Полина Саймонс

Летний сад

Оформление обложки Ильи Кучмы

Copyright © 2005 by Paullina Simons

All rights reserved

© Т. В. Голубева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Кевину, моему мистическому проводнику

У рек Вавилона мы сидели и плакали, когда вспоминали Сион.

Там на ивах мы повесили наши арфы.

Там пленившие нас требовали от нас песен, притеснители наши требовали от нас веселья, говоря: «Спойте нам одну из песен Сиона».

Как нам петь песнь Господа в чужой земле?

Псалом 136 (137). Новый русский перевод

Это Песнь песней Соломонова.

Песнь Соломона

Книга первая. Край люпинов и лотосов

Здесь лотос чуть дрожит при каждом повороте,

Здесь лотос блещет меж камней…

Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,

Пребыть в прозрачной полумгле,

Покоясь на холмах, – бесстрастные как боги, —

Без темной думы о земле.

Альфред, лорд Теннисон (Перевод К. Бальмонта)

Глава 1. Олений остров, 1946 год

Панцирь

Панцирь (существительное) – твердая толстая раковина или оболочка из кости или хитина, что прикрывает части тела животного, такого как лобстер.

Когда-то давно в Стонингтоне, в штате Мэн, перед рассветом, в конце горячей войны и перед началом холодной, молодая женщина в белом, внешне спокойная, но с дрожащими руками, сидела на скамье у залива и ела мороженое.

Рядом с ней сидел маленький мальчик и тоже ел мороженое; у него было шоколадное. Они время от времени разговаривали; мороженое таяло быстрее, чем женщина успевала есть. Мальчик слушал, как она напевает ему русский романс «Гори, гори, моя звезда», стараясь научить его словам, а он, дразня ее, путал строки. Они наблюдали за тем, как возвращались к берегу ловцы лобстеров. Женщина обычно слышала крики чаек еще до того, как видела сами лодки.

Дул легчайший ветерок, чуть шевеля волосы женщины вокруг лица. Несколько прядей выбились из длинной толстой косы, спадавшей через плечо. Она была светловолосой и миловидной, с прозрачной кожей и прозрачными глазами, веснушчатой. А у загорелого мальчика были черные волосы, и темные глаза, и пухлые детские ножки.

Они как будто сидели здесь без определенной цели, но так лишь казалось. Женщина сосредоточенно наблюдала за лодками на голубом горизонте. Она могла бы посмотреть на мальчика, на мороженое, но не сводила взгляда с залива, словно он притягивал ее.

Татьяна упивалась настоящим, потому что ей хотелось верить, что вчерашнего дня нет, что есть лишь мгновение здесь, на Оленьем острове – одном из длинных пологих островов, расположенных у побережья Центрального Мэна и связанных с континентом паромом или подвесным мостом. По такому мосту длиной в тысячу футов они ехали в своем доме на колесах, старом «номаде-делюкс». Катили через залив Пенобскот, вдоль Атлантики на юг, на самый край мира, в Стонингтон, маленький городок, приютившийся между дубовыми рощами на холмах у самой оконечности Оленьего острова. Татьяна, отчаянно пытавшаяся жить только настоящим, полагала, что нет ничего более прекрасного или мирного, чем эти белые деревянные домики, построенные на склонах вдоль узких грязных дорог и смотрящие на пространство волнующейся воды, за которым она наблюдала день за днем. Это покой. Это настоящее. Все почти так, словно ничего другого нет.

Но с каждым ударом сердца, когда чайки кружили и кричали, что-то вторгалось даже на Олений остров.

В тот день Татьяна и Энтони вышли из дома, чтобы поехать к заливу, и услышали громкие голоса по соседству.

Там жили две женщины, мать и дочь. Одной было сорок, второй двадцать.

– Они снова ругаются, – сказал Энтони. – Вот вы с папой никогда не ссоритесь.

Ссора!

Если бы они ссорились…

Александр ни на йоту не повышал голос. Если он вообще говорил с ней, то никогда не менял глубокого ровного тона, как будто подражал любезному, доброжелательному доктору Эдварду Ладлоу, когда-то любившему ее в Нью-Йорке, – надежному, верному доктору Эдварду. Александр старался приобрести похожие манеры.

Ссора могла бы потребовать пробуждения соучастия в другом человеке. В соседнем доме орали мать и дочь, по какой-то причине они, случалось, препирались в это время дня, и их крики доносились из открытых окон. Хорошая новость: муж и отец, полковник, только что вернулся с войны. Плохая новость: муж и отец, полковник, только что вернулся с войны. Они ждали его, с тех пор как он уехал в Англию в 1942 году, а теперь он здесь.

Он не принимал участия в ссоре. Энтони и Татьяна вышли на дорогу и увидели, что он поставил свою инвалидную коляску в заросшем переднем дворе и впитывал солнце Мэна, подобно какому-нибудь кусту, пока его жена и дочь бесновались в доме. Женщина с сыном приостановились, поравнявшись с его двором.

– Мам, а что с ним такое? – шепотом спросил Энтони.

– Он пострадал на войне.

У полковника не было ног, не было рук, остался лишь торс с обрубками да голова.

– А он может говорить?

Они были перед его воротами.

Внезапно мужчина произнес громко и отчетливо, голосом, привыкшим отдавать приказы:

– Он может говорить, но предпочитает этого не делать.

Энтони и Татьяна остановились перед воротами и несколько мгновений наблюдали за ним. Татьяна открыла защелку, они вошли во двор. Полковник склонился влево, как мешок, слишком тяжелый с одной стороны. Руки отсутствовали почти до локтей. Ноги были отрезаны почти полностью.

– Позвольте вам помочь. – Татьяна посадила его ровно, поправила подушки, что поддерживали его с боков. – Так лучше?

– А-а, – протянул мужчина. – Хоть так, хоть эдак… – Его маленькие голубые глаза уставились на ее лицо. – А вообще знаете, чего бы мне хотелось?

– Чего?

– Сигарету. Я теперь не могу курить; не могу поднести ничего ко рту, как видите. А они… – Он кивнул в сторону дома. – Они скорее сдохнут, чем дадут ее мне.

Татьяна кивнула:

– У меня найдется. Я сейчас вернусь.

Мужчина отвернулся от нее и посмотрел на залив:

– Не вернетесь.

– Вернусь. Энтони, – сказала она, – побудь с этим милым человеком, пока мама не вернется… всего минутку.

Энтони был только рад. Подхватив его, Татьяна посадила мальчика на колено полковника:

– Ты можешь держаться за его шею.

Когда она убежала за сигаретами, Энтони спросил:

– А как вас зовут?

– Полковник Николас Мур, – ответил мужчина. – Но ты можешь называть меня Ником.

– Вы были на войне?

– Да, я был на войне.

– Мой папа тоже, – сказал Энтони.

– Ох… – вздохнул мужчина. – Он вернулся?

– Вернулся.

Прибежала Татьяна и, раскурив сигарету, держала ее у рта Николаса, пока тот курил, глубоко вдыхая дым, как будто втягивал его не просто в легкие, а в самую свою сущность. Энтони сидел на обрубке его ноги, наблюдая за тем, как тот с наслаждением вдыхал дым и с неприязнью выдыхал, как будто не хотел расставаться с никотином. Полковник выкурил две сигареты подряд, и Татьяна склонялась над ним, держа их возле его рта.

Энтони сказал:

– Мой папа был майором, а теперь ловит лобстеров.

– Он капитан, сынок, – поправила его Татьяна. – Капитан.

– Мой папа был майором и капитаном, – сказал Энтони. – Мы собираемся съесть мороженое, пока будем ждать, когда он вернется с моря. Хотите, мы принесем вам мороженое?

– Нет, – ответил Ник, слегка наклоняя голову к черным волосам Энтони. – Но это для меня самые счастливые пятнадцать минут за восемнадцать месяцев.

В этот момент из дома выскочила его жена.

– Что вы тут делаете с моим мужем? – визгливо закричала она.

Татьяна подхватила Энтони на руки.

– Я приду завтра, – быстро сказала она.

– Не вернешься ты, – возразил Ник, уставившись на нее.

И вот теперь они сидели на скамье и ели мороженое.

Вскоре послышались далекие крики чаек.

– Это папа, – затаив дыхание, сказала Татьяна.

Суденышко представляло собой двадцатифутовый шлюп с парусом, хотя большинство рыболовецких судов были оснащены бензиновым мотором. Принадлежал он Джимми Шастеру, достался ему от отца. Джимми любил эту лодку, потому что мог в одиночку выходить на ней в море и ловить лобстеров сетью. «Работа для одного» – так он говорил. А потом его рука застряла в лебедке, попав под канат, что вытягивал тяжелую ловушку для лобстеров из воды. И чтобы высвободиться, ему пришлось отрезать себе руку у запястья, что спасло ему жизнь и избавило от участия в войне, – но теперь он не мог обойтись без помощников. Проблема заключалась в том, что все матросы в последние четыре года находились в Хюртгенском лесу и при Иводзиме.

Десять дней назад Джимми стал матросом. Сегодня он был на корме, а высокий молчаливый человек, сосредоточенный, в оранжевом комбинезоне и черных резиновых сапогах, – выпрямившись, стоял на носу и пристально смотрел на берег.

Татьяна, в белом хлопковом платье, поднялась со скамьи и, когда шлюп подошел достаточно близко, хотя и не к самому берегу, замахала руками, раскачиваясь из стороны в сторону. «Александр, я здесь, я здесь», – словно говорили ее руки.

Увидев ее наконец, он помахал в ответ.

Шлюп встал у торгового причала, ловушки открыли над баками. Спрыгнув вниз, высокий мужчина сказал, что вернется, чтобы разгрузиться и прибраться, быстро ополоснул руки под краном на причале и пошел вверх по склону от причала, к скамье, где сидели женщина и мальчик.

Ребенок побежал ему навстречу.

– Привет! – сказал он и застенчиво замер.

– Привет, дружок. – Мужчина не мог потрепать волосы Энтони: его руки были слишком грязными.

Под оранжевым прорезиненным комбинезоном на нем были темно-зеленые армейские штаны и зеленый армейский джемпер с длинными рукавами, пропитанный потом, рыбой и соленой водой. Черные волосы были подстрижены коротко, по-военному, худое вспотевшее лицо украшала черная щетина.

Он подошел к женщине в ослепительном белом, все так же сидевшей на скамье. Она подняла взгляд ему навстречу – и все поднимала и поднимала, потому что он был очень высок.

– Привет.

Это прозвучало как выдох. И она перестала есть мороженое.

– Привет. – К ней он не прикоснулся. – Твое мороженое тает.

– Ох, я знаю… – Она облизнула вафельный рожок, стараясь остановить капли, но толку в том не было: мороженое уже превратилось в густое молоко и продолжало вытекать. Он смотрел на нее. – Похоже, мне его никогда не съесть до того, как оно растает, – пробормотала она, вставая. – Хочешь оставшееся?

– Нет, спасибо.

Она еще немного откусила, потом бросила рожок в урну. Он показал на ее губы.

Она облизнула их, чтобы снять остатки ванильного молока:

– Так лучше?

Он не ответил. Спросил:

– Вечером у нас опять лобстеры?

– Конечно. Как пожелаешь.

– Я пока хочу вернуться обратно и закончить работу.

– Да, конечно. А нам, может, спуститься к причалу? Подождать тебя?

– Я хочу помочь, – заявил Энтони.

Татьяна энергично встряхнула головой. Ей потом будет не отмыть с мальчика рыбный запах.

– Ты такой чистый, – сказал Александр. – Почему бы тебе не остаться с матерью? Я скоро.

– Но я хочу помочь тебе.

– Ну, тогда спускайся, может, мы найдем для тебя какое-то дело.

– Только пусть не прикасается к рыбе, – пробормотала Татьяна.

Ей не слишком нравилась работа Александра в качестве ловца лобстеров. От него несло рыбой, когда он возвращался. Все, к чему он прикасался, пахло ею. Несколько дней назад, когда она слегка ворчала, почти поддразнивая его, он сказал:

– В Лазареве ты никогда не жаловалась на то, что я ловил рыбу. – И он не шутил. Наверное, она выглядела довольно мрачно, поскольку он добавил: – В Стонингтоне нет другой работы для мужчины. Если ты хочешь, чтобы от меня пахло по-другому, нам придется куда-нибудь переехать.

Татьяна не хотела переезжать. Они только что устроились здесь.

– А насчет другого… – сказал Александр. – Я не хочу снова заводить этот разговор.

Верно, не надо вспоминать Лазарево, другой момент у моря рядом с вечностью. Но он был – в старой, пропитанной кровью стране. В конце концов, Стонингтон – с его теплыми днями и прохладными ночами, с пространством спокойной соленой воды везде, куда ни посмотри, с серебристо-синим небом и пурпурными люпинами, отражавшимися в прозрачном заливе вместе с белыми лодками, – это было больше, чем они когда-либо желали. Это было даже больше, чем они могли вообразить.

Единственной здоровой рукой Джимми замахал Александру.

– И как у вас прошел день? – спросила Татьяна, стараясь поддерживать разговор, пока они спускались к причалу.

Александр был в своих тяжелых резиновых сапогах. Татьяна чувствовала себя невероятно маленькой рядом с ним, в его подавляющем присутствии.

– Хороший был улов?

– Неплохой. Хотя большинство лобстеров были слишком маленькими, пришлось их выпустить. И много самок с икрой, их тоже отпустили.

– Тебе не нравятся самки с икрой? – Татьяна придвинулась чуть ближе, глядя на него снизу вверх.

Слегка моргнув, он шагнул в сторону:

– Они хороши, но их нужно отпустить в воду, чтобы они могли метать икру. Не подходи так близко, я грязный. Энтони, мы не сосчитали лобстеров. Поможешь их сосчитать?

Джимми любил Энтони.

– Приятель! Иди сюда. Хочешь посмотреть, сколько лобстеров поймал сегодня твой папа? Похоже, у нас их сотня, так что пока это лучший день.

Татьяна сумела заглянуть в глаза Александру.

Он пожал плечами:

– Когда мы находим в одной ловушке двенадцать лобстеров, а отпускать приходится десять, я не стал бы считать это хорошим днем.

– Два законных в одной ловушке – это отлично, Александр! – заявил Джимми. – Не беспокойся, ты это поймешь. Иди сюда, Энтони, посмотри на них!

Сохраняя уважительную дистанцию, Энтони заглянул в бак, где лобстеры, уже связанные и измеренные, карабкались друг на друга. Он говорил своей матери, что его не пугают их клешни, тем более связанные. В особенности после того, как отец объяснил ему:

– Они каннибалы, Энт. Им нужно связывать клешни, иначе они начнут есть друг друга прямо в цистерне.

Энтони спросил нарочито ровным тоном:

– Так вы уже сосчитали их?

Александр качнул головой, глядя на Джимми.

– Ох, нет-нет, – поспешно ответил тот. – Я был занят, поливал палубу из шланга. Я лишь приблизительно назвал их число. Хочешь сосчитать?

– Я не умею считать дальше двадцати семи.

– Я тебе помогу, – предложил Александр.

Поднимая лобстеров по одному, он позволял Энтони считать их, пока тот не доходил до десяти, а потом осторожно, чтобы не поломать клешни, складывал их в большие синие переноски.

Наконец Александр сказал Энтони:

– Сто два.

– Вот видишь? – обрадовался Джимми. – Четыре для тебя, Энтони. Тогда мне останется девяносто восемь. И все они отличные, большие, как полагается, с пятидюймовым панцирем – ну то есть их раковиной, приятель. Мы получим за каждого по семьдесят пять центов. Твой папа добыл сегодня для меня почти семьдесят пять долларов. Да, – добавил он. – Благодаря твоему папе я наконец могу зарабатывать на жизнь.

Он посмотрел на Татьяну, стоявшую на безопасном расстоянии от брызг воды из-под лодки. Она вежливо улыбнулась; Джимми коротко кивнул, но не улыбнулся в ответ.

Пока на рыбном рынке не начали собираться покупатели – из небольших магазинов, из ресторанов рыбных блюд, даже из курортного Бар-Харбора, – Александр мыл и приводил в порядок лодку, чистил ловушки, сворачивал канаты и ходил в конец причала, чтобы купить три бочонка сельди для приманки на следующий день, – рыбу он сложил в сетки и опустил в воду. Селедки в этот день поймали много: у него теперь было достаточно приманки для ста пятидесяти ловушек.

Он получил десять долларов за дневную работу и уже тщательно мыл руки очень крепким мылом под краном на причале, когда к нему подошел Джимми.

– Хочешь подождать и вместе со мной продать их? – Он показал на лобстеров. – Я тебе заплачу еще два доллара. А потом мы сможем выпить.

– Я не могу, Джимми. Но спасибо. Может, в другой раз.

Джимми снова посмотрел на Татьяну, солнечную и белую, и отвернулся.

Они пошли вверх по холму к своему дому.

Александр отправился принять ванну, побриться, подстричь волосы, а Татьяна, положив лобстеров в холодильник, чтобы усыпить их, вскипятила воду. Готовить лобстеров было очень легко, десять-пятнадцать минут в соленой воде. Они были очень вкусными, приятно было взламывать клешни, доставая мясо, кладя его в растопленное масло. Но иногда Татьяна думала, что скорее предпочла бы потратить на лобстеров два доллара в рыбной лавке раз в месяц, чем видеть, как Александр каждый день тратит тринадцать часов на лодке и получает четыре лобстера бесплатно. Это совсем не выглядело бесплатным. Прежде чем он вышел из ванной, она встала у двери, осторожно постучала и спросила:

– Тебе что-нибудь нужно?

За дверью было тихо. Она постучала громче. Дверь открылась, он навис над ней, свежий и выбритый, уже одетый. На нем были чистый зеленый джемпер и армейские штаны. Татьяна откашлялась и опустила взгляд. Когда она была босиком, ее губы находились на уровне его сердца.

– Что-нибудь нужно? – повторила она шепотом, чувствуя себя такой ранимой, что ей стало трудно дышать.

– Все в порядке, – ответил он, обходя ее. – Давай поедим.

Они ели лобстеров с растопленным маслом и морковью, луком и картофельным пюре. Александр съел трех лобстеров, бо́льшую часть пюре, хлеба и масла. Татьяна нашла его в Германии полностью истощенным. И теперь он ел за двоих, но все равно оставался очень худым. Она подкладывала еду на его тарелку, наполняла его стакан. Он пил пиво, воду, колу. Они тихо ели в маленькой кухне, которой домовладелица позволила им пользоваться, если они освободят ее до семи или будут готовить ужин и для нее. Они уходили до семи, и еще Татьяна оставляла ей немного пюре.

– Александр, у тебя… боль в груди?

– Нет, все в порядке.

– Вчера вечером чувствовалось – немного мягковато… – Она отвела взгляд, вспоминая прикосновение. – Еще не зажило до конца, а ты постоянно занимаешься этими ловушками. Мне не хочется, чтобы инфекция вернулась. Может, следует наложить повязку с фенолом?

– Я в порядке.

– Может, заново перевязать?

Он промолчал, просто посмотрел на нее, и на мгновение между ними, между его бронзовыми глазами и ее сине-зелеными, проскочило прошлое: Берлин, комната в помещении американской армии… Посольство, где они провели ночь, которая, как оба были уверены, была их последней ночью на земле, когда она зашивала его изодранную грудную мышцу и плакала, а он сидел неподвижно, как камень, и смотрел сквозь нее – почти как сейчас. И тогда он сказал ей: «…У нас никогда не было будущего».

Татьяна первой отвела взгляд – она всегда отводила его первой – и встала.

Александр вышел наружу, чтобы посидеть на стуле перед домом на холме, смотрящем на залив. Энтони потащился за ним. Александр сидел молча и неподвижно, а Энтони носился по заросшему двору, подбирал камни, сосновые шишки, искал червяков, пчел, божьих коровок.

– Ты не найдешь сейчас божьих коровок, сынок. Их сезон в июне, – сказал наконец Александр.

– А-а, – откликнулся Энтони. – Тогда что вот это?

Наклонившись вбок, Александр присмотрелся:

– Я не вижу.

Энтони подошел ближе.

– Все равно не вижу.

Энтони подошел еще, протягивая руку, подняв указательный палец с божьей коровкой.

Лицо Александра было уже в нескольких дюймах от нее.

– Хм… Все равно не вижу.

Энтони посмотрел на божью коровку, потом на отца и медленно, застенчиво забрался к нему на колено, чтобы снова показать насекомое.

– Ладно-ладно, – сказал Александр, обнимая мальчика обеими руками. – Теперь вижу. Вынужден признать. Ты был прав. Божьи коровки в августе. Кто бы подумал?

– А ты раньше видел божьих коровок, пап?

Александр помолчал.

– Очень давно, рядом с городом, который называется Москва.

– Это в… Советском Союзе?

– Да.

– Там у них есть божьи коровки?

– У них были божьи коровки – пока мы их всех не съели.

Энтони вытаращил глаза.

– Просто больше нечего было есть, – пояснил Александр.

– Энтони, твой отец просто шутит, – сказала Татьяна, выходя из дома и вытирая влажные руки чайным полотенцем. – Он старается быть забавным.

Энтони всмотрелся в лицо Александра:

– Это было забавно?

– Таня, – рассеянно произнес Александр, – мне не встать. Можешь принести мне сигареты?

Она быстро ушла и вернулась с сигаретами. Поскольку стул здесь был только один и сесть ей было негде, она вложила сигарету в губы Александра, наклоняясь над ним, положив руку ему на плечо, зажгла ее, а Энтони тем временем положил жучка на ладонь Александра:

– Пап, не ешь эту божью коровку! – Маленькая ручка обвилась вокруг шеи Александра.

– Не стану, сынок. Я сыт.

– А вот что забавно, – сказал Энтони. – Мы с мамой сегодня познакомились с одним человеком. Полковником. Его зовут Ник Мур.

– О, вот как? – Александр смотрел вдаль, глубоко затягиваясь сигаретой из руки Татьяны, все так же склонявшейся над ним. – И каков он?

– Он был похож на тебя, папа, – ответил Энтони. – Просто похож на тебя.

Красный лак для ногтей

Посреди ночи мальчик проснулся и закричал. Татьяна подошла к нему, чтобы успокоить. Он утих, но не захотел оставаться один в своей кровати, хотя ее отделяла от родительской лишь ночная тумбочка.

– Александр, – шепотом окликнула она, – ты не спишь?

– Уже нет, – ответил он, вставая.

Отставив в сторону тумбочку, Александр сдвинул вместе кровати, чтобы Энтони лежал рядом с матерью. Они постарались устроиться поудобнее, он лег у стены, обняв Татьяну, а Татьяна обняла Энтони, который тут же заснул. Татьяна же лишь сделала вид, что тоже спит. Она знала, что через мгновение Александр поднимется с постели.

И действительно, через мгновение он ушел. Она прошептала ему вслед: «Шура, милый…» И через несколько минут тоже встала, набросила халат и вышла из дома. Его не было ни в кухне, ни во дворе. Татьяна искала его всю дорогу вниз до причала. Он сидел на скамье, где обычно сидела сама Татьяна, ожидая возвращения Александра с моря. Она увидела вспышку его сигареты. Он был в одних солдатских штанах и дрожал. Обхватив себя руками, он раскачивался взад-вперед.

Татьяна остановилась.

Она не знала, что делать.

Она никогда не знала, что делать.

Развернувшись, Татьяна ушла в спальню. Она лежала в постели, не моргая смотрела куда-то через голову спящего Энтони, пока Александр не вернулся, замерзший и дрожащий, и не устроился рядом с ней. Она не шевельнулась, а он ничего не сказал, не издал ни звука. Лишь его холодная рука обняла ее. Они лежали так до четырех утра, когда он встал, чтобы отправиться на работу. Пока он размалывал в ступке кофейные зерна, она намазала для него маслом свежую булочку, набрала воду во фляжки и приготовила сэндвич, чтобы он взял его с собой. Он поел, выпил кофе, а потом ушел, но перед этим его свободная рука на мгновение скользнула под ее сорочку, задержалась на ягодицах и между ногами…

Они пробыли на Оленьем острове ровно пять минут, вдохнули полуденный соленый воздух, увидели рыбацкие лодки, что возвращались к берегу, – и Татьяна тут же сказала, что месяца на это место не хватит. Прежде они договорились, что в каждом штате проведут месяц, а после отправятся дальше. Сорок восемь штатов, сорок восемь месяцев, начиная с Оленьего острова.

– Месяца будет недостаточно, – повторила она, когда Александр промолчал.

– В самом деле? – наконец пробормотал он.

– Тебе не кажется, что здесь замечательно?

В ответ по его губам скользнула короткая ироническая улыбка.

На первый взгляд в Стонингтоне было все, что нужно: универсальный магазин, галантерейный магазин, хозяйственный магазин. В универмаге продавали и газеты, и журналы, и, что куда важнее, сигареты. Здесь имелись также кофейные зерна и шоколад. На севере и юге Оленьего острова держали коров – а следовательно, имелись молоко, сыр и масло, – а также и кур, которые несли яйца. Грузовые суда доставляли зерно. Хлеба было в достатке. И много яблок, груш, слив, бобов, помидоров, огурцов, лука, моркови, турнепса, редиса, баклажанов, цукини. И изобилие дешевых лобстеров, форели, разной морской и речной рыбы. И даже говядина и цыплята, хотя они их и не ели никогда. Кто бы мог поверить, что эта страна прошла через Великую депрессию и мировую войну?

Александр сказал, что на десять долларов в день не прожить.

Татьяна заявила, что этого будет достаточно.

– А как насчет туфель на высоком каблуке? И платьев для тебя? Кофе? А мои сигареты?

– На сигареты определенно не хватит. – Татьяна заставила себя улыбнуться при виде его лица. – Я шучу. Этого хватит на все.

Она не хотела упоминать о том, что сумма, которую он тратит на сигареты, почти равняется той, что они тратят на еду для всех троих в течение недели. Но зарабатывал ведь только Александр. И он мог тратить свои деньги так, как ему хотелось.

Когда она пила воскресный кофе, она говорила с ним на английском. А он отвечал на русском, выкуривая воскресные сигареты и читая воскресную газету.

– В Индокитае назревают волнения, – сказал он по-русски. – Там властвовали французы, но во время войны отдали все Японии. Японцы проиграли войну, но уходить оттуда не желают. Французы, спасенные победителями и вставшие на их сторону, хотят вернуть свои колонии. Японцы возражают. Соединенные Штаты, оставаясь нейтральными, помогают своей союзнице Франции, но они буквально стоят между молотом и наковальней, потому что помогают и Японии тоже.

– Мне казалось, Японии теперь не разрешается иметь армию? – спросила по-английски Татьяна.

Он ответил по-русски:

– Верно. Но у них есть постоянная армия в Индокитае, и, пока Штаты их не вынудят, они не сложат оружие.

Татьяна спросила на английском:

– А почему тебя все это интересует?

Он ответил по-русски:

– А-а… видишь ли… как будто и без того мало проблем… но ведь Сталин десятилетиями обхаживал этого крестьянина Хо Ши Мина, платил за его короткие образовательные поездки в Москву, поил водкой и кормил икрой, учил марксистской диалектике и отдавал ему кое-что из старых пистолетов-пулеметов Шпагина и минометов и даже неплохие американские «студебекеры», полученные по ленд-лизу, а заодно тренировал и обучал прямо на территории Советов его небольшую банду вьетконговцев.

– Учил их воевать с японцами, с которыми Советы воевали и которых ненавидели?

– Можешь не поверить, но это не так. Воевать с прежним союзником Советов, колониальной Францией. Ирония? – Александр загасил сигарету, отложил газету. – А где Энтони? – тихо спросил он по-английски, но не успел даже потянуться к руке Татьяны, как в кухню вошел Энтони.

– Я здесь, пап. А что?

Им нужна была комната, где они могли бы просто побыть вдвоем, но Энтони так не думал, и, кроме того, у старой домовладелицы такой комнаты не было. У них был выбор между крошечной комнатой рядом с кухней, в узком вертикальном домике, смотрящем на залив, с двумя двуспальными кроватями, с ванной и туалетом в конце коридора, – и их собственным домом на колесах, с одной кроватью, без ванны и без туалета.

Они заглядывали и в другие дома. В одном жила семья из пяти человек. В другом – из трех. В третьем ютились семеро, и все женщины. Поколения и поколения женщин, заполнявших белые домики, и старики, уходившие в море. И молодые мужчины – кто-то цел и невредим, кто-то нет, – понемногу возвращавшиеся с войны.

Миссис Брюстер жила одна. Ее единственный сын не вернулся, хотя Татьяна не думала, что он воевал. Какая-то фальшь звучала в словах старой леди: «О, ему пришлось уехать на какое-то время». Ей было шестьдесят шесть лет, и сорок восемь из них она вдовствовала: ее муж погиб на испано-американской войне.

– В тысяча восемьсот девяносто восьмом? – шепотом спросила Александра Татьяна.

Он пожал плечами. Его тяжелая рука слегка сжала плечо Татьяны, давая понять, что ему не слишком нравится миссис Брюстер, но Татьяне все равно было радостно ощутить его прикосновение.

– Это ваш муж, да? – с подозрением спросила миссис Брюстер, прежде чем решилась сдать им комнату. – Он не из… – Она неопределенно помахала рукой. – Потому что мне не хотелось бы иметь такого жильца в моем доме.

Александр молчал. Трехлетка спросил:

– Иметь кого?

Домовладелица прищурилась, глядя на Энтони:

– Это твой отец, малыш?

– Да, – ответил Энтони. – Он солдат. Он был на войне и в тюрьме.

– Да, – сказала миссис Брюстер, отводя взгляд. – Тюрьма – это тяжело. – Потом она прищурилась, повернувшись к Татьяне. – Что это у вас за акцент? По мне, так не американский.

Энтони чуть было не сказал:

– Рус…

Но Александр быстро загородил собой жену и сына:

– Так вы сдадите нам комнату или нет?

Она сдала комнату.

А теперь Александр спросил Татьяну:

– Зачем мы купили фургон, если не собираемся в нем жить? Мы могли бы и продать его. Напрасная трата денег.

А что бы они делали, когда попали в пустыню на западе, – хотелось бы знать Татьяне. В белые холмы Калифорнии? В Адский каньон в Айдахо? Несмотря на свою внезапную бережливость, Александр не продал дом на колесах, мечта о нем была еще свежа. Но в том-то и заключалась суть: хотя Татьяна знала, что Александру нравилась идея дома на колесах и именно он хотел купить его, ему не слишком нравилась реальность.

У Татьяны сложилось впечатление, что многое в его новой, гражданской жизни вызывало у него те же чувства.

В фургоне не было проточной воды. А Александр постоянно мыл то одну часть своего тела, то другую. Это стало результатом того, что он слишком много лет находился слишком близко от других людей. Он маниакально мыл руки; конечно, на них почти постоянно были следы рыбы, но в штате Мэн просто не было достаточно мыла, или лимонов, или уксуса, чтобы руки стали достаточно чистыми, по мнению Александра. Им приходилось платить миссис Брюстер лишних пять долларов в неделю за ту воду, что они расходовали.

Александру, возможно, нравилась идея иметь сына, но теперь рядом постоянно находился трехлетний мальчик, который никогда не отходил от матери и спал в одной комнате с ними! И забирался к ним в постель ночами. Нет, это было слишком для солдата, никогда не общавшегося с детьми.

– Ночные кошмары трудно вынести такому малышу, – объясняла Татьяна.

– Я понимаю, – очень вежливо отвечал Александр.

Возможно, когда-то Александру нравилась мысль о том, чтобы обзавестись женой, но насчет реального положения дел… Татьяна и в этом не была уверена. Может, он каждый их день искал Лазарево, но, судя по тому, как он себя вел, Татьяна вполне могла ожидать в ответ: «Какое Лазарево?»

Его глаза, прежде имевшие карамельный оттенок, стали холодными, медными, жесткими и невыразительными. Он вежливо поворачивался к ней лицом, она вежливо поворачивалась к нему. Он хотел тишины – она была тихой. Он хотел веселья – она старалась быть забавной. Он хотел еды – она кормила его до отвала. Он хотел прогуляться – она была готова идти. Ему нужны были газеты, журналы, сигареты – она приносила все. Он хотел молча посидеть на своем стуле – она молча сидела на полу рядом с ним. Все, чего он хотел, она готова была дать ему в то же мгновение.

Теперь, в середине солнечного дня, Татьяна стояла босиком перед зеркалом, в желтом полупрозрачном муслиновом платье, как у крестьянской девушки, – оценивала, определяла, изучала.

Ее волосы были распущены. Лицо тщательно вымыто, зубы чисты и белы. Летние веснушки на носу и щеках были цвета тростникового сахара, зеленые глаза сияли. Она втерла в руки шоколадное масло, чтобы смягчить их, – на случай если он возьмет ее за руку, когда они пойдут после ужина прогуляться по Мейн-стрит. Она капнула за уши мускусного масла, на случай если он наклонится к ней. Наложила немного блеска на пухлые губы и сжала их, чтобы они стали мягче и розовее. И стояла, глядя, раздумывая. Фальшиво улыбнулась, чтобы губы не выглядели надутыми, и вздохнула.

Ее ладони скользнули под платье и обхватили грудь. Соски затвердели. После рождения Энтони тело изменилось. После кормления ее грудь благодаря питательной американской еде не потеряла полноты. Несколько бюстгальтеров, имевшихся у Татьяны, теперь ей не подходили, ей было в них неловко. Вместо лифчика она иногда надевала белые обтягивающие майки, достаточно плотные, чтобы поддерживать грудь, которая имела обыкновение покачиваться на ходу, привлекая взгляды. Необязательно мужа, просто мужчин вроде молочника.

Она медленно приподняла грудь, чтобы посмотреть в зеркало на свои стройные округлые бедра, на гладкий живот. Татьяна была худощава, но все линии ее тела словно округлились после рождения Энтони – будто она перестала быть девочкой в тот момент, когда он вошел в этот мир.

Но она была девочкой со скромной грудью, когда военный с винтовкой за спиной увидел ее и перешел улицу.

Она спустила легкие трусики, чтобы рассмотреть треугольник светлых волос. Прикасалась к себе, пытаясь представить, что он мог почувствовать, когда впервые дотронулся до нее. Заметив кое-что в зеркале, Татьяна присмотрелась, потом наклонила голову, чтобы глянуть на ноги. На внутренней стороне бедер виднелись маленькие свежие синяки – следы его пальцев.

При виде их Татьяна ощутила живое биение в чреслах и тут же выпрямилась, со вспыхнувшим лицом поправила одежду и принялась расчесывать волосы, решая, что с ними делать. Александр никогда прежде не видел ее волосы такой длины: они теперь падали до поясницы. Она подумала, что ему это понравится, но он как будто и внимания не обратил. Татьяна знала, что цвет и фактура ее волос не были естественными. Она восемь месяцев назад, перед поездкой в Европу, покрасила их в черный цвет, потом старательно высветлила в прошлом месяце в Гамбурге, и теперь они были сухими и ломкими. Перестали быть шелковистыми. Может, он поэтому к ним не прикасался? Она не знала, что с этим делать.

Татьяна заплела обычную косу, оставив пряди спереди и длинный свободный конец сзади, перевязала желтой атласной лентой, на случай если он все же коснется ее волос. Потом позвала Энтони, игравшего в пыли снаружи, умыла его, убедилась, что на шортах и рубашке нет пятен, поправила ему носки.

– Зачем ты возишься в грязи, Энтони, как раз перед тем, как мы идем к папе? Ты знаешь, что должен быть аккуратным ради него.

Александру нравилось видеть жену и сына в полном порядке, когда они приходили встретить его на причале. Татьяна знала, что он доволен, когда они выглядят аккуратно, подтянуто, радостно.

Цветы в Стонингтоне выглядели ошеломляюще – высокие мерцающие люпины играли пурпурными и голубыми оттенками; Татьяна с Энтони собрали недавно немного, и теперь Татьяна вплела один в прическу – пурпурный, как сирень, по контрасту с ее золотистыми волосами, потому что раньше ему и это нравилось.

Она внимательно осмотрела свои ногти, убеждаясь в их чистоте. Оба они ненавидели грязные ногти. Теперь, когда Татьяна бросила работу и Александр был с ней, она отрастила ногти немного длиннее, потому что (хотя он никогда ничего не говорил) он молча откликался на легкие прикосновения ее ногтей.

В тот день у нее было несколько минут, и она покрасила их красным лаком.

Тогда он ничего не сказал о ногтях. (Или о сиреневых люпинах, атласе в волосах, о ее губах, бедрах, груди, белоснежных трусиках.) На следующий день спросил:

– Это в Стонингтоне продается такой изумительный лак для ногтей?

– Я не знаю. Этот я привезла с собой.

Он молчал так долго, что Татьяна подумала: он ее не слышал.

– Ну, это должно было понравиться всем инвалидам Нью-Йоркского университета.

Ах, это уже какое-то соучастие… Небольшое… но это начало. Но что на это ответить? «Это не для инвалидов»? Она понимала, что это некая ловушка, код, говоривший: «Если сиделкам не разрешается красить ногти, зачем ты купила этот лак, Татьяна?»

Позже тем вечером, за кухонным столом, она стерла лак ацетоном. Когда он увидел, что лак исчез, сказал:

– Мм… Значит, другие инвалиды не оценили красные ногти?

Она подняла на него взгляд.

– Ты шутишь? – спросила она, и у нее задрожали кончики пальцев.

– Конечно, – ответил он без намека на улыбку.

Татьяна выбросила красный нью-йоркский лак, кокетливые послевоенные нью-йоркские платья с рюшами, нью-йоркские блестящие туфли на высоком каблуке от «Феррагамо». Что-то происходило с Александром, когда он видел ее в нью-йоркской одежде. Она могла бы спросить, в чем дело, а он бы ответил, что ни в чем, и это было бы все, что он сказал бы. Поэтому Татьяна выкинула эти вещи и купила желтое муслиновое платье, и хлопковое платье в цветочек, и белое облегающее платье, и голубое – уже в Мэне. Александр все равно ничего не говорил, но стал менее молчаливым. Теперь он разговаривал с ней о разном, вроде Хо Ши Мина и его военных банд.

* * *

Она старалась, старалась быть забавной с ним, как прежде.

– Эй, хочешь услышать шутку?

– Конечно расскажи.

Они шли вверх по холму к Стонингтону следом за пыхтящим Энтони.

– Один человек много лет молился о том, чтобы попасть в рай. Однажды он шел по узкой тропе в горах, споткнулся и упал в пропасть. Но каким-то чудом зацепился за чахлый куст и закричал: «Кто-нибудь! Пожалуйста, помогите! Есть там кто-нибудь?» И через несколько минут ему ответил голос: «Я здесь». – «Ты кто?» – «Господь». – «Если ты Бог, сделай что-нибудь!» – «Послушай, ты так долго просил привести тебя в рай! Так просто разожми пальцы – и тут же очутишься в раю». Немного помолчав, человек крикнул: «Есть тут кто-нибудь другой? Прошу… помогите!»

Сказать, что Александр не засмеялся над анекдотом, было бы ничего не сказать.

У Татьяны дрожали руки, когда бы она ни думала о нем. Она дрожала дни напролет. Она ходила по Стонингтону как во сне, напряженная, неестественная. Она склонялась к сыну, выпрямлялась, поправляла платье, приглаживала волосы… Но нервное ощущение в животе не утихало.

Татьяна старалась быть немножко дерзкой с ним, меньше его бояться.

Он никогда не целовал ее на глазах у Джимми или других рыбаков, вообще на виду у кого-либо. Иногда вечерами, когда они гуляли по Мейн-стрит и заглядывали в магазинчики, он мог купить ей шоколадку, и она поднимала голову, чтобы поблагодарить его, и тогда он мог поцеловать ее в лоб. В лоб!

Как-то вечером Татьяна, устав от этого, вскочила на скамейку и обняла его.

– Хватит уже! – воскликнула она и поцеловала его в губы.

В одной руке он держал сигарету, в другой – мороженое Энтони, и ему ничего не оставалось, как прижаться к ней.

– Слезь сейчас же, – тихо сказал он, мягко отвечая на поцелуй. – Что это на тебя нашло?

Господа присяжные, леди и джентльмены, я представляю вам солдата!

* * *

Бродя вместе с Энтони по холмам Стонингтона, Татьяна познакомилась с женщинами, работавшими в магазинах, и мальчиками, развозившими молоко. Она подружилась с одной фермершей на Истерн-роуд; той было слегка за тридцать, а ее муж, морской офицер, все еще продолжал воевать с Японией. Нелли каждый день наводила порядок в доме, выдергивала сорняки в палисаднике, а потом сидела на скамейке перед домом в ожидании мужа – так Татьяна с ней и познакомилась, просто проходя мимо с сыном. После того как они поболтали пару минут, Татьяна пожалела эту женщину: та живо напомнила ей ее собственные горести, – а потом спросила у Нелли, нужна ли ей помощь на ферме. У той имелся акр земли, где росли картофель, томаты и огурцы. Татьяна кое-что понимала в этом.

Нелли с радостью согласилась, сказала, что может платить Татьяне два доллара в день из армейского жалованья мужа.

– Это все, что я могу пока что себе позволить, – пояснила она. – Когда мой муж вернется, я смогу платить вам больше.

Но война кончилась уже год назад, а от него все еще не было вестей. Татьяна твердила, что не стоит беспокоиться.

Как-то за кофе Нелли слегка разоткровенничалась:

– А что, если он вернется, а я не буду знать, как с ним разговаривать? Мы были совсем недолго женаты, когда он отправился на войну. Вдруг окажется, что мы совсем чужие друг другу?

Татьяна покачала головой. Ей было знакомо такое.

– А твой муж когда вернулся? – с легкой завистью спросила Нелли.

– Месяц назад.

– Повезло тебе.

Вмешался Энтони:

– Папа не возвращался. Он никогда не возвращался. Мама мне позволяет его искать.

Нелли непонимающе уставилась на Энтони.

– Энтони, пойди поиграй минутку снаружи. Дай нам с Нелли договорить.

Татьяна растрепала волосы Энтони и выставила его за дверь.

– Уж эти детишки в наши дни… Ты их учишь думать, что говоришь. Я даже не поняла, о чем это он.

В тот вечер Энтони сообщил Александру, что мама нашла работу. Александр задал ему несколько вопросов, и Энтони, радуясь тому, что его расспрашивают, рассказал Александру о Нелли, и ее картошке, и помидорах, и огурцах, и о ее муже, которого дома нет, и как Нелли придется отправиться искать его.

– Вот как мама поехала и нашла тебя.

Александр перестал спрашивать. Он лишь сказал после ужина:

– Мне казалось, ты говорила, что мы проживем на десять долларов в день.

– Это просто для Энтони. На его леденцы и мороженое.

– Нет. Я буду работать вечерами. Если я помогу продавать лобстеров, будет еще два доллара.

– Нет! – Татьяна тут же понизила голос. – Ты и так много работаешь. Очень много. Нет. А мы с Энтони все равно целыми днями играем.

– Это хорошо, – кивнул он. – Играйте.

– У нас есть время на все. Мы с ним будем рады ей помочь. И, кроме того, – добавила Татьяна, – она так одинока.

Александр отвернулся. И Татьяна отвернулась.

На следующий день Александр, вернувшись с моря, сказал:

– Скажи Нелли, пусть прибережет свои два доллара. Мы с Джимми договорились. Если я поймаю больше ста пятидесяти законных лобстеров, он будет платить мне дополнительно пять долларов. И потом еще пять за каждые пятьдесят сверх ста пятидесяти. Что думаешь?

Татьяна подумала:

– Сколько у вас ловушек на траулере?

– Десять.

– По два законных лобстера на ловушку… не больше двадцати на раз… одна ловушка в час, потом вытащить их, снова забросить… этого недостаточно.

– Когда речь обо мне, – сказал он, – ты разве не превращаешься в милого маленького капиталиста?

– Ты дешево продаешь себя. Как лобстера.

Джимми тоже должен был это понимать – рыночная цена на лобстеров росла, и Александр получал много предложений с других лодок, поэтому Джимми изменил условия даже без просьбы, стал платить Александру лишних пять долларов за каждые пятьдесят сверх первых пятидесяти. Вечером Александр так уставал, что с трудом удерживал в руках стакан с пивом.

* * *

Татьяна мариновала помидоры Нелли, варила Нелли томатный суп, старалась готовить томатный соус. Татьяна научилась готовить очень хороший томатный соус у своих друзей из Маленькой Италии, почти как будто и сама была итальянкой. Ей хотелось и для Александра приготовить томатный соус, такой, какой обычно готовила его мать-итальянка, но для этого нужен был чеснок, а на Оленьем острове его ни у кого не было.

Татьяна скучала по Нью-Йорку, вспоминала о шумном людном рынке по утрам в субботу в Нижнем Ист-Сайде, о своей веселой подруге Викки, о работе в госпитале на острове Эллис. И поэтому чувствовала себя виноватой: она тосковала по прежней жизни, хотя и не могла так жить без Александра.

Татьяна одна работала на поле, а Нелли занималась с Энтони. Татьяне понадобилась неделя, чтобы перекопать все поле Нелли – сто пятьдесят бушелей картофеля. Нелли поверить не могла, что его так много. Татьяна договорилась с универмагом по пятьдесят центов за бушель и заработала для Нелли семьдесят пять долларов. Нелли была потрясена. А Александр после двенадцати часов на лодке помогал Татьяне перевезти все сто пятьдесят бушелей в магазин. В конце недели Нелли все же заплатила Татьяне те же два доллара за день.

Когда Александр это услышал, он на мгновение даже лишился голоса.

– Ты сделала ей семьдесят пять долларов, ты перетащила все эти долбаные бушели вверх по холму за нее, и ты продолжаешь называть ее подругой, хотя она заплатила тебе гроши?

– Тише… не надо… – Татьяна не хотела, чтобы Энтони услышал солдатские выражения, старательно оберегая его от таких вещей.

– Может, ты в конце концов не такой уж хороший капиталист, Таня.

– У нее нет денег. Она же не получает сто долларов в день, как получает благодаря тебе Джимми. Но знаешь, что она предложила? Переехать к ней. У нее две свободные спальни. Мы могли бы их получить даром и платить ей только за воду и электричество.

– В чем подвох?

– Никаких подвохов.

– Должен быть. Я это слышу в твоем голосе.

– Нет ничего такого… – Татьяна сжимала и разжимала пальцы. – Она просто сказала, что, когда ее муж вернется, нам придется переехать.

Александр загадочно посмотрел на Татьяну через стол, потом встал и отнес свою тарелку в раковину.

Руки Татьяны дрожали, когда она мыла посуду. Ей не хотелось его расстраивать. Нет, возможно, это была не совсем правда. Возможно, она хотела заставить его сделать что-то. Он был так чрезвычайно вежлив, так исключительно любезен! Когда она просила его о помощи, откликался мгновенно. Таскал этот чертов картофель, выносил мусор. Но делал это совершенно автоматически. Когда он сидел, курил и смотрел на воду, Татьяна не знала, где витают его мысли. Когда Александр выходил из дома в три часа ночи и дрожал на скамье, Татьяна предпочитала не знать, где он. Была ли она с ним? Татьяна не хотела знать.

Закончив уборку, она вышла наружу, чтобы сесть на гравий у его ног. Почувствовала, что он смотрит на нее.

– Таня… – прошептал он.

Но Энтони увидел мать, сидевшую на земле, и тут же устроился на ее коленях, демонстрируя четырех найденных им жуков, два из которых были жуками-оленями. Когда она глянула на Александра, он уже не смотрел на нее.

Когда Энтони заснул и они легли в свою двуспальную кровать, Татьяна прошептала:

– Так ты хочешь этого – переехать к Нелли?

Кровать была настолько узкой, что они могли спать только на боку. Если Александр поворачивался на спину, он занимал весь матрас.

– Переехать на время, пока ее муж не вернется и она не выкинет нас, потому что ей захочется уединиться с мужчиной, пришедшим с войны? – сказал Александр.

– Ты… сердишься? – спросила она, как бы умоляя: «Пожалуйста, рассердись!»

– Конечно нет.

– У нас самих могло бы быть больше уединения в ее доме. Она дает нам две комнаты. Это лучше, чем одна здесь.

– Правда? Лучше? – спросил Александр. – Здесь мы рядом с морем. Я могу сидеть и курить, глядя на залив. Нелли живет на Истерн-роуд, где мы только и будем чуять что соль и рыбу. А миссис Брюстер глухая. Думаешь, Нелли тоже глухая? Если Нелли будет рядом с дверью нашей спальни, с ее молодым слухом и пятью годами без мужа, как ты думаешь, это создаст нам уединение? Хотя, – добавил он, – вдруг тебе кажется, что уединения может быть меньше?

«Да, – хотелось сказать Татьяне. – Да. Как в моей коммунальной квартире в Ленинграде, где я жила вместе с бабушкой, дедом, мамой, папой, сестрой Дашей – помнишь ее? – и с братом Пашей – помнишь его? Где туалет был в конце коридора, и нужно было пройти через кухню к лестнице, никогда не освещенной нормально и никогда не убиравшейся, и этим туалетом пользовались десять других жильцов… Где не было горячей воды, чтобы четыре раза в день принимать душ, и не было газовой плиты, чтобы приготовить четырех лобстеров. Где я спала в одной постели с сестрой, до тех пор пока мне не исполнилось семнадцать, а ей двадцать четыре, до той ночи, когда ты увел нас на Дорогу жизни». Татьяна с трудом подавила болезненный стон.

Она не могла – не хотела – перестать думать о Ленинграде.

Другая возможность была лучше. Да, другой путь – тут и говорить не о чем.

Эта кровоточащая рана открывалась каждую ночь. Днем они хлопотали, как будто им это нравилось, как будто они в этом нуждались. Не так давно Александр и Татьяна нашли друг друга в другой стране, а потом как-то пережили войну и как-то добрались до люпинового Оленьего острова. И ни один из них не имел представления, как именно, но в три часа ночи, когда Энтони просыпался и кричал, словно его режут, а Александр дрожал на скамье, а Татьяна судорожно пыталась забыть, – тогда они понимали как.

Запятнанные ГУЛАГом

Он так безупречно держался с ней…

– Хочешь еще немножко? – спрашивал, например, он, поднимая кувшин с лимонадом.

– Да, пожалуйста.

– Хочешь прогуляться после ужина? Я слышал, там у залива продают какое-то итальянское мороженое.

– Да, это было бы неплохо.

– Энт, а ты что думаешь?

– Пойдем! Прямо сейчас!

– Ну, подожди чуть-чуть, сынок. Нам с твоей матерью нужно закончить.

Так официально. С матерью.

Он открывал перед ней дверь, он ставил для нее банки и кувшины на высокие кухонные полки. Было так удобно, что он столь высок ростом: он заменял стремянку.

А она? Делала то же, что всегда, – в первую очередь для него. Готовила для него, подкладывала еду на его тарелку, обслуживала. Наливала спиртное. Накрывала на стол и убирала со стола. Стирала его одежду, аккуратно складывала. Застилала их маленькие кровати, меняла простыни. Готовила ему ланч, чтобы он взял его с собой на лодку, и для Джимми тоже, потому что у однорукого Джимми не было женщины, которая сделала бы ему сэндвич. Она брила ноги, и купалась каждый день, и вплетала в волосы атласные ленты – для него.

– Что-нибудь еще тебе хотелось бы? – спрашивала она.

Могу я сделать еще что-то? Хочешь еще пива? Хочешь прочесть первую страницу газеты или вторую? Хотелось бы тебе поплавать? Может, набрать малины? Ты не замерз? Ты устал? Ты всем доволен, Александр? Ты – всем – доволен?

– Да, спасибо.

Или…

– Да, еще немножко, спасибо.

Так любезно. Так вежливо. Прямо как в романах Эдит Уортон, которые Татьяна читала в то время, пока Александр отсутствовал в ее жизни. «Эпоха невинности», «В доме веселья»…

Случались и моменты, когда Александр не бывал так безупречно вежлив.

Как в тот особенный день, когда стих ветер, а Джимми страдал от похмелья… или это было тогда, когда Джимми страдал от похмелья, а ветра не было? В любом случае Александр вернулся рано, когда Татьяна его не ожидала, и пришел за ней, когда она была еще на картофельном поле Нелли. Энтони был в доме, пил молоко вместе с Нелли. Татьяна, с перепачканными землей руками, с раскрасневшимся лицом, спутанными волосами, выпрямилась навстречу ему, в ситцевом летнем платье без рукавов, узком в талии, облегавшем бедра, с широким вырезом.

– Эй! – удивилась она радостному сюрпризу. – Ты почему так рано?

Он промолчал. Он поцеловал ее, и на этот раз не прохладно и бесстрастно. Татьяна даже не успела вскинуть руки. Он увлек ее далеко в поле, толкнул на землю, покрытую картофельной ботвой, и ее платье стало таким же грязным, как ее рука. И единственным предварительным действием было то, что он сдернул платье с ее плеч, обнажая грудь, и задрал подол над бедрами.

– Посмотри, что ты натворил! – прошептала она потом.

– Ты в этом платье похожа на деревенскую молочницу.

– Платью теперь конец.

– Мы его отстираем. – Он все еще задыхался, но уже был отстранен.

Татьяна прислонилась к нему, тихо бормоча, заглядывая ему в лицо, пытаясь поймать взгляд, надеясь на интимность.

– А капитану нравится, когда его жена похожа на деревенскую молочницу?

– Да, очевидно.

Но капитан уже вставал, поправлял одежду, протягивал ей руку, чтобы помочь подняться с земли.

С тех пор как Александр вернулся, Татьяна сосредоточилась на его руках и по контрасту на своих. Его ладони были как большое блюдо, на котором он нес свою жизнь. Они были крупными и широкими, темными и квадратными, с тяжелыми большими пальцами, но остальные пальцы были длинными и гибкими, словно он мог играть на пианино точно так же, как тащить ловушки с лобстерами. Крупные суставы, выпуклые вены, ладони, покрытые мозолями. Все было в мозолях, даже кончики пальцев, огрубевшие оттого, что он тысячи миль нес тяжелое оружие, затвердевшие от сражений, ожогов, рубки леса, похорон людей. Его руки отражали всю извечную борьбу. Не нужен был прорицатель, или ясновидящий, или читающий по ладоням, достаточно было одного взгляда на линии этих рук, одного мимолетного взгляда, и ты сразу понимал: человек, которому они принадлежали, делал все… и был способен на все.

И это заставляло Татьяну присмотреться к ее собственным крепким рукам. Среди прочего эти руки работали на военном заводе, они изготавливали бомбы, и танки, и огнеметы, работали в полях, мыли полы, копали ямы в снегу и в земле. Они таскали санки по льду. Они занимались умершими, ранеными, умирающими; ее руки знали жизнь и борьбу и все равно выглядели так, словно их весь день держали в молоке. Маленькие, чистые, без мозолей, без распухших суставов и вздутых вен, ладони светлые, пальцы тонкие. Татьяну они смущали – они были мягкими и нежными, как руки ребенка. Кто-то заключил бы, что эти руки ни дня в жизни не работали – и не могли бы!

И теперь, в середине дня, после того как он неподобающим образом обошелся с ней на ухоженном картофельном поле Нелли, Александр протягивал ей огромную темную руку, чтобы помочь подняться, и ее белая рука исчезла в его теплом кулаке, когда он поставил ее на ноги.

– Спасибо.

– Спасибо тебе.

Впервые очутившись на Оленьем острове, вечером, после того как Энтони наконец заснул, они поднялись вверх по крутому холму, туда, где стоял их дом на колесах, на дороге рядом с лесом. Войдя внутрь, Александр снял с нее одежду – он всегда настаивал на том, чтобы она обнажалась для него, хотя в большинстве случаев сам не раздевался, оставаясь в футболке или безрукавке. Татьяна как-то раз спросила: «Не хочешь тоже раздеться?» Он ответил, что нет. И она больше не спрашивала. Он целовал ее, гладил, но никогда не говорил ни слова. Никогда не называл по имени. Мог целовать, прижимать к себе, отвечать на ее жадные поцелуи – иногда даже слишком сильно, хотя она ничего не имела против, – а потом овладевал ею. Она стонала, не в силах сдержаться, и было некогда время, когда он жил ради ее стонов. Сам же он никогда не издавал ни звука, ни до того, ни во время, ни даже в конце. Он задыхался под конец, словно произнося «ХА». Но даже не всегда заглавными буквами.

Многое изменилось между ними. Александр больше не впивался в нее губами, не шептал разное, не ласкал ее с головы до ног, не зажигал керосиновую лампу… даже не открывал глаза.

Шура. Только Татьяна, нагая, в доме на колесах, в этой их новой жизни называла его так, этим обожаемым уменьшительным именем. Иногда ей казалось, что ему хочется зажать руками уши, чтобы не слышать ее. В фургоне было темно, очень темно; видеть что-то было невозможно. И он был в одежде. Шура. Поверить не могу, что снова касаюсь тебя.

В их фургоне не было романов Эдит Уортон, не было «Эпохи невинности». Александр брал ее, пока ей становилось нечего отдать, но он все равно продолжал ее брать…

– Солдат, милый, я здесь, – могла шептать Татьяна, раскрывая объятия, беспомощно протягивая к нему руки, сдаваясь.

– Я тоже здесь, – мог сказать Александр, не шепотом, просто вставая и одеваясь. – Пойдем обратно. Надеюсь, Энтони еще спит.

Это было неожиданно. Его протянутая рука, помогающая ей встать.

Она была беззащитна, истощена, она была открыта. Она могла отдать ему все, чего он захотел бы, но…

Ох, это не имело значения. Просто в том, как Александр молча и жадно, по-солдатски, не как супруг, вел себя, было нечто такое, в чем он нуждался, чтобы заглушить крики войны.

На грани слез она как-то раз спросила его, что с ним происходит – что происходит с ними, – и он ответил:

– Тебя запятнал ГУЛАГ.

И тут их прервал пронзительный детский крик, донесшийся снизу. Уже одетый Александр бегом бросился вниз.

– Мама! Мама!

Старая миссис Брюстер поспешила в его комнату, но лишь сильнее напугала Энтони.

– МАМА! МАМА!

Александр обнял его, но Энтони не был нужен никто, кроме его матери.

Но когда она ворвалась в комнату, он и ее не захотел. Он ударил Татьяну, отвернулся от нее. У него началась истерика. Ей понадобилось больше часа, чтобы успокоить его. В четыре Александр встал, чтобы отправиться на работу, и после той ночи Татьяна и Александр перестали ходить в дом на колесах. Он стоял брошенный на поляне на холме, между деревьями, а они, оба одетые, в тишине, подушкой, или его губами, или его рукой на ее лице, заглушали ее стоны, исполняя танго жизни, танго смерти, танго ГУЛАГа, поскрипывая проклятыми пружинами на двуспальной кровати рядом с беспокойно спящим Энтони.

Они пытались сойтись в течение дня, когда мальчик на них не смотрел. Проблема состояла в том, что он всегда их искал. К концу долгих тоскливых воскресений Александр был молчалив от нетерпения и неудовлетворенности.

Однажды поздним воскресным днем Энтони, как предполагалось, играл в переднем дворике с жуками. Татьяна должна была готовить ужин. Александр, предположительно, должен был читать газету, но на самом деле он сидел под ее пышной юбкой на узком деревянном стуле, стоявшем вплотную к кухонной стене, а она стояла над ним, обхватив ногами его колени. Они тяжело дышали, их ноги подрагивали; Александр поддерживал ее движущееся тело, положив ладони ей на бедра. И в момент пика мучительных ощущений Татьяны в кухню вошел Энтони:

– Мама?

Рот Татьяны открылся в страдальческом «О!». Александр прошептал: «Тсс!» Она сдержала дыхание, не в силах обернуться, переполненная его неподвижностью, твердостью, полнотой внутри ее. Она впилась длинными ногтями в плечи Александра и изо всех сил старалась не закричать, а Энтони стоял за спиной своей матери.

– Энтони, – заговорил Александр почти спокойным голосом, – можешь ты дать нам минутку? Пойди наружу. Мамочка сейчас выйдет.

– Тот мужчина, Ник, он снова у себя во дворе. Он хочет сигарету.

– Мама сейчас придет, малыш. Пойди во двор…

– Мама?

Но Татьяна не могла обернуться, не могла заговорить.

– Выйди, Энтони! – велел Александр.

В общем, Энтони ушел, Татьяна перевела дыхание, Александр увел ее в спальню, запер дверь и довел дело до конца, но что делать в будущем, она не знала.

Вот чего они точно не делали, так это не говорили об этом.

– Хочешь еще немного хлеба, еще вина, Александр? – могла спросить она.

– Да, спасибо, Татьяна, – отвечал он, опустив голову.

Капитан, полковник и сиделка

– Пап, могу я поплыть с тобой на лодке? – Энтони повернулся к отцу, сидевшему рядом с ним за завтраком.

– Нет, малыш. Для маленьких мальчиков опасно находиться в лодке для ловли лобстеров.

Татьяна всматривалась в них обоих, слушая, впитывая.

– Я не маленький. Я большой. И я буду вести себя хорошо. Обещаю. Я буду помогать.

– Нет, дружок.

Татьяна откашлялась:

– Александр… э-э-э… если и я пойду с вами, то смогу присмотреть за Энтом.

– Джимми никогда прежде не пускал на судно женщин, Таня. У него сердечный приступ случится.

– Да, конечно, ты прав. Энт, хочешь еще овсянки?

Энтони, доедая завтрак, не поднимал головы.

Иногда ветер был удачным, иногда – нет. А если ветра не было вовсе, тралить было трудно, несмотря на героические усилия Джимми поднять парус. Поскольку в лодке их было всего двое, Александр опускал косой треугольный парус, и, пока шлюп качался в Атлантике, они сидели и курили.

Джимми как-то сказал:

– Черт побери, приятель, почему ты всегда носишь рукава до запястий? Ты же помрешь от жары. Закатай рукава. Сними рубашку.

А Александр ответил:

– Джимми, друг, забудь ты о моей рубашке, почему бы тебе не купить новую лодку? Ты бы заработал куда больше денег. Я знаю, это лодка твоего отца, но сделай себе услугу, вложись ты в чертову новую лодку!

– На новую лодку у меня нет денег.

– Возьми ссуду в банке. Они там готовы помогать людям встать на ноги после войны. Возьми кредит на пятнадцать лет. С теми деньгами, что ты сделаешь, ты расплатишься за два года.

Джимми разволновался. И внезапно сказал:

– Давай пополам.

– Что?

– Это будет наша лодка. И мы поделим заработок.

– Джимми, я…

Джимми вскочил, расплескав пиво:

– Мы возьмем матроса, еще двенадцать ловушек, поставим чан на тысячу с лишним литров для лобстеров. Ты прав, мы заработаем кучу денег.

– Джимми, погоди… ты не то придумал. Мы здесь не останемся. – Александр сидел, держа в пальцах сигарету.

Джимми откровенно расстроился:

– А зачем вам уезжать? Ей здесь нравится, ты тоже так говоришь. Ты работаешь, у мальчика все в порядке. Зачем уезжать?

Александр сунул сигарету в рот.

– У тебя же будут свободные зимы, чтобы делать что захочется.

Александр покачал головой.

– Но тогда зачем ты искал работу, если обосновался здесь всего на какой-то месяц?

– Я искал работу, потому что она мне нужна. На что бы мы жили, как ты думаешь?

– Мне не доводилось работать вот так, полный день, с довоенных дней, – сердито сказал Джимми. – И что мне делать, когда ты уедешь?

– Сейчас многие возвращаются с войны, – возразил Александр. – Найдешь кого-то другого. Извини, Джим.

Джимми отвернулся и принялся отвязывать канат от паруса.

– Прекрасно. – Он не смотрел на Александра. – Но скажи, кто еще будет работать так, как ты?

Тем вечером Александр сидел на своем стуле, показывая Энтони, как завязывать простой бегущий узел с помощью свайки, пока они оба ждали Татьяну, чтобы отправиться на вечернюю прогулку, и тут раздались крики у соседей; но что было необычным, так это вмешательство мужского голоса.

Вышла Татьяна.

– Мама, ты слышишь? Он им отвечает!

– Я слышу, сынок. – Они с Александром переглянулись. – Вы готовы?

Они вышли за ворота и медленно пошли по дороге – и всё пытались разобрать слова, а не просто услышать голоса на повышенных тонах.

– Странно, да? – сказал Александр. – Полковник спорит.

– Да, – ответила Татьяна таким тоном, каким другой сказал бы: «Разве не фантастично?»

Он удивленно посмотрел на нее.

Они пытались расслышать. Минутой позже в соседский двор выскочила мамаша, толкая инвалидное кресло с Ником по высокой траве. Она чуть не упала сама и не перевернула мужа.

Выкатывая кресло в палисадник, женщина крикнула:

– Вот, сиди! Теперь рад? Ты хочешь здесь сидеть в одиночестве, чтобы все, кто идет мимо, таращились на тебя, как будто ты зверь в зоопарке, ладно, давай! Мне уже плевать. Мне вообще на все плевать.

– Это уж слишком очевидно! – закричал полковник, когда она помчалась прочь. Он задыхался.

Татьяна и Александр опустили головы. Энтони сказал:

– Привет, Ник!

– Энтони! Тихо!

Энтони открыл калитку и вошел в палисадник:

– Хочешь сигарету? Мама, иди сюда!

Татьяна посмотрела на Александра.

– Можно дать ему сигарету? – шепотом спросила она.

Но это Александр подошел к полковнику, слегка скривив лицо и согнувшись, достал из своей пачки сигарету, зажег и поднес к губам полковника.

Мужчина вдохнул, выдохнул, но не с таким пылом, как тогда с Татьяной. И молчал.

Татьяна положила руку на плечо Ника. Энтони принес ему рогатого жука, дохлую осу, вялую картофелину:

– Смотри. Погляди на осу!

Ник посмотрел, но промолчал. Сигарета успокоила его. Он выкурил еще одну.

– Хотите выпить, полковник? – внезапно спросил Александр. – Там на Мейн-стрит есть бар.

Ник кивнул в сторону дома:

– Они меня не отпустят.

– А мы их не спросим. Представьте, как они удивятся, когда выйдут – а вы исчезли! Подумают, вы сами скатились с холма.

Это заставило полковника Николаса Мура улыбнуться.

Такая картинка стоит всех криков, что начнутся потом. Ладно, поехали.

«Суизи» был единственным баром в Стонингтоне. Детям туда входить не позволялось.

– Я отведу Энтони на качели, – сказала Татьяна. – А вы двое развлекитесь.

В баре Александр заказал два виски. Держа оба стакана, он чокнулся ими и поднес выпивку ко рту Ника. Жидкость исчезла в один глоток.

– Пожалуй, закажем еще по одному?

– Знаешь, – сказал Ник, – а почему бы тебе не взять для меня целую бутылку? Я не пробовал спиртного уже восемнадцать месяцев. Я тебе верну деньги.

– Не беспокойся, – сказал Александр и купил Нику и себе бутылку «Джек Дэниелс».

Они устроились в углу, куря и попивая.

– Так что такое с твоей женой, полковник? Почему она вечно раздражена?

Они придвинулись поближе друг к другу, полковник в кресле, капитан рядом.

Ник покачал головой:

– А ты посмотри на меня. Разве ее можно винить? Но не беспокойся… армия собирается вскоре дать мне круглосуточную сиделку. Она будет обо мне заботиться.

Они посидели молча.

– Расскажи мне о твоей жене, – попросил Ник. – Она меня не боится. Не то что другие здесь. Она уже видела такое?

Александр кивнул:

– Да, она такое видела.

Лицо Ника просветлело.

– А ей нужна работа? Армия будет ей платить десять долларов в день за уход за мной. Что скажешь? Немножко лишних денег для твоей семьи.

– Нет, – качнул головой Александр. – Она достаточно долго была сиделкой. Хватит с нее. – И добавил: – Да нам и не нужны деньги, у нас все в порядке.

– Да ладно, всем нужны деньги. Ты мог бы купить свой дом, а не жить у этой чокнутой Джанет.

– А что ей тогда делать с сыном?

– Приведет с собой.

– Нет.

Ник замолчал, но сначала огорченно фыркнул. Наконец он сказал:

– Мы в листе ожидания на сиделку, но не можем пока ее получить. Их недостаточно. Они все уезжают. Их мужчины возвращаются, они хотят завести детей, они не желают, чтобы их жены работали.

– Да, – согласился Александр. – И я не хочу, чтобы моя жена работала. В особенности сиделкой.

– Если я не получу сиделку, Бесси говорит, что отправит меня в армейский госпиталь в Бангоре. Говорит, мне там будет лучше.

Александр влил в горло полковника еще порцию так необходимого ему виски.

– Они-то точно будут счастливее, если я окажусь там, – сказал Ник.

– Пока они не выглядят счастливыми.

– Нет-нет. До войны они были отличными.

– А где тебя ранили?

– В Бельгии. Арденнская операция. Чин имеет свои привилегии и всякое такое. Но взорвался снаряд, мои капитан и лейтенант погибли, а я обгорел. Может, все и обошлось бы, но я пролежал на земле четырнадцать часов, прежде чем меня подобрал какой-то взвод. Началось заражение, спасти конечности не удалось.

Еще по глотку, еще сигарета.

Ник сказал:

– Им бы лучше было просто оставить меня в том лесу. Тогда все было бы кончено для меня пятьсот пятьдесят дней назад, пятьсот пятьдесят ночей назад.

Он понемногу успокоился благодаря виски и сигаретам. И пробормотал наконец:

– Она такая хорошая, твоя жена.

– Да.

– Такая свежая, молодая. Так приятно на нее смотреть.

– Да, – ответил Александр, закрывая глаза.

– И она не кричит на тебя.

– Верно. Хотя, полагаю, иногда ей этого хочется.

– Ох, если бы моя Бесси умела так сдерживаться. Она ведь раньше была милой женщиной. А дочка была чудесной девочкой.

Еще глоток, еще сигарета.

– А ты после возвращения замечал, – заговорил Ник, – что женщины многого просто не знают? Не хотят знать. Они не понимают, каково это было. Они видят меня вот таким и думают, что хуже и быть не может. Они не знают. Это пропасть. Ты проходишь через что-то такое, что меняет тебя. Ты видишь то, что невозможно видеть. А потом бредешь как во сне через реальную жизнь, страдая неврозом. Знаешь, когда я думаю о себе, у меня есть ноги. Во сне я постоянно марширую. А когда просыпаюсь, то лежу на полу – упал с кровати. Я теперь сплю на полу, потому что я постоянно скатываюсь во сне. Когда я сам себе снюсь, я держу оружие, я прикрываю батальон. Я в танке, кричу. Я всегда кричу во сне. Туда! В ту сторону! Огонь! Прекратить огонь! Вперед! Вперед! Огонь, огонь. Огонь!

Александр опустил голову, его руки безвольно упали на стол.

– Я просыпаюсь и не понимаю, где я. А Бесси спрашивает: в чем дело? Ты не обращаешь на меня внимания. Ты ничего не сказал о моем новом платье. И в итоге ты живешь с кем-то, кто готовит тебе еду и раздвигает перед тобой ноги, но ты этих людей совсем не знаешь. Ты их не понимаешь, а они не понимают тебя. Вы просто чужаки, оказавшиеся рядом. Во снах после марша, с ногами, я всегда ухожу, бреду куда-то, долго. Я не знаю, где я, но только не здесь, не с ними. С тобой такое бывает?

Александр тихо курил, проглотил еще порцию виски, еще одну.

– Нет, – сказал он наконец. – У нас с женой противоположная проблема. Она держала оружие, она застрелила тех, кто пришел ее убить. Она была в госпиталях, на фронте… Она была в лагере для перемещенных лиц и в концентрационном лагере. Она умирала от голода в замерзшем городе в блокаду. Она потеряла всех, кого любила. – Александр опрокинул в горло полстакана виски, но все равно не удержался от стона. – Она знает, видит и понимает все. Может, теперь чуть меньше, но это моя вина. Я не был уж очень… – Он умолк на полуслове. – Не был откровенен. Наша проблема не в том, что мы не понимаем друг друга. Наша проблема в том, что мы делаем. Мы не можем смотреть друг на друга, не можем просто болтать, не можем прикоснуться друг к другу, не ощутив креста на наших спинах. У нас просто никогда не бывает ни капли покоя. – Еще одна порция виски скользнула в горло Александра.

Неожиданно в их темном углу возникла Татьяна.

– Александр… – зашептала она. – Уже одиннадцать часов. А тебе вставать в четыре.

Он холодно посмотрел на нее.

Она покосилась на Ника, который глянул на нее с понимающим видом.

– Что вы ему рассказывали?

– Мы просто вспоминали. Старые добрые времена, что привели нас сюда.

Александр слегка заплетающимся языком сообщил, что ему и правда пора, встал, опрокинув свой стул, и вышел шатаясь. Татьяна осталась наедине с Ником.

– Он рассказывал мне, что вы были сиделкой.

– Была.

Он умолк.

– Вам что-то нужно? – Она положила руку ему на плечо. – Что именно?

Его влажные глаза умоляли.

– У вас есть морфин?

Татьяна выпрямилась:

– Где болит?

– Болит вся эта чертова колода, что осталась от меня. Найдется достаточно морфина для этого?

– Ник…

– Пожалуйста. Пожалуйста. Столько морфина, чтобы я уже никогда ничего не чувствовал.

– Ник, бога ради…

– Когда что-то станет невыносимым для вашего мужа, он может взять оружие, которое чистит, и просто вышибить себе мозги. Но что делать мне?

Ник не мог прикоснуться к Татьяне, он наклонился в ее сторону.

– Кто вышибет мозги мне, Таня? – прошептал он.

– Ник, прошу вас! – Ее руки выпрямили его, но он выпил слишком много и все равно кренился.

Вернулся Александр, не слишком крепко стоявший на ногах. Ник замолчал.

Татьяне пришлось самой катить Ника вверх по холму, потому что Александр то и дело отпускал рычаги кресла и Ник откатывался назад. Ей понадобилось немало времени, чтобы доставить его домой. Жена и дочь Ника были красными от гнева. Их визг оглушал Татьяну, да еще полковник что-то ей говорил, а Александр был слишком пьян, чтобы реагировать на выступление двух женщин, и Ник тоже наконец впал в ступор. Он будто исчез, не понятый никем, кроме Энтони, навестившего его на следующий день.

Утром Александр выпил три чашки черного кофе и с похмелья потащился на работу, где смог ставить зараз только по три ловушки вместо обычных двенадцати, и принес всего семнадцать лобстеров, причем все они были недоростками весом в один фунт. Он отказался от платы, лег спать сразу после ужина и не просыпался, пока Энтони не закричал посреди ночи.

Вечером после позднего ужина Татьяна вышла из дома с чашкой чая, но Александра не было на обычном месте. Они с Энтони были в соседнем дворе, с Ником. Александр даже прихватил с собой свой стул. Энтони искал жуков, а мужчины разговаривали. Татьяна несколько минут наблюдала за ними, потом вернулась в дом. Она села за пустой кухонный стол и, удивив себя, разрыдалась.

И на следующий вечер было то же, и на следующий. Александр даже не говорил ей ничего. Он просто уходил, и они с Ником сидели, пока Энтони играл поблизости. И Александр стал оставлять свой стул в палисаднике Ника.

Через несколько дней, не в силах выдержать этого, Татьяна перед завтраком позвонила Викки.

Викки радостно кричала в трубку:

– Поверить не могу, что наконец-то тебя слышу! Что с тобой такое? Как ты там? Как Энтони, мой большой мальчик? Но сначала давай про себя! Ты ужасная подруга! Говорила, что будешь звонить каждую неделю! Я уже месяц о тебе ничего не слышала!

– Вообще-то, не месяц, правда?

– Таня! Какого черта ты там делала? Нет, не отвечай. – Викки хихикнула. – Как вообще дела? – спросила она низким вкрадчивым голосом.

– О, прекрасно, прекрасно, а ты как? Как живешь?

– Неважно, а почему ты не звонила?

– Мы… – Татьяна закашлялась.

– Знаю, чем вы занимались, гадкая девчонка. Как мое обожаемое дитя? Мой любимый мальчик? Ты просто не представляешь, что сделала со мной! Таня его дала и Таня его увезла! Мне так не хватает этих хлопот! Так, что я даже думаю, не завести ли своего малыша.

– И в отличие от моего, Джельсомина, твое собственное дитя ты всегда будешь иметь при себе. Не отдашь его как куклу. А он не будет таким же милым, как Человек-муравей[1].

– Да кто вообще может быть таким?

Они поговорили о работе Викки, об Оленьем острове, о лодках и качелях, и об Эдварде Ладлоу, и о новом мужчине в жизни Викки («Он офицер! Так что ты не единственная, кто обзавелся офицером!»), и о Нью-Йорке («Невозможно пройти по любой улице, чтобы не испачкать обувь в строительном мусоре!»), и о ее дедушке с бабушкой («Они в порядке, они пытаются меня откормить, говорят, я слишком высокая и костлявая. Как будто я стану короче, если они будут меня закармливать!»), и о новой модной стрижке, каблуках новой формы, новых платьях в стиле фанданго… И вдруг…

– Таня? Таня, в чем дело?

Татьяна плакала в трубку.

– В чем дело? Что случилось?

– Ничего, ничего… просто… так приятно слышать твой голос! Я ужасно по тебе скучаю!

– Ну и когда ты вернешься? Я без тебя просто жить не могу в нашей пустой квартире! Абсолютно не могу. Без твоего хлеба, без твоего хулигана, не видя твоего лица! Таня, ты просто губишь меня! – Викки засмеялась. – А теперь говори, в чем проблема.

Татьяна вытерла глаза:

– А ты не думаешь переехать из этой квартиры?

– Переехать? Ты шутишь? Где еще я найду в Нью-Йорке такую, с тремя спальнями? Ты просто не представляешь, что стало с ценами на жилье после войны. И хватит менять тему, говори, в чем дело?

– Нет, правда, все хорошо. Я просто…

У ее ног топтался Энтони. Татьяна высморкалась, стараясь успокоиться. Она не могла говорить об Александре перед его сыном.

– Знаешь, кто здесь тебя искал? Твой старый друг Сэм.

– Что?!

Татьяна мгновенно перестала плакать. И насторожилась. Сэм Гулотта много лет был ее контактом в Министерстве иностранных дел, пока она старалась отыскать Александра. Сэм отлично знал, что Александра нашли; зачем бы ему звонить ей? У нее что-то оборвалось внутри.

– Да, ищет вас. Ищет Александра.

– Ох… – Татьяна попыталась придать тону беспечность. – Он сказал, зачем?

– Говорил что-то о том, что министерству необходимо связаться с Александром. Он настаивал, чтобы ты ему позвонила. Он каждый раз очень на этом настаивал.

– А… э-э-э… сколько раз он уже звонил?

– Ох, не знаю… в общем, каждый день.

– Каждый день? – Татьяна была ошеломлена и напугана.

– Да, точно. Каждый день. Настойчив каждый день. Для меня такая настойчивость – это уж слишком, Таня. Я ему твержу, что, как только что-то услышу от тебя, позвоню ему сама, но он мне не верит. Дать тебе его номер?

– У меня есть номер Сэма, – медленно произнесла Татьяна. – Я столько раз звонила по нему много лет подряд, что он давно отпечатался у меня в памяти.

Когда Александр только еще вернулся домой, они отправились в Вашингтон, чтобы поблагодарить Сэма за помощь в возвращении Александра. Сэм тогда упомянул что-то насчет обязательного доклада министерства, но сказал это спокойно и без спешки и добавил, что, поскольку сейчас лето, нужные люди отсутствуют. Когда они расстались с Сэмом у памятника Линкольну, он больше ничего об этом не сказал. Так почему теперь вдруг такая настойчивость? Имеет ли это какое-то отношение к изменению в отношениях двух недавних военных союзников, Соединенных Штатов и Советского Союза?

– Позвони Сэму, пожалуйста, чтобы он перестал звонить мне. Хотя… – Тон Викки изменился, понизился, став почти флиртующим. – Может, пусть лучше продолжает мне звонить? Он такая прелесть!

– Он вдовец тридцати семи лет от роду, с детьми, Викки, – напомнила ей Татьяна. – Ты не можешь его заполучить, не став заодно матерью.

– Ну, мне всегда хотелось иметь ребенка.

– У него их двое.

– Ой, перестань! Обещай, что позвонишь ему.

– Позвоню.

– Передашь нашему хулигану поцелуй от меня размером с Монтану?

– Да.

Когда Татьяна в поисках Александра поехала в Германию, именно Викки заботилась об Энтони. И очень привязалась к нему.

– Я не могу позвонить Сэму прямо сейчас. Мне нужно сначала поговорить об этом с Александром, когда он вернется домой вечером, так что сделай одолжение, если Сэм позвонит снова, просто скажи, что ты пока что со мной не говорила и не знаешь, где я. Ладно?

– Почему?

– Я просто… Мне нужно поговорить с Александром, а потом еще у нас не всегда есть работающий телефон. Я не хочу, чтобы Сэм паниковал, хорошо? Пожалуйста, ничего ему не говори.

– Таня, ты не слишком всем доверяешь, в этом твоя проблема. Это всегда было твоей проблемой. Ты всегда с подозрением относилась к людям.

– Нет. Я просто… сомневаюсь в их намерениях.

– Ну, Сэм ведь не сделает чего-то такого…

– Сэм служит в Министерстве иностранных дел, ведь так?

– И что?

– Он не может ручаться за каждого. Ты разве не читаешь газеты?

– Нет! – с гордостью заявила Викки.

– Министерство иностранных дел боится шпионажа со всех сторон. Я должна обсудить все с Александром, узнать, что он думает.

– Но это же Сэм! Он не стал бы помогать тебе найти Александра только для того, чтобы обвинить его в шпионаже!

– Повторяю, Сэм служит в Министерстве иностранных дел, разве не так?

Татьяна стала опасаться, что не сумеет объяснить это Викки. В 1920 году мать и отец Александра состояли в Коммунистической партии Соединенных Штатов. Гарольд Баррингтон слегка впутался в неприятности. И вдруг сын Гарольда возвращается в Америку именно тогда, когда начинает нарастать напряжение между двумя странами. Что, если этому сыну придется ответить за грехи отца?

– Надо бежать, – сказала Татьяна, посмотрев на Энтони и стиснув телефонную трубку. – Я вечером поговорю с Александром. Обещаешь, что ничего не скажешь Сэму?

– Только если ты пообещаешь приехать навестить меня, как только вы уедете из Мэна.

– Мы постараемся, Джельсомина, – сказала Татьяна и повесила трубку.

Я постараюсь однажды выполнить обещание…

Дрожа от волнения, она позвонила Эстер Баррингтон, тете Александра, сестре его отца, жившей в Массачусетсе. Татьяна как бы просто звонила по-родственному, но на деле желала выяснить, не интересовался ли кто-нибудь Александром. Не интересовался. Уже легче.

Вечером, когда они ужинали лобстерами, Энтони сообщил:

– Па, мама сегодня звонила Викки!

– Вот как? – Александр поднял взгляд от тарелки. Его взгляд изучающе уставился на ее лицо. – Что ж, отлично. И как там Викки?

– Викки в порядке. А вот мама плакала. Два раза.

– Энтони! – Татьяна опустила голову.

– Что? Ты плакала?

– Энтони, пожалуйста, можешь ты пойти спросить миссис Брюстер, хочет ли она поужинать сейчас, или мне оставить все для нее на плите?

Энтони исчез. Буквально ощущая молчание Александра, Татьяна встала и отошла к раковине, но, прежде чем она успела что-нибудь сказать в оправдание своих слез, мальчик уже вернулся.

– У миссис Брюстер кровь идет, – доложил он.

Они бросились наверх. Миссис Брюстер сказала им, что ее сын, недавно вернувшийся из тюрьмы, побил ее, требуя отдать ему деньги, что платил за жилье Александр. Татьяна попыталась стереть кровь полотенцем.

– Он со мной не живет. Он живет дальше по дороге, с друзьями.

Мог ли Александр помочь ей в этом? Поскольку он тоже побывал в тюрьме, то должен был понимать, как обстоят дела.

– Только я не вижу, чтобы ты колотил свою жену…

Мог ли Александр попросить ее сына больше ее не бить? Миссис хотела сохранить деньги за аренду.

– Он ведь просто истратит все на выпивку, как всегда, а потом впутается в неприятности. Не знаю, за что сидел ты, но он-то попал туда за нападение со смертельно опасным оружием. Пьяное нападение.

Александр ушел, чтобы посидеть в соседнем дворе с Ником, но поздно вечером сказал Татьяне, что собирается поговорить с сыном миссис Брюстер.

– Нет!

– Таня, мне и самому это не нравится, но каким уродом нужно быть, чтобы бить собственную мать? Я поговорю с ним.

– Нет!

– Нет?

– Нет. Тебя это слишком сильно задело.

– Не так, – медленно произнес Александр ей в спину. – Я просто пойду и поговорю с ним, только и всего, как мужчина с мужчиной. Скажу, что бить родную мать недопустимо.

Они шептались в темноте, сдвинув кровати, а Энтони тихонько похрапывал рядом с Татьяной.

– А он скажет: да пошел ты, мистер. Занимайся своими делами. И что?

– Хороший вопрос. Но возможно, он будет рассудителен.

– Ты так думаешь? Он бьет мать ради денег! – Вздохнув, Татьяна слегка вздрогнула между двумя своими мужчинами.

– Ну, мы не можем просто ничего не делать.

– Нет, можем. Давай не вмешиваться в чужие неприятности.

Нам и своих хватает. Она не знала, как заговорить о Сэме Гулотте; от холодного страха его имя застывало у нее в горле. Татьяна попыталась думать о чужих неприятностях. Ей не хотелось, чтобы Александр вообще приближался к сыну этой женщины. Но что делать?

– Ты прав, – сказала она наконец, откашлявшись. – Мы не можем просто ничего не делать. Но знаешь что? Мне кажется, это я должна пойти поговорить с ним. Я женщина. Я маленькая. Я буду говорить с ним вежливо, как со всеми. Он не будет груб со мной.

Она почувствовала, как Александр напрягся.

– Ты шутишь? Он бьет свою мать! Даже и не думай подходить к нему!

– Тише… Все будет в порядке.

Александр повернул ее лицом к себе.

– Я серьезно, – сказал он, и его взгляд был пристальным и немигающим. – Даже шага не делай в его сторону! Ни единого шага! Потому что полслова против тебя, и он никогда больше ни с кем не заговорит, а я окажусь в американской тюрьме. Ты этого хочешь?

– Нет, милый, – мягко ответила она.

Он разговаривал! Он ожил. Он поднял голос, пусть шепотом! Татьяна поцеловала его, и целовала, и целовала, пока он не ответил на поцелуи, а его руки не скользнули по ее ночной рубашке.

– А я упоминал о том, как мне не нравится, если ты лежишь одетая в моей постели?

– Я знаю, но с нами малыш, – шепнула она. – Я не могу раздеться рядом с ним.

– Ты меня не одурачишь, – яростно возразил Александр.

– Милый, он ведь ребенок, – сказала она, избегая взгляда Александра. – И, кроме того, моя рубашка из шелка, не из мешковины. Ты не заметил, что под ней ничего нет?

Александр сунул руки под рубашку.

– Почему ты плакала, говоря с Викки? – Что-то холодное и неприязненное послышалось в его голосе. – Что, ты скучаешь по Нью-Йорку?

Татьяна виновато глянула на него. Тоскливо.

– А зачем ты каждый вечер ходишь к соседям? – шепотом спросила она, тихо постанывая.

Александр убрал руки.

– Неясно? Ты же видела его семью. Я единственный, с кем Ник может поговорить. У него никого нет, кроме меня.

«У меня тоже», – подумала Татьяна, и жаркая боль от этой мысли отразилась в ее глазах.

Она не могла сказать Александру о Сэме Гулотте и Министерстве иностранных дел. Для этого не было места в пространстве его холодной тоски.

Следующим вечером Энтони один приплелся обратно, пробыв с отцом и полковником полчаса. Солнце село, появились комары. Татьяна искупала его и, смазывая лосьоном «Каламин» следы укусов, спросила:

– Энт, а о чем там говорят папа и Ник?

– Не знаю, – неопределенно ответил Энтони. – Война. Сражения.

– А сегодня что? Почему ты вернулся так рано?

– Ник все просит папу кое о чем.

– О чем же?

– Убить его.

Татьяна, сидевшая на корточках, качнулась вперед, чуть не упав на пол:

– Что?!

– Только не сердись на папу. Пожалуйста.

Татьяна погладила его по голове:

– Энтони… Ты хороший мальчик.

Видя потрясение на лице матери, Энтони захныкал.

Она взяла его на руки:

– Тише, тише… Все будет хорошо, сынок.

– Папа говорит, что не хочет его убивать.

Татьяна быстро одела мальчика в пижаму.

– Подождешь здесь, обещаешь? Не выходи наружу в пижамке. Лежи в постели и посмотри свою книжку о лодках и рыбах.

– А ты куда?

– Позову папу.

– А ты… ты сразу вернешься, когда его позовешь? – неуверенно спросил Энтони.

– Конечно, Энтони, конечно. Я сразу вернусь.

– Ты будешь на него кричать?

– Нет, сынок.

– Мама, пожалуйста, не злись, если он убьет полковника!

– Тсс… Открой свою книжку. Я вернусь.

Татьяна достала из чулана свою сестринскую сумку. Ей понадобилось несколько минут, чтобы собраться с духом, но наконец она решительно направилась к соседнему дому.

– Ух ты! – воскликнул Ник, увидев ее. – Думаю, будет ругань.

– Не будет, – холодно произнесла Татьяна, открывая калитку.

– Он не виноват, – заявил Ник. – Это я. Я его задержал.

– Мой муж – большой мальчик. Он знает, когда достаточно – это достаточно. – Она обвиняюще посмотрела на Александра. – Но он забывает, что его сын говорит по-английски и слышит каждое слово взрослых.

Александр встал:

– Ладно, на этом спокойной ночи, Ник.

– Оставь стул, – велела Татьяна. – Иди. Энт там один.

– А ты не идешь?

– Я хочу поговорить минутку с Ником. – Она твердо посмотрела на Александра. – Иди. Я скоро.

Александр не тронулся с места.

– Что ты делаешь? – тихо спросил он.

Она видела, что он не собирается уходить, и не собиралась спорить с ним на глазах чужого человека. Хотя спор мог бы оказаться кстати.

– Ничего. Хочу поговорить с Ником.

– Нет, Таня. Идем.

– Ты даже не знаешь, о чем…

– Мне плевать. Идем.

Не обращая внимания на его протянутую руку, Татьяна села на стул и повернулась к полковнику:

– Я знаю, о чем вы говорите с моим мужем. Прекратите.

Ник покачал головой:

– Вы были на войне. Разве вы ничего не понимаете?

– Все понимаю. Вы не можете просить его об этом. Это неправильно.

– Правильно? – воскликнул полковник. – Вы хотите поговорить о том, что правильно?

– Да. Я многое старалась понять правильно для себя. Но вы пошли на фронт, и вы пострадали. Это цена, которую вы заплатили за то, чтобы ваши жена и дочь не говорили по-немецки. Когда они перестанут горевать о вас, им станет лучше. Я понимаю, сейчас это трудно, но лучше станет.

– Лучше никогда не станет. Вы думаете, я не знаю, за что сражался? Знаю. На это я не жалуюсь. Не на это. Но это не жизнь ни для меня, ни для моей жены. Это просто дерьмо собачье, извините за выражение.

И поскольку ничего другого он сделать не мог, Ник вывалился из своей коляски на траву. Татьяна задохнулась. Александр поднял его, снова усадил в коляску.

– Я хочу только одного – умереть, – произнес Ник, задыхаясь. – Разве вы не видите?

– Я вижу, – тихо сказала Татьяна. – Но оставьте в покое моего мужа.

– Никто другой мне не поможет!

Ник попытался снова свалиться на землю, но Татьяна решительно удержала его.

– Он тоже не поможет. Не с этим.

– А почему нет? Вы его спрашивали, сколько собственных людей он пристрелил, чтобы избавить от агонии? – закричал Ник. – Что, он вам не говорил? Скажи ей, капитан! Ты их пристрелил без раздумий. Почему ты не хочешь сделать это сейчас, со мной? Посмотри на меня!

Татьяна уставилась на мрачное лицо Александра, потом на Ника.

– Я знаю, что было с моим мужем на войне, – дрожащим голосом произнесла она. – Но вы оставите его в покое. Он тоже нуждается в мире.

– Пожалуйста, Татьяна… – прошептал Ник, прислоняясь головой к ее руке. – Посмотрите на меня. Моим радостям конец. Проявите милосердие. Просто дайте мне морфина. В этом нет жестокости, я не почувствую боли. Просто уплыву… Это доброта. Это правильно.

Татьяна вопросительно глянула на Александра.

– Я вас умоляю, – сказал Ник, видя ее колебания.

Александр рывком поднял Татьяну со стула.

– Прекратите, оба вы! – прикрикнул он тоном, не допускающим возражений даже со стороны полковника. – Вы оба просто свихнулись. Спокойной ночи.

Позже, в постели, они долго молчали. Татьяна тесно прижалась к мужу.

– Таня… скажи, ты собиралась убить Ника, чтобы я не мог проводить с ним время?

– Не говори глупо… – Она умолкла на полуслове. – Этот человек умирает. И хочет умереть. Неужели не понимаешь?

Александр с трудом ответил:

– Понимаю.

О боже…

– Так помоги ему, Александр. Отвези его в Бангор, в армейский госпиталь. Я знаю, он не хочет туда, но это необходимо. Тамошние сиделки обучены уходу за такими людьми. Они будут вставлять в его губы сигареты, будут читать ему. Будут заботиться о нем. И он будет жить.

Этот человек не может находиться рядом с тобой. Ты не можешь находиться рядом с ним.

Александр перебил ее:

– Мне тоже следует лечь в госпиталь в Бангоре?

– Нет, милый, нет, Шура, – прошептала она. – У тебя есть собственная сиделка, прямо здесь. Круглосуточная.

– Таня…

– Пожалуйста… Тсс…

Они отчаянно шептали, он в ее волосы, она в подушку перед собой.

– Таня, а ты бы… сделала это для меня, если бы я попросил? Если бы я… был таким, как он…

Александр замолчал.

– Быстрее, чем ты можешь себе представить.

Где-то слышались щелчки, щелчки, это сверчки, сверчки, летучие мыши шелестят крыльями, Энтони посапывает в тишине, в печали. Было однажды, когда Татьяна уже готова была помочь Александру… так почему не сделать это еще раз?

Она плакала беззвучно, только ее плечи дрожали.

На следующий день Александр отвез полковника в армейский госпиталь в Бангоре, в четырех часах пути. Они выехали рано утром. Татьяна наполнила их фляги, приготовила сэндвичи, постирала и отгладила армейские штаны Александра и его рубашку с длинными рукавами.

Перед уходом Александр спросил, наклонившись над маленькой фигуркой Энтони:

– Хочешь, чтобы я тебе привез что-нибудь?

– Да, игрушечного солдатика.

– Ты его получишь. – Александр взъерошил сыну волосы и выпрямился. – А как ты? – спросил он Татьяну, подходя к ней.

– О, мне и так хорошо, – с намеренной небрежностью ответила она. – Мне ничего не нужно.

Татьяна старалась глубже заглянуть в его бронзовые глаза, в нечто более далекое, понять, что он думает, что чувствует, пыталась дотянуться через океан, не зная дороги.

Ник уже был в фургоне, а его жена и дочь топтались неподалеку. Слишком много людей вокруг. Александр погладил Татьяну по щеке.

– Будь хорошей девочкой, – сказал он, целуя ее руку.

Она на мгновение прижалась лбом к его груди, прежде чем он отступил назад.

Когда Александр уже был у кабины «номада», он обернулся. Татьяна, стоявшая неподвижно, напряженно, крепко сжала руку Энтони, но это было единственным признаком внутренней бури, потому что для Александра она должна была выглядеть крепкой и надежной. Она даже сумела улыбнуться. И послала ему воздушный поцелуй. Он поднял руку к виску в неуверенном салюте.

В тот вечер Александр не вернулся.

Татьяна не спала.

Он не вернулся на следующее утро.

Или на следующий день.

Или на следующий вечер.

Татьяна порылась в его вещах и обнаружила, что его пистолет исчез. Остался только ее собственный, германский Р-38, который он дал ей в Ленинграде. Он был завернут в полотенце и лежал рядом с толстой пачкой купюр – денег, которые он заработал у Джимми и оставил для нее.

Она оцепенело лежала рядом с Энтони в их двуспальной кровати.

На следующее утро Татьяна отправилась на причал. Шлюп Джимми стоял там, а Джимми старался починить какое-то повреждение в борту.

– Привет, малыш! – сказал он Энтони. – Твой папа еще не вернулся? Я собираюсь отправиться добыть немножко лобстеров, только нужно тут починить.

– Он еще не вернулся. Но он привезет мне игрушечного солдатика.

Татьяна спросила:

– Джимми, он что-нибудь говорил тебе, на сколько дней уезжает?

Тот качнул головой:

– Нет, он сказал, что, если я захочу, я могу нанять одного из тех парней, что приходят сюда искать работу. Если его долго не будет, я так и сделаю. Надо же вернуться к делу.

Утро выдалось изумительное.

Татьяна, таща Энтони за руку, буквально взбежала вверх по холму к дому Бесси и стучала до тех пор, пока Бесси не проснулась и не вышла к двери с несчастным видом. Татьяна, не извиняясь за ранний визит, спросила, сообщал ли Ник что-нибудь из госпиталя.

– Нет, – ворчливо ответила Бесси.

Татьяна отказалась уходить, пока Бесси не позвонила в госпиталь и не выяснила, что полковник был туда принят без каких-либо проблем два дня назад. Мужчина, привезший его, пробыл там день, а потом уехал. Больше никто ничего не знал об Александре.

Прошел еще день.

Татьяна сидела на скамье у залива, глядя на утренние волны, наблюдая за сыном, качавшимся на проволочных качелях. Она прижимала ладони к животу. Она старалась не раскачиваться, как раскачивался Александр в три часа ночи.

Он что, бросил ее? Поцеловал руку и ушел?

Нет. Это было невозможно. Что-то случилось. Он не смог справиться, не смог совладать, не смог найти дорогу туда, дорогу обратно. Я знаю. Я чувствую. Мы думали, что самое трудное позади, – но мы ошибались. Жизнь и есть самое трудное. Бороться за жизнь, когда весь ты выгорел изнутри и снаружи, – нет ничего труднее. Боже милостивый… Где Александр?

Она должна была немедленно отправиться в Бангор. Но как? У нее не было машины; могут ли они с Энтом отправиться туда на автобусе? Могут ли они покинуть Стонингтон навсегда, бросив все? И поехать – куда? Но она должна была что-то сделать, она не могла просто сидеть здесь!

Она была напряжена внутри, снаружи.

Она должна была быть сильной ради сына.

Должна быть решительной ради него.

Все будет в порядке.

Она повторяла это как мантру. Снова и снова.

«Это мой ночной кошмар!» – кричало все тело Татьяны. «Я думала, это как сон – то, что он снова со мной, и я была права, а теперь я открыла глаза, и он исчез, как и прежде».

Татьяна смотрела на качавшегося Энтони, смотрела мимо него, думая только об одном мужчине, воображая только одно сердце в бесконечной пустоте вселенной, – после, сейчас, всегда. Она все так же летела к нему.

Жив ли он еще?

Жива ли еще я?

Она думала, что жива. Никто не может страдать так сильно, будучи мертвым.

– Мама, ты смотришь? Я хочу крутиться, крутиться, пока у меня не закружится голова и я не упаду. Ух! Ты смотришь? Смотри, мама!

Ее пустой взгляд скользнул к нему.

– Я смотрю, Энт. Смотрю.

В воздухе сильно пахло августом, солнце сияло так ярко, сосны, вязы, море, кружащийся мальчик, молодая мать…

Татьяна воображала Александра с самого детства, еще до того, как поверила, что некто вроде него вообще возможен. Когда она была девочкой, мечтала о прекрасном мире, в котором добрый человек придет извилистыми дорогами, может быть, его блуждающая душа будет искать ее.

На берегу реки Луги, 1938 год

Мир Татьяны был идеален.

Жизнь может и не быть идеальной, даже совсем нет. Но летом, когда день начинается почти до того, как кончился предыдущий, когда ночь напролет поют сверчки, а коровы мычат, когда еще не улетел сон, когда летние запахи июня в деревне Луге остры – вишня и сирень – и в душе волнение от рассвета до сумерек, когда ты можешь лежать на узкой кровати у окна и читать книги о великих приключениях и никто тебя не тревожит, – а воздух так спокоен, и шелестят ветки, и совсем близко журчит река Луга… тогда мир – идеальное место.

И в это утро юная Татьяна спешила по дороге, неся два ведерка молока от коровы Берты. Она напевала, молоко плескалось, Татьяна торопилась, чтобы поскорее дойти и забраться в кровать и читать изумительную книгу, – и девушка невольно подпрыгивала на ходу, а молоко проливалось. Она остановилась, опустила коромысло с плеча на землю, подняла одно ведро и выпила из него теплого молока, потом подняла другое и выпила еще. Снова подняв коромысло на плечи, побежала дальше.

У Татьяны были длинные руки и ноги, все вытягивалось в прямую линию – ноги, колени, бедра, грудная клетка, плечи, сходясь к длинной шее, и все это венчало круглое русское лицо с высоким лбом, крепким подбородком, розовым улыбающимся ртом и белыми зубами. Глаза ее сверкали озорной зеленью, щеки и маленький нос покрывали веснушки. Это радостное лицо окружали очень светлые волосы, легкие как перышки; они падали ей на плечи. Никто не мог сидеть рядом с Татьяной и удержаться от того, чтобы не погладить ее шелковую голову.

– ТАТЬЯНА! – Этот крик раздался с крыльца.

Кто же это мог быть, кроме Даши.

Даша всегда кричала. Татьяна, нужно то, Татьяна, нужно это. «Ей бы научиться расслабляться и понижать голос», – подумала Татьяна. Хотя зачем? Все в семье Татьяны были шумными. А как еще можно кого-то услышать? Их было слишком много. Ну, ее седой дедушка как-то умудрялся быть тихим. И Татьяна тоже. Но все остальные: ее мать, отец, сестры, даже брат Паша – ему-то зачем кричать? – все орали, словно только что появились на свет.

Дети шумно играли, а взрослые ловили рыбу и выращивали овощи в огороде. У кого-то были коровы, у кого-то козы; они меняли огурцы на молоко, молоко на зерно; мололи рожь и сами пекли хлеб. Куры несли яйца, которые меняли на чай у горожан, и время от времени кто-то привозил из Ленинграда сахар и икру. Шоколад был таким же редким и дорогим, как бриллианты, и потому, когда отец Татьяны (который недавно по служебным делам ездил в Польшу) спросил детей, что им привезти, Даша тут же сказала: «Шоколад!» Татьяна тоже хотела сказать «шоколад», но вместо того произнесла: «Может быть, красивое платье, папа?» Она донашивала одежду за сестрой, и она ей была велика.

– ТАТЬЯНА!

Голос Даши несся со двора.

Неохотно повернув голову, Татьяна недоуменно посмотрела на сестру, стоявшую у калитки, упираясь ладонями в широкие бедра.

– Да, Даша? – негромко произнесла она. – В чем дело?

– Я тебя уже десять минут зову! Охрипла от крика! Ты меня слышала?

Даша была выше Татьяны и полнее; ее непослушные волнистые каштановые волосы были связаны в хвост, карие глаза негодовали.

– Нет, не слышала. Может, надо было кричать громче.

– Где ты была? Ты два часа пропадаешь – и это чтобы принести молоко через пять домов по дороге!

– А где пожар?

– Прекрати! Я тебя жду.

– Даша, – философски заметила Татьяна, – Бланка Давидовна говорит, что Христос благословляет терпеливых.

– Ох, ты умеешь зубы заговаривать, хотя ты – одна из самых нетерпеливых особ, кого только я знаю.

– Ладно, скажи это корове Берты. Я ждала, пока она вернется с пастбища.

Даша забрала у Татьяны бадейки.

– Берта и Бланка тебя накормили, так?

Татьяна округлила глаза:

– Они меня накормили, они меня поцеловали, они прочитали мне проповедь. А сегодня даже не воскресенье. Так что я сыта, чиста и едина с Господом. – Она вздохнула. – В следующий раз можешь сама пойти за молоком, нетерпеливая язычница.

Татьяне оставалось три недели до четырнадцати лет, а Даше в апреле исполнился двадцать один. Даша считала себя второй матерью Татьяны. Их бабушка видела в себе третью мать Татьяны. Старые леди, дававшие Татьяне молоко и беседовавшие с ней об Иисусе, думали, что они четвертая, пятая и шестая матери. Татьяна чувствовала, что ей вряд ли нужна даже та одна раздражительная мать, которая у нее имелась, – к счастью, в данный момент она находилась в Ленинграде. Но Татьяна знала, что по той или иной причине эти женщины, сестры, другие люди ощущали потребность быть ей матерями, удушать ее своей заботой, сжимать в сильных руках, заплетать ее пушистые волосы, целовать ее веснушки и молиться за нее Господу.

– Мама оставила на меня заботу о тебе и Паше, – авторитетно заявила Даша. – И если ты не желаешь этого признавать, я не расскажу тебе новости.

– Какие новости? – Татьяна подпрыгнула на месте. Она любила новости.

– Не скажу.

Татьяна запрыгнула на крыльцо, следом за Дашей вошла в дом. Даша поставила на пол бадейки. Татьяна, в детском летнем сарафане, бросилась к сестре и обняла ее, и та чуть не упала, прежде чем смогла восстановить равновесие.

– Не делай так! – не слишком сердито сказала Даша. – Ты уже слишком большая.

– Я не слишком большая.

– Мама меня убьет, – сказала Даша, похлопывая Татьяну по спине. – Ты только то и делаешь, что спишь, читаешь и не слушаешься. Ты не ешь, не растешь. Ты посмотри, какая ты маленькая!

– Ты вроде бы только что говорила, что я слишком большая. – Руки Татьяны обхватили шею Даши.

– А где твой чокнутый братец?

– Ушел на рассвете рыбу ловить. Хотел, чтобы и я с ним пошла. Чтобы я встала на рассвете. Я ему сказала, что я думаю на этот счет.

Даша обняла ее:

– Таня, да хворостины для растопки толще, чем ты! Давай съешь яйцо.

– Я съем яйцо, если ты расскажешь новости, – ответила Татьяна, целуя сестру в щеку, потом в другую. Чмок-чмок-чмок. – Ты никогда не должна придерживать для себя хорошие новости, Даша. Это правило: плохие новости для себя, хорошие для всех.

Даша усадила ее к столу.

– Не знаю, хорошие ли это новости, но… У нас новые соседи, – сообщила она. – По соседству теперь живут Канторовы.

Татьяна вытаращила глаза.

– Ты же не хочешь сказать… – потрясенно произнесла она, прижимая ладони к щекам. – Только не Канторовы!

– Именно это, ничего другого.

Татьяна засмеялась:

– Ты говоришь «Канторовы» так, словно они Романовы!

Даша продолжила взволнованным тоном:

– Говорят, они из Центральной Азии! Из Туркменистана, может быть? И у них, похоже, есть девочка – будет тебе с кем играть.

– И это твои новости? Туркменская девочка, чтобы играть со мной? Даша, тебе бы лучше соображать. У меня здесь целая деревня девочек и мальчиков для игр, и они говорят по-русски. И еще двоюродная сестра приедет на две недели, Марина.

– И еще у них есть сын.

– Вот как? – Татьяна окинула Дашу взглядом. – А! Понимаю. Не моего возраста. Твоего.

Даша улыбнулась:

– Да, в отличие от тебя некоторые интересуются мальчиками.

– То есть на самом деле это новости не для меня. Они для тебя.

– Нет. Девочка – это для тебя.

Татьяна вышла с Дашей на крыльцо, чтобы съесть сваренное вкрутую яйцо. Ей пришлось признать, что и она тоже взволнована. Новые люди не слишком часто появлялись в деревне. Вообще-то, никогда. Деревня была маленькой, дома из года в год сдавались одним и тем же людям, они росли здесь, обзаводились детьми, старели.

– Ты говоришь, они переехали в соседний дом?

– Да.

– Где жили Павловы?

– Больше не живут.

– А что с ними случилось?

– Я не знаю. Но их здесь нет.

– Это ясно. Но что с ними случилось? Прошлым летом они ведь здесь были.

– Они здесь были пятнадцать лет.

– Пятнадцать лет, – согласилась Татьяна, – а теперь в их дом переехали новые люди? Когда в следующий раз поедешь в город, загляни в местный Совет, спроси председателя, что стало с Павловыми.

– Ты в своем уме, что ты говоришь? Чтобы я пошла в Совет выяснять, куда подевались Павловы? Ты ешь лучше. Съешь яйцо. И хватит задавать вопросы. Я уже от тебя устала, а еще только утро.

Татьяна сидела, надув щеки, как бурундук, держа во рту яйцо и моргая. Даша засмеялась и прижала ее к себе. Татьяна отодвинулась.

– Сиди спокойно. Я заново заплету тебе волосы, они растрепались. Что ты сейчас читаешь, Танечка? – спросила она, занявшись ее волосами. – Что-то интересное?

– «Королеву Марго». Прекрасная книга.

– Не читала. О чем она?

– О любви. Ох, Даша… ты и представить не можешь такую любовь! Осужденный солдат Ла Моль влюбляется в несчастную католичку, жену Генриха Четвертого, королеву Марго. Такая невероятная любовь, просто сердце разрывается!

Даша засмеялась:

– Таня, ты самая милая из всех девочек! Ты абсолютно ничего ни о чем не знаешь, но рассуждаешь о любви в книге!

– Да, ты явно не читала «Королеву Марго», – спокойно откликнулась Татьяна. – Это не просто слова о любви. – Она улыбнулась. – Это песня любви!

– Я не могу позволить себе роскошь читать о любви. Я занята только тем, что забочусь о тебе.

– Но ты оставляешь немножко времени для вечернего общения.

Даша ущипнула ее:

– Для тебя все шутка. Ну, погоди немного, детка. Однажды ты перестанешь думать, что вечернее общение – это смешно.

– Может быть, но все равно я думаю, что ты смешная.

– Я тебе покажу смешное! – Даша опрокинула сестру на спину. – Ты хулиганка! Когда уже ты повзрослеешь? Ладно, я больше не могу ждать твоего невозможного братца. Пойдем познакомимся с твоей новой подругой, мадемуазель Канторовой.

Сайка Канторова.

Летом тридцать восьмого, когда Татьяне исполнилось четырнадцать, она стала взрослой.

Люди, переехавшие в соседний дом, были кочевниками; они перебрались из тех частей мира, что отстояли очень далеко от Луги. У них были странные азиатские имена. Отец, Мурак Канторов, слишком молодой для пенсионера, пробормотал, что он военный в отставке. Но у него были длинные черные волосы, связанные в хвост. Разве солдаты носят такие длинные волосы? Мать, Шавтала, сказала, что она «в общем учительница». Сын Стефан, девятнадцати лет, и дочь Сайка, которой было пятнадцать, ничего не сказали, только по слогам произнесли имя Сайки: «Са-хии-ка».

Правда ли, что они приехали из Туркменистана? Они бывали там. Из Грузии? И там случалось бывать. Канторовы отвечали на все вопросы неопределенно.

Обычно новые люди бывали общительнее, не такими настороженными или молчаливыми. Даша сделала попытку:

– Я помощница дантиста. Мне двадцать один. А ты, Стефан?..

Даша уже флиртовала! Татьяна громко кашлянула. Даша ущипнула ее. Татьяне хотелось пошутить, но, похоже, в этой полной неловко стоявших людей темной комнате места для шуток не хватало. Снаружи сияло солнце, но внутри нестираные занавески были задернуты на грязных окнах. Канторовы даже не распаковали свои чемоданы. В доме осталась мебель Павловых, которые как будто уехали ненадолго.

Но на полке над печью появились новые вещи. Фотографии, рисунки, странные фигурки и маленькие золоченые картинки, похожие на иконы, хотя на них не было Иисуса или Марии… просто какие-то штуки с крыльями.

– А вы знали Павловых? – спросила Татьяна.

– Кого? – грубовато спросил отец семейства.

– Павловых. Это был их дом.

– Ну, больше это не их дом, так? – сказала мать.

– Они не вернутся, – сказал Мурак. – У нас есть документы из Совета. Мы теперь прописаны здесь. Не слишком ли много вопросов для ребенка? Кому вообще это интересно? – Он изобразил улыбку.

Татьяна изобразила такую же в ответ.

Когда они уже вышли, Даша прошипела:

– Ты это прекрати! Я просто поверить не могу, что ты задаешь бессмысленные вопросы. Помалкивай, или, клянусь, я все расскажу маме, когда она приедет.

Даша, Стефан, Татьяна и Сайка стояли в солнечном свете.

Татьяна молчала. Ей не разрешили задавать вопросы.

Наконец Стефан улыбнулся Даше.

Сайка осторожно посматривала на Татьяну.

Именно в этот момент Паша, маленький и шустрый, подбежал к ним, сунул Татьяне ведерко с тремя окунями и громко заявил:

– Ха, смотри-ка, мисс Ничего-не-знаю, что я сегодня поймал…

– Паша, познакомься с нашими новыми соседями, – перебила его Даша. – Паша… это Стефан и Сайка. Сайка твоего возраста.

Теперь Сайка улыбнулась:

– Привет, Паша.

Тот широко улыбнулся в ответ:

– Ну да, привет, Сайка.

– А сколько тебе лет? – спросила Сайка, оценивающе глядя на него.

– Ну, мне столько же, сколько вот этой. – Темноволосый Паша сильно дернул Татьяну за косу. Та толкнула его. – Нам скоро четырнадцать.

– Так вы двойняшки! – воскликнула Сайка, присматриваясь к ним. – Кто бы подумал! Вы совсем не похожи. – Она усмехнулась. – Ладно-ладно. Ты выглядишь старше сестры.

– О, он намного старше меня, – сказала Татьяна. – На целых девять минут.

– Ты кажешься старше, Паша.

– И на сколько старше, Сайка? – ухмыльнулся Паша.

Сайка улыбнулась.

– Минут на двенадцать, пожалуй, – проворчала Татьяна, подавляя желание состроить гримасу, и как бы случайно опрокинула ведро, и драгоценные рыбины вывалились на траву. Внимание Паши шумно обратилось на них.

Просыпаться и слушать утреннюю тишину, просыпаться и ощущать солнце, ничего не делая, ничего не думая, не суетясь. Татьяна жила в Луге, не тревожась о погоде, потому что во время дождя она читала, а в солнечные дни плавала. Она жила в Луге, не тревожась о жизни: она никогда не задумывалась о том, что надеть, потому что у нее ничего не было, или что есть, потому что в общем еды хватало. Она жила в Луге в безвременном детском блаженстве, без прошлого и без будущего. И думала, что нет в мире ничего такого, что не могло бы исправить лето в Луге.

Последний снег. 1946 год

– Мама, мама!

Она вздрогнула и обернулась. Энтони бежал, показывая на холм, вниз по которому шел Александр. На нем была та же одежда, в какой он уехал.

Татьяна вскочила. Ей хотелось побежать к нему, однако ноги ее не слушались. Они даже едва позволяли ей стоять. Энтони, храбрый мальчик, прыгнул прямо в руки отца.

Неся сына, Александр по прибрежной гальке подошел к Татьяне и поставил Энтони на землю:

– Привет, малышка.

– Привет… – произнесла она, с трудом сохраняя спокойное выражение лица.

Небритый и грязный, Александр стоял и смотрел на нее, тоже едва сдерживаясь; под глазами у него залегли черные круги. Татьяна забыла обо всем и шагнула к нему. Он наклонился к ней, прижался лицом к ее шее, волосам… Татьяна обняла его. Она почувствовала в нем такое черное отчаяние, что задрожала.

Обнимая ее крепче, он прошептал:

– Тише, тише, не надо, мальчик…

Когда он ее отпустил, Татьяна не подняла взгляда; она не хотела, чтобы он увидел в ее глазах страх за него. Облегчения не наступило. Но он был с ней.

Дергая отца за руку, Энтони спросил:

– Пап, почему ты так долго не возвращался? Мама так волновалась!

– Да? Мне жаль, что мамочка волновалась, – сказал Александр, не глядя на нее. – Но, Энт, игрушечных солдатиков не так-то легко найти.

И он достал сразу трех из своей сумки. Энтони взвизгнул:

– А маме ты принес что-нибудь?

– Мне ничего не нужно, – сказала Татьяна.

– А вот это хочешь? – Александр достал четыре головки чеснока.

Татьяна попыталась улыбнуться.

– А вот это? – Теперь он предъявил ей две плитки хорошего шоколада.

Она снова изобразила улыбку.

Когда они поднимались на холм, Александр, несший Энтони, предложил руку Татьяне. Положив ладонь на его локоть, она на мгновение прижалась к мужу всем телом.

Александр помылся, переоделся, побрился, поел. Теперь в их узкой кровати она лежала на нем, целовала, обнимала, ласкала, плакала. Он лежал неподвижно, молча, с закрытыми глазами. Чем более навязчивыми и отчаянными становились ее ласки, тем больше он становился похожим на камень, пока наконец не оттолкнул ее:

– Довольно. Перестань. Ты разбудишь малыша.

– Милый, милый… – шептала она, стремясь к нему.

– Перестань, говорю тебе. – Он отвел ее руки.

– Сними рубашку, милый, – тихо, со слезами, бормотала она. – Смотри, я сниму ночную рубашку. Буду голой, как тебе нравится…

Он остановил ее:

– Нет, я слишком измотан. Ты разбудишь мальчика. Кровать слишком скрипит. Ты очень шумишь. Перестань плакать, говорят же тебе.

Татьяна не знала, что делать. Лаская его, пока он не затвердел в ее руках, она спросила, не хочет ли он кое-чего. Он пожал плечами.

Дрожа, она коснулась его губами, но не смогла продолжить; она была слишком потрясена, слишком печальна. Александр вздохнул.

Спустившись с кровати, он положил ее на дощатый пол, повернул, поставив на четвереньки, повторяя, чтобы она не шумела, и взял ее сзади, одну руку положив ей на поясницу, а другой поддерживая за бедро. Закончив, он встал, вернулся в постель и больше не издал ни звука.

После той ночи Татьяна просто не могла разговаривать с ним. Одно дело – что он просто не рассказывал ей, что с ним происходит. Но другое – что она не могла набраться храбрости спросить. Молчание между ними разрасталось до черной пропасти.

Три вечера подряд Александр непрерывно чистил свое оружие. То, что у него было оружие, уже достаточно беспокоило, но он еще и не мог расстаться хоть с чем-то, что привез из Германии, – ни со знаменитым «Кольтом М1911» сорок пятого калибра, который купила для него Татьяна, ни с «коммандо», ни даже с девятимиллиметровым Р-38. Кольт 1911, король пистолетов, был у Александра любимым: Татьяна видела это по тому, как долго Александр его чистил. Она могла уйти, уложить Энтони в постель, а когда снова выходила из дома, он мог все так же сидеть на стуле, вставляя и вынимая магазин, взводя курок, снимая предохранитель и снова его поднимая, протирая пистолет лоскутом.

Три вечера подряд Александр не прикасался к ней. Татьяна, не зная, не понимая, но отчаянно желая сделать его счастливым, держалась в сторонке, надеясь, что со временем он объяснит или вернется к прежнему. Он возвращался так медленно… На четвертый вечер он снял одежду и в темноте предстал перед ней обнаженный, а она села на кровати, готовая принять его. И посмотрела на него снизу вверх. Он смотрел на нее.

– Хочешь, чтобы я к тебе прикоснулась? – неуверенно прошептала она, протягивая к нему руки.

– Да. Я хочу, чтобы ты ко мне прикоснулась, Татьяна.

Он немного раскрылся, но так ничего и не объяснил в темноте, в их маленькой комнатке, рядом со спящим Энтони.

* * *

Дни стали прохладнее, комары исчезли. Листья начали менять цвет. Татьяна и не думала, что в ее теле осталось столько сил, чтобы сидеть на скамье и наблюдать за холмами, менявшими краски на киноварь, и винный цвет, и золото и отражавшимися в спокойной воде.

– Энтони, – тихо спрашивала она, – это ведь прекрасно, или как?

– Это или как, мама.

На нем была офицерская фуражка отца, та, которую много лет назад отдал ей доктор Мэтью Сайерз, предполагая, что Александр мертв. Он утонул, Татьяна, провалился под лед, но у меня осталась его фуражка; хотите взять?

Бежевая фуражка с красной звездой, слишком большая для Энтони; она заставляла Татьяну думать о себе и своей жизни в прошедшем времени вместо настоящего. Внезапно пожалев, что дала ее мальчику, она попыталась ее забрать, спрятать, даже выбросить, но Энтони каждое утро спрашивал:

– Мама, где моя фуражка?

– Это не твоя фуражка.

– Моя! Папа сказал, она теперь моя.

– Зачем ты ему сказал, что он может оставить ее себе? – как-то вечером недовольно спросила она Александра, когда они не спеша шли к городу.

Прежде чем он успел ответить, мимо пробежал парнишка, которому явно не было еще и двадцати, легонько коснулся плеча Татьяны и произнес с широкой радостной улыбкой:

– Привет, девица-красавица!

Отсалютовав Александру, он помчался дальше вниз по холму.

Александр медленно повернулся к Татьяне, державшей его под руку. И похлопал ее по пальцам:

– Ты его знаешь?

– И да и нет. Ты пьешь то молоко, которое он приносит каждое утро.

– Так это молочник?

– Да.

Они пошли дальше.

– Я слышал, – заговорил наконец Александр, – что он заигрывает со всеми женщинами в деревне, кроме одной.

– Ох, – мгновенно ответила Татьяна, – могу поспорить, это та задавака Мира из тридцатого дома.

И Александр рассмеялся.

Он смеялся! Смеялся!

А потом он наклонился к ней и поцеловал:

– Вот это забавно, Таня.

Татьяна была довольна тем, что он доволен.

– Можешь ты мне объяснить, почему ты не возражаешь против того, чтобы Энт носил твою фуражку? – спросила она, сжимая его руку.

– Ну, вреда-то в этом нет.

– Не думаю, что это так уж безвредно. Иногда вид твоей армейской фуражки мешает мне видеть Стонингтон. Это ведь не безвредно, а?

И что заставило ее неподражаемого Александра сказать так, когда он шел с женой и сыном этой прекрасной осенью Новой Англии по холму, смотрящему на прозрачные океанские воды?

Он сказал:

– А что такое со Стонингтоном?

Лишь день спустя Татьяна наконец-то разобралась, почему это место так близко ее душе. Высокая трава и сверкающая вода, поля цветов и сосны, мимолетные запахи в прозрачном воздухе – все это напоминало ей Россию! А когда она это осознала – минуты и часы багряных и красно-коричневых красок кленов, золотые горные ясени и качающиеся березы, пронзающие ее сердце, – она перестала улыбаться.

Когда в тот вечер Александр вернулся с моря, и поднялся по холму к ней, сидевшей как обычно на скамье, и увидел ее пустое лицо, он сказал, кивнув:

– А… Наконец-то. Итак… что ты думаешь? Приятно вспоминать о России, Татьяна Метанова?

Она промолчала, просто пошла с ним к причалу.

– Почему ты не берешь лобстеров, давай! Энт побудет со мной, пока я заканчиваю дела.

Татьяна взяла лобстеров и бросила их в мусорный бак.

Александр насмешливо прикусил губу:

– Что, сегодня никаких лобстеров?

Татьяна прошла мимо него к лодке:

– Джим! Я вместо лобстеров приготовила спагетти с фрикадельками. Хочешь сегодня поужинать с нами?

Джимми просиял.

– Хорошо. – Татьяна повернулась, чтобы уйти, но тут, как бы вдруг вспомнив, добавила: – Ох, кстати, я пригласила еще и мою подругу Нелли с Истерн-роуд. Она слегка подавлена. Только что узнала, что потеряла на войне мужа. Надеюсь, ты не против.

Как выяснилось, Джимми не был против. И слегка подавленная Нелли тоже.

Миссис Брюстер снова достались колотушки из-за арендных денег. Татьяна промывала порез на ее руке, а Энтони наблюдал, так же серьезно, как и его отец, глядя на мать со скамеечки у ее ног.

– Мама была сиделкой! – почтительно произнес он.

Миссис Брюстер всмотрелась в нее. Что-то было у нее на уме.

– Ты мне никогда не говорила, откуда ты, а этот твой акцент… Похож на…

– Русский! – сообщил трехлетка, рядом с которым не было отца, чтобы остановить его.

– А! А твой муж тоже русский?

– Нет, мой муж американец.

– Папа американец! – с гордостью заявил Энтони. – Но он был капитаном на…

– Энтони! – одернула его Татьяна. – Пора встречать папу.

На следующий день миссис Брюстер высказала мнение насчет того, что Советы были отвратительно коммунистическими. Так думал ее сын. А ей нужно было еще семь долларов за воду и электричество.

– Ты постоянно готовишь на моей плите!

Татьяна была потрясена таким вымогательством:

– Но я готовлю ужин и для вас!

Миссис Брюстер заявила, поглаживая наложенную Татьяной повязку на руке:

– И с учетом духа коммунизма мой сын говорит, что хочет получать за комнату тридцать долларов в неделю, а не восемь. Или вам придется найти другую коммуну, товарищ.

Тридцать долларов в неделю!

– Хорошо, – процедила Татьяна сквозь зубы. – Я доплачу вам еще двадцать два за неделю. Но это останется между нами. Не говорите моему мужу.

Она ушла, в бешенстве на женщину, которую сын колотил из-за денег, но которому она все равно доверяла больше, чем другим.

Как только они встретили у причала Александра, Энтони сообщил:

– Па, миссис Брустер называет нас гадкими коммунистами!

Александр посмотрел на Татьяну.

– Что, в самом деле?

– Да, и мама расстроилась!

– Так или нет? – Александр повернулся к ней.

– Нет, не расстроилась. Энтони, беги вперед, мне нужно поговорить с твоим отцом.

– Расстроилась, расстроилась! У тебя всегда губы вот так сжимаются, когда ты расстроена! – Он скривил губы, показывая отцу.

– Сейчас это не так, – заметил Александр.

– Хватит, вы оба! – тихо сказала Татьяна. – Ты пойдешь вперед, Энтони?

Но он протянул к ней руки, и она подняла его.

– Пап, она назвала нас коммунистами!

– Поверить не могу.

– Пап?

– Что?

– А что такое коммунисты?

Вечером перед ужином из лобстеров («Ох, неужели снова?») и картофеля Энтони спросил:

– Пап, а двадцать два доллара – это много или мало?

Александр посмотрел на сына:

– Ну, как посмотреть. Для покупки машины – мало. А для леденцов – очень много. А что?

– Миссис Брустер хочет, чтобы мы дали ей еще двадцать два доллара.

– Энтони! – Татьяна стояла у плиты. Она не обернулась. – Нет, этот ребенок просто невыносим! Иди мыть руки! С мылом! Как следует! И прополощи хорошенько.

– Они чистые!

– Энтони, ты слышал маму. Быстро! – вмешался Александр.

Энтони ушел.

Александр подошел к Татьяне:

– Что вообще происходит?

– Ничего.

– Пора двигаться дальше, тебе не кажется? Мы здесь уже два месяца. А скоро сильно похолодает. – Он немного помолчал. – Я даже и говорить не стану о коммунистах или двадцати двух долларах.

– Я бы не возражала, если бы мы вовсе отсюда не уезжали. Мы здесь на краю света. Ничто сюда не вторгнется. Разве что… – Она махнула рукой, показывая наверх, где была миссис Брюстер. – Я здесь чувствую себя спокойно. Как будто никто никогда нас не найдет.

Александр затих. Потом спросил:

– А кто-то… ищет нас?

– Нет-нет. Конечно нет. – Она ответила слишком быстро.

Александр двумя пальцами подцепил ее подбородок и заставил поднять лицо:

– Таня?

Она не смогла ответить на его серьезный взгляд:

– Я просто пока что не хочу уезжать, ладно?

Татьяна попыталась увернуться от его руки. Но Александр ее не отпустил.

– Это все! Мне здесь нравится. – Она подняла руки, чтобы отвести его ладонь. – Давай переберемся к Нелли. У нас будут две комнаты. У нее кухня больше. И ты сможешь ходить выпить с твоим приятелем Джимми. Насколько я понимаю, он туда изредка заглядывает. – Она улыбнулась, стараясь убедить его.

Отпустив ее, Александр поставил свою тарелку в раковину, громко звякнув ею по алюминиевой поверхности.

– Да, давай. Нелли, Джимми, мы. Прекрасная идиллия, жизнь в коммуне. Нам это прямо необходимо. – Он пожал плечами. – Ох, ладно. Полагаю, можно забрать девушку из Советского Союза, но тебе не вытряхнуть Советский Союз из девушки.

По крайней мере, это было хоть какое-то соучастие. Хотя, как твердила себе Татьяна, не слишком большое.

Они переехали к Нелли. Воздух стал сначала немного прохладнее, потом намного холоднее, потом холодным, особенно по ночам, а Нелли, как они обнаружили, была крайне экономна в отоплении.

Энтони совершенно не желал оставаться один. Александру пришлось перетащить двуспальную кровать к нему и сдвинуть обе кровати вместе – снова. Они платили за две комнаты, но жили в одной.

Они жались друг к другу под толстыми одеялами, а потом вдруг, в середине октября, пошел снег! Он летел с неба округлыми хлопьями и в одну ночь покрыл залив, а почти голые деревья окутал белым пухом. Работы для Александра больше не было, теперь везде лежал снег. В то утро, когда он выпал, они посмотрели в окно, а потом друг на друга. Александр улыбнулся до ушей.

Татьяна наконец поняла:

– Ах, ты! Ты такой самодовольный из-за того, что знал!

– Такой самодовольный, – согласился он, все так же улыбаясь.

– Ладно, но насчет меня ты ошибаешься. Немножко снега – что тут такого?

Александр кивнул:

– Верно, Энтони? Мы с тобой привыкли к снегу. В Нью-Йорке тоже бывает снег.

– Не только в Нью-Йорке.

Улыбка в глазах Александра потускнела, словно затуманенная тем самым снегом, который он восхвалял.

…Ступеньки были скользкими, их покрывал слой старого льда толщиной в четыре дюйма. Наполовину полное железное ведро с водой было тяжелым, вода постоянно выплескивалась на ступеньки, когда она цеплялась одной рукой за перила, держа ведро в другой и поднимаясь на одну опасную ступеньку шаг за шагом. Ей нужно было одолеть два лестничных пролета. На седьмой ступеньке она упала на колени, но не выпустила ни перила, ни ведро. Медленно поднялась на ноги. И попыталась снова сделать шаг. Если бы здесь было хоть немножко света, она бы видела, куда ступает и, возможно, избегала бы льда. Но дневного света не будет еще два часа, а ей еще нужно пойти за хлебом. Если она будет ждать здесь два часа, хлеба в магазине не останется. А Даше становилось все хуже. Ей нужен был хлеб.

Татьяна отвернулась от Александра. Стояло утро. Но освещение не убавляли в начале дня; такое не позволялось.

Они отправились кататься на санках. Взяли в универмаге напрокат двое деревянных санок с рулями и провели день с остальными жителями деревни, скатываясь с крутого холма Стонингтона: склон тянулся до самого залива. Энтони ровно два раза поднялся на холм. Холм был большим, а Энтони был храбрым и крепким, но все же остальные двадцать раз наверх его нес отец.

Наконец Татьяна сказала:

– Дальше без меня. Я больше не могу ходить.

– Нет, идем с нами! – заныл Энтони. – Пап, я могу сам подняться. Можешь ты донести маму?

– Думаю, смогу.

Энтони потрусил вперед, а Александр понес Татьяну на спине. Она визжала, на ее лице замерзали слезы. Но потом они помчались вниз, Татьяна с Энтони вместе на одних санках, и они старались обогнать Александра, который был тяжелее матери и сына, вместе взятых, и он отлично маневрировал, его не тормозил страх маленького мальчика, как Татьяну. А она все равно неслась во весь дух, и Энтони восторженно и испуганно верещал. Она почти победила Александра. Только внизу налетела на него.

– Ты прекрасно знаешь, если бы не Энтони, тебе бы не победить! – заявила она, рухнув на него.

– О, я победил бы, – возразил он, сталкивая ее в снег. – Давай мне Энта и посмотрим.

Это был хороший день.

Они провели еще три долгих дня среди белых горных ясеней у белого залива. Татьяна пекла пироги в большой кухне Нелли. Александр читал от корки до корки все газеты и журналы и рассуждал о послевоенной политике с Татьяной и Джимми, даже с безразличной Нелли. На картофельном поле Нелли Александр соорудил для Энтони снеговиков. Вынув пироги из печи, Татьяна вышла из дома и увидела шесть снеговиков, выстроенных как солдаты, от большого до маленького. Она неодобрительно хмыкнула, сделала большие глаза и утащила Энтони подальше, чтобы слепить из снега ангелов. Они соорудили их тридцать, тоже выстроив в ряд, как солдат.

На третью ночь зимы Энтони лежал в их постели, забывшись тревожным сном, а они не спали. Александр поглаживал ягодицы Татьяны под ее ночной рубашкой. Единственное окно их комнаты залепил снег. Татьяна предполагала, что за снегом сияла луна. Ее руки становились настойчивыми. Александр тихо сбросил на пол одно одеяло, тихо уложил на него Татьяну, тихо перевернул ее на живот, и они тайком занялись любовью, как два пехотинца, молча ползущие к линии огня, – его живот прижимался к ее спине, его тело полностью закрывало ее маленькое тело, одной рукой он сжимал ее запястья у нее над головой. Удерживая ее так, он целовал ее плечи и затылок, а когда она поворачивала голову, целовал в губы, и его свободная рука блуждала по ее ногам и бокам, а он двигался глубоко и медленно, что уже было удивительно само по себе, но еще более удивительным было то, что он развернул ее лицом к себе, чтобы закончить, но все так же удерживал ее руки и даже с заметным шумом резко, коротко выдохнул в лихорадке последнего момента… а потом они неподвижно лежали под одеялами, и Татьяна тихонько заплакала под ним, а он сказал:

– Тихо, тихо, не надо.

Но не слез с нее сразу, как обычно.

– Я так боюсь, – прошептала она.

– За что?

– За все. За тебя.

Он промолчал.

Татьяна сказала:

– Так, значит, ты хочешь убраться отсюда?

– О боже… Я уж думал, ты никогда не спросишь.

– Куда вы надумали отправиться? – спросил Джимми на следующее утро, увидев, что они складывают вещи.

– Просто уезжаем, – ответил Александр.

– Ну, вы знаете, что обычно говорят. Человек предполагает, Бог располагает. Мост с Оленьего острова обледенел. Несколько недель по нему не проехать. Пока снег не растает.

– А как ты думаешь, когда он может растаять?

– В апреле, – ответил Джимми, и они с Нелли рассмеялись.

Джимми обнял ее своей единственной рукой, и Нелли, весело глядя на него, похоже, вовсе не беспокоилась о том, что второй руки у него нет.

Татьяна и Александр переглянулись. Апрель! Александр сказал Джимми:

– А знаешь что, мы все же попытаемся.

Татьяна заговорила, хотела сказать: «Может, они правы…» – но Александр остановил ее взглядом, и она умолкла, устыдившись того, что чуть не начала возражать ему при чужих людях, и вернулась к сборам. Они попрощались с огорченными Джимми и Нелли, попрощались со Стонингтоном и повели свой «номад-делюкс» через Олений остров к материку.

И именно в этот момент распорядился человек, не Бог. Мост был очищен командой Оленьего острова. Ведь когда мост был покрыт льдом, никто не мог доставить все необходимое жителям Стонингтона.

– Что за страна! – сказал Александр.

Он вел фургон на материк и на юг.

Они остановились у тети Эстер, и Александр обещал, что это будет семейный трехдневный визит.

Пробыли они там шесть недель, до Дня благодарения.

Эстер жила в большом старом доме, в старомодном белом Баррингтоне вместе с Розой, своей экономкой. Роза знала Александра с самого рождения. Обе женщины кудахтали над Александром и его женой и сыном так страстно, что уехать быстро было просто невозможно. Они купили Энтони лыжи! Они купили Энтони санки, и новые ботинки, и теплые зимние куртки! И мальчик целыми днями пропадал на улице. Тогда они купили ему настольные игры и книги! И он теперь целыми днями сидел дома.

– Чего еще тебе хотелось бы, милый Энтони?

– Мне бы хотелось пистолет, как у папы.

Татьяна яростно замотала головой.

– Ты только посмотри на Энтони, какой изумительный мальчик, и он так хорошо говорит в свои три с половиной года, и разве он не похож на отца как две капли? Вот здесь у нас фотография Александра в детстве, Таня!

– Да, – согласилась Татьяна, – он был прелестным ребенком.

– Был когда-то, – сказал Александр, – только никогда не улыбался.

И Татьяна чуть не заплакала.

Эстер, ничего не заметив, продолжила:

– Ох, да мой брат просто обожал его. Он ведь появился так поздно, понимаешь, Таня, а они так отчаянно хотели ребенка, они много лет пытались… Я никогда не видела мужчины, так любящего своего сына. И его мать тоже… Мне хочется, чтобы ты это знал, Александр, милый, для них весь мир состоял только в тебе.

Тик-так, тик-так, шесть недель, их просили остаться на каникулы, на Пасху, на Четвертое июля, а может, и на День труда, вообще на все дни, просто остаться.

Но внезапно поздно вечером, когда Александр, устав от игры в снегу с Энтони, задремал в гостиной, а Татьяна перед сном мыла чайные чашки, в кухню вошла тетя Эстер, чтобы помочь ей, и сказала:

– Только не роняй чашки, когда это услышишь. Некий человек по имени Сэм Гулотта, из Министерства иностранных дел, звонил сюда в октябре. Не расстраивайся, сядь. И не беспокойся. Он звонил в октябре и снова звонил сегодня днем, когда вы трое гуляли. Пожалуйста… что я тебе говорю! Не дрожи, не дергайся. Тебе следовало сказать мне что-то, когда ты звонила в сентябре, предупредить меня, что такое может случиться. Это мне помогло бы. Ты должна доверять мне, чтобы я смогла помочь вам. Нет-нет, не извиняйся. Я сказала этому Сэму, что не знаю, где вы. И не знаю, как с вами связаться, вообще ничего не знаю. Вот так и сказала. А тебе говорю, что я и не хочу ничего знать. Не рассказывай. Сэм заявил: чрезвычайно важно, чтобы Александр с ним связался. Я пообещала, что если что-то услышу от вас, то дам ему знать. Но, милая, почему ты мне ничего не говорила? Разве ты не знаешь, что я на твоей стороне, на стороне Александра? А он знает, что Сэм его ищет? Ох… Ладно. Нет-нет, ты права, конечно. У него и так достаточно причин для беспокойства. Кроме того, это же правительство; им понадобились годы просто для того, чтобы выслать ему ветеранский чек. Вряд ли они будут так энергично продолжать. Вскоре все просто забудется. Сама увидишь. Не говори ничего Александру, так лучше. И не плачь. Тише, тише…

– Тетя Эстер! – В кухню вошел Александр. – Что ты сказала Татьяне, почему она плачет?

– Ох, ты и сам знаешь, такая уж она в эти дни, – ответила тетя Эстер, поглаживая Татьяну по спине.

В День благодарения Роза и Эстер заговорили о том, чтобы окрестить Энтони.

– Александр, убеди свою жену! Ты же не хочешь, чтобы твой сын был язычником, как Таня!

