Фрэнка Холла (Frank Hall) и Эдварда Стюарта (Edward L. Stewart) — которым следовало поручить проверку всех назначений, сделанных Твайманом и Хайдом, а также экспертизу лекарств, которые принимали заболевшие. Также предполагалось проверить воду в доме и систему водоснабжения и канализации, поскольку нельзя было полностью исключить вероятность заражения из-за неправильного функционирования инженерных сетей.

14 декабря одна из дочерей матушки «Мэгги» — 23-летняя Люси Ли — возвратилась из продолжительной поездки в Европу. В гавани Нью-Йорка её встретил Беннет Хайд, свояк, почти что родной человек! Он был один, Франсиз не поехала с ним встречать сестричку, поскольку находилась в положении. Этой радостной новостью Беннет не преминул поделиться со свояченицей, также он рассказал ей и о других новостях, менее приятных — тифе, который преследует семью и безвременной смерти Уилльяма, старшего брата Люси Ли.

Несколько дней Люси Ли и Беннет провели в Нью-Йорке, ежедневно встречаясь и обедая, а вечером 16 декабря поездом отправились в Индепенденс. Переезд на 2 тыс. км. занимал тогда 34 часа и около полудня 18 декабря Люси Ли в сопровождении доктора появилась на пороге родного дома. Беннет проводил её до входной двери, а затем, сославшись на необходимость навестить беременную жену, откланялся и уехал.

Люси Ли, войдя в дом, буквально с порога объявила о том, что плохо себя чувствует — у неё разыгралась мигрень, ломили суставы, болели мышцы, одолевала отвратительная одышка. Симптомы были хорошо знакомы обитателям «резиденции Логана» и Люси Ли тут же уложили в кровать. Доктор Твайман, моментально приехавший на вызов, посмотрел налитые кровью склеры девушки, измерил температуру и поставил вполне ожидаемый диагноз: брюшной тиф.

Доктор сделал назначения, оставил некоторые лекарства и поручил присутствовавшей в доме Перл Келлар следить за состоянием девушки. А далее произошло то, что спустя некоторое время местные газетчики метко назвали «восстанием медсестёр». Перл Келлар высказала вслух то, о чём думали обитатели этого дома [если и не все, то самые проницательные из них]. Она произнесла очень эмоциональную и довольно продолжительная речь, содержание которой можно было свести буквально к одной фразе: нас тут травят по-одному и в конце отравят всех, если этому не положить конец!

Люси Ли, яркая 23-летняя девушка, невеста на выданье с солидным приданым и большим наследством, возвратилась из поездки в Европу 14 декабря 1909 г. Беннет Хайд специально отправился в Нью-Йорк для того, чтобы встретить свояченицу и сопроводить её в Индепенденс.

Мы знаем, что уже с ночи на 13 декабря «Мэгги» Своуп и Пакстон подозревали существование отравителя, но свои подозрения они держали в тайне. И вот теперь Перл Келлар пренебрегла условностями и назвала вещи своими именами. Даже те, кто не слышал монолог медсестры непосредственно, очень быстро узнали его содержание.

Далее нельзя было делать вид, будто ничего в доме не происходит. Фатальные слова были произнесены, страшное подозрение озвучено и с этого момента стало жить самостоятельной жизнью. Надо было что-то делать!

Что могла предпринять «Мэгги» в сложившейся ситуации?

Перво-наперво она постаралась выгадать время или, говоря иначе, сохранить хорошую мину при плохой игре. Хозяйка дома запретила что-либо говорить о возникших подозрениях Франсис и её мужу Беннету Хайду. По замыслу «Мэгги» доктор должен был узнать обо всём последним. Но для этого ему и его жене следовало перекрыть доступ в «резиденцию Логана», ибо именно здесь они «грели уши», получая всю необходимую информацию о семейных делах.

Следует отдать должное «Мэгги» — она и в самом деле попыталась решить поставленную задачу предельно аккуратно и мягко. Позвонив Франсис, которая, напомним, была беременна, мать ласково поговорила с дочерью и рассказала ей о том, что только прибывшая из Нью-Йора Люси Ли слегла с тифом. «Мэгги» попросила дочь некоторое время не приезжать, мотивируя это тем, что заразная болезнь может самым серьёзным образом сказаться на здоровье будущего ребёнка. Также она как бы между делом попросила старшую из дочерей о том, чтобы её муж также некоторое время не приезжал в «резиденцию Логана», ибо он невольно может стать переносчиком инфекции.

Разговор вроде бы удался и Франсис как будто бы ничего не заподозрила, но… Но через несколько часов доченька позвонила матушке и поговорила с ней крайне неприязненно. Из разговора «Мэгги» поняла, что дочь в курсе того, что истинная причина нежелания матери видеть её вместе с мужем в своём доме не имеет ничего общего с заботой о здоровье будущего ребёнка. Настоящую мотивацию решения матери Франсис не знала — этого не знал и тот, кто предупредил её — но дочь не сомневалась в том, что матушка вновь принялась за свои старые интриги. «Мэгги» не могла раскрыть истинную причину «отлучения» от дома четы Хайд, но и видеть их в родных стенах тоже не хотела. В ходе продолжительного и тягостного разговора, мать была вынуждена признать, что не желает появления в своём доме Беннета и если дочь будет поддерживать мужа, то и ей тоже лучше не приезжать.

На этой нервно вибрирующей ноте разговор закончился. На протяжении последующего десятилетия мать и дочь не обменяются ни единым словом.

Помимо направления, которое можно условно назвать «дезинформационным», существовало и другое, связанное с проведением собственно расследования инцидентов в резиденции Логана. Изучение необъяснимых смертей и заболеваний, преследовавших обитателей роскошного особняка, необходимо было максимально ускорить. К 18 декабря Пакстон уже успел поговорить с докторами Фрэнком Холлом и Эдвардом Стюартом, которые согласились принять участие в предложенном им расследовании. Они проверили сделанные Твайманом и Хайдом назначения, а также провели бактериологические исследования, подтвердившие факт заражения тифом как членов семьи Своуп, так и некоторых лиц из числа прислуги.

Однако для исследования биологических образцов умерших требовалась их эксгумация. Пакстон, опасаясь преждевременного разглашения конфиденциальной информации, решил обратиться к научным специалистам из другого региона — соседнего штата Иллинойс. В то время коронером округа Кук, на территории которого находился Чикаго, самый криминальный город США, являлся Людвиг Хектоен (Ludvig Hektoen).

Людвиг Хектоен, выходец из небогатой семьи норвежских иммигрантов, прошёл путь от санитара в морге до крупного специалиста в нескольких областях медицины, мало связанных между собой. Он разрабатывал методики лечения заразных болезней и грибковых инфекций, стоял у истоков теории и практики переливания крови, изучал различные аспекты судебной медицины, разрабатывал различные методики лечения онкологических заболеваний. Это был безусловно крупный учёный, находивший на протяжении многих лет время как для теоретических исследований, так и для обширной практической работы в качестве судебного медика.

К своим 46 годам — а родился Хектоен в июле 1863 г. — это был уже крупный специалист как в области судебной медицины, так и некоторых других областях медицинской науки. В 1894 г. он опубликовал научное пособие под названием «Техника вскрытия трупа», которая к 1909 г. была переиздана и считалась официальным учебным пособием в нескольких медицинских ВУЗах страны. В 1902 г. Хектоен принял деятельное участие в воздании Института инфекционных болезней [в 1943 г. институт был назван его именем], а с 1904 г. являлся главным редактором научного журнала по этой тематике. К области его научных интересов также относились вопросы переливания крови — Хектоен являлся одним из родоначальников теории о группах крови — борьбы с заразными и грибковыми заболеваниями, а также различные аспекты судебной медицины.

Хектоен являлся не только учёным-теоретиком, но и врачом-практиком. В Чикаго в начале XX столетия жертвами насильственных преступлений каждый год становилось более 2 тыс. человек, так что поле для практической работы у Хектоена было не просто большим, а крупнейшим в стране.

Джон Пакстон, душеприказчик Полковника Своупа и юридический консультант «Мэгги» Крисман Своуп, отправился в Чикаго, где встретился с Людвигом Хектоеном и предложил тому подключиться к предстоящему расследованию в качестве судмедэксперта. Хектоен согласился и рекомендовал для большей убедительности и научной достоверности предстоящей работы по судебно-химическому исследованию различных биологических образцов привлечь к работе доктора химии Уолтера Стэнли Хейнса (Walter Stanley Haines). Это был крупный специалист по токсикологии, получивший докторскую степень по химии в 26 лет и занимавшийся научной и педагогической деятельностью почти полвека. Хейнс был гораздо старше Хектоена [он родился в 1850 г.], но они были хорошо знакомы как в силу проживания в одном городе, так и благодаря совместному участию в расследованиях некоторых запутанных уголовных дел[12].

Уолтер Хейнс (потрет 1916 г. кисти Арвида Нихольма)

Авторитет Хейнса в научных кругах был заслуженно велик. С 1900 года он являлся членом федеральной комиссии, занимавшейся выработкой национальных стандартов в области фармакопеи [его работа в этой комиссии растянулась на 20 лет!]. В 1904 г. Уолтер Хейнс стал соавтором 2-томного «Учебника судебной медицины и токсикологии», в котором он написал раздел, посвященный ядам и их обнаружению в биологических образцах.

Кроме широчайшей научной эрудиции и специальных навыков и знаний, сильной чертой Уолтера Хейнса являлось его дружелюбие и выдержка. Криминальные репортёры отмечали его спокойную и очень доброжелательную манеру поведения в суде — это был идеальный свидетель, которого невозможно было вывести из себя и спровоцировать на какое-либо необдуманное или двусмысленное высказывание.

Пакстон встретился с Хейнсом и договорился с ним о взаимодействии. Пребывание Пакстона в Чикаго растянулось на несколько дней, что легко понять, учитывая в целом неспешный ритм тогдашней жизни.

В эти дни Пакстон написал письмо Стюарту Флемингу в Теннеси. Напомним, что Флеминг, приехавший в Индепенденс для выделения своей доли наследства, заболел брюшным тифом 5 декабря и пролежал в «резиденции Логана» неделю. После того, как ему стало легче, он вернулся обратно в Теннеси. По-видимому, Пакстон и Флеминг находились в постоянной связи и притом весьма доверительной, во всяком случае душеприказчик Полковника довольно откровенно описал Стюарту то положение вещей, которое сложилось вокруг семьи Своуп к последней декаде декабря 1909 г.

Точное содержание письма, написанное Пакстоном, нам, к сожалению, неизвестно. На самом деле, было бы крайне интересно его прочесть, дабы составить представление о том, насколько же адекватно его автор оценивал происходившее. Тем не менее, мы точно знаем, что в письме высказывались подозрения в адрес Беннета Хайда, который мог быть связан с заболеваниями и смертями обитателей резиденции и эти подозрения каким-то образом связывались с мнениями не только самого Джона Пакстона, но и докторов Фрэнка Холла и Эдварда Стюарта. То есть автор письма сообщил его получателю довольно много деликатной информации, которую следовало бы держать при себе. Или уж, во всяком случае, не доверять бумаге.

В общем, Пакстон весьма неосторожно написал Стюарту Флемингу слишком многое из того, о чём следовало молчать.

И расплата за эпистолярную несдержанность не замедлила последовать. О содержании письма узнал Беннет Хайд — тот, от которого Пакстон и «Мэгги» пытались скрыть истинную подоплёку происходившего. Как именно доктор узнал тайну мы сейчас установить доподлинно не сможем, но скорее всего сам же Флеминт и передал Беннету шокирующее содержание полученного от Пакстона послания — подобное предположение кажется самым естественным.

Хайд моментально просчитал ситуацию и догадался, в чём кроется истинная причина нежелания «Мэгги» видеть в своём доме его и его жену. На него, доктора Хайда, смотрят как на тривиального отравителя и убийцу и попросту опасаются пускать на порог!

Сделав этот неутешительный вывод, Хайд решился на довольно неожиданный шаг — и следует отдать ему должное, что этим шагом он проявил недюжинные способности к перспективному мышлению. Сначала доктор приехал к «Мэгги» Своуп и закатил сцену, которую можно условно назвать «страдания оскорбленной невинности». Он заявил о том глубоком оскорблении, которое нанесено его человеческом достоинству высказанными в его адрес подозрениями, о своих переживаниях, лишивших его сна, о неспособности ответить на ложь, распространяемую тайно за его спиной.

Не зря говорится, что всякий негодяй — лучший адвокат самого себя. Доктор был убедителен и «Мэгги» игру его не раскусила, либо только сделал вид, будто не раскусила. Она принялась успокаивать Беннета, убеждая его в том, что имеет место недопонимание, никто никаких слухов про него не распространяет и ситуация моментально разъяснится при появлении Джона Пакстона. По поведению «Мэгги» доктор понял, что та в курсе происходящего и его противники сейчас будут пытаться усыпить его бдительность для того, чтобы подготовить некие шаги. Беннет Хайд сделал вид, будто поверил успокоительным речам тёщи и попрощался с нею очень тепло.

Но это была игра, в которой каждый из участников надеялся обмануть другого.

По здравому размышлению доктор пришёл к выводу, что ему следует обострить ситуацию и превентивно перейти в наступление, не дожидаясь того, пока его оппоненты реализуют собственный план атаки. Придя к такому выводу, Хайд отправился к одному из самых известных и уважаемых адвокатов Канзас-сити Фрэнку Уолшу (Frank Walsh) и предложил тому представлять его интересы.

Родившийся в июле 1864 г. Фрэнсис Уолш был человеком очень интересным, заслуживающим того, чтобы сказать о нём сейчас несколько слов. Он родился в семье ирландских иммигрантов, был третьим из шести детей. Сначала семья проживала в Сент-Луисе, а затем перебралась в Канзас-сити. Отец его умер когда Фрэнку исполнилось 7 лет, так что детство ирландского мальчика закончилось очень рано. Занимаясь подработками, он перепробовал массу занятий — от разносчика газет, до ученика кузнеца. В то время, когда мальчики выбирали в качестве перспективного мужского ремесла промысел сапожника, мастера по изготовлению конской упряжи или на худой конец портного, Фрэнк захотел стать — вот тут не надо смеяться! — стенографом. Впоследствии, сделавшись уже человеком очень известным и влиятельным, он рассказывал, что на его необычный выбор повлияли две довольно странные [на первый взгляд] мелочи: во-первых, ему очень нравился запах чистой мелованной бумаги, а во-вторых, в способности быстро писать непонятными для окружающих стенографическими символами ему чудилась некая магия.

В общем, юный Фрэнк изучил стенографическое таинство и устроился работать в офис окружного прокурора Гарднера Латропа (Gardner Lathrop). Последний отметил усидчивость молодого человека и его необыкновенную работоспособность — Уолш работал столько, сколько было надо и никогда не жаловался на усталость. Поразительные деловые качества молодого человека произвели на прокурора сильное впечатление и тот предложил Фрэнку экстерном изучить право под его, Латропа, руководством. Уолш добросовестнейшим образом штудировал книги, которые ему советовал изучить прокурор, а затем сдавал Латропу экзамены. В 1889 г. 25-летней Фрэнк явился на квалификационные экзамены в Коллегию адвокатов штата Миссури и, успешно выдержав испытание, стал юристом с правом ведения адвокатской деятельности на территории штата.

С этого времени началась его и политическая карьера. Уолш примкнул к Демократической партии, в рядах которой быстро заработал реноме энергичного функционера. Уже в последние годы XIX столетия его фамилия стала постоянно мелькать в местных газетах в связи с вопросами социального реформирования и защиты прав трудящихся. Он стал конгрессменом местного парламента от 5-го избирательного округа, участвовал в расследованиях различных коррупционных схем, всегда позиционировал себя «человеком из низов», стоящим на страже интересов общества. К концу 1909 г., то есть ко времени настоящего повествования, карьера 45-летнего Фрэнка Уолша находилась на подъёме, он обладал серьёзными связями в политических и деловых кругах штата.

В последующем он станет политиком федерального уровня, Президент США Вудро Вильсон назначит его специальным поверенным правительства в Национальной комиссии по производственным отношениям. А ещё позже Президент Франклин Рузвельт проведёт Уолша в правительство штата Нью-Йорк [туда Уолш уедет из Миссури на постоянное жительство]. Впрочем, детальный разбор обстоятельств жизни и карьеры этого юриста не входит в задачи настоящего очерка, нам сейчас важно только подчеркнуть тот уровень, который Фрэнк Уолш заслуженно достиг к концу 1909 г. Уровень, как видно, был достаточно серьёзен и без Фрэнка Уолша эта история скорее всего выглядела бы совсем иначе.

Фрэнсис Уолш, главный адвокат Беннета Хайда.

Чтобы закончить рассказ о юридической поддержке, которой заручился Беннет Хайд, сообщим, что Уолш действовал отнюдь не в одиночку. В последующие недели он нанял ещё 5 адвокатов и 2-х врачей — и те, и другие оказывали ему всевозможную помощь и консультировали по узко специфичным вопросам, при этом Уолш от работы с клиентом не самоустранялся и всегда сопровождал его в местах, где требовалось присутствие адвоката.

Нам неизвестна точная дата появления доктора Хайда в кабинете адвоката Уолша, но мы знаем, что это произошло в самые последние дни 1909 года. Доктор заявил, что его оболгали и опорочили деловую репутацию — на самом деле это было не совсем так, ибо «Мэгги» Крисман Своуп и Джон Пакстон старались действовать в полной тайне и о своих подозрениях покуда не распространялись. Но то, что подозрения в адрес доктора Хайда были высказаны в письме Флемингу Стюарту, давало Беннету Хайду формальное право заявить о распространении порочащих его сведений.

В результате консультации с Фрэнком Уолшем доктор решил подать гражданский иск о защите чести и достоинства на сумму 600 тыс.$. Ответчиками заявлялись Джон Пакстон, душеприказчик Полковника Своупа, и доктора Фрэнк Холл и Эдвард Стюарт. Чтобы сильно не уходить в сторону от основного повествования — ибо данная ветвь сюжета является совершенно перпендикулярной интересующей нас хронологической линии — сообщим, что этот иск на огромную, совершенно несуразную сумму, в дальнейшем был отозван и вместо него появился другой, более адекватный, на сумму 100 тыс.$. И ответчиком по нему являлся один только Джон Пакстон [как главный источник распространения недостоверной информации]. Причём исковая сумма разбивалась на две равные части — первая половина считалась компенсацией за «прямой ущерб», последовавший от бездоказательных подозрений, а вторая объявлялась штрафом за распространение порочащих сведений (т. е. за то, что Пакстон в своём письме Стюарту написал о подозрениях в адрес Хайда). Иск — точнее, второй из двух исков — следует признать добротным в том смысле, что он обосновывался реально произошедшими событиями и в целом выглядел весьма логичным.

Отбить его было очень сложно. Сумма выглядела по тем временам огромной и её можно было оспаривать, но сама суть претензий истца выглядела рациональной и убедительной. Иск был подан 29 декабря 1909 г.

Таким образом оказался сделан первый выстрел в растянувшейся на многие годы войне двух уважаемых семейств — Своупов и Хайдов.

Пакстон, тайно готовивший Хайду неприятные сюрпризы, сам стал жертвой подобного сюрприза со стороны последнего. Интересно то, что «Мэгги», ещё ничего не зная об иске Беннета Хайда, предприняла попытку «разрулить» конфликт закулисно, по-тихому, то есть успокоить Хайда и тем самым получить время, необходимое для проведения запланированных Пакстоном мероприятий. Чтобы усыпить бдительность разъяренного доктора, «Мэгги» отправила Стюарту Флемингу в Теннеси телеграмму, в которой категорично потребовала, чтобы тот позвонил Беннету Хайду и объяснился с ним. Флеминг должен был убедить доктора в том, что тот будто бы неправильно его понял и Пакстон ни в чём его не обвинял, дескать, вся эта неловкая ситуация возникла лишь потому, что он — Стюарт Флеминг — неудачно сформулировал в письме свою мысль. О чём искренне и сожалеет!

Стюарт проживал в 760 км. от Индепенденса и, конечно же, чувствовал собственную оторванность от эпицентра событий. «Мэгги» Крисман Своуп являлась его прямым конкурентом в борьбе за дядюшкино наследство и верить этой женщине на слово не следовало. Но вот отношение Джона Пакстона было для Стюарта критически важным. Последний понял, что в Канзасе заваривается густая каша, некий очень серьёзный конфликт, и своей эпистолярной несдержанностью Стюарт крепко «подставил» душеприказчика Полковника. А это было чревато весьма неприятными последствиями, способными отразиться на кошельке самого Стюарта. Ведь ему ещё надлежит получить свою долю наследства, а для этого придётся не раз и не два обращаться к Пакстону!

В общем, Флеминг моментально вскочил на сиденье собственного автомобиля и помчался в Колумбию в офис телефонной компании. Там он провёл более 4-х часов, дожидаясь, пока Беннет Хайд вернётся домой и поднимет телефонную трубку.

В конце концов долготерпение его оказалось вознаграждено — Беннет пришёл домой и ответил на вызов телефонистки. Должно быть, он немало удивился, услыхав голос собеседника, ведь они не были настолько близки, чтобы перезваниваться! А когда Беннет Хайд узнал о цели звонка, он, должно быть, от души рассмеялся, ведь ситуация «просчитывалась» без малейших затруднений. Хайд понял, что «Мэгги» испугалась его визита и попыталась успокоить, организовав звонок Стюарта Флеминга.

Не сказав ни слова о поданном иске, доктор Хайд поинтересовался, может ли Флеминг переслать ему письмо, полученное от Пакстона и якобы неправильно пересказанное в дальнейшем Флемингом? Стюарт сообразил, что доктор хочет заполучить важнейшее свидетельство того, что в его адрес действительно высказывались подозрения, и заюлил. Он ответил, что письма давно уже нет — Стюарт сразу же его уничтожил и вообще он переписку не хранит — а то, что смысл этого послания он исказил, то это всего лишь досадная неловкость, обусловленная мигренью и спешкой.

Хайд поулыбался, поблагодарил звонившего за проявленную любезность и повесил трубку.

В это же самое время — то есть в последние дни уходящего 1909 года — важные события происходили в лагере «Мэгги» и Пакстона. Последний вернулся из Чикаго, весьма обнадеженный проведенными там переговорами — Хектоен и Хейнс были готовы отправиться в Индепенденс в любой момент, как только это понадобится заявителям. Доктор Эдвард Стюарт закончил исследование воды, взятой из водопровода в различных частях «резиденции Логана» и не обнаружил в ней бактерий брюшного тифа. А перенос бактерий Salmonella Typhi водой — это, напомним, самая простая и самая вероятная причина заражения тифом.

Кроме того, доктор Виктор Вог (Victor Vaughn, встречается также иное написание фамилии Vaughnan (т. е. Вогнэн)), также приглашенный Пакстоном в качестве независимого эксперта, провёл исследование части рвотной массы Маргарет Своуп, собранной медсестрой Перл Келлар вечером 12 декабря. Биологические образцы он получил 23 декабря и через неделю сообщил Пакстону, что никаких ядовитых веществ не обнаружил, на что Пакстон весьма здраво ответил, что таковые должны существовать, поскольку Хайд раздавал всем пилюли со стрихнином. А стало быть, стрихнин должен присутствовать в содержимом желудка! Момент этот очень важен — ещё в декабре 1909 г. Пакстон заговорил о стрихнине в пилюлях, что впоследствии, кстати, яростно отрицал. Доктор Вог пообещал ему провести повторные анализы и сделать это в присутствии другого специалиста, дабы исключить какие-либо подозрения, связанные с неточностью либо некомпетентностью проверяющего.

В первые дни наступившего 1910 года Джон Пакстон встретился с Бенджамином Цвартом (B. H. Zwart), коронером округа Джексон (Jackson county), к территории ответственности которого относился город Индепенденс. Этот персонаж в настоящей истории сугубо проходной, своего рода «говорящая голова», которая ни на что не влияла, но, упоминая об этом человеке, автор хочет сделать небольшое уточнение. Мне известно, что отдельные читатели изучают мои работы очень придирчиво и даже въедливо, они очень радуются, когда им удаётся найти какую-либо нестыковку или ошибку. В подавляющем большинстве случаев эти ошибки и нестыковки кажущиеся и объясняются отнюдь не незнанием автора, а спецификой восприятия моих въедливых читателей. Если кто-то из их числа пожелает углубиться в историю правоохранительных служб штата Миссури, то он с некоторой долей вероятности сможет обнаружить информацию о смерти в ноябре 1906 г. врача офиса коронера B. H. Zwart’а. И тогда въедливый читатель с удовлетворением воскликнет: «Господин Ракитин, опять у вас косяки, вы пишете о том, что Бен Цварт был коронером в 1910 г., а не знаете того, что он умер тремя годами ранее! Ха-ха, шах и мат вам, гражданин бездарный писатель…» Так вот, автор считает необходимым сообщить, что ему известно о смерти полного тёзки коронера и его сослуживце в ноябре 1906 г., но это разные люди, хотя и родственники. Вообще семья Цварт была довольно велика и в то самое время, о котором сейчас идёт речь — то есть в начале 1910 г. — доктор Цварт был занят дележом довольно большого наследства, доставшегося ему в округе Айрон, штат Миссури, на которое кроме него претендовали братья Альберт и Джозеф и сестрица Рене.

Итак, Пакстон встретился с коронером Цвартом и обрисовал ту ситуацию, что сложилась вокруг наследников имущества Полковника. Он объяснил, что коронер из Иллинойса и опытный химик готовы подключиться к расследованию в качестве приглашенных экспертов и службе коронера округа Джексон в это грязное дело влезать вообще не придётся. Ну, то есть, почти не придётся… Надлежит лишь возбудить официальное дознание по факту подозрительной смерти членов семьи Своуп, разрешить эксгумацию и… на этом всё! Дальше мы всё сделаем сами!

Коронер прислушался к совету Джона Пакстона и не стал чинить препоны его начинанию. Цварт прекрасно понимал, что впереди большие дрязги в борьбе за огромное наследство и ему во всех смыслах лучше остаться в стороне. Коронер уточнил, что Пакстону требуется именно сейчас? И душеприказчик Полковника ответил, что ему необходимы письменные разрешения на эксгумации тел Томаса Своупа [Полковника] и племянника последнего Уилльяма Крисмана Своупа. Пакстон особо указал на то, что ему необходима полная конфиденциальность предстоящих мероприятий ввиду поданного Беннетом Хайдом гражданского иска.

Вскрытие трупа на практическом занятии по патологической анатомии (конец XIX столетия).

Цварт лично оформил необходимые документы, дабы исключить утечку информации от работников канцелярии, и пообещал полное сохранение тайны вплоть до того момента, пока Пакстон не уведомит его о возможности разглашения факта эксгумации.

7 января 1910 г. тело Уилльяма Крисмана Своупа было тайно эксгумировано. Поскольку ранее рука патанатома не касалась тела молодого мужчины, пришлось проводить его полноценное вскрытие. Этими манипуляциями занимался доктор Людвиг Хектоен, специально для этого приехавший из Чикаго. Для судебно-химического исследования с целью поиска ядов была взята печень и желудок с содержимым.

Коронер Цварт с двумя помощниками наблюдал за происходившим, но ни во что не вмешивался. По окончании всех необходимых манипуляций, весьма продолжительных и тягостных, был составлен протокол, который подписали присутствовавшие.

По прошествии 3-х дней — в ночь на 11 января — последовала эксгумация тела Томаса Своупа. Это мероприятие также проводилось в условиях максимальной скрытности. Армейская палатка на кладбище Форест-хилл (Forest Hill) была установлена в тёмное время суток. Работа проводилась таким образом, чтобы закончить её и убрать палатку можно было до восхода Солнца. Вскрытие тела и все последующие манипуляции в ту ночь также осуществлял Людвиг Хектоен, коронер Цварт с помощниками ни во что не вмешивались, их участие свелось к оформлению протокола, зафиксировавшего порядок проведения эксгумации.

Хектоен лично отвёз полученные 7 и 11 января органы [2 желудка с содержимым и 2 печени] в Чикаго, где и передал их для судебно-химического исследования Уолтеру Хейнсу.

В оставшиеся январские недели ничего существенного более не происходило. Гражданский иск, поданный Беннетом Хайдом, в порядке очереди дожидался суда, а коронер Цварт не собирал коронерское жюри в ожидании результатов работы коллег из Иллинойса.

По иронии судьбы обе процедуры — гражданский суд и коронерское жюри — приступили к работе в первой декаде февраля 1910 г., т. е. практически одновременно. При этом в ходе гражданского процесса адвокат Уолш постоянно требовал предоставить ему для ознакомления переписку Пакстона с чикагскими экспертами [Хектоеном и Хейнсом] и результаты судебно-химической экспертизы Хейнса, на что ответчики заявляли, что не располагают этими документами и не понимают, какое отношение запрашиваемые бумаги имеют к требованиям денежной компенсации за распространение некоей якобы недостоверной информации.

Затея с гражданским процессом — сама по себе весьма недурная и имевшая неплохой шанс на успех — провалилась именно потому, что время его проведения совпало с временем работы коронерского жюри. Судья остановил рассмотрение иска по существу вплоть до того момента, когда коронерское жюри примет решение о необходимости, либо наоборот, избыточности, проведения уголовного суда по обвинению Беннета Хайда в умерщвлении Полковника Своупа и Уилльяма Крисмана Своупа. В зависимости от того состоится уголовный суд или нет, надлежало решить вопрос о продолжении суда гражданского. Если уголовный суд назначен не будет — т. е. факт преступления останется не доказан — тогда гражданский суд может вернуться к рассмотрению вопроса о клевете в отношении доктора Хайда и подрыве его деловой репутации.

Решение это следует признать разумным и даже мудрым. У доктора Хайда имелась отличная возможность потрепать нервы Джону Пакстону и «Мэгги» Крисман Своуп, но к середине февраля, ввиду приостановки гражданского процесса, она исчезла. Теперь Хайду пришлось уйти в глухую оборону и защищаться от очень серьёзных подозрений.

9 февраля начались заседания коронерского жюри. Следует уточнить, что формально жюри никаких подозрений в отношении доктора Хайда не выдвигало и не должно было выдвигать. Оно было собрано с целью изучения обстоятельств смерти Томаса Хантона Своупа (Полковника) и выяснению того, умер ли он в результате болезни или чьей-то злой воли. Аналогичные вопросы — какова причина смерти? и явилась ли смерть следствием чьей-то злой воли? — касались обстоятельств ухода из жизни Крисмана Своупа.

Медсестра Перл Келлар дала в тот день обстоятельные показания, весьма выпукло продемонстрировавшие подозрительные детали поведения Беннета Хайда во время заболевания Мосса Хантона и Полковника Своупа. Рассказ медсестры Келлар о событиях октября 1909 г. в «резиденции Логана», цитаты из которого приведены в настоящем очерке ранее, представляют как раз фрагмент её показаний перед коронерским жюри 9 февраля.

Но — и эту деталь необходимо сразу же уточнить! — это не фрагмент из официальной стенограммы заседания коронерского жюри. Это фрагмент записи, сделанной журналистом. Нам известно, что официальная стенограмма всех заседаний велась и надлежащим образом была сдана на хранение в архив окружного суда, но вскоре бесследно исчезла. «Вскоре» — это интервал времени протяженностью менее 2-х месяцев. Причём никто так и не выяснил, кто и по какой причине допустил утрату важнейшего документа. Это первая серьёзная загадка данной истории, и как мы увидим из дальнейшего хода событий, отнюдь не последняя.

Пока же только запомним, что официальных документов той поры не осталось и в нашем распоряжении имеются лишь довольно фрагментарные газетные репортажи.

Итак, медсестра Перл Келлар 9 февраля 1910 г. рассказала о том, как доктор Хайд не очень удачно сделал кровопускание Моссу Хантону и тот скончался спустя четверть часа, после чего дала детальное описание обстоятельств смерти Полковника Своупа. Особенно интригующей оказалась та часть повествования медсестры, в которой она коснулась попытки доктора Хайда подкупить её выгодной работой [о чём в своём месте было подробно написано].

В самом конце показаний медсестры коронер Цварт спросил её без обиняков: «Вы знаете что-то, что помимо [пищеварительной — прим. А.Р.] капсулы могло бы стать причиной смерти Полковника Своупа?» (дословно: «Do you know of anything that might have caused Colonel Swope’s death, other than that capsule?»). На что Перл Келлар без раздумий ответила: «Я не знаю!» («I do not!»)

Всё это выглядело и звучало в высшей степени красноречиво, никаких особых пояснений не требовалось.

Журналисты, присутствовавшие в зале заседаний, отметили необычайную тишину в помещении и долгий немигающий взгляд доктора Хайда, которым тот буквально испепелял медсестру. Обстановка была очень напряженной и все присутствовавшие поняли, что в разворачивающейся перед ними истории явно присутствует некий криминальный подтекст.

В 13:30 на свидетельском месте медсестру Перл Келлар сменил Людвиг Хектоен. Отвечая на вопросы коронера Цварта о результатах судебно-медицинского вскрытия трупа Томаса Своупа [Полковника], Хектоен сообщил, что обнаружил у покойного увеличенное сердце, затвердевшие стенки аорты и опухоль в левой почке. Оценивая состояние мозга Полковника, доктор назвал его «нормальным» и тем самым полностью исключил подозрения на перенесенный инсульт. В целом же, подводя итог своей работе, Хектоен заявил, что ему не удалось выявить в жизненно важных органах Полковника Своупа какие-либо аномалии, способные стать причиной скоропостижной смерти. Полковника нельзя было назвать здоровым человеком, но состояние его внутренних органов в день смерти было таково, что он вполне мог прожить ещё значительный срок, возможно, и не один год.

Разумеется, коронер задал вопросы о присутствии яда в теле Полковника.

Хектоен сообщил, что он проверил на стрихнин 1/7 часть печени Полковника Своупа и обнаружил в ней 1/6 грана стрихнина. Считая, что яд имел одинаковую концентрацию во всём органе, получалось, что в кровь Полковника при жизни попало никак не менее 1,1667 грана стрихнина (0,075 г.), что в 1,5 раза превышало безусловно смертельную дозу (0,05 г.). Коронер, проводивший допрос судмедэксперта уточнил, был ли выявлен стрихнин в желудке покойного и не мог ли этот яд попасть в кровь путём внутримышечной инъекции, ведь медсестра Келлар признала, что сделала 1 или 2 инъекции стрихнина Полковнику Своупу незадолго до его смерти?

Это были важные вопросы, которые фактически должны были предопределить формулировку коронерского вердикта. Хектоен ответил, что при исследовании желудка стрихнин был выявлен в следовых количествах — а это означало, что он попал внутрь организма через желудок, был там усвоен и растворился в крови и далее с кровотоком попал в печень. Внутримышечные инъекции стрихнина, сделанные медсестрой Келлар незадолго до смерти Полковника, не могли привести к появлению того огромного количества стрихнина, который оказался там. Количество яда в таких инъекциях во много десятков раз меньше пороговой величины, представляющей опасность для здоровья.

В целом, допрос Людвига Хектоена выглядел несколько скомканным, о состоянии некоторых важных органов ничего толком не было сказано на том основании, что их исследование ещё не окончено. Принимая во внимание то, что эксгумации были проведены за месяц до описываемых событий, подобное утверждение выглядит пустой отговоркой. Совершенно непонятно какие такие судебно-химические исследования могли длиться более 4-х недель? По-видимому, Хектоен имел намерение скрыть результаты своей работы и работы Хейнса от адвокатов подозреваемого, дабы затруднить защиту Хайда в будущем. Иное объяснение сложно вообразить.

Коронер Цварт уже закончил допрос Хектоена и был готов его отпустить, но тут один из членов жюри задал неожиданный вопрос: «Мог ли стрихнин попасть в печень умершего человека уже после наступления смерти?»

Хектоен ответил утвердительно и пояснил, что если тело находилось в покое долгое время, то яд мог постепенно распространиться по организму и попасть в другие органы. Эту особенность веществ распространяться внутри организма доктор назвал «диффузией», хотя правильнее этот процесс называть «имбибицией», во всяком случае современная судебная медицина оперирует именно этим термином. На явлении имбибиции основаны технологии приготовления консервов и бальзамирования трупов. Сказав это, доктор Хектоен поспешил уточнить, что к случаю Полковника Своупа данное наблюдение не относится, так как диффузия яда невозможна в замороженном человеческом теле. А труп Полковника был быстро охлаждён, а затем и заморожен.

На следующий день доктор Хайд был вызван в уголовный суд прокурорской повесткой. Явившись в указанное место и время, он узнал о том, что окружной прокурор Вирджил Конклин (Virgil Conkling) запросил у дежурного судьи ордер на его арест. Адвокат Уолш попытался оспорить правомерность подобной просьбы, указывая на то, что коронерское жюри ещё не закончило работу и вердикт о причинах смерти Полковника Своупа и его племянника покуда не вынесен. Но прокурор парировал это замечание тем, что независимо он вердикта жюри, он будет настаивать на аресте доктора Хайда, поскольку давешнее выступление Людвига Хектоена не оставляет никаких сомнений в опасности доктора Хайда и необходимости его изоляции от общества.

Судья Уилльям Лоар (W. F. Loar), выслушав мотивировку окружного прокурора, назначил залог в 50 тыс.$ — это была колоссальная сумма для того времени. Адвокат Уолш попросил дать ему некоторое время для представления в кассу суда либо нужной суммы, либо поручительного письма (по сути векселя) от уважаемых членов общества, чья платёжеспособность не могла вызывать сомнений у суда. Может показаться невероятным, но в течение нескольких часов адвокат предъявил суду таковое поручительное письмо, подписанное несколькими в высшей степени почтенными гражданами штата Миссури, а именно: Президентом «Southwest National bank» Нилом (F. P. Neal), Президентом «Hall-Baker Grain company» Генри Холлом (H. E. Hall), оптовым торговцем скотом Скраггсом (M. D. Scruggs), коннозаводчиком МакЛофлином (William McLaughlin), адвокатом Джоном Клири (John M. Cleary), бывшим судьёй Джоном Лукасом (John Lucas), а кроме того, самим Фрэнком Уолшем, защитником Беннета Хайда.

Согласитесь, то, каких людей и за сколь малое время Уолш сумел привлечь к поручительству за своего подзащитного, красноречиво свидетельствовало об авторитете адвоката и его деловых качествах.

Судья Лоар, получив поручительное письмо, распорядился не задерживать более доктора Беннета Хайда.

Один из репортёров спросил у выходившего из здания суда доктора, что тот думает относительно угрозы назначения Большого жюри, ведь если коронерское жюри признает факт отравления Полковника Своупа, то это неизбежно повлечёт полноценное уголовное расследование со всеми формальностями [в т. ч. и Большим жюри]. Усмехнувшись, Беннет Хайд не без толики самонадеянности ответил что-то вроде: «Я рад вызову в Большое жюри, поскольку верю, что чем больше гласности это дело получит, тем скорее с меня снимут все подозрения». Цитата не дословна, но по смыслу близка сказанному тогда доктором.

13 февраля в газетах появились первые обстоятельные материалы о событиях в Индепенденсе и широкая общественность за пределами штата Миссури узнала о разворачивавшейся там судебной тяжбе. Судебное расследование, если бы только до него дошло дело, обещало стать национальной сенсацией и интерес к нему в последующие недели быстро рос. Тем более, что суть произошедшего в «резиденции Логана» выглядела отнюдь не очевидной, что и показал дальнейший ход событий.

Доктор Фрэнк Холл, присутствовавший при судебно-медицинском вскрытии, проведенном Людвигом Хектоеном, будучи допрошен коронерским жюри 14 февраля, заявил, что «абсолютно уверен» в невозможности смерти Полковника Своупа от апоплексического удара. По его словам, Полковник имел здоровый мозг, как впрочем и остальные жизненно важные органы. На прямой вопрос о причине смерти, доктор назвал 3 возможные причины: церебральное кровоизлияние, уремическое отравление или застой спинно-мозговой жидкости. Нам сейчас даже не очень-то и важно, что представляют из себя перечисленные Фрэнком Холлом болезни, для нас имеет значение то, что ни одна из них не соответствовала смерти от механической асфиксии. Но именно такую симптоматику — во всём схожую с механической асфиксией! — демонстрирует при вскрытии трупа отравление стрихнином. Получались, что называется, сапоги всмятку — с одной стороны доктор Холл поддерживал подозрения в возможном отравлении Полковника, а с другой — опровергал оное.

В общем, ясно было, что ничего неясно.

Последний день работы коронерского жюри закончился фееричным скандалом. 19 февраля коронер Цварт решил допросить Беннета Хайда, но Фрэнк Уолш, адвокат последнего, заявил, что он рекомендовал доктору хранить молчание и доктор намерен этим советом воспользоваться. Прокурор Конлин, услыхав такой ответ, немедленно вмешался в разговор и заявил, что коронное жюри не является уголовным судом, а потому допустимый в суде отказ от дачи показаний здесь неуместен и не может иметь место! Адвокат Уолш парировал этот довод тем, что допрашиваемые в коронном жюри свидетели приводятся к присяге и тем самым допрашиваемый принимает на себя обязательство говорить только правду, в противном случае он может подвергнутся уголовному преследованию. Между тем, уголовное право предоставляет гражданину право не свидетельствовать против себя. И этим правом его подзащитный намерен воспользоваться.

Прокурор рекомендовал коронеру вторично вызвать Хайда для дачи показаний. Коронер Цварт так и поступил. И адвокат Уолш опять повторил слова о собственной рекомендации не принимать присягу.

Разъяренный прокурор Конклин схватил газету от 10 февраля, в которой содержались ответы Беннета Хайда на обращенные к нему вопросы газетчиков. Потрясая ею в воздухе, прокурор закричал, что доктор Хайд уже отказался от своего права на молчание в суде, когда позволил себе высказывать вслух некие суждения во время обсуждения возможности его ареста.

Если рассуждать формально, то определенная логика в словах окружного прокурора имелась. Действительно, если во время судебного процесса обвиняемый отказывается от решения хранить молчание и начинает давать показания [либо отвечать на вопросы журналистов и тем самым косвенно влиять на ход судебного процесса], то его право не свидетельствовать считается автоматически отклоненным и более вернуться к нему нельзя. Но эта логика не работала в случае Беннета Хайда, во-первых, потому, что тот ещё не являлся подсудимым и не находился в суде, а во-вторых, потому, что оформление ордера на арест и заседания коронного жюри являлись процедурами между собой не связанными. Жюри не рассматривало вопрос виновности или невиновности Беннета Хайда, оно изучало обстоятельства смерти Полковника Томаса Своупа.

Пафос прокурора Конклина заслуживал того, чтобы быть отмеченным здесь, но строго говоря, он в той обстановке был совершенно неуместен. Некоторый комизм этой сцене с газетой придало то, что коронер Цварт, разволновавшийся сверх меры, принялся дёргать прокурора за рукав.

Зал замер в напряжении, ожидая, чем же закончится эта в высшей степени необычная сцена. После пафосного монолога прокурор потребовал, чтобы коронер ещё раз вызвал Беннета Хайда для приведения к присяге.

Коронер так и поступил. Он в третий раз потребовал, чтобы Беннет Хайд подошёл к секретарю, принял присягу и занял место свидетеля… И в третий раз адвокат Уолш заявил, что его подзащитный последует данному ему совету и не станет присягать.

Далее последовала немая сцена, наверняка достойная пера великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя. Прокурор Конклин перевёл дыхание, подумал о возможных вариантах развития событий, понял, что Хайда нельзя арестовать и невозможно заставить говорить и… снисходительно фыркнул. Повернувшись к коронеру, прокурор крикнул так, чтобы его голос был слышен всем, присутствовавшим в тот момент в зале заседаний: «Что ж, достаточно, для меня этого вполне достаточно!» («Enough, that’s enough for my case!»).

Заголовки статьи, посвященной событиям последнего дня работы коронерского жюри, говорят сами за себя: «Драматическая сцена вызывает почти что панику в суде в Индепенденсе. Сюрприз для прокурора. Прокурор и коронер тщетно настаивают на допросе, после чего прокурор заявляет, что для его целей доказательств достаточно». Случившееся 19 февраля 1910 г. и впрямь следует признать исключительным как по своей форме, так и содержанию.

Подтекст сказанного был понятен: прокурор Конклин увидел в отказе Хайда от дачи показаний жюри признание собственной вины.

Но как показали дальнейшие события прокурор несколько переоценил присяжных. То, что было понятно ему, членам жюри таковым не показалось.

Во второй половине дня 19 февраля коронер Цварт закончил своё следствие и отправил жюри в совещательную комнату для выработки вердикта. Трудно отделаться от ощущения, что вердикт этот оказался не совсем таким, каким его рассчитывали увидеть окружной прокурор и сам коронер.

Процитируем этот документ полностью, он не очень большой: «Вердикт присяжных коронера. Мы, присяжные коронера, должным образом вызванные, отобранные и приведенные к присяге, имели поручение тщательно расследовать и получить истинное представление о том как, кем или какими средствами был умерщвлен Томас Х. Своуп, чьё тело мы осмотрели и выяснили из представленных нам доказательств, и из наших собственных знаний, что указанный покойный нашёл свою смерть в результате отравления стрихнином, и, исходя из доказательств, мы полагаем, что указанный стрихнин был получен им в капсуле около 20:30 в день его смерти по указанию доктора Б. К. Хайда, но с умыслом ли на убийство мы, присяжные, решить не можем. Указанный покойный нашёл свою смерть в особняке миссис Логан О. Свуп в Индепенденсе, округ Джексон, штат Миссури, Канзас-Сити. Миссури.»[13]

Таким образом члены жюри согласились с тем, что Полковник умер от отравления стрихнином, который содержался в пищеварительной капсуле предложенной Беннетом Хайдом, но вынести решение об умышленности отравления отказались. Из подобного вердикта выводы можно было делать диаметрально противоположные, вплоть до полной невиновности Беннета Хайда, ведь капсулы для улучшения пищеварения могли принадлежать вовсе не ему! Мало ли где он мог их приобрести и кто их изготовил, верно?

Ещё до окончания работы коронерского жюри, а именно — 14 февраля — к работе приступило Большое жюри, собранное окружным прокурором. Этот момент очень интересен своей нетипичностью, поскольку в американском правоприменении работа Большого жюри начинается после окончания работы коронерского. Строго говоря, выводы коронерского жюри являются одним из оснований для созыва Большого жюри, что представляется логичным: коронерское жюри принимает решение о криминальном характере смерти человека, а Большое жюри оценивает шансы на выдвижение и успех в суде обвинений против конкретного человека. В данном же случае мы видим очевидный ляп: решение о возможном убийстве Полковника Своупа ещё не было принято, а Большое жюри уже приступило к обсуждению весомости и достоверности улик против Беннета Хайда!

Ощущение странности ещё более возрастёт, если мы вспомним вердикт коронного жюри, в котором нет ни слова о вине именно доктора Хайда в смерти Полковника и умышленности его действий. Да, вердикт связывал смерть уважаемого Полковника Своупа с приёмом «пищеварительной капсулы», но откуда известно, что это именно та капсула, которую Хайд отдавал медсестре?! А вдруг Перл Келлар её подменила? А если Хайд вообще не давал никаких пилюль, ведь известная версия смерти Полковника основана сугубо на показаниях медсестры [Беннет Хайд, напомним, не произнёс ни слова под присягой!].

В общем, всё это выглядело очень странно. Автор должен признаться, что это единственный известный ему случай из истории американского уголовного права, когда возникла такого рода необычная коллизия [т. е. работа Большого жюри началась до вынесение вердикта коронного жюри]. Возможно, существуют и иные примеры такого рода, неизвестные мне — автор ни в коем случае не претендует на исключительную эрудированность в истории американского уголовного права — но они явно очень редки.

Этот момент важно сейчас зафиксировать. Большое жюри начало свою работу 14 февраля, а коронное закончило свою только 19, причём, совсем не тем вердиктом, на который рассчитывал окружной прокурор.

Сразу скажем, что Большое жюри работало очень неспешно и под эту неторопливость была подведена мотивировочная база. Заключалась она в следующем: окружной прокурор установил, что свидетели по-разному описывали смерть Полковника Своупа в гражданском суде по иску Беннета Хайда и во время заседаний коронерского жюри, а потому детали дела надлежало изучить тщательно и максимально полно. По этой причине в первый день работы Большого жюри оказались допрошены всего два свидетеля — работник похоронного бюро, занимавшийся бальзамированием тела Полковника, и чиновник муниципалитета, оформлявший свидетельство о его смерти.

На протяжении последней декады февраля и в начале марта Большое жюри методично исследовало всевозможные обстоятельства заболеваний членов семьи Логана Своупа: кто куда ездил, что пил, что ел, кто прислуживал за столом, кто управлял автомобилем, кто приходил в гости и что дарил… В эти детали нам сейчас углубляться совершенно незачем, поскольку из дальнейшего станет ясно, что перед нами своего рода дымовая завеса. Прокурор Конклин «набрасывал» фактуру, умышленно перегружая обвинительную базу разнообразным материалом, в действительности имея в виду сосредоточиться лишь на нескольких фрагментах. Особенно интересно то, что эту игру, судя по всему, Фрэнк Уолш, адвокат Беннета Хайда, полностью разгадал. Более половины заседаний Большого жюри Уолш и его подзащитный пропустили, показав тем самым, что их не интересует тот обвинительный материал, что старательно собирает окружной прокурор. В такие дни на заеданиях жюри присутствовал один из помощников Уолша — обычно это был Джеймс Эйлимард (James Aylemard) — который методично конспектировал всё услышанное и ни во что не вмешивался.

Во время работы Большого жюри произошло, пожалуй, лишь два действительно важных моментов, о котором следует сейчас упомянуть. Первое оказалось связано с тем, что 27 февраля Фрэнк Уолш в во время общения с журналистами, упомянул о том, что «пищеварительные капсулы», которыми его подзащитный угощал членов семьи Своуп, приобретались у местного аптекаря Оливера Джентри (O. H. Gentry). Капсулы эти изготавливались провизорами в аптеке и содержали в себе микродозу стрихнина, который повсеместно использовался в тогдашней медицине как эффективное стимулирующее средство широко спектра действия [как для стимуляции сердечной деятельности, так и пищеварения]. Никакого особенного акцента на этой детали Уолш тогда не сделал, он упомянул о покупке капсул в аптеке лишь для того, чтобы доказать полную прозрачность всех приобретений медпрепаратов, сделанных Хайдом, но читателю следует запомнить эти слова адвоката. По мнению автора, заявление Уолша повлекло важные последствия, о которых в своём месте ещё будет сказано.

Другой любопытный момент представляется комичным и глупым одновременно. Большое жюри выяснило, что семья Логана Своупа на протяжении многих лет пользовалась услугами… чернокожего шамана. Или знахаря — можно этого человека, по-видимому, назвать и так. Главное заключалось в том, что этот человек был чернокожим и без диплома! Вы только вдумайтесь — самое начало XX столетия, на дворе эпоха пара, электричества и прогресса, люди интересуются феминизмом, либерализмом и коммунизмом, а тут какой-то чернокожий шаман… Это же просто срам и архаика!

Большое жюри чрезвычайно заинтересовалось этим вопросом и его члены пожелали допросить лично «Мэгги» Крисман Своуп. Хитромудрая дамочка тянула целую неделю, ссылаясь на недомогание, но 2 марта ей пришлось явиться на заседание и дать показания, поскольку её было заявлено, что без её ответов на вопросы жюри работу не закончит. Показания «Мэгги» оказались очень интересны.