Это случилось после великолепного ужина, во время которого Татьяна благодарила тетю Эстер, а потом они засиделись допоздна перед пылающим в камине огнем, попивая яблочный сидр. Энтони давно искупали, бесконечно хлопоча над ним, и уложили спать. Татьяна, сонная и довольная, приютилась под рукой Александра. Ей все это напоминало о другом времени ее жизни, когда она точно так же сидела рядом с ним перед мигающей маленькой печкой-буржуйкой, ощущая исходивший от него покой, несмотря на апокалиптические события, творившиеся в нескольких шагах от ее комнаты, от ее квартиры, от ее города, в ее стране. И все равно она, как и сейчас, прижималась к нему и на несколько мгновений погружалась в тишину.

– Таня не язычница, – возразил Александр. – Ее должным образом окунали в реку Лугу сразу после рождения, это сделали русские женщины, такие старые, что выглядели так, словно жили еще во времена Христа. Они забрали ее у матери, запеленали и три часа бормотали над ней молитвы, призывая на нее Христову любовь и Святого Духа. Мать Татьяны больше никогда не разговаривала с этими женщинами.

– И мне об этом не рассказывала, – сказала Татьяна.

– Таня, это правда?

– Александр просто вас поддразнивает, Эстер. Не слушайте его.

– Она не об этом, Таня. Она хочет знать, правда ли это. – Глаза Александра сверкали.

Он шутил! Татьяна поцеловала его руку, прижалась щекой к его свитеру:

– Эстер, вам не стоит беспокоиться об Энтони. Он крещен.

– Действительно? – спросила Эстер.

– Правда? – удивленно спросил Александр.

– Да, – тихо ответила Татьяна. – На Эллис-Айленде крестили всех детей, потому что очень многие из них болели и умирали. Там была часовня, и они даже нашли для меня католического священника.

– Католического священника!

Католичка Роза и протестантка Эстер вскинули руки к небесам, громко вскрикнув, одна радостно, другая не очень.

– Почему католического? Почему даже не православного, как ты сама?

– Я хотела, чтобы Энтони был как его отец, – застенчиво пояснила Татьяна, отводя взгляд от Александра.

И в ту ночь в их постели, где они снова лежали втроем, Александр не спал, обнимая Татьяну. Она чувствовала, что он бодрствует.

– Что, милый? – шепотом спросила она. – Чего тебе хочется? Энт здесь…

– Не знаю, – прошептал он в ответ. – Хотя нет, нет… Скажи мне… – У него сорвался голос. – Он был… очень маленьким, когда родился?

– Я не знаю… – сдавленным шепотом произнесла она. – Я ведь родила его на месяц раньше срока… Да, он был маленьким. Черноволосым. Я не помню как следует. У меня была лихорадка. У меня была пневмония. Меня уже готовили к смерти, приходил священник, я была слишком слаба…

Она прижала кулаки к груди Александра, но все равно тихо застонала.

Александр заявил, что больше не может оставаться в холодном Баррингтоне, не может выносить снег, зиму.

– Ни за что больше – ни единого дня.

Он хотел поплавать на Рождество.

То, что желал получить отец Энтони, отец Энтони получал.

– Солнце встает и садится только ради тебя, муж мой, – шептала ему Татьяна.

– Чаще садится, – шептал он в ответ.

Они с благодарностью распрощались с Эстер и Розой и поехали дальше через Нью-Йорк.

– Мы разве не остановимся повидаться с Викки?

– Нет, – решила Татьяна. – Викки на Рождество всегда ездит в Калифорнию, навестить свою психически больную мать. Это ее искупление. Кроме того, слишком холодно. Ты же говорил, что хочешь поплавать. Мы с ней встретимся летом.

И они миновали Нью-Джерси и Мэриленд.

Они проезжали Вашингтон, округ Колумбия, когда Александр спросил:

– Хочешь остановиться и повидать своего друга Сэма?

Вздрогнув, Татьяна ответила:

– Нет! Почему ты спросил?

А его, похоже, удивил ее ответ.

– Что это ты так напряглась? Я просто поинтересовался, не хочешь ли ты его увидеть. Почему ты заговорила так, словно я попросил тебя помыть его машину?

Татьяна попыталась расслабиться.

Слава богу, он тут же оставил эту тему. В прошлом он никогда не бросал ничего, не получив ответа.

Виргиния, все еще слишком холодно.

Северная Каролина, очень холодно.

Южная Каролина. Немного лучше.

Они останавливались в дешевых мотелях и принимали горячий душ.

Джорджия. Недостаточно хорошо.

Сент-Огюстен во Флориде – тепло! Теплый океан. В Сент-Огюстене, старейшем городе Соединенных Штатов, были красные испанские черепичные крыши, на улицах продавали мороженое, как летом.

Они посетили Источник вечной молодости Понсе де Леона и купили немного воды бессмертия в бутылке.

– Ты ведь знаешь, что это простая водопроводная вода, так? – спросил Александр, когда Татьяна отпила немного.

– Знаю, – ответила она, передавая ему бутылку. – Но ты должен во что-то верить.

– Верю, это не водопроводная вода, – кивнул Александр, проглотив половину.

Рождество они встретили в Сент-Огюстене. В день Рождества отправились на пустынный белый пляж.

– Вот теперь это то, что я называю смертью зимы, – заявил Александр, бросаясь в океан в плавках и футболке.

Вокруг никого не было, кроме его сына и жены.

Энтони, не умевший плавать, бродил по кромке воды, копал ямки, похожие на кратеры, собирал ракушки, быстро обгорел и с красными плечами прыгал по пляжу, встряхивая выгоревшими волосами. Он пел, держа в одной руке длинную палку, а в другой камень, ритмично вскидывал руки и опускал их в такт мелодии, а его мать и отец наблюдали за ним из воды.

– Мистер Солнце-Солнце, мистер Золотое Солнце, свети, пожалуйста, вниз, свети, пожалуйста, вниз, свети, пожалуйста, на меня…

Они провели неделю в Сент-Огюстене, а затем поехали на юг вдоль побережья.

Глава 2. Кокосовая Роща, 1947 год

Немного в стороне

Майами в январе! Тропики у моря. Было восемьдесят градусов по Фаренгейту, а вода прогрелась до семидесяти пяти.

– Вот это уже лучше, – с улыбкой сказал Александр. – Намного лучше. Теперь остановимся.

Очутиться рядом со спокойными водами Атлантики и залива Бискейн, Майами-Бич и Саут-Бич было немного… слишком для семьи с маленьким мальчиком: здесь стояли роскошные казино, по улицам гуляли отлично накрашенные и одетые женщины, а потемневшие отели тридцатых годов в стиле ар-деко смотрели на океан так, словно в них жили люди, знающие ужасные тайны. Возможно, они и были самыми подходящими в мире местами для Татьяны и Александра, но она не могла сказать ему это. Ее предлогом для переезда было моральное благополучие Энтони. Они отъехали на двадцать миль к югу от Саут-Бич, в сторону Кокосовой Рощи, где было и спокойнее, и чище. Кокосовая Роща – Коконат-Гроув – так называлось это место до того, как сюда в 1896 году нагрянули хорошие дороги и поезда и толпы туристов; это был просто маленький городок на берегу залива Бискейн, двадцать восемь элегантных зданий, два больших магазина, делающие огромные прибыли, и дорогой отель. Так было. Теперь все вокруг сияло – обильное и цветущее. Теперь здесь имелись парки и пляжи, яхт-клубы, и рестораны, и множество магазинов, и все это стояло под пышными пальмами.

Они остановились в мотеле вдали от моря, но каждый день направлялись к заливу. Татьяна тревожилась из-за денег, что текли сквозь пальцы. Она предложила продать фургон:

– Мы все равно не сможем в нем жить. Тебе нужно мыться…

– Буду мыться в океане.

– Мне нужно место, чтобы готовить тебе еду.

– Поедим где-нибудь.

– Деньги кончатся.

– Найду работу.

Татьяна откашлялась:

– И нам нужно чуточку уединения…

– А, вот ты к чему… Но забудь, я его не продам.

Они шли по Бэйшор-авеню, мимо причалов, выдававшихся в воду. Александр показал на плавучий домик:

– Хочешь арендовать такую лодку? Плавучий дом.

– Что?

– Лодка, которая заодно и дом.

– Ты хочешь, чтобы мы жили в лодке? – медленно произнесла Татьяна.

Александр подозвал сына:

– Энтони, тебе бы понравилось жить в доме, который заодно и лодка?

Мальчик несколько раз подпрыгнул на месте.

– Энтони, – заговорила его мать, – тебе бы понравилось жить на снежной горе на севере Канады?

Энтони снова подпрыгнул.

– Видишь, Александр? Я, вообще-то, не думаю, что тебе следует принимать все важные решения, основываясь на восторге малыша.

Александр взял Энтони на руки.

– Пузырь, – сказал он, – представь дом, который стоит у причала, как лодка, и качается, как лодка, но никогда не отходит от пристани в океан… разве это не здорово?

Энтони обнял отца за шею:

– Да, пап! А чего еще тебе хочется?

За тридцать долларов в неделю – за ту самую сумму, которую они не захотели платить миссис Брюстер, – они арендовали полностью обставленный плавучий дом на Фэр-айл-стрит, выступающей в залив между Мемориальным парком и недавно расчищенной под строительство Благотворительного госпиталя площадкой. В доме имелась небольшая кухня с маленькой плитой, гостиная, ванная с туалетом – и две спальни!

Энтони, конечно, как и в доме Нелли, отказался спать один. Но на этот раз Татьяна проявила твердость. Она оставалась с сыном примерно час, пока он не засыпал в своей собственной постели. Матери нужно было место для себя лично.

Когда совершенно нагая Татьяна, даже без тонкой шелковой сорочки, лежала в двуспальной кровати перед Александром, она думала, что стала другой женщиной и занимается любовью с другим мужчиной. В спальне было темно, и Александр тоже разделся – ни футболки, ни шортов, ничего. Он был нагим, он лежал на ней, он даже что-то бормотал – слова, каких она не слышала очень долго, – и он двигался медленно, чего также не делал очень давно, и Татьяна вознаградила его могучим оргазмом и робкой просьбой продолжить, и он так и сделал, но почему-то для нее это оказалось уже слишком; он поднимал ее ноги и теперь двигался с такой силой, что из ее пересохшего горла вырывались крики боли и наслаждения, но она хотела еще… и он даже приоткрыл ненадолго глаза, глядя на ее молящие губы.

– О боже мой, Шура…

Она увидела его испытующий взгляд; он прошептал:

– Тебе нравится вот так, да?

Он поцеловал ее, но Татьяна откинулась от него и заплакала. Александр вздохнул и снова закрыл глаза, и на том все кончилось.

Александр собирался отправиться на поиски работы, Татьяна хотела бы отнести их одежду в прачечную самообслуживания. Но такой прачечной поблизости не было.

– Может, нам следовало снять дом ближе к прачечной?

Александр перестал рассовывать по карманам сигареты и деньги и уставился на нее:

– Так, давай проясним. Плавучий дом на Атлантике, прямо на воде, как ты уже видишь, или дом рядом с прачечной? Ты предпочтешь второе?

– Я не предпочитаю, – ответила она, смутившись и порозовев. – Но я ведь не могу стирать твою одежду в океане, так?

– Подожди, пока я вернусь, и мы решим, что делать.

Когда он вернулся, уже во второй половине дня, он сообщил:

– Я нашел работу. Причал Мэла.

Лицо Татьяны стало таким унылым, что Александр рассмеялся:

– Таня, у Мэла свой причал по другую сторону Мемориального парка, отсюда десять минут пешком вдоль набережной.

– А у Мэла тоже одна рука, как у Джимми? – спросил Энтони.

– Нет, малыш.

– А от Мэла пахнет рыбой, как от Джимми? – спросила Татьяна.

– Не-а. Мэл сдает в аренду лодки. И ищет кого-то, чтобы управляться с ними и еще катать людей дважды в день по заливу и к Майами-Бич. Мы пройдем там, люди посмотрят разные виды, а потом мы вернемся. Я буду водить моторную лодку.

– Но, Александр… А ты говорил Мэлу, что не умеешь водить моторную лодку?

– Конечно нет. Но я и тебе не говорил, что не умею водить дом на колесах.

Татьяна покачала головой. Это было что-то новенькое.

– С половины восьмого до шести. И он будет мне платить двадцать долларов. В день.

– Двадцать долларов в день! – воскликнула Татьяна. – В два раза больше, чем на Оленьем острове, и тебе не придется пахнуть рыбой! Как он может позволить себе так много тебе платить?

– Судя по всему, одинокие богатые леди обожают устраивать прогулки на лодках на дальних пляжах, пока ожидают возвращения своих мужей с войны.

Татьяна отвернулась, чтобы он не видел ее лица.

Он обнял ее сзади.

– А если я буду очень мил с этими леди, – продолжил Александр, отводя ее косу, чтобы поцеловать в шею, и прижимаясь к ней бедрами, – они иногда будут оставлять капитану чаевые.

Татьяна понимала, что он пытается рассмешить ее, говорить легко, и, хотя по ее щеке сползла слезинка, она сказала, поглаживая его руку:

– Что ж, что ты действительно умеешь, так это быть милым с леди.

Утром в семь часов, когда Александр уже готов был отправиться на причал, он сказал Татьяне:

– Около десяти приходи туда. Мы как раз будем выходить на утреннюю прогулку. – Он поднял Энтони, который все еще был в пижаме. – Малыш, я собираюсь взять тебя с собой на лодку. Будешь помощником капитана.

Энтони просиял:

– Правда? – И тут же его лицо изменилось. – Я не могу, па.

– Почему?

– Я не умею управлять лодкой.

– Я тоже, так что мы на равных.

Энтони поцеловал отца.

– А я тоже пойду? – спросила Татьяна.

– Ты пройдешься с милю до магазина, купишь еды и найдешь прачечную. Или крем для загара. – Он улыбнулся. – Делай что хочешь. Но вернись в половине первого, чтобы забрать его. Мы можем пообедать вместе, прежде чем я снова отправлюсь катать туристов в два часа.

Татьяна поцеловала мужа в губы.

Он взял с собой сына! Какое счастье, какая радость для Энтони! Татьяна постирала белье, купила еды, и книгу кубинской кухни, и мясо для сэндвичей, и картофельный салат и отвезла все домой в новенькой деревянной тележке для покупок. Она открыла все окна, чтобы чувствовать океанский ветерок, пока готовила обед, а из кухонного радио разносились звуки Третьей симфонии Брамса. Татьяне нравилась эта музыка. Она и на Оленьем острове ее слышала.

Потом она побежала через Мемориальный парк, чтобы отнести еду своим мужчинам.

Энтони определенно имел успех на лодке.

– Он был так занят, знакомясь со всеми, что забыл помогать отцу управлять лодкой. А мне нужна была его помощь, уж поверь. Но не важно, малыш. Возможно, завтра?

– Я и завтра смогу пойти с тобой?

– Если будешь хорошо вести себя с мамой, то как насчет каждого дня?

Энтони прыгал и визжал всю дорогу до дому.

На ужин Татьяна приготовила зеленые бананы и говяжью грудинку по рецепту из своей новой поваренной книги.

Александру понравилось.

Татьяна увлеклась приготовлением разными способами того, что она назвала «величайшим творением Нового Света после кукурузы», – зеленых бананов. Не слишком мягкие, не сладкие, но в остальном похожие на бананы, они подходили ко всему. Татьяна купила камбалу и приготовила с мексиканской сальсой, помидорами и ананасами. Но основой блюда были бананы. Татьяна никогда не пробовала кукурузу, желтые или зеленые бананы до приезда в Америку.

– Божественные бананы с ромом, – сообщила она, театрально зажигая спичку и ставя сковороду с бананами на огонь.

Александр слегка обеспокоился и смотрел скептически, пока Татьяна не положила бананы на ванильное мороженое; бананы были смешаны с маслом, темным жженым сахаром, и густыми сливками, и с ромом.

– Ладно, сдаюсь. Божественно, – согласился он. – Мне еще немножко, пожалуйста.

Духовка работала не слишком хорошо; в ней трудно было испечь настоящий хлеб. Это было совсем не то, что большая плита с духовкой, что была у Татьяны в квартире в Нью-Йорке. Татьяне удавалось печь только небольшие плюшки по рецепту украинских евреев из Нижнего Ист-Сайда. И прошло уже четыре месяца с тех пор, как она в последний раз разговаривала с Викки. Когда она думала о Викки и Сэме, у нее холодело в животе. Она не хотела о них думать. Она заставляла себя не думать о них.

Татьяна отлично умела заставлять себя не думать о чем-то.

Александру нравились пышные и сладковатые плюшки.

– А что такое, нет салата из зеленых бананов? – поддразнивал он ее, когда они втроем обедали за одним из столов для пикников под старыми дубами в Мемориальном парке.

Она купила Александру белые хлопковые и льняные рубашки и белые хлопковые просторные штаны. Она знала, что он удобнее себя чувствует в хаки или зеленых солдатских штанах и футболке с длинными рукавами, – но он должен был выглядеть как капитан.

Почти все время между прогулками Александр занимался лодками – учился ремонтировать корпуса, моторы, рули, трюмные помпы, канализацию, спасательное оборудование, поручни. Он покрасил палубу своей лодки, заменил разбитые или треснувшие стекла, сменил масло в моторе. Что бы ни нуждалось в ремонте, Александр это чинил, весь в белом, с рукавами до запястий, несмотря на солнечный жар.

Мэл уже боялся потерять Александра и повысил ему жалованье до двадцати пяти долларов в день. Татьяне тоже хотелось дать Александру как можно больше, по той же самой причине.

В Майами жило много испанцев, и никто из них не улавливал русский акцент Татьяны; никто не знал, что у нее русское имя. В Майами Татьяна вполне приспособилась. Хотя ей не хватало малых размеров, и даже тесноты, и ароматов Оленьего острова, хотя она скучала по необъятности и сиянию Нью-Йорка, ей нравился не имеющий границ Майами.

Она приготовила фаршированную капусту, которую Энтони любил еще со времен Нью-Йорка. Александр все съел, но после ужина сказал:

– Пожалуйста, не готовь снова капусту.

Энтони расстроился. Он любил капусту. И ведь когда-то его отцу тоже нравились пироги с капустой.

Но Александр сказал – нет капусте.

– Почему? – спросила Татьяна, когда они вышли на палубу их плавучего дома, качавшегося на волнах. – Раньше она тебе нравилась.

– Мне раньше многое нравилось.

«Это точно», – подумала Татьяна.

– Я видел капусту, выраставшую до размеров трех баскетбольных мячей на груде человеческого пепла и костей, в лагере смерти в Польше, он назывался Майданек. Это была необычная капуста, ты такой никогда и не видела, и росла она на останках евреев. Ты бы и сама никогда больше не стала ее есть.

– Даже в капустном пироге? – тихо спросила она, стараясь отвести его мысли от Майданека к деревне Лазарево.

– Даже в пироге, Таня, – ответил не поддавшийся Александр. – Никакой больше капусты для нас.

И Татьяна никогда больше ее не готовила.

Энтони сказали, что он не может встать из-за стола, пока не опустошит тарелку.

– Уйду когда захочу!

Александр отложил вилку:

– Что ты сказал?

– Ты не можешь мне приказывать, что делать! – ответил Энтони, и его отец встал из-за стола так стремительно, что Энтони свалился со стула и бросился к матери.

Забрав его из рук Татьяны, Александр решительно поставил его на пол:

– Я могу и буду говорить тебе, что делать. – Его ладони легли на плечи сына. – А теперь давай попробуем снова. Ты не выйдешь из-за стола, когда захочешь. Ты будешь сидеть, доедать ужин, а когда доешь, ты спросишь разрешения уйти. Понятно?

– Я сыт! Почему я должен доесть?

– Потому что должен. В следующий раз, Таня, не давай ему так много.

– Он говорил, что голоден.

– Дашь добавки. Но сегодня он съест все до конца.

– Мамуля!

– Нет, не мамуля решает, а я! Заканчивай ужин.

– Мам…

Руки Александра крепко сжали его плечи. Энтони съел все до конца и попросил разрешения выйти из-за стола. После ужина Татьяна вышла на узкую палубу, где сидел и курил Александр. Она осторожно, неуверенно пристроилась рядом с ним.

– Ты слишком мягка с ним. Он должен учиться. И будет учиться.

– Я знаю. Но он такой маленький…

– Да, только когда он догонит меня, будет слишком поздно.

Она села на пол.

Немного погодя Александр заговорил:

– Он не может оставлять еду на тарелке.

– Я знаю.

– Хочешь, чтобы я рассказал тебе, как твой брат умирал от голода в Катовице?

Татьяна с трудом сдержала тяжелый вздох.

– Только если ты сам хочешь, милый.

Только если тебе это необходимо. Потому что, в отличие от тебя, я о многом никогда не хотела бы говорить.

В лагере военнопленных в Катовице, в Польше, куда немцы отправили Александра, его лейтенанта Успенского и Пашу – на советскую половину, что означало территорию смерти, – Александр видел, как слабеет Паша. Ему не хватало энергии, чтобы поддерживать телесную оболочку. А хуже всего было то, что его ранили в шею. Он не мог работать. То, что получали в лагере советские люди, просто медленно убивало их. Александр соорудил нечто вроде деревянного копья, и, когда он был в лесу, рубил деревья на дрова, он поймал трех кроликов, спрятал их в одежде, а вернувшись в лагерь, приготовил на кухне, отдав одного повару, одного Паше, а третьего разделив с Успенским.

Он почувствовал себя лучше, но все равно практически умирал от голода. Во время Ленинградской блокады он узнал от Татьяны, что, если ты постоянно думаешь о еде – как ее добыть, приготовить, съесть, постоянно ее желаешь, – ты обречен. Он видел таких обреченных – тогда, в Ленинграде, и теперь в Катовице, – их называли доходягами; эти люди не могли работать, они бродили по лагерю, волоча ноги, и рылись в отбросах, и съедали любую крошку, какую только могли найти. Когда один из таких доходяг умер, Александр, направляясь копать могилу, обнаружил Пашу и еще троих у костра за бараками: они пожирали нечистоты умершего.

Александра сделали надсмотрщиком, что не вызвало любви к нему остальных заключенных, зато обеспечило чуть больший рацион, которым он делился с Пашей. Он держал рядом с собой Пашу и Успенского; они перебрались в помещение, где жили всего восемь человек вместо шестидесяти. Становилось теплее. Александр работал усерднее. Он убивал кроликов и барсуков и иногда даже не ждал возвращения в лагерь. Он разжигал костер и съедал добычу на месте, полусырую, разрывая на части зубами. Но даже ему от этого не становилось намного легче.

А Паша вдруг перестал интересоваться кроликами.

Татьяна свернулась у его коленей. Ей нужны были другие, хорошие воспоминания о брате.

…В Луге Паша набивал ей в открытый рот ягоды черники. Она просила его остановиться, пыталась щекотать его, оттолкнуть, но он, между горстями ягод для себя, одной рукой щекотал Татьяну, а другой снова совал ей в рот чернику и зажимал ее между своими ногами, так что она не могла сбежать. Татьяна наконец изо всех сил напрягла свое маленькое тело и оттолкнула Пашу на корзинки с черникой, которую они только что принесли из леса. Корзинки опрокинулись; Татьяна закричала, чтобы Паша все собрал, а когда он не стал этого делать, схватила пригоршню ягод и размазала по его лицу, окрасив его в фиолетовый цвет. Из соседнего дома вышла Сайка и уставилась на них, стоя у калитки. На крыльцо выскочила Даша и, увидев, что они натворили, раскричалась не на шутку.

* * *

Александр курил, а Татьяна с трудом поднялась на ослабевших ногах и вернулась внутрь, надеясь, что, когда Энтони станет постарше, они смогут рассказать ему обо всем так, чтобы он понял, – о Ленинграде, и Катовице, и Паше. Но она боялась, что сын никогда этого не поймет, потому что живет в краю бананов и изобилия.

В «Майами геральд» Татьяна нашла статью о Комитете палаты представителей по антиамериканской деятельности, проводившей расследования по поводу проникновения коммунистов в Госдепартамент. Газета с удовольствием называла это «важной программой расследования, предназначенной выявлять и пресекать все виды коммунистической активности во многих областях, в профсоюзах, в образовании, в фильмах и, что куда более важно, в федеральном правительстве». Сам Трумэн призывал к увольнению нелояльных чиновников.

Татьяна была так поглощена этой статьей, что Александру пришлось повысить голос, чтобы привлечь ее внимание.

– Что ты читаешь?

– Ничего. – Она сложила газету.

– Ты прячешь от меня что-то в этой газете? Покажи, что ты читала.

Татьяна покачала головой:

– Давай пойдем на пляж.

– Покажи, говорю тебе! – Он схватил ее, сжав пальцами ребра и прижав губы к ее шее. – Покажи сейчас же, или я…

– Папочка, перестань дразнить мамулю! – воскликнул Энтони, заставив их отшатнуться друг от друга.

– Я не дразню. Я ее щекочу.

– Перестань щекотать мамулю! – Энтони толкнул их в разные стороны.

– Эй, Человек-муравей! – сказал Александр. – Ты что… назвал меня папочкой?

– Да… а что?

Усадив Энтони на колени, Александр прочитал статью о комитете.

– Итак? Они гоняются за коммунистами с двадцатого года. Почему тебя это задело именно теперь?

– Не задело. – Татьяна начала мыть тарелки после завтрака. – Как ты думаешь, у нас есть советские шпионы?

– Наверняка пролезли в правительство. И не угомонятся, пока Сталин не получит свою атомную бомбу.

Татьяна прищурилась:

– Ты что-то знаешь об этом?

– Я кое-что знаю об этом. – Он показал на свои уши. – Я немного прислушивался к болтовне и слухам, что обсуждали за моей дверью охранники, пока я сидел в одиночном заключении.

– Правда? – Татьяна произнесла это задумчиво, но на самом деле просто старалась не дать Александру увидеть ее глаза.

Она не хотела, чтобы он увидел в ее испуганном взгляде тревожные звонки Сэма Гулотты.

Когда они не говорили о еде или комитете, они говорили об Энтони.

– Можешь ты поверить в то, как он хорошо разговаривает? Просто маленький мужчина.

– Таня, он каждый вечер ложится в постель вместе с нами. Можем мы поговорить об этом?

– Он просто маленький мальчик.

– Он должен спать в собственной постели.

– Она большая, ему страшно.

Александр купил для Энтони кровать поменьше, но тому она не понравилась, он не хотел на ней спать.

– Я думал, это для тебя, – сказал он отцу.

– Зачем бы мне другая кровать? Я сплю вместе с мамулей, – ответил ему Александр Баррингтон.

– Вот и я тоже, – сказал Энтони Александр Баррингтон.

Наконец Александр сказал:

– Таня, с меня хватит. Он больше не ляжет с нами.

Она попыталась разубедить его.

– Я знаю, что у него кошмары. Я уложу ребенка в его постель. И буду с ним сидеть сколько понадобится.

– Он среди ночи нуждается в матери.

– Это я среди ночи нуждаюсь в его матери, его обнаженной матери. Ему придется обойтись присутствием папы, – заявил Александр. – А ей придется заниматься мной.

В первую ночь Энтони визжал добрых пятьдесят пять минут, а Татьяна лежала в спальне, закрывая голову подушкой. Александр так долго оставался в детской, что заснул на кровати Энтони.

На следующую ночь Энтони скандалил сорок пять минут.

Потом тридцать.

Потом пятнадцать.

И наконец он лишь тихо захныкал, подойдя к кровати родителей со стороны матери:

– Я не буду больше плакать, но, мама, пожалуйста, уложи меня спать сама.

– Нет, – ответил Александр, вставая. – Я тебя уложу.

На следующий день, когда мать и сын возвращались домой с причала, Энтони спросил:

– А когда папа вернется?

– Вернется куда?

– В то место, откуда ты его привезла.

– Никогда, Энтони. – Татьяна содрогнулась. – О чем вообще ты говоришь?

Ее пробрала дрожь при воспоминании о том месте, откуда она его привезла, – об окровавленной грязной соломе, на которой он лежал, измученный, в наручниках, ожидая не ее, а окончания своей жизни в сибирской глуши. Татьяна опустила сына на землю.

– Чтобы я никогда больше такого не слышала!

«Или твои нынешние кошмары поблекнут в сравнении с теми, которые у тебя начнутся».

– Почему он идет так, словно несет на плечах все тяготы мира? – спросил Александр, когда они возвращались домой вместе.

Зеленый сияющий океан виднелся справа от них, за качавшимися пальмами.

– Вообразить не могу.

– Эй, – сказал он, подталкивая ее бедром.

Теперь, когда он не был измазан лобстерами, он так делал – подталкивал ее. Татьяна взяла его за руку. Александр наблюдал за Энтони.

– Знаешь что? Позволь мне… Я отведу его ненадолго в парк, пока ты готовишь ужин. – Он подтолкнул ее вперед. – Давай иди, о чем ты беспокоишься? Я просто хочу с ним поговорить по-мужски.

Татьяна неохотно ушла, а Александр повел Энтони на качели. Они купили мороженого, пообещав друг другу не говорить мамуле, а когда они пришли на детскую площадку, Александр сказал:

– Энт, расскажи, что тебе снится? Что тебя пугает? Может, я сумею помочь.

Энтони покачал головой.

Александр поднял его и унес под деревья, где посадил на стол для пикников, а сам сел перед ним на скамью, так что их глаза оказались на одном уровне.

– Давай, малыш, расскажи! – Он погладил маленькие ножки Энтони. – Расскажи, чтобы я мог помочь.

Энтони снова покачал головой.

– Почему ты просыпаешься? Что тебя будит?

– Плохие сны, – ответил Энтони. – А что будит тебя?

На это у его отца ответа не было. Он по-прежнему просыпался каждую ночь. Александр начал принимать холодные ванны, чтобы остудить себя, успокоиться в три часа ночи.

– А какие именно плохие сны?

Энтони замолчал.

– Ну же, малыш, скажи! А мамуля знает?

Энтони пожал плечами:

– Я думаю, мамуля все знает.

– Ты слишком умен, пожалуй. Но мне не кажется, что она знает это. Расскажи. Я не знаю.

Он умасливал и подстрекал сына. Мороженое в руках Энтони таяло; приходилось вытирать капли. Наконец Энтони, глядя не в умоляющее лицо отца, а на пуговицы его рубашки, сказал:

– Я просыпаюсь в какой-то пещере.

– Энт, ты никогда не бывал в пещерах. Что за пещера?

Энтони опять пожал плечами:

– Вроде дырки в земле. Я зову маму. А ее нет. «Мамуля, мамуля…» А она не приходит. Пещера горит. Я выбираюсь наружу, я рядом с каким-то лесом. «Мама, мама…» Я зову и зову. Потом делается темно. Я один. – Энтони уставился на свои руки. – Какой-то мужчина шепчет: «Беги, Энтони, ее нет, твоей мамы, она не вернется». Я поворачиваюсь, но там никого нет. Я бегу в лес, от огня. Очень темно, я плачу. «Мама, мама…» А лес тоже загорается. И за мной кто-то гонится. Гонится и гонится. Только никого нет. А голос все говорит: «Ее нет, твоей мамы, она не вернется».

Мороженое сочилось сквозь пальцы Александра, сквозь пальцы Энтони.

– Вот, значит, что тебе снится, – неживым голосом произнес Александр.

– Угу.

Александр мрачно уставился на Энтони, тот ответил таким же мрачным взглядом.

– Ты можешь мне помочь, па?

– Это просто дурной сон, малыш, иди сюда. – Он взял сына на руки. Энтони прижался головой к его плечу. – Маме этого не рассказывай, ладно? – тихо сказал Александр, поглаживая сына по спине, прижимая его к себе. – Она очень расстроится из-за твоего сна.

Он направился к дому, невидящими глазами уставясь на дорогу.

Через минуту он заговорил:

– Человек-муравей, а мама когда-нибудь рассказывала тебе о своих снах, тех, что она видела, когда была маленькой и жила в Луге? Нет? Потому что у нее тоже были плохие сны. И знаешь, что ей снилось? Что за ней гоняются коровы.

Энтони засмеялся.

– Точно-точно! Большие коровы с колокольчиками и выменем, они бежали по деревенской дороге за твоей мамой, и как быстро она ни бежала, не могла от них убежать.

– А они мычали? Все время, тут и там, мычали?

– О да!

Ночью Энтони забрался на кровать рядом с матерью, и неспавшие Александр и Татьяна промолчали. Александр только что вернулся в постель из ванной, как следует не просохнув. Рука Татьяны обнимала Энтони, а холодная влажная рука Александра обняла Татьяну.

Суть войны

Когда темнеть стало позже, они ходили купаться на опустевшие пляжи парка. Татьяна висела вниз головой на металлических конструкциях на детских площадках, они играли в мяч, строили всякое из песка; пляж, качели, набегавшие на песок волны Атлантики были вроде лекарства. Александр даже стал иногда снимать футболку, плавая такими безмятежными вечерами медленно, одержимо пытаясь смыть в соленом океане тиф, и голод, и войну, и прочее, что смыть невозможно.

Татьяна сидела у воды, наблюдая за тем, как резвятся отец и сын. Александр должен был учить Энтони плавать, но он просто поднимал мальчика и бросал его в мелкую воду. Волны в Майами были идеальны для малыша, потому что тоже были маленькими. Сын прыгал к отцу, чтобы снова взлететь в воздух и быть пойманным, а потом взлететь еще выше… Энтони визжал, плескался, переполненный радостью. А Татьяна была поблизости; частенько она просто сидела на песке, обхватив колени, иногда взмахивая рукой, как бы предупреждая: осторожнее, осторожнее! Но это было адресовано не Александру. Она молила об этом Энтони. «Не сделай больно отцу, сынок. Помягче с ним. Пожалуйста. Разве не видишь, как он выглядит?»

У нее жгло в груди, когда она украдкой поглядывала на мужа. Они с Энтони теперь состязались в беге в воде. Когда Татьяна впервые увидела, как Александр входит в воду реки Камы, в Лазареве, в одних только шортах, как сейчас, его тело было безупречным. Оно блестело, на нем не было никаких следов. А он ведь уже воевал на русско-финской войне; бывал на северных реках Советского Союза; защищал Дорогу жизни на Ладоге. Как и Татьяна, он выжил в умирающем Ленинграде. Так почему после того, как она его покинула, с ним случилось такое?

На обнаженное тело Александра было страшно смотреть. Его спина, некогда гладкая, загорелая, была изуродована шрамами от шрапнели, ожогов, ударов палок, ударов штыков, влажными под солнцем Майами. След от его почти смертельного ранения, полученного во время прорыва блокады Ленинграда, которое оставило вмятину размером с кулак над правой почкой. Его грудь, плечи и ребра были изуродованы; верхняя часть рук, предплечья, ноги были покрыты следами от ударов ножом, пороховыми ожогами, сплошными неровными шрамами.

Татьяне хотелось плакать, кричать. Это было слишком несправедливо! Неправильным было то, что он нес на всем своем теле Гитлера и Сталина, даже здесь, в Майами, где тропические воды сливались с небом. Полковник был прав. Это было нечестно.

И как будто всего этого было недостаточно, те люди, что охраняли Александра, насильно сделали ему татуировки как наказание за побег, как предупреждение других возможных проступков и как позорное пятно на будущее: то есть если у него вообще было будущее, оно не могло быть незапятнанным.

Татьяна наблюдала за ним, и ее страдающее сердце колотилось, как барабан.

На верхней части левой руки Александра была черная татуировка с изображением серпа и молота! Ее выжгли охранники в Катовице – чтобы всегда можно было опознать его по ней. Над серпом и молотом, на плече, была издевательская татуировка, изображавшая погоны майора, насмешка над тем, что Александр провел слишком много времени в одиночном заключении. Под серпом и молотом красовалась большая звезда с двадцатью пятью лучами – по одному на каждый год приговора. На внутренней стороне правого предплечья – номер 19691, наколотый голубой краской; Советы радостно переняли эту пытку у нацистов.

В верхней части правой руки был крест – единственная татуировка, сделанная Александром по своей воле. А над ним ему выжгли неуместного эсэсовского орла и свастику как символ невольного уважения от злосчастного охранника Ивана Каролича к Александру, который никогда ни в чем не признавался, несмотря на жестокие побои.

Номер концентрационного лагеря было труднее всего скрыть: он находился на руке слишком низко, и поэтому Александр никогда не закатывал рукава. Джимми на Оленьем острове спрашивал его об этих цифрах, но Джимми не был на войне, и потому Александр ответил: «Лагерь военнопленных». Джимми не стал ждать подробностей, а Александр не стал их сообщать. Теперь, после холокоста, эти голубые цифры кричали о страданиях иудеев, не о советских мучениях Александра. Но серп и молот, но эсэсовский символ! – они поднимали тревогу, требовали объяснений… только объяснить их было невозможно. Номер лагеря смерти и свастика? С этим ничего нельзя было сделать, только скрывать от всех, даже друг от друга.

Татьяна повернулась, увидев проходившую мимо семью – двух девочек с матерью, бабушкой и дедушкой. Взрослые бросили взгляд на Александра и задохнулись; в их общем ужасе они закрыли глаза малышкам; что-то пробормотали, осенили себя крестом и поспешили дальше. Татьяна возненавидела их. А Александр, поднимавший и бросавший в воду Энтони, ничего не заметил.

И хотя некогда, и уж точно в Лазареве, с Татьяной, Александр выглядел как бог, теперь – да, прохожие были правы – он был обезображен. Это все, что видели другие, это все, на что они могли смотреть.

И все равно он был прекрасен! Крепкий, стройный, длинноногий, широкоплечий, подтянутый, невероятно высокий. Он отчасти восстановил прежний вес, снова стал мускулистым после вытягивания всех тех ловушек с лобстерами. Изредка он смеялся, и белые зубы сверкали на загорелом лице. Коротко остриженная голова походила на черного ежа, светло-карие глаза время от времени смягчались.

Но нельзя было отрицать того, что он в чем-то ущербен, – и это было особенно заметно в его новой американской жизни. Потому что в Советском Союзе Александр просто затерялся бы среди миллионов людей, искалеченных так же, как он, и он мог не думать об этом, когда его в телогрейке отправляли рубить лес или работать в карьерах. Здесь, в Америке, Татьяна отправляла его на люди не в телогрейке, а в льняной одежде, скрывавшей его от шеи до лодыжек, управлять лодками, чинить моторы.

Когда они занимались любовью, Татьяна старалась забыть. То, что должно было остаться целым и безупречным в Александре, осталось целым и безупречным. Но его спина, его руки, плечи, грудь… не было такого места, к которому она могла бы прижать ладони. Татьяна обхватывала его голову, что было относительно лучше. На затылке у него тоже были следы ножевых ран. Александр нес на своем теле войну, как никто другой, кого знала Татьяна. Она плакала каждый раз, касаясь его.

Татьяна просто не могла дотрагиваться до него ночью и молилась о том, чтобы он этого не понял.

– Пойдемте, эй! – негромко окликнула она их, с трудом поднимаясь на ноги. – Пошли домой. Уже поздно. Хватит резвиться! Энтони, пожалуйста! Что я тебе говорила? Будь поосторожнее!

Разве не видишь, как выглядит твой отец?

И вдруг оба ее мужчины, один маленький, один большой, стройные, с уверенным взглядом, очутились перед ней; они стояли на песке, расставив ноги, упираясь ладонями в бока.

– Что, готовы идти? – спросила она, опуская глаза.

– Мамуля, – решительно произнес ее сын, – пойдем поиграем!

– Да, мамуля, – так же решительно произнес ее муж, – пойдем поиграем.

– Нет, уже пора домой. – Она моргнула. Обманчивый свет садившегося солнца заставил его на мгновение исчезнуть, как мираж.

– Вот так! – воскликнул Александр, подхватывая ее на руки. – С меня довольно!

Он сделал несколько шагов и бросил ее в воду. Татьяна задохнулась, а когда выскочила на поверхность и жадно глотнула воздуха, он бросился на нее, тряс, крутил, бесцеремонно хватая. Наверное, он все-таки не был миражом; его тело погружалось в воду настолько соленую, что он просто лежал на ее поверхности, и она лежала, чувствуя себя реальной. Она вспоминала, как каталась с ним в телеге, сидела рядом в трамвае, гуляла босиком по Марсову полю, а танки Гитлера подползали к дверям их сердец.

Александр поднял ее и подбросил в воздух, делая вид, что ловит. Но она с плеском упала в воду, и завизжала, и вскочила на ноги, побежала от него, а он погнался за ней по пляжу. Она споткнулась, и он ее поймал и начал целовать ее, мокрую, а она обнимала его за талию, а Энтони прыгал вокруг и карабкался на спину отца, крича: «Хватит, хватит!» – и Александр потащил их обоих в воду, поглубже, бросил в океан, и они все вместе качались и подпрыгивали на волнах, как плавучие домики.

Любимый цвет Александра

– Татьяна, почему ты не позвонила Викки? – за завтраком спросил ее Александр.

– Позвоню. Мы же здесь всего пару недель. Что за спешка?

– Точнее, одиннадцать.

– Одиннадцать недель? Нет!

– Я знаю, сколько раз я платил за аренду. Одиннадцать.

– Я и не осознавала, что столько времени прошло! И почему мы до сих пор здесь? – пробормотала Татьяна и поспешила перевести разговор на Тельму, милую женщину, с которой она познакомилась в магазине несколько дней назад.

Муж Тельмы недавно вернулся из Японии. Тельма хотела чем-то его развлечь, потому что он казался подавленным. Татьяна предложила прогулку на лодке, и Тельма ухватилась за эту идею.

Но она не появилась на причале в этот день и на следующий тоже, хотя дни стояли безоблачные и тихие. Когда Татьяна снова столкнулась с ней в том же магазине несколько дней спустя, Тельма пробормотала извинения, но сказала, что они с мужем надеются прийти сегодня, точно. И спросила Татьяну, придет ли та. Татьяна ответила «нет» и объяснила, что ей нужно заниматься сыном, и ужином для мужа, и другими домашними делами. Тельма понимающе кивнула, у нее тоже тем утром была куча дел. Она готовила яблочный пирог. Судя по всему, мужчинам, вернувшимся с войны, он очень нравился.

Александр теперь приносил домой потрясающее количество денег. Один доллар, два доллара, пять долларов, двадцать долларов.

– Моей математики на это не хватает, – заявила Татьяна, сидя за кухонным столом перед стопками долларовых и пятидолларовых купюр. – Я не могу сосчитать эту кучу. Ты что, сегодня получил… сто долларов?

– Хм…

– Александр, я хочу знать, что ты делаешь с этими женщинами за сто долларов в день.

Когда он закурил, усмехнулся и не ответил, она сказала:

– Это не риторический вопрос. Твоей жене нужен ответ.

Он засмеялся, и она засмеялась, ха-ха, но на следующий день, когда она пошла забирать с лодки Энтони, кого она увидела? Тельму, нарядно одетую, стоявшую, как оценила Татьяна, слишком близко к ее собственному, с трудом добытому мужу. Она даже не сразу поняла, что это Тельма, потому что в бакалейной лавке та была без косметики и в простенькой одежде. Но теперь ее темные вьющиеся волосы были распущены, она накрасилась… она… Татьяна даже не могла сразу сообразить, что выглядело таким вызывающим – возможно, обтягивающая бедра юбка, обнаженные ноги под ней, или, возможно, винно-красные губы в жаркий полдень, или, может быть, кокетливый наклон головы…

– Тельма? – сказала Татьяна, поднимаясь на палубу. – Это ты?

Тельма резко обернулась, словно услышала голос из могилы:

– Ох! Привет.

– Ох, привет, – откликнулась Татьяна, вставая между Тельмой и Александром. И повернулась лицом к женщине. – Вижу, ты уже познакомилась с моим мужем. А где твой?

Отшатнувшись на высоких каблуках, Тельма махнула рукой:

– Он сегодня не смог.

Татьяна промолчала – тогда. Но на следующее утро спросила у Энтони, так чтобы ее наверняка услышал муж, сидевший за завтраком, о той симпатичной женщине на лодке, и Энтони сообщил, что та уже какое-то время приходит каждое утро.

– Это так?

– Нет, не так, – вмешался ее муж.

– Энтони, а муж той симпатичной женщины приходит с ней?

– Не-а. У нее нет мужа. Она сказала папе, что ее муж сбежал. Сказала, что он после войны не хочет быть женатым.

– Ох, вот как?

– Да, и еще, мамуля, – продолжил Энтони, облизывая губы, – она принесла нам яблочный пирог. Такой вкусный!

Татьяна больше ничего не добавила. Она даже не посмотрела на мужа. Александр наклонил голову через стол, ища ее внимания, но сам ничего не говоря. Когда он подошел, чтобы поцеловать Татьяну, он обхватил ее лицо ладонями и заставил посмотреть на себя. Его глаза горели огнем. Он крепко поцеловал ее, вызвав огненный жар в животе, и ушел на работу.

Когда в полдень Татьяна пришла за Энтони, Тельмы там не было.

– Мамуля, – зашептал Энтони, – я не знаю, что папа сказал ей сегодня утром, но она убежала с лодки в слезах!

Тельма больше не появлялась, даже в бакалейной лавке.

Дома Александр сказал:

– Хочешь отправиться со мной завтра на утреннюю экскурсию? Ты ведь знаешь, что можешь пойти со мной когда угодно.

– А сейчас?

– Конечно. В любое время. Ты просто не проявляла к этому интереса. – Он немного помолчал. – До сих пор.

В его замечании было нечто слегка… Татьяна не улавливала… язвительное? Нечто обвиняющее. Но в чем он ее обвинял? В том, что она готовит, убирает и стирает для него? В том, что укладывает волосы, и тщательно моется, и надевает полупрозрачные платья и тонкие трусики, и пользуется мускусным маслом по вечерам? Или в том, что позволяет сыну проводить с ним час-другой утром?

Она размышляла над этим. Но над чем, собственно? Она всматривалась в него, но он уже забыл это, как пропускал мимо ушей многое, читая газету, куря, болтая с Энтони…

Татьяна на следующее утро явилась на утреннюю лодочную прогулку.

– У вас волосы подстрижены ежиком, – пробормотала какая-то девчонка, которая подошла и встала рядом с Александром, а Татьяна тихо сидела неподалеку, держа Энтони на коленях. – Как будто вы в армии, – не отставала девица, хотя Александр ничего ей не ответил.

– Я служил в армии, – сказал он наконец.

– Ух ты, здорово! А где именно?

– На Восточном фронте.

– Ух ты! Я хочу обо всем услышать. А кстати, где это – Восточный фронт? Я о нем никогда не слышала. Мой отец служил в Японии. И до сих пор там. – Девчонка, почти подросток, может, чуть старше, болтала не умолкая: – Капитан, вы ведете катер так быстро, и становится очень ветрено, а на мне легкая юбка. Как вы думаете, это может стать проблемой? Ветер не начнет задирать юбку, ну, вроде как до неприличия? – Она хихикнула.

– Я так не думаю. Энт, не хочешь подойти, помочь мне рулить?

Энтони бросился к отцу. Девушка повернулась, чтобы посмотреть на мальчика и Татьяну, а та улыбнулась и слегка помахала рукой.

– Это ваш сын?

– Да.

– И это…

– Да, моя жена.

– Ох… Извините меня. Я не знала, что вы женаты.

– Я женат, но извиняться не за что. Таня, подойди. Познакомься… простите, не расслышал ваше имя.

А Татьяна, проходя мимо девушки к Александру, сказала:

– Извините меня. – И невозмутимо добавила: – Пожалуй, ветер действительно может весьма нескромно задрать эту вашу юбочку. Лучше ее придерживать.

Александр прикусил губу. Татьяна спокойно встала рядом с ним, положив руку на штурвал.

В тот вечер по пути домой Александр сказал:

– Или мне придется постоянно слышать намеки, или я могу отрастить волосы.

Татьяна промолчала – потому что не предполагала, что блестящие черные волосы мужа кому-то не понравятся, – он подтолкнул ее локтем, желая знать, что она думает.

Татьяна пожевала губу.

– Постоянное внимание женщин… э-э-э… нравится тебе или нет?

– Мне все равно, детка, – ответил Александр, обнимая ее. – Хотя ты меня развеселила.

Когда Александр вернулся домой на следующий вечер, Татьяна молчала.

– В чем дело? Ты хмурая, как никогда, – спросил он, выйдя из ванной комнаты.

Она возразила:

– Обычно я не хмурая. – И вздохнула. – Я сегодня отвечала на тест.

– Какой тест? – Александр сел за стол. – Чего хотят мужья на ужин?

– Муж хочет бананы, и морковку, и кукурузу, и хлеб, и креветок, и горячий яблочный пирог с мороженым.

– Конечно, конечно. – Он засмеялся, намазывая маслом рогалик. – Расскажи об этом тесте.

– В одном из моих журналов, «Ледиз хоум», напечатали тест: «Как хорошо вы знаете вашего мужа?»

– В одном из твоих журналов? – пробормотал Александр с набитым ртом. – А я и не знал, что ты вообще читаешь журналы.

– Ну, возможно, тогда неплохо было бы и тебе ответить на те вопросы.

Он подмигнул ей через стол, намазывая масло на второй рогалик.

– И что ты узнала?

– Потерпела неудачу, вот так. Похоже, я тебя вообще не знаю.

– Правда? – На лице Александра появилось выражение насмешливой серьезности.

Татьяна открыла журнал на странице с тестом:

– Посмотри на эти вопросы. Какой любимый цвет вашего мужа? Я не знаю. Какое блюдо он любит больше всего? Я не знаю. Какой вид спорта у него любимый? Его любимая песня? Любимое мороженое? Ему нравится спать на спине или на боку? Как называется школа, которую он закончил? Я ничего не знаю!

Александр усмехнулся:

– Да ладно… Даже насчет «на спине или на боку»?

– Нет!

Доев рогалик, Александр встал, забрал у нее журнал и бросил в мусорное ведро.

– Ты права, – кивнул он. – Это просто ужасно. Моя жена не знает, какое мороженое я люблю! Требую развода. – Он вскинул брови. – Как ты думаешь, священник аннулирует наш брак?

Александр подошел к Татьяне, уныло сидевшей у стола.

– Тебе смешно. А это серьезно.

– Ты не знаешь меня, потому что не знаешь, какой цвет я люблю? – В голосе Александра звучало недоумение. – Спроси о чем-нибудь. Я отвечу.

– Но ты не хочешь ничего мне говорить! Ты вообще со мной не разговариваешь! – Татьяна заплакала.

Вытаращив глаза, ошеломленный Александр умолк и развел руками.

– Секунду назад все это выглядело как шутка, – медленно произнес он.

– Если я не знаю даже такой простой вещи, как твой любимый цвет! – пробормотала Татьяна. – Можно представить, чего еще я не знаю!

– Я сам не знаю, какой цвет мне нравится! Или какой фильм, или книга, или песня! Я не знаю, и мне плевать, я никогда о таком не думал! Боже мой, да неужели люди думают о таком после войны?

– Да!

– И это то, о чем ты хочешь думать?

– Это лучше, чем то, о чем мы думали!

Энтони, благослови, Господь, его детский путь, вышел из своей спальни и, как всегда, помешал им обсуждать что-либо до тех пор, пока он не заснет. Все, о чем они говорили, невольно касалось бы и его. А он, как только слышал, что родители говорят на повышенных тонах, тут же старался их отвлечь.

Но позже, в их постели, в темноте, Татьяна, все еще унылая, сказала Александру:

– Мы не знаем друг друга. Мне только теперь пришло в голову – пожалуй, поздновато, – что мы никогда и не знали.

– Говори за себя. Я знаю, как ты жила, и знаю, что тебе нравится в постели. Ты знаешь, как жил я и что мне нравится в постели.

Ох. Александр мог знать теоретически, интеллектуально, какие прикосновения нравятся Татьяне, но он больше не трогал ее именно так. Она не понимала, почему это так, он просто не делал этого, а она не представляла, как спросить.

– Ладно, а можно хоть раз заняться с тобой любовью без слез?

Конечно, она не собиралась заставлять его ласкать ее именно так…

– Хоть разок, и, пожалуйста… не надо говорить, что ты плачешь от счастья.

Она старалась не плакать, когда он ее любил. Но это было невозможно.

Следовало найти способ жить вместе и тесно соприкасаться, чтобы при этом все, что случилось с ними и привело их сюда, можно было бы спрятать в надежном месте, откуда они могли бы это достать, вместо того чтобы оно доставало их в самый неподходящий момент.

В спальне они превращались в ночных животных; свет всегда гасили. Татьяне нужно было что-то с этим сделать.

– Что это за жуткий запах? – спросил Александр, вернувшись домой с пристани.

– Мама намазала волосы майонезом, – сообщил Энтони, и на его лице было написано: «Мама намазала лицо утиным дерьмом».

– Что она сделала?

– Да! Она днем вымазала на голову целую банку майонеза! Па, она так сидела несколько часов, а теперь не может нагреть воду достаточно для того, чтобы все это смыть!

Александр постучал в дверь ванной комнаты.

– Уходи! – донеслось изнутри.

– Это я.

– Я тебе и говорю.

Распахнув дверь, он вошел внутрь. Татьяна сидела в ванне с мокрыми и скользкими волосами. Она тут же прикрыла грудь.

– Э-э-э… что это ты делаешь? – бесстрастно спросил он.

– Ничего. А ты что делаешь? Как прошел день? – Увидела выражение его лица. – Одно слово, Александр… – предупредила Татьяна.

– Я ничего не сказал. Ты… скоро собираешься выйти? Может, ужин приготовишь?

– Вода чуть теплая, я просто не могу все это смыть! Жду, когда котел снова нагреется.

– Это не один час.

– Подожду. Ты же не очень голодный, да?

– А я могу помочь? – спросил Александр, изо всех сил стараясь сдержать смех. – Что, если я нагрею воды на плите и смою это?

Смешав кипящую воду с холодной, Александр снял рубашку, сел на край ванны и стал мыть голову Татьяны шампунем. Позже они ели сэндвичи с сыром и томатный суп «Кэмпбелл». Котел наконец нагрелся; Татьяна еще раз помыла волосы. Запах вроде бы исчез, но, когда волосы высохли, они все равно пахли майонезом. Когда они уложили Энтони в постель, Александр еще раз сам помыл волосы Татьяны. У них кончился шампунь. Они воспользовались крепким хозяйственным мылом. Но волосы все равно пахли.

– Прямо как твои лобстеры, – сказала Татьяна.

– Да ладно, рыба никогда так не воняет.

– Мама уже пахнет почти как всегда, – сообщил Энтони, когда на следующий день Александр вернулся домой. – Давай, па, понюхай ее!

Папа наклонился и понюхал.

– Мм… Да, вполне похоже, – согласился он, касаясь ладонью волос жены.

Татьяна знала, что сегодня ее волосы, спадавшие до поясницы, сияют золотом, шелковисты и весьма мягки. Она купила клубничный шампунь с нежным ароматом, намазала тело кокосовым лосьоном и помылась ванильным мылом. Она прижалась к Александру и посмотрела на него снизу вверх.

– Тебе нравится? – спросила она, сдерживая дыхание.

– Сама знаешь.

Но он отвел руку и лишь посмотрел на нее сверху вниз.

Татьяна занялась бифштексом, бананами и томатным рулетом.

Позже он тихо сказал:

– Таня, принеси твою щетку для волос.

Она сбегала за щеткой. Стоя за ее спиной – как в другой жизни, – Александр начал медленно, осторожно расчесывать ее волосы, проводя ладонью по каждой пряди.

– Они очень мягкие, – прошептал он. – Что за чертовщину сотворил с ними этот майонез?

– Они были сухими после краски, осветления, а потом еще океан… И майонез должен был сделать их снова гладкими.

– Где ты о таком слышала?

– Прочитала в косметическом журнале.

Татьяна закрыла глаза. Так приятно было ощущать его ладонь на голове… У нее запульсировало в животе.

– Тебе надо перестать читать эти журналы.

Наклонившись, Александр прижался губами к ее затылку, и Татьяна тихо застонала, смущаясь оттого, что не в силах сдержаться.

– Если бы я их не читала, то как бы узнала, что доставит удовольствие моему мужу? – хрипло пробормотала она.

– Таня, тебе для этого совсем не нужно читать какие-то журналы.

«С этим нам нужно разобраться», – подумала она, трепеща от собственной предвкушаемой отваги; она повернулась и протянула к нему дрожащие руки.

Закинув ладони за голову, обнаженный Александр лежал на спине, ожидая ее. Татьяна заперла дверь, сняла шелковую рубашку и встала перед ним, перебросив через плечи длинные светлые волосы. Сегодня ей нравилось выражение его глаз. Оно не было безразличным. И когда он потянулся, чтобы выключить свет, она сказала:

– Не надо, оставь.

– Оставить свет? – переспросил он. – Это что-то новенькое.

– Мне хочется, чтобы ты смотрел на меня, – ответила Татьяна, ложась на его живот, прижимаясь к нему.

И медленно позволила волосам упасть на его грудь.

– Что чувствуешь? – чуть слышно спросила она.

– Мм…

Сжав ладонями ее бедра, Александр приподнялся навстречу ей.

– Шелковистые, да? – мурлыкнула Татьяна. – Такие мягкие, шелковые… бархатные…

И Александр застонал.

Он застонал! Он приоткрыл рот, и откровенный звук возбуждения вырвался из его горла.

– Ощути меня, Шура… – бормотала она, продолжая очень легко тереться о его обнаженный живот, ее длинные волосы качались в такт ее движениям. Но это слишком возбуждало и ее саму; нужно было остановиться. – Я подумала, если волосы снова станут шелковыми, – прошептала она, качая головой из стороны в сторону, щекоча легкими прядями его грудь, – то, может быть, ты снова захочешь зарыться в них пальцами… и губами…

– Мои руки уже на них, – выдохнул он.

– Я не говорила «на них». Я сказала «в них».

Александр погладил ее волосы.

Она покачала головой:

– Нет. Теперь ты так к ним прикасаешься. А я хочу, чтобы ты касался их как тогда.

Александр закрыл глаза. Его руки сжали ее бедра, он приподнялся. Татьяна ощутила, как он набухает и ищет ее; сейчас в одну секунду все ее великие усилия с майонезом приведут к тому самому концу, что случался в их постели многие месяцы.

Она быстро наклонилась к нему, приподняв бедра и слегка отстраняясь.

– Скажи, – зашептала она ему в лицо, – почему тебя перестали интересовать мои волосы?

– Не перестали.

– Нет, перестали. Ну же! Ты же говоришь со мной. Объясни почему.

Затихнув, Александр убрал ладони с ее бедер и сжал ее колени.

– Объясни! Почему ты не прикасаешься ко мне?

Александр помолчал, не глядя в ее вопрошающие глаза.

– Эти волосы больше не мои. Они принадлежат другой Татьяне, нью-йоркской, с красным лаком на ногтях, на высоких каблуках, танцующей, они принадлежат жизни с Викки, жизни без меня, когда ты думала, что я мертв, – что ты и должна была думать, само собой. Я не против тебя. Но они напоминают мне об этом. Видишь, я откровенен с тобой.

Татьяна прижала ладонь к его щеке.

– Хочешь, я их обрежу? Прямо сейчас обрежу.

– Нет. – Александр отвернулся. Они помолчали. – Разве ты не заметила? Никогда ничего не бывает достаточно. Я не могу ласкать тебя как следует. Я не могу сделать тебя счастливой. Я не могу сказать тебе что-то правильное, хорошее. А ты не можешь избавить меня от того, что я приобрел на этом чертовом пути.

Татьяна была разочарована.

– Но ты здесь, и ты прощен за все, – тихо сказала она, садясь и закрывая глаза, потому что не могла видеть его татуированные руки и исполосованную шрамами грудь.

– Скажи честно… разве тебе не кажется иногда, что все это – все это – и вся эта журнальная ерунда… куда тяжелее для нас обоих? Эти тесты просто подчеркивают абсурдность нашего притворства, когда мы делаем вид, что мы нормальные люди. Разве ты не думаешь иногда, что тебе было бы легче с этим твоим Эдвардом Ладлоу в Нью-Йорке? Или с Тельмой? Никакой истории. Никаких воспоминаний. Ничего не нужно преодолевать, ничего не нужно возвращать.

– Для тебя так было бы легче?

– Ну, я бы не слышал, как ты плачешь каждую ночь. Я бы не ощущал каждую минуту своей жизни как провал.

– О боже мой! Да о чем ты говоришь? – Татьяна попыталась отодвинуться от него, но Александр удержал ее на месте.

– Ты знаешь, о чем я говорю, – сказал он, и его глаза вспыхнули. – Мне хочется полной амнезии! Я хочу, чтобы мне сделали чертову лоботомию! Чтобы я вообще никогда не мог думать. Посмотри, что с нами стало – с нами, Таня! Разве ты не помнишь, какими мы были раньше? Только посмотри, что стало теперь!

Его долгая зимняя ночь привела его в Кокосовую Рощу через поля и деревни трех стран, по которым Александр крался, чтобы добраться до моста к Святому Кресту, через реку Вислу, чтобы выйти к горам и сбежать из Германии, спасти Пашу, дойти до Татьяны. И он потерпел неудачу. Он каким-то образом всегда делал неверный выбор. Александр это знал. Энтони это знал. Когда сын спал, его родители часами бессмысленно бродили по полям и рекам Европы, по улицам Ленинграда… И не хотели этого снова.

– Перестань, – прошептала Татьяна. – Просто перестань! Ты не потерпел неудачу. Ты не так смотришь на все. Ты выжил, вот и все, это и есть главное, и ты это знаешь. Зачем же ты так?

– Зачем? Ты хочешь все отбросить, когда сидишь нагая на моем животе, распустив волосы? Ну ладно. Ты не хочешь все забывать? Тогда не задавай вопросов. Выключи свет, заплети косы, убери от меня… – Он запнулся. – Отодвинься от меня и молчи.

Татьяна ничего такого не сделала. Она не хотела все отбрасывать; чего она действительно хотела, хотела отчаянно, – это чтобы он ласкал ее. Хотя боль в ее сердце, вызванная его словами, не утихала, все же боль желания в ее лоне также не становилась слабее. Татьяна смотрела на его лицо. Мягко гладила его грудь, руки, плечи. Наклонившись к нему, скользила влажными мягкими губами по его щекам, шее, а немного погодя, почувствовав, что он успокоился, прошептала:

– Шура… это же я, твоя Таня, твоя жена…

– Чего ты хочешь, Таня, жена моя?

Его руки скользнули от ее бедер к талии, потом к волосам.

Она стыдилась своей страсти. Но от стыда желание не ослабевало.

Его руки снова спустились к ее бедрам, раздвигая их.

– О чем ты вообще? – прошептал Александр. – Объясни. Скажи мне.

Она передвинулась выше, коснувшись грудью его губ.

Прижавшись к ней, он снова застонал, его губы раскрылись.

Татьяна зашептала со стоном:

– Я хочу, чтобы ты гладил мои волосы… пропускал их между пальцами, как когда-то. Я всегда любила это – твои прикосновения… – Она дрожала всем телом. – Сжимай меня крепко, так крепко… да! Как тогда… ты помнишь? Разве ты не помнишь?

Татьяна очень медленно продвигалась выше и выше, пока не оказалась стоящей на коленях над его приоткрытым ртом.

– Пожалуйста, пожалуйста, милый Шура, – шептала она, – прикоснись ко мне… – Она схватилась за изголовье кровати и слегка опустилась. – Пожалуйста… прикоснись ко мне, как это бывало…

На этот раз Александра, окончательно задохнувшегося, не пришлось просить снова. Когда Татьяна ощутила, как его руки раздвигают ее, как его теплые, мягкие губы прижимаются к ней впервые после их возвращения в Америку, она едва не потеряла сознание. И заплакала. Она просто не могла сдержаться; и если бы не изголовье кровати и стена, она бы просто упала вперед.

– Тсс… Татьяша… тсс… я смотрю на тебя, и знаешь что… оказывается, этот светлый тон… это мой любимый цвет…

Она не могла выдержать его дыхания, она пыталась держаться прямо. Плача, плача от счастья, от возбуждения.

– Пожалуйста, не останавливайся… о боже, о да… Ох, Шура… Шура… Шура…

* * *

На следующее утро перед работой, когда он вошел в кухню, чтобы выпить кофе, Татьяна сказала, отчаянно краснея:

– Александр, чего тебе хочется на завтрак?

И он, приподняв ее и посадив на кухонную стойку перед собой, обнял и с безумным взглядом сказал:

– А, значит, утром я снова Александр? – И впился в ее губы.

Лаверс-Ки

В сырое воскресенье – когда весна бурно переходила в лето – Александр позаимствовал одномачтовый шлюп и повез их в залив, где, как они думали, будет прохладнее на ветру. Тем не менее на едва заметном бризе было лишь еще более душно, но, поскольку они были одни в море, Александр разделся до плавок, а Татьяна – до бикини, и они мирно плыли под солнцем в зените. Александр прихватил две удочки и немного червяков. Ветер был подходящим. Парус поднят. «Пойдем со мной, – тихо просила ветер Татьяна, – и я сделаю тебя ловцом людей». Они плыли по безмятежным водам Бискейна, на юг, к парку Лаверс-Ки, где Александр бросил якорь, чтобы они могли пообедать. Энтони заснул после того, как помог отцу снова поднять парус. Он прислонился к матери и расслабился. Татьяна с улыбкой устроила его поудобнее, поближе к себе.

– Понимаю, что он чувствует. Здесь так спокойно. – Она закрыла глаза.

Александр позволил шлюпу плыть по воле стихии, а сам подошел к Татьяне и сел рядом с ней на белую скамейку у руля. Он закурил, налил ей немного выпить; они просто сидели покачиваясь.

Когда они говорили по-русски, это напоминало им о других временах. Часто они говорили и на английском, но в это воскресенье на шлюпе был русский.

– Шура? Мы здесь уже шесть месяцев.

– Да. А снега не было.

– Но мы пережили три урагана.

– Ураганы меня не беспокоят.

– А как насчет жары и влажности?

– Плевать.

Она подумала.

– Я был бы рад здесь остаться, – тихо сказал Александр. – Мне здесь хорошо.

– В плавучем доме?

– Мы можем купить настоящий дом.

– И ты будешь целыми днями работать на причале с женщинами?

– У меня есть жена, я больше не знаю, что такое женщины. – Он усмехнулся. – Но признаю: мне нравятся лодки.

– На всю оставшуюся жизнь? Лодки, вода?

Его улыбка мигом погасла, он отодвинулся от Татьяны.

– И ты не вспоминаешь себя вечерами, ночами? – мягко спросила Татьяна, снова привлекая его к себе свободной рукой. Другой она держала сына.

– А чем тебе плоха вода?

– Я не думаю, что она помогает. Действительно не думаю. – Она немного помолчала. – Мне кажется, мы должны уехать.

– Ну а я так не думаю.

Александр закурил новую сигарету.

Они плыли по тропическому зеленому океану, глядя на далекие острова.

Вода действительно что-то делала с Татьяной. Разрушала ее. При каждом всплеске волн она видела Неву, северную реку под прохладным субарктическим солнцем, белые ночи в городе, который некогда называла домом, и среди них – Ленинград, а в Ленинграде все то, что она хотела помнить, и все то, что хотела забыть.

Александр пристально смотрел на нее. И время от времени его взгляд смягчался под солнцем Кокосовой Рощи.

– У тебя новые веснушки появились, над бровями. – Он поцеловал ее в глаза. – Золотые мягкие волосы, океанского цвета глаза… – Он погладил ее по щеке. – Твой шрам почти рассосался. Только тонкая белая линия. Ее почти не рассмотреть.

Этот шрам она получила во время бегства из Советского Союза.

– Мм…

– Не то что мои?

– Тебе нужно больше времени, чтобы исцелиться. – Протянув руку, она коснулась лица Александра и тут же быстро закрыла глаза, чтобы он не смог заглянуть в ее мысли.

– Татьяна, – шепотом окликнул он ее, а потом наклонился и крепко поцеловал.

Прошел год с тех пор, как она нашла его в кандалах в изоляторе Заксенхаузена. Год с тех пор, как она вытащила его со дна оккупированной Советами Германии, вырвала из рук сталинских приспешников. Неужели прошел год? Насколько долгим он показался?

Вечность в чистилище, шестьдесят четвертая нота рая.

Его катер наполняли женщины: старые, молодые, овдовевшие, недавно вышедшие замуж, а теперь еще и беременные.

– Клянусь, – говорил Александр, – я к этому не имею отношения.

И еще вернувшиеся с войны ветераны. Некоторые были иностранцами. Одному такому человеку, Фредерику, без ноги, с тростью и сильным голландским акцентом, нравилось сидеть рядом с Александром и смотреть на море. Он приходил утром, потому что дневные прогулки были слишком жаркими для него, и они с Энтони устраивались рядом со штурвалом. Энтони даже частенько сидел на коленях Фредерика. Однажды Энтони, играя с Фредериком в ладоши, сказал:

– Ой, смотри-ка, у тебя тоже на руке голубые цифры! Па, глянь-ка, у него номер, как у тебя!

Александр и Фредерик переглянулись. Александр отвернулся, но глаза Фредерика уже успели наполниться слезами. Фредерик тогда ничего не сказал, но днем, когда они причалили, он задержался и спросил Татьяну, можно ли ему поговорить с Александром наедине. Она, бросив на Александра тревожный взгляд, неохотно оставила им сэндвичи и увела Энтони обедать домой.

– Так где ты был? – спросил Фредерик, преждевременно постаревший, хотя ему было всего сорок два. – Я был в Треблинке. Такой вот путь – от Амстердама до Треблинки. Представь.

Александр закурил, предложил сигарету Фредерику, но тот покачал головой.

– Ты неправильно понял, – сказал Александр.

– Покажи руку.

Александр закатал рукав.

– Ничего неправильного. Я везде такое узнаю. С каких это пор американских солдат метили германскими номерами?

Сигарета была недостаточно длинной, дыма не хватало.

– Не знаю, что тебе сказать. Да, я был в концентрационном лагере в Германии.

– Это очевидно. В котором из них?

– Заксенхаузен.

– О… Там был тренировочный лагерь СС.

– Там было много чего.

– И как ты туда попал?

– Длинная история.

– Времени у нас достаточно. В Майами есть большая коммуна беженцев-иудеев. Хочешь пойти со мной сегодня вечером на наше собрание? Мы встречаемся по четвергам. Несколько человек, вроде меня и тебя, мы собираемся, разговариваем, немножко выпиваем. Ты выглядишь так, словно отчаянно нуждаешься в таких, как ты сам.

– Фредерик, я не иудей.

– Не понимаю, – неуверенно произнес Фредерик. – Тогда почему немцы тебя заклеймили?

– Это не немцы.

– А кто это сделал?

– Советы. Они после войны управляли тем лагерем.

– Ох, эти свиньи! Ничего не понимаю. Ладно, все равно идем со мной. У нас там есть три польских еврея – даже и не подумаешь, что кто-то из них выжил, а? – и они попали в плен к Советам после того, как Украина вернулась от немцев к русским. И они каждый четверг обсуждают, чья оккупация была хуже.

– Ну, Гитлер мертв. Муссолини мертв. Хирохито отошел от дел. Фашизм приобрел дурную репутацию после двадцати лет власти. И кто стал сильнее прежнего? Вопрос подскажет тебе отгадку.

– Ладно, согласен. Но зачем было советским делать это с тобой, если ты не еврей? Они не клеймили американских военнопленных, они же сражались на одной стороне.

– Если бы Советы знали, что я американец, они бы давным-давно пристрелили меня.

Фредерик посмотрел на него с подозрением:

– Не понимаю…

– А я не могу объяснить.

– Как ты сказал, в каких частях ты служил?

Александр вздохнул:

– Я был в армии Рокоссовского. В девяносто седьмом штрафном батальоне.

– Что… но это не армия Соединенных Штатов!

– Я был капитаном Красной армии.

– О боже мой… – На лице Фредерика отразилось крайнее недоумение. – Так ты – советский офицер?

– Да.

Фредерик вскочил со скамьи так быстро, что его трость скользнула, и он чуть не упал.

– У меня сложилось неверное впечатление о тебе. – Он двинулся прочь. – Забудь, что мы вообще разговаривали.

Александр вернулся домой откровенно расстроенным.

– Энтони! – позвал он, едва перешагнув порог. – Иди сюда! Я уже говорил тебе это и скажу еще раз, но это абсолютно в последний раз: прекрати рассказывать обо мне посторонним!

Мальчик растерялся.

– Тебе не обязательно понимать, ты должен просто слушать. Я тебе велел помалкивать, а ты все равно ведешь себя так, словно ничего не понял!

Татьяна попыталась вмешаться, но Александр резко оборвал ее и снова обратился к сыну:

– Энт, в качестве наказания завтра ты не пойдешь на катер со мной. Я возьму тебя через день, но ты никогда больше не станешь говорить обо мне с чужими, иначе я навсегда прогоню тебя с лодки. Понятно?

Малыш заплакал.

– Не слышу, Энтони!

– Я понял, папа.

Выпрямившись, Александр увидел, что Татьяна молча наблюдает за ними от плиты.

– Было бы неплохо, если бы ты натянула льняную рубашку на рот Энтони, как на мое тело, – сказал он и поужинал в одиночестве на палубе их плавучего дома.

После того как Татьяна уложила Энтони, она вышла наружу.

Первым, что сказал Александр, было:

– Мы уже несколько недель не ели мяса. Я устал от креветок и камбалы, как ты от лобстеров. Почему ты не можешь купить мяса?

Замявшись и запинаясь, Татьяна ответила:

– Я не могу пойти на Центральный мясной рынок. У них там на окне объявление… вроде военного сувенира…

– И?..

– Там написано: «Конское мясо без ограничений – карточки не нужны».

Оба умолкли.

Татьяна идет по улице Ломоносова в Ленинграде в октябре сорок первого года, пытаясь найти магазин, где есть хлеб, чтобы отоварить свои продуктовые карточки. Она прошла мимо толпы людей. Она маленькая, она не видит, что они окружили. Внезапно толпа расступается, появляется молодой человек с окровавленным ножом в одной руке и куском сырого мяса в другой, и Татьяна видит изрезанную плоть только что убитой кобылы за его спиной. Уронив нож на землю, парень вгрызается в мясо. Один из его зубов выпадает, он выплевывает его и продолжает лихорадочно жевать. Мясо!

– Тебе лучше поспешить, – говорит он Татьяне с набитым ртом, – или там ничего не останется. Хочешь взять мой нож?

А Александр вспоминает пересылочный лагерь после Кольдица.

Еды для двухсот человек там не было; их держали на прямоугольной площадке, окруженной колючей проволокой; на вышках по четырем углам стояли охранники. Никакой еды, кроме лошадей, которых каждый день в полдень охранники убивали и оставляли посреди умирающей от голода толпы с ножами. Они давали людям шестьдесят секунд, а потом открывали огонь. Александр выжил только потому, что сразу бросался к голове лошади и вырезал язык, прятал его в робе и отползал прочь. На это ему требовалось сорок секунд. Он проделывал это шесть раз и делился языком с Успенским. Паши уже не было.

Татьяна стояла перед Александром, прислонившись к поручням палубы и прислушиваясь к плеску воды. Он курил. Она пила чай.

– Так что там случилось? Почему ты ужинал один?

– Я не хотел ужинать вместе с тобой и видеть твой осуждающий взгляд. Не хочу, чтобы меня осуждали, Таня… – Он показал на нее пальцем. – А в особенности ты. Сегодня из-за Энтони мне пришлось иметь неприятный и нежеланный разговор с искалеченным евреем из Голландии, он по ошибке принял меня за брата по оружию, но узнал, что я сражался за страну, которая отдала Гитлеру половину польских евреев и всех украинских.

– Я не осуждаю тебя, милый.

– Ни на что я не гожусь. Даже для вежливого разговора. Ты, возможно, права, права, я не могу заново выстроить свою жизнь, работая на лодках Мэла, но ни на что другое я не способен. Я не знаю, как быть чем-то. У меня в жизни была только одна работа – я был офицером Красной армии. Я знаю, как обращаться с оружием, устанавливать мины в земле, водить танки, убивать людей. Я умею сражаться. Ох, и еще я знаю, как сжигать дотла деревни. Это все, что я умею. И я делал все это ради Советского Союза! – воскликнул он, глядя на воду, не на Татьяну, а та стояла на палубе, внимательно глядя на него. – Я полный неудачник, – продолжил Александр. – Я накричал на Энтони, потому что нам приходится делать вид, что я кто-то другой. Мне приходится лгать, отрицать себя. Точно так же, как в Советском Союзе. Иронично, да? Там я отрицал свою американскую суть, а здесь отрицаю советскую.

Он стряхнул в воду пепел с сигареты.

– Но, Шура, ты ведь был не только солдатом, – сказала Татьяна, не в силах отрицать, что он прав.

– Хватит делать вид, что не понимаешь, о чем я! – огрызнулся он. – Я говорю о том, как просто жить!

– Ну, я понимаю, но прежде ты справлялся, – прошептала она, отворачиваясь от него и глядя вдаль, на темный залив.

Ну почему не появится Энтони и не помешает разговору, который, как с запозданием осознала она, ей не хочется продолжать? Александр был прав: было много такого, в чем ей не хотелось бы разбираться. Он не мог говорить кое о чем, и она не хотела. Но теперь она очутилась в самой гуще этого. Приходилось.

– Мы хорошо жили в Лазареве.

– Это была фальшивая жизнь, – возразил Александр. – В ней не было ничего настоящего.

– Это была самая настоящая жизнь из всего, что мы знали. – Ужаленная его горькими словами, Татьяна опустилась на палубу.

– Ох, послушай! – пренебрежительно произнес Александр. – Там было то, что было, но всего какой-то месяц! Я возвращался на фронт. Мы притворялись, что живем, пока бушует война. Ты занималась домом, я ловил рыбу. Ты чистила картошку, пекла хлеб. Мы вешали простыни на веревку для просушки, как будто мы и вправду живые. А теперь мы пытаемся повторить это в Америке. – Александр покачал головой. – Я работаю, ты прибираешься в доме, мы копаем картошку, ходим в магазин… Мы едим вместе. Мы курим. Мы иногда разговариваем. Мы занимаемся любовью… – Он помолчал, глядя на нее с сожалением и притом… обвиняя? – Но это не та любовь, что в Лазареве.

Татьяна опустила голову; та любовь была запятнана ГУЛАГом.

– Но что-нибудь из этого может дать мне еще один шанс спасти твоего брата?

– Ничто не может изменить того, что не может измениться, – ответила она, прижимаясь головой к коленям. – Мы можем изменить лишь то, что может измениться.

– Но, Таня, разве ты не понимаешь: то, что мучает тебя сильнее всего, – это как раз то, чего ты не можешь исправить?

– Это я понимаю, – прошептала она.

– И разве я тебя осуждаю? Давай подумаем. Как насчет того, чтобы изгнать лед из границ твоего сердца? Это поддастся переменам, как ты думаешь? Нет-нет, не качай головой, не отрицай этого. Я знаю, как все было прежде. Я знаю ту веселую глазастую девочку шестнадцати лет, которой ты когда-то была.

Татьяна и не качала головой. Она ее опустила; это совсем другое дело.

– Ты когда-то прыгала босиком по Марсову полю вместе со мной. А потом, – продолжил Александр, – ты помогала мне тащить тело твоей матери на санках на промерзшее кладбище.

– Шура! – Она поднялась на подгибающихся ногах. – Из всего, о чем мы могли бы поговорить…

– Тащили на санках, – прошептал он. – Всю твою семью! Скажи, что ты все еще не на том льду озера…

– Шура! Прекрати! – Татьяна попыталась зажать уши.

Он схватил ее за руки и поставил перед собой.

– Ты все еще там, – произнес он едва слышно, – ты все еще пробиваешь дыры во льду, чтобы похоронить их.

– Ну а как насчет тебя? – неживым голосом возразила Татьяна. – Ты каждую ночь заново хоронишь моего брата после того, как он умер на твоей спине.

– Да, – так же безжизненно согласился Александр, отпуская ее. – Именно так. Я рою яму в замерзшей земле для него. Я пытался его спасти, но я его убил. И похоронил твоего брата в неглубокой могиле.

Татьяна заплакала. Александр сел и закурил: для него это было вместо слез, яд в горле подавлял боль.

– Давай уедем и будем жить в лесу, Таня. Потому что ничто не заставит тебя снова прыгать рядом со мной в Летнем саду. Не только я исчез. Так что давай будем варить уху на костре в нашем стальном котелке, будем и есть и пить из него. Ты заметила? У нас одна кастрюля. У нас одна ложка. Мы живем так, словно все еще на войне, в окопе, без мяса, без настоящего хлеба, без каких-то вещей, без гнезда. Только так мы с тобой можем жить – как бездомные и заброшенные. Мы обладаем друг другом, не раздеваясь, прежде чем они не начали снова стрелять, прежде чем к ним подошло подкрепление. Мы до сих пор там. Не в Лаверс-Ки, а в окопе, на том холме в Берлине, ждем, когда нас убьют.

– Милый, но врага больше нет, – сказала Татьяна, начиная дрожать, вспоминая Сэма Гулотту и Министерство иностранных дел.

– Не знаю, как ты, а я не могу жить без врага. Я не умею носить гражданскую одежду, которую ты мне купила. Я не понимаю, как можно не чистить каждый день оружие, как не стричься по-военному и как сдерживаться и не кричать на тебя и Энтони… И я не знаю, как ласкать тебя медленно или овладевать тобой медленно, словно я вовсе и не в тюрьме и стражники не войдут в любую минуту.

Татьяне хотелось уйти, но она не хотела еще сильнее его расстраивать. И заговорила, не поднимая головы:

– А мне кажется, ты уже справляешься. Но делай то, что тебе необходимо. Носи армейскую одежду. Чисти пистолеты, стригись как хочешь, кричи, я буду слушать. Давай мне то, что можешь. – Поскольку Александр не сказал ничего, совсем ничего, чтобы помочь ей, она продолжила слабым голосом: – Мы должны найти тот путь, что будет наилучшим для нас.

Он сидел, опираясь локтями о колени. И его плечи вздрагивали.

Где он был, ее прежний Александр? Исчез ли он по-настоящему? Александр из Летнего сада, Александр их первых дней в Лазареве, белозубый, спокойный, смеющийся, расслабленный, ошеломительный Александр, неужели он остался далеко позади?

Что ж, Татьяна предполагала, что так и должно быть.

Ведь и Александр верил, что его прежней Татьяны тоже больше нет. Той юной Татьяны, плававшей в Луге, в Неве, в Каме.

Наверное, внешне им по-прежнему было по двадцать с небольшим, но их сердца состарились.

Благотворительный госпиталь

На следующий день в 12:30 Татьяна не появилась на пристани. Александр обычно замечал ее уже издали, стоящую на причале, еще до того, как останавливал катер. Но сегодня он причалил, подождал, пока женщины и старики сойдут на берег (Энтони стоял у трапа и салютовал им). Он ждал и ждал.

– А где мамуля?

– Хороший вопрос, сынок.

Александр уступил жене; она утром просила его простить Энтони, и он взял мальчика с собой, велев не отходить от него. И вот Энтони был здесь, а его матери не было. Может, она слишком расстроилась из-за вчерашнего мучительного разговора?

– Может, она задремала и забыла вовремя проснуться? – предположил Энтони.

– А разве мама обычно спит днем?

– Не, никогда.

Он подождал еще немного и решил отвести сына домой. Сам он должен был вернуться к двум, к следующей экскурсии. Энтони, в радости своей жизни безразличный к внешним событиям, останавливался, чтобы потрогать каждую травинку, выросшую там, где ей не следовало расти. Александру пришлось посадить сына к себе на плечи, чтобы добраться до дому немного быстрее.

Но и дома Татьяны не было.

– И где же мамуля?

– Не знаю, Энт. Я надеялся, ты знаешь.

– И что мы будем делать?

– Будем ждать, полагаю. – Александр курил одну сигарету за другой.

Энтони встал перед ним:

– Я пить хочу.

– Ладно, я тебе дам попить.

– Это не та чашка, которую мама всегда берет. И сок не тот, который мама мне дает. И наливает она не так. – Потом Энтони заявил: – Я хочу пить и есть. Мамуля всегда меня кормит.

– И меня тоже, – кивнул Александр, но сделал сыну сэндвич с сыром и арахисовым маслом.

Он был уверен, что Татьяна должна вернуться с минуты на минуту, из прачечной или из бакалейной лавки.

В половине второго он уже исчерпал все предположения.

Он сказал:

– Пойдем, Энт. Оглядимся еще разок, и, если не найдем ее, наверное, тебе придется пойти со мной.

Вместо того чтобы повернуть налево, к Мемориальному парку, они решили пойти прямиком по Бэйшор, мимо строительной площадки госпиталя. По другую ее сторону был другой парк, маленький. Энтони сказал, что иногда они ходят сюда поиграть.

Александр издали заметил Татьяну, но не в парке, а рядом со строительной площадкой – она сидела на чем-то вроде груды земли.

Подойдя ближе, он понял, что сидит она на стопке строительного бруса. Он видел ее сбоку, ее волосы были заплетены, как обычно, руки она напряженно скрестила на коленях.

Энтони тоже увидел ее и бросился вперед:

– Мамуля!

Она вышла из задумчивости, повернула голову, и на ее лице отразилось раскаяние.

– Ох-ох! – воскликнула она, вставая и спеша навстречу. – Я что, плохо себя вела?

– Во многих отношениях, – согласился Александр, подходя к ней. – Ты же знаешь, я должен вернуться к двум.

– Ох, простите, – сказала она, наклоняясь к Энтони. – Я потеряла счет времени. Ты в порядке, малыш? Вижу, папа тебя покормил.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Александр, но она сделала вид, что отирает крошки с губ Энтони, и не ответила.

– Понятно. Ладно, мне надо идти, – холодно произнес Александр, наклоняясь, чтобы поцеловать Энтони в макушку.

* * *

Тем вечером они поужинали, почти не разговаривая. Татьяна, пытавшаяся поддерживать беседу, упомянула, что Благотворительный госпиталь – первый католический госпиталь в растущем округе Майами, дар Римско-католической церкви, и его строят в форме креста; Александр перебил ее:

– Так ты этим занимаешься в свободное время?

– Свободное время? – ядовито откликнулась она. – А как ты думаешь, откуда берется еда на твоем столе?

– Сегодня днем у меня на столе еды не было.

– Один раз.

– И ты в первый раз сидела там?

Татьяна не могла солгать ему.

– Нет, – призналась она. – Но это ничего не значит. Я просто прихожу туда и сижу.

– Зачем?

– Я не знаю. Я просто делаю это, вот и все.

– Татьяна, объясни мне, – заговорил Александр, и его голос стал жестким. – Ты могла бы посетить Барнакл, виллу Вискайя с итальянскими садами, магазины, библиотеки, рядом есть океан, можно купаться, загорать или читать на пляже, но ты два свободных часа в день сидишь здесь, в пыли, наблюдая, как рабочие строят госпиталь?

Татьяна ответила не сразу.

– Как тебе хорошо известно, – тихо сказала она наконец, – при том, как ты обращаешься со мной, у меня намного больше двух свободных часов в день.

Теперь помолчал Александр.

– Так почему ты не позвонишь Викки и не пригласишь ее приехать и провести с тобой несколько недель? – спросил он в конце концов.

– Ох, не надо постоянно навязывать мне Викки! – воскликнула Татьяна так громко, что и сама удивилась.

Александр встал из-за стола:

– Не повышай на меня голос, черт побери!

Татьяна вскочила:

– А ты перестань болтать ерунду!

Он хлопнул ладонями по столу:

– Что я такого сказал?

– Ты оставил меня и исчез на три дня тогда, на Оленьем острове! – закричала Татьяна. – На три дня! Ты когда-нибудь объяснял мне, где пропадал? Ты когда-нибудь мне рассказывал? А я что, хлопала по столу? А если я пять минут просидела в квартале от дому, ты вдруг возмущаешься! Я хочу сказать, ты это как, всерьез?

– ТАТЬЯНА! – Его кулак опустился на стол, тарелки со звоном посыпались на пол.

Энтони разрыдался. Зажав уши руками, он повторял:

– Мамуля, мамуля, перестань!

Татьяна бросилась к сыну. Александр выскочил из кухни.

В спальне Энтони сказал:

– Мамуля, не кричи на папу, а то он опять уйдет!

Татьяне хотелось объяснить, что взрослые иногда ссорятся, но она знала, что Энтони этого не поймет. Бесси и Ник Мур ссорились. Мама и папа Энтони не ссорились. Ребенок не мог понять, что они просто старались притворяться, что оба созданы из фарфора, а не из кремня. По крайней мере это было реальное взаимодействие, хотя, как и во всем, каждому приходилось быть осторожным в отношении желаний другого.

Александр вернулся несколько часов спустя и остался на палубе.

Татьяна лежала в постели, ожидая его. Но наконец надела халат и вышла наружу. В воздухе пахло солью и океаном. Было уже за полночь, стоял июнь, и температура не опускалась ниже семидесяти по Фаренгейту. Это нравилось Татьяне. Ей никогда не приходилось бывать в таких местах, где ночами было так тепло.

– Прости, что я повысила голос.

– За что тебе действительно следует извиняться, так это за то, что ты так себя вела. Вот за это.

– Я просто сидела там и думала.

– О, ну да, я же только вчера родился. Дай мне передохнуть, черт побери!

Татьяна подошла, чтобы сесть к нему на колени. Она собиралась рассказать ему то, что ему нужно было услышать. Но ей хотелось, чтобы и он хоть раз рассказал ей то, что необходимо было услышать ей.

– Это все ерунда, Шура. Правда. Я просто сидела… мм… – пробормотала она, прижимаясь щекой к его щеке.

От Александра пахло спиртным. Татьяна вдыхала запах пива; он ей нравился. Потом она вздохнула:

– А ты где был?

– Прошелся до одного из казино. Сыграл в покер. Видишь, как все просто? А если ты хочешь знать, где я был тогда, на Оленьем острове, то почему просто не спросить об этом?

Татьяне не хотелось говорить ему, что она просто боится знать. Она сама отсутствовала каких-то полчаса. Он исчез, ушел и считался мертвым годы. Иногда ей хотелось, чтобы он просто подумал, подумал о том, что могла чувствовать она. И ей уже не хотелось сидеть на его коленях.

– Шура, пойдем, не расстраивайся из-за меня, – сказала она, вставая.

– Да и ты тоже. – Он выбросил сигарету и поднялся. – Я держусь как могу.

– Я тоже, Александр, – сказала она, идя за ним. – Я тоже.

Но в постели – нагая, обнимая его, целуя – Татьяна цеплялась за него как обычно, лихорадочно сжимая его спину, и под пальцами, даже в момент собственного забытья, ощущала шрамы.

Она не могла продолжать. Не могла даже в такой момент. Особенно в такой момент. И потому заметила, что делает то же самое, что делал он в Лазареве, когда не мог прикасаться к ней. Татьяна остановила его, оттолкнула и повернулась к нему спиной.

Уткнувшись лицом в подушку, выгнула бедра и заплакала, надеясь, что он не заметит, а если и заметит, ему будет все равно.

Она ошиблась во всем. Он заметил. И ему не было все равно.

– Значит, вот так выглядит наилучший уровень твоих стараний, да? – задыхаясь, прошептал он, наклоняясь над ней, за волосы отрывая ее голову от подушки. – Подставляешь мне свою холодную спину?

– Она не холодная, – ответила Татьяна, не глядя на него. – Это просто та единственная часть, в которой сохранились ощущения.

Александр спрыгнул с кровати – дрожащий, не достигший финала. Он включил лампу, верхний свет, раздвинул занавески на окне. Она неуверенно села на кровати, прикрывшись простыней. Он стоял перед ней обнаженный, блестящий, неудовлетворенный, его грудь тяжело поднималась. Он был крайне расстроен.

– Да как я вообще могу пытаться найти свой путь, – заговорил он срывающимся голосом, – если моя собственная жена отшатывается от меня? Я знаю, это не то, что было прежде. Я знаю, это не то, что было у нас. Но это все, что мы имеем теперь, и это тело – все, что у меня есть.

– Милый… пожалуйста… – прошептала Татьяна, протягивая к нему руки. – Я не отшатываюсь от тебя!

Она почти не видела его сквозь густую вуаль своей печали.

– Ты думаешь, я слепой, черт побери? О боже! Ты думаешь, я в первый раз заметил? Ты меня идиотом считаешь? Я замечаю каждый чертов раз, Татьяна! Я стискиваю зубы, я одеваюсь, чтобы ты меня не видела, я беру тебя сзади, чтобы мое тело тебя не касалось – так, как тебе хочется! – Он цедил каждый слог сквозь стиснутые зубы. – Ты одеваешься, ложась в постель со мной, чтобы я случайно не потерся о тебя своими ранами. Я делаю вид, что мне плевать, но как ты думаешь, сколько еще я могу это выдерживать? Как долго еще ты будешь думать, что счастливее станешь на твердом полу?

Татьяна закрыла лицо ладонями.

Он резко отвел ее руки:

– Ты моя жена, и ты не хочешь прикасаться ко мне. Таня!

– Милый, я прикасаюсь…

– О да! – грубо бросил он. – Ладно, я могу сказать лишь одно: слава богу, наверное, что мой инструмент не искалечен, иначе я и вовсе ничего не получил бы. Но как насчет остальной части меня?

Татьяна, плача, опустила голову:

– Шура, прошу…

Он рывком поднял ее с постели. Простыня упала.

– Смотри на меня! – потребовал он.

Она так стыдилась себя, что не могла поднять взгляд. Они, обнаженные, стояли друг напротив друга. Его гневные пальцы впивались в ее руки.

– Да, верно, тебе следует стыдиться, – процедил он сквозь зубы. – Ты не хотела смотреть на меня тогда, и ты не можешь смотреть на меня сейчас. Просто великолепно. Ладно, больше и сказать нечего, так? Тогда продолжим.

Он развернул ее и наклонил над кроватью.

– Шура, прошу!..

Она попыталась выпрямиться, но его ладонь крепко удерживала ее, она просто не смогла бы двигаться, даже если бы захотела. А потом он убрал руку.

Стоя сзади, наклонившись над ней, упираясь кулаками в кровать, Александр овладел ею, как в армии, словно она была незнакомкой, которую он нашел в лесу и собирался там и оставить, уйти, не оглянувшись, а она беспомощно плакала, и потом он сам еще более беспомощно плакал от унижения.

– Вот, смотри… не касаюсь руками, как тебе нравится! – шептал он ей в ухо. – Хочешь еще? Или для тебя достаточно такой любви?

Лицо Татьяны прижималось к одеялу.

Так и не закончив, он отстранился, и она медленно выпрямилась и повернулась к нему.

– Пожалуйста… мне жаль… – шептала она, без сил садясь на край кровати, прикрывая тело простыней. Ноги у нее дрожали.

– Ты закрываешь меня от других, потому что сама не хочешь смотреть на меня! Меня удивляет, что ты вообще замечаешь или беспокоишься из-за того, что другие женщины со мной разговаривают! – Он задыхался. – Ты думаешь, они убегут в ужасе, как ты, едва посмотрят на меня!

– Что… нет! – Она протянула к нему руки. – Шура, ты неправильно понимаешь… Я не испугана, просто печалюсь из-за тебя!

– Твоя жалость, – сказал он, отступая от нее, – твоя жалость – это последнее, чего я хочу! Жалей себя за то, что ты вот такая!

– Я так боюсь причинить тебе боль… – шептала Татьяна, умоляюще тянувшаяся к нему.

– Чушь собачья! Но ироничная, тебе не кажется, учитывая, что ты делаешь со мной! – простонал Александр. – Почему ты не можешь быть такой, как мой сын, который все видит, но никогда не отшатывается от меня?

– Ох, Шура… – Она уже рыдала.

– Посмотри на меня, Татьяна! – Он приподнял ее лицо. Его бронзовые глаза пылали, он почти кричал, он вышел из себя. – Ты напугана, я знаю, но вот он я! – Александр показал на себя, обнаженного, покрытого шрамами и черными татуировками. – Я еще раз стою перед тобой голый, и я попытаюсь еще раз – помоги мне бог! – попытаюсь еще раз… – Он опустил руки и дышал с трудом. – Вот я, твой цирковой клоун, истекавший кровью в матушке-России, отчаянно пытавшийся добраться до тебя, а теперь лежащий на тебе со всеми этими отметинами, – а ты, прежде любившая меня, сочувствовавшая, принимавшая, ты не должна отворачиваться от меня! Понимаешь? Это единственное, что не меняется, Таня! Этого я хочу до самого дня своей смерти. Я не могу добиться примирения с тобой, пока ты не найдешь способ примириться с этим. Примирись со мной. Или позволь уйти навсегда.

Ее плечи поднимались и опускались от тяжелого дыхания.

– Прости… – сказала Татьяна, подходя к нему, обнимая, опускаясь перед ним на колени, глядя ему в лицо. – Пожалуйста… прости…

Наконец ей удалось успокоить его и вернуть в постель. Александр неохотно лег рядом с ней. Она потянула его на себя. Он подчинился, ее руки легли на его спину. Она обхватила его ногами, прижимая к себе крепко и интимно.

– Прости, милый, мой муж, Шура, дорогой, сердце мое… – шептала Татьяна в его шею, целуя. Она ласкала его дрожащими пальцами. – Пожалуйста, прости, что так задела твои чувства. Я не жалею тебя, не надо так думать, но признаю, что отчаянно печалюсь, желаю слишком многого… ради тебя, не ради меня, – желаю, чтобы ты был таким же, как прежде… до того, как тебе пришлось выносить то, что ты выносишь теперь. Я стыжусь себя, и мне жаль… Я целыми днями сожалею о том, чего не могу исправить.

– Мы оба такие, детка, – сказал он, просовывая под нее руки.

Они смотрели в разные стороны, пока Александр лежал на ней, а она гладила шрамы на его спине. Нагие, грудь к груди, они искали то, что потеряли давным-давно и нашли на мгновение в яростных объятиях, в прорыве между баррикадами.

Пески Неаполя

Александр вернулся домой в середине утра и заявил:

– Давайте укладывать вещи. Мы уезжаем.

– Уезжаем? А как же Мэл?

– Речь не о Мэле. Речь о нас. Пора двигаться дальше.

Судя по всему, Фредерик пожаловался Мэлу, что человек, занимавшийся его лодками, полными ветеранов войны и военных вдов, может оказаться коммунистом, советским шпионом, а возможно, и предателем. Мэл, боясь потерять клиентов, был вынужден поговорить с Александром, но не стал скандалить с человеком, приносившим ему тысячи долларов дохода. Александр облегчил ему задачу. Он отрицал все обвинения в шпионаже и тут же уволился.

– Двинемся на запад, – сказал он Татьяне. – Ты заодно можешь мне показать тот клочок земли, который ты купила. Напомни, где это? В Нью-Мексико?

– В Аризоне.

– Поехали. Я хочу добраться до Калифорнии к сезону сбора винограда, к августу.

И они покинули Кокосовую Рощу, с ее прозрачным соленым океаном и распутными женщинами с ярко накрашенными губами; покинули качающийся на волнах плавучий дом, и кошмары Энтони, и загадку Благотворительного госпиталя и поехали через недавно открывшийся национальный парк Эверглейдс, к Неаполю на Мексиканском заливе.

Александр был мягок с Татьяной, вернувшись к вежливым манерам Эдит Уортон, и она это ценила, а пески здесь были холодными и белыми, даже в обжигающий полдень, а огненные закаты и грозы над заливом были такими, каких они никогда не видели. Поэтому они остановились в своем фургоне на пустынном берегу, на краю мира, в таком месте, где Александр мог снимать рубашку и играть в мяч с Энтони, а солнце обжигало его спину, покрывая загаром все, что могло загореть, оставляя нетронутыми лишь шрамы, лежавшие серыми полосами.

Он и сын превратились в две коричневые фигуры, бегавшие между белыми песками и зелеными водами. И все трое наслаждались жарой, наслаждались пляжем, соленым заливом, обжигающими днями, ослепительным песком. Они отпраздновали двадцать третий день рождения Татьяны и пятую годовщину их свадьбы и наконец уехали после четвертого дня рождения Энтони в конце июня.

В Новом Орлеане они провели всего несколько дней, потому что обнаружили, что Новый Орлеан совсем не идеальный город для маленького мальчика.

– Может быть, в следующий раз мы сможем приехать сюда без ребенка, – сказал Александр на Бурбон-стрит, где за окнами сидели милые леди, приоткрывавшие блузки, когда они трое шли мимо.

– Пап, а зачем они нам показывают свои тити?

– Толком не знаю, сынок. Наверное, это какой-то странный обычай в этой части мира.

– Как в том журнале, где африканские девушки привязывают груз к губам, чтобы те вытянулись аж ниже подбородка?

– Что-то вроде того. – Александр подхватил Энтони на руки.

– Но мамуля говорила, что эти африканки делают губы большими, чтобы раздобыть мужа. Может, эти девушки тоже хотят мужей?

– Что-то вроде того.

– Пап, а что мамуля делала, чтобы ты женился на ней?

– Таня, что ты читаешь нашему сыну? – спросил Александр, хватая Энтони за ноги и переворачивая его вниз головой, чтобы тот перестал задавать вопросы.

– «Нэшнл джиографик», – ответила она, бросая на него взгляд. – Но ответь своему сыну, Александр.

– Да, пап, – поддержал ее Энтони, краснея от восторга, вися вверх ногами. – Ответь твоему сыну.

– Мамуля надевала красивые платья, Энт.

И на краткое мгновение там, на Бурбон-стрит, во Французском квартале, взгляды Татьяны и Александра встретились по-настоящему.

Они теперь лишь радовались, что у них был дом на колесах для летнего путешествия по прериям. Они имели крышу над головой, место, где Энтони мог играть, спать, место, где можно было держать кастрюлю и ложки, – их маленькое владение вместо вонючих комнат в отелях или у властных домовладелиц. Время от времени они останавливались в кемпингах, чтобы принять душ. Энтони нравились такие места, потому что там были другие дети, с которыми можно было играть, но Татьяна и Александр нервничали, оказавшись в такой близости от незнакомых, пусть даже на один вечер. После Кокосовой Рощи они наконец поняли, что им нравится больше всего, что им больше всего нужно – быть втроем, составляя неисцелившуюся, но несломленную троицу.

Глава 3. Райская долина, 1947 год

Босые ноги и рюкзаки

Александр вел их «номад» через Техас, через Остин, к Сан-Антонио. Аламо представлял собой захватывающий исторический пример – все там погибли. Александр не мог смириться с этим фактом. Несмотря на героизм, все они погибли! А Техас проиграл битву за независимость и все так же принадлежал Санта-Анне. Гибели всех недостаточно было для победы. Каким примером этой чертовой жизни могло это стать для Энтони? Александр решил не рассказывать сыну об этом. Он и так скоро узнает обо всем в школе.

Западный Техас представлял собой просто дорогу среди пыльных равнин, тянувшихся, на сколько видел глаз. Александр вел фургон и курил; он выключил радио, так что мог лучше слышать Татьяну. Но она молча сидела на пассажирском месте с закрытыми глазами. До того она рассказывала им с Энтони веселые истории о своих проказах в Луге. Некоторые из них Александр любил больше всего – о ее детстве в той деревне у реки.

Заснула ли она? Александр посматривал на нее, свернувшуюся в комочек в цветастом розовом платье с треугольным вырезом. Ее блестящие, нежные, коралловые губы напомнили ему о многом, слегка возбудили. Он оглянулся, проверяя, чем занят Энтони: мальчик лежал на животе, играя с солдатиками. Александр протянул руку и обхватил ладонью грудь жены, и она тут же открыла глаза и тоже оглянулась на Энтони.

– Что? – прошептала она, и ее шепот тут же привлек внимание Энтони, и Александр отдернул руку; болезненный укол желания, смешанного с разочарованием, вспыхнул в его глазах и в его паху.

Их враждебность в Кокосовой Роще принесла кое-какие значимые плоды. То, что он хотя бы немного приоткрылся, заставило Татьяну переломить себя и показать ему, что его горькие обвинения в ее адрес несправедливы. Что все это не имеет значения. Он знал, конечно, что отчасти был прав, но он был ничуть не против нахлынувших на нее сожалений.

Ночами в палатке он оставлял полотнище входа открытым, чтобы чувствовать горевший снаружи костер, слышать Энтони в трейлере, лучше видеть Татьяну. Она просила его лечь на живот, и он подчинялся, хотя так и не мог ее видеть, а она водила обнаженной грудью по его изувеченной спине, и ее соски твердели, касаясь шрамов. «Ты это чувствуешь?» – шептала она. О да, он чувствовал. Он все еще чувствовал. Она целовала его затылок, его плечи, его раны. Дюйм за дюймом целовала все его тело, и плакала над ним, омывая собственной солью, и бормотала: «Почему ты должен бежать и бежать? Посмотри, что они сделали с тобой… Почему тебе просто не остановиться? Почему ты не можешь ощутить, что я шла за тобой?»

«Ты думала, я умер, – говорил он. – Ты думала, я убит и сброшен под лед Ладоги». А на самом деле я был советским человеком, брошенным в советскую тюрьму. Разве это не смерть?

Но теперь он был уверен, что жив, и, пока Татьяна лежала на нем и плакала, он вспоминал, как его поймали собаки в километре от Ораниенбаума, а потом держали эльзасцы, а потом его высекли плетьми на главной площади Заксенхаузена, заковали в кандалы и публично нанесли татуировку – звезду с двадцатью пятью лучами, как напоминание о его борьбе за Сталина, а теперь Татьяна лежит у него на спине и целует те шрамы, что он получил, пытаясь сбежать и добраться до нее, чтобы она могла целовать его.

По дороге через Техас Александр вспоминал, как в Германии после избиения он лежал на окровавленной соломе и мечтал о ее поцелуях, и эти воспоминания сливались с памятью о прошлой ночи, и вдруг он ощущал, что она целует не шрамы, а открытые кровоточащие раны, а он мучается оттого, что она плачет, и соль ее слез смывает часть его плоти, и он умоляет ее остановиться, потому что больше не может этого выносить. «Целуй где-нибудь еще, – просит он. – Где угодно еще». Он уже не в силах. Его тошнит от самого себя. Она запятнана не только ГУЛАГом. Она запятнана всей его жизнью.

«Тебе больно, когда я их касаюсь?»

Он должен лгать. Каждый ее поцелуй на его ранах пробуждает память о том, как он их получил. Он хотел, чтобы она касалась его, и он это получил. Но если он скажет ей правду, она остановится. Поэтому он лжет. «Нет», – говорит он.

Она целует его до самого копчика и ноги и что-то бормочет о том, как он совершенен тут и там, он и сам не понимает, а потом поднимается и заставляет его перевернуться. Она ложится на него, обхватывает ладонями его голову, а он сжимает ее ягодицы (они безупречны) и целует ее лицо, не дюйм за дюймом, но сантиметр за сантиметром. А она целует его, что-то ему говорит. Он открывает глаза. «Твои глаза, хочешь знать, какого они цвета? Они бронзовые; они медные; они янтарные; они как кофе со сливками, как коньяк с шампанским. Как карамель».

«Не как крем-брюле?» – спрашивает он. И она снова плачет. «Хорошо, хорошо, – говорит он. – Не крем-брюле».

Она целует его покрытые шрамами татуированные руки, его исполосованную грудь. Теперь он видит ее лицо, губы, волосы, и все сияет в мерцающем свете. Его руки легко ложатся на ее шелковую голову.

«К счастью, на твоем животе мало ран», – шепчет она, целуя черную линию, что начинается от солнечного сплетения и тянется вниз.

«Да, – стонет он в ответ. – Ты знаешь, как мы называли людей с ранами на животе? Трупами».

Она смеется. А он нет. Его замечательный сержант Теликов медленно умирал от ножевой раны в живот. Морфина не хватало для того, чтобы позволить ему умереть безболезненно. Успенский милосердно пристрелил его – по приказу Александра, – и лишь в этот раз Александр отвернулся. Напряженность, смерть, жизнь, все вместе, и нет морфина, и нет милосердия. Есть только Татьяна.

Она что-то бормочет, мурлычет. «Труп – это не ты».

Он соглашается. «Нет, не я».

Ее грудь напряженно прижимается к…

Он останавливает ее. «Чего еще тебе хочется? Скажи, я уже вот-вот взорвусь… Чего еще?» Она садится между его ногами, ее маленькие целительные руки наконец берут его. Она потирает его между ладонями, мягко… Он замирает под ее пальцами, когда она наклоняет голову. «Шура… посмотри на себя… ты такой твердый, такой прекрасный». Он отчаянно пытается не закрывать глаза. Ее длинные волосы щекочут его живот в ритме ее движений. Ее губы такие мягкие, такие горячие, такие влажные, ее пальцы описывают круги, она обнажена, она напряжена, ее глаза закрыты, она стонет, лаская его языком. Он охвачен огнем. Он снова в кандалах. Только теперь, миновав это, но не преодолев, он хранит молчание днем, когда его руки с дрожью тянутся к ней, ища подчинения, а ночью ища раскаяния.

Но ночи недостаточно. Как он то и дело повторяет ей, ничего не достаточно. И потому теперь он старается не разбить фургон.

Она сидит, глядя вперед, на бесконечные поля, а потом внезапно поворачивается к нему, словно хочет что-то сказать. Сегодня ее глаза прозрачны от солнечных желтых лучей, бьющих из радужек. Когда эти глаза не затуманены или не заполнены бездонными водами рек и озер, оставшихся позади, они абсолютно прозрачны – и опасны. Они многозначительны и бездонны. И что хуже всего – они испускают свет. От них не спрятаться. Сегодня, после того как она сочла его приемлемым, эти глаза снова смотрят на дорогу, руки расслабленно лежат на коленях, грудь вздымается под розовым хлопком. Ему хочется ласкать ее, ощущать в ладонях ее грудь, ее мягкую тяжесть, прижаться к ней лицом… долго ли еще до ночи? Она так чувствительна, он даже дохнуть на нее не может без того, чтобы она не вздрогнула; в ее розовых сосках, похоже, сосредоточилось множество нервных окончаний ее тела. У нее изумительная, невероятная грудь. Руки Александра крепче сжали руль.

Боковым зрением он видит ее озабоченный взгляд: ей кажется, он из-за чего-то мучается. Ну да, он просто глупеет от похоти. Она слегка наклоняется к нему и выдыхает:

– Пенни за твои мысли, солдат.

Александр слегка откашливается, справляясь со своим голосом.

– Я думал, – спокойно говорит он, – о свободе. Ты появляешься, ты уходишь, и никто о тебе не вспоминает. Любая дорога, любая дорога в стране, в штате, от одного города до другого, никогда не останавливаться, никаких проверок. Никто не спрашивает у тебя паспорт, никто не интересуется твоими делами. Всем плевать, чем ты занимаешься.

И что делала его жена? Она сидела неподвижно и – было ли это напряжением? – слушала его, ее руки уже не были расслаблены, они сжались, а потом она расстегнула платье, спустила лиф и откинулась на спинку сиденья, улыбаясь и крепко закрыв глаза, и несколько мгновений сидела так, полуобнаженная, для него. О боже, благодарю тебя.

* * *

Село ли уже солнце? Да, наконец-то, и костер горел, и Энтони заснул, и все было хорошо, но чего действительно хотелось Александру, так это видеть Татьяну при свете дня, и чтобы на нее не падали тени, и чтобы он мог смотреть на нее с нескрываемым желанием, не приправленным войной, смертью, его собственной болью, что преследовала его так же, как он преследовал Татьяну на кадрах пленки черно-белой кинокамеры, которую она заставила его купить в Новом Орлеане (он узнал, что Татьяна питает слабость к новинкам). Всего раз, и это было в сиянии дня из чистого желания, ничего больше. Она тоже не была тогда счастлива, это он знал. Что-то давило на нее. Она часто не могла смотреть на него, а он тоже был слишком разбит, чтобы любопытствовать. Он обычно бывал сильнее, но не теперь. Его сила осталась где-то позади – в тысячах миль к востоку, на замерзшей Каме, на сияющей льдом Неве, на обледеневшей Ладоге, в лесистых горах Святого Креста в Польше, в Германии, вместе с подлецом Успенским, его лейтенантом, его другом, долгие годы предававшим его с холодным сердцем, – все осталось позади на замерзшей земле с едва засыпанным землей Пашей. Боже! Пожалуйста, не надо больше! Александр содрогнулся, предупреждая лихорадку. Вот что делает с ним ночь. Но погоди…

Она стояла перед ним, словно пытаясь понять, чего он хочет. Разве это не очевидно? ДНЕВНОГО СВЕТА! Он сидел не шевелясь, не говоря ничего, и в нем разгоралась ярость. Он привык ни в чем не нуждаться и ничего не желать, кроме владения ее послушным телом – и теперь тоже этого хотел, – но Таня давала ему и кое-что еще. По крайней мере она дала ему другое, к чему можно стремиться. Она стояла перед ним, светловолосая, нагая, дрожащая и смущенная, с телом цвета опалесцирующего молока. Он уже задыхался. Она такая мягкая и маленькая, гладкая, ее нагое тело наконец в его жадных руках, ее золотые волосы мерцают… Она вся мерцает. Он срывает с себя одежду, сажает ее к себе на колени, пристраивает поудобнее, целует ее соски, гладит волосы. Он и пяти минут не может ждать вот так – когда ее соски в его губах, теплая грудь прижата к его лицу, шелковые волосы под ладонями, они падают вокруг него, как жидкий мед, трепещут, тонкие, мягкие и шелковые. Даже пять минут. О боже, спасибо тебе.

* * *

В Новом Орлеане по ностальгическому порыву он купил ей платье, которое увидел в какой-то витрине, цвета слоновой кости, муслиновое, с пышной юбкой и кружевом. Платье было чудесным, но, к сожалению, оказалось ей велико: она просто утонула в муслиновых волнах. А меньшего размера в магазине не было.

– Ваша жена очень миниатюрная, сэр, – сказала пышная продавщица, глядя хмуро и осуждающе, то ли не одобряя миниатюрность Татьяны, то ли выражая недовольство тем, что такой крупный мужчина женился на крохе.

Но они все равно взяли это платье вопреки суждению мощной продавщицы, и тем вечером в их убогом и душном номере в отеле, рядом со спящим в их кровати Энтони и под гудящим на потолке вентилятором, Александр молча измерил Татьяну, убеждая себя, что это математика, а не любовь, это просто окружности. Ее лодыжки – шесть дюймов. Икры – одиннадцать. Верхняя часть бедер – восемнадцать с половиной. Сантиметр упал, руки Александра сомкнулись на ее бедрах, пальцы горели. Он продолжил. Бедра, прямо над светлыми волосками, – тридцать два дюйма. Талия – двадцать один. Снова уронив сантиметр, он обнял ее за талию. «Энтони рядом, – прошептала она. – Спит беспокойно…»

Ее грудь – тридцать шесть дюймов. Если обхватить ее с поднявшимися сосками – тридцать шесть с половиной. Сантиметр упал окончательно, Энтони ворочался. «Шура, пожалуйста…» Комната была крошечной и жаркой, и через открытое окно их могли услышать матросы… Но на этот раз математики было недостаточно. В углу, задыхаясь, стоя на коленях на жалобно скрипящем полу, в каком-то футе от спящего Энтони и смеющихся снаружи моряков…

Теперь, уже в пути, он страдал от жажды, голода, сильного возбуждения; он оглянулся, проверяя, что делает Энтони, занят ли он своими жуками, достаточно ли он занят жуками, чтобы не увидеть, как его отец слепо тянется к его матери. Но Энтони с заднего сиденья наблюдал за ними:

– О чем ты думаешь, па?

– Ох, ты же знаешь своего папу. Немножко о том, немножко об этом. – Александр слегка охрип.

Скоро они покинут Западный Техас и окажутся в Нью-Мексико. Александр бросил еще один долгий взгляд на ключицы Татьяны, стройные плечи, верхнюю часть рук (восемь), изящную шею (одиннадцать), белое горло, которое ожидало его поцелуев. Взгляд скользнул вниз, к ее босым ногам под хлопковой юбкой; белые и изящные, как и ее руки; ступня – шесть, кисти рук – пять, на три дюйма меньше его собственных, – но он задержался именно на ступнях; почему?.. И вдруг он открыл рот, чтобы издать протяжный болезненный вздох при тяжелом нежеланном воспоминании. Нет-нет, только не это… пожалуйста… Он вздрогнул. Нет.

…Ноги – грязные, большие, с почерневшими ногтями, покрытые синяками, неподвижно лежавшие под рваной, старой коричневой юбкой, – ноги мертвого тела пораженной гангреной женщины, которую он нашел в прачечной… Именно Александру пришлось тащить ее за эти ноги к могилам, которые он только что выкопал для нее и трех других, умерших в тот день…

Он пошарил рядом с собой в поисках сигарет. Татьяна достала одну для него, протянула ему вместе с зажигалкой. Он нервно закурил… Он натянул юбку той женщины ей на лицо, чтобы на него не падала земля, когда он засыпал эту малую часть общей могилы. Тело женщины под юбкой оказалось так изуродовано, что Александра невольно затошнило.

Тогда. И теперь.

Он прижал ладонь ко рту, когда сигарета погасла, и быстро вздохнул.

– Ты в порядке, капитан?

Ему нечего было сказать. Он обычно вспоминал ту женщину в худшие и самые неподходящие моменты.

Наконец его губы перестали невольно дергаться. Тогда. И сейчас. Со временем он увидел столько, что стал безразличен ко всему. Он калечил себя, закалял себя, чтобы не осталось ничего, что пробуждает чувства. Наконец он заговорил, когда они пересекли границу штата:

– Придумай что-нибудь веселое, Таня. Мне бы не помешала шутка.

– Мм… – Она думает, глядя на него, оглядывается на Энтони. Тот спокойно сидит сзади. – Ладно, как насчет такого… – Тихонько кашлянув, она наклоняется к Александру и понижает голос. – Мужчина с молодой подругой едут в машине. Этот человек никогда еще не видел девушку обнаженной. А ей кажется, что он едет слишком медленно, и она решает поиграть с ним. За каждые лишние пять миль скорости она обещает снять с себя что-нибудь из одежды. И очень скоро он несся во весь опор, а она была голой. Мужчина так возбудился, что потерял контроль над машиной. Она слетела с дороги и врезалась в дерево. С девушкой ничего не случилось, а он застрял в машине и не мог выбраться. «Иди к дороге, позови на помощь», – сказал он ей. «Но я голая!» – возразила та. Мужчина пошарил вокруг и снял один ботинок. «Вот, прикрой между ног». Она сделала так, как он сказал, и вернулась на дорогу. Водитель какого-то грузовика, завидев голую женщину, остановился. «Помогите, помогите! – закричала она. – Мой друг застрял там, я не могу его вытащить!» Водитель сказал: «Мисс, если это все, что от него осталось, боюсь, ему конец».

Александр невольно рассмеялся.

Днем после обеда Татьяне неожиданно удалось убаюкать Энтони, и под укрытием деревьев на пустой площадке для отдыха Александр уложил Татьяну на скамью для пикников, поднял ее голубую юбку, встал на колени между ее ногами и при сиянии дневного света опустил голову к ее хрупкому и безупречному цветку, подведя ладони под ее ягодицы, приподнимая ее. И она дала ему это, как манну небесную. Боже, благодарю!

Он вел их дом на колесах через прерии и умирал от жажды. Таня и Энт играли в свою игру, пытаясь угадать, какого цвета будет автомобиль, который следующим проедет мимо них. Александр отказался участвовать, заявив, что не хочет играть в такие игры, в которых Татьяна всегда выигрывает.

В их доме на колесах было очень жарко. Они открыли верхний люк и все узкие окна, но в них влетали только пыль и жаркий ветер при скорости сорок миль в час. Волосы Александра спутались. Татьяна раскраснелась; несколько миль назад она сняла блузку и теперь сидела в слегка влажной прозрачной белой сорочке, что почти не скрывала тела. Находиться вот так рядом с ней весь день и всю ночь не шло на пользу Александру. Он уже начинал слегка сходить с ума по ней. Он хотел большего. Но в отличие от Лазарева, где его желание текло как река, экспромтом вливавшаяся в море, здесь реку перекрывала плотина с их отпрыском, бодрствовавшим с утра до ночи и игравшим в дорожные игры.

Энт произносил любое слово, вроде «краб», а Татьяна отвечала тем, что приходило в голову ей, – например, «трава». Александр и в эту игру играть не захотел. Не пора ли им остановиться, пообедать?

…Немецкие сухие ползучие сорняки посреди лагеря в середине февраля. Избитый, иссеченный, с залитой кровью спиной, он должен стоять на холодной траве шесть часов, и эти часы он думает только о том, что хочет пить…

Он посмотрел на Татьяну, безмятежно сидевшую рядом. Она поймала его взгляд и спросила:

– Пить хочется?

Кивнул ли он? Он не знает. Знает только, что она дает ему воды.

– Танк, – говорит Энтони, продолжая игру.

– Командир, – откликается его мать.

Александр моргает. Их фургон виляет.

Шура, смотри на дорогу, или мы разобьемся.

Она действительно сказала это?

…Он командует своим танком, они посреди прусских полей, они почти в Польше. Немцы заминировали луг, отступая, и одна из противопехотных прыгающих мин только что взорвалась прямо перед Александром. Она подскочила до уровня груди его механика, замерла, словно говоря: посмотрим, кто у нас тут, – и разорвалась. Успенский выкопал яму прямо там, на месте, и они похоронили механика – вместе с его заплечным мешком. Александр никогда не заглядывал в походные мешки павших, потому что там могли оказаться вещи, которые не позволили бы ему уйти или продолжать двигаться вперед. Если снаряжение солдата – мундир, шлем, обувь, оружие – отражало его внешнее, в мешке содержалось его внутреннее. Мешки хранили душу солдата.

Александр никогда в них не заглядывал. Не открывая, он закопал и этот мешок вместе с застенчивым механиком, у которого на груди была татуировка в виде большого голубого креста, – и немецкая мина разорвала его, потому что нацисты не верили в Христа.

– А где твой заплечный мешок? – спросил Александр Татьяну.

– Что?

– Твой мешок, тот, с которым ты ушла из Советского Союза. Где он?

Она отвернулась к пассажирскому окну.

– Наверное, до сих пор у Викки. Я не знаю.

– Книга моей матери «Медный всадник»? Фотографии твоей семьи? Два наших свадебных фото? Ты оставила все это у Викки? – Александр не мог поверить.

– Я не знаю. А почему ты спросил?

Он не хотел объяснять ей, почему спросил. У убитого миной механика была возлюбленная в Минске – Нина. Ее фотографии, письма от нее лежали в его мешке. Это сказал Александру Успенский, хотя Александр и не спрашивал. А когда узнал, он почувствовал горькую зависть, черную ревность из-за нежных писем, которые посылала смиренному механику Нина из Минска. Александр никогда не получал писем. Когда-то давно приходили письма от Татьяны и от ее сестры Даши. Но те письма, открытки, фотографии Тани, в белом платье с красными розами, лежали на дне моря или превратились в пепел. Больше у него ничего не было.

– Те письма, что я тебе писал… после того как ты осталась в Лазареве. Ты не… ты не знаешь, где они? Ты… оставила их у Викки?

Похоже, осталось еще кое-что, что пробуждало в нем какие-то чувства.

– Милый… – Она говорила мягко, успокаивая. – О чем вообще ты думаешь?

– Ты можешь просто ответить? – рыкнул он.

– Письма есть. Они все со мной, в моих вещах. Целый пакет. Я никогда не перечитываю их, но тебе покажу. Покажу, когда мы остановимся на обед.

Он облегченно вздохнул:

– Я тоже не хочу в них заглядывать.

Ему просто нужно было знать, что она не такая, как он сам, – что у нее есть душа. Потому что мешок Александра во время его дней в штрафном батальоне был пуст. Если бы Александр погиб и Успенский, перед тем как похоронить его, заглянул в него, он мог бы найти открытки, сигареты, сломанный карандаш, маленькую Библию – советское издание, в конце войны отправленное в Красную армию с ложным благочестием, – и это все. Если бы Александр погиб, все его люди увидели бы, что их командир капитан Белов души не имел.

Но если бы они более тщательно порылись в его мешке, то между шуршащими страницами Нового Завета могли бы найти затертую маленькую черно-белую фотографию: девочка лет четырнадцати, которая стоит чуть косолапо, как ребенок, с белыми косами, в сарафане, со сломанной рукой в гипсе, – и рядом с ней смуглый брат. Он тянет ее за волосы. А она здоровой рукой обнимает его. Паша и Таня, двойняшки. Они смеются – это было в Луге, очень давно.

Девяносто семь акров

Нью-Мексико. Санта-Фе. Аризона. Национальный парк Тонто.

В семи тысячах футов над уровнем моря воздух стал более разреженным и сухим. В Санта-Фе Энтони спал почти всю ночь. Лишь немного хныкал на рассвете. Они сочли это прогрессом и задержались там немного дольше, надеясь на дальнейшее улучшение, но оно не затянулось.

В Тонто было потрясающе, воздух был так прозрачен, что Татьяна могла видеть далекие равнины и вереницы покатых холмов, но все это уже осталось позади, и воздух стал таким же, как земля вокруг, сухим, перегретым и опалесцирующим от тяжелого жара. Татьяна расстегнула блузку, но Александр был сосредоточен на дороге. Или он просто делал вид, что сосредоточен на дороге? Она с недавних пор замечала в нем небольшие, но ощутимые изменения. Он все так же мало говорил, но его взгляд и дыхание в течение дня стали менее бесстрастными.

Она предложила ему воды, сигарету. Он взял все, но на этот раз не отвлекся на нее. Она гадала, почему они не могут остановиться, разбить лагерь, возможно, найти какую-то реку, поплавать. Воспоминание о купании в Каме кольнуло ее болью, она напряглась, стараясь не вздрогнуть, натянула пониже юбку и заставила руки лежать спокойно на коленях. Она не хотела об этом думать. Было достаточно плохо уже то, что ей приходилось думать о настоящем, когда она постоянно ожидала, что на любом перекрестке их остановит полицейский и спросит: «Вы Александр Баррингтон, сын Гарольда Баррингтона? Что, ваша жена не сказала вам, что на вашей последней остановке, когда вы всего на мгновение решились оставить ее одну, она позвонила своей старой подруге в Нью-Йорк? Ваша жена, мистер Баррингтон, похоже, многого вам не говорит».

И это так. Татьяна через оператора позвонила Викки, но трубку взял Сэм Гулотта. Татьяна так испугалась, что повесила трубку, и у нее уже не было времени, чтобы позвонить еще и тете Эстер, но теперь она боялась, что оператор сообщит Сэму о звонке из Нью-Мексико. «Люди, которым нечего скрывать, не бегут, Александр Баррингтон, – скажут им полицейские, когда остановят „номад“, – почему бы вам не пойти с нами? А ваша жена и сын могут побыть здесь, на перекрестке душ, и подождать, пока вы не вернетесь, как делали они и как они по-прежнему делают, ожидая вашего возвращения. Скажите им, что это ненадолго».

Но это ложь. Они заберут оболочку, то есть его тело, заберут его физическое «я», поскольку это почти все, что от него осталось, а Татьяна и Энтони останутся на этом перекрестке навсегда. Нет. Пусть лучше он будет здесь, даже такой – ушедший в себя, молчаливый, иногда взрывающийся, вспыхивающий, иногда смеющийся, вечно курящий, глубоко человечный, – чем превратится в воспоминание. Ведь то, что он делает с ней ночами, уже не воспоминание. Он спит рядом с ней. Она же борется со сном, стараясь не дремать даже после того, как он засыпает, – она хочет ощущать его руки на своем теле и лежит совершенно неподвижно рядом с его изувеченным телом, которое он спас с таким трудом и которое теперь утешает ее, как ничто другое.

Александр измеряет ее, чтобы упорядочить. Он огорчается, когда она не откликается так же, но ей хочется сказать, что он не может все выстроить по схемам Аристотеля или по теоремам Пифагора. Он есть то, что он есть. Все его части составляют абсолютные пропорции относительно суммы, но куда важнее то, что они пропорциональны ее сумме. Целые или дробные числа тут не помогут. Порядковые числительные помогают, только когда она останавливается на единице. Законы Архимеда не работают. Определенно она не может и не хочет измерять неизмеримое, то, что не заканчивается и не повторяется, то, что даже превосходит трансцендентность числа пи – хотя он так не думает, – то, что стоит по другую сторону полиномов и квадратных уравнений, за рациональным и иррациональным, за гуманизмом и логикой, за пределами умов Канторов и Дедекиндов, и философов Возрождения, и индийских тантристов, что вместо того уходит в мир богов и королей, мифов, зари человечества, в его тайну, – именно там находится некое пространство внутри ее, предназначенное исключительно для него, и вопреки запретам Эвклида не только делает все с абсолютной чрезмерностью, как будто так и положено, – но оно еще и заставляет ее чувствовать то, чего не могут объяснить математики, чего не может объяснить наука. Чего ничто не может объяснить.

И все же он необъяснимо продолжает изменять ее, прослеживая изгибы и прямые. Две его ладони всегда на ней – на макушке ее головы, или на ее руках, ногах, предплечьях, или окружают ее талию, или сжимают ее бедра. Он так отчаянно ищет. А она не знает, чего он ждет от числа «пи».

Он играет с Энтони. Разве это не реальность? У Энтони есть отец. Сидящий на коленях Александра мальчик старается найти правильную точку, чтобы его пощекотать, и Александр смеется – разве это не реально, это же не математика и не воспоминание?

Александр уже почти совершенно забыл, что такое игра, разве что когда он в воде, но в Техасе нет воды, ее почти нет и в Нью-Мексико, да и теперь они в засушливой зоне.

Энтони пытается приставать к отцу с играми. Он сидит на колене Александра, соединяет концы своих указательных пальцев и спрашивает:

– Пап, хочешь увидеть, какой я сильный? Сожми мои пальцы в кулаке, и я вырвусь!

Александр выбрасывает окурок. Легко сжимает пальцы Энтони, мальчик выскальзывает. Восторг по поводу того, что он высвободился из руки отца, так велик, что ему хочется играть в это снова и снова. Они повторяют игру раз двести. А потом меняются местами. Александр соединяет указательные пальцы, а Энтони сжимает вокруг них маленький четырехлетний кулачок. Александр не может высвободиться, и восторг Энтони очевиден. Они и это повторяют раз двести, а Татьяна в это время или готовит обед или ужин, или стирает, или прибирается, или просто сидит и наблюдает за ними с радостью в сердце.

Александр снимает Энтони с коленей и говорит хриплым от никотина голосом:

– Таня, хочешь поиграть? Вложи пальцы в мой кулак, посмотрим, сможешь ли ты выскользнуть. Давай!

Ни единый мускул не дернулся на ее лице, но сердце уже не просто радуется. Оно ускоряет ход, оно сходит с ума. Татьяна понимает, что так быть не должно, рядом Энтони, но, когда Александр зовет ее, она подходит. Она садится на его колено и складывает вместе слегка дрожащие указательные пальцы. Старается не смотреть ему в лицо, смотрит только на свои пальцы, вокруг которых он сжимает огромный кулак, сжимает легко, и говорит:

– Ну, давай! Освобождайся!

Все ее тело слабеет. Она, конечно, старается высвободиться, но знает: когда Александр играет как отец с Энтони – это одно, но когда он играет с ней как муж – это совсем другое. Она прикусывает губу, чтобы не издать ни звука.

– Давай, мамуля! – говорит рядом с ней ничего не понимающий ребенок. – Ты можешь! Я же смог! Выкручивайся!

– Да, Татьяна, – шепчет Александр, крепче сжимая ее пальцы, заглядывая ей в лицо. – Давай высвобождайся!

И она мельком замечает, как проглядывает его улыбающаяся душа.

Но когда он за рулем, он чаще всего молчалив и замкнут. Ей невыносимо, когда он вот так отстраняется, уходя в худшие моменты своей жизни, – и трудно вытащить его оттуда, и иногда, если он даже хочет вернуться, он не может. И иногда Татьяна сама так переполнена страхами перед неминуемой опасностью, грозящей Александру на каждой остановке, что она теряет силы, которые ей нужны, чтобы отвлечь его, и сама погружается в худшее в своей жизни.

Ей хочется, чтобы его поглотило что-нибудь другое, чтобы дорога не захватила ее, чтобы его душа не могла отстраняться. Но наверное, тогда они стали бы другими.

Она убеждала его заехать в Финикс, но Александр уже почти решил ехать прямиком в Калифорнию.

– Я думала, ты хочешь увидеть те девяносто семь акров, которые я купила на деньги твоей матери.

Он пожал плечами, выпил немного воды.

– Чего я хочу, так это почувствовать телом воду. Вот этого я хочу. В Финиксе это есть?

– Нет, насколько я знаю.

– Вот именно. Поэтому мне и не хочется.

Им понадобился день, чтобы доехать от восточной границы Аризоны до Финикса. Тем вечером пришлось остановиться в кемпинге рядом с горой Суеверий. Александр лег на деревянный настил под водосточным желобом, и холодная вода лилась на его грудь и лицо. Энтони и Татьяна стояли на вежливом расстоянии и наблюдали за ним. Энтони спросил, все ли в порядке с папой.

– Не уверена. Я бы сказала, пятьдесят на пятьдесят.

Если бы Александр был чуть более настойчив, он легко убедил бы ее ехать дальше, пока они не добрались бы до Тихого океана. Не потому, что ей не хотелось показывать ему их пустынную собственность, а потому, что она думала: есть возможность того, что федеральные агенты могут ждать их в том единственном месте, что им принадлежало. Викки могла упомянуть об этой земле в разговоре с Сэмом. Они с Сэмом подружились за эти годы. Что, если их там ждут? От этой мысли Татьяне становилось дурно. Но к несчастью, Александр не так уж и возражал. Татьяна уже знала, что ей хочется сделать, пусть это и было немыслимо: продать эту землю! Просто продать за любую цену, взять деньги, уехать в другой штат, может, даже в безлюдье Монтаны, и скрыться навсегда. Она не питала иллюзий: преданность Сэма ей и Александру едва ли была велика. Сэм не был тетей Эстер. Татьяна молчала, думая обо всем этом, а ее муж лежал на настиле, захлебываясь текущей водой.

На следующее утро они поехали по автостраде Суперстишн.

– Здесь довольно плоско, – заметил Александр.

– Ну да, отсюда и название Меса, – кивнула Татьяна. – Это значит «плоская».

– Пожалуйста, скажи, что наша земля не здесь.

– Ладно, она не здесь. – Вдали за плоской равниной виднелись каменистые горы. – Здесь слишком обжито.

– Это слишком обжито?

Здесь не было магазинов, заправок, только ферма по одну сторону дороги и нетронутая пустыня по другую.

– Да, это Темпе. Довольно застроенное место. А Скотсдейл, куда мы едем, – маленький западный городок. Там кое-что есть, правда, – магазин, рынок. Хочешь сначала заглянуть туда? Или…

– Давай сначала увидим ту землю обетованную.

Они ехали через пустыню дальше на север. Александру хотелось пить. Татьяна была испугана. Асфальт сменился гравием на Пима-роуд – дорога отделяла долину Финикса от простиравшейся на много миль к горам Макдауэлл индейской резервации на Соленой реке. И здесь уже не было так плоско; в апокалиптической жаре голубые сухие горы высились со всех сторон, вдали и рядом, низкие и широкие.

– А где те горы, о которых ты мне говорила?

– Шура, не утверждай, что ты их не видишь!

Татьяна показала вперед. Там за огромными кактусами поднимались горные цепи, похожие на монолиты. Но Александр этим утром был в хорошем настроении, ему хотелось подразнить Татьяну.

– Что, вон то? Это не горы. Это скалы. Я знаю, потому что горы я видел. Тонто, что мы проезжали вчера, – это были горы. И еще я видел Уральские горы. И склоны Святого Креста, заросшие хвойным лесом. Вот это горы.

Настроение у него слегка упало.

– Ладно-ладно… – Татьяна потянулась к нему, кладя ладонь на его бедро, чтобы отвлечь. – А это – аризонский хребет Макдауэлл. Осадочные породы поверх гранитных скал, образованных лавой два миллиарда лет назад. Докембрийские скалы.

– Да ты просто маленький геолог, – усмехнулся Александр. – Капиталист и геолог.

Сегодня Татьяна была в желтом льняном платье, белых носках и балетках, косы она уложила узлом. На ее лице не виднелось ни капли пота, и она бы казалась вполне безмятежной, если бы Александр не посмотрел на ее дрожащее колено и не заметил, как крепко она сплела пальцы, так что могла бы их сломать.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, слегка нахмурившись. – Это горы.

Они продолжали ехать на север, взбивая пыль грязными шинами. Макдауэлл приближался. Солнце стояло высоко. Александр заявил, что они просто идиоты, болваны, раз предприняли путешествие через самую жаркую часть страны в самое жаркое время года. Если бы у них хватило ума, они бы пораньше уехали из Кокосовой Рощи, отправились бы в Монтану, чтобы провести там лето, а уж потом двинулись бы к Калифорнии на сезон сбора винограда.

– Но ты не хотел уезжать из Флориды, помнишь?

– Хм… – согласно промычал он. – Кокосовая Роща и вправду была хороша какое-то время.

Они ехали еще сорок пять минут по немощеной пограничной дороге, не видя ни дома, ни фруктового ларька, ни заправки, или какого-то магазина, или другой живой души вокруг, и наконец Татьяна сказала, что нужно повернуть направо, на узкую пыльную тропу, что шла вверх.

Эта тропа называлась Джомакс.

Тропа закончилась у прогретой солнцем каменистой горы, и там Александр остановился, в миле от долины. Татьяна, чьи пальцы наконец расслабились, воскликнула с радостной улыбкой:

– О боже! Здесь никого нет!

– Верно, – согласился Александр, глуша мотор. – Потому что все остальные – в Кокосовой Роще, у океана.

– Здесь никого нет, – повторила она, почти самой себе, и выскочила из трейлера.

Энтони тоже хотел выбежать, но Татьяна остановила его, говоря:

– Помнишь, что я тебе говорила о кактусах, Энт? Не подходи к ним близко. Подует ветер – и сорвет иглы, и они попадут тебе под кожу, а я не смогу их вытащить.

– Какой ветер? Отпусти меня!

– Энтони! – заговорил Александр, ища свою зажигалку. – Когда твоя мать что-то тебе говорит, не требуй, чтобы тебя отпустили. Таня, подержи его еще пару минут, пока он этого не поймет.

Татьяна состроила Энтони рожицу, ущипнула его и тихонько отпустила. Зажигалка Александра была у нее в руке. Она зажгла ее для него, и он прикрыл огонек ладонями, прикуривая.

– Перестань так нежничать с ним.

Александр отошел в сторону, чтобы оглядеться, посмотрел на север, юг, запад и восток, на горы, на простор всей долины Финикса, лежавшей под ним, на фермы, что раскинулись на заросшей Соноре. Эта пустыня не была похожа на места обитания племени мохаве, которые смутно помнились ему со времен его детства. Здесь не было серых песков с серыми холмами, на сколько хватало глаз. Эти места в конце июля покрывала обильная сухая растительность. Тысячи кактусов заполняли пейзаж; их коричневато-зеленые башни, утыканные шипами, высились везде, их побеги достигали тридцати-сорока футов и тянулись к солнцу. Мескитовые деревья были коричневыми, как сепия. Подлесок и заросли кустов – всех оттенков серого и серо-коричневого. И все росло не среди травы, а на глине и песке. И походило на некие пустынные джунгли. Это было совсем не то, чего ожидал Александр.

– Таня…

– Знаю, – сказала она, подходя к нему. – Невероятно, правда?

– Хм… Это совсем не то, о чем я думал.

– Я никогда в жизни не видела ничего подобного. – В ее голосе послышались странные нотки. – Погоди, ты еще увидишь это место весной!

– Подразумевается, что мы должны увидеть его весной.

– Здесь все цветет!

– А ты откуда знаешь?

– Я знаю, – с забавной серьезностью ответила Татьяна, – потому что видела иллюстрации в библиотечной книге.

– О! Картинки в книге! А в книге упоминалась вода?

Татьяна небрежно отмахнулась:

– Индейцы-хохокамы сотни лет назад увидели то, что вижу я, и так захотели жить в этой долине, что провели сюда воду через каналы, что тянутся от Соленой реки. Так что когда могучая Британская империя все еще хранила воду в цистернах, хохокамы поливали свои поля проточной водой.

– Да ты-то откуда знаешь? – воскликнул Александр.

– Публичная библиотека в Нью-Йорке. Белые люди здесь до сих пор пользуются каналами хохокамов.

– Значит, где-то здесь все-таки есть река? – Александр наклонился и пощупал сухой песок.

– Да, Соленая река, но она далеко. И если не повезет, мы ее никогда не увидим.

Александру никогда не было так жарко. Даже во Флориде, но там жару смягчала вода. А здесь не было никакого облегчения.

– Я уже начинаю закипать изнутри. Прошу, поскорее покажи мне нашу землю, пока мои артерии не растаяли.

– Ты на ней стоишь, – ответила Татьяна.

– Стою на чем?

– На этой земле. – Она показала на все вокруг. – Это она. Прямо здесь, все до самой вершины этого холма. От этой дороги на юго-восток, девяносто семь акров пустыни Сонора, что постепенно переходит в горы. Наша собственность в ширину два акра и – представь! – около сорока девяти акров в длину. Нам понадобится землемер. Думаю, она по форме будет похожа на пирог.

– Вроде Заксенхаузена?

Татьяну словно ударили.

– Зачем ты так? – тихо спросила она. – Это не тюрьма. Это твоя свобода.

Слегка смутившись, он сказал:

– Тебе это нравится?

– Ну, я не стала бы это покупать, если бы мне не нравилось, Шура. – Татьяна замолчала. И снова на ее лице возникло выражение непонятной тревоги.

– Таня, – заговорил Александр, – это место может вспыхнуть само собой.

– Послушай, мы можем просто провести оценку, и, если нам подойдет, мы можем это продать. Никаких проблем. Но… разве ты не видишь? – воскликнула она. – Разве ты не видишь пустыню? Разве ты не видишь горы? – Она показала на них. – Та, что справа от нас, – Пиннакл. Она очень известная. Но наша имени не имеет. Может, мы назовем ее горой Александра?

Татьяна вскинула брови, он в этот момент не играл, хотя и отметил на потом ее озорство.

– Я вижу пустыню. Здесь вокруг нет ничего зеленого. Кроме кактусов, они в воде не нуждаются. Но я не кактус. Мне нужна вода. Здесь нет ни хорошей реки, ни озер.

– Вот именно! – воскликнула Татьяна. – Здесь нет рек! Ни Луги, ни Невы, ни Камы, ни Вислы. Нет озер. Нет Ильменя, нет Ладоги. Нет полей. Нет распаханных мест. Нет сосен, нет сосновых игл, нет берез, нет жаворонков, вообще почти не слышно птиц. Иногда летом залетают ласточки. Но на этих горах нет леса. Нет снега. Если тебе все это нужно, можешь зимой поехать на Гранд-каньон. Желтые сосны растут на милю выше линии снегов в Колорадо. – Стоя рядом с Александром, Татьяна мягко коснулась его. – А ты сам немножко похож на могучий кактус, – тихонько сказала она.

Ладно, Александр видел игру.

– Я не хочу жить без воды, Татьяна Метанова. – Он загасил сигарету и обнял жену. – И мне все равно, от чего ты пытаешься сбежать.

– Я Татьяна Баррингтон, Александр Баррингтон, – сказала она, выскальзывая из его рук. – И я понятия не имею, от чего пытаюсь сбежать.

Он моргнул:

– Я думаю, даже здесь, в Аризоне, может быть луна? Может, даже красная луна, Таня? Большая, низкая, пышная красная луна?

Она тоже моргнула:

– Почему бы тебе не сбросить с себя шестьдесят фунтов амуниции и не поднять оружие, солдат?

Резко развернувшись, она пошла обратно к «номаду», а Александр застыл как столб. Через мгновение Татьяна вернулась с водой, и он радостно напился, а потом пошел искать Энтони. Тот оказался рядом с колючими деревьями, он погрузился в изучение какого-то камня. Но оказалось, что это не камень, а ящерица, и мальчик пришпилил ее к земле острой иглой кактуса.

– Энт, разве мама тебе не говорила, чтобы ты держался подальше от кактусов? – сказал Александр, опускаясь на корточки рядом с сыном и давая ему воды.

– Да, па, – терпеливо ответил Энтони. – Но здесь можно играть с ящерицами.

– Сынок, мне не кажется, что эта ящерица играет.

– Па, их здесь просто море!

– Только не утверждай, что это хорошо. Ты знаешь, как твоя мама боится рептилий. Смотри, ты ее расстраиваешь!

Они выглянули из-за колючего ствола. Расстроенная мать стояла, прислонившись к «номаду», закрыв глаза, опустив руки, подставив лицо солнцу.

Немного погодя Александр вернулся к ней и брызнул на нее водой. Это заставило ее открыть глаза. Александр изучающе смотрел на нее, на ее разгоревшееся лицо, потрясающие веснушки, безмятежные глаза. Оценивал ее с головы до ног. Она была такой волнующе маленькой. И приводящей в замешательство. Качая головой, Александр обнял ее, поцеловал. У ее губ был вкус чернослива.

– Ты просто сошла с ума, мой головастик, – сказал он, наконец отступая назад. – Прежде всего потому, что купила это место. Я действительно не понимаю, что на тебя нашло. Но теперь кости брошены. Пойдем, любительница Аризоны, знаток кактусов, поедим, прежде чем отправимся к оценщику. Хотя нам придется еще найти место, чтобы омыть тела, так?

Они привезли с собой фляги, хлеб, ветчину. Раньше, утром, они купили слив, вишен, помидоров и огурцов в фермерской палатке. Еды у них было много. Они установили тент, сели под ним – в тени было сто градусов – и пировали.

– Сколько, ты говорила, ты заплатила за эту землю?

– Пятьдесят долларов за акр.

Александр присвистнул:

– Здесь ведь неподалеку Скотсдейл?

– Да, всего двадцать миль к югу.

– Хм… Это вроде бы город лошадей?

– О, уже нет, сэр! – сказал агент по недвижимости в Скотсдейле. – Больше нет. Здесь теперь армейская база, и солдаты вроде вас, сэр, возвращаются с войны и женятся на своих милых. А вы молодожены?

Ни один из них ничего не ответил, ведь их четырехлетний сын сидел рядом с ними, раскладывая брошюры агента аккуратными рядами.

– Строительный бум заметен, – быстро продолжил риелтор. – Скотсдейл – многообещающий город, просто присмотритесь и увидите. У нас тут раньше никого не было, как будто мы и не часть Штатов, но теперь, когда война закончилась, Финикс быстро развивается. Вы знали, – с гордостью произнес он, – что наша строительная промышленность на первом месте в стране? Мы уже построили новые школы, новый госпиталь – Мемориальный Финикса, – новый универсам в Парадайз-Вэлли[2]. Вам бы здесь очень понравилось. Не желаете посмотреть кое-что из недвижимости?

– А когда вы собираетесь замостить дороги? – спросил Александр.

Он переоделся в чистые бежевые рабочие штаны и черную футболку. Татуировки, шрамы, голубой номер смерти концлагеря, не важно что, – он просто не мог носить в Аризоне рубашку с длинными рукавами. Риелтор старался не смотреть на длинный шрам, тянувшийся по верхней части руки Александра до синего креста. Сам риелтор был в шерстяном костюме и потел, несмотря на кондиционер.

– О сэр, мы каждый день этим занимаемся! Постоянно возникают новые жилые кварталы. Это превращает фермерский край в настоящий город. Война пошла нам на пользу. У нас настоящий бум. А вы с востока? Мне так кажется, судя по акценту вашей жены. Мне очень нравится ваш Левиттаун на Лонг-Айленде, только у нас дома красивее, если вы не против такой дерзости. Могу я показать вам пару…

– Нет, – вмешалась Татьяна. – Но нас бы заинтересовала возможность оценить нашу собственность. Она находится к северу отсюда, на Пима-роуд, рядом с горой Пиннакл.

Лицо агента скривилось, когда он услышал, что они не покупатели.

– Где, рядом с Рио-Верде-драйв?

– Да, в нескольких милях. На Джомаксе.

– На чем? Наверное, новое название. У вас там дом? Там же ничего нет. – Он говорил так, словно не верил ей.

– Не дом, просто участок земли.

– Ну, – риелтор пожал плечами, – мой оценщик сейчас обедает…

Часом позже оценщик и риелтор изо всех сил старались подражать игрокам в покер, но это не помогало.

– Сколько, вы сказали, у вас акров? – спросил оценщик, невысокий мужчина с маленькой головой и крупным телом, в плохо сидящем костюме.

– Девяносто семь, – спокойно повторила Татьяна.

– Ну, это просто невозможно. Я знаю все земли, что проданы и куплены здесь. Я имею в виду, Скотсдейл как раз подумывает о присоединении к своей территории – представьте только! – шестисот сорока акров. Три с половиной квадратные мили. Один сообразительный человек купил их в прошлом веке по три с половиной доллара за акр. Но это было давно. Вы говорите, у вас девяносто семь акров? Шестая часть всего нашего города? Никто не продает такие большие куски. Никто не продал бы вам девяносто семь акров.

Татьяна просто смотрела на него. И Александр просто смотрел на него. Он пытался вычислить, было ли это хитростью, игрой, или этот тип в самом деле был невежествен, и в таком случае…

– Земля слишком важна, – заявил оценщик. – Мы здесь продаем по одному акру, два в крайнем случае. А там, выше, нет ничего, кроме пустыни. И вся она принадлежит федеральному правительству или индейцам.

Ясно, это было хитростью. Александр слегка расслабился.

Татьяна молчала.

– Не знаю, что вам и сказать. Думаете, я не умею считать до девяноста семи? – фыркнул Александр.

– А могу я увидеть документы, если вы не против?

– Конечно, мы против. Вы нам скажете, сколько стоит эта земля, или мы пойдем куда-то еще?

Оценщик наконец забормотал, что участок лежит слишком далеко отсюда, в глуши, куда никому не захочется забираться, так что эта земля сейчас может стоить примерно по двадцать пять долларов за акр.

– Это хорошая цена, там ведь ничего нет, ни дороги, ни электричества. Не знаю, зачем вам понадобилось покупать такой уединенный участок.

Татьяна и Александр переглянулись.

– Как я и сказал, она стоит двадцать пять за акр, – заторопился оценщик. – Но я могу кое-что сделать для вас. Если вы продадите, скажем, девяносто пять из этих акров, придержав два для себя, мы можем заключить сделку… ну, по сорок долларов за акр.

– Уважаемый, – бросил Александр, – мы рады просто оставить все себе. Мы заплатили по пятьдесят.

Оценщик поник:

– Вы сильно переплатили. Но… учитывая это, готов дать вам и пятьдесят. Представьте только – такие деньги в вашем кармане! Вы сможете купить себе отличный новый дом. У нас есть замечательные дома здесь, в Парадайз-Вэлли. У вас только один сын? Но возможно, в будущем… Как насчет того, чтобы посмотреть новые кварталы?

– Нет, спасибо. – Александр подтолкнул Татьяну, собираясь уйти.

– Хорошо, погодите! Шестьдесят за акр. Это почти тысяча сверх вашего первоначального вложения. Для некоторых это заработок за полгода.

Энергично кивнув, Татьяна открыла было рот, чтобы заговорить, но Александр стиснул ее руку, останавливая:

– Я зарабатывал столько за три недели в Майами, водя прогулочные лодки. Мы не станем продавать землю за тысячу прибыли.

– Вы в этом уверены?

Оценщик умоляюще посмотрел на Татьяну, ища поддержки. Александр бросил на нее насмешливый взгляд. Она оставалась бесстрастной.

– Ладно, тогда скажу вам вот что, – продолжил оценщик. – Если вы не возьмете деньги сейчас, через год земля и двадцати пяти за акр не будет стоить. А если дождетесь, пока ваш сын пойдет в школу, вы не сможете продать эти девяносто семь акров и за три с половиной доллара. Там ведь все дороги идут вдоль земель индейцев? Забудьте обо всем. Никто в здравом уме не захочет жить рядом с резервацией. Валяйте, ждите. Ваша земля к пятидесятому году вообще ничего не будет стоить.

Александр вытолкал свою семью за дверь. Они остановились на пыльной, типичной для американского Запада улице. Александру хотелось холодного пива. Татьяна пожелала зайти в большой магазин на углу и купить мороженого. Энтони просил ковбойскую шляпу. В итоге Александр холодного пива не получил, потому что не мог повести семью в салун, но Татьяна получила мороженое, а Энтони – шляпу. Они прогулялись по городской площади. Александр не понимал почему, но ему все это нравилось, нравилось ощущение Запада, приграничные просторы и уют маленького городка. Они поехали по окрестностям в своем «номаде», увидели, что многие фермы превращаются в жилые кварталы. Поужинали бифштексом и печеным картофелем с початками кукурузы в местном ресторане, где пол был посыпан опилками.

Александр спросил Татьяну о ее планах, и она сказала, что, пожалуй, им бы следовало еще раз осмотреть свою землю, прежде чем они примут окончательное решение.

Было уже семь вечера, солнце клонилось к закату. Поскольку оно сменило цвет, горы тоже окрасились по-другому: скалы теперь сияли оранжевыми переливами. Александр оценил землю сам.

– Таня, есть ли шанс на то, что тебя посетило предвидение, когда ты покупала эту землю? – спросил он, прижимая ее к себе после того, как они побродили вокруг.

– Это вряд ли, – ответила она, обнимая его за талию, – и все равно его уже нет. Мы определенно должны продать это, Шура. Продать как можно быстрее, взять деньги и уехать куда-нибудь, где мило и не так жарко.

Наклонившись, он поцеловал ее влажную щеку.

– Это ты такая милая и жаркая, детка, – прошептал он.

От нее пахло ванильным мороженым. У нее был вкус ванильного мороженого.

– Но я не согласен. Я думаю, оценщик врет. Или здесь есть строительный бум, или его нет. Но строительный бум означает, что земля растет в цене.

– Но он все-таки прав. Место очень уж удаленное.

– Удаленное от чего? – Александр покачал головой. – Я действительно думаю, что мы можем здесь сделать немножко денег. Мы подождем какое-то время, а уж потом продадим. – Он немного помолчал. – Но, Таня, я не понимаю твоих намерений. То ты хочешь продать землю за гроши последнему перекупщику. И тут же с придыханием говоришь о весне.

Татьяна пожала плечами:

– Что тут сказать? Я в растерянности. – Она прикусила губу. – А ты когда-нибудь думал о том… чтобы жить здесь?

– Никогда! Ощути этот воздух. Потрогай свое лицо. Эй, а ты хочешь здесь жить?.. – Александр вдруг умолк, его глаза расширились.

Ты хотела бы жить в Аризоне, Таня, в краю короткой весны?

Он спрашивал ее об этом – в другой жизни.

– Ох, ну же… – медленно заговорил он. – Ты не… ты… нет, ну же… Ох нет! – Он недоверчиво рассмеялся. – Я только что понял! Только что. Ох, ну я и умный! Не понимаю, как мы вообще выиграли войну. Таня, давай! Припомни, когда я это говорил.

– Я это помню так, словно только что услышала, – ответила она, скрестив руки на груди.

– Ладно, тогда ты наверняка понимаешь, что я выразился метафорически. Ну, хотела бы ты жить там, где тепло. Но я же не имел в виду здесь!

– Нет? – Это прозвучало так тихо…

– Конечно нет! Так ты поэтому купила этот участок?

Татьяна не ответила, и Александр замолчал. В ней было так много загадочного, чего Александр просто не понимал; он не знал, где искать ответы.

– Мы посреди замерзшего, окруженного, голодного Ленинграда, – заговорил он. – Немцы лишают тебя даже картона и клея, которые ты ешь вместо хлеба. Я мельком упоминаю о полузабытой теплой земле, через которую однажды проезжал вместе с родителями. Черт, наверное, мы ехали через Майами. Наверное, следовало купить землю там?

– Да.

– Таня, ты же не всерьез! Энтони, иди сюда, хватит гоняться за гремучками! Тебе здесь нравится?

– Па, да это самое смешное место во всем мире!

– А как насчет этих больших кактусов чолья? Они смешные?

– Очень смешные! Спроси мамулю. Она говорит, в них живут злые духи! Она их называет адскими кактусами. Скажи ему, мама, – они хуже войны!

– Да, – кивнула Татьяна. – Держись подальше от кактусов чолья, Александр.

Он наморщил лоб:

– Думаю, это жара на вас обоих так повлияла. Таня, это внутренние земли, мы так далеко в глубине материка, что даже ветер не доносит сюда запаха воды!

– Я знаю. – Она глубоко вдохнула горячий воздух.

Оба замкнулись, уйдя каждый в свои мысли. Энтони собирал сухие плоды колючей опунции. Татьяна срывала высохшие красные цветы похожих на рогоз кустов окотильо. Александр курил и смотрел на землю и горы, а когда свет солнца снова изменился, каменные склоны охватило пламенем. Александр с Татьяной расстелили одеяло, сели плечом к плечу, колено к колену и наблюдали за закатом, пока Энтони играл неподалеку.

Александру казалось, что Татьяна думает о том, как бы убедить его продать эту землю или не продавать ее, но то, что она ему сказала, озадачило его куда сильнее.

– Шура, скажи, там, в Лазареве, когда ты собирался вернуться на фронт… мы часто вот так же смотрели на Уральские горы. Скажи, почему ты просто не остался?

Александр был ошеломлен:

– Что ты имеешь в виду? Как это «остался»?

– Ты знаешь. – Она помолчала. – Почему ты просто… Ты ведь мог не возвращаться?

– Не вернуться на командирский пост? Ты хочешь сказать – дезертировать?

Она кивнула.

– Почему мы просто не сбежали… туда, на Урал? Ты мог бы построить для нас избу, мы могли бы осесть там, в лесах, искать какие-нибудь драгоценные камни, обменивать их, выращивать еду. Нас никогда бы не нашли.

Александр покачал головой, даже развел руками:

– Татьяна, бога ради, что ты такое думаешь? Что вообще пришло тебе на ум, а главное – почему?

– Это не риторический вопрос. Мне бы хотелось услышать ответ.

– Ответ на что? Почему я не дезертировал из Красной армии? Во-первых, моего командира, полковника Степанова, того хорошего человека – помнишь его, он дал мне двадцать девять дней в Лазареве, чтобы побыть с тобой? Так вот, его бы отправили в штрафной батальон за то, что в его подразделении оказался дезертир. И моего майора тоже, и всех лейтенантов и сержантов, с которыми я служил. А мы с тобой остались бы в лесу на всю нашу недолгую обреченную жизнь. Беглецы! Нас нашли бы, как находили всех. Помнишь, я тебе говорил о Германовском? Они его нашли в Бельгии уже после войны и даже не стали возвращать в Советский Союз. Он похоронен во Франции. Его отец был дипломатом. Его приговорили к десяти годам каторжных работ. То же было бы и с нами. Только нас отыскали бы за пять минут, как только мы попытались бы обменять какой-нибудь кусок уральского малахита, что цветом похож на твои глаза. Это произошло бы со скоростью молнии, а еще через пять минут мы бы оказались под бдительным присмотром. Другими словами, в тюрьме. Ты этого хотела?

Не дав ему закончить, Татьяна вскочила и отошла. И о чем она только думала? Но в это время солнце запылало огнем, а Александр так много времени провел в темноте под землей, что он не пошел за ней, а просто сидел и докуривал сигарету, наблюдая с холма за пустынным закатом.

Когда Татьяна вернулась на одеяло, она сказала:

– Это был глупый вопрос. – Она подтолкнула его плечом. – Я просто размышляла, не всерьез.

– А, это хорошо. В противоположность чему?

– Иногда мне в голову приходят безумные мысли, вот и все.

– Это и правда было безумно. А какие именно мысли? – Александр помолчал. – И что они могут изменить?

– Что-нибудь вроде этого, – произнесла она, глядя в пространство. Потом взяла его за руку. – Чудесный закат, да?

– Чудесный закат.

Она прислонилась к нему.

– Шура, сейчас все здесь может казаться выгоревшим и коричневым, но весной… – чуть задыхаясь, заговорила она. – Пустыня Сонора перерождается! Здесь голубые дельфиниумы, белый чертополох, огненные маки, красные цветы окотильо, голубые и желтые цветы дерева пало-верде, алая живучка… Мы даже могли бы посадить сирень и вербену. Ты же очень любишь сирень, – уговаривала она. – А колючие груши и круглые кактусы-подушки, что растут здесь…

Александр сжал ее маленькую руку и вскинул брови. Такой разговор был намного лучше.

– Детка, – сказал он, понизив голос и оглядываясь, чтобы проверить, нет ли рядом Энтони, – в моей распутной солдатской жизни слово «подушки» означало нечто совсем другое, совсем не кактусы…

Татьяна ахнула как бы в изумлении, попыталась отодвинуться, но Александр схватил ее, опрокинул на спину на одеяло, наклонился над ней и хрипло произнес:

– Скажи-ка, а в этой пустыне есть и пушистенькая верба?

Он весело смотрел, как она отчаянно краснеет и забывает обо всех этих огненных маках и алых живучках.

Он позволил ей оттолкнуть его, вскочить и убежать в сторону. А потом погнался за ней и Энтони.

Александр снимал немое кино с ней, а она неровно двигалась в рамке кадра под треск ручки кинокамеры. Ее руки взлетали, ее зубы сверкали, она была растрепана и освещена солнцем, она бежала за Энтони, ее упругие бедра качались, а когда она бежала снова к Александру, ее крепкая грудь подпрыгивала; она стояла перед ним, протягивая к нему руки – ну же, иди ко мне, – но он держал дрожавшую камеру, он не мог подойти. Ее изысканной формы губы надулись, ее черно-белые губы – это лук, это удар, это поцелуй, дар, что достается ему… и тут рвется пленка. Шура! Шура! Ты меня слышишь? Он кладет камеру на землю, и бежит за ней, и ловит где-то в сибирском можжевельнике. Она хлопает глазами, которые чуть скошены вверх в углах, как у кошки, она приоткрывает рот и притворяется, что просит пощады. Возможно, когда-нибудь они снова вернутся к фильмам этого времени, фильмам, захватившим иллюзии, мимолетную радость их юности. Так же, как советские фотокамеры однажды сделали моментальные снимки другой Татьяны и другого Александра на каменных ступенях церкви после венчания или рядом с их давно потерянными братьями.

Покрытые потом и песком Александр и их сын сняли футболки и упали на нейлоновую ткань палатки, расстеленную на песке, а Татьяна обмакнула полотенце в миску с водой и обтерла им лицо и грудь. Некогда у него было только влажное полотенце и мечта о ней. Теперь у него были влажное полотенце и она. Он протянул руку, как медведь, – и схватил ее. Она действительно здесь.

– Мне хочется на залив Бискейн… – прохрипел он. – На Мексиканский залив… сейчас же!

Наконец он дождался темноты, а сын заснул. Звезды высыпали на небо. Татьяна, уложив Энтони в постель в «номаде», вышла к нему. А он сидел на складном пластиковом стуле и курил. Второй стул стоял рядом.

Татьяна заплакала.

– Ох нет! – воскликнул он, закрывая лицо ладонями.

Гладя его по плечу, она тихо сказала, шмыгая носом:

– Спасибо.

А потом села на его колено и прижала к груди его голову.

– Ты ничего не понимаешь, – сказал он и потерся о ее шею.

Александр поставил для них палатку и развел рядом с ней маленький костер, обложив его камнями.

– Знаешь, как я его разжег? Пять секунд бил камнем о камень.

– Ну и ладно. Хватит об этом.

Они сидели лицом на запад, обнявшись, глядя на темную долину.

– Когда тебя не было со мной, – заговорила Татьяна, – и когда я думала, что ты уже никогда ко мне не вернешься, я купила эту землю на вершине холма. Для тебя. Из-за того, чему ты всегда меня учил. Просто потому, что ты всегда учил так. Забираться повыше.

– Это правило для наводнений и войны, Таня. А могут ли они случиться здесь? – Он уставился во тьму.

– Супруг… – прошептала Татьяна. – Ты сейчас ничего не видишь внизу, но можешь ты представить все это через несколько лет – горящие на улицах огни, свет в окнах домов, в магазинах, свет других душ там, в долине? Как освещен Нью-Йорк, так будет светиться и эта долина, а мы сможем сидеть здесь вот так же и наблюдать за тем, что внизу.

– Ты пару секунд назад говорила, что мы завтра же продадим эту землю!

– Да.

Татьяна была теплой и открытой, пока не закрывалась какая-то ее часть, не становилась напряженной, как ее пальцы. Ее тоскливое желание увидеть пустыню в цвету когда-нибудь весной было сильно, но тревога в ее сжатых руках была такой же сильной.

– Это просто мечта, Шура, понимаешь? Просто глупая мечта. – Она вздохнула. – Конечно, мы ее продадим.

– Нет, мы ее не продадим, – возразил Александр, поворачивая ее лицом к себе. – И я больше не хочу об этом говорить.

Она показала на палатку:

– Будем спать там? – Ее ладони легли на его шею. – Я не могу. Моя храбрость фальшива, как ты знаешь. Я боюсь скорпионов.

– Нет, не беспокойся, – ответил Александр, крепко обнимая ее и прижимаясь губами к ее пульсирующему горлу, закрыв глаза. – Скорпионам не нравятся громкие звуки.

– Что ж, это хорошо, – пробормотала Татьяна, наклоняя голову. – Потому что они их не услышат.

Как она ошибалась на этот счет… Они окрестили свои девяносто семь акров, и вершину Пиннакл, и Райскую долину, и луну, и звезды, и Юпитер в небе своим бурным слиянием и экстатическими стонами.

На следующее утро, когда они снимались с лагеря и укладывались, чтобы двинуться дальше, к Большому каньону, Александр посмотрел на Татьяну, она посмотрела на него, и они разом повернулись и уставились на Энтони.

– Он проснулся ночью?

– Нет, он не просыпался.

Мальчик сидел у стола, собирая головоломку:

– А что? Вы хотели, чтобы я проснулся ночью?

Александр посмотрел на дорогу.

– А это интересно, – задумчиво произнес он, протягивая руку к пачке «Мальборо». – Покой доводит нас до безумия.

Ушедшее время

У смотровой точки Дезерт-Вью они стояли над краем вечного Большого каньона и смотрели на запад, на голубую дымку горизонта, и вниз, на змею Красной реки. Потом проехали несколько миль на запад и остановились у Липан-Пойнта, потом – у следующей смотровой точки Грандвью-Пойнт. У Моран-Пойнта посидели, тараща глаза, потом молча прошлись, и даже обычно разговорчивый Энтони умолк. Они прошли вдоль края каньона по лесистой тропе, под американскими соснами, до Явапаи-Пойнта, где нашли уединенное местечко, смогли посидеть и посмотреть на закат. Энтони подошел слишком близко к краю, и Татьяна с Александром вскочили и закричали, а он расплакался. Александр схватил его, но потом смягчился и отпустил, но лишь после того, как буквально начертил на песке линию и приказал мальчику не заходить за нее ни на шаг, если он не хочет строгого наказания. Энтони провел время заката, строя на этой линии стену из камешков и сухих прутиков.

Солнце окрасило небо над каньоном в цвет индиго, разрисовав алым голубовато-зеленые тополиные леса, можжевельник и хвойные деревья. Александр перестал щуриться, потому что, когда солнце опускалось ниже, оттенки Большого каньона менялись, а жгучая жара осыпалась, как ржавчина, над древними глиняными храмами и окаменелостями, которым было два миллиона лет, и над лесом Коконино, и вдоль Красной стены, и над утесами и лощинами, и над шале Брайт-Энджел, и над песчаником и известняком от Тонто до Тапита, – все стало розовым и винно-красным, лиловым и желто-зеленым, теряясь в Великом Несоответствии: миллиарды лет исчезнувшего времени сливались в цвете.

– Господь устроил цветовое шоу, – сказал наконец Александр, глубоко вздыхая.

– Он старается поразить тебя Аризоной, – пробормотала Татьяна.

– А почему камни так странно выглядят? – спросил Энтони.

Его стена была уже почти фут высотой.

– Вода, ветер, эрозия, – ответил Александр. – Река Колорадо внизу начиналась как ручеек, а потом превратилась в настоящий поток и за миллионы лет промыла этот каньон. Река, Энтони, вопреки неприязни к ней твоей матери, катализатор всего.

– И именно из-за этого катализа она и не нравится твоей матери, – сказала Татьяна, устраиваясь под рукой Александра.

Он наконец встал и протянул ей руку.

– Под конец Его геологической недели Господь окинул взглядом скалы самого великого каньона на земле, сотворенной Им, и на все живое, что Он поселил здесь, и решил, что это хорошо.

Татьяна одобрительно кивнула.

– Но кто это сказал? Ты знаешь, что говорят индейцы-навахо, которые здесь живут и умирают? – Она помолчала, припоминая. – «Я иду и вижу красоту передо мной. Я иду и вижу красоту позади меня. С красотой, что подо мной, я иду. С красотой, что надо мной, я иду». – Из каньона внизу не доносилось ни звука. И Татьяна тихо закончила, вскинув голову: – «И все кончается в красоте. Все кончается в красоте».

– Мм… – Александр глубоко затянулся дымом сигареты, вечно торчавшей в его губах. – Замени слово «красота» тем, во что ты веришь сильнее всего, и тогда ты действительно что-то получишь.

В сверхъестественно беззвучной ночи Явапаи Энтони беспокойно заснул в одной из двух палаток, а они прислушивались к его хныканью, ожидая, когда он затихнет, и сидели перед костром, накрывшись одним одеялом, в миле от черной утробы каньона. Они вздрагивали, их ледяные демоны пробирались под шерстяную ткань.

Они не разговаривали. И наконец легли перед костром лицом к лицу. Александр сдерживал дыхание, потом резко выдыхал.

Сначала он ничего не говорил. Он не хотел говорить с ней о том, что невозможно было изменить. И еще боль, которую он не мог забыть, вползала в его сердце и колола так и эдак. Александр представлял, как другие мужчины прикасались к Татьяне, когда он был мертв. Другие мужчины, так же близко к ней, как он, а она смотрит на них снизу вверх, берет их за руки и ведет в комнаты, где она вдовствует. Александр не хотел знать правду, если она была не той, какую он хотел бы услышать; он не знал, как бы он вынес нежеланную истину, и он не спрашивал ее после возвращения, но теперь они были здесь, лежали рядом у Большого каньона, который казался чем-то вроде подходящего места для мистических признаний.

Александр снова вздохнул:

– Тебе нравилось ходить на танцы?

– Что?

Она не отвечала. Он помолчал.

– Когда я был в Кольдице, в тех непроходимых лесах, почти умирая, мне хотелось это знать.

– Ты как будто и до сих пор там, Шура.

– Нет, – возразил он. – Я в Нью-Йорке, муха на стене, пытаюсь увидеть тебя без меня.

– Но я здесь, – прошептала она.

– Да, но какой ты была, когда была там? Ты веселилась? – Голос Александра звучал так печально. – Я знаю, ты не забывала нас, но хотелось ли тебе снова стать счастливой, как прежде, танцевать без боли? – Он нервно сглотнул. – Ты могла бы… полюбить снова? Думала ли ты об этом, сидя на койках Благотворительного госпиталя? Хотела снова стать счастливой, вернуться в Нью-Йорк, перечитывать Эмили Бронте? Нежная юная любовь, прости, если я забыл тебя…

Он подталкивал ее к откровенности. Но видел, что ей этого не хочется. Ей хотелось путаницы, которую можно отрицать.

– Ладно, Шура, если мы вот так заговорили, начали выяснять, объясни, что ты имел в виду, когда сказал, что я запятнана ГУЛАГом. Расскажи, что с тобой случилось?

– Нет. Я… забудь. Я был…

– Расскажи, что случилось с тобой, когда ты пропал на четыре дня на Оленьем острове.

– Ты сильно прибавляешь. Тогда и трех дней не прошло. И сначала скажи, что ты думала в том госпитале.

– Ладно, хорошо, давай не будем говорить об этом.

Он требовательно прижал пальцы к ее спине. Сунул руки под ее кардиган, под блузку, добрался до голых плеч.

Повернул ее на спину и встал над ней на колени, и костер и пропасть были позади них. «Ни покоя, ни мира, – со вздохом подумал Александр, – даже в храмах Большого каньона».

Хныканье Энтони перешло в страдальческий крик.

– Мама, мама!

Татьяна бросилась к нему. Он успокоился, но она осталась в его палатке. Наконец и Александр забрался туда и устроился рядом с ней на твердой земле.

– Это просто такой период, Шура, – сказала Татьяна, словно пытаясь успокоить его. – Это пройдет. – Она помолчала. – Как и все вообще.

Горло Александра жгло от нетерпения и разочарования.

– Ты бы так не говорила, если бы знала, что ему снится.

Татьяна напряглась в его руках.

– А!

Александр поднял голову, всматриваясь в нее в темноте.

Он с трудом мог различить контуры ее лица, когда отсветы костра проникали в приподнятое полотнище входа.

– Так ты знаешь!

Татьяна с болью в голосе подтвердила это. Она не поднимала головы. И не открывала глаз.

– Ты все это время знала?

Она осторожно пожала плечами:

– Я не хотела тебя расстраивать.

После долгого напряженного молчания Александр заговорил:

– Я знаю, что ты думаешь, Татьяна. Что все повернет к лучшему, но увидишь – этого не будет. Он никогда не справится с тем, что ты его бросила.

– Не говори так! Он справится. Он просто маленький мальчик.

Александр кивнул, но не в знак согласия:

– Попомни мои слова. Не забудет.

– Так к чему ты это? – огорченно произнесла Татьяна. – Мне не следовало уезжать? Но я нашла тебя, разве не так? Такой разговор просто глуп!

– Да, – прошептал он. – Но скажи, если бы ты меня не нашла, что бы ты делала? Вернулась бы в Нью-Йорк и вышла бы за Эдварда Ладлоу? – Ему было безразлично ее напряжение и ее недовольство. – Энтони, кстати, пусть он и ошибается, думает, что ты могла и никогда не вернуться. Что ты так и искала бы меня в тайге.

– Нет, он так не думает! – Резко повернувшись лицом к Александру, Татьяна повторила: – Нет. Не думает.

– Ты же знаешь его сны? У его матери был выбор. Когда она оставила его, она знала, что это вполне может оказаться навсегда. Она это знала – и все равно оставила его. Именно это ему снится. Именно это он знает.

– Александр! Ты намеренно так жесток? Прекрати!

– Я не жесток. Я просто хочу, чтобы ты перестала притворяться, что это не то, что его мучает. Что это лишь мелочь. Ты очень веришь в последствия, так ты мне вечно повторяешь. Поэтому, когда я тебя спрашиваю, станет ли ему лучше, не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю.

– Так почему ты спрашиваешь меня? Ты ведь явно сам знаешь все ответы.

– Перестань лицемерить. – Александр резко вздохнул. – А знаешь, что интересно?

– Нет.

– Мне снится, что я на Колыме, – медленно заговорил Александр. – Я делю койку, узкую грязную койку с Успенским. Мы все еще скованы вместе, сжимаемся под одеялом. Чудовищно холодно. Паши давно нет… – Александр сглотнул набухший в горле ком. – Я открываю глаза и осознаю, что на самом деле сном, как я и боялся, было все это – Олений остров, Кокосовая Роща, Америка. Это была просто очередная шутка сознания в обезумевшей душе. Я вскакиваю с койки и выбегаю из барака, волоча в замерзшую тундру гниющий труп Успенского, а за мной бежит с оружием Каролич. Когда он меня догоняет – а он всегда меня догоняет, – он бьет меня по горлу прикладом своей винтовки. «Вернись в барак, Белов, – приказывает он. – Это тебе обойдется еще в двадцать пять лет. Быть прикованным к трупу». Когда я просыпаюсь ночами, я задыхаюсь, как будто меня только что ударили по горлу.

– Александр, – почти неслышно произнесла Татьяна, отталкивая его дрожащими руками, – умоляю, умоляю тебя! Я не хочу это слышать!

– Энтони снится, что ты ушла. Мне снится, что ты ушла. Это так живо, это чувствует каждый сосуд в моем теле. Так как же я могу помочь ему, если не могу справиться с собой?

Она застонала, протестуя.

Александр тихо лежал рядом с ней, умолкнув на полуслове, на полуболи. Он больше не мог этого выносить. Он не мог даже выбраться из палатки достаточно быстро. Он ничего больше не сказал, просто ушел.

Татьяна осталась рядом с Энтони. Ей было холодно. Когда мальчик наконец затих, она выбралась наружу. Александр сидел у гаснущего костра, закутавшись в одеяло.

– Почему ты всегда так делаешь? – холодно спросил он, не оборачиваясь. – С одной стороны, ты втягиваешь меня в глупый разговор, а когда я не хочу говорить, расстраиваешься, но, когда я говорю о том, что действительно меня мучает, ты заставляешь меня умолкнуть.

Татьяна была ошеломлена. Она так не поступала, ведь нет?

– Ох да. Да, ты поступаешь именно так.

– Я не хотела тебя расстраивать.

– Тогда зачем ты это делаешь?

– Прости. Я просто не могу говорить о страшных снах Энтони. Или твоих. – Она была более чем испугана.

– Ладно, тогда оставим, иди в палатку.

Он все так же сидел на месте и курил.

Она потянулась к нему. Он резко отшатнулся.

– Я же сказала, мне жаль, – пробормотала Татьяна. – Пожалуйста, иди в палатку. Я очень замерзла, и ты знаешь, я не могу заснуть без тебя. Пойдем. – Она понизила голос, наклоняясь к нему. – В нашу палатку.

Внутри он не стал раздеваться, просто забрался в спальный мешок как был. Татьяна несколько мгновений наблюдала за ним, пытаясь понять, чего он хочет от нее, что ей следует сделать, что она могла бы сделать. Что ему нужно?

Она разделась. Нагая и беззащитная, хрупкая и податливая, она тоже залезла в мешок и сжалась под его враждебной рукой. Ей хотелось, чтобы он понял: она безоружна.

– Шура, прости, – прошептала она. – Я все знаю о моем сыне. Я знаю все последствия моего ухода. Но теперь я ничего не могу изменить. Я просто пыталась сделать лучше для него. И он теперь за мои трудности и его трудности получил обоих родителей. Я надеюсь, что в итоге, где-то в будущем, для него это будет что-то значить – то, что у него есть отец. Что равновесие будет как-то восстановлено тем хорошим, что вышло из моего непростительного.

Александр ничего не ответил. И не прикоснулся к ней.

Просунув руку под его футболку, она погладила ему живот:

– Мне так холодно, Шура. Посмотри, у тебя в палатке голая замерзшая девушка.

– Холод – это хорошо.

Прижимаясь к нему, Татьяна открыла было рот, но он прервал ее:

– Хватит всей этой болтовни. Просто дай мне поспать.

Она вздохнула, умолкла, потянулась к нему, открывая объятия, но он оставался недостижимым.

– Забудь об уюте, забудь о покое. И как ты думаешь, какое облегчение ты можешь дать мне, когда сама вся напряжена и расстроена? Забота и сострадание определенно не льются из тебя этой ночью.

– А ты разве не расстроен? – тихо спросила она.

– Я к тебе не пристаю, ведь так?

Они лежали бок о бок. Он наполовину расстегнул мешок со своей стороны и сел. Приоткрыв полотнище палатки, закурил. Ночью на каньоне было холодно. Дрожа, Татьяна наблюдала за ним, обдумывая варианты, оценивая перестановки и комбинации, коэффициенты Х-фактора, рассчитывая несколько ходов вперед, – а потом ее рука тихонько легла на его бедро.

– Расскажи мне правду, – осторожно произнесла она. – Расскажи здесь и сейчас о годах без меня… в штрафном батальоне… в белорусских деревнях… ты действительно обходился без женщины, как говорил, или это была ложь?

Александр продолжал курить.

– Это не было ложью, но у меня ведь и возможностей не было, так? Ты знаешь, где я был, – в Тихвине, в тюрьме, на фронте с мужчинами… Я же не был в Нью-Йорке, не танцевал, распустив волосы, с мужчинами, полными жизненных сил.

– Прежде всего, я никогда не распускала волосы, – сказала она, не поддавшись на провокацию. – Но однажды, в Люблине, ты говорил, что выбор у тебя был.

– Да, – согласился он. – Я сблизился с одной девушкой в Польше.

Татьяна ждала. Александр продолжил:

– А потом, когда мы попали в плен, я оказался в лагере военнопленных и в Кольдице вместе с твоим братом, а потом в Заксенхаузене – без него. Сначала сражался с мужчинами, потом под охраной мужчин, избиваемый мужчинами, меня допрашивали мужчины, в меня стреляли мужчины, татуировали мужчины. В том мире было мало женщин. – Он содрогнулся.

– Но… сколько-то их было?

– Сколько-то было, да.

– А ты… запятнал себя «женой» в ГУЛАГе?

– Не говори ерунды, Татьяна, – тихо и тяжело ответил Александр. – Не дели мои слова на части ложными вопросами. Ты знаешь, то, что я сказал, никакого отношения к этому не имеет.

– Тогда что ты имел в виду? Объясни. Я ничего не знаю. Скажи, куда ты отправился, когда на четыре дня бросил меня на Оленьем острове. Ты тогда был с женщиной?

– Татьяна! О боже…

– Ты не отвечаешь.

– Нет! Видит бог! Ты разве не видела меня, когда я вернулся? И хватит уже об этом, ты меня унижаешь!

– А ты не унижаешь меня своими тревогами? – прошептала она.

– Нет! Ты верила, что я погиб. В Нью-Йорке ты не предавала меня, ты просто продолжала веселую вдовью жизнь. А это чертовски большая разница, Таня.

Слыша его тон, Татьяна оставила словесные пререкания, хотя ей хотелось сказать: «Но тебе явно не кажется, что здесь есть большая разница». Однако она вполне понимала, что с него довольно.

– А почему ты не хочешь рассказать мне, где был тогда, в Мэне? Разве ты не видишь, как мне страшно?

Она была расстроена тем, что он не проявлял желания успокоить ее. Александр никогда этого не делал.

– Я не хочу тебе рассказывать, потому что не хочу тебя расстраивать.

Татьяну так напугал его глухой голос, что она поспешила перейти на другую трудную тему:

– А как мой брат? У него была тюремная жена?

Александр глубоко затянулся дымом.

– Я не хочу об этом говорить.

– О, отлично. Значит, ты ни о чем не хочешь говорить.

– Точно.

– Ну, тогда спокойной ночи. – Она отвернулась. Воистину это был символический жест, повернуться узкой голой спиной к огромному одетому мужчине, рядом с которым она все так же лежала в одном спальном мешке.

Александр вдохнул дым. Одной рукой он прижал ее к себе:

– Не отворачивайся от меня вот так. Если тебе необходим ответ, вот он: одна девушка из прачечной в Кольдице влюбилась в Пашу и отдалась ему.

К глазам Татьяны подступили слезы.

– Да… Он очень хорошо умел влюблять в себя девушек, – тихо произнесла она, как можно плотнее прижалась к боку Александра и с болью прошептала: – Почти так же хорошо, как ты.

Александр промолчал.

Татьяна изо всех сил сдерживала дрожь.

– В Луге, в Ленинграде Паша и сам вечно был влюблен то в одну девушку, то в другую.

– Думаю, он по ошибке принимал за любовь нечто другое, – возразил Александр.

– В отличие от тебя, Шура? – чуть слышно спросила она, отчаянно желая хоть какой-то интимности.

– В отличие от меня, – только и сказал он.

Она помолчала.

– А у тебя была своя малышка из прачечной? – Ее голос дрожал.

– Ты знаешь, что была. Хочешь, чтобы я рассказал о ней? – Выбросив сигарету, он наклонился над Татьяной, положив ладонь между ее бедрами.

Вот так просто. Ни поцелуев, ни поглаживаний, ни ласки, ни шепота, никакой преамбулы, просто ладонь между ее бедрами.

– Она сводит с ума. Она загадочна. Она смущает и приводит в ярость. – Его вторая рука скользнула под ее голову, в ее волосы. – Она настоящая.

Татьяна старалась не шевелиться. Она в этот момент чувствовала себя не загадочной, а крайне уязвимой – нагой и маленькой в полной тьме, рядом с его огромным одетым телом, слишком сильным, а его тяжелая солдатская рука лежала на ее самом нежном месте… Она забыла свои замыслы – помочь ему забыть все то, что его преследовало.

– И она отдается тебе бесплатно, – прошептала она, вцепившись в его футболку.

– Ты это называешь бесплатным?

Каким-то чудом его грубые пальцы стали невероятно нежными, они ласкали ее… Как он умудрялся это делать? Его руки могли поднять их дом на колесах, если бы пришлось, они были самые сильные в мире, и они далеко не всегда были осторожны с ней, но они гладили ее чувствительные точки так легко, что она устыдилась.

– Тебе меня не одурачить изворотливыми вопросами, Татьяна. Я прекрасно вижу, что ты делаешь.

– А что я делаю? – хрипло спросила она, стараясь не двигаться и не стонать.

– Поворачиваешь все на меня. Если я, безнадежный грешник, остался чист, то и ты тоже.

– Но ты явно не безнадежный… – Ее голова откинулась назад.

– Одно не такое ошибочное движение крепыша Джеба, и ты бы ему отдалась, – сказал Александр, и его рука замерла. От паузы Татьяна еще больше потеряла уверенность. – Одно более уверенное движение Эдварда, одна его новая попытка – и ты бы отдалась ему, бесплатно…

Татьяна не могла этого вынести, она пошевелилась, в горле застрял ком.

Ей трудно было заговорить.

– Неправда. Что ты думаешь, что я не понимала? – Она уткнулась лицом в его грудь, замерла. – Понимала. Я знала, чего они хотят. Но я… – Ей и думать было трудно. – Я не могла.

Александр тяжело дышал и молчал.

– Ты именно поэтому так отстранился от меня?

– Что значит отстранился, Таня?

Довольно иронично было обвинять его в этом в такой момент. Мягкое, ритмичное движение его пальцев стало уже невыносимым для нее; хватаясь за него, она неслышно бормотала: «Подожди, подожди», но Александр наклонился и крепко обхватил губами ее сосок, слегка усилил нажим и трение, и она уже не шептала «подожди», а весьма громко кричала: «Да, да!»

Вновь обретя дар речи, Татьяна сказала:

– Продолжай, с кем ты говоришь? – Она дернула его за футболку. – Смотри на меня, Шура!

– Да ведь темно, костер погас, я ничего не вижу.

– Зато я вижу тебя. Ты такой яркий, ты обжигаешь мне глаза. Так что смотри на меня. Я твоя Таня. Спрашивай, спрашивай о чем угодно. Я не лгу тебе.

Она замолчала. «Я не лгу мужу. Я кое о чем умалчиваю. Вроде такого: есть мужчины, добиравшиеся до вершины, приходившие после тебя, и мне приходилось делать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, и потому я не могу утешить тебя так, как мне хотелось бы, оттого что в такой момент на меня нападают сильнее, чем ты думаешь».

– В Лазареве, – сказала она, ища этого утешения, той правды, которой он искал, ощущая его лицо над собой. – Ты тогда овладел мной, и я отдала тебе руку и вместе с ней дала слово. И это единственное слово, которое я держу.

– Да, – прошептал он, и его сердце напряженно билось. – Некогда я завладел тобой. – Его пальцы продолжали нежно касаться ее. – Но в Нью-Йорке ты думала, что я погиб.

– Да, и я оплакивала тебя. Возможно, лет через двадцать я и вышла бы за какого-нибудь местного, но тогда я не могла. Я не была готова, и я не была счастлива, и я не радовалась. Твой сын лежал в спальне. Хотя я, наверное, и танцевала несколько раз, ты лучше других знаешь, что я не забывала нежной юной любви, – прошептала она и добавила почти неслышно: – Я бросила нашего малыша потому, что ничего не забыла и не могла забыть.

Его утешающая ладонь была теплой. Ох, так он все-таки хотел утешить ее…

– И незачем извиняться. Ты тревожишься, ведь так? Но я сказала тебе правду там, в Германии. Я не лгу тебе. Я не стану тебе лгать. Ты не запачкан, Шура. Даже в Нью-Йорке твоей веселой вдовой.

Он смотрел на нее сквозь черную ночь, напряженный, скованный. Потом с запинкой прошептал:

– Но ты целовалась, Татьяна?

– Никогда, милый Шура, – ответила она, ложась на спину и обнимая его. – Никогда и ни с кем, кроме тебя. И зачем ты мучаешь себя из-за ничего?

Они целовались восторженно, нежно, открыто.

– Ладно, вспомним те идиотские вопросы, что ты постоянно мне задаешь, – сказал наконец он, стягивая с себя футболку и штаны, ворочаясь, как колючий дикобраз в тесном мешке. – Тревожишься из-за женщин в Белоруссии, в Бангоре. Это же ничто, так? А вот это – всё.

Он лег на нее в расстегнутом спальном мешке. Его руки обхватили ее голову. Его руки сжали ее запястья. Его губы касались ее кожи.

– И наконец, – сказал Александр, насытившись, и она обнимала его, – пришло небольшое благословенное облегчение.

Сигарета давно погасла, Татьяна лежала в его руках, Александр продолжал ее ласкать. Засыпали ли они? Она думала, что он, возможно, задремал; движения его рук на ее спине становились медленнее. Но здесь, на Явапаи, над молчаливыми святилищами речных богов, где сантиметр за сантиметром меняла каньон вечно подвижная Красная река, момент для легкой эрозии защитного панциря, укрывавшего Александра, был так же хорош для Татьяны, как любой другой.

– Шура, а почему я запятнана ГУЛАГом? – шепотом спросила она. – Прошу, объясни мне.

– Ох, Таня… Это не ты. Разве ты не понимаешь? Это я испачкан нечестивыми вещами, которые видел, тем, через что прошел.

Она гладила его тело, целовала шрамы на груди.

– Ты не испачкан, милый. Ты человечен, ты страдал и боролся… но твоя душа не задета.

– Ты так думаешь?

– Я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Я это вижу, – шепотом ответила она. – С того момента, когда я коснулась тебя, я вижу твою душу. – Она прижалась губами к его плечу. – А теперь расскажи.

– Тебе не захочется слушать.

– Захочется. Я хочу.

Александр рассказал ей о групповых изнасилованиях и смерти в поездах. Татьяна чуть не сказала, что он был прав, – ей не хочется это знать. «Такие дикости позже случались не слишком часто», – сказал он; в лагерях в том нужды не было. А в товарных поездах нападения и последующая смерть были ежедневными событиями. Но в Катовице, Кольдице, Заксенхаузене были женщины, которые продавались, или шли на обмен, или даже не брали денег с чужаков – просто делали все быстро, пока не появилась охрана и не избила их.

Он рассказал ей о женщинах в Заксенхаузене. Когда Татьяна сказала, что не видела там ни одной женщины, он ответил, что к тому времени, когда она приехала, все они уже исчезли. Но до того охранники, ненавидевшие Александра, поставили его ответственным за строительство кирпичной стены вместо ограды из колючей проволоки, что отделяла два женских барака от шестнадцати мужских. Охранники знали, что строительство каменной стены на месте проволочной ограды, так облегчавшей сексуальный обмен, подвергнет опасности жизнь Александра. Ведь до того женщины просто подползали под проволоку на четвереньках, как если бы мыли полы, а мужчины становились на землю на колени, стараясь не задеть колючки.

Татьяна содрогнулась.

Значит, он строил ту стену. В пять футов высотой, что оказалось недостаточно высоко. По ночам мужчины перепрыгивали через нее и женщины перепрыгивали через нее. У стены поставили сторожевую вышку, охранники оставались на ней круглые сутки, чтобы пресечь всю эту сексуальную активность. Но прыжки через стену продолжались. Александру приказали повысить стену до семи футов. Как-то днем во время этой работы его загнали в угол барака восемь обозленных обитателей. Они наступали на него с пилами и топорами. Александр не стал тратить время на разговоры. Он взмахнул цепью, которую держал в руках. Она ударила одного из мужчин по голове, проломив тому череп. Остальные сбежали.

Александр достроил стену.

Но и семи футов высоты оказалось недостаточно. Один мужчина становился на плечи другого и забирался на стену, потом помогал забраться второму. Тюремные охранники провели электрический провод по верху стены и поставили еще одну сторожевую вышку.

Мужчины получали электрические удары, но продолжали лазить через стену, чтобы добраться до женщин на другой стороне.

* * *

Татьяна спросила, почему охрана не увеличила мощность электрического заряда на стене, чтобы ток мгновенно убивал каждого, кто коснется провода. Александр ответил, что им приходилось беречь рабочую силу. Если бы разряд сделали смертельным, они могли остаться без лесорубов. К тому же для этого требовалось слишком много электричества. А охранникам нужно было освещать собственные бараки.

– В командирском доме Каролич должен был есть и спать со всеми удобствами, не так ли, Таня?

– Ну да. Только теперь у него не слишком много удобств.

– Он последний мерзавец.

Татьяна положила руку ему на сердце. Лицом она прижалась к его груди, к тому шраму, полученному в Берлине от шрапнели, который всегда был под ее губами, когда она лежала в его объятиях.

Александру приказали увеличить стену до двенадцати футов.

Один из его соседей по бараку сказал: «Они были готовы изуродовать тебя за семь футов стены. А за двенадцать наверняка убьют».

– Пусть попробуют, – ответил Александр, теперь никогда никуда не ходивший без тяжелой цепи, обернутой вокруг его правой руки.

Для дополнительной защиты он в мастерской приварил к ней гвозди. И ему пришлось воспользоваться ею – дважды.

Стена выросла до двенадцати футов. Но мужчины все равно продолжали перебираться через нее. Электрический провод шел по ее верху. А они все равно перелезали. Рядом с электрическим проводом уложили колючую проволоку. Но они все равно лезли.

Венерические болезни, смертельные падения, все новые беременности – что было самым неуместным – делали невозможным нормальное управление тюрьмой. Наконец всех женщин посадили в грузовики и увезли за сотню километров на восток, к вольфрамовым рудникам. Александр узнал потом, что как раз в это время из-за взрыва один из рудников обрушился и все женщины погибли.

Мужчины перестали лазить через стену и начали болеть, совершать попытки самоубийства, вешались на простынях, падали в шахты рудника, резали друг другу глотки по самым ничтожным поводам. Добыча в руднике падала. Охрана приказала Александру разобрать стену и начать копать новые массовые могилы.

* * *

Александр замолчал. Татьяна неподвижно лежала рядом с ним. Ей вдруг показалось, что она весит не сто фунтов, а все двести.

– Все те годы, что я был вдали от тебя, мне все время снилось, что я касаюсь тебя. Я воображал твою ласку и утешение. Но в то же время я только то и видел, как женщин превращают в животных, и ты, хотя и оставалась священной, все как бы отдалялась, и мои мысли о тебе стали настоящей пыткой. Ты знаешь, как это бывает, – я жил как скотина, мне и сны снились скотские. А потом ты и совсем исчезла. – Он помолчал, потом кивнул, глядя в темноту. – И это я имел в виду, говоря о запятнанности. И вдруг – после ты исчезла даже из воспоминаний – я увидел тебя в лесу, это было видение очень юной тебя. Ты смеялась, прыгала, неземная, как всегда, – вот только ты никогда уже не сидела на нашей скамье в Ленинграде, ты не надевала твое белое платье в тот день, когда Гитлер вторгся в Советский Союз. Я где-то патрулировал, ты куда-то ушла… И там, в том лесу, ты смотрела на меня так, словно никогда не была со мной знакома, никогда меня не любила… – Он помолчал. – И вот тогда я тоже стал пытаться покончить с собой, семнадцать раз пытался… Тот твой взгляд преследовал меня в Заксенхаузене, – без выражения продолжил Александр. – Я, возможно, ничего не чувствовал, но я все равно не мог жить, не мог и минуты оставаться на этой земле, веря, что и ты тоже ничего не чувствуешь. Твой взгляд чужого человека был для меня смертью.

Татьяна уже плакала.

– О боже… Шура, муж мой… – шептала она, обхватывая его руками и ногами.

Она забралась на него. Она никак не могла прижать его к себе достаточно крепко.

– Но это ведь был просто сон наяву! Мои глаза никогда не могут стать чужими!

Он смотрел на нее, на ее близкое лицо:

– Тогда почему ты продолжаешь смотреть на меня так, словно тебе чего-то не хватает?

Татьяна не могла ответить на его болезненный взгляд, даже в полной темноте. Глубоко вздохнув, она сказала:

– Это не так. Я просто ищу тебя. Ищу того, кто был в тайге. Ищу Александра, которого оставила за миллион миль отсюда на берегу в Лазареве или в палатке реанимации в Морозове. Об этом я думала в Благотворительном госпитале.

Это было не единственным, о чем она тогда думала. В то утро она звонила Эстер, она узнала, как настойчив, серьезен и упорен в своих поисках Сэм Гулотта. Ее здравый смысл был поглощен страхом, она просто забыла о времени.

Теперь же она тяжело сглотнула и продолжила:

– Что бы я могла сделать тогда, чего не могу сделать и теперь? Вот о чем я думала. Что я могу сделать, чтобы вернуть тебя? Что я могу сделать для твоего счастья? Чем я могу тебе помочь? Где ты?

Александр затих. И передвинул ее к себе за спину. Она лежала за ним, легонько целуя неровный шрам, слыша, как под лопатками бьется его сердце.

Через какое-то время он заговорил:

– Ты хочешь знать, где я пропадал тогда, в Мэне?

– Нет.

– Я пытался найти того человека.

– И ты… – Голос Татьяны сорвался, она прижалась лбом к его спине. – И ты его нашел?

– Видимо, нет. Я чувствовал, что я все прохлопал, что это полный провал. Я не знал, кем я был. Я также не знал того человека, который вернулся с тобой из Берлина. Ты хотела найти того юношу, с которым познакомилась в сорок первом, юношу, которого любила, за которого вышла замуж. Я не мог его найти, но я не мог найти и тебя за твоим ищущим взглядом. Я видел совсем другое – тревогу за меня, заботу. Это был взгляд сострадания, каким ты смотрела на полковника Мура, это правда. Но, как ты знаешь, мне не нужен был этот жалеющий взгляд, твои жалеющие руки. Стена между нами казалась высотой в сотню футов, не каких-нибудь двенадцать. Я не мог ее преодолеть. Ты старательно построила ее для себя, пока меня не было, а теперь я проклинал и разрушал ее. Нам с полковником обоим нужно было остаться в том военном госпитале. Он там остался, но для меня места не было. Не было места для меня там, и рядом с тобой тоже. Для меня вообще не было места нигде в мире.

Он тогда взял с собой пистолет и оставил ей деньги. Татьяна тяжело дышала, закрыв лицо ладонями, стараясь удержаться, не сломаться окончательно.

– Поверить не могу, что ты говоришь мне такое, – сказала она наконец. – Поверить не могу, что ты говоришь мне все это вслух. Я такого не заслужила.

– Знаю. Потому и не говорил ничего. Ты нужна нашему сыну. У него впереди целая жизнь. Я думал, ты сможешь помочь хотя бы ему, спасти его.

– О боже… но как же ты? Шура, тебе отчаянно нужна была моя помощь.

«И до сих пор нужна», – хотелось добавить ей. Она пыталась вытереть слезы с лица, но это было бесполезно.

Александр повернулся к ней, лег на бок.

– Я знаю… – Он коснулся ее глаз, губ, ее сердца. – Поэтому я и вернулся, – прошептал он, гладя ладонью ее лицо. – Потому что я хотел спасения, Татьяша.

Татьяна спала плохо, как будто это ее саму то и дело били по горлу прикладом винтовки. Можно было надеяться, что время ему поможет. Месяц здесь, месяц там, месяц без москитов и снега; время – оно как свежая земля на неглубоких могилах. Довольно скоро грохот пушек может затихнуть, ракеты перестанут со свистом взлетать над землей. Но не сейчас. Когда-нибудь в будущем, в нашей недолгой обреченной жизни. Другими словами, в тюрьме.

…Я хотел спасения, Татьяша.

«Поближе к тебе, – прошептал он ей в прошлую ночь перед тем, как заснуть. – Даже если для этого меня поднимут на кресте».

Выше, выше, выше, второпях, без спасения, через Унылый каньон, через соленые пустоши Юты, через пик Санрайз в Аризоне, туда, в долину, где есть вино.

Глава 4. Вьянца, 1947 год

Шампанское «Буазель»

Да, в этой долине было вино.

Шардоне, каберне, мерло, пино нуар, совиньон фран и совиньон блан. Но игристое было самым изысканным, с привкусом ореха, фруктов, взрывавшееся вкусами зеленых яблок и цитруса; его пузырьки были заперты в бутылках для максимальной пены и максимальной радости.

Их приютили итальянцы Себастьяни, у них был маленький винный заводик у туманной, вьющейся, холмистой дороги, протянувшейся между другими винокурнями от гор Майакама на востоке до Сономы на западе. Себастьяни занимались виноделием так, словно жили в Тоскане. Их желтый оштукатуренный средиземноморский дом выглядел как в давней стране матери Александра. Александр едва успел остановить фургон, как его тут же, в тот же день, нанял на работу Ник Себастьяни. Стоял конец августа, время сбора урожая, и виноград нужно было мгновенно перерабатывать, иначе с ним могло случиться ужасное: он мог перезреть и стать кислым. Его нужно было «охладить, размять, избавить от кожуры, раздавить в стальных барабанах». Это Ник объяснял Александру, пока Татьяна оставалась с Энтони на немощеной парковке, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Она не спеша подошла к винокурне и поздоровалась с Джином Себастьяни, а через пятнадцать минут обнаружила, что не только пьет незнакомое, но очень приятное вино, но еще и соглашается на работу в качестве помощницы в патио, разносить вино!

Татьяна пробормотала что-то насчет Энтони, но Джин сказал:

– О, ничего, мальчик может вам помогать! Увидите, у нас тут много хороших людей.

И этим людям действительно понравился маленький помощник, да и к его матери они отнеслись благожелательно. Татьяне пришлось натянуть на белое платье без рукавов жилет на размер меньше необходимого, и так она сновала между столами. И пока Александр работал, собирая грозди на многих акрах виноградников, зарабатывая семь долларов в день за двенадцать часов, Татьяна собирала чаевые, словно трудилась на императоров.

Конечно, заработок Александра был невелик, но тут уж ничего было не поделать: вокруг было слишком много людей, готовых работать и за меньшее. Поэтому Александр работал как всегда, и, когда Ник Себастьяни это увидел, он повысил ему плату до десяти долларов в день и поставил старшим над двадцатью другими мигрантами.

Поначалу они жили в своем доме на колесах, рядом с бараками, чтобы пользоваться душем. Себастьяни хотел, чтобы Александр жил в бараке с другими рабочими. Но Александр отказался:

– Я не могу ведь жить в бараке с семьей, Таня. Здесь что, Заксенхаузен? Ты хочешь быть моей маленькой лагерной женой?

– Если пожелаешь.

Они устроились подальше, сняв комнату на втором этаже пансиона с завтраком в двух милях от бараков. Комната была дорогой – пять долларов в день, – но очень большой. В ней была кровать таких размеров, каких они никогда не видели прежде. Александр назвал ее кроватью для борделя, потому что где еще могли понадобиться такие спальные просторы? Он был бы рад и узкой кровати на Оленьем острове, ведь они так долго не спали в одной постели. У Энтони была собственная раскладушка в дальнем углу. В конце коридора имелась ванная комната с душем, а в столовой внизу им подавали завтрак и ужин, так что Татьяне не нужно было готовить. Но это не слишком понравилось и Александру, и Татьяне.

Александр сказал, что они уедут, как только похолодает. Наступил сентябрь, но все еще было тепло; ему это нравилось. К тому же Татьяна не только зарабатывала немного денег, ей разрешалось в небольшом количестве бесплатно пить игристое вино – брют «Бизоль», который она находила довольно вкусным. После работы она могла сидеть с Энтони, есть хлеб с сыром и запивать вином. Закрыв винодельню, Татьяна подсчитывала выручку, играла с сыном, ожидая, пока работу закончит Александр, и пила вино. Потом они ехали в пансион, ужинали, съедали шоколадное печенье и выпивали еще вина, принимали душ, укладывали Энтони в постель, и к этому времени Татьяна была настолько расслабленной, настолько податливой и согласной на все его безумства, что Александр не был бы простым смертным, если бы позволил чему-нибудь встать между его женой и ее брютом. Да и кто был бы настолько ненормален, что уехал бы из такого места в засушливые края? Здесь рекой текло пенистое вино, что нравилось им обоим.

Александр снова начал открываться ей понемногу, шепотом, ночь за ночью.

«Таня… хочешь знать, что доводит меня до безумия?»

«Да, милый, пожалуйста, расскажи… пожалуйста, прошепчи…»

«Когда ты сидишь, выпрямившись, положив руки на колени, и твоя грудь выдается вперед, и розовые соски такие мягкие… я просто задыхаюсь, глядя на них».

«Проблема в том, что, как только я замечаю, что ты на них смотришь, они перестают быть мягкими».

«Да, они ужасно стыдятся, – шепчет он, задыхаясь, касаясь ее груди губами. – Но твои твердые соски тоже сводят меня с ума, так что все прекрасно, Таня. Все очень-очень хорошо…»

Энтони был отделен от них раздвижной перегородкой. У них было нечто вроде уединения, и после того, как несколько ночей подряд мальчик не просыпался, они осмелели; Александр вытворял с Татьяной невообразимое, что заставляло ее взрываться стонами, и он стал изобретать новые способы насыщать ее уже после собственного насыщения.

«Скажи, чего тебе хочется. Я сделаю все, что тебе нравится, Таня. Только скажи. Что я могу сделать… для тебя?»

«Что угодно, милый… что угодно, чего хочется тебе…»

И уже не было никакого ГУЛАГа в их всепоглощающей любви на этой восхитительной кровати у окна, кровати, что превратилась в мягкий островок с четырьмя столбиками и балдахином, с такими огромными подушками и такими толстыми одеялами… и позже он лежал, обливаясь потом, и она лежала, задыхаясь, и бормотала, уткнувшись в его грудь, что ей хотелось бы всегда иметь такую мягкую большую кровать, такую уютную и такую приятную. Как-то она спросила: «Разве это не лучше, чем на твердой печи в Лазареве?» Александр понимал, что она ждет от него согласия, и так и ответил, но он не то имел в виду, и, хотя она хотела услышать «да», он знал, что она тоже подразумевала другое. Разве что-то могло сравниться с теми днями в Лазареве, когда они почти умирали, когда у них не было шампанского, или вина, или хлеба, или кровати, не было работы, или еды, или Энтони, или будущего, кроме стены и затемнения, – но они как-то умудрились прожить короткий месяц в высочайшем единении? Они были так изолированы, и в памяти они все еще оставались рядом с Уральскими горами, или в промерзшем Ленинграде, или в лесу под Лугой, где они лихорадочно сливались, обреченные, одинокие. И все же… Только посмотреть на этот трепетный свет, похожий на сон, – в Америке, в душистом краю винограда, с полными бокалами шампанского, в белой постели под пологом… И ее дыхание, и ее грудь прижимается к нему, и ее губы целуют его лицо, и ее руки обнимают его, и все такое спокойное… И такое реальное.

– Ты хочешь, чтобы я шептал тебе, – шепчет Александр в другую голубую ночь, пока голубую, но рассвет уже слишком близок.

Она лежит на спине, закинув руки за голову, ее золотые волосы пахнут земляничным шампунем. Он наклоняется над ней, наслаждаясь ее шоколадно-винным вкусом, целует ее приоткрытые губы, ее горло, ключицы, облизывает ее грудь, ее набухшие соски.

– Может, не просто шептал? – стонет она.

Он передвигается ниже, с наслаждением прижимается лицом к ее животу, встает перед ней на колени; он медленно целует ее женскую плоть, прислушиваясь к ее тихим мольбам. Он ласкает ее так легко, как только может. Когда она начинает вскрикивать, он останавливается, давая ей время отдышаться и успокоиться. Но она не успокаивается. Он выливает на нее немножко игристого вина – оно шипит, она изгибается, – а он слизывает с нее капли, мягко целуя. Она задыхается, она стискивает в пальцах одеяло. «Пожалуйста, пожалуйста», – шепчет она.

Его ладони на ее бедрах, так изысканно раскинутых, таких живых. «Ты знаешь, какая ты сладкая?» Он целует ее. «Ты такая мягкая, такая гладкая… Таня, ты так прекрасна…» Его губы обожающе касаются ее губ.

Она задыхается, цепляется за него, снова и снова вскрикивает.

«Я люблю тебя».

И Татьяна плачет.

– Ты знаешь это, ведь так? – шепчет Александр. – Я люблю тебя. Я ослеплен тобой, болен тобой. Я говорил тебе все это в ту первую ночь, когда просил тебя выйти за меня, и говорю это теперь. Все, что случилось с нами, все из-за того, что я перешел все грани ради тебя. Я боготворю тебя. Ты полностью осознаешь это. В тот день, когда я обнял тебя, коснулся тебя, когда, о боже, вошел в тебя, случилось все, чего я не могу сказать при дневном свете. Татьяна, Таня, Татьяша, детка, ты чувствуешь меня? Почему ты плачешь?

Вот это я называю шепотом.

Он шепчет, она плачет, она отдается ему без условий и плачет, плачет. Освобождение приходит нелегко, и для нее, и для него, но оно окончательно приходит под покровом ночи.

А в серо-фиолетовом рассвете Александр находит Татьяну в ванной комнате, она умывается. Он наблюдает за ней, потом подходит и встает позади. Она вскидывает голову. Он целует ее.

– Ты опоздаешь, – с легкой улыбкой говорит Татьяна.

Его грудь разрывается от ночной тоски по ней. Ничего не говоря, он обнимает ее сзади, потом спускает с ее плеч сорочку, снова и снова проводит по ее груди мокрыми намыленными руками, ласкает.

– Шура, пожалуйста, – шепчет она, дрожа, и ее розово-красные соски напрягаются, упираясь в его ладони.

Энтони просыпается. Александр снова натягивает на жену сорочку, и она говорит: какой теперь в этом смысл, – а он говорит: не совсем же это бессмысленно – и отступает, наблюдая в зеркало, как она заканчивает умывание, и ее грудь видна сквозь влажную сорочку, и соски крупные и напряженные. И она весь день танцует в его сердце и в его неутолимых чреслах.

Что-то проснулось в нем здесь, в винной долине под луной. Что-то, что он считал умершим.

Наверное, молодая женщина, всю ночь так основательно занимавшаяся любовью, отдававшаяся обжигающим ласкам, не могла днем скрыть сияния кожи и глаз, выдававших ее ночные наслаждения. Наверное, невозможно было скрыть ее нежную сексуальность, потому что клиенты без конца подзывали ее с подносом. Они приезжали отовсюду и сидели за маленькими столиками в патио, а она вместе с Энтони, не отходившим от нее, быстро двигалась между ними, и ее слегка припухшие губы улыбались, когда она говорила:

– Привет. Что вам принести?

Александр и не думал, что это его сын снова и снова привлекает горожан в серых фланелевых костюмах в рабочие дни. Александр знал, что это потому же, почему и он сам однажды скрылся из виноградника, чтобы пообедать за одним из ее столиков. Вообще-то, он просто сел за стол, а Энтони подбежал к нему и забрался на его колени, и они ждали, и ждали, и ждали, пока их мать и жена скользила вокруг, тихо напевая, как колибри, смеясь, шутя с посетителями, как какая-нибудь комедийная актриса, – в особенности с двумя мужчинами в стандартных костюмах, которые снимали шляпы, говоря с ней, таращились с разинутыми ртами на ее губы и заказывали еще и еще вина. Выражение их лиц заставило Александра посмотреть на сына и осторожно спросить:

– А мамуля всегда так занята?

– Ох, пап, сегодня спокойный день. А ты посмотри, сколько я заработал! – И он показал отцу четыре монетки по пять центов.

Александр взъерошил ему волосы:

– Это потому, что ты хороший мальчик, пузырь, и все они это видят.

Энтони убежал, а Александр продолжал наблюдать за ней. На Татьяне было белое хлопковое облегающее платье, прямое, без рукавов, очень простое, длиной ниже колен. Один из мужчин во фланелевых костюмах посмотрел вниз и что-то сказал, показывая на розовые ногти на ее ногах, – она их покрасила для Александра днем в прошлое воскресенье. Татьяна рассыпалась коротким смехом. Фланелевый мужчина протянул руку и смахнул прядь волос с ее лица. Она отшатнулась, ее улыбка угасла, она оглянулась, проверяя, заметил ли это Александр. Ох, конечно он заметил. И она наконец направилась к его столу. Он сидел на круглом металлическом стуле, скрестив руки на груди, – тонкие ножки стула поскрипывали на каменных плитах каждый раз, когда он шевелился.

– Прости, что я так долго, – смущенно пробормотала Татьяна с улыбкой, теперь уже предназначенной только ему, одетому в рабочие джинсы, а не в костюм. – Видишь, как я здесь занята?

– Я все вижу, – ответил Александр, несколько мгновений всматриваясь в ее лицо, прежде чем взял ее руку, повернул ладонью вверх и поцеловал, сжимая запястье.

Не отпуская, он обнял ее за талию так крепко, что Татьяна пискнула, но не попыталась отодвинуться.

– Ох. Это к чему бы?

– Только один медведь ест из горшка с медом, Таня, – сказал он, продолжая сжимать ее.

Покраснев, наклонившись к нему, она произнесла насмешливо певучим голосом:

– Ох, капитан, вот ваш яблочный сидр, капитан, и не взлетит ли мое платье над головой, капитан, потому что вы действуете так быстро, капитан, и заметили ли вы мои подпрыгивающие тити, капитан?

Александр засмеялся.

– Подпрыгивающие тити? – тихо и восторженно повторил он, снова целуя ее руку и отпуская ее. – Ох, я их заметил, детка!

Она ушла, чтобы принести ему еду, а потом села рядом с ним, и Энтони тут же залез к нему на колени.

– У тебя есть время, чтобы посидеть со мной? – спросил он, стараясь справляться с едой одной рукой.

– Немножко. Как прошло утро? – Она вынула из волос Александра виноградную веточку. – Энтони, иди ко мне, посиди с мамулей, дай папе поесть.

Александр покачал головой, быстро жуя:

– Пусть сидит. А утро могло быть и лучше. Мы получали партию ягод с другого виноградника, и из моего грузовика вывалилось полтонны гроздей.

– Ох нет!

– Энт, ты знаешь, сколько это – полтонны винограда? – спросил Александр сына. – Это тысяча фунтов. Я налетел на кочку на дороге. – Он пожал плечами. – Что тут сказать? Если они не хотят терять виноград, им следует привести в порядок дорогу.

– Полтонны! И что с этим виноградом?

– Не знаю. К тому времени, когда мы это заметили и вернулись, дорога была чистой, – видимо, все собрали безработные мигранты, искавшие еду. Хотя почему они не наняты, мне непонятно, работы вокруг много.

– А Себастьяни кричал на тебя? – спросил Энтони, поворачиваясь и глядя на Александра.

– Я никому не позволю на меня кричать, пузырь. Но он, конечно, не обрадовался. Сказал, что вычтет из моего жалованья, а я сказал: ты и так мне почти ничего не платишь, что тут вычитать? – Александр посмотрел на Татьяну. – Что?

– Ох, ничего. Мне это напомнило о том мешке сахара, который мой дед нашел в Луге летом тридцать восьмого.

– А, ну да, тот знаменитый мешок сахара! – Обмакнув маленький кусочек хлеба в оливковое масло, Александр сунул его в рот Татьяне. – Не слишком приятно то, что случилось с твоими дедом и бабушкой, но мне вдруг стало куда интереснее то, что случилось с тем шофером, который этот мешок потерял.

– Отправился на пять лет в Астрахань, чтобы охранять государственную собственность, – сухо пошутила Татьяна, когда Александр встал. – И ты не собираешься меня поцеловать? – спросила она, поднимая голову.

– На глазах у этих фланелевых, чтобы они все видели? Ни за что, – ответил он, гладя ее косу. – Держись от них подальше, ладно?

Проходя мимо столика тех двух мужчин, он толкнул его так сильно, что вино расплескалось из их стаканов.

– Эй, приятель, полегче! – воскликнул один из них, глядя снизу вверх на Александра, а тот приостановился и одарил его таким взглядом, что мужчина мгновенно отвел глаза и потребовал счет.

Пришел и ушел теплый октябрь. И ноябрь, хотя туманный по вечерам, тоже оставался теплым. Александр уже не работал на винограднике и не водил грузовики; теперь он трудился в погребах. Ему очень не нравилось весь день оставаться в темных подвалах, потому что когда он начинал работу – едва светало, а когда заканчивал – уже темнело. Он работал у стальных барабанов ферментизации или у дубовых бочек, процеживал сок и мечтал о солнечном свете. Ночные видения продолжали преследовать его. Александр перестал и пытаться понять их: их загадочность была вне пределов его осознания, а его мистическая проводница пробиралась сквозь собственные беспокойные воды. Энтони продолжал под утро забираться к ней под одеяло.

Все они ждали воскресений, когда целый день могли быть вместе. По воскресеньям они ездили по окрестностям. Увидели Сакраменто, и Монтесито, и Кармел у моря, такой безмятежный и просоленный, – и именно так можно было описать и Татьяну. Именно там она спросила Александра, не хочет ли он покинуть Напу и перебраться в Кармел, но Александр ответил отказом.

– Мне нравится Напа, – сказал он, беря ее за руку.

Они сидели в маленьком кафе, ели новоанглийский суп-пюре из моллюсков. Энтони жевал мелкую жареную рыбешку, обмакивая каждую в Татьянин суп.

Но Татьяне Кармел понравился.

– Здесь вообще нет погоды. Разве может не нравиться место, где нет погоды?

– Мне нравится, когда немножко погоды есть.

– Ради погоды мы можем двинуться на юг, в Санта-Барбару.

– Давай просто еще немножко побудем здесь, ладно?

– Шура… – Оставив Энтони с ее супом, она пересела в их кабинке поближе к Александру, взяла его за руку, погладила ладонь, поцеловала пальцы. – Муж… Я вот подумала… может, мы бы навсегда остались в Напе?

– Гм… И чем мы займемся? Будем собирать урожай за десять долларов в день? Или… – Он едва заметно улыбнулся. – Или продавая вино мужчинам?

Татьяна улыбнулась куда шире:

– Ни то ни это. Мы продадим нашу землю в Аризоне, купим кусочек земли здесь и откроем свою винодельню. Как ты думаешь? Мы, конечно, не увидели бы дохода в первую пару лет, пока виноград не вырастет, но потом… мы могли бы делать то же, что Себастьяни, только скромнее. Ты уже так много знаешь об этом бизнесе. А я могла бы считать деньги. – Она улыбалась, ее глаза слегка затуманились. – Я отличный счетовод. А вокруг так много маленьких виноградников… Мы могли бы преуспеть. Купили бы небольшой дом, завели бы еще одного малыша, жили бы над винодельней, и все было бы нашим, только нашим! И мы всегда видели бы горы, настоящие горы, как тебе нравится. Мы могли бы устроиться чуть дальше к северу, в долину Александра… – Она поцеловала мужа в щеку. – Видишь, ее уже назвали в твою честь. Мы могли бы начать с двух акров; такого вполне достаточно, чтобы заработать на жизнь. А? Как тебе такое?

– Так себе, – сказал Александр, обнимая ее и склоняясь к ее взволнованному лицу.

Тающие мечты о Лунной долине

Александр каждое утро уходил в половине седьмого. Татьяне не нужно было отправляться на работу до девяти. Они с Энтони пешком шли две мили до винодельни. Когда Александр уходил, Татьяна сидела у окна, парализованная страхом и нерешительностью. Ей отчаянно нужно было позвонить Викки. Но когда она звонила в последний раз, ей ответил Сэм.

Этим утром Татьяна склонилась над раковиной – ее тошнило. Она знала, что должна позвонить, ей необходимо было знать, в безопасности ли Александр, в безопасности ли все они, могут ли они осесть на месте и жить своей тихой жизнью.

Она позвонила с телефона общего пользования в столовой внизу, зная, что в Нью-Йорке еще только половина шестого и Викки должна спать.

И действительно, голос на другом конце линии звучал сонно.

– Это кто?

– Это Таня, Вик. – Она так крепко сжимала в пальцах трубку, что подумала, что та может сломаться. Ее губы прижимались к ней, глаза она закрыла. Пожалуйста. Пожалуйста.

На другом конце раздался стук упавшей трубки, ругательства. Викки не сказала, что случилось, но, когда она заговорила, подняв наконец трубку, она крепко выражалась в адрес Татьяны и в свой собственный.

Татьяна отвела трубку в сторону, всерьез думая, не повесить ли ее, прежде чем услышит что-то еще. Уже было ясно, что дела нехороши.

– Татьяна! Что с тобой случилось?

– Ничего, у нас все в порядке. Привет тебе от Энтони. – Но все это она произнесла тихо, неуверенно.

– О боже мой! Почему ты не позвонила Сэму, Таня?

– О… я забыла.

– ТЫ… ЧТО?!

– Мы были очень заняты.

– Они послали федеральных агентов к твоей тете в Массачусетс! Они достают ее, меня, Эдварда, весь госпиталь! Они искали тебя в Нью-Мексико, откуда ты звонила, и в том нелепом месте, где ты купила эту глупую землю… Финикс, да?

Татьяна не знала, что сказать. Она задыхалась.

Федеральные агенты на тропе, что называлась Джомакс.

– Почему ты просто не позвонила ему, как обещала?

– Извини… А почему он был у тебя, когда я звонила в последний раз?

– Таня, да он практически живет здесь! Где ты сейчас?

– Вик, что им нужно?

– Я не знаю! Позвони Сэму, он горит желанием объяснить тебе. Знаешь, что Сэм мне сказал, когда я ему объявила, что хочу поменять номер телефона? Он сказал, что меня могут арестовать за заговор, потому что это может означать, что я тебя покрываю!

– Заговор в чем? – чуть слышно спросила Татьяна.

– Я не могу поверить, что Александр такое допускает!

Татьяна надолго умолкла.

– О боже мой, – медленно произнесла Викки. – Так он не знает?

Татьяна молчала. Выбор у нее был невелик. Что, если телефон Викки прослушивают? Они узнают, где она находится, в каком штате, в какой долине. Не в силах продолжать разговор, она просто повесила трубку.

Потом она позвонила Джину и сказала, что плохо себя чувствует. Джин заговорил о деньгах и потребовал, чтобы Татьяна все равно пришла. Они повздорили. Татьяна заявила:

– Я увольняюсь, – и снова повесила трубку.

Она и сама не верила, что просто взяла и уволилась. Как же ей сказать об этом Александру?

Они с Энтони сели в автобус до Сан-Франциско, откуда, как ей казалось, можно позвонить, не выдавая места нахождения, – но, как только она услышала звон трамваев, она поняла, что эти звуки будут слышны и понятны даже тем, кто находится в округе Колумбия. Татьяна пошла в сырой холодный парк на берегу залива, где не было рельсов и звона, только крики чаек, и из таксофона позже утром позвонила Сэму, который все еще был дома.

– Сэм…

– Кто это?

– Это я, Сэм…

– Боже мой… Таня!

– Сэм…

– О БОЖЕ. МОЙ!

– Сэм…

– О боже мой!

– Сэм…

– Семнадцать месяцев, Таня! Ты понимаешь, что натворила? Ты можешь лишить меня работы! Ты можешь лишить своего мужа свободы!

– СЭМ…

– Я говорил вам обоим, когда он только что вернулся, – необходим полный отчет! Так просто! Расскажите нам о вашей жизни, капитан Баррингтон! Своими словами. Пара часов беседы с мелким чиновником, так просто, так легко! Мы поставим штамп, что его дело закрыто, мы предложим ему образование, дешевую ссуду, работу…

– Сэм…

– А вместо того? В такое невероятно напряженное время – ты что, газет не читаешь? – его дело, его открытое дело перешло с моего стола выше, добралось до министра иностранных дел, потом до министра обороны, потом до юридического департамента… Он получил особый статус! Сам Эдгар Гувер его ищет! А, это тот Александр Баррингтон, который был майором в Красной армии и чей отец был коммунистом… Кто его впустил в страну? Ты не можешь быть офицером Красной армии без того, чтобы быть советским гражданином и членом Коммунистической партии. Кто это одобрил? А тем временем Интерпол ищет Александра Белова… Они утверждают, что он убил шестьдесят восемь человек, пытаясь сбежать из военной тюрьмы. И даже Комитет по антиамериканской деятельности им интересуется! Они хотят знать, он их или наш? Кому он предан – сейчас, тогда, вообще? Есть ли какой-то риск? Кто он, этот человек? И никто не может его найти, чтобы задать самые простые вопросы! Почему?

– Сэм…

– Ох, что ты натворила, Татьяна! Что ты…

Она повесила трубку и села на землю. Она не знала, что делать. Остаток утра она так и сидела на влажной от росы траве в тумане залива Сан-Франциско, пока Энтони заводил друзей и качался на качелях.

Что делать?

Только Александр мог бы вывести ее из этого болота, но он ведь не стал бы убегать от чего бы то ни было. Он был не на ее стороне.

И в то же время он был единственным, кто стоял на ее стороне.

Татьяна видела в памяти, как она открывает окна на острове Эллис, в то первое утро, когда они туда приплыли, после той ночи, когда родился ее сын. С тех пор она никогда не ощущала себя такой брошенной и одинокой.

Взяв с Энтони торжественную клятву не говорить его отцу, где они были, Татьяна провела два часа, изучая карту Калифорнии, почти как если бы то была карта Швеции или Финляндии, которую внимательно изучал советский солдат Александр Белов, мечтая о побеге.

Татьяна старалась заставить себя не дрожать. Это было труднее всего. Она чувствовала себя слишком больной.

Первым, что сказал Александр, перешагнув порог, было:

– Что с тобой случилось? Джин сказал, ты уволилась.

Она сумела изобразить фальшивую улыбку:

– А, привет. Проголодался? Наверняка. Переодевайся и давай поедим.

Она схватила Энтони.

– Таня! Ты уволилась?

– Я тебе объясню за ужином. – Она уже надевала вязаный жакет.

– Что? Кто-то тебя обидел? Что-то сказал такое? – Кулаки Александра сжались.

– Нет-нет, тише, ничего подобного.

Она просто не знала, как будет все объяснять. Когда с ними был Энтони, вообще невозможно было серьезно говорить о серьезных вещах. Ее работа требовала быстроты и внимания. И потому лишь за ужином и вином в их общей комнате, за столом в углу, когда Энтони раскрашивал свою книжку, она сказала:

– Шура, я действительно уволилась. И мне бы хотелось, чтобы ты тоже уволился.

Он молча всмотрелся в нее. Нахмурил лоб.

– Ты слишком тяжело работаешь.

– С каких это пор?

– Посмотри на себя. Весь день в темном подвале, в этих погребах… Чего ради?

– Не понимаю вопроса. Я должен где-то работать. Нам ведь нужно есть.

Прикусив губу, Татьяна покачала головой:

– У нас пока что есть деньги… Осталось кое-что из денег твоей матери, и в Кокосовой Роще ты заработал для нас тысячи, кокетничая с дамами на катере.

– Мамуля, что такое «кокетничать»? – тут же спросил Энтони, отрываясь от раскраски.

– Да, мамуля, что такое «кокетничать»? – с улыбкой произнес Александр.

– Моя идея в том, – сказала Татьяна, делая непроницаемое лицо, – что нет необходимости тебе надрывать спину, как будто ты в советском трудовом лагере.

– Да, а как насчет твоей мечты о винодельне в долине? Ты думаешь, там не придется надрывать спину?

– Да… – Она умолкла.

Что сказать? Ведь всего неделю назад они говорили об этом.

– Наверное, это слишком быстро для мечты. – Она уставилась в свою тарелку.

– Мне казалось, ты хотела осесть здесь? – недоуменно сказал Александр.

– Ну, получается, что это не совсем то. – Татьяна откашлялась, протянула ему руку. Он сжал ее. – Тебя нет по двенадцать часов в день, а когда ты возвращаешься, ты измучен. А мне хочется, чтобы ты играл с Энтони.

– Я с ним играю.

Татьяна понизила голос:

– Мне хочется, чтобы ты и со мной тоже играл.

– Детка, если я буду играть с тобой больше, мой меч сломается.

– Какой меч, папа?

– Энтони, тсс! Александр, тихо! Я не хочу, чтобы ты засыпал в девять вечера. Я хочу, чтобы ты курил и пил вино. Я хочу, чтобы ты читал все те книги и журналы, которые еще не прочитал, и слушал радио, и играл в бейсбол, баскетбол, футбол… Я хочу, чтобы ты учил Энтони ловить рыбу и рассказывал ему военные истории.

– Вряд ли я стану скоро их рассказывать.

– Я хочу готовить для тебя. Играть с тобой в домино.

– Уж точно не в домино.

– Я бы даже позволила тебе понять, почему я всегда выигрываю. – Представление, достойное Сары Бернар.

Качая головой, Александр медленно произнес:

– Может, лучше в покер.

– Прекрасно. Значит, в покер.

Грустная, как в русском Лазареве, улыбка скользнула по их лицам.

– Я буду заботиться о тебе, – шептала Татьяна; ее вторая рука дрожала под столом.

– Бога ради, Таня… Я мужчина! Я не могу не работать!

– Ты никогда и не прекращал. Давай же, хватит хлопотать из-за меня. – Ирония этих слов вызвала в ней дрожь, но она понадеялась, что он этого не заметит. – Позволь мне позаботиться о тебе, ты же знаешь, мне этого очень хочется. Позволь делать все для тебя. Как я ухаживала за тобой в интенсивной терапии в Морозове. Пожалуйста… – На глазах Татьяны выступили слезы. Она быстро продолжила: – Когда деньги кончатся, ты сможешь снова найти работу. Но пока… давай уедем. Я знаю одно местечко… – Ее улыбка была жалобной. – «Из тяжких, как камень, скорбей я воздвигну Вефиль…»[3] – прошептала она.

Александр молча изучал ее, снова в недоумении, снова тревожась.

– Я действительно не понимаю, – сказал он наконец. – Я думал, тебе здесь нравится.

– Ты мне нравишься больше.

Глава 5. Бетель-Айленд, 1948 год

Атака на ветряные мельницы

Они распрощались с горьковато-сладким, головокружительным, тяжелым ароматом зреющего винограда, сели в свой «номад» и уехали. Татьяна указывала им дорогу на юго-восток от Вьянцы, чтобы они затерялись на тысячах квадратных миль дельты Калифорнии, среди островов, таких невысоких, что некоторые из них должны были затапливаться в дождливое время. В сотне миль от винной долины, возле устья рек Сакраменто и Сан-Хоакин, они нашли крошечный островок Бетель и там остановились.

Бетель-Айленд. Окруженный речными протоками, дамбами и древними топями. Нигде ничего не двигалось, кроме цапель. Каналы казались стеклянными. Холодный ноябрьский воздух был застывшим, как перед штормом.

Это место даже не похоже было на часть все той же страны, но при этом безусловно было Америкой. На Датч-Слау они арендовали деревянную хижину с длинным причалом в форме буквы «Г» – он выдавался в канал. Домик был именно тем, в чем они нуждались. Комната для них двоих, ванная. По другую сторону канала не было ничего, кроме плоских полей и горизонта.

– Похоже на Голландию, – сказал Александр, когда они распаковывали вещи.

– А тебе не хотелось бы когда-нибудь поехать в Голландию? – спросила Татьяна, хлопотливо устраиваясь.

– Я никогда и ни при каких обстоятельствах не уеду из Америки. А как ты нашла это место?

– Посмотрела на карту.

– А, так ты теперь еще и картограф? – усмехнулся Александр. – Не хочешь ли выпить стаканчик вина, мой маленький геолог, капиталист и картограф?

Он принес им обоим шипучего вина.

На следующий день ровно в восемь утра под окном их спальни прогудел в рожок проплывавший мимо на лодке почтальон. Представившись как мистер Шпекель, он спросил, будут ли они получать какую-то почту. Они сказали, что нет. Но возможно, тетя Эстер захотела бы послать Энтони подарок к Рождеству? Татьяна ответила: нет. Они могут позвонить Эстер в Рождество; этого будет вполне достаточно.

Но хотя почты не предвиделось, Шпекель все равно прибывал каждое утро в восемь, гудел в рожок под окнами, просто чтобы дать им знать, что почты для них нет, и поздороваться с Александром, который по своей военной привычке уже вставал к этому времени, умывался и причесывался, одевался и выходил на причал с удочкой. В каналах водились доисторические осетры, и Александр пытался поймать одного.

Шпекелю было шестьдесят шесть, и он жил здесь уже двадцать лет. Он знал всех. Знал, кто чем занимается на острове. Кто-то был бывшим заключенным, как он сам, кто-то отдыхающим, кто-то беглецом.

– А откуда вы знаете, кто есть кто? – спросил как-то раз Александр, когда Шпекель закончил свой водный маршрут и Александр пригласил его выпить.

– О, это сразу видно.

– И кто же мы? – спросил Александр, наливая почтальону стакан водки, о которой Шпекель сказал, что никогда такого не пробовал.

Они чокнулись и выпили. Александр проглотил свою разом. Шпекель осторожно прихлебывал, словно чай.

– Вы беглецы, – ответил он, наконец допив свою порцию и задохнувшись. – Ей-богу, приятель, такого я больше пить не стану. Оно просто обжигает тебя огнем. Идем лучше с нами в «Боатхаус» в пятницу вечером. Мы там пьем хорошее старое пиво.

Александр вежливо отказался.

– Но насчет нас вы ошибаетесь. Почему вы решили, что мы беглецы? Мы не беглецы.

Шпекель пожал плечами:

– Ну, мне приходилось ошибаться и раньше. Вы надолго здесь?

– Понятия не имею. Думаю, ненадолго.

– А где ваша жена?

– Занята охотой и собирательством.

Татьяна одна отправилась в магазин за продуктами. Она всегда ходила одна, отвергая предложение Александра помочь.

– Я сегодня так и не поймал ни одного осетра.

В воде было много другой рыбы. Полосатые окуни, зубатки и обычные окуни. Простой окунь, перш, был русской рыбой, удивленно думал Александр, видя, как здесь, далеко от реки Камы, он бьется у него на крючке. Татьяна не упоминала о существовании русской рыбы в американских водах, когда чистила и готовила ее. А Александр не упоминал о том, что она об этом не упоминает.

Но он упомянул о том, что сказал ему Шпекель:

– Представь себе, он нас называет беглецами. Мы ведь самые неприкаянные из всех людей, каких только я знаю. Мы бродим везде, находим какое-то место и останавливаемся…

– Он просто глуп, – решила Татьяна.

– Ты принесла мне какую-нибудь газету?

Татьяна ответила, что забыла.

– Но я знаю, что только что убили чешского министра иностранных дел Яна Масарика, он как бы «упал» из окна своего кабинета при коммунистическом перевороте в Праге. – Она вздохнула.

– Теперь моя грустная жена еще и комментатор службы новостей и чехофилка. С чего вдруг интерес к Масарику?

Татьяна уныло ответила:

– Давно, в тридцать восьмом, Ян Масарик был единственным, кто стоял за свою страну, когда Чехословакию чуть не поднесли Гитлеру на тарелочке. Советы его ненавидели, а Гитлером все восхищались. Потом Гитлер захватил его страну. А теперь Советы отняли у него жизнь. – Она посмотрела в сторону. – И мир сходит с ума.

– А я и не знал. У нас даже радио в доме нет. Ты нашла радио, как я просил? Я не могу постоянно бегать в «номад».

Об этом Татьяна тоже забыла.

– Ты принесла журнал «Тайм»?

– Завтра, милый. Сегодня я нашла для тебя несколько хороших американских книг о девятнадцатом веке. «Крылья голубки» Генри Джеймса, рассказы Эдгара По и собрание Марка Твена. Если тебе хочется чего-то более современного, вот тебе «Вечный человек» Честертона, издан в двадцать третьем году.

Изоляция на их последнем рубеже была полной. Это называлось свободой. Причал, с которого ловили рыбу, они назвали «Моя привилегия». Небо здесь день за днем оставалось металлически-серым, без просвета, и голубые цапли прятались в тростнике за каналом, и лебеди улетали стаями. Тишина и покой, на сколько мог видеть глаз по вертикали и горизонтали.

Ну, возможно, не по горизонтали, потому что у них была своя комната и ящик искристого вина.

Они дрейфовали сквозь зиму, как речные крысы в потерянном мире вниз по течению от залива Суисун.

Как-то мартовским утром сорок восьмого года Шпекель, приветствуя их гулом рожка, сказал:

– Похоже, я ошибался насчет вас и вашей жены, капитан. Я удивлен. Не многие женщины способны изо дня в день вести вот такую жизнь.

– Ну, вам виднее, – ответил Александр, не выпуская изо рта сигарету и продолжая удить. – И вы не знаете мою жену.

И Татьяна, слышавшая через окно этот обмен репликами, подумала, что и Александр, возможно, тоже не знает свою жену.

Мальчик был удивительным. Он был так темноволос, темноглаз, рос таким стройным. Он справлялся с лодками; теперь он был бесстрашен. На Бетель-Айленде они учили его читать на английском и на русском, играть в шахматы, в карты, печь хлеб. Они купили биты, перчатки и мячи и холодные дни проводили на улице. Все трое отправлялись на ближайшее поле и, одетые в зимние куртки – потому что температура падала до сорока по Фаренгейту, – целыми днями играли в футбол и бейсбол.

Энтони уже научился петь – на английском и на русском. Они купили ему гитару, учебные пособия и длинными зимними днями разучивали с ним ноты, и аккорды, и песни, и как читать басовый ключ и скрипичный ключ, тоны и полутоны. Вскоре уже он сам учил их.

Однажды днем Татьяна, к своему ужасу, увидела, как Энтони меняет обойму в отцовском кольте 1911 за шесть секунд.

– Александр! Ты в своем уме?

– Таня, ему скоро пять!

– Пять, а не двадцать пять!

– Ты разве не видишь? – Александр сиял. – Не видишь, каков он?

– Очень даже вижу. Но зачем тебе учить его такому?

– Я учу его тому, что знаю сам.

– Но ты же не собираешься учить его всему, что знаешь, нет?

– Ох, это придает зиме пикантность! Иди сюда…

Они бездельничали, ели ягоды, спали, ждали, когда растает лед. Татьяна хранила внутреннее молчание. Даже самой себе она словно ни в чем не признавалась. Ради сына, ради мужа она храбрилась, но боялась, что храбрости ей недостает.

Сидя рядышком, Александр и Энтони закончили рыбалку; подошел к концу тихий день, и перед ужином они опустили удочки. Энтони забрался на колени к Александру и потрогал щетину на его щеке.

– Что такое, сынок? – Александр курил.

– Ничего, – тихо ответил Энтони. – Ты сегодня брился?

– Ни сегодня, ни вчера. – Он и не помнил, когда брился в последний раз.

Энтони погладил его по лицу, потом поцеловал в щеку:

– А когда я вырасту, у меня тоже будут черные волосы на лице, как у тебя?

– К несчастью, да.

– Они такие колючие. Почему мамуля всегда говорит, что ей они нравятся?

– Мамуле иногда нравятся странные вещи. – Александр улыбнулся.

– А я буду таким же высоким, как ты?

– Конечно, почему нет?

– И большим, как ты?

– Ну, ты же мой сын.

– А я буду… таким же, как ты? – прошептал Энтони.

Александр внимательно заглянул в немигающие глаза мальчика. Наклонившись, поцеловал его:

– Наверное, пузырь. Тебе, и только тебе самому решать, каким человеком ты хочешь стать.

– Буду бояться щекотки, как ты?

Энтони приподнял рукав фланелевой рубашки Александра и пощекотал его предплечье и внутреннюю сторону локтя. А потом под мышкой.

Александр выбросил сигарету.

– Поосторожнее! – предупредил он, прижимая к себе сына. – Потому что через минуту я перестану быть милосердным к тебе!

Энтони взвизгнул, обнял Александра. Стул под ними едва не перевернулся. Внезапно Энтони прижался губами к уху Александра:

– Папа, не оглядывайся, а то испугаешься! Мамуля стоит прямо за нами!

– А мамуля сегодня выглядит устрашающе?

– Да, она плачет. Не оглядывайся, говорю же тебе!

– Гм… – буркнул Александр. – Как ты думаешь, в чем дело?

– Не знаю. Может, завидует, что мы играем?

– Нет, – возразил Александр. – Она не завистлива.

Он шепнул на ухо Энтони, и тот кивнул и медленно сполз с его коленей. И оба повернулись лицом к Татьяне. Она стояла неподвижно, ее лицо было еще влажным.

– Раз-два-три… бегом! – сказал Александр.

Они побежали, и она побежала от них; они догнали ее в доме и опрокинули на ковер, и она смеялась, и она плакала.

Александр сидел в конце длинного причала, в стеганой зимней пестрой куртке, курил, ловил рыбу. Он уже несколько недель не брился, у него отросла лохматая борода. Татьяна знала, что, если она привлечет к ней внимание, сочтет слишком длинной, он может ее состричь. Поэтому она просто наблюдала за ним издали, когда он сидел на маленьком стуле, с удочкой и сигаретой, тихо напевая. Он всегда напевал, когда пытался поймать доисторического осетра.

Татьяна не смогла сдержаться. Вытерев лицо, она прошла по причалу к нему, прижалась щекой к его голове, поцеловала в висок, в обросшую щеку.

– Это в честь чего? – спросил он.

– Просто так, – прошептала она. – Мне нравится твоя пиратская борода.

– Ну, твой капитан Морган скоро освободится. Я надеюсь наловить нам рыбы.

– Не заставляй меня плакать, Шура.

– Ладно, Таня. И ты тоже. Твоими поцелуями. Что вообще с тобой и сыном в последнее время?

Она повернула его голову к себе:

– Пойдем в дом, милый. Пойдем в дом. Ванна для тебя уже готова.

Ее губы скользнули по его волосам.

– А она и вправду сильно отросла, да? – рассеянно произнес Александр.

Но, вернувшись в дом, не стал сбривать бороду.

Позже, ночью, в полной тьме, после горячей совместной ванны, после любви, Александр спросил:

– Детка, чего ты так сильно боишься?

Она не могла объяснить.

– Мы застряли здесь, – продолжил он. – Энт меняется…

– Тебе не нужно было рассказывать мне о снах, – невыразительно заговорила Татьяна. – Я теперь только об этом и думаю… Я просыпаюсь и вижу, как тебя тащит куда-то Каролич… – Татьяна была рада, что в темноте он не видит ее лица. – А что, если вся эта скромная жизнь, мы сами – всего лишь некая иллюзия? И скоро она закончится…

– Да, – только и ответил Александр.

Они спали беспокойно, а потом все продолжилось в таком же благословенном молчании.

Залив Суисун

– Как долго ты намерена держать меня здесь?

Наступила весна, они провели в Бетель-Айленде уже полгода. Но Татьяна не могла успокоиться и постоянно вздрагивала.

– Дни, недели, месяцы, годы? Скажи мне! Или мы здесь и останемся? Это все, чем я могу заниматься? Может, займу место Шпекеля, когда он умрет? Может, мне следует уже теперь подать заявку, если вдруг имеется лист ожидания?

– Шура…

Александр был задумчив:

– Ты прячешь меня от меня самого? Мы здесь потому, что тебе кажется: я не могу приспособиться где-то там?

– Конечно нет.

– Так почему ты меня прячешь?

– Я не прячу, милый. – Татьяна погладила его по спине, осторожно касаясь шрамов. – Ты тревожишься без причины. Давай спать.

Но Александру спать не хотелось.

– Что? Ты не можешь представить меня в каком-нибудь офисе? Целый день в костюме, за письменным столом, продающим разные товары, или ценные бумаги, или страховки, и что я прихожу повидать тебя на винодельне, в сером фланелевом костюме, прямо из городской конторы?

Татьяна внутренне сжалась.

– Я могу представить, как ты приходишь повидать меня.

– Отец хотел, чтобы я стал архитектором. Отличное дело – архитектор в Советском Союзе. Он хотел, чтобы я строил для коммунистов мосты, дороги, здания.

– Да.

– А я провел жизнь, взрывая чертовы дома. Наверное, я мог бы стать взрывателем.

– Нет, только не ты. – «Пожалуйста, пусть этот разговор закончится…» – Не тревожься. Ты разберешься.

Но Александр продолжил:

– Я здесь именно этим занимаюсь? Разбираюсь? Кто я таков? Я всю жизнь задаю себе этот вопрос. И там, в Советском Союзе, и здесь, на этом заливе. Простого ответа нет, я носил и орла СС, и серп и молот на рукаве…

Татьяне хотелось сказать: ты американец, Александр Баррингтон. Американец, который сражался за Красную армию и женился на русской девушке из Ленинграда, девушке, которая не может жить без своего солдата. Вот кто ты.

– Мои отец и мать знали, кто они.

Вот уж это было последним, о чем хотелось бы говорить Татьяне. Ее тело превратилось в пружину; еще минута, и она могла катапультироваться от него.

– Они не должны были ничего делать с тобой. – Только это она и смогла сказать.

– Коммунисты и крайние феминисты, советские эмигранты, о, они знали, кто они. – Александр сел и закурил. – Можно только надеяться, что в нынешней атмосфере никто ничего не узнает о моей матери и отце, потому что кто тогда даст мне постоянную работу? Я могу ведь заодно быть и убийцей… – Он выпустил над кроватью клуб дыма.

Татьяна не могла этого вынести, она отпрянула:

– Но Джимми тебя нанял, и Мэл тоже, и Себастьяни дал тебе работу…

– Да, пока один человек не сказал: а что это за номер у тебя на руке, Александр? И мы уехали. Я не знаю, что потом случилось во Вьянце, но что-то было, потому что там был кусочек рая, но мы там не остались, так? Что мы собираемся делать? Каждый раз, когда кто-нибудь задает нам этот вопрос, мы бежим. Где ты служил, когда был в армии, Александр? И мы тут же бросаемся в какое-нибудь убежище. Так, Таня? Мы теперь так и будем жить?

Татьяна не знала, где и как они будут жить. Она не знала, будет ли у них когда-нибудь нормальная жизнь, как у других людей, как у других женатых пар, – простая, спокойная, скромная, милая… Существовала ли вообще нормальная жизнь для них двоих? Она не знала, как долго сумеет прятать его в убежище, в прекрасной изоляции, в удалении от людей?

Шаг во внешний мир ради любви

Александру хотелось увидеть Айдахо, Адское ущелье. Он хотел повидать гору Рашмор, Йосемитский национальный парк, гору Вашингтон, национальный парк Йеллоустон, пшеничные поля Айовы.

«Нет, – твердила Татьяна, – давай побудем здесь еще немножко».

Недели шли.

«Я пойду с тобой в магазин, помогу с покупками».

«Нет, оставайся здесь, лови рыбу, Шура».

«Я пойду в „Боатхаус“, выпить с почтальоном».

«Давай лучше в воскресенье поедем в Сакраменто. Найдем католическую церковь, потом перекусим в „Хьят Ридженси“, прогуляемся по Мейн-стрит, покажем Энтони здание Капитолия, поедим мороженого».

«Я не хочу идти. Мне кое-что нужно сделать. Я должна мыть-чистить-готовить-печь-шелушить. Я хочу, чтобы ты соорудил мне ящик для разных мелочей и скамейку, чтобы удобно было сидеть, и починил столбики ограды и доски на причале. Давай лучше прокатимся на лодке по каналам».

Ее нежелание куда-то выходить напомнило Александру о зимнем Оленьем острове: шел снег, а она все равно не предлагала двигаться дальше. И здесь было так же. Метафорически тоже шел снег, а она держалась за место.

Александр не помнил, когда это началось, такая неторопливость. Это оставляло его наедине с собой, когда он ловил рыбу, и слушал крики цапель, и учил Энтони управлять лодкой, и играть в бейсбол и футбол, а Энтони читал ему вслух свои детские книжки, пока Александр сидел с удочкой. Душа понемногу исцелялась. Словно его мать и отец были рядом с ним все двадцать четыре часа, присматривали за ним, разговаривали с ним, играли с ним, и Энтони перестал просыпаться от кошмаров посреди ночи и понемногу обретал внутренний покой.

Именно на Бетель-Айленде Александр перестал нуждаться в ледяных ваннах в три ночи – теперь была горячая пенная ванна поздними вечерами, с мыльными руками и мыльным телом Татьяны.

Но наконец одним воскресным утром в июле сорок восьмого года Александр предложил поехать в Сакраменто и не услышал возражений.

И они поехали в Сакраменто. Пошли на мессу в католическом соборе, а потом перекусили в «Хьят Ридженси».

Во второй половине дня они гуляли по главной улице, рассматривая витрины, и тут у поребрика остановился полицейский автомобиль, и из него выскочили два офицера и побежали к…

Какую-то секунду было непонятно, куда они спешат, и в эту самую секунду Татьяна шагнула вперед, прикрыв половину Александра своим маленьким телом. Но полицейские, не обратив внимания на Баррингтонов, вбежали в бакалейную лавку.

Татьяна сдвинулась в сторону. Александр, не сразу отреагировав, вытаращил глаза и уставился на нее.

Когда они ели мороженое с содовой, он сидел напротив Татьяны, всматривался в нее, ожидая, когда она сама заговорит.

– Таня… – Он умолк.

Она болтала с Энтом, не глядя в глаза Александру, не желая объясняться.

– Да?

– Что это было, там?

– Что?

– Там, с полицейскими.

– Не понимаю, о чем ты. Я просто отошла с их пути. – Она все так же не смотрела на него.

– Ты не отходила с их пути. Ты встала передо мной.

– Ну, больше некуда было.

– Нет. Ты встала прямо передо мной, как будто…

Александр даже не понимал, как это сформулировать. Он прищурился, его сердце прищурилось, он кое-что увидел, частично понял, не до конца, немножко.

– Ты думала, они спешат… за мной?

– Что за глупость. – Она смотрела в свой стакан с содовой. – Энтони, хочешь сдуть пену?

– Таня, почему ты решила, что они приехали за мной?

– Ничего такого я не думала. – Она попыталась улыбнуться.

Александр обхватил ее лицо ладонями. Она отвела глаза.

– Почему ты не смотришь на меня? Таня! Что происходит?

– Ничего. Честно.

Он отпустил ее. Его сердце вытворяло в груди нечто непонятное.

Тем вечером Александр нашел ее в глубине дома – когда она думала, что он принимает ванну, – и она держала в руках его Р-38. Татьяна мрачно целилась во что-то от плеча, расставив ноги, держа пистолет обеими руками.

Александр попятился, вышел на палубу, сел на свой стул, закурил. Когда он вернулся в дом, он встал прямо перед ней. Она отложила оружие.

– Таня! Какого черта происходит?

Он говорил слишком громко, хотя Энтони только что уложили в его спальне.

– Ничего, совершенно ничего, – тихо ответила она. – Пожалуйста, давай просто…

– Ты собираешься наконец мне рассказать?

– Да нечего рассказывать, милый.

Александр схватил свою куртку и бросил на ходу:

– Кстати, ты забыла снять предохранитель. Он внизу на рукоятке.

Он вышел, не дав Татьяне возможности ответить.

Домой Александр вернулся несколько часов спустя. На плите ничего не было, Татьяна напряженно сидела у маленького кухонного стола.

Она вскочила, когда он вошел в дверь:

– Боже мой! Где ты был? Четыре часа прошло!

– Где бы я ни был, домой я вернулся голодным, – только и сказал он.

Татьяна приготовила ему сэндвич с холодной курятиной, разогрела суп, пока он молча стоял у плиты. Взяв тарелку, он ушел наружу. Александр был уверен, что она выйдет следом за ним, но она не вышла. Быстро поев, он вернулся в дом, Татьяна все так же сидела у кухонного стола.

– Ты не захочешь вести этот разговор в доме, рядом с Энтони. Давай выйдем.

– Я не хочу этого разговора.

В два шага он оказался рядом с ней и рывком поднял из-за стола.

– Хорошо, хорошо, – прошептала она, прежде чем он успел открыть рот. – Хорошо.

На причале Александр встал перед ней в сгущавшейся темноте – слышалось лишь журчание воды и далекий шорох деревьев на холодном ветру.

– Ох, Таня, – заговорил он. – Что ты натворила?!

Она молчала.

– Я позвонил тете Эстер. Ее нелегко было расколоть. А потом я позвонил Викки. И теперь все знаю.

– Ты все знаешь, – без выражения произнесла она, отступая назад и качая головой. – Нет. Ничего ты не знаешь.

– А я все гадал, почему ты два года не звонишь своей подруге. Зачем ты изучаешь карты. Почему ты прикрываешь меня от представителей закона. Зачем тренируешься с моим пистолетом. – Александр говорил медленно, с болью в голосе. – Теперь я знаю.

Она вдруг отвернулась, но Александр схватил ее и развернул лицом к себе:

– Два года назад – два года! – мы могли остановиться по дороге во Флориду. А теперь что ты мне предлагаешь делать?

– Ничего, – пробормотала Татьяна, вырываясь из его рук. – Теперь мы ничего не делаем. Этим и заняты.

– А ты понимаешь, как с их стороны выглядит наше постоянное бегство?

– Мне плевать, как это выглядит.

– Но мы не беглецы. Нам нечего скрывать.

– Нет?

– Нет! Один разговор с генералами военного министерства и дипломатами Министерства иностранных дел мог оставить все позади.

– Ох, Александр! – покачала головой Татьяна. – Ты когда-то видел гораздо больше. С каких это пор ты стал так наивен?

– Я не наивен! Я знаю, что происходит, но вот с каких это пор ты стала такой циничной?

– Они уже говорили с тобой в Берлине. Как ты думаешь, почему они снова захотели с тобой поговорить?

– Таков порядок!

– Это не порядок!

Их голоса разнеслись над черными каналами, эхом отдались в водных туннелях. Татьяна понизила голос:

– Ты что, ничего не понимаешь? Интерпол тоже тебя ищет!

– Откуда ты знаешь?

– Сэм мне сказал, вот откуда!

Александр упал на свой стул.

– Ты говорила с Сэмом? – Он был ошеломлен. – Ты это знала и не сказала мне?

– Я многого тебе не говорила.

– Это очевидно. Когда ты с ним разговаривала?

Она не могла ответить.

– Когда? – Александр снова заговорил громче. – Таня! Когда? Трудно тебе или нет, ты все мне скажешь. Ты и для меня все этим облегчишь.

– Восемь месяцев назад, – прошептала она.

– Восемь месяцев назад! – выкрикнул он.

– Ох, ну зачем тебе было нужно звонить Эстер? Зачем? – Татьяна в ужасе всплеснула руками.

– Так мы поэтому уехали из Напы? О боже мой… – Он смотрел на нее с горьким упреком. – И все это время, пока мы ехали с места на место, ты молчала, только говорила об уединении на Урале. Какую же игру ты вела, зная все это! – Александр был так разочарован, что не мог на нее смотреть.

Как могла та Татьяна, которую он знал, так хорошо скрывать все от него? И что такое было с ним, почему он никогда не подталкивал ее, никогда не допытывался, хотя и чувствовал, и подозревал, что что-то не так?

Татьяна все так же стояла перед ним и молчала.

– Мы уезжаем завтра утром. Уезжаем и отправляемся в Вашингтон.

– Нет!

– Нет?

– Точно, нет. Абсолютно нет, ни при каких обстоятельствах. Мы остаемся. Мы никуда не едем. Разве что в леса Орегона.

– Я не намерен ехать в леса Орегона. Я не стану прятаться на Урале. Или на Бетель-Айленде.

Татьяна наклонилась к нему, повысила голос:

– Мы не поедем, и точка! Мы никуда не поедем!

Он нахмурился, глядя на ее гневное лицо:

– Ладно, я поеду.

Она выпрямилась, ее губы дрожали.

– Ох, вот это великолепно, ты поедешь, ты, как будто ты сам по себе, только ты. Вернешься на фронт, да? Ладно, только тогда тебе придется ехать без меня, Александр. На этот раз если ты поедешь, ты действительно поедешь один. Мы с Энтони останемся здесь.

Он вскочил так яростно, что стул за ним опрокинулся, упали и тарелка, и стакан, и его сигареты. Татьяна попятилась, вскинув руки; он резко шагнул к ней.

– Ну да, это самое главное!

– Шура, прекрати!

Он наклонился к ней:

– Ты угрожаешь, что бросишь меня?

– Я не угрожаю! Это ты сказал, что уедешь один! А я говорю, что мы не поедем!

– Поедете!

– Нет!

Из дома вышел Энтони, разбуженный их нервными голосами, и осторожно остановился на краю причала. Неровно дыша, они уставились друг на друга. Потом Татьяна увела мальчика в дом и больше не вышла.

Намного позже Александр вернулся и нашел ее под одеялом. Он сел на кровать, и она резко отвернулась.

– Ну что, и все на этом? Ты уходишь посреди разговора, забираешься в постель, и все?

– А что еще? – неживым голосом спросила она.

– Меня ищет мое собственное правительство. Я этого не хочу.

Татьяна содрогнулась.

– Неужели ты не понимаешь – они все равно меня найдут, Таня! Однажды они меня найдут, пусть я тружусь где-то на ферме, собираю виноград, делаю вино, или вожу катер, или ловлю лобстеров, и срок давности мне не поможет.

– А вот и поможет. Через десять лет поможет.

– Ты шутишь? – прошептал он, глядя на ее спину. – Десять лет? Да о чем ты говоришь? Я что, шпион? Я ничего плохого не сделал!

– Ну, если ты к ним явишься, они наденут на тебя наручники за препятствование правосудию, за то, что ты скрывался от закона, а то и обвинят в предательстве. Ты окажешься в тюрьме, хотя и не сделал ничего плохого. Или хуже того… они…

Татьяна говорила в подушку, Александр почти не слышал ее.

– И что ты предлагаешь? Так и жить дальше, надеясь, что на шаг опережаешь правительство Соединенных Штатов?

– Я не могу спорить с тобой об этом, Шура. Просто не могу.

Александр развернул ее лицом к себе, она снова отвернулась. Он привлек ее к себе, она отодвинулась, натянула на голову одеяло. Он забрал одеяло, подушки, бросил все на пол, оставив ее нагой на простыне. Она закрылась руками. Он отвел ее руки: она сопротивлялась. Александр наклонился к ее животу, к мягкому золоту пониже пупка, прижался к нему губами, шепча: «Дотронься до меня, до моей головы». Она дрожала и не шевелилась. Он прямо в одежде лег на ее обнаженное тело, но в ней не было покоя, и потому покоя не было в нем. Соединяя ее печаль со своей, он, почти не раздевшись, занялся любовью, а потом они лежали молча, не в силах высказать то, что их мучило, – ему казалось, что он высказал все достаточно ясно, а она думала, что ничего не сумела ему объяснить.

Теперь они лежали спиной друг к другу.

– Я не могу так жить. Такой была моя жизнь в Советском Союзе – ловушки, бегство, ложь, страх. Это не может стать моей жизнью в Америке. Это не может быть тем, чего ты хочешь для нас.

– Я просто хочу тебя. Я бы увезла тебя за Уральские горы, мне плевать, скольких людей ты убил, когда дезертировал. Я знаю, это непростительно, но мне все равно. Ты мне нужен, пусть ты бежишь, скрываешься и лжешь. Ты мне нужен любым. Мне все равно, насколько это будет трудно. Все и так было трудно.

– Таня, пожалуйста… Ты же не всерьез.

– Ох нет, я всерьез. Как плохо ты меня знаешь! Лучше возьмись-ка ты снова за тот тест в журнале, Шура.

– Верно. Очевидно, я совсем тебя не знаю. Как ты могла скрывать все от меня?

Татьяна не ответила; она лишь глубоко вздохнула.

Она сжалась в комок, как зародыш в утробе, но он развернул ее, отвел ее руки от лица:

– Ты все это время обманывала меня, а теперь заявляешь, что не поедешь со мной?

– Пожалуйста… – прошептала Татьяна. – Пожалуйста, ты же просто слеп! Умоляю тебя, умоляю, увидь причину! Послушай меня! Мы не можем отправиться к ним!

– Я уже сидел в тюрьме, – сказал Александр, сжимая ее запястья, удерживая ее. – Разве ты не понимаешь? Я хочу теперь другой жизни с тобой.

– Видишь, вот в том-то и разница между нами. Я хочу просто жизни с тобой, – ответила она, уже не пытаясь высвободиться, а просто безвольно лежа в его руках. – Я уже говорила это тебе там, в России. Мне не важно, будем ли мы жить в моей холодной комнате на Пятой Советской, со Стэном и Ингой под дверью. Я хочу только одного: жить с тобой. Мне плевать, если мы останемся здесь, на Бетель-Айленде, или в одной маленькой комнатушке на Оленьем острове. Советский Союз, Германия, Америка – это не имеет значения. Я просто хочу быть с тобой.

– И постоянно бежать, прятаться и вечно бояться? Ты этого хочешь?

– Что угодно, – со слезами пробормотала она, – лишь бы с тобой.

– Ох, Таня… – Он отпустил ее.

Она подползла ближе к нему, схватила за плечи и встряхнула.

– Ни сейчас, ни в России, никогда, – гневно всхлипнула она, – ты никогда не защищался ради меня, ради Энтони!

– Тише, тише… Иди ко мне. Тише…

Но она отказалась от его объятий, она умоляюще стиснула руки:

– Пожалуйста, не надо туда ехать! Ради Энтони. Ему нужен отец.

– Таня…

– Ради меня, – шептала она.

Вернувшись назад во времени, они словно лежали в постели в ноябрьском Ленинграде.

– Я поклялась себе еще в Берлине, – бормотала Татьяна, уткнувшись в грудь Александра. – Поклялась, что они больше никогда тебя не схватят.

– Я знаю. Значит, ты намерена сделать именно это? Вколоть мне полную дозу морфина, как задумала, убить меня, как не смогла убить полковника Мура? – Он постучал по голубым цифрам номера. – Валяй! Вот сюда, Татьяна.

– Ох, прекрати, просто перестань! – яростно зашептала она, отталкивая его руку.

Остаток ночи они молчали.

Утром, не говоря ни слова друг другу и почти не разговаривая с Энтони, они уложили вещи и покинули Бетель-Айленд. Мистер Шпекель помахал им рукой с лодки, прощаясь, и в бледном утреннем свете на его лице читалось сожаление.

– Я что тебе говорил, капитан? – крикнул он Александру. – Я всегда знал, что вы беглецы!

После целого дня молчания, уже где-то в песках Невады, Александр прошептал, укачивая Татьяну в спальном мешке:

– Они меня не заполучат снова. Обещаю.

– Да. Ни они, ни я.

– Перестань, я об этом позабочусь. Поверь мне.

– Поверить тебе? Я так тебе верила, верила твоей лжи и уехала из Советского Союза беременная, думая, что ты умер!

– Ты была не одна. Предполагалось, что с тобой будет доктор. Мэтью Сайерз.

– Да. Ты не мог предполагать, что он внезапно умрет. – Она глубоко вздохнула. – И не говори ничего. Ты хочешь, чтобы я делала то, чего хочешь ты, и я делаю то, чего ты хочешь, только не надо об этом говорить, не пытайся все это как-то улучшить.

– Я и не могу улучшить. Я хочу, чтобы ты повернула все к лучшему.

Александр знал, что, кроме Сэма Гулотты и разгневанных американцев, Татьяна боялась Советов – боялась больше всего. Он ведь не был незапятнан, не был невинен. Причины бояться у нее были.

Он не видел ее лица.

– Таня, – заговорил он тихо, без вызова, гладя ее, – ты хочешь все уладить? Так позволь мне сделать это правильно. Я понимаю, тебе не хочется жить в постоянном страхе. Ты не могла мыслить здраво. Помоги нам обоим. Пожалуйста. Освободись. Освободи меня.

В другую темную ночь, неподалеку от Адского каньона в Айдахо, Александр сказал ей:

– Как ты могла скрывать от меня такое? Нечто столь большое, важное? Мы ведь предполагали через все проходить вместе, рука об руку. Как возлюбленные.

Он лежал в спальном мешке вплотную к ней, их руки сплелись.

– Через что проходить вместе? – глухо спросила она, уткнувшись в подушку. – Через твою сдачу властям? Через то, что ты делаешь сразу, как только узнал, что тебя ищут? Да уж, и почему я все скрывала? Загадка.

– Ты же говорила, что мы могли бы все уладить еще тогда, вместо того чтобы теперь затыкать дыры в «Титанике».

– «Титаник» затонул сразу, как только натолкнулся на айсберг. Ничто не могло его спасти. Так что, надеюсь, ты меня извинишь, если я скажу, что мне ненавистны твои метафоры.

Наконец Татьяна дала Александру номер телефона Сэма Гулотты. Александр позвонил ему из телефона-автомата, Сэм чуть позже перезвонил, и они целый час напряженно разговаривали, и Татьяна слушала, что говорит Александр, и грызла ногти. Когда он повесил трубку, то сказал, что Сэм готов встретить их через десять дней в Силвер-Спринг, в Мэриленде.

Энтони, чувствуя что-то неладное, почти ничего не требовал от измученных родителей. Он читал, играл на гитаре, рисовал и развлекался с солдатиками. Но он снова начал просыпаться посреди ночи и забираться под бок к матери. Ей пришлось снова надевать ночную рубашку.

Без болтовни, шуток и смеха они ехали через свою Америку, на север через реки Монтаны, на юг через Вайоминг, Бэдлендс и Южную Дакоту. День за днем уныло тащились через всю страну, спали в палатках, готовили на костре и ели из одной тарелки. Они цеплялись друг за друга, она прижималась к его груди, к его сердцу, к его изувеченному телу. Он не понимал, что происходит. Казалось, все инстинкты покинули его; он не мог найти выход из темной трясины ее ужаса. Обоих терзали их собственные демоны, тревоги днем, страхи по ночам. Они молились о сне, но, когда тот приходил, он был прерывист и черен. Они молились о солнце, но солнце лишь приближало их к Вашингтону, округ Колумбия.

Глава 6. Джейн Баррингтон, 1948 год

Сэм Гулотта

В Силвер-Спринг, штат Мэриленд, Татьяна сказала:

– Останови фургон.

Он остановился – в назначенном месте встречи, у автозаправки. Они вышли; Александр заправил бак и пошел купить им колу, сигареты, сладости для Энтони, который уже бегал вокруг, поднимая пыль. С Сэмом они должны были встретиться в восемь утра; была уже половина восьмого.

Татьяна надела муслиновое платье с кружевом, которое Александр купил ей в Новом Орлеане; она подогнала его по своей фигуре на Бетель-Айленде; в конце концов, не зря ее мать была портнихой. Она расчесала волосы, распустила их. На утреннем летнем ветерке воздушное платье слегка раздувалось, а пряди выцветших на солнце волос Татьяны взлетали вокруг ее лица.

– Спасибо, что так чудесно выглядишь для меня, – сказал Александр.

Она с трудом выдавила: «Не за что». Она пыталась заговорить с ним, но голос ей отказывал. И казалось невероятным, что ясное, божественное летнее утро может быть наполнено такой тревогой. Александр курил, пока они ждали. Он надел парадный мундир капитана американской армии, который ему подарил американский консул в Берлине. Он побрился и коротко подстриг волосы.

Татьяна сначала настаивала, что будет постоянно рядом с ним. Но тогда не с кем было бы оставить мальчика. Она сказала, что может позвонить Викки и попросить ее о помощи, но, как только до Энтони, топтавшегося поблизости и явно слушавшего разговор взрослых, донеслось имя Викки в связи с его собственным, он зарыдал и ухватился за ногу матери, умоляя не оставлять его с Викки.

И хотя Татьяна была в ужасе, все же не настолько, чтобы не захотеть позвонить подруге. Александр решил все сам. Они не оставят ни с кем Энта теперь, когда он снова нуждается в матери.

Стоя у дома на колесах, Татьяна сказала с горечью, ни к кому в особенности не обращаясь:

– Поверить не могу, что мы сами пошли на такое. Кто бы нас нашел в нашей огромной Америке? Мы бы затерялись навсегда!

– И сколько раз ты намерена вставать передо мной, Татьяна, чтобы прятать меня от коммунистов?

– Всю оставшуюся жизнь, если понадобится.

Он повернулся к ней, и что-то в его взгляде прояснилось, когда он сосредоточился на ней. Он всматривался в нечто, что явно не в силах был понять:

– Что ты сказала?

Она отвернулась от его испытующего взгляда.

– Ох, какой же я чертов идиот! – пробормотал Александр как раз в то мгновение, когда на старом седане «форд» подъехал Сэм Гулотта.

Сэм пожал руку Александру, а потом молча встал перед Татьяной. На нем был непривычно мятый костюм, лицо выглядело усталым. Его вьющиеся волосы начали седеть, поредели на макушке; он казался не таким крепким, хотя много лет тренировал бейсбольную команду своих сыновей.

– Неплохо выглядишь, Татьяна. Даже очень хорошо.

Он откашлялся и отвел взгляд. Сэм, который никогда ее не замечал!

– Замужество явно тебе на пользу. Я тоже снова женился.

Его первая жена погибла в авиакатастрофе в начале войны, когда доставляла снабжение в войска. Татьяне хотелось сказать, что второй брак, похоже, не пошел ему на пользу в такой же мере, но, конечно, она промолчала. Она просто скрестила руки на груди.

Сэм сказал:

– Значит, ты наконец поняла причину.

– Не я, – возразила она.

– Ладно, но, поскольку именно ему придется платить за твои интриги, я рад, что у одного из вас имеется здравый смысл.

– Я не стану платить за ее интриги, – сказал Александр.

Татьяна отмахнулась от них обоих:

– Сэм, только не притворяйся, что не понимаешь, почему в нынешней обстановке я могла не слишком спешить с вашей встречей.

– Да, – кивнул Сэм. – Но почему ты не поспешила с нашей встречей прежде, в сорок шестом?

– Потому что с нас было довольно! И он уже все объяснял в Берлине. Разве этого нет в его деле?

Александр вскинул руку, прося ее умолкнуть. Энтони топтался поблизости.

– Это есть в его деле, – ровным тоном ответил Сэм. – Но я говорил тебе, у военного трибунала в Берлине есть свой протокол, а у нас есть свой. После того как он приехал сюда, он должен был поговорить с нами. Что именно тебе непонятно во всем этом?

– О, я понимаю! Но почему вы не можете оставить его в покое? – Она шагнула вперед, встала перед Александром. – Сто миллионов людей вокруг… вам больше нечем заняться? Кого он так беспокоит? Вы знаете, он не занимается шпионажем, не собирает сведения для Советов. Вы знаете, что он не прячется. И вам отлично известно, что последнее, что ему нужно, так это то, чтобы ваш Государственный департамент ловил его на крючок.

Александр положил руки на плечи Татьяны, успокаивая. Сэм безвольно стоял перед ней.

– Если бы вы позвонили мне два года назад, все давно осталось бы позади. А теперь каждый в трех департаментах уверен, что он прячется!

– Путешествует, а не прячется! Они вообще понимают разницу?

– Нет! Потому что они с ним не говорили. А Министерству обороны действительно нужно его выслушать. И только из-за твоего упрямства этот снежный ком достиг таких размеров.

– Нечего винить меня, сам же без конца звонил Викки! И что, по-твоему, я должна была думать?

Александр сжал ее плечи:

– Тише.

– Никаких «тише»! И знаешь что, Сэм? – огрызнулась Татьяна. – Почему бы тебе не тратить поменьше времени на поиски моего мужа и побольше на дела в твоем Министерстве иностранных дел? Не знаю, читал ли ты газеты в последние несколько лет, но скажу только, что тебе, пожалуй, неплохо было бы прибраться в собственном доме, прежде чем обшаривать всю страну, чтобы навести порядок в моем.

– Но почему вы не пришли поговорить с Джоном Ранкином в Комитет по антиамериканской деятельности? – нетерпеливо произнес Сэм. – Он ведь вас ждал. Возможно, вы бы просветили его насчет того, что вам известно о нашем Министерстве иностранных дел. Ему нравится разговаривать с такими людьми, как вы.

Александр крепко обхватил Татьяну.

– Ладно, вы оба, – сказал он и развернул Татьяну лицом к себе. – Хватит, – тихо добавил он, глядя на нее. – Мы должны ехать.

– Я с вами! Мне плевать, что я обещала. Я возьму с собой Энта…

– Сэм, извини, мы на минутку, – сказал Александр, уводя Татьяну за их дом на колесах.

Она тяжело дышала, разочарованная.

– Таня, прекрати. Ты мне обещала, что будешь держаться спокойно. Ты обещала. Так что… Мальчик рядом!

Татьяна дрожала всем телом.

– Ты будешь ждать здесь, – продолжил Александр, и его ладонь обхватила ее спину, привлекая к нему, успокаивая. – Как ты и обещала. Просто будешь сидеть и ждать. Не важно, что там происходит, мы вернемся. Так Сэм сказал. Так или иначе, я намерен вернуться, но ты должна ждать. Не уезжай. Сын теперь с тобой, ты должна быть сильной. И поклянись мне еще раз, что все сделаешь правильно.

– Я буду сильной, – прошептала она.

Татьяна лишь надеялась на то, что ее лицо не выдает Александру ее чувств. Но потом Энтони влез между ними и ухватился за нее, и ей пришлось делать вид, что она успокоилась.

Перед тем как они уехали, Сэм взъерошил волосы Энтони:

– Ты не беспокойся, приятель. Я все сделаю для того, чтобы позаботиться о твоем папе.

– Ладно, – согласился Энтони, обнимая мать за шею. – А я буду заботиться о маме.

Татьяна уступила. Александр кивнул. Она тоже. Они постояли так еще мгновение. Она отсалютовала ему. Он отсалютовал ей. Энтони обнимал мать:

– Мам, почему ты первая отдаешь честь папе?

– Он старше по званию, малыш, – прошептала она.

Ее лицо так исказилось, что Александру трудно было говорить. Он лишь пробормотал:

– Боже мой, да верь же ты хоть немного, ладно?

Но он произнес это уже в ее напряженную спину. Мальчика она держала на руках.

– Когда это она стала такой взвинченной? – спросил Сэм, когда они в его седане ехали к Министерству иностранных дел. И покачал головой. – Раньше она была намного спокойнее.

– Правда?

Сэму явно хотелось поговорить о Татьяне.

– Безусловно. Ты знаешь, когда она впервые ко мне пришла, она держалась стоически. Молодая маленькая овдовевшая мать, она говорила тихо, вежливо, никогда не спорила, с трудом объяснялась на английском. И потом, со временем, она постоянно звонила и оставалась все такой же вежливой и тихой. Она могла иногда приходить в министерство, мы вместе обедали, и она всегда была такой тихой. Наверное, единственное, что должно было дать мне намек, так это то, что она звонила каждый месяц, не пропуская. Но потом, когда я получил сообщение о том, что ты в Кольдице, она превратилась в… в… Даже не знаю. Стала совершенно другой женщиной.

– Нет-нет, – возразил Александр. – Она та же самая. Тишина и вежливость – просто уловка. Когда ей это нужно, она тихая и вежливая. Просто не вставай у нее на пути.

– Да, это я увидел! И консул в Берлине увидел. Ты знаешь, что он попросил нового назначения, когда она с ним столкнулась?

– Консул Соединенных Штатов в Берлине? А комендант от Коммунистической партии в особом лагере в Заксенхаузене? Я и гадать не берусь, что с ним стало, когда она разобралась с ним в его небольшом специальном лагере.

Вскоре они уже ехали вдоль Потомака, направляясь на юг. Александр отвернулся к окну, выставил руку поверх опущенного стекла.

На четвертом этаже Министерства иностранных дел на Си-стрит, в квартале к северу от проспекта Конституции и Национальной аллеи, Сэм представил Александра новенькому, только что из юридической школы адвокату по имени Мэтт Ливайн, у которого был самый маленький кабинет, какой только можно представить, меньше той тюремной камеры, в которой Александр провел так много времени, шесть футов на шесть, зато с внушительным деревянным письменным столом и с тремя стульями. Трое мужчин сидели в неловкой близости друг от друга, и Александру пришлось попросить Ливайна открыть маленькое окно, чтобы создать иллюзию хоть какого-то пространства.

Даже в костюме Мэтт Ливайн выглядел так, будто еще и не начал бриться, – и все же в нем ощущалась некая сила, что понравилось Александру. И еще неплохо было то, что первым делом он сказал Александру:

– Вы не тревожьтесь. Мы их одолеем.

И это притом, что он три часа изучал дело Александра и видел, что они в полной дыре.

– Они будут спрашивать вас о вашем мундире. – Ливайн восхищенно оценил Александра.

– Пусть спрашивают.

– Будут спрашивать о родителях. Там есть нечто чертовски невозможное.

– Пусть спрашивают. – Как раз этого Александру хотелось бы избежать.

– Будут спрашивать, почему вы не связались с министерством.

Это все Таня…

– Вы понимаете, что Гулотта думает, что мы можем во всем обвинить вашу жену? – Ливайн усмехнулся.

– Вот как?

– Но я ему сказал, что старым солдатам не нравится, когда их проблемы перекладывают на женщин. Однако он настаивает.

Александр перевел взгляд с Сэма на Ливайна и обратно:

– Вы, парни, что, шутите со мной?

– Нет-нет, – полусерьезно возразил Сэм. – Я действительно подумывал о том, чтобы все свалить на нее. И это даже не ложь: ты ведь действительно не знал, что мы тебя ищем… хотя неведение не учитывается законом. Но она может воспользоваться правом супруги и не свидетельствовать против тебя, так что… Ты что об этом думаешь?

– Гм… – промычал Александр. – А каков план «Б»?

Такого плана у них не было.

– Я буду все отрицать. Таков мой план «Б», – улыбнулся Ливайн. – Я только что сдал адвокатские экзамены. Министерство назначило меня официальным защитником. Ваше дело у меня всего второе. Но не беспокойтесь, я готов. Помните, вы не должны раздражаться. – Он прищурился, глядя на Александра. – Вас легко… вывести из себя?

Его вопросы казались бессистемными.

– Скажем так: меня нелегко вывести из себя. Меня провоцировали люди посерьезнее, чем здесь.

Он подумал о Слонько, человеке, который допрашивал его мать, его отца, а потом – годы спустя – и его самого. Слонько это далось нелегко. Александр решил не рассказывать только что сдавшему экзамены Ливайну о жестокостях допросов в советском НКВД – когда его держали полуголого в темной холодной камере, голодного и избитого, без свидетелей, и терзали разными злобными обвинениями в адрес Татьяны…

Александр начал потеть в плотном мундире. Он не привык находиться так близко к другим людям. Он встал, но здесь некуда было отойти. Сэм нервно грыз ногти, то и дело ослаблял и снова подтягивал свой галстук.

– Кое-какие вопросы возникнут и относительно вашего гражданства, – продолжил Ливайн. – Будьте осторожны, отвечая на такие вопросы. Видите ли, тут возникнут разногласия между департаментами.