Таинственного чернокожего колдуна звали Чэссиз Хэтрид Джордан (Chassez Hatred Jordan), он снабжал семью Своуп своими зельями 8 лет. За это время ему было выплачено в качестве «благодарностей» 20 тыс.$ — колоссальная сумма, учитывая род занятий Джордана. Ко времени описываемых событий — то есть к марту 1910 г. — «старина» Джордан уже вызвал вопросы правоохранительных органов. В ходе заседания Большого жюри выяснилось, что служба шерифа округа Вайандотт (Wyandotte) уже возбудило уголовное дело в отношении Чэссиза Джордана по обвинению в «медицинской практике без лицензии». Судебный пристав уже пытался вручить ему повестку в суд, но не смог этого сделать ввиду плохого самочувствия шамана.

Разумеется, эта информация вызвала лёгкую [или не очень!] оторопь присутствовавших. Задумайтесь сами — решается вопрос об отравлении, имеется даже кандидат в отравители и вдруг выясняется, что ближайшие родственники отравленного на протяжении 8 лет пили всякую дрянь, которую им подсовывал чернокожий колдун! Они и воду из лужи могли выпить, и раствор стрихнина хлебнуть…

«Мэгги» Своуп, прекрасно понимая, как выглядит ситуация со стороны, постаралась объяснить Большому жюри, что услугами Чэссиза Джордана пользовались только её дети и она сама, Полковник же Своуп, якобы, никогда никаких снадобий из рук чернокожего колдуна не принимал. Видя недоверчивые взгляды членов жюри, «Мэгги» даже закричала, драматически заламывая руки: «Полковник Своуп никогда не принимал травы Джордана. Все члены семьи принимали их, кроме него!» («Colonel Swope never took any of Jordan’s herbs. All the members of the family used them except him.») Воистину, такой бы актёрский талант — да в мирных целях!

Фееричная история про колдуна попала в газеты и не оставила рядовых американцев равнодушными. Даже для того времени она была за пределами здравого смысла.

Чтобы закончить рассказ про «доктора Джордана», добавим, что его «аптека» была конфискована и подверглась судебно-химической проверке, которую провёл доктор Смит. По его заключению, все лекарства чернокожего шамана включали в себя либо нейтральные компоненты, вроде гипса или мела, либо экстракт белладонны (belladonna) и ацетаналид (acetanalide). Последний компонент был введён в медицинскую практику в 1886 г. и использовался как обезболивающее и жаропонижающее средство. И семейство Своупов за такое вот лечение заплатило 20 тыс.$ за 8 лет!

Что ж, у богатых своё представление о правильном лечении!

5 марта работа Большого жюри окончилась вынесением грозного — хотя и ожидаемого — вердикта. Присяжные посчитали предъявленный им окружной прокуратурой материал достаточным для того, что обвинить доктора Беннета Хайда по 11 пунктам, из которых 2 — обвинения в убийствах первой степени (потерпевшие Полковник Томас Своуп и его племянник Крисман Своуп), 1 — непредумышленное убийство (потерпевший полковник Мосс Хантон), 8 несвязанных между собой пунктов обвинения — нападения с целью убийства на членов семьи Своуп, домашнюю прислугу и гостей (потерпевшими признаны мисс Маргарет Своуп, Стелла Своуп, Сара Своуп, Люси Ли Своуп, гувернантка Нора Белл Диксон (она же Кора Диксон), чернокожая повариха Леонора Копридж, портниха Джорджия Комптон (Georgie Compton) и мисс Милдред Фокс (Mildred Fox), гость семьи Своуп). Под «нападением» понималось использование тифозных бактерий для заражения обитателей «резиденции Логана» с целью умерщвления путём инфицирования брюшным тифом. Мотив «нападения» предельно конкретен и понятен — устранение претендентов на наследство Полковника Своупа.

Подобный вердикт открывал прямую дорогу уголовному суду с участием присяжных заседателей, чьё решение могло отправить доктора Хайда на виселицу.

Далее последовал ряд важных событий, не ставших известными широкой публике. Они были связаны с химическими исследованиями улик. 8 марта 1910 г. доктор Виктор Вог получил от доктора Уолтера Хейнса фрагмент печени Полковника Своупа весом около 170 гран (~11 грамм). Полученный образец он разделил на две части. Одну из них весом 6,5 грамм он проверил на содержание стрихнина и обнаружил 0,011 грана этого яда. Пересчёт выявленного количества к массе тела покойного показывал, что общее количество полученного Полковником яда составляло 0,109 грамма на 1 кг. веса, что превышало смертельную дозу приблизительно в 110 раз!

Расчёты доктора Вога были несовершенны, в том числе и потому, что стрихнин в теле человека распределяется неравномерно, концентрируясь в печени и органах с обильным кровотоком [соответственно, его намного меньше в конечностях], но это соображение не отменяло того, что наличие стрихнина в таких количествах в печени являлось безусловно смертельным. Если считать, что яд распределился в печени жертвы равномерно, то получалось, что в ней находилось ~0,866 грамма стрихнина, что превышало безусловно смертельную дозу 0,05 грамма более чем в 17 раз. Можно было спорить о том, насколько доза яда, полученная Полковником Своупом, превышала смертельную — в 110 раз или только в 17 — но общий вывод о причине смерти, последовавшей из-за приёма сверхдозы стрихнина казался несомненным.

В тот же день доктор Вог вместе с доктором Хейнсом проверили капсулу, найденную Томасом Своупом-младшим в снегу, на содержание в ней цианистого калия. И таковой был обнаружен! Впоследствии, говоря о своей работе в тот день Виктор Вог под присягой заявил: «Мы проверили [капсулу] на наличие цианистого калия и получили выраженный результат» (дословно: «We tested for cyanide of potash and got distinctive results»). Сразу поясним, что количество цианида установить не представлялось возможным ввиду повреждения капсулы, которая была раздавлена каблуком, из-за чего её содерждимое смешалось со снегом. Реакция была качественной, то есть она зафиксировала лишь наличие микроследов цианистого калия на желатиновой оболочке.

Этот момент представляется ещё одной необъясненной странностью настоящего криминального сюжета. Никто никогда не разъяснил отчего это вдруг обвинение озаботилось поисками в уликах цианидов? Точнее говоря, такое объяснение было дано доктором Хейнсом спустя несколько месяцев [в мае 1910 г.], но оно прозвучало бессмысленно, недостоверно и ничего толком не объяснило.

Остановимся на этом нюансе особо, ибо он представляется очень важным для правильного понимания скрытой подоплеки событий.

В мае 1910 г. Уолтер Хейнс заявил, что для него представлялось довольно очевидным то, что Полковник Своуп умер от яда, вызывающего сильные судороги. Судороги являлись симптомом воздействием яда на центральную нервную систему, в результате которого человек умирал от паралича дыхательного центра. В те времена подобные ядовитые вещества так и назывались — «судорожные яды». И классическим «судорожным ядом» являлся именно стрихнин.

Достаточно сказать, что в отечественном учебнике «Судебная медицина», написанном известным русским судебным медиком Михаилом Ивановичем Райским и изданном в 1953 г., в разделе «судорожных ядов» рассказано как раз о стрихнине. А упоминаний о других ядах этой группы нет вообще. Следует пояснить, что Райский — это очень серьёзный и авторитетный в своей области специалист. Более полувека он отдал судебной медицине, изучал, в частности, различные аспекты судебно-химической гематологии (принадлежности крови), процессы замерзания, сформулировал т. н. «признак Райского» (признак прижизненного замерзания).

Михаил Иванович Райский, крупный отечественный учёный в области судебной медицины. Как специалист сформировался в дореволюционной России: в 1898 г. закончил Томский университет, в 1907 г. в возрасте 34 лет защитил докторскую диссертацию. После Октябрьской революции остался в Советской России. Создал и на протяжении 11 лет возглавлял Саратовскую губернскую судебно-медицинскую экспертизу, затем работал в Ленинграде, возглавлял сначала кафедру судебной медицины в Медицинскои институте им. Павлова, а затем — в Военно-медицинской академии им. Кирова, последние годы жизни являлся завкафедрой судебной медицины Одесского мединститута.

Кроме того, Михаил Иванович всерьёз изучал токсикологию, в частности, воздействие хлороформа на протекание беременности. Кроме того, в область научных интересов Райского входило отравление алкалоидами (ядами растительного происхождения), поскольку Михаил Иванович считал, что эта группа ядов по мере развития химической науки и промышленности вытеснит их обихода традиционные минеральные яды. В 1908 году М. И. Райский издал монографию «Отравление аконитом в Семиреченской области», в которой рассмотрел судебно-медицинские аспекты отравления аконитом, излюбленным ядом местного населения Семиреченской области [в современном Казахстане].

Итак, что же написал Михаил Иванович Райский о классическом представителе «судорожных ядов» стрихнине в своём учебнике? Цитируем: «Он обладает резким горьким вкусом; горечь заметна при разведении в 60 000 раз. Казалось бы, присутствие стрихнина легко заметить, тем не менее, в жизни, наряду с самоубийствами, имеют место убийства и случайные отравления. Нам встречались смерти от приёма стрихнина вместо хинина. Терапевтическая доза стрихнина 0,001—0,002 г., смертельная 0,05 г.

(…)

Клиническая картина очень характерна. Отравившийся сначала чувствует своеобразное напряжение жевательных мышц; постепенно напряжение распространяется на мышцы затылка. Жевательные движения, а также дыхание всё более затрудняются; зрение и слух обостряются, выступает общее беспокойство и неожиданно следует приступ судорог. Отравившийся падает, его тело вытягивается и выгибается в дугу, дыхание останавливается, лицо синеет, зрачки расширены, пульс учащён, сознание сохранено.

Приступ судорого продолжается 15–30 секунд, реже — дольше, и наступает покой на 15–30 минут. При ничтожном тактильном раздражении или раздражении органов чувств возникает новый приступ. Один из них, чаще четвёртый-пятый, заканчивается смертью. Причина — истощение центральной нервной системы при содействии асфиксии.

По клиническим явлениям распознать отравление стрихнином легко, на трупе же невозможно; вскрытие устанавлитвает только признаки, соответствующие механической асфиксии. Как и при других отравлениях алкалоидами, диагноз ставится на основании данных судебно-химического исследования. Изредка вопрос решает нахождение кристаллов яда в желудке.

В трупе стрихнин сохраняется долго и может быть открыт через год и больше.»[14]

Автор специально обратился к учебнику 1953 г., а не к современным источникам. Представления Райского соответствуют развитию судебной медицины того времени, он сам изучал токсикологию примерно в то же время, когда это делали герои этого очерка — Беннет Хайд, Уолтер Хейнс, Виктор Вог и др. Поэтому нам важно посмотреть на симптоматику болезни Полковника Своупа именно глазами специалиста того времени.

И что же мы видим? Мы видим полное соответствие отравлению стрихнином! В своём месте мы уделили немалое внимание показаниям медсестры Перл Келлар и привели их существенную часть практически дословно. Сделано это было для того, чтобы исключить подозрения в избирательном цитировании и подгонке выводов под нужный результат. Никакой подгонки нет, в рассказе Перл Келлар мы видим полное соответствие симптоматике отравления стрихнином и обусловленной этим отравлением смерти.

А теперь — внимание! — вопрос: если доктор Уолтер Хейнс заподозрил смерть Полковника Своупа от «судорожного яда», то для чего он стал искать цианид?! Ведь стрихнин уже был найден! Какие у него имелись основания подозревать наличие другого яда, причём схожего по своим поражающим свойствам, если один яд в смертельной дозировке уже был обнаружен? Согласитесь, объяснение Хейнса, дескать, он заподозрил наличие «судорожного яда» и решил проверить биоматериалы на наличие цианида, выглядит совершенно бессмысленным и неубедительным.

Но, разумеется, некий смысл в действиях Хейнса имелся.

Автор полагает, что знает правильное объяснение странным поискам цианида в «пищеварительной капсуле», выброшенной доктором Хайдом, а затем и в трупе Полковника Своупа. Все эти пляски с бубнами вокруг наличия в трупе «второго яда» начались после того, как после одного из заседаний Большого жюри адвокат Беннета Хайда упомянул, что подзащитный приобретал «пищеварительные пилюли» в аптеке в виде готовой лекарственной формы [это произошло 27 февраля и несколько выше на данном эпизоде автором был сделан акцент]. Информация о покупке готовых «капсул» вызвала у прокурора обоснованную тревогу — тот предположил, что адвокаты станут строить защиту Хайда на ошибке дозировки стрихнина, допущенной аптекарем. Другими словами, вся вина Хайда будет сведена к тому, что он раздавал ядовитые пилюли, не ведая о том, что они ядовитые. Присяжные за такое не только не отправят на виседицу, но оправдают и пожалеют!

Имелось и другое важное соображение, способное повлиять на принятие решения о поиске «второго яда». Доктор Хектоен во время допроса его коронерским жюри не исключил возможность попадания стрихнина в тело человека после наступления смерти. Такой механизм сложно было придумать, но нельзя было исключать того, что защита как-то использует в своих интересах данное признание. Например, объяснит попадание стрихнина технической ошибкой при бальзамировании трупа, либо предложит некую иную версию, непроверяемую и неопровержимую. Примеры того, как адвокаты успешно «отводили» от обвиняемого подозрения в отравлении, доказывая посмертное попадание яда в труп, известны, причём происходило такое в разных странах.

В общем, наличие в трупе одного стрихнина давало защите Хайда возможность вывести его из-под удара обвинения, переложив его вину либо на аптекаря, либо вообще поставив под сомнение сам факт отравления. Как только эта догадка утвердилась в голове прокурора Вирджила Конклина, тот понял, что одного яда мало! Нужен второй… Присутствие второго яда исключало возможность апеллировать к ошибке аптекаря и тем самым изобличало подсудимого настолько убедительно, что тот гарантированно не мог избежать обвинительного вердкта.

Итак, цианистый калий в остатках «пищеварительной капсулы», растоптанной Хайдом в снегу в ночь на 13 декабря, оказался обнаружен и этот результат следует запомнить.

Что последовало далее? 10 марта доктор Вог в присутствии доктора Хейнса провёл исследвоание оставшейся части печени Полковника Своупа на цианид. Следов циановых соединений найти не удалось. При этом была проведена проверка на наличие стрихнина. В 4,5 граммах биоматериала было обнаружено 0,015 грана (0,00097 гр.) стрихнина, что привело к суммарной дозе яда в печени [при условии его равномерного распределения] равной 0,263 грамма. Эта величина превышало смертельный порог в 5,26 раза. Полученный результат оказался меньше того, что был обнаружен при исследовании первого фрагмента печени, но тем не менее и величина также была очень большой и её появление невозможно было объяснить использованием стрихнина в лечебных целях. Таким образом версия отравления стрихнином получала безусловное подтверждение.

В дальнейшем Уолтер Хейнс привёз из Чикаго, где находилось его основное место работы, ещё один фрагмент печени Полковника Своупа массой 19,44 грамма для исследования на наличие ядов. В этом фрагменте был найден стрихнин в количестве 0,012 грана (0,000777 грамма), что соответствовало интегральной массе мышьяка в печени умершего равной 0,049 грамма [безусловно смертельная, напомним, 0,05 грамма]. Как видим, при третьем измерении результат ещё более понизился, хотя всё равно остался недопустимо большим.

Следует отметить следующие немаловажные детали. Все образцы печени, которые Хейнс привозил Вогу, были измельчены до кашеобразного состояния. Не совсем понятно кто и для чего это делал. Кроме того, печень была покрыта плесенью, что свидетельствовало о хранении биоматериала в не подходящих для того условиях.

25 марта доктор Хейнс доставил в лабораторию Вога желудки Полковника Своупа и Крисмана Своупа, изъятые во время эксгумаций их трупов в январе. Оба органа были исследованы на содержание цианидов посредством «теста Шонбейна» (Schoenbein test), получившего своё название в честь выдающегося немецкого химики Кристиана Фредерика Шонбейна (Christian Friedrich Schoenbein), открывшего его [кроме этого теста Шонбейн открыл озон, разработал технологию получения взрывчатых веществ из хлопка и сделал большое количество иных открытий. Шонбейн — автор более чем 350 научных работ.].

В желудках Полковника Своупа и Крисмана Своупа был обнаружен цианистый калий, что доказывало факт их отравления.

К этому открытию цианистого калия в желудках умерших нам ещё придётся возвращаться в последующем, но есть несколько соображений, которые надлежит высказать прямо сейчас. Цианистый калий являлся для того времени новым ядом и судебная медицина работать с ним толком не умела. Насколько можно судить по дошедшим до нас данным, доктора Хейнс и Вог при проведении «теста Шонбейна» добились лишь качественной реакции, то есть, установили факт присутствия в желудках и их содержимом цианида. Количество яда в желудках они не выяснили.

Уже в 1970-х гг. исследованиями токсикологов Баллантайна и Троупа было установлено, что все отравления цианидами, закончившиеся смертью, дают высокую концентрацию циановых соединений во всех тканях тела независимо от того, как яд попал в организм [вдыханием паров цианистого водорода или проглатыванием твёрдых соединений — цианистого калия или цианистого натрия]. С течением времени концентрация цианидов постепенно уменьшается, однако даже по истечении первой недели со времени смерти циановое отравление определяется сравнительно легко по остаткам яда в органах и тканях.

Однако в последующем выявление яда резко осложняется ввиду деградации биологического материала. Уже через 7 дней циановые соединения крайне сложно либо невозможно обнаружить в печени, почках и селезёнке. В лёгких и мозге они могут сохраняться более продолжительный срок — до 14 дней. Дольше всего циановые соединения остаются в крови — их можно обнаруживать спустя даже 3 недели со времени наступления смерти.

Таким образом, фактор времени проведения судебно-химического исследования при подозрениях на отравление циановым соединением критически важен. По этой причине современная судебная медицина относит подобные отравления к трудно выявляемым. Так, например, в современном учебном пособии по судебно-химической экспертизе отравления цианидами характеризуются следующим образом: «На вскрытии картина смертельного отравления может быть ограничена повышенной синюшностью кожных покровов, общим венозным полнокровием и признаками быстро наступившей смерти. Судебно-медицинская диагностика отравлений цианидами может оказаться сложной, поскольку их обнаружение при судебно-химическом исследовании не всегда возможно.» («Судебно-медицинская экспертиза при отравлениях. Учебное пособие», Уфа, 2018 г., стр.51–52) [выделение текста авторское — А. Ракитин].

А теперь посмотрим на ситуацию с обнаружением цианида в желудках Полковника Своупа и его племяника Крисмана Своупа с учётом нашего современного знания.

Крупнейший богач и филантроп Миссури умер 3 октября 1909 г., следы циана в его желудке были найдены 25 марта 1910 г., то есть спустя 5 месяцев и 3 недели со времени наступления смерти. Часть этого времени — примерно 3 месяца — тело Полковника было замороженым, что практически остановило все химические реакции в нём, но даже оставшиеся 2 месяца и 3 недели — это намного больше того интервала времени, в течение которого следы цианидов сохраняются в органах. Напомним, в крови следы яда выявляются спустя 3 недели со времени смерти, но ведь в данном случае кровь никто и не исследовал!

Идём далее. Крисман Своуп умер 6 декабря 1909 г., а следы циана в его желудке были найдены 25 марта 1910 г., то есть спустя чуть более 3 месяцев и 2 недель со времени наступления смерти. Как видим, замечания те же, что и в случае его дяди — интервал времени с момента смерти также слишком велик для уверенного распознавания следов цианидов, да и объектом исследования являлась не кровь, а желудок.

Что, согласитесь, ещё более подрывает доверие полученному Хейнсом и Вогом результату.

Выше мы заметили, что назначение исследования на отравление цианидом представляется совершенно нелогичным и является никем не объясненной задакой. Так вот эти эпитеты — «нелогичные» и «необъяснимые» — с полным правом могут быть применены и к результатам этого исследования. Основываясь на современных естественно-научных представлениях мы можем сказать, что даже если Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп и умерли от отравления неким циановым соединением, то в конце марта 1910 г. Уолтер Хейнс и Виктор Вог не должны были найти его следов в желудках умерших. Но они нашли!

Ещё раз внимательно вдумайтесь в написанное выше — это очень важный вывод, которому в последующем нам предстоит найти объяснение.

В тот же самый день 25 марта 1910 года доктор Виктор Вог провёл проверку на содержание ядов в рвотной массе Маргарет Своуп. Циановых соединений найдено не было, а вот стрихнин обнаружить удалось. Яд, выделенный из рвоты Маргарет Своуп, доктор Вог ввёл лягушке, которая быстро умерла в характерных судорогах. Как велика была доза стрихнина, полученная Маргарет, установить не представлялось возможным, ведь собрана была не вся рвотная масса и распределение в ней яда было неоднородным, кроме того, часть яда успела попасть в кровь и спровоцировать судороги. Тем не менее, наличие стрихнина в рвотной массе однозначно указывало на способ получения яда — он попадал в организм перорально, а не путём инъекции.

Что подтверждало версию обвинения, согласно которой Беннет Хайд маскировал отравление членов семьи Своуп легендой о «пищеварительных капсулах».

В марте, самое позднее — в первой декаде апреля — Франсис Хайд, жена обвиняемого, пережила тяжёлую трагедию — она потеряла плод. Точную дату этого инцидента автору установить не удалось, но точно известно, что несчастье произошло до 11 апреля 1910 г.

Супруги Хайд — Беннет и Франсис. Общественное мнение, руководствуясь мнением «муж и жена — одна Сатана», считало обоих виновными в попытке уничтожить семью Своуп, хотя прямо никто не обвинял Франсис в соучастии преступлениям мужа.

Если считать, что забеременела Франсис в ноябре, то выкидыш в марте явно последовал после 12 недели беременности. Это событие потенциально было небезопасно для здоровья женщины и случившееся явилось серьёзным испытанием для супругов. К 11 апреля, однако, здоровье Франсис поправилось настолько, что она явилась на открытие суда над собственным мужем.

Председательствовал на процессе судья Лэтшоу (Latshaw), обвинение поддерживали окружной прокурор Вирджли Конклин (Virgil Conkling) и его помощники Генри Джост (Henry L. Jost) и Эдвард Картин (Edward P. Curtin), в качестве защитников были заявлены 4 адвоката: Фрэнк Уолш (Frank P. Walsh), Джон Локас (John H. Locas), Джон Клири (John M. Cleary) и бывший судья Тимоти Джонсон (T. Johnson). В этот и последующие дни подсудимый появлялся в суде в обществе двух своих родных сестёр и жены. Последняя иногда приходила в обществе школьной учительницы Мэри Флэйрин (Mary E. Flarin). По этой причине доктор Хайд почти всегда находился в окружении группы людей, с которыми оживленно общался, демонстрируя полную уверенность в себе.

Версия обвинения сводилась к следующей схеме, надо сказать, довольно нетривиальной. Скоропостижная смерть Мосса Хантона, последовавшая неожиданно для всех 1 октября 1909 г., в том числе и для Беннета Хайда, подтолкнула последнего к размышлениям о том, как можно повлиять на изменение завещания Полковника Своупа в пользу Франсис Хайд, жены доктора. Для этого он решил обратиться к содействию медсестры Перл Келлар, проводившей в обществе Полковника много времени и имевшей на него определенное влияние. Однако попытка Хайда привлечь медсестру на свою сторону провалилась — Перл не оценила предложенного ей заработка размером 35$ в неделю и отказалась предложить Полковнику Своупу кандидатуру Беннета Хайда в качестве секретаря и помощника.

Этот отказ подтолкнул ход мыслей Хайда в другом направлении. Зная, что Полковник Своуп обдумывает вопрос об изменении завещания с целью передачи основного имущества городской администрации, доктор решил не допустить того, чтобы имущество «уплыло» из рук семьи. Для этого надлежало как можно скорее умертвить Полковника, а вопрос с прочими [кроме его жены] наследниками можно было решать неспеша в удобный для того момент. При этом необходимость устранения конкурентов в борьбе за наследство посредством их отравления предусматирвалась Хайдом с самого начала, о чём свидетельствовало приобретение значительных объёмов яда.

Беннет Хайд систематически приобретал «пищеварительные капсулы» со стрихнином в аптеке Оливера Джентри (O. H. Gentry). Капсулы эти представляли собой желатиновую оболочку, внутри которой помещался порошок, состоящий из железа, хинина и стрихнина. Абсолютная масса последнего компонента составляла всего 0,005556 грана (0,00036 грамма), что меньше смертельной дозы примерно в 140 раз [по мнению процитированного выше М.И.Райского смертельная для человека доза стрихнина составляет 0,05 грамма]. Хайд в своей домашней лаборатории изготовил несколько капсул, которые выглядели точно также как и «пищеварительные капсулы» Джентри, но в отличие от них имели по-настоящему смертельную начинку. Часть «капсул» злоумышленник снарядил цианистым калием, а часть — стрихнином. Желатиновую оболочку для самодельных капсул, а также цианистый калий, Беннет Хайд приобретал в несколько приёмов в аптеке Хьюго Бреклейна. Прокурор был готов доказать, что доктор Хайд приобретал в упомянутой аптеке цианистый калий в сентябре и декабре 1909 г., получив на руки в общей сложности 30 гран яда (~1,94 грамма. Если считать, что безусловно смертельная доза составляет 0,05 гр., то купленного Хайдом количества было достаточно для умерщвления 38–39 человек). Что интересно — доктор просил продавать ему цианистый калий фасованным по 5 гран, то есть всего он получил 6 доз.

3 октября доктор Хайд приступил к реализации своего плана. Он уговорил медсестру Перл Келлар дать Полковнику Своупу «пищеварительную капсулу» с начинкой собственного изготовления, тем самым превратив медсестру в невольную соучастницу преступления. Эта пилюля содержала стрихнин, но Полковник не умер! На глазах медсестры он мучился около 20 минут, после чего Беннет Хайд вместе со своей женой уговорил Перл Келлар спуститься вниз пообедать. Медсетсра ушла, а когда возвратилась — Хайд заявил ей, что Полковник «только что скончался». По-видимому, Хайд дал ему вторую «пищеварительную пилюлю», которая содержала цианистый калий. По этой причине в печени умершего впоследствии был найден стрихнин, а в желудке — цианид.

Из завещания, вскрытого 9 октября, стало ясно, что большую часть своего состояния Полковник Своуп успел-таки завещать городской администрации Канзас-сити. Доля имущества, за которую предстояла борьба многочисленных наследников, уменьшалась до приблизительно 1/3 состояния Полковника, оценивавшегося в конце 1909 г. в сумму от 3,5 млн.$ до 5 млн.$. Подобное сокращение богатства делало неизбежной ожесточенную борьбу за его раздел.

Основные наследники — многочисленные члены семьи Логана Своупа являлись родственниками Франсис, жены отравителя — и проживали в непосредственной близости, что облегчало доступ к ним и упрощало реализацию замысла Хайда. Однако во второй половине октября или в первой половине ноября Беннет Хайд видоизменил свой план, решив не травить конкурентов по-одному, а уничтожить их споком. Будучи врачом, он предпочёл инфицировать членов семьи Логана Своупа опасной болезнью и дождаться их смерти. На первом этапе Хайд предполагал заразить детей с таким расчётом, чтобы их доли наследства отходили матери — т. е. «Мэгги» Крисман Своуп. После того, как наследство окажется консолидировано в руках матери, злоумышленник предполагал заразить её или отравить ядом — тогда единственной наследницей семьи Логана Своупа становилась Франсис, старшая из дочерей, жена Хайда.

Те наследники, кто жили далеко от Индепенденса, находились в силу понятных причин вне досягаемости Хайда. Но если они имели неосторожность приехать, как это случлось со Стюартом Флемингом, их тоже могла постичь участь обреченных на заклание родственников. Логика злоумышленника была проста и цинична — чем больше наследников будет устранено, тем выше окажется доля имущества Полковника Своупа, унаследованная Франсис Хайд.

Окружная прокуратура, привлёкшая к изучению домашней лаборатории обвиняемого доктора Эдварда Стюарта (Edward L. Stewart), установила, что Беннет Хайд ставил в домашних условиях различные опыты на опасных микробах, среди которых имелись колонии дифтерии и различных гнойных бактерий [к ним относятся стафилококки, стрептококки, гонококки, а также гнилостные анаэробные бактерии]. Обвинение считало, что в домашней лаборатории нашлось место и для бактерий брюшного тифа, хотя и не могло это доказать ввиду того, что Беннет Хайд впоследствии предпринял усилия по уничтожению опасных улик.

25 ноября Беннет Хайд в обществе жены посетил резиденцию Логана, где был устроен ужин в честь Дня благодарения. Супруги Хайд принесли с собой бутылку с водой и не пили не те напитки, которые употребляли их соседи по столу. В тот вечер доктор Хайд незаметно для окружающих влил в графин, из которого разливался лимонад, некоторое количество воды [буквально несколько капель], содержавшей бактерии брюшного тифа.

Начиная с 1 декабря — то есть по истечении 5-дневного латентного периода — в «резиденции Логана» начались заболевания брюшным тифом. Эти случаи не вызвали поначалу особых подозрений, поскольку по стечению обстоятельств в тот же день стали фиксироваться случаи брюшного тифа в районе Парк-колледж, расположенном не очень далеко он Индепенденса. Казалось, коварный план доктора Хайда близок к полному успеху!

Однако последующий ход событий показал, что эта болезнь не очень-то и эффективна против людей, получающих хороший медицинский уход и достаточное питание. Уилльям Крисман Своуп после 2-дневного кризиса почувствовал заметное облегчение и даже стал подниматься с кровати. Опасаясь его полного выздоровления, Беннет Хайд уговорил его принять «пищеварительную капсулу», которая якобы должна была стимулировать аппетит 31-летнего мужчины. Уилльям принял предложенное средство и скончался 6 декабря в сильных судорогах. Смерть его последовала в течение нескольких минут после принятия таинственной пилюли. Медсестра Энн Хулиган, наблюдавшая агонию Крисмана Своупа, заявила во время следствия, что никогда прежде не видела таких ужасных судорог.

Беннет Хайд, рассчитывая отвести от себя подозрения, заявил, будто смерть Уилльяма последовала из-за менингита, что не подтверждалось течением болезни. Эксгумация трупа Крисмана Своупа в январе 1910 г. и последующее судебно-химические исследовния желудка и печение умершего показали, что смерть последовала из-за отравления стрихнином.

Во время посещений «резиденции Логана» в первой половине декабря доктор Хайд продолжал добавлять тифозные культуры в ёмкости, в которых хранилась очищенная кипяченая вода, использовавшаяся для приготовления пищи и лимонадов. Как член семьи, врач и человек, пользующийся абсолютным доверием, он имел возможность входить практически во все помещения, в том числе на кухню.

Именно ввиду доступа Хайда к общим для всех обитателей дома источникам воды начались заболевания брюшным тифом не только среди членов семьи Логана Своупа, но и среди прислуги.

Несмотря на то, что заражению этой опасной инфекцией подверглись в общей сложности 9 человек, ни один из их не умер из-за естественного течения болезни. Видя, что разработанный план по устранению конкурентов рушится, Беннет Кларк решил перейти к его запасному варианту, более радикальному. Крисмана Своупа, пережившего кризис и пошедшего было на поправку, Кларк угостил пилюлей с ядом судорожного действия. И Крисман скончался в считанные минуты после её приёма.

Хайд продолжал наблюдать за развитием событий. Когда Маргарет Своуп пошла на поправку, злоумышленник также угостил девушку «пищеварительной пилюлей». От смерти, казавшейся неминуемой, её спасла рвота, очистившая желудок от яда.

Пользуясь тем, что члены семьи Логана Своупа из-за болезни некоторых из них, оказались привязаны к Индепенденсу и не могли отправиться в Нью-Йорк, чтобы встретить Люси Ли, доктор Хайд предложил для этой миссии себя. Если считать, что латентный период брюшного тифа длится не менее 72 часов, а Люси Ли обнаружила симптомы этой болезни спустя 4 суток после прибытия из Европы, представлялось логичным предположить, что инфицирование имело место уже на территории США. Обвинение считало, что Беннет Хайд взял с собой в поездку в Нью-Йорк пробирку с культурой брюшного тифа и влил её содержимое в питьё Люси Ли при первой же возможности. Девушка не заболела этой болезнью по прибытии домой — нет! — она приехала из Нью-Йорка уже будучи больной.

Скорее всего, Хайд продолжал бы свою смертельную деятельность и дальше, но ситуация резко обострилась из-за «бунта медсестёр». «Мэгги» Своуп расчитывала провести своё расследование в полной тайне и начиная с 13 декабря действовала в полном согласии с сыном Томасом и юристом Джоном Пакстоном, однако по независящим от неё обстоятельствам ситуация резко обострилась 18 числа того же месяца, в результате чего Беннет Хайд и его жена Франсис оказались фактически «отлучены» от семьи Своуп.

Начиная с этого времени заболевания брюшным тифом прекратились и все заболевшие благополучно выздоровели.

Нельзя не признать того, что версия событий, предложенная обвинительным заключением, выглядела очень весомо и подкреплялась многочисленными свидетельствами очевидцев и данными судебно-медицинских и судебно-химических исследований. Вина Беннета Хайда казалась довольно очевидной и хорошо доказанной. Тем интереснее посмотреть на дальнейшее развитие событий.

Итак, 11 апреля 1910 г. суд над доктором Беннетом Кларком Хайдом начался в здании суда округа Джексон (Jackson county). Процесс этот с самого начала вызвал огромный интерес как ввиду необычности выдвинутого обвинения, так и причастных к нему лиц. Ожидалось, что в ходе слушаний станет известно множество деталей личной жизни членов одной из богатейших и влиятельнейших семей Миссури. Да и коллизии вырисовывались необычные — всё-таки, не каждый день сходятся друг против друга в суде мать и дочь!

В самом начале судебного процесса один из журналистов обратился к адвокату Фрэнку Уолшу, выкрикнув из толпы не вполне приличный вопрос: «Фрэнк, сколько вам заплатили за защиту?» Джентльмены не спрашивают незнакомых об их гонорарах и понятно было, что задавший вопрос рассчитывал застать адвоката врасплох, спровоцировав тем самым неловкий ответ.

Одна из многих статей в газете от 11 апреля 1910 г., посвященная началу судебного процесса над доктором Хайдом. Заголовок гласит: «Доктор Хайд предстанет перед лицом жюри сегодня».

Уолш, однако, ничуть не смутился и моментально отбил «подачу» наглеца, ответив, что ему заплачено 25 тыс. долларов. Сумма была огромной, достаточно сказать, что окружной прокрукор в те годы получал от 2,5 тыс.$ до 3,5 тыс.$ в год [в зависиомсти от штата и величины округа]. Ответ адвоката можно было истолковать как демонстративный вызов общественности, дескать, пусть ненавистники завидуют и страдают молча!

Разумеется, сенсационный размер гонорара Уолша моментально стал всем известен и эта маленькая деталь также послужила усилению ажиотажа вокруг процесса — всем было интересно, как адвокат отработает такие деньги и разрушит обвинение, казавшееся исключительно крепким.

Первые дни были посвящены решению многочисленных формальностей вроде рассмотрения большого числа ходатайств сторон и отбору жюри присяжных. К 14 апреля первоначлаьный список из 200 кандидатов в члены жюри был сокращен до 47 человек и стороны договорились более его не менять, но в самом конце заседания [в 17:30] прокурор Конклин вдруг заявил, что хотел бы отказаться от этой договоренности и допросить одного из 47 уже отобранных кандидатов. Судья в крайнем раздражении запретил обвинителю это делать и призвал впредь не пересматривать принятых решений.

На следующем заседании жюри из 12 постоянных членов и 4 подменных [на случай заболевания или смерти лиц постоянного состава] было наконец выбрано. Далее последовало зачитывание обвинительного заключения, которое от первого слова до последнего озвучил 49-летний старший юрисконсульт Департамента юстиции штата Джеймс Рид (James A. Reed). Это был специальный прокурор, нанятый «Мэгги» Своуп для усиления стороны обвинения. Подобную меру следует признать нетипичной для того времени и места, «Мэгги» явно опасалась того, что окружной прокурор окажется бессильным против возможностей и связей Фрэнка Уолша, а потому озаботилась привлечением чиновника более высокого уровня.

Обвинительное заключение представляло собой внушительный документ объемом около 440 тыс. знаков — фактически это была целая книга! Хронологическому изложению событий в доме Логана Своупа был уделён объём текста, который Рид читал без остановки более 1,5 часов.

Когда в обвинительном заключении был затронут вопрос об обстоятельствах смерти Мосса Хантона, умершего, напомним, 1 октября после апоплексического удара, защита Беннета Хайда заявила протест. По мнению Фрэнка Уолша случившееся с Хантоном не имело отношения со смертью Полковника Своупа и последующими событиями в «резиденции Логана», если же такая связь существовала, то обвинению предварительно следовало её показать и доказать. Судья Лэтшоу отклонил протест защиты и текст обвинительного заключения был оглашён без изъятия.

Остаётся длобавить, что в этом документе окружная прокуратура оценила состояние Полковника Своупа на момент его кончины в 4 млн.$ [эта сумма эквивалента современным 160–400 млн.$ в зависимости от методики пересчёта]. Мотив, которым руководстввоался преступник, обвинение сформулировало просто и предельно доходчиво: «Мотивом убийства явилось желание получить богатое наследство от недвижимости в размере 4 000 000 долларов, принадлежавшей Полковнику Своупу, часть которого он завещал миссис Хайд. Нами будет показано, что доктор Хайд был охотником за состояниями, пытавшимся уничтожить всю семью Своуп, помещая микробы брюшного тифа в их пищу и воду».[15]

Оглашение обвинительного заключения было закончено во вторник 19 апреля 1910 г. В нём окружной прокурор со всей определенностью заявил о требовании осудить доктора Беннета Хайда к смертной казни.

Фрагмент обвинительного заключения: «Мотивом убийства явилось желание получить богатое наследство (…)». Вся Америка могла читать выдержки из обвинительного заключения окружной прокуратуры в отношении Беннета Хайда и гадать, чем же вся эта история закончится? Интерес к процессу был огромен, на исход суда наверняка делались ставки на тотализаторе. Кстати, в этом же самом могут поупражняться и читатели очерка: попробуйте спрогнозировать исход на основании изложенной выше информации о деле!

Мы не будем сейчас полностью воспроизводить события этого суда ввиду того, что подобная детализация очевидно избыточна и лишь запутает читателя массой лишних деталей. Автор видит свою задачу в том, чтобы передать суть важнейших показаний и заострить внимание на тех нюансах, которые будут действительно важны для понимания дальнейшего хода повествования.

В своём месте мы много цитировали медсестру Перл Келлар, передав важнейшую часть её показаний дословно. В этом суде Перл также была отведена важнейшая роль — это была своего рода «козырная дама» обвинения, уж простите авторую эту вольную аллюзию.

Медсестра Перл Келлар стала одним из главных действующих лиц процесса над Беннетом Хайдом.

Медсестра дала прекрасные показания в том смысле, что они были очень детальны, обстоятельны и эмоционально заряжены. Причём появились некоторые нюансы, которых никто не слышал на заседаниях коронного и Большого жюри. В частности, Перл Келлар рассказала о полном равнодушии, с каким супруги Хайд [т. е. Беннет и Франсис] сообщили ей о смерти Полковника Своупа после того, как медсестра закончила обедать и поднялась в спальню пациента. «Дядя Томас скончался», — сказала Франсис Хайд. — «Он умер так легко.» (дословно на языке оригинала: «Uncle Thomas has passed away. He died so easily.») Перл резанула эта фраза, ведь она видела, как мучился Полковник буквально десятью минутами ранее!

Другой интересной деталью, которой поделилась Перл Келлар, явилось сообщение о том, что температура Крисмана Своупа в момент кризиса пережитой им болезни достигала 107,75° F [по шкале Фаренгейта — это 42,1° C]. В этом месте врачи и просто люди, сведущие в медицине, наверняка насторожатся, но автор ничего насчёт подобной температуры тела сейчас говорить не станет, ибо в своём месте красноречие Перл Вирджинии Келлар станет объектом пристрастного рассмотрения.

В тот день адвкат Уолш пожалуй впервые в ходе этого процесса показал себя человеком очень внимательным к деталям. После того, как Перл Келлер закончила отвечать на вопросы обвинителей, адвокаты подсудимого получили возможность задавать ей вопросы и Уолш без долгих реверансов спросил: «Правда ли, что Полковник Своуп в течение дня получал 3 тонизирующих инъекции стрихнина?» Медсестра ответила отрицательно и адвокат тут же попросил процитировать фрагмент стенограммы, где Перл Келлар говорила о том, что делала умершему по 3 инъекции в день. Медсестра действительно сказала это менее часа тому назад и уже позабыла!

Уолшу удалось сбить Перл Келлар с толку. Она постаралась объяснить сказанное под присягой, заявив: «Возможно, я и сказала так, но мои записи показывают, что тонизирующих инъекций трижды в день не делалось. Я давала Полковнику Своупу лекарство так часто, как он хотел» (дословно: «I may have said that, but my chart will show the tonic was not administered three times a day. I gave Col. Swope his medicine as often as he would take it.») Ответ, прямо скажем, оказался неудачен! Сначала медсестра сказала одно, потом другое, затем вообще высказалась как-то двусмысленно, ведь давать лекарства пациенту по его произвольному желанию нельзя! А если Полковник хотел бы получать стрихнин 4 раза в день? А если 5?

После того, как Перл Келлар покинула свидетельское место, в зал была вызвана другая медстестра — Энн Хулиган. Эта женщина также являлась свидетелем смертей Крисмана Своупа и Мосса Хантона. Нам в общих чертах известна картина произошедшего с ними, но медсестра во время допроса в суде сообщила некоторые детали, которые не звучали ранее в коронерском и Большом жюри.

Так, например, она подтвердила, что доктор Хайд допустил очень большую кровопотерю при кровопускании, сделанном Моссу Хантону. По словам Энн Хулиган, доктор Твайман трижды просил Хайда остановить кровотечение, а последний тянул. Другая интересная деталь оказалась связана с упоминанием того, что Франсис Хайд, жена подсудимого, сидела в изголовье дивана, на котором лежал больной и держала голову на своих коленях. Энн Хулиган уточнила, что Мосс Хантон очень хорошо относился к чете Хайд и всегда их защищал перед «Мэгги» Своуп. Медсестра отметила, что без Мосса Хантона примирение матери и дочери скорее всего не состоялось бы.

В то время, когда свидетельница рассказывала обо всём этом, Франсис Хайд, сидевшая позади своего мужа, заплакала, что не укрылось от присутствовавших в зале.

Далее, описывая обстоятельства смерти Крисмана Своупа, Энн Хулиган сообщила суду о том, что о приёме Крисманом Своупом «пищеварительной капсулы» ей сообщил сам доктор Хайд, давший молодому человеку «капсулу» в отсутствие медсестры. Это была примечательная деталь, работавшая против версии обвинения! Ведь ежели Беннет Хайд действительно являлся отравителем, то он должен всячески скрывать все случаи успешных отравлений, а не рассказывать о них окружающим!

Газеты уделили немалое внимание допросам свидетелей обвинения, проведенным 22 апреля. Заголовки газетых статей были более чем красноерчивы: «Медсёстры на свидетельских местах. Судьба обвиняемого зависит от опровержения показаний Перл Келлар. Миссис Хайд доведена до слёз сегодняшими показаниями свидетелей», «Сенсация в деле убийцы Хайда» и etc.

Другой интересный момент оказался связан с тем, откуда появился предварительный диагноз «менингит», от которого якобы скончался Крисман Своуп. Обвинение настаивало на том, что об этой болезни уже после смерти молодого человека заявил Беннет Хайд, при этом все врачи [и прежде всего Твайман!] настаивали на том, что никакой симптоматики менингита у Крисмана Своупа не наблюдалось. Так вот медсестра заявила в ходе допроса 22 апреля, что в действительности о менингите заговорила она, а вовсе не обвиняемый. Произошло это потому, что доктор Хайд, поднявшийся в комнату больного после начала у него сильных судорог, попросил её описать, что произошло и как развивался процесс? Вот тогда-то миссис Хулиган и сказала ему, что происходящее с Крисманом Своупом напоминает менингит, симптоматику которого она хорошо знает.

Далее медсестра рассказала о действиях доктора Хайда, который лично сделал Крисману Своупу подкожные инъекции дигиталиса и нитроглицерина. Это было совершенно адекватное реагирование на то, что происходило с больным. Хайд рекомендовал миссис Хулиган сделать через некоторое время инъекцию стрихнина — и это назначение она выполнила, потому что подобная инъекция также выглядела правильной реакцией на непонятную симптоматику, наблюдавшуюся у молодого человека.

В общем, хотя медсестра являлась свидетелем обвинения, её показания прозвучали скорее в защиту подсудимого, нежели стали поддержкой версии прокурора Конклина. Злая ирония заключается в том, что адвокат Уолш ещё до начала допроса Энн Хулиган заявил протест против её вызова в суд на том основании, что эта женщина не являлась свидетельницей смерти Полковника Своупа и потому не сможет ничего сообщить по существу событий 3 октября 1909 г. Обвинение, однако, настояло на вызове медсестры и в конечном итоге её показания против самого же обвинения и обернулись.

Через несколько дней — 28 апреля — произошло событие очень важное, хотя и неоценное по достоинству в тот момент. В тот день допрашивался коронер Цварт и в какой-то момент судья Лэтшоу его остановил дабы объявить об аресте Беннета Хайда. Судья заявил, что услышанное от коронера лишает обвиняемого права находиться на свободе, будучи отпущенным под залог. Подтекст сказанного заключался в том, что люди, представляющие угрозу для общества — по смыслу Закона, речь идёт о подозреваемых в особо тяжких убийствах — не вправе воспользоваться таким правом. Но — и вот тут начиналось самое интересное! — о том, что Хайд подозревается в убийствах общественно опасным способом [путём распространения заразных бактерий], открытым текстом сообщалось в обвинителоьном заключении! Его закончили читать ещё 19 апреля, с тех пор минула неделя с гаком и только теперь до судьи дошло, наконец, что подсудимый представляет особую опасность для общества!

Судья Лэтшоу пытался позиционировать себя строгим и беспристрастным, но уже в ходе процесса высказывались суждения о присущей ему предвзятости. Он практически не удовлетворял ходатайства защиты Хайда, но всегда и во всм шёл навстречу представителям обвинения. Впоследствии необъективность судьи признавалась всеми и противниками Хайда ставилась Лэтшоу в заслугу, а сторонниками, напротив, в укоризну.

Судья Лэтшоу объявил об отзыве решения о назначении залога и распорядился немедленно взять Хайда под стражу. Смысл сказанного не сразу дошёл до присутствовавших в зале, быстрее всех сообразил, что же именно происходит, сам Хайд. По рассказам очевидцев он приподнялся со своего стула, будто бы намереваясь бежать, затем обессиленно упал на место и… заплакал. Чтобы скрыть малодушные слёзы, он закрыл лицо «Библией», лежавшей до того перед ним на столе. До некоторой степени оказался растерян и судебный маршал Джоэл Мейерс (Joel B. Mayes), отвечавший за поддержание порядка в зале. До этого дня он всегда демонстрировал лояльность Хайду, вежливо с ним здоровался, поддерживал беседу и пр. Теперь же маршалу пришлось выступитть в своей истинной роли. Он подошёл к месту обвиняемого, подождал немного, давая возможность доктору успокоиться, затем предложил достать из карманов всё, что там находилось. На глазах целой толпы зрителей, Беннет Хайд принялся выворачивать карманы. Ничего особенно интересного в них не оказалось — носовой платок, перочинный ножик, 21 цент мелкими монетами.

Другими примечательными событиями того дня следует счесть допросы аптекаря Хьюго Бреклейна (Hugo Brecklein) и 2-х его клерков. Аптекарь рассказал о тех покупках, что делал в его заведении доктор Беннет Хайд на протяжении 1909 г. Список оказался велик и довольно необычен. Так, например, доктор купил в общей сложности 211 предметов, необходимых для оборудования полноценной медико-химической лаборатории — горелки, посуду из закаленного стекла и платины, специальные штативы и т. п. Покупки эти осуществлялись в период с середины сентября до конца ноября 1909 года. Бреклейн знал, что у Хайда на дому оборудована прекрасная исследовательская лаборатория и доктор с удовольствием обсуждал с аптекарем возможные пути улучшения её оснащения. Кроме того, Хайд покупал у аптекаря колонии различных болезнетворных бактерий.

Современному человеку может показаться странным то, что в аптеках вели продажу таких необычных товаров, но в действительности это была норма того времени. Многие врачи занимались самостоятельными исследованиями, имея в виду прежде всего создание новых лекарств и вакцин. Учение об иммунитете к тому времени уже было в общих чертах разработано и специалисты понимали в каком направлении надлежит вести научный поиск. Многие хорошо известные нам сегодня вещества и явления были открыты в те годы в подобных домашних лабораториях [самые известные, пожалуй, примеры такого рода — это средство от насморка под названием героин или явление местной анестезии]. Запатентовать собственную вакцину или лекарство было мечтой многих тысяч врачей того времени, поэтому неудивительно то, что аптеки продавали самодеятельным исследователям эталонные штаммы опасных бактерий.

Также Беннет Хайд покупал у Бреклейна желатиновые оболочки. Очевидно, что он делал это с целью самостоятельного изготовления пилюль.

Аптекарь дал развёрнутые показания о приобретении Хайдом цианистого калия. Яд, фасованный по 5 гран (~0,32 грамма), покупался в два приёма в сентябре и декабре 1909 г., всего было куплено 30 гран (~1,94 грамма). Эта покупки показались настолько несуразны, что Хьюго Бреклейн, лично знавший Беннета Хайда с наилучшей стороны, усомнился в том, что тот понимает смысл того, что делает. Клерк поначалу отказался отпустить яд покупателю и позвонил владельцу аптеки по телефону. Бреклейн попросил его передать трубку Хайду и аптекарь принялся убеждать доктора не покупать яд, поскольку тот будет бесполезен в его практике. Хайд объяснил необходимость покупки яда тем, что в его шкафу завелись тараканы и он надеется их вывести такой вот сильной отравой. Бреклейн разрешил клерку отпустить запрашиваемое количество цианистого калия. При этом он особо предупредил Хайда об опасности этого вещества и соблюдения максимальных мер предосторожности при обращении с ним.

В декабре история в точности повторилась, только на этот раз Беннет Хайд собирался отравить неких бездомных собак, досаждавших ему. Когда представитель обвинения Рид уточнил у аптекаря, известны ли ему случаи использования цианистого калия для борьбы с тараканами и собаками, Бреклейн ответил отрицательно. И добавил, что существует набор высокоэффективных рецептур, позволяющий бороться с ними, не прибегая к столь опасному яду.

Аптекарь Хьюго Бреклейн явился ценным свидетелем и дал очень важные для обвинения показания.

Другой важный вопрос Рида касался того, как часто Бреклейн продавал цианистый калий врачам? Аптекарь ответил, что за 23 года работы он никогда не продавал этот яд врачам, за исключением описанных выше случаев продажи Беннету Хайду.

Нельзя не признать того, что показания аптекаря и его подчиненных произвели сильное впечатление. Тот подтекст, что обвинение желало в эти показания вложить, был понят присутствующими — Хайд явно действовал злонамеренно, покупая страшный яд в огромных дозах под нелепыми предлогами. Он имел в своём распоряжении желатиновые оболочки и мог наполнять их любым содержимым… Всё более чем понятно!

Далее обвинение вызвало доктора Эдварда Стюарта, упоминавшегося выше. По требованию окружного прокурора доктор ранее осматривал домашнюю лабораторию Беннета Хайда. В ходе осмотра он обнаружил оснащение, необходимое для культивирования бактерий и их исследований, также нашёл большое количество различных колоний болезнетворных микробов, в частности, дифтерии и разнообразных гнойных бактерий. Показания доктора Стюарта прекрасно дополняли то, что чуть ранее сообщили суду аптекарь Бреклейн и его помощники.