Александр обдумывал собственный вопрос, хотя ему и не хотелось его задавать.

– Как вы думаете, возможна ли… ну… экстрадиция?

Сэм и Ливайн быстро переглянулись, и Ливайн пробормотал, отводя взгляд:

– Я бы не стал так думать.

И Сэм, тоже не глядя на Александра, сказал:

– Если все обвалится, вернемся к плану А: спасай свою задницу, вини во всем жену.

Сэм сообщил, что слушания будут проводить семь человек: два от Министерства иностранных дел («Одним из них буду я»), два из Министерства юстиции («Один из Службы иммиграции и натурализации и один из ФБР») и два из Министерства обороны («Один лейтенант, второй – старый полковник; полагаю, тебе может понравиться молодой Том Рихтер, он очень интересовался твоим делом»), но самой важной персоной на слушаниях станет конгрессмен, старший член Комитета по антиамериканской деятельности Джон Ранкин, который намерен выяснить, был ли Александр связан с Коммунистической партией дома или за границей. Когда сессия закончится, все члены должны будут проголосовать. Джон Ранкин вправе задать дополнительные вопросы, если дело дойдет до того.

– Он также будет решать, нужно или нет провести дополнительное расследование Комитетом по антиамериканской деятельности, – сказал Сэм. – Мне незачем говорить тебе, – добавил он, тем не менее говоря это, – что нужно постараться избежать этого любой ценой.

– Да, – согласился Ливайн, – если тебе придется встретиться с этим комитетом, тебе конец. Так что как бы грубо ни вели себя члены комиссии, будь вежлив, извиняйся и повторяй: «Да, сэр, абсолютно верно, сэр, мне очень жаль, сэр».

– Тебе в определенном смысле очень повезло, – сказал Сэм (и Александр с ним согласился), – потому что лучшего времени для слушаний и не выбрать.

– О, вот как?

Александру отчаянно хотелось закурить, но он полагал, что в крошечном кабинете кислорода вряд ли хватит даже на одну маленькую сигаретку.

– Комитет по антиамериканской деятельности готов подвергнуть шумному расследованию одного из наших, – пояснил Ливайн. – Считай это удачей. Элджер Хисс, слышал о нем?

Александр слышал. Элджер Хисс участвовал в создании Организации Объединенных Наций с 1944 года. Александр кивнул:

– Хисс был в Ялте, с Рузвельтом и Черчиллем, он был советником президента, а теперь его обвиняют в том, что у него были связи с коммунистами и что он с тридцатого года был советским шпионом!

– Очень важную фигуру обвиняют в весьма тяжелом преступлении, – заметил Александр.

– Так и есть, – кивнул Сэм. – Суть в том, что комитет сейчас занят куда более крупной рыбой, чем ты, так что они хотят, им нужно, чтобы ты был честен и активно им помогал. Так что, ты будешь им помогать, да?

– Да, сэр, – ответил Александр, вставая и направляясь к двери, прочь из этой душной комнаты. – Абсолютно верно, сэр. Мне очень жаль, сэр, но я просто должен закурить, сэр, иначе я сдохну, сэр.

Лейтенант Томас Рихтер

Александр был рад тому, что комната, в которой он встретился с представителями трех министерств на Национальной аллее, была больше, чем кабинет Мэтта Ливайна. Помещение для дачи показаний на втором этаже административного здания Эйзенхауэра было узким и длинным, с рядом высоких открытых окон по правой стороне; они выходили на деревья и лужайки. Полпачки сигарет, которые Александр выкурил по дороге к этому зданию, слегка успокоили его, но не избавили от голода и жажды. Была уже середина дня.

Он залпом выпил стакан воды, попросил еще, спросил, можно ли закурить, и сел напряженно – и без сигареты – за маленький деревянный стол напротив дощатого возвышения. Вскоре там появились семь мужчин. Александр наблюдал за ними. Они заняли свои места, внимательно посмотрели на него, вставшего при их появлении, – оценили, предложили сесть. Он продолжал стоять.

Все они были серьезны и хорошо одеты. Четверым было за пятьдесят, двое казались по возрасту ближе к Александру, и одним был Сэм, тридцати девяти лет от роду. Сэм, как и Татьяна, был очень взволнован. Ну, Татьяна была женщиной, но что оправдывало Сэма? Двое из Министерства обороны, один старый, второй молодой, были в мундирах. Перед каждым из членов комиссии стоял микрофон. Присутствовали также стенограф, судебный репортер и судебный пристав. Последний сообщил, что на слушаниях нет председателя и членам комиссии поэтому разрешается напрямую задавать вопросы Александру и друг другу.

После того как Александр поднял правую руку и поклялся говорить правду, и только правду, но не успел еще договорить «И да поможет мне Бог», как молодой военный из Министерства обороны уже открыл рот.

– Лейтенант Томас Рихтер, – представился он. – Скажите, почему вы носите мундир армии Соединенных Штатов? И даже зеленый офицерский?

– Я военный. У меня нет костюма. А мундир дал мне Марк Бишоп, военный комендант Соединенных Штатов в Берлине.

Мундир был лучше, чем старые джинсы ловца лобстеров. Или мундир Красной армии. Александру понравился вопрос Рихтера. Как будто Рихтер предложил Александру поставить себя немного в стороне от гражданской комиссии.

– И как вы теперь называете себя? Командиром? Капитаном? Майором? Судя по вашему делу, у вас, похоже, было много званий.

– Майором я был всего несколько недель. Меня ранили и арестовали, после чего в наказание понизили в звании до капитана. Я служил командиром железнодорожных патрулей в шестьдесят седьмой армии генерала Мерецкова, а потом в штрафном батальоне в девяносто седьмой армии генерала Рокоссовского – в обоих случаях в чине капитана. После моего осуждения в сорок пятом меня лишили звания.

– Ну, мне вы все равно кажетесь военным, – заметил Рихтер. – Вы говорите, что были офицером с тридцать седьмого по сорок пятый? Я вижу, вы даже получили орден Героя Советского Союза. Это высшая награда в Красной армии. Насколько я понимаю, это эквивалент нашей Почетной медали конгресса.

– Мистер Баррингтон, – перебил его пожилой сухощавый мужчина, представившийся как мистер Дрейк из Министерства юстиции. – Майор, капитан, мистер. Награда, годы службы, титулы и ранги – все это не имеет отношения к цели нашего собрания, если честно.

– Прошу прощения у джентльмена от юрисдикции, – сказал Рихтер. – Но установление и верификация военной истории капитана Баррингтона как раз главная забота для членов Министерства обороны на этом собрании, и мы здесь именно по этой причине. Так что, если позволите…

– Не мог бы джентльмен от Министерства обороны позволить мне задать только один вопрос? Всего один, – звучно произнес Дрейк. – Мистер Баррингтон, я уверен, что вы осознаете: этот комитет весьма озабочен тем, что вы приехали в эту страну два года назад и получили убежище по особой просьбе правительства Штатов, и тем не менее мы впервые встречаемся с вами лицом к лицу.

– Сформулируйте вопрос, мистер Дрейк, – сказал Александр.

Рихтер постарался скрыть улыбку.

Дрейк откашлялся:

– Я не вижу в деле просьбы о предоставлении убежища.

– Сформулируйте ваш вопрос, мистер Дрейк, – повторил Александр.

– Возражение! – Это вмешался Мэтт Ливайн. – Вы не видите просьбы о предоставлении убежища потому, что мой клиент приехал в эту страну не ради убежища. Он вернулся в страну, где родился, как гражданин Соединенных Штатов, с подлинным паспортом и всеми правами гражданина. Мистер Баррингтон, расскажите комиссии, как долго ваша семья жила в Массачусетсе до тысяча девятьсот тридцатого года.

– С тысяча шестисотых.

И он продолжил, объясняя, что его возвращение сопровождали воистину особые и деликатные обстоятельства, но он верил, что выполнил свои обязательства, в июле сорок шестого встретившись с Сэмом Гулоттой, и что подробности этой встречи занесены в дело.

Дрейк напомнил, что в дело занесено также и то, что оно оставалось открытым до последнего официального опроса, который так и не был проведен.

Сэм сказал в свой микрофон:

– Мне бы хотелось разъяснить заявление мистера Баррингтона. Я действительно встречался и обстоятельно разговаривал с ним и не видел срочности и необходимости для подробного официального опроса. Прошу извинения у членов этого слушания за свою оплошность.

Татьяна оказалась права насчет Сэма.

– Мистер Гулотта прав, – сказал Александр. – Как только я узнал, что Министерство иностранных дел желает со мной поговорить, я сразу связался с ним и немедленно вернулся.

– Я это подтверждаю, – сказал Сэм. – Мистер Баррингтон добровольно, без ареста или повестки, вернулся в Вашингтон.

– Почему вы не связались с нами раньше, мистер Баррингтон? – спросил Дрейк. – Почему вы скрывались?

– Я просто путешествовал. Я не прятался. – Его прятали, а это существенная разница. – Я просто не знал, что стал предметом интереса правительства Соединенных Штатов.

– И где вы путешествовали?

– Мэн, Флорида, Аризона, Калифорния.

– В одиночестве?

Александр уже чуть не соврал. Если бы семь копий его дела не лежали перед мужчинами за длинным столом, он бы так и сделал.

– Нет, не в одиночестве. С женой и сыном.

– Почему вы замялись, мистер Баррингтон? – спросил мужчина из Министерства иностранных дел, что сидел рядом с Сэмом.

Он не представился, хотя это был его первый вопрос. Он был дородным, за пятьдесят, на его лбу выступил пот. Коричневый галстук съехал на сторону; зубы у него были плохими.

– Заколебался, потому что этот опрос не имеет никакого отношения к моей семье.

– Дело только в этом?

Александр моргнул, задержав дыхание:

– Да, жена и сын тут ни при чем.

Мужчина из Министерства иностранных дел откашлялся:

– Мистер Баррингтон, скажите, пожалуйста, сколько лет вы женаты?

Александру почудилось в нем сходство со Слонько – Слонько, стоявшим в каких-нибудь трех футах от камеры Александра и державшим перед ним призрак беззащитной беременной Татьяны. После очередной краткой паузы он ответил:

– Шесть.

– Значит, вы женились в сорок втором?

– Верно, – напряженно произнес Александр.

Он не выносил, когда его расспрашивали о Татьяне. Слонько отлично это понял и потому старательно давил. Немного слишком старательно, как оказалось.

– И ваш сын… как его зовут?

Александр подумал, что не расслышал.

– Вы хотите знать имя моего сына?

– Возражение! Это не имеет отношения к делу! – выкрикнул Ливайн.

– Вопрос отводится, – сказал человек от Министерства иностранных дел. – Сколько лет вашему сыну?

– Пять, – сквозь зубы процедил Александр.

– Он родился в сорок третьем?

– Верно.

– Но, мистер Баррингтон, вы только что говорили, что не возвращались в эту страну до сорок шестого.

– Да.

– Ну, это было всего два года назад. А вашему сыну пять?

– Возражение! – Это снова Ливайн. – Как это относится к делу?

– Я вам скажу, как относится, – заговорил чиновник Министерства иностранных дел. – Здесь не все понятно. Я что, единственный, кто умеет считать? Мистер Гулотта, жена и сын мистера Баррингтона – граждане Америки?

– Да, – ответил Сэм, глядя в упор на Александра и как бы говоря: «Все в порядке. Но не забывай – да, сэр, все так, сэр, мне жаль, сэр…»

– Так где же мистер Баррингтон, солдат Красной армии, мог жениться в сорок втором на американской гражданке и обзавестись сыном в сорок третьем? – В зале повисло молчание. – Я именно поэтому и поинтересовался именем мальчика. Простите мне неделикатность следующего вопроса, мистер Баррингтон, но… это ваш ребенок?

Александр напрягся.

– Моя жена и мой сын – не ваше дело, мистер…

– Берк, – сообщил мужчина. – Деннис Берк. Внешнеполитическая служба. Заместитель помощника госсекретаря по делам Восточной Европы и Советского Союза. Так где же, мистер Баррингтон, вы могли жениться на американке в сорок втором году, так чтобы она родила вам сына в сорок третьем?

Александр резко отодвинулся от стола, но Ливайн схватил его за локоть и вскочил.

– Возражение! Жена и сын не находятся под вниманием данного комитета. Они не подпадают под юрисдикцию этого рассмотрения, и следовательно, я прошу, чтобы все вопросы о них были удалены из протокола! И я прошу сделать перерыв. Если члены комитета желают узнать больше о супруге мистера Баррингтоне, пусть будут любезны вызвать ее повесткой!

– Я лишь пытаюсь установить, советник, – сказал Берк, – достоверность показаний мистера Баррингтона. В конце концов, этот человек скрывался два года. Возможно, у него были к тому причины.

– Мистер Берк, – заговорил Ливайн, – если у вас есть доказательства недостоверности или недостаточности показаний моего клиента, в любом случае приведите их. Но до тех пор прошу не возводить дальнейшей клеветы, чтобы мы двинулись дальше.

– Почему мистер Баррингтон не может ответить на мой простой вопрос? – не уступал Берк. – Я сам прекрасно знаю, где я женился. Почему же он не может сказать, где женился он… в сорок втором году?

Александру пришлось спрятать под столом стиснутые кулаки. Он должен был защищать себя. Он не понимал этого человека, Берка, он его не знал, и, возможно, его вопросы были безобидны и просто задавались в обычном порядке. Возможно. Но он понимал себя, он знал себя. И его слишком долго допрашивали на эту тему, когда это не было нормально и не было безобидно, когда ее имя, ее безопасность, ее жизнь висели над ним, как нож гильотины. Говорите, кто вы, майор Белов, ведь ваша беременная жена сейчас в нашей власти. Она не в безопасности, она не в Стокгольме, она у нас, и мы сможем заставить ее говорить. И теперь вот здесь… верно ли он расслышал Берка, или это паранойя? Мы знаем, кто ваша жена. Мы знаем, как она попала сюда. Она здесь лишь по нашей милости. Ничто не могло заставить Александра потерять рассудок быстрее, чем открытые или скрытые угрозы Татьяне. Он должен был защитить себя – ради нее. Он не хотел, чтобы Берк понял: она и есть его ахиллесова пята. Он сидел, расправив плечи, и изо всех сил заставил ладони лечь на стол.

– Моей жены здесь нет, она не может защищаться, мистер Берк, – негромко заговорил он. – И вы не можете задавать вопросы ей. А я больше не стану отвечать на любые вопросы о ней.

Лейтенант Рихтер, сидевший прямо и спокойно, наклонился к своему микрофону:

– При всем уважении к другим членам комитета, мы здесь не для того, чтобы во всех подробностях изучать историю брака капитана Баррингтона. Это не тот вопрос, который стоит перед комитетом. Наша закрытая сессия посвящена тому, чтобы выяснить, может ли данный человек представлять опасность для Соединенных Штатов. И я поддерживаю просьбу советника юстиции о перерыве.

Члены комитета взяли перерыв для обсуждения. Во время ожидания Мэтт Ливайн прошептал Александру:

– Мне казалось, вы говорили, что не станете раздражаться?

– Это разве раздражение? – спросил Александр, жадно глотая воду. – Это не было раздражением.

– Разве вы не понимаете, я хочу, чтобы они вызвали вашу жену! – сказал Ливайн.

– А я нет.

– Да! Она воспользуется правом супруги при каждом их чертовом вопросе, и мы уйдем отсюда через час!

– Мне нужно покурить. Можно?

– Они говорили, что здесь нельзя.

Семеро мужчин вернулись к делу. Они согласились с адвокатом, и Деннису Берку пришлось продолжить слушание.

Но далеко он не продвинулся.

– Давайте вернемся тогда к вашему делу, мистер Баррингтон. Неужели ни у кого больше не было вопросов к Александру? Я имел возможность ознакомиться с документами военного трибунала в Берлине в сорок шестом году. Удивительное дело!

– Как скажете.

– Тогда, просто для уточнения, судя по этим отчетам, Александр Баррингтон и майор Александр Белов – это один и тот же человек?

– Именно так.

– Тогда почему вы себя называете гражданским человеком, мистер Баррингтон, если ваше дело определенно утверждает, что вы были майором Красной армии, сбежавшим из военной тюрьмы и убившим несколько советских солдат после длительной схватки? Вы осознаете, что Советы желают вашей экстрадиции?

– Возражение! – выкрикнул Ливайн. – Это заседание не интересуют требования Советской России. Это комитет Соединенных Штатов!

– Советское правительство утверждает, что этот человек подпадает под их юрисдикцию и что это вопрос военного ведомства. И снова – мистер Баррингтон, вы осознаете или нет, что Советы требуют вашей экстрадиции?

Александр долго молчал.

– Я осознаю, – сказал он наконец, – что Красная армия лишила меня звания и наград в сорок пятом году, когда меня приговорили к двадцати пяти годам заключения за то, что я сдался немцам.

Рихтер присвистнул.

– Двадцать пять лет! – беззвучно произнес он.

– Нет, – возразил Берк, – в деле предполагается, что вас осудили за дезертирство.

– Я понимаю. Но звания и прочего лишают за дезертирство или сдачу.

– Ладно, но, возможно, звание и не отбирали, – мягко продолжил Берк, – потому что здесь нет такого обвинения.

Александр снова помолчал.

– Простите, но тогда почему я оказался в советской тюрьме, если там нет такого обвинения?

Берк напрягся.

– Я хочу сказать, – продолжил Александр, – что я не мог быть дезертиром в сорок пятом и майором в сорок шестом. – Он глубоко вздохнул, не желая, чтобы его имя оставалось запятнано дезертирством. – И для протокола. Я не был тогда ни тем ни другим.

– В вашем деле сказано, что вы – майор Красной армии. Вы утверждаете, что в деле ошибка, мистер Баррингтон? – спросил Берк. – Что оно неполное? Может быть, даже недостоверное?

– Я уже объяснял, что был майором всего три недели в сорок третьем году. И мое заявление трибуналу в Берлине относительно моих лет в Красной армии было ясным и недвусмысленным. Возможно, нам нужно как следует проверить это дело.

– Я перейду к докладам командования, – присоединился к допросу Рихтер, открывая свои записи, и два часа задавал вопросы о времени службы Александра в Красной армии.

Он был целенаправлен и неутомим. Его интересовали военный опыт Александра, оружие, которое использовали Советы во время их военной кампании вокруг Ленинграда, а также в Латвии, Эстонии, Белоруссии и Польше. Он спрашивал об арестах Александра, допросах и времени в штрафном батальоне, без снабжения или обученных солдат. Он задавал так много вопросов о деятельности Советов в Берлине, что Берк, долго молчавший, наконец с подчеркнутым уважением поинтересовался, могут ли они перейти непосредственно к делу.

– Это и есть в порядке нашего дела, – возразил Рихтер.

– Я просто не понимаю, как эта предполагаемая деятельность Советов в Берлине относится к оценке человека, что находится перед нами. Я думал, мы пытаемся определить, коммунист ли этот человек. Когда, как вам кажется, мы начнем это выяснять?

Наконец Джон Ранкин из Комитета по антиамериканской деятельности наклонился к своему микрофону и впервые заговорил. Это был высокий плотный мужчина за шестьдесят, говоривший с заметным южным акцентом. Демократ Ранкин много лет был членом конгресса. Он был серьезен, целенаправлен и лишен чувства юмора. Александр подумал, что Ранкин и сам был военным: что-то было такое в том, как он сидел и слушал.

– Я вам отвечу, мистер Берк, – сказал Ранкин, обращаясь при этом ко всему комитету. – Ограбление атомных лабораторий, советские безобразия в течение восьми дней в закрытом Берлине, превращение нацистских концентрационных лагерей в советские концентрационные лагеря, насильственная репатриация – в свете блокады Берлина Советским Союзом, продолжающейся и теперь, когда мы об этом говорим, – неужели джентльмен из Соединенных Штатов действительно думает, что советская деятельность в Берлине не имеет отношения к данному слушанию? – Он улыбнулся.

Александр уставился на свои руки. Ранкин определенно был военным – и, возможно, не так уж лишен чувства юмора.

– Предполагаемая деятельность, – поправил его Берк. – Это лишь слухи – и от уважаемого члена конгресса странно это слышать, он ведь должен подозревать, что это может быть ради проявления преданности.

– Я не задал мистеру Баррингтону ни одного вопроса, – сказал Ранкин. – И джентльмен из Штатов не должен утверждать, что я нечто подозреваю или нет.

Рихтер вмешался, откашлявшись:

– Просто для протокола, ничто не утверждалось относительно советской блокады Берлина.

Он сменил тему, вернувшись к лагерю военнопленных в Катовице и к Кольдицу. Пока Александр рассказывал о побеге из Заксенхаузена, в комнате, где сидели мужчины и одна женщина-стенографистка, было тихо. Единственным, что пропустил в своем рассказе Александр, была Татьяна. Он не знал, было ли это лжесвидетельством, но счел, что, если они не стали слишком тщательно рыться в отчетах трибунала и не будут спрашивать сейчас, сам он определенно говорить о ней не станет.

– Хорошо, хорошо, капитан Баррингтон, – сказал Ранкин, когда Александр закончил. – Я согласен с лейтенантом Рихтером, – и поскольку сам я был солдатом на Первой мировой, я не знаю, как вас называть после того, что мы только что услышали. Думаю, возможно, «мистер» не совсем подходит. Но нам нужно продвинуться в вашей истории намного глубже Заксенхаузена.

Александр сдержал дыхание. Возможно, они изучили его дело более тщательно, чем он надеялся.

– Вы симпатизировали коммунистам, капитан Баррингтон?

– Нет.

– А ваши родители? – пожелал узнать Ранкин. – Гарольд и Джейн Баррингтон? Можете вы сказать, что они симпатизировали коммунистам?

– Я не знаю, кому они симпатизировали. Они были коммунистами.

В зале воцарилась ледяная тишина. Александр знал, что его родители были частью игры по правилам, но заметил, как застыл Берк.

Ранкин пристально смотрел на Александра:

– Прошу, продолжайте. Вы хотели рассказать нам о вашем коммунистическом прошлом, уверен.

Так ли?

– Мы переехали в Советский Союз в тридцатом году, мне тогда было одиннадцать лет, – сказал Александр. – Моих родителей и меня в итоге арестовали во время Большой чистки тридцать седьмого – тридцать восьмого годов.

– Так, задержитесь на этом, – тут же сказал Берк. – Только не надо использовать термин «Большая чистка» в том смысле, в каком мы говорим «Великая депрессия». Это всего лишь слова пропаганды, предназначенные для того, чтобы испугать и запутать. Часто то, что выглядит чисткой для одного, оказывается лишь исполнением закона для другого. Свидетельства того, было или нет то, что называют чисткой, крайне неясны. – Он сделал паузу. – Очень похоже на ваше дело, мистер Баррингтон.

Александр молча прищурился на Берка.

– И я могу подчеркнуть, – продолжил Берк, – что, поскольку вы сидите здесь, перед нами, вы являетесь реальным доказательством того, что вас не «вычистили».

– Меня не вычистили потому, что я сбежал по дороге во Владивосток. Что это доказывает?

– Который это был побег, мистер Баррингтон? – любезно спросил Берк. – Похоже, их было очень много.

Дрейк из Министерства юстиции воспользовался возможностью вмешаться:

– Когда вы сбежали, вы уже были советским гражданином?

Вот оно. Снова темные моменты.

– Да. Когда меня в шестнадцать лет призвали на военную службу, я автоматически стал советским гражданином.

– А! И когда вы стали советским гражданином, ваше американское гражданство автоматически аннулировалось, – сказал Дрейк со сдержанным восторгом, получив наконец шанс упомянуть об американских законах иммиграции и натурализации.

– Возражение! – вмешался Ливайн. – Мистер Дрейк, я снова повторю, мой клиент – действительно гражданин Америки.

– Но, советник, ваш клиент только что заявил под протокол, что он был советским гражданином. Он не может быть одновременно гражданином и Соединенных Штатов, и Советского Союза, – возразил Дрейк. – Ни тогда – ни определенно сейчас.

– Да, – согласился Мэтт Ливайн. – Но его американское гражданство не может быть аннулировано, если он стал гражданином Советского Союза не по своему желанию. И я бы утверждал, что воинская повинность, по своему определению, подразумевает принудительное гражданство. И еще раз: мой клиент по рождению – гражданин Соединенных Штатов.

– В отличие от того, кто, скажем, стал натурализованным гражданином после получения убежища? – сказал Берк, глядя только на Александра. – Как беженец, прибывший в один из наших портов… или, например, на остров Эллис, – во время войны?

На этот раз руки Александра не сдвинулись со стола; у него было время подготовиться. Он лишь стиснул зубы. Он был прав, оставаясь настороже. Сейчас происходило именно то, что он и подозревал.

Мэтт Ливайн сказал:

– Верно, ничего подобного. Можем мы продолжить?

И они продолжили, перейдя к Гарольду и Джейн Баррингтон.

Еще час, а возможно, и дольше, представитель ФБР вместе с конгрессменом Ранкином не умолкали.

– Возражение! Об этом уже спрашивали. Восемь раз.

– Возражение! Об этом спрашивали. Десять раз.

– Возражение!

– Возражение!

– Возражение!

– История его родителей и его собственная мятежная деятельность вполне могут быть упомянуты здесь, советник, – заявил Ранкин.

– Какая мятежная деятельность? Он был несовершеннолетним! А его родителей здесь нет, они не могут защищаться. Мы действительно должны двинуться дальше.

– В деле говорится, что Энтони Александр Баррингтон был арестован в возрасте десяти лет в округе Колумбия во время неразрешенной прореволюционной демонстрации радикалов, – сказал Ранкин. – Это его история. Так что он сам имел симпатии к коммунистам или нет? Он ведь уехал в Советский Союз? Жил там, ходил в школу? Вступил в Красную армию? Стал ли он членом Коммунистической партии, чтобы получить офицерское звание? Насколько я понимаю, все офицеры должны были быть членами партии.

– Это неправда, – возразил Александр. – Я не был членом партии. И к счастью для меня, потому что все партийные офицеры Красной армии были расстреляны в тридцать восьмом году… – Он помолчал, холодно глядя на Берка. – В период исполнения особых законов.

На лице Берка отразилось напряжение, на лице Ранкина – удовлетворение.

– Отвечайте на мой вопрос, капитан, – сказал он.

Ливайн хотел возразить, но Александр остановил его:

– Вопросов было много, конгрессмен Ранкин. Начнем с первого, вы правы, я много раз стоял на стороне отца, когда был мальчишкой. – Александр коротко вздохнул. – Я ходил с ним на демонстрации. Меня трижды арестовывали во время разных беспорядков. Он был коммунистом, но он был также и отцом. Я с ним не спорил.

– Мистер Баррингтон, и все же остается главный вопрос этого обсуждения, – протяжным говором Миссисипи произнес Ранкин. – Вы коммунист или нет?

– И я уже много раз на него отвечал, конгрессмен. Я сказал, что не был коммунистом.

– Просто чтобы прояснить линию вопросов конгрессмена, мистер Баррингтон, – заговорил Берк с откровенной насмешкой, – вспомним ныне широко известное мнение Джона Ранкина. Я процитирую: «Подлинным врагом Соединенных Штатов всегда были не страны „оси“, а Советский Союз».

– Именно это достопочтенные американские джентльмены хотели бы сегодня обсудить под протокол? – спросил Ранкин с такой же явной насмешкой.

Александр перевел взгляд с одного на другого и промолчал. Ему вопроса не задавали. Таня была права. Ему следовало быть очень осторожным. Говорить только о предметах обсуждения. В голове у него шумело. Иммиграционный департамент желал, чтобы он был советским гражданином без убежища, которого они могли бы депортировать. ФБР хотело сделать из него шпиона, советского или американского, они еще не решили. Ранкин желал, чтобы Александр был коммунистом и американцем, чтобы его можно было обвинить в предательстве. Берк, – подумал Александр, – хотел бы, чтобы он был коммунистом и русским и его бы депортировали. А Рихтер желал видеть в нем просто солдата с кучей информации о враге. Именно так распределились силы на фронте перед окопом Александра.

– Был ли ваш отец частью подпольной шпионской сети? – спросил Ранкин.

– Возражение! – усталым голосом произнес Ливайн.

– Возможно, состоял в Народном фронте? Коминтерне? Красной Бригаде? – продолжал Ранкин.

– Возможно, – ответил Александр. – Я просто не знаю.

– Участвовал ли Гарольд Баррингтон в шпионской деятельности в пользу Советов, когда еще жил в Америке?

– Возражение, возражение, возражение…

– Возражение учтено. Пожалуйста, отвечайте на вопрос, капитан Баррингтон.

– Я не знаю. Но сомневаюсь.

Ранкин сказал:

– Бежал ли ваш отец в Советский Союз потому, что его раскрыли как шпиона и он боялся за свою безопасность?

– Мой отец не бежал в Советский Союз, – медленно заговорил Александр. – Мы переехали туда с полным пониманием и с согласия правительства Соединенных Штатов.

– Он не бежал, чтобы избегнуть ареста за шпионаж?

– Нет.

– Но разве его американское гражданство не было аннулировано?

– Оно не было аннулировано в качестве наказания. Оно было аннулировано, когда он стал гражданином Советов.

– То есть ответ будет «да»? – вежливо уточнил Ранкин. – Оно было аннулировано?

– Да, – согласился Александр. – Оно было аннулировано.

Ему почти хотелось самому заявить о возражении.

– Капитан Баррингтон, совершил ли ваш отец предательство, – спросил Ранкин. – Предательство против его родной страны, Соединенных Штатов, шпионя для Советского Союза?

– Нет, конгрессмен, – сказал Александр. – Не совершал.

Он заставил свои руки лежать спокойно. Ох, папа, посмотри, что ты оставил для меня…

Они сделали еще один небольшой перерыв.

– Что случилось с Гарольдом и Джейн Баррингтон после того, как их в тридцать шестом году арестовали в Ленинграде? – спросил Ранкин, когда заседание возобновилось.

– Их расстреляли в тридцать седьмом.

Александр бросил на Берка взгляд, говоривший: «Вот что я думаю о вашем утверждении о неясностях в деле, джентльмен из Штатов».

– По какому обвинению?

– В предательстве. Их сочли виновными в шпионаже в пользу Америки.

Последовала пауза.

– Сочли, вы сказали? – спросил Ранкин. – Американскими шпионами?

– Да. Арестовали, пытали, обвинили, расстреляли.

– Ну, нам известно наверняка, – сказал Ранкин, – что они не шпионили в пользу американского правительства.

– При всем уважении, конгрессмен, – сказал Берк, – в деле мистера Баррингтона нет никаких подробностей относительно его родителей и предполагаемого обвинения. Мы имеем только его собственное заявление, а он, по его собственному признанию, на суде не присутствовал. А советское правительство обычно не сообщало информации о своих собственных гражданах.

– Что ж, они зато раскрыли множество информации о конкретном Александре Белове, мистер Берк, – ответил мистер Ранкин.

– И это тоже их привилегия относительно собственных граждан, – сказал Берк и быстро продолжил, прежде чем Ливайн смог возразить: – Думаю, мы должны не забывать, почему мы здесь, и не для того – несмотря на все усилия конгрессмена, – чтобы заново исследовать роль Советов в мировом конфликте, а просто чтобы установить, является ли мистер Баррингтон тем, кем он себя представляет, и может ли он представлять опасность для нас здесь, в Соединенных Штатах. И есть два жизненно важных вопроса на данном слушании. Первый: является ли мистер Баррингтон гражданином Соединенных Штатов? Второй: коммунист ли мистер Баррингтон? Я, прежде всего, думаю, что нам следует более пристально взглянуть на первый, а не на второй, потому что, мне кажется, очень легко видеть вокруг ведьм… – Он помолчал и откашлялся. – В особенности при нынешнем политическом климате. Однако первым по порядку следует то, что мистер Баррингтон не отрицает того, что был советским гражданином. И Советы до сих пор считают его таковым. Возможно, нам следует положиться на дополнительную информацию.

– Ваше собственное Министерство иностранных дел установило факт американского рождения мистера Баррингтона два года назад, и они предоставили ему безопасный выезд из Берлина, – сказал Ранкин. – Именно это джентльмен хотел бы обсудить со своим собственным департаментом?

– Я говорю только, – ответил Берк, – что Советы это оспаривают. И все.

– Советский Союз, казнивший его родителей? – уточнил Ранкин. – Его родителей, которые отказались от американского гражданства, стали гражданами Страны Советов, а потом их пытали и расстреляли? Я не могу согласиться с джентльменом из Министерства иностранных дел относительно надежности Советского Союза в вопросе происхождения капитана Баррингтона.

– Мы не знаем точно, были ли расстреляны его родители, конгрессмен. Разве капитан Баррингтон присутствовал при казни? Если честно, это лишь домыслы.

– Мистер Берк прав, – сказал Александр. – Я не присутствовал при их расстреле. Однако я присутствовал на моем собственном аресте. Я не занимаюсь домыслами насчет моего приговора к десяти годам каторжных работ.

– Погодите, погодите! – вмешался Том Рихтер, заглядывая в свои записи. – Капитан, вы прежде говорили, что вас приговорили к двадцати пяти годам.

– Это было уже в третий раз, лейтенант. Во второй раз меня приговорили к штрафному батальону. А в первый раз это было десять лет. Мне тогда исполнилось семнадцать.

В зале настала тишина.

– Думаю, – медленно заговорил наконец Рихтер, – что, пожалуй, лучше всего прийти к выводу, что капитан Баррингтон не советский шпион.

– Только на основании слов самого капитана Баррингтона, – возразил Берк. – У нас нет возможности проверить истинность его заявлений, кроме как проверить их на соответствие с записями страны, в которой он жил, где получил гражданство и в армии которой служил восемь лет.

– Поправьте меня, если я не прав, – скептическим тоном заговорил Ранкин, – но правда ли, что джентльмен из Штатов готов заявить председателю Комитета по антиамериканской деятельности, что капитан Баррингтон все-таки коммунист?

– Нет-нет, просто советский гражданин, – поспешно ответил Берк.

Сэм и Александр переглянулись. Мэтт Ливайн, крайне удивленный, медленно спросил, есть ли у кого-то еще вопросы к его клиенту.

– Хотел бы спросить, капитан Баррингтон, – заговорил Ранкин, – не будете ли вы любезны ответить на два интересующих меня вопроса? Пожалуйста, sua sponte, – эти вопросы я задавал Уильяму Буллиту, послу этой страны в Советском Союзе.

– Возражение! – И это произнес Берк!

Александр не знал, что будет дальше. Sua sponte? По доброй воле? Он вопросительно посмотрел на Сэма, и тот едва заметно махнул рукой, как бы говоря «да, сэр, да, сэр, да, сэр».

Ранкин медленно повернулся лицом к представителю Министерства иностранных дел.

– Уверен, право возражения имеет только советник. – Снова повернувшись к Ливайну, он сказал: – У вас есть какие-то возражения к тому, что я задам вашему клиенту два вопроса, советник?

– Ну, – заговорил Ливайн, – мой клиент пока что не слышал вопросов sua sponte. Я бы не стал принципиально возражать.

– Вот только я знаю, какие именно вопросы достопочтенный конгрессмен задавал послу Буллиту на публичном заседании, – сказал Берк. – Мы все их знаем, каждый в этой комнате знает их, и они совершенно не имеют отношения к данному рассмотрению. Разве они помогут вам определить, представляет ли опасность этот человек, конгрессмен?

– Но я их не знаю, – сказал Александр.

– Ответы скажут мне, к чему он склоняется, – пояснил Ранкин. – В конце концов, язык произносит то, что говорит сердце.

Конгрессмен Ранкин был прав. Татьяна полностью в это верила.

Ливайн тихо сказал Александру:

– «Sua sponte» означает ваше согласие. Сами решайте, отвечать или нет.

– Мне бы хотелось ответить конгрессмену.

– Капитан Баррингтон, – начал Ранкин, понизив свой тягучий голос. – Верно ли то, что мы слышали, – что в России едят человеческое мясо?

Не ожидая такого, Александр вздрогнул. Прошло добрых десять секунд, прежде чем он открыл рот, чтобы ответить.

– Я думаю, конгрессмен, – произнес он, – что нам незачем изобретать ужасы о Советском Союзе. Что действительно правда, так это то, что во время великого голода на Украине в тридцать четвертом и во время блокады Ленинграда с сорок первого по сорок четвертый были случаи, когда людей убивали ради еды.

– В противоположность, скажем, блокаде американского сектора Берлина, – продолжил Ранкин, – во время которой никто никого не ел?

– Это потому, что правительство Соединенных Штатов сбрасывало с самолетов необходимую горожанам еду и припасы. – Александр сидел напряженно. Говорил он отрывисто. – Примеры, о которых вы слышали, никоим образом не характеризуют русских как народ. Это были чрезвычайные обстоятельства. После того как исчезли все лошади и крысы, просто ничего не осталось. И здесь присутствующим невозможно представить, каково это было для трех миллионов человек в большом, цивилизованном, современном городе, – они умирали от голода. Воистину просто невозможно и дальше говорить об этом.

Он резко опустил голову и уставился на свои руки, сжатые в кулаки.

Берк смотрел на Ранкина с нескрываемым злорадством.

– Ох, пожалуйста, – не спеша произнес он, – пусть конгрессмен от Миссисипи задаст свой второй вопрос капитану Баррингтону, который явно очень многое знает о Советском Союзе.

После мрачной паузы Ранкин сказал:

– По размышлении у меня больше нет вопросов к капитану Баррингтону.

Задумчиво глядя на Александра, он закрыл свой блокнот.

Берк не мог сдержать улыбку:

– Есть ли у кого-то еще вопросы sua sponte к капитану Баррингтону? Ни у кого? Тогда желает ли советник подвести итог?

Ливайн пару минут изучал свои записи, затем встал:

– Да. Мы исходили из того, что капитан Александр Баррингтон – тот человек, который уехал в Советский Союз в детстве, сменил имя ради спасения жизни, вступил в Красную армию, потому что у него не было выбора, и теперь вернулся домой как американский гражданин. Двухлетняя неявка на опрос хотя и беспокоит, недостаточна все же для обвинения его в шпионской деятельности или симпатии к коммунистам. А поскольку других свидетельств против него нет, я предлагаю, чтобы это слушание завершилось и с моего клиента были сняты все обвинения. – Он сел.

Ранкин предложил перейти в другое помещение, и семеро мужчин вышли из зала.

– А о чем Ранкин спрашивал Буллита в прошлом году? – поинтересовался Александр. – Каким был второй вопрос?

– Ранкин спросил посла, правда ли, что в России люди подобны рабам. Конечно, Буллит ответил отрицательно.

Александр помолчал. Потом спросил:

– Как вы думаете, как все прошло?

– Хорошо, насколько можно было ожидать, – ответил Ливайн, складывая свои записи. – Но возможно, нам следовало использовать план А.

– Я и сам уже начал так думать.

– Рихтеру вы понравились. Это по-солдатски, да? Голос Сэма у вас есть. Уже два. Вам нужны еще два. Возможно, Берк будет против. А вот молчаливый полковник? Тогда уже три. А Ранкин? Думаю, он был бы бесконечно счастлив, если бы вы ему сказали под протокол, что матери радостно поедали своих младенцев в той чудовищной рабской яме, Советском Союзе. Но вы этого не сделали.

– Да. Но вы отлично поработали, советник. Никто не сделал бы дело лучше. Спасибо вам.

– Спасибо вам, капитан. Большое спасибо.

Ливайн, сияя, вышел, чтобы принести Александру сигареты.

Пока Александр сидел один в зале слушания, ожидая возвращения семерых, решавших его жизнь, он старался сосредоточиться на вещах, в которых находил поддержку в подобные моменты: воскресные дни в Нантакете на лодках, где он вдыхал запах океана, собирал ракушки, играл с друзьями. Воспоминания о себе – счастливом американском мальчишке, лишь несколькими годами старше, чем сейчас Энт. Но он не мог сейчас вызвать эти воспоминания, вдохнуть то солнечное тепло, в котором нуждался, нервно стуча пальцами по столу.

Вернулся Ливайн с сигаретами, попросил его перестать барабанить; Александр отошел к открытому окну, сел на подоконник и закурил. Он вдыхал глубоко, задерживал дым в горле, и никотин звенел в его легких.

Если рассматривать все в целом, жаловаться ему не приходилось. Много раз он испытывал превратности жизни, и они оборачивались в его пользу. Когда он на ходу выпрыгнул из поезда в Волгу, он не ударился о камень и не размозжил голову. Его выигрыш. Когда он подхватил тиф, он не умер. Его выигрыш. Когда прямо над его спиной взорвался снаряд, над ним пролетел некий ангел… Его польза.

Но Александр не думал о своих выигрышах. Ночь от них не становилась светлее.

Он думал о другом счете.

Он думал о брате Татьяны, Паше, о том, как три дня нес его на спине, и Паша был таким горячим, что Александру трудно было дышать.

Он прикладывал снег к голове Паши, перевязывал воспаленную рану на его ноге, умолял, молился, не верил. Я же не для того нашел его в горах Святого Креста, чтобы видеть, как он умирает. Нашел его, спас его, сделал трахеотомию…

– Паша… ты слышишь меня?

– Слышу…

– Что не так? Где болит? Я очистил твою рану. В чем дело?

– Я весь горю.

– Нет, ты в порядке.

– Александр, я же не… не умираю, нет?

– Нет, ты в порядке.

Александр прямо посмотрел на него. Не моргая. Если он мог смотреть прямо, храбро и спокойно в лицо беременной Татьяны и лгать, отсылая ее прочь навсегда, давая ей лишь один смутный шанс на то, чтобы выжить, он может найти в себе силы смотреть на ее брата, прежде чем тот уйдет навсегда. Хотя он должен признать, что не чувствует себя настолько сильным. Паша полусидел-полулежал на земле, опираясь на Александра.

– А почему я чувствую себя так, словно умираю? – говорит Паша, и его дыхание становится тихим, неглубоким.

Он хрипит. Александр уже слышал такой хрип тысячу раз, неровный хрип умирающего. Но это же Паша! Он не может умереть!

– Не умираешь, все будет в порядке.

Паша шепчет:

– Ты мне врешь, ублюдок!

– Не вру.

– Александр, – хрипит Паша. – Я вижу ее!

– Кого? – Александр чуть не роняет Пашу на землю.

По лицу Паши текут слезы.

– Таню! – вскрикивает он, протягивая руку. – Таня! Иди сюда, поплаваем вместе еще разок! Всего еще раз через Лугу. Пробежимся вместе по лугу к реке, как тебе нравилось в нашем детстве. Ты моя сестра…

Он тянет руку к чему-то рядом с Александром, а тот и сам словно призрак, потрясенный и бледный. Он действительно оборачивается, чтобы посмотреть. Паша улыбается.

– Мы в лодке на озере Ильмень. Она сидит рядом со мной… – шепчет он.

И тогда Александр понимает – невозможное случилось.

Он еще день несет на спине мертвого Пашу по зимней Германии, отказываясь поверить в то, во что поверить нельзя, отказываясь похоронить его в мерзлой земле.

Теперь, сидя на подоконнике в старом здании исполнительной власти, Александр признает, что мир, в котором исчезнувший брат Татьяны мог умереть из-за того, что наступил на ржавый гвоздь, был миром, где армейские силы иногда не помогают выиграть.

Вдыхая никотин, Александр закрыл глаза. Он не видел ее рядом с собой – по крайней мере, это уже было что-то. Татьяны, которая всегда сидела с умирающими, сейчас с ним не было.

В Катовице умер один надзиратель, и его похоронили в гробу! Кое-кто проявлял недовольство, включая Успенского, включая Пашу. Александр копал одну или две братские могилы в день за последние несколько недель, а тут одного человека похоронили самого по себе в гробу! Ворча над своей миской овсянки и вареных морковных очистков, Паша сказал Александру, что, может быть, им следовало бы пожаловаться.

– Ну да, валяй, – ответил Александр. – Но вот что я тебе скажу: ты недостаточно усердно работаешь. Тот человек пробыл здесь три года. Он был уважаемым надсмотрщиком и любимцем всех тюремных начальников, потому что облегчал их работу.

В тот вечер Паша написал от руки двадцать листовок – о похороненном в гробу человеке. «ПОМНИТЕ! ТРУДИТЕСЬ УСЕРДНО! Если будете работать хорошо, вас тоже могут похоронить в деревянном гробу!»

– Ну что, разве это не обнадеживает? – с широкой ухмылкой сказал Паша, раздав самодельные листовки.

И Александр с ним согласился, тоже с улыбкой.

Семеро вернулись. Александр встал по стойке смирно.

Голоса разделились три к четырем, после того как Ранкин подал решающий голос, – и с Александра Баррингтона были сняты все подозрения.

Александру это стоило семи часов с двумя перерывами, чтобы наконец отпраздновать свободу.

Сэм, подойдя к нему, выглядел чуть ли не счастливее Александра.

– Джон Ранкин, председатель Комитета по антиамериканской деятельности, проголосовал за то, чтобы снять с тебя обвинение в коммунистических склонностях! – воскликнул он. – Разве Тане это не покажется фантастичным?

– Скорее ироничным. – Александр сам не замечал сильного напряжения в собственных плечах, пока не выдохнул при ударе молотка председателя. Он пожал руку Сэму.

– Клянусь, если Ранкин задаст еще хоть один вопрос о твоих родителях, я сам стану коммунистом, просто чтобы разозлить его, – заявил Ливайн.

– О да, это бы его разозлило, – согласился Сэм. – Он ведь живет ради этого. Знаешь, что он сказал, Александр? Что для него все решил вопрос о каннибализме.

– Ты серьезно? – Это выглядело удивительным.

Сэм покачал головой:

– Я так и говорил. Ранкин же сам сказал – язык произносит то, что говорит сердце.

Сэм познакомил Тома Рихтера с Александром. Рихтер отсалютовал ему. Лейтенант был высоким, атлетичным и светловолосым на американский манер, хорошо сложенным, уверенным. Он крепко пожимал руку, а в холле засмеялся.

– Так что вы думаете? Ситуация напряженная, да? Вам пришлось заглянуть в логово волков?

– Ну да, черт побери.

– Чего вы не знаете, – сказал Рихтер, – так это того, что элегантный седеющий южный джентльмен Джон Ранкин лишь немного уступает в известности дьяволу среди членов министерства. Ведь так, мистер Гулотта? – говорил он громко и бесцеремонно.

– Не совсем так, лейтенант Рихтер, – возразил Сэм лишь немного тише. – Дьявол намного популярнее.

Можно было сказать, что Сэм и Рихтер – друзья.

Четверо мужчин стояли в холле и не спеша, с удовольствием курили. Рихтеру было тридцать, он был на год старше Александра. Он был с Макартуром в Японии во время войны и, похоже, снова должен был присоединиться к нему теперь, когда нарастали неприятности на тридцать восьмой параллели, между Северной и Южной Кореями.

Рихтер сказал, что он пришел на слушания только потому, что много слышал об Александре от Сэма.

– Взаимоотношения в иерархии Красной армии очень интересны, и ваше офицерство там, и знание и понимание действий Советов. – Он улыбнулся. – И вы очень ловко сумели промолчать о своей жене.

– Да. Я не говорю о жене с ее врагами.

– Ладно, но та история Заксенхаузена была весьма примечательна даже и без нее. Думаю, если бы вы упомянули о беззащитной малышке Долли, вашей супруге, которая пряталась вместе с вами и помогала вам сбежать, у этих джентльменов мог случиться сердечный приступ.

Александр рассмеялся; ему было спокойно рядом с Рихтером.

– Вы можете ничего не знать о нас, – продолжил Рихтер, – но в Министерстве обороны о вас знают много.

Он спросил, не заинтересует ли Александра получение допуска к секретной работе, чтобы он мог проводить некоторые ограниченные анализы разведданных для армии Соединенных Штатов.

– Очень редко удается найти человека, свободно говорящего на двух языках.

Еще Рихтер сказал, что продолжается грозящая пожаром международная деятельность – коммунистические бунты в Греции, в Югославии, – и идут готовые сорваться переговоры с Мао в Китае, и всплыли секретные документы из СССР относительно их ядерной программы, и что периодический анализ исходных данных таким человеком, как Александр, мог бы принести немалую пользу и Комитету по делам вооруженных сил, и военной разведке Штатов.

– Принимая во внимание последние восемь часов вашего интервью, – усмехнулся Рихтер.

Александр не был уверен, что из этого что-то выйдет. Он осторожно сказал, что снова оказываться втянутым в военную службу едва ли отвечает его интересам. Татьяна просто с ума сойдет.

– А кто говорит о военной службе? – спокойно произнес Рихтер. – Вы можете стать офицером запаса. Всего пара дней в месяц. Раньше в этом году президент подписал закон о плате резервистам. Вы только должны будете получить официальный допуск. Это нелегко, конечно, – слова «Красная армия» нынче звучат опасно, как вы и сами только что видели. Но я вам помогу. Я действительно думаю, что вы должны этим заняться. Вы где живете?

Александр ответил, что в данный момент нигде, они все еще пытаются…

– Ну, это не важно, – отмахнулся Рихтер. – Где бы вы ни находились в Штатах, вы можете добраться до любой армейской базы, изучить последние данные, присланные нами, и подготовить для нас информативный отчет. Это будет спорадическая работа, но она более чем удовлетворит требования закона об оплате и даст вам заодно другие возможности. Вы можете обучать других, например.

Сэм Гулотта считал, что для Александра это прекрасная возможность. Рихтер сказал, что положение Александра может быть и усилено, если это послужит его интересам. Если он захочет жить в Вашингтоне, он мог бы работать в армейской разведке прямо здесь и время от времени получать работу от Министерства обороны.

Александр сказал:

– Я дам вам знать. Но вряд ли поселюсь в округе Колумбия.

– Что, миссис Командирша не любит Вашингтон? – спросил Рихтер.

– Она не любит войну. Она не будет счастлива, так или иначе соприкасаясь с ней.

– Привезите ее завтра в Пентагон. – Рихтер широко улыбнулся. – Я ее заставлю передумать. Я смогу ее убедить перебраться сюда. Увидите – я могу даже убедить ее переехать с вами в Корею!

– Ох, это уж слишком.

– Я могу дать портрет вашей русской жены, – сказал Рихтер, хлопнув Александра по спине. – Это женщина, которая в одиночку бросила вызов Красной армии в Германии ради вас, как некто, сложенный на манер вола, привык тащить плуг на колхозных полях России, пахать и жать ради пролетариата. – Он засмеялся.

– Ну, похоже на то, а, Александр?

– Примерно так. – Александр улыбнулся в ответ, докуривая сигарету.

Ему нужно было вернуться к сложенной, как вол, крепостной, которая, без сомнения, уже могла собирать народное ополчение, чтобы вырвать его из железных лап американского Министерства иностранных дел.

Когда они шли по коридору, из какого-то кабинета вышел Деннис Берк и остановил их. Он хотел знать, может ли он занять «всего минутку» времени Александра.

Рихтер попрощался и ушел. Сэм попытался увести Александра в сторону, Мэтт Ливайн хотел войти вместе с ним в кабинет, но Берк сказал:

– Нет-нет, вы его получите обратно через тридцать секунд и можете болтать хоть всю ночь. – Его кабинет был крошечным, и лишних стульев в нем не было. – А пока просто подождите снаружи, – любезным тоном произнес Берк. – Я оставлю дверь открытой, мы быстро поговорим.

Берк был старше чином, чем Сэм Гулотта. Сэму пришлось остаться в коридоре. Александр вошел в кабинет, еще меньший по размеру, чем кабинет Мэтта Ливайна. Берк предложил сесть, но Александр предпочел стоять. Берк начал с того, что одна из зон его ответственности в министерстве – служить связным с Интерполом. Александр вежливо и невнимательно слушал. Берк продолжал тем же любезным тоном:

– Я знаю, вы не хотели упоминать об этом при нашем комитете, но нам известно, конечно, что ваша жена также была советской гражданкой и бежала, оставив на границе с Финляндией дюжину убитых советских солдат.

Александр крепко сжал губы.

– Эти убитые солдаты никакого отношения к ней не имеют, – выговорил он. – А теперь моя жена американская гражданка. У вас что-то еще?

– О, я совсем не об этом хотел с вами поговорить, мистер Баррингтон. – На столе Берка лежала толстая папка – документы на Баррингтона начиная с 1917 года. – Позвольте пояснить. У меня есть информация о вашей матери.

Александру показалось, что он ослышался.

– Что вы сказали?

Берк уставился на папку:

– Вам говорили, что ваша мать была расстреляна в тридцать восьмом. Кто вам это сказал? – Он поднял голову.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Берк.

Тот встал:

– Вы не против, если я закрою дверь, мистер Баррингтон, чтобы мы могли уединиться?

– Уединиться для чего?

Берк обошел Александра и закрыл дверь перед Сэмом и Ливайном.

Когда он снова сел за стол, он заговорил так тихо, что Александр слышал его с трудом.

– Теперь будьте внимательны. Ваш отец – да, он действительно был расстрелян, но… ваша мать до сих пор жива.

Александр окаменел, его лицо превратилось в неживую маску.

Берк продолжал:

– Это правда. Она жива до сих пор! Она находится в лагере Перми – тридцать пять. Вы знаете, где это?

Александр заговорил с трудом, но все более успокаивался, и все его чувства обострились, как в сражении.

– Я достоверно знаю, что моя мать убита, – безучастно произнес он. – Я это слышал несколько раз от разных людей.

– А теперь слышите от меня другое.

Кулаки Александра сжались, он старался сдерживаться.

– Я вам не верю.

– Это моя работа – знать. И это правда. Это объективно проверенная информация. Она была в трудовом лагере на Урале в последние одиннадцать лет. Она стара и не слишком крепкого здоровья, но все же жива. Ее имя – в тюремных списках.

У Александра задрожали руки.

– Хотите посмотреть? – Берк начал перелистывать толстую пачку бумаг, которые он вынул из папки.

Отступив назад, Александр наткнулся на стул.

Берк воскликнул шипящим шепотом:

– Вы можете помочь вашей матери! Все зависит от вас. Вы можете вернуть ее домой.

Александру нужно было сесть. Но он стоял. И молчал. Если бы он спросил, как это сделать, это означало бы, что он поверил Берку, решил бы, что это правда и его мать жива.

– После войны многие, в особенности женщины, были освобождены и реабилитированы. Вы увидите, Советы нам помогут. А ваша мать нездорова.

– С чего бы им вас слушать?

– Мое внешнеполитическое ведомство находится в постоянном контакте с советским атташе. Я также хорошо знаком с наркомом внутренних дел, он часто отменяет приговоры заключенным по нашей рекомендации.

– Нарком внутренних дел? Вы имеете в виду Лаврентия Берию?

Берк, не ответив, продолжил:

– Мы можем на следующей неделе отправиться в Турцию. Из Стамбула мы полетим через Черное море в Ялту, а потом – с позволения Советов, конечно, – поедем со специальным сопровождением на север через всю страну к лагерю на Волге. Тем временем я начну переговоры о ее освобождении.

Александр сделал еще шаг назад.

– У меня есть возможность повлиять на них. Времена нынче трудные. Мы часто взаимно пользуемся влиянием…

Стул опрокинулся и упал у книжных стеллажей.

– Мистер Баррингтон, погодите!

Александр уже выскочил в коридор, резко распахнув дверь.

– Пошли, – коротко бросил он Сэму и Ливайну. – Скорее!

Они быстро ушли, почти убежали, по коридору и на лестницу.

– Что он сказал? – снова и снова спрашивал Ливайн. – Что он сказал?

Сэм молчал.

Александр не отвечал; он мрачно попрощался с Ливайном, а потом сел в машину Сэма и молчал всю дорогу до Силвер-Спринг, и его сердце рыдало.

* * *

Они добрались до «номада» уже после десяти вечера. Татьяна сидела снаружи, на маленьких ступеньках дома на колесах, держа на коленях спящего Энтони. Александр долго не мог сказать ей ни слова, а она стояла в его объятиях и рыдала, уткнувшись ему в грудь. Энтони, в пижаме, внезапно разбуженный, дергал ее за юбку:

– Мам, ну перестань, пойдем… мам, отойди от него…

Сэм увел мальчика в сторонку, давая им немножко времени.

– Как вообще твоя мама сегодня? – спросил он, поднимая Энтони на руки.

– Ужасно. Она твердила себе, что она просто катастрофа, а не мать. Надеюсь, завтра будет лучше.

– Именно так, Энт, думаю, ей будет лучше. Вообще все будет хорошо. И завтра твой папа отвезет тебя в одно особенное место, где работают военные. Оно называется Пентагон.

Энтони просиял.

В пяти ярдах от них, стоя перед дверью «номада», Татьяна шептала, уткнувшись в грудь Александра:

– Милый, прости, я не могу не плакать…

Он стоял напряженно, обняв ее.

– Ведь все будет хорошо? Пройдет хорошо?

– Все пройдет хорошо.

Татьяна что-то услышала, уловила, посмотрела на него снизу вверх влажными глазами.

– Что? – спросила она, вытирая мокрое лицо. – Что случилось?

– Ничего. Я тебе потом расскажу.

Наконец он отстранил ее ослабевшее тело, и Энтони прыгнул к папе. Сэм сказал, что должен идти. Его собственная жена его просто убьет за такое позднее возвращение. Но Александр, несмотря на то что был совершенно измотан, не хотел его отпускать, просил остаться, возможно, даже поужинать вместе.

– Да, – сказала Татьяна, собравшись с силами. – Пожалуйста, останься, Сэм. Я что-нибудь наскоро приготовлю.

– Последнее, что вам сейчас нужно, так это мое присутствие, – возразил Сэм. – Отдыхайте. Завтра я всех вас приглашу на обед. И мы все равно должны ехать в Пентагон. Таня, завтра ты встретишься с новыми боссами твоего мужа и его новым адвокатом. Думаю, я позвоню твоей подруге Викки, узнаю, не захочет ли она сесть на поезд и приехать, чтобы присоединиться к нам.

– Нет-нет! Только не Викки! – воскликнул Энтони, прижимаясь к матери.

– У моего мужа будет начальник и адвокат? – спросила Татьяна, беря Энтони на руки.

Они стояли в пыльном дворе у автозаправки, и Сэм рассказал ей о слушании. Александр, полностью исчерпав свой дар речи, молчал.

– Спасибо, Сэм, – сказала Татьяна. – Ты снова был так добр ко мне.

Легонько похлопав ее по плечу, Сэм сказал с подчеркнутым упреком:

– Твой муж сам все сделал. Его благодари. А из-за тебя, миссис, я чуть не потерял работу. И все потому, что ты не могла мне довериться. Ты же знала, что я помогу, если сумею.

– Прости. Я была так испугана…

Говоря это, она не смотрела на Александра.

Когда Сэм ушел, Татьяна захлопотала над мужем. Он был разбит и просто не мог вести дом на колесах в поисках какой-нибудь специальной стоянки. Они просто остановились у дороги, где не было возможности поставить палатку, уединиться, но деваться было некуда. Татьяна нагрела немного воды на их маленьком примусе, чтобы Александр мог умыться, накормила его консервами, хлебом с огурцами, налила пива. Энтони заснул прямо на полу фургона.

Уложив Энта в постель, Татьяна вышла наружу и встала перед Александром. Он был не в силах смотреть на нее.

– Таня, я просто не могу больше говорить. Завтра все расскажу.

– Нет, милый, расскажи сегодня.

Последовало долгое молчание, пока Александр курил. А потом он рассказал ей о Деннисе Берке.

Татьяна, сидя на его колене, прижимала Александра к себе, стараясь успокоить его бешено бившееся сердце, но теперь уже она сама дрожала, заразившись его неистовством.

– Муж мой, это неправда!

Он тут же ударился в защиту. Отодвинул ее и повысил голос:

– Откуда тебе знать?

– Александр, неужели ты можешь поверить, что твоя мать выдержала одиннадцать лет в худшей из построенных Советами тюрем!

– Эта не самая худшая. Там нет такого лютого холода. Ты разве не помнишь? Это же рядом с Лазаревом… – У него сорвался голос.

– Шура! – Она вцепилась в него, прижала к себе, обняла. – Это неправда! Ее там нет! Ее нет в той тюрьме! – Глаза Татьяны пылали. – Разве ты не понимаешь, зачем Берк все это тебе говорил? Чтобы ты вернулся обратно вместе с ним! А как только ты окажешься на их территории, с обеспеченным Советами сопровождением, тебя самого тут же отправят в Пермь – тридцать пять! Это конвой для тебя. Это уловка, это обман, это ложь! Только для того, чтобы захватить тебя!

– Да, – кивнул Александр, чувствуя себя уже захваченным. – Я понимаю, что все это не похоже на правду. Но, Таня… а вдруг это так?

– Милый, – прошептала она, умоляюще глядя на него. – Это неправда!

– Но это же моя мать!

– Это неправда!

В доме на колесах, лежа на спине на своей койке рядом со спящим Энтони, Александр тихо сказал:

– Может, ты и права… Берку доверять не следует. Но не думаешь ли ты, что есть шанс на то, что он мог сказать правду?

– Нет.

Она была совершенно уверена. Как можно было быть такой уверенной?

– Тебе четыре человека говорили, что она умерла. И одним из них был Слонько. Разве тебе не кажется, что этот урод Слонько, когда был наедине с тобой в тюремной камере, заставляя тебя признаться, что ты был Александром Баррингтоном, не сказал бы, что твоя мать жива? «Признайся, что ты тот самый американец, которого мы ищем, и я лично позволю тебе повидаться с матерью»? Разве он не сказал бы так?

– Это просто пустые слова. – Александр закрыл лицо ладонью.

Татьяна отвела его руку, наклонилась к нему:

– Один человек говорит другому о его матери! Скажите нам, кто вы такой, майор Белов, и мы позволим вашей матери жить. Пустые слова?

– Да. – Александр не владел собой. Он оттолкнул ее. Она снова прижалась к нему.

– Берк хочет, чтобы ты знал: его слова могут оказаться правдой. Он хочет сказать тебе, что такое возможно, а потом сразу ухватится за твои слова. Он готов продать тебе все, во что ты поверишь. И ты вернулся бы в Советский Союз. Ты разве не помнишь Германовского в Заксенхаузене? Пожалуйста… Ты ведь не хочешь отдать им это, мы с ними покончили.

– Так ли?

– А разве нет?

Ему хотелось отвернуться от нее, но она ему не позволяла.

И они смотрели друг на друга в темноте.

Наконец Александр едва слышно заговорил:

– Если я вернусь туда, как я смогу ей помочь?

– Никак. Ты просто погибнешь. Но ты должен успокоить себя, понять, что он тебе лжет.

– Я не могу успокоиться. А ты не все знаешь. Ты не знаешь. Ты не была бы такой бесцеремонной, будь это твоя мать.

– Я не бесцеремонна. Не обижай меня. Я никогда не бываю бесцеремонна.

У Александра защипало в глазах. Ему хотелось извиниться, но он не мог.

Татьяна прошептала:

– Из всех моих родных мне ближе всего был Паша, не мать. И скажу тебе вот что: если бы Берк мне сказал, что Паша все еще жив и находится с врагами в польских лесах, я бы послала его к черту. Я не отправила бы тебя искать его.

– Это хорошо, потому что, как ты понимаешь, я бы послал все это.

– Не послал бы, милый, – прошептала Татьяна. – Ты бы сделал все, что мог, чтобы схватиться с судьбой. Как я делала все, чтобы спасти Мэтью Сайерза. Но каждый раз это было бесполезно, – продолжила она едва слышно. – К несчастью, иногда того, что мы делаем, просто достаточно.

Они замолчали; заснуть оба были не в силах.

Матери Александра, Джине Боргезе, было семнадцать, когда она уехала из Италии в Америку, чтобы начать новую жизнь современной, прогрессивной молодой женщины. Там она познакомилась с Гарольдом Баррингтоном, американцем из семьи первых колонистов; они полюбили друг друга – очаровательная итальянка и американский радикал, – они поженились, что было уж очень не прогрессивно. Она сменила имя, стала Джейн Баррингтон. Они изменились. Она оставила свой изначальный католицизм. Оба стали коммунистами. Им это казалось таким правильным. Ей было тридцать пять, когда она наконец родила Александра, ведь ей так отчаянно хотелось ребенка; казалось даже нехорошо так желать чего-то для себя лично. Ей было сорок шесть, когда они перебрались в Советский Союз. Ей было пятьдесят два, когда ее арестовали. Теперь ей было бы шестьдесят четыре. Могла ли она прожить двенадцать лет в Перми-35, феминистка, коммунистка, алкоголичка, жена, мать Александра? В снах Александр видел отца. Видел Татьяну. Но никогда не видел мать, даже как легкий призрак, не слышал ее голоса. Ее нет, твоей матери. Она никогда не вернется. Он думал, что она глубоко похоронена в его сердце, и все же одно слово потертого маленького человечка вроде Берка выдернуло ее из могилы.

Посреди ночи Татьяна вдруг сказала:

– Ты так неровно дышишь, Александр. Не терзай себя. Разве ты не можешь видеть сквозь ложь?

– Не могу, – прошептал он. – Потому что мне отчаянно хочется, чтобы это оказалось правдой.

– Нет, не хочется. Ох, Шура…

– Ты должна понимать это лучше, чем кто-либо. Ты ведь оставила нашего единственного ребенка, чтобы поехать искать меня, когда подумала, что я, возможно, жив, потому что тебе отчаянно хотелось, чтобы это оказалось правдой. Ты не бросила меня в немецких лесах.

Ее глаза блестели.

– Но это действительно было так. Ты прислал мне весточку.

– Ох, да ладно! Орбели? Ты мне говорила, что ты думала об Орбели.

Ее пальцы сжали плечи Александра.

– Ты сказал «Орбели», но это значило «вера». Я поехала, потому что верила. Но от твоей матери нет даже какого-то смутного слова. Это ложные слова лакея, предавшего свою страну.

Александр в отчаянии обнял ее:

– Я просто уже не могу ни в чем видеть правду.

– Я тоже иногда не могу. – Татьяна всмотрелась в его лицо. – Ты и твое лживое лицо, и твой проклятый Орбели, – прошептала она.

Александр отодвинул ее от себя, лег на нее, вжался в нее… Энтони был прямо здесь, но ему было плевать, он пытался вдохнуть Татьяну, пытался растворить ее в себе.

– Все это время ты стояла передо мной, Таня. И теперь я наконец понял. Ты восемь месяцев прятала меня на Бетель-Айленде. Два года прятала меня и обманывала – чтобы спасти меня. Я такой идиот! – шептал он. – Несчастная или нет, опустошенная или нет, в панцире или нет, ты постоянно была рядом, стояла передо мной, демонстрируя немому изувеченному незнакомцу свою храбрость и невозмутимость.

Ее глаза закрылись, руки сжались на его спине.

– Этот незнакомец – вся моя жизнь, – тихо ответила она.

Они отползли от Энтони, со своей постели на одеяло на полу, спрятались за столом и стульями.

– Ты оставила нашего мальчика, чтобы найти меня, и вот что ты нашла… – бормотал Александр, лежа на ней, врываясь в нее, ища покоя.

Вскрикивая под ним, Татьяна цеплялась за его плечи.

– Это ты привезла из Заксенхаузена… – Его движения были напряженными, глубокими, необходимыми. О боже… Наконец-то успокоение… – Ты думала, что привозишь обратно его, но, Таня, ты привезла меня…

– Шура, ты должен… Ты должен… – Ее пальцы замерли на его шрамах.

– В тебе ответы на все вопросы, – сказал Александр, наклоняясь к ее полуоткрытым губам, наслаждаясь их вкусом.

Все реки впадают в море, но море никогда не переполняется.

Александр не стал связываться с Берком. На следующий день они встретились с Томом Рихтером, который не скрыл изумления, когда пожимал тонкую руку могучей жены Александра, – его стройной, гибкой, скромной, мягкой и улыбчивой жены.

– Я тебе говорил, – тихо сказал Рихтеру Сэм. – Не то, чего ты ожидал.

– Но это невозможно! Она выглядит так, словно испугается мышонка! И посмотри на нее… Она же размером с арахис!

– Джентльмены! – заговорил Александр за их спинами и опустил руки им на плечи. – Вы что, шепчетесь о моей жене?

Возможно, Татьяна и была размером с орех арахиса и определенно боялась мышей, но обещание, которое она выбила из Тома Рихтера, было размером с пирамиду Гиза: ее муж может присоединиться к резервистам, отправиться на тихую армейскую базу и переводить специальные документы; военная разведка за надежно закрытыми дверями ее устраивала, и в случае необходимости поддержка военных аналитиков, и, возможно, небольшая тренировка, но не при любых обстоятельствах и не по любой причине, и никогда он не должен быть вовлечен в активные действия. Она заявила, что раны, которые они оба получили за десять лет его войны, делают ее неспособной принять его активные боевые действия.

Рихтер согласился, и Александр провел месяц в Форт-Миде, в штате Мэриленд: его расспрашивали, испытывали и классифицировали, тренировали, прежде чем наконец выдать документы резервиста. В итоге он получил доступ к секретной работе и звание капитана запаса армии Соединенных Штатов. Рихтер даже умудрился раздобыть блестящую копию медали конгресса для Энтони, к которому искренне привязался, – а еще большие симпатии он испытывал к фантастической Викки, приехавшей повидать Татьяну и ее малыша.

Они подолгу ужинали с Сэмом и Мэттом Ливайном и их женами, ездили в Чесапик с Рихтером и Викки. Они говорили об Уиттекере Чемберсе и Элджере Хиссе. А Деннис Берк тихо и бесследно исчез из федерального правительства.

После двух месяцев, проведенных с Рихтером, Татьяна и Александр отправились своим путем – в Висконсин, Южную Дакоту, Монтану, в леса Орегона – через край люпинов и лотосов, чтобы найти свою настоящую дорогу.

Первый промежуточный эпизод. Сайка Канторова, 1938 год

Мы – дети страшных лет России…

А. Блок

Паша

Паша Метанов всегда сам чистил пойманную им рыбу, даже когда был совсем еще маленьким. Он не просил о помощи бабушку и даже маму, которая готова была бы не только рыбу, но и зубы ему чистить, и ноги мыть всю жизнь, если бы он ей позволил, – потому что Паша был ее единственным сыном. Он и Таню не стал бы об этом просить – потому что знал, что она этого делать не станет, да и не знает, как это делается. Когда ему было пять, он попросил деда показать ему, как чистят рыбу, и с тех пор сам брал на себя эту грязную работу.

В тот вечер, когда они познакомились с Сайкой, у них была уха из пойманного Пашей окуня. Паша его почистил, а Даша приготовила. Таня, никогда не ловившая рыбу, не чистившая ее и не готовившая, читала.

Они были втроем. Их дед рыбачил в одиночестве, пока еще было светло, а бабушка отправилась в гости к Берте и ее матери Бланке, что жили на той же улице.

– Ну и что мы думаем? Нам понравились новые соседи? – спросила Даша. – Стефан такой симпатичный парень.

– Даже если бы у него не было зубов, Даша, ты бы сочла его симпатичным, – заявил Паша. – А вот Сайка – да, симпатичная девочка. – Он улыбнулся.

Татьяна промолчала. Она вытаскивала кости из рыбы.

– Ох нет, – сказал Паша. – Ох нет, ох нет, ох нет. Даша, она молчит! Что это с ней? Что с тобой? – прогудел он. – Они тебе не нравятся?

Мысли Татьяны в этот ветреный июньский вечер были заняты лишь католической королевой Марго, пожертвовавшей жизнью ради того, чтобы устроить брак с протестантом Генрихом Наваррским, ради объединения французских католиков и французских протестантов, – веря, что никогда не найдет истинную любовь в той тюрьме, в которой она жила. Но Татьяна знала, что она найдет, и как именно. Ей хотелось вернуться к Марго и Ла Молю.

Ее брат и сестра перестали есть и уставились на нее.

– Я разве что-то сказала? Я ничего не говорила.

– Твое молчание просто кричит, – сказал Паша.

– А теперь она ничего не говорит, – откликнулась Даша. – Так что хватит задавать глупые вопросы.

– Ох, оставь ее в покое, Даша. Она просто завидует, – усмехнулся Паша и стукнул Татьяну по голове деревянной ложкой.

Ложка вылетела из его руки, выбитая быстрым ударом кулака Татьяны.

– Паша, если бы я завидовала каждой девочке, с которой ты поздоровался, я бы и дня не прожила.

Сверкнув живыми карими глазами, Даша сказала:

– Тогда к чему были те вопросы?

– Я просто хотела узнать, куда уехали Павловы, вот и все.

– А тебе какое дело?

– Я просто хотела знать. Если бы и узнала, то что?

– Я у них в доме видел большую картину с синим павлином! – воскликнул Паша. – Мне это показалось смешным.

Татьяна вскочила на стол и уселась на нем, скрестив ноги. Даша закричала, прогоняя ее. Татьяна не сдвинулась с места.

– Действительно, Паша! Они еще не разобрали вещи, они не вынесли вещи Павловых, но уже повесили картину с павлином. Действительно смешно! Тебе не кажется, что они, возможно, орнитофилы?

– Стефан сам немножко похож на павлина, – улыбнулась Даша. – С ярким хвостом, что привлекает меня как павлиниху.

– А как насчет Марка, твоего босса? – небрежно спросила Татьяна. – У него есть пышный хвост?

Вот теперь Паша захохотал. Негодующе покраснев, Даша столкнула Татьяну со стола.

– Что ты вообще знаешь? Не лезь в дела взрослых. Я бы предпочла, чтобы ты зарылась в свои глупые книжки.

– Это точно, Даша, – согласилась Татьяна, хлопая смеющегося Пашу по затылку и уходя, чтобы снова взяться за «Королеву Марго». – Поспорить могу, предпочла бы.

Кто такая Сайка?

Сайка была привлекающей внимание девушкой, с театрально чрезмерными чертами, словно создававший ее художник слишком быстро водил угольным карандашом, а потом бросил дело. Волосы и глаза – цвета дегтя, губы – рубиново-красные, зубы – снежно-белые. Высокие скулы, широкий лоб, острый нос и узкий подбородок. Сама по себе каждая черта выглядела неплохо, но все вместе производило эффект избыточности на слишком маленьком холсте, если стоять близко. Невозможно было отвести взгляд, но почему-то хотелось это сделать.

На следующее утро Сайка подошла к окну Татьяны.

– Привет, – сказала она, с улыбкой заглядывая внутрь. – Я разобрала вещи. Хочешь пойти поиграть?

Она что, серьезно? Татьяна никогда по утрам не выбиралась из постели.

– Можно мне залезть внутрь? Помогу тебе одеться.

Татьяна, уютно спавшая в одном белье, уже готова была согласиться, но что-то во взгляде Сайки остановило ее. Что это было? Глаза Сайки были слишком черными, чтобы рассмотреть зрачки, но что-то было в этих миндалевидных немигающих глазах и в том, как полуоткрылся крупный рот… Это озадачило Татьяну.

– Э-э-э… Я выйду через пять минут.

Татьяна задернула оконные занавески. Она спала в крошечной нише рядом со старой плитой, которой давно не пользовались. У ниши повесили эти занавески, так что Татьяна могла притворяться, что это ее спальня, а не отгороженная часть кухни. Ей было все равно. Это было единственное время в ее жизни, когда она спала в одиночестве.

Умывшись и одевшись, Татьяна не спеша пошла вместе с Сайкой по утренней деревне, вдыхая свежий воздух. Она повела Сайку к дому Берты. У Берты была корова, которую нужно было доить. Сайка тут же спросила, почему Берта не доит корову сама.

– Потому что она очень старая. Ей вроде лет пятьдесят! И у нее артрит. Она не может ухватиться за вымя.

– Тогда почему она держит корову, если не может о ней позаботиться? Она ведь может ее продать за полторы тысячи рублей.

Татьяна повернулась к Сайке:

– Потому что тогда у нее будет полторы тысячи рублей, но не будет молока. Какой смысл?

– Она может покупать молоко.

– Деньги исчезнут за три месяца. А корова будет давать молоко еще семь лет.

– Да я просто так говорю… Зачем иметь корову, если не можешь за ней ухаживать?

Берта очень удивилась, увидев Татьяну в такой ранний час; она всплеснула пораженными артритом руками и воскликнула:

– Боже мой! Кто помер? Даже моя матушка еще спит! – Берта была маленькой, пухлой, темноволосой женщиной с острыми глазами-пуговками. – И не пятьдесят, невозможный ребенок, – заявила она, – а шестьдесят шесть.

Хотя ее руки и были изуродованы, она все же приготовила Татьяне и Сайке чай и яйца и, пока девочки ели, гладила кривыми пальцами мягкие волосы Татьяны. Сайка наблюдала.

Они принесли Даше свежее молоко, а потом вышли в луга за деревню, в высокую траву. Татьяна сказала Сайке, что представляет себе американские прерии: они должны выглядеть вот так, с высокой травой, уходящими за горизонт.

– Ты мечтаешь об Америке, Таня?

И Татьяна, слегка смутившись, ответила:

– Нет, не мечтаю, просто представляю прерии.

Сайка рассказала Татьяне, что не знает, где она родилась (как такое могло быть?), но последние несколько лет жила в маленьком городке под названием Саки, на севере Азербайджана, на Кавказе. Азербайджан был крошечной республикой, приютившейся между Грузией и Ираном. Иран! Это вполне могло быть неким доисторическим миром, полным папоротников и мастодонтов, настолько это было за пределами понимания Татьяны.

– А оттуда мы поездом приехали сюда. Осенью у моего отца будет новая работа на севере Колпино.

– Новое место? А чем он занимается?

Сайка пожала плечами:

– Чем занимаются взрослые? Он уходит утром. Он возвращается домой вечером. Мать спрашивает, как прошел день. Он говорит: хорошо. На следующий день все повторяется. Иногда он куда-то уезжает. – Она немного помолчала. – А твой отец путешествует?

– Да, – с гордостью ответила Татьяна, как будто поездки ее отца были отражением ее личной славы, как будто было просто фантастично то, что ее воспитывает отец, который путешествует. – Он на месяц уехал в Польшу. Обещал привезти мне платье!

– О, платье! – Сайка произнесла это так, словно ничего менее интересного и не найти. – Мы не были в Польше, но были в других местах. В Грузии. В Армении. В Казахстане. В Баку, на Каспийском море.

– Ух ты, ты везде побывала! – с легкой завистью воскликнула Татьяна.

Она не хотела, чтобы Сайка не путешествовала. Ей просто хотелось самой немножко поездить в разные места. А она только и видела что Ленинград и Лугу.

Они сели на какой-то камень, и Татьяна показала Сайке, как едят сладкие цветки клевера. Сайка сказала, что никогда прежде их не пробовала.

– На Кавказе нет клевера? – спросила Татьяна, удивленная тем, что Сайка могла прожить столько лет, ни разу не коснувшись вездесущего клевера.

– Мы жили в деревеньке в горах, пасли овец. Я не знаю, может, там и есть клевер.

– Вы пасли овец?

– Вроде того.

Снова эта неопределенность.

– Что это значит?

Сайка улыбнулась:

– Не думаю, что мы были очень хорошими пастухами. Мы то и дело загоняли овец прямо в волчьи пасти. – (Татьяна повернулась, чтобы лучше видеть Сайку, улыбнувшуюся при этих словах.) – Шучу. Это были не овцы, Таня. На самом деле мы пасли коз. – Она иронически фыркнула. – Я не хочу говорить об этом. Я ненавижу коз. Отвратительные грязные животные.

Татьяна ничего не сказала. Она никогда не задумывалась о козах, но она вдруг почуяла нечто, что заставило ее мягко отодвинуться от Сайки. Смутившись от собственной реакции – но снова этот запах! – Татьяна заставила себя сидеть спокойно, глядя на руки Сайки, странно грязные для раннего утра. Татьяне хотелось спросить о грязи под ногтями Сайки и о темных пятнах на коже, коричневых полосах на пальцах, но тут она перевела взгляд ниже и заметила такие же грязные ноги в сандалиях и попыталась понять, что могла делать Сайка в семь утра, чтобы так измараться. Потом Сайка заговорила, и дыхание, вырывавшееся из ее рта и долетавшее через летний луг до носа Татьяны, заставило Татьяну осознать, что именно вынудило ее отодвинуться, – это был неприятный запах.

Татьяна встала. Сайка пошла впереди, и тут до Татьяны долетел и запах ее тела. От Сайки пахло плесенью и аммиаком. Сбитая с толку Татьяна посмотрела на Сайку, закинувшую руки за голову и потянувшуюся. Но волосы Сайки блестели, как только что вымытые, и лицо грязным не было. Она не была немытой, она просто выглядела и пахла, как давно не мытая.

Девочки остановились друг перед другом. На темноволосой было платье цвета индиго. Светловолосая надела светлое платье с цветочным рисунком. Сайка была на голову выше, ее ступни – вполовину больше, а когда Татьяна присмотрелась внимательнее, она заметила, что второй и третий пальцы на ногах Сайки росли в форме буквы V. Татьяна смотрела на них неприлично долго и наконец показала пальцем:

– Хм… Я такого никогда не видела. Что это такое?

Сайка посмотрела вниз:

– А, это… ну да. У меня сросшийся сустав. – Она пожала плечами. – Отец шутит, что у меня парнокопытные ноги.

– Парнокопытные ноги? – неловко повторила Татьяна. – Что он хочет этим сказать?

– Не знаю. Но ты определенно задаешь слишком много вопросов, девочка. Позволь и мне задать вопрос. Можем мы пойти поиграть с Пашей?

Они медленно пошли обратно к Луге.

– Расскажи мне о нем. Что вы все здесь делаете, чтобы развлечься?

– Что вообще делают дети летом? Ничего, – ответила Татьяна. Сайка засмеялась, и Татьяна продолжила: – Нет, правда. Ничего. На прошлой неделе, например, мы два дня провели, выясняя, насколько длинную веревку мы можем сплести из черники. Получилось около десяти метров. Еще мы ловим рыбу. Плаваем, спорим.

– Спорите о чем?

– В основном о Европе. О Гитлере. О Германии. Я не знаю.

– Да ладно. Вы должны еще чем-то заниматься, кроме споров о Гитлере и плавания. – Сайка вскинула брови.

«Чем же?» – хотелось спросить Татьяне. И что означают эти вскинутые брови?

– Вообще-то, нет, – медленно произнесла она.

– Ну, мы постараемся это изменить, да? – сказала Сайка.

Татьяна слегка покашливала, когда они подошли к реке, к другим детям, пытаясь разобраться в их разговоре о рыбной ловле, сборе ягод или летнем безделье.

Как бессмысленно дети проводят летние дни

Антон Игленко был лучшим другом Татьяны, он играл в футбол и постоянно выпрашивал у Татьяны ее маленькие ленинградские запасы шоколада. У Антона было три старших брата – Володя, Кирилл и Алексей, и все они дружили с Пашей, и все подчинялись непререкаемому приказу Паши держаться подальше от Татьяны – все, кроме друга Володи Миши, который не отходил от Татьяны и ненавидел Антона. Еще был Олег, который никогда ни во что не играл.

Единственной девочкой в этой компании была Наташа, с длинными каштановыми волосами, – книжный червь похуже Татьяны; она всегда пыталась втянуть Татьяну в разговор о том, который из писателей лучше – Дюма или Диккенс, Гоголь или Горький. Кузина Марина, не читательница, должна была приехать через две недели и увеличить количество девочек и уравнять счет.

Татьяна вежливо стояла в стороне, пока черноволосая девочка знакомилась с жаждавшими новых лиц, – сами они знали друг друга с рождения.

– Кто тот мальчик, что сидит под деревом? – шепотом спросила у нее Сайка, показывая в ту сторону. – Он не подошел, чтобы поздороваться со мной.

Татьяна оглянулась:

– Это Олег. Я тебе о нем рассказывала. Он не в настроении играть.

– А когда он будет в настроении?

– Когда Гитлер помрет, – беспечно ответила Татьяна. – Он слегка озабочен этим… ну, хочешь увидеть? Я тебе покажу. Олег! – окликнула она худого загорелого мальчика, устроившегося под березами.

Неохотно и как бы с огромным усилием Олег встал и подошел к ним. Он кивнул Сайке, не стал пожимать ей руку, а когда Татьяна, ткнув его в бок, спросила, не хочет ли он поиграть в прятки, ответил:

– Ох, отлично, играйте в ваши детские игры… Чехословакия вот-вот сдастся, но вы играйте себе.

И он снова ушел под деревья.

Татьяна смотрела на Сайку, взглядом спрашивая: «Ну что, видела?»

– Олег, – пояснила она, когда девочки пошли следом за ним к его убежищу, – не только страдает из-за любого кризиса в международных отношениях, но…

– Я страдаю только оттого, что у вас нет интереса к внешнему миру, – возразил Олег.

– Мы очень многим интересуемся! – сказала Татьяна. – Интересуемся рыбой в реке, и черникой в лесу, и количеством молока, которое дает нам корова, потому что от этого зависит, будет ли у нас сметана на следующей неделе.

– Вот и продолжайте. Веселитесь. Министр иностранных дел Масарик и я только и надеемся, что принесение в жертву его молодой страны окажется единственной ценой, которую придется заплатить за мир.

Сайка заявила, что считает Олега восхитительным. Татьяна ответила, что и все они частенько восхищаются Олегом, который какое-то время терпит их, а потом плюется и убегает подальше.

– Ну, не так уж далеко. Просто под те деревья.

– Он желает спасти наши бессмертные души, – улыбнулась Татьяна. – Но не может это сделать вдали от его дачи.

– Ох, бессмертная душа – это такая буржуазная идея! – отмахнулась Сайка. – Олег, – обратилась она к мальчику, – а чего ты боишься? Войны ведь не будет. Никто не ввяжется в войну ради маленькой Чехословакии.

– А насколько большой должна быть страна, чтобы другие вступили в войну, чтобы защитить ее от Гитлера? – спросил Олег.

Сайка засмеялась:

– Больше, чем Чехословакия.

– Но и за Австрию никто не вступится.

– Да с чего бы кому-то это захотелось? – сказала Сайка. – Австрийцы хотели, чтобы Германия к ним вторглась. Ты разве не видел результатов референдума, который они провели два месяца назад? Девяносто девять процентов австрийцев приветствовали Гитлера.

– Этот референдум был обманом, – возразил Олег.

Пожав плечами, Сайка продолжила:

– А теперь выборы в северо-западной части Греции, и немцы получили много голосов. Ты слышал, что сказал герр Гитлер, когда спорил об аннексии этих земель? «Нестерпимо думать о том, что немалая часть нашего народа беззащитна перед демократическими ордами, угрожающими нам». Герр Гитлер не терпит демократию, как и наш товарищ Ленин.

– Чехословакия – не его народ! – нахмурился Олег. – И «герр Гитлер», как ты его почтительно называешь, собирает военные части вдоль линии Мажино. Скажи, кто следующий после Австрии и Чехословакии?

– Франция! – радостно воскликнула Сайка. – Бельгия, Голландия. Испания скоро перейдет во власть Франко – он выигрывает эту глупую гражданскую войну с коммунистической фракцией!

– Теперь их дом разделился сам против себя, – сказала Татьяна.

Сайка снова пожала плечами:

– Никогда не слышала такого выражения, но звучит верно. Испания под властью Франко. Италия уже в кармане у Германии. Следующей будет Франция.

– Ты думаешь, Англия вступит в войну за Францию? – ядовитым тоном спросил Олег.

Сайка усмехнулась:

– Уж точно не за Францию.

– Верно. Франция падет. А потом?

– А потом что? – снисходительно произнесла Сайка.

– Думаешь, Гитлер будет смотреть на запад и дальше? А если он повернет на восток? На Советский Союз?

– О, он может повернуть на восток, – ответила Сайка, присаживаясь на корточки рядом с Олегом, который тут же осторожно отодвинулся. – И что?

– Когда он выстроит свои войска вдоль границ Украины и Белоруссии, ты все равно будешь говорить «ну и что»?

– Да, так и буду говорить. Он и шага не сделает через границу Советского Союза. Он боится Красной армии. Так что кого интересует, что происходит в остальном мире?

– Меня интересует, – сказал Олег, посмотрев на Татьяну. – Меня беспокоит, что Муссолини расстреливает иудеев, даже занимающих высокое положение в правительстве. Меня беспокоит, что Британия не держит обещания иудеям об убежище. Меня беспокоит, что Энтони Иден ушел в отставку из-за того, что счел Чемберлена слабым.

– Чемберлен не слаб, – возразила Сайка. – Ему просто все равно, как и мне. Он хочет, чтобы британские юноши оставались живыми ради их матерей. Он же видел Верден – там миллион молодых жизней были потеряны без всякого смысла. Он не хочет участвовать в другой войне. А ты хочешь? Ты хочешь остаться в живых ради твоей матери, Олег?

– Мать Олега умерла в прошлом году, – пробормотала Татьяна за ее спиной.

– Это и объясняет все. – Сайка встала. – Идем, Олег. Сбрось тяжкий груз со своих плеч. Пошли поплаваем. Ты думаешь, из-за твоей тревоги генералы начнут вести себя по-другому?

– Никуда я не пойду. Я не хочу заниматься бессмыслицей, когда мир погрузился в хаос. Когда на кону стоит будущее всего мира.

Татьяна утащила Сайку прочь и, когда они возвращались на берег реки, сказала, выразительно присвистнув:

– Откуда ты так много знаешь?

Наклонившись к ней, Сайка сказала:

– Я сделала это своим занятием, Таня: знать всё.

И почему от этих слов в жаркий день по спине Татьяны пробежал холодок?

Состязание на скорость

Ленивый день прошел в поисках осиных гнезд и в игре в «колыбель для кошки»; еще состоялись два футбольных матча и одно падение с дерева. Еще было чтение Блока («В последний раз – опомнись, старый мир!»[4]) и дневная дрема. Ели чернику, играли в войну в лесу, а потом день подошел к концу. Мальчики боролись, пока девочки друг друга причесывали. Еще мальчики ловили рыбу самодельными удочками. Олег и Сайка снова начали жаркий спор о том, может ли плановая экономика – вроде национал-социализма в Германии или коммунизма в Советском Союзе – проявить себя так же хорошо во время мира, как это может быть во время войны (Сайка была уверена, что определенно может и проявит).

А Паша предложил:

– Таня, давай соревноваться.

– Не хочется.

Татьяна сидела на земле, скрестив ноги, и играла с Наташей в «колыбель для кошки».

– А Татьяна вообще умеет плавать? – поддразнила ее Сайка, оставив Олега в покое.

Татьяне не хотелось объяснять. У нее не было купальника, и она не хотела плавать в трусах и майке на глазах у Сайки – что выглядело иронично, потому что она никогда об этом не задумывалась, раздеваясь перед Антоном, или Мишей, или Олегом.

Но Паша продолжал ее уговаривать, и Сайка тоже, и Миша, который не считал, что она сегодня выиграет, и все они тихо посмеивались, кроме Сайки, которая громко хохотала. И потому Татьяна, никогда не уклонявшаяся от вызовов Паши, все же разделась до трусов и майки. Показалось ли ей, или по лицу Сайки действительно проскользнула самодовольная ухмылка? В воздухе пахло прохладной водой, взгляд радовали белые цветы вишни, солнце неохотно ползло вверх по небу.

Татьяна и Паша спустились вниз по берегу. Они должны были прыгнуть в реку по счету «три» и проплыть пятьдесят метров до противоположного берега.

А потом обратно.

Татьяна отсалютовала Паше, стоя перед рекой:

– Увидимся на той стороне, братец!

Он отсалютовал ей:

– Да, я оглянусь назад, чтобы посмотреть, где ты.

– Раз-два-три!

Паша, ох, Паша, маленький, сильный, быстрый, до смешного любящий соревноваться, всегда старался обмануть свою маленькую и более слабую сестру. Она не была такой сильной, не так хорошо плавала. Ноги у нее были не такими мускулистыми. У нее были стройные девичьи бедра; она была крошечным худым жеребенком.

Они весело прыгнули в воду, поплыли так быстро, как могли, колотя по воде руками и ногами. Дневное течение было быстрым и сильным, река была наполнена водой.

Паша проплыл уже двадцать метров, но упрямая Татьяна, на несколько метров отстававшая от него, закричала:

– Не забывай дышать, Паша!

– Не забывай отставать, Таня! – крикнул он в ответ, выигрывая еще полметра.

Но после тридцати метров он замедлил скорость. Татьяна даже не увеличила темпа. Стараясь не глотать воду, она продолжала двигаться. Паша поплыл еще медленнее; его ноги, взбивавшие воду, уже были вровень с головой Татьяны – нарочно, она знала. После сорока пяти метров она, глубоко вздохнув, рванулась мимо него, коснулась ногами дна и выбежала на берег, радостно подпрыгивая, мокрая, задыхающаяся; волосы прилипли к ее восторженному лицу.

Паша не торжествовал.

– Даже сказать не могу, как ты меня раздражаешь, – заявил он, отряхиваясь.

– Признай, что проиграл!

Татьяна прыгнула на него, и они упали в воду. Паша со смехом сказал:

– Отвяжись от меня! Я дышать не могу!

Она отодвинулась:

– Плывем вперегонки обратно?

– Забудь!

– Ладно, в следующий раз.

– Именно. В следующий раз, Таня.

Они медленно поплыли назад, лежа на спине, работая только ногами. Татьяна смотрела в безоблачное небо и на далекое, бледное июньское солнце. Выйдя на берег, она схватила Пашу за руку.

– Что?

– Нет, ничего.

Она хотела отвести руку. Он не сразу ее отпустил.

Их друзья собрались на гальке у воды. Сайка сказала:

– Отлично, Таня. А теперь я буду с тобой соревноваться.

– Да, Таня! – поддержал ее Олег. – Давай! Схватка девушек. Вроде как Бельгия против Франции. Даже мне хочется посмотреть. Наташа никогда не соревнуется.

– Я читатель, а не соревнователь, – с гордостью заявила Наташа, крепко сжимая книгу Гоголя («Мертвые души»). – Кроме того, девочкам Таню не победить.

– А вот посмотрим.

С этими словами Сайка сняла платье. А потом лифчик. А потом трусики. А потом оказалась голой.

Ребята на мгновение замерли. Даже Наташа отвлеклась от затеи Чичикова с душами покойных крестьян. Татьяна быстро отвела взгляд, но успела заметить отличную фигуру Сайки, крупную грудь, темные соски, выдающийся холмик густых черных волос, широкие бедра. У Сайки были волосы под мышками, и Татьяна успела подумать, что Сайка в пятнадцать лет выглядит такой же зрелой, как Даша в двадцать один, – но тут Сайка повернулась и пошла к воде, а мальчики и девочки дружно испустили глубокий вздох.

Спина Сайки была изуродована выпуклыми белыми шрамами, переплетавшимися, как змеи, от лопаток до поясницы.

Должно быть, ускорившееся дыхание Татьяны выдало ее. Сайка остановилась и оглянулась:

– Что?

Потрясенное нервное молчание нарушил Паша:

– Что это случилось с твоей спиной, Сайка?

– Что? А, это… Ничего.

– Должно быть, что-то очень плохое, – сказал Олег.

– Должно быть. Таня, ты будешь стоять там и таращиться или поплывем?

Татьяна бросила на брата тревожный взгляд, а потом спустилась к воде. Она уже не думала о своих трусах и майке или о том, что она меньше Сайки. Соревнование вдруг показалось ей оскорбительным.

– Сайка, может, лучше в другой день?

– Почему? В другой день на моей спине будут те же самые шрамы.

В ее голосе не прозвучало никаких эмоций.

Татьяна оглянулась на Пашу, Антона, Олега, Мишу, Кирилла, Володю… Никто не знал, что и думать. Все были смущены, чувствовали себя неловко. Татьяна нахмурилась.

– Если ты не готова… – протянула Сайка.

– Нет-нет, я всегда готова. На счет «три»?

– На счет «три».

Но это оказалось не ровно три. Скорее два с половиной. Прежде чем Татьяна произнесла «три», Сайка уже вбежала в воду.

Татьяна бросилась вдогонку и нырнула головой вперед, буквально пролетев мимо Сайки, которая тут же остановилась и заявила:

– Погоди, это нечестно.

Татьяна неохотно остановилась.

– Я же не знала, что ты можешь вот так прыгать.

– А я не знала, что «три» означает «до трех», – возразила Татьяна, возвращаясь. – Но я ведь не стала жаловаться.

– Ну, если тебе это не понравилось, надо было пожаловаться.

– Это не важно.

– Это нечестно, – повторила Сайка, потирая мокрую грудь.

– Хорошо. Начнем сначала.

Они начали сначала. На этот раз Сайка рванула вперед почти на счет «три», а Татьяна не стала делать прыжок.

Сайка была сильной, и она была быстрой. Но она также была и тяжелее Татьяны, и, должно быть, вес тянул ее вниз, потому что через двадцать метров Татьяне пришлось притормозить, а потом через тридцать, и к тому времени, когда они проплыли сорок метров, Татьяна плыла так медленно, что, пожалуй, на спине продвигалась бы вперед быстрее, чем Сайка, задыхавшаяся, сопевшая. Татьяна перестала работать руками. Потом и ногами тоже. Дыхание у нее было немного быстрее нормального. Наконец она позволила Сайке выбраться из воды первой и упасть на берег.

– Тяжелая победа, – выдохнула Сайка. – Но хорошее состязание.

Не выходя из воды, Татьяна изогнулась назад и погрузила в волны голову, чтобы волосы пригладились, а потом уже вышла на берег и села рядом с Сайкой.

Сайка сказала:

– А ты неплохо поработала для такой малышки. – Она еще не восстановила дыхание.

– Спасибо, – тихо ответила Татьяна.

– Когда будешь готова, поплывем обратно.

– Тогда прямо сейчас?

– Давай подождем секунду. – Сайка все еще задыхалась.

Им понадобилось много времени, чтобы добраться назад. Сайка едва шевелила ногами, и ее сносило течением.

– Сайка, если не будешь осторожна, окажешься в Балтийском море. Посмотри, как мы уже далеко от остальных. Поплывем немного быстрее.

Но Сайка не могла плыть немного быстрее.

Когда они наконец вышли на берег, Паша тут же сказал:

– Таня, что с тобой случилось? Ты так выглядела, словно умираешь там.

Сайка резко повернулась и бросила на Татьяну ледяной взгляд. Потом всякое выражение исчезло с ее лица, но Татьяна запомнила.

– Оденься, Сайка, – сказала она, отворачиваясь. – Мне пора домой.

Кое-что о Татьяне

По дороге от реки домой, мокрые, голодные и усталые, они встретились с группой женщин в длинных юбках, с Библиями в руках. Лица женщин осветились при виде Татьяны, а она улыбнулась, тихонько вздохнула и спряталась за Пашу.

– Что не так? – спросила Сайка, но, прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, старые женщины уже были рядом.

Они оттащили Татьяну от Паши, их морщинистые руки гладили ее волосы, крестили ее, целовали ей руки.

– Танечка, – ворковали они. – Как сегодня наша милая?

– Ваша милая в порядке, – ответил за Татьяну Паша, дергая ее обратно.

Татьяна представила им Сайку. Женщины кивали, но не стали пожимать девушке руку, да и Сайка руки им не протянула. Они неловко стояли, Татьяна все так же в центре.

Паша объяснил Сайке, что эти женщины крестили его и Таню в двадцать четвертом году.

– Крещение – это так провинциально, дамы, – заявила женщинам Сайка. – Наш новый закон двадцать девятого года четко заявляет: никаких религиозных наставлений детям, пока они не станут взрослыми. Неужели вы до сих пор крестите детей, которые пока не могут ничего решить сами? – (Все затихли.) – Крестите? – повторила она, не испугавшись их молчания.

– Ну, нет, нет, уже нет, – ответила одна из женщин.

После неловкого молчания Татьяна спросила:

– А тебя крестили, Сайка?

– Нет, я не принадлежу к культу Христа. Мои предки принадлежали к езидам. У нас не крестят.

Женщины разинули рот.

– Только не езиды!

– А, образованные деревенские женщины! – сказала Сайка. – Ладно-ладно. Да, но я, вообще-то, больше к ним не принадлежу, дамы. Я первопроходец.

– Ты – воинствующий атеист? – улыбнулся Паша. – Или принадлежишь к молодым безбожникам?

– Нет, но, когда мне исполнится восемнадцать, я вступлю в комсомол – это энергичная, свободомыслящая часть нового мира.

Сверх меры заинтересованная, Татьяна отошла в сторону и позвала Сайку, которая окинула женщин суровым взглядом и лишь потом присоединилась к Метановым; дальше они шли молча, и Сайка взбивала пыль на дороге старыми коричневыми сандалиями.

– В чем дело, Таня? – спросила она наконец. – Почему эти старухи так тебя обожают? Эта ваша Берта утром просто рук не могла оторвать от тебя, почему?

– Объясни ей, Таня.

– Паша, заткнись.

– Все старые люди в Луге думают, что Таня может спасти их от смерти.

– Паша, заткнись!

Паша, как всегда, не обратил на нее внимания:

– Сайка, семь лет назад случился пожар в одном из деревенских домов. Бланка Давидовна, самая старая в деревне, была там одна. Ее дочь Берта, которую ты сегодня видела, была в Ленинграде. И наша Таня вбежала в тот дом и вывела Бланку, когда дом уже пылал. Конечно, когда наша мать об этом узнала, она чуть не убила Таню за то, что она туда полезла. – Паша засмеялся. – Пожалуй, это было бы забавно, а, Танечка?

Паша наклонился к сестре и пощекотал ее мокрую шею.

– Паша, не мог бы ты помолчать? – сурово произнесла Татьяна.

– Как ты умудрилась ее вывести, Таня? – спросила Сайка.

– Не знаю. Я не помню. Мне было всего семь.

– Но прежде всего – почему ты туда полезла?

– Не знаю. Я не помню. Мне было всего семь. Мне показалось, я слышу, как она зовет.

– Ну да… с другой стороны деревни! – снова засмеялся Паша. – А тебе, Сайка, послушать бы, как Бланка Давидовна рассказывает эту историю! – Паша вытаращил глаза, изображая старую женщину. – Ох, наша Та-а-анечка, она просто схватила меня за руку и повела меня – повела меня, говорю же вам, прочь из горящего дома! Погоди, увидишь Бланку с Таней…

– Паша, клянусь, если ты не замолчишь…

То, что Сайка услышала о том событии, вызвало у Татьяны непонятную тревогу. Тайна того пожара и то, как она, семилетняя, вбежала в тот дом, казалось странным и ей самой, учитывая то, как легко она пугалась всяких бесконтрольных событий. Ей не нравилось говорить об этом, ей не нравилось об этом думать, и, уж конечно, ей не понравилось то, как пристально Сайка смотрела на нее. Татьяна испытывала уверенное чувство, что ей не хочется, чтобы Сайка знала о ней что-то такое, чего Татьяна не могла понять или объяснить даже себе самой.

Кое-что о Сайке

В тот вечер, в гамаке в их маленьком, заросшем сорняками дворе, Сайка играла для них на лютне. От этого даже Паша утратил дар речи. Сайка, как осознала Татьяна, обладала многими талантами. Сайка держала трехструнную пандури и играла на ней так, словно родилась с этим инструментом в руках. Она сыграла им народные грузинские мелодии, которых они никогда и не слышали, и мелодии азербайджанцев, а потом еще и несколько советских военных маршей.

– Отлично, Сайка, – сказал Паша, присвистнув. – Просто замечательно!

Сайка кокетливо засмеялась. Татьяна посмотрела на Пашу. Неужели ее брат потерял голову от вонючей девчонки, не умеющей плавать и с покрытой шрамами спиной? Нет, решила она. Он не выглядел влюбленным.

– Ты очень хорошо играешь, Сайка, – сказала Татьяна.

– И когда я играю, я проникаю в сердца людей. И я зарабатывала карманные деньги, играя на пандури в Саки.

Татьяна прислушивалась к цикадам, когда Сайка, качаясь в гамаке, сказала:

– Моя мать – предсказательница, знаете?

– Кто?

– Ну, знаете, дама, которая предсказывает будущее. У вас в Луге нет таких? Я думала, они есть в каждой деревне. Я думала, это обязательно.

Паша и Татьяна промолчали. Бланка Давидовна, весьма религиозная и полностью убежденная в своей греховности, все же иногда изучала ладони и чайные листья. Это считается?

Сайка выпрыгнула из гамака.

– Пошли ко мне! – предложила она. – Моя мать лучше всех! Она вам расскажет о вашем будущем.

Татьяна покачала головой:

– Поздно уже, Сайка. Может, в другой раз.

– Нет, идем сейчас! Ты что, боишься? Паша, ты позволишь сестре напугать тебя?

Любопытный Паша никогда не сопротивлялся вызову, и он потащил Татьяну за собой. Паша был очень любопытным. Прижимаясь к нему, Татьяна зашептала:

– Если бы ты умел читать, ты бы сейчас вспомнил историю Синей Бороды. Пустое любопытство, милый Паша, часто приводит к глубоким сожалениям.

– Ну да, если бы я был глупой женщиной, я бы об этом тревожился, – шепнул он в ответ.

– Паша, ты разве не чувствуешь, как она пахнет?

– О чем ты?

– У нее такой кислый запах! Когда ты к ней подходишь, тебе не хочется зажать нос?

– Таня, ты с ума сходишь! Серьезно! Она хорошо пахнет. Потише…

В доме они не увидели матери Сайки. Двери в спальни были закрыты. Ребята сели на диван в темной гостиной, где сильно пахло дымом, и ждали.

– Она выйдет с минуты на минуту, – сказала Сайка. – Я вижу, ты смотришь на наши книги, Таня. Тебе какие нравятся?

– Всякие.

На полках у Канторовых стояли странные вещи. Татьяна не могла оторвать взгляд от картины с большим синим павлином над печью.

– Тебе не нравятся наши книги, Таня? – Сайка передернула плечами. – Ну, твой Диккенс, твой Дюма не пишут о том, что мне интересно. Мне нравится Горький. Мне нравятся Маяковский, Блок.

– Да, я вижу, – сказала Татьяна, неохотно отводя глаза от яркой птицы. – Горький умер. Маяковский умер. Блок умер. Как насчет Осипа Мандельштама? Он тебе нравится? Он лучшее из того, что у нас есть, – и он еще не умер.

– Кто?

Сквозь открытое окно Татьяна слышала треск сверчков, шорох листьев, а потом в воздухе разнесся заунывный вой.

Она посмотрела на Пашу.

Сайка быстро сказала:

– Расскажи о Мандельштаме.

Татьяна понизила голос:

– Где он, Мандельштам? Официально у него пневмония, и он лежит при смерти. Но мой дед говорит, что скоро они заявят, будто он покончил с собой после критики его стихов. – Татьяна почтительно повторила слова деда.

Глаза Сайки вспыхнули.

– Так твой дедушка говорит, вот как? А кто такие они?

Вой продолжался.

Татьяна недоумевала.

– Сайка?.. – начала она.

– Таня, тихо! – Это Паша.

– Я думала, твой дедушка учитель математики, – сказала Сайка, – а не распространитель слухов.

Пронзительные звуки мешали Татьяне продолжать нормальный разговор.

– О боже! – воскликнула она наконец. – Что это такое? Это где-то в том доме?

Паша уставился в грязный деревянный пол.

– Я не знаю, – спокойно ответила Сайка. – Слышишь? Прекратилось. Но скажи-ка мне… Что еще твой дедушка знает о предателе Мандельштаме?

– Кто сказал, что он предатель? – тихо произнесла Татьяна. – Все те потрясающие стихи, которые он написал во время революции и потом, в ссылке, – исчезли, изъяты из печати! Как будто и его самого вычеркнули. Как будто он и не существовал вовсе! – И так же шепотом Татьяна закончила: – «Быть может, прежде губ уже родился шепот…»[5]

– Вот так и следует обращаться с врагами народа, – заявила Сайка. – Изъято, как будто и не существовало. Даже «шепота» не осталось. Ничего не осталось.

– Поэт Мандельштам – враг народа? – удивилась Татьяна.

– Конечно! Он тот, кто верит в личность больше, чем в государство. Но личность мертва! Союз писателей не раз ему твердил, твердил всем – только социалистический реализм! Никакой лирики! А он прямо выступал против всех указаний и правил, установленных этой доктриной! Потому и стал врагом народа.

Татьяна помолчала.

– Сайка, мне кажется, ты не знаешь, кто такой Мандельштам.

Сайка беспечно бросила:

– Ох, я кое-что знаю о нем!

– Да, – кивнула Татьяна. – Для дочери пастуха, для человека, жившего в горах, не читавшего книг и газет, ты определенно знаешь много… о многом.

В голосе Татьяны прозвучала легкая растерянность, но Сайка ответила тоном раздувшегося от гордости павлина:

– Я тебе говорила, Таня. Я сделала своей задачей знать все. Поэтому мне и хочется, чтобы мама заглянула в твое будущее.

Громкий нечеловеческий вопль вдруг возобновился.

Паша вскочил:

– Знаешь что? Нам пора.

– Нет-нет, подождите, – возразила Сайка. – Она выйдет через минуту.

– Нет. Идем, Таня. – Он схватил сестру за руку и рывком поднял на ноги.

– Сайка, что это за звук? – спросила Татьяна. – Такой звериный вопль мертвого разбудить может! Пожалуйста, скажи, что это не твоя мать!

– Таня, идем!

– Паша прав, – ответила Сайка, спокойно сидя на диване. – Вам и правда лучше уйти.

Паша дернул Татьяну за руку. Но она беспокоилась, тревожилась. Она смотрела на закрытые двери, на открытые окна…

– Нет… это… где-то там… похоже на кошачий концерт…

– Может, это и есть кошки, – сказала Сайка. – Или койоты.

– Койоты… – повторила Татьяна. – Хищники… в Луге? – Она повернулась к брату. – В Луге есть волки, Паша?

– Я не знаю, Таня. – Паша стремился наружу и тащил за собой Татьяну. – Вечно эти твои вопросы… Когда ты остановишься?

– Ладно, в другой раз, – вслед им крикнула Сайка. – Моя мать предскажет вам будущее в другой раз.

Они выскочили на свежий ночной воздух. Но снаружи было не лучше. Визг действительно доносился из дома Канторовых, пронзительный, режущий. За заросшим двором, за сломанной изгородью из окон их маленькой летней дачи Даша и бабушка всматривались наружу, ругаясь и плотно закрывая все старые окна. Когда Татьяна и Паша зашли в свой дом, их маленький подтянутый дед спокойно сидел на стуле на веранде, спокойно распутывая лески на удочках, склонив над ними великолепную седую голову, словно был глухим.

Но бабушка глухой не была. Она была крупнее деда, седая и властная, и, закрыв все окна, бормотала:

– Непристойно! Настоящая похабщина!

Она повторяла это снова и снова, будто у нее просто не было других слов. Она включила маленький радиоприемник, повернула звук на всю громкость, но приемник ловил только статические шумы.

Никто не знал, что сказать, кроме деда, который занимался лесками; все то и дело бросали нервные взгляды на Татьяну.

Бабушка сказала:

– У нас есть где-нибудь рябина? Некоторые суеверные люди утверждают, что рябина отгоняет злых духов.

– Анна! – Дед вдруг повысил голос на бабушку, что было ему несвойственно. – Тебе что, больше нечем, совершенно нечем заняться? Какая еще рябина?

Татьяна засмеялась.

Позже той ночью, когда бабушка и дед давно лежали в постели, Даша, Паша и Татьяна сидели на маленькой веранде вокруг керосиновой лампы и говорили о Сайке и ее шрамах.

– Она полностью разделась перед всеми вами? – недоверчиво спросила Даша. – Завтра я ей скажу, чтобы больше так не делала. Или, клянусь, расскажу ее матери!

Паша кашлянул. Даша кашлянула.

Татьяна улыбнулась.

– Ее мать, она… так громко предсказывает будущее? – сказала она.

Ох, этот кашель брата и сестры!

– Идем, Таня, разве тебе не интересно хоть немножко? – сказал Паша, легко меняя предмет разговора. – Настоящая предсказательница! Я хочу сказать, это ведь волнует, да? Некто, кто видит будущее сквозь непостижимое, твой путь в жизни? Мы никогда таких не встречали. Бланка Давидовна и ее чайные листья не считаются. Разве не интересно?

– Нет, – ответила Татьяна. – Ничуточки.

Она сидела на полу между ногами Даши, наблюдая за тем, как Паша тасует карты, а Даша заплетала ей волосы, разделяя на пряди, связывая бело-золотые косы атласными лентами. Когда ее руки касались головы Татьяны, Татьяна закрывала глаза, чувствуя сонливость.

– А почему нет? – спросил Паша.

– Да, Таня, – поддержала его Даша. – Даже мне интересно, что она может сказать.

Расслабившись, Татьяна сказала:

– «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные…»[6]

Развеселившись от собственной шутки и упоминания о волках и видя своих забавных родных, Татьяна засмеялась.

Но Паша и Даша не смеялись.

– Кто говорит о лжепророках? – сказала Даша. – Где ты это слышала?

– От Бланки Давидовны.

– Э-э-э… Но может, у тебя есть какие-то вопросы, Таня? – Паша снова странно кашлянул, словно у него в горле застряла рыбья косточка. – Ко мне… или, может, к Даше?

– Ну, если у вас, умников, есть ответы на все вопросы, – сказала Татьяна, весело подмигивая ему, – то зачем вам идти к горластому предсказателю?

Судьбоносный визит

В пятницу вечером из Ленинграда приехала на выходные мама. Но приехала не одна. Она привезла с собой Марка. Марк! Начальник Даши, дантист.

Когда Татьяна через окно увидела их, шедших по пыльной дороге, она спрыгнула с кровати и выбежала на крыльцо с другой стороны дома, тряхнула сестру, читавшую газету, и зашипела:

– Мама привезла Марка, Даша! Марка!

Сложная ситуация. И, судя по ужасу на лице Даши, Татьяна и половины всего не знала. Да, возможно, но она знала, что на прошлой неделе, после всех домашних дел, ужина и мытья посуды, Даша привела себя в порядок, надела лучшее платье и ушла на долгую прогулку со Стефаном.

Вошел Марк, в костюме, – лысеющий мужчина за тридцать. Воцарилось неловкое смущение. Даша что-то бормотала, хихикала и наконец предложила ему выпить чая. Бабушка предложила кое-что покрепче. Дед, как всегда, ничего не сказал.

Они поужинали. Разговор шел напряженно, неровно. Даша и Марк обменялись мнениями о погоде, о Ленинграде, о белых ночах и работе. Дед и Марк немножко поговорили о Гитлере и Италии, об Абиссинии и Испании. Таня помалкивала. Уставшая мама сидела рядом с Пашей и тихо задавала ему вопросы. Как он себя чувствует? Как спит? Как рыбная ловля? Как Татьяна себя ведет?

В десять вечера, когда уже, казалось, слишком поздно для гостей, Татьяна услышала стук во входную дверь. Дед отправил Татьяну открыть. Снаружи стояли Сайка и Стефан.

Даша чуть не застонала вслух.

Татьяна тихо стояла перед ними, ничего не говоря. Наконец подошла бабушка и сказала:

– Татьяна Георгиевна! Да что с тобой такое? Пригласи своих друзей войти. Входите, пожалуйста. Входите.

Татьяна вздохнула, направляясь обратно, чтобы сесть рядом с Дашей, которая немного отодвинулась от Марка. И встала, когда вошли Сайка и Стефан.

Бедная Даша выглядела настолько смущенной, что дед был вынужден сам представить всех друг другу. И неулыбчивый Стефан пожал руку улыбавшемуся Марку.

Несколько минут дед сидел в дипломатическом молчании, потом сказал, что ему пора спать, и утащил с собой бабушку.

– Предоставь молодежи свободу, Анна. Они сами разберутся, как всегда.

Татьяна так не думала. Она спросила, не хочет ли кто-нибудь поиграть в домино. Ее родные обычно отказывались играть в домино с ней, но Марк рассеянно сыграл шесть партий. И все шесть раз проиграл. Паша, чтобы утешить его, сказал, что ему никогда не выиграть, как бы он ни сосредотачивался на костяшках.

Их разговор шел неловко. Марк несколько раз повторил, что у него выпали редкие для него выходные. Он ведь дантист, и Даша работает у него, хотя и не летом. Он, должно быть, заметил холодные взгляды, которые Стефан бросал на Дашу, потому что умолк, и разговор окончательно сошел на нет. Не слишком скоро, но Стефан наконец встал и заявил, что им пора уходить.

Потом вдруг Сайка протянула Даше ее шаль и сказала:

– Ты ее забыла у нас, Даша, когда вернулась с прогулки со Стефаном.

Татьяна, сильно нахмурившись, отвела взгляд. Это была настоящая катастрофа. Что вытворяла Сайка? Татьяна извинилась и ускользнула в свою комнату, а через мгновение Сайка постучала в ее окно и спросила, не хочет ли она выйти. Татьяна не хотела.

Когда погасили свет и она уже почти заснула, во дворе послышались голоса. Сначала ей показалось, что это снова Сайка, но это были Даша и Марк, и Даша старалась говорить как можно тише, а Марк – как можно громче.

Татьяне не хотелось слышать ни слова, но, поскольку она не могла закрыть окно, не дав знать, что она не спит, она накрыла голову подушкой и начала напевать. И только когда голос Даши стал громче, любопытство и огорчение за сестру заставили Татьяну убрать подушку и прислушаться.

– Почему я сюда приехал? – говорил Марк. – Я приехал потому, что хотел быть с тобой, Даша! И мне казалось, что и тебе хочется быть со мной!

– Между нами просто тупик. Я знаю, ты думаешь, у нас нечто вроде романтических отношений, и я определенно не ожидаю большего, я не прошу тебя о большем. В Ленинграде мне достаточно того, что я задерживаюсь в твоем кабинете после работы. Но я не предполагала, что тебе кажется, будто я тебе принадлежу даже в Луге.

Татьяна снова стала напевать. Марк что-то сказал.

– Это то, чего хочешь ты, так? – сказала Даша. – Чтобы я отдавалась тебе на пятнадцать минут во время обеденного перерыва или между пациентами – на диване в приемной, перед тем как ты убежишь домой к жене, а я отправлюсь домой спать в одной кровати с сестрой? Но есть ли что-то большее, Марк? Мне так не кажется. Я думала, мы уже и так выжали слишком многое из той сухой тряпки, которая представляет собой наши взаимоотношения.

Гм…

Марк что-то сказал. Похоже на «но я тебя люблю».

– А ты любил меня, когда я забеременела в прошлом году?

Ох нет!

– Что ты тогда мне сказал? Должно быть, ты говорил «я тебя люблю», но я услышала «Даша, мы ничего не можем поделать! Нам некуда деться». Должно быть, это и означало «я тебя люблю». И я понимала, что ты прав. Разве я жаловалась? Я просила тебя пойти со мной в больницу? Нет. Я пошла одна, после работы, и стояла в очереди, как другие женщины, а потом другая женщина, совершенно незнакомая, помогла мне добраться до дому. И на следующий день я вышла на работу. И все продолжилось как прежде. Ох, кстати, я тоже тебя люблю, Марк. – Даша уже плакала.

Гм…

– Я отказалась от своей жизни, – продолжила Даша. – Отказалась в двадцать один год. – (Татьяна не могла гудеть достаточно громко, чтобы заглушить прерывистый голос сестры.) – Но знаешь что? Думаю, я предпочту пять жарких минут в лесу со Стефаном двум годам на том холодном диване с тобой!

– Я люблю тебя, действительно, – слабо произнес Марк. – Я приехал сказать, что намерен сообщить жене – я ухожу.

– Тебе лучше сделать больше, чем придумать, как это сказать. Тебе бы лучше придумать, как ты уйдешь.

– Я думал, мы могли бы пожить в кабинете, пока нам найдут новое жилье.

– В кабинете? Что, на диване? – Даша помолчала. Потом тихо сказала что-то, чего Татьяна, к счастью, не расслышала. Потом она добавила громче: – А почему ты не можешь просто сказать, что это она должна перебраться куда-то еще? Скажи, что это она должна уйти, а не ты. Почему она должна остаться? Это твоя квартира. Она записана на тебя. И это ее проблема, если ей негде жить.

Марк что-то пробормотал, Татьяна не расслышала, но зато услышала ответ Даши:

– Да ты смеешься? О боже мой! Боже мой!

– Она мне сообщила только на прошлой неделе, – быстро произнес Марк. – Я не знал. Она говорит, теперь незаконно избавиться от него.

– О да, вот причина оставить ребенка! – закричала Даша.

– Ну, она сказала, что и не хочет от него избавляться.

– Она тебе сказала, что у нее будет ребенок, и ты теперь стоишь передо мной под цветущей вишней и придумываешь, как от нее уйти?

Татьяна услышала звуки борьбы, звук пощечины, шаги, плач, услышала, как Даша уходит, плача и говоря:

– Какое же ты дерьмо, Марк! Какое же ты чертово дерьмо!

Марк остался снаружи, курил. Татьяна слышала его даже сквозь подушку на голове, как он пинал ветки, что-то бормотал, закуривая одну сигарету за другой.

Он уехал обратно в Ленинград на следующее утро, на рассвете, в тумане. Никто не видел, как он уходил, кроме Татьяны, провожавшей взглядом его сутулую спину и сумку в руке, когда Марк тащился по дороге. Она смотрела ему вслед, пока он не исчез из вида, а на пастбище вышли коровы и зазвенели колокольчиками.

Татьяна даже не читала, она просто лежал на боку и жалела свою несчастную сестру.

Вечером в субботу, после похода с Дашей в женскую общественную баню, они молча возвращались домой, чистые и горячие, красные. Сайка, которая в баню не ходила, спросила, хочет ли Татьяна выйти поиграть, но Татьяна снова отказалась. Дома Даша взбила для Татьяны яичный желток с молоком и сахаром, и Татьяна, выпив это, улеглась на диван на веранде, положив голову на колени сестре.

– Дашенька, сестренка…

– Да? – Голос Даши звучал печально.

Татьяна сглотнула:

– Хочешь послушать смешную историю?

– О да, пожалуйста. Мне просто необходимо что-нибудь смешное, чтобы взбодриться. Расскажи, милая.

– Сталин, как председатель президиума, вышел перед парламентом с короткой речью, минут на пять. Ему зааплодировали. Все встали и аплодировали минуту. Потом еще минуту. Потом еще минуту. Они стояли и аплодировали. Но… еще минута. Аплодисменты. Они стояли и продолжали аплодировать, а Сталин стоял перед ними на трибуне со скромной улыбкой, просто воплощение скромности. Еще минута. Аплодисменты. Никто не знал, что делать. Они ждали какого-то сигнала, но от скромного невысокого человека сигналов не было. Еще минута прошла. А они все стояли и хлопали. Уже одиннадцать минут прошло. И никто не знал, что делать. Кто-то должен был прекратить аплодисменты. Но кто? Двенадцать минут… тринадцать… А он все стоял на трибуне. А они стояли в зале. Четырнадцать минут. Пятнадцать… Наконец через пятнадцать минут министр транспорта перестал хлопать. И тут же все в зале остановились. А на следующей неделе министра транспорта расстреляли за предательство.

– Таня! – воскликнула потрясенная Даша. – И это должно быть смешно?

– Да, – кивнула Татьяна. – Смешно, потому что могло быть хуже. Министром транспорта могла оказаться ты.

– Ты с ума сошла! – Даша отодвинула Татьяну с коленей и встала, чтобы взять сигарету. – Где вообще ты могла услышать такое?

– Бланка. Берта. Олег. Деда. Всем понравилась эта история.

– Я тебе запрещаю такое рассказывать!

– А ты кто, моя мама?

Даша умолкла, прикуривая.

Татьяна погладила ее по руке:

– Извини. Когда, кстати, мама уезжает? Она меня снова наказала, ты знаешь. Я не могу выходить из дому четыре дня.

– Ты это заслужила, ты же копала ямки в земле, чтобы она споткнулась!

– Ямки были не для нее, а для Паши.

– Что-то я не видела, чтобы Паша за тебя заступился, когда мама порола тебя крапивой.

Татьяна потерла воспаленные ноги. Она не знала, что еще сказать.

– Даша… ты расстроена?

– С чего мне расстраиваться? – Говоря это, Даша выглядела очень расстроенной.

Татьяна не ответила, всматриваясь в сестру.

– Не лезь в дела взрослых, Танечка, хорошо? – прошептала Даша. – Мы сами разберемся, без тебя.

Татьяна откашлялась:

– А можно спросить?..

– Что?

– А как ты думаешь, я скоро повзрослею? Ну… понимаешь…

Грусть в глазах Даши растаяла, они засверкали, Даша хихикнула и сказала:

– Детка-детка, идем-ка наружу.

Они спустились во двор.

– Пошли в гамак, – предложила Даша. – Забирайся со мной.

Татьяна радостно залезла в гамак, в объятия сестры, и Даша принялась раскачиваться.

– Танечка, – нежно спросила Даша, – куда спешить?

– Ох нет-нет, ты не поняла, – сказала Татьяна. – Как раз наоборот. Я гадаю, сколько еще хороших лет мне осталось.

– Что…

– Ну… Посмотри, в каком болоте ты оказалась, и все из-за того, что у тебя есть грудь и темные волоски на теле. Я просто думаю, скоро ли и для меня спокойная жизнь кончится.

Даша крепко обняла ее.

– Таня, – заговорила она, – ты самая смешная из девчонок. – Она засмеялась. – Да с чего тебе обзаводиться темными волосками? Тебе повезет, если у тебя хоть какие-то появятся, но все равно они никогда не станут темными, ясно?

– У меня уже есть немного волос, – с вызовом заявила Татьяна. – Ты и не знаешь. Мама сказала, что, когда она была юной, у нее были светлые волосы, – а посмотри на нее сейчас!

– Да, мама так говорила. Но я не слишком верю. А бабушка говорила, что весила сорок семь килограммов, когда выходила замуж.

– Перестань! – засмеялась Татьяна.

Сестры лежали в гамаке в темноте, покачиваясь.

– Я просто хочу найти любовь, Танечка, – прошептала Даша. – Ты меня слышишь? Только и всего. Некую настоящую любовь.

Смутный свет керосиновой лампы на веранде замигал. Сверчки громко распевали, воздух был свеж. Татьяна заснула, спокойная, свободная, чистая, нетронутая и юная.

Две девочки ночью среди деревьев

– Таня, ты спишь? – Это была Сайка.

Татьяна действительно спала. В своей постели, спокойно. Она застонала. Ох нет, только не сейчас…

– Идем! Выходи!

И когда эта девочка перестанет подкрадываться к ее окну?

– А который час?

– Поздно уже. Идем! Они не узнают!

– Шутишь? Да они меня проверяют каждые пять минут! И, кроме того, я наказана.

– Почему ты так рано ложишься спать? Я думала, ты читаешь.

Сайке хотелось, чтобы Татьяна ложилась спать поздно, а вставала рано. Будет ли когда-нибудь покой у Татьяны? Она неохотно подняла голову.

– Выходи! Пойдем к нам во двор.

– И что будем делать?

– Ничего. Поболтаем. Я кое-что раздобыла.

Татьяна теперь спала в трусиках и майке, с тех пор как Сайка принялась стучать в ее окно каждое утро и каждый вечер. Она натянула платье и вылезла наружу. Они прошли через двор, скользнули сквозь заросли крапивы и сломанную изгородь. Залезли на дерево. Там Татьяна уселась на толстую ветку над Сайкой, устроившейся ниже. Сайка достала две сигареты и протянула одну Татьяне:

– Стащила у мамы. Ну, бери одну!

– Ты своровала у своей матери?

Сайка засмеялась:

– Ей плевать! Это же просто сигареты. Это не ее бессмертная душа, как ты это называешь.

– Значит, ты устанавливаешь некие границы… – Татьяна не взяла предложенную сигарету.

– Ох, да будет тебе! Не будь дурочкой. Все так делают.

– Что, воруют у матерей?

– Нет, курят! – Она горделиво вспыхнула и добавила: – Я курю с девяти лет!

– Великолепно.

Зачем она сидит на этом дереве? По правде говоря… Да, это любопытство насчет тех шрамов выгнало Татьяну из дому. Шрамы Сайки были не просто следами каких-то наказаний. Их оставили не слишком рьяные родители, воспитывающие своенравного ребенка. Нет, Сайку не просто избили – ее заклеймили. На ее спине было клеймо преступника, fleur de lis – лилия. Это было меткой чудовищного бесчестья; никто, увидевший такое, не мог бы не думать с ужасом, что сделала такая молодая девушка, чтобы заработать постыдные рубцы.

Ночь была тихой. Листья дерева, на котором они сидели, пахли лесом. Татьяна сверху наблюдала за тем, как Сайка вдыхает и выдыхает, как на ее ногу падает пепел. Сигаретный дым, цветы, свежая вода и влажная земля, сырая трава… Возможно, нечто вроде кражи сигарет у матери и ввергло Сайку в неприятности. Татьяна не знала. Ей не хотелось выдумывать, ей хотелось спросить прямо. Она и сама сгорала от любопытства, да еще и Паша день за днем подталкивал ее. «Ну же, Таня! Ты ей нравишься. Она постоянно говорит о тебе. Она тебе все расскажет. Ты просто не можешь не спросить!»

И Даша говорила: «Он прав. Даже невежливо не спросить. С девочкой случилось что-то, хуже чего не бывает, а ты даже не интересуешься?»

«Разве она не рассказала бы все сама, если бы захотела?» – отвечала Татьяна.

«Нет! Задавая вопрос, ты показываешь свой интерес».

Даже бабушка говорила, что нужно спросить. (Маме было все равно; к ее чести, она вообще мало чем интересовалась.) Только дед, тихо читавший на диване, держался в стороне до самого конца, но наконец поднял голову и приказал: «Таня, не лезь в это! Это не твое дело!»

В общем, дед все решил. И теперь Татьяна сидела на дереве и старалась забыть его слова, потому что ей действительно хотелось спросить. Она слышала, как Сайка тихо засмеялась.

– Как ты думаешь, я сильно смутила твоих друзей в тот день? Разве они никогда не видели голых девочек? Ты ведь раздеваешься перед ними, разве не так, Таня?

– Я еще маленькая…

– Хочешь оставаться ребенком? – прошептала Сайка.

– Что?

Покачивая головой, Сайка курила, а Татьяна тщательно формулировала свои вопросы.

– Ну? – спросила Сайка. – Чего ты хочешь? Хочешь их потрогать?

На этот раз Татьяна пришла в замешательство.

– Потрогать что? – чуть слышно пробормотала она.

– Шрамы, глупая! – захохотала Сайка, спуская с плеч платье и обнажая спину.

Потянувшись вниз, Татьяна осторожно коснулась одного из неровных длинных бугорков, но в этот момент Сайка вздрогнула и отшатнулась. Татьяна снова протянула руку и положила ладонь на спину Сайки, чтобы успокоить ее, но Сайка снова вздрогнула, тихо застонала и отодвинулась еще дальше, чуть не упав с ветки, – отодвинулась достаточно далеко, чтобы Татьяна уже не могла до нее дотянуться.

– В чем дело? – спросила Татьяна. – Я не… не сделала тебе больно, нет?

– Нет-нет, – ответила Сайка. – Просто… – Но прежде чем снова натянуть платье, она повернулась к Татьяне, и ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания. – Но тебе хочется их трогать? – хрипло спросила она, и теперь настала очередь Татьяны неловко отпрянуть.

– Нет. – Татьяна сглотнула. – Но… откуда они у тебя, Сайка?

Вздохнув, Сайка полностью скрылась под платьем.

– Я сделала кое-что такое, что не понравилось моему отцу.

– Что?

– Просто… я была плохой…

– Вы поэтому приехали сюда? Почему вы оставили Саки?

Сайка удивленно посмотрела на Татьяну:

– Думаешь, из-за маленького личного дела отец бросил бы свой пост?

– Пост козьего пастуха? – с таким же удивлением произнесла Татьяна.

Глаза Сайки потемнели, она сказала:

– Наш переезд не имеет к этому никакого отношения. Да и случилось это не в Саки, а до того. Но когда наша работа была закончена, мы уехали, отправились туда, где была работа. Ничего общего с этим.

Татьяна помолчала.

– А какое маленькое личное дело? – спросила она наконец.

– Я связалась с одним местным мальчиком, – небрежно произнесла Сайка. – Отец был недоволен.

– Ты связалась с каким-то местным мальчиком… – ровно произнесла Татьяна.

– Да.

– И отец за это избил тебя вот так? – Татьяна и это попыталась произнести без выражения. Не получилось.

Сайка улыбнулась без какого-либо чувства в глазах:

– А как ты думаешь, что бы твой отец сделал, Таня, свяжись ты с каким-нибудь местным?

– Я не знаю, – вяло ответила Татьяна. – Наверное, был бы не очень рад.

– А кто говорит, что мой отец был рад местному мальчику?

Татьяна молчала, не находя слов, и Сайка сказала:

– Что тебя в этом удивляет, Танечка? То, что я связалась с местным? Или порка?

Татьяна ответила, очень осторожно выбирая слова.

– Меня удивляет реакция, вот что, – медленно произнесла она, продолжая думать. – Мне очень нравится физика, Сайка. Как моему деду нравится математика. Физика хорошая, конкретная наука, с надежными законами, что управляют материей, – твердые тела обладают массой и занимают определенное пространство… Их можно потрогать и увидеть. В физике есть закон, который говорит, что каждое действие вызывает равное противодействие. Мне очень нравится этот закон…

Татьяна умолкла. Она в последние дни слышала слишком много разговоров взрослых, но ей не хотелось говорить Сайке, что они заставляют ее думать о человеческом правосудии больше, чем ей хотелось бы.

– Но если бы вся ньютонова наука, – продолжила она слегка взволнованно, – вдруг отступила от принципов, управляющих вещами, и оказалось бы, что это не наука, что есть вещи, которых мы не можем видеть и касаться… Невидимое, иррациональное, что управляет историей человечества, что правит посредством мифов, и легенд, и волшебных сказок, и наших поступков. Вроде вот этого: все наши действия имеют смысл, а значит, имеют и последствия.

– Так и есть, – согласилась Сайка. – Ну, смысл тут имеется. Я поступила неправильно и была наказана. Безупречный Ньютон. Глаз за глаз.

– Не думаю, что твой отец хотел наказать тебя. Мне кажется, он хотел тебя убить.

Сайка выпрямилась на своей ветке:

– Ты его осуждаешь за то, что он так сурово со мной обошелся?

– Я никого не осуждаю, нет.

– Ох, Таня… – Пожав плечами, Сайка закурила вторую сигарету. – Может, ты и разбираешься в физике, но ты определенно ничего не понимаешь в людях. Ты не понимаешь справедливости азери.

Татьяна смотрела на ветви дерева, не на Сайку.

– А что, правосудие азери уникально?

Сайка снова улыбнулась своей понимающей улыбкой:

– Откуда тебе знать, что это не было «око за око»?

После недолгого ошеломленного молчания Татьяна сказала:

– Знаешь что? Мне нужно вернуться. Или меня высекут без всякой жалости.

– Так ты об этом думаешь? – Тон Сайки внезапно изменился. Он стал холодным, почти угрожающим. – Ты думаешь, меня за это избили без сожаления?

Татьяна молчала. А за что же еще?

– Где в твоих маленьких ньютоновых законах говорится о милосердии? – ядовито продолжила Сайка. – Кто смешивает физику с милосердием, Татьяна?

Татьяна все так же молчала, и по ее спине от страха поползли мурашки, как ядовитые муравьи.

– Я опозорила и обесчестила свою семью и была наказана должным образом!

– Ладно, Сайка… – Татьяна смотрела на землю внизу.

– Откуда тебе знать, что наказание моего отца не следовало из милосердия? – продолжила Сайка. – Мой отец сказал, что он меня жалел. Что думаешь об этом? Осуждаешь, не так ли?

– Я никто. Я никого не осуждаю, – сказала Татьяна, спрыгивая с дерева, с высоты двух метров, и Сайка задохнулась и зааплодировала.

Не оглядываясь, Татьяна пробралась сквозь изгородь и крапиву и влезла в дом через окно. Ей хотелось, чтобы его можно было запереть.

И сон очень долго не приходил к ней.

Маленький вопрос большого вишневого дерева

Паша услышал Татьяну до того, как ее увидел. Володя и Кирилл Игленко стояли у большой вишни в конце деревенской дороги. Голос Татьяны звенел:

– Готов? Лови!

Володя и Кирилл смотрели вверх, разинув рот. Паша увидел, как с дерева падает что-то маленькое и красное. Кирилл поймал это рукой и бросил в рот. Они все так же смотрели вверх, на Татьяну. Паша, подойдя ближе, увидел ее голые ноги, упиравшиеся в две ветки на высоте в полметра. Он покачал головой и ускорил шаг, ругаясь себе под нос. Когда он дошел до ствола дерева, то, даже не глянув на сестру, не сказав ни слова ни ей, ни им, он резко оттолкнул ребят в сторону от потока падавших ягод, оттолкнул, хотя они и были крупнее его, и крикнул:

– Вы что делаете?

– А что? Ничего. Она бросает нам ягоды, – ответил Володя, невинно моргнув.

– Убирайтесь отсюда к черту! – Паша понизил голос. – Вы с кем говорите? Я вам не Татьяна. Я вам говорил и повторял – держитесь от нее подальше. Все, уходите!

– Паша…

– Я сказал – убирайтесь!

Они медленно пошли прочь, с сожалением помахав Татьяне.

– Паша, – окликнула его Татьяна, – что ты сказал бедному Володе? Почему ты их прогнал, как мух?

Паша помолчал, потом посмотрел вверх. Он кинул туда лишь один быстрый взгляд, надеясь, что он, может быть, ошибается, что на этот раз платье сестры не задралось до бедер, может, она подоткнула его, может быть, ее белые трусики и внутренняя часть бедер не были видны двум подросткам, когда они таращились на нее, а она бросала им ягоды.

Но он не ошибался.

– Таня, спускайся, – велел он, со вздохом отводя взгляд.

– Почему? Залезай ты сюда! Хочешь вишен?

– Нет!

Она все равно бросила ему несколько ягод, но он отмахнулся от них и повторил:

– Просто слезай, ладно?

Татьяна спрыгнула вниз, как кошка в цветастом сарафане, приземлилась на пятки, согнув колени, почти бесшумно. Выпрямившись, она заглянула в лицо Паше:

– Да что с тобой?

– Ничего. Таня, когда ты…

Он умолк. Лицо Татьяны разгорелось, она радостно улыбалась, и он просто не смог ничего сказать.

– Когда я что?

– Ничего, забудь. Пойдем. Даша варит картошку.

– О, картошка! Ладно, я побегу. Никогда не пробовала такого деликатеса. Где она это раздобыла?

– Иди, насмешница! Можешь и не есть.

– Я поем вишен, – сказала Татьяна, подталкивая брата, но у него настроение было отнюдь не игривым.

Когда они пришли домой, Татьяна скрылась в своей комнате, чтобы почитать, а Паша вышел наружу, к Даше, которая чистила картошку. И неуклюже сел рядом с ней:

– Даша, какие у тебя планы насчет Тани?

– Ох нет, что она в этот раз натворила?

– Знаешь, где я ее снова нашел?

Даша засмеялась:

– На той вишне?

Паша выразительно кивнул.

– Так поговори с ней, Паша. – Она улыбнулась.

– Ты ее сестра. Такой разговор лучше оставить для девушек.

– И ты думаешь, это я должна с ней поговорить?

– Ей на следующей неделе четырнадцать! Она больше не может быть такой рассеянной! Она уже не ребенок.

Даша, все так же улыбаясь, тихо сказала:

– Но, Паша, она и есть ребенок.

– Ну, это не совсем так.

– Так поговори с ней.

– Я не могу. Поговори ты.

– Ты хочешь, чтобы она к кому-то прислушалась? Тогда пусть дед поговорит.

И тут раздался сильный голос деда, от грядки огурцов, где его не видели Даша с Пашей.

– Я с ней не стану разговаривать. – Он поднялся над огуречной ботвой, держа в руках бечевку, его густые седые волосы были растрепаны. – Думаю, если с кем-то и следует говорить, так это с теми твоими друзьями, Паша. В конце концов, это же не Татьяна ведет себя неподобающе.

Даша с Пашей промолчали.

Дед несколько мгновений всматривался в них, потом сказал:

– Вам обоим что, больше нечем заняться? Как только вы ей все объясните, она больше не сможет с ними дружить. Хотите испортить ей лето? Ох, и еще… Она больше не станет с тобой бороться, Паша, или щекотать тебя, или целовать тебя ни с того ни с сего, не сядет к тебе на колени. Никогда больше не станет делать того, что делает теперь, и все из-за этой проклятой вишни. Ты этого хочешь?

Брат и сестра молчали.

– Вот так-то, – продолжил дед. – Ваша сестра знает все, что ей нужно знать. Даша, почему бы тебе не рассказать ей, как ты себя ведешь? В общем, оставьте ребенка в покое. И, Паша, поговори с теми дикарями. Которых ты друзьями зовешь… или я с ними поговорю.

– Поговорить с дикарями о чем? – спросила Татьяна, спускаясь с крыльца.

– Ни о чем, ни о чем, – ответила Даша.

Дед чмокнул Татьяну в макушку и снова принялся подвязывать огурцы к опорам.

Паша спросил, слышала ли Татьяна их разговор.

– Да, я слышала, как вы кричали.

– А о чем кричали, слышала?

– Если бы я каждый раз прислушивалась, о чем кричат в этой семье, я бы ни слова не прочитала. – Татьяна усмехнулась. – Расскажите, из-за чего шум.

– Да так, ни из-за чего, – сказала Даша. – Иди накрой на стол, ладно? И хлеб нарежь. И не забудь для меня отрезать горбушку потолще.

– Можешь съесть хоть весь хлеб, тогда станешь красивой и толстой! – засмеялась Татьяна, убегая в дом.

Вечером, после ужина, дед и Даша наблюдали за тем, как Татьяна с Пашей шумно играли в домино. Таня, как обычно, выигрывала, а Паша, как всегда, горевал, проигрывая. Они сыграли пятнадцать, шестнадцать партий, и Паша проиграл их все.

– Ну как? Скажи, как ты это делаешь? Почему ты всегда выигрываешь? Ты как-то мошенничаешь, я знаю! Дед, сыграй с Татьяной, посмотрим, сможешь ли ты ее обыграть.

– Я обыгрываю ее в шахматы, мне и этого довольно. – Дед улыбнулся Татьяне.

Предоставив Паше горевать, Даша ушла с дедушкой на скамью в заросшем садике. Чуть повернувшись, дед сказал:

– Даша, не выдыхай ты свой дым прямо мне в лицо!

– А что ты скажешь, если твоя Таня начнет курить? – спросила Даша, отодвигаясь.

– Я ей скажу, чтобы не дымила мне в лицо.

Даша вздохнула. Ну почему она вечно подозревает, что дед, хотя и любит ее, все же слегка не одобряет ее образ жизни, ну, вообще она ему нравится, скажем, меньше, чем Таня. Паша, единственный мальчик, был вне упреков. Почему и не Даша тоже? Не все ли равно, что она делает или чего не делает? Разве она не готовит и не убирает, разве не заботится о младших так, как будто она их мать?

Дед обнял Дашу, и она выбросила сигарету.

– Я стараюсь, дедушка, – тихо сказала она. – Я постоянно борюсь.

– Даша, милая, это полезно – иметь внутренний конфликт. Сражаться.

Даше хотелось понять, что конкретно подразумевал дед. Стефана и Марка? Даша не была замужем, она была молода. Ей хотелось немножко веселья. Что тут плохого?

– А Таня борется?

– Она просто не думает о том, чего не может понять.

– Как удобно. Могу ли я быть настолько слепой? Но она читает больше других, как же она может читать «Красное и черное» Стендаля и не видеть разложения, аморальности, похоти под всеми этими нарядными юбками и брюками, которые носят французские леди и джентльмены? Как она может читать так много и ничего не видеть?

– Таня ничего не видит? – Дед удивленно посмотрел на Дашу.

– В том-то и проблема, разве не так? Если бы она видела, как ты думаешь, полезла бы она на то дерево в таком платьице?

Дед покачал головой.

– Что за чудо, – прошептал он, целуя Дашу. – Внучка, я и тебя не понимаю иногда. При всех твоих проблемах ты милая и веселая молодая женщина. Но намеренно или нет, ты не понимаешь свою сестру.

– Не понимаю?

– Конечно. Разве ты до сих пор не разобралась, что Таня видит все насквозь, с самого начала?

– Она не видит насквозь Кирилла и Володю.

– Видит. Но знает, что они безопасны. Так что не тревожься за нее. Тревожься только о собственной жизни.

– Да о чем тревожиться? – упавшим тоном произнесла Даша. – Мы все просто рыбки, плаваем в одной и той же воде. Мы не знаем, что не можем дышать воздухом.

– Ты права, наш выбор слегка ограничен. Но у нас все же не одинаковая жизнь. Ты же видишь Канторовых? Ты думаешь, они плавают в одной воде с нами?

– Да.

Дед молчал.

– Ладно, но они и тебе тоже не нравятся? Таня твердит, что Сайка – плохая девочка.

Не отвечая ей, дед сказал:

– Знаешь, кто нравится мне?

– Таня?

– Нет. Твоя бабушка. Вот она мне нравится. Вот так я на нее смотрю. И воздерживаюсь от всяких суждений.

Но Даше не казалось, что он воздерживается.

– Дедушка, но что же мне делать? – жалобно спросила она, внезапно перейдя на доверительный тон. – Я не хочу играть в эти игры с моим начальником, но какой у меня выбор?

– Ты слишком многое рассказываешь своему деду.

– Но его беременной жене некуда будет деваться, если он ее выгонит, – продолжила Даша.

– Даша, хватит!

Даша ненадолго замолчала.

– Они до сих пор живут в одной комнате с его матерью, – тихо продолжила она. – И куда ему перебраться? Может ли он переехать к нам? Может ли спать в одной кровати со мной и Таней?

Дед не ответил.

– Вот что я имела в виду, говоря о моем выборе. Ты видишь, я пытаюсь. Просто пытаюсь найти немножко любви, дедушка. Как ты и бабуля. У вас было где жить, оставаться наедине, когда вы влюбились друг в друга, когда поженились?

– Это было на рубеже столетий, – ответил дед. – И у нас была огромная квартира в центре города, рядом с домом Александра Пушкина, на набережной Мойки. – Он тоскливо улыбнулся. – С нами жили твой отец и твоя тетя Рита. Мы жили счастливо и благополучно много лет.

Даша напряженно слушала.

– Но все изменилось. Однако даже после революции, когда мы с твоей бабушкой сбежали во время Гражданской войны – во время всего того хаоса, голода и стычек, – мы спрятались и жили в одной маленькой рыбацкой деревеньке Лазарево, на реке Каме, и, если ты спросишь бабушку, Дашенька, она тебе скажет, что те два года в Лазареве были счастливейшим временем ее жизни.

Даша таращилась на него, а дед закрыл глаза и слегка откинул голову, словно должен был рассмотреть нечто, скрывшееся в золотых потоках его памяти, и коснуться счастья, заставлявшего сиять его сердце.

– Так что не слишком беспокойся, – сказал он, когда наконец снова заговорил. – Даже в этой жизни радость возможна. Веселись, милая. Танцуй, кури, смейся, будь молодой. Будь молодой, пока можешь. Все это скоро кончится. А потом у тебя будет масса времени, чтобы путаться с женатыми дантистами.

– Так ты об этом говоришь с Таней? – прошептала Даша. – О Лазареве?

Дед рассмеялся:

– Твоя сестра не сидела на этой скамье и не спрашивала совета.

– Ну да, она слишком занята, лазая по деревьям, как веснушчатая обезьянка, – проворчала Даша.

– Верно. А ты хочешь, чтобы это кончилось и она бы сидела здесь унылая, как ты?

Даша замолчала надолго. Ей нравилась рука деда на ее плечах, а он и не думал ее убирать.

– Защищай ее, Даша, – шепотом сказал дед. – Скоро для нее все кончится.

Татьяна лежала на своей кровати, погрузившись в книгу. Она не пошевельнулась, когда вошла Даша и села на край ее кровати, похлопала по спине:

– Таня…

Она лишь промычала что-то невнятное.

Даша выдернула книгу из ее рук:

– Ты все еще читаешь «Королеву Марго»?

– Я перечитываю. – Татьяна перевернулась на спину.

– Зачем? – Даша рассеянно перелистала книгу. – Здесь счастливый конец?

– Вряд ли счастливый. Чтобы спасти королеву, Ла Моль пожертвовал жизнью, его страшно пытали, он истекал кровью, а потом его обезглавили, а она плакала.

– Она его не забыла?

– Не знаю. История кончается его смертью.

– Она полюбила снова?

– Не знаю, – медленно произнесла Татьяна. – Все кончается его смертью.

Даша улыбнулась:

– Это та любовь, которой тебе хочется, Танечка? Великая страсть, недолгая, закончившаяся пыткой и смертью?

– Вряд ли, – пробормотала Татьяна, смущенно глядя на Дашу. – А тебе хочется такой любви?

Даша засмеялась.

– Таня, – заговорила она, – меня устроит что угодно, кроме того, что у меня есть сейчас. А теперь спи. Ты приготовилась ко сну?

– Я же в постели, да? – Татьяна потянулась.

– Ты умылась? Почистила зубы?

– Да, Даша, – серьезно ответила Татьяна. – Я сделала все, что полагается. Я не ребенок, ты же знаешь.

– Нет? – Даша осторожно коснулась начавшей набухать груди Татьяны.

– Ой, перестань! – беспечно бросила Татьяна, не отодвигаясь. – Чего тебе от меня нужно?

– Кто сказал, что мне что-то нужно от тебя?

Татьяна села. Ее чистые глаза уставились на Дашу, дважды моргнули, потом еще дважды, она коснулась ладонью лица сестры и сказала:

– Ну что? Что такое?

Вздохнув, Даша поцеловала ее ладошку и встала:

– Гаси свет. Мне все равно, чем там занимается королева Марго со своим любовником-протестантом.

Посреди ночи Даша проснулась от тихого хныканья рядом. Она открыла глаза и обнаружила, что к ней подбирается Татьяна.

– В чем дело? – шепотом спросила она.

Татьяна нащупала угол ее одеяла. Даша помогла забраться под него. Сестра продолжала хныкать.

– Плохой сон увидела. Очень плохой сон. Эта Сайка не оставляет меня в покое, даже в кошмарах. – Тихо плача, она вытянулась рядом с сестрой.

Даша повернулась на бок и обняла ее. Теплая и испуганная, Татьяна прижалась к ней. Руки Даши обвились вокруг Татьяны, а та свернулась, положив голову на руку Даши, и прошептала:

– Когда они кончатся, эти сны?

– Никогда. Ты просто начинаешь бояться многого. А что тебе приснилось?

Но Татьяна не ответила. Паша похрапывал на кровати, стоявшей наискосок у окна. Даша лежала без сна, чувствуя, как поднимается и опускается грудь Татьяны в бледном лунном свете.

«Татьяна, – шептала она, – прижмись ко мне, спи в моих руках, я ведь так привыкла, что ты спишь в моей постели в Ленинграде… Дыши спокойно и объясни мне, почему, когда ты ищешь утешения у меня, я вместо того нахожу утешение в тебе… Объясни мне это.

И твои волосы такие шелковистые, а твое сердце такое чистое, и дыхание у тебя как у ребенка, и ты светишься, когда ходишь, читаешь и говоришь, и нашим сердцам становится легче, когда мы слышим твой голос, когда мы знаем, что ты рядом. Мы меньше беспокоимся о себе, чем о тебе, и твой дух капля по капле проникает в наши тревожные души».

Книга вторая. Итака

Он вел тебя через огромную и ужасную пустыню, иссохшую и безводную землю с ядовитыми змеями и скорпионами. Он дал тебе воду из кремневой скалы.

Второзаконие 8:15. Новый русский перевод

Глава 7. Супружеские компромиссы

Куда?

В Ки-Уэсте, в гамаке над песком, рядом с океаном, в сердце тропиков, загорелый, веснушчатый, покрытый шрамами, лежал на спине Александр, раскинув ноги, и Татьяна лежала на нем на спине, сжав ноги, глядя на огромные старые дубы. На Александре были белые плавки; на Татьяне купальные трусики и шарф, обвязанный вокруг груди. Его черные волосы отросли; он загорел очень сильно. Татьяна была золотистой, но по сравнению с ним выглядела снежно-белой. Губы Александра ловили ее соленые от океана волосы. От Татьяны пахло солью и кокосовым лосьоном от загара, что всегда вызывало у Александра легкое головокружение.

Они обсуждали положение дел. Была уже середина лета сорок девятого года.

– Шура, будь умницей! Если ты снова будешь трогать мою грудь, разговор закончится.

– Это чтобы меня остановить?

– Ну же, где мы были?

– Мы проехали все штаты и ласкали твою…

– Ох, ну да. Вообще-то, мы просто говорили о том, где нам провести остаток жизни.

Они на зиму вернулись в Майами, чтобы снова работать на катерах, а потом на лето уехали на юг, в Ки-Уэст.

– Шура!

– Ладно-ладно. Где мы были? Ты сказала, снежные штаты не в счет. Значит, теперь Колумбия? Рихтер не обрадуется. Ты же знаешь, ему нравится, когда я под боком. И твоя Викки не обрадуется. Тебе известно, как ей нравится, когда ты поблизости.

– Им придется поехать туда, где будем мы, ведь так? Значит так. Никакого снега. То есть никакого Мэна, Нью-Гэмпшира, Вермонта, Массачусетса, Род-Айленда, Коннектикута, Нью-Джерси, Нью-Йорка. – Татьяна вздохнула театрально, но с некоторой тоской. – Пенсильвания, Огайо, Иллинойс, Висконсин, Мичиган, Миннесота, Южная Дакота, Северная Дакота, Монтана, Вайоминг, Вашингтон. Все они отпадают.

– И еще Айова, Канзас, Колорадо, Небраска.

– Это все?

– Погоди, еще Западная Виргиния. Мэриленд. Виргиния.

– В Виргинии снега нет, – заметила Татьяна.

– Скажи это генералу Шерману.

– Хорошо. Остался двадцать один штат.

– Да ты отличный маленький счетовод! Капиталист, геолог, картограф, да еще и математик. – Он засмеялся, изгибая шею, стараясь увидеть выражение ее лица.

Она повернулась к нему лицом.

– Леса Орегона тоже не в счет, – негромко сказала она. – Там постоянно дожди. И там много воды.

– Мы исключаем все мокрые штаты?

– Не обязательно. Но в моем доме ничто не должно постоянно раскачиваться, кроме гамака.

– Значит, и не Калифорния? Не долина Напа? – Александр улыбнулся. – Больше никакого шампанского?

Стянув с нее шарф, Александр ласкал набухшие соски Татьяны.

– Ты можешь покупать мне шампанского сколько пожелаешь, – пробормотала Татьяна, слегка прижимаясь к нему бедрами. – Я слышала, они его продают во все сорок восемь штатов. Так что никакой Калифорнии. Или Северной Каролины, Южной Каролины, Джорджии, Флориды…

– Эй, притормози! Флориду мы оставляем про запас. В этом я категоричен.

– Хорошо. Но не Алабама, Луизиана, Миссури, Миссисипи…

– Погоди-ка, – перебил ее Александр. – Миссисипи разве на воде?

Татьяна наклонила голову вбок:

– Это ты так шутишь, да?

– Ох да ладно, нам ведь не обязательно жить прямо на реке!

– Этот штат – сплошная река.

– Ну ладно.

– Идем дальше. Техас.

– Техас на воде? – удивился Александр.

– Ты никогда не слышал о Мексиканском заливе?

– Мы можем жить в Абилине, там точно не слышали о Мексиканском заливе.

– Дальше. Что осталось?

– Европа, наверное, – проворчал Александр.

– Невада. Невада исключается, потому что я не стану жить в штате, где мой муж сможет зарабатывать только игрой в покер в борделях.

Александр засмеялся:

– В самом деле? Тебе не кажется, что покер в борделях подходит под твое определение нормальной жизни?

– Двигаемся дальше. Юта… Ну, возможно. Там настоящие горы.

– Татьяша? В Юте можно мне будет завести еще одну жену?

– Юта отпадает.

Он дразнил ее, целовал, поглаживал, прижимал к себе, терся об нее. Она терпела.

– Оклахома не подойдет, – сказала она наконец. – Просто так.

– И что у нас еще?

– Нью-Мексико, Аризона, Флорида. Флорида – мимо. Землетрясения.

– Тогда и Аризона тоже.

– Что ж, выбор ясен. Нью-Мексико.

Они замолчали.

Александру хотелось в Майами.

Ей хотелось в Финикс.

– Шура, ну же… Там нет рек!

– Соленая река.

– Нет зимы.

– И океана тоже.

– Ничего знакомого, ничего старого. И другие солдаты живут в Финиксе.

– Ты хочешь, чтобы я присоединился к другим солдатам?

– Это последнее, чего мне хочется, но они, по крайней мере, понимают. Ты говоришь, я был на войне, и они кивают и больше ничего не говорят, потому что это им и не нужно. Они знают. Никто не хочет об этом говорить. Вот чего я желаю. Не говорить об этом.

– А в Финиксе есть военная база?

– Нет, но там есть тренировочный центр в Юме, в двухстах милях, и база армейской разведки в Форт-Хуачуке, рядом с Тусоном, тоже в двухстах милях.

– Вижу, мой головастик проделал большую подготовительную работу, – сказал Александр, лаская ее грудь большими пальцами. – В двухстах милях? Раз в месяц?

– Мы все с тобой поедем, проведем там выходные. Остановимся в семейном пансионе. – Она чуть отстранилась от его пальцев. – Мы с Энтом будем осматривать достопримечательности, а ты можешь проводить опросы, переводить, оценивать досье и документы, к твоей и Рихтера радости.

– В Финиксе слишком жарко, – возразил Александр.

Она бросила на него короткий взгляд. Этим утром в Ки-Уэсте было девяносто три градуса по Фаренгейту.

– Здесь тоже жарко и нет океана, – сказал он.

– Там будет много работы.

– Не убедила. Я могу работать где угодно.

– Да, но ты уже пахнул, как лобстеры. Ты уже катал дам на катере. Ты собирал яблоки, и виноград, и кукурузу. Как насчет чего-нибудь получше для тебя, Шура?

На это у него не нашлось быстрого ответа, хотя об одном он подумал.

– Феникс был древней римской птицей, – продолжила Татьяна, – он сгорал, а потом возрождался из собственного пепла. Феникс возрождается.

– Гм…

– Я упоминала о том, что там не бывает холодно?

– Раз или два, – кивнул он. – Но и в Майами холода нет.

– Я знаю, ты любишь воду, но мы можем построить бассейн. В Финиксе нет прошлого. А я именно так и хочу жить. Как будто у меня нет прошлого.

– А у меня будет. Трудно забыть прошлое, когда я со всеми моими татуировками лежу на тебе, Таня. – Длинные ноги Александра обхватили Татьяну.

Убрав его темную руку со своей белой груди и поцеловав ладонь, Татьяна прижала ее к своему лицу.

– Да, я хорошо усвоила этот урок. К добру или к худу, Александр, ты корабль, на котором я плыву… и тону.

– Ты говоришь – тонешь или всплываешь?

Она погладила его по руке:

– Я беру тебя с собой – на наши девяносто семь акров Америки. Нам ничего не остается, кроме как жить там и умереть там. А когда мы умрем, нас могут похоронить рядом с нашей горой. – Она почти улыбалась. – Не во льду, не в мерзлой земле, а рядом с закатом. Мы можем назвать ее нашей Риддархольмен, как то место в Стокгольме, мы можем быть похоронены как короли и герои в нашем собственном Храме Судьбы.

– Так тебе видится, как мы умираем? Ты вот так всегда добиваешься того, чего хочешь?

– Я не всегда добиваюсь того, чего хочу. Если бы добивалась, – сказала Татьяна, глядя на старые дубы, – мы с тобой не были бы сиротами, ты и я.

В два раза шире или в три раза шире?

– Давай купим передвижной дом и поставим его на нашей земле. – Это предложил Александр.

– Ты имеешь в виду трейлер? – Это спросила она.

– Не трейлер, – терпеливо произнес Александр. – Мобильный дом. Ты заметила, что на твоих девяноста семи акрах земли нет никакого строения? Где бы тебе хотелось жить, пока мы не накопим денег на настоящий дом? В палатке?

Они сидели друг напротив друга, скрестив ноги, – на глинистом песке на их земле над Джомаксом. Энтони гонялся за разными букашками и собирал цветы кактусов чолья. Вдоль их немощеной дороги, идущей вверх, появилось наконец электричество. В миле внизу, рядом с Пимой, кто-то построил два маленьких дома. Пустыня обжигала; стоял жаркий июль. Александр взял Татьяну за руки.

– Шура, – заговорила она, – мы уже жили в трейлере. Три года. Я больше не хочу жить в трейлере. Я хочу настоящий дом.

– Мобильный дом и есть настоящий дом. И он стоит не так много, как обычный. Нам не нужно будет брать ипотеку… А, тебе это нравится. – Александр улыбнулся. – Мне тоже. У нас достаточно денег, мы можем купить его сразу. Мы купим пару машин, я построю сзади террасу, так что мы сможем сидеть и смотреть на солнце над твоей маленькой долиной, и я найду работу. Мы накопим денег, а потом построим именно то, чего тебе хочется.

Татьяна нахмурилась:

– Какие машины?

Он улыбнулся:

– Я хочу иметь грузовик. А тебе нужна своя машина.

Она покачала головой:

– Нет-нет, какой грузовик? А меня ты и сам можешь возить.

– Я тебя отвезу куда угодно, детка, – пообещал Александр, сжимая ее руки. – Но если ты не планируешь сама выращивать огурцы, как твой дед в Луге, тебе придется время от времени ездить за продуктами. Кроме того, я хищник. – Он усмехнулся. – Мне нужно мясо. Я не могу жить, как ты в Луге, на картошке и луке.

Он не убедил ее.

– Два автомобиля – это уж слишком для нас.

– Таня, здесь же не Кокосовая Роща! И никакой автоматической прачечной поблизости. Тебе придется ездить в универмаги. Может, купить себе туфли на высоком каблуке? – Он ткнул ее пальцем. – Или электрическую открывашку для консервов?

– Значит, мы потратим еще больше денег? Этот… ну, трейлер, он будет больше, чем наш «номад»? Он будет на колесах? У нас будет только одна спальня? А как насчет ванной? Ты же пяти минут не проживешь, если не почувствуешь телом воду.

Александр недоверчиво посмотрел на нее и рассмеялся. Вскочив, он протянул ей руку и поднял:

– Пойдем, моя русская принцесса из коммунальной квартиры. Я тебе покажу, что я имел в виду. Энтони, пошли!

Он повез их к дилеру «Тихоокеанских передвижных домов». После двух часов осмотра множества мобильных домов и сравнения размеров и цен Татьяна сказала:

– Хорошо. Совсем неплохо. Но нам не нужен самый большой. И маленький подойдет.

– Минуту назад ты не желала жить в таком, и все потому, что боялась – он окажется слишком маленьким, а теперь ты хочешь тот, что размером с чулан, – возразил Александр. – А где ты будешь хранить свои книги и открывашки для консервов, Таня?

Мобильные дома имели три варианта в ширину: одиночный, двойной и тройной. Татьяна предпочла бы одиночный – самый дешевый. Он был четырнадцать футов в ширину и тридцать в длину. В нем имелись две спальни, одна ванная комната и крошечная кухня.

– Цена хорошая. И места для нас достаточно, – решила она. – Нам ведь так мало нужно.

Александр вздохнул в насмешливом раздражении:

– Послушай, позволь показать тебе кое-что.

Входя в дом, он был вынужден наклонить голову, а потом, уже внутри, выпрямился – и почти коснулся головой потолка.

– Ты не видишь в этом проблемы? Эта модель высотой всего в шесть с половиной футов!

Она вошла в маленький домик, не наклоняясь и не задевая ничего, спокойно выпрямилась и заявила:

– Нет!

– Я понимаю, ты сама едва дотягиваешь до пяти футов, но во мне-то шесть и три дюйма! Я что, должен тут жить и постоянно держать шею согнутой?

Татьяна сказала, что прежде всего в ней пять футов и почти два дюйма, а второе – она не понимает, почему это так важно?

– Это ведь не так уж надолго. Ты сам так сказал. Мы соберем деньги.

– Дело не в цене, – возразил Александр, выходя снова на жару и скрещивая руки на груди. – Дело в жизни. Что, если нам придется в нем жить пару лет? Разве тебе не захочется побольше удобств?

– Для меня это не важно, – сказала она, шагая к нему. – Ты ведь знаешь… хоть хижина без крыши, если рядом с тобой.

Александр закрыл ее лицо ладонью и поцеловал ее нос между раздвинутыми пальцами.

– Ну, только не без крыши, – заявил он. – Не хочу застудить шею.

Он потащил ее к дому тройной ширины, и Татьяна вошла в него осторожно.

– Ты ведь знаешь, – сказала она, – мы можем просто продать десять акров земли и построить настоящий дом.

Александр покачал головой:

– Женщина, для той, у которой вроде как есть дар предвидения, ты определенно недальновидна. Хочешь продать землю? Если мы продадим десять акров, то прямо рядом с нами кто-нибудь построит двадцать домов. А может, и тридцать. Хочешь жить посреди настоящей толпы людей?

– Нет, – смущенно призналась она.

– Вот именно. И второе: ты купила эту землю шесть лет назад по пятьдесят долларов за акр. Теперь она стоит по пятьсот. Не знаю, как ты, но я вижу некую общую тенденцию.

– Но риелтор сказал…

Александр понизил голос:

– Пошел бы он куда подальше!

Он старался не улыбаться. Скрестив руки на груди, он ждал, пока Татьяна внутренне боролась с собой.

– Ладно-ладно, – сказала она наконец. – Но тройной дом – огромный расход. Нам не нужен такой большой трейлер.

– А как насчет толпы наших отпрысков? Где мы их разместим?

– Вот когда будет толпа, тогда и поговорим о тройной ширине.

– Вот это и будет огромным расходом.

Теперь настала очередь Татьяны скрестить руки на груди. Александр сдался, и в духе супружеской гармонии они пошли на компромисс – то есть ни один из них не получил желаемого.

Двойной дом – двадцать четыре фута в ширину, шестьдесят в длину и восемь в высоту – имел парадную дверь, заднюю дверь и большое кухонное пространство, а также столовую и гостиную. Справа от гостиной находилась хозяйская спальня с собственной ванной комнатой! И c душем!

– Что за страна… – бормотала Татьяна.

На противоположной стороне мобильного дома находились еще две спальни, побольше – для Энтони, и поменьше – на будущее, сказал Александр.

– Гостевая спальня для Викки и Тома, – решила Татьяна.

Там была еще одна ванная комната, в коридоре, и комната для стирки.

– Шура, больше не нужно будет стирать одежду в реках! – обрадовалась Татьяна.

– Это хорошо, – согласился он, – учитывая, что здесь в трех штатах воды нет.

В кухне и столовой был черно-белый линолеум, а в остальной части дома – ковер от стены до стены.

– Ковер от стены до стены, Таня! – сказал Александр, напоминая ей о деревянных полах в Лазареве и кое на что намекая, но рядом был Энтони, так что Татьяна его не поддержала, хотя и порозовела.

Они заплатили за дом наличными, и через два дня рабочие доставили его и установили на цементных блоках на краю земельного участка, на холме. Фасадные окна выходили на дорогу. Посмотрев в любую другую сторону, хозяева могли видеть пустыню, горы или долину.

– Наконец-то у нас есть дом! – верещал Энтони, бегая по пустым комнатам. – Мы не кочевники, мы не цыгане! У нас есть дом!

Втроем они покрасили трейлер: спальню – в кремово-желтый цвет, комнату Энтони – в кремово-голубой. Стены гостиной и кухни были цвета крем-брюле, хотя, когда Александр так назвал этот цвет, Татьяна всхлипнула.

– Па, зачем ты говоришь такие ужасные вещи? – спросил Энтони, прижимаясь к матери.

Татьяна повесила ослепительно-белые занавески, купила новенькие стальные кастрюли и сковородки.

– Больше не придется есть из одной тарелки, Шура!

– Всегда из одной, Таня!

Александр купил себе грузовик. Он потратил неделю, выбирая подходящий. Наконец остановился на небольшом «шевроле» на три четверти тонны, цвета электрик, с просторной кабиной, хромированной решеткой радиатора и высокими бортами. Татьяне он купил новехонький седан «форд» выпуска сорок девятого года, салатного цвета.

Кроме того, Александр приобрел доски и начал строить сарай, где мог бы работать и держать инструменты.

– Если будешь умницей, – тихо сказал он Татьяне, – то я сооружу там рабочий стол, подходящий тебе по высоте… ну, чтобы чистить картошку, скажем.

Энтони был рядом, так что Татьяна промолчала, густо краснея.

Они купили и круглый обеденный стол, раздвижной, на случай приезда гостей. («Как у короля Артура, – сказал Александр. – Так что мы можем обсуждать за ним все наши жизненные дела»), и еще удобный диван и три радиоприемника. Александр с помощью Энтони смастерил для Татьяны два книжных стеллажа, полку для безделушек (хотя у нее не было безделушек), а себе – рабочий стол.

И еще они купили огромную, достойную борделя медную кровать. У нее не было балдахина, зато имелись пружины и толстый легкий матрас, и она приятно возвышалась над полом. Татьяна потратила еще немало приятных часов, выбирая постельное белье, а потом покрасила и обставила остальную часть дома, хотя у нее ушло на это немного меньше времени, чем у Александра на выбор грузовика.

– Какого цвета простыни тебе нравятся? – спросила она его.

Они были у дома, на жаре.

– Мне все равно, как ты хочешь.

Он держал пилу. Они с Энтони разложили на земле брусья для задней террасы. Александр сооружал террасу огромных размеров, несмотря на протесты Татьяны.

– Александр!

– Что? Без разницы. Как захочешь. – Он стоял к ней спиной.

Она оттащила его от Энтони.

– Это наша супружеская кровать! Первая настоящая кровать! Это очень, очень важно! Нам нужны простыни, которые отразят эту бесконечную серьезность!

– Ты слишком многого хочешь от бедных простынок.

Он вернулся к распиливанию брусьев, веля Энтони держать подальше маленькие ручки.

– Какого цвета?

– Мне все равно!

– Отлично. Розовые?

– Нет, не розовые.

– В горошек? Полосатые? Черные?

– Все годится.

– Значит, розовые?

– Не розовые, я же сказал.

– Мамуля, а как насчет чего-нибудь с динозаврами?

– А как насчет петухов, мамуля? – усмехнулся Александр. – Или, может, каких-нибудь жвачных в период течки?

Татьяна отняла пилу у Александра, оттолкнула его в сторону и заставила написать на листе бумаги три предпочтительных для него варианта. Он написал: «Белый, белый» и еще раз: «Белый». Она разорвала листок и велела написать заново. Он не спорил. «Кремовый, кремовый, кремовый». Она, прижимая его руку к бумаге, требовала написать другие варианты. Александр хохотал, пока не стал задыхаться.

– Мне. Все. Равно, – повторял он. – Какое из слов тебе непонятно? Пожалуйста, выбери сама! Доставь себе удовольствие!

– Ты будешь каждую ночь заниматься любовью со своей женой, глядя на эти чертовы простыни! – прошептала она ему на ухо. – Так что лучше заинтересуйся этим сейчас, потому что придется любоваться на них всю неделю!

Грязный и потный, Александр привлек ее к себе, положив ладони ей на спину, наклонился и, почти прижимая свои губы к ее губам, зашептал:

– Татьяша, я знаю, ты в это не веришь, но если я смотрю на простыни, когда занимаюсь с тобой любовью, значит у нас есть проблемы поважнее их чертова цвета. – И он поцеловал ее так, словно и не стоял ясный день.

Она отодвинулась от него, протянула карандаш Энтони и умчалась, фыркнув.

– Ну и ладно, я с тобой больше не играю.

Наконец Татьяна вернулась домой с одеялами, подушками и покрывалами и потратила еще день на то, чтобы все перестирать и отгладить. Застелив кровать, она позвала мужа и велела зажмуриться перед дверью спальни.

– Ладно, теперь смотри.

Александр открыл глаза.

Гора подушек, одеяло, простыни – все сияло белизной. Покрывало было светло-кремовым, почти белым, с атласными вставками и бархатными алыми бутонами тут и там. Татьяна купила и новые занавески – полупрозрачные голубые с желтыми анютиными глазками. Александр застыл, глядя на кровать.

– Ну, – нетерпеливо спросила она, сжимая его руку. – Что думаешь?

– Э-э-э… – пробормотал он, пожимая плечами.

Татьяна разрыдалась.

Александр со смехом подхватил ее на руки:

– Ох нет! Эта женщина потеряла чувство юмора!

Он пинком закрыл дверь.

Их шестилетний Энтони был далеко – играл у дома Франчески с шестилетним Сержио Гарсией. В сорок третьем родилось не слишком много детей; отец Сержио и его мать недавно приехали из Масатлана, что в Мексике. Сержио говорил на испанском. Энтони говорил на русском. Они мгновенно стали лучшими друзьями. Пока они играли, Александр занимался любовью с Татьяной на новеньких простынях, а потом сказал:

– Если честно, я их почти и не заметил.

Но она после любви была не в смешливом настроении.

– Мне бы хотелось купить кресло в спальню, – тихонько произнес Александр.

– Зачем нам кресло в спальне? У нас есть диван снаружи.

– Купи кресло, и я тебе покажу.

Когда кресло доставили, Александр раздел Татьяну и встал на колени между ее ногами, лежащими на подлокотниках. После она согласилась, что деньги потрачены не зря.

Когда Энтони начал ходить в школу, они вдруг получили весь новый дом в свое распоряжение. Им было даровано полное уединение в течение дня. Днем! Они отводили Энта вниз по холму к остановке школьного автобуса на пересечении Джомакса и Пима-роуд, перед домом Сержио, прощались с сыном, приветствовали всегда улыбавшуюся и не говорившую по-английски Франческу, снова беременную, и проводили утро в своей мягкой, уютной белой кровати с алыми бутонами. День, дневной свет, пустой дом. Они использовали каждую из комнат (кроме комнаты Энтони). И кухонную стойку, и кухонный стол, и кухонные стулья, и удобный диван, ковры, полы, покрытые линолеумом, ванну (с водой и без), грузовик Александра (кабину и кузов), седан Татьяны – передние и задние сиденья (и капот).

А в промежутках как-то раз съездили на юг, в Форт-Хуачуку, и еще Александр закончил террасу, а Татьяна посадила сирень и вербену и наловчилась печь хлеб. Терраса получилась замечательной. Они и ее испробовали. И прекрасно провели август.

А потом у них кончились деньги.

Каждое пенни, которое они заработали и сберегли, ушло на дом и машины.

– И что теперь? – спросила Татьяна.

– Думаю, я должен найти работу, – ответил Александр.

Она отправила его на поиски, снабдив пакетом с обедом. Он нашел место в команде маляров в большом коммерческом предприятии. Но потом эта работа закончилась. Он нашел другую; эта тоже вскоре подошла к концу. И заплатили ему не сразу. Татьяна перестала покупать мясо.

– Купи мяса. У нас же все в порядке.

– На следующей неделе работы снова не будет, – возразила она.

Проблема была не просто в непостоянстве работы, а в огромном количестве рабочей силы и в низкой оплате. Александр точно так же мог собирать виноград в Напе.

– Таня, перестань тревожиться! Я найду новую работу. И мой чек резервиста вот-вот придет.

Но маленькой суммы этого чека было недостаточно для того, чтобы оплачивать их огромные счета за электричество: кондиционеры у них работали день и ночь. Татьяна в страхе стала их выключать, экономила воду, экономила на обеде, делала Александру два сэндвича вместо трех. Она твердила ему, что он мог бы выкуривать только две пачки сигарет в день.

– Две пачки? А не пошло бы все к черту? – сердясь, отвечал Александр.

Мечты

Как-то вечером в сентябре Александр вернулся домой после малярных работ, и в доме было прохладно! Татьяна готовила бефстроганов. На столе стояла открытая бутылка вина, на плите остывал вишневый пирог. Татьяна вышла из спальни в легком платье, с распущенными волосами.

– Ох нет, – воскликнул он, все еще в комбинезоне, покрытом слегка подсохшей краской. – У нас что, годовщина?

Он снял ботинки и оставил их снаружи. Они были слишком грязными, чтобы входить в них в чистый дом.

– Мамуля нашла работу! – сообщил Энтони, подбегая к нему.

– Энтони! – вскрикнула Татьяна. – Иди сейчас же в свою комнату!

Обернувшись, Энтони упрямо посмотрел на нее:

– В госпитале, па!

– Энтони!

Александр неподвижно стоял у двери:

– Энт, ты слышал маму. Иди в свою комнату.

– И что мне там делать?

Бросив ключи на столик у входа, Александр отвел Энтони в детскую и захлопнул дверь под жалобное:

– И что мне тут делать?

А сам вернулся в кухню.

– Садись, милый, ты устал? – сказала Татьяна, выдвигая для него стул. – Или хочешь сначала помыться? Пить хочешь?

Она налила ему пива, сама открыв бутылку.

– Может, и пить за меня будешь? – спросил Александр, осушая стакан. – Что происходит?

– Почему бы тебе не переодеться, не помыться? Ужин будет готов через несколько минут.

– Я вдруг потерял аппетит. Что за работа?

– Это нам просто немного поможет, как в Напе, помнишь? Пока мы не встанем снова на ноги.

Александр взял ее за руки и усадил на стул рядом с собой:

– Ты нашла работу в каком-то госпитале?

– Здесь только один. Мемориальный Финикса. Он внизу, в Бакае, всего несколько минут отсюда.

– Бакай? До него сорок миль отсюда!

– Тридцать семь. Ты сможешь приезжать и обедать со мной.

– Прошу, скажи, что ты не будешь мыть там полы! Пожалуйста… пожалуйста, не говори, что ты будешь сиделкой!

Она ничего не сказала.

Отпустив ее руки, он покачал головой и встал:

– Нет.

Татьяна снова засуетилась, пряча глаза:

– Это всего три дня в неделю! Милый, пожалуйста… Нам это нужно!

– Нет, не нужно.

– Да, нужно!

Он бросил на нее мрачный взгляд:

– Если ты думаешь, что мы так отчаянно нуждаемся в деньгах, почему ты не поискала работу в ресторане в Скотсдейле?

– Ты хочешь, чтобы я стала официанткой? Хочешь, чтобы подавала людям ему?

– Не надо так все извращать, Таня!

– Пожалуйста, не огорчайся! Я просто пытаюсь помочь семье.

– Помогай семье, оставаясь дома.

– Мы совсем без гроша, – прошептала она.

– Я зарабатываю достаточно.

– Я знаю. Шура, неужели ты думаешь, что я не знаю? Ты работаешь больше других. Но это временная работа. И мы все равно без денег.

– Ты утверждаешь, что я не способен заработать достаточно для нашей жизни?

Она протянула к нему руки:

– Пожалуйста… я такого не говорю! Это ведь ненадолго. Но это постоянная работа и хорошо оплачивается. И так тебе не придется хвататься за первое, что подвернется, просто чтобы купить еды. Мы можем выбирать не спеша, оглядеться, посмотреть, что лучше для тебя, что для тебя хорошо. А потом, если мы оба будем работать, мы сможем немножко накопить. Мы сможем подняться на ноги намного быстрее.

Александр все так же стоял, глядя на нее. Энтони открыл свою дверь:

– Мне уже можно выйти?

– Нет! – рявкнули оба.

Энтони закрыл дверь.

– Давай продадим десять акров земли, – предложил Александр, садясь. – Я предпочту продать землю и жить рядом с другими людьми, чем видеть, как ты работаешь.

Татьяна в ужасе уставилась на него:

– Шура, ты же это не всерьез!

– Именно всерьез. – Он всмотрелся в ее лицо. – Вспомни Кокосовую Рощу.

Александр посадил ее себе на колени. Он был все так же грязен, а ее летнее платье было таким безупречным…

– Ты оставалась на лодке, приносила мне обед на пристань, мазала волосы майонезом, а когда я возвращался с работы, ты была радостной, взволнованной, отдохнувшей. Энтони был накормлен и чист, ты с ним играла. Ты так страстно ждала меня, готовила эти… бананы. Разве это не было прекрасно?

– Было, – прошептала она. – Но это в прошлом. Ты не можешь уже тосковать по этому.

– А я тоскую. Я хочу этого здесь. Это все, что мне нужно. Я хочу охотиться и собирать коренья, а ты сидела бы дома. Я не хочу, чтобы ты работала. И уж конечно не в этом долбаном госпитале!

– Тсс!

Они оба посмотрели на закрытую дверь комнаты Энтони.

Александр понизил голос:

– Он из тебя всю душу вытянет.

– Нет. Увидишь.

– Для меня ничего не останется.

– Это неправда.

– А как насчет Хуачуки? Я могу в любой момент получить там постоянную работу. Хочешь, чтобы я там работал?

– Но тогда мы не сможем жить здесь, в собственном маленьком доме, на своей земле.

– Я не об этом.

– Но ты не хочешь возвращаться к той жизни.

– Тогда почему хочешь ты?

– Я не хочу. Я просто хочу помочь нашей семье… и… и это единственное, что я умею делать. Возможно, я могу еще найти оружейный завод, собирать танки, как на заводе Кирова? Это я тоже умею.

– Таня, я думал, главный смысл Финикса для нас тот, что мы оба пытаемся делать нечто, чего не умеем. То есть просто жить. Потому что разве тебе хотелось бы, чтобы я напоминал тебе обо всем, что я умею делать? Я знаю, ты не хочешь, чтобы я этим занялся. Рихтер, впрочем, рад был бы взять меня с собой в Корею.

– Александр, – заговорила Татьяна, – это вряд ли одно и то же, так? Я работаю три дня в неделю в мирном госпитале, и я дома в постели с тобой каждую ночь. Если мы отправимся в Корею, и люди, которые хотят тебя убить, бросят что-то очень большое, и оно взорвется прямо в твоем бункере? Не видишь тут маленькую разницу, нет?

– Я как раз об этом. Мы пытаемся построить здесь новую жизнь. Новую – вот главное слово. Но что с тобой? Ты не достаточно видела кровопролития?

– Все будет хорошо, – умоляюще произнесла Татьяна.

– В самом деле? Там вокруг тебя будут огнестрельные ранения, ножевые, результаты драки в барах, убийства, автомобильные катастрофы, сердечные приступы… Смерть. Какого черта тебе хочется попасть в такое окружение? – Он умолк, слегка отодвинулся от нее, сидевшей все так же на его коленях.

Ее взгляд был умоляющим, губы скривились. И внезапно Александр понял. Пока он шел своей дорогой, она шла своей. И как бы он заставил ее перестать быть той, кем она была? И после этого он сказал лишь одно:

– Разве то, через что я прошел, не показало тебе, что, если бы ты была бычком, ты была бы мечтательным бычком?

– Нет, только не я. Я со всем справлюсь. – Ее губы слегка задрожали. – Я справлюсь со всем. И через какое-то время добьюсь небольшого повышения, – утешающим тоном продолжила она. – Перейду в родильное отделение. Буду развозить детей.

– Начни с того, чтобы доставить в мир собственного ребенка, а уж потом займись другими, как тебе такое? – Александр с коротким стоном встал и отправился мыться и переодеваться. – Я даже не собираюсь спрашивать, где именно в госпитале ты будешь работать, – сказал он, уходя. – Потому что знаю – это не детское отделение. Не в женском наверняка. Детки, нежность, счастье… прости господи. Нет. На тебе отпечаталось то предсмертное отделение в Морозове. Значит, ты будешь или в экстренном отделении, или в интенсивной терапии.

– Экстренное, – немножко виновато ответила она.

– Конечно, так и есть. Экстренное, – сказал он уже из ванной комнаты, раздеваясь.

Она вошла туда следом за ним.

– Все обернется плохо, Татьяна. В отличие от тебя я обладаю зловещим даром видеть будущее.

– Очень смешно. Это просто чтобы помочь нам, милый.

– Только не пытайся дурить меня. Не говори со мной так, словно я тебя не знаю: госпиталь в Ленинграде во время блокады, предсмертное отделение, линия фронта, беженцы на Эллис-Айленде… Но теперь это просто не для тебя. У тебя есть семья, муж, сын.

– Пап, теперь можно выйти?

– Да, Энтони, – крикнул в ответ Александр и, уже раздевшись, включил душ. – Разговор окончен. Мамуля в предсмертном крыле.

Она не вышла из ванной.

– Не знаю, почему ты так против Кореи, Таня, – сказал он, снимая часы. – Для тебя там было бы идеально. Тебе именно там и нужно быть.

– Пожалуйста, Шура, – прошептала она, обнимая его за талию до того, как он встал под душ. – Это же совсем ненадолго, пока мы не разберемся во всем.

Александр глубоко вздохнул, положил ладонь ей на голову.

– А как насчет такого? – проворковала она, целуя его в грудь. – Заключим сделку. Как только я забеременею, я уволюсь. Обещаю. Хорошо?

– Я не могу терпеть… – пробормотал он, стоя перед ней нагим, обнимая ее.

– Осторожнее! Я могу уже быть беременной, – улыбнулась Татьяна.

Но она не была беременна. Она была сиделкой.

Глава 8. Дом, который построил Бэлкман

Человек со сломанной рукой

О, у нее все было в порядке. «Три дня в госпитале», – говорила она Александру. А чего она ему не сказала, так что это были три смены по двенадцать часов, с семи до семи. Ей нужно было уходить из дому в шесть, а возвращаться почти в восемь вечера. Она даже на рыбалку в Лазареве не ходила в пять утра, а теперь вставала в пять, чтобы собраться!

Но по крайней мере теперь, когда она работала «на полставке», «всего три денечка», Александр не хватался за первое, что ему подвернется. Он искал более постоянную работу у строителей вокруг Скотсдейла. Он сосредоточился только на постоянных компаниях: ему нравилось качество их работы и они лучше платили. Он потратил несколько недель, разбираясь, где бы он лучше устроился. Он не знал точно, что ищет; он бы понял, когда нашел бы это. В отличие от его чокнутой жены, Александр не спешил, не бросался вперед очертя голову.

После изучения полудюжины предложений научиться делать оконные рамы, крыть крыши и устанавливать электрооборудование, он наконец нашел два предложения, которые его заинтересовали, – от домостроительных компаний Джей-Джея Кейна и Бэлкмана. Компания Джей-Джея была маленькой – они строили пять или шесть отличных домов в год, потому что это вполне устраивало серьезного, немногословного Джей-Джея; он хотел зарабатывать на жизнь, а не создавать империю. Но это не вполне устраивало Александра, который полагал, что для него такого заработка недостаточно. Кроме того, Татьяна могла вскоре зачать второго ребенка, и тогда им опять пришлось бы жить на одну зарплату.

И именно тогда он познакомился с Биллом Бэлкманом. Его компания была больше, чем у Джей-Джея; они возводили десять полноценных дорогих домов в год, но еще и несколько стандартных домиков средней цены и дешевых – для студентов в Темпе.

Контора Бэлкмана располагалась в его собственном новехоньком оштукатуренном доме, построенном на земле старой фермы в Кэмелбэке: он купил ее «у старых крестьян» и разделил на сорок участков.

– Стандартные дома приносят больше всего прибыли, – сказал Бэлкман. – Я строю их задешево, а потом дорого продаю.

И он как раз искал нового бригадира на стандартные дома, потому что предыдущий внезапно уволился по причинам, в которые Бэлкман не вникал. Зато он с широкой улыбкой подробно выяснял, насколько хорошо подойдет для этой работы Александр.

Бэлкман много говорил, пожимал руку, смеялся. Он отнесся к Александру как к блудному сыну, вернувшемуся домой. Джей-Джей был намного более сдержанным. Бэлкман предлагал Александру возможность роста и хорошее жалованье. Когда Александр сказал ему, что у него нет опыта работы старшим рабочим, Бэлкман хлопнул его по спине и сказал:

– Ты вроде говорил, что служил в армии? Ну, значит, можешь делать всё.

– Да, если речь идет о том, чтобы стрелять в людей.

Бэлкману это понравилось. Ему было слегка за пятьдесят, у него были смешные висячие усы, отличный костюм и свободные манеры. Обойдя письменный стол в своем обшитом панелями, хорошо оборудованном кабинете, он еще раз пожал Александру руку.

– Думаю, мы сработаемся, отлично сработаемся. Давай-ка пройдемся. Я хочу тебя познакомить с моим сыном. Он другой мой бригадир. Думаю, вы с ним поладите.

Встав, чтобы выйти наружу, Александр посмотрел на дипломы в рамках и письма довольных заказчиков, висевшие на стене. Рядом с ними находилась большая цветная открытка с полуголой женщиной. Надпись на открытке гласила: «Привет Лас-Вегасу!»

Александр ничего не сказал и без выражения встретил взгляд Билла.

– Кстати, – сказал Бэлкман, – забыл спросить. Ты женат?

– Да.

Бэлкман снова хлопнул его по спине:

– Ну и ладно. Никто не совершенен. Но не беспокойся, мы на это не обратим внимания.

– Я не намерен не обращать на это внимания.

Строитель рассмеялся:

– Да я шучу! Увидишь. Мы здесь много шутим.

Они прошли четыре немощеных квартала к строительной площадке, где работал его сын. Бэлкман объяснял Александру, что быть бригадиром – значит быть архитектором, а заодно и немножко инженером, водопроводчиком, электриком, менеджером, командиром и психологом. Он улыбался.

– Как думаешь, справишься?

Александр не думал, что может быть очень хорошим руководителем. Может, этим следовало заняться Татьяне?

– Абсолютно, – ответил он.

– И мы здесь работаем усердно, Александр. Но и развлекаемся вовсю.

Александр согласился, что работа и отдых одинаково важны.

Стив Бэлкман выглядел удивительно чисто для человека, надзирающего за стройкой, – но он следил за работой из своего идеально отполированного автомобиля. Стив был молод и ухожен – идеально отполирован. Волосы аккуратно уложены, щеки недавно выбриты, от него пахло одеколоном, ногти с маникюром… Ну, по крайней мере ногти на левой руке, которой он неловко пожал руку Александру. Правая рука Стива была в гипсе от локтя до кончиков пальцев. Но в остальном он был симпатичным парнем, денди, милый и уверенный, улыбчивый. Такой же дружелюбный и открытый, как его отец.

– Рад познакомиться, – сказал Стив. – Будешь на нас работать?

– Пока не знаю.

– Что значит «не знаю»? Конечно будешь! – прогудел Бэлкман, еще раз от души хлопнув Александра по спине. – Никакого отказа! Когда можешь начать? Мы завтра начинаем готовить площадку в квартале отсюда, и заодно могу тебя окрестить огнем.

Александр отметил эту попытку использовать армейскую аналогию.

– Стив, Александр служил в армии, как и ты!

Александр бросил на Стива долгий взгляд.

– Стив базировался в Англии, – с гордостью сообщил Бэлкман. – Его ранило в ногу, не слишком серьезно, слава богу, и он вернулся домой. Так что он участвовал в боях всего четыре месяца.

– Случайный выстрел, – сказал Стив. – Ранило огнем союзников. Кто-то был небрежен со своим оружием. Я никаких боев и не видел. А ты, Александр? Участвовал?

– Тут и там.

– Получил ранение?

– Ничего серьезного, – ответил он, и эти слова сами собой включили миллиард нервных связей в его мозгу, в позвоночнике, и огонь вспыхнул в ране в нижней части спины. Один вопрос, мгновенное воспоминание – и это здесь, в Финиксе!

Бэлкман предположил, что Александр может захотеть прослушать несколько курсов проектирования и строительства гражданских объектов в Государственном колледже Аризоны в Темпе.

– Диплом архитектора весьма полезен в этом бизнесе. Мой Стив тоже подумывает туда отправиться, раз уж война кончилась. Так ведь, Стив?

Александру хотелось напомнить, что война кончилась уже четыре года назад. А Стив ответил усталым голосом:

– Я об этом думаю, па.

– Полагаю, колледж – очень хорошая идея, – сказал Александр, доставая сигареты. Бэлкман щелкнул для него зажигалкой. – Мой отец хотел, чтобы я стал архитектором.

– Вот видишь! – воскликнул сияющий Бэлкман, обращаясь к Стиву.

– А где теперь твой старик? – спросил Стив.

– Его уже нет, – ответил Александр, не моргнув глазом.

– Кстати, – сказал сыну Бэлкман, уже не так дружелюбно, – мне сегодня звонил строительный инспектор, он тебя ждал целый час, а ты так и не появился. Ему пришлось уехать на другую встречу. Ты где был?

– Я был там, па. Я думал, встреча в два, а не в час.

– Ясно же было сказано – в час, записано в ежедневнике!

– А в моем – в два. Извини, па. Я с ним встречусь завтра.

– Видишь ли, проблема в том, что завтра он не может. И не сможет до следующей недели. А это значит, нам придется отложить подготовку площадки, и обойдется это в две сотни баксов, нам же нужно ее выровнять, и придется заплатить цементной команде, а они готовы начать. Они отложили другую работу, и теперь мне придется это объяснять заказчику дома… – Он покачал головой. – Ладно, забудь. Инспектора встретит Александр. Я ему дам рабочий проект. Александр, ты как думаешь, можешь начать прямо завтра?

Александр получил работу. Слова об инженерных коммуникациях и архитектурных курсах, об ответственности, о том, чтобы изучить строительный бизнес с самого начала, образ Билла Бэлкмана, хлопающего его по спине, безостановочно крутились в его голове.

Пришла мысль, что, возможно, ему не следует сразу рассказывать все Татьяне… Но он был уверен в ее одобрении.

Стив спросил, не пойти ли им немножко выпить. В «Рокки», на Стетсон-стрит в Скотсдейле, они сели у бара и заказали пиво, и Стив сказал:

– Приятель, должно быть, ты здорово понравился папе. Он никогда не нанимает женатых.

Александр недоуменно уставился на него:

– Да сколько одиноких мужчин он может найти после войны? Полагаю, немного.

– Ну, я холост, – усмехнулся Стив. – И это после войны. – Он вздохнул. – Я в прошлом году обручился.

Александр был рад тому, что Стив не проявляет интереса к разговорам о войне; так ему не приходилось врать.

– А чего ради ты обручился, если теперь тоскуешь?

Стив от души рассмеялся.

– Я это сделал, потому что только и слышал что «когда, когда, когда», – пояснил он. – Вот я и купил ей кольцо, и теперь она помалкивает. Не совсем молчит, но стала тише. Понимаешь, о чем я?

Александр глотнул пива и не ответил, барабаня пальцами по барной стойке.

– Мне всего двадцать четыре, Александр. Я еще не готов остепениться. Понимаешь? Не всех еще перепробовал. А тебя когда окольцевали?

– В двадцать три.

Стив присвистнул:

– Когда ты еще служил в армии?

– Конечно.

– Ух ты… Алекс – можно называть тебя Алексом? – скажу тебе, не представляю, как ты это сделал. Жениться в двадцать три и в армии? А как насчет того, чтобы перебеситься?

– Успел заранее, – засмеялся Александр, вскидывая брови и поднимая стакан с пивом. Все успел заранее.

И Стив тоже засмеялся, чокаясь с ним.

– Ну, по крайней мере мы друг друга понимаем. Приятель, девушки ведь есть везде, да? В ресторанах, в клубах, в госпиталях – я одну недавно видел в госпитале… у, ты никогда таких не видел!

– Кстати, о госпиталях. Что у тебя с рукой?

– А, я просто был идиотом. Оступился на стремянке в одном из домов и упал.

Одежда и обувь Стива не похожи были на одежду человека, который лазает по стремянкам. Возможно, он как раз поэтому и упал.

– Я все твержу папе, что не гожусь для этого бизнеса, – весело произнес Стив. – Но он и слышать ничего не желает. – Стив сделал большой глоток пива и закурил сигарету. – И как раз поэтому я так безумно рад тому, что появился ты. Честно, ты здорово облегчаешь мне жизнь.

– Ну, всегда рад помочь, – сказал Александр, пожимая руку Стиву и собираясь уходить.

Он дождаться не мог, когда расскажет все Татьяне.

В тот вечер за поздним ужином они отпраздновали это с шампанским после того, как уложили Энтони.

– Извини, что я не сразу рассказал тебе об этом. Но мне это казалось правильным. А как они тебе?

– Что, с расстояния в двадцать миль? – улыбнулась Татьяна. – Но если ты счастлив, то и я счастлива, Шура. – Она лежала на его локте, но смотрела задумчиво. – Как там называется эта компания?

– «Домостроительная компания Бэлкмана».

– Бэлкман, ха… Должно быть, здесь это имя часто встречается. Я уже его слышала. – Она нахмурилась.

Александр был воодушевлен и взволнован. Он сообщил ей, что в январе начнет заниматься в колледже.

– Я хочу связаться с Рихтером, чтобы он помог мне получить армейский кредит для оплаты учебы. Да-да, понимаю, это кредит, но это же Рихтер, это ради моего образования, дело того стоит. Что думаешь?

– Это прекрасно, – ответила Татьяна, целуя шрам на его груди, оказавшийся у ее губ.

– А когда я во всем разберусь, я построю дом для тебя. – Он сжал ее ладонь. – Вот этими самыми руками. Так что начинай думать, как должен выглядеть дом твоей мечты.

– Я пока что думаю о том, как должен выглядеть стол для картошки, – сказала она, прижимаясь к нему.

На следующее утро Александр уехал из дому в половине седьмого. Весь день он провел с Бэлкманом. Познакомился со строительными инспекторами и городскими инспекторами домов, с двумя архитекторами, водопроводчиками, укладчиками фундаментов, электриками, кровельщиками, штукатурами и каменщиками, художниками и мебельщиками, прессовщиками и столярами. Он сидел в кабинете Бэлкмана на совещании с возможными покупателями, выкурил три пачки сигарет, почти не ел и домой вернулся в девять вечера, умирая от голода и слишком уставший, чтобы говорить.

Но дома он упал на стул в кухне, и Татьяна подала ему куриное рагу в красном винном соусе чили, и рис с луком, и теплый хлеб; она прикуривала для него сигареты и наливала выпить, а потом сидела рядом с ним на диване и гладила по голове, пока он не заснул, и ей пришлось разбудить его, чтобы отвести в постель.

Она сказала ему, что в те три дня, когда она тоже работает допоздна, Франческа с радостью согласилась забирать Энтони из школы за очень маленькую плату и за уроки английского.

– Ты учишь ее английскому? Ты не видишь в этом иронии?

– Я во всем вижу иронию.

В пятницу Стив пригласил Александра выпить с другим мастером, Джеффом, работавшим на строительстве домов средней стоимости в Глендейле; Александр пошел с ними и домой добрался лишь к одиннадцати. В субботу он работал весь день до вечера. Бэлкман попросил его выйти на несколько часов и в воскресенье, но Александр отказался.

– Я не работаю по воскресеньям, Билл.

В понедельник Билл попросил его задержаться, чтобы присутствовать на встрече с потенциальными клиентами. Во вторник была встреча рано утром, встреча в обед и еще одна поздняя встреча. Команда маляров ушла, не согласившись с оплатой, так что Александру пришлось самому заканчивать покраску одного из домов.

Уходя из дому рано и возвращаясь поздно, он был измотан, но воодушевлен. И ему нравились Стив и Джефф. Бэлкман сам учил Александра, надевал рабочий комбинезон и шел на строительную площадку. Как-то раз после обеда Бэлкман упомянул о семинаре, где знакомят с новыми строительными материалами, техникой, новыми методами кондиционирования воздуха и укладки кровли.

– Несколько раз в год мы ездим на разные строительные выставки. В Лас-Вегасе. – Бэлкман сделал выразительную паузу и широко улыбнулся. – Мастера там узнают очень многое, а потом еще и чуть-чуть играют после тяжелого дня.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Александр.

– Ближайшая будет через две недели.

Александр отложил вилку:

– Билл, я не смогу поехать.

Бэлкман сочувственно кивнул:

– Понимаю… Женатому человеку труднее найти время. Может, как-то уговорить твою миссис? Я понимаю… Скажи ей, что это только на выходные.

– Да, Билл, но через две недели я должен ехать на выходные в Тусон. Я же офицер-резервист армии Соединенных Штатов. Я им отдаю два дня в месяц.

Билл тоже отложил вилку:

– Резервист? Ох, это должно быть неудобно. По выходным?

– Два дня в месяц. В выходные это легче.

– Суббота у нас самый занятый день, Александр, ты ведь знаешь.

Александр не стал напоминать, что Билл только что предлагал ему поехать в субботу в Лас-Вегас.

– Я знаю. Но с работой я справлюсь. Я не собираюсь подводить тебя. Но я должен туда поехать.

– И так будет постоянно?

Александр прищурился:

– В противоположность чему? Постоянным поездкам на выставки в Лас-Вегас?

– Но резерв означает, что через какое-то время ты можешь уйти в отставку, разве не так?

– Отказаться от службы?

– Просто подумай об этом, я лишь это имел в виду. Ты становишься весьма ценным для моего бизнеса, Александр. Я хочу дать тебе все возможности, чтобы преуспеть.

* * *

Энтони встретил его у двери. Татьяна вышла не с такой яркой улыбкой, как обычно, держа в руке деревянную ложку.

– Привет.

– Привет. – Он поцеловал ее.

– От тебя вроде пивом пахнет.

– Да, мы со Стивом немножко выпили, – ответил он, садясь к столу.

– О! И как оно? – Татьяна повернулась к плите. – Энт, пора в постель, мы же договорились.

– Но, мам…

– Сейчас же, Энтони! – сказал Александр.

Энтони уныло отправился прочь. Когда он проходил мимо, Александр сжал его маленькую руку.

– Энт, – сказал он, – когда мать говорит тебе, что ты должен что-то сделать, просто сделай это. И незачем ворчать. Понял?

Когда мальчик вышел за дверь, Александр посмотрел на спину Татьяны, сосредоточенной на плите. Она готовила цыпленка с мексиканским шоколадным соусом, кукурузные лепешки и рис с кинзой и лаймом. Таня учила Франческу английскому, а Франческа учила Таню мексиканской кухне. Это был отличный обмен.

– Ты расстроена из-за того, что я пошел выпить? – спросил наконец Александр. – Я просто стараюсь быть с ними приветливым.

Подойдя к нему с полной тарелкой, наклонившись и поцеловав в макушку, Татьяна сказала:

– Я не расстроена, милый. Хотя я ничего не имела бы против, если бы ты звонил и сообщал мне, когда вернешься, чтобы я знала, когда приготовить ужин.

Она добавила ему риса, хлеба, наполнила его стакан, а потом тихо встала рядом, прижимаясь к его телу. Его рука машинально обхватила ее, скользнула под юбку, чтобы коснуться нейлоновых чулок. Проведя по ним, он остановился на том месте, где оставалось обнаженное пространство под поясом. Ему нравилось это местечко.

– Знаю, это ненормально. Но так не будет всегда. Я такого не допущу. Я… я об этом позабочусь. Но что еще не так?

Татьяна вздохнула.

– О, вздохи ничего не обещают.

В кухню вбежал Энтони, чтобы сообщить, что он слышал по радио, и Александр, убрав руку от Татьяны, сказал:

– Никакого радио. В постель, Энтони! Сейчас же!

Но когда Энтони исчез в своей спальне, Александр тоже вздохнул. Сказав Татьяне, что сейчас вернется, он пошел в комнату Энтони, где мальчик молча надевал пижаму. Александр несколько мгновений наблюдал за ним, потом помог правильно развернуть куртку, отвел в ванную комнату, помог почистить зубы и умыться, снова пошел с ним в спальню, уложил, укрыл одеялом и сел на кровать.

– В чем дело, пузырь? У тебя все хорошо? В школе? С Сержио? С мамулей? Из-за чего ты такой унылый?

– Я устал, – ответил Энтони, отворачиваясь от Александра и ложась на бок. – Завтра в школу…

Выключив свет, Александр наклонился над кроватью и обнял мальчика.

– Твой папа слишком много работает, – тихо произнес он. – Я понимаю. Никто к такому не привык.

Они почти не работали последние два года, пока путешествовали, – только чтобы прожить.

– Но помнишь, когда тебе было три года, а я ловил лобстеров? Я уходил из дому в четыре утра, а возвращался в пять вечера. Это были длинные дни.

– Я не помню, – пробормотал Энтони. – Но там, где были птицы с длинными шеями и каналы, ты совсем не работал, даже яблоки не собирал. Мы только и делали, что пытались поймать ту рыбу. Как она называлась?

– Доисторический осетр. Отличное было занятие, да, Энт?

– Нам надо было там пожить подольше. Мы могли бы и поймать его. Мамуля говорит, он приплыл туда из той реки, у которой вы поженились, так что ты мог его поймать.

– Твоя мамуля очень забавная. – Александр прижался губами к голове Энтони. – Ты мне играл чудесные песни на своей гитаре там, на палубе у того канала, – прошептал он. – В это воскресенье поможешь мне закончить нашу переднюю террасу. Мне понадобится твоя помощь, приятель, ладно?

– Хорошо, пап. – И мальчик обнял отца за шею.

После ужина, во время которого Татьяна молчала, Александр вышел наружу, чтобы покурить. Татьяна вышла за ним. Темные горы в лунном свете успокаивали, но не так, как руки Татьяны. Он посадил ее себе на колени. Она села, прижалась щекой к его щеке, но потом встала. Это уже не успокаивало.

– Ты не захочешь, чтобы я сидела на твоих коленях, когда я скажу тебе то, что собиралась, – сказала она, в волнении прикусывая губу.

Александр всмотрелся в нее:

– Что это ты? Ты… выбираешь слова?

– Да. Я немного тревожусь… Ну, вроде того. – Она вздохнула. – Твой Стив Бэлкман молодой человек? Красивый парень, немного самодовольный? И у него рука сломана?

– Да… А как ты…

– Его привели в экстренное отделение как-то ночью, недавно, и я была среди тех, кто помогал заниматься его рукой на следующее утро.

Александр нахмурился:

– И что? Он сломал руку, упав со стремянки.

Последовало молчание.

– Нет, не так, – сказала наконец Татьяна. – Он ее сломал в пьяной драке.

– Что? – Александр вспылил. Выражение ее лица заставило его вспылить. Оно требовало реакции, которой ему не хотелось. – Ладно, и что?

Татьяна отошла к перилам.

– С ним пришли еще два человека, тоже пострадавшие. Пришла полиция. Этот Стив Бэлкман, судя по всему, позволил себе недостойные замечания в адрес девушки другого мужчины. – Она немного помолчала. – Проблема в том, что этот другой парень был сильно избит и его семья намеревалась выдвинуть обвинение. Потом наконец явился Уильям Бэлкман – это ведь твой новый босс? – он поговорил с копами, с родными парня, как-то все уладил, и обошлось без обвинения. – Она глубоко вздохнула и тихо добавила: – Думаю, тот избитый парень был другим мастером Бэлкмана.

Александр пристально смотрел на нее, пока она не отвела взгляд.

– Ладно. Ты не хотела мне говорить, но теперь сказала. Это очень интересно. Спасибо, что поделилась. Но дальше что? Вряд ли он стал бы рассказывать новому человеку о драке в баре. Я бы не стал.

– Драка в баре с предыдущим мастером из-за непристойных замечаний.

– Таня, – заговорил Александр, – ты что, боишься за мою безопасность? Боишься за меня? Боишься, что со мной может что-то случиться, если я буду выпивать с ним? Ну, знаешь… Можешь беспокоиться о чем угодно, только не об этом.

Она хотела что-то сказать, но он не хотел слушать. И уж конечно, и речи не могло идти о том, чтобы рассказать ей о Лас-Вегасе или об уходе в отставку.

– Ты превращаешь ерунду в важное событие, – сказал он, вставая.

Уже в постели он сказал:

– Неужели ты не понимаешь? Это место может стать началом моей карьеры и моим будущим. Я собираюсь стать архитектором, Таня. Я намерен строить дома.

– Я знаю. Эта работа идеально тебе подходит. Но есть сотни строительных…

– НЕТ!

Александр кричал! Он повысил голос, он был расстроен, так расстроен, что закричал на нее, когда они оба были нагими, под одеялом в своей постели. Такого не случалось в спальне со времен Кокосовой Рощи, и это было… другое. Не зная, как с этим справиться, Татьяна как можно тише произнесла дрожащими губами:

– Тсс… Извини. Мы больше об этом не упомянем.

И протянула руку к его лицу.

– Эта работа идеальна для меня! – сказал он, отшатываясь. – Если ты не можешь понять почему, я не могу и не хочу и отказываюсь объяснять это тебе.

– Милый, ты и не должен ничего объяснять.

– Это верно. Не должен. Я хочу, чтобы мы пошли поужинать со Стивом и его невестой, так что ты сама увидишь, что он неплох.

– У него есть невеста?

– Не понимаю, почему это тебя удивляет.

Она прикусила губу и промолчала.

Александр тяжело дышал.

– Что? Что? Что? – Он яростно повернулся к ней. – Говори сейчас, пока я…

Татьяна произнесла только:

– Не хочу этого слышать!

– Да что с тобой? Как ты можешь его судить? Ты с ним даже незнакома!

– О, я как раз с ним знакома, – возразила Татьяна. – Я занималась его рукой, помнишь? Но я никого не сужу. Ты прав. Я просто… сиделка. Давай больше не будем об этом говорить. Уже поздно. – Она заставила себя улыбнуться. Погладила его по щеке. – Все хорошо. Тише… И ты прав. Это не ГУЛАГ, это не Катовице.

Когда Александр заснул, Татьяна набросила на себя шелковый халат и вышла в кухню, где села за стол, опустив лицо на ладони. Что она могла сделать? Ясно ведь было, что последнее, чего бы хотел от нее Александр, – это разговоры о Бэлкманах. Она не сказала ему, что Стив уже трижды возвращался в госпиталь и искал ее, возвращался, хотя Татьяна сказала ему, что замужем, что он ей совершенно не нужен. «Пойдем со мной… ты милее всех девушек в Вегасе, а уж я их повидал. Пойдем со мной, – твердил он, выгнув брови с намекающей улыбкой. – Ты не пожалеешь». Татьяна надеялась, что ее мрачный вид скажет ему, что она не желает слышать его грязные шутки.

И ведь не только это; он недавно снова явился в госпиталь, со сломанной рукой и с целой пьяной компанией. Он и его дружки раздели какого-то мужчину и пинали его. Кэролайн Камински, дежурившая в тот день сиделка, рассказавшая об этом Татьяне, подробно описала появление Билла Бэлкмана, после чего и полиция, и избитый человек снова отказались от обвинения и исчезли. Татьяне хотелось рассказать об этом Александру, но он не желал ничего слышать. «Я и о худшем слышал в армии». Так он ответил бы. И возможно, был бы прав. Александр лучше ее знал, что человек вроде Стива мог сказать такой женщине, как Татьяна.

Она все еще сидела так, когда полчаса спустя Александр вышел из ванной комнаты, где искал ее.

– Я этого терпеть не могу, когда ты вот так сидишь посреди ночи в кухне, как ты делала на Бетель-Айленде. У меня сразу вся моя жизнь мелькает перед глазами. Иди в постель.

Сиделка – это ее черта

На следующий день расстроенная Татьяна изо всех сил спешила домой с работы. Она старалась вернуться до Александра, чтобы начать готовить ужин и прибраться, прежде чем он придет голодный и усталый. Энтони праздновал день рождения Сержио. Ей нужно было забрать его в девять.

К удивлению Татьяны, грузовик Александра уже стоял перед домом. Но было еще только четверть восьмого. Обычно по пятницам он приезжал позже. Татьяна взбежала по ступенькам и открыла дверь. Александр сидел на диване, склонив голову вбок. Татьяна почти не заметила букет цветов на столе.

– Шура?

Он застонал.

Она бросилась к нему:

– Что случилось?

Он растянулся на диване во весь рост, накрыв лицо влажным полотенцем. Она сорвала это полотенце. Глаза Александра были закрыты. Он был апатичен. Медленно качнул головой из стороны в сторону:

– Не знаю. Мне плохо…

– Ох, милый, в чем дело?

– Все тело болит. Не могу двигаться…

Она бросила на пол свою рабочую сумку.

– Нет-нет, – пробормотал он. – Неси сюда сумку.

Она подошла к нему с сумкой, заботливо наклонилась над ним. Опустилась на колени у дивана, пощупала лоб, лицо. Он не открывал глаз. Кожа была влажной из-за мокрого полотенца.

– Не думаю, что у тебя лихорадка…

– Мне нужна сиделка… – бормотал он.

– Милый, я здесь.

– Ты в своей форме?

– Конечно. Я же только что с работы.

– А волосы у тебя собраны в узел?

– Конечно. Шура, открой глаза!

– И на тебе белые туфли, белые чулки и все такое?

– Да, да, что ты делаешь?

– Мне нужна сиделка… – снова повторил он.

Татьяна замолчала.

– Гм… – прогудела она наконец служебным тоном. – Похоже на то, что вы серьезно больны. Я должна полностью вас осмотреть, прежде чем поставить диагноз.

– Делайте все, что считаете нужным, сестра Метанова.

Татьяна достала из сумки стетоскоп:

– Можете вы снять футболку? Я должна прослушать ваши легкие.

Приятно прохладный стетоскоп коснулся его груди.

Когда он открыл глаза, Татьяна серьезно посмотрела на него. Она сдвинула назад сестринскую шапочку и расстегнула верхние пуговки формы, приоткрыв грудь.

– Я должна осмотреть вас целиком, – сказала она, стягивая с него кальсоны. – Пожалуйста, сидите спокойно, не двигайтесь. Это может быть опасно. Мы должны действовать осторожно.

Она расстегнула переднюю застежку бюстгальтера, сдвинула с плеч халат, оставив застегнутой лишь пуговку под грудью. Перед ним теперь была ее грудь с коралловыми твердеющими сосками, и нежный живот, и пояс, поддерживающий белые чулки. Она опустилась на ковер между его ногами.

– Гм… – повторила она. – Дело плохо. Но я думаю, мы сможем это исправить, капитан Белов.

Достав из своей сумки маленькую баночку с вазелиновым маслом, она смазала свою кожу, потом его и положила его пенис между своими грудями, тихонько раскачиваясь взад-вперед.

Александр не мог этого выдержать.

– Думаю, у меня тяжелый случай, – простонал он, стараясь не закрывать глаза. – Я болен насквозь…

Серьезно кивнув в знак согласия, она ласкала его, пульсирующего и растущего, медленно, медленно, скользкими руками.

– Дурное настроение – дело серьезное, капитан. Никаких гарантий.

Его руки потянулись к ее волосам; шапочка упала. Он сполз с дивана, наклонился к ней, поцеловал.

– Прости за вчерашнее, Таня… – прошептал он. – За глупый крик. Я просто не хочу, чтобы ты тревожилась. Пожалуйста, доверься мне в этом. Пожалуйста.

– Капитан! – Ее пальцы заскользили вокруг него, лишив его дара речи. – Прошу… вы не должны говорить. Это лишь ради вашей пользы.

– А есть лекарство от такой болезни? – спросил Александр, падая спиной на диван.

– Ну, в старые дни считалось, что это можно высосать, – безмятежно ответила Татьяна.

Но он не был безмятежен, когда сказал:

– Понимаю… Как вы думаете, в наши дни это поможет? Современная медицина, похоже, ушла очень далеко вперед…

Ее губы не знали отдыха. Он даже пытался под конец остановить ее, ему действительно хотелось, чтобы она оказалась на нем в этом медицинском халатике и доводящем до безумия поясе для чулок, но она шептала:

– Капитан, вы хотите вылечиться? Тогда войдите в мой рот. Как вам нравится.

Остановить ее было явно невозможно.

Александр обнаружил, что возбуждается, просто увидев ее утром в ее рабочие дни, а потом в те моменты, когда они иногда встречались за обедом, а потом даже при виде ее халата в шкафу, отутюженного и готового к следующему дню. И наконец он начал твердеть при одной лишь мысли о белом халате. Через какое-то время она заявила, что он дошел до предела и надежды у него не осталось.

Он радостно согласился.

Но она все равно придумывала все возможные предлоги к тому, чтобы не идти на ужин со Стивом и его невестой.

Ужин со Стивом и его невестой

Возвращаясь домой поздно, он гнал вовсю, зная, что она дома с Энтом и они его ждут. Это было их первое Рождество в Аризоне. Александр повесил вокруг дома рождественские фонарики, и теперь они многоцветно сияли, как город мечты. Он увидел свой маленький освещенный дом на холме, как только повернул направо к Джомаксу, еще за милю. Напряжение бурного дня начало спадать. Поставив на место грузовик, он задержался на мгновение на передней террасе, чтобы посмотреть на нее через окно.

Она навела порядок во всем доме; все было протерто и безупречно. У них имелись книги, и журналы, и газеты, и обувь, и бейсбольные биты, и покрывала для дивана, и дом был украшен ветками остролиста – и все было на своем месте, все выглядело уютно. Лампы на столах горели неярко, на оконных стеклах наклеены белые снежинки. Позже он скажет ей, чтобы задергивала занавески, но сегодня он был рад наблюдать за ней тайком. Он чувствовал себя так, словно стоял летом под сиренью в Лазареве. Татьяна зачесала волосы на макушку и натянула на себя один из его старых армейских свитеров, а это значило, что, когда Александр его наденет, от него будет пахнуть Татьяной. Он должен не забыть попросить ее не стирать этот свитер. Не смывать с него запах. Он постоянно твердил ей, что она настоящая девушка с картин Альберто Варгаса: ее можно завернуть в ковер, но она все равно будет выглядеть обнаженной. Она готовила масло для хлеба; она испекла сахарное печенье, и оно остывало на подставке. Взгляд Александра скользнул к сыну – тот сидел за столом, притворяясь, что делает домашнее задание. Но вообще-то, Энтони наблюдал за матерью. Куда бы она ни двинулась, его обожающий взгляд устремлялся за ней. Энтони что-то сказал, и Татьяна засмеялась, откинув назад голову, а потом подошла к нему и поцеловала. Александр видел лицо сына при этом и ее лицо тоже…

Он открыл дверь, и они поспешили ему навстречу. Елка мигала огоньками, в доме пахло сосной, и рагу пахло потрясающе, а теплый хлеб и печенье – еще лучше.

– Папа дома! – пищал Энтони, забирая у отца ключи.

– Папа дома, – повторила Татьяна, поднимая к нему лицо. – Так поздно!

Александр поцеловал ее в губы, в шею. Печенье и мускус.

– Чудесно, – прошептал он.

За ужином Александр сообщил:

– Мы ужинаем со Стивом в эту пятницу.

– Нет, в эту пятницу я не могу.

– Не хочу это слышать. Таня, я уже четыре месяца работаю на Билла! А ты ни разу не встречалась ни с ним, ни со Стивом.

– Я бы не сказала, что ни разу не встречалась со Стивом, – сухо ответила она. – Но я понимаю, о чем ты.

– Прекрати. Я не желаю слышать отговорки.

– Я и не отговариваюсь.

– Они думают, я тебя прячу.

– Ох, послушай, мы можем пойти туда в Новый год.

– Да, и тогда тоже. Но Билл на следующей неделе устраивает рождественскую вечеринку.

– Прости, не получится. На следующей неделе приезжают Викки и Том. И тетя Эстер, и Роза приедут. Ты что, забыл? У нас на праздники будет полный дом гостей. Мы с Энтони должны очень многое сделать, подготовиться.

– Ох нет, неужели Викки приедет? – жалобно произнес Энтони.

– Да, Энтони, будь умницей. Она тебя любит. Она купила тебе велосипед.

– Тетя Эстер уже купила мне велосипед.

– Ладно, значит, у тебя будет их два, будь благодарен.

– Энт, ты будешь помогать в субботу. Потому что в пятницу, так уж вышло, твоя мама будет занята.

В маленьком первоклассном итальяно-американском ресторане в Скотсдейле, называвшемся «Бобо», Александр сидел за столиком со Стивом и Амандой, ожидая. Как обычно, Татьяна опаздывала. Она постоянно опаздывала абсолютно везде. Александр не понимал, как она умудряется сохранить работу. К тому же разве он не купил ей часы три месяца назад, чтобы следить за временем? Она возвращалась с работы в семь, но теперь был уже девятый час. Александр старался сдерживать нетерпение. Принесли хлеб и меню. Аманда была молодой, хорошенькой девушкой со светло-каштановыми волосами, тщательно уложенными, которая, скорее всего, располнела бы с годами. С ней легко было болтать, и Александр надеялся, что она понравится Татьяне; все могло стать намного легче, если бы две пары сумели подружиться.

Он разговаривал со Стивом и Амандой, но в конце концов даже Стив заметил:

– Ты думаешь, все в порядке?

Кивая, Александр взял винную карту. Бобо, владелец ресторана, сам принес ее.

– Сеньор Александр, где наша сеньора?

– Снова опаздывает, Бобо.

Александр курил, курил, курил, барабанил и барабанил пальцами по столу.

И наконец, еще до того, как он поднял голову и увидел ее, он понял, что она появилась, потому что в атмосфере ресторана что-то изменилось, словно здесь пронесся легкий ветерок.

Бобо лично проводил ее к их столику. Александр и Стив встали.

Она надела вышитое лавандовое платье в обтяжку, которого Александр не видел прежде, а волосы заплела в русскую крестьянскую косу, оставив несколько прядей падать вдоль щек. Она слегка покрасила ресницы и нанесла на губы розовый блеск.

– Спасибо, Бобо, за такое личное обслуживание. – Александр повернулся к Стиву и Аманде. – Бобо втайне давно уже влюблен в мою жену.

– Что ты хочешь сказать, почему «втайне»? – удивился абсолютно лысый, невысокий, с бычьей шеей и черными оленьими глазами Бобо, говоривший с сильным итальянским акцентом. – Открыто, открыто влюблен! Сеньора, если он будет плохо с вами обращаться, вы знаете, куда пойти.

– Спасибо, Бобо! – ответила сияющая Татьяна. – Он обычно ведет себя наилучшим образом, но всегда полезно иметь уздечку. – Радостный Бобо неохотно ушел. Татьяна посмотрела на Александра. – Привет, – сказала она с улыбкой. – Прости, что опоздала.

Он никогда не целовал ее на людях и не собирался начинать это делать сегодня. Погладив ее косу, он повернулся к своим друзьям и, положив руку ей на плечо, сказал:

– Аманда, Стив, это Таня – моя жена.

Аманда, едва заметно вздрогнув при том, каким счастливым тоном этот человек произнес «моя жена», вежливо протянула Татьяне руку. Александр заметил, что Татьяна очень небрежно подала руку Стиву, – тот не смотрел на нее, его лицо разгорелось.

Что ж, Таня выглядела как картинка. У Александра тоже зарозовели щеки.

Все сели. Аманда сдержанно и дружелюбно произнесла:

– Как приятно наконец познакомиться с тобой, Таня. Александр так много говорит о тебе.

– Вот как?

– О да! Я просто поверить не могу, что он уже так долго работает с моим Стивом, а мы до сих пор не встречались.

– Ох нет, со Стивом я уже виделась, – ровным тоном ответила Татьяна. – Я занималась его рукой в госпитале, несколько месяцев назад.

– Стив, ты мне не говорил! – удивилась Аманда.

Лицо Стива оставалось бесстрастным.

– Ну, я просто не знал, что это она, вот и все, – сказал он, наливая себе вина. Оторвав взгляд от бокала, он просиял улыбкой и пожал плечами. – Извините, я действительно не помню эту встречу.

– Нет? – произнесла Татьяна.

– Таня, не хочешь выпить вина? – спросил Александр абсолютно спокойно; он даже бровь не приподнял.

– О да, спасибо, Александр. Я очень хочу вина.

Она произнесла это, слегка кашлянув, но даже не порозовев. Он слегка наклонился к ней, когда они чокнулись бокалами.

– Как работа? – тихо спросил он.

– Сегодня не слишком плохо. – Ответ прозвучал так же тихо.

– А где твои часы?

– Ох… – Она смущенно засмеялась. – Должно быть, остались дома.

– Дома от них не слишком много пользы, а?

Он налил ей еще немного вина, предложил хлеб, открыл меню для нее. Она ответила: «Большое спасибо». Он кивнул: «Не за что». Все так изысканно. Как у героев Эдит Уортон. Александр улыбался, гадая, смогут ли их изысканные манеры скрыть их бесконечную супружескую свободу.

Когда он бросил взгляд через стол, Аманда внимательно смотрела на него.

– А как давно вы женаты? – быстро спросила она, смутившись оттого, что так таращилась.

– Семь лет, – ответила Татьяна.

– Семь лет, ух ты! – Аманда посмотрела на Александра, вскинув брови. – Семь лет не утомили тебя, Александр, а?

– Это вряд ли.

От Татьяны пахло сиренью, и она казалась окутанной сиренью с Марсова поля, и верхняя часть ее груди показывалась над лавандовой тканью в низком фестончатом декольте. Она была такой сочной и цветущей, такой светлой и сверкающей… Александр не понимал, как вообще кто-то может говорить о чем-то еще, когда его жена вот так выглядит.

– У тебя такие длинные волосы, Таня. Я никогда таких не видела, – сказала Аманда, чьи волосы были, как у всех нынешних женщин, – короткие, пышно взбитые, обрызганные лаком. – А тебе разрешают такую прическу в госпитале?

– Нет, я их укладываю в узел, когда иду на работу.

– Тебе уж точно следует их укоротить, – посоветовала Аманда.

– О, я знаю… Я совершенно не модная. Но что делать? – Татьяна улыбнулась. – Мужу нравятся длинные.

Аманда повернулась к Стиву:

– А тебе какие нравятся, Стиви?

– Ты же знаешь, мне всякие нравятся, Манд.

И они оба засмеялись.

Татьяна посмотрела на Александра. Он толкнул ее ногой под столом.

Стив шутил, все веселились, даже Татьяна, и воодушевленный Стив рассказывал все новые истории. О том, как он проводил время в Англии, о том, как познакомился с Амандой в одном из своих домов, о том, как отец загнал его в колледж. Он был общителен, забавен, рассказывать умел. Аманда сидела рядом, впитывая каждое его слово. Потом попыталась расспросить Татьяну, но никто лучше Татьяны не знал главное правило жизни человеческих существ: что каждому больше всего хочется поговорить о себе. Поэтому, неопределенно сообщив Аманде, что жила в Нью-Йорке, что они с Александром поженились, а потом он отправился на фронт (и, строго говоря, ничто из этого не было неправдой), Татьяна повернула разговор от себя, и Аманда тут же начала подробно рассказывать, как она росла в тихом Финиксе, среди сплошных ферм, и индейцы могли по субботам приходить на немощеную площадь в центре городка, на рынок. Татьяна заметила, что она и до сих пор ходит на этот весьма людный утренний рынок. Да, просто поражает, как много людей живет в Скотсдейле теперь! А в Нью-Йорке людей еще больше? Она и представить такого не может. Она нигде не бывала, кроме Финикса, и так завидует Стиву, который ездил в экзотическую Англию, а теперь практически каждый месяц ездил в Вегас.

– Стив обещал, что возьмет меня в Вегас с собой. – Она подняла головку. – Я все жду, детка.

– Скоро, малышка, скоро.

– Стив и его отец уже давно уговаривают Александра поехать с ними в Вегас.

– Вот как? – Это Татьяна.

Александр попытался сменить предмет разговора, потому что Вегас в их доме был больной темой. Но Аманда не унималась, она спросила Татьяну, бывала ли та в Вегасе, и, когда та коротко ответила «нет», Аманда воскликнула:

– О, ты вроде меня, нигде никогда не бывала!

Александр рассмеялся.

– А что смешного? – Аманде вроде бы по какой-то причине его смех не показался уместным.

– Ничего, извини. – Он постарался изобразить серьезность. – Таня, ты никогда не была в Швеции? – В его взгляде играло озорство. – Может, в Финляндии?

Она пнула его под столом:

– Нет.

– А как насчет России?

Она пнула его сильнее.

– Нет. А ты? – Повернувшись к Аманде, Татьяна сказала: – До того как приехать в Финикс, мы путешествовали по Соединенным Штатам, так что, вообще-то, немножко повидали Америку. И какое-то время провели в Неваде, – добавила она. – Но решили не ездить в Лас-Вегас, потому что не считали это место подходящим для нашего маленького сына.

– О, это уж точно! – сказал Стив. – В Вегасе только большие мальчики.

Татьяна изобразила сладкую улыбку.

Александр наконец перевел разговор на бизнес: на строящиеся дома, новый архитектурный дизайн в Финиксе, – а потом на неминуемую войну в Корее. Стива Корея не слишком интересовала, несмотря на все усилия Александра привлечь его внимание. Стив был неуправляем.

– Терпеть не могу политику, приятель, ты и сам знаешь. И еще меньше, когда выпью. – Он заказал себе пиво. – Я люблю шутки. У меня есть одна насчет Вегаса. Хотите послушать?

– Сти-ив, здесь дамы. Не надо глупых пьяных анекдотов.

Аманда попросила Александра не беспокоиться, она все их уже слышала.

– Эту ты не слышала, Манд, – возразил Стив. – Тебе она понравится. – Он хорошенько глотнул пива. – Один человек приходит домой и видит, что его жена уложила чемодан. Она говорит ему, что уходит от него и едет в Вегас, потому что слышала: там можно заработать сто долларов за ночь тем, что она тут отдает бесплатно. Мужчина подумал и тоже начал укладывать вещи в чемодан. Жена спрашивает, куда он собрался, а он отвечает: «Тоже поеду в Вегас». Когда она спрашивает зачем, он говорит: «Хочу посмотреть, как ты проживешь на двести долларов в год».

Ох как же смеялись Аманда и Стив!

Александр тоже посмеялся, но не Татьяна. Он вздохнул, но тут, к счастью, подали еду. Александр отдал Татьяне часть своего бифштекса, взял часть ее лазаньи, налил ей еще вина.

Аманда внезапно сказала:

– Мы со Стивом собираемся пожениться весной. Так, Стиви?

– Абсолютно верно, – кивнул Стив, обнимая Аманду одной рукой и через ее плечо опуская пальцы очень близко к ее груди.

Александр бросил взгляд на влажные, но плотно сжатые губы Татьяны.

– Поздравляю, – сказала она тоном, говорившим: «Да поможет вам Бог».

– А когда мы поженимся, я не буду работать. Ведь так, Стиви?

– Конечно не будешь, куколка! Ты сможешь сидеть дома в халате и тапочках и целый день жевать конфетки.

Пыталась ли Аманда подтолкнуть его? Александр плохо разбирался в подобных вещах, но, судя по выражению лица Татьяны, он получил ответ, и тогда, как бы желая его подтвердить, его жена спросила:

– А как давно вы обручены?

Аманда промолчала, но Стив ответил:

– Почти четыре года.

– А… – сказала Татьяна. – Четыре года. – Ее голос прозвучал ровно.

– А вы? – спросила Аманда.

Татьяна небрежно взмахнула рукой:

– Ну, тогда шла война. Все было по-другому. Все происходило очень быстро.

– Всё? – хихикнула Аманда. – Так сколько?

Татьяна не отвечала, так что Александр сказал:

– Два дня.

– Два дня! – воскликнула Аманда, вытаращив глаза на Александра, и умолкла.

– Он уходил на фронт, – поспешила объяснить Татьяна.

– Тогда это не слишком поспешно, – согласилась Аманда. – Значит, у вас только один сынок, Таня? А вы думаете о том, чтобы иметь больше?

– Думаем.

– Вы думаете об этом или что-то делаете для этого? – спросила Аманда.

И Стив засмеялся в свою тарелку, а Татьяна, чьей задачей было подружиться с Амандой, чтобы в дальнейшем поддерживать отношения двух пар, стала вдруг похожа на раздражительного строительного инспектора, явно не желающего никому выдавать сертификат на работу без дополнительных исследований. Александр легонько дернул ее за косу.

– Извини, – сказала Аманда, отсмеявшись. – Надеюсь, я тебя не обидела, Таня.

– Ничуть.

– Пообщайся так долго со Стивом и его дружками, и поневоле так случится… Он просто губит меня. – Она произнесла это с восхищением. – Тебе бы послушать тот анекдот, который он мне рассказал, когда мы только что познакомились! Нет, он слишком ужасен, чтобы повторять его при всех, ведь так, милый?

– Я его не помню, Манд. Ну, зная себя, не сомневаюсь, что он был ужасен.

– Вспомни, это «просто вроде детской шутки», так ты сказал. – Она захихикала так, что даже покраснела.

– Стив, – сухо произнесла Татьяна, – мне нравятся хорошие шутки. Давай послушаем. – Ее ледяные глаза смотрели на Стива в упор.

Стив засмеялся.

– Не, – сказал он. – Вы не захотите слышать эту шутку, Таня. От нее даже водитель грузовика покраснеет.

– Вот как, – сказала Татьяна.

Хмурясь, не понимая, что происходит, Александр всмотрелся в Татьяну, потом посмотрел на Стива, качавшего головой и избегавшего взгляда Татьяны, изучая остатки остывшего бифштекса на своей тарелке. Александр вдруг сообразил, что во время всего ужина Стив практически не обращался к Татьяне, не говорил с ней напрямую и, вообще-то, хотя в остальном вел себя как обычно, держался так, словно Татьяны за столом и вовсе не было.

– Мы вас приглашаем на нашу свадьбу, – продолжила Аманда, изумительным образом ничего не замечая. – Разошлем приглашения сразу после Рождества. Пригородный клуб Скотсдейла, весьма особенное место. Джефф и его невеста Синди тоже хотят там пожениться, но, между нами говоря, вряд ли так будет. Джефф просто не готов еще к женитьбе. Мы приглашаем двести человек! Это будет нечто экстравагантное! – Она фыркнула. – Таня, у вас, наверное, не было большой свадьбы. Похоже на то, что у вас просто не было времени на подготовку.

– Верно, не было, – согласилась Татьяна. – Наша свадьба была скромной. Только мы, священник и пара, которую мы пригласили в свидетели.

Аманда недоверчиво посмотрела на Татьяну:

– Вы поженились и даже не пригласили родных?

Александр и Татьяна промолчали.

Аманда продолжила:

– А как насчет свадебного приема? У вас было какое-то угощение? Музыка? Какая может быть свадьба без еды и музыки?

Ответил ей Александр:

– Музыка была. Ох как мы танцевали в вечер свадьбы!

Над столом повисло странное молчание.

– Но я не помню, чтобы у нас было угощение. – Александр помолчал. – У нас было что-то такое, Таня?

На Татьяну он не смотрел.

– Вряд ли, Шура. – Она не смотрела на него.

– Как это она тебя назвала? – спросила Аманда.

– Это лишь прозвище.

Он больше ни секунды не мог выдержать любопытного взгляда Аманды, ни единой секунды. Александр встал, поднял Татьяну со стула и махнул Бобо, который тут же дал знак оркестру; зазвучала «Бесаме мучо». На танцполе Александр привлек к себе Татьяну.

– Таня, ну же, они неплохи. Взбодрись! Ты не слишком хорошо себя ведешь.

– Но, Шура, ты же мне говорил, что я так хороша, – пробормотала она, моргая.

Александр сплел свои большие пальцы с ее маленькими.

– Прекрати немедленно, – сказал он, глядя на нее сверху вниз и сжимая ее руку.

– Объясни, почему этот твой Стив не женится на бедняжке?

– А зачем покупать корову, если ты можешь получать молоко бесплатно?

Он ожидал, что Татьяна засмеется, но она не засмеялась. И с напряженным лицом спросила:

– Думаешь, она снабжает его бесплатным молоком?

– А еще сыром и маслом.

Вот тут Татьяна расхохоталась.

Бесаме, бесаме мучо…

– Мне сейчас хочется только одного, – тихо сказал Александр. – Поцеловать тебя в грудь. Прямо сейчас.

Мой ты недолго, сейчас ты уйдешь навсегда…

Она подняла к нему лицо:

– Поехали домой, и сможешь целовать меня всю.

Que tengo miedo perderte, perderte después…[7]

Когда они вернулись к столу, Александр попросил счет, а Татьяна, извинившись, ушла в дамскую комнату. Аманда отправилась с ней. Девушки едва отошли на ярд от стола, когда Александр сказал:

– Стив, ненормальный ублюдок, ты что, говорил моей жене что-то непристойное, когда она занималась твоей рукой? Она ведет себя так, словно ты убил ее собаку!

Стив пожал плечами:

– Алекс, прости, приятель, я знаю, она говорит, что делала это, и уверен, что так оно и есть, но честно, я совершенно ее не помню.

– Хватит болтать чушь! Ты мне еще четыре месяца назад сказал, что кого-то увидел в госпитале, забыл? Это была она, так?

– Не думаю. – Стив понизил голос. – Я видел так много куколок…

– В госпитале? Сколько раз ты ходил в эту чертову больницу?

– Если я ей что-то сказал, приношу извинения. Я же не знал, что она твоя жена, иначе я и словечка бы не произнес! Ты сам знаешь, приятель. Ладно, позволь мне… За ужин заплачу я. Я настаиваю.

В следующую пятницу Александр вернулся в «Бобо», снова ожидая Татьяну, на этот раз с Викки и Рихтером. Они только что прибыли; Александр встретил их в аэропорту Скай-Харбор, отвез домой, оставил Энта с Франческой, и теперь они все ждали. Когда Татьяна наконец явилась, опоздав всего на четыре минуты («Ох, ради Викки ты почти вовремя пришла!»), именно Викки, не Бобо, вскочила и завизжала, обнимая Татьяну.

Следующие четыре часа они провели спокойно, расслабленно, не слишком стараясь соблюдать манеры; ели, пили, курили, ругались, танцевали, даже отпускали грубоватые шуточки.

Викки и Рихтер были красивой парой, молодые и высокие, влюбленные и радостные. Почти весь разговор за столом вертелся вокруг Кореи. Викки и Татьяна и слова вставить не могли.

– Вообще-то, тебе и не разрешено говорить, – заявил Рихтер Викки. – Я знаю, тебе хочется пожаловаться на меня, но я не собираюсь позволять тебе испортить прекрасный вечер и разговор мужчин о войне.

– Ну, если ты не будешь слишком многое делать неправильно, Том, у меня не будет повода жаловаться на тебя.

Рихтер был в ужасе оттого, что военные части Соединенных Штатов только что получили приказ уйти из Южной Кореи, поскольку коммунистический Север явно намеревался пересечь тридцать восьмую параллель. Пять месяцев назад, в июле сорок девятого, Оуэн Латтимор, чиновник Государственного департамента, заявил, что единственно возможный выход – позволить Южной Корее пасть, но чтобы это не выглядело так, словно к падению ее подтолкнули Соединенные Штаты. Ставя под вопрос лояльность и приоритеты Латтимора, Александр желал понять, какое послание он направляет северным корейцам и Советам, вооружавшим и тренировавшим их.

– Я тебе скажу, что это за послание, – сказал Рихтер. – Приходите когда угодно, берите что хотите. Берите, как будто это ваше. Воссоединение? Пожалуйста. Мы не будем вас останавливать, и, что куда важнее, мы не хотим вас останавливать.

Александр как раз недавно прочитал донесение военной разведки от генерала Чарльза Уиллоуби: тот сообщал, что Северная Корея, несмотря на решительное отрицание, уже собирает силы у тридцать восьмой параллели.

– Мы выводим наши войска, а они вооружаются в демилитаризованной зоне? – сказал Рихтер. – Ты не видишь в этом маленькой проблемки?

Александр видел.

– Они намерены вторгнуться весной, – сказал Рихтер. – Через месяц дойти до Сеула, а потом мы уже не сможем их остановить, даже если захотим.

– Если наши части уйдут, Том, может, нам и не придется туда ехать? – с надеждой произнесла Викки, беря его за руку.

– Прикуси язык, женщина, – ответил Рихтер, отдергивая руку. – Мы поплывем в Сеул, даже если мы с тобой и Уиллоуби останемся единственными американцами на Корейском полуострове.

– Ну, это просто прекрасно, муж-лейтенант, – разочарованно произнесла Викки. – Просто черт знает как замечательно.

Наливая ей вина и поднося зажигалку к ее сигарете, Рихтер сказал:

– Перестань дуться. – Он развернул ее лицом к себе. – Это приказ, Виктория!

– «Это приказ, Виктория!» – передразнила его она.

А потом они целовались добрых пять минут, держа в руках бокалы, прямо тут, за столом, и Александр вежливо отводил взгляд от Татьяны, которая и не думала отворачиваться; она смотрела на друзей нежно и внимательно. Александру даже не пришлось спрашивать, одобряет ли она Тома Рихтера, – все было ясно с первой минуты их встречи.

– Рихтер может поиметь твою Викки прямо за столом, – прошептал он на ухо Татьяне, прижавшись лбом к ее виску, – и для тебя это было бы то что надо, а вот мой бедный дружок Стив рассказывает одну дурную историю и не получает ничего, кроме презрения.

Во время десерта Викки наконец умудрилась высказать жалобу:

– В прошлом месяце была наша первая годовщина. И знаете, что мне купил мой молодой влюбленный муж? Кухонный комбайн! Мне – кухонный комбайн!

– Это был намек, Виктория.

Викки театрально закатила глаза. Рихтер тоже.

Стараясь не улыбаться, Александр посмотрел на Татьяну, которая наслаждалась шоколадным тортом и вряд ли обратила на это внимание. Она всем сердцем обожала электрические приборы для кухни. Не было такой электрической открывалки для консервов, или блендера, или кофеварки, которые не приводили ее в дикий восторг. Она каждую субботу посещала хозяйственные магазины, читала инструкции, а потом вечером потчевала Александра их техническими особенностями, как будто эти инструкции были стихами Пушкина.

– Таня, милая, лучшая моя подруга, – сказала Викки, – пожалуйста, скажи, что ты согласна! Тебе не кажется, что кухонный комбайн – крайне неромантическая вещь?

Осторожно подумав с набитым ртом, Татьяна спросила:

– А какой именно комбайн?

На Рождество Александр купил Татьяне кухонный комбайн «Китчен айд», лучший из всего, что имелось на рынке. А внутри она нашла золотое ожерелье. Несмотря на набитый людьми дом и Энтони, спавшего на диване на террасе, они с Александром в рождественскую ночь занимались любовью при свечах, и на Татьяне не было ничего, кроме этого ожерелья, и она сидела на нем, и ее мягкие шелковистые волосы развевались, как грива, и ее теплая грудь покачивалась.

Кровельщик

Она принарядилась в желтое легкое платье с коротким жакетом; волосы были заплетены в свободную косу. Она принесла Александру обед, но не нашла его на строительной площадке: там были только кровельщики, трудившиеся на чердаке нового строения. Она стояла около машины и, пока ждала, думала о своей дорогой Викки, только что уехавшей, и о том, как неудобно было Энтони всю ту неделю, пока у них гостили Викки и Том. К тому же Викки была не такой, как всегда. Она вышла за Рихтера год назад, после стремительного романа, а теперь он собирался уехать в Корею, а ей туда не хотелось, но что делать молодой замужней красотке, пока ее муж на другом конце света? Викки прекрасно знала, как жилось Татьяне в одиночестве в Нью-Йорке.

– Я не хочу жить, как Таня, – как проклятая вдова! – жаловалась Викки всем, даже Александру.

– Расскажи мне, – попросил он Викки, – как именно она страдала? Только избавь от мрачных подробностей.

Викки была ошарашена, и Татьяне пришлось спасать подругу, утащив мужа прочь и покончив с этим разговором.

Мысли Татьяны были прерваны кровельщиками, прекратившими работу и уставившимися на нее. Смутившись, она вернулась в машину, но едва успела сесть, как…

– Привет, Таня. – В окно постучал Стив Бэлкман и открыл дверцу. – Александра здесь нет. Он, должно быть, забыл, что ты придешь.

– Вряд ли, – ответила Татьяна, неохотно выходя из машины.

– Ему пришлось поехать в контору, взять какие-то бланки для чертовых инспекторов. У меня оказались неправильные. Он скоро вернется.

Татьяна сомневалась, стоит ли ждать.

Стив откашлялся.

– Пожалуйста. Чем меньше слов, тем лучше.

– Если я тогда обидел тебя в госпитале, приношу извинения.

– Никаких обид.

Который час?

– Ты знаешь, я бы и слова тебе не сказал, зная об Александре.

Скажи это прежнему бригадиру и его девушке.

– Я просто дурака валял. Я очень счастлив с Амандой.

«Человек может быть счастлив с любой женщиной, пока он ее не любит», – подумала Татьяна, вспомнив бессмертного Оскара Уайльда. Но промолчала, просто отступила на шаг. Ей не нравилось, как таращились на нее кровельщики. Они бы не вели себя так, будь здесь Александр.

Стив улыбнулся.

– Ты сегодня чудесно выглядишь, – сказал он, окидывая ее взглядом. – Пойдем, познакомлю тебя с нашими людьми.

Качая головой, Татьяна сказала:

– Я не королева, Стив. Я жена Александра. Так что сделай одолжение, не знакомь меня с другими людьми.

Улыбка Стива слегка дрогнула.

– О, но мы здесь все друзья. Поверь мне, твой муж отлично это знает.

– Нет, – холодно произнесла Татьяна. – Не думаю, что он в этом уверен.

Когда Александр вернулся, на лице Стива застыла улыбка, и они с Татьяной уже оставили тему понимающей натуры Александра. Александр отдал Стиву подписанные бланки, забрал Татьяну и корзинку с ланчем к своему грузовику, и там они пообедали в стороне от всех.

– Ты чудесно одета, Таня, – сказал Александр. – Мне это не нужно, а уж тем животным тем более.

Ей не хотелось говорить то, что она думала: почему бы ей не нарядиться, чтобы те люди проявили к тебе чуточку больше уважения?

Он наклонился к ней:

– Они все просто задницы, не обращай на них внимания. Ладно, мне пора возвращаться. Поцелуй меня.

У нее чуть припухли губы и немного растрепались волосы от его рук, заодно забравшихся и под трусики, когда они вернулись на площадку. Когда Александр провожал Татьяну к ее машине, кто-то пронзительно засвистел.

Александр посмотрел на кровельщиков, заканчивавших обед:

– Вы что, не в своем уме?

Никто не принял это на свой счет.

Татьяна уехала без комментариев.

Александр собрался уйти без комментариев.

Но не успел еще отойти, как старший кровельщик одарил его понимающей улыбкой.

Где только Бэлкман набирал этих людей? Рабочие явно были из страны, где не ведали древних правил поведения мужчины. Этот кровельщик, вскинув брови, посмотрел на дорогу, на которой исчез седан, и сказал:

– Она что-то особенное, да. Должна тебя возбуждать, как…

– Да ты что, издеваешься? – бросил Александр.

Кровельщик также не имел ни малейшего представления о сдержанности. Он снова открыл рот, чтобы заговорить. Александр схватил его за рубаху и швырнул на землю. С обиженным вздохом (чувствовал себя обиженным!) кровельщик ушел с площадки и увел всю бригаду.

Бэлкман этому не обрадовался:

– Ты работаешь на меня. Ты представляешь мою компанию. Это плохо отразится на бизнесе, люди же постоянно переходят с места на место! И ты знаешь, что они ничего такого не имели в виду. Просто мужская болтовня.

– Черта с два. Я много где побывал, я служил в армии, и, черт побери, нигде мужчины не говорили так о чьей-то жене – если только не хотели лишиться зубов.

– Ох, да ладно, это просто старые пустые шутки. Аманда, Маргарет, еще кто-то – им все равно.

Маргарет была подругой Билла. Александр подчеркнуто произнес:

– Таня – моя жена. Ее защищает брак. – Хотя, возможно, не в Советском Союзе, где ее брак стал смертным приговором. Но теперь-то они были не в Советском Союзе. – Она вне их шуток. И говорить тут не о чем. Билл, у нас возникнет серьезная проблема, если мне придется снова это объяснять… – Александр обжег Бэлкмана взглядом. – Кому угодно.

– Успокойся, успокойся, – быстро произнес Бэлкман. – Конечно, ты прав. Он позволил себе лишнее. И я рад, что он ушел. Он все равно был ужасен. Но пока что – что нам делать без кровельщика, даже ужасного?

Александр нанял несколько новых парней и провел весну, таская тяжелые застекленные блоки и цемент и грунтуя под жарким солнцем основание крыши, а потом укладывая на него черепицу, как показал ему Бэлкман. Он был усерден, трудолюбив, быстр.

– Хорошая работа, приятель! – кричал ему снизу Бэлкман, так чтобы слышал Стив, и повысил Александру жалованье.

Оттого, что он день за днем перетаскивал сотни фунтов черепицы и мешки с цементом, руки и грудь Александра стали похожи на высеченные из камня римскими скульпторами. Он раздался. Рубашки и куртки стали ему малы; пришлось все покупать заново.

Летом Татьяна устроила свою первую рекламную вечеринку «Тапервер». Она сделала это для своей подруги Кэролайн Камински, которая постоянно подрабатывала чем-то вне госпиталя. Татьяна пригласила нескольких сиделок, Франческу (которая отказалась, поскольку недавно родила) и – неохотно, лишь по просьбе Александра, – Аманду и Синди, девушку Джеффа. Несмотря на то что они встречались на ужинах, барбекю и дамских обедах, отношения Татьяны с Амандой не слишком продвигались вперед, как и восхваляемая будущая свадьба, которая так и не состоялась весной.

В воскресенье днем собрались двенадцать женщин. Энтони отправили к Сержио. Александр пообещал оставаться в своем рабочем сарае и не соваться в дом, пока женщины не уйдут.

Вечеринка имела успех. Татьяна приготовила русские пирожки и маленькие сэндвичи на домашнем хлебе. Они пили черный чай как русские. Дамы, никогда не упускавшие возможности покрасоваться, принарядились, и все были очень хорошенькими, в особенности Кэролайн с выщипанными бровями, высокой прической, надушенная, в пышной юбке, затянутая в грацию, в блузке с высоким воротником. В их кругу было делом обычным намазывать на глаза по полпинты туши. Только на Татьяне почти не было косметики; ее веснушки не скрывал тонкий слой пудры. Она надела платье, которое нравилось Александру, без нижней юбки, – из мягкого цветастого шелка, с бантами на коротких рукавах, и не стала надевать чулки (что тоже ему нравилось), а волосы заплела в косу и уложила в узел, чтобы не выделяться среди других женщин.

Они уже почти собирались разойтись и обсуждали, какой из пластиковых контейнеров заказать. Болтали о последнем выпуске «Ледиз хоум» – о статьях «Замороженная еда, которая вызовет у вас мурашки», «Две истории о том, как использовать зеркала» и «Безупречная кожа», – и тут одна женщина посмотрела в окно и сказала:

– Таня, у тебя кто-то работает в воскресенье? Один из рабочих только что вошел в дом.

И все женщины выглянули наружу.

Татьяна прикусила губу. Он же должен был сидеть в своем сарае!

– О, это не рабочий, – сказала Аманда. – Это ее муж.

Все головы медленно повернулись к Татьяне.

Открылась задняя дверь кухни, и вошел Александр. Он был в рваных, поблекших джинсах «Ли» и больших коричневых рабочих ботинках, в которых казался еще выше. Он вспотел, а его огромные обнаженные руки были покрыты грязью и опилками. Короткие рукава черной футболки он закатал до самых плеч, и полосы серых шрамов и голубые татуировки были хорошо видны.

– Привет, дамы, – сказал он, останавливаясь в дверях, открывая в усмешке белые зубы, подчеркнутые черной щетиной на небритых щеках.

Он внес с собой наружную жару, сигаретный дым, запах пота – и вызвал у нарядных женщин неловкую растерянность.

– Привет, Кэролайн, как дела? Извините, что помешал. Таня, ты не дашь мне сигареты и что-нибудь выпить, а? Я измучился.

Татьяна быстро встала.

– Ты разве не собираешься нас познакомить? – спросила Мелисса натянутым тоном.

– Ох да, извините. Э-э-э… девушки, это Александр, мой муж.

Он коснулся полей воображаемой шляпы; Татьяна поспешила найти то, что было ему нужно.

Кэролайн сказала:

– Александр, а почему бы вам не посидеть здесь и не выпить с нами? Мы почти закончили, да, девушки?

– О да! Там так жарко, посидите! А мы все равно уже почти уходим.

– Ой да. Раз уж так, да, да, останьтесь.

Но он напился прямо из кувшина, не останавливаясь, пока не исчезла половина лимонада, и сказал:

– Там действительно жарко. Ну, рад был повидать вас, девушки.

Он взял у Татьяны сигареты, подмигнул и ушел. Когда дверь закрылась, Кэролайн улыбнулась:

– Таня, где ты такого нашла?

– Подобрала на улице, – ответила Татьяна, начиная убирать со стола.

– И где он до сих пор пропадал? И откуда у него эти шрамы на руках и татуировки?

– Да, шрамы, откуда они? – спросила Мелисса.

– Шрамы и тату – с войны и от работы на крышах. – Татьяна делала вид, что занята уборкой.

– Он кровельщик? Но у него тату в виде креста. Он религиозен?

– У него и другая есть, вроде молотка. Это тоже связано с работой?

Ох, чтоб им… Как будто железный занавес и не опускался над Европой…

– А когда вы поженились?

– В сорок втором.

К счастью, женщины не связали сорок второй год с разгаром некой нелепой войны. Время и вправду стирает многое.

Аманда сказала:

– Он работает у моего жениха, Стива, в «Домостроительной компании Бэлкмана». Это бизнес Стива и его отца. Мы со Стивом тоже скоро поженимся. А они с Алексом – лучшие друзья.

Синди, маленькая девушка с короткими темными волосами, сказала:

– Он и с моим женихом, Джеффом, тоже работает. И мы тоже скоро поженимся.

Сиделки вежливо выслушали их и повернулись к Татьяне.

– Расскажи нам, что он за муж? – предложила Мелисса. – Ворчливый? Угрюмый? Требовательный?

Татьяна изо всех сил старалась не поджимать губы. Да, все это было в ее муже, но не только.

– Он из тех, кто прыгает в машину сразу, как заканчивается смена, – заявила Кэролайн, подталкивая Татьяну.

– Она и сама такая, – сказала Эрин. Она работала в приемной. – Она даже не будет ждать, пока придет следующая смена. Одна минута восьмого – и она уже в машине.

– Девушки, может, хватит? – сказала Татьяна, и Кэролайн с Эрин засмеялись.

Им хотелось знать, как он зарабатывает на жизнь, сколько часов работает, переодевается ли, идя на работу, или целыми днями вот так выглядит, усталым ли возвращается домой. Он был солдатом, а как долго? И какое у него звание? Он и теперь капитан? Как долго он был на фронте? Привез ли домой что-нибудь с войны? Вопросы сопровождались хихиканьем.

– Он принес домой всю войну, – без улыбки ответила Татьяна.

Она выдержала еще полчаса бесконечного любопытства, на которое в основном не отвечала, и наконец распрощалась с последней гостьей и пошла на заднюю террасу, где нашла Александра, сидевшего на перилах и курившего. От жары он снял футболку.

– С чего это ты вдруг явился, да еще в таком виде? – спросила Татьяна, поднимаясь на террасу. – Ты же обещал держаться подальше. Они все остальное время болтали только о тебе!

– О? – Он усмехнулся. – И что они хотели узнать?

Татьяна покачала головой и засмеялась.

– И что ты им рассказала? – Он улыбался от уха до уха. – Что-то хорошее?

– Прекрати. Иди вымойся. Скоро Энт вернется.

– Но ты хотя бы сказала им, – спросил он, понизив голос, – как я тебе нравлюсь в таком вот виде?

Он был невозможен. Но когда она видела его вот таким… сидит на перилах, ноги в ее любимых джинсах болтаются, зубы сверкают белизной на фоне щетины, черные волосы встрепаны, потрясающе мускулистые руки и грудь блестят от пота… Ей пришлось схватиться за спинку стула, потому что она не хотела, чтобы он заметил: у нее задрожали ноги. Но Александр так широко ей улыбался, должно быть, он уже все понял. Он отставил лимонад, загасил сигарету и спрыгнул с перил.

Татьяна вскинула руки.

– Шура, пожалуйста… – хрипло пробормотала она.

– Хорошо, – мурлыкнул он. – Раз уж ты так мило просишь…

Подхватив ее на руки, он унес ее в свой рабочий сарай, пинком закрыл за собой дверь и поставил ее на пол.

Внутри жара обжигала. В сарае все было в порядке и чисто, но пахло опилками, деревом, и металлом, и смазкой больших мощных инструментов.

Александр сбросил одну лямку ее сарафана, потом вторую. Стянул платье, расстегнул бюстгальтер, стащил трусики и поставил ее перед собой нагую.

Она старалась сдерживать ускорявшееся дыхание, когда стояла вот так под его мужским взглядом, и не позволяла ногам дрожать, а соскам – твердеть. Но ничего у нее не получилось.

Александр наконец заговорил:

– Таня… – Его руки гладили ее талию, прижимали ее бедра к его джинсам и пряжке ремня. – Я не намерен раздеваться. Я останусь в джинсах и ботинках, но ты будешь нагой… – Он поднял ее и посадил на свой рабочий стол. – На этом рабочем столе, который я для тебя соорудил.

Стоя между ее ногами, он гладил ее повлажневшую грудь и невероятно твердые соски. На этот раз ничто не могло сдержать ее стон. Она откинулась назад на ослабевших руках. Он терся щетиной о ее губы, шею, грудь.

– Тебе такое немножко нравится, – прошептал он уже не так спокойно. – Ты об этом рассказывала своим подружкам по «Тапервер»? – Он прижал ее сосок. – А?

Она в ответ застонала в его губы. Они жарко поцеловались. Ее руки обхватили шею Александра. Его руки обняли ее за спину.

– Конечно нет, – решил он, расстегивая ремень и джинсы. – Ты с ними строгая и правильная, застегнутая на все пуговки.

Он положил ее на рабочую поверхность стола, придвинув бедра к самому краю. Она вцепилась в стол.

– Что мне теперь сделать, Таня? – спросил он, нависая над ней и сжимая ее бедра. – Чего ты хочешь? Скажи.

Она не смогла даже выдохнуть «Ох, Шура…».

И дошла до пика сразу, как только он вошел в нее.

Воскресенье у бассейна

Лето здесь обжигало, тут и говорить было не о чем.

Но зимой в Скотсдейле, стараясь жить обычной жизнью, они носили рубашки с длинными рукавами и легкие куртки, сидели на террасе, пили чай и курили, глядя на долину, и горы, и на закаты над пустыней. После их первой весны на горе Александр заявил, что, возможно, Татьяна права, возможно, нет ничего подобного пустыне Сонора, покрытой цветущими желтыми кустами, как подсолнухами, и красными цветами окотильо, и белыми цветами кактусов, и бледно-розовыми цветами пало-де-фьерро, отражавшими неослабевающее солнечное сияние.

Здесь не бывало дождей, кроме короткого сезона муссонов, каждый день был солнечным, каждая ночь теплой, всегда светили звезды. Здесь не было снега. «Хорошо, что снега здесь нет», – время от времени говорили они друг другу. Тетя Эстер во время снежной бури в 1951 году подхватила ужасную простуду и едва выжила. Татьяна гадала, бывает ли снег в Корее, куда отправились Викки и Рихтер. Северная Корея в июне пятидесятого пересекла тридцать восьмую параллель, как и предсказывал Рихтер, и несколько недель держала в окружении Сеул в Южной Корее, и прошло еще два месяца, прежде чем в ООН наконец договорились и разрешили Макартуру ответить.

Александр и Татьяна по крайней мере раз в месяц ездили на выходные в Тусон, ради его работы в разведцентре в Форт-Хуачуке. Пока Александр разбирался в грудах бумаг на русском языке, со сверхсекретными данными об оружии и спутниках и деятельности разведок – в космосе и по всему миру, – Татьяна с Энтони гуляли и осматривали достопримечательности. А он также читал много донесений генерала Уиллоуби. Испытательную станцию в Юме снова открыли в ходе войны, и Александра опять направили туда; дополнительно семнадцать дней в году он испытывал и тренировал других молодых резервистов, занимаясь новым наземным оружием – артиллерийским, а также бронированными машинами. Юма была куда больше по размерам, чем Род-Айленд. Там испытывалось оружие для всех четырех ответвлений американских вооруженных сил, и в итоге Александр стал ездить только в Юму. Татьяну это не обрадовало. Тусон был местом прекрасным, историческим, здесь имелось множество католических миссий, куда они с Энтони могли заглянуть, а Юма находилась посреди пустоты, и там не было ничего, кроме Александра. Но Татьяна лишь слегка ворчала. Она просто ехала куда нужно. Энтони вообще не ворчал. Это как раз было его любимым временем, потому что, когда его отец не был занят работой, он катал Энтони на бронированном джипе времен Второй мировой войны.

А дома Татьяна развлекалась на кухне. Благодаря Франческе она теперь знала, как готовить кукурузные пирожки тако, и лепешки с острой начинкой – энчилада, и фахитас, буррито, и тостада, и коктейль с пивом. Время от времени она готовила что-нибудь русское – пирожки, блинчики, куриный суп, оливье. Ей хотелось бы приготовить борщ, но в борще должна быть капуста. Вся русская кухня что-то для них значила, как и русский язык. Они все еще говорили по-русски за ужином, так что Энтони продолжал знакомиться с этим языком, но они теперь были американцами; им пришлось привыкнуть говорить на английском в присутствии других людей, так что теперь они даже в постели иногда говорили на нем. По крайней мере то, что Александр шептал ей в самые горячие моменты ночи, было на английском.

Но Татьяна слышала, как Александр напевает советские военные песни, работая вокруг дома. Он напевал их тихо, чтобы она не слышала, но она слышала. И в те дни, когда слышала, говорила с ним по-русски, в знак понимания, – и он отвечал на русском. Но это причиняло боль обоим. Он старался перестать напевать, они продолжали английскую жизнь – вот только некоторые остатки прошлого они не могли сжечь.

Татьяна готовила хлебное тесто в те дни, когда не работала, так что его всегда было в достатке; Александру только и нужно было, что поставить его в духовку. «Даже ты способен включить плиту, ведь так, командир батальона?» Невозможно было отговорить ее от домашнего хлеба, так что Александр уже и не пытался и даже помогал ей теперь, видя, что с его помощью дело идет быстрее. Вымешивая тесто, они тихо разговаривали. Говорили о работе – о его работе, не ее, – и она рассказывала ему анекдоты, и говорили о воскресеньях – они всегда были вместе в воскресенья – и о делах Энтони в школе, о том, как он справляется, и чем занимается, и какие у него появились друзья. Говорили об архитектурных курсах Александра, о больших объемах его работы, и нужен ли ему диплом, и стоит ли продолжать – казалось, нагрузки слишком велики: работа, колледж, дела резервиста… Он как-то спросил ее, стоит ли ему выйти из резерва, когда закончится его нынешний договор, а она посмотрела на него и ответила, что он не от резерва должен отказываться. А от нового договора.

Иногда они пытались уладить их немногие мелкие разногласия: Татьяна считала, что он работает слишком много и допоздна и куда-то ходит со Стивом, что ей всегда не нравилось. Александр и слышать этого не хотел. Он говорил, что согласен с тем, что есть люди, которые ей не нравятся, но его они устраивают. Однако из-за ее молчаливой антипатии к людям, с которыми он работал, то, что должно было быть легко, становилось немного труднее: вечеринки, праздники на ярмарках, встречи на строительных площадках. Ее мрачное, едва скрываемое неодобрение приводило к взаимной невозможности говорить с его друзьями по стройке или с ее подругами из госпиталя о многом: ухаживаниях, помолвках, семьях на свадьбах, – обо всем том, что для других было делом обычным. Они даже друг другу не признавались в том, что им немного трудно плавать в водах простых жизненных опросов в журналах, что прочим вокруг них, казалось, давалось легко. Они старались как могли – ходили на вечеринки, общались, – а потом возвращались домой, готовили, и убирали, и играли с Энтони, и делали карамель (она из жженого сахара, он из концентрированного молока), и иногда даже играли в прятки между кактусами.

Биллу Бэлкману нравился Александр, и Александр это знал, и ему это было нужно, и Билл был главной причиной того, что Татьяна куда меньше, чем ей хотелось бы, говорила о хищных лобстерах, среди которых приходится жить ее идеальному мужу. Александр никогда не пользовался отношением к нему Билла. Он готов был отвечать почти за все стадии строительства, от заливки фундамента до благоустройства территории. Он работал так быстро и знал так много, что Бэлкман даже начал выплачивать ему небольшие суммы вперед. Но когда Александр этому радовался, Татьяне хотелось подчеркнуть, что суммы невелики, – хотя, конечно, она этого не делала.

Александр с Татьяной обсуждали Трумэна, Маккарти, Сэма Гулотту, который подумывал о преждевременном уходе в отставку, говорили о Корее и Рихтере, о борьбе французов в Индокитае со сталинскими диверсантами и о том, что, скорее всего, следующей остановкой в жизни Рихтера может стать Юго-Восточная Азия. Они говорили о многом.

Но о чем они не говорили никогда, так это об их жизни в соответствии с «Ледиз хоум» – о матерях и отцах, сестрах и братьях. О реках, по которым они плыли и которые пересекали, об их кровавом следе, протянувшемся через континенты. Сестры с теплыми руками. Дедушки в гамаках. Липы в Германии. И замерзшие озера с прорубями.

* * *

В начале весны пятьдесят первого года Александр предложил Татьяне:

– Давай построим бассейн.

Она отказалась:

– Мы можем ходить в общественный бассейн.

– Ну да, чтобы матери и малыши смотрели на мое тело. Я хочу такой бассейн, где я могу плавать в любое время. Голый, с тобой.

– И сколько он стоит?

– Три тысячи долларов.

– Так дорого! Весь наш трейлер стоит столько же.

– Это не трейлер, это мобильный дом. Сколько раз тебе повторять?

– Но мы же копим на дом!

Пришел момент закурить новую сигарету и несколько секунд смотреть на нее невидящим взглядом.

– Таня, – сказал он наконец, – давай построим этот чертов бассейн!

Это было нечто. Бассейн двенадцать футов в ширину и пятьдесят в длину, с трамплином и ванной с горячей водой на приподнятой платформе. На его сооружение ушло семь недель, и попутно обнаружились некие дополнительные расходы на разные мелочи, вроде большого каменного патио рядом, кованой ограды, благоустройство площадки вокруг и декоративного освещения. И еще на подогрев воды до восьмидесяти градусов по Фаренгейту круглый год. В итоге расход превысил шесть тысяч долларов. Александр просто тратил деньги из бонусов Билла, ничего не говоря Татьяне.

В начале мая Билл Бэлкман, его подруга Маргарет, Стив и Аманда приехали на воскресный прием в честь бассейна. Солнце, как всегда, палило; было больше восьмидесяти градусов, отличное воскресенье. Татьяна купила новый модный купальник бикини, желтый в горошек, но Александр, едва глянув на него, запретил его надевать.

Стив, однако, вообще не смотрел в ее сторону. На щеке у него красовался порез с тремя швами. Он не приходил в Мемориальный госпиталь, а поскольку других больниц в городе не было, Татьяна гадала, куда же теперь Билл Бэлкман отвозит сына, чтобы наложить швы, чтобы Татьяна не узнала, что случилось. Необычайно молчаливый Стив ничего не объяснил, и никто его не спрашивал. Он не плавал, почти не ел, не сыпал шутками, едва разговаривал с отцом, а его отец почти не говорил с ним. Однако Билл без передышки говорил с Александром.

– Отлично вы здесь устроились, – сказал он, когда они, наплававшись, уселись в патио. – Но я не понимаю, почему ты не строишь себе настоящий дом? Я слышал, ты знаешь одного хорошего строителя. – Билл хихикнул. – Зачем жить в хижине?

Александр избегал взгляда Татьяны, потому что боялся, что другие могут понять, что он мысленно видит: маленький домик среди сосен на берегу реки, в которой мальки осетра плыли навстречу новой жизни в Каспийское море… Или… яма в лесу, оружие лежит рядом, он ждет, когда с рассветом появятся враги… Все это он вложил в короткий ответ Биллу:

– Пока что нам и этого достаточно.

Аманда, загоравшая в гофрированном атласном купальнике красно-коричневого цвета, в подражание Мэрилин Монро, сказала:

– Таня, этот твой купальный костюм уж слишком в стиле сороковых. Александр, тебе нужно было купить жене хорошенькое новое бикини, чтобы отпраздновать открытие бассейна и чтобы она показала свою фигурку.

– Ты так думаешь? – спросил Александр, покосившись на Татьяну.

– И ты так хорошо ныряешь! – продолжила Аманда, окидывая Татьяну недоуменным взглядом. – Этот поворот через спину, кувырок на трамплине! Где это ты такому научилась? Я думала, ты выросла в Нью-Йорке.

– О, ну, знаешь, немножко тут, немножко там. – «В основном там».

– Таня, можешь принести нам еще картофельного салата, пожалуйста? – Это Александр поспешил вмешаться.

Бэлкман, когда она вернулась с салатом, говорил:

– Александр, отличный у тебя парень!

Энтони высунулся из воды.

– Спасибо, Билл.

Татьяне понравилось, что Билл почти не обращался к ней.

– Энтони! – позвал Бэлкман. – Поди сюда на секунду!

Энтони вылез из бассейна, стройный, смуглый, мокрый, – и застенчиво подошел к Бэлкману.

– Ты хорошо плаваешь.

– Спасибо. Меня папа научил.

– Сколько тебе лет?

– Будет девять тридцатого июня.

– Ты будешь таким же высоким, как твой отец.

Татьяна наблюдала за тем, как Александр сидит и курит, со спокойным одобрением глядя на сына.

– А чем ты хочешь заняться, когда вырастешь? Мой сын Стив, вон он, – строитель, как и я. А ты что думаешь? Хочешь строить дома со мной и папой?

– Может быть, – уклончиво ответил Энтони. – Но мой папа многим занимался. Ловил лобстеров. Делал вино. Водил лодки. И я с ним водил. И еще он был рыбаком. Он умеет делать любую мебель. Как это называется?

– Столяр-краснодеревщик, – подсказала Татьяна, восхищенно глядя на сына.

– Да. Ох, и еще он капитан армии Соединенных Штатов и, – добавил Энтони, – был солдатом на Второй мировой войне. Он поднимался в горы, неся… сколько фунтов снаряжения, мам? Я забыл. Вроде сто пятьдесят?

– Шестьдесят, Энт, – ответила Татьяна, поглядывая на Александра, который качал головой, глядя на нее.

– Шестьдесят, – повторил Энтони. – И он был в лагере военнопленных и в настоящем замке, и он вел целый батальон людей через…

– Энтони!

На этот раз оба, Татьяна и Александр, вскочили и схватили Энтони за руки.

– Пойдем, – сказал Александр. – Покажи мне тот прыжок с поворотом, которому учит тебя твоя невозможная мать.

Когда они проходили мимо Татьяны, она услышала, как Александр тихо говорит сыну:

– Энт, сколько еще чертовых раз я должен тебе напоминать?

А Энтони огорченно ответил:

– Но, па, ты же сказал, что нельзя говорить о тебе с чужими!

Маргарет, с каштановыми волосами, высокая и слегка нескладная, уже миновала сорокалетний рубеж, но старалась выглядеть моложе, изо всех сил старалась ради Билла, не особо обращая внимания на Татьяну. Она сказала:

– Таня, ты знаешь, что Билл очень любит Александра? Мы оба его любим.

– Конечно. Александру повезло, что он нашел Билла.

Татьяне не слишком нравилась Маргарет. Она целовала Александра, здороваясь и прощаясь, и целовала слишком близко к губам.

– Нет-нет, это Биллу повезло, что он его нашел. Он бы без него и не справился. – Маргарет понизила голос. – Стив… не пойми меня неправильно, он ведь сын, он унаследует бизнес, но как-то он не подходит для серьезной работы. Не то что Александр.

Татьяна согласилась.

А потом Маргарет заговорила громче:

– А почему ты до сих пор работаешь? Твой муж зарабатывает очень неплохо… и будет зарабатывать еще больше, как только окончательно уйдет в отставку.

– Я не знала, что мой муж собирается уйти в отставку, – сказала Татьяна, нахмурившись.

Александр, стоявший неподалеку, чуть заметно покачал головой и округлил глаза.

Маргарет продолжала:

– Ты знаешь, мы с Биллом всего пару лет вместе, но я уже не работаю. – Она горделиво улыбнулась. – Биллу нравится самому обо всем заботиться.

Татьяна не стала говорить: «О, поздравляю, но разве это не делает тебя содержанкой?»

Солнце опускалось. Они сидели на новенькой террасе, курили, слушали джаз и блюз. Татьяна приготовила еще несколько коктейлей «Маргарита», подала всем, начиная с мужа.

– Таня, – сказал он, – а не хочешь сделать коктейли с пивом? – Он улыбнулся. – По рецепту твоей новой мексиканской подруги. Представляете, у Тани есть рецепт «Маргариты» с пивом, и…

– Скажем так, – закончила за него Татьяна, – после кувшина этого коктейля мы получили четверых гостей на всю ночь. – Она именно поэтому и не стала смешивать этот новый коктейль. – Он сразу валит с ног.

Александр подмигнул ей.

– Спорю, это хорошо для игр с выпивкой, – сказал Стив.

Это было едва ли не единственное, что он произнес за весь день.

– Стив, вечно ты так, обязательно вставишь что-нибудь сомнительное, – сказала Аманда, почему-то не слишком весело отреагировав на шутку. Она повернулась к Татьяне. – Ну, Таня, когда у вас с Александром появится второй ребенок? Энтони нужен маленький брат или сестренка, чтобы плавать в этом бассейне.

– Да, действительно пора, – любезно согласилась Татьяна. – А когда вы со Стивом поженитесь?

– Определенно пора, – сказала Маргарет и засмеялась, и Билл засмеялся.

Аманда не засмеялась, но перестала спрашивать Татьяну о детях.

Они наслаждались вечером, слушая Луи Армстронга, допивая коктейли перед десертом, когда Бэлкман задумчиво сказал:

– Интересно, стоит ли чего-то эта земля?

Все расположились рядом с бассейном, который построили на приграничной полосе, в лучах заката, рядом с горами, глядя на мерцающую багровым пустыню под фиолетовым небом. Вокруг не было никого. После вопроса Бэлкмана Татьяна выпрямилась.

– Да здесь же нечего покупать, – вежливо сказала она. – Слева всем владеет правительство Соединенных Штатов, включая горы. Внизу под нами все уже куплено компанией «Берклэнд девелопмент». Ничего не осталось.

Бэлкман показал вправо:

– А вон там что, справа, земля до гор чья?

После небольшой паузы Александр ответил:

– Этим мы владеем.

Бэлкман отвел взгляд от кактусов:

– Владеете чем?

Татьяна посмотрела на Александра. Она постаралась сохранить спокойствие во взгляде и непроницаемое выражение лица, но она как будто говорила: это гордость, солдат, это хвастовство… не делай этого.

Но он не смог удержаться. Ему словно по-настоящему нужно было произвести впечатление на Билла Бэлкмана.

– Две сотни футов влево, две сотни футов вправо и пятьдесят акров до самых гор, – сказал он.

Никто за столом не произнес ни слова. Это была немая картина, лишь легкое движение без слов.

Татьяна резко встала и начала убирать со стола. Сразу стало шумно: она звякала тарелками, а Бэлкман воскликнул:

– Вся эта земля принадлежит тебе? А всего сколько?

– Девяносто семь акров.

Татьяна покачала головой. На лице Александра все еще играла горделивая улыбка, когда Бэлкман сказал:

– Да ты хоть понимаешь, что сидишь на золотой жиле? Сколько здесь можно сделать денег?

Татьяна быстро отодвинула руку Александра, чтобы забрать его тарелку, и жестко посмотрела на него, разочарованно думая, почему это для него так трудно предугадать хотя бы один ход. Но теперь он его увидел, увидел ясно и отчетливо. Улыбка соскользнула с его лица, он ответил ей обиженным взглядом – как будто это она была виновата! – и крикнул Энтони:

– Энт, вылезай из воды и помоги матери! – Повернувшись к Бэлкману, он сказал: – Билл, эта земля не продается.

– Что ты имеешь в виду? – прогудел тот. – Всё продается!

– Но не эта земля.

Татьяна положила руку на плечо Александра.

– Мой муж пытается сказать, Билл, – произнесла она мягким тоном, – что эта земля принадлежит его семье.

– Ладно, но вам наверняка не нужны целых девяносто семь акров! Вы живете в трейлере на участке размером с почтовую марку. В каком-нибудь бомбоубежище может быть больше комнат, чем у вас. Даже с бассейном и рабочим сараем вы используете едва ли четверть акра. Вы можете оставить себе семь акров… – Он обращался не к Татьяне. Он говорил это Александру, нервно жестикулируя. – А девяносто акров можно превратить в кучу денег, простите за мой французский, поделить на участки по четверти акра! Я все застрою, и мы поделим прибыль пополам. Твоя жена будет увешана бриллиантами, когда мы закончим! Она уже не будет видеть пустыню со всеми этими камнями! – Он лихорадочно подсчитывал на салфетке – на одной из ее салфеток! – делая гнусные выводы.

– Билл, – заговорила Татьяна все тем же вежливым тоном, – во-первых, у нас не трейлер, это передвижной дом. А второе – эта земля не продается.

– Милая, пожалуйста! – воскликнул Бэлкман, даже не посмотрев на нее, – позволь мужчинам думать о бизнесе, ладно?

Татьяна убрала руку с плеча Александра.

– Билл, – повторил за ней Александр, – эта земля не продается.

Бэлкман не слушал:

– Мы можем построить здесь целый поселок! И назовем его «Райские холмы», или «Холмы любви», или «Холмы Татьяны», как захочешь. Девяносто акров – это триста участков. Мы можем даже построить общественный бассейн, клуб, назначить за них небольшую ежегодную плату. Триста участков по тысяче долларов только за землю, это сто пятьдесят тысяч долларов в итоге, Александр! А триста домов принесут по двадцать пять баксов за квадратный фут плюс еще пятьдесят за квадратный фут бетонного бомбоубежища, которое мы продадим каждому. Если мы даже ограничимся площадью каждого дома в четыре тысячи квадратных футов… такой салфетки не найдется, чтобы подсчитать прибыль!

Татьяна стояла, выпрямившись, держа в руках поднос с грязными тарелками.

– Билл, – спокойно заговорила она, – даже без бомбоубежищ ты сделаешь двадцать шесть миллионов долларов, но мы останемся без земли. Какой в этом смысл?

– Двадцать шесть миллионов? Как ты… Ладно, пусть так. Какой смысл? Милая, тебе же никогда больше не придется работать! Александр, она сможет просто сидеть дома и целыми днями заниматься детьми! Ну и к чему мы пришли?

Татьяна уронила поднос на новенький каменный пол патио. Поднос был металлическим, он не разбился, но громко зазвенел, а все тарелки с остатками еды рассыпались по плиткам.

– Извините. Я нечаянно. – Она присела, чтобы собрать все. Александр присел рядом. – Скажи-ка, – процедила она сквозь зубы, – ты решил уйти в отставку до или после продажи земли?