На следующий день обвинение вызвало для дачи показаний Томаса Своупа. Ему предстояло рассказать о том, как в ночь на 13 декабря он увидел доктора Хайда, затаптывающего нечто в снег и о том, что последовало далее. В своём месте событиям той ночи было уделено должное внимание, так что останавливаться сейчас на этом рассказе незачем. Интерес представляет довольно неожиданное впечатление, произведенное свидетелем на присутствовавших. Хотя Томас говорил бойко и складно, один из журналистов не без сарказма охарактеризовал его как «хотя и довольно приятного на вид человека, но неспособного произвести впечатление интеллектуала» (дословно: «a rather agreeable appearing young man, but without tbe faculty of impressing one as intellectual»).

Далее в качестве свидетеля обвинения допрашивался Джон Пакстон. Душеприказчик Полковника поведал об известных ему обстоятельствах жизни и смерти богатейшего человека Миссури, а также подробно осветил детали собственного участия в событиях второй половины декабря 1909 г. Пакстон являлся своего рода «силовым приводом» расследования, нацеленного против Беннета Хайда, и логично было ожидать, что защита обвиняемого в ходе перекрёстного допроса набросится на него с целью выявить несоответствия в деталях и максимально дискредитировать, но ничего подобного не произошло.

Газетная иллюстрация (апрель 1910 г.): члены семьи Логана Своупа в суде. Слева направо: Люси Ли, Томас, Марджери «Мэгги» Своуп.

Фрэнк Уолш допросил свидетеля очень спокойно и даже равнодушно. У присутствовавших в зале наверняка возник уместный вопрос: а где же та самая защита, за которую Беннет Хайд заплатил 25 тысяч долларов?! Пока судебный процесс шёл совершенно ровно и даже вяло, обвинение полностью продвигало свою трактовку событий, не встречая никакого сопротивления защиты. А ведь минули уже 10 заседаний суда, на которых велось рассмотрения дела по существу!

Единственный вопрос Пакстону, который с некоторыми оговорками можно было бы назвать «острым», касался оплаты его хлопот, связанных с поездкой в Чикаго. Пакстон не стал кривляться и честно признал, что за эту поездку и привлечение к сотрудничеству доктором Хейнса и Хектоена получил от миссис Логан Своуп (то есть «Мэгги») 5 тыс.$. Тем самым он подтвердил, что фактически перешёл в услужение наследнице, точнее, одной из наследниц Полковника Своупа.

На следующий день — 30 апреля — утреннее заседание было отложено ввиду вызова одного из членов жюри присяжных, некоего Уилльяма Биба (William Beebe), к жене в больницу. Судья заявил, что намерен пока что не заменять Биба резервным присяжным, в надежде на то, что Биб вернётся с исполнению своих обязанностей в суде. По возвращению из больницы Уилльям заявил, что его семейные проблемы решены и более по его вине суд задерживаться не будет.

После возобновления процесса обвинение вызвало для дачи показаний Леонору Копридж (Leonora Copridge), чернокожую служанку в резиденции Логана. Леонора имела возможность наблюдать за тем, как один за другим заболевали брюшным тифом члены семьи Логана Своупа, а затем и сама заболела этой болезнью. Именно для рассказа об этих событиях обвинение и вызвало её в суд. Однако тут защита впервые показала свою осведомленность и умение перевести дискурс в нужное ей [защите] русло. Отвечая на чёткие вопросы Фрэнка Уолша, служанка сначала признала, что её родная сестра Кэрри (Carrie) перенесла тиф ещё весной 1909 г. Затем Копридж признала, что хотя её представили суду как служанку, она в действительности исполняла обязанности повара, то есть имела доступ к продуктам, воде и вообще напиткам. Но самое интересное заключалось в том, что после появления у Леоноры Копридж симптомов тифа вместо неё на кухне стала работать её мать! И так продолжалась 3 дня! То есть женщина, контактировавшая с болевшей тифом дочерью на протяжении 3 дней приходила к Своупам, чтобы готовить им пищу!

Получалась интересная картина: тифозный больной — а скрытый период брюшного тифа длится от 3 до 7 дней! — сначала работал на кухне, а затем его сменило лицо, остававшееся с ним в контакте. Это было, конечно же, против всех правил борьбы с заразными болезнями и уместные вопросы о компетентности возникали как к доктору Твайману, так и медсёстрам, которых он рекомендовал для работы с семьёй Логана Своупа.

После того, как Леонора Копридж покинула место свидетеля, его занял доктор Фрэнк Холл. Его основные показания и ответы на вопросы прокурора полностью укладывались в канву, заданную обвинительным заключением. Никто не ждал сюрпризов, но тем неожиданнее они оказались! Как несложно догадаться, сюрпризы оказались связаны с допросом главного защитника обвиняемого. Адвокат Фрэнк Уолш развернулся по-настоящему и все в зале поняли, что именно теперь-то процесс и начинается.

Прежде всего, Уолш спросил доктора, что тот думает о распространении тифа среди обитателей резиденции Логана и врач ответил полностью в духе обвинения: «Эпидемия в доме Своупов больше походила на научный эксперимент, чем на естественную инфекцию, и я говорил об этом миссис Своуп.» (дословно: «The epidemic In the Swope home resembled a scientific experiment rather than a natural infection and I told mrs. Swope so.») То есть, доктор настаивал на том, что распространении болезни имело характер «неестественный». Но тут Уолш рассказал ему о том, что заболевшая повариха работала на кухне, а после того, как её свалили высокая температура, на это место заступила её мать, то есть контактное с заболевшей лицо! И спросил, как следует расценивать такую ситуацию? Доктор замялся и… признал, что меры изоляции больных и профилактики оказались недостаточны.

Фактически этим признанием доктор дезавуировал собственное умозаключение о «неестественности» распространения болезни!

Дальше стало только интереснее. Адвокат Уолш поинтересовался, мог ли Полковник Своуп умереть от апоплексического удара? И получил вполне ожидаемый категорический ответ: «нет, это невозможно!» Иного ответа свидетель обвинения дать не мог, ведь невозможность смерти Полковника Своупа от кровоизлияния в мозг являлась одним из краеугольных камней обвинительной базы! Получив этот ожидаемый ответ, адвокат не без сарказма поинтересовался, откуда это известно, ведь полноценное исследование мозга было невозможно ввиду его повреждения…

Тут в зале повисла тишина, все поняли, что адвокату известно нечто такое, о чём обвинение предпочло не упоминать. Врач начал было протестовать и рассказывать о том, что мозг был извлечён из мозга при эксгумации и подвергся микроскопическому исследованию, но адвокат его прервал уточняющим вопросом: «разве Людвиг Хектоен не раздавил замороженный мозг руками, пытаясь извлечь его из черепной коробки?» Тут доктор Холл надолго замолчал, явно пребывая в растерянности и не зная, насколько хорошо адвокат Уолш осведомлён.

После явного замешательства он подтвердил, что распил черепа был сделан не совсем удачно, в результате чего мозг сложно было извлечь и доктор Хектоен действительно раздавил его пальцами во время этих манипуляций.

Поворот оказался в высшей степени неожиданным для всех присутствовавших. Оказалось, что пассивная защита вовсе не пассивна и у Фрэнка Уолша припасены для обвинения кое-какие неприятные сюрпризы. Доктор Холл покинул свидетельское место явно обескураженный, ведь защите удалось фактически дезавуировать основные его утверждения и показать, что свидетель пристрастен [как минимум!].

Далее Фрэнк Уолш обратился к судье Лэтшоу с прошением предоставить ему, адвокату Уолшу, всю переписку, которую вели между собой Джон Пакстон и доктора из Иллинойса Хектоен и Хейнс. Это прошение адвокат подавал и ранее, во время работы Большого жюри и в самом начале этого процесса, но всякий раз Уолш получал отказ. Тем не менее, после обращения адвоката в самом начале процесса судья Лэтшоу обязал обвинение собрать всю эту переписку и отдать на хранение ему, судье Лэтшоу, дабы не допустить утраты документов, возможно, представляющих определенную ценность для Правосудия.

И вот теперь адвокат вторично попросил судью передать для ознакомления указанные письма. Судья после некоторых раздумий решил удовлетворить прошение адвоката, видимо, впечатленный тем, как Уолш сумел неожиданно перевернуть показания доктора Холла.

Лэтшоу распорядился принести из его кабинета нужную папку, и получив её из рук судебного маршала, передал Уолшу со словами: «Я всё прочёл, не знаю, чем это может вам помочь!»

Заседание было прервано на время, необходимое для того, чтобы Фрэнк Уолш прочитал содержимое папки и сделал необходимые выписки. На это потребовалось около 40 минут. Возвратившись с папкой в зал заседаний, адвокат передал её судье, нарочито громко его поблагодарил и добавил, что в полученных бумагах нет самого главного документа — акта об исследовании на наличие стрихнина рвоты Маргарет Своуп и капсулы, выброшенной доктором Хайдом в снег. Между тем, такой акт существовал и из него следовало что в обоих случаях стрихнин не был найден!

Что самое интересное, ни судья, ни прокурор Конклин не стали оспаривать сказанное Уолшем. Его отличная информированность о скрытых деталях проведенного окружным прокурором расследования теперь уже не вызывала сомнений и в споре с адвокатом следовало проявлять крайнюю осторожным. Вдруг адвокат готов подтвердить свои слова и это подтверждение лишь создаст обвинению новые проблемы?

Заседание продолжилось. Обвинение вызвало в качестве очередного свидетеля доктора Эдкинса (Adkins), работавшего в Индепенденсе и на протяжении многих лет близко знавшего Полковника Своупа. Свидетель оказался весьма лаконичен и уклончив в суждениях, по его словам физическое состояние Томаса Своупа не давало оснований предполагать смерть по естественным причинам, но Эдкинс в последнее время не очень плотно общался с Полковником, так что…

После Эдкинса место свидетеля занял доктор Людвиг Хектоен. Следует иметь в виду, что свидетели до их вызова в зал судебных заседаний, содержались в полной изоляции в отдельной комнате под охраной судебного маршала. Они не знали, что происходит в зале заседаний и к ним никто не мог войти для того, чтобы пересказать последние новости и тем повлиять на показания. То есть Людвиг Хектоен ничего не знал о том, что Фрэнк Холл признал факт грубого повреждение мозга Полковника Своупа во время эксгумации. Обвинение понимало, что Хектоена как-то надо предупредить о том, что его маленькая тайна стала известна не только защите, но и всем присутствовавшим в зале, а потому нельзя допустить, чтобы Хектоен солгал под присягой и был пойман на лжи… Но как это сделать без грубейшего нарушения процедуры?

Желательно было бы перенести допрос на следующее заседание, к которому Хектоен успел бы подготовиться, в том смысле, что видоизменил бы надлежащим образом свои показания, но как это сделать? Оставалось лишь тянуть время. С этой целью допрос начался издалека: как доктор Хектоен оказался подключён к этому делу? почему был привлечён к исследованиям доктор Хейнс? а когда это произошло? а когда специалисты из Чикаго отправились в Индепенденс?

Но сколько не тяни время второстепенными вопросами, а необходимо было переходить к допросу по существу! Когда Людвига Хектоена попросили рассказать о том, как проходила процедура эксгумации, Хектоен на голубом глазу принялся живописать, какой он молодец и как хорошо сделал свою работу. Дословно это прозвучало так: «Сначала мы удалили мозг. Не было никаких повреждений. Орган был в норме, за исключением нескольких мелких кровеносных сосудов, утолщавшихся в основании головного мозга.» (Дословно: «We first removed the brain. There was no injury to it. The organ was normal with the exception of several small blood vessels being thickened at the base of the brain.»)

И тут в зале раздались смешки. Ещё бы, люди полтора или два часа назад своими ушами слышали про то, как судебный медик, извлекая замороженный мозг из черепа, раздавил его руками, а теперь этот медик, не моргнув глазом, рассказывает про «отсутствие повреждений».

Хектоен явно сообразил, что реакция в зале имеет под собой некую основу, хотя и не мог знать какую именно. Понял это и проводивший допрос прокурор. Понял и судья Лэтшоу.

И он быстро остановил заседание, объявив о том, что допрос свидетеля будет продолжен на следующий день.

Будем называть вещи своими именами: Лэтшоу избавил обвинение от опасности быть пойманным на вранье под присягой и предоставил свидетелю время на корректировку будущих показаний.

В целом, нельзя было не признать, что заседание 30 апреля явно дало хороший перевес защите. Уолш продемонстрировал, что ему известно намного более того, что он пока что озвучил, а потому впереди будут немалые сюрпризы и версия обвинения выглядит вовсе не такой уж гладкой и непоколебимой, как это казалось ещё несколько часов назад. Беннет Хайд не смог скрыть переполнившего его оптимизма. Поднимаясь со своего места в конце заседания, он широко улыбался и, проходя мимо одного из газетчиков, подмигнул тому и громко проговорил: «Они не смогут повесить человека на основании подобных показаний!» (Дословно: «They never can hang a man on testimony like that!»)

Всем, следившим за процессом, было ясно, что обвинение предупредит Хектоена о признании, сделанном доктором Холлом, и тот надлежащим образом подкорректируют показания. Но это же должен был понимать и адвокат Уолш! И потому всем было крайне интересно посмотреть на то, как Уолш поведёт перекрёстный допрос и удастся ли адвокату посеять сомнения в результатах работы Хектоена.

На утреннем заседании 1 мая допрос Людвига Хетоена продолжился. Ученый объяснил, что он патолог, а не токсиколог и по этой причине никогда не принимал активного участия в химических анализах, связанных с делом семьи Своуп. Далее подтвердил, что его привлекли к расследованию Джон Пакстон и Томас Своуп-младшим, специально для этого приехавшие в Чикаго. Произошло это 22 декабря 1909 г. В тот же день они передали ему вещественные улики по этому делу — рвотную массу Маргарет Своуп и несколько капсул. Улики он в последующем передал Уолтеру Хейнсу, которого привлёк к расследованию.

Отвечая на вопросы о результатах эксгумации тела Крисмана Своупа и состоянии здоровья последнего, Хектоен заявил, что не обнаружил ничего, что указывало бы на менингит, но выявил «следы тифа на ранней стадии» (дословно: «were traces of typhoid in an early stage»). Следы кровоизлияния в мозг не определялись, внутренние органы выглядели в целом здоровыми. На вопрос о причине смерти молодого мужчины, Хектоен ответил лаконично: «Во-первых, он стал жертвой брюшного тифа. Также могло показаться, что он страдал от воздействия какого-то сильного парализующего яда». («First, the victim of typhoid fever. It also would seem he was suffering from the effects of some powerful and paralyzing poison.»)

Далее Хектоену были заданы вопросы о состоянии здоровья Полковника Своупа и свидетель сказал всё то, о чём в своём месте нами уже сообщалось, только сделал это более развёрнуто. Подводя итог обзору состояния внутренних органов богатейшего человека Миссури, Хектоен заявил: «Ни один из этих недугов не мог повлечь последствия, вызывающие смерть» (дословно: «None of these afflictions was of sufficient consequence to havo produced death.») А на итоговый вопрос о причине смерти, сопровождавшейся известной всем симптоматикой, свидетель дал желаемый обвинению ответ: «По моему мнению, описанные симптомы возникли в результате применения конвульсивного и парализующего яда». («In my opinion the symptoms described resulted from a convulsibe and paralyzing poison being administered.»)

Что ж, если бы свидетелям в судах можно было аплодировать, то Людвиг Хектоен в этом месте сорвал бы бурные овации всех сторонников версии обвинения.

Пришло время защите задать судмедэксперту свои вопросы, и персонально Фрэнку Уолшу доказать, что он не зря получил от своего подзащитного гонорар в 25 тыс.$ ещё до начала процесса.

И начались удивительные открытия!

Перво-наперво, Уолш уточнил, передавал ли Хектоен своему работодателю Джону Пакстону отчёт доктора Хейнса, в котором сообщалось, что в рвотной массе Маргарет Свуп стрихнин не был обнаружен? И напомнил дату — этот отчёт он пересылал 3 февраля 1910 г. Хектоен вспомнил, что действительно в тот день пересылал Пакстону отчёт Хейнса и том отчёте действительно сообщалось об отсутствии стрихнина в представленном на исследование материале.

Следующий вопрос адвоката касался другого отчёта Хейнса, в котором последний сообщал, что в переданных ему капсулах в желатиновой оболочке стрихнина не обнаружено. В этом отчёте шла речь о тех капсулах, что Пакстон и Томас Своуп-младший привезли с собою в Чикаго и передали Хектоену 22 декабря. Хектоен помялся… помялся… и наконец сказал, что не помнит о таком отчёте. Адвокат настаивал на том, что такой отчёт был ему предоставлен, но Хектоен так ничего и не вспомнил.

Резкое ухудшение памяти свидетеля выглядело, конечно же, очень подозрительно! Всем было ясно, что такой отчёт должен был существовать, но вспоминать о нём обвинению сейчас крайне невыгодно. Если бы яд был найден, то обвинение кричало бы об этом на всех углах, но коли люди из прокуратуры предпочитают о нём молчать, значит, ничего для себя полезного в этом документе не содержалось.

В этом месте нельзя не отметить того, что неожиданное появление неких «капсул», в которых по мнению Пакстона и Томаса Своупа-младшего должен был находиться яд, само по себе весьма примечательно. Прокуратура никогда о них не упоминала, они нигде не «всплывали», откуда их раздобыли Пакстон и Томас Своуп-младший совершенно непонятно. Все знали про «пищеварительную капсулу», брошенную Хайдом в снег в ночь на 13 декабря, но о других подобных капсулах никто ничего никогда не говорил.

Далее последовал ещё более интересный вопрос. Уолш поинтересовался, писал ли Хектоен окружному прокурору письмо, в котором настаивал на том, что представители доктора Хайда не должны получить в своё распоряжение часть внутренних органов эксгумированных тел для проведения независимой экспертизы? В этом месте уважаемый учёный надолго замолчал и со стороны могло показаться, будто он вспоминает, хотя в действительности он всё прекрасно помнил и лишь пытался сообразить, как лучше ответить на этот крайне неприятный вопрос. Наконец, он уклончиво признал: «Наверное, да».

И вот тут сразу у всех присутствовавших в зале родился уместный вопрос: почему Хектоен, позиционирующий себя компетентным и объективным специалистом, оказался против независимой экспертизы? Причём настолько против, что постарался предупредить работодателя, дабы тот не передал необходимые биологические образцы в чужие руки! Почему такое опасение и нежелание контроля? Если Пакстону, проживающему в Миссури, можно привлекать для экспертиз признанных специалистов из Иллинойса, то почему Хайду нельзя привлечь таких же точно признанных специалистов, скажем, из Нью-Йорка, чтобы проверить самих этих специалистов? Подтекст был прозрачен — если вы, господин Хектоен, ничего не фальсифицируете, то вам не нужно бояться независимой проверки вашей работы, такая проверка лишь подтвердит вашу честность!

Адвокат Фрэнк Уолш стал настоящим героем процесса над Беннетом Хайдом. Защитнику пришлось действовать в очень непростых условиях, когда против его подзащитного была выстроена мощная, убедительно доказанная и подкрепленная многочисленными свидетельствами линия обвинения. Предубеждение против Хайда в начале процесса было очень велико, мало кто сомневался в его виновности, но благодаря методичной работе Уолша настроение общества удалось в значительной степени изменить и к концу процесса у обвиняемого появилась очень значительная группа поддержки.

Но далее стало ещё интереснее. Адвокат напомнил Хектоену события 1 марта 1910 г. В тот день в офис последнего в Чикаго явились доктор Смит (E. E. Smith) из Нью-Йорка и доктор Кросс (Cross), химик из Канзас-Сити. Они представили Хектоену доверенность, выданную адвокатом Фрэнком Уолшем, которая давала им полномочия на проведения независимого анализа внутренностей Полковника Своупа и Крисмана Своупа с целью обнаружения ядов. Их требование оказалось тщетным, поскольку Людвиг Хектоен отказался им передать какие-либо биологические материалы. Уолш спросил, помнит ли доктор Хектоен этот визит и может ли объяснить свой отказ?

Свидетель ответить не успел. Окружной прокурор Конклин взорвался бешенным огурцом, в газетах прямо написали о «шквале возражений» и «буре протестов» обвинения! Возражения прокуратуры были довольно странного свойства, в частности, было сказано, что требование адвоката получить ответ не является «добросовестным» и вопрос проведения альтернативной независимой экспертизы не может быть предметом рассмотрения настоящего судебного процесса.

Надо сказать, что Уолш не остался в долгу и поднял вопрос о том, почему органы, изъятые при эксгумации тел вообще вывозились в Чикаго, то есть в другую юрисдикцию, и почему в качестве эксперта был приглашён коронер округа Кук, штат Иллинойс, в то время как округе Джексон существовала собственная коронерская служба, которую возглавлял всеми уважаемый господин Цварт?

Полемика достигла такого накала, что судья Лэтшоу в конце концов ударил дубовым молоточком по дубовой же доске и заявил, что прерывает заседание для того, чтобы самостоятельно изучить вопрос правомерности обращения к коронерской службе другого штата и передачи улик в другую юрисдикцию и связанное с этим ограничение доступа к ним.

Это был, конечно же, фурор! Все ждали от этого суда сенсации, но то, что противостояние обвинения и защиты примет такой яростный, буквально остервенелый характер, никто и предположить не мог! Самое смешное заключалось в том, что попытка прокуратуры не позволить свидетелю ответить на поставленный Уолшем вопрос оказалась бессмысленной — ответ стал понятен по той нервной реакции, что продемонстрировал окружной прокурор.

Заседание 2 мая началось с того, что судья Лэтшоу заявил о достаточном понимании ситуации, сложившейся вокруг исследований внутренних органов в другой юрисдикции. Претензии к передаче улик на изучение специалистами, проживающими в других частях страны, представляются беспочвенными и суд склонен поддержать возражение стороны обвинения относительно допустимости запроса защиты, в котором та пожелала получить объяснения отказа допуска независимых экспертов для исследования биологических образцов. Поясняя эту мысль, судья заявил, что до 1 марта защита доктора Хайда через суд не запрашивала Людвига Хетоена о результатах его работы и не обращалась в суд с предложением назначить комиссию для исследования извлеченных при эксгумации органов. Ну а коли так, то какие могут быть претензии к тому, что Людвиг Хектоен не передал биологические образцы представителям защиты?

Это было довольно лукавое объяснение, ничего толком не объяснявшее. Ведь находившийся на территории другого штата Людвиг Хектоен был неподсуден суду в Миссури! Более того, именно передача важнейших улик должностному лицу, исполнявшему обязанности в другой юрисдикции, и послужила причиной возмущения Фрэнка Уолша. Но судья Лэтшоу сделал вид, будто не понял истинной причины конфликта, а адвокат, по-видимому, не очень-то этому и удивился.

Фрэнк Уолш явно был готов к тому, что судья полностью примет сторону обвинения, и выслушав малопонятную и путанную сентенцию Лэтшоу, пропустил услышанное мимо ушей. Иначе говоря, он никак на заключение судьи не отреагировал.

Лэтшоу заявил, что суд возвращается к допросу свидетелей обвинения и прокурор поспешил сообщить, что таковых осталось всего 3 человека — доктора Хейнс и Вог, а также миссис Марджери Логан Своуп («Мэгги»). Кроме них надлежало закончить допрос доктора Людвига Хектоена, прерванный накануне. Понятно, что после событий предшествующего дня все присутствовавшие ждали появления коронера округа Кук с нетерпением.

Адвокат обвиняемого Фрэнк Уолш начал допрос прямо с того места, на чём был остановлен накануне — с отказа Хектоена предоставить биологические материалы для независимого исследования 1 марта. Накануне Хектоен ответ не дал — его перебил прокурор, теперь же прокурор молчал. Подумав весьма продолжительное время — а теперь Людвиг Хектоен стал очень задумчив — он подтвердил, что действительно отказался взаимодействовать с обратившимися к нему врачами, поскольку их правовой статус был ему непонятен.

Тогда Уолш напомнил свидетелю о том, что это был отнюдь не единственный отказ такого рода. Через 3 с лишком недели — 26 марта — в офис коронера явился адвокат Джон МакГарди (John P.McGurdy), официально представлявший интересы Беннета Хайда. МакГарди потребовал выдать ему органы Полковника Своупа и Крисмана Своупа для независимого исследования. Более того, с таким же точно требованием адвокат МакГарди обращался к доктору Хейнсу и в обоих случаях получил отказ. Уолш поинтересовался, имели ли место эти события в действительности? После очередной продолжительной паузы Людвиг Хектоен признал, что Джону МакГарди действительно было отказано в выдаче органов, но произошло это вовсе не потому, что Хектоен и Хейнс боялись независимого исследования, а оттого, что к тому времени все биологические образцы уже находились на территории штата Миссури.

Далее адвокат попросил свидетеля подтвердить или опровергнуть утверждение, согласно которому доктор Хектоен лично препятствовал передаче защите доктора Хайда материалов судебно-медицинского вскрытия трупов Полковника Своупа и Крисмана Своупа, а также судебно-химических экспертиз их органов, изъятых при эксгумации. И снова после большой паузы доктор Людвиг Хектоен признал, что настаивал на таком запрете.

В глазах присяжных — как, впрочем, и рядовых зрителей! — всё это выглядело не очень хорошо, но далее разоблачительный градус лишь повысился.

Фрэнк Уолш поинтересовался, действительно ли Людвиг Хектоен «примерно за месяц до начала этого суда» (дословно «about a month before this trial began») написал прокурору Конклину письмо, в котором сообщил, что перспективы обнаружения цианида выглядят неплохо. Хектоен с ответом явно заколебался, но понял, что Уолш хорошо осведомлён о том, о чём спрашивает — то есть, попросту говоря, он знает правильный ответ! — а потому лгать под присягой себе дороже. И признал, что такое письмо действительно было написано. Это был очень важный ответ — тем самым один из важнейших экспертов обвинения признавал, что до марта 1910 г. цианид вообще не искали и отравление цианидом не подозревали.

Затем Уолш сообщил, что ему известно о том, что прокурор Конклин отправлял доктору Хейнсу письмо, в котором гарантировалось получение дополнительных средств, если в том возникнет потребность. Написание такого письма фактически указывало на плохо замаскированный подкуп эксперта. Услыхав слова адвоката Людвиг Хектоен поспешно воскликнул: «Такого не было!» (дословно: «There was not!») И эта торопливость так контрастировала с прежней задумчивостью свидетеля!

Для нас же сейчас интересно то, что в этом месте Фрэнк Уолш продемонстрировал любопытную и притом очень эффективную речевую стратегию. Во-первых, вся эта реприза про письмо не являлась вопросом и не требовала формального ответа, а потому на месте Хектоена разумнее было бы просто промолчать. Во-вторых, адвокат говорил о действиях других людей, никак не относящихся к самому Хектоену, то есть свидетель мог ничего об этом письме не знать, даже если оно и было написано. Лаконичный нейтральный ответ, вроде «мне об этом ничего неизвестно», выглядел бы куда убедительнее полного отрицания. В-третьих, слова адвоката, если только они действительно являлись ложью, должны были спровоцировать протест обвинения, ведь именно сторона обвинения фактически подозревалась в подкупе эксперта! Вместо этого сотрудники прокуратуры промолчали…

То есть Уолш очень ловко набросил на противную сторону тень подозрения, а неудачный и нервный ответ доктора Хектоена укрепил свидетелей этой сцены в уверенности, что адвокат знает о чём говорит и такое письмо прокурор действительно написал. И выглядело это крайне некрасиво!

Если можно сравнить перекрёстный допрос с боксёрским поединком, то адвокат бил противника очень крепко, а тот раз за разом пропускал его удары. Даже если бы Уолш удовлетворился достигнутым результатом и на этом остановился, то с полным правом день этот можно было назвать успешным, но в действительности Фрэнк Уолш только подходил к кульминации своей атаки. Он стал задавать Людвигу Хектоену вопросы о состоянии мозга Полковника Своупа, который, напомним, был грубо повреждён экспертом во время эксгумации. А повреждение мозга автоматически ставило под сомнение справедливость утверждения о невозможности смерти Полковника Своупа от апоплексического удара.

Понимая к чему клонится дело, помощник прокурора Этвуд решил прийти на помощь свидетелю и, поднявшись со своего места, громогласно потребовал прекратить обсуждение излишних анатомических деталей. Адвокат здраво возразил на это, сказав, что подобные детали никак не могут считаться излишними, поскольку способны в корне изменить трактовку событий, предложенную стороной обвинения. Но тут на помощь обвинению пришёл на помощь [в который уже раз!] судья Лэтшоу. Он остановил допрос Хектоена со словами: «Здесь и сейчас мы не рассматриваем дело по правилам упаковочной компании» (дословно: «Here, here,» said tne court, striking the bench, «we’re not trying this case on packing house rules.»)

Адвокат подчинился требованию судьи и о состоянии мозга более не спрашивал, но свидетелю стало от этого ненамного легче. Уолш поинтересовался, действительно ли по учебнику Хектоена, изданному в 1890 г. и переизданному в 1907 г. обучаются будущие судебные медики? Тут бы свидетелю и напрячься, ответить неопределенно и скромно, ибо скромность в суде, как известно, украшает даже самых безобразных преступников. Но свидетель обвинения об этом не подумал, он лишь важно кивнул, явно не подозревая, какая ему после этого прилетит «плюха».

Уолш, получив ожидаемый ответ, тут же задал новый вопрос: почему уважаемый автор учебных пособий не следует тем правил, которые декларирует в собственных учебниках? И после выразительной паузы продолжил, заявив, что может назвать «по меньшей мере 10 серьёзных нарушений» процедуры вскрытия, допущенных Хектоеном во время эксгумации трупа Полковника Своупа.

В этом месте Хектоен снова крепко задумался. Что интересно, он не стал требовать от адвоката того, чтобы тот перечислил те самые «10 серьёзных нарушений», о которых говорил. Это нежелание хорошо понятно — Хектоен понимал, что будучи озвученными они попадут в стенограмму судебного заседания и останутся там навечно, что для его научной карьеры крайне нежелательно! Примечательно и другое — Хектоен не стал возмущаться обвинением в свой адрес и отрицать то, о чём говорил Уолш, а это означало, что эксперт обвинения прекрасно понял что именно имел в виду Уолш. А значит и согласился с тем, что нарушения правил проведения вскрытия действительно имели место!

Это был, конечно же, фурор… ну, или хороший нокдаун, если пользоваться боксёрской терминологией… или удар на «вазари», если пользоваться терминологией, принятой в каратэ. Обдумав заданный вопрос, Людвиг Хектоен ответил довольно двусмысленно и крайне неудачно. Он сказал, что его учебники в какой-то мере устарели и он, получивший в последние годы большой практический опыт, хорошо знает какие отклонения от существующего порядка вскрытия допустимы. Дескать, я, как признанный всеми специалист в этой области, сам могу решить, что является нарушением, а что — нет!

Уолш усилил напор. Он спросил, почему проводилось вскрытие замороженных трупов [Полковника Своупа и Крисмана Своупа], ведь подобное прямо запрещается всеми наставлениями по судебной медицине? Хектоен снова ответил неудачно, заявив, что он наблюдал лично состояние тел и сам мог решить допустимо вскрытие или нет. Уолш указал на то, что для ускорения оттаивания трупа Полковника Своупа в него вливали кипяток! Какое может быть судебно-химическое исследование органов, если они попадают в кипяток?!

Тут Хектоен сообразил, что его буквально топчут на глазах огромной аудитории. Он выпрямился в своём кресле и, гневно сверкнув очами, заявил, что вливание кипятка — это ложь! На что Уолш моментально парировал, сказав, что вливание кипятка зафиксировано протоколом вскрытия и этот протокол можно зачитать немедленно в зале суда.

Свидетель обвинения, крупный специалист и автор учебников явно не хотел, чтобы в суде звучало лишнее [не забываем про стенограмму!] и потому не стал настаивать на чтении опасного документа. Хектоен прекрасно понимал, что Уолш говорит правду, но собственное возражение дезавуировать Хектоен тоже не мог. Подумав немного, свидетель сообщил суду, что вливание кипятка в разрезанный труп он «просто не помнит».

Уолш, фиксируя чистую победу, напомнил про извлечение из трупа замороженного мозга Полковника и его повреждение во время этих манипуляций. Поскольку Людвиг Хектоен промолчал, адвокат Уолш задал уточняющий вопрос, действительно ли в его учебниках по судебной медицине содержится прямой запрет на работу с замороженным мозгом, поскольку причиненные ему [мозгу] повреждения могут оказаться фатальными для экспертизы? Свидетель обвинения ответил утвердительно. И тогда адвокат задал свой последний вопрос, похожий более на констатацию фактов, нежели вопрос в строгом понимании этого слова: как можно говорить о нормальном состоянии мозга Полковника, если вы сами нарушили собственные правила работы с ним?

Мы можем не сомневаться в том, что Хектоен покинул место свидетеля с большим облегчением. Наверняка, в его долгой жизни было совсем немного допросов, сравнимых по эмоциональному напряжению и массе неприятных разоблачений с тем, которому уважаемый судебный медик подвергся в суде в Канзас-сити в тот майский день!

После него свидетельское место занял доктор Уолтер Хейнс. Он рассказал об исследовании рвотной массы Маргарет Своуп и признал, что сначала не обнаружил в ней стрихнин. Лишь после того, как к нему присоединился доктор Виктор Вог и исследование было повторено с самого начала, нужный результат был получен. Хейнс особо уточнил, что рвотная масса проверялась также на наличие цианидов, но их следов не было найдено.

Эксперт признал, что симптоматику, очень похожую на отравление стрихнином, может дать уремическая токсикация (uraemia poisoning), возникающая при запущенных заболеваниях почек.

Разумеется, все ожидали жёсткого допроса свидетеля адвокатом Уолшем, но… главный защитник в очередной раз удивил присутствовавших, совершенно формальными вопросами. Из дальнейшего хода событий стало ясно, что это был хорошо продуманный ход, но в ту минуту безразличие к важному — если не сказать, важнейшему! — свидетелю обвинения многим показалось странным и необъяснимым.

В 16 часов 4 мая — свидетельское место занял доктор Виктор Вог, последний свидетель обвинения из числа научных специалистов. Свидетель говорил обстоятельно, даже велеречиво, входил в многочисленные детали и в целом выглядел очень убедительно. Его показания, вкупе с прозвучавшими ранее показаниями доктора Уолтера Хейнса, могли бы стать мощным боеприпасом в боекомплекте обвинения, если бы только адвокат Фрэнк Уолш не «смазал» всё произведенное свидетелем впечатление.

Приступив к допросу, адвокат сначала вынудил доктора признать, что тот получил печень Полковника Своупа в пастообразном виде, причём она уже была покрыта плесенью. На вопрос почему доктор принял в работу биологический образец не в естественному его виде, а после предварительной «обработки» в неизвестном месте неизвестным специалистом, Уолш ответа не получил, доктор лишь неопределенно высказался в том смысле, что измельчение органов представляют собой общепринятую практику работы с ними.

Развивая свою мысль мысль, адвокат сделал любопытный [хотя и вполне оправданный] вывод, который в общем можно выразить следующим образом: с печенью работали врачи, нанятые Пакстоном, они находили в печени яд, но это происходило уже после измельчения печения, при этом никто из независимых врачей не имел доступ к образцам печени до её измельчения. Строго говоря, органы, извлеченные из тел Полковника Своупа и его племянника вообще не видел никто из незаинтересованных специалистов!

Фактически это было обвинение в фальсификации экспертизы, то есть в том, что доктор Хейнс умышленно измельчил печень по пастообразного состояния, чтобы подмешать яд, которого изначально там не было. Ведь если печень не будет измельчена, то яд невозможно будет равномерно распределить по всем частям мёртвого органа. Можно сделать инъекцию раствора с ядом, но введенный препарат окажется локализован в сравнительно части органа, а кроме того, на нём останется хорошо различимый след укола, происхождение которого невозможно будет объяснить.

После довольно продолжительного монолога, посвященного печени и стрихнину, адвокат Уолш неожиданно перескочил на другую тему и спросил свидетеля, о том, можно ли поклясться, что цианистый калий действительно содержался во внутренних органах и до 3 марта? Доктор Вог явно был готов к ораторским приёмам адвоката и, не моргнув глазом без малейшей задержки ответил утвердительно. Адвокат Уолш, услыхав такой ответ, мрачно хмыкнул и заявил, что не уверен в этом.

Это было новое обвинение в фальсификации экспертизы, теперь уже в той её части, которая касалась обнаружения цианистого калия. Нельзя не признать того, что проделано это было довольно изящно, прямого обвинения в адрес доктора Хейнса адвокат не выдвинул, а лишь высказался о собственной «неуверенности». А ведь неуверенным может быть каждый, правда? Кроме того, стало понятно, почему защита допрашивала Хейнса очень вяло и без интереса — главный удар по судебно-химическим экспертизам предстояло нанести именно во время допроса доктора Вога! Можно сказать так: Фрэнк Уолш умышленно уклонился от жёсткого допроса доктора Хейнса, понимая, что не сможет доказать фальсификацию в «лобовой атаке», но он нашёл возможность сказать об этом опосредованно при допросе Виктора Вога. Причём проделал это в ненаказуемой форме… Что и говорить, Фрэнк Уолш оказался очень ловок!

Закрепляя произведенное впечатление — явно положительное для подзащитного — адвокат стал уточнять, почему об отравлении циановым соединением заговорили лишь в марте, а не в январе и феврале, когда внутренние органы исследовал Уолтер Хейнс и когда результаты этих исследоdаний докладывались коронерскому жюри и Большому жюри. Тут свидетель неосторожно возразил, будто об отравлении цианидом Крисманf Своупа и Полковника Своупа Большому жюри докладывал прокурор Рид [из Департамента юстиции штата], но адвокат возразил. Возник спор и Уолш предложил установить истину, сверившись со стенограммой заседаний Большого жюри.

А далее произошло неожиданное. Со своего места подскочил прокурор Конклин, который буквально взорвался гневной тирадой, из которой можно было заключить, будто он обвиняет адвокатов Беннета Хайда в похищении стенограмм заседаний Большого жюри. Фрэнк Уолш моментально уточнил, правильно ли он понял своего vis-a-vis и тот действительно считает, что документы из здания суда похищены Уолшем либо кем-то из его работников?

Отчёты о майских 1910 года заседаниях суда по делу Беннета Хайда выходили с громкими, даже скандальными заголовками. Например, газета «Abilene weekly reflector» следующим образом предваряла свои статьи: «Защита в деле Хайда вскрывает шероховатости. Фрэнк Уолш выставляет чикагского учёного в плохом свете. Аутопсии проведены некачественно» и «Доктор Вог рассказывает об обнаружении яда. Последний свидетель обвинения по делу Своупа допрошен».

Прокурор сообразил, что сказал лишку и моментально сдал назад, заметив, что не говорил такого, а лишь сообщил суду об исчезновении стенограмм после того, как с них снимали копии по заказу Уолша.

Момент получился очень острый, по-настоящему скандальный. Судья Лэтшоу остановил заседание и подозвал к себе для совещания [без стенограммы] представителей сторон. После совещания было решено допрос доктора Виктора Вога закончить и нельзя не признать того, что это, пожалуй, был наилучший для адвоката Уолша сценарий. Адвокат сумел произвести на присяжных нужное впечатление и если не растоптал в пух и прах всю судебно-химическую экспертизу, то посеял очень сильные сомнения в её чистоте.

У обвинение остался последний свидетель, из числа заявленных — Маргарет Крисман Своуп («Мэгги»). Её надлежало допросить 5 мая, но в тот день она в суде не появилась, сославшись на недомогание. Чуть ниже мы скажем несколько слов о специфике поведения этой женщины, пока же автор позволит себе высказать предположение, что её неявка в суд 5 мая объяснялась отнюдь не плохим здоровьем — она была крепче иных дубов и прожила после этого суда ещё более 30 лет! — а прокурорской хитростью. Надо сказать, довольно прозрачной! Вирджил Конклин понял, что защита явно берёт реванш и в ходе майских заседаний адвокат Уолш сумел сильно подозвать мотивировочную часть обвинения. А ведь не надо забывать, что впереди были допросы свидетелей защиты! Их обвинению нужно было опасаться, там могло всплыть множество неприятных сюрпризов.

Поэтому прокурор Конклин решил оставить последнего свидетеля — «Мэгги» Крисман Своуп — в качестве эдакого «джокера» в рукаве. Дескать, пусть защита вызовет в суд своих свидетелей, а после них у обвинения будет возможность допросить «Мэгги» и под самый занавес процесса оставить у присяжных нужное впечатление.

Итак, 5 мая прокурор Конклин заявил, что допрос последнего свидетеля обвинения невозможен и суду не осталось ничего иного, как заняться свидетелями защиты. Таковых защита заявила 7 человек и показания некоторых из них оказались очень интересны и нам никак нельзя их не упомянуть.

Сильвестр Спенглер (Sylvester Spangler) на протяжении 7 лет являлся деловым партнёром Полковника Своупа и виделся с ним практически ежедневно. Это был, пожалуй, первый участник процесса, который рассказал о предполагаемой жертве убийства как о живом человеке, а не общественном деятеле или бизнесмене. Прежде всего, Спэнглер без обиняков назвал Полковника Своупа «алкоголиком» (дословно «hard drinker»), что, согласитесь, побуждало посмотреть на этого человека под неожиданным углом. Сильвестр уточнил, что Полковник пил постоянно причём на протяжении всей своей взрослой жизни, и пил виски, а не джин с тоником или пиво! В кабинете, дома, в гостях — везде, где появлялся — Полковник наливал себе виски и все разговоры вёл со стаканом в руке. При этом оставался деятелен и жизнерадостен, не жаловался на память, фонтанировал всевозможными бизнес-идеями и планами. В ноябре 1908 г. — т. е. за 11 месяцев до смерти — ему пришлось бросить пить под давлением окружения. Все беспокоились о состоянии его здоровья — доктор Твайман, «Мэгги» Крисман Своуп, племянники и племянницы — и все уговаривали его отказаться от вредной привычки.

Полковник отказался, но сделал себе только хуже. После ноября 1908 г. его здоровье стремительно покатилось «под откос» — он сильно похудел и ослабел. Спэнглер заявил, что Полковник несколько раз падал в обморок в его — Спэнглера — офисе. Кроме того, по меньшей мере один раз Томасу Своупу стало плохо в трамвае. Пытаясь поддержать резко понижавшуюся работоспособность, Томас стал по несколько раз в день принимать стимулирующие препараты. В качестве таковых он использовал пилюли со стрихнином и цинхонидином [цинхонидин (cinchonidine) — это аналог хинина, широко использовавшийся в первой половине XX столетия для лечения лихорадочных состояний различной природы]. Понятно, что называть такого человека здоровым — значит сильно кривить против истины.

Сам Полковник Своуп чувствовал себя очень нехорошо и неоднократно высказывался на эту тему. На вопрос, что именно говорил Полковник, свидетель уточнил: «Спэнглер, я очень слабый человек и это не может продлиться долго. Я могу прожить всего день или пару недель.» (дословно: «Spangler, I’m a very weak man and can’t last long. I may be here a day or two weeks.»)

Согласитесь, после подобных уточнений прежние рассказы о бодром и крепком старике, самостоятельно катавшемся на трамвае через полгорода, заиграли новыми красками, не так ли?

Другим немаловажным свидетелем защиты стал доктор Фрёлинг (F.W.Froehling, в газетах той поры встречается ошибочное написание E.W.Grochling), закончивший университеты в Берлине, Бонне и Лейпциге. В последнем он получил ученую степень доктора медицины, после чего переехал в США и на протяжении 13 лет работал в лучшей больнице Канзас-сити под названием «German hospital». Отвечая на вопрос защиты, свидетель особо подчеркнул, что во время своей работы в США неоднократно сталкивался с брюшным тифом и хорошо представляет особенности его протекания. Адвокат Уолш зачитал ему симптоматику заболеваний Полковника Своупа и Крисмана Своупа и поинтересовался, на что это похоже? Доктор Фрёлинг ответил, что описание соответствует ряду естественных болезней, а именно — уремическому отравлению (uremic poisoning), брюшному тифу (typhoid fever) и менингиту (meningitis).

Далее Уолш процитировал ту часть показаний медсестеры Келлар, в которых говорилось о заболевании Крисмана Своупа тифом и последующем улучшении его состояния, во время которого молодой мужчина и был якобы отравлен. Адвокат попросил доктора высказать своё мнение об услышанном. Фрёлинг заявил, что тифозные больные с температурой 106° по Фаренгейту (т. е. 41,1 °C) практически не имеют шансов на спасение. Свидетель заявил, что утверждение, согласно которому Крисман Своуп, имевший температуру якобы 107,75° по Фаренгейту (~42,1 °C) остался жив и пошёл на поправку, расценивает как совершенно невероятное. Фактически доктор указал на несоответствие показаний Перл Келлар известным медицинской науке данным. И тут нам остаётся лишь согласиться с мнением свидетеля защиты — температура тела от 41 °C и выше — это температура агонии, больные с такой температурой не выживают! Поэтому, кстати, ртутные градусники градуируют именно до 42 °C — указывать на шкале температуру выше просто незачем.

Это был очень увесистый камень в огород обвинения! Ведь показания медсестры Келлар играли важную роль в формировании у присяжных уверенности в том, что поведение Беннета Хайда было очень подозрительно, а его лечение — некомпетентно. И вдруг оказывается, что медсестра под присягой несёт какую-то чудовищную околесицу, утверждает нечто, совершенно невозможное с точки зрения медицинской науки! Всем было понятно, что Перл Келлар запуталась в цифрах, но… но если она напутала в одном, то где гарантия, что она не напутала в другом?!

Понятно, что обвинение отреагировало на появление такого свидетеля крайне нервно. При перекрестном допросе Фрёлинга спросили о симптоматике при отравлении стрихнином и доктор признал, что такое отравление по своим внешним проявлениям во всём аналогично тем заболеваниям [уремическое отравление и менингит], что он перечислял выше. Стремясь добиться от свидетеля хоть какого-то изобличающего Беннета Хайда утверждения, прокурор зачитал Фрёлингу фрагмент из истории болезни Маргарет Своуп [речь идёт о 22-летней Маргарет, а не о её матери!], в котором сообщалось, что подсудимый назначил ей инъекцию камфорного масла, которую сам же и сделал. После этой инъекции девушке стало плохо, поднялась температура и она испытала сильное недомогание. На вопрос, что доктор думает о подобном лечении, тот ответил очень спокойно, сообщив суду, что камфорное масло используется врачами по всему миру как стимулятор для сердца, широко применяется также и в Соединенных Штатах, а потому в таком назначении нет ничего необычного.

Но самое интересное произошло, что называется, под занавес. Последним свидетелем защиты стал городской химик Канзас-сити доктор Уолтер Кросс (Walter M. Cross). Для защиты очень важно было посеять сомнения в точности и достоверности судебно-химических экспертиз, ведь без них всё случившееся в «резиденции Логана» можно было объяснять обычным стечением обстоятельств. И Уолтер Кросс с этой задачей справился прекрасно, причём не особенно даже покривив против истины.

Перво-наперво, Кросс справедливо указал на то, что при бальзамировании трупов используются весьма активные вещества широкого спектра действия и что после этой процедуры в теле должны находиться муравьиная кислота, формальдегид, многочисленные соли аммония. Развивая свою мысль, доктор указал на то, что циановые соединения весьма активны и потому он находит очень странным тот факт, что они были обнаружены после бальзамирования.

Выше было отмечено, что с точки зрения современных судебно-химических представлений обнаружение отравления циановыми соединениями спустя месяц и более со времени наступления смерти представляется задачей крайне затруднительной. Переводя с научной лексики на понятный язык — это представляется почти невозможным даже при нынешнем уровне развития техники. Как видим, доктор Кросс вполне оправданно усомнился в том же самом, только он посмотрел на проблему с другой стороны, оценив не время, прошедшее после отравление, а то, что микроскопические дозы яда должны были исчезнуть в результате реакций с бальзамирующими химикатами.

Далее свидетель защиты поставил под сомнение главный результат судебно-химических экспертизы в отношении Полковника Своупа, а именно — обнаружение в печени умершего смертельной дозы стрихнина. Кросс заявил, что доктор Вог неверно оценил количество инородных веществ, которые могли попасть в организм Полковника Своупа с лекарствами. В частности, Вог проигнорировал регулярное использование Полковником Своупом цинхонидина, который по своей природе являлся, как и стрихнин, алкалоидом. Эксперты обвинения должны были провести специфические реакции для стрихнина и цинхонидина и только после этого сделать вывод об истинном количестве попавшего в организм стрихнина. Однако доктора Хейнс и Вог сделали вид, будто Своуп вообще не принимал цинхонидин, что истине не соответствовало. По мнению Кросса, до 90 % того, что Хейнс и Вог приняли за стрихнин, в действительности являлось или, говоря корректнее, могло быть цинхонидином.

И хотя доктор Кросс вежливо назвал судебно-химическую экспертизу по данному делу «неполной», всем было ясно, что он её фактически обесценил. Это был, безусловно, сильнейший удар по всем логическим построениям обвинения, причём нанесённый очень расчётливо и эффективно — в конце судебного процесса, то есть тогда, когда сказанное свидетелем способно лучше прочих фрагментов закрепиться в памяти присяжных заседателей.

Присутствовавшие в зале заседаний остались под сильным впечатлением от всего услышанного 5 мая и на следующий день многие газеты поместили развёрнутые репортажи о событиях того дня. Суд, начатый прокуратурой так солидно и уверенно, буквально на глазах переворачивался. Вернее, он не сам по себе переворачивался — его переворачивал Фрэнк Уолш.

Статья на 1-й странице газеты «Bismarck daily tribune» от 6 мая 1910 г. с говорящим заглавием «Городской химик утверждает, что экспертиза доктора Вога по поиску яда в желудке являлась неполной» рассказала читателям о разоблачительных для обвинения показаниях доктора Уолтера Кросса.

Прокурор Вирджил Конклин не зря опасался свидетелей защиты — они действительно сумели преподнести ему много неприятных сюрпризов. Перенос допроса «Мэгги» Крисман Своуп в целом оказался оправдан, теперь свидетель обвинения мог выступить после свидетелей защиты, что, как мы хорошо знаем, обычно не допускается, но… в данном случае судья Лэтшоу согласился нарушить правила и всё-таки допросить «Мэгги». Конклин после окончания вечернего заседания 5 мая не без пафоса объявил, что его «последний из важнейших свидетелей» завтра будет свидетельствовать в суде!

Слова эти были разнесены по городу безо всяких газет и утром 6 мая перед судебным маршалом Мейерсом собралось «не менее 50 женщин» без пригласительных билетов, требовавших допуска в зал заседаний. При этом зал уже был набит под самую завязку — люди стояли в проходах, женщины сидели на коленях мужчин в креслах, а самые молодые и энергичные влезли на подоконники, расположенные довольно высоко над полом. В общем, если читателю знакомо слово ажиотаж, то это был он!

Но как это часто случается в жизни, то, чего все ждут с особой надежной и предвкушением необычного, оказывается в действительности ничтожным, заурядным и совершенно пустым. В футболе в таких случаях говорят «разбег на рубль, удар — на копейку».

Показания «Мэгги» Крисман Своуп в суде практически ничего не добавили к тому, что стало известно в ходе процесса. Женщина отвечала сухо и односложно, она оживилась, пожалуй, лишь однажды, когда допрашивавший прокурор поинтересовался, каким человеком был Полковник Своуп? «Мэги» ответила, что у него было своеобразное чувство юмора, например, он шутил, что был готов умереть уже четверть века тому назад, но ему не хочется тратить деньги на собственные похороны. В остальном же её ответы выглядели краткими, формальными и, говоря по совести, не совсем искренними.