– Перестань.

– Ты или велишь ему уйти из моего дома, Шура, – прошептала она, – или я скажу ему кое-что такое, что ему не захочется слышать.

– А я что уже сказал? – так же шепотом ответил он. – Иди в дом и успокойся.

Конечно, он был прав. О десерте было забыто. Яблочный пирог, маффины с черникой, шоколадное печенье, клубничный торт – все, что так гостеприимно приготовила Татьяна для гостей: босса Александра и его семьи. Выхватив у него поднос, Татьяна умчалась в дом.

Бэлкман открыл было рот, но Александр сказал:

– Поговорим об этом завтра.

– Ох, но…

– Завтра, Билл.

– Знаешь, Александр, – заговорил Билл тоном мудреца, – женщин иногда что-то расстраивает. Они не понимают мужского хода мысли. Тебе только и нужно, что показать, кто в доме главный… Они быстро учатся. – Билл хлопнул Маргарет по заду. – Ведь так, милая?

На следующее утро, в восемь часов, в конторе Бэлкман начал:

– Ты сумел вразумить эту свою жену?

Уже почти три года работая с Бэлкманом, Александр продолжал оставаться в уверенности, что это правильная работа для него и хорошее место. Он был так в этом убежден, что вчера, когда все ушли, пытался убедить и Татьяну. Что они могли бы подумать, только подумать о предложении Бэлкмана. Но он столкнулся с такой непривычной, необычной враждебностью со стороны своей обычно мягкой жены, что ему пришлось оставить тему до того, пока у него не вырвутся слова, о которых он потом может пожалеть.

Этим утром Александр стоял перед Биллом – с холодными глазами, скрестив руки на груди, пытаясь забыть вчерашний ледяной взгляд Татьяны, ее скрещенные руки.

– Это никак не относится к моей жене, Билл. Нам уже предлагали кучу денег за эту землю. С тех пор как Скотсдейл начал расти два года назад, стоимость земли подскочила. Теперь за нее дают по пять тысяч долларов за акр. Это почти полмиллиона сверх первоначального вложения. Поверь мне, если бы мы хотели ее продать, мы бы продали. Но нам это не нужно.

– Но там можно сделать так много денег!

– Дело не в деньгах. Дело в земле. Ты видел нашу жизнь. Мы живем просто. Я понимаю, это не всем подходит. Многие высказались бы за то, чтобы иметь больше и тратить больше, но, пока у нас есть то немногое, в чем мы нуждаемся, нам достаточно. А у нас есть все для наших скромных потребностей. Заплатить за дом. Заплатить за машины. Нам больше не нужно.

– А как насчет…

Александр жестом остановил его:

– Хватит! Пожалуйста. Давай поговорим о теперешних делах. Ты уже составил предполагаемый бюджет на дом Шрейнера или хочешь, чтобы я им занялся? Они хотят поскорее начать. И они готовы потратить по тридцать за квадратный фут, чтобы получить мрамор во всех ванных комнатах, а не только в хозяйской.

– Хватит менять тему! Прибыль пополам за три сотни участков, Александр! И скажу, чтобы подсластить пилюлю, что поделю с тобой комиссию семьдесят пять на двадцать пять! Сейчас ты получаешь только три процента комиссионных. Подумай, сколько составят двадцать пять процентов? Что твоя жена вчера говорила? Двадцать шесть миллионов долларов? Она была права, кстати.

Александр вздохнул. Конечно, она была права. И – да, деньги были невообразимые.

Должно быть, Бэлкман заметил его сомнения:

– Твоя жена дает тебе плохой совет. Ты не должен ее слушать. Ты должен сделать то, что считаешь правильным. Это же ради твоего будущего и будущего твоей семьи!

Только Биллу и было говорить о семье – он так долго не женился на Маргарет… «Ладно, – подумал Александр, – может, это и верно – зачем покупать корову, если ты можешь получать молоко…»

И внезапно в его уме все прояснилось. Он кое-что вспомнил.

– Билл, – сказал он, – а знаешь ли ты, сколько стоила корова в советских деревнях?

– Что? – Билл уставился на него. Ему явно показалось, что он ослышался. – В каких деревнях?

– Коровы. В советских деревнях. Знаешь, за сколько ты мог бы продать корову, если бы она у тебя была?

– Нет… но…

– Полторы тысячи рублей. Да, полторы тысячи – колоссальные деньги для русского крестьянина, который зарабатывает, пожалуй, двадцать рублей в месяц, продавая рыбу в кооператив. Но ты легко можешь спустить эти деньги за три месяца, в то время как корова будет тебя кормить семь лет. – Он улыбнулся. – Я не продаю свою корову, Билл.

Откровенно разозлившись, Бэлкман стукнул кулаком по столу:

– Да пошли эти твои коровы! О чем ты вообще говоришь? Я тебе предлагаю весьма отличный вариант, Александр, забочусь о тебе!

– Я знаю. А я забочусь о тебе.

– Да, но что хорошо для бизнеса, по определению хорошо и для тебя! – Бэлкман немного помолчал. – И наоборот тоже верно. Как вообще относится ко всему эта твоя жена?

Александр молча выпрямился. Слева от Бэлкмана висела на стене большая фотография обнаженной мисс «Лас-Вегас». Некое сожаление возникло в глубине души Александра.

– Билл, если ты не хочешь, чтобы я на тебя работал, уволь меня. Не угрожай мне, просто сделай то, что должен. Но земля не продается. И окажи мне услугу, не впутывай в это мою жену.

Бэлкман что-то пробурчал в ответ. Александр ждал, скрестив руки. Но знал, что Бэлкман не сможет его уволить: он нуждался в Александре, чтобы дело шло как следует. Больше они об этом не говорили, но Бэлкман дал понять, что считает непримиримость Александра в вопросе девяноста семи акров делом рук Татьяны, так же как и нежелание Александра развлечься в Вегасе.

Мальчики и девочки

– Отец действительно хочет, чтобы ты поехал с нами в Вегас в следующем месяце, – сказал Александру Стив, когда они пошли выпить после работы вместе с Джеффом. – Там будет выставка «Международное строительство». Ты должен поехать. Он будет настаивать.

Они только что говорили о своих девушках, с которыми обедали днем. «Как ты думаешь, о чем они говорят? – гадали они. – Думаешь, жалуются на нас?» – «О, наверняка жалуются. Мы просим их делать то, чего они не хотят», – утверждал Джефф. «Мы не хотим на них жениться», – говорил Стив. Александру хотелось сказать, что его жена на него не жалуется, – но что, если жаловалась? Если она говорила девушкам, что он всегда считает себя правым? Что ему кое-что нужно почти каждый день? Что иногда он возвращается домой поздно и не совсем трезвым и берет то, что хочет?

А теперь разговор вернулся к Вегасу.

– Что-то мне подсказывает, что вы там не слишком много будете работать, – усмехнулся Александр. – И кто ты такой, чертов секретарь своего отца? Если Билл хочет мне что-то сказать, он может и сам это сделать.

– Да ладно, Алекс, неужели тебе ни чуточки не интересен этот котел распутства? – спросил Джефф. – Мне так очень.

Александр сжал свой стакан с пивом. Вся его жизнь в Ленинградском гарнизоне до Татьяны была грязным бурлящим котлом пролетарского разложения – со свободными выходными, никчемными офицерами, пьянством и наркотиками, доступными женщинами…

– Парни, я должен кое-что вам сказать, – серьезно заявил Джефф. – Боюсь, мои деньки в Лас-Вегасе кончаются. Я собираюсь жениться на Синди.

– Ох нет! – воскликнул Александр. – Не может быть!

– Заткнись. Да. Она мне сообщила, что у нее есть другие возможные партии.

– Она врет, – решил Стив. – Аманда мне твердит то же самое раз в месяц, как кукушка. По ней можно часы проверять. Не покупайся на это, это просто ловушка для мужиков. – И он громко захохотал. – Не делай этого, Джефф, спасайся!

Джефф повернулся к Александру:

– А ты что думаешь? Что я должен сделать?

– Из Синди получится хорошая жена, – сказал Александр.

Джефф понизил голос:

– Она мне нравится. Я люблю ее. Пожалуй, я на ней женюсь. – Он вздохнул. – Но, Алекс, есть кое-что, чего Синди просто не хочет делать. Разве это так уж неразумно – ожидать, что жена будет делать кое-что из того, что делают леди в Вегасе?

– Аманда делает, – ухмыльнулся Стив. – Она делает все, что я ей велю. Но не от души. Она так делает, просто чтобы я на ней женился. Это ловушка для мужчины.

Все они засмеялись.

– Приятель, ты что, недоволен? – сказал Александр. – Она делает все, чего тебе хочется, ловушка это или нет, и ты все равно не рад?

– А ты что думаешь, Александр? – спросил Джефф. – Жена – это ведь совсем не то, что девицы в Вегасе, а?

– Нашего приятеля просто пока еще не развратили девицы из Вегаса, – сказал Стив, подтолкнув Александра.

Пока еще?! Стив слишком быстро напился и стал несдержан.

– Джефф, приятель, – сказал Александр, – тебе бы лучше молиться, что девушки говорят не о таком – не о том, каковы другие друзья Синди в сравнении с тобой. Что, если ты не выдержишь сравнения?

– Эй, Алекс, а правда ли… – внезапно заговорил Стив. – Аманда мне как-то сказала, что у Тани никогда не было другого парня.

Джефф засмеялся:

– Ох, друг, да ты чертовски везуч! Нечего и удивляться тому, что ты такой самоуверенный! Тебя ни с кем не сравнивают!

Александр вскочил с барного стула. Стакан пива остался на стойке недопитым.

– Что, уже пора домой? – спросил Стив. – Рано еще.

– Не рано, поздно, – ответил Александр.

А Аманда, Синди и Татьяна весь обед говорили вот о чем: что не так с их телами. Ноги у них слишком большие, соски слишком маленькие, уши торчат, попы слишком малы. Они слишком крупны, слишком малы, слишком плоские, слишком высокие… Выискивать недостатки они научились из книги доктора Сиуса. Не включаясь в разговор, Татьяна ела свою пасту фетучини и думала, что стоит приготовить такую на обед и подать c чесночным хлебом и маринованным в лимонах цыпленком или лучше с цыпленком в чесночном соусе и сальсе? Или…

– Таня, ты нас слушаешь?

– Прости, что?

У нее было еще сорок пять минут до автобуса Энтони, и Татьяна хотела заказать еще кусок вишневого пирога, прежде чем ей придется убежать. Она продолжала жевать. Анализ тел был ей совершенно неинтересен: она давно отошла от журналов с их опросами. «Подлинный секрет долгого и счастливого брака!», «Тысяча вещей, которые вы делаете неправильно», «Пятьсот вещей, которые вы можете делать, чтобы порадовать мужа»… Александр говорил и доказывал, что всем доволен, и о большем Татьяна не думала. Они с Франческой никогда об этом не говорили. Они говорили о сыновьях и кухне – и о хорошем пиве. Татьяна улыбнулась. В чем секрет долгого и счастливого брака? Ей хотелось дать девушкам совет насчет того, чтобы они не тратили время на то, чего не могут изменить, – но станут ли они слушать? Ведь тогда им и говорить будет не о чем.

– Таня, Синди думает, Джефф наконец готов сделать решительный шаг.

– О, это прекрасно, Синди! – откликнулась Татьяна.

– Но как тебе кажется, что должна сделать я? – спросила Аманда. – Война кончилась, и мы вместе не два военных дня, как вы с Александром, и не три года, как Джефф и Синди, а целых семь лет! Мне двадцать пять, я все еще живу с родителями, и, несмотря на все его обещания и кольцо, он просто не хочет на мне жениться!

– Тогда почему бы тебе не сказать ему, чтобы он наконец окончательно решил «да» или «нет», Аманда? – спросила Татьяна.

Аманда затихла.

– Потому что… А если он скажет «нет», Таня?

Татьяна понадеялась, что ее мысли не отразились у нее на лице, потому что она подумала: «Вот было бы прекрасно!» Она коснулась руки Аманды:

– Ты хочешь, чтобы я тебе дала какой-то тайный совет для того, чтобы Стив на тебе женился? Но у меня его нет. И для себя самой не было. И для тебя нет.

– Ну, Александр ведь женился на тебе, так? Ты должна была что-то сделать.

– Мы с Александром – не вы со Стивом, – ответила Татьяна, но, увидев, как вытянулось лицо Аманды, быстро добавила: – И Синди с Джеффом – не то, что вы со Стивом. Все разные. Ты должна делать то, что хорошо для тебя.

– А знаешь, что я сделала? Я сказала Джеффу, что есть и еще кое-кто, – хихикнула Синди. – Это его действительно заставило засуетиться.

Аманда отмахнулась:

– Я такое говорю Стиву уже пять лет. И знаешь, что он отвечает? Чем больше, тем лучше. Пусть твой парень съездит с нами в Вегас, развлечемся втроем.

«Ох, да уж, он та еще добыча, – хотелось сказать Татьяне. – Только бы это не отразилось в моих глазах…»

– Таня, скажи, что мне делать? Пожалуйста!

– Аманда, – заговорила Татьяна, – я не знаю, почему ты продолжаешь думать, что мне известны все секреты.

– Потому что все так выглядит, словно вам с Александром они известны, – обиженно бросила Аманда.

– Тебе бы не захотелось моей жизни, поверь, – сказала Татьяна. – Тебе не захочется знать, чего стоило ему и мне прорваться сквозь все. Ты бы не поверила, даже если бы я тебе рассказала. И мы все еще ищем наш путь. Я ужасный пример. Мне только в этом повезло: он меня любит. Но если бы и не любил, я бы никуда не делась. У меня не было бы выбора.

– Татьяна! – На этот раз Аманда повысила свой жеманный голос. – Ты утверждаешь, что Стив меня не любит?

Как она умудрилась ввязаться в такой бессмысленный разговор?

– Он не хочет на тебе жениться, – тихо ответила Татьяна. – Это же слишком очевидно.

Аманда резко встала из-за стола.

– Он меня любит, – дрожащим голосом возразила она. – Любит. Ты не понимаешь. Он хороший человек. Он любит меня.

И она стремительно вышла из ресторана.

Синди ошеломленно уставилась на Татьяну через стол, а Татьяна пожала плечами и сказала:

– Зачем просить совета, если она не хочет его слышать?

И махнула рукой, прося подать счет. Сегодня без вишневого пирога.

Уже вечером того дня, после бара, в постели, когда Александр поглаживал спину Татьяны, он сказал, касаясь губами ее позвоночника:

– Таня, перестань говорить обо мне с Амандой.

– Я не говорила с Амандой о тебе.

– Ты ей сказала, что у тебя никого другого не было, так?

– Прежде всего я этого не говорила. Они просто болтали на прошлой неделе за обедом – кстати. Это ты настаивал, чтобы я с ними обедала, – о том, была ли Синди настоящей девственницей или только формальной, когда сошлась с Джеффом. А я не слишком поняла разницу. Судя по всему, Синди прочитала в одном из своих журналов, что в некоторых частях мира, в некоторых странах, она бы считалась формальной девственницей. Вот я и спросила, ставят ли в паспорт соответствующий штамп, когда она путешествует.

Александр засмеялся; даже его ласковая рука на ее ягодицах смеялась.

– Аманда пошутила, что в ее паспорте могли бы написать: «Родилась не девственной», – продолжила Татьяна. – Ну, по крайней мере, я надеюсь, что это была шутка. И в этот момент я заказала десерт, чтобы избежать разговора. Однако они в меня вцепились, как львы в слабую зебру. Я просто ответила, что реально моим первым был ты, и все. А что я должна была сказать? Чего бы тебе хотелось? Что ты технически мой двадцатый?

Александр уже не смеялся:

– Чего бы мне хотелось, так это сменить тему.

Он гладил ее спину, целуя все ниже и ниже.

– Я и меняю тему! – С нехарактерным для нее раздражением Татьяна отодвинулась от него и села. – Я просто королева смены тем, Александр. Включая и такой вопрос: имелись ли тут некие мелкие технические подробности, которых я не заметила. Но я должна была что-то сказать, нет?

Он тоже сел.

– Да что с тобой, черт побери?

– Ничего. Ответь: ты хочешь, чтобы я лгала?

– Да просто скажи, что это не их собачье дело, Татьяна! Уйди из-за стола. Но так уж вышло, что ты сказала это Аманде, а она тут же сообщила Стиву, а тот поделился с Джеффом, и я внезапно обнаружил, что вечером в баре надо мной посмеиваются двое пьяных типов. Для них это избыточная информация, ты это понимаешь?

– Да что это за извращенная дружба и что это за извращенный мир! – воскликнула Татьяна. – Я не могу ответить на простой вопрос двум подружкам, потому что они тут же изобразят все по-своему двум животным, которых ты называешь своими друзьями? Викки все обо мне знает, и я уверена, она рассказала Рихтеру… Рихтеру, который сражался с Паттоном и Макартуром! И что, он насмехался?

– Так уж все устроено в этом конкретном мире. В этом мире помалкивай.

Татьяна откашлялась:

– В самом деле? Ладно, позволь спросить, как ты думаешь, должна ли я слышать от Аманды, что ты не хочешь, чтобы я работала и что ты хочешь второго ребенка, а я не хочу?

Александр прислонился к спинке кровати.

– Я такого не говорил… – Он помолчал. – Но тебя, уверен, не удивляет то, что мне хочется, чтобы ты бросила работу.

– О, это не удивляет. А что удивляет, так это то, что Аманда говорит со мной о моей личной жизни, которую ты обсуждал со Стивом, надо же, именно со Стивом! – Она заговорила громче.

– Я не обсуждал это со Стивом. Он как-то спросил, нравится ли мне твоя работа, а я сказал, что не так, как тебе. Вот и все, я не жаловался. – Он умолк, не глядя на Татьяну.

– Ты просто сказал это как бы случайно?

Теперь он поднял взгляд:

– Разве тебя удивляет, Таня, что я старался говорить небрежно?

Она глубоко вздохнула:

– Знаешь что? Я поверить не могу, что ты до сих пор не бросил эту работу. Но если ты желаешь оставаться у Бэлкмана, то сделай мне одолжение, не говори о моих личных делах с этим твоим дружком Стивом. Так же, как ты просишь меня не обсуждать простейшие вещи с моей подружкой Амандой. Хорошо? Даже притворяясь безразличным.

Александр больше не стал гладить ее по спине.

Холостяцкая вечеринка

Джефф и Синди поженились! Джеффу было тридцать пять, прежде он ходил в холостяках.

Со Стивом он начал работать четыре года назад, постоянно ездил с ним в Вегас, обручился с Синди, тянул со свадьбой, как и Стив, несколько раз назначал даты, как Стив, но теперь действительно решился – и больше не оттягивал! Аманда раздувалась от негодования. За ужином Татьяна спросила Александра, что он об этом думает. Они как раз закончили есть.

– Я ничего об этом не думаю. Я не лезу в их дела. – Он откашлялся. – Но жених и его шафер устраивают холостяцкую вечеринку.

Татьяна окаменела. Помешивая чай, она как бы небрежно спросила:

– Я слышала о таких холостяцких вечеринках. Что-то вроде отрыва перед свадьбой? Все напиваются и дают ему разные советы. – Она натянуто улыбнулась. – Вроде как весело.

– Да, вроде того, – согласился Александр, не сводя с нее взгляда. – Один раз можно себе позволить…

Татьяна резко встала и начала убирать со стола.

– …позволить себе пойти туда, где танцуют женщины.

Татьяна молча складывала тарелки.

– Ты… тебя это расстраивает?

– Расстраивает ли это меня? – скептическим тоном откликнулась Татьяна. – Не понимаю вопроса. А эти женщины одеты?

– Не совсем.

– Значит, ты должен задать этот вопрос самому себе.

– Я пойду выпью, посижу и поговорю там, где танцуют девушки, вернусь домой. В чем проблема? Тебе незачем тревожиться из-за того, что я пойду выпить. Это просто выпивка в какой-то компании…

– И с голыми женщинами.

– Я заслужил твое доверие. Я всегда вел себя примерно.

– Ох, извини. Должно быть, я забыла, при всем множестве твоих медалей не могу вспомнить… ты одну из них получил за примерное поведение?

– К чему этот сарказм? Я не говорил, что заслужил какую-то медаль. Я сказал, что заслужил твое доверие.

– Примерное поведение – это не одолжение мне, Александр. Это условие.

– Но как я могу не пойти? – льстиво произнес Александр, вставая. – Я должен. Это ведь Джефф. Мы с тобой приглашены на свадьбу. Я хочу сказать, будь серьезной. Они же меня засмеют! Это ради Джеффа.

– Голые девушки ради тебя и Джеффа? – Татьяна вскинула руку, не давая ему заговорить. – Послушай, не надо говорить со мной вот таким голосом и не надо меня оскорблять, заявляя, что я просто не понимаю, почему ты и сам будешь расстроен. Может, у меня и нет такого опыта, как у тебя, в подобных делах – как будто такое вообще возможно, – но я не глупа.

– Я не понимаю, к чему ты…

– Я знаю, что там происходит. Кэролайн мне рассказала, что на холостяцкой вечеринке ее жениха Брайана девушки не только танцевали голышом, но и исполняли персональные танцы для мужчин. Когда Кэролайн это выяснила, она отложила свадьбу на год.

– Брайан? Мне казалось, ее мужа зовут Дэн, – удивился Александр.

– Так и есть, – многозначительно подтвердила Татьяна. – Я неточно использовала слово «отложила». Год спустя она вышла за Дэна, у него на холостяцкой вечеринке не было голых женщин.

– Таня, – произнес Александр, понизив голос, – дай передохнуть, черт побери.

– Голые девушки, которые танцуют перед тобой – по-настоящему близко. Неужели я настолько наивна, чтобы счесть это нормальным? Объясни мне! Я просто крестьянская девушка из Луги. Объясни мне не спеша и подробно, чтобы я поняла.

Изумление не сошло с его лица, когда он открыл ей объятия. Она пятилась до другого конца кухни, вытянув перед собой руки, останавливая его:

– Я больше не могу об этом говорить. Этот Стив… я не могу говорить об этом.

Он нахмурился:

– Стив? А при чем тут он?

– При всем, уверена. Это же он все организовывает? Он так заморочил всех, что даже ты теперь думаешь, что я излишне чопорна. Ирония просто невероятна! – Она сверлила его взглядом. – Ты мне твердишь, что это современный мир, а не советская деревня. Ты говоришь, что именно так делается в Америке. Что это весело. Что так ведут себя мужчины. Отлично. Если ты считаешь, что все в порядке, мне этого достаточно… – Татьяна старалась не дать голосу сорваться. – А теперь скажи мне, что тебе хочется пойти выпить и увидеть голых теток, что будут трясти телами у тебя перед носом. Давай докажи своей жене, что и это нормально!

– Это же холостяцкая вечеринка!

– Это голые женщины!

– Только для того, чтобы смотреть на них, – развел руками Александр.

– На голых?

Они уже говорили слишком громко.

Явился Энтони. Его любимый спектакль по радио закончился. Он посмотрел на мать, задыхавшуюся, поджавшую губы, – она стояла по одну сторону стола – и на отца, напряженно стоявшего по другую сторону, еще раз посмотрел на одного, на другого, а потом развернулся и ушел в свою комнату.

Они заставили себя умолкнуть ради Энтони. Александр вышел из кухни, Татьяна повернулась к раковине. Он отправился покурить. Она немного погодя вышла следом за ним и встала на террасе напротив него, держась за перила за своей спиной.

– Шура, мне хочется все уладить и упростить для тебя. Я хочу объяснить, что я думаю.

– Пожалуйста. Потому что я не понимаю.

– Ты мой муж. Я полностью тебе доверяю. Я целиком в тебя верю. Но простая мысль о том, что ты пойдешь в этот балаган, ужасно меня огорчает. Я не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее. Я сомневаюсь в мотивах Стива. Тебя заботит, что подумает о тебе Стив, или Джефф, или Билл Бэлкман, и это меня разочаровывает. Тебе следует беспокоиться о том, что подумаю я, если ты туда пойдешь.

Александр сидел на скамье, не глядя на жену.

– Я прошу тебя не ходить. Я представить не могу, что тебе кажется, будто я с этим примирюсь.

– Мне казалось, ты увидишь все так, как оно есть. А это просто ничто.

– Ты собираешься пойти смотреть танцы голых женщин, будучи пьяным? Это не ничто, Шура. Это другая ступень, это недалеко от девушек Лас-Вегаса.

– Да ладно. Ты…

– Слишком бурно реагирую? Не понимаю? Чересчур наивна? Ты прав, мне хотелось бы стать более понимающей – как, например, Аманда. Я знаю, что в подобные моменты тебе кажется, что лучше бы ты женился на ком-нибудь вроде нее. Но это не так. Хотя я слышала, что и она вполне доступна.

Застонав, Александр тряхнул головой, не глядя на Татьяну.

– Я хочу еще кое-что тебе сказать. Мне не хотелось об этом говорить, потому что я не собиралась туда идти. Но… меня тоже пригласили на вечеринку.

На этот раз он посмотрел на нее.

– Да, именно так. Вечером в субботу, – кивнула она. – Синди устраивает девичник. И пригласила меня.

– Девичник?

– Да. Мы все принарядимся и отправимся кутить. Синди хочет пойти в некий «Золотой кораль». Ты о нем слышал?

Теперь Александр встал. Даже сигарету выбросил.

– Да, я о нем слышал, – сказал он. – Туда ходят военнослужащие, чтобы познакомиться с доступными женщинами.

– А, военнослужащие… Ты хочешь сказать, кто-то вроде солдат? И там вульгарно? А, ладно. Видишь ли, я как раз это и думала. И я ведь не хожу куда-то без тебя вечерами. Я не пью и не играю в карты, как ты. Так что когда Синди меня пригласила, я отказалась. Потому что решила, что тебе не понравится, если я пойду в такое место.

– И ты была права.

– Ну а мне не нравится, что ты пойдешь в такое место.

– Все мужчины ходят! – воскликнул он. – Это нормально! Нормально, помнишь?

– Ты мне подсовываешь в этом случае двойной стандарт, – покачала головой Татьяна. – Но я не куплюсь… Я уже сыта этим, спасибо. – Она помолчала, выжидая, но, поскольку он ничего не сказал, она скрестила руки на груди и продолжила: – Понимаешь, я думала, тебя такое больше не интересует. Но ты мне говоришь, что я ошибаюсь, что я не знала. Ты живешь и учишься. Значит, если ты не хочешь такого для меня и поскольку правила нашего брака меняются, то почему бы нам больше не говорить об этом? Я не желаю быть простофилей. Ты идешь на голую вечеринку, а я пойду в «Золотой кораль», и на этом покончим. А теперь извини, мне нужно уложить Энта.

Она повернулась, чтобы уйти.

Он шагнул к ней и закрыл ей рот ладонью:

– Прекрати это, ты, невыносимая русская жена! Просто прекрати. Я не пойду. – (Ладонь Татьяны легла на его руку.) – Я не хочу тебя расстраивать. Мне казалось, ты нормально к этому отнесешься. И о чем только я думал? – Он покачал головой. – То есть я пойду, немного выпью, сыграю несколько партий в покер, дам супружеский совет, но в клуб со всеми не отправлюсь. Так справедливо?

Она что-то неразборчиво пробормотала в знак согласия.

Он поцеловал ее в макушку и с глубоким вздохом убрал ладонь с ее лица.

Вечером в пятницу Александр, в черных брюках, в черной рубашке и черных ботинках, выбритый, принявший душ, причесавшийся, подтянутый, серьезный, трезвый, в восемь часов отправился на холостяцкую вечеринку, пообещав, что вернется домой к часу, что, конечно, было позже его обычного возвращения домой. Он поцеловал Татьяну, уходя. От него чудесно пахло, и выглядел он фантастически.

Наступил час ночи.

Татьяна, в шелковом халате на голое тело, ждала. Когда Александр возвращался домой поздно и не слишком трезвый, ему нравилось дышать на нее пивом, нравилось сжимать ее пьяными руками.

Наступило и миновало два часа.

Она с нараставшей тревогой ждала до половины третьего, думая, что этого времени достаточно для того, чтобы добраться до дому практически из любой точки Финикса, но в два и три четверти ее тревога внезапно переросла в отчаянный страх. Забыв о голых танцовщицах, она воображала искалеченные жертвы автомобильной аварии, которых чуть ли не каждый день видела в госпитале. Она бродила по дому, она переоделась в джинсы и старую армейскую рубашку Александра, она садилась у телефона и вдруг испугалась, что возможно, лишь возможно, что прошедшие годы – это все, что было им дано. И что все кончилось в ночь этой пятницы.

Минуты текли, сменяя друг друга. Татьяна посмотрела на кухонные часы. 2:55. Всего десять минут прошло с того момента, когда она смотрела на них в последний раз, с тех пор как ее сердце стало биться неровно, хотя и продолжало отсчитывать секунды, капля за каплей, удар за ударом, шестьдесят девять капель ее крови вытекали за минуту в открытую воспаленную рану на его спине, сто пятьдесят ударов ее сердца – в каждую минуту его жизни. Хватаясь то за живот, то за грудь, она выключила кондиционер и металась по дому, выходила наружу, прислушивалась к ночной тишине. Стояло начало июня. Всего на прошлой неделе Александру исполнилось тридцать три. Они устроили праздник у бассейна, пригласив многих из тех, с кем он был сегодня ночью.

Была ли это ее судьба… и его? После всего, через что они прошли, начиная с одного июня и кончая другим? Через три недели они собирались отметить десятую годовщину их свадьбы. Татьяна крикнула в ночь: «Александр!» К ней вернулось слабое эхо – «Александр»… Они жили так далеко от всех, в такой глубокой тишине у гор, что обычно Татьяна могла слышать шум его грузовика, когда тот был еще за три мили от Пимы. И могла разглядеть свет фар. Она обычно сидела снаружи, прислушиваясь, когда его грузовик катил по шоссе, а потом поворачивал к Джомаксу.

Татьяна посмотрела на часы.

2:58. Неужели она смотрела на них всего три минуты назад?

О боже…

3:00.

3:30.

3:53.

4:17.

Татьяна позвонила в приемное отделение Мемориального госпиталя и поговорила с Эрин, и та ответила, что нет, Александра не привозили окровавленного и мертвого.

4:47.

Она ничком легла на пол и застыла.

В восемь минут шестого (5:08!!) она услышала шум мотора грузовика. Тот приближался.

Татьяна вскочила, выбежала из дома и чуть не налетела на «шевроле». Тот наткнулся на шлакобетонный блок у дороги; дверца была открыта настежь. Татьяна сразу поняла, что с Александром все в порядке, просто он невероятно пьян. Она никогда не видела его настолько пьяным. Было бесполезно кричать на него сейчас, но что ей было делать в таком гневе? А он смотрел на нее невидящими глазами и бормотал:

– Привет, детка…

– Боже мой, Александр! – прошептала она, дрожа всем телом. – Уже пять утра!

Он вывалился из кабины, уронив ключи на гравийную площадку, наклонился к Татьяне, от него сильно несло спиртным и табаком, но еще и…

Внутри Татьяны все болезненно перевернулось. Перевернулось, как в тот момент, когда она начала думать, что он погиб.

От него пахло дешевым парфюмом.

Качаясь из стороны в сторону, он мимо нее потащился в дом, упал на кровать и заснул мертвым сном как был – в одежде, в ботинках… Татьяна раздела его и как-то умудрилась уложить под одеяло. Она обыскала всю его одежду, сама не знала зачем, а потом заглянула в бумажник. Выйдя из дома, она тщательно осмотрела грузовик и бардачок – может, в поиске презервативов? Это было ужасно. Но ничего не нашлось. Однако запах дешевых духов висел вокруг и теперь витал над их кроватью.

Татьяна легла рядом с ним, обняв его одной рукой. И было уже почти семь утра, когда она сумела заснуть.

Энтони разбудил ее в десять, шепча: «Мама, мам…»

Александр все еще беспробудно спал.

Татьяна встала, приняла душ, приготовила завтрак для Энтони; сама она есть не могла. Зазвонил телефон; это была Маргарет, последняя из тех, с кем Татьяне хотелось бы поговорить.

– Как он там с утра? – бодро спросила Маргарет. – Ты слышала, что они вчера учудили?

– Нет. – Татьяна села. – Маргарет, мне, вообще-то, нужно идти…

– Они сняли двухкомнатный номер в Вествард-Хо, почти в центре города. Я слышала, там был просто скандал, – хихикнула Маргарет. – Что-то вроде представления со стриптизершами. Тебе бы расспросить Александра об этом, когда он протрезвеет. Билл со Стивом жутко напились.

Татьяна повесила трубку. Она изо всех сил сдерживала тошноту.

Они с Энтони отправились по магазинам. Она даже записки Александру не оставила.

Когда около четырех они вернулись домой, Александр вышел на дорогу им навстречу – выглядел он отвратительно, но был уже почти трезв.

– Привет.

К счастью, не успела Татьяна ответить, как Энтони принялся болтать с отцом, и тот отвлекся.

Татьяна молча достала покупки, а Александр и Энтони отнесли их в дом. Александр зашел в кухню и снова сказал «привет», подталкивая ее.

Она ответила «привет» и повернулась к холодильнику.

– Поцелуй меня, Таня.

Она подняла голову, не глядя на него. Он поцеловал ее, а потом сказал:

– Посмотри на меня.

Она широко открыла глаза и уставилась на него.

– А-а-а, – протянул он, – ты расстроена.

– Я не просто расстроена, – ответила она, хлопая дверцей холодильника.

Энтони потащил отца наружу, чтобы показать ему рыболовный эсминец, который он сооружал в сарае.

Татьяна ушла в спальню и переоделась, чтобы выйти из дому. Она надела новое фиолетовое шелковое платье от Джонатана Логана, которое только что купила, – со сборчатой отделкой на пышной юбке и бархатным воротничком. Этим вечером она подвела глаза черным карандашом, наложила румяна и даже накрасила губы красной помадой. Она лишь раз пользовалась этой помадой для Александра, когда была его сиделкой. Воспоминание о их ночи в пятницу вызвало боль. Она надела серьги, нитку жемчуга, и надушилась дорогими духами (чтобы ослабить запах дешевых, все еще витавший в их спальне, над ее прекрасным покрывалом!), и наконец надела новые розовато-лиловые туфли-лодочки на высоком каблуке. Она как раз заканчивала причесываться, когда в спальню вошел Александр. Он несколько мгновений стоял, наблюдая за женой, сидевшей у туалетного столика. Глядя на него в зеркало, Татьяна сказала:

– Там со вчерашнего дня осталось много говяжьего рагу и куча хлеба и масла…

– Я знаю, где лежит еда. – Он пинком закрыл дверь за собой.

Она слышала такой звук лишь тогда, когда он подхватывал ее на руки, чтобы понести к кровати. От этого ей тоже стало больно.

– Что ты делаешь? Вечером же девичник, забыл?

Александр тихо сказал:

– Ты же мне говорила, что не пойдешь.

– А ты говорил, что вернешься в час. – Татьяна изо всех сил старалась говорить ровным тоном.

– Я напился. Забыл позвонить. Бар закрывается в два.

– А как насчет номера в Вествард-Хо, они когда закрываются?

Он замолчал, потом вздохнул. Она не в силах была посмотреть в зеркало на его лицо.

– Это все чертов Стив, – сказал наконец Александр. – Он уже не мог идти и попросил меня помочь ему подняться наверх.

– Ну, это вроде как слепой вел слепого?

– Я ушел вскоре после того, но мне понадобилась целая вечность, чтобы добраться до дому.

– И правда. Потому что ты всю ночь вел себя так, словно никакого дома у тебя и нет.

– О чем это ты?

– Александр! – воскликнула она, резко разворачиваясь лицом к нему. – Хватит уже!

Он стоял перед ней.

– Ты меня видела прошлой ночью?

– Нет! – огрызнулась Татьяна. – Но мне достаточно было увидеть тебя в пять утра! Можешь ты отойти в сторонку?

– Я три часа добирался домой! Мне приходилось останавливаться каждую милю и закрывать глаза. Наверное, я даже заснул где-нибудь у дороги. Я не мог вести грузовик! Я старался не попасть в аварию. Я думал, ты именно этого хочешь.

– Отлично. А ты надел презерватив ради безопасности?

– Ох, черт побери!

– Не кричи… Энтони! – процедила она сквозь зубы.

– Он в сарае.

– Пять утра! – выкрикнула Татьяна. – Это не значит вернуться поздно, это значит вернуться рано! Где вся твоя благопристойность? Ты хоть можешь представить, через что я прошла? Я думала, ты разбился на дороге… – Она не собиралась плакать. Ну уж нет. – А когда ты наконец опозорил этот дом своим присутствием, от тебя несло духами!

– Духами? – Александр был ошеломлен. – Ну, ты ведь меня раздевала, – громко сказал он. – Ты забрала мою одежду. Так почему меня самого не обнюхала, чтобы проверить, надевал ли я презерватив?

Татьяна резко вздохнула, онемев от его грубости. Можно ли было вообразить, чтобы она когда-нибудь предложила обнюхать ее саму, чтобы выяснить, вставляла ли она резиновый колпачок, чтобы заняться сексом с другим мужчиной? Татьяна задрожала.

– А кто говорит, что я этого не сделала? – пробормотала она, пытаясь проскочить мимо него к двери.

Александр закрывал ей дорогу.

– Это глупо!

– Я опоздаю.

– Ты говорила, что не пойдешь.

– Ты говорил мне, что не собираешься встречаться с другими женщинами! Ты говорил, что вернешься домой в час!

– Мы напились! Я был пьян!

– Прекрасные объяснения. Так почему было не позвонить?

– Я. Был. Пьян.

Она снова попыталась проскочить мимо него.

Он схватил ее за руки:

– Детка, мне очень жаль. Обещаю…

– Все эти твои глупые обещания! – закричала она, вырываясь. – Ты напился и совершенно забыл обо мне!

– Я не забыл о тебе, – возразил он. – Перестань кричать. У меня голова раскалывается.

– Ах, как бездумно с моей стороны! Давай на этом закончим. Поговорим завтра, когда я буду не так расстроена и, возможно, не слишком трезва.

Она все-таки проскользнула мимо. Но он не дал ей выйти, закрыв дверь.

– Александр, прекрати! – сказала Татьяна, пытаясь оттолкнуть его, но он стоял как каменный столб.

– Я вчера ушел к другу не потому, что был зол, – тихо и медленно произнес он.

– Я тоже иду к подруге, – заявила Татьяна, толкая его. – И не потому, что разозлилась. А для твоего друга был стриптиз?

Александр схватил ее за руки и усадил на кровать:

– Ты не пойдешь.

Татьяна вскочила. Он снова усадил ее.

Но как только он отпустил ее руки, она снова вскочила. Он обхватил ее и прижал к себе.

– Таня, – тихо заговорил он, – прекрати!

На этот раз она даже рук поднять не могла.

– Отпусти меня! О чем ты беспокоишься? Все будет прекрасно. Так же, как с тобой.

– Ох, черт побери! – Его пальцы крепче впились в нее. – Ты никуда не пойдешь, так что успокойся, а потом мы сможем поговорить обо всем как взрослые люди.

– Отпусти меня! – выдохнула она. – Ты не можешь так поступать!

– Не могу? Так помешай мне, Таня.

Отчаянно пытаясь вырваться, она дергалась, задыхаясь.

– Ты делаешь это только для того, чтобы расстроить меня. И у тебя получается. Так что считай меня расстроенным.

Чем сильнее она сопротивлялась, тем крепче он ее сжимал. Она прикусила губу, стараясь не застонать от боли, не желая доставлять ему удовлетворение. Слегка передвинув ее, Александр теперь держал ее одной рукой, а другая забралась под ее шелковое платье и скользнула по голой коже над чулками.

– Ты вот так нарядилась, чтобы пойти в кабак с путанами, надела кружевной пояс для чулок и черные чулки со швом, да? – сказал он, тяжело дыша и ощупывая ее белье. – Зачем вообще было трудиться надевать трусики, Таня?

– Александр! Отпусти меня!

– Перестань брыкаться, тогда отпущу.

Он был таким огромным и расстроенным, что забылся, забыл о своей силе, он мог сделать ей больно.

– Отпусти, тогда перестану брыкаться!

– Таня… – Его пальцы сжались на ее бедре, и она вскрикнула.

Ей действительно было не уйти из спальни, если он ее не отпустит. Она не могла обрести свободу, если он не даст ее ей. Возможно, в другое время это бы ее успокоило, но в этот момент лишь сильнее злило. Она снова и снова вырывалась, ее маленькое тело извивалось по-змеиному.

– Тебе не победить, – сказал он, даже не задохнувшись. – Так что прекрати немедленно.

К еще большему унижению, она не удержала равновесия на высоких каблуках и упала спиной на кровать.

– Это ты прекрати немедленно! – выдохнула она.

У нее не было уже сил даже кричать, слова вырвались почти беззвучно. Его руки причиняли боль, пряжка его ремня причиняла боль, его слова ранили, а она и так уже была изранена вчерашним.

– Скажи, – прохрипела она, – ты вот так же обращался со своей голой шлюхой? Ей это нравилось?

– Не так, как тебе, – ответил Александр, и тут Татьяна разрыдалась и закричала.

А в дверь принялся стучать Энтони:

– Мамуля! Мамуля! МАМА!

Александр толкнул ее на кровать, и она с трудом поднялась на ноги и убежала в ванную комнату, заперла за собой дверь. Он открыл ее пинком, она отступила назад, налетела на ванну, громко крича: «Прекрати, пожалуйста, прекрати!» – вскинула руки… Он сжал ладонями ее лицо, закрыл ее рот и сквозь зубы процедил:

– Перестань орать! Твой сын за дверью! Хочешь уйти? Валяй. Иди. Мне плевать, что ты делаешь.

Грубо оттолкнув ее, он вышел из ванной, а она попыталась закрыть сломанную дверь. В спальне стало тихо, лишь Татьяна плакала внутри, да Энтони плакал снаружи; его тихое хныканье доносилось до нее:

– Мама, пожалуйста, пожалуйста…

Через несколько минут Татьяна услышала, как Александр отпирает дверь спальни.

– Все в порядке, Энт. Пойди погуляй минутку. Все в порядке. Дай маме с папой… ну, просто погуляй.

Энтони упрямился.

– Что ты сказал? Иди на улицу!

Умытая, с красными глазами и влажным лицом, Татьяна вышла из ванной.

– Оставь его в покое, он ничего плохого не сделал!

У нее дрожали руки, она прошла мимо Александра и погладила Энтони по щеке и поцеловала в макушку.

– У тебя все хорошо, мама? – со слезами спросил Энтони.

– Все прекрасно, милый, – ответила она, боясь, что у нее сорвется голос. – Ни о чем не беспокойся. Сегодня вечером ты побудешь с папой. Мама пойдет погулять.

Она вышла из дома, села в свою машину и уехала.

За ужином Александр и Энтони не разговаривали, но, когда они уже мыли посуду, Александр сказал:

– Малыш, взрослые иногда спорят. Это нормально. Вы с Сержио разве не спорите?

– Не так.

– Ну, это скорее случается между взрослыми.

– Я никогда не слышал, чтобы мама так кричала. – Энтони снова заплакал.

– Тихо, тихо. Иногда даже твоя мама расстраивается.

– Не так.

– Иногда.

– Раньше не было.

– Не часто такое, верно. Но иногда.

– А куда она уехала?

– Встретиться с подругами.

– Она вернется?

– Конечно! – Александр глубоко вздохнул, глядя на сына. – Конечно, Энт! Послушай, все будет прекрасно. Просто… Эй, а хочешь пойти в кино?

Вечерний поход в кино с отцом всегда был для Энтони невероятной наградой. Он взбодрился. Они поехали в единственный кинотеатр Скотсдейла, чтобы посмотреть «Величайшее шоу мира». Александр сидел, ничего не видя, и курил. Он не слышал ни слова. Он понятия не имел, что происходило на экране. Что-то там было об артистах на трапециях. Но он думал только о Татьяне и «Золотом корале». И возникавшие перед ним картины делали его глухим и слепым. Татьяна, возможно, и не знала многого о мужчинах, зато Александр знал их слишком хорошо.

После фильма он повел Энтони в кафе-мороженое; они болтали о бейсболе, футболе, баскетболе; даже немного поговорили о польских лесах. Энтони, который слышал от Татьяны кое-какие истории, желал узнать побольше от отца.

– Мамуля мне говорила, что ты прошел через Польшу почти без поддержки, без оружия, с одним танком, с пленными, и солдатами, и людьми, которые никогда прежде не сражались, но ты их всему научил, и ты ни разу не прятался позади, хотя твой лейтенант возражал.

– А ты спрашивал маму, откуда она это знает?

Энтони пожал плечами:

– Я решил, что лучше не знать, откуда мама знает многое из того, что она знает.

– Более чем согласен.

Возвращаясь к грузовику, Энтони взял Александра за руку.

Татьяна все еще не вернулась.

Уложив Энтони в постель, Александр стал думать, не пойти ли ему в «Золотой кораль», но он не мог оставить сына одного в доме.

Это было просто глупо!

Его Татьяна – с толпой возбужденных, чересчур веселых девиц, и все они пьяны, танцуют… И солдаты подходят к его жене…

Он просто не в силах был это представлять.

…Пьяные мужчины приглашают ее, их руки на ее теле, в переполненном дымом клубе… и что она может сделать, чтобы остановить их, даже если захочет?

Он просто не мог об этом думать!

Александр сел в грузовик и завел мотор, потом заглушил его, понимая, что не может уехать. Вернулся в дом, шагал туда-сюда, курил, пил, курил, смотрел на часы. Уже было одиннадцать. Он ушел в рабочий сарай и сделал новый косяк для сломанной двери ванной комнаты.

Когда выключил циркулярную пилу, то услышал шум мотора на подъездной дороге. Отряхнув с себя опилки как смог, он медленно вернулся в дом.

Дверь в тускло освещенную спальню была открыта. Татьяна сидела перед туалетным столом, снимала серьги. Александр остановился в дверях, потом вошел. Он был так напряжен, что подумал: сначала надо взять себя в руки, а уж потом разбираться с женой, но, когда он ее увидел, воинственность его покинула. Он хотел только ощутить покой, утешение, облегчение. Александр подошел к Татьяне, не закрыв дверь, и остановился за ее спиной. И молча стоял, наблюдая, как ее светлые волосы падают вдоль спины, и смотрел в зеркало на ее лицо, чуть наклонив голову. Ее руки теперь снимали жемчуг; расстегнуть нитку сразу ей не удалось. Он вздохнул и отодвинул в сторону ее волосы:

– Дай-ка я…

Он не спеша расстегнул замочек и положил ожерелье на туалетный стол.

– Как Энт? – спросила она.

– В порядке.

– Ты его покормил?

– Конечно. И еще водил в кино.

– Ему должно было понравиться. Провести время с тобой.

От Татьяны совсем не пахло алкоголем, или табаком, или другими людьми. Нисколько. От нее пахло все теми же мускусными духами, которыми она надушилась раньше. Александр стоял очень близко, прямо за ее спиной; он прижимался животом к ее голове, пахнувшей клубникой, ее волосы были в его руках…

– Поможешь мне раздеться? – тихо спросила она. – Мне не дотянуться до застежек.

Александр расстегнул ее платье, задержавшись ладонями на ее обнаженных руках. Наклонившись, поцеловал в плечо. Она отодвинулась:

– Не надо, хорошо?

– Таня…

– Просто не надо, ладно?

Он развернул ее лицом к себе. Она не подняла головы. Расстегнутое платье сползало вниз. Она позволила ему упасть на пол и осталась в цельном корсете с лиловым кружевом и черных чулках. Александру хотелось напомнить, что лиловые кружева были куплены для ночи без него, но он не счел момент подходящим. Она все еще не смотрела на него. Ее руки поднялись, чтобы его оттолкнуть, но не оттолкнули.

– Где же ты была? – спросил он.

– Я поехала в госпиталь. И составила Эрин компанию на ночном дежурстве.

Он с силой выдохнул. Его ладони все еще лежали на ее лице.

Отвернувшись от его губ, от его глаз, она стояла, прижавшись к нему. Они затихли, все следы ссоры угасли, исчезло то, чего и не должно было быть тогда, когда за дверью стоял Энтони. Они молча посмотрели друг на друга. Глаза Татьяны наполнились слезами.

– Нет-нет, не надо, тсс… – пробормотал Александр.

Он отошел, чтобы закрыть и запереть дверь, и снял трубку с телефона. Раздев ее и раздевшись сам, он уложил ее на кровать и ласкал так медленно, как только могли выдержать его жадные руки.

– Тсс… смотри-ка, какая ты теплая и мягкая… прости, что обидел тебя. Надо было лучше соображать. – Он со стоном поцеловал ее в грудь. – Не расстраивайся из-за меня, ладно?

– А я очень расстроена. Разве может быть иначе?

– Не знаю. – Он смотрел в ее влажные, серьезные, непривычно подведенные глаза. – Просто не надо. Ты знаешь, мне этого не вынести, когда ты из-за меня огорчаешься.

Александр целовал ее пухлые губы, пока они не раскрылись ему навстречу и не ответили на поцелуй; он целовал ее, пока она не расслабилась, и его пальцы гладили маленький кустик пушистых волос между бедрами.

– Шура… не надо…

– Не надо что? – Александр склонился к ее груди.

– Я не хочу, чтобы ты… – простонала она, стараясь лежать неподвижно.

– Нет? – Наклонившись над ее пупком, Александр потерся о него губами, потом прижался лицом к пушистому холмику, гладя ее бедра и подталкивая их. – Ну же… – шептал он. – Откройся передо мной… так, как мне нравится…

Он легонько поглаживал ее кончиками пальцев.

– Скажи, шепни, что еще я могу сделать, чтобы ты была счастлива со мной… – (Она молчала.) – Ну же… что-то милое? Что-то нежное?

Она сдерживала дыхание и молчала. Но теперь легла так, как ему нравилось. Он поцеловал ее.

– Таня… но твои нежнейшие губы, твои милые розовые губы, такие влажные, они не расстроены… – шептал Александр, его язык играл с ее губами и языком, а пальцы проникали в нее…

Она вцепилась в простыню, нагая и открытая под его руками.

За годы, проведенные вместе, после тысяч соитий, Александр хорошо знал, когда ее тело откликается. Он перестал гладить ее. Тихое «ах» сорвалось с ее губ.

Он подождал немного и возобновил ласки, чуть усилив их, и, когда она наконец застонала, опять остановился. Едва заметное напряжение в ее губах растаяло. Когда Татьяна испытывала наслаждение, она молила Александра на двух языках делать с ней еще и еще что-то…

Но не сегодня. Она даже не прикасалась к нему. Этой ночью она ни о чем не просила, не говорила ни на одном из языков, ее глаза были закрыты, губы чуть раздвинулись, даже когда ее прекрасное тело начало вздрагивать.

– Таня… – бормотал Александр, глядя на нее. – Прошу, скажи, скажи, чего тебе хочется?

Она отвернулась с низким стоном, откинула голову, подставив ему горло, приподняв бедра. Она блестела от пота, но ни о чем не просила.

Он покачал головой, становясь на колени между ее раскинутыми ногами. Она была такой упрямой… и такой нежной и цветущей…

Существовало очень много такого, что ему нравилось делать с ней, но сегодняшней ночью едва ли было подходящее время для ее ласковых капризов… Пальцы Александра ласкали ее грудь, губы играли с сосками – и наконец она вскрикнула, обхватила его голову и перестала быть непрощающей и упрямой. Александр не отодвинулся. Он не отрывал от нее ни губ, ни настойчивых пальцев, и она не переставала – и не могла перестать – вскрикивать, или дрожать, или хвататься за него, пока он не довел ее до оргазма, и лишь потом, только потом она ослабела и лежала, тяжело дыша, прижимаясь пятками к его спине.

– Ох, Шура… – шептала она.

«Ох, Шура» было определенно лучше, чем «Шура, не надо».

– Да, детка?

Склонившись над ней, Александр впился в ее стонущие губы, но он был уже так возбужден, что ему не нужно было еще одного толчка, еще одного движения ее рук. Ему нужно было только одно.

Спрыгнув с кровати, он развернул ее к себе и поцеловал между ногами. Она потянулась к нему, приняла его; ее глаза были открыты и губы были открыты.

Сжимая ее ягодицы, Александр вошел один раз, второй и остановился. Выпрямившись, он стал двигаться глубоко и медленно, все глубже и глубже, насколько она могла принять. Губы Татьяны округлились, она задыхалась. «Таня… это не слишком?» – шептал он. Она не могла ответить. Он выждал мгновение, ему хотелось услышать «да», он ждал, выходя из нее полностью и полностью входя, и наконец она закричала. Удерживая ее, он медленно продлевал ее оргазм, а потом остановился на мгновение, чтобы перевести дыхание, и дать ей вздохнуть, и поцеловать ее, и погладить по груди, и прошептать, как она чудесна… и он смотрел на свои руки на ее бедрах, видел ее, видел себя; он возобновил движения, продолжая шептать о своем желании и ее сладости, и она снова закричала, и ее руки пытались за что-нибудь ухватиться, и вот уже она снова беспомощно стонет… и на этот раз это было действительно слишком для нее. Александр понимал, что должен остановиться. Он знал, что остановиться необходимо. Но не остановился. И очень скоро ее стоны стали походить на агонию, а не на экстаз, и она содрогалась и плакала.

– Все хорошо, хорошо, тсс… – повторял он, гладя ее, наблюдая за тем, как она лежит, задыхаясь, с закрытыми глазами, раскинутыми ногами, как дрожит ее тело. – Таня, ты невероятно прекрасна, – бормотал он, лаская ее, легонько ее касаясь руками и губами, пока она наконец не успокоилась, не расслабилась.

Когда он вернулся на кровать и лег на нее, не давая ей сдвинуть ноги, она принялась отчаянно мотать головой из стороны в сторону.

– Это слишком, пожалуйста… – шептала она. – Мне не выдержать…

Он отпустил ее ноги, но не мог сдержаться (ее мольба – это было слишком для него) и еще дважды глубоко и медленно проник в нее. Оставив наконец ее поднятые ослабевшие ноги, он снова овладел ею – так, как нравилось ей, стоя на локтях, что она называла аркой супружеского совершенства, и ее пальцы отчаянно цеплялись за его грудь и шею, словно направляя его в синхронном ритме.

– Да, Шура, так, Шура… да, да, да…

Когда она содрогнулась, он сразу сделал то, что хотелось ему, поднял ее дрожащие ноги себе на плечи. Но она снова вздрогнула и прошептала:

– Мне этого не выдержать, это слишком для меня, пожалуйста, пожалуйста…

Но на этот раз он был неумолим, не желал отступать, он шептал: «Да, но так лучше всего для меня» – и был упорен, и нетороплив, и неутомим, вонзаясь в ее дрожащее тело и наконец падая на нее и обхватывая ее руками, и его тело поглощало ее, подавляло и окружало, полностью заглатывая, и когда она снова дошла до пика, это было подобно землетрясению внутри его. А она, крича, не помня себя, хрипло повторяла: «Я люблю тебя».

– Вот это мне и хочется слышать, – сказал Александр, целуя ее в лоб.

– Ох, Шура…

Она бессильно лежала под ним, тихонько всхлипывая, уткнувшись в его шею. Она обхватила его руками и ногами.

– Ты все еще злишься на меня?

– Уже не так, милый, супруг… Уже не так.

Приподняв ее, он шепнул:

– Встань на четвереньки, Таня…

Она развернулась и встала так, как он просил. Опустила голову к простыне, вытянула руки, подставив ему бедра.

– Да, Шура, да. Да. Да.

Его ладони накрыли ее ягодицы, ему даже пришлось прикрыть глаза и сдержать дыхание, потому что это было так чертовски хорошо… пока она, достигнув пика, задыхаясь, не попыталась отползти от него. Александр наклонился над ее дрожащим слабеющим телом, прижался грудью к ее спине, лицом к шелковым волосам, лаская ее грудь, медленно скользя внутрь и наружу…

– Ты так хороша, Таня, – шептал он. – Еще чуть-чуть… ты так прекрасна… так чудесна…

Он наконец неистово закончил и, гладя ее, пока она не успокоилась, лежал рядом с ее влажным ослабевшим телом, приподнявшись на локте, и целовал ее, любуясь.

– Почему ты так неистова? Клянусь, ты иногда ведешь себя так, словно ты замужем за кем-то другим. Что с тобой?

Ее глаза были закрыты, ее рука гладила его затылок. Она прижалась к нему. Он натянул на них обоих одеяло.

– Прости, что я так поздно вернулся домой. Больше такого не повторится, я не стану тебя огорчать. Но что тебя тревожит?

– Ты говорил, что не будешь встречаться с девушками…

– Ой, перестань, – прошептал он. – Тише…

Ее влажное лицо напряглось.

– Я отвел Стива наверх в номер, – неохотно заговорил Александр, вытирая лоб. – И просто упал в кресло. Там было… не знаю, человек тридцать, шумно, музыка, а я просто сидел, пытаясь протрезветь хоть немножко, и тут явились две или три девушки… вместе с охранниками.

Татьяна уставилась на него.

– Что? Таня, тебе нужно напиться раз в жизни, чтобы понять, каково это. Я просто сидел в кресле как неживой. Ты меня увидела уже в пять часов, когда я проспал в грузовике несколько часов. А можешь ты представить, каким я был в два часа? Я не мог идти. Я был сплошным позорищем. – Александр тихонько засмеялся.

Но Татьяна не улыбнулась:

– И что они там делали?

– Кто?

– Девушки, Александр.

– Не знаю. – Ему не хотелось ее огорчать.

– Они танцевали?

– Я не знаю. – Он помолчал. – Думаю, да. Да, они были обнажены, и они танцевали. Ты такая хорошая у меня, – шепнул он. – Ты такая хорошая… – Он поцеловал ее в губы. – Все в порядке. Может, они и танцевали, но не думаю, что можно сказать, что я на них смотрел. Я был вне всего. Но я не должен был туда идти.

– А откуда тогда взялся на тебе запах духов?

– Когда я пытался выбраться из кресла, одна из девушек подошла и сказала что-то вроде «тебе помочь, ковбой?». Погоди! Куда ты собралась? Ты в моих руках, я только что любил тебя, – шептал он, заглядывая ей в лицо. – Таня, я только что любил тебя. Ты в нашей кровати, это последний пункт назначения, последняя остановка, и все прекрасно, идти просто некуда…

У нее дрожали губы.

– Позволь мне закончить. Я не хочу, чтобы ты услышала все из третьих рук, от Аманды, которая могла слышать куда более гнусную версию от Стива.

– А, так теперь твой лучший друг гнусен? Я не хочу больше ничего слышать.

– Еще немного. И мой лучший друг – ты. Слушай.

– Я не могу слушать. Не могу.

– Она подошла, стала говорить какие-то глупости, и Стив все это время стоял рядом со мной. Я встал и почти уверен, что встал без помощи. Я ушел. И это все. – Он погладил ее несчастное лицо. – Я клянусь!

– А ты… поцеловал ее? – Татьяна заплакала.

– Таня! – Он прижал к себе ее голову. – Боже правый! Конечно нет! Она стояла рядом, хватала меня за рукав. Должно быть, она была просто облита духами, раз они остались на моей одежде. Стив полагал, что я слишком пьян, чтобы вести машину. Я не желал его слушать. Но он, наверное, был прав. Однако я все равно уехал.

– Этот Стив… – Татьяна покачала головой. – А девушки были… голыми?

Та девушка была почти не одета.

– Не думаю. Думаю, они раздевались только во время танца, – сказал Александр, не позволяя Татьяне отодвинуться ни на дюйм. Он видел такое отчаяние на ее лице… – Послушай, это всё – я поднялся в тот номер, я сел в кресло, я не ушел прямо сразу.

Его рука скользила по ее груди, по животу, ногам, именно так, как ей нравилось; она была похожа на кошку, обожала, когда ее ласкают медленно и легко, с ног до головы, и гладят волосы, и спину, и вообще все. И если ее не могли успокоить его слова, то, возможно, успокоили бы его руки.

– Мне не следовало туда идти, это было моей ошибкой, но я не сделал ничего плохого. – Александр помолчал. – Я хочу кое-что тебе сказать… ты помнишь ту ночь в Ленинграде, когда я пьяный пришел к тебе в госпиталь?

– Ох, я не хочу говорить об этом сейчас.

– А я хочу. В ту ночь я был в ресторане, и с Маразовым были женщины, и одна из них, очень кокетливая, села ко мне на колени. Я был пьян, и молод, и самоуверен, как ты помнишь… и едва знал тебя. У нас с тобой были тогда только поездка на автобусе в воскресенье и горящая Луга. И мы были в полном тупике. Я мог бы взять ту женщину за десять минут, где-нибудь в переулке, и все равно пойти к тебе в госпиталь, и ты бы ничего не узнала. Но я не стал этого делать – даже тогда. Я пошел к тебе посреди ночи, несмотря на то что все было против нас, несмотря на Дмитрия, несмотря на твою сестру, которой казалось, что она меня любит.

– Она тебя любила. Даша любила тебя.

– Да. Она так думала.

– О боже… – выдохнула Татьяна.

– Я пошел к тебе, потому что желал только тебя. Ты помнишь, как мы целовались в ту ночь? – шептал Александр, гладя ее грудь. – Ты сидела передо мной без блузки, ты, к которой еще никто не прикасался… Боже! Я и теперь схожу с ума, вспоминая, что тогда чувствовал. Ты ведь понимаешь, что это значило для меня, и ты знаешь, что это значит для меня до сих пор. Разве ты ничего не помнишь?

Татьяна вздрогнула при собственных воспоминаниях:

– Я помню… Но…

– Посмотри на меня, ощути мое тело, коснись меня, коснись моего сердца, я же прямо здесь, перед тобой. Это я. Я держался подальше от шлюх даже тогда, когда думал, что ты ушла из моей жизни, когда был на войне. Мне не следовало идти сегодня туда, но, если честно, чего бы я мог захотеть от других, если у меня есть ты? Тебя, чтобы говорить с тобой… И чтобы ты злилась на меня…

– Ох, Шура, – снова и снова повторяла она, обнимая его.

– Ты все это знаешь так же хорошо, как знаешь мое имя. Я прихожу каждый вечер и склоняю колени перед твоим алтарем. Так почему ты тревожишься из-за ерунды?

Голосом и руками, губами и глазами, поцелуями и лаской он утешал ее и нашел в ней мир и блаженство, и его клятвы были сильны, но его любовь была еще сильнее, и когда они наконец заснули, прижавшись друг к другу, удовлетворенные, влюбленные, с облегчением, они верили, что худшее в мире Бэлкмана осталось позади.

День свадьбы

Венчание Джеффа и Синди было назначено на следующую субботу в Первой пресвитерианской церкви, после чего все были приглашены на прием в загородный клуб Скотсдейла, уже наполненный белыми лилиями.

Стоя сбоку от алтаря, в открытом платье из тафты персикового цвета, со сборчатой нижней юбкой, Татьяна смотрела на Александра в черном смокинге, стараясь не думать об их собственном венчании, об алтаре в маленькой русской церкви Лазарева и о солнце, лившем свет на их головы сквозь витражи… Это было почти десять лет назад.

Потом были отличная еда, и хорошая музыка, и цветы в волосах девушек, и кто-то поймал букет – не Аманда, – и бифштекс был замечательным, а креветки еще лучше, и речи звучали невнятно и забавно. Синди выглядела прекрасно, даже со слишком короткими волосами, а Джефф, в белом смокинге, походил на фигурку со свадебного торта. За столом новобрачных сидели десять человек, и Стив то и дело намекал на мальчишник, и Александр посмеивался, но кто не веселился вовсе, так это Аманда. Точнее, она иногда изображала смех и каждый раз при этом косилась на Александра, а потом на Татьяну. После девятнадцати или двадцати таких тайных взглядов Татьяна поневоле это заметила.

Зазвучал «Юбилейный вальс» – для Джеффа и Синди. Татьяна поискала взглядом Александра, который разговаривал с кем-то за другим столом и не оглянулся. Она вернулась к собственному разговору, но в то же самое мгновение он уже стоял возле ее стула. И протягивал ей руку.

Александр и Татьяна танцевали под свадебную музыку, не в силах скрыть интимность этого танца от праздных любопытных глаз; их руки сплелись, тела прижимались друг к другу, они танцевали на берегу Камы на поляне в Лазареве, под алой луной, – офицер Красной армии в мундире и деревенская девушка в подвенечном платье, белом с красными розами; и, когда Татьяна поднимала сияющий взгляд, Александр смотрел на нее с выражением «я всегда буду рядом». Она не могла в это поверить – он наклонялся и целовал ее свободно и страстно, и они продолжали кружиться, пока венчали кого-то еще.

Когда они вернулись к столу, Татьяна увидела, как Аманда холодно и осуждающе смотрит на Александра и с жалостью – на нее саму.

– Почему она так на меня смотрит? – шепотом спросила она Александра. – Что это с ней сегодня?

– Она должна перестать поить его молоком. Скажи ей это.

И он подтолкнул ее локтем в бок.

Стив и Джефф уже основательно выпили, хотя была еще середина дня. Их комментарии насчет предстоящей брачной ночи становились все грубее. Джефф хлопнулся на стул рядом с Александром и сказал:

– Александр, ты женат уже сто лет. Дашь какой-нибудь совет новобрачному?

Новый взгляд со стороны Аманды.

Александр ответил:

– Пожалуй, для советов поздновато, приятель.

– Да ладно, поделись богатством своего опыта. Что ты делал в брачную ночь?

– Пил немного меньше, чем ты.

Татьяна засмеялась.

– Ну, друг, не скрывай! Таня, скажи, может, мне следует что-то знать? С женской точки зрения?

Ох как громко захохотал Стив!

– Джефф, довольно, хватит, – сказал Александр, вставая, помогая Джеффу подняться и отталкивая его от их стола.

– На месте Джеффа, – шепотом сказала Александру Татьяна, – я бы потратила немножко времени на то, чего он никогда не делает, как говорила Синди, – но это лишь с женской точки зрения.

Ох как расхохотался на этот раз Александр, а Стив, решивший, что это было что-то в его адрес, бешено уставился на Татьяну.

Она встала и ушла в дамскую комнату. Аманда поспешила за ней. Когда они пересекали танцпол, Татьяна сказала:

– Что с тобой сегодня? Ты не кажешься такой уж веселой.

– Нет, мне весело, весело.

– В чем дело? Свадьба Синди тебя огорчает? – Татьяна старалась не говорить иронично.

– Нет-нет. Я хочу сказать, немножко да, но… – Она взяла Татьяну за руку. – Можно с тобой поговорить?

– Серьезно поговорить?

– Мне нужен твой совет.

В последний раз совет не слишком помог. Они ушли в одну из маленьких тихих комнат в стороне от банкетного зала и сели на кушетку.

– Что происходит? – спросила Татьяна.

Аманда выглядела расстроенной.

– Таня, я не знаю, как должна поступить хорошая подруга… и хочу тебя спросить: если бы ты узнала что-то о Стиве, что-то такое, что мне следовало бы знать, ты бы мне сказала?

Татьяна покраснела. Ох нет. Аманда узнала о госпитале! Неудивительно, что она огорчена. Что теперь делать… Мне бы все ей рассказать прямо, но как…

Татьяна заговорила:

– Ох, послушай, Манд, мне жаль…

– Я вот что хочу знать: если хорошая подруга расскажет тебе что-то неприятное, ранящее, что-то, что может разрушить дружбу? Должна ли хорошая подруга помалкивать, или она обязана что-то сказать? Говорить или не говорить – в чем признак хорошей подруги?

Аманда посмотрела на Татьяну с сомнением в глазах.

«Ты мне не хорошая подруга! – мысленно воскликнула Татьяна. – Это нечестно, я тебя не знала тогда, а он извинился, и все это в прошлом. И я бы не стала об этом говорить».

– Думаю, хорошая подруга должна рассказать. Мне жаль…

Аманда схватила ее за руки:

– Это мне жаль, Татьяна. Я не хочу говорить тебе об этом. Действительно не хочу. Просто я подумала, что тебе следует знать, вот и все.

Татьяна очень медленно отобрала руки и сурово посмотрела на нее:

– Ты должна что-то рассказать?

– Это насчет того проклятого мальчишника. Мне и самой не хочется…

– Я знаю о мальчишнике.

Аманда отмахнулась:

– А, девушки, да это ничего не значит.

– Вот как? Если это не про обнаженных девушек, тогда про что?

Аманда понизила голос:

– Александр ушел в спальню с одной из них.

Татьяна покачала головой.

Аманда тоже покачала головой:

– Напились они позже, Таня. Но в общем потом он так и объяснял, что не мог отчетливо думать. Однако он был явно в порядке тогда… Многие видели, как он с ней уходит, не только Стив, так что не сердись на меня, обещаешь?

– Думаю, поздновато для обещаний, – ответила Татьяна, вставая.

Аманда закрыла лицо ладонями.

Татьяна снова села; ноги ее не держали. Но она отвела руки Аманды от ее лица:

– Аманда, это Стив тебе рассказал?

Та кивнула.

Татьяна постаралась сдержаться:

– А тебе не приходило в голову, что Стив мог солгать?

– Что?

– Солгать, Манд. Сказать неправду. Выдумать. Обмануть. Соврать.

– Зачем ему врать о таком?

– Причин тысяча, но я ни в одну из них вникать не хочу. И почему ты повторяешь мне такое именно в день свадьбы Синди? Почему бы тебе не подождать хотя бы до завтра?

– Ты просила рассказать тебе!

Татьяна похлопала ее по руке:

– Ладно, я попалась в ловушку. Но теперь у меня есть выбор. Или я верю своему мужу, или я верю твоему жениху. Мой Александр или твой Стив. Ты уж меня прости, но я предпочитаю верить мужу. И знаешь что, давай не будем об этом говорить – никогда больше. Если тебя это устроит.

– Таня, ты хочешь быть слепой, но это твой выбор.

– Думаешь, я слепа? Есть только один способ выяснить. Давай позовем сюда Стива и Александра… Ты этого хочешь? Как ты думаешь, чем это кончится?

– Один из них соврет, – уверенно ответила Аманда.

– Именно так, но в отличие от тебя я вышла замуж за человека, который спит рядом со мной каждую ночь, который каждое утро просыпается рядом со мной. – Она немного помолчала, чтобы Аманда это осмыслила. – Как ты думаешь, часто ли он может солгать так, чтобы я не узнала правду? В особенности такую правду – что он уходит на двадцать минут в комнату с девушкой и имеет дело с грязными шлюхами, которые уже имели дело с сотнями мужчин? Думаешь, такую правду легко скрыть?

– Некоторые мужчины очень хорошо умеют прятать собственную натуру.

– Некоторые женщины очень хорошо умеют не замечать истинную натуру своих мужчин.

Аманда прищурилась:

– Ты пытаешься оклеветать Стива?

– Нет. Но если мы приведем сюда Александра и Стива – сколько еще швов окажется на лице Стива, сколько еще переломов он получит? И свадьба Синди будет испорчена. Ты уже испортила мне день. Но я не невеста, мне не придется вспоминать этот день как день венчания – мой, к счастью, не был испоганен идиотизмом. – Татьяна глубоко вздохнула. – Так что мы сейчас сделаем вид, что ты мне ничего не говорила.

– Но это правда, Таня! Я знаю, ты не хочешь верить такому об Александре…

– Нет! Это ты не хочешь верить такому о Стиве.

– Так скажи, что ты знаешь о Стиве?

– В данном случае – то, что он злобный лжец. Этого достаточно? Остальным приличия не позволяют делиться с тобой в такой прекрасный день. А тебе, Аманда, следует посмотреть на свою жизнь открытыми глазами. А теперь извини меня…

Татьяна вышла из комнаты, прекрасная, в туфлях на высоком каблуке и шелковом платье.

Аманда вернулась к столу, не глядя на Александра, который терпеливо сидел, попивая вино, и наконец спросил Аманду, где Татьяна. Та ответила, что не знает. Александр подождал еще немного и отправился на поиски. Он прошелся по коридорам, заглядывая в каждую из маленьких комнат. Вышел наружу, в задний сад, где фотографы готовились сделать последние фотографии невесты и жениха. За углом загородного клуба он нашел наконец Татьяну; она стояла, прислонившись к стене, опустив руки, прижимая кулаки к камню за своей спиной. Глаза она закрыла и тяжело дышала.

– Таня? – с тревогой спросил Александр.

Она открыла глаза и посмотрела на него холодно и сурово. Она ничего не сказала, даже когда он прикоснулся к ней.

– Что случилось?

Татьяна ответила тихо, без выражения:

– Что ты делаешь с нами, Александр? Что ты приносишь в наш дом? – Она не могла оторваться от стены. У нее дрожали колени. – Я уже не знаю, что и делать. Как помочь тебе, как остановить их уловки. Я думала, я дала тебе все, что тебе было нужно от меня…

– Да о чем ты говоришь?!

– Но когда ты дашь мне то, в чем нуждаюсь я?

– О чем ты говоришь?

– Мне нужно от тебя, чтобы я не страдала от слепоты. Ты можешь это сделать?

– Да. Могу. Но что происходит?

Качая головой, она взяла его за руку и отошла от стены.

– Я больше не могу здесь оставаться, ни минуты. Вызови такси, я поеду домой. А ты оставайся сколько хочешь.

– Ты не можешь уйти посреди свадьбы! Это же скандал! Мы должны дождаться торта.

– Я не могу ни минуты здесь быть. – Татьяна закрыла лицо ладонями. Она не могла смотреть на мужа. – Мне нужно домой. Скажи им, что я плохо себя чувствую. Это не ложь.

Она отказалась войти внутрь даже для того, чтобы попрощаться. Александр вернулся, извинился перед Джеффом, и они поехали домой. Но что происходило?

Татьяна твердила, что старалась как могла. Она повторяла это как мантру. Но не хотела ничего объяснять. Александр чувствовал, что от него начинает ускользать нечто невидимое, некие нити, распускающие одеяло, которое накрывало его, о чем он и не знал.

Нет, он знал.

Это было одеяло его нового призвания, его новых друзей, нового брата. Он их выбрал. Они выбрали его. Он выбрал их вопреки ее сомнениям, потому что верил: она просто наивна, ее тревоги не имеют под собой оснований. Он и до сих пор в это верил. Свадьба давно осталась позади, а она все молчала.

Наконец он спросил, глядя в ее упрямую спину:

– Кого ты пытаешься защитить?

А Татьяна ответила, не оглядываясь:

– Тебя.

В этот момент она мыла посуду.

– Повернись! – (Она повернулась.) – Я нуждаюсь в защите?

– Поверить не могу, что говорю это, но – да, и больше, чем когда-либо.

– Таня, как тебе кажется, не можешь ли ты говорить прямо, без загадок? И если уж заговорила, можешь ты говорить на русском или английском, а не болтать какую-то тарабарщину?

Она промолчала и снова отвернулась к раковине.

– Ладно, пусть так, – сказал Александр, подходя к ней. – И не надо трясти твоим пушистым хвостиком.

Подхватив Татьяну на руки, он перенес ее на диван и уронил животом вниз. Упав на нее сверху, он сжал ее ноги своими и, схватив за запястья, завел ей руки за голову. Она уткнулась лицом в диванную подушку.

– Ты мне все объяснишь или мне придется выбивать из тебя правду?

– Тише ты!

Он потерся подбородком о ее шею, щеку, плечо. Он щекотал ее и шептал глупости, и она засмеялась.

– Я намерен сообразить, то ли мне любить тебя, пока ты не признаешься, или, наоборот, не заниматься с тобой любовью, пока не скажешь все…

– Трудный выбор. Но если дело за мной, я могу предпочесть первое.

– Думаю, головастик, – прошептал ей на ухо Александр, крепче сжимая ее запястья, – что выбор все-таки за мной…

За их спинами послышалось тихое покашливание. Они повернули головы. Энтони стоял рядом с диваном, и вид у него был растерянный.

– Что это вы делаете? – тихо спросил он.

– Мамуля не хочет кое-что мне рассказывать, вот я и щекочу ее, чтобы она сдалась.

– Папа пытается исцарапать меня щетиной, – сказала Татьяна, поднимая голову над подушкой.

Александр спрыгнул с нее, поднял ее на ноги; они чопорно сели на диван и уставились на сына, а он серьезно вытаращился на них и наконец сказал:

– Ну, что бы ты ни делал, пап, это не помогло.

– Расскажи мне все.

Жарким вечером рядом с горами Александр сидел на качелях, которые соорудил сам, курил, а она подошла и села к нему на колени. Над пустынной долиной, над кактусами садилось солнце, и Александр тихо раскачивал их обоих взад-вперед, а она уткнулась в его шею и нежно бормотала на пиджин-инглише. Но что бы она ни делала или ни говорила, ничто не могло стереть из его памяти картину того, как она, в персиковом шелковом платье, стояла у стены, прижав кулаки к камню, и повторяла: «Что ты приносишь в наш дом, Александр?»

Что она имела в виду?

Что он впускал в дом?

Но наконец даже самый тупоголовый, самый занятый лишь собой муж во всем Скотсдейле заметил: что-то не так. Татьяна принесла ему обед, и тут пришел Стив с бумагами от инспектора на подпись, а она и не взглянула на него. Стив сказал: «Привет, Таня», но в ответ Татьяна даже не бросила «привет». Как будто Стив и не существовал вовсе.

Даже слепой Александр это заметил.

Стив сказал:

– Мы с Амандой редко вас видим в последнее время. Надо бы пойти куда-нибудь.

– Я очень занят, Стив, – медленно произнес Александр, внимательно глядя на Татьяну, сидевшую с опущенной головой. – За последние две недели четыре раза ездил в Юму. Это из-за маленького корейского конфликта.

– А, да. Ну а как насчет ближайшей субботы?

– Мы заняты. – Это сказала Татьяна, глядя в землю.

– В следующую субботу?

– У нас будет десятая годовщина, – сообщила она.

– А еще через неделю?

– День рождения Энтони.

– Ладно, мы устраиваем большую гулянку на Четвертое июля – и вы точно придете, да?

– Если это пятница, я работаю. Вообще-то, мне пора. – Она так и не посмотрела на Стива.

У машины Александр открыл перед ней дверцу, и она села, не посмотрев и на него!

– Ух, – сказал он, протягивая к ней руку сквозь открытое окно. Подцепив пальцем ее подбородок, он заставил Татьяну поднять голову. – Что происходит?

– Ничего. Тебе пора вернуться к работе. Посмотри, здесь же домовладелец… Все в порядке.

– Таня!

– Чего ты хочешь? Устроить разборку на стройплощадке, когда милая женатая пара ждет, когда ты им предъявишь оштукатуренные стены? У тебя работа. А я поеду домой готовить ужин. Чего бы тебе хотелось? Я собиралась приготовить чили и кукурузный хлеб.

– Да, отлично, – кивнул он. – Таня, Стив что-то сказал тебе на той свадьбе?

– Нет.

– Тогда что?

– Здесь, на площадке?

– Когда я вернусь домой.

– Энтони и Сержио будут ужинать с нами.

– Ночью, в постели.

– Мне завтра рано вставать на работу.

Он вытащил ее из машины:

– Ну же, детка! Не надо играть в эти чертовы игры со мной!

– Ты не хочешь этого знать, Александр. Поверь, ты три года не хотел знать правду, и ты не хочешь знать ее теперь.

Разочарованный, он отпустил ее. Конечно, сейчас было не время. И позже, дома, было не время – с Энтони и Сержио в соседней комнате, и с тихой музыкой, и с шумом воды в раковине, и в комнате для стирки, и еще был смех мальчиков, то игравших в мяч снаружи, то в «Монополию» в доме… Не было подходящего места для «бури и натиска», да им обоим того и не хотелось… Их тихая жизнь становилась очень или не очень шумной за закрытой дверью спальни, в их огромной кровати, когда Энтони давно спал или был у своего друга. Но ни в постели, ни вместе в ванне, ни снаружи в бассейне, ни тогда, когда они смотрели на закат, или в их божественные воскресенья, или в их самые уютные мгновения не было подходящего времени для такого натиска. Александр горестно осознал, что даже их ссоры за все три года, пока они жили в Финиксе, не сравнятся с тем, что происходило теперь из-за Стива или его отца.

Так уж вышло, что после чили и кукурузного хлеба и игры в баскетбол Энтони пошел провожать Сержио, а Александр и Татьяна на полчаса остались одни. Он взял ее за руку и увел на террасу, сел на скамью, закурил и сказал:

– Давай разберемся.

На этот раз Татьяна не стала тянуть время.

– Александр, – заговорила она, – я помалкивала три года, потому что хотела дать тебе то, чего тебе хочется. Я знаю, как ты относишься к Биллу. Тебе хотелось работать с ним, ты хотел дружить со Стивом, ты хотел, чтобы я молчала, – и я так и делала. Я ведь уже видела тебя таким несчастным, я не хотела ничем тебя огорчать. Вот я и держала рот на замке. Но больше я молчать не могу. Стив и его отец нехорошие люди, Шура. Они плохи как друзья, они плохи как наниматели, они плохи просто как люди. Такая вот дурная новость. А хорошая вот в чем: жизнь здесь, в Финиксе, прекрасна, потому что они не имеют значения. Можно отправиться куда-то еще, заняться чем-то другим, найти другую работу. Ты свободен, и теперь ты умеешь очень многое. Для Кэролайн построил дом некий Джей-Джей Кейн, и она говорит – он чудесный человек…

– Таня, постой, о чем ты говоришь? Я знаю Кейна. Но я не собираюсь работать с кем-то другим. Я не уйду от Билла.

– Шура, тебе придется уйти от него. Ты знаешь, что Стив до полусмерти избил одного человека?

Александр пожал плечами:

– А при чем тут я? Или Билл?

– При всем. Как ты думаешь, далеко ли яблоко падает от яблони? Ты хоть слышал, что я сказала? Он избил человека так, что тот чуть не умер!

– Это было очень давно. Я тоже давным-давно такое делал. – Александр помрачнел.

– Ты знаешь, что было давно? Ты давно родился, – огрызнулась Татьяна. – Давно, а не вчера!

– Да, но ты ведь знаешь, какими бывают пьяные драки в барах. Тот парень сказал какую-то гадость об Аманде.

– Стив так сказал, и ты ему поверил? Стив, человек, который болтает с любым, кто готов слушать, и с тобой в том числе, о том, что делает или не делает Аманда в постели, внезапно вступился за ее честь? – Татьяна засмеялась, но тут же снова стала серьезной. – Стив, чей отец покупает сыну свободу за деньги, которые получает за твой труд?

Александр потер глаза.

– Пока Стив не знал, что я замужем за тобой, он несколько раз приходил в госпиталь, делая вид, что очарован мной. Тебе хочется узнать, что именно он мне говорил?

– Могу вообразить. Но он не знал меня.

– Он знал Аманду, так? Он знал, что обручен, так? Он знал, что я замужем!

– Ладно, значит, он не слишком хорошо обращается со своими женщинами.

– Я не его женщина! Я твоя женщина. И я тебе говорю прямо и вслух, что ты должен защищать свою семью!

– Да о чем ты, черт побери? – слегка повысил голос Александр. – Защищать семью? Какого черта это значит? Я работаю шесть дней в неделю с утра до вечера ради своей семьи!

– Я не сомневаюсь в том, что ты тяжело работаешь. Я сомневаюсь в том, на кого ты работаешь.

– Ладно. Я услышал достаточно.

– Нет, – возразила Татьяна, качая головой. – Не думаю, что достаточно. – Она перевела дыхание. – Ты знаешь, что Стив до сих пор бросает мне намеки, когда я прихожу повидать тебя, а тебя нет рядом? Он вкрадчиво говорит: «Ты, должно быть, привыкла к тому, что мужчины на тебя смотрят. Даже Уолтер как-то заметил, что ты очень хорошенькая, Таня, а я всегда думал, что Уолтер педик». И он заявляет, что ему нравится мое платье, оно подчеркивает фигуру. Или: «Не надевай его снова, Таня, а то Дадли увидит и просто с ума сойдет».

– Кто таков этот чертов Дадли?

– Откуда мне знать? И он говорит Аманде: «Как насчет того, чтобы еще раз все повторить», вместо «Давай поженимся в июне». А ты, пока они пытаются купить твою землю и соблазнить твою жену, ты не желаешь ничего слышать, ты продолжаешь притворяться, что фото голой женщины в офисе Бэлкмана всего лишь мелочь и что дикие свистки, жадные взгляды и похоть его рабочих – это тоже нормально!

– Соблазнить мою жену? Да они просто рабочие! И… что, в Нью-Йорке ты не слышала свиста?

– Не такого. Никогда ничего подобного… Так что же, я не могу приехать пообедать с мужем? Даже солдата, воинственного мужа недостаточно, чтобы остановить их? Они зовут тебя в Лас-Вегас, они приглашают тебя в стрип-клуб и наконец заманивают тебя на мальчишник. – Татьяна очень глубоко вздохнула. – А ты на все это лишь качаешь слепой головой…

– Послушай, я не слеп! Я все это понимаю. Почему, как ты думаешь, я не еду в Вегас? Я прекрасно знаю, что происходит, но все это просто дерьмо собачье! Я привык ко всякому дерьму. Тебе бы послушать, как разговаривали люди в моем штрафном батальоне! Стив по сравнению с ними просто монах!

– Твои солдаты говорили обо мне?

– Стив тоже о тебе не говорит!

– Не с тобой, с другими! Пойди спроси Уолтера, что Стив говорит обо мне. Недавно Уолтер так смутился, что больше и смотреть на меня не может, не то что поздороваться.

Татьяна увидела, что Александра это ошеломило. Наконец-то. Что-то до него дошло. Он нахмурился:

– Если так, ты больше не будешь приезжать на стройплощадку.

Татьяна посмотрела на него, протянула к нему руки ладонями вверх. Но когда увидела лишь его замкнутое лицо, сложила руки на груди.

– Тебе это кажется нормальной жизнью? Прятать жену от людей, с которыми ты работаешь, как будто ты по-прежнему среди солдат, которые покупают или просто берут женщин, когда проходят через иностранные города? Это твое решение? Жить, как в штрафном батальоне? Как будто мы в ГУЛАГе?

– Ты слишком остро реагируешь. Стив нормальный. И он мой друг.

– Такой же, каким был Дмитрий? Как Успенский, он ведь тоже был твоим другом?

– Нет! Ты что, действительно сравниваешь Стива с Дмитрием?

– Даже здесь люди не всегда таковы, Шура. Они не были такими на Эллисе, в Нью-Йорке. Они не такие в моем госпитале, они не такие на рынке, на автозаправке. Шура, да, некоторые стараются подружиться. Но здесь происходит нечто совсем другое. Разве ты не видишь… Билл Бэлкман нанимает только таких людей? Ты ничего странного в этом не замечаешь?

– Нет!

– Все здесь грязно и постыдно. Ничего святого. Ты не думаешь, что это отражается на тебе? Разве не ты мне говорил, что стал просто рабочей скотиной?

– Вот только не надо возвращать мне мои же слова! Это не так!

– Но это то, что ты делаешь? Создаешь для себя маленькую Красную армию?

– Таня! Лучше тебе замолчать. Я же не вмешиваюсь в то, что ты пытаешься воссоздать в твоей госпитальной приемной, так что не начинай борьбу, которую не сможешь закончить и в которой не можешь победить. – Он вскинул руку прежде, чем она успела произнести хоть слово. – Послушай, я не хочу бросать эту работу. И не сделаю этого. Билл очень хорошо ко мне относится. Я строю семь домов, он дает мне три процента бонусов за каждый. Кто еще так поступит?

– Он тратит вдвое больше на взятки. И потому все твои дома такие дорогие и похожи на картонные коробки. Тебе это кажется нормальным, простые дома низкого качества и тридцать процентов комиссионных? Билл должен давать тебе двадцать пять процентов комиссионных, а не три, учитывая, что без тебя он ни одного дома не сдал бы в срок.

– О, теперь ты настоящий Милтон Фридман, да?

– Кто?

– Бэлкман поговаривает о том, чтобы сделать меня партнером. А если я уйду куда-то еще, мне придется начинать с самого начала и опять ничего не зарабатывать. Так ты представляешь себе счастливого Александра? Послушай, я хорошо работаю, Бэлкман мне доверяет, и никто меня не тревожит.

– Они тревожат меня.

– Не приходи туда! – Александр запнулся. Понизил голос, тяжело дыша. – С меня хватит… хватит разговоров об этом. У тебя что-то еще?

– Кое-что.

– Если ты не выложишь все за одну чертову секунду…

– Ох… – Татьяна сжала руки. – Понятно. Ладно, в таком случае позволь высказаться коротко. Стив не плохой, говоришь ты. Он твой друг. Отлично. Значит, когда твой неприкасаемый друг говорит Аманде, а она потом мне… на свадьбе Синди… Что на мальчишнике ты… – Она ухватилась за перила террасы. – Что ты увел одну из девушек в спальни…

Александр резко встал. Татьяна замолчала. Он даже не моргнул, но что-то изменилось в его лице: оно вытянулось и ожесточилось в одно и то же время. Что-то обрушилось и застыло. Он ничего не сказал, просто смотрел на Татьяну.

– Шура…

– Таня, дай мне секунду.

– Тебе нужна секунда? А я как-то сумела прожить неделю, пряча в себе эти слова!

– Ты знаешь, почему тебе это удалось. Потому что ты знала, что это ложь. – Он закурил очередную сигарету. Его пальцы были напряжены.

– Твое слово против его слова, муж мой, – прошептала Татьяна. – Это все, что у меня есть. Твое слово против его. А ты только что потратил пятнадцать минут, доказывая мне, что он хороший и не врет. Ты работаешь с человеком, который говорит такое, и значит, когда твоя жена это слышит, она верит, что это может быть правдой. Ты хороший друг человека, которому хочется, чтобы твоя жена поверила его словам.

– Оставь меня. – Александр повернулся к ней спиной. – Мне нужно… Просто оставь меня ненадолго.

Остаток вечера он провел снаружи, в своем сарае и в бассейне. Татьяна уложила Энтони, испекла хлеб, заглянула в книгу о Большом каньоне. Она приготовила Александру чай и отнесла ему вместе со свежей сладкой булочкой с джемом из черной смородины, но молча. Сказать было нечего. Она уже все высказала; дни неведения, как всегда, были коротки, и потому Татьяна старалась их продлить.

Уснуть в их кровати без Александра Татьяна не могла. Она прилегла на диване и проснулась нагая, под одеялом, ощущая на себе его руки, слыша его нежный шепот… а потом была уже половина шестого утра, и ей пора было идти на работу. Он встал вместе с ней, приготовил кофе, пока она одевалась, и принес чашку ей в спальню. Они нежно обнялись. Нежно поцеловались. А когда Татьяна уходила, Александр сказал, сидя на кровати:

– И как ты думаешь, что мне теперь делать?

– Оставить их в прошлом, милый. Всех. Ты не можешь их изменить. Оставь их позади и никогда не оглядывайся.

Александр отработал пятницу и субботу, а в воскресенье они пошли на католическую мессу и потом отправились в долгую поездку с Энтони до Седоны, чтобы погулять по каньону Красная Скала. Они пообедали в любимом мексиканском ресторане, поговорили о Большом каньоне, купили испанский кувшин. Вечером вернулись домой и уложили Энтони спать, искупались в бассейне и занялись любовью в прогретой воде. В постели Александр сказал, что не может не пойти на работу в день их годовщины, и Татьяна отвернулась и промолчала, а в понедельник отправилась в госпиталь, а он пошел на работу, как будто ничего и не изменилось.

Но Александр обнаружил, что он стал похож на Татьяну: он не мог смотреть Стиву в глаза. Все отношения между ними свелись к рабочим. Каково состояние дома Шрейнера? Каково состояние дома Килмера? Каково сейчас состояние…

Александр не знал, что делать. До их десятой годовщины, в выходные, оставалось четыре дня! Он купил Татьяне очень дорогое кольцо, хотя только что потратил все свои дополнительные доходы и часть сбережений на экстравагантный бассейн. Он не мог остаться без работы. Он решил, что должен найти способ разделить компанию со Стивом, продолжая работать на его отца. Он также решил не делиться своим планом с Татьяной. По некоторым причинам он не думал, что она согласится.

За день до того, как они поехали на Большой каньон, Александр познакомился с Дадли.

Уолтер, крепежник, кое-что рассказал Александру об этом Дадли, временном рабочем, которого Стив нанял несколько недель назад. Это был поденщик, по словам Уолтера. Никчемный человек, и что-то с ним было не так.

– По слухам, он в бегах. – Уолтер понизил голос. – Говорят, его разыскивают за убийство в Монтане.

– Надо же, – сказал Александр. – Убийство в Монтане?

– Да. Но Стив говорит, что это плюс в его пользу, он работает задешево, делает все и не жалуется. – Уолтер засмеялся.

Дадли оказался высоким мужчиной, такого же роста, как Александр. Он носил ковбойские сапоги и ковбойскую шляпу, которую снял в насмешливом поклоне, – и под шляпой оказались спутанные, очень светлые волосы, связанные в хвост. Лицо заросло жидкой бородой. Он жевал табак, а потом бесцеремонно сплевывал жижу на землю, слишком близко к чужим ногам.

Стив сказал:

– Вам двоим следует о многом поговорить. Дадли и в Европе работал, и был на Восточном фронте, так, Дадли?

Дадли был неопрятен, что было необычно для солдата, насколько знал Александр, но солдат набирали разных, и некоторые даже оставались необученными. Рукопожатие Дадли было сильным, и он не отводил взгляда.

– Черт побери… Да, Двести восемнадцатый дивизион. Мы перешли Одер в апреле сорок пятого. – Он сплюнул.

– Александр был там, на Одере. Впрочем, он был и на юге Польши, в лагере для военнопленных, в Катовице, ведь так, Александр?

– Катовице? Какого черта тебя занесло так далеко на восток? – спросил Дадли.

– Я же не задаю тебе вопросов, – сказал Александр. – Мне пора. Увидимся.

– Эй, хочешь пойти выпить с нами вечером? – спросил Стив.

– Не могу. Мы утром уезжаем.

Дадли сказал с намекающей улыбкой:

– Ты и твоя маленькая леди?

Кулаки Александра невольно сжались. Было нечто чересчур оскорбительное в этом, как брошенная с вызовом перчатка, прямо посреди солнечного рабочего дня.

– Что за ухмылка, Дадли? – произнес Александр так тихо, что сам едва расслышал себя.

– У вас десять лет, ведь так, Алекс? – вмешался Стив.

– Десять, ух! – сказал Дадли. – Знаешь, если бы это было десять лет приговора, ты бы уже освободился! – Они со Стивом засмеялись. Потом Дадли сказал: – Как это ты умудрился жениться в сорок втором, ну, если учесть Катовице и все такое?

– В сорок втором я не был в Катовице. Но Двести восемнадцатый… это была пехота, так?

– Ну-у…

– И ты был кем, капралом?

– Старшим сержантом.

– Сержантом. Понятно.

– Александр был капитаном, – сказал Стив.

Александр холодно улыбнулся:

– Я и сейчас капитан. Офицер корпуса запаса, вспомогательная служба в Юме.

Дадли не улыбнулся. А Александр, когда они разобрались со званиями, слегка расслабился.

– Увидимся во вторник, Стив, Дадли.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Повеселитесь там, – бросил ему в спину Дадли.

Александр остановился и медленно развернулся. Стив толкнул Дадли локтем.

Александр знал, что в одно мгновение может рухнуть все, чего он достиг. В одно мгновение они с Татьяной могут никуда не поехать на свою годовщину, потому что Александр будет общаться с полицейскими. И только ради Татьяны Александр стиснул зубы и взял себя в руки, но все равно не мог просто оставить все как есть.

– Дадли, – сказал он, шагнув к этим двоим, – я тебя не знал еще две минуты назад, но хочу дать тебе дружеский совет. Не надо говорить таким тоном, когда ты упоминаешь мою жену. Вообще-то, лучше совсем о ней не говорить. Понял?

Дадли засмеялся, жуя табак с открытым ртом:

– Приятель, да я ничего не сказал, чего ты взбесился?

– Я вовсе не взбешен.

Но его трясло.

Немцы в Большом каньоне

Рано утром в пятницу они оставили Энтони с Франческой и проехали двести сорок миль до Большого каньона, где на жгучей жаре шесть часов спускались по тропе Ангелов к Красной стене и Тонто, к Гранитному ущелью, к бушующей Колорадо. Они поставили свою палатку и провели выходные на пустынных берегах одной из других речек, проложившей свой путь сквозь вулканические камни, которым было два миллиарда лет. Эти три дня были оазисом посреди их жизни. Александр изо всех сил старался забыть обо всем, что находилось по ту сторону их палатки.

Здесь не разрешалось разводить костры, но они плавали, и ели испеченный Татьяной хлеб и всякую ерунду из консервных банок, и пили водку прямо из бутылки, и ели шоколад из фольги. Александр подарил Татьяне кольцо из белого золота с бриллиантом в один карат, а она ему – наручные часы американской армии, потому что его красноармейские часы сломались, и еще новые кожаные ботинки, еще до того, как они уехали из дому, потому что старые износились. Они играли в «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» (на русский манер и на американский), в покер на раздевание и даже в домино. Он клал голову ей на колени, а она рассказывала ему анекдоты. (Очень толстый человек встал со смертного ложа, почуяв соблазнительный аромат с кухни, и увидел, что жена испекла его любимое печенье. Он радостно потянулся за одним, но она хлопнула его по руке и сказала: «Это не для тебя! Это для похорон!») Она читала ему, как будто декламировала какой-то шекспировский монолог, полный справочник об опытных образцах цветного телевизора и тоном Грейси Аллен – статью из «Ледиз хоум»: «Вы – пара, соединенная на небесах? Угрюмая девушка Рак и болтливый парень Близнецы?» («Ничего они не понимают, да, Шура?»); она объясняла ему, каков здесь алгоритм (точное следование правилам логики для решения проблемы), спрашивала, хочет ли он знать, каков алгоритм схемы «разделяй и властвуй», а когда он застонал и ответил «нет, боже мой», она наклонилась и поцеловала его так, что могла бы и мертвого разбудить.

Она предложила ему назвать то, что ему нравится в ней вне спальни, и он сделал вид, что не может такого припомнить. Он предложил ей назвать то, что ей нравится в нем в спальне, а она сделала вид, что не знает такого.

Воистину туше.

Ему нравится, как она смеется, сказал он, – это как хорал.

Ей нравится то, как он двигается, промурлыкала она, – это как стихи в песнях и сонетах – с ударениями и паузами, и последовательными аккордами, с четким размером и страстным ритмом, как в танго, как в великих древнегреческих поэмах, написанных пиррихием, когда он настроен не так лирично, и анапестом, и дактилем, когда он нежен.

Александр, всегда и поэт, и ученый, тут же предложил вспомнить о законе гравитации: сила притяжения между двумя телами прямо зависит от их массы и наоборот. А потом, лежа в кромешной тьме, после ядерного взрыва любви, Татьяна своим нежным сопрано пробормотала:

– Я просто не понимаю, чему, как ты думаешь, учит тебя классическая наука?

Он засмеялся:

– Поэтому ты самая забавная девушка, на какой только мог жениться мужчина.

И, уже засыпая, они тихо прижались друг к другу.

– Шура, – прошептала Татьяна, – ты не беспокойся. Мы забеременеем. Нам пока не везло, вот и все. Но здесь получится. – Она тихонько откашлялась. – Хотя… тебе не кажется иногда, что нам, возможно, суждено иметь только одного Энта?

– Такого любому бы хватило. Но почему ты хочешь, чтобы он оставался единственным ребенком? Я был таким.

– Да, и такого достаточно для кого угодно. – Она сжала его в объятии.

– Нет-нет, я иссяк. Хватит на сегодня. Давай вернемся к этому завтра.

Мягкий смех.

– Я ничего не делаю, чтобы помешать нам иметь малыша, милый. Я знаю, мой муж думает, что во мне иногда пробуждается божественная сила, но в данном случае это не так.

А Александр только и пробормотал сонно:

– Иногда?

Татьяна промолчала.

– Помнишь Лугу? – прошептал он. – Прежде чем я вообще поцеловал тебя, ты лежала в моих руках нагая?

Татьяна заплакала.

– Ты могла вообразить тогда, в начале нашего Армагеддона, что через одиннадцать лет и миновав миллион таинственных миль мы будем лежать здесь, у Большого каньона, где не бывает зимы, и ты снова нагая в моих руках, и я все так же касаюсь губами твоих волос?

– Нет. – Она поцеловала его в ключицу. – Немцы не перейдут эту реку, Шура.

– Верно. Многое навеки осталось позади. – Александр закрыл глаза.

– Да. И многое теперь вокруг нас. Мы должны быть сильными. – Она слегка вздрогнула и прошептала: – Когда я оставила тебя умирать, я думала, что меня уже никогда ничто не взволнует. Но теперь ты со мной. И ничто не может нам помешать, муж мой.

Они три дня провели в этом вековечном пространстве, и в мире не было ничего, кроме них двоих.

А потом они вернулись домой.

Камень, купленный ей Александром, был бриллиантом в один карат, и его окружали маленькие камни, а оправа была из белого золота. Кольцо было приметным, и Татьяна показывала его всем в госпитале, пока Кэролайн не сказала:

– А ты вообще представляешь, сколько он должен был на него потратить?

Армейские часы и новые ботинки, которые купила ему Татьяна, стоили пятьдесят один доллар. И ей казалось, что она была безрассудна и потратила слишком много. Когда она в обеденный перерыв пошла оценить кольцо, оказалось, что оно стоило больше двух тысяч. Татьяна расплакалась прямо в ювелирной лавке.

Вернувшись домой, она стала просить Александра вернуть его обратно.

– Мы ведь копим на дом! Мы столько пережили в Ленинграде… Ты можешь потерять работу. Мы не должны тратить две тысячи на какое-то кольцо!

– Это бриллиант для тебя, в честь нашей десятой годовщины. И я не останусь без работы.

– Мне ни к чему бриллианты, Шура, ты это знаешь. Но ты должен уйти от Бэлкмана.

– Мы не станем об этом говорить! Я не понимаю… Неужели я действительно женат на женщине, которой кажется, что камешек, который купил ей муж, слишком велик? Это подарок, Татьяна! Напомню тебе еще раз через одиннадцать лет: в этой стране, получив подарок, открывают коробочку и говорят спасибо. Верни эту чертову вещицу сама, если хочешь, но со мной об этом больше не говори.

– Не сердись на меня. Не надо на мне срываться!

– Опоздала.

Исчез оазис, вернулась жизнь.

Дадли из Монтаны

В среду, через день после их возвращения, Александр перекладывал черновой пол в доме Шрейнера. Доски были деформированы, ложились плохо. Александр держал гвозди в зубах, орудуя молотком. Ему нужно было найти новых плотников. Эти черновые полы никуда не годились. Они покоробятся еще до итоговой инспекции. И где только Бэлкман нашел этих бездельников?

Пришел Стив посмотреть, как идут дела, и с ним явился Дадли.

– Как отдохнул? Куда ездили?

Александр оглянулся, держа во рту гвозди.

Дадли уставился на его руки. Жара стояла выше ста градусов, на Александре была только футболка без рукавов; все, с кем он работал, давно привыкли к его шрамам и татуировкам. Александр выплюнул гвозди под ноги Дадли. Встал, сжимая в руке молоток.

– На Большой каньон.

Он и не думал рассказывать им, что провел три дня в палатке с женой. Он молча посмотрел на Дадли, а тот уставился на него.

– Симпатичные у тебя тату, капитан, – тихо произнес Дадли.

– Стив, – заговорил Александр, – ты привез оконные стекла, как я просил?

После обеда Стив пришел со стеклом для окна. Дадли с ним не было.

– Так ты придешь к нам на Четвертое июля?

– Не знаю. Таня работает. – Александр жевал сэндвич и пытался разобраться в документах.

– Что не так, приятель?

Но Александр знал то, что знал: сказанного не воротишь.

– Ничего.

Стив не отставал:

– В чем дело? Ты в последние недели очень странно себя ведешь. Что я такого сделал?

– Ты знаешь что, а я обедаю. И не хочу говорить об этом сейчас.

– А есть о чем говорить?

– Да.

– Ладно, тогда давай выясним.

Александр выбросил остатки сэндвича.

– Стив, ты говорил Аманде, что я уходил в спальни с одной из тех шлюх, которых ты пригласил на мальчишник?

Стив засмеялся:

– Нет-нет, она просто не поняла! И все дело в этом?

– Она не поняла?

– Ну да, это была просто шутка. У Аманды нет чувства юмора.

– Аманда думала, что все это было очень серьезно, и очень серьезно рассказала об этом Татьяне.

– Ну, извини за это. Это была шутка. Я не хотел расстраивать Татьяну. – Он пожал плечами. – Но я знаю, что она все поймет, не станет долго переживать.

– Что же это за чертова шутка?

– Помнишь ту деваху? Она тебе сказала, что пойдет с тобой за двадцать баксов. А ты ответил, что еще за двадцать она может катиться…

– Стив, мы были пьяны, но непонимание тут ни при чем. Аманда сказала Татьяне, что мы ушли в спальни.

– Должно быть, я как-то неточно выразился.

– Думаешь?

Стив опять засмеялся:

– Чего ты от меня хочешь, чтобы я переиграл? Чтобы поговорил с Таней? Приведи ее. Я ей объясню, что это была просто пьяная шутка.

– Нет. – Александр бросил газету в мусор и встал с доски, на которой сидел. – И знаешь, что еще, Стиви? Мне плевать, что ты заводишь приятелей среди уголовников, но лучше будет, если я никогда больше не узнаю, что ты говоришь с одним из них о моей жене. Если желаешь поболтать с ними о доступных женщинах, болтай о своей подруге.

– Что это ты сказал? – прищурился Стив. – Похоже, я ослышался?

Александр шагнул к нему:

– Даже не думай когда-нибудь говорить с ним – или с кем-то еще – о моей жене. Тебе понятно, что я говорю? Я понятно выразился?

– Ох, да ладно, Дадли хороший парень!

Видимо, недостаточно понятно.

– Он солдат вроде нас. Он сражался на войне, как ты, у него было много женщин – как и у тебя. Он Татьяну не знает, ему все равно. Пойдем выпьем с нами, познакомься с ним. Он смешной.

Александр уже уходил, на ходу он лишь бросил:

– Нет.

И больше он ничего не желал добавить. Похоже, Стиву понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, но наконец до него дошло. Он оставил Александра в покое, и Александр мог продолжить работу. И надеяться, что так и будет впредь.

В ожидании Татьяны. Это походило на игру. Он снова ждал Татьяну – на этот раз на барбекю в день Четвертого июля у Бэлкмана.

Маргарет, подруга Билла, пытавшаяся поцеловать Александра в губы, когда здоровалась с ним, спросила, где Татьяна. Аманда спросила, где Таня. Синди спросила, где Таня. Александр и сам хотел бы знать, где она. Они утром отвели Энта к Франческе, потом Александр отвез ее на работу, чтобы после праздника у них остался только грузовик. Она с улыбкой «пообещала», что будет у Бэлкмана к восьми «самое позднее», но было уже восемь сорок пять, а она все еще не появилась. Александр немного выпил, пожевал что-то, взял пива. Угощение было накрыто в стиле буфета, на алюминиевых подносах над маленькими горелками с твердым топливом, но Александру не хотелось есть, пока Татьяны не было. Он был нетерпелив и раздражен. Он бродил по двору и наконец разговорился с Джеффом о корейской войне.

– Александр! – Это была Маргарет, она вела через лужайку Татьяну. – Смотри, кто наконец осчастливил нас своим присутствием! Вечеринка почти закончилась, дорогая! И еды почти уже нет. Если бы ты не работала, ты бы застала все еще горячим.

Татьяна кивала подругам, здороваясь. Александру она сказала:

– Привет! Эрин не могла вовремя закончить работу, но она меня подвезла. Извини, что опоздала.

– Ты вечно извиняешься, – без улыбки ответил он.

Конечно, она ведь не носила наручные часы. Просить об этом было все равно что просить ее носить с собой оружие.

Татьяна была в сарафане с пышной юбкой и широкими лямками с атласными лентами на плечах. Платье было светло-зеленым с бледно-желтыми цветами. Юбка мягко раскачивалась, под ней явно пряталась нижняя юбочка. Необычным было то, что она распустила волосы, и они падали ей на спину. Александр нахмурился.

– Пойдем, я возьму тебе выпить, – сказал он, уводя ее в сторону, а когда они оказались на достаточном расстоянии от остальных, тихо спросил: – Зачем ты распустила волосы?

– Ну, посмотри.

Повернувшись к нему спиной, она показала ему следы его собственной ночной одержимости, проявившиеся днем. Четыре или пять свежих пурпурных засосов на шее сзади и в верхней части плеч.

– У меня просто выбора не оставалось, так? – Она повернулась к нему лицом. – Что бы ты предпочел, чтобы все увидели мои волосы или увидели вот это и стали представлять, что ты со мной делаешь?

Слегка порозовев, она опустила голову. Александр умолк, припоминая, что он вытворял. Вздохнув, он поцеловал ее руки.

Рядом с ними вдруг оказалась Маргарет:

– Нет-нет-нет! Никаких супружеских привилегий на празднике! Этим вы можете заняться дома. – Она держала в руках блюдо с закусками. – Таня, ты просто не представляешь, какое сокровище твой муж: он ни с кем не флиртует! Он очень хорошо себя ведет, когда тебя нет рядом.

– А такое случается нередко, – шепнул Александр Татьяне, стоя немного сзади.

Она сдержала смех.

Маргарет взяла Татьяну за руку:

– Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю. У меня тут подруга Джоан, она тоже работала прежде. Хочу, чтобы вы об этом поговорили. Она с тобой кое-чем поделится. Александр, а ты теперь можешь пойти поухаживать за дамами. Это дурная манера – если супруги на вечеринке говорят только друг с другом.

Татьяна ушла к гостям. Александр тоже, но то и дело поглядывал в ее сторону. Он поговорил с Джеффом о неважных шансах бейсбольной команды «Бостон Ред сокс» в этом сезоне, потом втянулся в беседу с Биллом Бэлкманом о споре Трумэна с Дугласом Макартуром, который снова отбил всю Корею у китайских коммунистов за несколько месяцев и хотел перейти через реку Ялу, прямо в Китай, вопреки желанию Трумэна; из этого следовала отставка. Бэлкман сказал:

– Нет-нет, я согласен с Трумэном. Ключ ко всему – умеренность. Трумэн говорит: «Давайте успокоимся, давайте не будем ничего делать». Макартур тут неприемлем. Я согласен с президентом.

Александр сказал:

– А вам не кажется, что Макартур был прав, когда сказал, что умеренность в данном случае похожа на совет человеку, чью семью вот-вот убьют, не предпринимать поспешных действий из страха восстановить против себя убийц?

Бэлкман засмеялся и хлопнул Александра по плечу:

– Александр, а ты шутник! Послушай, кстати, это очень вовремя… Стив тебе сообщил нашу потрясающую новость?

– Какую новость?

Бэлкман просиял:

– Мы заключили контракт на дом Хайса!

Александру это понравилось. Ди и Майк Хайс купили три акра земли у недавно созданного озера в Скотсдейле, к северу от Динамайта, и уже несколько месяцев приискивали строителя для предполагаемого дома в семь тысяч квадратных футов. Для компании это была прекрасная новость и серьезный подъем, поскольку этот дом наверняка стали бы фотографировать для газеты «Финикс сан» и журнала «Модерн хоум». Они выпили за успех.

– Мы начнем готовить площадку через три недели. Алекс, я хочу, чтобы ты стал главнокомандующим мастером, как говорят в армии.

– Ну, слово «мастер» там не используют.

– Ха! Бери себе в помощь все, что тебе понадобится. Майк Хайс мне говорил, что дом ему нужен к началу весны, так что нам придется притормозить другие работы. Джефф и Стив заняты по горло, но ты же закончишь дом Шрейнеров раньше срока. – Он нежно хлопнул Александра по спине. – Я слышал, ты сам настилал черновой пол, чтобы ускорить дело. Мы получим бонус за скорость, ты ведь знаешь. Тебе достанется половина от пяти тысяч долларов.

– Спасибо, Билл.

Они пожали друг другу руки.

– Возьми у Стива Дадли, – предложил Бэлкман. – Он хорошо работает. Он тебе поможет. Ты с ним уже знаком?

– Да. – Пальцы Александра сжались на стакане с пивом.

– Похоже, Татьяна тоже с ним познакомилась, – улыбнулся Бэлкман. – Он последние полчаса флиртует с ней.

Улыбка Александра растаяла. Татьяна шла к нему с тарелкой в руках. Рядом с ней маячил Дадли, покачиваясь от излишка выпитого.

И он протягивал руку к спине Татьяны – к ее волосам!

– Эй, Дадли, вижу, ты познакомился с нашей Таней, – сказал Бэлкман, пожимая руку Дадли. – Дадли – тот, кто может делать что угодно, Александр, вроде тебя. Ты отличный рабочий, Дад, полезно иметь тебя в команде. Нравится тебе наш маленький праздник?

Татьяна подошла к Александру и встала рядом с ним, не глядя ему в глаза.

– Ты как, в норме? – тихо спросил он.

– Лучше не бывает. Он за мной гоняется уже сорок минут. Что, ты даже не заметил? А, ну конечно, ты вообще ничего не замечаешь.

Прежде чем Александр успел отвергнуть обвинение в ненаблюдательности, она отошла от него. Глубоко вздохнув, Александр пошел за ней. Они отошли подальше, чтобы выпить, в сторону от остальных.

– Таня, я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала. Была с ним рядом. Он поганец… Ты разве не видишь?

– Кто? Дадли? Ох, да ладно. Он безобиден, – произнесла она с легкой насмешкой. – Все мужчины таковы. Не беспокойся, он нормален.

Александр был не в том настроении, чтобы шутить:

– Извини, только мне не хочется начинать этот спор на вечеринке босса.

– Я и не хочу ни секунды дольше говорить об этом. Ты четко дал понять, что не слушаешь. Ох, и вот еще что: я попытаюсь не разговаривать с Дадли, но он очень настойчив. Ну и что? Просто мужчина всегда мужчина. Я слышала, – добавила она, делая большие глаза, – в армии дела обстоят намного хуже!

– Таня!

– Да?

Он напрягся, открыл новую бутылку пива. Татьяна налила себе немного вина. Они стояли, пили и не разговаривали.

К ним подошел Бэлкман:

– Таня, Александр уже сообщил тебе о нашем великом успехе?

– Нет, – резко бросила она.

Бэлкман рассказал ей о доме Хайса и о своих планах относительно Александра на следующий год. Татьяна слушала – так может слушать камень – и потом сказала:

– Это замечательно.

Но ни искренности в голосе, ни даже фальшивой улыбки.

– В чем дело? – спросил Бэлкман. – Все в порядке? Еще один длинный рабочий день?

– Все абсолютно в норме, – ответила она голосом, который говорил: ты что, козел, сам не видишь, что все очень плохо? – Вы меня извините?

Ее пышная юбка взлетела, когда она резко развернулась.

Александр тоже извинился и поспешил за ней.

– Ты что, издеваешься? Вот так ведешь себя с моим нанимателем? Если хочешь скандала, оставь это до дома, и я тебе отвечу как следует, но нечего тут тявкать на меня и отворачивать нос от моего босса, когда он с тобой говорит!

Они были уже на лужайке, рядом с декоративными азалиями.

– Александр, – сказала Татьяна, – я изо всех сил притворяюсь.

– Нет, ты не стараешься! – возразил он. – Ты должна изображать любезность в его доме!

– Так же, как он был любезен со мной в моем доме, говоря тебе, что ты должен поставить меня на место?

– Судя по тому, как ты себя ведешь, – огрызнулся Александр, – ты своего места определенно не знаешь.

Она резко отвернулась, чтобы уйти. Александр с огромным трудом сдержался и не схватил ее за руку. Встав перед ней, он процедил сквозь стиснутые зубы:

– Прекрати. Немедленно. Ты слышишь?

– Я не хочу оставаться здесь.

– Это слишком очевидно. Но не бегай от меня! – Он не стал грубо хватать ее руку, он взял ее легко, и, поскольку рука была обнажена, он ее не сжал, просто обхватил пальцами. – А теперь идем. Давай сядем. Скоро начнется фейерверк, и потом мы уйдем.

– Ох да, пожалуйста. Давай посидим рядом с твоим другом Стивом. Может, поговорим с ним о мальчишнике. Я слышала, отель «Хо» очень хорош. Очень приветлив.

Александр смог лишь не оттолкнуть ее руку. Они пошли к кругу стульев на краю лужайки, сели рядом с Джеффом и Синди, Стивом и Амандой.

Синди была замужем уже целый месяц. Она рассказывала Аманде и Татьяне, каким оказался первый месяц ее брака. Александр невольно поворачивался к Татьяне, сидевшей справа от него. Десять лет назад они тоже провели вместе свой первый месяц. Здесь, под темнеющим небом Финикса, они почти забыли об этом. Но потом она повернулась к нему, и по умоляющему выражению ее лица он увидел, что она не забыла. Всего один взгляд, короткий кивок головой – как тост в честь вечных Уральских гор и вечно текущей Камы.

– А у нас новости, – заявила Синди. – Джефф не хочет, чтобы я об этом говорила, но вы же близкие друзья, я не могу не сказать вам.

Джефф закатил глаза.

– У нас будет малыш! – воскликнула Синди.

Последовали восклицания и поздравления. Мужчины пожимали Джеффу руку. Женщины обнимали Синди. Никто и поверить в такое не мог!

– Уже? – удивилась Аманда.

– Неплохо постарался, приятель! – сказал Стив. – Неплохо! Быстрая работа!

– А к чему тянуть, я бы так сказал. Если хочешь что-то сделать, делай сразу.

Александр старался не смотреть на Татьяну, когда оба они изображали улыбки, поздравляя Джеффа и Синди.

Дадли проходил неподалеку и, увидев их, притащил свободный садовый стул и водрузил его рядом с Татьяной. Все тут же перестали говорить о детях. Дадли спросил Татьяну, не хочется ли ей еще стаканчик винишка, поскольку ее стакан был пуст; он назвал ее Таней. Сказал, что знавал нескольких русских солдат, когда был в Европе, и слышал, что русских девушек по имени Таня называют иногда Танечкой.

– Тебя кто-нибудь называет Танечкой, ты ведь вроде как русская девушка? – хихикнул Дадли, изогнув губы в нехорошей улыбке.

– Таня не русская, Дадли, – сообщила Аманда. – Она из Нью-Йорка.

– Да ты посмотри на ее волосы! – возразил Дадли. – Вот уж совсем не Нью-Йорк! Это волосы русской крестьянки. – Он ухмыльнулся и вскинул брови. – До того, как их освободили от крепостничества.

Александр встал, поднял со стула бледнеющую Татьяну и поменялся с ней местами.

– Чтобы вам с Амандой не приходилось говорить через меня, – пояснил он, садясь рядом с Дадли, но не глядя на него.

Но их беседа вдруг заглохла.

– Я видел как-то твои татуировки, когда ты стелил полы, – сказал Дадли Александру. – У тебя есть просто отличные. Молоток и серп на руке, а?

– Да, и что?

– Где ты ее наколол?

– В Катовице.

– Сам решил или насильно?

– Заставили.

– И как тебя удержали на месте для этого? Я бы дрался до крови, прежде чем поимел такое на руке.

Татьяна коснулась ноги Александра – это был ее способ утешения и предостережения. Он не обратил на нее внимания, повернулся и молча уставился на Дадли, спиной к ней.

– Ты был бы покрыт татушками от шеи и до копчика, – сказал наконец Александр. – На площадке Шрейнера я как-то видел на твоем предплечье тату – дракон, вытворяющий кое-что с несчастной дамочкой. И у тебя есть ножи, вонзенные в человеческие сердца, и отсечение головы, и расчленение. Это что, лучше, чем молот и серп?

– Лучше клейма красных? Да где ты живешь? Конечно лучше! – заявил Дадли. – Все это я сделал по собственной воле, не скованный цепями. Это был мой выбор.

– Ты это поимел в тюрьме?

– Да. И что?

– А… И тюрьма тоже была твоим выбором?

Остальные, сидевшие рядом, смущенно уставились на зеленую траву лужайки.

– Тюрьма не была моим выбором, – медленно заговорил Дадли. – Но скажи, немецкий орел на другой твоей руке… это твой выбор? Молот и меч на одной руке, свастика на другой? Да откуда ты явился, черт побери?

– Дад, хватит, здесь дамы, – сказал Джефф.

Дадли продолжил, словно не слыша:

– Нацисты не клеймили военнопленных эсэсовскими орлами. Знаешь, кто это делал?

– Я знаю, кто это делал, – мрачно ответил Александр.

– Советские! В Германии, когда захватили нацистские лагеря! Я знаю, потому что мы были в одном из них и видели, как обходились советские с одним из своих собственных пленных. Они это делали в знак уважения, когда человек ни в чем не признался, несмотря на жестокие пытки. Они его били, мучили, клеймили, а потом все равно расстреляли.

У Татьяны вырвался болезненный стон.

– К чему это ты? – спросил Александр, протягивая руку назад, чтобы коснуться ее, сказать: все в порядке, я здесь, это не меня расстреляли.

– Я к тому, – громко заявил Дадли, – что ты теперь можешь быть резервистом, но ты не служил в нашей армии во время войны.

Александр промолчал.

– За кого ты сражался?

– Я сражался против Гитлера. А ты?

– Мы с тобой никогда не были на одной стороне, приятель. Я это знаю. Ни у кого нет таких татушек. Эсэсовский орел – это знак уважения к нацистам, символ крайнего почтения, – они бы поставили такой до того, как передать кого-то в американский лагерь военнопленных… даже в такую чертову дыру, как Катовице. Нет, тебя взяли в плен слишком далеко на востоке, чтобы ты мог сражаться за нас. Американцы никогда не добирались туда, где ты был.

– Дадли, о чем ты говоришь? – спросил Стив, вставая и подходя к Дадли.

– Этот человек – самозванец! – заявил Дадли. – Он здесь прячется. Он служил в Красной армии. Немцы клеймили советских офицеров серпом и молотом, прежде чем их расстрелять. Советские клеймили советских дезертиров эсэсовским орлом, прежде чем расстрелять.

В их маленьком кружке повисло молчание. Все уставились на Александра, а он молчал, стиснув зубы, его глаза потемнели. Татьяна сжала его ногу. Они переглянулись. Она тихо сказала:

– Не думаешь, что нам пора уйти?

– Нет-нет, не глупи, останьтесь до фейерверка! – быстро сказала Аманда.

Девушки неловко заговорили. Джефф сказал:

– Я уверен, Дадли ошибается. Это просто какая-то ошибка, вот и все. – Вскинув брови, он посмотрел на Синди. – Син, знаешь что? Самое время потанцевать!

Все встали, кроме Татьяны и Александра. Даже Дадли умудрился поднять себя со стула.

– Отличная идея! – заявил он и, обойдя Александра, обратился к Татьяне: – Хочешь потанцевать, Танечка?

Александр встал так резко, задев Дадли, что тот потерял равновесие и упал.

– Дадли, – сказал Александр, поднимая Татьяну со стула, – если ты прав насчет меня, ты должен знать, что я сделаю, если ты еще раз до нее дотронешься.

Прежде чем Дадли, уже вставший на ноги, успел открыть рот, Джефф и Стив очутились между ними.

– Ребята, ребята, будет вам, – сказал Джефф, отталкивая Александра, а Стив оттолкнул Дадли.

– Алекс, да что с тобой? Здесь вечеринка. В доме моего отца. Дад, забудь все, пойдем со мной, я тебя познакомлю с Тео. Пойдем, он тебе понравится.

Сердито глянув на Александра, как бы говоря: «Да успокойся ты, не видишь разве, что он пьян?» – Стив увел Дадли, а Аманда хотела увести Татьяну, но Татьяна подошла к Александру, положила руку ему на грудь и сказала:

– Хочешь, поедем домой? Мы можем уйти прямо сейчас.

Джефф попросил их не уходить.

– Он напился! Это ничего не значит! Александр, забудь ты о нем! Он того не стоит, приятель.

Татьяна не трогалась с места. Она прижалась к Александру и смотрела на него снизу вверх. Он смахнул с ее лица волосы, легонько погладил по щеке, а потом отодвинулся от нее.

– Мы дождемся фейерверка. Смотри, Маргарет снова тебя ищет. Иди. Просто помни, что я тебе говорил.

Бросив на него нервный взгляд, она ушла, прихватив Маргарет и Аманду, а Александр остался с Джеффом. Подошел Бэлкман, и они начали обсуждать подготовку площадки под дом Хайса и кому следует смазать лапу, чтобы заполучить инспектора уже через две недели, а не через два предписанных месяца. Внезапно Александр перестал обращать на все внимание. У Бэлкмана была огромная лужайка, с бассейном, беседкой, декоративными кустами и деревьями. По другую сторону этой лужайки Александр заметил простую блузку и связанные в хвост волосы. А за мужскими джинсами он различил цветочный рисунок на зеленом платье Татьяны.

У него потемнело в глазах; кое-как извинившись, он пошел прочь. Татьяна была прижата к деревянной изгороди, а тот наклонялся к ней. Александр даже не посмотрел на Дадли, когда вклинился между ними, он видел только испуганное лицо Татьяны. Он отвел ее от изгороди и только потом обернулся. Татьяна сзади цеплялась за его рубашку.

– Ты полная сволочь, – тихо сказал Дадли Александр. – Ты что творишь? Я тебе говорю, исчезни! Повернись, уйди и держись подальше от моей жены!

– Да в чем проблема, приятель? Это свободная страна, не то что та красная, из которой вы явились. И твоя жена, к твоему сведению, разговаривала со мной. Ведь так, Таня?

Татьяна, крепко сжавшая губы, бледная, схватила Александра за руку и сказала:

– Пойдем, Шура. Фейерверк вот-вот начнется.

Но Александр не мог уйти. Он не мог повернуться.

Уже стемнело. Вокруг стало шумно. Они находились на краю лужайки, немного в стороне от всех. Первый взрыв фейерверка осветил небо. Сквозь свист взлетавших ракет Александр услышал голос Дадли.

– Ты мне не ответил, – сказал тот. – А я спросил, в чем, черт побери, твоя долбаная проблема?

– В чем твоя долбаная проблема? – спросил Александр, резко поворачиваясь к нему. – Таня, иди туда, подожди меня на другой стороне лужайки.

Татьяна сжала его руку.

– Нет. Пожалуйста. Идем, Шура, – сказала она, пытаясь оттащить его. – Поехали домой.

Но Александр не двинулся с места. Они с Дадли стояли лицом к лицу, глядя друг на друга.

– У тебя с самого начала проблемы со мной, – заявил Дадли, сплевывая черную от табака слюну.

– Ты с самого начала вел себя неприемлемо.

– Ох, в самом деле? Ну, хочешь отойти в сторонку?

– Мы уже в сторонке, урод.

– Шура, пожалуйста! – Татьяна встала между ними, хватая Александра за обе руки.

– Таня! – Он вырвал руки, ни на миг не сводя глаз с Дадли. – Я сказал – подожди меня на той стороне!

– Поедем домой, милый, – умоляла она, все так же стоя перед ним, глядя на него снизу вверх, пытаясь как-то его удержать. – Пожалуйста…

– Да, поедем домой, милый, – передразнил ее Дадли. – Пожалуйста! И я встану на колени и поцелую твоего петушка!

– Шура, нет!

Александр одной рукой с силой оттолкнул Татьяну в сторону, а другой ударил Дадли в лицо так быстро и бешено, что, если бы Дадли не упал на спину, никто бы не предсказал, что могло бы произойти дальше. Фейерверк продолжался, ракеты взрывались в небе. Люди громко говорили, смеялись. Играла музыка. Появились наконец Гарри Джеймс и его оркестр.

Но Дадли рухнул в дальнем конце лужайки, в темноте, рядом с кустами. Татьяна, вечная сиделка, всмотрелась в него. Изо рта у него обильно текла кровь. Передние зубы висели на окровавленных корнях. Александр – всегда тренировавшийся, а потом крещенный огнем в яростных схватках на кулаках в белорусских деревнях, дравшийся на ножах и штыках с немцами – подумал, что Дадли легко отделался. Он взял Татьяну за руку.

– А теперь можем идти, – сказал он.

Ничто не изменилось в его лице.

Она молча смотрела на него.

Он пошел через лужайку к задним воротам. Маргарет и Билл стояли в патио, любуясь фейерверком. Александр, не задержав шага, подошел к Бэлкману и заявил в улыбающееся, но тут же вытянувшееся лицо босса:

– Ну вот. Я сыт по горло тобой и твоим чертовым бизнесом. Я увольняюсь – окончательно. Можешь не платить мне за последнюю неделю, можешь не отдавать то, что ты мне должен. Я с тобой покончил. Даже не звони мне больше.

– Александр! Погоди! Что случилось?

Бэлкман побежал за ними.

– Александр! Подожди же! Стив! Какого черта произошло?

Александр шел быстро, таща за собой Татьяну; ей приходилось бежать, чтобы не отстать. Уже за оградой их перехватил Стив, догнал, задыхаясь, красный, со сжатыми кулаками:

– Да как ты смеешь! Как ты смеешь… после всего, что мы для тебя сделали…

Александр откинул голову назад, но Стив успел ударить его в подбородок, толкнув на Татьяну, и та упала, потеряв равновесие.

Александр, даже не выпрямившись, двинул Стива кулаком, разбив ему челюсть. Стив согнулся пополам. Александр ударил еще раз, сильнее. Он бы и в третий раз ударил, но Стив уже повалился на мощеную дорожку.

– Давай посмотрим, как ты теперь будешь враньем прокладывать себе дорогу, ты, мешок дерьма, – сказал Александр, энергично пнув его, а потом повернулся к перепуганной Татьяне, чтобы помочь ей подняться.

Через несколько минут они уже ехали домой. И в продолжение многих миль молчали.

– Ты как, в порядке? – спросила наконец Татьяна.

– В полном. – Он отер губы.

– Ты не можешь ломать себе пальцы!

– Они тоже в порядке. – Александр сжал и разжал кулак.

Татьяна наблюдала за ним:

– Шура?..

– Таня, – спокойно произнес он, – я не хочу говорить ни о чем, ни о чем, черт побери. Так что просто… просто сиди молча и ничего не говори.

Она мгновенно умолкла. Через несколько минут он остановил грузовик на обочине дороги на пустом бульваре Шеа. Где-то вдали продолжался фейерверк. А он, сидя в грузовике, сжимал рулевое колесо дрожащими руками.

– Милый… – мягко произнесла Татьяна.

– Я был полным идиотом. Я просто не знаю, как мне с собой справиться.

– Пожалуйста, все будет хорошо! Хочешь, я поведу?

Он опустил голову на руль. Она потянулась через него назад, к кузову. Когда он поднял голову, она держала в руках салфетку и стала вытирать ему губы. Он отвел ее руку и вскоре снова тронул грузовик с места.

– А ты-то как? Этот ублюдок ударил меня, зная, что ты за моей спиной, зная, что и ты можешь пострадать. У меня даже шанса не было оттолкнуть тебя в сторону.

– Тебя удивляет, что он не был джентльменом? – спросила Татьяна.

– Ты что, не слышала, что я сказал? Я не хочу ничего слышать об этом!

Через какое-то время Татьяна снова заговорила:

– Дадли меня спрашивал, знаю ли я, какие о нем ходят слухи. Что он якобы убил кого-то в Монтане. Я ответила, что, если он был на войне, он должен был видеть много смертей. А он сказал: «Война – это не нынешняя жизнь. А Монтана – это реально».

– Я видел Монтану, – сказал Александр, крепко сжимая руль. – И я не думаю, что она так уж реальна.

Татьяна не могла заснуть. А Александр спал. Она всмотрелась в стрелки часов. Без десяти два. В доме было тихо и снаружи тоже, в горах стояла глубокая ночь. Ничто не двигалось, только тревога Татьяны неустанно бурлила в груди. Она даже задремать не могла. Она была расстроена и взволнована.

Осторожно перегнувшись через Александра, Татьяна положила на место трубку телефона. Александр всегда снимал ее ночью, перед тем как заняться любовью с женой.

Энтони остался ночевать у Сержио. Татьяне хотелось, чтобы Энт был дома, чтобы она могла пойти проведать его, ощутить немного покоя. Но вместо этого она положила ладонь на грудь Александра и слушала биение его сердца. Она всю взрослую жизнь это делала – прислушивалась к его сердцу. Что оно говорило ей сейчас? Оно билось ритмично, приглушенно. Татьяна легонько провела губами по его колючей щеке, тихонько поцеловала его, провела ладонью по животу, лаская. Он спал крепко, но иногда, словно ощущая ее сквозь сон, мог повернуться на бок и обнять ее. Но этой ночью он не проснулся, лежал на спине. Губы у него распухли. Правая рука распухла, Татьяна прикладывала к ней лед, забинтовала. Он с трудом позволил это. Ему противно было, когда над ним хлопочут из-за травм. Ему нравилось, когда хлопоты касаются другого: ванны, еды, всяких пустяков, поцелуев – такое он принимал с радостью, – но ему никогда не нравились хлопоты из-за травм. Он как будто вспоминал при этом свою нетрудоспособность в Морозове, где он беспомощно лежал на больничной койке два месяца, пока его не арестовали, а Татьяна исчезла.

Татьяна металась и металась и наконец встала, набросила кремовую домашнюю кофту и вышла в гостиную. Она налила себе стакан воды, села на высокий табурет у кухонной стойки; она замерла, стараясь даже не дышать. Кондиционер был выключен, стояла тишина, и в половине третьего ночи Татьяне показалось, что она слышит далекий гул мотора. Слегка приоткрыв входную дверь, она прислушалась. Ничего. Снаружи царила полная тьма, луны не было. Заперев на ключ и на засов входную дверь, она тихо подошла к спальне, стараясь не потревожить Александра, а потом из кухни позвонила в госпиталь.

Ответила Эрин, ее подруга и ночная дежурная, и сразу взволнованно заговорила:

– Таня! Что у вас с телефоном? Я звоню, звоню вам!..

– Почему? Что случилось? – тихо спросила Татьяна.

– Стива Бэлкмана снова к нам привезли и еще одного парня. Бэлкман пока без сознания, но второй – просто дикий зверь! Ему пришлось вколоть успокоительное! Он был пьян и весь в крови. И постоянно кричал, угрожал какими-то жуткими расправами, а прежде чем ему дали полную дозу, повторял имя твоего мужа и ужасно ругался! Ты что-то знаешь об этом?

– Знаю. Сержант Миллер там?

– Ушел на перерыв. Кто этот человек? И откуда ты его знаешь? Мы до тебя три часа не могли дозвониться!

– Дай мне поговорить с сержантом Миллером. Этого человека необходимо задержать.

– Таня, это невозможно, он уже ушел!

– Он… что?

– Да, я это и пытаюсь тебе сказать! Он ушел в половине второго, не спросив доктора, без осмотра, просто ушел! Вырвал капельницу, оделся и ушел!

Голос Татьяны упал до шепота, когда она сказала:

– Эрин, скажи Миллеру, чтобы послал людей к моему дому…

– Но что происходит…

Татьяна повесила трубку. Но ее сердце теперь колотилось так сильно, что она не слышала тишины, ни снаружи, ни в доме. Что за машина там была? Или ей почудилось? Галлюцинация?

Она стояла у кухонного островка. Занавески в гостиной не были задернуты. Они никогда их не закрывали. Вокруг ведь никого не было. Что там… ветер? Она не знала, но черно-синие шторы колыхались на окнах. Татьяна ничего не слышала снаружи. Она была парализована оглушающим страхом. Ей нужно было пройти через гостиную в спальню и разбудить Александра, но она не могла двинуться. Это ведь значило пройти через весь дом, мимо незанавешенных окон, мимо двух дверей…

Она все еще стояла в кухне, когда из тени в окне возникли очертания человека, медленно поднимавшегося по ступеням передней террасы. Татьяна всегда оставляла это окно открытым, чтобы увидеть Александра, идущего домой. Так это был не ветер!

Татьяна шевельнулась, отошла от островка на три шага, прошла мимо входной двери, но прежде, чем сделала еще шаг, дверь с треском распахнулась, и не успела она закричать, как перед ней очутился Дадли, с черной дырой на месте рта и с черной яростью в глазах. Он сжал ей горло и закрыл рот, она не могла уже издать ни звука, и откинул ее голову назад с такой силой, что ей показалось: шея вот-вот сломается. В руке он держал пистолет. А она ведь так заботливо закрыла дверь спальни, чтобы не мешать Александру спать!

Но входная дверь, дверь! Она распахнулась с таким шумом… Может, он услышал?

Он услышал.

Дверь спальни медленно открылась. Появился Александр, обнаженный, и замер. Дадли показал ему Татьяну.

– А вот и я, засранец! – сказал Дадли, шепелявя. – А вот и она. Мы со всем покончим здесь, в твоем доме. – Он держал Татьяну за горло. Пистолет он направил на Александра. – Ты, красная свинья, не дергайся! Думаешь, можешь разбить мне лицо и спокойно уйти? Ни хрена ты, солдат, не знаешь. Я все тебе верну. – Рука Дадли, обхватившая горло Татьяны, помахала над ее грудью.

Татьяна резко вздохнула, ее глаза молили Александра, застывшего, как надгробное изваяние, неморгавшего, недышавшего, смотревшего только на Дадли.

– Стив мне говорил, что она не знала членов, кроме твоего, – продолжил Дадли. – Ох, пожалуй, она должна быть такой сладкой для тебя – у нее ведь такая маленькая… ладно, знаешь что? Я намерен выяснить, до сих пор ли она как конфетка. – Он почмокал губами. – Прямо сейчас выясню, у тебя на глазах, а потом можешь поплакаться. А теперь отойди от двери. – Дадли прицелился. – Только медленно.

Александр подчинился. Он медленно шагнул от двери и без единого лишнего движения и меньше чем через мгновение поднял левую руку, что скрывалась за дверным косяком, направил дуло кольта 1911 прямо в лицо Татьяне и выстрелил.

Сотрясение и грохот выстрела из ствола сорок пятого калибра, удар пули, врезавшейся в череп с расстояния в двадцать футов на скорости восемьсот тридцать футов в секунду, были такими громкими и страшными, что Татьяне показалось, будто Александр выстрелил прямо в нее. Голова Дадли разлетелась в шести дюймах от ее лица. Поскольку Дадли все еще держал ее, они оба отлетели назад; он ударился о стену позади и мешком сполз на пол поверх Татьяны. Она ослепла, ничего не видела; она даже не знала, кричит ли она, или плачет, или умирает. А его рука все еще оставалась на ее горле.

Александр вытащил ее из-под Дадли, убрал его руку, поднял ее. И только тогда она услышала собственный крик. Она замахала руками, колотила Александра, пыталась вырваться. Он молчал, просто прижимал ее к себе; он держал ее у своей груди, пока она в ужасе билась и кричала. Его сердце было всего в нескольких дюймах от нее. Оно билось ровно, уверенно, а он повторял: «Тсс, тсс…» – и его сердце говорило: «Тсс, тсс…» – оставаясь спокойным. Но Татьяна не могла успокоиться. Ей казалось, что она ранена. Ее кожа похолодела, ее собственное сердце бешено колотилось. Александр усадил ее, крепко держа за плечи, прижал к себе, приложил ладонь к ее губам.

– Тише, тише… Успокойся. – Его ладонь пахла порохом. – Тише, тише… – повторял он. Потом отвел ладонь, открыл ее рот и дохнул в него. – Чувствуешь мое спокойное дыхание? Теперь успокойся, все в порядке. Расслабься.

Ее полные ужаса глаза смотрели на него.

– Ты стрелял в меня? – беззвучно спросила она.

Он качал головой, телом, покачивал ее:

– Нет. С тобой все в порядке. Тише…

– На мне… что это? Это моя кровь? Это моя голова?

Александр сжимал ее, а она все дрожала. Они все еще сидели на диване, когда снаружи замигали огни полицейских машин. Шелковая кофта на Татьяне пропиталась кровью, а Александр был все так же обнажен. Полицейские вошли в открытую дверь. Александр оставил Татьяну на диване, а сам ушел, чтобы надеть джинсы и футболку, а ей принес махровый халат. Татьяна попыталась встать и пойти переодеться, но полицейские сказали «нет», и Александр сказал «нет».

Она знала двоих из этих полицейских. Одним из них был Миллер. Но приехали и другие. Явился репортер из «Финикс сан». Его прогнали, но он успел сделать несколько снимков.

Полицейские начали задавать Татьяне вопросы, а Александра увели, чтобы расспросить в спальне. Когда он встал, чтобы уйти, она заплакала.

Он снова сел. Она ухватилась за него:

– Нет… не уходи… пожалуйста…

– Я буду в спальне, Татьяша, просто в нашей спальне.

И она, сидя на диване, покрытая кровью, отвечала на вопросы полицейских, понурившись, а в спальне Александр говорил с полицейскими стоя, высоко подняв голову.

«Почему вы проснулись? – спрашивали ее. – Зачем позвонили в госпиталь? Почему сидели в кухне? Почему не побежали в спальню? Вы слышали, как он поднимался на террасу? Почему он приехал? Правда ли, что они с вашим мужем подрались? У нас есть заявление о нападении, о двух нападениях. Тот человек собирался выдвинуть обвинение против вашего мужа. Другой серьезно травмирован». Вмешался сержант Миллер. «Тот, другой – это Стив Бэлкман», – сказал он. И полицейские кивнули. «Только не снова», – сказал кто-то. «Они были пьяны? Ваш муж был пьян? Из-за чего произошла драка? Это были две разные драки или одна и та же? Александр разбил человеку лицо, другому выбил зубы, почему? Правда ли, что конфликт уже назревал? Отец, Билл Бэлкман, давний член здешней общины, сказал, что не знает, что там произошло. Для него это стало полной неожиданностью. Сказал, что это была просто мужская драка. „Парни все одинаковы“ – так он сказал. И добавил, что не стоит принимать все всерьез. С его сыном все будет в порядке. И вообще все будет в порядке. Однако в доме лежит убитый…

Откуда выстрелил ваш муж? Он ведь не знал, что у Дадли есть пистолет, как он сообразил взять оружие и принести к двери спальни? Была ли возможность заставить этого человека отпустить вас без смертельного результата? Было ли это проникновением со взломом? Неудавшееся нападение, попытка изнасилования, попытка убийства? Было ли со стороны вашего мужа избыточным применением силы на той вечеринке, он ведь ударил другого мужчину просто из-за грубого замечания в ваш адрес? И не была ли избыточной реакция Дадли на избыточную реакцию Александра? И что делал в это время Стив Бэлкман?»

Из «Финикс сан» явились еще два репортера, они стояли в гостиной со своими блокнотами и камерами со вспышками, все записывали, чтобы опубликовать в утренних выпусках. «Он до вас дотронулся? Он вас ударил? Он вас порезал? Есть ли на вас ваша собственная кровь?»

Причинил ли он боль Татьяне? Никто не мог сказать наверняка, даже она сама. Только Александр ответил: нет, она не пострадала, она в шоке. Они беспокоились о ней. Они вызвали врача. Сержант Миллер сказал, что хочет отправить ее в госпиталь. Она отказалась. Александр полагал, что ей следует поехать. Она отказалась. С ней все в порядке, повторяла она. Она сиделка, она все знает о таких вещах.

Текли часы. Александр оставался в спальне с полицейскими. Татьяна могла видеть его мельком: он шагал по комнате, курил, садился на кровать. Потом они закрыли дверь, и она снова заплакала. Тело Дадли все так же лежало на полу за окровавленным диваном, на котором она сидела.

Наконец Александр вышел из спальни. Она отчаянно вцепилась в него, уткнулась лицом. Он все повторял: «Тише, тише…» Его руки обнимали ее. Внезапно его близость испугала ее. Она опять заплакала, оттолкнула его. Полицейские, работники «скорой», репортеры стояли молча, пока Александр, прижимая к себе ее окровавленную голову, продолжал ее успокаивать.

– Таня, – шептал он, – тише, тише… Ну же… Наверное, ей нужен укол, – сказал он наконец, вставая, чтобы принести ее медицинскую сумку. – Она не в себе.

– Я в порядке, – твердила она, но все так же дрожала.

Она посмотрела на Александра, вставшего и закурившего. Он был спокоен. Он не был взволнован, его руки были тверды, движения обычны. Он полностью владел собой. Татьяна вспомнила его на холме у Берлина, окруженного пулеметами, гранатами, полуавтоматическими пистолетами, автоматическим оружием, – одного в окопе, систематически отгонявшего батальон солдат, которые ползли, бежали, поднимались на холм, чтобы убить его, убить ее.

– Тот человек поднялся на наш холм, чтобы захватить мою жену, – сказал Александр полицейским без каких-либо эмоций, с сигаретой в зубах. – Посмотрите на дверь. Замок парадной двери взломан, одна из петель тоже.

Полицейские собирались проверить историю побега из тюрьмы в Монтане. Они собирались поговорить с Бэлкманом о том, что он нанял человека, подозреваемого в побеге из тюрьмы, подозреваемого в убийстве. Это федеральное преступление – наём человека, подозреваемого в тяжком уголовном преступлении.

Как Дадли узнал, где живет Александр? Кто мог дать Дадли его адрес? И если это Стив Бэлкман, он должен был сделать это до вечеринки, потому что после нее он уже говорить не мог. И зачем Стив мог это сделать – сообщить Дадли адрес Александра? «Уж этот Стив Бэлкман», – сказал Миллер, качая головой. Обожает неприятности, причиняет неприятности, постоянно в неприятностях. «Да, так вот, – сказал он. – На этот раз мы не скроем это от газет, что бы ни делал его отец».

Было уже шесть утра. Над горами растекался серовато-голубой рассвет. Кто-то принес кофе, булочки. Александр дал Татьяне чашку, пытался заставить ее поесть.

Пьяный агрессивный человек был убит среди ночи, после того как вломился в мобильный дом на склоне Макдауэлла, в миле над грязной дорогой от Пимы, у черта на рогах. Эти факты были неоспоримы. Ни Татьяна, ни Александр не стали делиться с полицейскими иными фактами, происшедшими за три года. Или фактами всей их жизни.

Взошло солнце, приехали другие полицейские, делали все новые снимки. В восемь утра Александр позвонил Франческе и попросил ее оставить у себя Энтони на весь день. Татьяна все так же сидела на диване. В какой-то момент она откинулась назад и словно потеряла сознание. Когда она открыла глаза, то уже была в объятиях Александра, а тело Дадли все так же лежало позади нее. На их черно-белом линолеуме появились меловые линии. В свете безжалостного дня кровь уже высыхала и темнела, осколки костей валялись на ковре в гостиной, в коридоре перед спальней Энтони, прилипли к двери, к стенам. Татьяна оглянулась лишь раз. Дадли все так же владел ею. И никто ничего не мог с этим сделать, пока не уехали полицейские.

Телефон звонил без передышки.

Полицейские спрашивали Александра, не знает ли он родственников Дадли. Кого следует известить о его смерти? Александр и Татьяна недоуменно переглянулись. Неужели их действительно спрашивают о ближайшей родне Дадли?

Наконец приехал врач, чтобы осмотреть Татьяну. Да все в порядке, заявила она, дрожа; врач ей не нужен. Александр давно уже принес одеяло, укутал ее. Доктор осторожно снял одеяло и приоткрыл халат. Он спрашивал, что именно происходило с ней – ее били, пытались насиловать? Она видела, что Александр наблюдает за ней с другого конца комнаты. Потом он подошел и запахнул на ней этот ужасный халат. Врач снова его снял, осмотрел руки Татьяны, ноги, покрасневшее горло, которое сжимал Дадли. Откинув ее волосы, он заметил синяки на шее сзади. Спросил о них. Она не ответила. В другой момент она бы покраснела, но только не этим утром.

– У вас что-то болит? – спросил врач.

– Нет.

– Но что это такое?

Она не отвечала, просто подняла на него взгляд. Врач смутился:

– Вы вся в крови, да еще синяки… Трудно ведь понять, не появились ли они именно в результате этого события… Приношу извинения.

– Я сиделка в Мемориальном госпитале Финикса, – сказала Татьяна. – Я бы знала, что ранена.

Доктора звали Дэвид Брэдли. Татьяна никогда с ним не встречалась. Он работал в отделении экстренной помощи, но ночью, а Татьяна работала днем. После осмотра синяков на ее шее он просто не мог смотреть ей в глаза. Да она все равно их закрыла.

Десять, одиннадцать утра. Наконец прибыл коронер и объявил, что человек мертв!

– И что бы мы делали без коронеров, – тихо сказал Александр Татьяне.

Помощник коронера провел медицинское освидетельствование тела, чтобы определить причину смерти.

– Выстрел в голову, – ровным тоном произнес Александр.

«Огнестрельная рана в голове», – записали они.

«Да как же вы могли, – спрашивали у него полицейские, – стрелять человеку в голову, когда ваша жена находилась в нескольких дюймах? Кто вы такой?» Они что-то говорили о безрассудном риске. «Разве вы не могли подождать, пока он не окажется чуть дальше от вашей жены, а уж потом стрелять?»

Нет, он не считает, что следовало подождать. В тридцатый раз он повторял, что, если бы он полностью вышел из-за двери, ему пришлось бы бросить пистолет и момент был бы потерян, его жену могли изнасиловать у него на глазах, а потом их обоих убили бы. Он нетерпеливо показал на заряженный пистолет Дадли, напоминая им, что они полицейские и должны соображать. Они ему напомнили, что он не полицейский. Он сказал: они наверняка должны знать, что речь шла о мгновенной оценке ситуации в решающий момент. Или твоя жизнь, или его. Вариант был только один. И никакого «позже» просто не было.

Они заявили, что это не война. Но Александр не согласился. Сказал, что именно так и было. Боевая схватка. Какой-то человек поднялся на холм к его дому, желая убить его самого и искалечить его жену. Этот человек принес войну в его дом. И теперь он мертв. Таковы факты, и обсуждать тут нечего. Обсуждать можно лишь степень применения силы и сломанную челюсть Стива Бэлкмана.

Полицейские осмотрели кольт и пули. Он всегда держит дома заряженное оружие? Да, оружие всегда заряжено, ответил Александр. Они живут одни высоко в горах. Он должен быть готов ко всему. Они осмотрели все оружие, что он держал в спальне: два карабина М-1, полуавтоматическое ружье М-4 в запертом шкафу, вместе с боеприпасом. У Александра были еще немецкий вальтер, «коммандо», 1911 и «ругер» двадцать второго калибра с запасной обоймой, а еще ножи в тумбочке – он запирал ее днем и открывал на ночь. Его спросили, почему он из всех вариантов выбрал 1911. «Ругер» ведь более точен, разве нет? Александр ответил, что выбрал такое оружие, которое может причинить максимум вреда. Он выбрал 1911, настоящую ручную пушку, а не пистолет – он знал, что у него будет только один шанс убить Дадли.

«Но кто же вы? – спрашивали его. – Где научились так стрелять? Возможно, вы снайпер?»

Александр посмотрел на Татьяну. Она сидела, онемев. Да, сказал он. У него есть квалификация снайпера. Он был капитаном армии Соединенных Штатов. Сейчас – офицер корпуса резервистов. Забавно, как все могло изменить одно-единственное предложение. Теперь на Александра смотрели совершенно иначе. По-другому с ним обращались. Капитан армии Соединенных Штатов? Он участвовал во Второй мировой войне? Да, ответил он. Сражался на Второй мировой.

И после этого его ни о чем больше не спрашивали.

В полдень пришла машина, чтобы забрать тело.

Полицейские сказали Александру и Татьяне, чтобы они пока ничего не трогали. Это место преступления. В понедельник приедет команда чистильщиков, чтобы навести порядок и убрать все следы смерти. До понедельника капитану, его жене и ребенку придется где-то побыть.

Сержант Миллер сообщил, что будет дознание по поводу причинения смерти, но наедине сказал Татьяне и Александру, что сам не понимает, как сынок Бэлкмана продержался так долго и его до сих пор не убили. «По слухам, – добавил Миллер, – его армейское ранение в Англии было вовсе не результатом случайного огня по своим».

Наконец все уехали – и они остались одни.

Александр закрыл дверь за Миллером и подошел к Татьяне, сел рядом с ней на диван. Она подняла голову, глянула на него. Они долго молча смотрели друг на друга. Возможно, смотрел он. А она бешено сверкала глазами.

– Ты это считаешь нормальным, Александр?

Не говоря ни слова, он встал и исчез в спальне. Она услышала, как включился душ в ванной комнате.

– Идем, – сказал он, когда вышел.

Но она не могла идти, не могла двигаться. Подняв ее на руки, он внес ее в ванную.

– Я не могу стоять. Лучше приму ванну.

– Нет, – возразил он. – Я не позволю тебе сидеть в воде с его проклятой кровью. Просто постой пять минут, а когда все смоется, я наберу тебе ванну.

Александр снял с нее махровый халат, пропитанную кровью кофту, бросил все в мусор. Он держал ее за руку, когда она ступала в ванну. Он разделся, встал под душ вместе с ней. Вода была очень горячей, но Татьяна все равно невольно вздрагивала, когда он осторожно смывал коричневую засохшую кровь с ее лица, шеи, волос. Он намылил шампунем ее волосы дважды, трижды. Понемногу он смыл с нее всего Дадли. Когда она увидела осколки костей, которые Александр вытаскивал из ее волос, у нее подогнулись ноги, она, скользкая и испуганная, уже не могла стоять, как ни подбадривал ее Александр. Присев на корточки рядом с ней, он продолжал отмывать ее волосы.

– Это бесполезно, – пробормотала она, протягивая руку к шкафчику у раковины. – Я не смогу больше до них дотрагиваться. Я не смогу вынести, если ты снова до них дотронешься.

– Нет. – Он остановил ее, отобрал ножницы. – Ты уже один раз отрезала волосы, но сейчас я рядом. Я их отмою. Если ты их отрежешь, расстроишь только меня.

Татьяна бросила на него злой взгляд. Он сказал:

– А, так в этом дело?

И вернул ей ножницы.

Но она не стала отрезать волосы. Она наклонилась через край ванны, ее вырвало в унитаз.

Он ждал. Обтерся мыльной губкой, потом молча умыл ей лицо и вымыл все тело, придерживая ее одной мокрой рукой.

– Сколько еще раз тебе придется смывать с меня кровь? – спросила Татьяна, слишком слабая, чтобы стоять.

– По моим подсчетам, такое было всего дважды. И оба раза кровь была не твоя. Так что мы вполне можем быть благодарны за дарованное нам милосердие.

– На этот раз у меня не сломаны ноги или ребра…

Но такое насилие в ее маленьком доме… Немцы с их танками за рекой Лугой, эскадрильи люфтваффе, сбрасывающие листовки перед началом артиллерийских обстрелов, пунктуально, с девяти до одиннадцати… «Сдайтесь или умрите», – твердили листовки.

Александр ничего не говорил, позже набирая для нее ванну, не говорил, вытирая ее и укладывая в постель, укрывая, принеся ей кофе, придерживая ее голову, пока она пила. Он только спросил, нужно ли ей что-нибудь еще, потому что ему нужно выйти на воздух, чтобы разобраться с мыслями. Она умоляла его не уходить. Закрыла глаза. Когда она открыла их снова, он сидел в кресле и наблюдал за ней, и все его оружие, включая автоматические винтовки, лежало у его ног.

– Почему ты вышел? Что ты услыхал?

– Треск двери. Сначала я схватил пистолет, а уж потом открыл глаза.

– Кольт оказался весьма кстати. – Она внимательно смотрела на него. – Фрицы, советские, Каролич, а теперь даже в Америке… все повторяется. Мы, похоже, просто не можем от этого уйти.

– Мы не повторяем прежнюю жизнь. Просто мы снова и снова не можем скрыть, кто мы такие. Но он просто отребье, такое можно найти везде, даже в Америке. А знаешь, что будет полезно? Мое армейское звание. Рихтер говорил, что никогда нельзя знать заранее, когда оно пригодится. И он оказался прав. – Александр помолчал. – А ты почему проснулась? Почему вышла в кухню?

– Не могла заснуть.

– Почему?

– Я что-то чувствовала… была испугана.

– Почему меня не разбудила?

– Зачем бы?

– Потому что почувствовала что-то. Потому что испугалась.

– Ты и внимания не обращал на мои предчувствия и страхи целых три года, – возразила она. – А теперь вдруг я разбудила бы тебя посреди ночи из-за них?

Он резко встал.

– Пожалуйста, пожалуйста, не уходи, – попросила она. – Я же не всерьез…

Но он все равно вышел. Татьяна слышала, как открылась и закрылась задняя дверь. Она хотела встать, пойти за ним. Но была слишком раздавлена. И заснула.

Это звонил телефон или это был всего лишь сон? Татьяна слышала голос Александра. Может, это тоже просто снилось ей? По какой-то причине она начала бояться, что снова осталась одна, без него, и начала всхлипывать во сне, звать его:

– Александр, помоги мне, пожалуйста, пожалуйста… Александр…

Она не могла окончательно проснуться. Ее разбудили только его руки, крепко ее обнявшие, усадившие.

Они посмотрели друг на друга.

– Нам нужно уйти отсюда, – сказал он.

– Нам нужно забрать Энтони. – Она опять заплакала. – Боже, а если бы он был здесь?

– Ну, его же не было. А Франческа сказала, что оставит его у себя до воскресенья.

– Давай останемся здесь. Я не хочу бросать свою постель.

– Нет, я не могу находиться в этом доме, здесь кругом его кровь и мозги.

У нее снова потекли слезы, она потянулась к нему. Он лег рядом с ней. Она свернулась у его тела.

– Как ты справляешься? – прошептала она. – Такое безумие, а ты спокоен.

– Ну, кто-то же должен оставаться спокойным, Таня. – Он погладил ее по спине.

– Но тебе как будто нравится быть спокойным… Тебе всегда такое нравилось?

– Наверное.

– Тебе это нравилось на войне? В Англии? На Неве, в твоей надувной лодке? Когда ты перебирался через реки в Польше? Во всех твоих сражениях? С самого начала? – Она всматривалась в его холодные бронзовые глаза.

– Наверное.

– Мне хочется быть похожей на тебя. – Она погладила его по щеке. – Это вопрос выживания. Ты именно так сумел остаться в живых. Ты никогда не суетился.

– Ну, очевидно, иногда я поддаюсь суете.

Они оделись и вышли из дома. А внутри на их стенах остался Дадли.

Татьяну снова охватила дрожь, когда они миновали старый побитый грузовик, стоявший у дороги в миле от их дома.

– В какой отель? – спросил Александр, мрачный, но не слишком взволнованный.

– Все равно. Если только это не «Хо».

Они отправились в «Аризона Билтмор резорт», созданный еще одним приемным сыном Финикса, архитектором Франком Ллойдом Райтом. Они взяли номер в пентхаусе и вместе сидели в горячей ванне, когда пришел человек из обслуживания номеров. Они перед тем заказали еду, и Александр вышел, чтобы распорядиться, но есть они не стали. Едва просохнув, они забрались в накрахмаленную постель и спали мертвым сном до воскресного утра.

Забрав Энтони, они сказали ему, что в их дом забрался грабитель, но ничего страшного, просто они не смогут вернуться какое-то время. Они провели два роскошных дня в «Билтморе», поздно позавтракали в воскресенье, поплавали в бассейне. Утром в понедельник из офиса коронера в их дом явилась команда уборки, и к утру вторника, когда они вернулись, все выглядело так, словно Дадли никогда и не существовал.

Они заменили ковер, линолеум. Александр соорудил два новых кухонных шкафа. Они перекрасили дом, купили новый диван.

Но Александр снова впал в отчаяние. Этот дом стал для него запятнанным. Аризона стала запятнанной. Он повторял Татьяне, что, если дознание пройдет благополучно, они должны продать эту землю и уехать. Он сделал выбор, выбрал Билла Бэлкмана, и посмотри, что случилось.

– А ты знаешь, Таня, все ведь началось с той фотографии голой девушки…

Татьяна молчала.

– Я не мог сначала понять, что в этом не так, но теперь знаю. Это было тестом для всех, кто туда приходил, для каждого маляра, кровельщика, для каждого столяра, которых нанимал Бэлкман. Все они должны были пройти мимо того обнаженного знака. Они что-то говорили об этом, кто-то понимающе усмехался, они обменивались взглядами, говорившими Биллу, что они той же крови. И нет никакой случайности в том, что все его рабочие вели себя совершенно одинаково. Он их нанимал в соответствии с реакцией на то фото. Именно так он их отбирал. Теперь я знаю.

– И что же такого сделал мой муж, что заставил Бэлкмана думать, что и он один из них? – тихо спросила Татьяна.

Александр вздохнул:

– Я ничего не сделал. Я ничего не сказал. И он понял, что я вполне с этим примирюсь. И он оказался прав. Я сам хотел ничего не замечать.

Татьяна не согласилась с ним. Она сказала, что, возможно, Бэлкману хотелось, чтобы кто-то вроде Александра повлиял на его сына. Возможно, Бэлкман хотел, чтобы его Стив видел перед собой пример лучше, чем его отец.

Александр промолчал.

Татьяна не могла заснуть в собственном доме без снотворных, не могла заснуть, если рядом на кровати не лежал пистолет.

Но даже с транквилизаторами и вальтером под рукой она каждую ночь просыпалась, обливаясь потом, крича, видя во сне картину, от которой не могла избавиться даже при дневном свете, – ее муж, ее Александр, стоит, как черный рыцарь, глядя прямо на нее немигающим взглядом, направляя сорок пятый калибр прямо ей в лицо… и стреляет. Оглушительный грохот того выстрела отдавался в сердце Татьяны.

Ей нужна была почти целая бутылка шампанского, прежде чем она могла позволить ему снова до нее дотронуться. После болезненного и не доставлявшего радости совокупления она лежала в его руках, и спиртное делало ее слабой и легкомысленной.

– Татьяша, – шептал он, – ты ведь знаешь, правда, что если бы не было женщин, любивших своих мужчин, как ты, солдаты, вернувшиеся с войны, все стали бы похожи на Дадли. Изгоями, больными, совершенно одинокими, неспособными нормально общаться с другими людьми, полными ненависти и все равно желающими то, что они ненавидят.

– Ты хочешь сказать, что и ты был таким, когда вернулся?

– Да, – ответил он, закрывая глаза. – Вроде того.

Она заплакала:

– Да ты и до сих пор такой, как будто война все еще рядом.

– Ну да, я притворяюсь мирным гражданином. Что ты мне говорила в Берлине под той липой? «Живи так, словно у тебя есть вера, и вера придет к тебе». Вот я и пытаюсь делать именно это.

– Но как ты мог стрелять в него, когда я была в нескольких дюймах? И стрелять левой рукой… Боже! Ты же получил сертификат снайпера за стрельбу правой, солдат! Ты же не умеешь стрелять левой!

– Ну…

– А если бы ты промахнулся?

– Я не промахнулся.

– Я спрашиваю – а вдруг?

– Слишком многое стояло на кону. Я старался не промахнуться. Но, Таня, ты ведь доверилась мне. Ты знала, во что ввязываешься. Кто лучше тебя знает, что я собой представляю?

Он внезапно отпустил ее и отодвинулся.

– Что? – спросила она, протягивая к нему руку. – Что?

Он оттолкнул ее ладонь.

– Перестань говорить со мной. Я слишком отчетливо слышу тебя всеми порами кожи. Ты так враждебна… Я знаю, о чем ты думаешь.

– Нет, не знаешь. И что же?

– Это потому, что я забыл, что такое ты, как ты видишь то, что я привел в наш дом, – холодно ответил Александр. – Разве ты не это подразумевала?

И в их супружеской кровати, под белым одеялом, Татьяна снова придвинула его к себе, крепко обняла, прижала к своему сердцу, к груди.

– Я совсем не это думала, милый. Разве я когда-то ожидала от тебя совершенства? Ты сам добился всего, и ты стараешься делать все как можно лучше. Ты исправляешь все, что можешь, движешься вперед, надеешься, что можешь учиться. Такая борьба не закончится просто потому, что ты знаешь направление. Пока что это только начало.

– Значит, ты именно так думаешь? А что насчет слов Дадли? – Александр содрогнулся, его кулаки сжались. – Насчет того, чем он угрожал?

Татьяна покачала головой.

– Тсс… Нет. Он говорил то, что, как он знал, сильнее всего тебя заденет, – он ведь объявил тебе войну. Он оскорблял самое святое для тебя, унижал это, чтобы оскорбить тебя, нас. Я кое-что знаю о таком. И ты тоже – Стив это проделывал три года. – Она помолчала. – Но я не об этом думаю. Я на этот раз думаю о себе, не о тебе, – сказала она наконец. – И о том, что однажды сказала мне Бланка Давидовна. Мне хочется, чтобы она никогда такого не говорила. Мне хочется не знать. Я спасла ее из горящего дома, и вот такую благодарность получила. Она сказала: «У Бога есть план насчет каждого из нас. И все это в твоей чайной чашке, Таня, – и венец, и крест».

– Да… И мой отец говорил мне – таков мой план насчет тебя, сынок. Я отвезу тебя в Советский Союз, потому что хочу сделать из тебя такого человека, каким тебе предназначено быть. Так что все, что мы с тобой делали, пусть даже это было слишком тяжко для нас, происходило вопреки нашей судьбе. И поверь мне, мы еще не закончили. Потому что, несмотря на все усилия Дадли, наша жизнь продолжается.

Второй промежуточный эпизод. Пиковая дама

Пиковая дама означает тайную недоброжелательность.

А. Пушкин

Кузина Марина

Мама, слава богу, снова уехала в Ленинград, а в Лугу явилась Марина.

Измученная мама никогда не обращала внимания на Татьяну, а кузина Марина, которая обычно не спускала с нее глаз, на этот раз приклеилась к Сайке. Татьяна пряталась за деревьями с Олегом, наблюдая, как девочки смеются и болтают. Марина была смуглой, коротко стриженной круглой девочкой с круглыми глазами, круглыми руками, круглыми бедрами, круглыми родинками по всему телу.

– Ты можешь поверить в то, что происходит в Абиссинии, Таня?

Ох, Олег… А ты можешь поверить в то, что происходит у тебя под носом? Моя собственная родня Марина предпочла играть не со мной!

– А что японцы творят в Нанкине, просто бесстыдно! Кто-нибудь вообще намерен их остановить?

Бесстыдным было то, как Сайка захватила внимание Марины. Кто-нибудь намерен остановить ее?

– Кто-то должен предъявить Чемберлену ультиматум. Моя страна сейчас или твоя страна через год.

Кто-то должен предъявить ультиматум Марине. Играй со мной, или потом пожалеешь.

Паша сел на Татьяну, прижал к земле ее руки, ткнулся в нее подбородком и пропел:

– Таня завидует, Таня завидует!

Татьяна столкнула его и сама прижала его к земле, напевая в ответ:

– Паша глупый, Паша глупый!

Но теперь именно Марина сидела под деревьями, и Марина плавала в реке и ходила в луга, чтобы жевать клевер. Как будто Марина вообще знала, как есть клевер, пока Татьяна ее не научила! Ну и наглость!

Сайка и Марина шептались и хихикали; у них появились свои секреты, они были полны юношеских наслаждений. Они лежали в траве, задрав ноги на стволы деревьев, а мальчики играли в футбол с Таней. До того как приехала Марина, Сайка появлялась под окном Татьяны утром, в полдень и вечером, звала пойти куда-нибудь, чем-нибудь заняться. И хуже того, делиться тайнами, полуночными откровениями под деревьями. Татьяна ничего не открывала, но это не останавливало Сайку, которая пыталась выведать у Татьяны что-то такое, что Татьяну совершенно не интересовало. Так что, с одной стороны, Татьяна была благодарна за то, что кто-то наконец отвлек от нее внимание Сайки, но, с другой стороны, это же была ее Маринка! В общем, есть и проигрыш, и выигрыш, если есть.

Поскольку Сайка была занята, Олег снова стал разговаривать с Татьяной – тоже и проигрыш, и выигрыш, если такой есть.

– Олег, – сказала Татьяна, поощряя его, – ты скажи-ка еще, что сэром Невиллом ты тоже недоволен, он ведь теперь раскрыл объятия Франко в Испании и говорит, что новое англо-итальянское соглашение разгоняет облака недоверия и мостит дорогу к миру.

– Ты или слишком иронична, или слишком наивна, – серьезно ответил Олег. – Почти так же наивна, как Чемберлен. Остальной мир движется к фашизму, а мы просто стоим и наблюдаем, но ты просто живешь и смеешься, и поддразниваешь, и играешь в свои детские игры. Европа станет полем битвы, а битва в Европе приведет к общему порядку во всем мире. Фашистскому порядку или коммунистическому порядку. Гитлер против Сталина.

– Но фашисты проиграют, – заявила Татьяна.

– Определенно не похоже на то, что фашизм сейчас проигрывает, а, Танечка? – ядовито произнес Олег.

Дома ее бабушка все так же играла с ней шахматы. Что ничего не меняло, поскольку Марина в шахматы играть не умела. Дед Татьяны сказал:

– Шах и мат через два хода.

А Татьяна ответила, радостно хихикая:

– Может, через два хода и будет шах и мат, но прямо сейчас уже шах.

Трое в ряд

Ох, наконец-то и ее позвали играть. Татьяна, Марина и Сайка пошли на реку поплавать. Вода в Луге была теплой днем, приятной для тела, легкой. Они плескались там, где еще доставали до дна, но потом Сайка забралась дальше, и Марина тут же последовала за ней, а Татьяна неохотно присоединилась. Сайка запрыгнула еще дальше. Татьяна крикнула:

– Сайка, не заплывай в течение, держись у берега!

А Марина обозвала ее мокрой тряпкой.

Они плыли в ряд – Марина, потом Сайка, потом Татьяна, – позволяя течению уносить их, – и вдруг Марина исчезла под водой.

Она вырвалась на поверхность, задыхаясь от попавшей в легкие воды. Попыталась плыть, но не смогла. Угодила в водоворот – воронку, где вода вращалась с утроенной скоростью, создавая движение, слишком сильное для Марины, и та впала в панику, в результате еще сильнее наглотавшись воды. Она задыхалась, а здесь было слишком глубоко; беспомощную Марину тащило вниз по течению. Татьяна поплыла быстрее, стараясь обогнуть Сайку и догнать кузину, но она понимала, что Марина в любой момент может снова исчезнуть под водой. И еще она знала, что недостаточно сильна, чтобы в одиночку помочь Марине.

– Сайка, быстрее! – закричала она. – Помоги мне!

Сайка, задыхаясь и ничего не ответив, поплыла немного быстрее и поравнялась с Мариной.

– Мы сможем вместе! – кричала Татьяна, подбадривая ее. – Давай, просто хватай ее за руку и тащи!

Но Сайка словно ее и не слышала. Марина опять ушла под воду, выскочила, пыталась кричать, ее руки отчаянно колотили по воде.

Татьяна в ужасе почти не слышала Марину, но разобрала собственное имя.

– Ох, Таня… Таня… пожалуйста… Таня… помоги мне…

Глубоко вздохнув, Татьяна оттолкнула в сторону Сайку, и схватила Марину за руку, и, пока та не успела утащить ее вниз, словно якорь, дернула изо всех сил, еще раз и еще, и наконец…

Можно было бы подумать, что после такого прозвучит хоть слово благодарности, – но нет.

На следующий день, когда Татьяна вышла на поляну, Антон шептался с Наташей, а та шепталась с Мариной, а та шепталась с Олегом, а тот – с Сайкой, а когда появилась Татьяна, они умолкли.

– Что это такое с вами?

Никто не ответил.

Даже Паша смотрел на нее косо.

И никто не играл с ней в футбол! Даже Паша и Антон!

Татьяна сдалась и ушла. Позже пришел Паша и лег рядом с ней на кровать, но Татьяна уткнулась в книгу и не обратила на него внимания.

– Так что все-таки случилось вчера на реке? – спросил он наконец.

– Марина угодила в водоворот, а я ее вытащила.

Паша сел.

– Мы не так слышали. Мы слышали, что ты оттолкнула Сайку…

Татьяна засмеялась.

Паша помолчал.

– Так ты отталкивала Сайку от Марины?

– Да.

– Почему?

– Потому что она не могла помочь Марине, Паша!

– Она сказала, что вот-вот помогла бы.

– Мне трудно сказать, что она могла бы сделать. Я только знаю, что она ничего не делала.

– Она говорит, что собиралась…

– Убедительно. Однако, как бы Сайка ни исказила все, насчет случившегося есть только одна правда.

– Зачем бы Сайке все искажать? Хватит наговаривать на нее!

– Ладно, отлично, – согласилась Татьяна. – Я знаю одно: Сайка и пальцем не шевельнула, чтобы помочь Марине.

Татьяна снова уткнулась в книгу.

– Ладно, тебе лучше поговорить с Мариной, – сказал Паша. – Потому что она видит все совсем по-другому.

– Неблагодарная, – зло бросила Татьяна.

Пальмы и рябины

Позже, у гамака, где дети обычно собирались после наступления темноты, Татьяне захотелось немного разобраться во всем, и она сказала:

– Так что за историю ты рассказываешь всем о том, то случилось на реке, а, Сайка?

– Ох, это глупо, оставим! – беспечно ответила Сайка, махнув рукой. – Это уже в прошлом!

– И правда, Таня, – сказала Марина. – Трудно разобраться в том, что происходит в воде. Я уже в порядке, это главное. – И она быстро сменила тему. – Сайка сегодня вечером пригласила меня к своей матери, она прочитает мою судьбу. Хочешь пойти? Ты не обязана, конечно. Но Паша идет. И даже Даша.

– Сайка, – ровным тоном произнесла Татьяна, – так, значит, с твоей матерью сегодня можно будет повидаться?

Паша толкнул ее с одной стороны, Даша – с другой.

– Моя мать в прежней стране была кокек, Таня, – с гордостью заявила Сайка. – Ты знаешь, что это такое? Это прорицатель! Она впадает в транс! И читает будущее. А такие люди испытывают очень сильные эмоции. Такова и моя мать. Тут нечего стыдиться.

Прежде чем Татьяна успела произнести хоть одно слово, Даша прошипела:

– Сейчас ты испытаешь очень сильные эмоции – и сильную боль. Помалкивай и пошли! – И она сильно ткнула Татьяну локтем.

Когда они вошли, Шавтала напевала что-то заунывное. Ее черные волосы были распущены, одета она была в длинный темный кафтан и курила сигареты без фильтра – в комнате, где все окна были закрыты.

– Сигареты – это мои благовония, – сказала она.

Татьяна предположила, что это могла быть шутка.

Первой стала Марина. Шавтала безразлично взяла ее руки, повернула ладонями вверх на секунду-другую, рассмотрела (весьма небрежно, подумала Татьяна), сказала Марине, что у нее будут вполне удовлетворительные образованные пролетарские поклонники и что она может стать полезной для своей страны.

– Но твой враг – холодная погода. Одевайся тепло. Носи галоши.

– Что?

– Я говорю тебе то, что вижу. И еще… Ты практична, но лишена воображения. Постарайся увидеть старое новым взглядом. Работай над этим. Следующий.

С полным безразличием Шавтала повернула ладонями вверх руки Даши.

– Интересно, – пробормотала она. – Очень, очень интересно. – Она произнесла это так, словно говорила: «Скучно. Очень, очень скучно».

И после того как она сообщила Даше о том, что та найдет полезную пролетарскую работу, Шавтала добавила:

– Линия сердца показывает плохое здоровье. Что-то плохо со зрением. Ты носишь очки?

– Что?

– Не помешает. Следующий.

– Погодите, а что насчет любви? – спросила Даша.

– Не знаю. Твоя кузина Марина – тревожный человек. Много линий тревоги. А у тебя тревог немного.

– Я не о тревогах. Я о любви.

– Ну да. Я бы не слишком беспокоилась. И остерегайся льда. Я вижу лед в твоем будущем.

– Лед?

– Лед, галоши, – прошептала Таня. – Эта женщина явно была в Ленинграде с октября по апрель.

– Тсс!

– Но будет ли у меня любовь? – повторила Даша. – Я только это хочу знать!

Шавтала подняла на Дашу безжизненный взгляд черных глаз:

– Да. Любовь будет.

А Паше она сказала:

– Ржавчина тебе не друг.

– Ну, – философским тоном заметил Паша, обменявшись с Татьяной сухим взглядом, – а кому она друг? И как тогда мне заниматься полезным делом?

– Но ты не будешь очень хорошим пролетарием, – сказала Шавтала. – У тебя ненадежное сердце. Теперь ты, Таня.

– Нет, не я. Мне не нужно. Не интересно. Пусть кто-то другой… А я совсем забыла о времени. Ох как поздно уже!

Встав, Шавтала резко шагнула вперед и схватила Татьяну за руки, с силой развернув их ладонями вверх. Коротко вскрикнув, Татьяна попыталась вырваться, но Шавтала была намного крупнее и сильнее, она не отпустила ее и пристально всмотрелась в ее ладони:

– Вот так так! Это линия Сатурна, Таня. – Она присвистнула. – Никогда такого не видела. И она делит обе твои ладони пополам!

– Да ладно, – бормотала Татьяна, дергаясь и пытаясь перевернуть руки ладонями вниз. – Пожалуйста, хватит! Это невежливо…

Шавтала то ли не слышала ее, то ли ей было плевать. Она изучила одну ладонь, потом вторую. Теперь с ее лица слетело выражение безразличия.

– Смотри! Сердце, голова и линии жизни сливаются, все исходят из одного источника. Это означает, что тебя ждет впереди серьезная травма, девица.

Хныча, Татьяна стиснула руки Шавталы.

– Пожалуйста, хватит! – воскликнула она, упираясь и хмурясь. – Вы разве не видите, что мне это не нравится?

Шавтала внезапно отшатнулась и резко вскрикнула. Она отпустила руки Татьяны, оттолкнула их от себя и встала, глядя на Татьяну глазами, полными ужаса. Татьяна была бледна, но теперь спокойна.

– Что ты увидела, мама? – спросила Сайка.

Шавтала упала в кресло:

– Ничего. Но… Таня… – Она пристально глянула на Татьяну. – Ты только что… заглянула в меня?

– Нет! – Татьяна попятилась к брату и чуть не сбила его с ног.

Шавтала кивнула:

– Ты заглянула. Я знаю.

– Нет! – Татьяна спряталась за Пашу, а тот пытался вытолкнуть ее вперед и щекотал.

Татьяна уже не смотрела на Шавталу.

– Пойдем, нам пора!

– Что ты увидела, Таня? – повторила вопрос Шавтала.

Татьяна не смотрела на нее, не ответила, не подняла головы.

Сайка присела рядом с матерью:

– Мама, в чем дело?

– Дочь, – медленно произнесла Шавтала, – и близко к ней не подходи. Держись подальше.

– Паша, ты что, окаменел? Пойдем! – Татьяна дернула за руку брата, разинувшего рот.

Когда они были уже на деревенской улице, Татьяна сказала:

– Теперь ты видишь, почему все это просто глупо? Чистое жульничество! И бессмысленное. Я хочу сказать, Паша, что ты намерен делать с этим предостережением насчет ржавчины?

– Или насчет моих очков! – сказала Даша. – Я отлично вижу.

– А я что говорю? Лучше делайте как я, не интересуйтесь этим.

– Да, Таня, но мадам Канторова сказала, у меня будет любовь! – просияла Даша.

– Да, а Марине велела носить галоши.

Когда все дети Метановы и Марина уже были на крыльце своего дома, Паша спросил:

– Таня, мать Сайки ведь ошибалась в том, что говорила о тебе, да? Ты же на самом деле не видела…

– Она что, кажется тебе надежным источником информации, а, Паша? – пробормотала Татьяна, не глядя на брата. – Конечно, она ошиблась.

Паша и Даша с любопытством уставились на нее.

– Ох, чтоб вам обоим!

Она отправилась спать.

Использование физики на холме

На следующий день Сайка предложила устроить велосипедные гонки. Татьяне этого не хотелось, но и отказываться тоже. Она предложила поехать наперегонки с Пашей, но Сайка сказала:

– Его ты всегда обгонишь. Обгони лучше меня.

Соревноваться решили парами, и вся компания отправилась по крутой узкой тропе, что огибала холм от города Луги и вела к домикам у реки, где они жили. Само по себе это было просто игрой; но что делало ее достойной самого Ньютона, так это главная часть: вниз по холму по грязной дороге спускались грузовики, осуществлявшие развозку, – они доезжали до корзин с огурцами и банок со свежим молоком, а потом возвращались на холм с кузовами, полными деревенских жителей. Дети выждали нужный момент, когда такой грузовик был уже почти над ними на верху склона, а потом рванули вниз по склону, отчаянно крутя педали; грузовик был уже в нескольких метрах за ними, он отчаянно сигналил и тщетно пытался замедлить ход. Масса и скорость десятитонной машины, ехавшей со скоростью тридцать километров в час по склону в сорок градусов, противостояли скорости и массе десятикилограммовых ржавых велосипедов, гнавших на скорости двадцать километров.

Замысел состоял в том, чтобы выяснить две вещи: как близко можно подпустить грузовик, чтобы это стало по-настоящему интересно, и когда повернуть свой велосипед с дороги, пока не начнет действовать другой закон физики, хорошо известный и говоривший, что два предмета не могут занимать одно и то же пространство в одно и то же время. Когда грузовик наподдаст им в зад, но не убьет. Вот это соревнование!

В этом определенно была какая-то степень экспериментальной неуверенности: могли возникнуть независимые варианты, которых они не могли предвидеть, и небольшой шанс на случайную ошибку. В целом соревнование было образовательным и поучительным и с высокими ставками.

Компания вытянула соломинки; первыми стали Паша и Марина. Они слишком долго ждали, пока появится очередной грузовик, а когда он наконец показался, они были уже настолько пылки и нетерпеливы, что тронулись с места слишком рано.

– Трусы! – крикнула Татьяна им в спину.

Татьяна и Сайка пока что ждали.

– Таня, пора?

Но Татьяна не спешила. Она знала скорость своего велосипеда. Она знала, на что он способен. Они ждали, готовые, приподнявшись на сиденьях, оглядываясь назад, на приближавшийся грузовик. Сайка снова спросила:

– Пора?

Но Татьяна пробормотала:

– Еще чуть-чуть…

Но Сайка крикнула:

– Пора!

И Татьяна спокойно ответила:

– Ладно, пора.

Девочки нажали на педали и помчались вниз по склону. Сигнал грузовика бешено визжал за их спинами, скрипели тормоза. Паша и Марина, уже внизу, прыгали и кричали, а Татьяна внезапно почувствовала, что грузовик ускорил ход вместо того, чтобы замедлить. Это заставило ее оглянуться через плечо на Сайку и крикнуть:

– Быстрее давай!

В то же самое мгновение Сайка, похоже, потеряла контроль над своим велосипедом, потому что вдруг резко повернула прямо на переднее колесо велосипеда Татьяны. В следующее мгновение Татьяна была на земле, ее нога застряла в спицах. Ее тащило вниз. Шофер грузовика ударял по тормозам, но это было похоже на то, как две совы пытались бы остановить падение биплана. Грузовик несся к ней. Татьяна смутно слышала отчаянный крик Паши и как-то умудрилась встать, хотя нога оставалась захваченной спицами колеса, – и бросилась в траву на обочине. Во время прыжка ее нога освободилась. Грузовик дернулся в сторону: его дверца раскрылась, велосипед попал под колеса и волочился под шасси, пока наконец грузовик не остановился внизу.

Шофер выскочил из кабины и побежал наверх, к Татьяне, крича:

– Да я тебя убью! Я тебя убью!

Татьяна лежала на земле, покрытая грязью, ее сердце бешено колотилось, порез на коленке кровоточил. Паша уже был рядом, Марина бежала за шофером, а тот, добравшись до Татьяны, присел рядом с ней и зло и одновременно обеспокоенно сказал:

– Ты сумасшедшая! Ты же могла убиться, ты хоть понимаешь?

– Простите, что напугала вас, – сказала Татьяна, держась за окровавленное колено. – Ваш грузовик в порядке?

Паша снял рубашку и обмотал ею ногу Татьяны. Сайка молча стояла рядом со своим велосипедом. Когда Паша спросил, бешено глянув на нее: «Что случилось, черт побери?» – она скромно ответила: «Не знаю. Я просто не справилась с велосипедом. Извини, Таня».

Татьяна встала с помощью Паши.

– Все в порядке. Просто несчастный случай.

– Да, Таня, – с нервным смешком согласилась Марина. – Просто идиотская игра. Повезло, что никто из нас не пострадал всерьез.

Татьяна больше ничего не сказала, и Паша ничего больше не сказал, но, когда они ковыляли обратно домой, он спросил:

– Меня глаза обманули или она нарочно протаранила твой велосипед?

– Уверена, тебя глаза обманули.

Мешок сахара

– Дети! – закричала бабушка, затаскивая на крыльцо тяжелый джутовый мешок. – Смотрите, что я нашла в траве у дороги! Сахар! – Но никто, кроме нее, не воодушевился. – Это невероятно! У моих деток будет сладкий пирог… Ох, что это с тобой случилось, Таня?

Пока Даша бинтовала Татьяне ногу, Паша рассказал обо всем бабушке. Марина добавила:

– Ну, это был несчастный случай все-таки.

– В противоположность чему? – огрызнулся Паша.

Татьяна пнула его здоровой ногой.

Бабушка не слишком заинтересовалась:

– Значит, это твой разбитый велосипед я видела там, где нашла сахар? Мне бы догадаться, беспризорники. Вполне по-вашему. Но больше так не делай, ладно? И все-таки посмотрите, что у нас есть! Неплохой утешительный приз, а?

– Нет. – Из сада пришел дед. – Женщина, о чем ты думаешь? Нельзя это брать. Это не наше.

– Вот как? Это ничье. Мы же не знаем, кто потерял.

– Верно. – Дед кивнул. – Мы не знаем, чье это. Но одно мы знаем совершенно точно… – Он повысил голос. – Это не наше!

У бабушки нашлось много слов в ответ.

– Да что ты на меня нападаешь, Анна? – Дед был несгибаем. – Прочитай надпись на мешке! Четко же написано: «Собственность административного центра».

– Вот и я говорю. Ничье, – упрямо повторила бабушка.

– Деда, – льстиво заговорила Татьяна, – мы ведь это не украли, так что, может быть, можно взять из такого большого мешка хотя бы пару чашек, а остальное мы отдадим в сиротский дом в Луге и Старетским? У них сахара не было еще с царского времени.

Дед молча сел рядом с мешком сахара. Даша сказала:

– Деда, давай просто оставим себе этот дурацкий мешок.

И Паша полностью с ней согласился, но дед покачал головой:

– Танечка, ты знаешь, мы не можем.

– Что, ты не хочешь дать хоть чашку своим собственным внукам? – закричала Анна. – Я тебя не слушаю! Я отдам им это.

– Ты будешь меня слушать! Мы вернем этот мешок в местный Совет в Луге, а там они его взвесят, и что они подумают, если увидят, что мы прихватили кило для себя?

– Вот потому мы и не можем его вернуть! – воскликнула бабушка. – Мы его оставим себе, будем готовить с сахаром, будем его есть, а сам мешок выбросим! Шофер грузовика и не догадается, что тот исчез!

– Тебе не кажется, что мешки с сахаром пересчитаны, Анна?

– Ох, да хватит! Тебе кажется, ты все знаешь. О чем ты беспокоишься? Поверь мне, никто не узнает! Ну, Таня, ты так и собираешься сидеть тут весь вечер – или все-таки доберешься до Бланки и принесешь вечернее молоко? Ужин будет через час.

По дороге к Бланке Марина забежала к Сайке спросить, не хочет ли и она пойти с ней. И Сайка пошла, бормоча извинения из-за ноги Татьяны.

Мелек Таус

Седая, маленькая и невероятно морщинистая Бланка Давидовна опасливо глянула на Сайку, когда дети подошли к ее двери.

– Входите, – невесело сказала она. – Кто пришел за чайными листьями?

– Только не я, – ответила Татьяна.

– Чайные листья – это для меня, Бланка Давидовна, – сказала Марина. – Мать Сайки читала мою судьбу. И сказала, что я пойду далеко. Мне бы хотелось знать, что мне скажут в этом году чайные листья.

Дети уселись в небольшой комнате, и Паша рассказал Бланке Давидовне, что случилось с ногой Татьяны.

– Но все в порядке, – быстро добавила Татьяна, видя, как Бланка подозрительно всматривается в Сайку.

Марина явно тоже это заметила, потому что сказала:

– Да ладно, это уже в прошлом. Таня, почему бы Бланке Давидовне не погадать тебе на чайных листьях? Она уже сто лет тебе не гадала.

– Наша Таня не любит древние искусства, – сказала Сайка. – Чайные листья, ладони, рябина. А почему, Таня? Чтение ладони – это настоящее искусство! Древние греки, китайцы, индийцы много узнавали о будущем, читая линии на ладонях. И моя мать, кстати, очень хороший кокек. Очень точный.

– Это бесполезно, – возразила Татьяна. – Бланка Давидовна знает это лучше всех. – Она кивнула старой женщине. – Полезно другое. Не это.

Сайке захотелось узнать, что полезно.

Татьяна не спешила с ответом. Бланка Давидовна взяла ее за руку и легонько потянула:

– Милая… иди-ка сюда.

– Ни чая, ни ладоней, Бланка Давидовна! – решительно произнесла Татьяна. – Вы обещали.

– Знаю, милое дитя. И не отказываюсь от своего обещания. Ты права, конечно. Мне следует знать лучше, чем другим… – Она перекрестилась. – Такое любопытство относительно судьбы бессмысленно… и опасно. Будущее не одурачишь, не обманешь. Ты можешь взять свежее молоко. Я не читаю по молоку. Я просто хочу, чтобы ты села мне на колено, Танечка.

– Я для вас слишком тяжелая.

– Да ты пушинка, малышка. Нога болит?

– Все в порядке. – Татьяна осторожно села на колено Бланки. – Но не трогайте мои руки, – предупредила она. – Я вас знаю!

Но Бланка не послушалась. Она взяла руки Татьяны – и поцеловала их.

– Я знаю, ты не хочешь знать свое будущее.

Сайка уселась на полу, скрестив ноги, положив руки ладонями вверх, и внимательно за ними наблюдала.

– О, вот как, так ты веришь в древние искусства, Таня! Я просто тебя не поняла. Но чего ты боишься? Бланка Давидовна, чего Таня боится?

– Она просто не хочет знать, – ответила старая женщина. – Ей это ненавистно, все эти разговоры о судьбе.

– Ничего не ненавистно, – возразила Татьяна. – В этом нет необходимости. Просто живи своей жизнью. Ну на самом деле – что еще ты можешь сделать?

– Но чего Таня боится? – повторила Сайка. – Посмотрите на мою ладонь, на листья для меня, Бланка Давидовна. Я не боюсь будущего.

– Ты такая храбрая, Сайка! – воскликнула Марина.

Бланка помолчала.

– Ты мне кажешься такой, кто уже не раз заглядывал в свое будущее, – сказала она Сайке.

– В этом вы правы, – со смехом согласилась Сайка.

Почти не обращая на них внимания, Татьяна наслаждалась тем, как старая женщина гладила ее по спине. Дети в деревне всегда играли в такие грубые игры, в особенности Паша; нежность была не в его репертуаре. Даша касалась ее мягко, когда расчесывала ей волосы, но в остальном… Вот если Татьяне снились кошмары, тогда Даша была с ней нежна, шептала ей ласковые слова.

– Ты сказала, твоя мать была кокек, девочка? – спросила Бланка Сайку мрачным голосом. Ее морщинистый лоб сморщился еще сильнее. – Разве такие люди не входят в духовенство езидов?

– Необязательно, – ответила Сайка, тоже хмурясь. – А вы знаете о езидах?

Татьяна объяснила Бланке, что семья Сайки – езиды.

– Вот как? – воскликнула Бланка, с огромным интересом всматриваясь в лицо Сайки.

Сайка вскочила:

– Были. Были! Можно нам просто выпить чая или мы так и будем болтать весь вечер с сухим горлом?

– А что такое езиды? – Это вечно любопытный Паша.

– Вспомни любопытную жену Синей Бороды, – шепнула ему Татьяна.

– Заткнись, Таня!

Бланка Давидовна сделала вид, что занята приготовлением чая, и Паше не ответила. Но от Паши не так легко было отделаться. А после дневной велосипедной гонки он утратил вечно прекрасное настроение. Татьяна подошла к брату, чтобы сесть рядом с ним на пол, скрестив ноги. Паша сидел-сидел, а потом сказал:

– Сайка, а та большая картина с синим павлином в вашей большой комнате имеет какое-то отношение к езидам?

– Что?

– Тогда вечером, когда твоя мать была взволнована отсутствием у меня пролетарского будущего, я невольно заметил эту яркую синюю птицу над вашей печью. И тогда уже хотел о ней спросить. Это что-то езидское?

– Это просто птица, Паша. С чего такой интерес?

– Просто для разговора, Сайка.

– Ладно, я тебе скажу, если ты мне кое-что расскажешь о Тане.

– Почему это всегда обо мне? – воскликнула Татьяна. – Паша, лучше расскажи ей что-нибудь о Марине.

– О Марине я все знаю, – возразила Сайка. – Ну? Хочешь сыграть или нет, Паша?

– Ладно, начинай, – кивнул Паша. – Ты первая. Рассказывай о павлине.

Татьяна ткнула его в бок, как бы говоря: «Не нарывайся на неприятности!»

– Паша, ты знаешь, что значит слово «езиды»? – спросила Сайка, а Марина жадно слушала, сидя рядом с ней. – Это на арабском «ангелы». Езиды – курдская религия ангелов. – Сайка улыбнулась. – А павлин – главный ангел. Его называют павлином-ангелом.

Дыхание Татьяны стало короче. Бланка Давидовна открыла было рот, чтобы сказать «хватит, довольно», но брата Татьяны, конечно же, было не остановить, здравого смысла у него было не больше, чем у гуся.

– А у павлина есть имя?

– Мелек Таус, – ответила Сайка.

– Бланка Давидовна, – спросил Паша, – а это имя как-то переводится на русский?

Татьяна очень медленно протянула руку к ноге Паши и с силой ущипнула его сквозь штаны. Ей казалось, что он пытается спровоцировать Сайку. Он так пристально смотрел на нее…

Бланка не ответила. Она крутила пустые чайные чашки детей, всматриваясь в то, как легли листья. Она изучила так три чашки, а потом перевернула их, с опаской посматривая на молодежь. Ее проницательный взгляд остановился наконец на Татьяне.

– Люцифер, – ответила наконец Бланка хриплым голосом.

– Люцифер? – Паша разинул рот, беззвучно повторяя слово.

Качая головой, Татьяна закрыла глаза. Ну вот, получил. Провокаций хватит на все это проклятое лето.

– Откуда деревенская женщина знает так много о древних религиях? – спросила Сайка, зло уставившись на Бланку.

– Проживи достаточно долго, вот и узнаешь кое-что. А мне сто один год.

К Паше наконец вернулся голос.

– ЛЮ-ЦИ-ФЕР? – громко произнес он.

Сайка спокойно смотрела на Пашу, Бланку, Татьяну…

– Да. И что?

Три ошеломленных лица повернулись к ней. Что тут сказать?

Паша предпринял попытку:

– Люцифер, павлин – это главный символ вашей церкви, Сайка?

– Да. А к чему ты это? Люцифер – ангел света, – сказала Сайка. – Все это знают. Даже само его имя означает «свет».

Паша закашлялся так, словно внезапно схватил простуду. Даже щипки Татьяны его не остановили.

– Хм… Уж извини, Сайка, – сказал он, – но я читал кое-что о Люцифере.

– Паша, не ври, ты вообще читать не умеешь, – брякнула Татьяна.

Он ткнул ее локтем.

– И если ты можешь называть его, как тебе нравится, – продолжил он, обращаясь к Сайке, – весь остальной мир определенно думает, что Люцифер – это нечто весьма далекое от ангела света.

– Мир просто его не понимает, как и многое другое, – возразила Сайка. – Просветление возможно.

– Так просвети меня. Разве Люцифер не тот архангел, который счел себя мудрее Бога, а потом пал?

– Вижу, к чему ты ведешь. Ты хочешь, чтобы я признала: пока наша маленькая религиозная секта в какую-то тысячу человек рисует на своих стенах ангелов, остальной мир уверен, что мы поклоняемся дьяволу.

– Вообще-то, я не смотрел на все именно так. Ох! Таня, оставь ты меня в покое! Но теперь ты привлекла к этому мое внимание, Сайка, и позволь сказать вот что, и поправь меня если что: вы поклоняетесь не просто дьяволу, но самому Сатане!

Да что это нашло сегодня на ее брата!

– Это просто неправда. Никакого Сатаны не существует. Наша вера считает зло естественной частью творения…

– Разве это не одно и то же? – поддразнил ее Паша.

– Нет. – Сайка держалась невозмутимо. – Мы относимся к нему с тем уважением, какого оно заслуживает. Мы видим все в правильном контексте. Возьми, например, это маленькую историю об Адаме и Еве в саду Эдема. То, что сказал там змей Адаму и Еве, оба прекрасно поняли – насчет добра и зла, а потом приняли решение. Так что на самом деле, – любезным тоном продолжила Сайка, – если ваша вера правильна, то змей оказал вам услугу, дав возможность понять разницу между добром и злом и выбрать между ними. Другими словами, змей дал вам свободу воли.

Бланка Давидовна покачала головой.

– Ох, Сайка! – воскликнула Марина. – Ты такая умная! И так много знаешь!

– Спасибо, Марина. Я этим горжусь.

Татьяна с Пашей переглянулись.

– Марина, – медленно заговорил Паша, – ты когда-нибудь слышала выражение «дьявол пляшет в пустом кармане»?

– Нет…

– Паша, – заговорила Татьяна так, словно Марины и в комнате не было, – ты кое-что знаешь, да… Но я с тобой не соглашусь насчет змея.

– Конечно нет, – кивнула Сайка. – Ты любишь спорить, Таня. У тебя другое мнение обо всем на свете.

Татьяна невозмутимо продолжила:

– Ну, по моему скромному мнению, приняв решение послушать змея, Адам и Ева уже все выбрали – весьма неумно. Нарушили приказ Бога, предпочли Его не слушать. Змей шипел, и они к нему прислушались. Свобода воли приходит до того, а не после.

Сайка пренебрежительно рассмеялась:

– К чему эта одержимость свободой воли? Древние греки и римляне верили в судьбу.

– Язычники греки и римляне, ты это хочешь сказать?

Сайка сделала большие глаза:

– Ох, поняла! Вот почему вам не нравится говорить о судьбе! В этом корень ваших проблем! Вы ее не боитесь, вы в нее просто не верите!

– Ко мне это не относится, – ровным тоном произнесла Татьяна.

– Язычники верили в судьбу! Ты именно это заявил с такой насмешкой!

– Никакой насмешки, – возразил Паша. – И, Сайка… оставь в покое Таню. – Он явно не собирался забывать о случае с велосипедом. – Таня, я знаю, ты читала много о Люцифере. И если Сайка не хочет меня просветить, расскажи, что ты увидела в этих твоих книжечках об ангеле-павлине.

– Я мало что знаю. Но в одной из тех книг, что давала мне Бланка Давидовна, говорится, что Люцифер заключен навечно в центре земли, в глубочайшем круге ада, а три предателя погружены в три его открытые пасти головами вперед, и в центре – Иуда. – Татьяна пожала плечами. – Вот и все, что мне известно.

– Ты отравлена ложью, – заявила Сайка. – Люцифер представлен в откровенно дурном свете вашими излишне рьяными деревенскими женщинами и вашими излишне усердными средневековыми писателями. Наша вера называется почитанием ангела, потому что так оно и есть. В отличие от вас мы вообще не признаем существования демонов. Круги ада! Ха!

Дети таращились на Сайку. Даже Паша утратил дар речи. Бланка Давидовна, машинально кивая, всматривалась в Татьяну.

– Погоди, – заговорила наконец Татьяна, начиная понимать. – Ты хочешь сказать, что вы не признаете демонов? А как насчет дьявола? Как насчет Сатаны?

– Нет, нет и нет!

– То есть вы думаете, что существуют только ангелы?

– Верно.

– Что, каждый – ангел?

– Да!

Татьяна и Паша умоляюще посмотрели на Бланку Давидовну, ища подсказки. Бланка молча смотрела в чайные чашки.

Татьяна тихо спросила:

– Значит, для езидов нет правильного и неправильного, Сайка? Нет света, нет тьмы? Нет ньютоновых законов?

– Разные принципы, Таня. Почему это так трудно понять? Люцифер – ангел, который примирился – единственный – со всем во вселенной. Во вселенной Люцифера все правильно и все в равновесии. Наша религия утверждает, что, поскольку он был прощен за осознанный им проступок, те, кто почитает его, прощены за их ошибки.

В воздухе повис вопрос, на который Татьяна не услышала ответа, – хотя она и подозревала, что вопрос это риторический. Она открыла рот.

– Прощены кем?

– Кем? Те, кто почитает Люцифера, прощены за их проступки Люцифером, – ответила Сайка.

– Да, – тихо произнесла Татьяна, – но кем прощен Люцифер?

Она слышала биение собственного сердца в сгущавшейся тишине.

Сайка вскочила:

– Твой вопрос, как ты и сама хорошо знаешь, ответа не имеет. Почему бы тебе не встать под рябиной, чтобы отогнать злых духов, о которых ты так тревожишься?

Бланка Давидовна наконец заговорила.

– А с чего бы нам понадобилась рябина, – спросила она, – если у нас есть крест?

– Ну, скажите это украинским католикам, скажите это Романовым, – огрызнулась Сайка. – Крест их не спас, так?

– Тогда он не спас и Петра. Или Павла. Или Луку. Или Матфея…

– Я не хочу больше говорить об этой ерунде. Я иду домой. Идешь, Марина?

Марина встала.

– Хочешь, прочитаю твои чайные листья, Марина? – сказала Бланка Давидовна. – Они готовы.

– Может, потом, Бланка Давидовна.

Татьяна тоже встала:

– Паша, хватит тут сидеть. Бабушка нас убьет, уже поздно. А мне еще нужно подоить корову. Помоги.

Сайка крикнула им вслед:

– Паша, погоди! Я тебе рассказала о павлине, но ты ничего мне не рассказал о Татьяне!

– Я передумал, – заявил Паша, уходя. – У меня непостоянный ум. Твоя собственная возбудимая мать так сказала.

Вернувшись на их дачу, Паша утащил Татьяну подальше от Марины и сказал:

– Таня, мне плевать, что делает Марина, но ты больше не должна играть с Сайкой.

– Что?

– Я серьезно. Тебе нельзя с ней играть. Ни в ее доме, ни у гамака, ни у реки, ни на велосипедах.

– Ну, велосипеда у меня теперь нет, – напомнила ему Татьяна.

– Поговори с Дашей, поговори с дедом, но я думаю, они согласятся, что ты не должна играть с тем, кто не верит в существование демонов.

– Я ведь тебе говорила о ней, Паша. С самого начала. А ты не хотел слушать.

– Теперь слушаю.

Стук в дверь

Тем вечером после ужина в их дверь постучали. На крыльце стоял Мурак Канторов. Метановы и не знали, что он вернулся из Колпино. Они не представляли, что ему нужно, но пригласили войти и предложили водки. Сначала казалось, что он хотел держаться по-соседски. Водка лилась, завязался разговор. Даже дед вежливо изумлялся путешествиям Мурака, а тот был явно рад похвастать.

– Два года назад, когда мы собирали хлопок у Алма-Аты…

Татьяна внимательно слушала.

– А несколько лет назад, когда мы были на нефтепромысле в Ташкенте…

– Мы несколько месяцев прожили в Ереване…

– В Саки мы жили дольше всего, два года. Сайка начала называть то место домом, а потом мы приехали сюда. Нет, спасибо, – сказал Мурак бабушке, предложившей ему черной икры. – В Баку, на Каспийском море, мы ели так много осетровой икры, что теперь и видеть ее не можем. Осетры, знаете ли, придонная рыба.

– Где только вы не жили! – воскликнула бабушка.

– Да, мы жили везде, – хвастливо произнес Мурак. – В пустыне Кара-Кум – как кочевники, в шатрах, и еще в горах в Туркменистане. В колхозах, в рыбацких кооперативах, в общем, по всему Советскому Союзу. Сайка за свои пятнадцать лет успела пожить в двадцати местах.

Дед помалкивал. Потом спросил:

– А где то место, которое вы считаете домом?

– То, где я нахожусь сейчас, – ответил Мурак, осушая большой стакан перцовки и даже не закусив ее маринованным огурчиком. – Я дома везде. Везде мой дом.

Паша с Татьяной обменялись взглядом.

– Сайка мне рассказывала лишь о нескольких местах, – сказала Татьяна. – О трех, пожалуй.

– Да, и Стефан тоже, – поддержала ее Даша.

– О, они не любят хвастать. – Мурак еще раз основательно глотнул водки. – Кстати, Сайка мне говорила, что она сегодня видела Анну Львовну, та тащила тяжелый джутовый мешок. – Он вежливо улыбнулся. – Что это было?

Все замолчали. Первой решилась Даша:

– Это был мешок сахара, товарищ Канторов. А вам зачем знать?

– Затем, – мягким тоном ответил Мурак, – что дочь сказала: на мешке были серп и молот.

– Это не ответ, – сказала Даша.

Татьяна испытала гордость за нее.

Дед встал, поднял руку:

– Моя внучка опережает свой возраст. Она учится вести себя более тактично, но вы же знаете молодых. – Он шагнул ближе к Канторову. – Что вам нужно, Мурак Власович?

– Мешок принадлежит государству и должен быть ему возвращен. – Канторов тоже встал и направился к двери. Обернувшись, он добавил: – Мне не надо вам объяснять – вы умный человек, – что каждое зернышко, каждая крупинка сахара, каждая картофелина служит выполнению плана пятилетки и подлежит учету. Сейчас последний год второй пятилетки. Поэтому еще более важно, чтобы план был выполнен. Постарайтесь вернуть это завтра.

Когда он ушел, Метановы долго смотрели друг на друга, охваченные мрачным предчувствием. Бабушка положила руку на плечо деда:

– Ты был прав, Василий.

– А когда я бывал не прав? И если бы ты не утащила то, что тебе не принадлежит, мы бы не оказались в таком положении! Сколько раз я тебе повторял? Не трогай чужого!

– Ох, посмотрите на него, он повышает голос! – взвизгнула бабушка.

Они быстро ушли из комнаты.

У Татьяны тряслась голова. Дед и бабушка ссорятся? Она отправилась к комнате деда, постучала в дверь. Резкие голоса внутри поневоле умолкли. Она вошла, заставила деда сесть, забралась к нему на колени и прижалась к нему.

– Тише, тише… – пробормотала Татьяна.

– Видишь? Даже дитя просит тебя затихнуть! – громко произнесла бабушка. – Хоть ее-то послушай!

– Я тебе говорил, не трогай ни крупинки этого сахара! Ты меня послушала? Вряд ли. Это для плана пятилетки!

Они засмеялись и перестали кричать.

Сидя на коленях деда, Татьяна сказала:

– Дед, а как ты думаешь, чем Мурак Канторов зарабатывает на жизнь, если он постоянно переезжает с места на место?

Дед задумчиво погладил ее по голове, глядя на бабушку. И наконец заговорил:

– Танечка, Мурак Канторов – полольщик.

– А что такое полольщик, деда?

Первый пятилетний план

Во время первой пятилетки на Украине не удалось выполнить годовой сельскохозяйственный план. Политбюро поставило задачи исходя отнюдь не из финансовых или человеческих возможностей – вообще не из практики. Оно в 1927 году установило планы, основываясь лишь на одном: сколько, по их мнению, должны были произвести колхозы для ста пятидесяти миллионов населения в течение следующих пяти лет. Это были дутые цифры, основанные на порабощающих алгоритмах, статистических вероятностях, логических допущениях. План выглядел безупречно, это был триумф долгих совещаний самых блестящих экономических умов политбюро. Оставалось только выполнить его.

Но случилось несколько вещей, которых партия не могла предвидеть, несмотря на всю свою мудрость и на свой план. Во-первых, люди оказались куда голоднее, чем предполагалось. Им нужно было больше пшеницы и ржи, больше картофеля, больше молока. Поэтому в 1928 году спрос увеличился. И в том же году на Украине случилась ужасная засуха. Урожай погиб. И еще в 1928 году на Украине началась эпидемия тифа. Трудовое население уменьшалось. А миллионы украинцев, имевших большие прибыльные фермы, были взяты под арест, объявлены кулаками и врагами народа и расстреляны, а их земли перешли правительству. Так что производство сельхозпродукции и снабжение упали, и фермы в сельскохозяйственной республике Казахстан не могли восполнить нехватку. А цены оставались прежними – установленными в 1927 году.

И тогда все началось.

Чтобы накормить голодных в промышленных городах, Советы стали отправлять отряды реквизиции – мужчин и женщин, вооруженных винтовками и снабженных разрешением убивать, – в сельские районы, и у крестьян забирали продукты без какой-либо компенсации. В Центральной Азии почти не протестовали. Но на Украине, дававшей девяносто процентов сельскохозяйственной продукции, крестьяне взбунтовались. И их расстреливали, тем самым еще больше сокращая количество рабочих рук.

И так оно и продолжалось.

Новые колхозы не могли дать достаточно продукции; люди работали в полях от восхода до заката, и весь урожай тут же увозили на грузовиках в города, а крестьяне, оставшиеся со своими семьями на Украине – одном из самых плодородных мест в мире, – не имели никакого дохода и никакой еды. И к удивлению властей, крестьяне, чьи жены слабели, чьи дети умирали, а родители умерли уже давно, начали работать хуже. Их расстреливали за лень. Осиротевших детей отправляли в сибирские коммуны, и те, кто сумел выжить в транзитных поездах, работали там.

Несмотря на тяжесть положения, Украина продолжала трудиться над пятилетним планом в двадцать девятом, тридцатом и тридцать первом годах. Но хотя урожай в тридцатом и тридцать первом выдался неплохой, крестьянам от этого лучше не стало: они так отстали от требований плана, что всю продукцию с полей по-прежнему насильно отбирали партийные аппаратчики.

Крестьяне делали только то, что могли. Они воровали.

За это их тоже расстреливали, еще больше сокращая человеческий капитал.

Те, кто сумел выжить во время голода тридцать третьего года – последнего и худшего года первого пятилетнего плана, – стали наконец получать немного еды, но в знак тщетного протеста резали свой скот до того, как его забирали, и съедали прямо на деревенских улицах. Они поджигали правления колхозов и машины аппаратчиков и их дома; жгли поля, отказываясь собирать урожай.

По всей Украине их вешали прямо на улицах, публично расстреливали, сжигали вместе с животными; отбирали силос, запасы семян, животных и зерно. Все железные дороги, шоссе и проселки были перекрыты Красной армией и ОГПУ. Рабочая сила, основной капитал, стала неопределенной в результате десяти тысяч казней в неделю, притом еще, что голод и болезни на Украине увеличили количество умерших на несколько миллионов в период тридцать второго и тридцать третьего годов.

Товарищ Сталин пообещал, что со следующим пятилетним планом все будет обстоять лучше.

Старания ради следующего пятилетнего плана

Для следующей пятилетки 1933–1938 годов политбюро установило чуть меньшие задачи и чуть более высокие цены. Опасались повторения засухи в тридцать третьем и организованного правительством голода в тридцать третьем и тридцать четвертом, но в тридцать четвертом Сталин добился приемлемого результата. Когда он получил письмо от лауреата Нобелевской премии писателя Михаила Шолохова, обвинявшего его, вождя всех народов, в уничтожении Украины и вынужденном голоде ее народа, ответ Сталина был краток:

– Нет, товарищ Шолохов. Это они морят голодом меня.

Возрождение и индустриализация страны шли быстрым шагом, но Сталин понимал, что рабочая сила – самая дорогая часть продукции, – скорее всего, уменьшится в следующие несколько лет по причинам, совершенно от него не зависящим. К счастью, он уже в двадцатых годах замыслил план, который, как он был уверен, решит проблему уменьшения рождаемости. И осуществил этот замысел в тридцатом году.

Организованная система правительственных трудовых лагерей!

Организованная система правительственных сельских хозяйств!

Вопреки всему, украинские крестьяне предпочли умирать от голода и быть расстрелянными, но не отдавать свое зерно, свой скот и свою землю. Богатство страны, а значит, и будущее Советского Союза оказались в руках украинских крестьян.

Внезапно Сталин изменил политику. Он предоставил советским крестьянам выбор: или вступать в колхоз, или трудиться в ГУЛАГе.

Это преобразование социальной структуры огромной страны требовало огромной помощи на самом первом уровне. ОГПУ нанимало обычных людей и платило им за помощь. Молодые мужчины, женщины и дети, у которых имелись нужные склонности и предрасположенность к деятельности такого рода, стояли с винтовками на полях с рассвета до темноты, убеждаясь, что крестьяне действительно работают и не воруют.

Этих людей называли полольщиками.

Будущее

На следующее утро, когда дед и бабушка отправились в местный Совет, чтобы вернуть мешок с сахаром, Татьяна и Паша пошли с ними. Они сидели на крыльце под открытым окном двухкомнатного деревянного дома Совета и слышали, что происходит внутри. А внутри председатель Виктор Родинко говорил:

– Товарищ Метанов, мы вас ждали. Где сахар?

Председатель и двое его помощников взвесили мешок – трижды! А потом Родинко встал перед дедом и бабушкой и спросил, почему они так долго его не возвращали.

– Почему вы не принесли его сразу же, товарищ?

– Уже поздно было. Мы собирались ужинать. А сельсовет был закрыт.

– Посмотрите на это с нашей точки зрения. Похоже на то, что вы не собирались возвращать мешок, пока вас не навестил товарищ Канторов.

Дед и бабушка помолчали. Потом дед сказал:

– Мне не нужен товарищ Канторов, чтобы вернуть то, что мне не принадлежит. – Он произнес это таким тоном, словно товарищ Канторов вообще был тут ни при чем. – Что-нибудь еще?

– Пожалуй, – ответил Родинко. – Садитесь.

И началось.

– Этот мешок сахара, товарищ Метанов, принадлежит нашим солдатам, нашим фабричным рабочим, нашим колхозникам. Как вы отлично знаете, мы боремся за существование. У нас недостаточно всего, чтобы накормить солдат, рабочих, колхозников…

– Потому мы его и вернули.

– Когда вы берете для себя хотя бы ложку, вы крадете у людей, которые строят нашу страну!

– Я понимаю.

– У нас множество врагов, которым хотелось бы увидеть наше падение. Фашисты в Европе, капиталисты в Америке – все ждут нашего крушения. Мы импортируем сахар из Китая, но его недостаточно для ста пятидесяти миллионов, а ваша семья – это всего семь человек из общей массы.

И так далее.

А как насчет рабочих, которые делают танки? Врачей, которые лечат раненых? Крестьян, которые растят зерно? Солдат Красной армии, которые готовы отдать жизнь, чтобы вас защитить…

– Вам понятна идея, товарищ Метанов?

– Я ей следую с семнадцатого года, товарищ Родинко. Я прекрасно знаю свое место, – ответил дед. – И я сразу намеревался вернуть мешок.

Председатель кивнул:

– Но на сто двадцать пять граммов легче, а?

Дед и бабушка промолчали.

– Товарищ Метанов, мы как государство нуждаемся в доверии своего народа. Но мы реалисты. Есть люди, которые на первое место поставят свои семьи. Я не утверждаю, что вы такой человек, я просто говорю, что такие существуют. Даже во время Великой французской революции, несмотря на то что шла борьба за свободу, братство и равенство, люди шли на любые преступления, чтобы обеспечить свои семьи.

Председатель умолк. Татьяна и Паша, слушавшие под окном, ждали. Родинко явно добивался чего-то от деда. И после долгих минут молчания дед заговорил.

– Это преступление, вы правы, – покорным тоном произнес он. – Ставить семью выше общества.

Родинко, похоже, улыбнулся.

– Абсолютно верно! Я рад, что мы друг друга поняли. За то, что вы взяли сахар, вы с женой отработаете бесплатно две недели в пелкинском колхозе, поможете с летним урожаем. Пусть это будет частью вашей реабилитации и переобучения. И с этих пор не будет никаких мешков сахара, падающих к ногам вашей семьи, пусть даже совершенно случайно и удачно. Я все понятно сказал?

– Очень понятно.

– Хорошего вам дня, товарищ Метанов. Вы с женой отправитесь в Пелкино завтра утром, в восемь. Но сначала зайдите сюда за документами.

Жгучие вопросы деда

В тот вечер после ужина Татьяна легонько раскачивалась в гамаке вместе с дедом, обнимавшим ее. Она знала, что Паша ее ждет, но пока не хотела уходить. На сердце у нее было необычайно тяжело.

– Что не так, Танечка? – спросил дед. – Мы легко отделались. Просто две недели в колхозе. Лучше, чем пять лет в Сибири. И я ничего не имею против того, чтобы помочь накормить горожан. В конце концов, все мы люди. И может настать день, когда мы тоже будем нуждаться в еде. – Он улыбнулся.

Но Татьяна тревожилась не из-за деда с бабушкой, они же вернутся через две недели; нет, нечто более зловещее беспокоило ее. Она спросила:

– Дед, как ты думаешь, Сайка знает все о своих родителях?

– Возможно, нет. Дети, к счастью, о родителях знают мало. А почему ты спрашиваешь?

Мурак пришел в их дом потому, что Сайка рассказала ему о мешке сахара. Разве это не причина? Татьяне не хотелось рассказывать дедушке о «случайности» с Мариной на реке или о «случайности» с велосипедом. Или о том, что Сайка приходила со Стефаном как раз тогда, когда к ним приехал Марк. Или о том, как в Шавтале промелькнула черная злоба.

Она прикусила губу.

– Я хочу кое-что рассказать о себе, Таня, – сказал дед. – Знаешь ли ты, что мне предлагали вступить в партию? Да, в университете. Они предлагали мне профессорское место и двойное жалованье. Они обещали, что Паша избежит призыва в армию, когда станет совершеннолетним. Ну и другие выгоды. – Он улыбнулся. – Понимаешь, к чему я? Даже ты этого не знала, ведь так?

Татьяна помолчала. А потом чуть слышно спросила:

– Какие выгоды?

Дед засмеялся:

– Летний дом в Батуми, на Черном море. Тройная норма мяса. Отдельная пятикомнатная квартира.

– А когда они все это тебе предложили?

– В прошлом году. Я также получил бы хорошую пенсию, а об этом мне следует подумать, мне же скоро на нее выходить.

Татьяна все еще едва дышала.

– И ты отказался?

Дед снова улыбнулся:

– А ты хочешь, чтобы я согласился?

Татьяна пришла в замешательство:

– Но они что-то хотели взамен?

– А ты как думаешь?

Татьяна помолчала.

– Может, они хотели, чтобы ты носил значок с серпом и молотом?

– Ну, прежде всего это. А потом предполагалось, что и мой сын станет членом партии. А внуки вступят в комсомол. А потом они спросят, почему сын отказался, и почему непокорная младшая внучка отказалась, и почему люди, что живут под нами, тайно встречаются с иностранцами, а я, как примерный член партии, ни слова об этом не сказал.

– При чем тут люди внизу?

– Вот то-то… Все имеет свою цену, Татьяна. Все в твоей жизни. Вопрос, который ты должна задать самой себе, таков: какую цену ты готова заплатить?

Татьяну пробрало холодом.

– Я думаю, правильно держаться в стороне, если так говорит тебе твое сердце.

– Да, ты очень в это веришь. Ну, так мое сердце и велело мне держаться в стороне. – Дед помолчал. – А что говорит тебе твое сердце о девочке по соседству?

– Думаю… – Татьяна говорила с трудом. – Думаю, оно велит мне держаться подальше.

Дед кивнул:

– Паша тоже так думает.

– Но, деда, я уже ни в чем не уверена. Этим летом все кажется таким запутанным.

Дед снова кивнул:

– А что я тебе говорил, что делать, чтобы все распутать? Когда ты не уверена в себе, когда ты сомневаешься, задай себе три вопроса. Во что ты веришь? На что ты надеешься? Но самое главное – спроси себя, что ты любишь? – Рука деда обнимала Татьяну. – И когда ты себе ответишь, Таня, ты поймешь, кто ты. И что важнее – если ты задашь этот вопрос людям рядом с собой, ты поймешь и то, кто такие они. – Он сделал паузу. – Я тебе приведу пример. Я верю в свое слово. Я не даю его просто так, но если дал – сдержу. Я надеюсь на своих внуков. Я надеюсь, вы вырастете, чтобы найти любовь. И я люблю вашу бабушку. Именно ее я люблю сильнее всего. – Он усмехнулся. – Думаю, она сейчас слушает, сидя на крыльце.

Татьяна слушала дедушку, сдерживая дыхание, глядя на него снизу вверх.

– Я люблю своих родных. Вот так я могу ответить на вопрос.

Ей не хотелось прерывать эти мгновения с дедушкой. Он поцеловал ее в макушку и прошептал:

– Таня, ты доведешь своего дедушку до слез. Ты же в первый раз сидишь вот так и ждешь моего совета. Пожалуйста, только не говори мне, что ты растешь, моя малышка.

Татьяна надеялась, что все вернется к прежнему, но сразу после того, как дедушка с бабушкой уехали в Пелкино, бедная Даша по какой-то таинственной взрослой причине, вся в слезах, быстро вернулась в Ленинград. Она не сказала, надолго ли, но, поскольку теперь некому было заботиться о Паше и Татьяне, Даша договорилась, чтобы Паша на неделю раньше уехал в лагерь для мальчиков в Толмачево, а Татьяну отправила за пятьдесят километров к востоку, в Новгород, к родителям Марины на их дачу на озере Ильмень.

Хотя Татьяне приятно было поехать на Ильмень с Мариной, ее радость быстро угасла, когда Марина сообщила:

– Таня, моя мама сказала, что я могу и Сайку с собой взять! Вот здорово, правда?

Все в Луге было прежде так чудесно, но в последнее время остался только безмерный хаос. Что нашептала Бланка Давидовна Марине перед отъездом девочек? «Он будет завлекать, он будет заманивать, он погубит твою волю и твою силу, грамм за граммом, зернышко за зернышком, и прежде гладкое стекло станет острым от его действий. Он не будет знать отдыха, пока не поймает тебя в свои когти, потому что ты чувствительна, потому что можешь колебаться». Марина сказала, что не понимает, о чьих чайных листьях говорит Бланка, потому что, говоря это Марине, Бланка сжимала руки Татьяны. Но Татьяна поняла. И поняла благодаря лишь одному. Татьяна знала, что она, как и дед, не колеблется.

Купание в летний день

Озеро Ильмень – огромное, двадцать семь миль в длину, по очертаниям оно похоже на дельфина и окружено низкими берегами и высокими вязами. Озеро мелкое, не больше тридцати футов в глубину, и вокруг него много болот и илистых мест. Благодаря этому вода в нем теплая. Сотня речек и ручейков питают его, но лишь одна река начинается из него – река Волхов, она течет на север к озеру Ладога. На берегах Волхова и Ильменя стоит старый город, которому уже девятьсот лет, – Новгород, старейший город России. Новгород расположен идеально вдоль торгового маршрута с востока на запад; он процветал и рос в своих стенах, пока Москва не превзошла его в значении в пятнадцатом веке, а Санкт-Петербург, новая столица России, еще сильнее притушил его славу начиная с 1703 года.

Но древние руины в этом городе сохранились, и множество белых церквей с куполами-луковками были великолепны, несмотря на то что лишились золотых крестов на макушках. Река протекала через центр города, и стена Рюрика и Софийский собор соединялись каменным пешеходным мостом.

Татьяне нравилось гулять по мощеным улицам Новгорода с Пашей и Мариной, забираться на Рюрикову стену. Но в этот раз никаких экскурсий с дачи в город не было, лишь недолгие поездки на автобусе. Паши здесь не было, а Марине и Сайке не хотелось никуда ходить. Они желали только лениво валяться у озера и таинственно шептаться, а если Татьяна подходила ближе, они тут же предлагали ей уйти, разговор не для нее.

И Татьяна уходила. Маленькая дача тети Риты и дяди Бориса стояла на пологом склоне, шедшем к озеру, и была укрыта шатром вязов, создававших благословенное уединение. Татьяна читала, плавала и даже сама как-то раз съездила в Новгород. Вернувшись, она нашла девочек там же, где оставила их, лежащими на животе на одеяле, сдвинув головы.

Татьяна заметила, что тетя Рита и дядя Борис спорят больше обычного. Они ссорились всегда, но прежде в доме не было такого ощущения враждебности. Таких ссор Татьяна не понимала. В ее семье тоже спорили. Но здесь ее тревожило отсутствие любви.

Пока в доме ссорились тетя Рита и дядя Борис, а вне дома шептались Марина и Сайка, Татьяна предавалась мечтам. Она сидела, прислонившись к какому-нибудь дереву, и фантазировала о королеве Марго и Ла Моле. Что, если бы Марго не была королевой, выданной за короля? Что, если бы Ла Моля пытали, но не обезглавили? Что, если бы они сбежали, отправились на юг Франции, возможно, нашли бы какую-нибудь безымянную деревеньку и затерялись в ней? Они бы поженились. Остались в живых. Они были бы вместе. Какое счастье! Но как бы выглядела великая страсть королевы и простого человека в обычной жизни? Могло ли такое быть? Не превратилась бы со временем самая возвышенная любовь в тетю Риту и дядю Бориса?

Это выглядело так отвратительно, что фантазии Татьяны тут же прекратились – как будто оборвалась пленка кинофильма. Это невыносимо! Уж лучше для Ла Моля истечь кровью и умереть на эшафоте. И когда Татьяна ложилась на скрипучую кровать и закрывала глаза, образы в ее голове темнели, образы снаружи темнели, и она думала – ох, не надо еще одного такого дня, пожалуйста, не надо еще одного такого дня…

И следующий день был совсем не похож на прошедший.

* * *

– Таня, почему бы тебе не поплавать с нами?

– Я уже купалась. Видишь? Волосы мокрые.

– Таня не хочет плавать!

– Она боится озера.

– Ей не нравится теплая вода.

– Нет, Марина, – заявила Сайка. – Ты ведь знаешь, в чем дело, да? Она смущается. Она не хочет раздеваться. Так, Таня?

– Таня, но тебя ведь не смущает то, что у тебя грудь меньше, чем у Паши? – И это говорила Марина!

Татьяна не подняла головы от книги. Внезапно две голые, мокрые девочки оказались стоящими над ней и королевой Марго.

– Пойдем, Таня! – сказала Сайка, подбоченившись. – Хочешь, поможем тебе раздеться?

– Да, мы поможем! – Марина дернула блузку Татьяны.

Татьяна вскочила.

– Не трогай меня! – огрызнулась она, прижимая к груди книгу.

– Таня еще цыпленок!

– Таня, а ты не думала, что у тебя может никогда и не вырасти грудь, или бедра, или волоски?

– Таня, – Сайка сделала серьезное лицо, – а ты когда-нибудь целовалась? Мне ужасно хочется знать.

Марина засмеялась:

– Ты же знаешь, Сайка, она ничего такого не знает. Она себя бережет для великой любви Марго!

– В отличие от тебя, Марина? В отличие от тебя, Сайка?

– О-ох! Да она сегодня в воинственном настроении! – весело воскликнула Марина.

– Это меня возвращает к прежней мысли, – сказала Татьяне Сайка. – Ни один мальчик тебя не полюбит, если у тебя не появятся хоть какие-то тити. И что куда важнее, и мы уже об этом говорили, никто не захочет твой нераспустившийся, нераскрывшийся цветочек, Таня.

– Идем в воду! – повторила Марина, дергая Татьяну за руку.

– Марина, – ответила Татьяна, вырываясь, – как ты думаешь, что бы подумал Паша, если бы услышал тебя?

– Ой, как будто твой брат тебя не дразнит!

Татьяна неодобрительно смотрела на двоюродную сестру. На Сайку она вообще не обращала внимания.

– Почему ты не делаешь такого у него на глазах? – спросила она. – Ты ждешь, когда застанешь меня там, где, как тебе кажется, никто тебя не увидит и не услышит. Но ты забываешь – я тебя вижу и слышу.

– Таня, – с насмешливой серьезностью вмешалась Сайка, – а знаешь, что я слышала в Азербайджане? Что если ты еще не тронута, но тебя коснутся волоски и грудь созревшей молодой женщины, у тебя тоже все вырастет!

Татьяна продолжала пятиться, а они все так же шли за ней, две мокрые девицы, преследовавшие ее на поляне.

– Сайка, неужели это правда? – спросила Марина. – Я никогда о таком не слышала.

– Да, это правда! – Сайка помолчала. – Ну?

– Ну что? – резко бросила Татьяна. – Возвращайтесь лучше в воду и продолжайте делать то, что вы там делали.

– Но и противоположное тоже правда, – тихо сказала Сайка. – Ты мне не веришь. Но это правда! Ты расцветешь, если тебя потрогает некто с… ну, с осторожностью. Это лишь на пользу тебе. Ты хочешь оставаться безгрудой и нелюбимой? Ради того, чтобы тебе помочь, я готова даже… э-э-э… сломать твое… прикрытие.

Татьяна чуть не споткнулась и не упала, продолжая пятиться.

– Это не будет больно! – шептала Сайка. – Обещаю, больно не будет.

– Послушай Сайку, Таня, – посоветовала Марина. – Она умна не по годам.

– Пойдем. – Сайка протянула руку. – Потом станет намного лучше! Позволь мне потрогать тебя.

Татьяна ударила Сайку по руке «Королевой Марго», развернулась и убежала, а девочки вернулись в воду, их веселые голоса эхом разносились над водой.

– Таня, поплавай с нами! – кричала Марина. – Мы просто шутим!

Татьяна уселась под сосной и затосковала из-за испорченного лета. «Все, – решила она, – уезжаю обратно в Лугу. Бланка Давидовна вполне может присмотреть за мной до возвращения Даши».

Марина и Сайка плескались, ныряли и хихикали, а Татьяна сидела вдали от них, мрачно наблюдая.

Марина была уже на берегу и тянулась к полотенцу, когда до Татьяны донесся с озера голос Сайки. В нем не было испуга, но слышалось беспокойство.

– Марина!

Напряженная интонация заставила Татьяну привстать, чтобы лучше видеть Сайку, стоявшую в воде уже по пояс, – она была грязной и как будто опутанной водорослями.

– Марина! – снова крикнула Сайка.

Марина, наклонившаяся за полотенцем, спросила, в чем дело, потом оглянулась – и закричала.

Услышав ее крик, Татьяна бросилась к озеру.

Тело Сайки облепили не водоросли. Это были пиявки.

Татьяна видела пиявок, живших в иле озера Ильмень, – они были длинными, жирными, черными, с сотнями крошечных зубков в полукруглых челюстях, и эти зубки впивались в кожу жертвы. Они безболезненно прикреплялись к ней – пиявка висела, держась зубами и дополнительно впиваясь анусом. Потом они расслаблялись и начинали сосать, выделяя при этом фермент, не позволявший крови сворачиваться. Эти кровососы были от четырех до семи миллиметров в длину и около семи миллиметров в диаметре. Десятки, сотни пиявок покрывали тело Сайки. Каждая могла выпить количество крови, вдвое превосходящее объем ее собственного веса, прежде чем отваливалась, насытившись.

– А-А-А-А! А-А-А-А!

Это закричала Марина, кое-что знавшая о пиявках Ильменя: ее однажды покусали так сильно, что ей пришлось неделю провести в больнице и получать внутривенные уколы сульфамидов, чтобы справиться с инфекцией, проникшей в живот.

– Марина, можешь ты… Прекрати!

Татьяна подошла ближе. Пиявки покрывали Сайку целиком. Одна повисла на ее лице. Татьяна не сомневалась в том, что они скрываются и в спутанных черных волосах Сайки. Ей не хотелось об этом думать, но наверняка они висели и среди всех волосков Сайки, тех самых, о которых Сайка десять минут назад говорила с Татьяной, желая их потрогать. Татьяна стояла – в белой блузке и белых трусиках, желая лишь одного: развернуться и убежать к дому и надеть побольше одежды, чтобы прикрыть себя, а Марина тем временем в панике бегала туда-сюда по берегу, визжа:

– Ох нет! Ох нет! МАМА! МАМА! Что нам делать?

– Тише, Марина! – негромко произнесла Татьяна.

И Сайка тихо спросила:

– Татьяна, ты можешь мне помочь? – Она улыбнулась. – Пожалуйста, помоги мне. Прости за все.

Тетя Рита, услышав крик Марины – да и кто бы его не услышал? – прибежала из дому; ее глаза были так же полны паники, как голос Марины. Но как только она увидела, что с Мариной все в порядке, она не только не предложила помощи, она даже сочувствия не проявила. На ее лице отразилось отвращение. Тетя Рита отвернулась, но это выражение не ускользнуло от Татьяны – и от Сайки.

Еще больше ухудшив дело, Марина выбрала именно этот момент для рвоты, извергая из себя обед из яиц и рыбы. Тетя Рита не нашла ничего лучшего, как броситься к дочери с криком:

– Милая, ты в порядке? Бедняжка, ты посмотри на себя, ох, милая, позволь мне…

– Тетя Рита, – резко заговорила Татьяна, подходя ближе к Сайке, – мне нужны соль и спички, сейчас же! И йод.

Она не ждала ответа. Но тетя Рита поспешила к дому, таща за собой Марину.

– Татьяна, можешь ты поспешить, пока они не высосали меня досуха?

Сайка оторвала одну от живота. Пиявка повисла в ее пальцах, а когда она отшвырнула ее, на коже остались два окровавленных кружочка.

– Не надо вот так их отрывать, – сказала Татьяна. – Останутся шрамы.

При слове «шрамы» взгляды девочек на мгновение встретились. Татьяна сделала еще шаг к Сайке:

– Выйди из воды и ляг на землю.

Сайка послушалась.

Открыв пакет соли, как только Рита принесла его, Татьяна посыпала грубыми кристаллами все тело Сайки. Девочка дергалась; реакция пиявок тоже была мгновенной. Они стали ежиться, пытаясь отползти от кристаллов, и при этом сильнее покрывались солью. В смертельной агонии их черные длинные тела начали отваливаться от нагого тела Сайки, покрытые ее кровью и собственным протеином-антикоагулянтом гирудином – беловатой жидкостью, похожей на гной. Там, где они присосались к коже, оставались маленькие ранки, похожие на монетки; из них сочилась кровь.

Заставив Сайку перевернуться на живот, Татьяна посыпала солью ее волосы, спину, ягодицы и ноги. Немало пиявок так и не отвалились. Для них Татьяне и нужны были спички. Она должна была обжечь их.

Сайка тихо хныкала.

Татьяна зажгла спичку и поднесла к пиявке, что была обсыпана солью, но не погибла и продолжала сосать. Обжечь мокрого, соленого скользкого червяка оказалось труднее, чем можно было подумать; пиявка в мокрой защите отказывалась пожертвовать собой. Сайка дернулась:

– Таня, погоди…

Но Татьяна ждать не могла. Она знала, что потеря крови не прекратится, пока зубы паразита не оставят тело жертвы. А их еще несколько десятков висели на Сайке, и способность девочки оставаться в сознании сокращалась, как и количество ее крови. Если каждая пиявка может выпить двадцать миллилитров крови за десять минут, то…

Татьяна торопилась. Одна пиявка не желала отваливаться от спины Сайки; спичка обожгла пальцы Татьяны. Она отбросила ее, зажгла другую, поднесла еще ближе к коже Сайки. Наконец червяк упал, оставив за собой бледное пятно. Справившись еще с двадцатью на ногах, Татьяна перевернула Сайку.

– Скорее… – прошептала та. – Но не сожги мою кожу своими пальцами.

– Это огонь.

– Не трогай меня… прижимай спичку к твари… не трогай меня пальцами.

Теряя мужество, но спокойная Татьяна уверенно, хотя и медленно, продолжала обжигать самых упорных пиявок; разбухшие, посеревшие и извивающиеся, они продолжали пожирать Сайку. На спине осталось всего несколько. «Должно быть, из-за шрамов», – подумала Татьяна. Даже пиявки не могут присосаться к мертвой коже. А тело Сайки из-за соли в открытых ранах начало распухать и тоже становиться серым. Она перестала хныкать.

– Таня… – Сайка говорила с трудом из-за воды и соли. – Между ногами, Таня…

Татьяна порадовалась тому, что глаза Сайки были закрыты и она не могла увидеть отвращение Татьяны. Ей бы хотелось позвать Марину, подругу Сайки, или тетю Риту, взрослого человека… Ей бы хотелось позвать дядю…

– Таня! – Это был дядя Борис. Он стоял за ее спиной, наклоняясь. – Что случилось?

– Пиявки, дядя Борис, – выдохнула Татьяна. – Думаю, с большинством я справилась…

– Посмотри, – сказал Борис, показывая на лобковые волосы Сайки.

– Я знаю, – ответила Татьяна. – Только там и остались…

Она не знала, что делать дальше или что сказать. Будет ли слишком неделикатно попросить дядю о помощи? Но и сделать это сама она была не в силах. Татьяна не могла и, что куда важнее, не хотела дотрагиваться до Сайки там.

– Я обсыпала ее солью, но они просто не падают.

– Таня, сделай же что-нибудь… – Это пробормотала Сайка. – Не сиди просто так и не болтай…

– Ну а что я должна сделать? Я не могу поднести туда спичку, ведь так?

– Ох, да чтоб тебя… Помоги мне сесть, хорошо?

Дядя Борис и Татьяна усадили ее. Сайка протянула руку вниз, схватила пиявку и дернула. Пиявка оторвалась вместе с клочком волос. Сайка дернула другую, что забралась пониже, глубже. Татьяна отвернулась. И невольно заметила, что дядя отворачиваться не стал. И в отличие от отвращения в глазах его жены в его взгляде отвращение и сочувствие смешались с чем-то еще, с чем-то, чего даже добрый дядя Борис не сумел скрыть. Нагая девочка сидела перед ним на траве, перепачканная илом, с пиявками между ногами, окровавленная и распухшая, но главное – нагая…

Чувствуя себя крайне неловко, Татьяна встала и отошла назад, держа в руке спички.

– Что ж, если ты уже в порядке, я, пожалуй, пойду в дом, – пробормотала она. – Тебе нужно мыло? Йод?

– Все в порядке, – ответила Сайка, не шевельнувшись.

Татьяна не стала настаивать. Без йода ранки могли воспалиться, но это была не ее проблема.

Тетя Рита стояла у окна.

– Что там делает твой дядя? – резко спросила она Татьяну.

– Не знаю.

Татьяна ушла к раковине и взяла кусок хозяйственного мыла. Она не солгала и не ушла от ответа. Она действительно не знала, что делает ее дядя.

Ее ответ тетю Риту не удовлетворил, она подошла к закрытой сеткой от насекомых двери и крикнула:

– Борис! Что ты делаешь?

Ей пришлось окликнуть его трижды, но он так и не пришел. Открыв дверь, Рита спустилась с крыльца:

– Борис!

Когда она была уже в десяти метрах от него, Борис встал. Марина и Татьяна наблюдали за происходящим из окна.

– Таня, я не представляю, как ты это сделала, – сказала Марина. – Мне казалось, ты в обморок упадешь.

– Почему ты так подумала, Марина?

– Потому что я упала бы.

– Но я не ты.

– Я никогда не видела столько пиявок разом, – сказала Марина, понизив голос. – Как она могла не понять, что они к ней прилипли? Меня одна укусила, и я сразу заметила!

– Они, вообще-то, кусают безболезненно. Иначе бы им не выжить. И еще я думаю, что у нее болевой порог повысился из-за спины…

Они видели, как Сайка хромает к озеру, чтобы смыть с себя кровь.

– Поверить не могу, что она снова идет в воду! – сказала Марина. – Я бы после такого и близко к воде не подошла!

– Мне кажется, что если бы Сайка прилагала эту идею к своей жизни, – сказала Татьяна, – то было бы очень много такого, чего ей не следовало бы повторять, как ты думаешь?

– Я не знаю, о чем ты говоришь, Таня, – ответила Марина, отводя взгляд и отходя от окна.

Татьяна подошла к двери, чтобы закрыть ее, потому что ей не хотелось слышать те неприятные слова, которыми обменивались яростная тетя Рита и тихий, но совершенно беззащитный дядя Борис.

– Девочке всего пятнадцать, на нее только что напали пиявки! – пробормотал он.

– Какое это имеет отношение к тому, чтобы ты что-то там делал? Что тебе помешало просто отойти?

– Я лишь пытался помочь.

– Не сомневаюсь!

– Она не могла встать.

– Зачем бы ей это, если, похоже, ее любимая поза – на спине?

– Рита!

Татьяна со вздохом плотно закрыла дверь.

Раздор следовал за этой девочкой, где бы она ни оказалась. В деревню, в лес, на дорогу, в реку, в озеро. Чайные листья, пальмы, березы, сахар, велосипеды, старые, молодые, охотно или без желания – каждый ее шаг на земле сопровождался раздором.

Дочь полольщика

А потом пошел дождь и все шел и шел.

Они втроем сидели на веранде. Дождь шумел.

– Я слышала, вы каждый год после дождя ходите за озеро, собирать в лесу грибы и чернику, – сказала Сайка. – Можем и в этом году пойти?

Лицо у нее опухло; тело было укутано одеждой Марины и одеялом.

– Если хочешь, – ответила Марина.

– Хочу, хочу! – Сайка посмотрела на другой берег озера. – А как мы туда попадем?

Марина с легким оттенком гордости сообщила:

– Таня отвезет, на веслах.

– А другого пути нет? Через озеро, похоже, пара километров будет.

– Два с половиной к самой густой части леса, а там самые хорошие грибы. Она гребет все это время. Она у нас королева озера Ильмень, ведь так, Танечка?

Татьяна обычно розовела от гордости за свое умение, но сегодня она не была рада.

– Это же всего два километра.

– Мне как-то пришлось пройти пешком почти семнадцать километров, – сообщила Сайка. – Ты гребешь два, я прохожу пешком семнадцать.

– Это очень долгий путь, Сайка, – сказала Татьяна. – И куда ты шла?

– Я убегала.

– Одна?

Сайка затихла.

– Как ты умудряешься? – сказала она наконец. – Из всех возможных чертовых вопросов ты всегда выбираешь тот, на который я не хочу отвечать! Это что, твой особый дар?

Они сидели на двух маленьких диванах, уютно устроившись.

– И ты задаешь слишком много вопросов, – добавила Сайка. – Точнее, ты задаешь не те вопросы.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. – Но Татьяна не казалась озадаченной. – Ладно, куда ты шла? Такой вопрос лучше?

– В Иран. Мы тогда жили всего в ста километрах от границы.

Татьяна прислушивалась к оттенкам голоса Сайки, словно читая между строк, пытаясь уловить, надеясь уловить, но не сумев.

– И когда это было?

– Несколько лет назад.

Сейчас Сайке было пятнадцать.

– Мы были осуждены. Если бы ты знала, о чем я говорю, ты бы поняла. Я не могу объяснить. Марина понимает.

– Я понимаю, – кивнула Марина.

Осуждена в тринадцать лет?

– И что случилось?

– Ну, ясно же что. Мой отец нас поймал.

Марина погладила Сайку по руке:

– Давай не будем об этом говорить, Сайка, милая! Давай лучше поговорим о чем-нибудь веселом – ну, вроде поездки через Ильмень!

– Да-да, поговорим об этом, – согласилась Сайка. – А тетя Рита и дядя Борис тоже поедут?

– Конечно, – сказала Марина. – Никто не отпустит детей в лес одних.

– Гм… Но мы уже не дети, – возразила Сайка. – Даже Тане уже четырнадцать. Она практически молодая женщина. – Сайка откашлялась. – А твои родители, Марина, у них что-то разладилось… Может, они бы рады были на денек остаться одни? Без детей. Чтобы разобраться со взрослыми делами. – Она улыбнулась.

– Ох, они ни за что не отпустят нас одних! – сказала Марина. – Но как бы это было здорово!

– Давай их спросим, – предложила Сайка. – В худшем случае они скажут «нет». Ведь так, Таня?

– Понятия не имею, – безразличным тоном произнесла Татьяна. – К тому же я завтра возвращаюсь домой. Так что делайте что хотите.

– Ты возвращаешься домой? Почему? – пискнула Марина. – А мама знает?

– Узнает завтра.

– Нет-нет! Не уезжай! Почему ты так решила?

Татьяна посмотрела на Марину и промолчала.

– Ох, да ладно! Мы же просто играем с тобой, ведь так, Сайка? И это уже в прошлом. Утекло с водой.

– Эта вода становится слишком глубокой, – сказала Татьяна. – Выходит из берегов.

– Это из-за меня, – внезапно холодным тоном произнесла Сайка. – Я всегда ей не нравилась, Марина. Я тебе говорила, а ты не верила. Я старалась быть ей подругой, старалась разговаривать, играть. Но ей все было не так.

– Таня, скажи Сайке, что это неправда!

– Дело не во мне, – ушла от ответа Татьяна.

– Признай, я всегда тебе не нравилась!

– И к тебе это тоже не относится. Я еду домой, потому что хочу быть со своими родными.

– Нет, ты меня осуждаешь! – заявила Сайка.

– Это уже начинает надоедать.

– Ты с самого начала осуждала меня! – продолжила Сайка, повышая голос. – Ты осуждаешь мои шрамы, осуждаешь за поведение! Тебе даже не нравится мое созревшее тело! Ты меня осуждаешь за то, что я связалась со слишком юным мальчиком. Ты. Просто. Меня. Осуждаешь.

Сначала Татьяна не ответила ничего. Потом не спеша заговорила:

– Ладно, скажи мне, что случилось с тем мальчиком, с которым ты связалась? Мы знаем, что получила ты, но что досталось ему?

Она говорила очень тихо, но ее слова прозвенели как цимбалы на тихой веранде под шум дождя.

– Я же вам рассказывала о правосудии азери. И я не хочу говорить с тобой об этом. Потому что все, что я скажу, ты повернешь против меня.

Слышно было лишь неровное дыхание Татьяны. Но потом она прошептала:

– Ибо от избытка души говорят уста…

– Вот видишь, Марина! – Сайка вскочила, сбросив одеяло, ссутулившись, сверкая глазами, покраснев.

Татьяна, маленькая, бледная, встала медленно. Руки она упирала в бока.

– Татьяна, ну правда, что это с тобой? – воскликнула Марина, тоже поднимаясь. – Сайка наш гость!

– Ой, заткнись, Марина. Она не мой гость. Я ее сюда не приглашала.

Сайка отступила в сторону:

– Таня-Таня-Таня. Как же ты наивно видишь мир! Мир – очень сложное место, в нем множество желаний и потребностей сталкиваются друг с другом. Мы стараемся найти во всем этом смысл, мы делаем все как можно лучше, а потом наталкиваемся на нечто примитивное вроде тебя. – Она тряхнула черноволосой головой. – Кто ничего не знает. Кто ничего не понимает.

Татьяна молчала. Она могла бы уйти прямо сейчас. Она этого и хотела. Но чувствовала, что этот разговор не совсем бессмыслен. Нет, поскольку в него вовлечена Марина – Марина с ее добрым, но слабым сердцем.

– Ладно, – согласилась наконец Татьяна. – Я ничего не знаю. Но какое тебе дело до того, что я думаю? Даже если ты мне не нравишься, что с того? Просто ради спора скажем – да, не нравишься. Скажем, мне не нравится твой мир извращенного обмана с предсказаниями – гипотетически, Сайка. Я просто излагаю свою точку зрения. И что, если это так? В Луге у тебя есть другие дети, с кем можно играть. А здесь у тебя есть Марина. Я к тому, что ты не можешь завоевать всех. Так какое тебе дело до того, что думаю о тебе именно я?

– Мне все равно, что ты думаешь обо мне. Ты просто ревнуешь, твои друзья играют со мной вместо тебя, завидуешь, что твой брат играет со мной. Вот почему я тебе не нравлюсь. Может, если бы ты была более интересной, Таня, ты сумела бы удержать своих друзей.

– Может быть. Но вернемся к тому же. Ты делаешь вид, что все дело во мне. Но почему бы тебе не довольствоваться тем, что все играют с тобой? Почему этого недостаточно? Почему тебе не хватает Марины?

– Девочки, перестаньте, – вмешалась Марина, подходя к Татьяне. – Таня, хватит!

Татьяна выставила вперед руку, не давая Марине подойти еще ближе.

– У тебя нет права судить меня, Татьяна! – заявила Сайка.

– А я и не собиралась. Мое мнение всегда было и остается таким: это твой выбор, приходить или нет, играть или нет со мной. Это всегда было твоим выбором. Но если ты хочешь со мной играть, играй на моих условиях, а не на твоих. Вот и все.

– И какие же это условия, Таня?

– Ты отлично их знаешь. Во-первых, мне не нравится, когда надо мной насмехаются или дурачат. Мне не нравится, когда мне говорят то, чего я не хочу слышать, или неправду. Мне не нравится, что меня постоянно унижают по мелочам.

– Вот и я о том же! Ты даже теперь меня осуждаешь!

Татьяна, не ответив на это, сказала вместо того:

– Я никогда и никак тебе не надоедала. Не искала тебя, не приходила к тебе. Не появлялась у твоей двери. Я помогала тебе, когда могла, – и, кстати, не слышала благодарности.

– Ох, как будто я должна тебя благодарить за все! – воскликнула Сайка. – Ты ведь думаешь, я заслужила тех пиявок. Я знаю, как ты думаешь, ты и твой долбаный Ньютон. Ты думаешь, что я ничтожество рядом с тобой и получила то, что заработала.

Тут Татьяна вполне могла бы возразить. Может быть, как-то опровергнуть…

Но она лишь спокойно сказала:

– А по вере езидов какие механизмы управляют вселенной именно таким образом?

Марина задохнулась:

– Таня!

– Чего ты хочешь от меня, Сайка? Судя по тому, что ты постоянно твердишь Марине и всем, кто готов слушать, я просто почти необразованная простушка. Но тогда почему ты так стремишься добиться моего одобрения? Почему ты постоянно тащишь меня в свой круг? Почему не желаешь оставить меня в покое?

Сайка внезапно шагнула к ней.

Не отшатнувшись, не сводя глаз с девочки и не поднимая рук, Татьяна тихо произнесла ледяным тоном:

– Будь благодарна.

– Благодарна за что?

– Будь благодарна за то, что в озере на тебя напали всего лишь пиявки.

– О чем это ты?

– Могло быть гораздо хуже, – тихо продолжила Татьяна. – Могли напасть и красные черви.

– Чего?.. – Теперь Сайка попятилась, ее глаза потемнели.

– Ты разве о них не слышала? Ох, ну да. Они живут на дне этого озера. Красные кровососы. Вид Glycera, сегментные черви. Головная часть этого червя составляет двадцать процентов от его тела. На конце – четыре зуба. Каждый соединен с ядовитой железой. И эти черви кусают. Представь, что тысячи таких напали на тебя.

– Да ты больная… – Сайка, бледнея, отступила еще на шаг назад и уже была почти у двери.

– Да, больная, меня тошнит от тебя, ты мне надоела, – зашептала Татьяна, шагая вперед. – Я знаю, кто ты такая!

– Не тяни ко мне руки! – закричала Сайка. – Не трогай меня, это хуже всех тех пиявок! Никогда больше меня не трогай! Ты сама как червь-кровосос!

Дождь как раз закончился, когда Татьяна сообщила тете Рите, что уезжает.

Дядя Борис осторожно посмотрел на жену, на дочь:

– Марина, почему Таня хочет вернуться домой? Что ты такого сделала, что ей захотелось уехать?

– Она не уедет! – закричала Рита. – Брат меня никогда не простит, если я не позабочусь о его дочери так же, как он каждый август заботится о нашей! Нам ведь может понадобиться снова оставить у него Марину! Что, если мы будем нуждаться в его помощи? Таня не уедет!

– А почему бы тебе не обращаться с ней немножко лучше? – повысил голос Борис. – И может быть, она не захотела бы покинуть наш дом! Сколько раз я тебе это говорил?

– Скажи еще тысячу раз! – всхлипнула Рита, и они, хлопнув дверью с сеткой, ушли под деревья.

Их громкие голоса разносились эхом во влажном вечернем воздухе, летели над водой, и их собственный крик возвращался к ним не смягченным даже безмятежностью озера, и крошечным комарам так не нравился шум, что они даже не жалили их.

Позже тем вечером Марина прокралась к кровати Татьяны.

– Танечка, – зашептала она, – Сайка говорит, что ей очень жаль. И мне тоже. Пожалуйста, не возвращайся в Лугу! Пожалуйста! Пойдем с нами завтра. Сегодня шел такой хороший дождь, грибов будет очень много! Пойдем! Мы же каждый год ездим за озеро. Мы всегда ездим, ты, я, Паша…

– Ты не заметила, что моего брата здесь нет?

– Маме нужны грибы и голубика. И твоим тоже. Мы сварим отличный суп, испечем прекрасный пирог! И твоя Даша ждет грибов. Ты же знаешь, как она их любит. Поехали, подумай о ней! Мне так жаль, что я тебя расстроила!

– Ты меня не расстраивала.

– Я просто шутила. Ты же знаешь. Не будь ты такой обидчивой! Пожалуйста, поедем! Я так больше не буду, обещаю. Поехали, тебе и без Паши будет интересно грести.

– Мне не нравится что-то делать без Паши. Послушай, что тебе нужно? Я устала.

Марина коснулась ее руки:

– Я просто не понимаю, почему тебе не нравится Сайка, Таня. Она такая забавная и опытная…

– Как она может быть опытной, Марина? Она выросла в колхозах в Закавказье… Она всю свою жизнь провела с грязными козами. От нее даже пахнет козами. Где она могла набраться опыта, как ты думаешь? И почему она так со мной разговаривает, говорит немыслимые вещи, а ты просто стоишь и посмеиваешься?

– Да она просто шутит! Ты ее не понимаешь! – Марина хихикнула. – Это просто детская игра!

– Дети наверняка быстро растут под ее взглядом. Она бы стала меня трогать, если бы я ей разрешила, – прошептала она, содрогнувшись. – И это детская игра? А ты видела ее спину? Это тоже детская игра? – Татьяна снова упала на кровать. – И попомни мои слова, есть и кое-что другое, чего она нам не говорит.

– Да забудь ты это, к нам это отношения не имеет!

– Ладно, вот и общайся с ней. От меня-то ты чего хочешь? Иди с ней, отправляйся в лес, собирай свои грибы, собирай свои ягоды.

– Я не хочу ехать без тебя. Пожалуйста, Таня!

Татьяна потерла глаза, лежа в постели, желая заснуть, или же вернуться домой, или уехать куда-нибудь еще, в какое-нибудь недостижимое место.

– Пожалуйста, не сердись на меня, – не отставала Марина. – Прошу, поедем! Будет так весело! Мама с папой отпустят нас одних! Разве не удивительно?

Татьяна хмыкнула.

– Так ты поедешь? И будешь милой?

Татьяна скрестила руки на груди:

– Я поеду. Но не собираюсь быть милой.

Полет среди звезд

Татьяна спала. И под утро того дня, когда они собирались втроем отправиться в лес через Ильмень, ей приснилось, что она лежит на спине, глядя в небо, а звезды становятся все ближе, они сияют ярче, и ей хотелось закрыть глаза и отвернуться, но она не могла и вдруг поняла, что это не звезды приближаются к ней, это она летит к ним, летит прямо под ними, вытянув руки над головой, и ее лицо сияет, и сердце радуется под ночными звездами, и все это время голос Бланки Давидовны тихо шепчет в ее голове: «Корона и крест, вот что в твоей чайной чашке, Татьяна…»

Книга третья. Диссонанс

Снимите подчиненность, эту цепь, – раздор воспрянет…

У. Шекспир. Троил и Крессида. Акт 1, сцена 3 (Перевод Л. Некоры)

Глава 9. Пятилетний план

Книга Пушкина

Стоял август 1952 года, жаркий день, и они купались в бассейне. Александр сидел на трамплине, болтая ногами, а Татьяна и Энтони стояли у мелкой стороны, готовые прыгнуть в воду. Это было их четвертое состязание.

– Таня, дай сыну фору! – предложил Александр.

Раз-два-три. Они прыгнули. Энтони, бравший уроки плавания благодаря любезности тети Эстер (что, если бы не любезность тети Эстер, Энтони?), плыл брассом, а его неторопливая мать, в желтом бикини в горошек, плыла… Александр не знал, как это назвать. Крыльями, что ли? Она весело скользила по воде, и на этот раз Энтони добрался до ноги Александра на полсекунды раньше ее и завизжал от восторга. Татьяна схватила вторую ногу Александра. Энтони глянул на скептическое лицо отца и сказал:

– Что? Она не нарочно дала мне выиграть. Я ее честно победил.

– Да, сынок.

– Ох, – вздохнул Энтони. – Ладно, посмотрим, как у тебя получится.

– Я не соревнуюсь с твоим отцом, Энтони, – возразила Татьяна. – Ты знаешь, он не любит соревнования. – Она подмигнула.

– Я тебе покажу, как соревноваться! – сказал Александр.

Они оба встали на краю их бассейна – пятидесяти футов в длину, их собственного. Татьяна была стройной и белокожей, покрытой веснушками от солнца. Он – шоколадный, с длинными серыми полосами шрамов. Его мужское тело было твердым, мускулистым и выглядело непобедимым рядом с нежной женщиной, едва достававшей макушкой головы до серпа и молота на его предплечье.

По счету раз-два-три они нырнули, Александр и Татьяна, мужчина и женщина, муж и жена, возлюбленные.

Энтони сидел на трамплине и отчаянно болел – за мать! Ему хотелось, чтобы она победила отца.

Александр замедлил ход, повернул голову и спросил:

– В чем дело, пузырь? На что рассчитываешь?

Но он поспешил с этим; она уже обогнала, основательно обрызгав его и уходя вперед. Она не скользила по воде; она отчаянно работала всем телом. Александр рванулся вперед и настиг ее в глубокой части бассейна, затянул под воду, а потом поднял, повернул к себе лицом, взбивая воду вокруг себя, и сказал:

– Ты просто мошенница! Ты и в домино так же играешь!

Татьяна пищала, а он сжимал ее мокрое тело, и его лицо прижималось к ее блестящей от воды шее, а Энтони, их малыш, спрыгнул с трамплина прямо на них и закричал:

– Все, хватит, перерыв!

И потащил мать в сторону, вырывая из рук отца. Тот это позволил.

Александр показал Энтони, как правильно присесть, чтобы Татьяна забралась на его плечи; потом он выпрямился, и она тоже выпрямилась и сохраняла равновесие, стоя на его плечах долгое мгновение, прежде чем оттолкнулась и прыгнула вперед, шумно погрузившись в воду.

– Мама! – воскликнул изумленный Энтони. – Где это вы с папой такому научились?

И Александр, глядя на Татьяну, ответил:

– В Лазареве.

Мать учила Энтони нырять с трамплина, просто, и с оборотом в воздухе, и с кувырком, – а потом Александр закричал на них, прекращая урок, когда увидел, как Татьяна показывала прыжок с сальто и чуть не ударилась головой о трамплин. Он приказал обоим выйти из воды, хотя сначала поймал ее, забросил себе на спину и вместе с ней прыгнул в воду, держа ее вверх ногами, – это была его собственная версия прыжка с сальто.

Потом они ели, он курил, они играли в баскетбол – Татьяна против Энтони, а потом Энтони против Александра, что было очень весело, – и снова вернулись к бассейну, но не нырять и не соревноваться, а просто спокойно поплавать в ожидании вечера. Это был обычный из ста с лишним дней.

Татьяна спросила, проплывая мимо:

– Шура, у тебя есть план?

– Вроде пятилетнего? – с улыбкой откликнулся Александр, лениво плывший на спине.

– Вроде того… Как долго ты планируешь не работать?

– Это кто не работает? Кто-то же постоянно занимается с сыном. У него летние каникулы. Они с Сержио нуждаются в надзоре. Кто-то должен изображать шерифа в их игре в копов и грабителей, кто-то должен готовить им обед, когда они гоняются за ящерицами, читают комиксы и весь день плавают. Я превратился в современную домохозяйку. И мой день не завершен, пока я не вытер руки кухонным полотенцем.

Татьяна произнесла с нежностью:

– Да мне все равно. Сиди дома, сколько захочешь.

Александр не рассказал ей о своей встрече с Джей-Джеем Кейном две недели назад. Он познакомился с его женой Аморет, с его взрослыми детьми. Он честно рассказал Джей-Джею обо всем – о войне и Красной армии и о Татьяне. Они поговорили и о Бэлкманах. Статьи о Стиве в газетах были ужасающими. У Билла Бэлкмана не осталось выбора, кроме как продать свой бизнес конкуренту, забрать сына, как только тот вышел из госпиталя, и уехать из Финикса, а куда – никто не знал. Аманда, в слезах явившаяся в Мемориальный госпиталь Финикса, сообщила Татьяне, что Стив потребовал обратно обручальное кольцо. Татьяна пыталась немного ее утешить:

– Ты найдешь кого-то другого, Манд. Вот увидишь!

– Легко тебе говорить, Таня! Мне в следующем месяце уже двадцать шесть! Кому захочется взять такую старуху?

Александр ничего не скрыл от Джей-Джея и после ждал. Джей-Джей позвонил ему, пригласил на обед и сказал, что они с Аморет обо всем очень серьезно подумали, но в итоге поняли, что просто не могут его нанять.

– Вот если бы ты пришел ко мне три года назад, когда мы разговаривали в первый раз. Ты бы стал бесценным для моего бизнеса.

Но теперь…

Да, следствие признало, что это была самооборона, что обстоятельства вынудили к оправданному убийству. Да, Александр был капитаном в армии. Но вся эта гласность… «У него ведь маленькая семейная компания, – сказал Джей-Джей, – они строят всего пять домов в год». Им нельзя ошибаться, а такие события способны в будущем очень плохо отразиться на бизнесе. Ему очень жаль. И он заплатил за обед.

Александр ничего этого Татьяне не сказал. У него был другой план. Он понаблюдал за тем, как она отплывает в сторону, и крикнул ей вслед:

– Я хочу продать эту землю. Хочу переехать.

Татьяна сделала вид, что не слышит. Поплыла обратно.

– Что ты сказал? Я не разобрала.

Александр поплыл за ней. Боже, как быстро она двигалась! Он никогда не видел более сильной пловчихи. Когда он ее догнал, и развернул к себе, и ощутил ее дыхание, он сказал:

– Не обращать на меня внимания опасно для тебя.

– Не обращать внимания на меня, – ответила она, тяжело дыша, – опасно для тебя. Я уже говорила, мы не станем ее продавать, и я не хочу больше говорить об этом.

Он сжал пальцами ее ребра. Она пискнула.

– Я только одно скажу. Шестьсот тысяч долларов.

Татьяна пыталась вырваться.

– Мой дед, гениальный математик, хорошо меня учил, но даже твой девятилетний сын может тебе сказать, что эти три слова… ох!..

Она тут же снова очутилась под водой. И там дернула его за волоски на ногах.

Он выдернул ее на поверхность.

– Мы можем уехать в долину Напа, открыть винодельню, как ты хотела.

Татьяна еще отплевывалась.

– Нет, спасибо. Вообще-то, мне теперь на пользу пойдет поменьше шампанского. Я и так еле хожу, – улыбнулась она.

Подняв Татьяну повыше, Александр бросил ее в глубокий конец бассейна.

– Хорошо, но это мое последнее предложение, – сказал он, снова догоняя жену. – Я поеду с тобой в Нью-Йорк. Ты сможешь снова заняться этой глупой работой в Нью-Йоркском университете, быть рядом с Викки.

Теперь она набросилась на него, пытаясь затолкать под воду.

– Ах ты! – воскликнула она, обхватив его шею и раскачивая. – Ты что-то сказал, да?

– Ты ей нужна, – серьезно заявил Александр, отталкивая ее, а потом окуная. – Она так расстроена из-за того, что Рихтер остался в Корее. И ради блага нашей нации я надеюсь, что он солдат лучше, чем муж. Но что девушке вроде Викки делать одной в Нью-Йорке? Ты ей нужна. Ох, а я упоминал о шестистах тысячах долларов?

Выбравшись из бассейна, Татьяна встала на каменной площадке, задыхаясь; вода капала с нее. Она подбоченилась:

– Прекрати! Мы никуда не едем.

У нее была тонкая талия, благодаря которой бедра выдавались, как две половинки золотого аппетитного яблока. Плоский живот блестел, грудь вздымалась. Александр засмотрелся на нее. Она была так аппетитна…

– Говоря словами нашего великого вождя и учителя товарища Сталина, что это за рабская привязанность к маленькому куску земли?

– Шура, они три года пытались купить этот кусок, отобрать у нас. Ничего у них не вышло, но ты теперь говоришь мне, что они все равно могут его получить?

– Ну а ты что, не помнишь, что произошло в нашем доме? В нашем доме, Таня!

– Помню. Каждый день стараюсь забыть. Но ты хочешь позволить какому-то чокнутому из Монтаны отобрать у тебя девяносто семь акров? Твоя мать купила их для тебя. Она утаила деньги от твоего отца, чтобы отдать тебе, чтобы ты мог вернуться домой и построить для себя новую жизнь. Эта земля, можно сказать, лежала в книге «Медный всадник», которую ты мне подарил одиннадцать лет назад, когда мы гуляли в Летнем саду.

– Какой еще Летний сад?

Она стояла все так же, подбоченившись.

– Ты забыл, что я не дала Даше сжечь эту книгу, когда мы нуждались в топливе во время блокады? Мы с ней провезли ее в грузовике по Дороге жизни. – Она ненадолго умолкла, глянув на сияющее солнце Аризоны. – А потом уже я сама пронесла ее через половину Советского Союза. Ты приехал в Лазарево, чтобы получить эти деньги…

– Я разве для этого приехал в Лазарево?

– Эти деньги, – невозмутимо продолжила Татьяна, – обеспечили мне безопасный проезд в Швецию, Англию и Америку. А теперь каждое утро, когда ты выходишь из дому, куришь и видишь долину Финикса, твоя мать напоминает тебе, что она думала о жизни своего единственного сына. И это ты хочешь продать, чтобы купить дом на воде в Кокосовой Роще?

Подумав минутку, Александр сказал:

– Если честно, моя мать всегда любила лодки.

Татьяна спрыгнула в воду прямо на него. Обхватив Александра ногами, она обняла его за шею и, понизив голос, сказала:

– Вот так-то, и я больше не хочу об этом говорить, хо-хо-хо!

Александр засмеялся. Они пылко поцеловались.

– А теперь более серьезно. Во что бы тебе хотелось поиграть, капитан? В Марко Поло?

– А как насчет Тани Красной Шапочки? – оскалился он.

– Уоки-доки! – Заговорив пискливым голоском, она захлопала ресницами. – Ох, капитан, какие у тебя большие руки…

– Это чтобы крепче тебя держать, дорогая. – Он прижал ее к себе.

– Ох, капитан, какие у тебя большие ладони…

– Это чтобы лучше хватать тебя, дорогая… – Он сжал ее ягодицы и сильнее прижал ее к себе.

– Ох, мой капитан! Какой…

Энтони с разбегу прыгнул в бассейн, прямо на мать и отца.

Александр окунул сына в воду, а когда отпустил его, Татьяна проделала то же самое, а потом они оба обняли его и расцеловали.

– Энт, хочешь поиграть в Марко Поло?

– Да, па! И не гоняйся на этот раз только за мамой.

У Александра был еще один план. Он даже немного боялся говорить о нем с Татьяной, потому что потом уже ничего не оставалось. Но в документе на владение землей стояли имена их обоих. И чтобы заложить землю, ему нужна была подпись Татьяны. Он должен был поговорить с ней, но он боялся, что она откажется; она ненавидела всякие долги, всякие займы. Он знал, какие чувства она испытывает к каждому клочку этой земли. Она бы не заложила и десятка акров, даже ради того, чтобы построить дом своей мечты!

Александру понадобилось два часа размышлений и множество сигарет, чтобы сформулировать все для себя и изложить Татьяне.

К его изумлению, она не просто это одобрила. Она одобрила радостно, от всей души, полностью! Они заложат двадцать акров, пятую часть земли, за восемьдесят тысяч долларов. Он возьмет в аренду маленькое помещение на главной улице Скотсдейла, получит разрешение на строительство в нескольких дорогих районах Скотсдейла, разместит рекламу в газете – «Баррингтон, дома по заказу» – и начнет собственный бизнес. Вот что покупает для Александра «Медный всадник» Пушкина.

И Татьяна все свободное от работы в госпитале время помогала ему. Она рассчитывала финансы, оплачивала счета, покупала офисное оборудование, мебель, телефоны, чертежную доску. Оба они с Энтони помогали ему красить и украшать помещение.

– И никаких непристойных картинок где бы то ни было! – радостно говорила Татьяна.

– Ох, я их буду прятать перед твоим приходом, – обещал Александр.

Силы свободного рынка

Оба они думали, что поначалу дело пойдет медленно. И подготовились к этому. Александр предполагал первое время делать все сам, потому что им придется строить один или два дома. Он мог продолжать занятия, чтобы получить диплом, а тем временем они будут искать хороших людей, чтобы нанять и обучить их, приспособить к требованиям маленького бизнеса. Татьяна могла заниматься документами, а он – делать все остальное.

Но то, что случилось, в их планы не входило. Александр получил два телефонных звонка в первую неделю, семнадцать во вторую и пятьдесят четыре в третью.

– Это вы тот самый Александр Баррингтон, армейский капитан, о котором писали все газеты несколько месяцев назад?

– Да, это я.

И они приходили: их жены таращили глаза, а мужчины, несколько минут поговорив о строительстве дома, спрашивали:

– Так вы расскажете нам, что на самом деле случилось той ночью? Такая история!

Весть о подвиге Александра снова разлетелась по Финиксу, Темпе и Скотсдейлу как пожар.

В Скотсдейле его знал каждый.

«Вон, смотрите, это идет Александр, он защитил свою жену, он убил того человека, и его оправдали», – шептались люди, когда Александр, Татьяна и Энтони проходили по Мейн-стрит. Они осторожно рассматривали Татьяну, но никто не решался таращиться на нее. Она стала невидимой для большинства мужчин. И ее невидимость росла в обратной пропорции к видимости Александра. Все женщины – одинокие, замужние, овдовевшие – в округе Марикопа проходили мимо его офиса, чтобы бросить взгляд на архитектора, строителя, военнопленного, ушедшего в отставку офицера, мужчину, так сильно любившего свою жену, что совершившего ради нее убийство.

Дав объявление о наборе штата, Александр получил пятьсот заявлений, почти все – от женщин. Он заставил Татьяну проводить собеседования с ними. Понятно, что женщины были разочарованы тем, что говорила с ними спасенная супруга. Татьяна рекомендовала в качестве офисного менеджера Линду Колльер, самую опытную, организованную и энергичную женщину (слегка за пятьдесят), а Франческу поставила заведовать уборкой.

Оба они – и Александр, и Татьяна (и Джей-Джей Кейн, к его немалому огорчению) сильно недооценили феномен свободного рынка, известный как «временный взлет спроса», вызываемый силами, которые не подвержены власти рынка, – как массовая продажа зонтиков в сезон дождей или строительных материалов в сезон торнадо или как убийство ради чести своей жены в собственном мобильном доме…

Александру пришлось сразу нанять архитектора и бригадира. Его архитектором стал Скип, бригадиром – Фил. Скип был одутловат и не обладал гениальностью, но Александр изучил его портфолио: работы были хороши. Фил, которому было под пятьдесят, был жилист и сух, как зимняя ветка, он всегда ходил в старых джинсах и простых рубашках, мало говорил, но играл на гитаре – что понравилось Энтони, – уже двадцать лет жил с одной женщиной – что понравилось Татьяне – и сыном и много знал о строительстве – что понравилось Александру. Без спокойной деловитости Фила Александр не построил бы больше одного дома в год. Получив новый титул менеджера проекта, Фил брался за четыре дома, а Александр уверенно занимался двумя и продолжал управлять остальными делами: нанимал людей по контракту, встречался с клиентами (что отнимало огромное количество времени) и помогал Скипу с дизайном домов. Линда следила за его расписанием. Татьяна считала деньги.

Субподрядчики и снабженцы, которых он нанимал, говорили о своих детях и женах, о днях рождения и выходных, о деньгах, которые они зарабатывали и тратили, о спорте и политике. Это был совершенно другой мир, но, будь у них в качестве кровельщиков даже монахи, в одной руке державшие четки, а в другой черепицу, Татьяна все равно не бывала больше на строительных площадках. И вместо того в те дни, когда она не работала, Александр ездил на обед домой. Он теперь был боссом, мог делать что хотел. И дело шло гораздо лучше. Они были дома, они были одни, и обед часто завершался для Александра нежной полуденной любовью, после чего ему только и хотелось, что подремать. Он возвращался на работу счастливым. И улыбка не сходила с его лица.

В День благодарения Рихтер позвонил из Кореи, молча выслушал историю с Дадли. Закончив, Александр сказал:

– Том, ведь любой мужчина сделал бы это ради своей жены, да?

И Том Рихтер ответил после короткой паузы:

– Ну, я думаю, это зависит от жены.

Он попросил Александра о небольшой услуге. Одного из его молодых сержантов ранило, и он возвращался в Америку; вообще он был из Сан-Диего, но готов был работать где угодно, и не мог бы Александр найти для него местечко? Так уж вышло, что Александр только что подписал контракты на строительство еще четырех домов, и даже до этого он понимал, что у Фила слишком много работы, со всеми этими домами, строившимися почти одновременно. Он с готовностью согласился помочь своему другу и так познакомился с Шенноном Клэем.

Шеннон, которому и двадцати двух не исполнилось, отправился на войну в Корее девятого мая пятьдесят второго года, а три дня спустя пропал. Его группа разведчиков попала в засаду, они потеряли связь с базой; пока они ждали вертолета, им пришлось вступить в бой, и вся группа погибла, а сам Шеннон получил пулю в ногу. Он четыре недели находился на вражеской территории, жил в лесу, и лишь потом его заметили с другого вертолета, пролетавшего над этим районом. Александр и Татьяна думали, что такой человек, который, будучи раненным, сумел целый месяц продержаться в одиночку в горах Кореи, может справиться с чем угодно. Шеннон слегка прихрамывал из-за пули, все еще сидевшей в его бедре, но у него было доброе лицо, он хорошо держался, был крайне вежлив, готов услужить и невероятно трудолюбив.

Александру Шеннон сразу понравился и еще больше пришелся по душе после того, как Татьяна сказала, когда они возвращались домой после встречи:

– Он замечательный! Но одинокий. Мы знаем какую-нибудь подходящую одинокую девушку?

Александр улыбнулся и поинтересовался, вправду ли Татьяна спрашивает его, известны ли ему одинокие девушки.

– Я сказала «мы», Шура. Мы.

Как-то утром, когда Александр и Шеннон были в конторе, Татьяна заглянула к ним, чтобы поздороваться. Она только что наткнулась на Аманду, делая покупки в Скотсдейле.

Едва она перешагнула порог офиса Александра, как Шеннон встал и сказал:

– Таня, ты меня познакомишь со своей подругой?

Татьяна с явной неохотой представила улыбавшегося Шеннона улыбавшейся Аманде. Два дня спустя все они вчетвером отправились ужинать к Бобо. Аманде вполне нравился Шеннон – да и кому бы он не понравился, как сказала Татьяна, с его-то вежливым лицом и невинными голубыми глазами, – но Шеннону Аманда нравилась чрезвычайно.

– И что ты думаешь о нашем милом Шенноне и Аманде? – спросила Татьяна тем вечером, когда они с Александром уже собирались лечь в постель.

– Гм… – ответил Александр, чистивший зубы.

– Что, у тебя тоже есть возражения?

Он прополоскал рот.

– У меня нет. Но думаю, есть у Аманды. Он, похоже, сильно ею увлечен. Она не так чтобы. – Александр пожал плечами. – Женщины!

Татьяна всмотрелась в его лицо через зеркало ванной комнаты.

– А чему тут удивляться? Шеннон – достойный молодой человек. А Аманде нравятся плохие парни.

– В самом деле? – Александр покосился на Татьяну. – А какие нравятся моей собственной жене?

– Мне нравится, – ответила она с усмешкой, – самый плохой из всех.

Шеннон и Аманда не встречались с Татьяной и Александром после того первого совместного ужина. Они обручились через два месяца, в марте пятьдесят третьего, как раз тогда, когда умер Сталин (хотя Шеннон утверждал, что порядок событий обратный, в отличие, скажем, от порядка событий в аресте и казни Лаврентия Берии), поженились в июне, а в следующем марте у них уже появился их первый ребенок.

Детки-детки-детки

И не только Аманда обзавелась малышом.

Что вообще происходило в Финиксе? Александр не мог пройти через индейский рынок, зайти в кафе-мороженое или на тропу Апачи, не увидев едва начинавших ходить малышей, младенцев, двойняшек везде, где угодно. Он играл с Энтони в баскетбол на спортивной площадке в Скотсдейле – и везде были дети, многочисленные, как цветы на лугах, – маленькие мальчики, маленькие девочки, розовые, голубые, желтые, зеленые, круглолицые, белокожие и смуглые, темно-шоколадные и всех промежуточных оттенков кожи. Перед жилищем для женатых пар в Юме, где они когда-то провели месяц, стояли в ряд двенадцать машин. Призрачный город в Суперстишн? Детки. Музей «Пуэбло-Гранд»? Детки. Кому понадобилось водить детишек в индейский музей? Или к Национальному монументу в пустыне Сонора? Александр не мог посмотреть в сторону гигантских кактусов сагуаро, попутно не увидев при этом толпы детишек. Это было главной темой в любом разговоре, и последней тоже. Кто еще забеременел? Кто только что родил, у кого появился третий? Когда они переберутся в дом побольше и сколько детишек планируют иметь? Александр даже сделал это девизом своей фирмы. Он говорил всем, кого нанимал, и всем перспективным домовладельцам, что его цель – построить им дома по самым высоким стандартам, но быстрее, чем нужно женщине, чтобы произвести на свет человеческое существо.

Одной не беременной женщине он сказал:

– Вот такие дела. Я об этом позабочусь. Это явно нужно брать в свои руки.

Женщина улыбнулась:

– В руки? Возможно, именно эта маленькая ошибка анатомии и есть проблема.

Он полностью отдался делу создания малыша, так же как отдавался любому делу, – с чувством долга, неустанно и сознательно. Но целый год его старания ни к чему не приводили. Он даже перестал курить в доме, заявив, что никотин вреден для легких Татьяны, некогда перенесших туберкулез.

– Это твой дом, – возразила она. – Кури где хочешь. А ребенка не в легких вынашивают.