Например, «Мэгги» заявила, будто никогда не испытывала неприязни к подсудимому и никогда не пыталась оторвать свою дочь от него. Это была совершенно очевидная ложь, поскольку неприязнь «Мэгги» к зятю была широко известна и подтверждалась большим количеством разнообразных свидетельств, в том числе и самой Франсис Своуп-Хайд. Совершенно непонятно для чего «Мэгги» под присягой сказала так, как сказала.

На вопрос о том, что подозрительного она видела в поведении подсудимого, «Мэгги» уклончиво ответила, что тот выглядел «странно равнодушным» после смерти Мосса Хантона. Очевидно, это был не тот ответ, который рассчитывал получить прокурор, и потому последний поспешил уточнить: «Может быть, что-то ещё?» И «Мэгги», изобразив задумчивость, ответила, что Беннет Хайд как-то заявил ей, что смерть Полковника Своупа — это всего лишь вопрос времени. Поскольку и этот ответ не устроил прокурора, «Мэгги» опять помолчала и добавила, что после после того, как Полковник Своуп умер, она пригласила в свой кабинет дочь Франсис и Беннета Хайда для беседы. По её словам она внимательно следила за ними, смотрела в глаза и… и… и что же она увидела? Супруги показались ей странно спокойными, даже равнодушными.

Согласитесь, в качестве иллюстрации подозрительного поведения это выглядит как-то не очень убедительно, верно?

Свидетельница ни единым словом не обмолвилась о странной заболеваемости членов семьи брюшным тифом, о том, что этой болезнью заболела Люси Ли, приехавшая из Нью-Йорка в одном поезде с подсудимым, ничего не сказала о таинственной «пищеварительной капсуле» принесенной её сыном в ночь на 13 декабря — никаких упоминаний этих действительно подозрительных событий не последовало.

Честное слово, показания Марджори Крисман Своуп выглядят как своего рода «троллинг» обвинения. Свидетельница делала вид. будто не понимает, чего от неё ждёт прокурор и изрекала вслух какие-то нелепицы, мало имеющие отношения к сути судебного разбирательства. Показания «Мэгги» оказались совершенно беспомощны и совершенно не по существу. Так, например, она довольно долго говорила о том, что Полковник Своуп обсуждал с нею своё намерение завещать значительную часть имущества на благотворительность и её разговор на эту тему с Моссом Хантоном и Полковником состоялся 12 сентября, ещё до того, как доктор Твайман привёл в «резиденцию Логана» своих медсестёр… Эти детали были бы, наверное, интересны на суде, решавшим вопрос о признании, либо непризнании вменяемости завещателя, но в данном-то процессе речь шла об обвинении в убийствах!

Её показания оказались для обвинения совершенно бесполезны. И адвокат Уолш сие, разумеется, понял. Он не стал мучить свидетельницу долгим допросом, а поинтересовался фактически единственной деталью. А именно — тем, когда имел место и как протекал последний разговор «Мэгги» с дочерью Франсис, женой обвиняемого? После нескольких уточняющих вопросов адвоката женщина признала, что её последняя беседа с дочерью произошла 18 декабря 1909 г. В ходе нелицеприятного разговора мать поставила Франсис условие, при котором та могла бы вернуться в семью. Таком условием должен был стать развод с Беннетом Хайдом. «Мэгги» признала, что подобный разговор состоялся, не заметив, что тем самым она отчасти опровергла те утверждения, с которых начинала своё выступление в качестве свидетеля.

Поведение «последнего из важнейших свидетелей обвинения», как назвал «Мэгги» Своуп прокурор Конклин, рождает массу вопросов. Совершенно очевидно, что ей надлежало сказать нечто совсем иное и не следует думать, будто прокурор допрашивал «Мэгги» наобум, не имея представления о том, что именно она будет говорить! Разумеется, предполагаемое содержание её показаний было известно Конклину и тот возлагал на рассказ «Мэгги» большие надежды, иначе он не поставил бы этого свидетеля последним. Ибо в судах с участием присяжных напоследок оставляются самые значимые, важные и убедительные свидетельства, дабы они произвели наибольшее впечатление на жюри и лучше запомнились.

То есть, прокурор ждал чего-то веского, убедительного, возможно, остро скандального, но получил вместо этого какую-то бесполезную и беспредметную болтовню. Почему так случилось, автор ответить не может, тут допустимы разные ответы. Нельзя исключать того, что «Мэгги» действительно плохо себя чувствовала и, находясь под воздействием успокаивающих лекарств, не смогла как следует сконцентрироваться на своих показаниях. Такое объяснение исключать нельзя, но оно представляется, всё же, несколько абстрактным, или, если угодно, книжным. «Мэгги» было 55 лет, она отличалась неплохим здоровьем, вела размеренный образ жизни и прожила долгую активную жизнь. Она управляла своей семьёй как бизнес-проектом, стремилась всегда всё контролировать, командовала и манипулировала всеми — членами семьи, прислугой, юристами, врачами. Ну в самом деле, о чём тут вообще можно говорить, если она, не полагаясь на окружного прокурора, наняла для усиления обвинения на процессе чиновника из Департамента юстиции штата! Честно говоря, очень сложно представить, чтобы в важнейший для неё момент дачи свидетельских показаний в суде такая дама могла бы дать слабину. Не той закваски эта дамочка!

Как кажется автору, дело здесь вовсе не в плохом самочувствии и не в неспособности «Мэгги» Своуп собраться с мыслями. В данном случае мы видим своеобразную психологическую игру, которую женщины определенного склада ума демонстрируют с разным успехом довольно часто. Сущность этой игры и основанной на ней жизненной стратегии заключается в том, что женщина изображает из себя эдакую тихую, незаметную, послушную домохозяйку, эдакую серую мышь, не являясь таковой в действительности. Помните бессмертное чеховское «я женщина слабая, беззащитная»[16]? В случае «Мэгги» мы видим нечто подобное! Женщина, которая так вошла в роль слабой, тихой и беззащитной домохозяйки, что не стала выходить из неё даже в зале суда, решив, что такая стратегия будет для неё оптимальной.

Кого хотела обмануть «Мэгги» Хантон Своуп мы не знаем. Журналисты, наблюдавшие за ходом процесса 6 мая, отметили то, что она не смотрела в сторону своей дочери, а вот Франсис буквально поедала её немигающим взглядом. Судя по всему, дочка, прекрасно осведомленная о мамашиных приёмчиках манипулирования, кипела от негодования. Франсис могла бы многое сказать об истинной подоплёке событий в «резиденции Логана», но её никто не стал вызвать в качестве свидетеля, поскольку вызов близких родственников обвиняемого для дачи показаний в суде считался американской правоприменительной практикой тех лет недостойным приёмом. Как представляется автору, «Мэгги» предполагала восстановить отношения с дочерью после того, как Беннет Хайд отправится в тюрьму — подобное предположение представляется наиболее реалистичным, хотя истинного ответа, разумеется, никто не знает.

В общем, никакой сенсации 6 мая в здании суда не произошло. «Мэгги» Хантон Своуп дала под присягой совершенно пустые и малозначащие показания и тем самым обманула всех — прокурора Вирджила Конклина, собственного адвоката Джона Пакстона, жюри присяжных, газетчиков и массу зевак.

Заголовок статьи от 6 мая 1910 г. гласит: «Миссис Логан Своуп стала последним свидетелем обвинения по делу Хайда». Показания «Мэгги» были опубликованы почти дословно, по их прочтении всем стало ясно, что сенсации не случилось и важнейший свидетель ничего толком так и не сказал.

После окончания показаний миссис «Мэгги» Хантон Своуп суд перешёл в свою заключительную фазу — были допрошены последние свидетели защиты и начались прения сторон. Представители обвинения выступали до 11 мая включительно, затем 2 дня выступала защита. После этого последовало наставление судьи Лэтшоу, напомнившего присяжным основные этапы процесса и содержание свидетельских показаний и экспертных заключений.

И наконец около 16 часов 16 мая присяжные удалились на совещание. На вопрос судьи, следует ли заказать для присяжных номера в гостинице и может ли суд отдыхать до утра, последовал ответ, из которого следовало, что жюри намерено заседать до принятия решения. Также присяжные попросили доставить им кофе и бутерброды — сие можно было истолковать так, что жюри намерено получить вердикт, не покидая здания суда, но ответ не будет скорым.

Судья Лэтшоу отправился в свой кабинет, находившийся рядом с залом заседаний, в самом зале оставались зрители. Активно заключались пари на то, каким окажется вердикт, а самые глубокие аналитики делились «соком собственного мозга» с благодарными зрителями. Некоторые особо наблюдательные джентльмены утверждали, будто видели как 11 из 12 присяжных в разное время улыбались Беннету Хайду, что позволяло уверенно делать вывод о неизбежности оправдательного вердикта. Другие не менее наблюдательные наблюдатели соглашались с тем, что улыбнулись лишь 7 из 12 присяжных, что ставило под сомнение оправдательный вердикт. Наконец, имелись и такие особо продвинутые наблюдатели, которые достоверно зафиксировали улыбку лишь 1 присяжного, а это означало… да пёс его знает, что это могло означать!

В 22:20 присяжные вернулись в зал заседаний и после нескольких вводных слов с разрешения судьи Лэтшоу председатель жюри Фрэнк Клейпол (Frank Claypol) зачитал лаконичный вердикт: «Мы, присяжные, признаем подсудимого виновным в убийстве первой степени в соответствии с обвинительным заключением и считаем, что он заслуживает наказания в виде лишения свободы в тюрьме штата в течение его естественной жизни.» (дословно: «We, the Jury, find the defendant guilty or murder in the first degree as charged in the indictment and assess his punishment at imprisonment in the State Penitentiary during his natural life.») Несколько секунд в зале стояла полная тишина, затем присутствующие загудели, точной рой пчёл, и раздались крики: «Нам непонятен приговор! Хайд невиновен! Что это значит?» Кричали из разных мест и невпопад, эти крики вряд ли был заблаговременно подготовлены и проплачены защитой подсудимого.

Сам же Хайд, полуобернувшись к залу, отчетливо произнёс: «Я не теряю надежды!» («I haven’t lost hope!»). Сцена ввиду моментального перехода от надежды к отчаянию получилась в высшей степени волнующей.

Судебные маршалы быстро вывели осужденного из зала, сразу же после этого здание суда покинула и Франсиc Хайд. А вот «Мэгги» Крисман Своуп подзадержалась, очевидно для того, чтобы не встречаться с дочерью в коридоре суда. Даму обступили журналисты и она ответила на несколько заданных вопросов. В частности, она заявила, что уверена в правильности затеянного ею судебного преследования зятя и считает, что тот получил справедливое воздаяние. На вопрос о возможном примирении с дочерью, «Мэгги» ответила, что двери её дома, как и её сердце, всегда открыты для дочери, если та пожелает вернуться домой.

В общем, если «Мэгги» и хотела скрыть своё удовольствие от пережитого, то сделала это не очень удачно.

Между тем, как несложно догадаться всякому проницательному читателю, это был отнюдь не конец истории. За плечами доктора Беннета Хайда стояли очень большие деньги, забегая немного вперёд, мы можем упомянуть о том, что Франсиc Хайд призналась в получении по завещанию Полковника Своупа 300 тыс.$, что много более полученного её сестрами и братьями! Хотя судебный процесс и адвокатская команда Фрэнка Уолша потребовали значительных расходов, тем не менее, в распоряжении Франсиc оставались очень значительные средства и она не намеревалась мириться с приговором мужу. И с матерью, как несложно догадаться, Франсиc также мириться не собиралась.

Но об этом стало известно чуть позже. А во второй половине мая 1910 г. на «Мэгги» Крисман Своуп и её семейство свалилось новое неприятное испытание. Нет, это был не возвратный тиф и вообще не болезнь, а кое-что похуже.

На деньги Своупов отыскался претендент!

Из штата Нью-Джерси в Канзас-сити прибыл некий Элмер Своуп, отрекомендовавшийся двоюродным братом умершего мецената и заявивший, что Полковник его очень любил и завещал — внимание, в этом месте должна раздаться барабанная дробь! — 1 миллион долларов! Можно не сомневаться, что услыхав эту новость, члены семьи Своуп схватились за сердца и кошельки.

Элмер по прибытии в Канзас-сити живо связался местными с журналистами и поведал им трогательную историю про то, как тихо и мирно управлял собственным семейным бизнесом — небольшой гостиницей у дороги — а затем ветер странствий задул в неизвестном направлении и увлёк его на интригующую стезю поиска родственников. В минувшем 1909 г. он отыскал Полковника Своупа, приехал к нему в Канзас-сити, они братски обнялись, после чего приятно и даже доверительно общались, вспоминали общего дедушку Джейкоба Своупа (Jacob Swope) и предавались всякого рода иным трогательным воспоминаниям. И перед отъездом Полковник крепко прижал его к сердцу и сказал, что хочет, чтобы он — Элмер Своуп — получил после его смерти часть денег. Ни много ни мало — миллион долларов! Как это зачем? Затем, чтобы отстроил на эти деньги новую гостиницу, открыл ресторан, магазин и вообще зажил счастливо.

И вот теперь Элмер Своуп с сердечной болью спрашивает наследников: где мой миллион?

Появление энергичного соискателя дядюшкиных денег вызвало настоящий переполох, причём не только среди Своупов, но в городской администрации, которая получила больше прочих наследников! Публика же, непричастная к разделу денег Полковника, приготовилась к продолжению истории, сулившей занимательные повороты.

И таковые последовали! Джон Пакстон по поручению «Мэгги» Крисман Своуп нанял частного детектива по фамилии Флеминг, который инкогнито отправился в Нью-Джерси на разведку и сбор сведений о таинственном претенденте чужой на миллион. Выяснилось, что Элмер действительно являлся тем, за кого себя выдавал, он и впрямь управлял семейным бизнесом, существовавшим многие десятилетия, его самого и родственников хорошо знали в Нью-Джерси.

Надо сказать, что родословная Своупов была известная с исчерпывающей полнотой по меньшей мере до 5-го колена, собственно, настоящий очерк начинался с рассказа о происхождении этого рода. Джейкоб Своуп действительно являлся дедушкой Полковника Своупа, он проживал в Кентукки, был женат на Маргарет Поуп и умер в 1847 г. в возрасте 80 лет. Однако никаких связей между Джейкобом и Элмером не существовало, точнее, об этих связях ничего не было известно.

Детектив Флеминг на протяжении июня 1910 г. изучал в Нью-Джерси всевозможные документы, способные прояснить историю предков Элмера Своупа — записи церковных книг, всевозможные свидетельства купли-продажи имущества и т. п. — а также встречался со свидетелями, способными пролить свет на тёмные страницы прошлого. Располагая неограниченным финансированием и определенными способностями к такого рода работе, детектив добился неплохих результатов. Он установил, что отец соискателя миллиона некий Питер Грэнвилл Своуп (Peter Granville P. Swope) родился и вырос в окрестностях городка Пойнт-Плезант (Point Pleasant), а мать Элизабет Кэрролл (Elizabeth Carroll) происходила из удаленного на 55 км. Флемингтона (Flemington). Предки Питера и Элизабет никогда не проживали в Кентукки и к Джейкобу Своупу не имели ни малейшего отношения. Своупы из Нью-Джерси являлись лишь однофамильцами Своупов из Кентукки — не более того.

Ситуация выглядела до некоторой степени комичной, но самое смешное заключалось в том, что Элмер действительно летом 1909 г. приезжал в Канзас-сити и встречался с Полковником Своупом. По-видимому, он всерьёз считал, что сумеет доказать состоятельному меценату существование между ними родства, но Томас, хорошо знавший родословную своего семейства, на эти россказни не повёлся. Будучи человеком по-житейски мудрым и всегда стоящим на страже собственного состояния, он моментально раскусил охотника за чужими деньгами и отправил Элмера восвояси не солоно хлебавши. Его появление оставило Полковника Своупа до такой степени равнодушным, что тот не посчитал нужным даже упомянуть о нём в беседах с многочисленными родственниками и деловыми партнёрами. Можно не сомневаться в том, что если бы Элмер сумел убедить Полковника в том, что действительно является его двоюродным братом, тот непременно рассказал бы о трогательном появлении неизвестного родственника.

Узнав о смерти Полковника и разделе принадлежавшего последнему имущества, Элмер, по-видимому, решил с кондачка выклянчить себе некую сумму, в надежде на то, что родственники миллионера его хитромудрую игру не раскусят и легко кинут с барского плеча немного «на бедность». Остаётся только удивляться наивности этого человека, неужели он действительно верил в исполнимость собственного плана?

В общем, история с Элмером Своупом закончилась, как и следовало ожидать, полным пшиком.

Из важных событий того периода можно упомянуть также и то, что 5 июля судья Ральф Лэтшоу, руководствуясь вердиктом присяжных от 16 апреля, приговорил доктора Беннета Кларка Хайда к тюремному сроку продолжительностью 99 лет, что являлось эквивалентом пожизненного заключения.

История противостояния «Мэгги» Крисман Своуп и доктора Хайда продолжала развиваться по своим внутренним законам, по каковым развиваются многие семейные конфликты, отягощенные не только непримиримостью сторон, но и борьбой за большие деньги. Фрэнк Уолш подал апелляцию на приговор, что следовало признать шагом не только ожидаемым, но и по сути своей справедливым. В ней опытный адвокат указал на большое количество логических нестыковок в доказательствах обвинения и очевидную предвзятость судьи Лэтшоу, выразившуюся в большом количестве допущенных им нарушений [начиная от немотивированного ареста Беннета Хайда до формулировок в наставлении присяжным[17]]. Апелляция Уолша по объёму была немногим менее 200 листов и насчитывала более 40 претензий по существу.

Наиболее интересными и, говоря объективно, справедливыми тезисами стали следующие:

1) Судья подверг обвиняемого аресту без всякого объяснения и даже не располагая на то требованием стороны обвинения. Это грубейшее превышение судьёй Лэтшоу его полномочий является нарушением «хабеас корпус» и свидетельствует о предвзятости судьи с первых дней процесса.

2) Обвинение продемонстрировало грубейшие нарушения логики и причинно-следственных связей, которые судья в своём наставлении присяжным проигнорировал. О чём идёт речь? В лаборатории Беннета Хайда были найдены различные колонии опасных бактерий, но среди них не оказалось тифозных в силу чего тезис обвинения об умышленном заражении тифом членов семьи Своуп не получил ни единого подтверждения. Между тем, судья заявил присяжным, что в ходе процесса этот факт доказан. Другое очевидное нарушение здравого смысла, допущенное стороной обвинения и проигнорированное судьёй в его наставлении присяжным, касалось предполагаемого использования для умерщвления Полковника Своупа 2-х особо опасных ядов — стрихнина и цианистого калия. По версии обвинения стрихнин был принят ранее и притом в огромной дозе, в десятки раз превышающей смертельную, и совершенно непонятно как спустя десятки минут после приёма стрихнина умирающий мог получить цианид? Сильные судороги исключали пероральный [через рот] приём яда, так спрашивается, как же он оказался в желудке?

3) Судья продемонстрировал свою предвзятость тем, что не удовлетворил ни единого ходатайства защиты, связанного с отводом недопустимых улик и доказательств. К таковым по мнению защиты относились судебно-химические исследования печени Полковника Своупа (заблаговременно измельченной и покрывшейся плесенью ввиду ненадлежащего хранения), а также экспертные заключения Людвига Хектоена о причинах смерти потерпевших (поскольку эти заключения основывались на результатах вскрытий трупов, проведенных с грубым нарушением предписанных процедур).

На протяжении довольно продолжительного времени ничего существенного не происходило. Но 11 апреля 1911 г. Верховный суд штата Миссури отменил приговор в отношении доктора Беннета Хайда, указав в мотивировочной части решения на многочисленные нарушения процедуры при рассмотрении дела в окружном суде и назвав заключение суда о распространении тифозной инфекции некомпетентным. В решении содержалось прямое требование пересмотреть дело в том же окружном суде с новым судьёй и новым составом присяжных.

По прошествии двух недель — 28 апреля — суд низшей инстанции [т. е. окружной] на заседании коллегии судей из 7 членов постановил отменить приговор суда от 5 июля 1910 г. и вернуть дело на доследование. Основание — нарушение судьёй Лэтшоу «хабеас корпус» [бездоказательный арест], предвзятость судьи, выразившаяся в том числе в том, что он говорил о виновности подсудимого ещё до начала суда, а также то довольно специфичное обстоятельство, что приговор Хайду основывался исключительно на косвенных доказательствах.

По традиции англо-саксонского права наиболее тяжкие приговоры — смертная казнь и пожизненное лишение свободы — не должны основываться исключительно на косвенных уликах, для их вынесения необходимо либо признание подсудимым вины, либо наличие неоспоримых прямых улик. Нельзя не отметить того, что само по себе деление улик на «прямые» и «косвенные» представляется до некоторой степени лукавым, в этом отношении логика отечественного уголовного Закона, не признающего деления улик по их качеству, кажется более здравой и честной. В России нет деления улик по сортам — если какое-то свидетельство, след, материальный предмет и т. п. содержат важную для установления истины информацию, то они являются уликой, а если не содержат, то уликой не являются. Точка! У англо-саксов уголовный закон намного более хитро-мудро закручен, причём сделано это умышленно, и вот эта хитро-мудрая закрученность открывает огромные просторы для перетолковывания и переиначивания всего и вся.

Что в деле Хайда мы и увидели.

Отмена приговора вернула ситуацию к началу апреля 1910 г., то есть в состояние до момента начала суда. Беннет Хайд подлежал освобождению под залог 50 тыс.$, деньги немедленно были внесены в кассу суда и в тот же день заключённый триумфально покинул тюрьму.

Его выход наблюдала группа зевак и журналистов, собравшаяся у ворот тюрьмы Сен-Квентин. С другой стороны ворот за Хайдом следили обитатели административного корпуса. По свидетельству газетчиков, день был очень жарким, окна в здании были открыты и в них выглядывали любопытствующие тюремщики. Франсис приехала за мужем на новеньком электромобиле [нет, это была не «тесла»!], подобные машины считались тогда верхом шика. Хайд вышел из дверей тюремного блока и двинулся к автомобилю жены. Высоко подняв голову, он махал рукой людям, наблюдавшим за ним из административного корпуса, многие принялись махать ему в ответ. Выглядело это так, словно президент государства спускается с борта океанского лайнера и взмахом руки приветствует встречающих его подданных. Когда автомашина выехала за ворота и Хайд увидел людей снаружи, он точно также надменно и снисходительно махнул и им — это был прямо-таки эталонный праздник тщеславия. Хайд был не просто весел и доволен — что было бы понятно в его ситуации! — он прямо-таки упивался собою и наслаждался ощущением собственной значимости и могущества. Хотя и то, и другое являлись отнюдь не его заслугами, а служили всего лишь неотъемлемой частью богатства жены.

Можно было бы предположить, что столь опрометчивое поведение является свидетельством небольшого ума и ограниченности мистера Хайда, но нам известно, что в действительности доктор являлся человеком немалых способностей и незаурядного ума. Один из его соучеников по баптистскому колледжу некий Генри Паркер (H. Q. Parker), сам ставший учёным и занявший должность декана факультета, вспоминал, что Беннет являлся одним из лучших студентов и прекрасно разбирался в химии и медицине. Хайд был широко эрудирован, являлся одним из лучших спортсменов из числа студентов, обладал прекрасным чувством юмора и пользовался среди однокурсников заслуженным авторитетом. После окончания колледжа он был избран президентом ассоциации выпускников [если быть совсем точным, то это произошло в 1908 г.]. Понятно, что на такую должность выдвигается человек, пользующийся уважением товарищей, и малоумный дурачок никогда бы её не занял.

Так что продемонстрированное Беннетом Хайдом тщеславное торжество — это не недостаток ума или личной скромности, тут мы видим как раз проявление его истинной сущности, неудержимой потребности демонстрировать окружающим собственное превосходство и непобедимость. И то, что он сумел завоевать такую женщину, как Франсис Своуп, которая подобно цепному псу защищала его от всех нападок, в понимании Хайда также являлось свидетельством его превосходства.

Но выход Хайда из тюрьмы отнюдь не означал конец истории. Окружная прокуратура возобновила расследование, которое вновь возглавил прокурор Конклин и его новый помощник Мэстин (A. J. Mastin). Наученный горьким опытом, окружной прокурор подошёл к делу основательнее, чем прежде. Обвинение в своей второй редакции несколько сместило акценты — теперь официально стало считаться, что Беннет Хайд умерщвлял Полковника Своупа и Крисмана Своупа цианистым калием, а акцент на отравлении стрихнином более не делался ввиду того, что умершие получали этот алкалоид по медицинским назначениям. Данная деталь, по мнению прокуратуры, позволяла защите перекладывать вину за передозировку стрихнина на медсестёр и аптекарей и тем самым оспаривать персональную виновность Хайда. Также более не поддерживалось обвинение в заражении тифозными бактериями, ибо таковых в лаборатории Хайда не было найдено и не удалось доказать, что обвиняемый когда-либо получал их в своё распоряжение. Зато в лаборатории были найдены гнилостные бактерии и теперь окружная прокуратура считала, что Беннет Хайд делал членам семьи Своуп внутримышечные инъекции растворов, содержащих эти бактерии, под видом различных тонизирующих уколов.

Второй процесс начался 16 октября 1911 г. в суде округа Джексон в городе Канзас-сити в том же самом здании и в том же зале, что и первый в апреле предыдущего года. Происходившее до боли напоминало предыдущее действо, главным видимым отличием являлось, пожалуй, то, что на месте судьи Лэтшоу теперь восседал другой — по фамилии Портерфилд (Porterfield). Главным свидетелем обвинения теперь стала медсестра Элизабет Гордон (Elizabeth Gordon), бывшая свидетелем того, как Беннет Хайд делал инъекцию камфорного масла Маргарет Своуп, после которой последней стало плохо, поднялась температура, а место укола выглядело воспаленным.

Процесс этот интересен нам не тем, как он проходил, а тем, как закончился. Случилось это ввиду неожиданного для всех и в каком-то смысле экстравагантного инцидента. Член жюри присяжных Гарри Уэлдрон (Harry W. Waldron) вечером 10 декабря 1911 года исчез из гостиницы, в которой проживали члены жюри. Окно его номера оказалось открытым, что наводило на мысль о побеге, но поскольку записка, объясняющая подобный поступок, отсутствовала, нельзя было исключать имитацию, призванную запутать расследование инцидента.

Немедленно начались поиски пропавшего члена жюри. К счастью, с мужчиной ничего плохого не приключилось — он примчался к своей супруге, где и был найден явившимися следом судебными маршалами. 15 декабря Уэлдрон вместе со своей благоверной был доставлен к судье Портерфилду для дачи объяснений по сути случившегося. Объяснение оказалось на редкость незатейливым — Гарри сообщил, что очень соскучился по любимой супруге и не смог более оставаться в гостинице, потому и бежал.

Судья, обдумав услышанное, принял соломоново решение — жюри присяжных распустить, процесс остановить и назначить новые слушания.

Вся эта история с побегом и последующим прекращением судебного процесса вызвала массу комментариев разной степени логичности и обоснованности. Кто-то из журналистов здраво заметил, что Гарри Уэлдрон являлся в материальном отношении самым бедным членом жюри — в его хозяйстве было всего 5 коров, при этом на иждивении четы находились 5 детей. Уэлдроны не то, чтобы являлись бедняками — нет-нет, они вовсе не голодали! — но жили скромно и испытывали определенное стеснение в средствах. А это автоматически превращало Гарри в наилучшего кандидата для подкупа.

Другое весьма здравое суждение оказалось связано с тем, что решение судьи Портерфилда об остановке процесса, представлялось отнюдь не безукоризненным. Если считать, что Гарри Уэлдрон нарушили обязанности присяжного и подлежал удалению из состава жюри, то для его замены имелись 4 запасных члена [их ещё называют подменными]. Вместо выбывшего Уэлдрона можно было ввести в основной состав жюри одного из запасных и продолжить суд. Решение Портерфилда было расценено как проявление малодушия и желания судьи максимально дистанцироваться от скандального процесса. Первый суд сильно повредил репутации Лэтшоу, второй точно также повредил бы репутации Портерфилда, ибо понятно было без лишних слов, что любое решение судьи будет оспорено проигравшей стороной. Поэтому судья поспешил прервать процесс, воспользовавшись формальным поводом, в надежде на то, что на следующие слушания будет назначен кто-то другой. Соответственно и рисковать репутацией и карьерой будет другой судья.

Часть репортёров доказывала, что остановка процесса послужила к выгоде защиты подсудимого, поскольку доводы обвинения звучали очень убедительно и риск повторного вынесения тяжкого приговора был очень велик. Но при этом весьма убедительно выглядела и прямо противоположная точка зрения, согласно которой защита Хайда выглядела непоколебимой и обвинение буквально рассыпалось на глазах. То, что вместо «тифозного раствора» в ход пошли обвинения в «инъекциях гнойными бактериями», свидетельствовало о неспособности прокуратуры доказать прежние обвинения и попытках предложить некие новые доводы вместо изживших себя старых.

В общем, неожиданное прекращение 2-го судебного процесса стало очередной сенсацией в масштабах штата Миссури.

Хотя и не последней, как показал ход дальнейших событий! Окружная прокуратура заявила, что будет добиваться осуждения Беннета Хайда, чью вину считает несомненной, а потому 3-й суд состоится непременно. Ряд технических моментов сдерживали подготовку процесса, наконец, когда сторона обвинения была почти готова выходить на новый суд, скончался Вирджил Конклин. Произошло это 23 ноября 1912 г., окружному прокурору на тот момент было всего 47 лет.

Флойд Джейкобс (Floyd Jacobs), новый прокурор округа Джексон, поспешил заявить, что в числе своих ближайших приоритетов видит подготовку и проведение нового процесса по «делу Своупа-Хайда». Проявив удивительную настойчивость и трудолюбие, новый окружной прокурор лично подготовил очередную редакцию обвинительного заключения и вышел с нею на новый процесс. 3-й по счёту суд открылся 15 января 1913 г. всё в том же здании и в том же зале под председательством всё того судьи Портерфилда.

Ход этого процесса мы также не станем рассматривать по существу, поскольку он — как сие не покажется парадоксальным! — не имеет значения для нашего повествования. И читатель сейчас поймёт почему.

На седьмой неделе процесса — 7 марта 1913 г. — газета «The Kansas city star» опубликовала сенсационную статью под лаконичным заголовком «Взятка в деле Хайда?» («Hyde case bribe?»). В статье утверждалось, будто во время суда имела место попытка подкупа судебного маршала, чьё имя и фамилия не разглашались. Маршал заявил о случившемся судье Портерфилду, пояснив, что ему были обещаны 1,5 тыс.$ за вынесение присяжными оправдательного вердикта и 1 тыс.$ за роспуск жюри присяжных. Взяткодатель исходил из того, что маршал, используя своё служебное положение, может неким образом воздействовать на членов жюри и обеспечить один из желаемых исходов процесса — оправдательный вердикт, либо роспуск жюри. Последнее можно было организовать самыми разными способами, в том числе и довольно простыми, вроде подбрасывания газет в гостиничные номера, занятые присяжными. А можно было организовать очередное бегство члена жюри наподобие того, что устроил Гарри Уэлдрон 14-ю месяцами ранее. Кто предложил судебному маршалу взятку, не уточнялось, но по смыслу это должен был быть некто из сторонников обвиняемого.

Эта история может иметь несколько совершенно различных объяснений. Самое очевидное заключается в том, что судебного маршала решила подкупить защита Беннета Хайда. Но сумма взятки выглядит смехотворной, вспомним, что Фрэнк Уолш получил 25 тыс.$! А тут должностному лицу, которому предстоит рискнуть карьерой и будущей пенсией, предлагаются жалкие 1,5 тыс.$…

Поэтому нельзя было исключать того, что заказчиком «передачи взятки» могла стать сама же окружная прокуратура, обратившаяся к частному детективу дабы тот сыграл роль «взяткодателя». Привлечение органами власти частных сыщиков для решения разного рода щекотливых задач и организации провокаций являлось для Соединенных Штатов тех лет нормой. Автор не считает нужным много рассуждать на эту тему, а просто отсылает читателя к своей же книге «Все грехи мира»[18]. Там на конкретных примерах показано как в те же самые годы правоохранительные органы США взаимодействовали с частными детективами и как хорошо последние делали ту грязную работу, которую не желали делать «законники». Поэтому как это ни покажется кому-то странным, но нельзя исключить того, что от лица «защитников обвиняемого» в действительности выступили его обвинители, опасавшиеся того, что присяжные оправдают Хайда. Ведь в случае передачи взятки «законники» мог бы разоблачить коррумпированного судебного маршала и на основании содеянного требовать отмены вердикта.

Наконец, можно допустить и третий вариант развития событий. Таинственный «взяткодатель» вообще не рассчитывал на то, что ему удастся соблазнить судебного маршала и истинная цель всей этой комбинации заключалась отнюдь не в воздействии на жюри присяжных. «Взяткодатель» программировал скандал и «утечка» информации в газету косвенно подтверждает, что максимальная огласка с целью компрометации суда и являлась главной целью того, кто замутил эту историю.

Как бы там ни было, судья Портерфилд никак не отреагировал на публикацию в самой массовой местной газете. Суд успешно катился к своему завершению, но… но так ничем и не завершился! 17 марта жюри присяжных, отправленное на совещание для обсуждения вердикта, вернулось с неутешительным результатом. Председатель жюри сообщил судье Портерфилду о том, что они не могут договориться о формулировке вердикта, поскольку 7 присяжных считают подсудимого виновным, а 5 — нет. Согласно уголовному кодексу штата Миссури вердикт присяжных должен быть единогласным, но жюри не смогло выработать согласованное решение.

Судья усадил присяжных перед собой и произнёс новое наставление, разъясняя необходимость отыскать-таки единое решение. Для ускорения мыслительных процессов присяжных и освежения их памяти Портерфилд вновь перечислил основные этапы процесса, пересказал показания узловых свидетелей и повторил аргументы обвинения и защиты. Наставление судьи растянулось более чем на 3 часа — если бы этот монолог можно было записать, то наверняка получился бы занимательный стрим или радиопередача. Закончив своё наставление Портерфилд вновь отправил жюри в совещательную комнату, рекомендовав вернуться с единогласно утвержденным вердиктом.

Через 86 часов — не надо смеяться, сие не смешно! — присяжные вернулись и вновь заявили о невозможности договориться. Наставление судьи оказалось настолько убедительным, что теперь 9 присяжных считали Беннета Хайда невиновным, но 3 стояли на том, что подсудимый истинный убийца. Компромисса быть не могло… Присяжные просили судью распустить жюри и дать им возможность разойтись по домам — они очень устали. Этих достопочтенных джентльменов можно понять, описанные события произошли 21 марта, спустя более 9 недель с начала судебного процесса! Мужчинам хотелось потрогать жён, женщинам — мужей, да и детишек было бы неплохо пересчитать по головам после такой разлуки.

Портерфилд смилостивился и объявил, что останавливает судебный процесс ввиду неспособности жюри вынести вердикт. Таким образом «дело Своупа-Хайда» опять вернулось к состоянию на начало апреля 1910 г. Беннет Хайд остался освобожденным под залог, а окружная прокуратура объявила, что будет проведена полная ревизия следственных материалов и по её завершении последует решение либо о снятии обвинений в отношении Хайда, либо передачи дела в суд.

3 января 1914 г. окружная прокуратура официально сообщила о подготовке материалов для проведения нового судебного процесса по обвинению Беннета Хайда в убийствах и попытках убийства членов семьи Своуп.

Немного утомительно, правда?

Ряд серьёзных внешнеполитических потрясений, связанных с началом и ходом Первой Мировой войны, сильно задержали начало 4-го по счёту суда над Хайдом. Минули 3 года прежде чем у окружного суда нашлись ресурсы и время для того, чтобы вернуться к некогда сенсационному делу. К началу 1917 г. страсти вокруг таинственных болезней и смертей Полковника Своупа и его наследников улеглись, история эта подзабылась, точнее, её из голов обывателей вытеснили новые криминальные драмы и новости с фронтов небывалой войны.

Поэтому окончание «дела Хайда», начавшегося некогда как истинно шекспировская драма, обернулось каким-то фарсом. 5 января 1917 г. — в самом начале 4-го процесса [в том же здании суда, в том же зале и с тем же судьёй Портерфилдом в роли председателя] — защита подала простое и предельно лаконичное ходатайство. Согласно действовавшей на тот момент Конституции штата Миссури в редакции 1875 г. ни один гражданин штата не мог быть судим по подозрению в совершении одного и того же преступления по одним и тем же статьям обвинения более 3-х раз. Поскольку 4-й по счёту процесс явно нарушал эту конституционную норму, Фрэнк Уолш просил судью остановить процесс и запретить окружной прокуратуре преследовать Беннета Хайда в дальнейшем.

Судья пригласил сторону обвинения для небольшой консультации, после которой постановил судебное преследование доктора Хайда прекратить.

В течение недели окружная прокуратура изучала возможность продолжения «дела Своупа-Хайда» в сложившихся условиях. В принципе, такая возможность существовала — для этого следовало изменить формулировки обвинения и вменить доктору те статьи, по которым он прежде не обвинялся. Однако шансы добиться успеха в этом направлении были сочтены слишком незначительными, а сам путь корректировки обвинения казался малоперспективным. Потому 12 января 1917 г. окружная прокуратура официально объявила, что отказывается от поддержки обвинений в отношении Беннета Хайда и прекращает его уголовное преследование. В качестве формальной причины подобного решения была названа невозможность поддерживать обвинение ввиду недостатка денег у окружной прокуратуры. Общие расходы прокуратуры округа Джексон и Департамента юстиции штата, связанные с ведением расследования и судами в период 1910–1917 гг., составили более 250 тыс.$.

Через 3 месяца — 9 апреля 1917 г. — судья Портерфилд постановил освободить доктора Беннета Кларка Хайда из-под ареста и вернуть ему залог в сумме 50 тыс.$

Конец истории?

Ну… почти да! Совсем скоро — 29 апреля 1917 г. — Франсис Своуп Хайд дала развёрнутое интервью газете «Richmond times-dispatch». Интервью удивительное как своей неуместностью, так и откровенностью.

В самом начале интервью Франсиз призналась, что получила по завещанию дядюшки 300 тыс.$ — похвальная честность, учитывая то, что никто более так и не рассказал какие именно суммы унаследовал. Далее она признала, что для защиты мужа были привлечены 67 специалистов по ядам и судебной медицине. Непонятно, зачем надо было нанимать столько консультантов, ну да ладно, у богатых свои причуды. Смысл дальнейшего монолога этой женщины свёлся к тому, что она на разные лады рассказывала о своей верности Беннету Хайду. Говорила много и пафосно, примерно так: «Жена должна стоять рядом со своим другом. Без вопросов! И пусть весь мир будет против него».

Под заголовком «Мой муж прав или ошибся!» 29 апреля 1917 г. было опубликовано обширное интервью Франсис Хайд. Читая этот текст, воспроизводящий монолог Франсис почти дословно, сложно не согласиться с тем, что глупый человек, говоря о другом, всегда рассказывает о себе.

Сам по себе такой посыл выглядит довольно спорным как с точки зрения человека верующего, так и сугубого атеиста. Как ни крути, не всё можно прощать и не всё нужно прощать! Ну ладно, можно было списать подобный перл на торопливость, необдуманность или желание поразить слушателя броской фразой, но Франсис Хайд возвращалась к этой мысли на протяжении интервью неоднократно, повторяя раз за разом сказанное. Как вам такое: «Долг жены — не расспрашивать своего мужа, но верить тому, что он говорит. Я поступаю так, не спрашивая, убийца ли он. Я не имею права задавать такой вопрос.» (дословно: «It is a wife’s duty not to question her husband, but to believe what he says. I do not ask if he is a murderer. I have no right io ask that question.»)? А как вам вот такой тезис: «Независимо от того, что он собой представляет, он мой муж и всё, что у меня есть — жизнь или деньги — принадлежит ему (…) Меня не касается его вина или невиновность. Это просто вопрос обязанности жены»? (Дословно: «No matter what he is, he is my husband, and whatever I have — life or money — belongs to him. (…) It is not a question with me as to his guilt or innocence. It is just the question of a wife’s duty.»)

Такая вот, понимаешь ли, женская логика. Независимо от того, убийца муж или нет, жена должна быть ему во всём верна и всегда готова помочь деньгами. Вообще-то, мужа Франсис обвиняли в убийстве её родного брата и дяди, сделавшего эту дамочку сказочно богатой, но на её личных «весах» жизни этих людей весили, судя по всему, совсем немного.

Примечательно то, что уже после того, как в отношении Беннета Хайда были выдвинуты серьёзные обвинения, его жена не отказалась от мысли родить ребёнка от такого отца. Согласитесь, подавляющая часть женщин всерьёз бы задумалась над тем, следует ли рожать от убийцы… хорошо, пусть будет предполагаемого убийцы! Но не Франсис — для неё всё в этой истории было ясно с самого начала! В 1914 г. она родила мальчика, которого назвали Джеймс Логан (James Logan Hyde), а через 2 года была рождена девочка Франсис (Frances Hyde).

Автор должен признаться, что Франсис Хайд с самого начала казалась женщиной не то, чтобы скользкой, а до некоторой степени непонятной, говоря иначе, с очень тёмным бэкграундом. Её мама «Мэгги» была дамочкой из числа тех, кто стремится обделывать свои делишки чужими руками, а доченька, судя по всему, пошла намного дальше маменьки. По субъективному мнению автора Франсис являлась соучастницей преступлений своего мужа как минимум в форме недонесения. Этот тезис я раскрою чуть ниже, речь сейчас немного о другом. Следует понимать, что можно быть преступником и сохранять хотя бы формы приличия, но в случае Франсис мы видим, что ей ума на это явно не хватило и сию простую мысль она в своей голове уместить не смогла.

Ей так хотелось доказать окружающим, что она умна, успешна, богата, любима и вообще состоялась как женщина, что она не удержалась от этого в высшей степени глупого и постыдного монолога перед журналистом «Richmond times-dispatch». Её распирала внутренняя потребность признания, впрочем, как и всех психопатов. Жажда славы, признания, поклонения, восхищения — это индикатор нравственного идиота, как называли психопатов во второй половине XIX столетия, и чем более выражены психопатические черты этих людей, тем более откровенна и гротескна эта потребность признания. Старая китайская пословица гласит: «пустое ведро громче гремит» — эта мудрость как раз про таких вот соискателей всеобщего признания!

Всё в мире имеет свою цену и всякое зло получает воздаяние. Если зло кажется безнаказанным, то только потому, что воздаяние по какой-то причине осталось незамеченным. Но это не значит, что его не было.

Потому, очень интересно проследить за тем, как сложилась жизнь героев, точнее, антигероев этого очерка.

Что же последовало после апреля 1917 года? Кое-что нам известно, в частности, то, что Беннет Хайд, возвратившийся в Индепенденс победителем, к врачебной практике не вернулся. Ибо незачем — денег на всё и без того хватало! Он проживал в безвестности и явно старался не привлекать к себе лишнего внимания, но по прошествии нескольких лет ему пришлось-таки снова попасть в эпицентр общественного интереса.

В конце 1920 г. Франсис Своуп Хайд объявила о своём уходе от Беннета. Разумеется, информация об этом событии вызвала всеобщее любопытство и бывшая благоверная жена оказалась осаждена журналистами. От прежнего пафосного красноречия, которым она так блистала менее 4-х лет тому назад, не осталось и следа. Франсис теперь отвечала на задаваемые вопросы лаконично и косноязычно, из её объяснений можно было заключить, будто причиной расставания супругов стал несносный характер ещё недавно «любящего мужа», его угрозы и жестокое обращение. Странно, что Франсис не вспоминала более свои яркие монологи о женской преданности и готовности терпеть, прощать и понимать. За несколько лет мировоззрение этой женщины сильно поменялось, от прежних выспренних эпитетов не осталось и следа. В жёстких выражениях Франсис заявила, что не допустит того, чтобы дом, в котором проживали супруги, отошёл Беннету — нет! — дом достанется ей и бывший муж уйдёт с чем пришёл к ней, то есть с маленьким саквояжиком, в котором лежат смена нижнего белья, бритва, помазок и кусочек мыла.

На уместный вопрос о том, будут ли восстановлены отношения с матерью, Франсис ответила, что она конечно же попытается объясниться с матушкой, если та будет готова её выслушать. В этом месте самые проницательные читатели без тени сомнения скажут, что матушка не отказала дочурке и они ласково пообщались, даже облобызались, рассказали всему миру о полном примирении, после чего разошлись и на протяжении многих лет избегали друг друга. И проницательные читатели не ошибутся — именно так всё и произошло. Две лицемерных дамочки — мамаша и дочка — делали хорошую мину при плохой игре и терзались обоюдной ненавистью.

Дом супругов Хайд в Канзас-сити, про который Франсис сказала, что не допустит его перехода в руки бывшего мужа.

Ненависть «Мэгги» Хантон Своуп выглядела отчасти понятной — её безбашенная дочурка ввела в дом убийцу и принесла бездну негативных эмоций. В том числе, обусловленных потерей больших денег. «Мэгги» не раз заявляла, что потратила на преследование Беннета Хайда почти 300 тыс.$! Понятно, что этих расходов не существовало бы, если бы Беннета Хайда не существовало в жизни дочери. А у дочурки тоже имелись неизбывные претензии к матушке… И вообще, упрямая Франсис менее всего похожа на женщину, способную к искреннему покаянию и уступкам.

Из того, что мы можем сейчас назвать «светской хроникой», нам более или менее известно чем занимались и где проживали члены семьи Своуп. Например, «Мэгги» посвятила себя благотворительности, она много жертвовала различным методистским приходам и ездила на встречи со священниками, в том числе и католическими, прибывавшими в Соединенные Штаты из Европы. На старости лет она явно заинтересовалась духовными вопросами. А вот Люси Ли в 1911 г. вышла замуж за крупного предпринимателя Уилльяма Бирна (William Blackman Byrn), уехала в Калифорнию к мужу и после скандального развода, последовавшего в 1914 г., вернулась обратно в Миссури под мамочкино крыло. Впоследствии, будучи уже в возрасте 42 лет, она вышла замуж вторично — за Уилльяма Физерстоуна (William Robert Featherstone), с которым прожила в браке 24 года [вплоть до его смерти в 1952 г.].

Есть информация и по другим членам семьи, но не Франсис. То есть она осталась непрощённым изгоем и наверное это правильно. Каждый может поставить себя на место её матери, сестёр и брата и задуматься над тем, захотел бы он поддерживать отношения после всего того, что случилось в 1909–1917 годах?

Ну а что же Беннет Кларк Хайд? После объявления Франсис о разводе, он тихонько сложил вещички и безо всякой огласки покинул Канзас-сити. Он вообще нигде никогда и никак о себе не заявлял. Беннет ни единым словом не прокомментировал расставание с женой, такое ощущение, что он попросту боялся привлекать к себе внимание. От той самоуверенности, что он демонстрировал в иные годы, не осталось и следа! Смотришь на такие метаморфозы и удивляешься — эвона как жизнь рихтует человека!

После 1920 г. Беннету, оставшемуся без денег супруги, пришлось вспомнить, что он врач. Жить-то на что-то надо, верно? Он открыл частную практику в городке Лексингтон (Lexington), удаленном от Индепенденса на 45 км. Там он и умер скоропостижно 7 августа 1934 г. в возрасте 62 лет. Смерть свою он встретил в редакции местной газеты «Lexington Advertiser-News», куда явился, чтобы узнать результаты прошедших местных выборов… узнал, разволновался… ну и умер! Старшие сёстры пережили его. Долгую жизнь прожил и сын, упоминавшийся выше Джеймс Логан Хайд, который скончался в 2008 г. в возрасте 94 лет. А вот дочь Франсис, рождённая в 1916 г., умерла гораздо раньше — в 1966 году.

Что же касается старшей Франсис, то она на 30 лет пережила своего бывшего мужа и скончалась в Канзас-сити на следующий день после своего 85-летия.

Сложно судить о том, чем она занималась, наверное, просто проживала оставшиеся деньги и воспитывала детей. В отличие от её родственников, нам ничего неизвестно о её общественной жизни — Франсис нигде не появлялась и внимания к себе не привлекала.

Мать её — Маргарет Крисман Своуп («Мэгги») умерла 12 января 1942 г. в возрасте 86 лет в той самой «резиденции Логана», что стала эпицентром описанной выше драмы. Её сын Томас Хантон Своуп [Томас-младший], нашедший в снегу выброшенную Беннетом Хайдом «пилюлю», скончался в 1951 г. Его сёстры Люси Ли и Маргарет, умерли в один год — в 1956 г. Самая младшая из сестёр — Сара Бриветт Своуп, также заболевшая в декабре 1909 г. брюшным тифом — умерла раньше всех [это случилось в 1916 г., девушке тогда было 20 лет].

Могильный камень на месте упокоения Франсис Хантон Своуп Хайд, рожденной 9 декабря 1879 г. и скончавшейся 10 декабря 1964 г.

Сама же «резиденция Логана» была снесена в 1962 г.

Драматическая интрига вокруг семьи Своуп, завернувшаяся тугой пружиной в последние месяцы 1909 г., привлекла немалый интерес современников, но последующие события XX столетия погрузили её в полное забвение. Сейчас информации по «делу Своупа-Хайда» мало, она разрозненна и крайне противоречива. Те из числа англоязычных авторов, кто пишет об этом расследовании, допускает множество фактических неточностей и ошибки, кочующие из текста одного автора в текст другого, убеждают в том, что современные исследователи лишь цитируют друг друга, не пытаясь разобраться с первоисточниками. Которые, к сожалению, весьма неполны и фрагментарны, но без их изучения в данном деле разобраться вообще невозможно. Если читатель примется самостоятельно разбираться в деталях произошедшего, то он не без удивления прочтёт [например в «Википедии»] о блестящей работе судмедэксперта Людвига Хектоена и химика Уолтера Хейнса, однако судебная стенограмма убедительно доказывает обратное. Работа их не была блестящей и в суде они имели довольно бледный вид. Строго говоря, тот факт, что Беннет Хайд в конечном итоге оказался на свободе, весьма выразительно демонстрирует «убедительность» и «достоверность» работы именитых экспертов.

По причине сказанного выше, автор позволит себе высказать собственное мнение об этом деле. Обычно я стараюсь этого не делать, предоставляя читателю полную свободу выносить собственные суждения, но в данном случае автор опасается некоторой дезориентации всякого, кто дочитал до этого места и не пришёл к окончательному выводу об истинной сути случившегося в «резиденции Логана» во второй половине 1909 г.

Для полной объективности нам следует оценивать события 1909 г. не с точки зрения их современников, лишенных возможности видеть картину целиком, а с учётом всего массива известных нам ныне фактических материалов и научных данных.

Итак, пойдём по порядку:

1) Следует признать, что «бунт медсестёр» был совершенно оправдан. Заболевания обитателей «резиденции Логана» происходили в тот период, когда дом посещал доктор Беннет Хайд, который постоянно вмешивался в процесс лечения, делал назначения, выдавал лекарства и лично производил определенные медицинские манипуляции. После того, как доктора отлучили от дома, болезни прекратились. У последнней заболевшей — Люси Ли — брюшной тиф проявился после того, как она провела 4 дня в обществе Беннета Хайда. Также следует помнить, что смерть Полковника Своупа произошла в то время, когда рядом с ним находился Беннет Хайд и его жена Франсис, а медсестра Перл Келлар обедала этажом ниже. Мы видим слишком много тревожных совпадений для того, чтобы считать их всего лишь совпадениями.

2) При этом следует ясно понимать, что теория «отравления двумя ядами» — речь идёт о цианистом калии и стрихнине — является бредом чистой воды. Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп не умирали от отравления двумя ядами — это невозможно просто потому, что громадные дозы стрихнина, превышающие смертельные в десятки раз, убивают человека в считанные минуты. То есть, в случае отравления стрихнином до приёма цианида дело попросту не дошло бы!

3) С точки зрения современных судебно-медицинских представлений предположение, согласно которому Полковник Своуп и его племянник умерли от отравления цианистым калием, который был найден в их желудках спустя более десяти недель после смерти и бальзамирования тел, представляются совершенно недостоверными. В 1910 году токсикологи не могли обнаружить следы этого яда в желудках после бальзамирования трупов просто в силу недостаточного совершенства лабораторного оборудования и технологии судебно-химических исследований. Это означает, что Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп не умирали от цианистого калия.

4) То, что цианид был найден в желудках обоих умерших, означает, что он попал туда после эксгумации. Поскольку в силу естественных процессов [вроде движения грунтовых вод, загрязнения лабораторной посуды и т. п.] он попасть туда никак не мог ввиду исключительной редкости в те времена циановых соединений, остаётся признать, что цианид калия был введён в желудки умышленно. Это сделал кто-то, кто был ответственен за работу с изъятыми из трупов органами и их хранение. На роль виновника отлично подходит Уолтер Хейнс, но в действительности обвинять его в этом нельзя, поскольку нам сейчас неясно где и как хранились изъятые при эксгумации органы на протяжении января и февраля 1910 г., кто имел к ним доступ, почему их исследование проводилось с заметной задержкой. Но нельзя не признать того, что адвокат Фрэнк Уолш совершенно верно указывал на недопустимость того порядка обращения с биологическими образцами, что имел место в данном деле, а именно — местная служба коронера была полностью устранена от судебно-медицинского вскрытия трупов и последующей судебно-химической экспертизы изъятых внутренних органов, сами органы сначала вывозились с территории штата, затем [спустя 6 и более недель] их фрагменты ввозились обратно, причём не в аутентичном виде, а уже будучи измельченными и гниющими.

5) В контексте сказанного в предыдущем пункте очень подозрительно выглядит исчезновение стенограмм заседаний коронерского и Большого жюри. Напомним, что эти важнейшие документы так и не были найдены, а работник судебного архива, допустивший их утрату, не был назван и, соответственно, не понёс наказания. Полное равнодушие судебных властей и окружной прокуратуры к такому вопиющему инциденту наводит на ту довольно очевидную мысль, что в данном случае мы имеем дело не с небрежностью или ошибкой, а с умышленной утратой документов. И это действие было направлено на защиту интересов стороны обвинения, то есть самой окружной прокуратуры и Департамента юстиции штата. Напомним, что высокопоставленный работник этого самого Департамента Джеймс Рид принимал участие в первых двух судебных процессах в составе команд обвинения. Причём, во время второго суда Рид уже ушёл из Департамента юстиции, избравшись в Сенат штата, но деньги, полученные от «Мэгги» Крисман Своуп надо было отработать и сенатор, засучив рукава, отправился в суд. То есть стенограммы коронерского и Большого жюри были уничтожены с целью помешать защите Беннета Хайда свободно оперировать этими документами в суде.

6) Почему исчезнувшие стенограммы были опасны для стороны обвинения и полезны защите Хайда? Да как раз потому, что во время работы коронного и Большого жюри никто об отравлении цианистым калием не заикался. Речь тогда шла только о смерти от стрихнина. В своём месте не зря был приведён дословно вердикт коронерского жюри — из его содержания видно, что жюри исследовало вопрос возможности смерти потерпевших от отравления стрихнином. Мы должны признать абсолютную правоту адвоката Уолша, утверждавшего, что версия об использовании цианистого калия созрела в умах обвинителей лишь в марте 1910 г. И из этого пункта автоматически вытекает нижеследующий.

7) Нельзя не признавать хорошую осведомленность адвоката Фрэнка Уолша и его отменную работу по этому делу. Он явно имел хороший источник информации — а возможно, и не один! — в офисе прокурора. Мы видим, что Уолш знал содержание переписки прокурора с экспертами из Чикаго, Уолш оказался осведомлён об исчезновении протоколов коронерского и Большого жюри и пр. Если бы не отличная работа адвоката, Беннет Хайд никогда бы не вышел на свободу, поскольку собранных против него данных хватило бы на осуждение десятерых обвиняемых!

С учётом отмеченных выше нюансов, последовательность событий в самом общем виде, по мнению автора, должна была выглядеть следующим образом. Доктор Беннет Хайд на протяжении 1909 г. наблюдал физическую деградацию Полковника Своупа, резко отказавшегося от употребления алкоголя в конце предшествовавшего года. Наверняка физическое состояние богатейшего человека штата Миссури служило предметом обсуждений Беннета с женой Франсис. Обоих особенно беспокоило намерение Полковника Своупа изменить завещание, выделив значительную часть имущества городу Канзас-сити.

Могилы «Мэгги» Хантон Своуп и её дочери Люси Ли.

Возможность «устранения» Полковника рассматривалась супругами Хайд как весьма вероятный сценарий развития событий. Не может быть никаких сомнений в том, что Франсис во всём поддерживала мужа и такая поддержка была возможна вовсе не в силу искренней любви, а скорее большого денежного интереса, объединявшего супругов. Согласитесь, любая женщина, узнав о чудовищных подозрениях в адрес мужа, не только ужаснулась бы, но и засомневалась в его невиновности — такая реакция разумна и чисто по-человечески понятна. Но Франсис всегда была на стороне Беннета, а тот в свою очередь, всегда был уверен в её преданности — подобное взаимопонимание и абсолютная поддержка возможны лишь в тех случаях, когда людей объединяет большая грязная тайна и каждый из них понимает, что провал одного автоматически приведёт к провалу другого.

Итак, по мнению автора, супруги Хайд в августе 1909 г. пришли к выводу, согласно которому Полковника Своупа желательно убить и проделать это следует поскорее, до того, как он надумает изменить завещание. В начале сентября Беннет Хайд оборудовал в доме медицинскую лабораторию, для чего закупил необходимое оснащение. В доме Хайдов начинаются эксперименты с различными болезнетворными бактериями якобы для выработки новых вакцин. Интересно то, что о внезапной тяге доктора к медицинским исследованиям ни Франсис, ни сам Беннет ничего не сказали Своупам, хотя хотя на протяжении осени и первой половины декабря 1909 г. супруги бывали в «резиденции Логана» если не каждый день, то через день точно. Подобная сдержанность, кстати, является ещё одним доказательством того, что Франсис с самого начала действовала заодно с мужем и поведение обоих супругов тщательно координировалось.

Кровоизлияние в мозг, которое пережил Мосс Хантон 1 октября 1909 г., предоставило Беннету Хайду отличную возможность устранить верного товарища Полковника Своупа и занять его место. По-видимому, такой вариант событий Беннет со своей женой обсуждал, во всяком случае, доктор ловко воспользовался предоставленным шансом. Он сделал кровопускание Моссу Хантону, после которого тот благополучно скончался. Явилось ли чрезмерное кровопускание следствием ошибки или же Беннет Хайд умышленно поступил так, как поступил, нам неизвестно — любой из вариантов ответа равно недоказуем. Но мы точно знаем, что доктор попытался обратить случившееся к собственной выгоде.

Уже на следующий день доктор Хайд довольно цинично предложил самого себя на его место умершего, причём проделал это не открыто, а опосредованно — через медсестру Перл Келлар. Фокус не удался, медсестра отказалась использовать своё особое положение доверенного лица для влияния на пациента. Отказ Перл Келлар побудил Беннета Хайда и его жену Франсис перейти к реализации задуманного плана, а именно — скорейшему устранению Полковника Своупа.

Уже 3 октября последний скончался, причём резкое ухудшение его состояния произошло после того, как он принял некую «пищеварительную пилюлю», принесенную Беннетом Хайдом. Тем не менее, после её приёма он оставался жив довольно долгое время. Дежурная медсестра ушла обедать и её место у кровати Полковника заняли доктор Хайд и его жена Франсис, когда же Перл Келлар возвратилась, Полковник был уже мёртв.

Вряд ли доктор Хайд и его жена убивали Полковника Своупа лично. По мнению автора, делать это было незачем — Полковник получил смертельную дозу стрихнина из рук медсестры и цианистый калий ему уже был не нужен. Растянутость процесса умирания во времени была обусловлена старческим возрастом жертвы и тем, что Полковник Своуп всё время оставался в кровати, то есть был малоподвижен. По этой причине стрихнин попал в кровь не одномоментно, процесс этот протекал постепенно по мере растворения содержимого «пищеварительной капсулы» в желудке. Понятно, что у человека в возрасте [со сниженной сердечной активностью] да притом спокойно лежащего в кровати, полное растворение и всасывание яда займёт больше времени, чем у молодого и активно двигающегося.

Всё, что требовалось от супругов Хайд — это наблюдать за смертью Полковника и не позволить оказать ему помощь [в виде промывания желудка].

Однако завещание, текст которого был оглашён 9 октября, с очевидностью доказало, что супруги опоздали — треть своего имущества Полковник Своуп передал городскому совету Канзас-сити. Наверняка в ту минуту, когда соответствующие строки завещания были зачитаны Джоном Пакстоном, все наследники почувствовали себя обделенными — ведь это были те деньги, которых лишились они!

Однако у Франсис Своуп Хайд имелся неплохой шанс увеличить свою долю за счёт ближайших родственников — братьев, сестёр и матушки. Мать всегда является наследником первой очереди, поэтому если станут умирать безбрачные дети, то их имущество будет отходить матушке! Другими словами, если притравить детишек, а потом саму маму, то… можно получить всё! И даже если бы «Мэгги» Хантон Своуп озаботилась составлением завещания и какую-то часть отдала на благотворительность, всё равно дочь получила бы очень много. Да и завещание, кстати, при определенных условиях можно попробовать оспорить с ненулевым шансом на успех. Или поступить проще — фальсифицировать. Или поступить ещё проще — уничтожить.

Для предприимчивого человека, как видим, может найтись масса интересных вариантов!

В общем, у Франсис Хайд имелся серьёзный стимул продолжать бороться за деньги. От дядюшки она получила 300 тыс.$ — больше, чем кто-либо из прочих племянниц и племянников — но согласитесь, 600 тыс.$ — гораздо лучше, чем 300, а миллион — лучше, чем 600 тысяч! Сложно сказать, испытывала ли Франсис душевные терзания, обдумывая расправу над сёстрами, братьями и матерью — ответ на этот вопрос выходит за рамки настоящего повествования, да и не имеет он особого смысла. Нам известно, что на протяжении многих предшествующих лет отношения старшей из дочерей и матери оставались крайне напряженными и примирение, состоявшееся после ранения Томаса-младшего, носило, по-видимому, характер формальный и не было искренним. Ничего удивительного в этом нет, в семьях с большим количеством детей очень часто есть дети-любимчики, а есть дети-изгои. Если Франсис на протяжении многих лет была таким вот ребёнком-изгоем, то никаких тёплых чувств ни к матери, ни к своим близким она не испытывала. После смерти Полковника Своупа все они стали всего лишь досадными препятствиями на пути к большим деньгам.

Беннет Хайд, будучи врачом, подсказал супруге замечательную идею — не нужно травить ядом конкурентов по-одному, можно заразить их опасной инфекционной болезнью всех скопом. Причём желательно было соблюсти важное условие — «Мэгги» не должна была заболеть вместе с детьми, поскольку ей предстояло аккумулировать их наследства!

На протяжении приблизительно 6 недель — с 10 октября по 20 ноября — Беннет Хайд работал в своей лаборатории с различными болезнетворными бактериями, определяя оптимальные способы их хранения, транспортировки и применения. Ведь ему надлежало пронести в «резиденцию Логана» небольшую герметичную ёмкость с микробной культурой, скрытно её открыть, распылить или вылить, а затем унести с собою. При этом злоумышленнику следовало самому избежать заражения!

Хайд быстро понял, что сухие формы [то есть порошки] не годятся — их можно ненароком вдохнуть в процессе распыления. А вот водные растворы — это самое то, что надо! Бактерии брюшного тифа прекрасно выживают в воде, строго говоря, некипячёная вода — это основной источник заражения брюшным тифом. Доктор раздобыл колонию таких бактерий и размножил её в лабораторных условиях.

Первое применение секретного оружия произошло 26 ноября во время общего обеда в День Благодарения. Тогда Франсис и Беннет не пили напитки, подававшиеся к столу. Они принесли бутыль воды с собою и рассказали всем, будто с некоторых пор пользуются водой из некоего особо чистого источника и даже давали эту воду попробовать желающим. Вода эта действительно была чистой, раствор же с бактериями тифа был незаметно влит Беннетом Хайдом в один из многих графинов со свежевыжатым соком или лимонадом, которые в большой семье всегда в избытке подавались к столу.

После нескольких дней латентного периода, обитатели «резиденции Логана» стали заболевать. Доктор Хайд деятельно участвовал в лечении, ежедневно приходил в дом, беседовал с заболевшими, давал ценные советы. В частности, он настоял на полной изоляции заболевших — со стороны это требование выглядело трогательной заботой о здоровье, но в действительности Хайда беспокоило здоровье лишь одного человека — «Мэгги» Своуп! Она должна была умереть последней, после того, как получит имущество и деньги умерших детей.

Поначалу казалось, что хитроумный преступный замысел реализуется прямо-таки идеально, по-книжному! Уверенность в том, что заболевание тифом имеет естественную причину, укреплялась тем, что 1 декабря брюшной тиф стал фиксироваться в окрестностях Канзас-сити — это совпадение исключило возникновение в те дни каких-либо подозрений. Однако вскоре начались пробуксовки. Во-первых, никто из заболевших брюшным тифом от него не умер, а ведь расчёт Беннета и Франсис строился именно на том, что заболевшие будут умирать сами собой без дополнительного вмешательства! Во-вторых, Крисман Своуп даже пошёл на поправку и его быстрое выздоровление грозило полностью обесценить такую оригинальную задумку.

У Крисмана Своупа никогда не было температуры 42,1° по Цельсию — медсестра в своих показаниях явно что-то напутала. Если бы у заболевшего действительно так поднималась температура, то Беннету Хайду незачем было предлагать тому «пищеварительную пилюлю». Мы все знаем из личного опыта, что при высокой температуре аппетита нет и его отсутствие — это наименьшая из проблем. Крисман Своуп, по-видимому, и впрямь почувствовал себя 6 декабря лучше, чем накануне, и это улучшение напугало Хайда. Тот понял, что молодой здоровый организм в условиях отличного медицинского ухода хорошо справляется с болезнью и скоро пойдёт на поправку и если Крисмана Своупа не отравить прямо сейчас, то в последующем его смерть будет выглядеть совсем уж подозрительно.

Поэтому Беннет Хайд дал молодому мужчине «пищеварительную пилюлю» со стрихнином, и тот очень быстро умер в чудовищных судорогах, о которых медсестра Энн Хулиган сказала впоследствии, что никогда прежде не видела таких ужасных мучений.

Посещая «резиденцию Логана» в первой половине декабря практически ежедневно, Беннет Хайд при всяком удобном случае заходил на кухню и добавлял в напитки несколько капель воды с тифозными бактериями. Поэтому обитатели дома продолжали заболевать, хотя больные находились в условиях полной изоляции, а здоровые старались максимально дистанцироваться друг от друга. То, что в доме прекратились совместные обеды и ужины, было на руку злоумышленнику, поскольку облегчало его контроль за тем, кого именно от заражает. Хайд следил за тем, чтобы «Мэгги» Своуп осталась здоровой и пережила всех.

Хотя заболевшие переносили брюшной тиф тяжело, тем не менее, никто из них от этой болезни не умер. Тиф, как уже было сказано в своём месте — это убийца людей с ослабленным иммунитетом и недостаточным питанием, это спутник голода и войн. Очевидно, что семья Своупов и их прислуга питались хорошо и имели неплохой иммунитет — это благоприятное стечение обстоятельств помогало заболевшим переносить заболевание относительно легко.

Фокус с отравлением стрихнином выздоравливающего был повторен с Маргарет Своуп вечером 12 декабря, но замысел реализовать не удалось по причине, не зависевшей от Беннета Хайда. Сильная рвота вытолкнула из желудка девушки пилюлю и основную массу её ядовитого содержимого, благодаря чему концентрация стрихнина в крови не достигла опасного для жизни уровня. Будучи врачом, Беннет Хайд сразу же понял, что замысел провален и он тут же, сохраняя хладнокровие и демонстрируя незаурядные актёрские качества, бросился спасать жизнь девушки. Он сделал ей инъекцию камфорного масла, которое действительно поддержало работу её сердца и вернуло Маргарет к жизни.

Находясь рядом с больной, Хайд видел, что медсестра собрала рвотную массу блюдце и, накрыв её другим блюдцем, спрятала в тумбочку. Хайд сообразил, что рвотная масса может стать объектом химического исследования, а это грозило обнаружением сверхдозы стрихнина. Это было неприятное открытие и потенциально очень опасное, злоумышленник понял, что со стрихнином пора «завязывать». По-видимому, в ту минуту Хайд сильно запаниковал и потому, выйдя из дома, сразу же выбросил в снег вторую пилюлю со стрихнином, свидетелем чему стал Томас Своуп-младший.

Не совсем понятно, чего именно Беннет Хайд опасался. Понятно, что обнаружение в кармане пилюли с ядом грозило доктору самыми неприятными последствиями, но неужели он всерьёз допускал, что его с минуты на минуту могут задержать члены семьи Своуп, изъять все имевшиеся при нём лекарства и передать их на лабораторное исследование?

Тем не менее, именно в тот день и час перестраховка не только не отвела от Хайда подозрения, но напротив — лишь навлекла их на его голову. По иронии судьбы свидетелем выбрасывания пилюли стал Томас-младший, который вытащил из снега ценную улику и отправился к матери.

Доктор отдавал себе отчёт в том, что у Своупов имелся помимо него свой семейный врач и целая бригада медсестёр, а люди с медицинским образованием рано или поздно могли связать воедино череду странных заболеваний и смертей. По этой причине Хайд не осмелился использовать стрихнин против Люси Ли, на встречу которой он отправился в Нью-Йорк. Но ничто не мешало ему прибегнуть к уже отработанной на практике технологии заражения тифом.

Люси Ли вернулась из поездки — и слегла. А доктору вежливо объяснили, что ему не следует появляться в «резиденции Логана» до тех пор, пока там продолжается «тифозный шторм». Хайд, разумеется, понял, что это означает — он вообще многое понимал без слов — а уж когда его жена поговорила вечером 18 декабря с матушкой, всё окончательно стало ясно. Супруги Хайд, скорее всего, пребывали в раздумьях относительно того, как действовать далее, но подсказка пришла откуда не ждали. Через несколько дней Беннет получил письмо от Стюарта Флеминга, и тогда-то супруги Хайд развязали войну в превентивном так сказать порядке — они подали гражданский иск против Джона Пакстона и нанятых последним врачей.

Интересно то, что Беннет Хайд не уничтожил свою домашнюю лабораторию. По мнению автора, эта мелочь является замечательным свидетельством способности Хайда мыслить перспективно. Доктор прекрасно понимал, что факт покупки им более чем двухсот предметов лабораторного оборудования скрыть не удастся, поэтому избавляться от них нельзя. Попытка скрыть существование лаборатории лишь усилит подозрения в его адрес и будет трактоваться как доказательство злонамеренности проводившихся там исследований. Хайд лишь немного подчистил лабораторию — он уничтожил всё, что могло свидетельствовать о его работе в бактериями брюшного тифа, прекрасно понимая, что наличие других опасных бактерий его ни в чём не уличает.

Теперь переходим к десерту. Откуда же взялся цианистый калий, если по мнению автора, Беннет Хайд этим ядом не пользовался и в действительности Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп умерли от отравления стрихнином?

Идея включить в сюжет цианид появилась в светлой голове прокурора Вирджила Конклина после того, как аптекарь Хьюго Бреклейн рассказал о приобретении Хайдом 30 гран цианистого калия. Логика прокурора выглядела следующим образом: стрихнин использовался в тогдашней медицине как стимулирующее средство и у Беннета Хайда потенциально сохранялась возможность списать отравление этим алкалоидом на ошибочную передозировку, допущенную аптечным провизором. Вспоминаем вердикт коронерского жюри — его члены отказались признавать отравление умышленным и Конклин всерьёз испугался того, что адвокаты Хайда выберут на суде стратегию защиты именно в форме признания неумышленного отравления. Дескать, подзащитный действительно давал «пищеварительные пилюли» от которых умирали пациенты, но вины-то его в этом нет, поскольку в дозировке стрихнина ошибся провизор!

Конклин, судя по всему, был одержим своим противостоянием с Фрэнком Уолшем — это видно по многим деталям, в том числе, изложенным и в настоящем очерке. Выражаясь языком борцового поединка, окружному прокурору нужна была чистая победа, то есть не по очкам, а именно так, чтобы полностью раздавить репутацию Уолша. Доказательство отравления цианистым калием лишало защиту Хайда возможности апеллировать к ошибке аптекаря, поскольку циановые соединения в лечебных целях не используются. По-видимому, Конклин рассуждал так: если есть цианид, стало быть факт умышленного отравления не может быть оспорен!

Окружной прокурор Вирджил Марселлус Конклин (фотография слева) воспринимал «дело Хайда» как личный вызов, а адвоката Фрэнка Уолша (фотография справа) — как «адвоката Дьявола» и личного врага. Прокурор не раз попадался в ловушки Уолша и крайне болезненно реагировал на его приёмы ведения защиты. То, что прокурор решился на авантюру, связанную с доказыванием «отравления двумя ядами», связано, как кажется, с его обостренным желанием полностью разгромить адвоката Уолша в суде.

Именно поэтому появилось письмо, адресованное Уолтеру Хейнсу, в котором Вирджил Конклин сообщил о том, что имеются основания подозревать отравление циановым калием и на такое исследование будет выделено любое потребное финансирование. Фактически это было закамуфлированное предложение подкупа, которое можно сформулировать так: дорогие эксперты-химики, вы уж найдите, пожалуйста, во внутренностях умерших цианистый калий и вам за это будет заплачено столько, сколько вы скажете!

Кем заплачено? Понятно кем — «Мэгги» Своуп.

В каком-то смысле сторона обвинения стала заложницей неумеренной жажды мщения окружного прокурора. Вместо того, чтобы остановиться на достигнутых результатах и не затевать подкуп химиков, Вирджил Конклин пустился в авантюру по поиску «второго смертельного яда». По-видимому, предложение поискать цианид за дополнительную плату, показалось Уолтеру Хейнсу соблазнительным и тот решил поискать его как следует. В точности по пословице «любые извращения за ваши деньги». Он ввёл микродозы цианида в желудки Полковника Своупа и Кримана Своупа, после чего отвёз улики доктору Вогу, который… ожидаемо обнаружил следы циановых соединений!

Автор должен признаться, что в выборе заголовка этого очерка колебался. У меня был сильный соблазн назвать его «Лучшее враг хорошего» — такой заголовок отлично передаёт суть того, что сотворил с обвинением Вирджил Конклин. К середине февраля 1910 г. у него на руках имелись весьма неплохие [для его целей] результаты судебно-химических экспертиз, которые были предъявлены коронерскому жюри, а потом и Большому жюри. Эти результаты давали возможность осудить Беннета Хайда в уголовном суде и самое главное — эти результаты являлись истинными! Но окружному прокурору возжелалось большего — полной и неоспоримой победы над раздражавшим его адвокатом. А потому Конклин пошёл на то, чтобы вменить доктору Хайду то, чего тот не делал. Судебные химики услужливо «подогнали» прокурору желаемый результат, видимо, даже не подумав над тем, что отравление двумя смертельными ядами выглядит абсурдно.

Совершенно непонятно, почему Уолтер Хейнс не подсказал прокурору бессмысленность и даже бредовость поиска второго яда [цианистого калия], если один [стрихнин] в смертельных дозах уже найден. Видимо, соблазн получить дополнительную премию оказался слишком велик — иного объяснения автор просто не может предложить.

Как бы там ни было, получив в марте нужное заключение докторов Вога и Хейнса, прокурор Конклин озаботился изъятием и уничтожением стенограмм заседаний коронерского и Большого жюри. После этого он мог считать, что подчистил все «хвосты» и готов к любым вариантам защиты Беннета Хайда. Но как показали дальнейшие события, обвинение явно недооценило способности Фрэнка Уолша.

Кроме того, обвинение явно недооценило степень спайки Беннета Хайда и его жены Франсис. Последняя предоставила в распоряжение мужа все имевшиеся в её распоряжении финансовые ресурсы. Иначе Франсис поступить и не могла — она знала, что её муж молчит ровно до тех пор, пока она оказывает ему поддержку. Если только она его оставит, любимый супруг раскроет рот и пойдёт на сделку с правосудием. А в таком случае вся эта гонка за состоянием потеряет всякий смысл и ей придётся думать уже не о деньгах, а о спасении собственной жизни.

После того, как в апреле 1917 г. дело в отношении доктора Беннета Хайда оказалось закрыто, супруги смогли перевести дух и зажить в своё удовольствие. По крайней мере, так могло показаться со стороны. Теперь их проблемы были решены, от полученного наследства кое-что осталось и будущность не сулила им ничего скверного.

Но… помните анекдот про Петьку, Василия Ивановича и нюанс? В отношениях Беннета и Франсис тоже имелся специфический нюанс. Беннет Кларк Хайд не любил свою жену и затеял свой пылкий роман с нею лишь в надежде на то, что когда-нибудь она получит большое наследство от папы, мамы и дяди и тем самым обеспечит его — Беннета — на всю жизнь. Автор имеет очень сильное подозрение — разумеется, бездоказательное! — что конечной целью длинной череды отравлений должна была стать вовсе не «Мэгги» Хантон Своуп, а сама Франсис… Разумеется, после того, как она благополучно аккумулирует деньги и имущество всех отравленных ранее родственников. Эта череда убийств не могла быть очень быстрой, ей предстояло растянуться на несколько лет, но в конечном итоге Франсис должна была также скоропостижно умереть, передав всё своё состояние Беннету Хайду.

В 1917 году доктор от этого замысла не отказался. Да, у Франсис теперь было намного меньше денег, чем планировалось изначально, но тем не менее, даже такое состояние позволяло Хайду жить в полном достатке, не работая. Семья воспитывала 2-х детей и если бы что-то случилось с Франсис, то дети, разумеется, остались бы с отцом и ни в какой трастовый фонд деньги жены не ушли бы. Беннет стоически прожил несколько лет с нелюбимой женой, выжидая удобный момент для того, чтобы избавиться от неё, и в конце 1920 г., решил, по-видимому, что для этого сложилась подходящая ситуация.

По официальной версии, изложенной в том числе в тогдашних газетах, причиной ухода Франсис из семьи послужило домашнее насилие со стороны мужа. Однако существует и иная версия тех событий, которую связывают с рассказом Джеймса Логана Хайда, сына Франсис и Беннета. Автор должен признаться, что исходного текста этого признания не нашёл, нельзя исключать, что в действительности это всего лишь городская легенда, но выглядит она достоверно и её нельзя не упомянуть. Так вот, согласно рассказу Джеймса Хайда, его матери в ноябре 1920 г. стало плохо — появилась сильная боль в животе, рвота и пр. Беннет, наблюдая за страданиями Франсис, ласково предложил сделать для неё лекарство, которое сразу принесёт облегчение. Мама Джеймса моментально поняла скрытый в этом предложении подтекст, собрала минимум необходимых вещей, прихватила детей и умчалась прочь из дома.

Беннет напугал жену своим предложением помощи. И она испугалась именно потому, что хорошо знала, как именно её муж помог Моссу Хантону, Полковнику Своупу и её родному брату Крисману Своупу.

Важно отметить то, что до конца своей жизни Франсис Своуп Хайд настаивала на полной невиновности мужа в убийствах. Эта настойчивость не должна вводить в заблуждение — Франсис прекрасно понимала, что она не может признаться в своей осведомленности о причастности мужа к убийствам. И даже подозрения в его адрес она признавать не должна. Признание такого рода будет равносильно признанию собственной вины — это юристы надлежащим образом разъяснили Франсис.

По завершении разного рода жизнеописательных историй принято говорить нечто назидательное и душеполезное, однако в сюжете, ставшим основой настоящего повествования, нет ничего назидательного. Перед нами история того, как крупнейшее состояние штата Миссури оказалось раздроблено и растрачено потомками. Возникнув из ниоткуда благодаря игре случая, огромное состояние Полковника Своупа уже в следующем поколении ушло в никуда, рассеявшись, как утренний туман. Деньги Полковника вряд ли сделали счастливым кого-то из наследников, во всяком случае члены семьи Своуп вряд ли могли спокойно вспоминать о тех событиях, которыми сопровождалось получение каждым из них дядюшкиного наследства.

В последующие годы в самых разных странах мира борьба за наследство не раз и не два становилась причиной жестоких и порой очень изощренных убийств. Борьба наследников — это прямо-таки хрестоматийный мотив преступлений. Но история учит нас тому, что никого и ничему она не учит.

Во всяком случае, криминальная история — точно!

«Талантливый актёр» Джозеф Милинг и его оригинальный сценарий

Весьма необычная криминальная история разыгралась в 1991 г. в США, в штате Вашингтон. Началась она 2 февраля довольно тривиально — с утреннего телефонного звонка в «службу спасения».

Позвонивший назвал себя Джозефом Милингом (Joseph Meling) и сообщил, что его супруге Дженнифер стало плохо под душем — она упала, потеряла сознание и он не знает, что предпринять. Перед тем, как отправиться в душ, Дженнифер по словам мужа приняла капсулу «судафеда» (псевдоэфедрина), эффективного бронхорасширяющего стимулятора, назначаемого при астме и способного вызывать привыкание. Супруги находились в собственном доме на 2-й Саут-стрит в городке Тумуотер (Tumwater), расположенном в 5 км от столицы штата — города Олимпии. Прибывшая в дом супругов Милинг бригада парамедиков обнаружили бесчувственную женщину, практически не подававшую признаков жизни, и её безутешного супруга. Врачи, приступив к неотложным процедурам по поддержанию жизни, доставили Дженнифер в больницу. Джозеф Милинг последовал туда же, где неожиданно спросил у одного из врачей, вышедшего из палаты супруги, не похоже ли произошедшее на отравление?

Вопрос выглядел довольно странно: врачи со слов супруга уже знали, что у Дженнифер начались месячные, которые она обычно переносила с трудом, а значит ей вполне могло сделаться дурно под струёй горячей воды. Кроме того, определённое воздействие на работу мозга мог оказать и «судафед», особенно принятый натощак. Удар головой о кафельную стену мог привести к длительной потере сознания, так что произошедшее с Дженнифер Милинг не выглядело чем-то подозрительным. Врач объяснил это мужу пострадавшей и забыл о его вопросе. До поры…

Молодость и своевременная медицинская помощь помогли 28-летней Дженнифер остаться в живых. Через несколько дней она пришла в себя и сумела вспомнить события, предшествовавшие потере сознания. В первые дни менструального цикла женщина действительно чувствовала слабость, головокружение, упадок сил. По настоянию мужа месяцем ранее она попросила врача назначить её какое-нибудь стимулирующее средство — ей прописали «судафед», который Дженнифер прежде никогда не принимала. И вот первая же попытка прибегнуть к помощи этого лекарства закончилась тем, что Дженнифер оказалась на больничной койке.

Здоровье её быстро шло на поправку и уже через шесть дней врачи отпустили женщину домой. История со странным недомоганием Дженнифер Милинг могла бы на этом и закончиться, оставшись лишь волнующим эпизодом семейной жизни молодых супругов, если бы 11 февраля 1991 г. врачи-реаниматологи не были вызваны к 44-летнему Стэнли МакУотеру (Stanley McWhorter), потерявшему сознание перед своим домом в городке Лэйси (Lacey), расположенном на удалении 40 км от Такомы. На столике возле дверей оказалась найдена вскрытая упаковка «судафеда» и початая банка пива: почти не было сомнений в том, что пострадавший проглотил капсулу с лекарством, сделал пару глотков пива и вышел на улицу. Врачи боролись за жизнь мужчины безуспешно — тот скончался через два часа, не приходя в сознание.

А ровно через неделю — 18 февраля — после приёма «судафеда» в больницу попала Кэтлин Дэйнекер (Kathleen Daneker), крепкая спортивная женщина в возрасте 40 лет, проживавшая в Такоме. Вечером того же дня она скончалась.

Ситуация выглядела очень подозрительно. Три случая отравления, последовавшие после принятия «судафеда», не могли быть случайностью. О происшествиях было проинформировано ФБР США, в чью компетенцию входит расследование преступлений, связанных с подделкой лекарственных препаратов. Дознание по всем трём случаям было поручено агенту Томасу Тёрдженсону, который, выражаясь метафорически, решил начать с самого начала, а именно — достоверного установления самого факта отравления.

Обычное исследование крови, которое проводилось в больницах во всех трёх перечисленных выше случаях, не выявило наличия в крови пострадавших каких-то токсинов. Такой результат не должен был удивлять — клиническое исследование не ставит перед собой задачу находить и определять яд, поэтому для более глубокого изучения биологических материалов Тёрдженсон обратился в государственную токсикологическую лабораторию штата Вашингтон.

Работу по исследованию крови трёх пострадавших провёл токсиколог Барри Логан. Он установил, что все, полученные из больниц образцы, содержат цианистый натрий (NaCN), чрезвычайно опасное циановое соединение, лишь немногим менее ядовитое, чем широко известный цианистый калий. В штате Вашингтон имелось несколько производств, использовавших в технологических процессах цианистый натрий, но никто из пострадавших не был с ними связан. А это означало, что яд не мог попасть в организм людей в результате нарушений техники безопасности на рабочем месте.

На фотографии слева: специальный агент ФБР Томас Тёрдженсон, проводивший расследование отравлений «судафедом» в штате Вашингтон в феврале 1991 г. На фотографии справа: Барри Логан, специалист токсикологической лаборатории штата Вашингтон, осуществивший глубокий анализ образцов крови пострадавших от «судафеда» лиц и установивший факт их отравления циановым натрием.

Поскольку во всех трёх случаях перед самой потерей потерпевшими сознания имело место употребление «судафеда», логичным казалось связать попадание цианистого натрия в организм именно с этим лекарством. Главный компонент «судафеда» — фенамин — является синтетическим аналогом эфедрина, мощного алкалоида (т. е. яда растительного происхождения), получаемого из эфедры хвощевой. Ни на одном из этапов синтезирования фенамина цианистый натрий не используется, стало быть попадание последнего в капсулы «судафеда» не могло быть следствием технологической ошибки. Если бы действительно имел место производственный брак, то оказалась бы нарушена дозировка фенамина (который сам по себе может быть сильным ядом), но никак не замена его цианистым натрием. А это означало, что NaCN попал в капсулы в результате чьих-то умышленных злонамеренных действий.

Вопрос «на каком этапе это могло произойти — на заводе-производителе или при поступлении лекарства в розничную сеть?» в тот момент представлялся хотя и важным, но всё же вторичным. Прежде всего во избежание новых отравлений следовало снять «судафед» с продажи во всех аптеках страны. Решение об этом было принято 1 марта 1991 г. Одновременно началось тотальное изъятие из аптек и со складов запасов этого лекарства и обследование с целью обнаружения возможного нарушения целостности фабричной упаковки. Если бы такие нарушения удалось обнаружить, то можно было бы с уверенностью утверждать, что попадание отравленных капсул произошло вне стен завода.

Хотя производитель утверждал, что технология производства данного лекарства совершенно исключает возможность закладки яда на конвейере, сотрудники ФБР приступили к проверке персонала компании, а также её бывших работников, рассчитывая обнаружить среди них потенциального саботажника.

Изъятые из торговых сетей сотни тысяч коробок с «судафедом» свозились в огромный ангар, где несколько десятков слушателей полицейской академии, а также сотрудники вспомогательных подразделений полиции открывали их и проводили визуальный осмотр каждого блистера с капсулами в косых лучах света, позволяющих увидеть малейшие нарушения целостности фольги. Процесс осмотра был организован таким образом, чтобы каждый блистер последовательно осмотрели не менее трёх человек — подобная предосторожность позволяла свести к минимуму риск человеческого невнимания или небрежности.

Наверное, отыскать иголку в стоге сена было бы много проще, нежели повреждённые блистеры, тем более, что вообще не существовало никаких гарантий их существования, однако удача сопутствовала розыску. В течение первых же трёх дней оказались обнаружены 4 пачки с лекарством, в каждой из которых находился 1 повреждённый блистер. Кто-то аккуратно разрезал тонким лезвием на каждом из блистеров одну ячейку с капсулой, после чего расправил фольгу таким образом, что сделанный разрез стал практически незаметен при обычном освещении. Человек, взявший в руки пластину, без тщательного осмотра в косых лучах света никак не смог бы догадаться о нарушении целостности упаковки.

В каждой из вскрытых ячеек находилась капсула. Все они были извлечены и направлены для изучения в токсикологическую лабораторию штата Вашингтон на Эйрпорт-вэй (Airport-way), № 223, ту самую, которая в рамках данного расследования уже проводила исследование крови пострадавших. Как и следовало ожидать, во всех четырёх капсулах вместо «судафеда» находился цианистый натрий.

На фотографии слева: пачка «судафеда» на аптечной полке. Во время расследования 1991 г. все они были изъяты из торговли и прошли трёхкратный визуальный контроль. На фотографии справа: блистер с повреждённым покрытием, приобщённый к материалам расследования в качестве улики. Одна из 10 капсул, размещённых на этом блистере, оказалась начинена цианистым натрием.

Американское ФБР и до этого сталкивалось с преступлениями, в основе которых лежала подмена лекарственных препаратов ядовитыми имитаторами. Преступники, решившиеся на такие действия, преследуют как правило одну из двух целей: а) подменой лекарства они стремятся убить какого-то конкретного человека, или б) нанести репутационный ущерб компании-производителю лекарства. В первом случае преступник лично знаком с жертвой и изначально планирует её убийство; гибель прочих людей призвана лишь замаскировать основной объект посягательства и затруднить расследование.

Во втором случае преступник свои жертвы не персонифицирует, своими действиями он лишь желает создать трудности в работе компании, вынужденной изымать лекарства из розничной торговли и терпеть немалые убытки. Как правило в скором времени после начала отравлений преступник вступает в контакт с представителями компании и требует материального вознаграждения за отказ от «продолжения атаки» — в этом случае расследование его преступлений ведётся также, как и при шантаже. Иногда, правда, преступник никаких материальных требований компании не предъявляет — в таком случае движущим мотивом его действий является месть за испытанную прежде со стороны представителей этой компании несправедливость (например, необоснованное увольнение, смерть родственника от выпущенных этой компанией лекарств и т. п.; порой такая «несправедливость» существует лишь в воображении преступника, хотя следует отметить, что явные психические отклонения нехарактерны для такого рода лиц).

Исходя из вышеизложенного, сотрудники ФБР приступили к тщательному изучению прошлого фармацевтической компании, поставлявшей «судафед» на рынок лекарственных препаратов. Особый упор при этом делался на разбор различных конфликтных ситуаций, возникавших внутри компании, и проверке лиц, чьи интересы в той или иной степени при этом ущемлялись.

Другим направлением расследования явилась проверка связей отравленных «судафедом» людей — в этом случае отрабатывалась версия об избирательном поражении выбранной преступником жертвы, замаскированном сопутствующими отравлениями случайных лиц. В ходе данной работы проверялись банковские и страховые операции пострадавших, конфликтные ситуации последних лет с их участием; также проверялись лица, имевшие с пострадавшими родственные и деловые связи.

Довольно скоро внимание сотрудников ФБР привлёк факт страхования жизни Дженнифер Милинг на сумму 700 тыс.$. Договор был заключён в ноябре 1990 г., т. е. немногим более двух месяцев до отравления женщины. Необычно велика казалась сумма страховки, особенно если принять во внимание тот факт, что 28-летняя Дженнифер не имела высшего образования и трудилась на двух малооплачиваемых работах. Её муж Джозеф вообще нигде не работал, а это делало покупку небогатой четой дорогого страхового полиса ещё более бессмысленной затеей. Бессмысленной, разумеется, в том случае, если Дженнифер оставалась жива и страховка после окончания срока действия аннулировалась. Однако, немалый смысл появлялся в случае смерти Дженнифер — тогда получателем страховой выплаты оказывался Джозеф. Данное открытие не без оснований превращало его в перспективного подозреваемого.

Джозеф Милинг, муж Дженнифер, согласно условиям страхования её жизни, значился бенефициарием 700-тысячной суммы, выплата которой полагалась в случае наступления «страхового случая». Отец и мать Дженнифер считались бенефициарами второй очереди.

Сотрудники ФБР встретились в Дженнифер Милинг и осведомились о том, известен ли ей факт страховки её жизни? Женщина ответила утвердительно и объяснила, что вопрос страхования она решала вместе с мужем — они планировали зачать ребёнка и к моменту его рождения здоровье матери было бы благоразумнее застраховать. В ходе разговора выяснилось, что Дженнифер не приезжала в офис страховой компании для покупки полиса — это за неё сделал муж. Сие выглядело несколько странно — обычно страховщики предпочитают видеть застрахованного, что называется, своими глазами — но подобная продажа страховых полисов всё же не противоречит американским правилам.

Продолжая беседу, ФБР-цы уточнили интересовавшие их детали: знакомилась ли Дженнифер с условиями страхования? действительно ли её рукой поставлена подпись под договором? и т. п. и получили ответы, полностью их удовлетворившие: женщина внимательно прочитала договор и собственноручно его подписала. В ходе разговора были затронуты и некоторые вопросы, связанные с семейной жизнью Дженнифер: она рассказала детективам, что замужем за Джозефом с 1986 г., её 30-летний муж — талантливый актёр и сценарист, который непременно сделает карьеру в театре или кино, подобно Сталлоне или Шварценеггеру. И хотя Джозеф уже длительное время не имел постоянной работы, жена, тем не менее, полностью разделяла его творческие устремления и соглашалась мириться с материальными ограничениями, веря в гениальность мужа и его будущий успех.

На этом, собственно, содержательная часть беседы оказалась исчерпана и сотрудники ФБР собрались было уходить, как вдруг один из них осведомился мимолётом, на какую именно сумму Дженнифер Милинг застраховала свою жизнь? Полученный ответ прозвучал громом среди ясного неба: 30 тыс. долларов! Всего-навсего! О том, что её муж на самом деле заключил договор на 700 тысяч Дженнифер не имела понятия!

Разумеется, ФБР-цев заинтересовало, как же именно Джозеф Милинг провернул фокус с подменой страховки. Они попросили Дженнифер восстановить события того ноябрьского дня, когда она поставила подпись под договором. Женщина припомнила, что на протяжении примерно недели она с мужем обсуждала вопрос страхования своей жизни (супруги сошлись на сумме страховой выплаты в 30 тыс.$), а потом однажды утром, когда Дженнифер направлялась к автомашине, чтобы отправиться на работу, Джозеф вспомнил, что бланк страхового договора лежит в его портфеле и попросил его подписать. И пояснил, что в течение дня у него будет достаточно времени, чтобы заехать в страховую компанию и вернуть договор, благодаря чему Дженнифер не придётся тратить собственное время на поездку туда. Доводы мужа прозвучали логично, да и не было у неё причин сомневаться в искренности Джозефа, а потому Дженнифер без раздумий подписала пустые бланки и села в машину.

Итак, стало очевидно, что Джозеф Милинг обманул доверие супруги — вместо страховки на 30 тыс.$ подсунул ей на подпись договор на 700 тыс.$, рассчитывая, что в спешке она не разберётся в бумагах. Расчёт его оправдался — Дженнифер действительно не поняла, что именно подписала. Произошедшее никак не походило на случайную ошибку, скорее напоминало тонкую реализацию долгосрочного и многоэтапного плана. Джозеф получил отличный мотив убийства жены и надо ли удивляться тому, что всего через два с небольшим месяца она чуть не умерла от «случайного» отравления?

Т.о. к концу первой декады марта 1991 г. Томас Тёрдженсон, возглавлявший расследование сотрудник ФБР, получил первое лицо, в отношении которого имелись серьёзные и обоснованные подозрения. Однако, от мотива, до практической реализации плана огромная дистанция — ведь преступнику требовалось где-то раздобыть цианистый натрий, снарядить им капсулы «судафеда» и поместить ядовитое «лекарство» на прилавки аптек. Практически во всех аптеках штата Вашингтон к началу 90-х гг. уже были установлены системы видеонаблюдения; просмотрев их записи, сотрудники ФБР могли доказать факты появления подозреваемого в каждой из аптек, где впоследствии были обнаружены капсулы с цианидом. Кроме того, аналогичные системы видеоконтроля были установлены на всех предприятиях, работавших с цианистым натрием. Теперь, зная как выглядит подозреваемый, сотрудники правоохранительных органов могли опознать его на видеоплёнках.

Сотрудники ФБР подвергли анализу большое количество видеоматериалов за период с ноября 1990 г. по февраль 1991 г. Кроме того, особое внимание было уделено изучению отчётности компании «Эмеральд» — единственного оптового поставщика цианового натрия на территории штата. Результат этой большой работы оказался довольно неожиданным — ни на одной из сотен просмотренных сотрудниками ФБР видеоплёнок Джозефа Милинга они не увидели. Не удалось опознать его и на записях системы видеонаблюдения, установленной на складе «Эмеральд» в г. Кенте, хотя уж там-то подозреваемый должен был появиться обязательно!

Тщательное изучение закупок цианистого натрия в «Эмеральде» за 12 предшествовавших месяцев позволило установить всего лишь одну подозрительную сделку. Некто Ричард Джонсон купил 500 гр. NaCN в январе 1991 г., представившись экспедитором несуществующей компании. Он рассчитался наличными деньгами, не предъявив при покупке кредитную карту. Также никто не видел его водительского удостоверения, а номерной знак «пикапа», который зафиксировал охранник автостоянки, при проверке по базе дорожной полиции, оказался несуществующим.

«Ричард Джонсон» появился ниоткуда и исчез никуда, унеся с собою 0,5 кг. опаснейшего яда. Логично было предположить, что этим человеком и являлся Джоном Милингом.

Подпись Ричарда Джонсона в журнале учёта выдачи товара со склада компании «Эмеральд» в городе Кенте, штат Вашингтон. Продажа этому человеку 500 гр. цианистого натрия явилась единственной подозрительной сделкой компании за период с февраля 1990 г. по февраль 1991 г. Ни Ричарда Джонсона, ни его автомашину, ни фирму, от лица которой он осуществил покупку, правоохранительным органам отыскать так и не удалось.

Однако опознание сорвалось: при предъявили работникам склада фотографии Милинга никто из них его не вспомнил. Следствие, казалось, зашло в тупик, причём произошло это именно в тот момент, когда развязка казалась так близка!

Разумеется, нельзя было полностью исключить того, что Джозеф Милинг попросил осуществить закупку яда постороннего человека. Но отравитель при этом сильно рисковал — ему требовалось либо использовать соучастника «втёмную», т. е. не объясняя истинной цели покупки, либо полностью раскрыть свои карты и рассказать о запланированном убийстве жены и получении большой страховой выплаты за её жизнь. И в том, и в другом случае после отравления Дженнифер подельник мог занервничать и заявить властям о собственном соучастии в преступлении. Кроме того, существование помощника ставило Милинга в уязвимое положение и по другой причине — он мог оказаться объектом шантажа, особенно после получения от страховой компании суммы в 700 тыс.$.

Здравый смысл и опыт подсказывал следователям, что отравитель должен был проделать всю подготовительную работу самостоятельно. Однако, невозможно было понять, как именно он сумел выдать себя за «Ричарда Джонсона» и при этом избежать последующего опознания?

Некоторое время следствие топталось на месте: на протяжении всего марта 1991-го года отрабатывались версии, не связанные с Джоном Милингом. В конечном итоге все они благополучно отпали, так и не дав следствию ни одного нового перспективного подозреваемого.

По здравому размышлению, Тёрдженсон обратился к окружному прокурору за санкцией на обыск дома четы Милинг.

Такая санкция была получена и результат обыска оказался в высшей степени интересным. В комнате Джона был найден целый сундук с театральным реквизитом и профессиональным гримёрным набором. С помощью последнего можно было без особого труда неузнаваемо изменить внешность человека. Джон владел навыками гримёра и в руки сотрудников ФБР попал ряд фотоснимков с изображениями людей, загримированных им. Ему удавалось разительно менять людей, превращая совсем молоденьких юношей и девушек в стариков и старух.

Помимо театрального грима оказались найдены и всевозможные записи Джозефа Милинга, высокопарно названные им «лабораторией творческого духа». При разборе этой «лаборатории» внимание сотрудников ФБР привлёк один из сценариев, принадлежавший перу Джозефа. В нём герой травил свою жену ядом ради получения страховки, причём, чтобы усыпить бдительность супруги, уверял её в незначительности выплаты, а в последнюю минуту перед подписанием договора подменял бумаги… Надо ли говорить, что сия фабула не могла не показаться сотрудникам ФБР весьма и весьма знакомой? Примечательно, что никакого happy-end’а в привычном понимании эта пьеса не имела: удачливый убийца, обманув детективов страховой компании, получал деньги и благополучно уезжал транжирить их в Мексику. Впрочем, в понимании автора именно такая концовка и являлась желанным happy-end’ом.

Окружная прокуратура решила выдвинуть против Джозефа Милинга официальное обвинение из 20 пунктов, включавших в себя 6 пунктов подделки продукции, дачу ложных показаний под присягой, убийство 2-х человек, ранение жены, 3 случая отравления капсул фармпрепаратов, не повлёкших ущерба здоровью и пр. При этом в распоряжении обвинителей не было ни единой прямой улики, а сам обвиняемый категорически отрицал все подозрения в свой адрес.

Первая попытка ареста в конце августа 1992 года оказалась неудачна — судья по просьбе адвоката отпустил задержанного из зала суда. Тем не менее, Милинг вскоре был задержан повторно и в том же году дело было доведено до суда. Джозеф Милинг был признан виновным по всем пунктам обвинения и осуждён к пожизненному заключению в тюрьме. Особое впечатление на жюри присяжных произвёл сценарий фильма про отравление, написанный обвиняемым.

Джозеф Милинг в полицейском участке. Блестящее исполнение хорошо продуманного преступления не спасло его от пожизненного тюремного заключения. Нельзя не отдать должное американскому правосудию — столь серьёзный приговор был вынесен убийце исключительно на основании косвенных улик и без признания обвиняемым своей вины.

Отравления подменёнными капсулами «судафеда» могут быть по праву причислены к «идеальным убийствам», т. е. таким убийствам, при совершении которых преступнику удаётся не оставить изобличающих его следов. Милинг не только в деталях продумал сложную многоходовую криминальную комбинацию, но и исключительно удачно её реализовал. Он сумел остаться неузнанным при покупке цианового натрия на складе компании «Эмеральд», успешно провёл подмену упаковок «судафеда» в аптеках Сиэттла и Такомы, ловко добился от супруги подписи под дорогой медицинской страховкой… При всём своём старании следователям так и не удалось напрямую связать обвиняемого с ядом: следы цианового натрия не были обнаружены ни в доме Милинга, ни на его вещах, а приобретённый им на складе яд так и остался не найден.

В заслугу американскому правосудию следует поставить ту настойчивость и дотошность, с какой производился поиск и анализ всех, даже самых мелких улик и свидетельств. Ещё раз подчеркнём: ни одной прямой улики против Милинга получено не было, однако вся совокупность косвенных доводов оказалась до такой степени убедительна, что суд присяжных без колебаний отправил за решётку этого в высшей степени ловкого и неординарного убийцу.

Как украсть миллион…

Жарким майским вечером 1996 г. диспетчер телефонной службы спасения «911» города Вирджиния-Бич, штат Вирджиния, США, принял сообщение о нападении на жильцов дома в тихом и благополучном районе Холланд-роад, сделанное от имени хозяина дома Эдди Макдесси, 32-летнего американца арабского происхождения.

По словам звонившего, незнакомый чернокожий мужчина напал на него, когда он только входил в дом, затем нападавший втащил его наверх, в спальню второго этажа, где принялся насиловать его жену и угрожать ей ножом. Когда же, наконец, грабитель пустил нож в дело, звонивший воспользовался пистолетом и стрелял в неизвестного. Звонивший буквально вопил в трубку, переходя со стона на плач, и требовал то полицию, то неотложную медицинскую помощь. Он то начинал рассказывать, как неизвестный ударил его в голову и связал ему руки, то вдруг перескакивал на то, как преступник резал его жену, нанося удары в шею и живот. Диспетчер, немедленно передав сообщение по команде, продолжал общаться со звонившим, добиваясь от того максимально детального описания инцидента, как этого требует инструкция операторов службы 911. Разговор продлился 10 минут, до тех самых пор, пока к дому с разных сторон не подъехали машины полицейских патрулей. Непрерывная продолжительность телефонного разговора с диспетчером службы 911 в данном случае имеет большое значение, хотя важность этого момента станет ясна далеко не сразу. Тем не менее, обратим на это внимание…

Итак, звонок был принят «Службой спасения» в 21:54 14 мая 1996 г. В 22:04 по указанному адресу подъехали патрульные автомашины (хронометраж этот известен из данных «Службы спасения» и сомнению не подлежит). Как вспоминали полицейские, хозяин дома вышел на улицу, самостоятельно спустившись им навстречу по ступеням крыльца. Он был в сознании, понимал обращённые к нему вопросы, мог связно отвечать. Руководствуясь полученным описанием дома, патрульные вошли в просторное здание и поднялись на второй этаж, где находилась спальня, ставшая местом трагедии. Обстановка в ней выглядела в высшей степени необычной, но первое, что бросалось в глаза любому, очутившемуся там впервые — обилие крови на мебели и стенах. В спальне находились два тела — чернокожего мужчины на полу и женщины белой расы в кровати. Живы ли эти люди, сказать было совершенно невозможно. Патрульные к ним не прикасались, боясь исказить картину преступления.

Прибывшая следом бригада парамедиков быстро определила, что чернокожий мужчина мёртв, а женщина в кровати продолжала дышать, несмотря на явный, прямо-таки бросающийся в глаза разрез горла от уха до уха. Запястья и лодыжки потерпевшей были привязаны к углам кровати, так что женщина оказалась зафиксирована на ложе с разведёнными в разные стороны руками и ногами. Врачи быстро освободили раненую и буквально бегом вынесли её к автомашине. Несмотря на предпринятые ими чрезвычайные усилия, борьба за жизнь женщины успехом не увенчалась — через 20 минут, уже на подъезде к больнице, потерпевшая скончалась.

Т.о., к тому моменту, когда детектив отдела расследования убийств полиции Вирджиния-Бич Пол Йокэм (Paul Yoakam) принял это дело и прибыл к дому Макдесси, стало ясно, что произошло двойное убийство, хотя картина случившегося выглядела крайне запутанной. Поскольку выживший участник трагедии Эдди Макдесси был под охраной полиции отвезён в больницу для полноценного медицинского освидетельствования, полицейским детективам, криминалистам и работникам прокуратуры пришлось начинать работу без его предварительного опроса, а если точнее, полагаясь только на ту информацию, которую потерпевший сообщил патрульным полицейским. Задерживать его на месте преступления без неотложного медицинского освидетельствования значило ставить под угрозу жизнь потерпевшего, ведь он сообщал о полученном ударе в голову и потере сознания. А это было чревато как сотрясением мозга, так и внутричерепным кровоизлиянием, последствия которого могли оказаться самыми фатальными.

Едва только следственная группа вошла в дом, её участники увидели на комоде в гостиной первого этажа фотографию женщины в форме военно-морского флота США. Это была жена хозяина дома, 31-летняя Илайс Макдесси (Elise Makdessi), чьё тело было обнаружено в кровати на втором этаже. Поскольку потерпевшая оказалась военнослужащей, пришлось немедленно вызвать представителя Службы криминальных расследований Военно-Морских сил США (Naval criminal investigative service — NCIS). По закону представители этой организации принимают участие в расследовании всех преступлений, совершённых либо в отношении военных моряков, либо при их участии. Наличие такого особого узковедомственного следственного аппарата призвано оградить военных моряков США от административного и юридического давления со стороны «сторонних» организаций и фактически преследует цель оптимизации контрразведывательного обеспечения объектов и личного состава ВМС. Нелишне также добавить, что NCIS создало и поддерживает самую полную в стране базу данных лиц, находящихся вне национальной территории США — на кораблях (военного, торгового и пассажирского флотов), на военных базах на территории других государств и даже в самолётах, совершающих перелёты вне границ Соединённых Штатов. Подобной базы данных не имеет ни одна американская спецслужба или правительственное агентство.

До прибытия на место преступления представителя NCIS никаких действий не предпринималось. Наконец, около 23:30 к дому подъехал специальный агент Службы криминальных расследований Военно-морских сил Брайан Рикардо (Brian Ricardo). Дальнейший ход расследования неразрывно связан с его деятельным участием.

Слева: детектив отдела расследования убийств Департамента полиции Вирджиния-Бич Пол Йокэм, справа — специальный агент Службы криминальных расследований Военно-морских сил США Брайан Рикардо. Эти двое внесли основной вклад в многолетнее расследование крайне неординарного мошенничества, начавшегося с двойного убийства 14 мая 1996 г. Илайс Макдесси и Квинси Брауна.

В гостиной первого этажа была обнаружена рабочая хлопчатобумажная куртка с нашивками военно-морского флота США, аккуратно сложенная и уложенная на спинку кресла. Когда куртку развернули, то убедились, что её размер явно не соответствовал женскому. Однако было известно, что в семье Макдесси только один военный моряк — это погибшая Илайс. Логично было предположить, что куртка принадлежит неизвестному чернокожему мужчине, лежавшему на полу спальни второго этажа. Обыскав куртку, криминалисты отыскали в её карманах связку ключей — от дома и автомашины — и что оказалось интереснее — мужской бумажник с автомобильными правами и пропуском на военно-воздушную базу «Ошеана» («Oceana»). Из документов следовало, что куртка принадлежит 37-летнему старшине военно-морских сил 1 статьи Квинси Брауну (Quincy Brown). Сличив фотографии на документах с лицом погибшего чернокожего мужчины, детективы поняли, что они установили его личность — убитый Эдди Макдесси неизвестный чернокожий преступник на самом деле оказался старшиной военно-морского флота США Квинси Брауном. Спецагенту Брайану Рикардо потребовался всего один телефонный звонок и три минуты времени, чтобы установить — Квинси и Илайс Макдессии вместе служили на военно-воздушной базе «Ошеана», принадлежавшей военно-морским силам США. Более того, в тот самый день, когда произошла трагедия, Квинси и Илайс отстояли 12-часовую смену, работая в одной паре.

Кадры оперативной видеозаписи, сделанной поздним вечером 14 мая 1996 г. при осмотре дома, явившегося местом двойного убийства. Чтобы не искажать картину случившегося, первоначальный осмотр производился без включения освещения, и на фотографиях хорошо видно, как криминалисты и оперативники подсвечивали себе фонариками. В гостиной первого этажа в доме Макдесси была найдена рабочая куртка военнослужащего Военно-морских сил, которая из-за своего большого размера явно не могла принадлежать убитой хозяйке дома. При осмотре карманов куртки были найдены ключи от дома и автомашины с брелком автосигнализации, а также мужской бумажник с документами на имя 37-летнего старшины 1 статьи Квинси Брауна.

Удивительные открытия на этом не закончились. Перед домом Макдесси было припарковано несколько машин. Используя брелок Квинси Брауна для включения и отключения сигнализации, детективы быстро установили, какая из них принадлежала убитому — это был серебристый внедорожник «шевроле». В салоне лежал сотовый телефон. Просмотрев список исходящих звонков, детективы увидели, что Квинси менее чем за 20 минут до смерти трижды звонил на домашний телефон Макдесси. Первый звонок имел место в 21:35 и продлился 4 секунды, тут же последовал второй вызов, но в доме трубку никто не поднял, и наконец, в 21:36 Квинси в третий раз позвонил Макдесси. На этот раз разговор продлился 2 минуты 10 секунд. Напомним, что в 21:54 хозяин дома уже вызывал службу спасения «911».

Итак, получалось, что неизвестный чернокожий грабитель неизвестным вовсе не являлся. По крайней мере, для погибшей жены хозяина дома.

Осмотр спальни на втором этаже дома, т. е. помещения, явившегося непосредственно местом преступления, показал, что Илайс Макдесси была привязана к углам кровати с использованием разрезанных электрических проводов. В качестве верёвок использовались сетевые шнуры питания от видеомагнитофона и увлажнителя воздуха. Женщина была найдена патрульными полицейскими одетой — на ней было вечернее платье и колготки. Подол платья был поднят к талии, колготки — разрезаны в паховой области. В целом, положение тела жертвы отвечало классическому представлению о сцене изнасилования, но имел ли место половой акт на самом деле (или только его имитация), без судебно-медицинского исследования трупа сказать было невозможно (Ещё раз уточним, что на момент осмотра спальни женского тела в кровати уже не было — Илайс сразу же повезли в больницу по прибытии бригады парамедиков, поскольку она подавала признаки жизни. Так что к тому моменту, когда следственная бригада поднялась на второй этаж, кровать уже пустовала, и о состоянии сцены преступления можно было судить лишь по описаниям двух пар патрульных полицейских, прибывших сюда ранее.).

Квинси Браун был найден возле изножья кровати лежащим на полу в положении на спине. Его правая рука частично находилась под кроватью, рядом с разжатой ладонью лежал нож, сильно испачканный кровью (кровь присутствовала и на лезвии, и на рукоятке). По взаимному расположению ножа и правой руки Брауна можно было заключить, что нож выпал из ослабевших пальцев при падении мужчины. Осмотр трупа на месте происшествия свидетельствовал о том, что его не двигали и не переворачивали. Визуально на теле Брауна определялись три входных пулевых отверстия — одно в груди и два на животе. Ранения дали обильное кровотечение, место происшествия вообще было очень кровавым: помимо больших луж крови на полу и обширных пятен на кровати, кровь можно было видеть на многих предметах окружающей обстановки — мебели, деталях интерьера, светильниках, шторах и т. п.

Проводя осмотр спальни, детективы и криминалисты обнаружили пистолет, очевидно, послуживший орудием убийства Квинси Брауна. Это был револьвер 38-го калибра, в барабане которого находились 3 стреляные гильзы. Проверка оружия по его номеру показала, что пистолет был продан накануне преступления — 13 мая 1996 г. в 20:16, покупательницей его явилась погибшая Илайс Макдесси. Итак, получалось, что муж убитой женщины стрелял в нападавшего из её пистолета.

Орудия двойного убийства: револьвер, купленный Илайс Макдесси буквально за сутки до гибели, и нож, которым женщине были нанесены смертельные раны. На его лезвии была найдена кровь Илайс Макдесси, что было ожидаемо, а вот на рукоятке — кровь её убийцы, что удивило следователей.

Дальнейший осмотр дома привёл к обнаружению в ванной комнате бумажного полотенца со следами крови. Сама ванна и умывальник казались чистыми, но их осмотр с использованием люминола позволил обнаружить скрытые следы крови. Приободрённые этим открытием, криминалисты размонтировали слив и взяли его для исследования в лаборатории.

Этим, пожалуй, исчерпывался список улик, обнаруженных на месте преступления. Лишь в самом конце осмотра, когда труп Квинси Брауна подняли с пола, чтобы вынести из дома, выяснилось, что одна из выпущенных в него пуль прошла навылет, пробила ковровое покрытие и осталась в ламинатном настиле пола. Это открытие могло означать только одно — в Брауна по крайней мере один раз выстрелили из пистолета, когда он уже лежал на полу подле кровати, и после этого выстрела тело его более не перемещали.

Судебно-медицинское исследование трупа Илайс Макдесси, проведённое доктором судебной медицины Лиа Буш (Leah Bush), показало, что женщине были нанесены три ножевых ранения, вызвавшие обширные повреждения жизненно важных внутренних органов и обильное кровотечение, как наружное, так и внутреннее. Длина разреза шеи достигала 17 см, два ножевых удара в живот проникали на глубину до 10 см, повреждая печень и тонкий кишечник. Теоретически эти ранения были несмертельны, и при благоприятном стечении обстоятельств и своевременно оказанной помощи Илайс могла остаться в живых, но практически такой исход был маловероятен. Тот, кто наносил женщине удары ножом, намеревался её именно убить — он не хотел напугать или помучить женщину — таково было мнение судебного медика. Непосредственной причиной смерти явилась острая кровопотеря, другими словами, после потери более чем двух литров крови сердце оказалось неспособно обеспечить необходимое для поддержания жизни кровоснабжение мозга. На момент наступления смерти Илайс могла считаться совершенно здоровой, она не имела хронических заболеваний и не была беременна. В её крови не было обнаружено следов алкоголя, наркотических веществ или психотропных лекарств, т. е. тех препаратов, которые способны вызвать изменение сознания и снизить адекватность поведения. Вскрытие показало, что незадолго перед убийством женщина вступала в половое сношение, которое не выглядело как изнасилование, во всяком случае, характерных для грубого изнасилования следов сексуальной травмы обнаружено не было. Половой акт закончился семяизвержением мужчины, и из вагинальной области было получено количество семенной жидкости, вполне достаточное для выделения и последующей идентификации ДНК полового партнёра погибшей.

Кандидатов на роль такового имелось всего двое — её муж, Эдди Макдесси, и сослуживец, вторгшийся в дом, Квинси Браун. Сравнение ДНК обоих мужчин с ДНК, выделенной из спермы последнего полового партнёра Илайс, было проведено со всей возможной быстротой. Его результат оказался однозначен: Илайс Макдесси перед своей смертью имела половой акт с Квинси Брауном.

Судебно-медицинское исследование трупа Квинси Брауна показало, что его смерть последовала в результате трёх огнестрельных ранений — слепого в левую часть груди, в перикард, и двух в верхнюю часть живота справа. Обе последние пули задели печень, одна из них прошла навылет. Смерть Брауна последовала очень быстро, в пределах двух минут с момента первого ранения. На момент наступления смерти Квинси был трезв, телесных повреждений, указывающих на возможность борьбы, не имел.

Изучив нож, найденный под кроватью в спальне Макдесси, Лиа Буш констатировала, что его геометрические параметры полностью соответствуют характеру ран, нанесённых Илайс Макдесси. Кроме того, судебный медик взяла для исследования образцы крови с различных частей ножа. Через три недели, после проведения генетической экспертизы станет ясно, что на лезвии присутствовала кровь Илайс Макдесси, а на рукояти… Квинси Брауна. Хотя это в высшей степени неожиданное открытие поначалу не получило должной оценки следствия и лишь много позже привлекло к себе внимание, этот факт заслуживает быть упомянутым сейчас.

Наконец, медицинский осмотр единственного выжившего участника драмы — Эдди Макдесси — проведённый судебным врачом Гарри Ластигом, показал, что телесные повреждения первого сводятся в небольшой шишке на правой стороне головы. Рентгеновский снимок не выявил ни малейших повреждений костей черепа. Хотя первоначально Макдесси заверял прибывших в его дом медиков, что сознания не терял, во время осмотра Ластигом, рассказ его несколько видоизменился — теперь он рассказывал, что после удара по голове возле входной двери он пришёл в себя лишь через некоторое время, уже находясь в спальне второго этажа. Макдесси утверждал, что не помнит, как нападавший перетащил его на второй этаж и настаивал, что потерял сознание. Кроме того, он сообщил, что для стрельбы по неизвестному ему нападавшему он использовал пистолет, заблаговременно спрятанный в ванной комнате. Это очень важный момент, поскольку следователям Эдди сообщил совсем иное.

Как же выглядело случившееся в изложении Эдди Макдесси?

По его уверению, в середине весны 1996 г. он узнал от своей супруги, что та подвергается на работе сексуальной эксплуатации, выражающейся в систематическом изнасиловании различными военнослужащими и разного рода оскорблениях на сексуальной и расовой почве. Одной из причин оскорблений было то, что он — Эдди Макдесси — являлся этническим арабом, выходцем из Ливана. Илайс отказалась назвать мужу своих обидчиков, опасаясь, что тот устроит самосуд. По её уверению, она докладывала вышестоящему начальству об имевших место неоднократных изнасилованиях и харассменте[19]. Руководители Илайс Макдесси особого интереса к её заявлениям не проявили, заявив только, что для рассмотрения её жалоб необходимы письменные обращения, и предупредив, что в случае неподтверждения жалоб таковые будут рассматриваться как клевета, т. е. уголовно наказуемое деяние. Такие ответы были расценены супругами как демонстративное нежелание разбираться в сути проблемы и прямое попустительство насильникам.

Вывеска у главных ворот базы морской авиации «Ошеана» в г. Вирджиния-Бич. Именно на этой авиабазе служили погибшие 14 мая 1996 г. Илайс Макдесси и Квинси Браун. Илайс попала сюда ещё в 1991 г., в самом начале воинской службы, со временем добилась зачисления на курсы авиадиспетчеров, которые успешно закончила в январе 1996 г. Однако долгожданное назначение в Группу Управления воздушным движением, своего рода мозговой центр авиабазы, так и не состоялось. Вместо этого её направили в административно-хозяйственное подразделение. Илайс восприняла подобное назначение как демонстративное оскорбление.

Эдди Макдесси особо отметил, что после того, как его супруга попыталась пожаловаться на харассмент, со стороны сослуживцев, у них начались неприятности. Первоначально Илайса обучалась на авиадиспетчера и после окончания курса обучения рассчитывала на получение именно этой работы. Этого, однако, не произошло — в 1996 г. её перевели в административную службу авиабазы, что можно было расценить как явное понижение и в зарплате, и в служебном статусе. Хотя Илайс прошла полный курс обучения по специальности «организатор воздушного движения», её вообще отодвинули «от авиации», назначив заведовать командой уборщиков технических помещений и следить за расходованием моющих средств. Супруги Макдесси считали, что подобное перемещение по службе обусловлено строптивостью Илайс. Помимо этого появились проблемы и иного рода: кто-то проколол все четыре колеса их машины, когда та была припаркована прямо перед домом. С некоторых пор в вечернее и ночное время по домашнему телефону стали раздаваться странные звонки, во время которых звонивший ничего не говорил, а только дышал в трубку. Супруги посчитали, что их пытаются запугивать, и решили проявить твёрдость.

В силу перечисленных выше обстоятельств супруги Макдесси постепенно пришли к выводу, что с военной службой надо «завязывать», но виновные в оскорблениях Илайс должны понести наказание, для чего следует подать судебный иск против Военно-Морских сил США. 9 апреля 1996 г. супруги встретились с адвокатами Джеком Фереби (Jack Ferebee) и Жозефин Клэй (Josephine Clay), которым объяснили сложившуюся ситуацию, и попросили проконсультировать о технических деталях выдвижения иска против федерального ведомства. Через две недели — 24 апреля 1996 г. — чета Макдесси посетила другого адвоката — Энн Хантер (Anne Hunter), — с которой обсуждала те же самые вопросы и пыталась выработать оптимальную линию поведения. Эдди особо попросил адвоката хранить их обращение в полной тайне и ни под каким видом не допустить утечки информации.

Примерно в те самые дни, т. е. в последнюю декаду апреля, супруги отправились в гости к знакомой паре — Терри и Лайзе Сваффорд, — с которыми также поделились мучившими их проблемами, и сообщили, что связались с адвокатами, которые помогут им в суде против Военно-Морского флота США. Наконец, 9 мая супруги поехали к сёстрам Илайсы в Вашингтон, округ Колумбия, и рассказали им о событиях последнего времени. На следующий день — 10 мая 1996 г. — они вылетели в Новую Англию, где провели в доме друзей выходные и возвратились в Вирджиния-Бич лишь к 19:00 понедельника 13 мая. Ощущая угрозу собственной жизни, Илайс Макдесси была твёрдо намерена купить пистолет, и супруги решили не откладывать дело в долгий ящик. Тем же вечером они отправились в местный оружейный магазин, где Илайс приобрела на своё имя револьвер 38 калибра; продажа была зарегистрирована, как уже было написано выше, в 20:16 13 мая.

Эдди и Илайс Макдесси (в девичестве Кросби) прожили вместе почти 8 лет. По уверению Эдди, их брак был идеален, и он очень любил свою жену. Узнав о её смерти, он расплакался.

Рассказывая о событиях последнего дня, т. е. 14 мая 1996 г., Эдди Макдесси расплакался, что произвело определённое впечатление на беседовавшего с ним в больнице детектива Йокэма. По словам Эдди, его супруга ушла утром на работу, где полностью отбыла 12-часовую смену. Вернувшись домой после 20:00, она предложила ему съездить поужинать. Супруги отправились в хорошо знакомый им итальянский ресторан «Aldo», где они часто бывали и где их хорошо знали. Там Эдди крепко выпил и решил отправиться гулять далее — он иногда позволял себе отправиться в один из местных клубов и провести там время до утра. Жена, разумеется, знала об этой привычке мужа и не противилась этому — так они порой отдыхали друг от друга. Примерно в 21:20 Эдди и Илайс расстались — последняя отправилась домой на своей автомашине, а первый остался в ресторане. Отдых, однако, не задался, очень скоро Эдди ощутил неприятное напряжение и подумал, что оставил жену в одиночестве в опасный для неё момент. Он решил не оставлять её этой ночью, вызвал такси и примерно через 20 минут — т. е. в 21:40 — последовал за супругой.

Подъехав к дому, он совершенно не обратил внимания на автомобили, припаркованные на лужайке у гаража, а между тем, там находился и внедорожник Квинси Брауна. Ни о чём не подозревая, Эдди открыл входную дверь своим ключом и, едва войдя в гостиную первого этажа, получил удар по голове, бросивший его на пол. Следующее его ясное воспоминание связано с тем, что он лежит на полу собственной спальни на втором этаже дома со связанными руками, слышит голоса где-то рядом и понимает, что разговаривают его жена и незнакомец. Сумев повернуть голову набок, Эдди Макдесси разглядел, что связанную жену насилует здоровый негр, угрожая ей ножом и словесно издеваясь над нею. Эдди слышал, как его жена по имени обращалась к насильнику, из чего сделал вывод, что они были знакомы, но сам Эдди никогда прежде этого человека не видел и имени его от супруги не слышал. По его словам, он сразу понял, что дело может окончиться очень плохо, ведь преступник, решившийся на совершение целого ряда тяжких преступлений (посягательство на неприкосновенность жилища, вооружённое вторжение в дом, вооружённое нападение на двух человек, изнасилование), скорее всего, не оставит в живых потерпевших. Напрягая все свои силы, Эдди попытался развязаться, в этом ему помогло то обстоятельство, что всё внимание преступника было сосредоточено на Илайс. Когда нападавший стал наносить женщине удары ножом, Эдди поднялся на колени, открыл прикроватную тумбочку и выхватил револьвер, купленный накануне Илайс. Увидев оружие в руках Эдди, преступник бросился на него, но был остановлен выстрелом и упал на пол. Хозяин дома схватил телефонную трубку и принялся набирать номер 911, но преступник, увидев это, сумел подняться и бросился на Эдди Макдесси снова. Тому пришлось отступать (трубка была радиофицированной и не имела провода) и произвести ещё два выстрела в своего противника, угомонив того навеки.

Уже после первого официального допроса потерпевшего стало ясно, что тот выстроил свои показания очень грамотно. Убийство Квинси Брауна он чётко подводил под необходимую оборону, причём, чтобы упредить обвинения в её чрезмерности, подчёркивал, что первоначально стрелял один только раз. Необходимость произвести ещё два выстрела диктовалась лишь тем, что первого попадания оказалось недостаточно для того, чтобы остановить нападающего.

Между тем, некоторые нестыковки между объяснениями Эдди Макдесси и реальной обстановкой на месте преступления сразу обратили на себя внимание следственной группы. Последующие допросы медперсонала и самого Эдди эти нестыковки лишь усилили. Главные противоречия заключались в следующем:

— Первоначально потерпевший заявлял патрульным полицейским, что не терял сознания после удара по голове и лишь в больнице изменил свои показания. Учитывая, что его телесные повреждения ограничивались единственной шишкой на голове, рассказ про потерю сознания выглядел недостоверно;

— Не ограничившись этим видоизменением своих первоначальных показаний, Эдди Макдесси в последующем пошёл ещё дальше. Явившись на медосмотр через три дня, он заявил врачу Гарри Ластигу, что на самом деле его ударили по голове дважды, и в этом он был теперь уверен без колебаний. Свою уверенность Макдесси объяснил тем, что войдя в дом, он повернулся лицом к двери (и соответственно, спиной к гостиной) и отключил охранную сигнализацию. После этого его ударили по голове, и он упал на четвереньки, успев подумать, что поторопился с отключением сигнализации. Только после этого последовал новый удар, от которого Эдди потерял сознание. Т. о. потерпевший не только не дезавуировал своё прежнее и без того весьма сомнительное утверждение, но напротив, пошёл в своей лжи далее, конструируя более сложную и ещё менее достоверную версию событий;

— Имелось и другое противоречие, связанное с деталями рассказа доктору Ластигу о нападении на чету Макдесси. Первоначально Эдди сообщил врачу, будто развязавшись, побежал в ванную комнату, где хранился пистолет его жены. Однако полицейским он всегда говорил, что револьвер Илайс находился в прикроватной тумбочке и именно из тумбочки он извлёк его перед тем, как открыть стрельбу по Квинси Брауну. Когда Эдди указали на очевидное противоречие между тем, что он утверждал на допросах и тем, что рассказывал доктору Ластигу, Макдесси не моргнув глазом, отказался от всего того, что говорил врачу и заявил, что тот «всё напутал». Подобное изменение существенных деталей описания произошедшего могло служить указанием на их надуманность и неуверенность Эдди Макдесси в том, какую именно версию случившегося ему лучше предложить следствию в качестве «правдивой»;

— Эдди Макдесси утверждал, будто вёл стрельбу по нападавшему с некоторым интервалом, причём два из трёх выстрелов произвёл уже во время разговора с диспетчером «службы спасения». Между тем, магнитофонная запись его переговоров со службой 911 не содержала звуков выстрелов, которые неизбежно должны были быть слышны, если только они действительно были произведены во время телефонного разговора;

— Потерпевший ничего не сообщил о том, что заходил в ванную, где смыл с себя кровь Квинси Брауна (напомним, что её следы были найдены на бумажном полотенце и в сифоне под умывальником). Когда же ему указали на то, что в ванной комнате были найдены окровавленные бумажные полотенца, Эдди моментально поправился и сделал уточнение, что он заходил в ванную комнату в надежде найти там материал для «компресса», которым можно было бы зажать раны Илайс и тем самым сдержать кровотечение. Он признал, что действительно оторвал несколько кусков от рулона с бумажными полотенцами, но убедившись, что бумага не подходит на роль «компресса», бросил их и убежал из ванной. Почему Эдди не воспользовался обычными банными полотенцами, висевшими у самой двери, он объяснить так и не смог. Собственную несообразительность потерпевший списал на панику и состояние аффекта. Когда же Эдди сообщили о том, что кровь Квинси Брауна была найдена в сточных трубах ванной и умывальника, что свидетельствовало о том, что он явно смывал её с себя, Макдесси замкнулся и лишь продолжал твердить, что «ничего такого не помнит»;

— Хотя Эдди Макдесси первоначально категорически утверждал, что и не думал смывать с себя кровь, патрульные полицейские не увидели кровавых брызг на его лице и руках. Но вот на его светло-серых хлопчатобумажных штанах были обнаружены замытые кровавые пятна! Причём пятен этих было довольно много, в основном они располагались на левой штанине от паха до самого низа, но несколько пятен меньшего размера были различимы и на правой штанине. Эдди явно не предполагал, что вся его одежда будет изъята и подвергнется тщательному криминалистическому изучению, а потому скрыть кровавые следы ему никак не удастся. Когда на одном из последующих допросов Эдди Макдесси сообщили об обнаружении на штанах замытой крови, он тут же «припомнил», что мог запачкать одежду в то время, когда склонился над хрипевшей Илайс в надежде оказать помощь. Потом, дескать, он побежал в ванную комнату и там, увидев при хорошем освещении кровь на одежде, мог совершенно автоматически, не задумываясь, потереть влажными руками запачканные кровью места. Однако последовавший анализ ДНК показал, что кровь на брюках принадлежала отнюдь не Илайс, а Квинси Брауну, что полностью разрушало описанную Эдди Макдесси картину его действий на месте преступления;

Это один из кадров видеозаписи экспертизы следов крови на штанах Эдди Макдесси, проведённой в 1998 г. Об этой экспертизе ещё будет сказано в своём месте. Хорошо видно, что очертания светло-бурых пятен имеют размытые края, что однозначно свидетельствует о неудачной попытке замыть их водой. В 1996 г. экспертизой ДНК было установлено происхождение крови от Квинси Брауна, однако тогда дальше констатации этого факта следствие не пошло.

— Макдесси утверждал, что был вынужден дважды выстрелить в нападавшего и тем самым добить его в силу того, что тот приближался к нему с явным намерением вступить в борьбу и выхватить телефонную трубку. Но это утверждение явно противоречило тому факту, что одна из пуль, попавших нападавшему в живот, прошла навылет и осталась в полу спальни в том самом месте, где лежало тело Квинси Брауна. Это означало, что Эдди Макдесси стрелял в уже неподвижно лежавшего человека, который никак не мог приближаться к нему. В том, что Квинси Браун после падения не пытался ползти или перемещаться как-то иначе, убеждали следы крови вокруг трупа, не имевшие характерного размазывания.

Это были серьёзные нестыковки, заставлявшие подозревать, что Макдесси в своём рассказе о событиях трагического вечера был не до конца честен. Но в тот момент такое поведение не вызвало особых подозрений и даже казалось в какой-то степени логичным: Макдесси мог немного видоизменить картину произошедшего для того, чтобы сделать акцент на «вынужденности» своих действий и отсутствии «превышения пределов допустимой самообороны». Всё-таки он застрелил человека и мог опасаться судебного преследования! Кроме того, следователям приходилось иметь в виду и то обстоятельство, что неточность своих показаний Макдесси всегда мог объяснить травмой головы и смутностью воспоминаний, обусловленных стрессовой ситуацией — и любой врач-психиатр встал бы на его защиту, доказывая, что аберрация памяти неумышленна и вполне возможна в его ситуации.

Тем не менее, в первые дни следствие не исключало, что погибшие Илайс Макдесси и Квинси Браун вовсе не были врагами, а скорее напротив — очень даже добрыми друзьями. Последние три месяца они работали в одну смену и постоянно встречались на рабочем месте. Вечером 14 мая Илайс была уверена, что её муж будет гулять всю ночь, как это уже случалось не раз. Сам Эдди признал, что намеревался поначалу отправиться после ресторана в клуб и задержаться там до утра, о чём и сказал своей супруге, и лишь после её ухода из ресторана почувствовал угрызения совести и решил-таки вернуться домой. Можно ли было предположить, что Квинси вовсе не вторгался в дом Макдесси и не насиловал Илайс, а напротив, был приглашён туда как любовник и имел с нею половую связь по обоюдному согласию? И только неожиданное появление мужа спутало любовникам все карты?

Для прояснения этого вопроса большое значение могла играть информация, полученная агентом Службы криминальных расследований ВМС Брайаном Рикардо у личного состава базы «Ошеана». Детективы управления полиции Вирджиния-Бич не только не имели доступа на территорию базы, но и не располагали полномочиями для совершения каких-либо действий в отношении военнослужащих (опросов, задержаний, допросов, проверок на полиграфе, внесение личных данных военнослужащих в базы оперативного учёта и т. п.). Первоначально информация, полученная агентом Рикардо, работала на версию «любовной связи». По месту службы Квинси Браун характеризовался в целом положительно, хотя в его личном деле и имелись два взыскания, наложенные за сравнительно незначительные проступки (самоволка и оскорбление действием, т. е. рукоприкладство). Но в обоих случаях обошлось без выдвижения уголовно преследуемых обвинений, и Квинси отделался обычными дисциплинарными взысканиями. Сослуживцы отзывались о Квинси как о добром и уравновешенном человеке, всегда готовом прийти на помощь, надёжном и безотказном. За тринадцать лет воинской службы Квинси поднялся до звания Е6 (самое низкое — Е1), и это весьма неплохой рост для парня, не получившего толком образования и пришедшего на флот без знания таблицы умножения. Все, кто сталкивался по делам службы с Квинси, считали, что история про его вторжение в чужой дом и изнасилование женщины совершенно невероятна — подобные поступки были совсем не в характере этого человека и, по общему мнению, версия его убийства, озвученная Эдди Макдесси, не может быть правдой. «Дело нечисто», — так можно было кратко сформулировать суждения сослуживцев Квинси и Илайс.

Пока специальный агент Брайан Рикардо проводил оперативные мероприятия среди военнослужащих базы «Ошеана», его коллеги из отдела расследования убийств полиции Вирджиния-Бич вели работу в другом направлении. Они проверяли информацию, сообщённую Эдди Макдесси при опросе в больнице. Картина получалось очень интересной.

Адвокаты Джек Фереби и Жозефин Клэй подтвердили факт встречи с супругами Макдесси 9 апреля 1996 г. В принципе, закон об адвокатской тайне позволял им не отвечать на вопросы полицейских, но ввиду неординарности ситуации, связанной с двойным убийством, адвокаты пошли на полное сотрудничество с полицией и предоставили в распоряжение детективов свои записи, связанные с этой встречей. Адвокаты рассказали, что беседа с супругами Макдесси носила самый общий характер и чем-то напоминала университетскую лекцию на тему: «Выдвижение судебного иска о сексуальном домогательстве и изнасиловании на рабочем месте в отношении федерального ведомства». Как утверждали адвокаты, супруги не сообщили им ни одной фамилии виновного, ни одной даты посягательства, никакой конкретной информации, связанной с противоправными действиями против них, но при этом интересовались вполне конкретными и меркантильными вопросами: можно ли будет объявить ответчиками вышестоящих руководителей, непосредственно не совершавших противозаконные действия? можно ли будет потребовать денежную компенсацию, в каком объёме и с какой мотивировкой? как будет учтён воинский стаж Илайс Макдесси после досрочного увольнения и сможет ли она рассчитывать на все, положенные демобилизованным компенсации и льготы? и т. п. В целом адвокаты сходились в том, что история супругов Макдесси звучала достоверно. и оснований не верить рассказам Илайс об изнасилованиях у них не было. Ну, а то, что Эдди и Илайс хотели «отжать» побольше денег от Пентагона — так за это их винить сложно, особенно принимая во внимание то, сколь трагически закончилось для этой семьи её противостояние с военным ведомством.

После встречи 9 апреля произошло нечто не совсем понятное. Эдди Макдесси позвонил через пять дней Жозефин Клэй и поинтересовался, готова ли она представлять интересы Илайс в суде? Жозефин ответила утвердительно. Она была уверена, что супруги приняли принципиальное решение о предстоящей тяжбе, и в ближайшее время «дело закрутится». Она ждала нового телефонного звонка, проясняющего ситуацию, но не дождавшись, перезвонила сама. Каково же было её удивление, что никто трубку не снял, и в дальнейшем Эдди ей не перезванивал. Жозефин была удивлена таким отношением и заподозрила, что супруги играют какую-то игру, поскольку клиенты обычно с адвокатами так себя не ведут.

Детектив Пол Йокэм встретился и с адвокатом Энн Хантер, о разговоре с которой упоминал Макдесси. В целом адвокат подтвердила слова Эдди, но сделала кое-какие уточнения. Она припомнила, что Илайс выглядела очень подавленной, а Эдди признался, что все эти события до такой степени выбили их из колеи, что они уже два месяца не ведут половую жизнь. Энн Хантер посоветовала супругам принимать антидепрессанты — такого рода лекарства помогают пережить продолжительный стресс и значительно нормализуют самочувствие. Она направила супругов к знакомому врачу, который мог выписать необходимый рецепт, и позвонила ему, предупредив, что направила к нему на обследование семейную пару с определёнными проблемами. Но, связавшись с врачом, детектив узнал, что супруги Макдесси на приём так и не явились.

Это всё выглядело довольно странно — трудно было понять, на самом ли деле Эдди и Илайс нуждались в помощи или с их стороны имела место какая-то игра? Быть может, Илайс хотела покинуть флот, но сделать это с максимальной материальной выгодой для себя? Или супруги готовили почву для личной мести кому-то?

Однако всем колебаниям следствия на этом этапе положил конец обыск дома Макдесси. Вернее, не обыск сам по себе, а обнаруженная в его результате видеокассета. Она содержала заявление Илайс на случай её смерти. Надо сказать, что в доме Макдесси находилось более 200 видеокассет, которые лежали порой в самых неожиданных местах, так что их обнаружение и просмотр занял некоторое время. В силу этого, видеообращение Илайс попало в распоряжение следствия не так скоро, как этого хотели бы сами детективы — прошла неделя расследования, прежде чем они увидели его.

Из видеозаписи следовало, что уже в первые месяцы пребывания на авиабазе «Ошеана», Илайс Макдесси стала объектом насмешек и издевательств с сексуальным подтекстом со стороны сослуживцев. Так, уже в 1991 г., через несколько месяцев с начала своей службы на авиабазе, в местном кафетерии двое военнослужащих поинтересовались у неё, каково это быть замужем за арабом (Эдди был выходцем из Ливана, и его полное имя звучало так — Адиб Эдди Рэймз Макдесси (Adib Eddie Ramez Makdessi)). Возмущённая Илайс пожаловалась на случившееся начальнику, но тот ответил, что не станет предпринимать никаких мер до тех пор, пока не получит письменного рапорта Илайс. Но если Илайс подаст такой рапорт, то ей следует иметь в виду, что в случае неподтверждения сообщённой информации, ей может грозить уголовное преследование за клевету. Илайс расценила ответ офицера как скрытую угрозу и нежелание как-то повлиять на ситуацию, поэтому от подачи рапорта отказалась. На протяжении ряда лет она подвергалась харассменту, более или менее болезненному, но всё же терпимому, но в январе 1996 г. её изнасиловал сослуживец. Использовав грубое принуждение, в т. ч. и удары в живот, он заставил Илайс выполнить все его сексуальные фантазии. После этого женщина обратилась к вышестоящему офицеру с рассказом о преступлении, жертвой которого стала, но тот ответил, что только письменное обращение заставит его предпринять какие-то меры. И опять упомянул об уголовном наказании за клевету и возможном изгнании с воинской службы. После этого Илайс, ожидавшую назначение в отряд авиационных диспетчеров, направили служить в административно-хозяйственный штат авиабазы, что было воспринято женщиной как наказание за строптивость и жалобу офицеру. В дальнейшем изнасилования Илайс повторялись неоднократно. На видеозаписи она утверждала, что имела половые акты по принуждению с четырьмя военнослужащими. Помимо грубого физического воздействия в качестве принуждения использовались и словесные угрозы, в частности, насильники заявляли, что за излишнюю болтливость убьют её саму и её мужа. Илайс считала, что сделалась своего рода «общим имуществом подразделения», где над ней мог надругаться любой военнослужащий в удобной ему форме и в любое время. Не зная, как лучше выйти из сложившегося положения, Илайс обратилась к одному из вышестоящих офицеров с рассказом о происходящем, однако не встретила с его стороны понимания и готовности помочь. Офицер также отделался формальными отговорками и намёками на преследование за клевету. После этого обращения все покрышки её автомашины были проколоты неизвестными. Илайс расценила случившееся как признак полного контроля за её действиями со стороны насильников. Видеообращение завершалось словами тревоги за собственное будущее и будущее мужа, который также сделался невольным заложником сложившейся ситуации.

Кадры видеозаписи Илайс Макдесси с рассказом о сексуальных преследованиях, которым она подвергалась на работе. Во время подготовки судебного процесса монолог женщины был продублирован титрами, поскольку из-за удалённости микрофона не все произносимые ею слова хорошо различимы. Точная дата изготовления видеозаписи неизвестна, следствие ориентировочно датировало её 3 мая 1996 г., т. е. примерно за 10 дней до убийства Илайс Макдесси.

Видеозапись произвела на всех, присутствовавших на её первом просмотре, крайне гнетущее впечатление. Несколько лет члены следственной группы скрывали факт существования подобной улики, но когда о существовании видеокассеты стало известно, и о её содержимом стали говорить открыто, специальный агент Брайан Рикардо признался в одном из интервью, что запомнил просмотр этой видеозаписи на всю жизнь. «Илайс Макдесси словно вошла в комнату и заговорила с нами. Все мы испытали настоящий шок», — признался в 2006 г. Рикардо, имея в виду присутствовавших в комнате детективов и спецагентов.

Важной особенностью обнаруженной видеозаписи являлось то, что в ходе своего монолога перед видеокамерой Илайс не назвала ни единого имени — ни насильников, ни офицеров, к которым она обращалась за помощью. Это наводило на мысль, что запись является пробной или подготовительной, во всяком случае, умышленно неполной, а её окончательный вариант так и не был отснят. Тщательно хронометрировав события последнего месяца жизни Илайс Макдесси, следственная группа пришла к выводу, что видеообращение было отснято, по-видимому, 3 мая 1996 г., т. е. примерно за 11 дней до убийства женщины. Для оценки достоверности видеозаписи был приглашён специальный психолог, обученный работать с глухонемыми людьми и умеющий профессионально читать и распознавать невербальные сигналы (т. е. неявную информацию, передаваемую без использования речи, посредством «языка жестов», поз, неосознаваемых и неконтролируемых движений и т. п. Такого рода психологи нередко привлекаются спецслужбами для оценки видеозаписей камер наблюдения, либо оперативных видеозаписей, сделанных с большого удаления, когда нет возможности в точности восстановить содержание разговора. Надо сказать, что Служба криминальных расследований ВМС США — NCIS — несёт и контрразведывательные функции, так что неудивительно, что её сотрудники используют в своей работе самые передовые методики дознания и расследования, намного опережая в этом рядовую полицию). Анализ невербальной информации, сохранённой на видеозаписи, оказался довольно любопытен: было констатировано, что женщина во время произнесения речи испытывала определённое волнение, но хорошо контролируемое и подавляемое, она руководствовалась определённой текстовой заготовкой, но текст при этом не читала, а говорила произвольными лексическими конструкциями. Скорее всего, женщина была трезва и отдавала отчёт в своих действиях. Эксперт в целом оценил видеозапись как достоверную и заслуживающую самого серьёзного к себе отношения в качестве улики.

Мене чем через двое суток с момента обнаружения видеообращения Илайс Макдесси в деле произошёл новый сенсационный прорыв. Связан он также оказался с обыском в доме, явившимся местом преступления. Правда, к этому моменту обыск уже закончился, а все письменные материалы, привлёкшие в силу разных причин интерес следствия, перекочевали в управление полиции Вирджиния-Бич для их последующего тщательного разбора и изучения. Вот именно в ходе этого разбора и была обнаружена та самая собственноручная запись Илайс, которая получила в дальнейшем название «дневника», хотя дневником в строгом смысле не являлась.

Речь идёт о двух листах в блокноте, исписанных рукой убитой женщины, на которых она повторяла основные моменты своего видеообращения и — это главное! — приводила имена насильников и офицеров, отказавшей ей в помощи. Всего упомянутый «дневник» содержал фамилии 6 человек, которых можно было считать виновными в противоправных действиях (либо бездействии) в отношении Илайс Макдесси. Обнаруженная собственноручная записка погибшей логично дополняла сделанную ею видеозапись и фактически разъясняла все вопросы, связанные с изнасилованиями и харрасментом в её отношении.

«Дневник» Илайс Макдесси не являлся дневником в строгом значении этого слова. Фактически он представлял собой два блокнотных листа, собственноручно исписанных Илайс, текст которых весьма близко соответствовал содержанию её видеообращения. Правда, в отличие от последнего, в «дневнике» были названы поимённо четверо старшин военно-морского флота, насиловавшие в разное время Илайс Макдесси, и два офицера, проигнорировавшие жалобы женщины на совершённые в отношении неё преступления.

Эти находки являлись настоящей «бомбой», чья разрушающая сила выходила далеко за рамки убийства Илайс Макдесси и Квинси Брауна. Дело грозило перерасти в политический скандал, и чтобы оценить серьёзность ситуации, в которой оказались следователи, необходимо сделать небольшое отступление.

Военно-Морские силы США в сентябре 1991 г. оказались в эпицентре прямо-таки феерического скандала, который, начавшись как потешная история, вылился в общенациональную PR-компанию, вовлёкшую не только прессу и телевидение, но и большое число государственных учреждений и агентств, вплоть до Администрации Президента. История заключалась в следующем: каждый год лётчики Военно-Морских сил и Корпуса Морской пехоты собирались на т. н. симпозиум Ассоциации «Tailhook» (Tailhook — это специальный крюк под днищем самолёта, которым он цепляется за трос аэрофинишёра при посадке на палубу авианосца. Подобного устройства нет у всех прочих самолётов, поскольку их не лимитирует длина пробега при посадке. Для авианосца же величина пробега имеет критическое значение, так что tailhook — это технических элемент, присущий исключительно палубной авиации). Лётчики традиционно гуляли широко, долго и интересно, на свои симпозиумы Ассоциация приглашала большое число не только лётчиков, но и лиц командного и обслуживающего персонала. Вся эта камарилья собиралась в хорошем отеле, пила хорошие напитки и вспоминала о днях былой славы — как они героически бомбили Вьетнам, Камбоджу, блокировали Кубу во время «ракетного кризиса» и отважно сбивали зенитные ракеты «вьетконговцев» своими фуражками, пилотками и гермошлемами… Так продолжалось вплоть до сентября 1991 г., когда 35-й Симпозиум в Лас-Вегасе закончился колоссальным провалом. На протяжении 4 дней — с 8 по 12 сентября — более 4 тыс. заслуженных лётчиков, техников, авиадиспетчеров, командиров и связистов, нажравшихся виски и водки, дрались в холле и на этажах отеля «Хилтон», прыгали в бассейн в военной форме, заказывали в номера проституток и выбрасывали в окна сутенёров, пытавшихся забрать их обратно. Фактически адмиралы, офицеры и матросы ВМС США на четыре дня захватили одну из самых роскошных гостиниц города и устроили на её этажах настоящий беспредел. Групповые изнасилования происходили не только в лифтах, но и в барах, ресторанах, у бассейна, прямо в коридорах отеля.

После того, как пьяные проспались, мокрые — просохли, а 35-й Симпозиум закончился, в дело вступили ФБР и Служба криминальных расследований Военно-Морских сил. Было установлено, что доблестные моряки изнасиловали 87 женщин-военнослужащих и… 7 мужчин-военнослужащих. Как оказалось, вкусы у американских военных моряков оказались довольно разнообразны, а диапазон приемлемости сексуального объекта — весьма широк. Примечательно, что в целях уменьшения масштабов скандала, жалобы от «лиц, не состоящих на воинской службе» к рассмотрению не принимались. Т. е., этой категории потерпевших было обещано отдельное рассмотрение, но оно так никогда и не состоялось, поскольку военное ведомство просто-напросто откупилось от истцов. Позор и без этого был слишком велик.

Особую скандальность произошедшему в Лас-Вегасе придавало то обстоятельство, что многие случаи изнасилований и разного рода беспорядков происходили на глазах вышестоящих офицеров, которые могли бы остановить потерявшую всякий контроль флотскую молодёжь. Никто, однако, из старших офицеров ни разу не попытался этого сделать. Первоначальное расследование было обвинено журналистами в необъективности и попытке заретушировать масштабы неблагополучия в воспитательной работе на флоте. Кроме того, расследование столкнулось с корпоративной солидарностью флотской среды, представители которой всячески стремились «не выносить сор из избы», скрывали информацию о конфликтах и отказывались от дачи показаний даже под угрозой уголовного преследования. Всё это побудило американские власти начать новое расследование, уже под кураторством Администрации Президента, которая рассматривалась как инстанция, свободная от узковедомственных интересов и потому способная к объективной оценке проблемы. Сам Президент Клинтон был вынужден публично высказаться по поводу беспорядков на 35-ом Симпозиуме Ассоциации «Tailhook» и заявил, что ни один участник этого опозорившего флот скандала не получит продвижения по службе. Действительно, в последующие 10 лет ни один из 300 старших офицеров (среди которых были 16 адмиралов), участвовавших в злополучном симпозиуме, не получили новых назначений, а значительной части из них контракт вообще не был продлён, из-за чего эти офицеры оказались вынуждены покинуть воинскую службу. Надо сказать, что новое расследование вскрыло целый пласт негативных явлений и преступлений, на протяжении многих лет отравлявших обстановку на флоте и умышленно скрываемых высшими руководителями военно-морского ведомства как от правоохранительных органов, так и общественности. В основном упомянутые негативные явления касались межрасовых конфликтов внутри воинских коллективов и сексуальных посягательств. Расследование, курируемое Администрацией Президента, «поднимало» давно закрытые дела 80-х и даже 70-х гг. прошлого века, заново проверяя обоснованность вынесенных по ним решений. Понятно, что при таком отношении к делу стали известны многочисленные случаи самоуправства, незаконных действий и решений большого числа высокопоставленных военнослужащих практически всех подразделений и частей военно-морского флота.

Активное вмешательство в расследование Администрации Президента было расценено многими руководящими работниками военного флота США как совершенно деструктивное воздействие, разрушающее единство воинской среды и взаимное доверие военнослужащих. Уже в 1994 и 1995 г. раздавались голоса, призывавщие не придавать случившемуся в Лас-Вегасе политической окраски и свернуть расследование, вышедшее далеко за рамки инцидента в Лас-Вегасе. Однако, существовала и другая точка зрения, согласно которой военному флоту нужно очиститься от того негатива, что на протяжении десятилетий отравлял жизнь воинских коллективов, и перестать быть «корпорацией избранных». Эту точку зрения активно защищал адмирал Джереми Майкл Бурда (Jeremy Michael Boorda), настаивавший на продолжении президентского расследования и даже вступивший из-за этого в открытый конфликт с группой других высокопоставленных офицеров военного флота. Надо сказать, что Бурда был для флотской элиты «чужаком»: во-первых, он являлся этническим евреем, что само по себе было нетипично для высшего руководства флота, а во-вторых, он сделал редкостную карьеру, став адмиралом, начальником Штаба Военно-морских операций без окончания Военно-морской академии в Аннаполисе. Неудивительно, что адмирал оказался в условиях изоляции со стороны сослуживцев и фактически столкнулся с хорошо организованной травлей. Многие уважаемые на флоте офицеры прямо утверждали, что адмирал «предал» интересы флота в угоду «штатским из Белого Дома» и поддержал президентское расследование исключительно с целью обеспечения собственного карьерного роста. А при таком отношении сослуживцев, согласитесь, легко получить в спину не только плевок, но и пулю.

Адмирал Джереми Бурда был сторонником бескомпромиссного расследования всех случаев харассмента и сексуальных преступлений на флоте, за что у части военнослужащих снискал репутацию «ренегата» и «предателя корпоративной чести». В начале 1996 г. репутация борца за нравственность оказалась под серьёзным ударом после того, как его обвинили в незаконном ношении двух знаков воинской доблести, на что он не имел права ввиду того, что никогда непосредственно не участвовал в боевых действиях. Это обвинение разрушило жизнь адмирала в буквальном смысле.

В конечном итоге адмирал Джереми Бурда, выражаясь метафорически, свою пулю получил. В начале 1996 г. в средства массовой информации странным образом «просочились» сведения о том, что он незаслуженно носит знаки «За доблесть в бою», фактически самочинно их присвоив. Информацию эту озвучил журналист «Newsweek» Дэвид Хэкуорт, хотя нетрудно догадаться, что тот явился лишь рупором других, куда более осведомлённых лиц. Долгое время высокопоставленные защитники адмирала из Администрации Президента игнорировали эту информацию, делая вид, будто оснований для внутреннего расследования не существует — не тот, дескать, повод. Однако волна публикаций в прессе и журналистских расследований на телевидении — явно кем-то отлично срежиссированная — всё-таки побудила Администрацию санкционировать предметное изучение выдвинутых в адрес адмирала обвинений. Впрочем, до этого дело не дошло: узнав о том, что Администрация Президента санкционировала в отношении него внутреннее расследование, адмирал Джереми Бурда покончил с собою 16 мая 1996 г.

Т.е. буквально через двое суток после трагических событий в доме Макдесси.

Обстоятельства смерти адмирала до сих пор остаются не до конца ясны. Известно, что он оставил два предсмертных письма, текст которых не оглашён даже спустя 15 лет с момента описываемых событий. Неясно, как именно был совершён суицид — акт судебно-медицинской экспертизы остаётся засекречен и поныне. Это тем более странно, что в США не принято делать особой тайны из документов подобного рода, особенно, если речь идёт о широко известных личностях (опубликованы, например, акты СМЭ Элвиса Пресли, Майкла Джексона, ДжонБенет Рэмсей и т. п. Американцы прекрасно понимают, что публикация такого рода документов привлекает интерес общественности и умеют на этом играть). Неофициально сообщалось, что адмирал покончил с собою двумя выстрелами в грудь, но насколько это соответствует действительности — неизвестно. Как мы увидим из дальнейшего, история самоубийства адмирала Джереми Бурда получит неожиданную перекличку с «делом Макдесси», но об этом будет написано в своём месте.

После этого вынужденного отступления от основного сюжета можно составить представление о той непростой обстановке, в которой проводилось расследование двойного убийства в доме Макдесси. Флот и без того пользовался уже весьма дурной репутацией среди населения, журналистов и политического истэблишмента. И самоубийство адмирала Джереми Бурда, случившееся в те же самые дни, лишь всколыхнуло подутихшие было страсти вокруг не прекращавшегося все эти годы расследования злоупотреблений на флоте. И тут новая скандальная и по-настоящему сенсационная история с неоднократными изнасилованиями белой женщины-военнослужащей чернокожими сослуживцами, признания этой женщины как записанные собственной рукой, так и оставленные на плёнке видеомагнитофона! И жестокое убийство этой женщины, последовавшее после её неоднократных обращений за помощью к старшим офицерам, которые в силу своего служебного долга должны были принять все необходимые меры для защиты чести и достоинства подчинённого! Если все эти детали станут известны журналистам, мог разразиться скандал, по масштабу не уступавший тому, что имел место после дебоша 1991 г. в Лас-Вегасе!

Этого нельзя было допустить, и потому руководство Военно-Морского флота решилось на вполне ожидаемый, хотя и не совсем законный шаг. Не дожидаясь завершения официального расследования двойного убийства в доме Макдесси, высшие руководители Военно-Морского флота решили купить лояльность Эдди Макдесси хорошенькой денежной выплатой. Сугубо для того, чтобы тот поменьше болтал языком перед журналистами и уехал куда-нибудь подальше от Вирджиния-Бич, не мозолил, так сказать, своим присутствием глаза. Эдди нельзя было отдать деньги просто так, в конверте или чемодане, выплату требовалось как-то формально мотивировать. Для этого ему в ускоренном порядке оформили страховую выплату за погибшего на флоте члена семьи.

Все лица, завербованные в Военно-Морские силы США, получают обязательную страховку, размеры выплат по которой зависят от большого числа критериев: срока службы, звания, должности, категории военнослужащего, страхового случая (степень тяжести ущерба здоровью, либо смерть) и условий его наступления (несчастный случай, нарушение техники безопасности, учения, боевые действия и пр.). Застрахована была, разумеется, и Илайс Макдесси. Хотя погибла она в неслужебное время и не на рабочем месте, было решено произвести все начисления «по полной программе», так, словно она являлась участником боевых действий. В результате уже в середине июня 1996 г. её муж получил 204 тыс.$ — это была очень значительная сумма, принимая во внимание должность Илайс и обстоятельства её гибели (никак не связанные с исполнением воинского долга).

Буквально через неделю после перечисления этой суммы на счёт Эдди Макдесси к специальному агенту Брайану Рикардо обратился представитель страховой компании «New York life insurance» с просьбой сообщить о ходе расследования гибели Илайс. Оказалось, что в середине апреля 1996 г. Илайс и Эдди Макдесси застраховали в этой компании свои жизни на 500 тыс.$ каждый. В качестве бенефициариев (получателей денег при наступлении страхового случая) супруги назвали друг друга. Теперь Эдди обратился в страховую компанию с требованием произвести выплату по страховке убитой жены.

До этого момента следствие не знало о страховании жизни погибшей женщины на столь большую сумму. Ситуация выглядела по-настоящему неординарной — Илайс, едва только купила страховку и внесла первый взнос, менее чем через месяц оказалась убита! Страховщики имели все основания подозревать мошенничество, поскольку согласно статистике застрахованные почти никогда не погибают так скоро после заключения договора. А если и погибают, то только потому, что их смерть изначально планировалась кем-то, кто рассчитывал хорошенько на этой смерти подзаработать.

Страховщиков встретили любезно, посвятили в суть проводимого расследования и, разумеется, сообщили о том, что выплату в размере 204 тыс.$ Военно-Морской флот уже произвёл. У страховой компании просто не существовало оснований отказаться перечислить Эдди Макдесси страховую премию за его погибшую жену, ведь государственные органы признали изложенную им картину случившегося истинной!

Примерно месяц представители страховой компании изучали материалы следствия и даже лично допрашивали вдовца, пытаясь подступиться к этому делу то с одной, то с другой стороны, дабы найти формальную зацепку для отказа в выплате. Уж больно велика была сумма премии, и слишком подозрительно выглядели обстоятельства случившегося. Однако, в конечном итоге «New York life insurance» прекратила проверку и в конце июля перечислила Эдди Макдесси 500 тыс.$.

Так в считанные месяцы простой ливанский парень, нигде никогда толком не работавший, стал очень богат.

После обнаружения видеообращения и «дневника» Илайс всё внимание следствия оказалось сосредоточено на упомянутых там обидчиках погибшей женщины. Следователи Службы криминальных расследований начали свою работу с опросов вышестоящих начальников Илайс, т. е. тех самых лиц, к которым она обращалась за помощью и поддержкой. Оба отказались признать факты подобных обращений, и подобное отрицание было вполне ожидаемо. В самом деле — вещественных свидетельств (аудиозаписей, или зафиксированных канцелярией рапортов) жалоб Илайс Макдесси не существовало, а свидетелей щекотливых разговоров искать было бессмысленно. Подобные разговоры всегда проводятся при закрытых дверях.

Не добившись успеха с начальниками погибшей женщины, детективы переключились на её коллег — как тех, кто был обвинён ею в харассменте, так и сослуживцев вообще. Общее число допрошенных военнослужащих с базы «Ошеана» в 1996—97 гг. превысило 200 чел., но это были отнюдь не все свидетели по этому делу. Полиция Вирджиния-Бич опросила и допросила ещё несколько десятков лиц, никак не связанных с военно-воздушной базой — соседей четы Макдесси, их друзей, работников заведений, которые Эдди и Илайс имели обыкновение посещать.

Все военнослужащие держались на допросах в офисе NCIS довольно настороженно. Каждый отрицал, что ему известно о случаях харассмента среди персонала авиабазы, о погибшей давались самые лестные отзывы. Впрочем, о предполагаемых насильниках тоже. Подобная согласованность ответов выглядела настораживающей — она могла свидетельствовать о развитой системе круговой поруки, при которой каждый военнослужащий боялся прослыть «паршивой овцой», вынесшим «сор из избы».

Как вели себя подозреваемые, те самые лица, которых Илайс Макдесси поимённо назвала в качестве своих обидчиков?

Они всё отрицали, что, в принципе, было ожидаемо. Двое очень хорошо отозвались о погибшей, несмотря на то, что, по их словам, они чувствуют себя «оклеветанными». Оба прошли проверки на детекторе лжи, и полученные результаты были сочтены удовлетворительными, т. е. оператор полиграфа счёл, что допрашиваемые не лгали, отрицая инкриминируемые преступления.

С третьим кандидатом на роль насильника всё получилось не так гладко. Прежде всего, тот не очень лестно отозвался об Илайс, что само по себе выглядело довольно необычно и контрастировало с сугубо положительными характеристиками, которые давали ей остальные военнослужащие. По словам подозреваемого, погибшая была упрямой и не очень умной женщиной, она гнула свою линию, не считаясь с мнениями других людей и игнорируя контрдоводы. Илайс не была доброй и всегда и во всём искала свой интерес — в целом, по мнению обвиняемого, с ней было неприятно работать, и матрос попросил о переводе его в другой наряд, лишь бы только не «пересекаться» с женщиной на работе. Проверку на полиграфе подозреваемый провалил, и детектив Брайан Рикардо, проводивший допрос, понял, что мужчина что-то скрывает. После теста на «детекторе лжи» допрос был продолжен, и подозреваемого проинформировали о том, что объективные показатели прибора зафиксировали его ложь. После некоторого раздумья сержант сделал признание… только совсем не такое, которого от него ждали. Он заявил, что Илайс Макдесси предложила ему вступить в интимную связь, на что он ответил категорическим отказом. Подозреваемый был женат, имел четверых детей и знал, что сексуальные отношения в воинском коллективе могут послужить причиной для расторжения контракта с военным ведомством — в этом случае он лишался надёжного источника дохода и медицинской страховки на себя и членов семьи. Он не мог позволить себе рисковать благополучием семьи из-за похоти дамочки, которую, к тому же, считал малосимпатичной… После неудачного соблазнения Илайс его невзлюбила — это предопределило перевод подозреваемого в другое подразделение, чему он был только рад.

Так выглядела ситуация в конце лета 1996 г. Следствие было полностью дезориентировано. Существовало несколько версий и все они казались равновероятны. Первая, признававшая объективность харассмента, и достоверность изнасилований Илайс Макдесси, опиралась на её прямые и недвусмысленные заявления, сделанные незадолго до убийства. Это были веские улики, которые невозможно было игнорировать. Вторая допускала добровольную любовную связь между погибшими Квинси Брауном и Илайс Макдесси, причём, вполне возможно, что инициатором этих отношений могла быть погибшая женщина. В этом случае можно говорить о двойном убийстве в состоянии аффекта, либо в состоянии необходимой обороны, поскольку Квинси Браун мог применить силу в отношении внезапно возвратившегося домой мужа любовницы. Наконец, существовала и третья версия, сочетавшая в себе элементы двух предыдущих. В рамках этой версии допускалась добровольная интимная связь Илайс с Квинси Брауном, но наличие заготовленных сообщений об изнасилованиях и харассменте трактовалось как попытка шантажа последнего. Шантаж провалился, и конфликт между мужем и любовником перешёл в стадию силового противоборства, имевшего известный результат.

Казалось бы, всё, как в классической трагедии — единство места, времени и действующих лиц. Запутаться невозможно… но, как видим, даже такие «домашние» убийства способны поставить в тупик очень опытных следователей.

Расследованию неожиданно помог, причём, не отдавая себе в этом отчёта, сам Эдди Макдесси. Ему бы оставить следователей плутать в дебрях версий наедине со своими догадками — ан, нет! находчивый обладатель шальных денег сам привлёк внимание к собственной персоне.

Его ничто более не держало в Вирджиния-Бич, и свежеиспечённый вдовец, отказавшись от невыкупленного дома, уехал к родителям в штат Массачусетс.

В принципе, на этом история могла бы для него и закончиться — скажем прямо, подобный исход был бы совсем не плох. Но Эдди подвело чувство меры и здравый смысл, вернее, отсутствие того и другого. Вместо того, чтобы спокойно самоустраниться от расследования, предоставив ему продвигаться своим чередом (куда там кривая вывезет?), он возжелал вновь оказаться в центре внимания. Можно не сомневаться, что Эдди является образчиком человека с огромным самомнением и эгоцентризмом — эти-то пагубные качества и сыграли с ним весьма скверную шутку.

25 августа 1996 г. он, обливаясь кровью, остановил полицейскую патрульную машину в сельской местности и заявил, что на него совершено покушение. И тут же многозначительно добавил, что проходит важным свидетелем по делу с двойным убийством на территории другого штата. И убить его пытались именно в связи с ведущимся расследованием.

Понятно, что подобное заявление вызвало незамедлительную и острую реакцию полиции штатов Массачусетс и Вирджиния. В строго охраняемой палате шоковой терапии в одной из лучших больниц Бостона, столице штата, куда экстренно был доставлен раненый, собрались высокопоставленные представители правоохранительных сообществ обоих штатов, чтобы выслушать историю Эдди Макдесси из первых уст.

История, прямо скажем, прозвучала не очень убедительная, такие режиссёры даже третьесортных боевиков вычёркивают из сценариев без раздумий. Эдди рассказал, как его автомашину «подрезал» на пустынной дороге какой-то «пикап» с замазанными номерами. После того, как Макдесси остановился, пара страшных негров напала на него, нанесла несколько ударов руками и ногами, но Эдди приготовился драться и, встав в боксёрскую стойку, напугал, видимо, нападавших. Последние прекратили нападение и направили на него пистолет… силы, как видим, были крайне неравны. Злобные негры отогнали машину Эдди прочь от дороги и потребовали «держать рот на замке». После этого они подожгли машину Макдесси и выстрелили ему в живот из пистолета. Обливаясь кровью и корчась от боли, американец ливанского происхождения упал на пыльную землю штата Массачусетс. А злобные негры, скалясь белыми зубами на чёрных лицах, умчались прочь на «пикапе» с нечитаемыми номерами.

История была, конечно, феерическая, но, похоже, сам Макдесси искренне верил в то, что всё так и было. То, что его рассказ содержит ряд логических нестыковок, которых не могло быть в действиях профессиональных преступников, он явно не догадывался.

Прежде всего, если бы «злобные негры» действительно намеревались всего лишь напугать Эдди, то им бы пришлось принять меры для того, чтобы остаться неузнанными — маски, лыжные шапочки, очки, да даже классические чулки на головах прекрасно для этого сгодились бы. Но нападавшие лиц своих не скрывали, стало быть, они с самого начала предполагали убить Макдесси. Но в этом случае их рукоприкладство совершенно неуместно — оно могло лишь стать причиной собственного травмирования, совершенно ненужного преступникам в той ситуации. В самом деле, зачем преступнику махать руками и ногами, если у него есть пистолет, и он добьётся полного подчинения, лишь продемонстрировав его?! Ещё более бессмысленны монологи и угрозы предполагаемых убийц — во-первых, любой разговор может стать причиной отвлечения и утраты бдительности, а во-вторых, разговор способен привести к «персонификации жертвы», установлению с нею психологического контакта и возникновению симпатии, что может осложнить последующее убийство. Именно поэтому настоящие киллеры-«профи» стремятся избегать лишних разговоров (и даже прямо запрещают жертве говорить что-либо). Необоснованное и чрезмерное насилие также нехарактерно для опытного убийцы — его действия жестоки, но предельно функциональны. Совершенно нелогичным выглядел поджог автомашины Макдесси. Горящая в степи одинокая машина лишь привлекала к себе внимание. С точки зрения убийц куда логичнее было бы, застрелив свою жертву, бросить машину подальше от дороги, возможно, предприняв какие-то меры по её маскировке (например, загнав в кустарник). Да и один-единственный выстрел в живот выглядел как-то нехарактерно для «работы» настоящих «мастеров своего дела» — без выстрела в голову он вовсе не гарантировал немедленной смерти жертвы.

Все, разумеется, ждали заключения врачей о состоянии здоровья раненого. Но медики только подтвердили обоснованность сомнений в истинности рассказа потерпевшего. Пресловутое «ранение в живот» представляло собой царапину, касательную к боковой поверхности живота, оставленную какой-то пулей малого калибра. Сама пуля найдена не была, но по размеру раневого следа можно было предположить, что её диаметр был около 2 мм. Поскольку следов пороха на одежде Макдесси найдено не было, криминалисты пришли к заключению, что выстрел был произведён из какого-то пневматического оружия малого калибра.

Такое покушение выглядело не столько пугающим, сколько комичным. Всем стало ясно, что Макдесси пытается манипулировать следствием, что, конечно же, выглядело не очень красиво. С другой стороны, подобное поведение встречается довольно часто — жертвам преступлений кажется, что «их дело» расследуется недостаточно усердно, что они по-прежнему находятся под угрозой и власти мало заботятся об их защите. Следователи нередко сталкиваются с необоснованными жалобами в свой адрес, причём с жалобами в довольно высокие инстанции, и всё потому, что у обывателя существует довольно превратное представление об оперативно-следственной работе, которая, разумеется, не делается в одночасье, более того, требует соблюдения определённых процедур, подчас весьма растянутых во времени. В общем, следователи не стали журить Эдди Макдесси за его проделку, но ясно дали понять, что его мистификация разгадана и больше такими трюками заниматься не следует.

Но… урок не пошёл впрок. Сам Эдди из случившегося сделал совсем иной вывод.

Результатом стал новый «инцидент», произошедший 14 сентября 1996 г. На этот раз фабула «покушения» была закручена похлеще иных трюков, исполняемых Джеки Чаном. Двое или трое «злоумышленников» (Макдесси толком их не рассмотрел и не сосчитал) напали на Эдди, когда тот ехал по пустынной местности в своём новеньком «пикапе» (его прежняя машина, как мы помним, бесславно сгорела 25 августа того же года). Стремясь избежать столкновения с резко затормозившей машиной, Эдди затормозил, и тут-то нападавшие запрыгнули к нему в кабину. Ну, словно из-под земли выросли…! Без лишних разговоров они перебросили его на заднее сиденье и, поскольку он продолжал сопротивляться и кричать, дважды выстрелили Эдди в живот. Из револьвера. Настоящего. 38-го калибра… Но Эдди не пострадал, поскольку предусмотрительно носил на теле все последние дни пуленепробиваемый жилет. Думая, что Макдесси мёртв, преступники перетащили его тело в кузов «пикапа», подогнали автомашину к пропасти… вылезли из салона… и направили автомашину с обрыва. Но Макдесси был неубиваем, как Джеки Чан, Стивен Сигал и Том Круз в одном лице. Он выскочил из кузова во время её падения, зажав в руке сотовый телефон. Притулившись на одном из выступов скалы, он дождался, когда убийцы исчезнут, после чего мужественно набрал спасительный номер «911».

Все полицейские и спецагенты, причастные к расследованию «дела Макдесси», были потрясены новым рассказом Эдди. В очередное нападение на него не поверил никто — весь рассказ про стрельбу в живот и выпрыгивание из падающего в пропасть «пикапа» отдавал чистой воды фантастикой. Хотя бронежилет с двумя расплющенными пулями был представлен полиции, да и новёхонький автомобиль, купленный лишь за 10 дней до того в салоне, действительно горел на дне 40-метрового оврага, в правдивость рассказа Макдесси поверить было невозможно.

Внимательно изучив синяки на теле Макдесси, оставленные якобы в результате попадания пуль в бронежилет, судебные медики установили их несоответствие тем местам, куда пули фактически попали. Это означало, что в бронежилет стреляли, когда тот не был одет на тело. Гематомы же Эдди сделал себе сам путём простейшего травмирования, скажем, ударами молотка по животу. Судебные медики также отметили отсутствие повреждений коленей, локтей и предплечий — а эти места обязательно должны были пострадать в процессе выпрыгивания из автомашины и последующего вылезания по почти отвесной стене оврага. Напомним, что у Эдди, одетого в рубашку и шорты, не было никакого специального снаряжения, способного предохранить от такого рода травм. Сама вероятность того, что тучный и далеко не спортивный Эдди Макдесси сумел вскарабкаться по почти отвесной стене, полагаясь лишь на ловкость и силу рук, представлялась ускользающе низкой. Слишком уж мало он походил на роль Человека-Паука.

Итак, на протяжении менее месяца Эдди дважды попытался имитировать нападение на самого себя, прозрачно намекая на то, что с ним пытаются свести счёты те же люди, которые преследовали его жену. Этот человек явно хотел быть в эпицентре внимания, и он своего добился — Эдди на самом деле привлёк к себе пристальное внимание правоохранительных органов. Но лучше бы он этого не делал…

Детективы полиции Вирджиния-Бич стали собирать информацию об Эдди Макдесси везде, где только могли. Теперь, по прошествии нескольких месяцев с момента трагических событий, свидетели стали более свободны в высказывании своих суждений и наблюдений. Если раньше над ними тяготела мысль о случившемся, беспокоила возможность личного вовлечения в расследование, да и понятия о приличии не позволяли говорить о каких-то малоприятных нюансах, то теперь всё изменилось — Илайс Макдесси была подобающим образом предана земле, её вдовец получил солидный денежный куш и уехал из города, в общем, ничто не препятствовало знакомым и соседям по-настоящему развязать языки.

Они и развязали.

Прежде всего, полицейские к немалому собственному удивлению узнали, что Эдди был большим любителем оружия. В его доме имелась целая комната, которую он в шутку именовал «оружейной», в которой была представлена весьма немалая коллекция холодного и огнестрельного оружия Макдесси. Эдди не являлся коллекционером оружия в точном значении слова «коллекционер», в своих приобретениях он не придерживался какой-то системы и вряд ли вообще был знатоком оружия и его истории, но он скупал всё, что ему нравилось и на что хватало денег — ножи «рейнджеров», скаутов, «морских котиков», просто кинжалы, ножи складные и с выкидными лезвиями, пистолеты и револьверы разных калибров как в обычном, так и коллекционном исполнении. Пистолетов он имел более дюжины, а числа всевозможных ножей и мачете никто не мог назвать даже приблизительно. И вот такой «коллекционер», оказывается, предлагает жене купить револьвер «для самозащиты» накануне дня её убийства! Неужели он не мог дать любимой жене пистолет из собственной коллекции?!

Очень странным выглядело и кое-что другое. Дело в том, что упомянутой коллекции никто из правоохранителей в доме Макдесси не видел. В первые же часы после трагедии дом, явившийся местом преступления, был осмотрен следователями от подвала до чердака. Основное внимание, разумеется, было сосредоточено на помещениях, явившихся местом преступления, т. е. на спальне и прилегающих комнатах, но и помимо них осматривались все комнаты в доме. И — ни-че-го… Вывод из этого открытия можно было сделать только один — Эдди Макдесси заблаговременно «зачистил» комнату со своей любимой коллекцией. А вот для чего он это сделал, можно было только гадать. Скорее всего, не хотел лишних вопросов со стороны следователей. Но такой ответ предполагал, что Эдди заранее предвидел появление следователей с неудобными вопросами и благоразумно к этому подготовился.

Информация о любви потерпевшего к оружию была, конечно, неприятна, поскольку требовала переоценки истинной роли Эдди Макдесси в случившемся. Но открытия полиции этим не исчерпывались.

Один из соседей рассказал полицейским детективам о том, как однажды Эдди с восхищением пересказал ему сюжет какого-то фильма — там муж застаёт жену с любовником, убивает обоих, получает страховку за убитую жену и остаётся на свободе, поскольку ни один суд не может признать его виновным в случившемся. «Очень красиво задумано!» — несколько раз восклицал Эдди и до такой степени заинтриговал соседа, что тот попросил его принести видеокассету с фильмом. Эдди обещал сделать это, но обещания не сдержал, так что названия фильма свидетель так и не смог сообщить полиции. Прямая параллель между сюжетом мифического фильма и трагедией в доме Макдесси напрашивалась сама собой. И вряд ли это было простым совпадением…

Полицию, разумеется, интересовал вопрос о материальной обеспеченности Эдди. Было известно, что он нигде не работал, но при этом общее мнение друзей, знакомых и соседей сводилось к тому, что у Эдди денежки водились, и это были отнюдь не денежки Илайс. Т. е. муж, конечно же, распоряжался деньгами жены, и она бессловесно отдавала ему свой заработок, но воинского оклада было явно недостаточно для обеспечения того, весьма вольготного, образа жизни, что вёл Эдди Макдесси. Перефразируя известный анекдот, можно спросить: где та тумбочка, из которой Эдди по утрам вынимал деньги?

Ответ нашёлся, и он был, в общем-то, ожидаем. Некто Дэниэл Тимбо, дружок Макдесси по совместному времяпровождению в стрип-клубе, рассказал во время очередного допроса в полиции, что однажды Эдди предложил ему «заработать по-лёгкому». Дэниэлу надлежало разбить машину Макдесси старым грузовичком с лебёдкой и подъёмным краном, который Тимбо использовал в качестве дорожного эвакуатора. Тимбо ничем не рисковал, поскольку сильно повредить тяжёлую старую машину было невозможно, а вот Макдесси мог получить хорошую страховку за свой внедорожник. В момент происшествия он должен был находиться в клубе, на глазах многих людей, и это обеспечивало бы ему alibi. Тимбо отказался участвовать в очевидной афёре со страховкой, являвшейся уголовно наказуемым преступлением, но Макдесси был до того увлечён идеей, что стал настаивать и уговаривать дружка не робеть. Чтобы укрепить уверенность Тимбо в успехе предложенной комбинации, Макдесси рассказал Дэниэлу, что не раз проворачивал всевозможные афёры со страховками. В качестве примера он рассказал о том, как однажды попал под автобус и хотя не получил никаких серьёзных травм, настолько натурально сымитировал сотрясение мозга, что автомобильная компания и водитель автобуса поспешили ему отвалить денег, лишь бы только не доводить дело до суда. Макдесси, по его словам, заработал 30 тыс.$ только за то, что прилюдно упал на асфальт…

История эта была, разумеется, проверена, и выяснилось, что Макдесси ничего не выдумал. Он на самом деле за семь лет до двойного убийства попадал в ДТП с участием автобуса и получил за это приличную денежную компенсацию.

Однако этим коллекция скелетов в шкафу Эдди отнюдь не исчерпывалась. Как уже было сказано выше, в доме, явившимся местом преступления, оказалась найдена очень внушительная подборка видеокассет — более 150 шт. Значительная часть из них являлась своеобразным семейным видеоархивом и не содержала ничего примечательного — поездки к родственникам, совместные трапезы, общение с друзьями. Однако на некоторых кассетах оказались запечатлены сцены сексуального характера, героиней которых являлась погибшая Илайс Макдесси. В принципе, нет ничего предосудительного или наказуемого в том, если семейная пара в поисках новых впечатлений вдруг решит заснять свои любовные утехи на видео, но… но при внимательном просмотре этих сцен детективы выяснили, что половыми партнёрами Илайс являлся вовсе не её законный супруг Эдди, а некие посторонние мужчины. Оператор явно старался сделать так, чтобы их лица не попадали в кадр. И вот этим старательным оператором как раз и являлся благоверный супруг. Сам Эдди не принимал непосредственного участия в половых актах, но присутствовал рядом и явно был не против того, чтобы жена занималась сексом на его глазах.

Это открытие сразу рождало аналогии с отношениями между проституткой и сутенёром. Уж не вёл ли себя Эдди Макдесси с погибшей женой как сутенёр, который сдаёт в аренду проститутку, словно вещь? Полиция Вирджиния-Бич предприняла большие усилия по розыску интимных партнёров Илайс, и таковых удалось отыскать. Оказалось, что супруги являлись членами местной группы свингеров, но Эдди пошёл дальше и предлагал свою жену мужчинам для «использования в групповом сексе» за деньги. Трудно сказать, была ли это на самом деле сексуальная эксплуатация в уголовно-правовом понимании этого словосочетания, вполне возможно, что Илайс сама была не против секса с несколькими партнёрами одновременно, но не вызывало сомнений, что брак этих двух людей явно отличался от традиционных представлений о супружестве. От интимных друзей четы Макдесси стало известно, что Эдди полностью подчинил себе Илайс, которая, казалось, утратила собственное мнение по всем вопросам вообще.

При этом Эдди не забывал и о собственных удовольствиях. Он посещал стрип-клубы и делал это не только для того, чтобы поглазеть на танцовщиц, но и пообщаться с легкодоступными девицами. Как рассказали соседи по Холлэнд-роад, однажды Эдди совершил довольно неожиданный для мужчины его возраста поступок. Он пригласил соседей-мужчин на «барбекю для мужской компании», и когда гостей собралось около полудюжины или чуть больше, огорошил их «сюрпризом» — Эдди заявил, что заказал микроавтобус с проститутками и сейчас у них будет sex-party. Гости были поражены подобным экспромтом — все они были женаты, имели детей, их жизни протекали на глазах друг друга, и никто из них не намеревался участвовать в «сексуальной групповухе», рискуя стабильностью, семьёй и здоровьем. В общем, гости живо раскланялись и буквально разбежались из дома Эдди, причём знойный мачо, похоже, так и не понял, почему его предложение вызвало такую реакцию мужчин. Макдесси, похоже, всерьёз считал, что все американцы курят марихуану, одержимы групповым сексом и мечтают обмануть страховую компанию.

В свете подобных открытий личность Эдди Макдесси привлекала всё больше внимания правоохранителей и становилась всё подозрительнее, хотя не совсем было ясно, как полученную негативную информацию можно было использовать для прояснения картины случившегося на Холлэнд-роад вечером 14 мая 1996 г.

К концу года, когда служба Криминальных расследований ВМС США закончила проверку военнослужащих базы «Ошеана» и не получила однозначных подтверждений предсмертных заявлений Илайс Макдесси о случаях изнасилований и сексуальных домогательств, следствие фактически вернулось к отправной точке. Если погибшая женщина не подвергалась насилию со стороны погибшего Квинси Брауна и её половой контакт с ним вечером 14 мая был доброволен, то в таком случае Эдди Макдесси оказывается виновен в двойном убийстве на почве ревности. Но вразрез этому предположению шли прямые обвинения в изнасилованиях, выдвинутые Илайс Макдесси в предсмертном видеообращении и её собственноручно написанной записке («дневнике»). Являлись ли истинными эти заявления и если нет, то что послужило побудительным мотивом для их выдвижения? Случайна ли смерть Илайс, или её трагическая гибель находится в какой-то связи с заблаговременно подготовленными обвинениями ни в чём не повинных моряков? В общем, у следствия появились к Эдди неприятные вопросы, на которые тот должен был дать непротиворечивые ответы.

Когда полиция Вирджиния-Бич принялась разыскивать уехавшего из города Эдди, выяснилось, что тот в конце декабря 1996 г. отправился к бабушке в Сирию. Его родственникам сообщили, что правоохранительные органы имеют намерение задать ему несколько вопросов и как только он появится на американской земле, пусть немедленно свяжется с прокуратурой или полицией Вирджиния-Бич. 7 января 1997 г. Эдди прилетел из Сирии, появился у отца в штате Массачусетс, разумеется, узнал, что его хотят видеть представители правоохранительных органов, после чего бодренько отчалил прямо в противоположном направлении от Вирджиния-Бич — к дядюшке в Чикаго. Детектив Пол Йокэм, узнав о возвращении Эдди в США, не счёл для себя за труд отыскать потерпевшего и лично созвониться с ним. Это потребовало некоторого времени, поскольку Эдди довольно активно перемещался по стране, объезжая свою многочисленную родню и друзей, но, в конце концов, Йокэму удалось застать Макдесси по одному из сообщённых ему адресов, и он объяснил считавшемуся потерпевшим вдовцу, что следствие имеет ряд вопросов, которые надлежит уточнить у последнего. Эдди клятвенно заверил следователя в полной готовности к любому сотрудничеству, которое от него может потребоваться, после чего (как без труда догадается проницательный читатель) сразу же вылетел в Ливан.

Случилось это в конце февраля 1997 г. Спешный отъезд Эдди из страны выглядел до такой степени саморазоблачительным, что следственные власти всерьёз задумались над выдвижением в адрес беглеца обвинения. Вот только в чём?

Эдди Макдесси не скрывал, что убил военнослужащего военно-морских сил Квинси Брауна, напавшего на его жену. Кровь на ноже являлась кровью погибшей женщины, кроме того, на рукояти ножа были обнаружены микроследы кожи, ДНК которой соответствовала убитому Брауну, и пота, который по групповой принадлежности антигенов мог происходить от Квинси Брауна, но никак не от Эдди Макдесси. Другими словами, никаких улик, указывающих на то, что нож побывал в руках Эдди Макдесси, найдено не было. Всё это, разумеется, «работало» на версию, изложенную подозреваемым.

Погибшая сделала перед смертью ряд заявлений, как собственноручно написанных, так и снятых на видеоплёнку, которые также находились в полном соответствии с той версией событий, которую излагал Макдесси. Пусть Эдди был аморальным человеком, пользовался услугами проституток и «сдавал внаём» собственную жену, которая, возможно, также была не вполне нравственным человеком — но сие вовсе не означало, что у кого-то может быть убивать и унижать подобных женщин. Уголовное право в равной степени защищает законные интересы всех граждан, независимо от их сексуальных предпочтений или странностей поведения в быту. Эдди от гибели жены получил немалый страховой бонус, но всё это было сделано на законных основаниях и более того — с подачи следователей Службы криминальных расследований флота. В чём тут можно его обвинить? Он должен был отказаться от денег?

На какое-то время следствие оказалось в тупике. Некоторые выходки Эдди Макдесси, например, его рассказы о покушениях на его жизнь, заставляли серьёзно сомневаться в искренности этого человека. С другой стороны, те эпизоды, в которых он демонстрировал свою лживость, не имели прямого отношения к расследованию убийств Илайс Макдесси и Квинси Брауна.

Стремясь обнаружить нестыковки в показаниях подозреваемого, имеющие непосредственное отношение к преступлению, следствие обратилось к тщательному изучению событий вечера 14 мая 1996 г. Было известно, что в последний вечер своей жизни Илайс Макдесси отработала 12-часовую смену на базе «Ошеана» (вместе в Квинси Брауном) и возвратилась домой к 20:00. Вместе с Эдди она на собственной машине отправилась в ресторан «Aldo», где супруги частенько ужинали. Трапеза заняла чуть более часа, и примерно в 21:20 Илайс и Эдди расстались. Первая направилась домой, а второй — собрался поехать в клуб, но переменил решение, вызвал такси и через 20 минут последовал за супругой. Было известно, что во время ужина в ресторане Илайс и Эдди сделали по одному телефонному звонку, в обоих случаях они звонили другу семьи Роберту Менцеру (Mentzer). Последний был допрошен полицией в мае 1996 г., сразу после трагических событий в доме Макдесси, и подтвердил факт этих телефонных разговоров. Т.е всё, вроде бы, сходилось.

Но по прошествии года детективы вернулись к тому интервалу времени, который чета Макдесси провела в ресторане, и внимательно допросили персонал «Aldo». Тот день официанты и бармен запомнили хорошо и рассказали довольно интересные вещи. Так, например, выяснилось, что Эдди и Илайс практически не общались между собою, более того, они даже почти не сидели за одним столом. Едва войдя в помещение, Илайс отправилась звонить по телефону, который находился здесь же, в ресторане, за стеклянной выгородкой. Сделав телефонный звонок, она вернулась к столу, но ненадолго. Через некоторое время женщина опять отправилась кому-то звонить. В то время, как Эдди сделал заказ на себя и методично поедал ужин, его жена вела напряжённые переговоры, которые продлились более 40 минут. Бармен мог хорошо её видеть через стекло, и в какой-то момент ему даже стало жалко женщину, которая, придя в ресторан, ничего не съела и не выпила. Через официантку бармен передал Илайс стакан лимонада, сугубо для того, чтобы та смогла «промочить горло».

Рассказ бармена косвенно подтвердил и Роберт Менцер, друг семьи Макдесси. Он припомнил, что Эдди позвонил ему с сотового телефона и на вопрос Менцера «чем занимается Илайс?» ответил, что та болтает по городскому телефону в ресторане.

Эти рассказы очень хорошо «ложились» на уже известную следователям информацию о том, что Квинси Браун имел длительный телефонный разговор между 20:00 и 21:00 часами, хотя с кем именно он разговаривал, установить весной 1996 г. не удалось. Оператор сотовой связи регистрировал входящие звонки на мобильный Квинси Брауна с других мобильных телефонов, но не мог определить номер абонента, если тот звонил с городского номера. Теперь стало ясно, что погибший имел беседу с Илайс Макдесси, причём последняя звонила ему сама. Довольно странно для случая преследуемой и насилуемой на работе женщины, не правда ли?

Ситуация выглядела так, словно Илайс, узнав, что муж намерен отправиться на ночь в клуб, сама пригласила Квинси в гости. Тот, видимо, не соглашался, и женщине пришлось потратить какое-то время на уговоры. Но даже отправившись в поездку, Квинси испытывал какие-то сомнения или подозрения, поскольку в 21:35 и 21:36 он трижды со своего сотового телефона вызывал домашний номер телефона Макдесси. Третий звонок продлился более двух минут, т. о. Квинси вошёл в спальню Илайс Макдесси в лучшем случае около 21:40. В последующие 15 минут он успел привязать руки и ноги Илайс к противоположным углам кровати, разрезать её колготки и трусы, услышать звук открываемой Эдди Макдесси входной двери, сбежать вниз, напасть на вернувшегося мужа, связать его, затащить тело в спальню второго этажа, осуществить закончившийся семяизвержением половой акт с лежавшей в кровати Илайс Макдесси, убить её и после этого быть убитым самому. Интервал времени, в который были совершены все эти действия, можно было вычислить очень точно, поскольку звонок Эдди Макдесси в службу 911 был зафиксирован в 21:55, и ошибки тут никакой не могло быть. Насколько реалистично выглядела подобная последовательность событий, а главное — их скорость?

Вообще-то, совсем не реалистично. Для того, чтобы успеть натворить столько дел за столь короткий промежуток времени, тем более в темноте, в незнакомой обстановке чужого дома, Квинси Браун должен был продемонстрировать ловкость Гудини и скорость «мультяшного» Вуди Вудпеккера. Здравый смысл и полицейский опыт показывают, что столь сложное преступление, связанное с перемещениями преступника и его жертв, манипуляциями с телами и пр., требует куда больше времени.

Летом 1997 г. следственная группа пришла к твёрдому убеждению, что та картина двойного убийства, которая была обнаружена в доме Макдесси поздним вечером 14 мая 1996 г., является инсценировкой. Над этой инсценировкой потрудился Эдди и, скорее всего, его жена, которая до поры являлась соучастницей спланированного совместно с мужем преступления. Однако, по мере реализации плана — то ли заблаговременно, то ли непосредственно вечером 14 мая — Эдди принял решение избавиться от столь опасного свидетеля, как Илайс. Если это предположение оказывалось верно, то Эдди убил не только Квинси Брауна, но и собственную жену.

Чтобы проверить эту версию, было решено заново проанализировать все улики, добытые на месте преступления, всю информацию об Эдди Макдесси и его жертвах, всё, что только могло обеспечить новый взгляд на случившееся. Одновременно с этим по линии ФБР и Интерпола начался розыск подозреваемого, местонахождение которого уже несколько месяцев было неизвестно.

Процесс этот подзатянулся. Первоначально Макдесси искали в Ливане, где он имел многочисленную родню, и прошло несколько месяцев, прежде чем стало ясно, что в этой стране его нет. Тогда розыски переместились в Сирию, где также проживало несколько человек из числа его родни. В Сирии к американцам, союзникам Израиля, отношение было весьма насторожённым, власти неохотно взаимодействовали в тех случаях, когда речь шла о преступлениях, совершённых на территории США. Потребовалось ещё некоторое время, прежде чем сотрудники ФБР получили по-настоящему ошеломившую их весть — Макдесси уехал из Сирии, и не куда-нибудь, а в… Россию. Эдди, видимо, очень хотел затеряться и очень надеялся на то, что уж в России-то американское правосудие не дотянется до него никогда.

Cитуация сложилась тупиковая. Отыскать Эдди в России казалось делом малореальным, прежде всего из-за того, что учёт иностранных граждан был поставлен в то смутное время весьма формально (если не сказать, из рук вон плохо). Система регистрации была неэффективна, обмануть её не составляло труда, т. е. иностранец мог заявить местом своего пребывания один адрес, а сам отправиться совсем по другому, и никакого действенного механизма, позволяющего отследить его истинное местонахождение, просто не существовало. Общая неразбериха в постановке дела учёта иностранных подданных и лиц без гражданства на территории РФ усугублялась тотальным мздоимством работников органов внутренних дел, которые даже в случае обнаружения нарушения иностранными гражданами правил пребывания на территории Российской Федерации предпочитали получать взятки и не предпринимать положенных по закону мер.

Тем не менее, американские власти предприняли попытку отыскать Эдди Макдесси и в России. Формальным основанием для этого послужил вызов на допрос, на котором предполагалось задать Эдди разного рода уточняющие вопросы относительно событий, связанных с гибелью его жены и Квинси Брауна. Однако после 7-месячных поисков американцам удалось выяснить только то, что ни в Москве, ни в ближайших пригородах Макдесси не проживает. Куда он выехал и где находится фактически, не знал никто, даже представители властных структур России.

Пока на Ближнем Востоке и в России велись поиски Эдди Макдесси, своим чередом продвигалось следствие в США. В частности, была назначена повторная экспертиза штанов, в которые Эдди Макдесси был одет вечером 14 мая 1996 г. До этого упомянутые штаны уже привлекали к себе внимание криминалистов, в частности, ещё в мае 1996 г. проверялась принадлежность следов крови, найденной на них (кровь эта принадлежала Квинси Брауну). Макдесси даже давал пояснения относительно того, когда и для чего пытался эту кровь смыть. Тогда он сказал, что сделал это якобы в состоянии аффекта и не отдавая отчёта о своих действиях, иначе говоря, совершенно автоматически. Объяснения эти в мае 1996 г. были сочтены удовлетворительными, но спустя полтора года к странной истории с запачканными кровью штанами вернулись.

Улику направили на повторное изучение в криминалистическое подразделение Департамента полиции Вирджиния-Бич. Там ими занялся судебный медик Майкл Гримм. Как отмечалось выше, штаны Макдесси были запачканы неравномерно — левая штанина гораздо сильнее (и почти на всём своём протяжении от паха до низа), а вот разводы на правой не являлись следами капель крови и выглядели как неровные линии. При взгляде на них трудно было понять, чем оставлены эти следы, кроме того, цвет они имели намного слабее замытых пятен на другой штанине. Гримм довольно долго возился с этими странными отпечатками, фотографировал их при разной освещённости и в разных частях оптического диапазона, стремясь получить более контрастную картинку. В конце концов криминалист установил происхождение этих отпечатков, и его открытие нельзя не признать крайне важным. Следы на правой штанине были оставлены рукоятью ножа, которым была убита Илайс Макдесси и который был найден лежащим на полу под рукой Квинси Брауна. Нож, по-видимому, был запачкан кровью, но её смыли водой, после чего влажный нож вытерли о правую штанину. При этом на ткани остались слабые кровавые полосы, не привлёкшие в 1996 г. должного внимания экспертов. Однако, поскольку обмытый и вытертый насухо нож был найден окровавленным, это означало, что его впоследствии опять запачкали кровью обеих жертв. Интересный вывод, не правда ли?

Понятно, что подобными манипуляциями с ножом мог заниматься только Эдди Макдесси. И это открытие подтверждало самые мрачные предположения о его участии в гибели собственной жены и Квинси Брауна.

Совместным решением Службы криминальных расследований ВМС и Департамента полиции Вирджиния-Бич было решено привлечь к делу группу специалистов по анализу следов крови из Службы уголовных расследований Вооружённых Сил США (Army’s criminal investigation division).

Группу специалистов возглавил криминалист-аналитик Росс Гарднер, заслуженно считавшийся одним из лучших специалистов по анализу следов крови в США. В данной области криминалистики он специализировался с 1968 г., и его громадный личный опыт подкреплялся постоянным изучением всех новаций и открытий в этой области. В одном из своих интервью Гарднер обмолвился, что после окончания университета почти каждый год ездил на разного рода семинары и конференции по данной тематике и затратил на это «сверхнормативное» обучение более 1 тыс. часов. В общем, Росс Гарднер был тем самым компетентным специалистом, чьи знания и опыт могли привнести в расследование свежую струю и новый взгляд.

Росс Гарднер в конце 90-х гг. прошлого столетия являлся ведущим специалистом по анализу следов крови Дивизиона криминалистики Службы уголовных расследований Вооружённых Сил США.

Для того, чтобы воссоздать для приглашённых специалистов обстановку, аутентичную той, что была зафиксирована в спальне четы Макдесси сразу по прибытии полиции вечером 14 мая 1996 г., в здании Департамента полиции была выделена комната, в которой с высокой точностью была восстановлена планировка места преступления. Необходимость этого заключалась в том, что за прошедшие годы дом, явившийся местом двойного убийства, был дважды продан, подвергся перестройке, и место преступления, как таковое, перестало существовать.

Основываясь на протоколе осмотра места преступления, фото- и видеоматериалах, имевшихся в распоряжении следственной бригады, удалось с высокой точностью восстановить расположение мебели и значимых следов в спальне Макдесси. Всё это имело большое значение для работы Гарднера и его группы. Кроме того, приглашённые специалисты получили в своё распоряжение все улики, добытые следствием на начальном этапе — штаны Эдди Макдесси, бумажные полотенца из ванной комнаты, постельное бельё из кровати, где находилось тело Илайс, ковровое покрытие из спальни со следами крови и т. п. Работа Гарднера и его людей растянулась более чем на 8 месяцев. Основная причина столь долгого изучения следов заключалась в том, что для исключения любой двусмысленности или неопределённости результата все образцы крови проверялись на их принадлежность путём извлечения ДНК и её сопоставления с ДНК участников драмы.

Для проведения натурных экспериментов и воссоздания обстановки на месте преступления в здании управления полиции Вирджиния-Бич в первой половине 1998 г. был сделан точный макет спальни дома Макдесси.

Предварительный доклад Росс Гарднер представил в августе 1998 г., а его окончательную версию через два года, в августе 2000 г. Чтобы было понятно, чем обусловлена задержка в два года, следует пояснить, что первоначальный вариант заключения Росса Гарднера содержал схемы места преступления, выполненные в виде обычных поясняющих рисунков. К середине же 2000 г. была выполнена компьютерная 3D-анимация, позволявшая представить перемещения действующих лиц на экране компьютера в виде динамичной картинки, своего рода мультфильма. Именно разработка компьютерной анимации и потребовала столь значительных затрат времени — сами же результаты исследования никоим образом за это время изменены не были. Документ, подготовленный Гарднером, безоговорочно разрушал ту картину событий, которую рисовал в своих показаниях Эдди Макдесси. Основные выводы эксперта сводились к следующему:

— Илайс Макдесси была убита там, где было найдено её тело, т. е. в кровати. Связывание женщины было прижизненным и имело место до нанесения ей ножевых ранений;

— Рассказ Эдди Макдесси о том, что он сначала ранил Квинси Брауна одиночным выстрелом, а затем добил двумя другими, поскольку погибший якобы попытался приблизиться к нему в момент телефонного разговора с диспетчером службы «911» (или набора номера), не соответствует действительности. Квинси Браун получил одну из пуль, находясь в положении «стоя на коленях», ещё одна пуля попала в него, когда он уже лежал на полу. Эта пуля пробила тело насквозь и, пройдя почти полностью через ковровое покрытие, застряла в паркетной доске. О характере движения третьей пули невозможно было сделать однозначного заключения, но с точки зрения следствия важным было то обстоятельство, что это ранение явно не было первым по счёту. Первое пулевое ранение Квинси Браун получил, находясь на коленях, т. е. не представляя непосредственной угрозы для вооружённого пистолетом Эдди Макдесси;

— Квинси Браун был приведён в положение «стоя на коленях» с противоположной стороны кровати относительно той, где лежал лишившийся сознания Эдди Макдесси. На это однозначно указывало распределение следов крови, их принадлежность погибшему и характер разбрызгивания. По характеру обнаруженных капель крови эксперт может с высокой точностью указать параметры движения раненого (чем выше скорость его перемещения, тем больше расстояние между каплями крови и тем более вытянутую форму имеет их отпечаток при соударении с поверхностью). Данный вывод однозначно указывал на то, что Квинси Браун был статичен и не пытался приблизиться к Эдди Макдесси ни до, ни после ранения;

— Квинси Браун, упавший после получения ранений на пол, был найден в положении, когда его правая рука находилась частично под кроватью раскрытой ладонью вверх. Под кистью его руки лежал нож, явившийся орудием убийства Илайс Макдесси. Тщательно изучив взаимное расположение тела Брауна, ножа и кровати, Росс Гарднер пришёл к заключению, что положение ножа неестественно и указывает на попытку искажения места преступления. Если рука попала под кровать вместе с ножом, то рукоять последнего должна была остаться в ладони. Если же нож выпал раньше, то он должен был очутиться в районе локтя или даже плеча Квинси Брауна. Гарднер посчитал, что нож был подложен под кисть руки Брауна уже после его падения на пол и, скорее всего, после смерти. Сделать это мог только Эдди Макдесси, поскольку Илайс в это время уже истекала кровью в кровати;

Схемы, иллюстрирующие взаимное расположение участников драмы 14 мая 1996 г. в спальне дома Макдесси, согласно анализу места преступления, проведённого Россом Гарднером. Цифрами обозначены: «1» — Эдди Макдесси с пистолетом в руках в момент производства первого выстрела; «2» — Квинси Браун; «3» — Илайс Макдесси. Рисунок слева получен на основании показаний Эдди Макдесси, данных в мае 1996 г. Из его рассмотрения легко понять, что если принять рассказ Макдесси за истинный, то раневой канал в теле Квинси Брауна, оставленный первой пулей, должен был располагаться в направлении «снизу вверх» и «слева направо». Это не соответствовало действительности. Росс Гарднер, изучив распределение брызг крови, их размеры и форму, заключил, что Квинси Браун в момент ранения никак не мог стоять, выпрямившись в полный рост, он либо присел, либо опустился на колени. Иллюстрация справа демонстрирует производство выстрела в такой позиции. В этом случае направление раневого канала соответствовало тому, что был реально зафиксирован при судебно-медицинском исследовании трупа Квинси Брауна.

— Эдди Макдесси, пройдя в ванную комнату рядом со спальней, явно пытался смыть со своих штанов наиболее заметные пятна крови, принадлежавшей Квинси Брауну. Также он вымыл лицо и руки, которые оказались сильно запачканы брызнувшей при выстреле в упор кровью жертвы — кровяные разводы были найдены на бумажном полотенце, которым Эдди вытирал лицо и руки. Распределение крови на одежде Эдди Макдесси, а также её наличие на лице и руках убийцы косвенно подтверждали вывод о стрельбе по статично стоявшему (точнее — опустившемуся на колени) человеку. Другими словами, Макдесси солгал следствию, заявив, что Квинси бросился на него, заметив пистолет. Кроме того, смывание крови однозначно указывало на целенаправленное искажение картины преступления и попытку уничтожения улик.

— Изучив распределение крови на ноже, которым была убита Илайс Макдесси, эксперт заявил, что рукоять его была обмыта струёй воды. Этот вывод хорошо согласовывался с утверждением криминалиста Майкла Гримма, обнаружившего слабо заметные следы вытирания ножа о штаны Эдди Макдесси.

— Однако на лезвии ножа, тем не менее, оказались обнаружены обильные следы крови Илайс Макдесси и Квинси Брауна, что наводило на мысль о том, что нож после первоначального его применения был вымыт и аккуратно протёрт, после чего целенаправленно запачкан кровью погибших. Проделать эти манипуляции в условиях крайней ограниченности времени мог только Эдди Макдесси.

— Вместе с тем, тщательнейшее криминалистическое исследование ножа показало, что на нём отсутствуют всякие биологически следы, происходящие от Эдди Макдесси. Другими словами, никаких физических свидетельств того, что этот человек прикасался к ножу, а тем более, использовал его для убийства жены, выявить не удалось.

— Повторное исследование ДНК спермы, обнаруженной в теле и на теле Илайс Макдесси, подтвердило сделанный прежде вывод о происхождении спермы от Квинси Брауна;

— Изучение биологических микроследов на шнуре, использованном для связывания Илайс Макдесси, показало, что узлы для обездвиживание погибшей завязывал также Квинси Браун.

Т.о. повторное изучение улик и реконструкция картины преступления дали двойственный результат. С одной стороны Гарднер был готов дать показания в суде в интересах обвинения, сообщив результаты изучения направления раневых каналов в теле погибшего и распределение следов крови на месте преступления, на основании чего доказательно обосновывалась невозможность нападения Квинси Брауна на Эдди Макдесси в спальне второго этажа. С другой стороны, часть результатов подтверждала версию случившегося в изложении последнего, что, конечно же, запутывало следствие.

Тем не менее, материалы, подготовленные Россом Гарднером, служили достаточной базой для официального выдвижения обвинений Эдди Макдесси в целом ряде преступлений — от убийства Квинси Брауна до лжесвидетельства и страхового мошенничества. Информация об этом наделала определённый шум — журналисты вновь вернулись к вроде бы позабытой теме двойного убийства в мае 1996 г. В 1999 г. в новостных блоках местных радиостанций и некоторых газетах прошли сообщения о подготовке слушаний по «делу Эдди Макдесси» в Большом Жюри округа — такие слушания позволяли оформить международный ордер на арест Макдесси. Такая подготовка действительно велась, Эдди было решено «выкурить» из любой дыры, в какую бы он не забился.

ФБР США, продолжавшее отслеживать всю информацию, связанную так или иначе с Макдесси, установило, что летом 1999 г. Эдди выехал из России к родственникам в Ливан. В поездке его сопровождала русская жена (кто бы сомневался, что он отыщет себе в России новую женщину!) и её дочь, которую Эдди, как оказалось, формально удочерил. Работники американского дипломатического представительства попытались вступить в контакт с Макдесси, но тот, узнав, что его разыскивают американцы, моментально собрал вещички и… отправился обратно в Россию. Нежелание Макдесси встречаться с американскими дипломатами служило косвенным указанием на его опасения за свою судьбу и признание собственной виновности. Ведь невиновный человек обычно не бежит от правосудия, а напротив, сам его требует, дабы очиститься от подозрений. Конечно, бывают исключения, но случай с Эдди Макдесси был явно не из их числа.

Между тем, вылазка в Ливан имела для ловкача, улизнувшего в Россию, весьма плачевные последствия. Американцы без особых затруднений установили, где и когда оформлялись выездные документы на сопровождавших Эдди женщину и девочку. Дальнейшее было делом техники, и уже буквально через пару месяцев после возвращения Макдесси в Россию ФБР точно знало место проживания его новой жены и дочери. Обе были зарегистрированы во Владимире, там же обретался и Эдди — это открытие объяснило, почему его розыски в Москве не дали результатов.

Трудно сказать, как развивались бы события дальше, но случилось так, что в один далеко не прекрасный день Эдди понял, что в России он жить не хочет и не может. Поводом для этого заключения послужило тривиальное попадание Макдесси в провинциальную больницу. Эдди, привыкший к американским стандартам медицинского обслуживания, был шокирован тем лечением, с которым столкнулся. Он понял, что хочет вернуться в Америку, благо деньги у него оставались, да и как их заработать в «стране неограниченных возможностей», он явно знал не понаслышке.

В связи с этим Макдесси предпринял довольно неожиданный шаг. 30 марта 2001 г. он позвонил в США тётушке своей погибшей жены. Звали эту женщину Нэнси Перри, она всегда относилась к Эдди с симпатией, и, видимо, поэтому герой настоящего очерка решил действовать именно через неё. Он рассказал тётушке, что женат на русской женщине, удочерил её 12-летнюю дочку и особо сообщил, что написал историю событий, связанных с гибелью своей прежней жены Илайс. По его словам, он предлагал эту историю во все американские газеты, но никто из журналистов не хочет организовать её публикацию. Сказанное являлось чистой воды ложью, до этого момента Эдди сидел в России, не высовывая носа, и даже не пытался обращаться к американским журналистам, но в тот момент это было совсем неважно. Главое заключалось в том, что беглец начал наводить мосты с явной целью обеспечить себе возвращение в США.

Нэнси Перри попросила Эдди Макдесси выслать ей рукопись, что тот и сделал на следующий день. Женщина, получив конверт и прочитав послание, отнесла сей труд детективу Йокэму, ибо тому следовало знать его содержание. Творение, вышедшее из-под пера Эдди, оказалось в высшей степени интересным и воистину эпическим. Из него следовало, что семья Макдесси оказалась в самом центре заговора извращённых моряков, взявших под свой контроль весь Военно-Морской флот США. Когда Эдди собрался дать им отпор и подготовил к этому Илайс, вручив ей новенький пистолет, извращенцы силой ворвались в их дом. Двое нападавших залезли в спальню четы Макдесси через балконную дверь, Эдди с ними боролся, но его избили до бессознательного состояния. Затем он пришёл в себя и застрелил одного из нападавших — им оказался Квинси Браун. Второй бежал с места преступления через балкон. К сожалению, подвиг Эдди не помог Илайс, и та скончалась от ножевых ранений, причинённых нападавшими. Узнав о нападении на семью Макдесси, адмирал Джереми Бурда приказал провести всестороннее расследование случившегося. Однако уже через двое суток — 16 мая 1996 г. — «мафия военно-морских извращенцев» добралась до честного адмирала и убила его. Всё случившееся было обставлено как самоубийство, однако, Бурда не стрелял в самого себя — он получил две пули в грудь с большого расстояния. В дальнейшем мафия занялась устранением Эдди Макдесси, ведь он видел одного из убийц! После двух организованных на него нападений в Массачусетсе Эдди чудом остался жив и, понимая, что правоохранительные органы не в силах его защитить, был вынужден бежать из страны…

Следственная группа, получив в своё распоряжение этот эпический сказ, достойный таланта Гомера, окончательно утвердилась во мнении, что Эдди Макдесси повинен в двойном убийстве. То, что он сам вышел на связь, причём радикально изменил первоначальную версию событий, однозначно свидетельствовало о переживаемой им панике и растерянности. Кроме того, явно завиральный характер послания, очевидный окружающим, но не самому автору, косвенно указывал на утрату им адекватности самооценки, которая могла явиться следствием усугубляющегося душевного расстройства. Конечно, столь далеко идущий вывод не мог базироваться только лишь на одном письме и требовал проведения соответствующего медицинского освидетельствования, но он казался весьма вероятным.

Всё это придало уверенность следователям в том, что они находятся на верном пути. 7 мая 2001 г. Большое Жюри округа Вирджния-Бич заслушало окружного прокурора и представленных им экспертов и согласилось с обоснованностью обвинений в адрес Эдди Макдесси. С этого момента он стал официально считаться обвиняемым в двойном предумышленном убийстве, использовании огнестрельного оружия для совершения убийства и страховом мошенничестве. Появление такого обвинения позволяло оформить международный ордер на его арест.

Это решение вновь привлекло внимание средств массовой информации к «делу Макдесси». По многим телеканалам, в блоках новостей радиостанций и газетных публикациях была освещена подзабытая уже история двойного убийства 5-летней давности. Важно отметить, что подробности, на которых основывалось решение Большого Жюри, прессе не сообщались, во всяком случае, основные выводы экспертного заключения Росса Гарднера не были оглашены, и Эдди Макдесси мог лишь теряться в догадках относительно того, что именно послужило причиной выдвинутых обвинений.

Эта неопределённость тянулась более года — Эдди сидел в России, желая вернуться в США, но не зная, как лучше и безопаснее это сделать, а американские правоохранители стоически выжидали, когда же у обвиняемого сдадут нервы. Наконец, в сентябре 2002 г. Эдди не выдержал и вступил в переписку по интернету с журналистом из газеты «Вирджиниан пайлот» («Virginian pilot») Майком Мазером (Mike Mather). Как выяснилось, Эдди был неплохо осведомлён о публикациях в американской прессе и знал, что Мазер в своих заметках не раз касался убийств Илайс Макдесси и Квинси Брауна. Тон его публикаций был сдержанно корректен, поэтому Эдди решил, что журналист на его стороне и сможет обеспечить информационную поддержку предстоящему возвращению.

Макдесси сообщил Мазеру, что желал бы дать интервью и объяснить предвзятость следствия, однако, сомневается в том, что такое интервью будет предано огласке. Мазер в свою очередь пообещал Эдди, что не только гарантирует идентичность текста тому, что тот скажет, но готов пойти дальше и устроить телеинтервью Макдесси. Последнему мысль о появлении на телеэкранах показалась отличной — он моментально схватился за это предложение. После согласования всех деталей Мазер вместе с телеоператором 8 октября 2002 г. вылетели в Москву.

История этой поездки довольна любопытна. Её участники впоследствии рассказали немало интересного о том, какой они увидели Россию. Фокусы, если верить их рассказам, начались уже при таможенном контроле в Москве. Для того, чтобы ввести в Россию телеоборудование, американцам пришлось дать взятку в 300$. Разместившись в Москве, Мазер созвонился с Макдесси и договорился, что тот 10 октября будет ждать их в гостинице «Golden ring» во Владимире — именно там планировалось интервьюировать Эдди. Однако первый выезд не состоялся — американцы угодили в офис Федеральной службы безопасности РФ, где их подвергли опросу относительно цели прибытия в страну. Опрос протоколировался. В ходе беседы американцы несколько раз просили российских контрразведчиков сообщить о факте задержания в американское посольство, на что получали ответ, что это уже сделано (впоследствии выяснилось, что никто никуда не сообщал). Когда Мазер попросил представителя спецслужбы предоставить ему копию документа, составленного по результатам опроса, ему в этом отказали. Общение с сотрудниками ФСБ чрезвычайно напугало американцев, хотя, рассуждая объективно, нельзя не отметить того, что представители отечественной спецслужбы действовали в высшей степени корректно — никто не ломал американцам руки, не требовал подписывать документы на незнакомом языке, не вымогал никаких признаний — иностранцев просто вежливо попросили разъяснить цель своего прибытия в Россию.

В дальнейшем, если следовать рассказу Мазера, американцы заподозрили, что в арендованный ими микроавтобус ФСБ установило подслушивающее устройство, возможно, даже не одно. На эту мысль американцев навели следы негласного обыска в машине, после которого вещи оказались не на своих местах (хотя ничего и не пропало). В общем, чувствуя пригляд недреманного ока ФСБ, Мазер и его компания (телеоператор, русский переводчик, водитель нанятого микроавтобуса) отчалили, наконец-то, во Владимир. Там шоу продолжилось, но теперь это было шоу несколько иного рода.

В гостинице пред ними предстал Эдди Макдесси, который рассказал о том, как весь мир ополчился на него. Он повторил историю про «заговор военно-морских извращенцев», который в его устах приобрёл воистину вселенские масштабы. В сюжет, разумеется, была вплетена и история самоубийства адмирала Бурда, и мифические покушения на самого Эдди. Согласно его версии событий, спасая свою жизнь, он был вынужден бежать сначала в Ливан, а оттуда — в Сирию. Там он попал в тюрьму по подозрению в сотрудничестве с американской разведкой (сирийские власти никогда не подтверждали факт ареста или задержания Макдесси, так что это утверждение, как и многое другое, остаётся сугубо на его совести). Наконец, преодолев всевозможные препоны, Эдди сумел перебраться в Россию, где обрёл новую любовь и кормит себя трудом «честного фермера». Последнее утверждение, принимая во внимание, что Макдесси тунеядствовал в Штатах все годы, пока его жена работала по 12 часов в сутки, являлось не просто преувеличением, а настоящим враньём. Эдди, впрочем, комизма ситуации не чувствовал, а напротив, по мере того, как рассказывал эпическую сагу о своих скитаниях, набирался пафоса и впадал в экзальтацию. В глазах его блеснули слёзы, голос стал дрожать. Воистину, оскорблённая невинность! Под конец интервью, заявив, что желает вернуться в США, дабы очистить своё имя от всяческих подозрений, Макдесси чуть было не разрыдался от жалости к самому себе.

Слева: журналист Майк Мазер добрался даже до города Владимира только для того, чтобы взять интервью у Эдди Макдесси. Справа: кадр из интервью, данного Эдди Макдесси во время встречи с Майком Мазером в гостинице «Golden ring» во Владимире в октябре 2002 г.

Нельзя не отметить интересный ляп, допущенный Макдесси во время общения с журналистом и прекрасно характеризующий его образ мышления. Эдди старательно доказывал, что не скрывался от американского правосудия и не покинул бы страны, если бы его не выдворили иммиграционные власти на том основании, что он — выходец из Ливана. Дескать, страну он покинул не по своей воле и всегда был готов к сотрудничеству с правоохранительными органами… Однако, чуть позже, видимо, позабыв сказанное, Макдесси вдруг заговорил совсем иное, дескать, опасаясь расправы «военно-морской мафии», он вынужден скитаться по миру, хотя мог бы спокойно жить в США, если бы ему гарантировали безопасность. Мазер, разумеется, тут же ухватился за противоречие в словах Макдесси и попросил пояснить, каким это образом тот мог продолжать жить в США, если его выдворили иммиграционные власти? Эдди, не тратя лишних слов, вытащил американский паспорт и продемонстрировал его перед телекамерой. Оказалось, что паспорт его был действителен по 2004 г., а стало быть, никто его в Ливан из США не депортировал. Пример этот очень показателен — Макдесси был пойман на явном вранье, но нисколько не смутился и даже не стал ничего объяснять, как поступил бы на его месте любой нормальный человек («меня не так поняли», «имелось в виду не то, что вы подумали» и т. п.). Эта черта поведения, столь выпукло продемонстрированная Эдди в общении с Мазером, присуща людям с серьёзными расстройствами личности — психопатам, социопатам, шизоидам и пр. Враньё Макдесси оказалось в высшей степени красноречиво и саморазоблачительно, но Эдди не почувствовал ни малейшей неловкости и продолжил далее своё эмоциональное выступление.

В общем, театр одного актёра дал представление на славу! Однако, впечатления Мазера от поездки в Россию этим не ограничились. ФСБ, узнав о том, что приезжие американцы отсняли во Владимире интервью с другим американцем, изъяла запись для её изучения. Разъярённый случившимся, Мазер направился в американское посольство, намереваясь рассказать о произволе российской спецслужбы. Вместо этого он вызвал пристрастный интерес офицера службы безопасности, который долго выяснял историю Эдди Макдесси и связь последнего с Майком Мазером. Он никак не мог взять в толк, для чего человек, не связанный с правоохранительными органами США, приехал в Россию и встречался с подозреваемым в двойном убийстве. В общем, беседа с офицером ФБР чем-то напомнила Мазеру аналогичное общение с его коллегой из российской спецслужбы. Журналист признавался позднее, что чувствовал себя совершенно измученным этими разговорами и никак не мог понять, что именно и для чего он должен всем этим людям доказывать? Рассчитывая быстро получить обратно видеозапись, изъятую ФСБ, Мазер даже хотел отложить отлёт в США и задержаться в Москве на денёк-другой, однако сотрудник ФБР не рекомендовал так поступать. В конце концов, мучимый сомнениями относительно того, вернут ли ему запись интервью или нет, Майк Мазер отправился на Родину.

Представители российской спецслужбы, к его удивлению, сдержали своё слово, и журналист через некоторое время получил отснятый материал, который впоследствии был смонтирован в небольшую передачу и показан двумя телеканалами в штате Вирджиния. Кроме того, во многих местных газетах появилась информация о поездке Мазера в Россию и его встрече с Макдесси. Обо всём этом журналист исправно сообщал Эдди по электронной почте, так что Макдесси, сидя во Владимире, всё более убеждался в том, что «информационная война» против обвинителей ведётся по всем фронтам и весьма успешно.

В какой-то момент эмигрант почувствовал себя до такой степени уверенно, а Россия ему до того опостылела, что он решился на вылазку в США. Он чувствовал за собой поддержку средств массовой информации — хотя это чувство было глубоко ошибочно — и считал, что ему ничего не угрожает. Он вернётся в Штаты на «белом коне», лихо разгромит экспертизы обвинения, и, очистившись от подозрений, спокойно заживёт на оставшиеся в его распоряжении деньги. А заработать новые ему поможет всеобщая известность. Эдди Макдесси в переписке с Мазером несколько раз упоминал, что намерен подать большой иск Военно-Морскому флоту за непринятие мер по защите его погибшей жены от преследования.

Свои планы Макдесси обсуждал в переписке с Мазером, и тот всячески поддерживал фантазии Эдди. Нельзя не отметить, что выводы экспертизы Росса Гарднера оставались всё это время секретны, и Макдесси даже близко не представлял, на чём именно базируется уверенность прокуратуры в его виновности. Скорее всего, журналист Мазер действовал в интересах правоохранительных органов и пытался усыпить бдительность беглеца (это в точности неизвестно, но от такого подозрения трудно отделаться).

В конце концов, Эдди решился на ответственный шаг и направился в США, чтобы дать бой «военно-морской мафии» и «бесчестному правосудию». 19 августа 2003 г. он прилетел в Штаты. Трудно сказать, какого именно приёма он ожидал, но арест прямо у трапа самолёта несказанно удивил Макдесси. Не было даже журналистов, которые запечатлели бы для истории пару-тройку эпических фраз, заранее продуманных беглецом. Впрочем, нет, журналисты присутствовали, только находились они за полицейским оцеплением. В те мгновения, когда Макдесси усаживали в полицейскую машину, один из журналистов успел выкрикнуть один-единственный вопрос: «Вы для чего вернулись в Штаты?» На этом пресс-конференция закончилась.

«Здравствуй, Родина!» — мог бы пафосно воскликнуть у трапа самолёта сошедший на американскую землю Макдесси, но наручники на запястьях щёлкнули раньше, и сцена возвращения блудного сына оказалась безвозвратно испорчена. Прямо с посадочной полосы его увели в наручниках к служебному выходу из аэропорта, и Эдди лишился давно лелеемой надежды обратиться с речью к журналистам. Ожидаемая им пресс-конференция не состоялась, а вместо уютного номера в отеле Макдесси ждала чуть менее уютная камера для допросов.

Так, довольно бесславно, Эдди Макдесси отдался в руки американского правосудия. Впереди была непростая борьба за собственную судьбину. И Эдди принялся бороться.

Прежде всего, он выдал «на-горА» новую версию случившегося с ним и его женой в ночь нападения. Теперь, следуя извивам памяти Макдесси, в их дом вторглись трое озлобленных маньяков, проникших в спальню через балконную дверь. Мужественного Эдди били по голове уже не один раз, а дважды — только после этого он потерял сознание. Случившееся в спальне предстало теперь эпической битвой Добра со Злом, герой которой, Эдди Макдесси, оказался несправедливо обвинён в чужих грехах.

Подобная версия событий была даже хуже предыдущей. Это было враньё чистой воды, и его опровергала вся сумма улик, обнаруженная следствием к тому времени. Государственные адвокаты — а Эдди заявил, что денег не имеет, и потому адвокатов ему назначили бесплатных — Питер Леглер (Peter Legler) и Аннетт Миллер (Annette Miller) буквально молили Макдесси ничего не говорить на допросах, но заткнуть рот Эдди оказалось не так-то просто. Более того, считая, что он понимает в тонкостях юридической практики больше «обычных бесплатных» адвокатов, Макдесси ходатайствовал о разрешении использовать в ходе судебного процесса все видеоматериалы, в той или иной степени связанные с расследованием. Под таковыми понимались, прежде всего, видеозаписи, сделанные в 1996 г. в штате Массачусетс во время расследований пресловутых «покушений на жизнь» Макдесси, и интервью, данное журналисту Мазеру в России.

Адвокаты от этих безумных прожектов своего подзащитного схватились за голову, доказывая, что делать этого не надо — предъявление видеозаписей присяжным даст возможность обвинению легко доказать патологическую лживость обвиняемого и надуманность россказней Макдесси о злобной «военно-морской мафии сексуальных садистов». Но Эдди напирал танком, и переубедить его оказалось выше человеческих сил. В конце концов, проигнорировав советы защитников, он подал в окружной суд прошение о приобщении к делу любых видеоматериалов по усмотрению сторон. Сторона обвинения, разумеется, поддержала эту просьбу, ибо Макдесси явно лил воду на мельницу прокурора.

Заседание, посвящённое рассмотрению этого ходатайства, произошло 28 сентября 2004 г. В последнюю минуту защитники решили использовать ситуацию к своей выгоде и дополнили требование Макдесси довольно любопытной оговоркой: использование любых видеоматериалов в интересах защиты и обвинения (в т. ч. следственных видеозаписей из Массачусетса) должно допускать равное использование любых материалов для их опровержения. Оговорка, прямо скажем, оказалась хитра, и притом настолько, что не сразу становился ясен замысел защиты. Между тем, замысел этот был довольно нетривиален — столкнувшись с упрямым и притом, мягко говоря, туповатым клиентом, адвокаты решили защитить его от него же самого. Они предполагали на суде «отыграть» откат к первоначальным — самым разумным — показаниям Макдесси, сделанным в мае 1996 г. Т. е. на определённом этапе судебных слушаний защита собиралась вместе с обвинением дезавуировать глупые выдумки про «покушения в Массачусетсе» и «военно-морскую мафию», а затем вернуться к изначальной версии Макдесси и строить линию защиты с опорой на неё.

В принципе, это было самое разумное, что можно было предпринять адвокатам в той ситуации. Судебное заседание 28 сентября 2004 г. прошло довольно живо, когда судья понял, чего от него добиваются противоборствующие стороны, он заявил, что не позволит превратить суд в цирк, и отклонил прошение Макдесси, постановив, что предметом судебного разбирательства должно быть только двойное убийство 14 мая 1996 г., а не изучение обстоятельств покушений на Макдесси, совершённых спустя значительное время и притом на территории другого штата.

Эдди на этом, разумеется, не успокоился. Он подал новое прошение, в котором заявил о необходимости замены назначенных ему адвокатов. В качестве причины этого он назвал: а) нежелание защитников навещать его в тюрьме (согласно его утверждению, они приходили к нему не чаще 1 раза в 4 месяца); б) их отказ в ознакомлении его с документами уголовного дела; в) игнорирование адвокатами его категорического требования о приобщении к делу всех видеозаписей, так или иначе связанных с расследованием.

Заседание окружного суда, посвящённое рассмотрению этого ходатайства, прошло 1 ноября 2004 г. В каком-то смысле оно тоже оказалось не лишённым курьёзов.

В ходе заседания быстро выяснилась лживость информации, сообщённой в заявлении Макдесси. Так, согласно выпискам из тюремных книг учёта посетителей, адвокаты за 14 месяцев посетили Эдди 14 раз, причём, лишь одна из встреч продолжалась менее 30 мин., все остальные были куда продолжительнее. Отдельные свидания обвиняемого с адвокатами растягивались на несколько часов. Понятно, что всё это совсем не соответствовало тому, что рассказывал Макдесси. И потому суд без долгих проволочек отклонил его ходатайство о замене защиты.

Эдди не успокоился и настрочил новое прошение. Теперь он уже не упоминал о статистике посещений, а напирал на другое — на невнимание к его запросам «бесплатных» адвокатов и их безразличие к его судьбе. На этом заседании Макдесси вступил в острую полемику с представителем Адвокатской Палаты штата, который аргументированно доказывал бессмысленность его претензий. Юрист буквально «размазал по стенке» Макдесси, показав непонимание им судебной процедуры, глупость всех его предложений по улучшению работы адвокатов, и напомнив тому, что хороший поверенный защищает глупого клиента прежде всего от него самого. Эдди извивался, как мог, выпучивал глаза и активно жестикулировал, демонстрируя возмущение «тотальным заговором юристов», но так ничего и не добился — судья вторично постановил оставить ему назначенных адвокатов и заявил, что более принимать к рассмотрению подобные претензии не станет.

Эдди подумал немного и накропал новый иск. Поскольку судья заявил, что не станет в третий раз рассматривать прошение о замене адвокатов, Эдди, как ему самому казалось, придумал очень хитрый ход — теперь он не просил убрать «старых» защитников, а лишь добивался назначения новых, которых он прозрачно назвал «запасными» или «резервными». Задумка хитреца была прозрачна, а Эдди уж точно был не из тех умников, кто способен обвести вокруг пальца американских судей. Но сам-то Макдесси этого не понимал и никак не мог остановиться!

29 ноября 2004 г. имело место судебное заседание по его новому исковому заявлению. Судья разъяснил Макдесси, что существует определённая процедура, регламентирующая порядок назначения и количество назначаемых бесплатных адвокатов, сообщил необходимые детали этой процедуры. В ходе обмена репликами Макдесси перевёл разговор на другую тему — он вновь вернулся к полюбившейся ему проблеме привлечения в судебное заседание видеоматериалов о расследовании «покушений в Массачусетсе». Судья, и без того раздражённый поведением Макдесси, в этом месте вышел из себя. Он в довольно резких выражениях объяснил Эдди, что решение по поводу приобщения «видеоматериалов из Массачусетса» уже было принято ранее и нет никаких оснований для его пересмотра. Кроме того, добавил он, данное заседание посвящено рассмотрению совсем иного вопроса, и потому затронутая тематика вообще не может быть предметом обсуждения.

В общем, Эдди Макдесси в очередной раз остался «с носом». Но не приуныл.

Прошёл месяц, и он настрочил новое ходатайство. На этот раз он оставил в покое своих адвокатов, а в качестве объекта нападок избрал порядки, царившие в тюрьме по месту его содержания. Нет, он вовсе не жаловался на гомосексуальные посягательства сокамерников или поборы со стороны охраны — в этом смысле его содержание можно было назвать «идеальным». Неудовольствие Макдесси вызвала работа тюремной библиотеки, через которую осуществлялся заказ и доставка юридической литературы, необходимой Эдди для подготовки к предстоящему судебному процессу. Эдди заявлял, что заявки его не выполняются в полном объёме и в срок, что сказывается на уровне готовности его защиты…

Рассмотрению этой жалобы было посвящено судебное заседание 4 января 2005 г.

Представители службы шерифа округа Вирджиня-Бич и местной тюрьмы временного содержания разъяснили порядок работы юридической библиотеки с запросами арестованных. Согласно внутреннему распорядку на это отводилось 36 часов в неделю. Макдесси представил список интересующей его литературы, и обработка его запроса осуществлялась на протяжении 7 рабочих дней, что полностью соответствовало нормам подготовки обвиняемых к судебному процессу. Заявка Макдесси была выполнена в полном объёме и даже с опережением графика, так что оснований для его жалобы не существовало. Эдди, выслушав эти ответы, заговорил совсем о другом. Он сказал, что «заговорщики из среды юридической и военно-морской мафии» имеют возможность отследить, какую именно юридическую литературу он заказывает в библиотеке, и благодаря этому понять, какую линию защиты он намерен проводить в суде. Он довольно долго распинался на эту тему, и следует отдать должное судье — тот его не перебивал и выслушал всю эту бредятину до конца. Когда фонтан красноречия Эдди иссяк, судья стукнул молоточком и без долгих раздумий объявил об отказе в удовлетворении ходатайства ввиду его необоснованности.

Все эти примеры дают вполне верное представление о том типе личности, к которому принадлежал Макдесси. Не будет ошибкой сказать, что это человек самоуверенный до наглости, считающий всех глупее себя, эгоцентричный, неспособный извлекать уроки из допущенных ошибок. Такие люди неспособны учиться не только на чужих, но даже на своих собственных ошибках. В общем, классический психопат в том виде, как этот тип людей описан в замечательной книге канадского психолога Роберта Хаэра «Лишённые совести. Пугающий мир психопатов».

И поскольку психопаты не только узнаваемы, но и предсказуемы, довольно просто догадаться, как проходил судебный процесс по обвинению Эдди Макдесси в двойном убийстве. С идиотскими выходками, неожиданными репризами и клоунским пафосом, над которым можно было бы посмеяться, если бы речь не шла о жестоком и изощрённом преступлении.

Суд над Эдди Макдесси открылся 6 марта 2006 г. в городе Вирджиния-Бич после отбора жюри присяжных. Подсудимый, разумеется, не признал себя виновным в предумышленном двойном убийстве (кто б сомневался!) и заявил, что совершил убийство Квинси Брауна в порядке самообороны.

Обвинение основывалось на экспертизе Росса Гарднера и большом числе свидетельских показаний (всего в ходе процесса прокуратура вызвала в суд и заслушала 44 свидетелей, что можно считать в некотором смысле даже избыточным при столь хорошо обоснованной обвинительной базе. Сорок пятым свидетелем оказался единственный свидетель защиты — им был сам Эдди Макдесси). Защита сделала вполне логичную попытку противопоставить выводы Гарднера выводам первоначальной ситуационной экспертизы, проведённой ещё в 1996 г. Гарри Холмсом, экспертом по следам крови Дивизиона криминалистики Департамента полиции г. Вирджиния-Бич. Холмс тогда признал рассказ Макдесси соответствующим действительности, и на этом основании тот перестал рассматриваться в качестве подозреваемого. Однако в 2006 г. противопоставить экспертов не получилось. Гарри Холмс, вызванный в суд, заявил, что ознакомился с экспертным заключением Росса Гарднера и во всём с ним согласен. Собственную экспертизу 1996 г. Холмс назвал ошибочной, а сделанные на её основании выводы — ложными. Для Макдесси и его защиты заявление эксперта оказалось подобно удару ниже пояса.

Обвинение вытащило на свет и всевозможные варианты выдумок о событиях на месте преступления, озвученные Макдесси разным людям в разное время. Так, Нэнси Перри, уже упоминавшаяся в очерке тётя погибшей Илайс Макдесси, припомнила, что Эдди рассказывал ей в 1996 г. об одном нападавшем, залезшим в дом через открытую балконную дверь. Этот-то нападавший и оглушил Эдди ударом по голове в спальне второго этажа (а отнюдь не возле входной двери в холле). Слова тётушки подтвердил и родной брат убитой — Алекс Кросби, — присутствовавший при этом разговоре. Примечательно, что во время рассказа, видимо, увлёкшись процессом фантазирования, Эдди вдруг стал говорить уже о двух бандитах, вторгшихся в его дом! Видимо, он сам не заметил своей оговорки. Когда Нэнси и Алекс обратили внимание Эдди на странное несоответствие числа преступников, Макдесси, нисколько не смутившись, пояснил, что сначала преступник был один, а затем появился второй, дверь-то, балконная была открыта!

О схожем разговоре вспомнила и Дона Кросби, родная сестра Алекса Кросби и убитой Илайс. Правда разговор этот происходил в другое время, нежели тот, о котором рассказали суду Нэнси Перри и Алекс Кросби. Примечательно, что все эти россказни родственникам погибших имели место в то самое время, когда Макдесси официально утверждал следствию, будто нападавший был один и он, Макдесси, был избит до потери сознания в холле первого этажа. Получалось, что под присягой Эдди говорил одно, а при встрече с родственниками — совсем другое. И никакого когнитивного диссонанса…!

После этого обвинитель Кэтрин Додсон напомнила о рукописном послании Макдесси, датированном 2001 г. и адресованном тётушке Перри. Там, напомним, фигурировали уже трое нападавших!

На самом деле, даже в этой, крайне неприятной для обвиняемого ситуации, у него оставался шанс для спасительного манёвра. Мощным подспорьем для его защиты являлись записка, собственноручно написанная Илайс Макдесси, и видеозапись её сообщения о случаях изнасилований на рабочем месте. Также хорошим доводом в пользу обоснованной самозащиты Макдесси служил факт обнаружения спермы Квинси Брауна в теле и на теле его жены, привязанной к кровати — это означало, что половой акт имел место! Эдди также мог вполне успешно отбить все обвинения в лживости, сославшись на вполне понятное желание предстать перед родственниками погибшей жены «героем». Ну, приукрасил немного реальность, преувеличил число преступников, проявил слабость, поддался гордыне, если хотите, намеревался показать себя с лучшей стороны… Несмертельная ложь, простительная, в общем-то, понятная. Даже заключение Росса Гарднера можно было до известной степени нейтрализовать, показав, что положение «стоя на коленях» — это не единственная поза, при которой возможно было причинить Квинси Брауну огнестрельное ранение в направлении «сверху-вниз». В принципе, такая рана могла появиться в ситуации, когда потерпевший, стоя на ногах, пригнулся для броска вперёд. Конечно, Гарднер мог парировать подобный довод, ссылаясь на анализ разбрызгивания крови по окружающим предметам, но тут уже открывалось поле для дискуссии, и совсем неочевидно, как распределились бы симпатии присяжных по её результатам.

Но для того, чтобы с умом защищаться, Эдди Макдесси должен был перестать считать всех вокруг дураками, а себя — самым умным. Для такого усилия Эдди должен был перестать быть самим собою. А это выходило за рамки его интеллектуальных и психологических способностей.

Вся его защита свелась к тому, что он негодующе пожимал плечами да выкатывал глаза, когда слышал что-то разоблачительное из уст свидетелей. Эспертизу Росса Гарднера он слушал с ухмылкой, давая понять, что нечасто ему доводилось в жизни выслушивать подобные глупости. Когда к концу процесса дело стало совсем дрянь — и даже сам Макдесси это понял, — его мимическая и двигательная активность только возросла. Он ёрзал на стуле, оттопыривал нижнюю губу, небрежно жестикулировал руками — в общем, пустил в ход весь набор ливанских ухищрений, призванный показать всем присутствующим глубокое возмущение возводимой в его адрес напраслиной.

На суде Эдди Макдесси пустил в ход все свои актерские дарования. Получилось, прямо скажем, не очень убедительно…

Ливанские ухищрения перед американской аудиторией помогли ему плохо. Потому Эдди взял защиту в свои руки и потребовал допросить себя в качестве свидетеля по собственному же делу. Дабы рассказать «самую чистую правду» о том, как погибла его жена и Квинси Браун.

Скажем сразу — лучше бы он этого не делал! Когда из уст обвиняемого полилась старая сага о трёх бандитах в масках, залезших в спальню через открытую балконную дверь, адвокат Томас Рид лишь молча схватил голову руками…

Судебные заседания заняли 7 дней, и 14 марта 2006 г. присяжные удалились для вынесения вердикта. Ждать они себя не заставили — уже через 6 часов вердикт был оглашён: Макдесси признавался виновным по двум пунктам обвинения — убийство первой степени двух лиц и страховое мошенничество.

Ещё час раздумывал судья Эдвард Хэнсон. Перед тем, как огласить свой приговор, он обратился к Макдесси и предложил тому «сознаться до вынесения приговора». Подразумевалось, что такое сознание гарантирует ему смягчение участи. Как нетрудно догадаться, Макдесси от этого предложения отказался. Тогда судья, в надежде дать обвиняемому последний шанс на снисхождение (т. е. проявить раскаяние), спросил, не желает ли тот что-либо сказать? Тут судья пошёл против процедуры, поскольку со своим последним словом Макдесси уже выступал. Но глупость поведения Эдди была до такой степени очевидна всем, присутствовавшим в зале, что Эдвард Хэнсон решил пренебречь формальностями и хоть как-то подтолкнуть обвиняемого к разумному шагу в целях собственного же спасения.

Вот так бы и придавил ногтём… Рассматривая фотографии судебного процесса, трудно отделаться от ощущения, что в иные минуты судья Эдвард Хэнсон смотрел на Эдди Макдесси, если воспользоваться старой русской идиомой, как солдат на вошь.

Эдди воспользовался советом. Не вставая с кресла, он повернулся к родственникам Илайс, сидевшим через один ряд позади него, и сказал со слезой в голосе: «Я не совершал этого преступления. Я очень любил Илайс».

На этом фонтан красноречия иссяк, но судья Хэнсон выдержал паузу в последней надежде на всплеск здравомыслия. После чего хлопнул молотком и приговорил Эдди Макдесси к двум пожизненным срокам пребывания в тюрьме и выплате штрафа американским Военно-Морским силам в размере 202 500 $.

Finita!

Не подлежит сомнению, что задуманная Эдди Макдесси афёра — а ведь именно мошенническое обогащение являлось движущим мотивом совершённого им преступления — с самого начала предусматривала убийство человека. В этом кроется принципиальное отличие совершённого Макдесси от классических мошеннических схем, не предусматривающих причинения вреда здоровью жертвы. Эдди прошёл большой путь по стезе мошенничества. Он начинал с тривиальных страховых афёр, связанных с имитацией дорожно-транспортных происшествий и симуляцией якобы причинённых травм, и в конце концов поднял планку до сложной, даже изощрённой схемы обмана как государственной структуры (Министерства обороны), так и частного страховщика. Его жена Илайс вне всяких сомнений была посвящена в планы мужа и деятельно помогала ему в их реализации — этот момент, кстати, надо учитывать при оценке человеческих качеств убитой. Она, не моргнув глазом, оболгала нескольких честных и достойных мужчин, своих коллег по работе, обвинив некоторых из них в собственных изнасилованиях, а других — в покрывательстве этих мифических преступлений. Именно Илайс сфабриковала улики, которые успешно отвели подозрения от её мужа на первом этапе расследования (речь идёт о т. н. «дневнике» и видеозаписи с ложными «признаниями»). Именно она заманила в свой дом Квинси Брауна, причём проявила в этом настойчивость, изобретательность и поистине дьявольское коварство. Из анализов телефонных разговоров Илайс Макдесси и Квинси Брауна можно заключить, что последний явно не собирался приезжать в тот вечер к женщине, и ей потребовалось затратить более 40 минут на его уговоры.

Хронометраж событий вечера 14 мая 1996 г. однозначно свидетельствует, что Квинси Браун не привязывал Илайс Макдесси к кровати — у него банально не было на это времени. Квинси едва успел осуществить половой акт с Илайс, как был убит её мужем, скорее всего, выжидавшим момент своего появления прямо за дверью спальни. После того, как Квинси был застрелен, Илайс и Эдди вместе принялись оборудовать место преступления — речь идёт прежде всего о привязывании Илайс к кровати. Так что вину за убийство невиновного человека — Квинси Брауна — Илайс Макдесси в полной мере делит со своим мужем, и это вовсе не преувеличение.

То, что Эдди на завершающем этапе задуманной им махинации убил не только человека, намеченного в «жертву», но и свою подельницу, лишь выразительно показывает, до какой степени цинизма и бессердечия дошёл этот человек. Деньги заслонили ему все человеческие отношения — мысль о возможности получить не только выплаты от Военно-Морского флота, но и компании, застраховавшей жизнь его жены на полмиллиона долларов, перевесила все доводы в пользу того, чтобы сохранить жизнь преданной ему во всём женщине.

И ведь чудовищный план сработал! Эдди Макдесси получил почти миллион долларов! И вполне вероятно, что получил бы ещё, ведь возвращаясь в США летом 2003 г., он всерьёз рассчитывал подать иск против некоторых средств массовой информации и Военно-Морского флота США, чья Служба криминальных расследований так и не «разоблачила» «преступную организацию моряков-извращенцев». Идея эта на самом деле была не так уж и плоха, другое дело, что её загубил сам Эдди. Его можно уподобить глупой собаке, запутавшейся в собственном поводке. Получив деньги, ему следовало спокойно уехать куда подальше — в Канаду, какую-нибудь Коста-Рику или на Бермуды, открыть маленький бизнес и спокойно пожинать дивиденды однажды совершённого преступления. Но нет! До подобного трюизма «титан мысли» додуматься не смог. Он заигрался в «военно-морскую мафию», начал имитировать дурацкие «покушения». Не будет ошибкой сказать, что по своим интеллектуальным качествам он оказался отнюдь не на высоте тех задач, на решение которых замахнулся. Видимо в тандеме «Илайс и Эдди» его жена принимала на себя роль здравомыслящего критика, останавливавшего буйный полёт фантазии мужа. Убив Илайс, он лишился разумного единомышленника, способного, где надо — остановить, а где надо — дать ценный совет. Предоставленный самому себе, Эдди оказался в плену своей патологической лживости, которая в свою очередь питалась гордыней, стремлением показать всем и вся, какой он герой, мужественный человек, защитник, способный постоять за себя перед лицом страшной и таинственной «преступной организации моряков-насильников». Он не чувствовал завиральщины выдуманных рассказов о покушениях на свою жизнь, не понимал, как странно выглядит со стороны. Эта необъективность самооценки являлась, безусловно, дефектом личности.

Но подобная неадекватность самооценки в той или иной степени характерна для всех психопатов и социопатов без исключения. Так что в этом отношении Эдди Макдесси отнюдь не феномен.

А скандальные преступления военных моряков, жертвами которых оказываются члены их собственных семей или знакомые женщины-военнослужащие, разумеется, продолжаются. В одном только 2010 г. в Вирджиния-Бич военный моряк Роберт Сэдлер убил жену своего сослуживца Шэйну Хайт, проживавшую в одном с ним многоквартирном доме. Перед этим в военно-морском общежитии всё в том же Вирджиния-Бич Джаред Шварцмиллер убил Лору Энн Скиннер. И убийца, и его жертва проходили службу в военном флоте и были хорошо знакомы. А чуть ранее пятеро военнослужащих военно-морской базы в Норфолке изнасиловали и убили Мишель Мур-Боско, жену своего товарища, находившегося в тот момент в плавании.

В ноябре 2010 г. «Нью-Йорк таймс» со ссылкой на секретный доклад Службы уголовных расследований Вооружённых Сил США сообщила, что с начала года американскими военнослужащими всех видов и родов войск были убиты более 120 женщин-коллег по службе или члены семей.

Однако, статистика…

Примечания

1

Курс доллара США до Второй мировой войны довольно сложно соотнести с современным, но пользуясь разными товарными эквивалентами (спиртное, золото, обувь, коррелируемые по качеству продукты питания) можно утверждать, что покупательная способность доллара до 1939 года превышала аналогичный показатель для доллара 2023 года в 35—100 раз. Считая, что нынешний доллар обесценился «всего» в 40 раз — а это корректная оценка! — мы получаем, что приписки Ангерштейна равнялись ~140 тыс. современных долларов США.

2

Можно привести другое сравнение, показывающее адекватность заработка Ангерштейна условиям того времени. В июне 1929 г. английский шифровальщик из управления связи «Форин оффиса» Эрнест Олдхэм сделал попытку предложить свои услуги советской разведке. Доблестные чекисты, выученики Троцкого и Дзержинского, «кинули» бедолагу — шифр скопировали, а денег не заплатили, буквально вытолкав взашей потенциального агента-«инициативника». Впоследствии советская разведка поняла степень допущенной ошибки и с Олдхэмом было решено восстановить контакт. При первой встрече сотрудник советской разведки передал ему конверт с суммой эквивалентной 400$ — это была плата за шифр и компенсация за проявленное к англичанину неуважение. Зарплата шифровальщика в пересчёте на американскую валюту составляла тогда немногим более 2$ в неделю. Всего же Олдхэм за 4 года работы на Советский Союз получил 10 тыс.$, что, правда, не сделало его счастливым: в сентябре 1933 г. он покончил с собою, отравившись газом. Нас в данном случае интересует порядок денежных сумм, фигурирующих в печальной истории английского агента — сотрудник внешнеполитического ведомства, пусть и в маленьком чине, служил на ответственном посту за менее чем 10$ в месяц!

3

Автор имеет в виду довольно известный детективный сериал, снятый по вымышленным сюжетам, которые построены вокруг нелепых преступлений, совершаемых в силу неумения людей думать на шаг вперёд и упреждать негативное развитие событий. Если читатель не смотрел этот сериал, то автор настоятельно рекомендует это сделать — вы не потеряете время и получите массу удовольствия как от диалогов, так и от в высшей степени живописных персонажей!

4

Очерк Алексея Ракитина «Коричневый порошок белого цвета» можно найти в сборнике «Тихое убийство», выпущенном с использованием книгоиздательской платформы «ридеро» в январе 2021 г.

5

Точный пересчёт покупательной способности долларов США до 1928 г. в их современный эквивалент крайне затруднён. Тогда курс доллара был жёстко привязан к массе золота и считался равным 1$ = 1,555 гр. золота. По состоянию же на ноябрь 2021 г. 1$ = 0,016 гр., т. е. обесценивание по золоту составляет 97 раз. Однако автор сразу оговаривает, что такое сравнение не вполне корректно. По другим товарным позициям — табаку, хлопку, бензину и пр. — соотношения иные. В своих работах автор исходит из осредненной величины обесценивания в ~40–50 раз, не претендуя при этом на абсолютную точность. Всё-таки это вопрос скорее из истории финансово-экономических отношений, нежели уголовного сыска. Если кому-то из читателей интересно провести собственное исследование на эту тему и поправить автора, то подобную любознательность можно только приветствовать.

6

Истории жестокого американского серийного убийцы Маджета-Холмса посвящен очерк Алексея Ракитина «1895 год. Дом смерти на 63-й улице», размещенный в сборнике «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга II». Книга эта издана на платформе «ридеро» летом 2021 года.

7

В дальнейшем, дабы различать двух Томасов Своупов, будем именовать Полковника Томасом Своупом-старшим, а его племянника, сына «Мэгги» и Логана — Томасом Своупом-младшим.

8

Вот текст на языке оригинала: «Iwas passing in and out of Colonel Hunton’s room just about twenty min- utes after Colonel Hunton died, when Dr. Hyde met me in the hall and said he wanted a private interview with me. I said I would see him later and so Dr. Hyde went to the car line and camo back in about an hour and a half. He then dismissed a nurse who had come to nurse Colonel Hunton. The nurse left and Dr. Hyde and Mrs. Hyde, the un- dertaker and myself were alone in the house and soon the sitting room was empty. I went in there and Dr. Hyde came In and sat, too. Dr. Hyde spoke about how good a man Colonel Hunton had been and said how awful it was that he died. He said he had something to ask me. «I am not a business man,» — he told me, — «but tlien Ican care for things pretty well. Colonel Hunton is gone now and in a few days he’ll make a new will and put a new man in the place of Colonel Hunton as administrator. Now, you have influence with the old man and I want you to suggest me as his administrator. You see, he said, «Colonel Swope intends to put another man in the place of Colonel Hunton, and he isn’t a good man for the place and I want you to suggest me.»

9

Вот текст на языке оригинала: «I told Dr. Hyde that I could not do that; that I would be overstepping my bounds. Then Dr. Hyde tried to persuade me that it would be all right for me to talk with Colonel Swope about the matter and that I could do it very nicely. But I wouldn’t consent to this. The next day Dr. and Mrs. Hyde went into the city and did not get back until 9:30 p.m. When he met me in the hall he asked me if I had spoken to Mr. Swope about that matter. I told him that I had not and there was nothing more said about it.»

10

Текст на языке оригинала: «I was seated at the breakfast table when Dr. Hyde came in,» Miss Kellar said, «He asked me If Colonel Swope had eaten, and I told him he had.» " «Then come with me,» Dr. Hyde — aid and I left the table. The doctor told me that he had brought out some digestive tablets and ho wanted Col. Swope to have one. I want him to have it right now,» ho told me. I got a fresh glass of water and took it upstairs with me. When Igot there Dr. Hyde stood near the foot of the bed and took a capsule out of a small pink box he held in his hand. (…) «I believe that it was a three grain capsule, «and I don’t remember whether it was grayor white. But I do remember that it was not brownish ln color. " «Now, give this to him,» Dr. Hyde told me, and so I tried to persuade Colonel Swope to take the medicine, but he wouldn’t do It. I nodded my head to Dr. Hyde, as if to tell him that Colonel Swope would take the medicine after a while, and so I laid the medicine and the glass down on a table and we went downstairs. — «When I came upstairs again I asked Colonel Swope If he would take the medicine and he assented, Then ho took one of the papers and told me to read the others. Suddenly a peculiar breathing sound came from the bed which caused me to look up.»

11

На языке оригинала: «Once lust after the convulsion Colonel Swope appeared to revive, and in that semi-conscious state he cried: «Oh, my God; I wish I had not taken that medicine; I wish that I were dead»

12

В частности, за 12 лет до описываемых событий Хектоен и Хейнс участвовали в расследовании таинственного исчезновения Луизы Лютгерт, которая по мнению обвинения была растворена мужем в ванне с поташем. Это довольно любопытная криминальная драма с неожиданными сюжетными поворотами, которая заслуживает подробного описания в одном из следующих сборников «Американских трагедий».

13

Текст вердикта на языке оригинала: «Verdict of Coroner’s Jury. «We, the Coroner’s Jury, duly summoned, impaneled and sworn, and charged to diligently inquire into and true presentment make us to how, by whom or what means Thomas H. Swope, whose body we have viewed, come to his death, find from the evidence laid before us, and from our knowledge that said deceased came to his death by strychnine poisoning, and, from the evidence, we believe that said strychnine was administered in a capsule, about 8:30 o’clock on the day he died, by the directions of Dr. H. C. Hyde, but whether with felonious intent we, the jury, are unable to decide. Said deceased came to his death at the mansion of Mrs. L. O. Swope, in Independence, Jackson County, Mo, Kansas City. Mo.»

14

Цитируется по: Райский М. И. «Судебная медицина», Медгиз, 1953 г., стр.284—285

15

Дословно на языке оригинала: «The motive for the homicide was the desire to obtain a rich legacy from the estate of $4,000,000 owued by Col. Swope, part of which he willed to Mrs. Hyde. The estate will show that Dr. Hyde was a fortune hunter, who tried to destroy the whole Swope fanlily by putting typhoid germs in their food and water»

16

Автор имеет в виду рассказ А. П. Чехова «Беззащитное существо»

17

Наставление судьи присяжным — это последнее судейское действие до того, как жюри удаляется в совещательную комнату для обсуждения вердикта. В своём наставлении судья подводит итог процесса, пересказывает основные его этапы, повторяет заявления важнейших свидетелей и напоминает присяжным об их высоком гражданском долге. В своём наставлении судья следует определенным правилам, главное из которых — не высказывать собственного суждения и не навязывать его членам жюри. Наставления могут быть очень длительны и порой растягиваются на несколько заседаний.

18

Речь идёт о книге: А. И. Ракитин «Все грехи мира» (в 4-х книгах), изданной в 2020–2021 гг. с использованием книгоиздательской платформы «ридеро».

19

harassment (анг.) — сексуальные приставания на рабочем месте, разновидность половой дискриминации, определяемые американским правом как сексуальные притязания в любой форме, просьбы о сексуальных услугах, иные устные обращения или физические действия сексуального свойства. Харассмент в американском праве не идентичен изнасилованию — это разные по своей тяжести преступления

Content

Грех Каина
Острые семейные конфликты на примерах подлинных уголовных расследований
Алексей Ракитин

Ярость настойчивого человека

Невыдуманная история влюбленного доктора

Глупость не порок…

Персональная бактериологическая война доктора Хайда

«Талантливый актёр» Джозеф Милинг и его оригинальный сценарий

Как украсть миллион…

Примечания