Они все ждали и ждали; Александр сдерживал дыхание в те дни, когда они могли что-то узнать, а когда еще один месяц проходил впустую, выдыхал и продолжал, и старался еще месяц.

Малышей не было, зато были купания в декабре! Погружаться в подогретый бассейн ночами, под пустынными звездами… А иногда Александр не включал подогрев, и они погружались в воду нагишом – ох, это был ледяной восторг, бесконечная радость!

Детей не было, зато были песни Розмари Клуни, «желавшей получить часть его сердца», и Эндрю Систерса, который «хотел быть любимым», и Александр занимался любовью с Татьяной ночью на одном из шезлонгов на террасе и напевал «Если бы я знал, что ты придешь, я испек бы торт», а Татьяна бормотала: «Тише, тише!»

Потом под песню о Волге, которую он также пел когда-то, пробираясь через Белоруссию, Александр засыпал гравием подъездную дорогу к дому, заливал бетоном баскетбольную площадку для них с Энтони и сооружал плоский навес от солнца для их машин.

Вооруженный одной лишь мелодией «Яблочка», с помощью которой он добрался до лагеря смерти в Майданеке, в Польше, Александр пытался избавиться от кактусов чолья. Эти кактусы цеплялись за все, что оказывалось рядом с ними, – за кожу, резину, подошвы ботинок Александра – и прокалывали все, раскидывая свое семя; они размножались стремительно; они были настоящими злыми духами, эти чолья.

– Пап, – сказал Энтони, помогавший ему, – ты же теперь в Америке. Ты офицер. Здесь поют «Боевой гимн Республики», когда вырубают чолья. Разве ты не знаешь слова? Хочешь, научу?

Но Александр, распевая «Варшавянку», сажал пальмы и агавы, строил каменный забор для цветников Татьяны – что она сочла «милым и символичным» – и прокладывал извилистые терракотовые дорожки между кустами юкки и деревьями пало-верде. После ужина они могли не спеша гулять по тропинкам среди пышной весенней растительности. Кусты окотильо, колючие груши, бархатные мескиты, пурпурные люпины, пустынные маки – все это цвело в их ландшафтном летнем саду возле гор. А ниже за высокими сагуаро мигали огоньки долины, и их становилось все больше, а фермы давно исчезли, население стремительно росло, и появились уличные фонари, и резиденции, и бассейны, и поля для гольфа, и детские коляски, и дома, которые Александр построил для недавно забеременевших женщин и их мужей, ожидавших в тревоге.

Татьяна держала Александра под руку, глядя на него снизу вверх, когда они говорили о строительстве, о Шенноне, о Рихтере, все еще остававшемся в Корее, и о французах, сражавшихся насмерть у деревни Дьенбьенфу на северо-западе Вьетнама. И иной раз Александр мог бы поклясться, что Татьяна не слышит ни слова из того, что он говорит: она приоткрывала рот и смотрела куда-то не моргая, как будто… как будто… он был в мундире, а она в фабричной одежде, и на его плече висела винтовка, а ее волосы падали на плечи, и они бродили по Ленинграду, по улицам и бульварам, мимо каналов и станций метро в их первое лето, когда война впервые свела их вместе, прежде чем снова разлучить.

А тем временем их единственный сын играл на гитаре на террасе, учился от Франчески мексиканским песням, а от матери – русским. Татьяна могла их напевать, а Энтони подбирал аккорды, а она могла и заплакать, услышав их. И он исполнял для своих отца и матери «Corazón Mágico»[8] и «Подмосковные вечера», когда они гуляли, курили и разговаривали в наступавшем вечере.

А потом – ночь любви.

А потом – еще месяц.

Энтони видит, как мамуля целует Санта-Клауса

Татьяна только что вышла из ванной и сидела на кровати, расчесывая волосы, когда Александр предложил ей последний вариант чертежей их нового дома. С карандашом в руках, он стал ей показывать все, начиная с подъездной дороги, объясняя замысел: сначала подъем на холм, потом внутренность дома, потом его задняя сторона, а потом художественное изображение кухни.

– Как-то уж очень беспорядочно… – усомнилась Татьяна. – Слишком широко…

– Да. Наш просторный глинобитный домик в форме полумесяца в Лазареве, – кивнул Александр. – Тянется к извилистой подъездной дороге, вокруг баскетбольной площадки и гаража.

– Мне нравится, как это выглядит.

– Ты проходишь через ворота с искусственной позолотой… – Александр посмотрел на Татьяну, надеясь, что она помнит, о чем он, – не об искусственной, а о настоящей позолоте на воротах, что открывались в некий засаженный кленами сад на некой реке в белую ночь.

Судя по ее мечтательному взгляду, она помнила. Чертеж был предварительным. Одобрительно кивая самому себе, Александр продолжил:

– Через эти ворота ты входишь в квадратный двор, мощенный туфом, и вокруг фонтана растут пало-де-фьерро, и потом ты входишь в дом – кухня, галерея, семейные комнаты, игровая комната, библиотека и длинная широкая столовая с буфетной. Неплохо, да?

– И как велика эта столовая? – Татьяна всмотрелась в чертеж.

– Двадцать четыре фута на пятнадцать. С камином.

– Очень большая.

– Я мыслю широко, – бодро откликнулся Александр. – Через три поколения здесь будет множество детей. Смотри… кухня соединяется с комнатой отдыха галереей с окнами до потолка, для растений, и еще длинная стена для фотографий. А здесь, слева, – детские спальни. А справа крыло для наших самых уединенных хозяйских покоев…

– Ты это так называешь? Хозяйские покои?

– Не я так называю. Это так и есть. Ты вообще слушаешь или подшучиваешь?

– А почему я не могу слушать и подшучивать? Ладно-ладно, я слушаю. – Татьяна изобразила серьезность. – А это что?

– Камин, он выходит и в спальню, и в ванную комнату при ней. А тут, прямо рядом, личный маленький садик, он смотрит и на горы, и на долину. Я хочу сделать его для нас закрытым, с наружным камином.

– Мне нравится камин в спальне, – тихо сказала Татьяна, продолжая расчесывать волосы, но немного быстрее. – Мне бы хотелось иметь его прямо здесь.

– Ну да… Только в трейлерах не ставят камины. А этот дом из известняка, плитняка, терракоты, и пол из твердых пород дерева… Кроме нашей спальни – там ковер от стены до стены. – Он ухмыльнулся от уха до уха. – На чем я остановился? Ах да. Крытая терраса идет по всей задней части дома. И там патио и дорожка к бассейну.

– Весьма необычно, – заметила Татьяна.

– Ванные комнаты – белые, как раз так, как тебе нравится. Кухня белая. Но посмотри сюда: видишь этот островок? Это самая важная черта всего дома.

– Даже важнее, чем камин между спальней и ванной комнатой?

– Почти. Представь этот черный гранитный островок, похожий на святилище Вишну в Большом каньоне, он в центре твоей кухни, в сердце твоего дома. На этом островке ты готовишь еду и месишь тесто, здесь твои дети и твой муж сидят на мягких барных стульях, и едят твой хлеб, и пьют твой кофе, и ссорятся, и шумят, и читают газету, и рассказывают о прошедшем дне, и обо всем, что происходит в мире. И так начинается каждый день, так он продолжается и кончается. Играет музыка, и в твоей кухне никогда не бывает тихо.

– Ну да, в изоляции и в одиночестве в горах, – пробормотала Татьяна.

– Да. В уединении, чтобы кричать, плакать, плавать, спать. В уединении для всего.

– Шура, – нежно произнесла Татьяна, – это прекрасная мечта. Я ее вижу. Я ее понимаю. Я ее чувствую. И как только я забеременею, мы построим наш дом.

Напомнив о растущей необходимости уединения уже теперь, поскольку Энтони рос и уже больше осознавал то, что происходит в их маленьком доме, Александр, потративший четыре года на изменения, уточнения и улучшение плана, осторожно предложил все равно построить дом. Татьяна мягко отклонила мысль.

– Кто будет следить за укладкой полов, и фурнитурой, и покраской и так далее? Это работа на целый день. Аманда могла бы, но она теперь не работает. А я не могу. Слишком занята.

Александр затих, как ему показалось, на добрый час; он смотрел на план, сидя на их кремово-алом покрывале.

– Значит, освободи часть времени, – сказал он наконец, подняв голову и глядя на Татьяну.

Она мягко и влюбленно посмотрела на него с другой стороны кровати.

– Шура… как только я забеременею, я брошу работу. И мы построим наш дом. Зачем спешить? – Она улыбнулась. – У нас пока есть нужные нам вечера. У нас есть все, – прошептала она. – И у нас масса уединения.

Отложив щетку для волос, Татьяна сбросила халат и легла на кровать, прямо на план дома. Склонив голову набок и протянув к мужу руки, она тихо сказала:

– Здесь, в твоей кровати, лежит на спине нагая молодая женщина с распущенными волосами, как раз так, как тебе нравится… И ты при этом говоришь…

– Ну… ты не могла бы сдвинуться с плана?

Прошел еще год. Они выплатили залог, наняли еще людей, на каникулы пригласили Эстер и Розу, печальную Викки и недовольного Рихтера, только что вернувшегося из Кореи, всем преподнесли чудесные рождественские подарки, устраивали вечеринки, шумное барбекю в воскресенье, каждую субботу ужинали в ресторанах и по воскресеньям ездили по всей Аризоне, катались верхом на лошадях в горах.

Они обновили кухню, купили новое оборудование. Александр получил диплом, стал архитектором.

Зимой пятьдесят четвертого они начали смотреть телевизор. Татьяна позволила Александру потратить кое-что на один из новых, цветных, – и они посмотрели по нему «Поющего ковбоя», и «Дни в Долине Смерти», и «Я люблю Люси», и «Медовый месяц». Иногда, когда они смотрели телевизор, Александр ложился и клал голову на колени Татьяне, как будто они по-прежнему сидели перед огнем в Лазареве. Иногда Татьяна ложилась на его колени.

А иногда… как сказала бы Марлен Дитрих, «она… мм… целовала слаще вина».

Перед Рождеством пятьдесят пятого года они забыли запереть дверь спальни, и поздно ночью Энтони открыл ее. Возможно, он пришел из-за кошмара, а может быть, потому, что по радио слишком громко играла музыка, и, когда звучала песня «Я видел, как мамуля целует Санта-Клауса», двенадцатилетний Энтони увидел свою обнаженную мать под приподнявшимся нагим отцом, увидел ее ноги на его спине и маленькие руки, вцепившиеся в его плечи, и увидел необъяснимые движения, и услышал, как вскрикивает мать, словно ей больно, хотя больно ей не было. Он и сам вскрикнул, и Александр, даже не оглянувшись, замер, лег на Татьяну, прикрывая ее, и произнес только:

– Энтони…

Мальчик исчез, оставив дверь широко открытой.

Они попытались сообразить, что именно он увидел. Они попытались порадоваться тому, другому – совершенно необъяснимому, – что он мог увидеть, но, к счастью, не увидел.

– Ну что, может, теперь следует построить дом? – спросил Александр.

– Зачем? Ты и в новеньком доме можешь оставить дверь незапертой, как в нашем мобильном. Но теперь тебе бы лучше поговорить с сыном, Шура.

– Ох, теперь это вдруг мобильный дом, а не трейлер? И что, собственно, я должен ему сказать?

– Не знаю, Александр Баррингтон, но ты должен что-то придумать, или ты хочешь, чтобы я говорила с ним, как твоя мать с тобой?

– Ладно, давай просто сделаем небольшой шаг в сторону реальности. Моя семья жила в коммунальной квартире, где мужчина из соседней комнаты постоянно приводил шлюх, которых подбирал на вокзале. Моя мать приняла на себя ответственность. Она старалась напугать меня кошмарными историями о французской болезни. Мне незачем пугать моего сына; думаю, то, что он видел ночью, и так отвратит его от секса.

На следующий день Энтони спрятался в своей комнате, закрыв дверь, вместо того чтобы делать домашнее задание за кухонным столом, болтая одновременно с Александром. Татьяна вернулась с работы; они поели. Энтони, не в силах посмотреть на мать, сразу же снова исчез в своей комнате; он не захотел даже играть в баскетбол, несмотря на предложение Татьяны соревноваться до десяти очков.

– И что, все в порядке сегодня утром и вечером? – спросила она мужа.

– Ну да. Он и со мной не разговаривал за завтраком. А я начинаю понимать затруднения моего отца. Моя мать подталкивала его: поговори с ним, поговори с ним. В то время я думал, что это смешно. И почему я теперь так не думаю?

Татьяна подтолкнула его к комнате Энтони:

– Мне все же кажется, что это довольно забавно. Иди и поговори с ним, иди и поговори с ним.

Александр не сдвинулся с места.

– Пришло в голову – как-то вдруг, – что мне совершенно ни к чему были такие разговоры с родителями. И с чего вдруг они нужны Энту?

– Потому что нужны. И хватит отговорок. Ты мне постоянно твердишь, что только ты в ответе за него. Вот и будь в ответе. Иди!

Александр неохотно постучал в дверь. Войдя, он сел на кровать рядом с тихим Энтони и, глубоко вздохнув, спросил:

– Приятель, ты хочешь о чем-то со мной поговорить?

– НЕТ!

– Гм… Ты уверен? – Он похлопал сына по ноге.

Энтони промолчал.

Александр все равно заговорил. Он объяснил, что взрослым время от времени хочется обзавестись ребенком. Мужчина делает одно, женщина другое, и, чтобы создать ребенка, им необходимо соединиться, как соединяются паз и шип двух кусков дерева. А чтобы соединение было более эффективным, им нужно двигаться (здесь сравнение с шипом и пазом не сработало, но Энтони, к счастью, не стал уточнять), и, видимо, это и было то, что испугало Энтони, но на самом деле тут нечего бояться, это просто суть большого замысла.

В ответ на героические усилия Александра Энтони просто смотрел на отца так, словно ему только что сообщили, что его родители пьют перед сном охлажденную кровь вампиров. А потом, после продолжительной паузы, он сказал:

– Вы делали что? Вы с мамой старались сделать… ребенка?

– Ну… да.

– И вы так делали раньше – чтобы сделать меня?

– Ну… да.

– Взрослые всегда так делают, чтобы иметь ребенка?

– Да.

– Ладно, у мамы Сержио трое детей. Это значит, что его родителям пришлось повторить это… трижды?!

Александр прикусил губу.

– Да, – подтвердил он.

– Папа, – сказал Энтони, – я не думаю, что мама хочет иметь других детей. Ты разве не слышал ее?

– Сынок…

– Ты разве ее не слышал? А, папа?

Александр встал:

– Ладно, пока хватит. Ну, я рад, что мы вот так поговорили.

– А я нет.

Когда Александр вышел из комнаты сына, Татьяна ждала его у кухонного стола:

– И как все прошло?

– Вполне удачно. Как и разговор моего отца со мной.

Татьяна засмеялась:

– Тебе бы понадеяться, что все удалось лучше. Твой отец не слишком преуспел.

– Твой сын читает комикс «Чудо-женщина», Таня. Не знаю, насколько эффективными будут в ближайшее время мои слова. Ты видела чудо-женщину? – Александр покачал головой и потянулся за сигаретами. – Не важно. Скоро он сам разберется. Так что, строим мы дом или нет?

– Нет, Шура. Просто в следующий раз запрем дверь.

И дом остался непостроенным. «Чудо-женщина» была прочитана, голос Энтони изменился, он стал запирать на ночь дверь своей спальни, а по всему мобильному дому, по кухне и гостиной из-за запертой двери разносились звуки песни «Я видел, как мамуля целует Санта-Клауса», снова и снова.

И хотя Александр был почти уверен, что слышит, как Розмари Клуни напевает ему, что его мать была права, по ночам на него нападало уныние.

Татьяна и Александр сидели у бассейна. Из транзисторного приемника лилась музыка, Александр курил, Татьяна пила чай, неяркие желтые фонари вокруг бассейна были включены. Супруги тихо разговаривали. В пустыне редко случались ветреные ночи, и теперь тоже ветра не было. Звучала песня, которая нравилась Александру, медленная грустная мелодия, и он встал и шагнул к Татьяне. Она неуверенно посмотрела на него, поставила чашку с чаем. Он поднял ее, прижал к себе. Его рука обхватила ее спину, их пальцы сплелись, и они закружились на каменной площадке под звуки песни «Настоящий парень» Ната Кинга Коула, и Татьяна прижималась к нему, и они неторопливо скользили рядом с голубой рябью их освещенного бассейна под декабрьскими звездами юго-востока. Татьяна опустила голову на грудь мужа, а Нат Кинг Коул и Александр пели ей о «волшебном дне, когда он встретил ее», и, когда Александр посмотрел в сторону дома, он увидел себя, четырнадцатилетнего, стоящего в подростковом смущении, наблюдающего, как его собственный отец танцует с его матерью рядом с гамаком в Красной Поляне двадцать лет назад, в 1935 году, – в начале конца. Тогда он в последний раз видел своих родителей касающимися друг друга, нежно и с любовью, и, когда Александр опомнился, он увидел своего сына Энтони – тот стоял на террасе в таком же подростковом смущении и наблюдал, как отец танцует, крепко прижимая к себе его мать.

В последний раз?

Не важно, как интимно танцевали Александр и Татьяна – а они танцевали весьма интимно, – детей все равно не было, и безжалостное тиканье часов становилось все громче и громче во всех комнатах их дома и на пространстве планов роскошного особняка, что лежали на их столе. Он жил рядом с ними – белый слон, в два раза больше их трейлера, белый слон, что выглядывал из чертежей и шептал: «Зачем нам построенный на заказ дворец с дворами, и фонтанами, и столовыми, и игровыми комнатами, и шестью спальнями, если больше детей не будет?»

Глава 10. Девушка-блокадница

Упорство сиделки

В декабре пятьдесят пятого, вечером в пятницу, Александр, вернувшись с работы вместе с Энтони, изумленно обнаружил, что Татьяна уже дома! И не просто дома, а надела кремовую трикотажную блузку в обтяжку и черную юбку-карандаш. Стол был накрыт, горели свечи, звучала музыка, бокалы наполнены вином.

– Что за фантастический запах? – в замешательстве спросил Александр.

– Бекон с луком-пореем! – воскликнула Татьяна.

Стоя рядом с мужем, она нежно прижималась к нему, подавая еду. Печеный картофель, лук-порей и хрустящий бекон… Александр заявил, что лучше не бывает.

– Что тут еще?

– Лук. Бекон. – Татьяна засмеялась. – И еще поджаренный хлеб, немножко.

– Ну конечно.

– И чуть-чуть морковки, и чеснока, и масла, и куриного бульона, и капелька молока, и все это тушилось около часа. Я так рада, что тебе нравится, милый.

Милый?

На десерт она приготовила для него заварные пирожные со сливками и шоколадным соусом и черный русский чай. Александр так наелся, что не мог встать из-за стола.

– Чем бы ты это ни заслужил, пап, ты должен снова постараться. Мам, это было потрясающе!

– Спасибо, сынок.

Татьяна с Энтони мыли тарелки, когда Александр спросил:

– Так что же я такого замечательного совершил?

Держа в руках тарелку, Татьяна сказала:

– Просто у меня отличная новость для вас. Угадайте, что это?

У Александра сердце остановилось в груди. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет…

– Меня повысили!

Он шумно выдохнул:

– Тебя… что?!

– Шура, я теперь старшая сиделка приемного отделения!

Александр затих. Энтони затих.

– Мам, это же отлично, – сказал он наконец, покосившись на отца. – Поздравляю!

Александр промолчал. Теперь он понял, к чему были нарядная блузка и лук-порей.

– Разве ты не рад за меня? – спросила она, слегка нахмурившись. – Мне предложили повышение!

– И ты уже согласилась?

Татьяна замялась:

– Ну… я сказала, что сначала поговорю с мужем, но…

Кивая, Александр перебил ее:

– Хорошо, давай поговорим об этом, только… – Он посмотрел на Энтони. – Попозже.

Энтони отвел взгляд.

Позже, на террасе, разговор продолжился:

– Милый, повышение, – разве это не отлично?

– Да, прекрасно, – согласился он, куря и не глядя на нее. – Семь тысяч долларов в год. Таня, наша прибыль в прошлом году после расчета с рабочими и выплаты налогов составила девяносто две тысячи. Бизнес процветает. Тебе незачем держаться за работу. Наша земля стоит теперь по десять тысяч за акр. Это почти миллион долларов, если ты вдруг разучилась считать. Так что мне приятно, конечно, что тебя повышают, но… давай заглянем вперед. – Он помолчал. – Это повышение означает больше часов работы?

– Всего одна дополнительная смена, милый.

Он ждал.

– Всего четыре дня в неделю! А ты работаешь шесть дней.

– Я знаю, сколько дней я работаю, Татьяна. И в какой день будет эта дополнительная смена?

Татьяна закашлялась и отвернулась.

– Я буду работать в понедельник, среду, четверг… ну и в пятницу с семи до семи… – Татьяна помолчала и добавила очень тихо: – В ночную смену.

– Не расслышал. Что?

– Ночная смена. С семи вечера в пятницу до семи утра в субботу…

Должно быть, она поняла выражение его лица, потому что быстро добавила:

– Но я буду дома с Энтони в субботу, как всегда. И я знаю, что ты должен ездить в Юму, но вы с Энтони можете забирать меня прямо из госпиталя утром в субботу, и мы поедем оттуда. Посплю в грузовике. Все будет отлично! Правда! Мы все организуем. Извини, но, как старшая, я должна буду работать в самую напряженную ночь недели. Это очень большая ответственность.

Он курил и молчал.

Она придвинулась ближе:

– У меня будут свободные дни во вторник, субботу и воскресенье… А все другие сиделки должны работать хотя бы один из выходных…

– Ты и сейчас мало бываешь дома, – перебил ее Александр. – Ты бросаешь семью на четырнадцать часов трижды в неделю. Сорок два часа тебя нет дома. В пятницу ты вернулась почти в половине девятого.

– Айрис опоздала, – виновато пояснила Татьяна.

– И теперь ты хочешь отсутствовать еще и целую ночь. Уходить из дому на ночь! Я как-то отказался ехать в Лас-Вегас без тебя. Я не поехал в Колумбию ради Рихтера. Я не езжу в Юму, я не отправляюсь никуда, если это уведет меня из твоей постели даже на случайную ночь, а ты хочешь работать по ночам в этом чертовом госпитале каждую неделю, пятьдесят две недели, вечно?

– Милый… – умоляюще заговорила Татьяна. – Ну что мне делать? – Она коснулась его руки; он отдернул ее. Татьяна встала лицом к нему. – Я знаю, тебе не нравится моя работа. Она тебе никогда не нравилась. Но это мое занятие. Это я сама. Я должна работать…

– Чушь! Ты предпочитаешь работать.

– Ради нас!

– Нет, Таня, ради себя самой.

– Ладно, а ради чего работаешь ты? Разве не ради себя?

– Нет. Я работаю для тебя. Я так тружусь для того, чтобы построить тебе дом, который тебе понравится. Я работаю изо всех сил, чтобы тебе не приходилось работать; чтобы ты могла готовить, и бездельничать, и забирать Энтони из школы, и возить его на баскетбол, и в шахматный клуб, и на уроки гитары и чтобы позволить сыну устраивать рок-группу в нашем новом гараже с Сержио и Мэри и выращивать пустынные цветы на нашем заднем дворе. Я работаю для того, чтобы ты могла покупать себе все, что захочется, все эти твои туфли на шпильке, и наряды в обтяжку, и миксеры для теста. Чтобы ты могла устраивать рекламные вечеринки «Тапервер», печь пирожные и надевать белые перчатки на обед с подругами. Чтобы ты могла каждый день печь хлеб для твоей семьи. Чтобы тебе не нужно было делать ничего, кроме приготовления еды и любви с мужем. Я так работаю, чтобы у тебя была сладкая жизнь. От моего первого лобстера на Оленьем острове до каждой лодочной прогулки в Кокосовой Роще, до последнего кирпича в Скотсдейле… все это ради тебя. А что делаешь ты, Татьяна?

Лишившись бодрости духа, Татьяна сделала шаг к нему, остановилась и протянула руки, но Александр отвернулся.

– Милый, – тихо сказала она, – пожалуйста… Я не могу бросить работу…

– Почему? Люди каждый день бросают свою работу.

– Да, другие люди. Но от меня зависят слишком многие. Ты же знаешь.

– От тебя зависят твой муж и твой сын, Таня. И ребенок, которого у тебя нет, тоже зависит от тебя.

– Прости, – прошептала она, прижимая кулаки к животу. – Я знаю… но мы забеременеем, да, это лишь вопрос времени.

– Почти десять лет, как я вернулся. Тик-так.

У нее задрожали ноги. Она отступила назад. Александр встал.

– Ладно, я хочу сказать тебе, что я думаю. Примерно так, – мрачно произнес он. – Увольняйся или не увольняйся. Соглашайся на повышение или не соглашайся. Но если ты возьмешь ночную смену, то, попомни мои слова, мы со временем – не знаю как и когда – будем об этом сожалеть.

И, не добавив больше ни слова, он ушел в дом.

В постели Александр позволил ей целовать его руки. Он лежал на спине, а Татьяна, нагая, уселась на него, сжимая ему бока коленями. Взяв его руки, она медленно их целовала, дюйм за дюймом, сустав за суставом, прижимала их к груди, но, когда она хотела заговорить, Александр тут же отдернул их:

– Я знаю, к чему все это. Я это проходил тысячу раз. Так что валяй. Касайся меня. Ласкай меня. Шепчи. Сначала скажи, что больше не замечаешь мои шрамы, потом поцелуй их. Ты всегда так делаешь, ты всегда убеждаешь меня, что, каким бы безумным ни был твой план, на самом деле это лучше и для тебя, и для меня. Снова вернемся в блокадный Ленинград, сбежим в Швецию, Финляндию, доберемся до Берлина, до ночной смены. Я знаю, что будет дальше. Продолжай. Ты хочешь меня убедить, что правильно было остаться в Ленинграде, когда я тебе говорил, что для спасения твоей упрямой головы ты должна вернуться в Лазарево. Ты хочешь меня убедить, что бежать через вражескую территорию, через замерзшие болота Финляндии, когда ты беременна, – единственный путь для нас? Пожалуйста. Хочешь мне сказать, что работать всю ночь в пятницу вместо того, чтобы спать в моей кровати, – наилучшее для нашей семьи? Попытайся. Я знаю, что со временем тебе это удастся. – Он смотрел на ее опущенную светловолосую голову. – А если даже и нет, я все равно знаю, что ты в любом случае сделаешь то, чего хочешь. А я не хочу, чтобы ты это делала. Ты знаешь, что тебе следует отдыхать, а не трудиться ночами, – и кстати, все эти должности я считаю смешными по многим причинам, в которые не хочу вникать. Я говорю тебе здесь и сейчас, что путь, на который ты нас направляешь, приведет к хаосу и раздору, а не к порядку и согласию. Но это твой выбор. Это определяет тебя – как сиделку, как женщину, как жену, – ты изображаешь рабскую покорность. Но ты меня не одурачишь. Мы оба отлично знаем, что под твоей бархатной перчаткой скрыто кованое железо.

Когда Татьяна промолчала, Александр привлек ее к себе.

– Ты предоставила мне слишком много времени, чтобы понять Бэлкмана, – сказал он, целуя ее в лоб. – Ты слишком долго молчала, но я научился кое-чему из твоей ошибки. Я молчать не собираюсь – я говорю тебе сразу: ты делаешь глупый выбор. Ты не видишь будущего. Но делай что хочешь.

Встав рядом с ним на колени, она начала ласкать его между бедрами, мягко поглаживая и нажимая.

– Да, – сказал он, закидывая руки за голову и закрывая глаза. – Ты знаешь, что мне это нравится, твои исцеляющие руки… и я им отдаюсь.

Она целовала его, шептала и – да, говорила, что больше не замечает его шрамы и что они могут, по крайней мере, забыть обо всем на несколько темных часов.

Татьяна приняла новую должность, а деньги Александра отправлялись в банк. Они жили на ее жалованье, и у них еще немало оставалось. Им просто не на что было тратить. Александр купил Татьяне новую машину. Она хотела что-нибудь спортивное, поэтому он выбрал красный «форд-тандерберд» – он только что появился на рынке и стал последним писком моды, и теперь его жена могла с ветерком нестись по дороге к госпиталю, направляясь на ночную смену в пятницу.

Да, они тратили деньги на одежду и обувь. Следуя моде, Татьяна покупала дизайнерские платья, и новейшие просторные брюки, и туфли на шпильке, и шелковые комбинации. Александру она покупала рубашки из вискозы, и длинные джемперы, и костюмы – не скучные фланелевые, а льняные и хлопковые, так что, когда вечером в пятницу Александр отправлялся выпить без нее, он выглядел потрясающе.

Энтони был одет лучше всех в школе. Он вообще был самым умным, самым высоким, самым сильным, самым атлетичным и самым красивым мальчиком во всем Финиксе. Не было ничего такого, что Энтони не мог бы сделать. Александр, научившийся всему на собственном опыте, старался привить своему пугающе добродушному и открытому сыну некоторую осторожность, сдержанность, когда дело дошло до противоположного пола. Он слегка тревожился за будущее Энтони: игровая площадка была такой неровной…

Семья Александра прогуливалась по городу – безупречно одетая, сияющая. Муж и сын – загорелые, смуглые, широкоплечие, один – уменьшенная копия другого, и – она! – маленькая, но на высоких каблуках, все такая же веснушчатая, светловолосая и пышущая здоровьем, все еще ошеломительная; она всегда держала мужа под руку. Семьи с детьми, для которых Александр построил дома, останавливали их на Мейн-стрит, возле школьного здания Литтл-Ред, пожимали ему руку, предлагали сигары, приглашали выпить, дарили всякие мелочи и говорили, как им нравятся их новые дома, одобряли мастерство, с которым они построены.

А однажды какой-то старик упал на колени – но не перед Александром, – и плакал, и говорил: я знаю вас. Я вас где угодно узнаю. Спасибо, что спасли мою малышку.

Прошли уже месяцы с тех пор, как Александр и Татьяна говорили о строительстве дома. Возможно, это были слишком спокойные месяцы.

И прошли уже месяцы с тех пор, как они говорили о ребенке. Возможно, это были слишком спокойные месяцы.

Но они были заняты, заняты, заняты.

Александр не знал, когда начались перемены, потому что все происходило так постепенно, как легкий отход воды от линии берега, как размывание дюн; годы текут незаметно, и вдруг вы видите, что дюны исчезли, – но однажды, заметив в гардеробе крахмальный белый халат сиделки, Александр не только не ощутил мгновенного волнения, но определенно почувствовал в груди ледяной укус метафорических зубов.

Русский повар

По пятницам вечером за Энтони присматривал Александр, но мальчик рос, становился более самостоятельным и часто хотел пойти к друзьям. Александр тоже начал выходить с приятелями, чтобы выпить или поиграть в покер с Джонни. Молодой и одинокий Джонни был его новым бригадиром. Бизнес рос, и после тяжелой работы Джонни просто необходимо было расслабиться. Шеннон и Скип, игравшие с ними в покер, должны были возвращаться домой к полуночи. Но Джонни спешить было некуда и незачем, так что они с Александром продолжали игру в компании беспечных приятелей.

Теперь по пятницам Александр мог вернуться домой в полночь, в два, в три часа, а однажды он и вовсе отправился в стрип-клуб с Джонни и его другом Тайроном и до дому добрался только в половине пятого – пусть не в шестом часу, но все равно слишком поздно, и к тому же он был весьма пьян. В доме было тихо. Энтони остался у Франчески. Никто не знал, когда пришел Александр. Никому не было дела. Все было в порядке. И ничей голос не плакал и не кричал в тишине, никто не огорчался и не говорил: «Милый, ты знаешь, который час? Где ты был? Пожалуйста, не задерживайся так больше! Я жду тебя в нашей постели. Я ждала тебя в Кокосовой Роще и на Бетель-Айленде, и я ждала тебя в этом доме, я сидела у стола, в легком шелковом халатике, вся такая аппетитная и под халатом нагая…»

Но это было давно. Теперь Александру вместо того доставалась маленькая рука Татьяны на его лбу утром в субботу, в восемь часов, ее нежные губы на его щеке и ее тихий голос: «Супруг, эй-эй, уже восемь, тебе пора на работу. Просыпайся, засоня. Что, повеселился ночью со своими глупыми друзьями?»

* * *

В начале лета пятьдесят шестого года Шеннон и Александр выпивали вдвоем у «Мэлони». Скип поссорился со своей беременной женой Карен, и они теперь мирились. Джонни обхаживал новую даму. Александр и Шеннон говорили об ужасном для команды «Ред Фокс» годе, об атомной бомбе, о возможности пристройки к новым домам бомбоубежищ, об Израиле, о Египте и Суэцком кризисе. Они болтали о предстоящих выборах президента и о том, есть ли у Стивенсона шанс победить Эйзенхауэра. Они говорили о гражданской войне, бушевавшей в Индокитае после поражения Франции, – но Александр замечал, что Шеннона ничто особо не интересует. Когда он спросил, все ли у него в порядке, Шеннон ушел от ответа, но позже, около полуночи, когда пора было идти домой, сболтнул, что просто не представляет, как можно оставаться моногамным всю жизнь.

– Ох, приятель, – сказал Шеннон. – Не знаю насчет тебя, но ты не поверишь, какие безумные отговорки я постоянно слышу, когда пытаюсь… и это всего после трех лет брака! Клянусь, Александр, я подобных причин и вообразить не мог бы! Она говорит, что после секса не может заснуть, а потом не может работать днем! Ты поверишь в такое? «Найми мне домработницу, – говорит она, – и тогда будет секс». А я ей говорю: «Почему бы мне тогда не заняться сексом с домработницей?»

– Неплохо, – кивнул Александр. – Уверен, это поможет.

Шеннон продолжал, – видно, его как следует припекло:

– Или она говорит: «Как ты можешь думать о сексе, ты разве не читал о том, что происходит на Суэцком канале?» Александр! Я что, не могу трахнуть жену из-за того, что на Ближнем Востоке что-то случилось? Если мир в том регионе – условие для секса, всей цивилизации придет конец!

Александр засмеялся.

Шеннон, у которого слишком многое накопилось на душе и который не мог выложить это другим, изливал все на Александра непрерывным потоком, говоря, что не только его супружеские отношения стали более редкими, но и то, что от них осталось, стало таким примитивным, что походило на оскорбление.

– Она мне твердит – мне утром надо рано вставать, чтобы позаботиться о твоих детях. Можешь ты сам с этим справиться? Нет. Так что не беспокойся обо мне, – говорит она. – О себе подумай. А у меня все будет в порядке. Мне ничего не нужно.

– Ох, так Аманда заботливая жена! Не понимаю, на что ты жалуешься?

Шеннон ответил, что замечает, что его все больше и больше привлекают другие женщины, что он даже возбуждается при виде незнакомок на улице. И не может перестать фантазировать о тех женах, что приходят на обсуждение домов, он их видит на строительных площадках. Мечтает о накрашенных девушках, о библиотекаршах, о других матерях с детишками…

– В общем о любой в юбке, – пояснил Шеннон, а потом добавил быстро и мрачно: – Но не о сиделках. Ни в коем случае. Они абсолютно не в счет. Они вполне могли бы быть мужчинами.

– Отлично, сержант. – Одобрительно усмехнувшись, Александр похлопал Шеннона по спине и заказал ему еще порцию выпивки. – Но я просто не знаю, что тебе сказать, приятель. Ты просто придурок.

– Вполне похоже на то. Но предупреждаю, ты можешь остаться вскоре без бригадира, потому что меня арестуют за слишком красочные мысли о других женщинах. Обо всех них, с их торчащей грудью и свитерами в обтяжку, с их пышными юбками и лодыжками в носочках. Я целыми днями мечтаю о поясах для чулок и трусиках… – Шеннон помолчал, потом продолжил, понизив голос: – Даже об этих их длинных поясах-трусиках…

– Ох нет, пожалуйста! – воскликнул Александр. – Только не это. За всю историю женской моды не придумали ничего хуже.

Одно дело – тонкие пояса для нейлоновых чулок, или узкие атласные подвязки на бедрах, или узенькие трусики, обещавшие рай, – но трусы-пояс были чудовищны. У Тани таких не было.

– Правда, ты так думаешь? – Шеннон потер раскрасневшееся лицо. – А мне они кажутся вполне привлекательными. Представляешь, какие у меня проблемы?

– Да, приятель, да. Отчаянные проблемы.

– А как ты справляешься, Александр, как держишься? Вокруг тебя постоянно толпа женщин. А ты всегда выглядишь равнодушным, хотя видно же, что они с тобой флиртуют. Ты что, не замечаешь их? Не находишь их привлекательными?

– Их поневоле заметишь. Но со мной все иначе, Шеннон. Ты ведь видишь, Шеннон, я уже повидал разных девушек – без поясов – до того, как женился. Теперь я женат, мне не нужен секс. – Он усмехнулся.

Шеннон пьяно разинул рот:

– Ты шутишь?

– Да. – Александр кивнул с серьезным видом, и они засмеялись, чокнулись и выпили.

Шеннон сказал, что больше не в силах терпеть ту рутинную работу, в которую превратилась его супружеская постель.

– Это что, так теперь и будет? Всегда? Это все, что я буду иметь? Кое-как раз в неделю?

– А почему ты не подумал об этом до того, как женился на ней?

– Аманда была такой горячей до свадьбы! Она меня соблазняла, а потом говорила: «Ха, малыш, теперь твоя очередь!»

– Да уж, друг мой, да уж…

Стив Бэлкман не смущался, говоря об этом. Твердил, что Аманда просто старается его женить на себе. Подумать только, этот ублюдок оказался кое в чем прав…

– Александр… – осторожно спросил Шеннон. – А Татьяна тебя не дурачит?

Александр подумал, прежде чем ответить.

– Пока нет, – сказал он наконец. – Но некоторые женщины – настоящие загадки. Кто знает, что будет дальше?

– А она загадка?

– Да, – кивнул Александр. – Абсолютная тайна.

– Но как ты справляешься с остальным?

– С чем?

– Ну, понимаешь… одна женщина… – Шеннон искал слова. – Я хочу сказать… ты любишь бифштексы. Да и кто не любит? Филе миньон – это прекрасно, но… каждую ночь? Неужели тебе не хочется иногда старого доброго чизбургера?

Александр задумчиво потер свой стакан с пивом.

– Думаю, фокус в том, – заговорил он, – что жениться лучше на девушке, которая умеет готовить очень многое, так что тебе не захочется пойти за чизбургером. Потому что ты прав. Время от времени нужна и простая американская закуска. Но вот иногда ты хочешь полный обед по-русски с десертом.

– Точно! – воскликнул Шеннон. – А я ведь бывал у тебя дома. Таня отличная повариха!

Александр кивнул, прикуривая сигарету.

– И она умеет готовить все! Она нам подавала испанское фахитас, и лазанью, и что-то русское… Ох, ну да, блинчики, они были невероятны!

– Да, блинчики – это ее русская фишка, – согласился Александр. – Она их готовит лишь по особым случаям. Но как насчет невероятного сладкого картофеля с ромом и грибами? Она это приготовила на последний День благодарения! О, и не забудем зеленые бананы! Когда мы жили в Кокосовой Роще, она только и подавала мне что бананы. Каждый день бананы, и ничего другого, месяцы подряд! – Александр улыбнулся. И со счастливым видом глубоко затянулся дымом. – И еще она умеет печь всякое.

– Да, она пекла потрясающие булочки со сливками, и лимонные меренги, и пирожные с кремом…

– Шеннон, перестань думать о кухне моей жены!

Оба уставились в стаканы с пивом.

– Наверное, я просто проголодался, – сказал Шеннон. – Мы много выпили, но ничего не ели. Хочешь заказать что-нибудь из еды?

Они посмотрели вокруг. За столиками сидело всего несколько посетителей, в основном мужчины.

– Я лучше потерплю до дома, – сказал Александр, возвращаясь к выпивке. – Я знаю, она мне оставила что-нибудь в морозилке, пока сама работает.

Шеннон уставился на него:

– Эй, приятель. А почему ты просто не скажешь ей, что не хочешь, чтобы она работала? Это же так легко.

Не сводя глаз со стакана, Александр долго не отвечал.

– Шеннон, – наконец сказал он, – алгоритм «разделяй и властвуй» чертовски сложен, я после шести порций пива не могу объяснить, почему Татьяна продолжает работать. Давай не будем об этом.

– Ну… да, пожалуй, так будет лучше, – пробормотал плохо соображающий Шеннон.

В то воскресенье, когда в их доме собрались гости на барбекю, Татьяна вынесла к патио у бассейна поднос с едой и спросила:

– Шеннон, чего бы тебе хотелось? Я приготовила вырезку, но есть и чизбургеры на гриле, если хочешь.

Полные ужаса глаза Шеннона уставились на Татьяну, потом на Александра, который крепко сжал губы, чтобы не засмеяться. Его лицо оставалось бесстрастным.

Александр пошел за Татьяной к грилю и прошептал, наклонившись к ее шее:

– Ты очень плохая девочка! Он больше никогда ничего мне не расскажет!

Татьяна повернулась к нему, протянула поднос с чизбургерами и жареными булочками:

– Я очень хорошая девочка. Скажи ему, что, когда ты голоден, я тебя кормлю.

Шеннон насыщается

Несколько месяцев спустя Аманда позвонила Татьяне в госпиталь и предложила встретиться. Татьяна хотела отказаться: она была слишком занята на работе для пустой болтовни, а сорок пять минут дневного перерыва оставляла для одиночества или же для общения с другими сиделками или дежурными врачами. Но голос Аманды звучал так горестно, что Татьяна не смогла увернуться. Они встретились в маленьком кафе в Бакае. С Амандой был спящий младенец. А малыш постарше остался с бабушкой. Аманда заказала только кофе. Татьяна – сэндвич с беконом, латуком и томатами; она всмотрелась в опухшие глаза Аманды, ее ненакрашенное лицо, кое-как причесанные волосы.

– Если я тебе скажу, ты можешь не поверить…

– Но ты скажи.

– У Шеннона кто-то есть. – Аманда заплакала.

– Нет, только не Шеннон!

– Я нашла в кармане его штанов квитанцию из какого-то отеля, когда забирала их в стирку. Днем, Татьяна? Ты понимаешь?

Татьяна затихла:

– Ты занимаешься стиркой днем?

– В рабочее время. Он должен был быть на стройплощадке, а вместо того… посмотри!

Аманда бросила на стол чек из «Вестворд Хо».

– Этот «Хо» нехорош, – сказала Татьяна, качая головой. – Я тебе что говорила? Я так думала с самого начала. Там поселились злые духи.

– Ты бы подумала, что ему следует быть поосторожнее, – фыркнула Аманда. – Но я думаю, он хотел, чтобы я это нашла, я действительно так думаю. Хотел, чтобы я знала.

Татьяна взяла Аманду за руку.

Аманда ничего не ела. Татьяна проголодалась, но Аманда так хныкала! И Татьяне казалось, что будет невежливо впиться в этот аппетитный сэндвич, когда у ее подруги такой кризис. И она просто бормотала: «Ну-ну, ну…» – не сводя глаз с бекона, латука и помидоров на белом хлебе.

– Не знаю, что и делать, – сказала Аманда, вытирая лицо. – Ты что бы сделала?

– А чего хочет Шеннон? – уклончиво произнесла Татьяна. Она не думала, что Аманда всерьез хочет знать, что сделала бы Татьяна. – Что он сказал, когда ты…

– Ты не поверишь. Он спросил, не думала ли я в последнее время о нашем браке. Сказал, что я его принимаю как должное, никогда не наряжаюсь, не крашусь больше и что мне никогда не хочется… ну, ты понимаешь… мне больше этого не хочется, а когда я соглашаюсь, ничего хорошего не жди.

– О боже! – изумилась Татьяна. – Не мог он такого сказать! Ладно, ты ему ответила, что это неправда?

– Нет! – всхлипнула Аманда. – Потому что это правда! Я не наряжаюсь и не крашусь. Я больше не хочу секса! Я устала, я занята, я хочу почитать книгу, а мне нужно сделать тысячу вещей… Но он-то постоянно хочет секса – и уж точно каждые выходные! Каждые! Бога ради, Таня, я же не шлюха. Я не могу заниматься этим каждые выходные! На мне теперь большая ответственность! Я мать, я жена. Мне нужно следить за домом, убираться, растить двух детей. Я ему говорила, что он неразумен и слишком требователен. А он мне говорит, что это я виновата в том, что он пошел в «Хо», потому что я в постель надеваю пижаму. Можешь ты в такое поверить?

– Не могу, – согласилась Татьяна. – Ты на ночь надеваешь пижаму?

– Мне нужно, чтобы ты сказала… Вы с Александром… у вас идеальный брак. Ведь Шеннон безрассуден?

Татьяна закашлялась:

– Послушай, я уже говорила тебе прежде, взаимоотношения у всех разные. То, что хорошо для одного, не подходит другому. Ты должна найти собственную зону комфорта.

– Шеннон говорит, что секс – часть брачного договора. Он говорит, я обязана… Это глупо с его стороны или нет?

Татьяна не ответила.

– Таня?

Татьяна слегка ушла в сторону.

– Ты сейчас расстроена. Подумай обо всем не спеша, посмотри, как ты можешь справиться… – Она помолчала. – Но, Аманда… Шеннон прав. Как много, или как часто, или когда, в этом вы должны разобраться, но брак безусловно должен давать то, чего больше нигде не получишь.

– Ты уверена? – Аманда скептически нахмурилась.

– Это даже не обсуждается.

– Ох… Но каждую чертову неделю!

– Как я сказала, ты должна определить, что будет разумным.

– Но что вообще ты думаешь? Разумно ли с его стороны быть таким требовательным?

– Я просто не знаю, Манд, честно, – ответила Татьяна. – И не обманывай себя, мой брак вовсе не идеален. Так уж оно есть. Как сама жизнь. Да, конечно, моя чаша полна. Но это бывает и очень горько. – Она на мгновение отвела взгляд. – Но так уж вышло, что мы отлично договариваемся во многом.

– А один раз в неделю – это не слишком много?

Татьяна, глядя в сторону, сказала:

– Не знаю, что и сказать. Для тебя явно много.

Раз в неделю! Татьяна буквально слышала в голове голос Александра: «Пижама в постели и раз в неделю?! Да какой смертный такое выдержит?»

– Но ясно и то, что Шеннону этого мало.

Татьяна и Аманда замолчали на несколько минут.

– И что мне делать, Таня? – тихо спросила Аманда. – Я не хочу терять семью. Я так долго не могла выйти замуж…

– Это я знаю. Наверное… решать надо постепенно…

– И что мне делать, как ты думаешь?

– Я бы не стала надевать на ночь пижаму, Манд.

О крещении

Шеннон не ушел от Аманды. Как-то они во всем разобрались, она стала надевать ночные рубашки вместо пижам, тут же забеременела и родила еще одного ребенка.

Татьяну, Александра и Энтони пригласили на крестины в июне пятьдесят седьмого года. Энтони, к его недовольству, поручили присматривать за семью детишками, которым не было еще и пяти. Отец посоветовал ему держать их в узде.

Аманда спросила Александра, не хочет ли он подержать ее только что крещенную дочку, которой был месяц от роду. Он вежливо отказался.

– Не бойся, – сказала Аманда. – Она не сломается.

Коснувшись головы крохи, Александр снова отказался.

Татьяна поспешила вмешаться, отвела его в сторону, привлекла внимание к какой-то закуске на буфете. Аманда не могла знать, что муж Татьяны ни разу в жизни не держал на руках младенца.

После ужина взрослые сидели в столовой Шеннона, пили кофе с пирожными, когда жена Скипа, Карен, заметила:

– Представляете, я не знаю ни одной женщины, кроме нашей Тани, которая работала бы вне дома!

Женщины за столом откликнулись тихим бормотанием. Мужчины посмотрели на Александра, потом на свои вилки. Татьяна уставилась на мужа, сидевшего напротив нее, а он посмотрел на нее, взглядом спрашивая: «Хочешь с ней разобраться?»

Все в порядке, Шура, я разберусь…

– Ну, видишь ли, Карен, – заговорила она, откладывая вилку и складывая вместе ладони. – Знаю, что я, вообще-то, не единственная сиделка в нашем госпитале. Есть еще сто девяносто четыре, все женщины. И учителя в школе Энтони – женщины. И библиотекари – женщины. Ох, и те леди, что продают тебе косметику в «Мэйси», – тоже женщины! Может быть, ты незнакома с работающими женщинами потому, что они очень много работают?

Гости неловко затихли. Каждый делал вид, что отламывает вилкой кусочек пирожного, – включая Александра!

– Да, но многие из них незамужние в отличие от тебя.

– Да, пожалуй, – согласилась Татьяна, глядя на мужа. – Это верно, большинство работающих женщин или вдовы, или не вышли замуж. Одни из них постарше. Другие моложе. Но, Карен, но все равно все они женщины.

– Ох, я знаю, но я бы ни за что не захотела стать сиделкой. Это выглядит так… неприятно. – На лице и в голосе Карен отразилось отвращение. – Ты в приемном отделении или в сортировке?

– Я в отделении для тяжелых.

Александр не поднимал головы. «Ведь так, Шура, – хотелось сказать Татьяне. – Ты ведь помнишь, да, что, когда я была военной медсестрой, я выбежала на лед Невы прямо под обстрелом, во время сражения за Ленинград, чтобы вытащить на берег твое тело? А потом я стала твоей бессменной сиделкой?»

– Ты, должно быть, видела очень много плохого, – сказала Карен.

– За свою жизнь мне приходилось видеть много такого, что я не хотела бы видеть. – Она посмотрела на свои руки, лежавшие на столе.

– И сколько часов ты работаешь?

– Пятьдесят.

– Пятьдесят! – (Никто за столом не мог в это поверить.) – Представить не могу, где ты берешь время для всего остального? – сказала Карен. – Кто вам готовит еду?

– Я готовлю.

– А уборкой кто занимается?

– Я.

– А стиркой?

– Тоже я.

Кто-то из девушек присвистнул. Все замолчали.

А потом Аманда сказала:

– Да, но что делать тем, у кого есть дети, Таня?

Татьяна промолчала. Она посмотрела на Александра, а тот уставился на собственные руки.

Тут возник Энтони; он ворвался в столовую и громко, нервно воскликнул:

– Оставьте в покое мою маму! Она работает больше всех вас! И пока вы развлекаетесь за ланчем, она помогает больным и умирающим! Вот что она делает, пока вы хлебаете крем-соду и судите ее! Вот такая она – медсестра в тяжелом отделении, и еще она мать!

Татьяна показала на Энтони:

– Аманда, вот мое дитя. Ты ведь его помнишь, да?

Энтони бросился к отцу:

– И если бы она не была сестрой Красного Креста, ты, – он ткнул в Александра дрожащим пальцем, – ты знаешь, где мог бы оказаться!

– Энтони! Довольно! – воскликнула Татьяна.

– Нет, не довольно!

Александр встал из-за стола и остановил Энтони таким мрачным и суровым взглядом, что мальчик тут же молча покинул комнату. Татьяна извинилась, и они вскоре ушли.

В грузовике они тоже хранили молчание, но дома Энтони молчать не стал. Они едва успели войти в дверь, еще топтались перед кухней, там, где был застрелен Дадли, когда Энтони сказал, стараясь сдерживаться:

– Папа, я просто не понимаю, как ты мог сидеть там и ничего не сказать!

– Энтони! – прикрикнула Татьяна. – Иди в свою комнату!

– Нет! – гаркнул в ответ Энтони.

Александр ударил ладонью по губам сына:

– Никогда больше не повышай голоса на мать!

– Да почему… Ты же так делаешь!

Встав между ними, Татьяна схватила Александра за руку и очень тихо сказала:

– Нет. Сейчас же прекрати.

– Ты мне велишь прекратить? – возмутился Александр. – Да ты слышишь его?

И вдруг из-за спины Татьяны набравшийся храбрости Энтони вставил:

– Это ты виновата, мама. Это потому, что все, что он делает, тебя устраивает – всё! Он на тебя кричит – хорошо. Он не произносит ни слова, когда люди на тебя нападают, – тоже хорошо!

– Энтони! – взревел Александр.

Татьяна впилась ногтями в его руку, понимая, что он может оторвать ее от себя только силой, и надеясь, что он сдержится на глазах сына.

И он сдержался. Напряжение в его теле слегка ослабело. Александр вскинул вверх руки и отступил от нее, взял ее за плечи, заглянул в лицо и негромко сказал:

– Он так говорит потому, что ты ему потакаешь. Ты ему все спускаешь с рук. Но я не собираюсь идти этим путем. А теперь оставь меня.

Энтони стоял на месте, тяжело дыша.

– Что с тобой, черт побери? – спросил Александр сына. – Сколько раз твоя мать говорила тебе – не лезь в наши дела! Хочешь ссориться со мной – отлично, ты недоволен мной – ладно, но о чем ты вообще думаешь, говоря так со своей матерью?

Со слезами оскорбленной гордости на глазах Энтони ответил еще тише:

– Ох, теперь я понял: это от меня нужно защищать маму!

На сей раз Татьяна не стала сдерживать Александра. Она бросилась на Энтони.

– Твой отец прав, ты совершенно ничего не понимаешь! – воскликнула она и вытолкала сына в коридор, а потом отвела в его комнату, шепча: – Прекрати! – прежде чем захлопнула дверь.

Энтони не слышал ссоры родителей. Он был уверен, что до него донесутся громкие голоса, крик, но ничего такого не было. Полчаса спустя он молча вышел из своей комнаты. Дверь их спальни была открыта. Он тихонько подошел к задней двери и увидел, что его отец сидит на террасе. Мать, устроившись на его коленях, обнимала его. Их лица прижимались друг к другу. Они слегка раскачивались. Энтони кашлянул. Отец перестал раскачиваться; мать, сидевшая спиной к Энтони, поправила блузку. Энтони начал говорить о том, что ему нужно подписанное разрешение для школьной поездки.

– Твоя мать сейчас придет. Уходи.

Александр даже не повернул головы, говоря это. Энтони вернулся в дом.

Вскоре дверь его комнаты открылась. Энтони ждал – он надеялся увидеть мать, но вошел отец. Он подписал разрешение, а потом сел на край кровати. Энтони скривил губы. Он не мог с ним говорить. Он вообще почти не в силах был говорить об этом с матерью, но с ней он мог хотя бы поплакать, накричать на нее, нагрубить… С ней он мог делать что угодно. Но с отцом такое было невозможно. И тем не менее Энтони был крайне расстроен и зол.

– Что с тобой происходит? – спросил Александр. – Давай. Выкладывай!

Стараясь говорить ровным голосом, Энтони сказал:

– Я не понимаю, как ты можешь не защищать ее, папа. Они вели себя с ней просто подло. Разве Аманда не считается маминой подругой?

– Она подруга по настроению. Мама не ждет от нее слишком многого, так что Аманда ее не разочаровывает. – Он немного помолчал. – Но, Энт… Ты знаешь, что наша жизнь – это не демонстрация перед знакомыми за десертом. Ты это знаешь! Ты мой сын, но тебе всего четырнадцать. А нам с мамой гораздо больше. И мы справляемся со взрослыми проблемами и ничего не собираемся объяснять ни случайным знакомым, ни тебе. – Александр наклонился к сыну и тихо добавил: – Но знай, когда твоя мать действительно будет нуждаться в защите, за нее заступится муж.

Энтони уставился на отца:

– Мне казалось, что сегодня вечером был как раз такой случай.

Александр взъерошил ему волосы.

– Нет, – сказал он. – Сегодня вечером львица отлично справилась сама. Так что перестань психовать. Ты мальчик, и ты сын солдата. Держи эмоции в узде, приятель.

Но потом к Энтони заглянула мать. И он закрыл глаза, прижался к ней, когда она, присев у его кровати и обхватив ладонями его голову, что-то зашептала, – он почти не мог расслышать, да это и не нужно было. «Ты хороший мальчик, Человек-муравей, ты всегда был милым, справедливым, открытым, замечательным…» Он плакал в ее объятиях, и она ничего не имела против.

После Татьяна снова села на колени к Александру, поцелуями прогоняя события вечера.

Александр баюкал ее, курил, вдыхал ночной воздух.

– Позволь спросить, – сказал он наконец, стараясь не дать голосу сорваться. – Можешь объяснить мне так, чтобы я понял, почему именно ты и я изо всех людей в мире, после всей нашей любви не можем смастерить одного маленького ребеночка?

Татьяна застонала, отвела в сторону взгляд, ее тело съежилось.

– Шура, милый… – пробормотала она убитым голосом. – Мне так жаль… Должно быть, что-то у нас не так.

– Это как раз понятно, – сказал он, тоже отводя глаза.

Татьяна посмотрела на него. А потом слезла с его коленей.

Взрыв рождаемости в Советском Союзе

Наступил вечер пятницы.

И этим вечером не было покера, или выпивки с приятелями, или похода в центр города с Тайроном и Джонни. Александр и Энтони остались дома. Они играли в баскетбол, ели жаркое в горшочках, оставленное для них Татьяной, сходили в кино, поели мороженого, сыграли в домино, чтобы отточить мастерство. Потом Энтони наконец заснул.

Было три часа ночи.

В черной нижней рубашке, Александр сидел на диване в темной гостиной, вытянув длинные ноги почти до телевизора, откинув назад голову и опустив руки вдоль тела; в пальцах он зажал погасшую сигарету, глаза смотрели в потолок.

У них не было ребенка потому, что их обоих не было здесь. Александра Белова не было в Америке, он погибал там, где они не могли иметь детей после той войны, что убила миллионы.

В Соединенных Штатах в сорок шестом году родилось два миллиона малышей. Три миллиона в сорок седьмом и сорок восьмом и по четыре миллиона каждый год с сорок восьмого по пятьдесят шестой. Стоило чихнуть на женщину, и она беременела. Но не советская женщина Александра. Потому что ее муж был советским человеком и он рубил лес в Сибири, куда его и два миллиона других репатриантов отправили после того, как их вернули союзники. Солдаты, не убитые на войне, были высланы на Колыму, в Пермь-35, в Архангельск. А кому еще было восстанавливать Советский Союз?

Поэтому пока в послевоенное десятилетие Англия, Франция, Германия, Япония, Италия, Австрия и в первую очередь Соединенные Штаты наслаждались взрывом рождаемости, невиданным в истории, население Советского Союза сокращалось. Как такое могло быть? Куда подевались мужчины?

Ну, молодые и старые, здоровые и больные были в Магадане. Двадцать пять процентов всего мужского советского населения томились в лагерях. Искалеченные умирали. В отличие от Соединенных Штатов, где ветеран без рук мог вернуться домой и по-прежнему производить детей, большинство одноруких советских ветеранов лежали в земле, потому что не хватало пенициллина, чтобы их спасти.

Чтобы повысить рождаемость, советское правительство периодически объявляло амнистию мужчинам из ГУЛАГа. Когда этого оказалось недостаточно, запретили аборты. Но каких-то надежных форм предохранения для женщин в Советской России не было; и без абортов, которые можно было делать каждый день с трех до пяти в каждой больнице в каждом городе, наверняка начался бы беби-бум.

Но его не случилось. Тогда прекратили производство презервативов. На черном рынке презервативы тут же стали невероятно дорогими. А за их покупку и продажу можно было угодить в тюрьму. Когда и это не помогло, правительство практически отменило законный брак. Один мужчина и одна женщина – это явно не работало в Советском Союзе. Мужчин просто не осталось для христианского брака.

Замужним женщинам, чьи мужья болтались неведомо где – ну да! – давали мгновенный, без вопросов, развод, чтобы они не тратили драгоценное время, ожидая исчезающих супругов. Женщины становились разведенными с потрясающей легкостью, а потом им еще и давали разные льготы, призы, медали, отпуска, денежные премии – за то, что рожали и растили детей в одиночестве. Доказательство родительских прав стало ненужным. Законный брак перестал иметь значение – и не поощрялся. Даже совместное проживание стало необязательным и не приветствовалось. Не только не поощрялось, даже было невозможным. Женатым парам негде было жить. Женщины жили группами в коммунальных квартирах. Одного амнистированного мужчину из ГУЛАГа селили в такую квартиру, и тут появлялся шанс на увеличение рождаемости. Сделав свое дело, мужчина мог перебраться в другую такую же квартиру. Это выглядело вполне надежно: оба пола получали то, чего больше всего хотели. Мужчины получали полную сексуальную свободу, а женщины – финансовую безопасность.

Но даже такой соблазнительный стимул не помог, и через десять лет после войны прирост населения свелся к нулю. Хуже чем к нулю: в пятьдесят пятом году населения в России было меньше, чем в сорок пятом. Умирало больше, чем рождалось. Почему? Секс не запрещали; так где же были дети?

Вина лежала на женщинах. Да, у них был секс, но они не были идиотками. Они работали целыми днями, жили в тесных квартирках с другими женщинами, и те, кому не повезло, кто забеременел, шли к докторам и платили большие деньги за подпольные аборты. Когда это обнаружилось, и врачей, и женщин стали отправлять на десять лет в лагеря. Чтобы спасти свою шкуру, врачи стали отказываться делать аборты. Женщины, в полном отчаянии, занялись этим сами. Женская смертность взлетела до небес. Даже на поздних стадиях, при пяти, шести, семи месяцах, детей удаляли разные повитухи прямо в коммунальных квартирах и выбрасывали в мусорные баки.

Советское правительство торжественно заявило, что рост населения остановился из-за возросшей детской смертности.

Женщины умирали, младенцы умирали, а тем временем умирающие мужчины были там, где был сейчас Николай Успенский, где следовало быть Александру, – за пять тысяч километров отсюда, в тундре, в лесу от рассвета до заката, строить укрепления и заборы, рубить сосны. Именно там находился его дух, но его сильное, здоровое тело было в Аризоне, строило по дому за каждый из тех домов, которые он разрушил, командуя танками, будучи в штрафном батальоне, ведя искалеченных людей, которые сжигали те города, которые покоряли, сжигали мосты, и дома, и рынки… Никаких больше яблок или капусты, никаких больше часов или домов терпимости. Александр разрушал деревни, пока мог. И рядом с Успенским он сооружал заборы, пока мог, – заборы, чтобы мужчины не могли добраться до заключенных женщин (которые получали десять лет за нелегальные аборты), которые стояли на четвереньках, задрав юбки, подставляя себя через ржавую колючую проволоку.

В Америке Александр работал на себя, строил дома, чтобы американские мужчины могли жить в них со своими женами и заводить детей, которых он не мог произвести со своей советской трудящейся женой, которая до сих пор зимой вставала каждое утро затемно, чтобы получить для своей семьи хлеб, хлеб по карточкам, чтобы они могли выжить. Даша, папа, мама, Марина, бабушка спали, пока бомбы падали на истощенную девочку в белом платье, а она пробиралась по пустым, занесенным снегом улицам, где лежали завернутые в простыни трупы. Александр предупреждал Татьяну, чтобы она ходила только по левой стороне улиц и пережидала бомбежки, и Татьяна слушалась, нетерпеливо ждала в дверях, в пальто и шапке, а потом на пронизывающем ветру шла сквозь пургу к магазину…

Она и до сих пор постоянно ждала бомбежек, туберкулеза, голода; ее изможденное тело походило на лозу, на которой ничего не могло вырасти. Александр мог выстроить бесконечное множество домов, но, сколько бы часов Татьяна ни провела в Мемориальном госпитале Финикса, она не могла спасти своего деда, свою мать, отца, сестру, брата… Разве возможно было посеять зерно жизни на этом голом ландшафте ее советской утробы, оплодотворить стерильную пустошь его советским семенем?

Глава 11. Голубое Рождество

Радость, радость, радость

В начале ноября пятьдесят седьмого года Александр подтвердил заказ на гранит и мрамор с новых каменоломен в Западной Юме и подумал, что может заехать к Татьяне, повидать ее в госпитале. В приемном отделении ему сказали, что она сейчас в кафетерии. Сквозь стеклянные двери он увидел ее, она сидела… Кто это? Вроде знакомое лицо… врач. Обычно Александр находил ее обедающей с другими сестрами, но сейчас она сидела с доктором… Ох да, это был доктор Брэдли. Александр смутно помнил его по рождественским вечеринкам. Светловолосый Брэдли выглядел подтянутым.

Но что поразило Александра, так это то, что Татьяна чувствовала себя совершенно свободно рядом с врачом. Она была расслаблена, поставила локти на стол, скрестила ноги. Попивая что-то через соломинку, как маленькая девочка, она внимательно слушала, врач оживленно говорил что-то. Александр уже хотел войти в кафетерий, когда Татьяна вдруг откинула голову и рассмеялась в ответ на какие-то слова врача.

Александр недоуменно наблюдал за ней, вытаращив глаза; его словно ударили под дых, он увидел нечто такое, чего никак не ожидал увидеть. Он привык к тому, что мужчины засматриваются на нее – хотя Брэдли, возможно, был сдержаннее других, – но это было нечто новенькое. Татьяна смеялась долго и весело над словами этого новоявленного шутника и при этом поправляла уложенные в узел волосы.

Александр не стал входить в кафетерий. Он постоял у двери пару мгновений, а потом развернулся.

– Вы ее не нашли? – крикнула ему вслед Кассандра.

– Нет. – Он уже уходил.

– Хотите что-то ей передать?

– Нет. Мне пора на работу. Но спасибо.

В тот вечер, когда Татьяна вернулась домой, Александр был молчалив и наблюдал за ней. Она приготовила ему суп с фрикадельками и фахитас. Энтони был на тренировке по баскетболу.

– Шура, Кассандра мне сказала, что ты днем заходил в госпиталь, правда?

– Да, но не обратил внимания на время. Пришлось тут же уйти.

– И ты даже записку не оставил?

– Я уже на десять минут опаздывал. – Александр зачерпнул ложку супа, взвешивая свои слова. – А ты что делала в обед?

– Ох, сегодня перерыв был короткий, у нас было четыре тяжелых случая. Так что я лишь перекусила с доктором Брэдли. Ты его помнишь?

– Помню.

Больше Александр ничего не сказал. Но что было куда интереснее, так это то, что и она больше ничего не сказала.

– Нравится фахитас, Шура?

– Да. Франческа неплохо тебя учит.

После ужина Александр лег на диван, не выйдя на террасу покурить, и продолжал наблюдать за Татьяной. Скоро ему нужно было отправляться за Энтом.

– Ты в порядке? – спросила Татьяна.

– В порядке.

Но никакого порядка не было.

Почудилось ли ему? Ошибался ли он?

Нет, он видел ее радость. Это он не выдумал.

– Иди сюда, – сказал он, садясь.

Она вытирала тарелки.

– Брось полотенце и иди сюда.

– Шура… тебе через пятнадцать минут за Энтом ехать.

– Почему так много слов? Подойди.

Татьяна подошла и встала перед ним, и ее взгляд был нежным, любящим.

Забрав из ее рук полотенце, Александр прижал ее к себе, поставив между своими ногами, его руки скользнули под шерстяную трикотажную юбку, к обнаженному пространству над чулками. На ней были узкий атласный пояс для чулок и тонкие нейлоновые трусики. Подняв ее свитер, Александр прижался губами к теплому животу и молча погладил ее бедра; его пальцы скользили, скользили, становясь все более настойчивыми, пока он не почувствовал, как загорается ее кожа, теплеет…

Когда ее руки обхватили его голову, а ее дыхание ускорилось, Александр уложил ее на диван и слегка раздвинул ей ноги, чтобы видеть, как он ласкает ее бедра. Она уже очень разогрелась. Александр наблюдал за ее лицом, смотрел на ее длинную шею, белые бедра, на тонкие трусики… Он расстегнул передний замочек ее бюстгальтера, и ее грудь обнажилась, и коралловые соски поднялись.

– Шура, пожалуйста…

– Ладно, детка.

Он склонился к ее груди, продолжая гладить. Прошла еще одна дрожащая тревожная минута. И еще одна. Выпрямляясь, Александр прошептал:

– Посмотри на себя… твои соски такие твердые, ты сама такая теплая, мои пальцы касаются тебя, гладят, снова и снова… прямо по краю трусиков… Таня, ты ощущаешь меня?

Она едва шевелилась, с трудом дышала.

– Я могу еще немножко сдвинуть твое белье, вот так, совсем немножко, по дюйму…

Она застонала. Его пальцы не останавливались.

– Ох, Шура, пожалуйста… – Она вцепилась в его предплечья.

– Пожалуйста что? Скажи. Пожалуйста что?

– Ласкай меня, пожалуйста…

– Таня, – прошептал он, – пальцами… или языком?

Татьяна застонала очень громко, и тогда Александр убрал руки. Она открыла глаза, приоткрыла рот:

– О боже мой, Шура, что…

– Надо бежать, – сказал он, помогая ей сесть. – Пора Энта забирать.

Она упала в его объятия.

– Мамуля, твоего сына нужно привезти с тренировки.

– Боже… Не могу ждать, Шура… – пробормотала она, осыпая его голодными поцелуями. – Не могу ждать ни секунды…

Но ей пришлось ждать несколько часов, а потом Александр любил ее так, словно была не среда и им не нужно было подниматься в пять утра. Полностью отдавшись страсти, он любил ее так основательно и неустанно, а под конец и так отчаянно, что потом не осталось ни единого местечка на теле Татьяны, которое он не целовал бы, не гладил, не впитывал, не сдерживаясь. Он пожирал ее. Он любил ее, пока она не потеряла силы. До тех пор, пока из ее горла не перестали вырываться едва слышные: «Ох, Шура…» – пока у нее не осталось дыхания даже на то, чтобы просить о милосердии. Она не могла шевельнуться, когда он закончил. Он входил в нее, стоя на коленях на кровати, держа ее на весу, сжимая ее ягодицы. Она прижималась к нему, обвивалась вокруг него, когда их губы впивались друг в друга. Он закончил с такой яростной силой, что чуть не уронил Татьяну.

На следующее утро, в половине шестого, Татьяна приготовила картофельные оладьи с беконом.

– Значит, я именно это должен делать, чтобы заслужить картофельные оладьи? – спросил Александр с набитым ртом.

Татьяна была так смущена, что не могла поднять на него взгляд. У нее дрожали пальцы, когда она прикасалась к нему, ее алые губы тоже дрожали, когда она подняла голову, чтобы попрощаться с ним.

– Шура, милый, что это на тебя нашло? – пробормотала она, краснея и отводя взгляд. – Прямо как в юности.

– Ты на меня нашла. Напала, как ручная граната.

Но это не продолжилось. Та ночь стала лишь мгновением. Татьяна вечером не поспешила домой, не стала как-то особенно хлопотать вокруг мужа; она просто вела себя как всегда и не делала ничего такого, что стерло бы из мыслей Александра образ жены, беспечно сидящей напротив шутника-доктора.

Смех Татьяны был для него то же самое, что обнажение.

Александр делал то, что делал обычно, когда случалось что-то слишком тяжелое для него: от усилий освободиться он замыкался. Он стал угрюмым, унылым. Покрикивал на Татьяну из-за разных мелочей, не в силах накричать из-за серьезного. Он постоянно выражал раздражение из-за того, что она поздно приходит, что она устала, рассеянна, что засыпает перед телевизором или забывает что-то купить. Он молча делал то, что должен был делать. Надевал костюм и шел на встречи с мужьями и женами, платил рабочим… Он брался за тяжелую работу и не боялся пачкать руки. Играл в покер с Джонни, встречался с Шенноном, играл с Энтони в баскетбол, плавал. Возвращался домой и разогревал то, что Татьяна для него приготовила, когда ее не было; садился с ней за стол и ел горячее, когда она была дома, а когда нуждался в ней, брал то, что ему было нужно.

Александру хотелось спросить о докторе, но он не мог. Мужчина, сражавшийся на войне, оказался недостаточно силен, чтобы спросить жену, не возникало ли в ее сердце мимолетного влечения к кому-нибудь другому.

Пресвятая Богородица, услышь мою молитву

День благодарения пятьдесят седьмого года пришел и ушел тихо. Викки и Рихтер разошлись. Теперь он был несчастен, а она уехала в Италию со своим новым другом, тоже итальянцем. Викки говорила, что может приехать на Рождество, и в ее непостижимом мире Том Рихтер вполне мог приехать вместе с ней. «Он ведь все еще мой муж, – негодующе заявила она Татьяне. – Что тебя удивляет?»

Тетя Эстер плохо себя чувствовала. Но хотела приехать на Рождество вместе с Розой. Теперь, когда войны не было, обязанности Александра в Юме сократились до коротеньких эпизодических обработок информации. В прошлом году, в период Венгерского восстания, он работал там много, но в этом ему пришлось потрудиться в июле, когда возникла большая необходимость в переводе. Александр всегда старался, чтобы все сделать до ноября, потому что времени между Днем благодарения и Рождеством всегда не хватало для того, что требовалось Татьяне.

Ночь пятницы после Дня благодарения Татьяна работала, и Энтони с Александром остались одни. Они ели пиццу и пили колу, пошли посмотреть «Вокруг света за восемьдесят дней» и уже возвращались домой в грузовике Александра. Был одиннадцатый час.

Хотя Энтони, возможно, хотелось походить на мать – и это было, безусловно, замечательно, – он часто бывал молчалив и замкнут с отцом. Этим вечером они почти не разговаривали: один думал об одном, второй – о другом.

Татьяна всегда старалась подбодрить мальчика, вывести его из задумчивости, вот и Александр попытался:

– О чем думаешь, приятель?

Энтони пожал плечами:

– Я просто гадал… У тебя ведь была мать?

– Ты об этом размышляешь? О моей матери? Не о девочках твоего возраста?

– Я не об этом с тобой говорю, па.

Александр с улыбкой сказал:

– Конечно, у меня была мать. Ты это знаешь. Ты видел ее фотографии у тети Эстер.

– А ты ее помнишь?

– Помню.

– Мамуля говорит, ты не любишь о ней говорить.

– Это верно.

Александр совершенно не желал говорить о своей матери; Деннис Берк из Министерства иностранных дел все еще сидел занозой в его сердце, напоминая о том, чего он не мог изменить.

– Но ведь и мама не говорит о своей семье, так?

– Ты шутишь? Да она не умолкает! Только и говорит что о Луге! Я ее истории уже так много раз слышал, что они почти превратились в мое собственное детство!

Александр согласно кивнул:

– Да, маме нравится говорить о Луге.

Энтони смотрел вперед, на дорогу.

– Она и о Ленинграде мне рассказывала.

– Вот как?

В кабине грузовика стало тихо.

– Я не сказал, что она легко об этом говорила. Я сказал, что рассказывала. – Энтони сжал пальцы. – Она и о тебе говорила, и о ее брате.

– Да? – Александр едва не остановил грузовик.

– Я не сказал, что ей это было легко.

Они замолчали. Александр ощутил боль в груди.

– Я тоже расскажу, – произнес наконец Александр. – Что ты хочешь знать?

Энтони посмотрел на отца:

– Твоя мама была хорошенькой?

– Думаю, да. Она была итальянкой. Темные вьющиеся волосы, высокая.

– А твой отец?

– Он не был красавцем, – сухо ответил Александр. – Он был из тех, кто приплыл на «Мэйфлауэре». В Новую Англию.

– Ты его любил?

– Энтони, он был моим отцом! – Александр крепче сжал руль, посмотрел на сына, хмурясь. – Конечно любил.

– Нет-нет, па… Я… я имел в виду… – Энтони запнулся, разволновался. – Я хотел сказать, любил ли ты его, несмотря на то что он был коммунистом?

– Да, хотя он и был коммунистом.

– Но почему?!.

– Его идеализм был заразителен. Он считал, что эти идеи сработают. Думаю, под конец он понял, почему этого не случилось. Ведь на первый взгляд все выглядело таким правильным! Все работают ради общего блага, каждый делится плодами своего труда. И вдруг оказалось, что плодов нет. Никто не мог понять почему, и уж в последнюю очередь он.

– А твоя мать?

– Она не была идеалисткой. Она была романтиком. Она поступила так ради него, она в него верила.

– А как насчет тебя… Ты был на чьей стороне?

– Поначалу на его… Он умел очаровывать. Он мог убедить тебя в чем угодно. В этом смысле он немного походил на твою мать. Мне бы хотелось быть похожим на него. Но когда дорос примерно до твоих лет, я уже не мог не обращать внимания на реальность так же, как он. И моя мать тоже не могла. Поэтому мы с отцом… ну, понимаешь, сталкивались лбами.

Александр и Энтони снова замолчали, глядя на ночную дорогу. Они ехали к Пиме по Шеа, и вокруг них была только пустыня. Александр знал, о чем думает Энтони, – что в их доме правит только один закон, и это не закон Энтони. Стычки в их доме не дозволялись. Вспоминая прошлое, Александр и поверить не мог в кое-что из того, что Гарольд Баррингтон позволял подростку Александру.

– Мой отец был гражданским, не солдатом, Энт, – сказал он наконец. – Это огромная разница.

– Разве я что-то сказал? А потом их арестовали?

– Потом их арестовали.

– Мама говорила, тебя тоже арестовывали.

– Приятель, меня арестовывали столько раз, что я и счет потерял, – улыбнулся Александр.

– Она говорила, ты виделся с отцом в тюрьме как раз перед тем, как он умер?

– Да.

Они повернули налево, к Пиме. Скоро будут дома.

– А с ней ты виделся? – Энтони внимательно посмотрел на отца.

– Нет.

Вот оно. Вот этот дьявольский момент, эффект догоревшей сигареты, прожигающей еще одну дыру в душе. Как-то утром Александр вышел из дому, направляясь в школу, а когда вернулся, его мать исчезла, его отец исчез, его семья исчезла. Он никогда больше не видел матери и не говорил с ней после того утра, когда он так беспечно покинул дом, не бросив на прощание даже «увидимся».

– Твоя мама снова, к несчастью, права насчет меня. Это действительно то, о чем я не могу говорить. Спроси у нее, если хочешь. Извини, малыш. – Александр крепче сжал руль.

Они снова ненадолго ушли каждый в себя.

– Но как же ты сбежал? – спросил Энтони.

– В который раз?

– Когда тебе было семнадцать.

– Я спрыгнул с поезда на мосту через Волгу.

– Высоко?

– Очень высоко.

Сто футов до неведомого.

– А потом ты познакомился с мамой?

Александр засмеялся:

– Да. Я прыгнул в реку, а потом всякое-разное, тиф, армия, война с Финляндией, а потом я встретил маму.

– Тиф… Ты поэтому постоянно требуешь, чтобы я принимал душ?

– Я велю тебе принимать душ, чтобы ты не вызывал отвращения у девочек, когда станешь старше.

Хотя, возможно, немножко отвращения слегка понизило бы их интерес.

– Па, пожалуйста, мы ведь не уходим от темы?

– Нет, сынок, нет.

– Расскажи, как ты ее встретил.

Взгляд Энтони потеплел в предвкушении. И он всем телом развернулся к отцу.

– Я шел по улице Ленинграда, патрулировал. А она сидела на другой стороне улицы на лавочке и ела мороженое.

– А мама не так говорит, – насмешливо возразил Энтони. – Она говорит, ты сел в автобус следом за ней, а потом преследовал ее практически до Финляндии.

– Это потом. А сначала она сидела на скамейке. – Александр улыбнулся. – Она так наслаждалась мороженым!

– А еще что?

– В общем… Она напевала. Мурлыкала: «Когда-нибудь мы встретимся во Львове, моя любовь и я…»

Александр повторил далекую мелодию той песни. Он ее почти не помнил.

– А ты что сделал?

– Перешел улицу.

Энтони уставился на него:

– Но почему?

– Ты ведь видел свою маму, да?

– Она и в шестнадцать была хорошенькой?

– Можно и так сказать. – Александр отогнал от себя ее образ, чтобы видеть дорогу.

– Но в Ленинграде были же и другие хорошенькие девушки, так? Мамуля говорит, у тебя были подруги до нее.

Александр пожал плечами, как бы подтверждая то, чего он не мог рассказать сыну, то есть о ночных гулянках, приятном разнообразии девушек-девушек-девушек… А потом появилась его мать.

Энтони задумался.

– Я как-то слышал, ты говорил маме, что родился дважды. В первый раз в девятнадцатом году, а во второй раз – с ней. Это было на той улице в Ленинграде?

– Я так говорил? – Александр ничего подобного не помнил. – А когда я это сказал?

– На Бетель-Айленде. Я лежал рядом с ней. И вы шептались.

– Ты помнишь Бетель-Айленд? – Александр улыбнулся, его пронзила сладкая тоска.

– Да, – без улыбки подтвердил Энтони. – Вы тогда были такими счастливыми… – Он отвернулся к пассажирскому окну.

И Александр перестал улыбаться.

Дома он зашел в комнату Энтони и сел на кровать.

– Послушай, – сказал он сыну, – можешь ты побыть один несколько часов, если я съезжу в госпиталь, повидать маму?

– Зачем, что случилось?

– Ничего.

– Ох…

– Я просто… Ты ведь теперь уже совсем большой, четырнадцать с половиной.

– Да все будет в порядке, па. Оставь мне пистолет.

Александр ткнул сына в бок:

– Даже не упоминай при маме, что я учил тебя стрелять, или нам обоим сильно достанется.

– Но ты же не думаешь, что она не знает, чем мы занимаемся, когда ее нет дома?

– Энтони!

– Ладно-ладно.

– Веди себя хорошо. Если что – позвони в госпиталь.

Часом позже Александр был уже в приемном отделении госпиталя. Эрин вспыхнула радостью.

– Привет, Александр! – воскликнула она. – Вот так сюрприз! Погоди, я сообщу Тане. Она в хирургии. Там разрыв селезенки, автомобильная авария с пятью машинами.

В этот момент зазвонил телефон.

– Твой муж приехал! – сказала Эрин в трубку. И с улыбкой помолчала. – Да, твой муж.

Александр увидел какого-то оборванного старика; тот, волоча ноги, подошел и выжидающе уставился на Эрин:

– Она скоро придет?

– Я же вам говорила, будет через несколько минут, Чарли, – ответила дежурная. – Посидите пока.

Александр вопросительно глянул на Эрин.

– Он без нее не может успокоиться, – шепотом пояснила та.

Подошла женщина, держа на руках мальчика лет девяти.

– Мы уже так долго ждем, – резко произнесла она. – Она нужна ему.

– Будет через минуту, – повторила Эрин и шепнула Александру: – Мне следует сказать «возьмите номер», так?

Александр подумал, не уйти ли ему.

Но в следующую минуту открылась внутренняя дверь и вошла Татьяна, и ее взгляд остановился на Александре, и она улыбнулась. Если бы на нем была шляпа, он бы сорвал ее с головы и держал в руках.

– Привет, – сказала она, подходя.

– Привет.

Она на мгновение прижалась к нему:

– Что случилось? Ты в порядке?

– Конечно. – Александр слегка вздрогнул. – Ты занята?

– Как всегда. Но в чем дело? – Она всмотрелась в него, положив ладонь ему на грудь.

– Ни в чем.

– Ох… – Татьяна помолчала, прикусив губу. – У меня, наверное, примерно полчаса до следующей операции. Хочешь пойти выпить кофе?

«Чего я хочу, – подумал Александр, – так это брести с тобой вдоль каналов от проходной завода до твоей двери на Пятой Советской. Я хочу ехать с тобой в трамвае, в автобусе, сидеть в Итальянском саду с тобой. Вот чего я хочу. И да, я выпью с тобой кофе в вашем больничном кафетерии».

Эрин откашлялась и взглядом показала на стулья вдоль стены. Татьяна повернулась:

– Кто первый?

– Сначала муж… – Эрин улыбнулась. – Потом Чарли.

– Я быстро, – сказала Татьяна Александру и подошла к Чарли.

Александр наблюдал за лицом старика. Оно смягчилось, на его сухих губах появилась улыбка. Татьяна села рядом с ним и взяла его за руку.

– Чарли, что тебя беспокоит сегодня? – серьезно спросила она певучим голосом.

– Ужасно хочется выпить, сестра Таня, – пробормотал он.

– Да, но ты ведь не хочешь снова упасть под машину, так? Ты не хочешь, чтобы тебя еще раз принесли сюда на носилках со сломанной ногой, так?

Чарли пожевал губами:

– Но ты обо мне позаботишься.

– Чарли, я здесь не каждый день, ты же знаешь. И ты видишь, что мне нужно заботиться о многих людях, – возразила Татьяна. – Ты можешь справиться. Ты ходил на собрание?

Потратив на него пять минут, она перешла к терпеливо ждавшему мальчику и нетерпеливо ждавшей матери. У мальчика снова были судороги в ногах, искалеченных мышечной дистрофией. Татьяна помассировала ему ноги, поговорила с ним, и Александр наблюдал за болезненным лицом мальчика и обиженным лицом матери.

Когда Татьяна вернулась к Александру, он сказал:

– Осталось двадцать минут.

Но когда они, направляясь в кафетерий, проходили мимо смотровой номер семь, внутри заплакала девочка, звавшая маму. Эту девочку обнаружили в пустой квартире на Бэзлин, мать исчезла, квартира была заброшена. Социальная служба и полиция пытались найти других родственников.

– Мы все пытаемся найти своих матерей, – прошептал Александр перед тем, как Татьяна вошла в смотровую, сменила пакет с глюкозой на капельнице и сидела рядом с четырехлетней малышкой, пока та не перестала плакать.

В кафетерии они взяли кофе и сели рядом за стол, их руки соприкасались. Александр сжал под столом пальцы Татьяны.

– Авария с пятью машинами, а?

– Ох, все эти вождения в пьяном виде ужасны! – Татьяна покачала головой. – Люди не осознают законов движения. Им бы повторить законы физики, прежде чем они войдут в бар или сядут в машину.

– Но они наверняка их знают. – Александр улыбнулся. – А какой закон физики сработал теперь? – Он большим пальцем отер пятнышко невесть чего с ее лба.

– Движущийся объект – ну, скажем, кровь в венах – будет продолжать движение, даже если подвергнется внезапной остановке из-за воздействия внешних сил. Ты не поверишь, как трудно быстро остановить это движение.

– Ох, ты со своей физикой! Ты же не гоняешь по больнице на велосипеде, нет?

– Мы этим вчера занимались, – весело улыбнулась Татьяна. – Но ничего не ведающий больничный водитель, которого мы обогнали, был всерьез расстроен.

– Не сомневаюсь. – Александр внимательно смотрел на нее.

Ее круглое русское лицо вытянулось сегодня, глаза потускнели, губы были бледными, как будто она слишком много дышала ртом, спеша от кризисного отделения к терминальному. Александр заправил прядь ее волос под шапочку.

– Но в чем дело, милый? – тихо спросила она, касаясь его щеки. – Что не так с моим мужем, что я должна исцелить?

Александр опустил голову. Но прежде чем он успел сказать ей, что с ее мужем все не так, что он больше не может спать один пятничными ночами, ни единой ночи, – за их спинами прозвучал мужской голос:

– Таня?

Это был доктор Брэдли. Александр отшатнулся от Татьяны.

– Простите, что помешал, но уже пора, – сказал Брэдли, глядя на Александра. – Мы через три минуты должны переодеться для операции.

Они встали.

– Да, я сейчас, – сказала Татьяна, делая последний глоток кофе. – Доктор Брэдли, вы помните моего мужа Александра?

Александр пожал руку доктору, и тот отошел к двери, ожидая.

Татьяна погладила Александра по груди.

– Увидимся утром, милый, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

Он не шелохнулся и ничего не сказал.

Она остановилась, оглянулась, всматриваясь в него. Потом шагнула к нему и подняла голову.

Закрыв ее своим телом от шутника-доктора, Александр наклонился к ней и поцеловал в нежные бледно-розовые губы.

– Пока, детка.

А потом проводил ее взглядом, когда она быстро ушла, говоря об операции и швах. Доктор Брэдли открыл перед ней дверь и даже поторопил, коснувшись рукой ее спины. Александр решительно выбросил их одноразовые кофейные стаканчики. Но прежде чем уйти, он посидел немного в приемном рядом с Чарли, от которого ужасно пахло. Александру пришлось пересесть на два стула от него. Чарли повернулся к нему, беззубо улыбнулся, покивал и сказал:

– Правильно. Если сидеть здесь достаточно долго, она иной раз снова приходит.

– Вот как?

– Если у нее есть время. Я порой сижу всю ночь. Засыпаю, просыпаюсь, а она сидит рядом. Я ухожу, когда она уходит.

Александр оставался на месте еще полчаса, глядя на дверь. Но Татьяна больше не вышла, и он отправился домой.

* * *

Утром в субботу Александр, собираясь на работу, пока она лежала в постели, собираясь заснуть, сказал:

– Таня, а доктор Брэдли дежурный врач госпиталя?

– Только в ночную смену.

– Он работает только по ночам?

– Нет. Он работает по ночам в пятницу. А что?

– Да просто так. Я до прошлой ночи не вспоминал, но, если я не ошибаюсь, это тот самый Дэвид Брэдли, который приезжал осматривать тебя пять лет назад, когда был убит Дадли?

– Был убит? Отмечаю с иронией, что ты используешь пассивный залог, – улыбнулась с кровати Татьяна. – Да, думаю, это был он. А что?

– Да просто так. – Александр задумчиво завязывал галстук. – Это он осматривал следы на твоей шее, а потом смутился, как школьница?

– Шура, я не знаю! Как ты вообще это запомнил?

– Я и не помнил. До сих пор.

– А почему теперь вспомнил?

– Просто так.

– Ты уже в третий раз это повторяешь.

– Правда? Ладно, мне пора. У меня в девять совещание. Не забудь, сегодня днем привезут рождественскую елку.

Был конец ноября. Рождественский сезон только еще начинался, но им нравилось держать в доме елку как можно дольше. Неужели Брэдли уже пять лет был влюблен в его жену? Александр не должен был снова об этом думать, не должен был тревожиться – вот разве что он никак не мог выбросить из памяти ее смех, ее откинутую назад голову, ее волосы, ее искренний, веселый смех…

Зимняя сказка

Два дня спустя, в понедельник, Александр и Энтони снова нетерпеливо ждали, когда вернется Татьяна. Александр внутренне кипел. Энтони не хотел есть без нее, и Александр сидел на диване неподвижно, как камень, и читал газету. Огоньки в пустынной долине определенно подмигивали. И каждый из них был еще одним препятствием на дороге в тридцать семь миль, что отделяла госпиталь от их входной двери. Энтони накрыл на стол, хлеб был готов, масло вынуто из ящика со льдом, говяжье рагу разогрето.

Татьяна вошла в дом в половине десятого:

– Простите, задержалась.

Александр встал с дивана, но молча. Он смотрел на нее, пока не понял, насколько она измучена.

– Айрис снова опоздала, – пояснила Татьяна, снимая пальто и опуская сумку на пол.

«Да, – подумал Александр. – Но было время, когда ты совала пропуск в контрольный автомат ровно в семь часов одну минуту и тебе было все равно, когда придет Айрис».

– У меня теперь больше ответственности, – добавила она.

– Я разве сказал хоть что-то? – огрызнулся Александр.

У нее дрожали кончики пальцев. Она почти не ела. У Энтони в школе возникли кое-какие проблемы, но Александр не знал, как заговорить о них, видя, в каком она состоянии.

– Энт, Шура, вы действительно не должны ждать, пока я вернусь, – сказала Татьяна. – Для вас это слишком поздний ужин. Пожалуйста. Не надо ждать. Мне от этого не по себе, когда я думаю, что вы тут сидите и ждете меня. Просто поешьте вовремя, ладно?

– Ты хочешь, чтобы твоя семья ужинала без тебя трижды в неделю? – тихо произнес Александр.

И она кивнула! И сказала:

– Лучше вам поесть без меня, чем есть так поздно. Это ужасно.

– Да, ужасно, – согласился Александр.

Она не подняла взгляда.

Энтони тут же воинственно бросился в бой. Откашлявшись, он сказал:

– Мам, ты только не сердись, ладно?

– Отличное введение. – Татьяна посмотрела на сына. – И что ты натворил?

– Директор хочет завтра с тобой встретиться.

Татьяна внимательно посмотрела на него.

– Вообще-то, завтра утром я собиралась первым делом отправиться за рождественскими покупками, Энтони Александр Баррингтон.

– Извини, – смущенно пробормотал он. – Я там ввязался в драку, мам…

Она отреагировала не сразу.

– Ты… что?

– Да со мной все в порядке, спасибо. Вот только у того парня сломан нос.

Татьяна бросила гневный взгляд на Александра.

– А что ты именно на меня так смотришь? Я никому носа не ломал.

– Кстати, его, случайно, зовут не Дамьен Мескер? – спросила Татьяна.

– Да! Ох, а ты откуда знаешь?

– Знаю, потому что мы занимались его носом в экстренном отделении. Энтони, я думала – вы с ним друзья.

– Мам, я же не хотел ломать ему нос! Мы просто подрались.

– А у тебя что?

– Ну… Он до меня не добрался. Он хотел ударить, но я увернулся.

– Понятно. – И снова яростный взгляд на Александра.

– Что? – пожал он плечами. – Ты хочешь, чтобы твой единственный сын просто стоял, и все?

– Да я сам виноват, – быстро сказал Энтони. – Не сердись на папу.

– Убери со стола, Энт. – Татьяна встала. – Александр, ты не хочешь покурить снаружи… сейчас же?

Александр подтолкнул сына, выходя из комнаты.

– Видишь, что ты натворил? – прошептал он.

На террасе Татьяна сказала:

– Шура, о чем ты думаешь, уча своего сына драться без раздумий? Сейчас он ломает кому-то нос, но ты лучше других знаешь, что завтра это будут передние зубы. И он ответил с излишней силой. Тот мальчик просто толкнул его.

– Энтони должен уметь защищаться, – возразил Александр. – А сломанный нос – всего лишь несчастный случай.

– Ты невозможен, вот что! Я теперь должна позвонить его родным.

Был уже одиннадцатый час.

– Да, – согласился Александр, сидя на скамье и куря, глядя на темную пустыню. – Но ведь очень поздно, а?

После того как Энтони позвонил Дамьену и извинился, Татьяна еще долго говорила с матерью мальчика.

Когда Александр вошел в спальню, Татьяна спала на одеяле прямо в медицинском халате. Он сел на край кровати и наблюдал за ней. И в глубине его груди пряталась нежность, подавляемая ревностью. Он подергал жену за ногу.

– О боже, – пробормотала она, просыпаясь. – Я сегодня совсем измоталась.

– Как всегда. Но по крайней мере завтра у тебя выходной.

Она быстро разделась, дотащилась до ванной, вышла оттуда, пошатываясь, и упала в постель, не распустив волосы; она повернулась к Александру для поцелуя, закрыв глаза.

– Хочешь, помассирую? – шепотом спросил Александр.

От нее слегка пахло мускусным маслом, которое как будто навсегда впиталось в ее кожу, и сиреневым мылом, а дыхание было мятным. Его рука скользнула по ее позвоночнику. Татьяна что-то пробормотала, застонала и уснула. Александр лежал рядом, прижимаясь к ее теплому телу, лаская его, слегка сжимая круглые ягодицы, которые так приятно ложились в его ладони, ее мягкие бедра… Кожа у нее была как у ребенка. Он представлял, что именно такой должна быть кожа младенца. Он обхватывал пальцами ее грудь, осторожно потягивал соски, заставляя ее шевелиться даже во сне, гладил изгиб ее талии, плоский живот, нежные светлые волосы. Его рука двинулась было… но тут он остановился. Наклонившись над ней, поцеловал в висок. И наконец безрадостно заснул.

Утром он потянулся к ней, но ей нужно было сначала повидаться с директором.

– Таня, – сказал он за завтраком, – я приеду домой на обед примерно в половине первого. – Он вопросительно вскинул брови.

– Ох, Шура… – Татьяна налила ему кофе, положила на его тарелку круассан. – Я… я что, забыла тебе сказать? – Она коротко рассмеялась. – Меня не будет дома днем. После встречи с директором я поеду покупать бакалею, рождественские украшения, а потом… ну, мне нужно на несколько часов заехать в госпиталь.

Александр отставил в сторону кофе, отвел взгляд от жены. Несколько секунд он просто молчал. Но наконец сказал:

– Энтони, ты можешь подождать маму снаружи? Она сейчас выйдет.

– Мам, нам уже пора. Миссис Ларкин ждет.

– Я сказал, подожди снаружи.

Бросив на Татьяну тревожный взгляд, Энтони вышел.

Как только за ним закрылась дверь, Александр повернулся к Татьяне. Он все еще сидел за столом.

– Что ты творишь? Объясни, потому что я не понимаю.

– Милый, – мягко ответила Татьяна, – ты же все равно работаешь. Так что какая разница?

– Очень даже чертова разница, Татьяна! Ты не сидишь в офисе архитектора, отвечая на звонки. Только не говори мне, что ты будешь работать в свой единственный выходной!

– Ну, я ведь не знала, что ты хочешь приехать на обед, – виновато ответила она. – Ты же больше не приезжаешь, чтобы пообедать со мной.

Они долго смотрели друг на друга.

– И что? – сказал Александр. – А сегодня хотел приехать.

– Энтони опоздает в школу, – напомнила Татьяна. – И директор ждет.

– Зачем тебе ехать в госпиталь? Ты кого-то подменяешь?

– Нет. – Она откашлялась, сжимая пальцы. – Я в другой госпиталь… это детская больница миссии Святой Моники. У них не хватает людей. И они попросили меня помочь им в рождественские каникулы. Они заплатят вдвойне за четыре часа…

– Мне плевать, если даже они тебе дадут десять тысяч долларов! – рявкнул Александр. – Сколько раз я должен повторять – мы не нуждаемся в деньгах… – Он внезапно умолк и прищурился. – Но ты и сама это знаешь, – медленно произнес он. – Позволь спросить, кто будет там работать вместе с тобой?

– О чем ты?

– О том, будет ли там тот лечащий врач? Или только ты?

– Да, в основном я. Когда мне нужна дополнительная помощь, то доктор Брэдли иногда…

Александр услышал все, что было ему нужно. Он вскинул руки и поднялся из-за стола.

– Я сама справляюсь, Шура. Только когда это необходимо…

– Ты невероятна.

– Мы не можем сейчас ссориться, – тихо произнесла Татьяна. – Энтони ждет.

– Безусловно, – кивнул Александр. – И я тоже жду. И знаешь, чего я жду? Жену, которая всегда дома. Ты понимаешь, с каких пор я этого жду? С сорок девятого года. И когда – если вообще когда-то – я этого дождусь, как ты думаешь?

– Ты несправедлив, – прошептала Татьяна, опуская голову, чтобы он не заметил слезы на ее глазах.

Но Александр заметил. И еще он увидел глаза Чарли, и глаза Эрин, и глаза сына и его матери, и руку доктора Брэдли, и малыша Энтони, радостно прыгавшего на корабле, когда они возвращались из Берлина, и он увидел ее приподнятые обнаженные бедра в его руках – и опустил глаза, отвернулся от нее.

Александр отвел от нее взгляд, в его сердце и мысли проник холод отчуждения.

Взмахнув рукой, он сбросил на пол кофейную чашку, и та разбилась, расплескав кофе. Схватив бумажник, он ушел, с огромным удовольствием хлопнув дверью трейлера.

Когда в шесть часов он вернулся, Татьяна была дома, дом был чудесно украшен к Рождеству, ужин готов, горели свечи. Она приготовила бефстроганов, одно из его любимых блюд. Она подавала ему еду, наполняла бокал, кормила Энтони. Они сидели, ломая хлеб.

– Мам, – заговорил Энтони, – как ты умудрилась так быстро повесить все эти украшения? Мне особенно нравится фальшивый снег на подоконниках. Ведь здорово выглядит, да, пап?

– Точно, – согласился Александр, глядя в тарелку.

– Как мясо, Шура?

– Хорошее. – Он смотрел в тарелку.

– Как у тебя прошел день?

– Хорошо. – Он смотрел в тарелку.

– Я люблю Рождество, – заявил Энтони. – Это мое любимое время года! А мы в эти выходные поставим елку?

Они разговаривали через сына, служившего им буфером. Татьяна приготовила бананы с ромом и ванильное мороженое на десерт. Потом Татьяна и Энтони убрали со стола, а Александр исчез в спальне. Он вышел через двадцать минут, одетый в серые брюки, белую рубашку с серым галстуком. Он принял душ и побрился. Надел пиджак.

Татьяна вытерла руки кухонным полотенцем.

– Я ухожу, – сообщил Александр.

– И куда ты собрался?

– Из дому.

– Во вторник?

– Именно.

Татьяна открыла было рот, но на диване сидел Энтони, делая вид, что смотрит телевизор, так что она развернулась на месте, встав спиной к мужу.

Александр встретился у «Мэлони» с неудачником Джонни, который пребывал в отчаянном поиске. Проблема состояла в том, как изложил Джонни, что он искал «жену на недельку». Он не хотел жениться, но все девушки, которых было явно недостаточно, не хотели ничего другого, кроме замужества. Все военные давно вернулись домой, и теперь на рынке – к несчастью для Джонни, – на одну девушку имелось по пять претендентов. Девушкам незачем было спешить, пока они не убеждались в серьезности намерений, и Джонни врал как мог, наглел, и хитрил, и заговаривал зубы, но ничего не выходило, и Джонни без устали говорил об этом. Так что вечером этого вторника они с Александром говорили и говорили об этом, и о своих домах, и о своих сотоварищах по работе, и о покупателях, а потом Джонни сказал:

– А у тебя все в порядке, приятель?

– Да, все отлично.

– Ты никогда не выходил по вторникам. Что, миссис Баррингтон работает, или как?

– Нет-нет. – Александр уставился в свой стакан.

– Ну, не горюй. Кстати, вон там две молодые леди, – надеюсь, я их заинтересовал.

Александр посмотрел в ту сторону. Джонни улыбался девушкам, а те улыбнулись в ответ и перестали обращать на него внимание. Джонни вздохнул:

– Ведь все так просто выглядит. Они улыбаются. Почему же остальное так трудно?

– Потому что ты слишком много об этом думаешь. Самое трудное – добиться, чтобы они посмотрели на тебя, для начала. Если они смотрят на тебя из-за соседнего столика, самое трудное пройдено.

– Трудное пройдено?

– Абсолютно. Позови бармена, закажи для них выпивку.

– А потом?

– Увидишь.

Джонни так и сделал. Через несколько минут девушки не спеша подошли к Джонни и Александру со стаканами в руках.

– Спасибо, джентльмены, – сказали обе, сияя улыбками.

– Да не за что, – ответил Джонни, одобрительно покосившись на Александра. – Но не благодарите его; это не он заказал.

– Нет? – сказала одна из них. Он посмотрел на нее, потом на свое пиво. – Вы ведь Александр Баррингтон, верно?

– Да. А вы кто?

Она протянула руку:

– Я Кармен Розарио. Помните, мы с мужем разговаривали с вами в прошлом месяце о доме в Глендейле?

– Ох да. – Ничего Александр не помнил. – И что с ним случилось?

– Мы все еще думаем. Вообще-то, я хотела снова с вами встретиться, возможно, посмотреть какие-то из ваших особенных домов. Мы теперь думаем о стройке в Парадайз-Вэлли вместо того. У нас есть немного земли в Чандлере, мы сейчас стараемся ее продать, так что сможем построиться немного ближе к центру города.

– Позвоните мне в офис. – Александр дал ей карточку. – Буду рад поговорить с вами и…

– Куберт.

– И Кубертом. – Александр и Джонни переглянулись. Куберт?

– Ну, девушки, а где же ваши мужья? – спросил Джонни.

Он совершенно не владел собой. И болтал первое, что приходило ему в голову.

Девушка помоложе, которую звали Эмили, захихикала и сказала, что она не замужем. Кармен ответила, что ее муж в Лас-Вегасе. Александр усмехнулся в стакан. Лас-Вегас! Впрочем, Куберт, похоже, был агентом по недвижимости, и там у него было много дел.

– Он еще учится на парамедика в Мемориальном госпитале Финикса. А где ваши жены, джентльмены?

– Жена Александра дома, а у меня ее нет, – с наигранной грустью ответил Джонни.

Он уже выпил слишком много и не способен был думать хотя бы на один шаг вперед, когда сказал:

– Но я ищу ее.

Эмили мгновенно отступила, то есть буквально сделала два шага назад.

Но не Кармен.

– Значит, вы этим занимаетесь по вечерам во вторник?

– Нет, обычно по пятницам, – ответил Джонни.

– Вот как? – Кармен улыбнулась Александру.

Она была отлично сложена, темноволосая, подтянутая, хорошо причесана и накрашена, отлично одета и обладала чрезвычайно большой грудью.

– А где же вы оба живете?

– Я – далеко, – сказал Александр, ставя на стойку бара пустой стакан. – И мне уже пора.

Джонни потащил его в сторонку.

– Ты не можешь сейчас уйти! – зашептал он. – Похоже, я что-то не так сказал, напугал Эмили.

– Похоже? Наверное, твое заявление, что ты бродишь в поисках жены, было не самым умным, что можно было сболтнуть. Ох, ладно, в другой раз повезет. Попытай счастья с другой – она вроде более уступчива. В конце концов, Куберт же в Лас-Вегасе.

Оба негромко засмеялись.

– Только с тобой, пожалуй, – возразил Джонни. – Ты безразличен, а она все равно с тобой флиртует, почему?

– Поэтому.

Джонни уговорил Александра остаться еще на стаканчик.

Они все устроились за столиком в полутемном углу. Кармен села рядом с Александром. Он быстро выпил свое пиво, уже пятое за вечер. Кармен принялась рассказывать о себе. И задавала Александру вопросы о строительстве, о дизайне, о камне и штукатурке, плоских крышах и скатных. Она слышала, что плоские крыши более энергосберегающие, так ли это?

– Может быть. Но есть всего два типа плоских крыш. Одна протекает, другая пока что нет.

Ох как весело смеялась Кармен, откидывая голову, прямо как будто Александр был комиком Бобом Хоупом!

– Вы архитектор и строитель. Вы умеете многое, да?

– Вы и половины всего не знаете, – сказал Джонни, усмехаясь. – Расскажи им о другом, приятель.

Александр встал:

– Мне действительно пора. Спасибо за выпивку, Джонни. Рад был познакомиться, леди.

Кармен тоже встала.

– Так я вам позвоню, и мы договоримся?

– Не мне, – ответил Александр. – Звоните Линде. Она мой организатор.

– Ладно, было очень приятно с вами встретиться, Александр.

Выставив вперед грудь и улыбаясь, Кармен протянула ему руку с красными ногтями.

Александр ехал домой осторожно. Он, пожалуй, выпил лишнего.

Дома его встретило освещенное крыльцо. Дверь была заперта. Татьяне не нравилось запирать дверь, когда его не было дома; она говорила, что так будто отгораживается от него, но после Дадли Александр настоял на важности запирать на замок обе двери и задергивать занавески, когда она оставалась одна посреди пустыни.

Когда он вошел, Татьяна сидела за кухонным столом, ожидая его, барабаня пальцами по столешнице. В доме было темно, горел только огонек плиты. Александр ничего не сказал, запер дверь и снял пиджак. Когда он подошел к холодильнику, чтобы взять воды, Татьяна сказала:

– Почему ты решил напиться во вторник?

– А почему нет?

– Что ты делаешь, Александр?

– Что делаешь ты, Татьяна? – Он повысил голос. Вместо него говорило спиртное.

Она заговорила тише:

– Почему ты ссоришься со мной?

– Я не ссорюсь с тобой. Я просто вышел прогуляться. Я ничего тебе не сказал.

– Я знаю, что ты расстроен. Но неужели ты думаешь, что самый разумный способ справиться с этим – уйти и напиться в баре?

– О, так мы бы этим занялись, если бы я остался дома? Справились бы с этим?

– Ушел от меня во вторник!

– А почему нет? Ты же уходишь от меня на шестьдесят часов в неделю.

– Я работаю! – выкрикнула Татьяна.

Александр в два шага очутился рядом с ней:

– Во-первых, тебе, должно быть, кажется, что я в настроении выслушивать, как на меня кричат? Сколько раз я тебе говорил – не повышай на меня свой чертов голос! А во-вторых, я больше не желаю ничего слышать о твоей работе. Никогда. Понятно?

Глядя на него вверх со стула, Татьяна отвела руки от лица. Ее короткий шелковый халат распахнулся.

– Солдат, что ты творишь? – дрожащим голосом произнесла она. – Прекрати!

– Ты не можешь командовать мной, – громко произнес Александр. – Прекращу, когда захочу. Поскольку ты делаешь все, чего пожелаешь, черт побери!

Он развернулся и ушел в спальню.

Татьяна медленно направилась за ним.

– Можем мы просто поговорить обо всем рассудительно…

– Мы не будем об этом говорить. – Он подошел к шкафу. – Скажи… Ты вообще что, не замечаешь, что нам становится все труднее? С каждым днем? С каждой минутой?

– Если становится труднее, то потому, что это ты делаешь наши дни такими, – возразила Татьяна.

– О, так это я во всем виноват? – Александр сорвал с себя галстук.

Татьяна села на край кровати. Она была напряжена. Пояс халата почти развязался; Александр мог видеть ее грудь, ее пупок, светлый кустик волос, белые бедра…

– Да, – сказала она. – Ты уходишь и напиваешься, поздно возвращаешься домой и вот так себя ведешь… от этого и становится труднее.

Он расстегнул запонки, снял белую рубашку, встал перед Татьяной, обнаженный до пояса.

– Ну, знаешь что? С меня хватит прикидываться паинькой. Хватит!

– Но это только на декабрь! Один месяц, а потом…

– Я что сказал? – закричал Александр. – Я не желаю об этом говорить!

– Не кричи! Боже…

– Ты что, сердишься? Хочешь все выплеснуть на меня? – Александр хлопнул себя по груди. – Давай, детка! Хочешь скандала? Что ж, вперед!

Она моргнула:

– Я не хочу скандалить с тобой, о чем ты?

Он расстегнул ремень, выдернул его.

– Ты не можешь так сердиться на меня, Шура, из-за четырех часов в детской больнице. Это же просто…

Не дав ей договорить, Александр взмахнул ремнем. Татьяна задохнулась, когда ремень просвистел в воздухе и ударил по кровати рядом с ее обнаженным бедром.

– Таня, – заговорил Александр, наклоняясь к ней, – я ведь сказал, что не желаю ничего слышать об этом. Какое из слов тебе непонятно?

– Ох, да что с тобой такое? – испуганно пробормотала Татьяна, едва не падая на кровать; руки, на которые она опиралась, дрожали.

– Я говорил это или нет?

– Да…

– Я говорил, чтобы ты не болтала со мной об этой твоей долбаной работе?

– Да… – Татьяна отвечала все тише и тише. – Тсс…

– Не шикай на меня! Ты сама помолчи! Потому что, как только ты снова откроешь рот, – процедил он сквозь зубы, – я потеряю терпение.

Он все еще нависал над ней, сам тоже полуодетый.

Татьяна передвинулась к краю кровати.

– Извини, – чуть слышно сказала она, – мне нужно пройти…

Как всегда, ее маленькое, нагое, беззащитное тело пробудило в нем самое худшее в момент ярости. Ее уступка не успокоила его, как раз наоборот, разожгла сильнее и заодно пробудила вожделение. Она боялась? Что ж, правильно делала. Иногда он просто не мог с собой справиться и понимал это, и ему было плевать. Не владея собой, Александр не дал ей встать с кровати.

Отшвырнув в сторону ее халат и сорвав одежду с себя, он бросил Татьяну на спину перед собой, сел на нее верхом, держа ее руки у нее над головой. Она, лишь слегка дергаясь, молчала, смотрела на него.

– Шура… – шепнула она.

– Хватит повторять «Шура».

Он схватил ее за ноги и перевернул на живот, прижав к постели.

– Шура… – неразборчиво повторила Татьяна, прижатая лицом к простыне.

Удерживая ее одной рукой, другой Александр распустил ее косу, пропуская пальцы сквозь пряди, давая волосам рассыпаться.

– Ты слишком устала сегодня, Таня? Не хочешь ли надеть пижаму? Или ты просто не в настроении? – шептал он ей в шею, просовывая пальцы между ее бедрами и постанывая.

Через несколько мгновений она тоже застонала.

– Дай мне перевернуться…

– Нет. – Его ладони уже сжимали ее ягодицы. – Я хочу по-моему, а не по-твоему.

Он раздвинул ей ноги и встал на колени между ними, наклонившись над ее распростертым телом, держа ее за волосы, скользя внутри ее. Это было так хорошо, что он даже замер на какое-то время, но потом вышел, раздвинул ее немного шире и прижался между ягодицами.

– О боже мой… стой, Шура, погоди… – хрипло шептала Татьяна. – Дай мне приласкать тебя…

– Нет, – шептал Александр, входя в нее, медленно, но не слишком. – Это я буду тебя ласкать. Лежи тихо.

Ее пальцы сжимали простыню, край матраса, дрожащее медное изголовье кровати. А он продолжал двигаться.

– Шура… погоди… я… дай мне повернуться…

– Нет.

Он вошел до предела. Глубоко вздохнул, все еще злясь на нее. Теперь его лицо прижималось к ее шее. От нее пахло ванилью… жженым карамельным сахаром… кремом… ромом…

Его руки передвинулись к ее предплечьям. Он резко вышел и снова резко вошел.

Медное изголовье едва не разломилось, когда она закричала.

Он снова вышел, снова вошел.

Внутрь – наружу, и каждое его движение сопровождалось ее прерывистым криком.

Он не останавливался, он продолжал шептать…

Она задыхалась, вспотела, ее шея, ее лицо повлажнели от огромного напряжения.

Прижимая ее голову к постели, целуя ее плечи, тело, он бормотал: «Не двигайся, Таня», продолжая двигаться сам.

Он должен был остановиться. Он не мог поверить, но он готов был дойти до предела – неслыханно быстро, тем более после выпивки. Она всегда слишком сильно возбуждала его вот так, в изысканном отчаянии, лежа на животе, лицом в простыни, укрытая светлыми волосами, задыхающаяся… Замедлив движение, судорожно вздохнув, приподнявшись на локтях, Александр попытался справиться с собой, но бесполезно. Конец.

Задыхаясь, он упал на нее, а она продолжала тихонько всхлипывать под ним. Он уткнулся лицом в ее волосы.

На следующее утро, когда Александр открыл глаза, Татьяна уже встала и надела медицинский халат. Они несколько минут молчали. Она посмотрела на него без улыбки.

– А ты вообще собирался мне сказать, где был вчера вечером? – спросила она наконец. – Или я должна перестать спрашивать и могу сделать собственные выводы?

Он потянулся.

– Выпивал с Джонни.

– А! С твоим милым, вечно одиноким и ищущим подружек в барах приятелем Джонни? Ты его учишь кое-чему из того, что знаешь сам?

Александр потер глаза.

– Ну… а не рановато для этого?

– Прошлым вечером тебе не хотелось разговаривать.

У него что-то подпрыгнуло в животе, когда он вспомнил прошедшую ночь. Все пять его чувств откликнулись на это воспоминание. Но это не было возбуждением, просто сердце заколотилось.

Татьяна вышла из комнаты, и Александр встал и отправился умываться. Она вернулась с чашкой кофе для него.

– Не забудь о сегодняшней вечеринке.

– Какой вечеринке? – Он глотнул кофе.

– Рождественский праздник в госпитале, – нахмурившись, медленно произнесла Татьяна.

– А… Ну да. – Теперь Александр вспомнил. – Я не хочу туда идти.

– Мы должны.

– Возможно, ты не заметила, но у меня нет настроения праздновать.

– Я не могла не заметить. – Татьяна опустила взгляд. – И все же мы должны пойти.

– Мы не пойдем.

– Александр, – заговорила Татьяна, посмотрев на него в упор, – ты мне говоришь, что не хочешь идти на рождественский прием в моем госпитале, куда все придут с супругами?

– Наконец-то я высказался достаточно понятно.

– Ладно, как хочешь, – сказала она, беря свою сумку и выходя. – Но я пойду.

– Отлично, иди, – бросил Александр ей в спину, обтянутую белым халатом. – Ты делаешь все, что мне не нравится, так почему бы не остаться на вечеринке?

Татьяна замерла в дверях спальни. Бросив на него осторожный взгляд, она со вздохом вернулась. Александр стоял перед ней, злой, обнаженный, и Татьяна вспыхнула… Она поставила на пол сумку.

– Тсс… – мягко шепнула она, поднимая голову, а ее руки опустились вниз и обхватили его. – Тсс… довольно. – Она погладила его. – Уйди из зоны сражений. Брось оружие, солдат.

Ему хотелось, чтобы она опустилась на колени перед ним. Его ладонь уже потянулась к макушке ее головы… С одной стороны, огромное наслаждение… Но с другой…

– Уже седьмой час. Ты опоздаешь на работу. – Александру пришлось приложить нечеловеческое усилие, чтобы заставить себя отвести ее руки. – Поспеши.

– Так ты придешь? – Она поцеловала его в грудь.

– Против собственного желания.

– Конечно.

Как только Александр вошел в зал на третьем этаже госпиталя и нашел взглядом жену, он понял, что ничего хорошего из этого вечера не выйдет. Татьяна обладала какой-то сверхъестественной особенностью: она была измученной и выжатой, когда возвращалась домой, но когда она была здесь, на празднике, в окружении друзей, казалось, что она весь день ничем не занималась и только лежала в горячей ванне. Она выглядела свежей и румяной, а когда Александр вошел, она стояла с целой компанией людей, среди которых был и доктор Брэдли, и она весело вскидывала голову.

«Он, должно быть, тот еще шутник, весьма остроумен», – подумал Александр, пробираясь к ней, и что-то гадкое шевельнулось в его сердце. Она просто не могла перестать смеяться рядом с этим…

Ее волосы были заплетены в свободную косу, и красные бархатные ленты, что удерживали волосы вместе, подпрыгивали и дрожали. Золотые пряди обрамляли ее лицо. Она накрасилась, ее губы были красными и блестящими. В тон к губам она надела новое платье пылающего, рождественского красного цвета – Александр предположил, что она постаралась как можно дальше отойти от сестринской белизны. Лиф платья облегал ее грудь, тафта переходила в пышную юбку, отделанную сборчатым кружевом. Под платье она надела накрахмаленную нижнюю юбочку, и Александр слышал ее шорох при каждом движении Татьяны. И он мог бы поспорить, что не только он это слышит. У платья были рукава-буф в стиле болеро – как будто она была танцовщицей фламенко, готовая танцевать сальсу и петь «Колдунью». Жесткий корсет делал ее талию еще тоньше, а грудь пышнее обычного. Четырехдюймовые каблуки красных туфель с атласными ремешками, обхватывающими лодыжки в нейлоновых чулках, выглядели изумительно.

Она была изумительна.

Александр ничего не сказал о невероятном платье, ни слова. Пока он пожимал всем руки, Татьяна принесла ему выпить и тарелку с закуской. Он присоединился к разговору о будущем медицинской профессии в Соединенных Штатах. Госпитали были переполнены в связи с повышением рождаемости. Больницы не справлялись, женские клиники не справлялись с делом. Кто-то спросил: почему, если строительная индустрия справляется с повышенными требованиями на домостроение, нельзя построить больше больниц с дополнительными родильными отделениями? Александр сказал, что за те восемь лет, что они живут в Аризоне, появился миллион новых домов, но при этом в Финиксе до сих пор всего один госпиталь.

– Ладно, возможно, вам бы следовало создать проект и построить для нас новую больницу, Александр, – сказала Кэролайн. – Чтобы помочь делу. А потом ваша жена сможет ею управлять.

– Госпиталь исключительно для Тани! – со смехом воскликнул Брэдли, глядя на Татьяну. – Вот это идея!

– Да, но разве вы не знаете, – сказала Кэролайн, – что все больше и больше женщин предпочитают рожать дома с помощью акушерки? Я решила пройти курсы, и теперь я зарегистрированная акушерка, спасибо большое. – Она улыбнулась. – Больше никаких «Тапервер» для меня. Таня, – продолжила она, – ты не поверишь, сколько я зарабатываю в свободное время! Тебе бы тоже стать акушеркой. Ты с этим отлично справишься, сама знаешь.

– Конечно, она бы справилась, – согласился Брэдли. – Таня со всем справляется.

Татьяна ушла от ответа; и Александр лишь посмотрел на нее, потом коротко извинился, чтобы избавиться от этого идиотского разговора, и отправился еще выпить.

– О, привет, Александр!

Он обернулся. Это была вчерашняя женщина – Кармен.

– А, привет, – прохладно откликнулся он и посмотрел через зал. Татьяна была занята разговором и не смотрела в его сторону. – А вы что здесь делаете?

– Я же вам говорила, что Куберт, мой муж, учится здесь на фельдшера в свободное время. – Она недовольно фыркнула. – Возлагает на это большие надежды. Но важнее другое – что вы здесь делаете?

– Моя жена здесь работает.

– Ваша жена работает? И где она?

– А где Куберт? – спросил Александр, не показывая на Татьяну.

– Да вон он.

Куберт оказался маленьким, нервным, тощим существом, он как раз махал жене рукой с другого конца зала, подзывая ее. Она не обратила на него внимания, достала сигарету.

– У вас есть зажигалка?

Александр щелкнул зажигалкой и поднес ее к сигарете Кармен. Она прикрыла его руку, прикуривая, как будто в зале Мемориального госпиталя Финикса бушевал аризонский торнадо.

Конечно, именно в этот момент Александр посмотрел через зал и увидел темнеющий взгляд Татьяны.

– Я позвонила вашей секретарше, – сообщила Кармен, затягиваясь с улыбкой. – Но она сказала, что вы заняты до Нового года и даже после. Вы можете это как-то изменить?

– Если Линда говорит, что время расписано, так оно и есть. – Александр отступил на шаг. – Мне надо идти… Кармен, так?

Куберт все настойчивее звал Кармен, и она ушла в разочаровании.

А потом Татьяна не стала с ним разговаривать. Александр спросил, хочет ли она выпить. Она отказалась. Он спросил, не принести ли ей что-нибудь из еды. Она отказалась. Он перестал спрашивать, и она отошла к Брэдли, Кэролайн и Эрин. С ними она выпила, болтала, а потом сказала что-то такое, что все расхохотались, и Брэдли взял ее за руку, театрально поклонился и поцеловал ее пальцы.

Это выглядело шутливо, все улыбнулись и продолжали говорить, словно это ничего не значило, – все, кроме Александра; он подошел к Татьяне, осторожно взял ее за руку, отвел немного в сторону, извинившись перед остальными, и сказал:

– Я ухожу.

– Но всего одиннадцать!

– Мне кажется, что уже очень поздно, ты так не думаешь?

Татьяна не смотрела на него.

– Ладно, иди, – ответила она. – Я вернусь немного позже.

– Ты не идешь со мной?

– Я… попозже.

Его пальцы сильнее сжались на ее пышном рукаве.

– Да все в порядке. Ты иди. – Татьяна отодвинулась. – У тебя еще есть время прогуляться по барам. – Она сжала губы. А потом наконец посмотрела на него. – Когда тебе нужно со мной поговорить, ты сбегаешь и пьешь с приятелями, которые ищут подружек. Но если у тебя есть капля достоинства, ты мог бы остаться с женой еще на полчаса на ее рождественском вечере. – Крахмальный кринолин зашуршал, Татьяна повернулась, чтобы отойти, небрежно взмахнула рукой. – Но ты иди, любитель баров, лети. Кыш!

Александр уставился на нее… Ее светлые волосы подняли бурю в его сердце.

И он ушел.

Дома ее ждали неприятности, Татьяна это знала.

Над крыльцом горел свет. Александр сидел на террасе. Ладно, на этот раз они хотя бы поговорят одетыми. При спорах в спальне, без одежды, Татьяна была беспомощна. Она всегда теряла боевой дух и начинала умолять о понимании, соглашаясь со всем, молча уступая во всем. Это даже не было уступками, это было просто полным повиновением. Как вчера. Она никогда не бывала права в спальне, и как раз поэтому ему и нравилось так сильно спорить именно там.

Дверь дома не была заперта, потому что дома был хозяин. Татьяна вошла, бросила на полку сумочку и пошла проверить Энтони. Он крепко спал.

Сняв кашемировую накидку и красные туфли, Татьяна приготовила себе чашку чая, но наружу не вышла. Вместо того она вышла на переднюю веранду и не спеша пила там чай, слегка дрожа от холода в рождественском платье.

Александр был на задней террасе, сидел спиной к дому, а Татьяна на передней веранде тоже повернулась к дому спиной.

Наконец, давно уже допив чай, она прошла через дом, открыла заднюю дверь и вышла. Над дверью горела только маленькая желтая лампочка. Александр курил, пил пиво и не повернулся к ней. Она подумала, не подойти ли к столу в углу и не сесть ли напротив мужа. Он не любил, когда она подходила близко в те моменты, когда он бывал расстроен. Но она знала и то, что ему необходима ее близость, когда он огорчен, и потому села рядом на скамью, не прикасаясь к нему, но достаточно близко, чтобы ощутить запах кожи от его летной куртки, и дым сигареты, и пивное дыхание. Он этим вечером, придя на праздник, выглядел таким красивым – причесанные черные волосы, свежевыбритое лицо, отличный темный костюм, крахмальная белая рубашка… А теперь переоделся в черные джинсы и кожаную куртку, которые ей нравились, и сидел, вытянув ноги, раскинув по спинке скамьи руки, и его тело казалось таким широким, а поза такой мрачной…

– Холодновато, да? – сказала Татьяна. – Зимой пустыня не всегда доброжелательна.

– Да, лед кругом.

– Нет, какой лед? – Значит, он не тратил время зря. – Послушай, что с тобой происходит?

– Со мной ничего не происходит.

– А откуда ты вообще знаешь жену Куберта?

– Они с мужем приходили в прошлом месяце, посмотреть индивидуальные проекты домов. Но при чем тут она? Таня, женщины всегда наряжались, подходили близко, флиртовали, расспрашивали о домах, об освещении, о работе – много лет. Они появлялись на лодках в Кокосовой Роще, они есть и здесь, в Скотсдейле. Какая разница?

– Шура, что между нами не так? – прошептала Татьяна. – Нам нельзя ошибаться… Что мы делаем не так?

– Я тебе скажу что, – ответил Александр, наконец поворачиваясь к ней, – поскольку за последние восемь часов я, очевидно, не сумел донести до тебя смысл происходящего. В нашем доме не так вот что. Твоя работа, твой госпиталь, то, чем ты занимаешься, и другое, что ты делаешь со мной и с нашим браком.

– Александр, я ничего не делаю такого, – возразила она. – Я все терплю…

– Терпишь меня? Ты что, издеваешься?

– Погоди, погоди, я просто неправильно выразилась, – поспешно заговорила она, взмахнув руками, стараясь успокоить его. – Я имела в виду, что никогда не переставала быть тем, чем всегда была для тебя. И как ты знаешь, – добавила она, слегка порозовев, – я никогда не отказывала тебе…

– Таня, тебя нет дома шестьдесят, даже шестьдесят пять часов в неделю! Ты отвергаешь меня все эти часы, разве не так? А в те часы, когда ты дома, ты не так хороша, как прежде. Ты вообще присматривалась к себе в последнее время? Ты хуже, чем когда бы то ни было!

– Не так хороша? Ты шутишь? – воскликнула она, и ее руки вдруг опустились, словно ей уже не хотелось успокаивать его, потому что нужно было успокоить себя. – Что тебе не так? Разве в доме не чисто? Разве твои рубашки не отглажены? Разве ужин не ждет тебя на столе? Или у тебя несвежий хлеб? Разве тебе когда-то приходилось самому наполнять свою тарелку, самому варить кофе, самому печь хлеб? Бога ради, Александр! Я твоя горничная и твоя дойная подружка. – Она немного помолчала, чтобы не дать вырваться грубым выражениям. – Чего я не делаю для тебя?

Александр промолчал.

Но в этом молчании Татьяна слышала его внутренний крик.

– Ох, да что происходит? – прошептала она, и ее руки снова потянулись к нему. – Шура, ангел мой, ну же, взгляни на все, что мы имеем… Я понимаю, нам грустно из-за… Но посмотри на остальное, на нашу прекрасную жизнь! Посмотри на нашего безупречного Энта. У нас есть он. И так много плохого осталось позади.

– Явно не все плохое, – откликнулся Александр.

Он оперся локтями о колени и закурил новую сигарету.

– Нет, всё, всё!

Он отшатнулся от ее протянутых рук:

– И Лазарево тоже позади, Таня. Лазарево, Олений остров, Напа, Бетель-Айленд. Все это позади. Но знаешь что, что не позади? Ленинград. – Он выпустил большой клуб дыма. – Вот это не осталось в прошлом.

Татьяна, несмотря на все усилия сохранить власть над собой, задрожала. Не найдя ничего другого в ответ на его слова, она сказала, опустив голову:

– Да, но каждый день, когда я возвращаюсь домой, я думаю о побеге с завода, я смотрю вперед, на тебя. Каждую ночь, когда я в твоих объятиях, это для меня немножко похоже на Лазарево – каждый наш день в Аризоне.

И что ответил на это ее любимый муж?

– Ох, дай мне передохнуть, черт побери. Если честно, за то время, что я потратил на тебя, я мог бы стул соорудить.

Задохнувшись, Татьяна резко встала. И повернулась, чтобы уйти.

– Вот и правильно, иди, – сказал он, снова затягиваясь дымом. – Даже закончить не можешь, да?

– Закончить что? – Татьяна заговорила громче. – Ты говоришь такое и хочешь, чтобы закончила я? Отлично, закончу. – Она почувствовала, как ее охватывает жаром. – Ты потратил время на меня? И вчера ты тратил время на меня? Да, ты прав, потому что это было эффектно и удовлетворительно.

– Именно так, – согласился Александр, куря и глядя на нее бронзовыми глазами. – И то и другое.

Татьяне пришлось попятиться и ухватиться за перила террасы позади нее.

– Поздно уже, – тихо сказала она, глядя в пол. Все это было таким бессмысленным… – Очень поздно, а я устала. Мне завтра работать. Я не могу обойтись без сна, а потом оставаться на ногах двенадцать часов. Почему бы не отложить все до выходных, а уж потом мы сможем еще поговорить обо всем.

Александр невесело хмыкнул:

– О, ты молодец. Показываешь мне, как сильно ты желаешь разрешить наши проблемы и потому просишь подождать до выходных?

– А какие проблемы ты хотел бы решить прямо сегодня? – утомленно спросила Татьяна.

– Да вот как раз то, что звучит в твоем голосе. Ты сейчас рядом со мной, и посмотри – ты уже думаешь о завтрашнем дне, о том, чтобы умчаться на работу; тебя уже нет здесь! Я стал чем-то раздражающим для тебя, тем, чем ты занимаешься, пока дождаться не можешь, когда займешься тем, что тебе действительно хочется делать! Я теперь Киров, а не Александр. Ты говоришь, что помнишь завод Кирова? Помнишь, как тащилась двенадцать проклятых часов, чтобы побыть со мной пять минут?

– Боже, да неужели ты не можешь хоть раз удержаться от того, чтобы не заговорить о самом гадком, о чем только ты можешь подумать?

– Я не говорю обо всем гадком, о чем я могу подумать.

Она отвернулась лицом к пустыне.

Она услышала, как он закуривает новую сигарету. Несколько минут они молчали. Потом Александр заговорил.

– Для кого ты надеваешь красное платье, Татьяна? – тихо спросил он, глубоко вдыхая никотин. – Я знаю, это не могу быть я.

Это заставило ее снова повернуться к нему. Он сидел, небрежно закинув ногу на ногу, его рука лежала на спинке скамьи, он курил, но его глаза смотрели совсем не расслабленно. Татьяна подошла к нему, умоляюще протягивая руки. Она уже не злилась на него, и она не боялась. Ей было все равно, что он сделал. Сняв его закинутую за колено ногу, она опустилась на колени, ее пышная юбка пышным парашютом легла на террасу.

– Муж мой, – зашептала она, – о чем ты говоришь?

Глядя в его мрачное лицо, Татьяна просунула руки под его куртку.

Александр продолжал курить, его вторая рука лежала на спинке скамьи. Он не прикоснулся к жене, но позволял ей прикасаться к нему.

– Что случилось с моей женой? Где ее руки, благословлявшие меня?

– Они здесь, милый, – прошептала она, лаская его. – Здесь они.

– Для кого ты надеваешь красное, Татьяна?

– Для тебя, Шура… только для тебя… О чем ты тревожишься?

– О той бурке, что скрыла бы тебя целиком. – Он глубоко вздохнул. – Ты наряжаешься для доктора Брэдли?

– Нет!

– Думаешь, я слепой? – Расслабленность внезапно исчезла, его тело напряглось. Рука упала со спинки скамьи. – Что я совершенно не представляю, что добрый доктор Ха-Ха-Брэдли думает, когда трогает твою спину? Когда целует тебе руку, делая вид, что это просто шутка… думаешь, я не понимаю, что он думает? Когда он стоит слишком близко к тебе и смотрит на твои красные губы, когда ты говоришь, когда его глаза вспыхивают при упоминании твоего имени? Он совсем одурел, думаешь, я этого не знаю? Это же я стоял часами, держа в руках шапку, ждал, когда ты выйдешь с завода. Думаешь, не вижу, что он хочет увести тебя от меня? Тебе хочется поставить Брэдли на колени?

Вот оно. Вырвалось. Лицо Александра потемнело, он схватил нежную руку Татьяны, оттолкнул ее с такой силой, что она упала на пол.

– Ладно, продолжай, малышка. Потому что я лично уже слишком долго стоял на коленях.

– Ох, Шура… – прошептала Татьяна, подползая к нему. – Умоляю тебя, остановись, пожалуйста! Пожалуйста! Ты сходишь с ума из-за ничего!

Она снова встала между его ногами, тянулась к нему, цеплялась за его кожаную куртку, за его шею, заглядывала ему в лицо, в глаза, тянула к себе, к своим мягким, дрожащим губам. Они поцеловались, ее руки обнимали его, сигарета упала. Его руки обхватили ее лицо, он склонился к ней, беспомощно целуя, а она стояла перед ним на коленях, в красном платье-болеро.

– Ладно… пусть твои волосы падают на его лицо, Таня, – шептал Александр. – Как прежде падали на мое. Может, он безупречен. Не то что я. Я чертовски изранен и внутри, и снаружи.

– Да! – гневно воскликнула Татьяна, вырываясь из его рук. – И главное – в твоем чертовом сердце! – Толкнув его в грудь, она резко поднялась. Она задыхалась. – Я знаю, что это такое. Это твоя глупость, твоя намеренная жестокость. Здесь наша жизнь, наша настоящая жизнь, в ней происходят реальные события. Я знаю, это не завод Кирова и не Лазарево. Да что бы ни было… – У нее сорвался голос. – Что бы ни было! Я знаю, ты хочешь, чтобы это вернулось, но это ушло, Александр! Это ушло, и этого никогда больше не будет, как бы ты этого ни хотел!

Александр встал.

– Ты думаешь, я хочу от тебя возвращения в Лазарево? – изумленно спросил он.

– Да! – громко ответила Татьяна, отступая на полшага назад. – Ты хочешь, чтобы вернулась та юная девушка. Посмотри, как она была прекрасна, как молода и как она любила!

– Нет! – Татьяна видела, что Александр старается удержаться от того, чтобы не шагнуть к ней. – Мне не нужно, чтобы ты любила меня, как в твои восемнадцать лет… Я могу в любую минуту воскресить эту любовь. – Он изо всех сил старался сохранять спокойствие. – Мне даже глаза закрывать не нужно… – Он умолк, чтобы перевести дыхание.

– Ох, Шура…

– Меня бы устроили наши первые месяцы здесь, в Скотсдейле. Меня бы устроила неделька в Кокосовой Роще, один часок на Бетель-Айленде. Меня бы устроило что угодно, кроме того, что я получаю от тебя в последнее время. Потому что теперь это чертово ничто!

– О боже, я действительно не понимаю, в чем ты меня обвиняешь, – прошептала она, не в силах посмотреть на него, опустив голову.

Она прижала руки к груди. Александр опустил руки вниз. Он замер с одной стороны у перил террасы, она – с другой, между ними стояли горшки с желтой опунцией. Оба стиснули кулаки и сжали губы.

Темное молчание тяжело повисло между ними.

– Тебе грустно, что у нас нет малыша! – заговорила Татьяна, и у нее срывался голос. – Но ты прав. Я не хочу бросать работу. Бросить работу – и что? Целыми днями смотреть на стены? – Она сжала руки, пытаясь удержать готовые вырваться слезы. – Шура, мы уже проходили через это и то… Когда я…

Она не смогла продолжить.

– Верно, так что довольно, пожалуй, – сказал он, качая головой. – Слова так дешевы. Но тебе не кажется ироничным то, – без намека на иронию в голосе продолжил он, – что мы зачали Энтони в Ленинграде? В полном отчаянии, когда вокруг падали бомбы, когда мы стояли на пороге смерти, в осажденном и голодном Ленинграде мы создали наше единственное дитя? – Он замолчал, глядя в пол террасы, и отступил еще дальше от Татьяны. – Ты не желаешь этого слышать. Ты никогда не хотела этого слышать, но я снова тебе скажу. Все потому, что ты постоянно ставишь то место между нами в постели – с твоими дрожащими пальцами и постоянным видением смерти, – и ты ставишь его между нами и нашей надеждой вообще иметь другого ребенка – да! И нечего качать головой!

– То, что ты говоришь, – неправда! – воскликнула Татьяна, подавляя желание зажать ладонями уши.

– Ох, это правда, и ты это знаешь! В тебе ничего не осталось для ребенка, ничего! Все, что ты имеешь, уходит в этот долбаный госпиталь!

– Пожалуйста, не надо, пожалуйста! – прошептала она. – Умоляю тебя…

Александр замолчал. А когда заговорил снова, каждое его дыхание вырывалось с ядовитой алкогольной тоской:

– Я не примирюсь с этим. Я знаю, ты этого хочешь, но я не могу и не хочу. Я знаю, ты думаешь, мы уже неплохо с этим справились, но очень скоро Энт вырастет и уедет – и что потом?

– Шура, пожалуйста!

– Разве ты не видишь, – продолжил Александр, – что, если в этом доме не появится младенец, мы навсегда останемся на льду Ладоги с твоей мертвой сестрой и будем лежать под зимним деревом с твоим братом? Мы будем стоять у стены с моими матерью и отцом, с черными повязками на глазах, и я буду добывать уголь на Колыме. Младенец, – с болью прошептал он, – это уже Америка. Малыш в новом доме, в новой жизни. Малыш – это сила, которая зажигает звезды. Разве ты этого не понимаешь?

Его голова вздрагивала от отчаянной грусти, а Татьяна сжала ладони в удушающей молитве, застрявшей в ее горле.

Все, что у нее было, она отдала ему. Все – кроме того единственного, чего он отчаянно желал. Кроме того, в чем он отчаянно нуждался.

– Наш дом расходится в разные стороны, – сказал Александр.

Она качнула головой:

– Не говори так, пожалуйста. Боже, пожалуйста…

Отмахнувшись, Александр взял пивную банку и пепельницу.

– Нет смысла еще говорить об этом, – сказал он, проходя в дом мимо Татьяны. – Мы уже все сказали.

Их любовь этой ночью была короткой и невероятно молчаливой: ноги Татьяны лежали на спинке кресла в спальне, ее белый кринолин и алая пышная юбка распростерлись вокруг опущенной черной-черной головы Александра. И еще: Александр стоит, не прикасаясь к Татьяне, а она – на коленях на полу перед ним. И еще: Татьяна на четвереньках, все еще в красном платье-болеро, Александр позади нее. И наконец финал: он возвращается на террасу и сидит там, куря, а она одна в кресле, в своем алом платье-болеро. Короткие минуты, доли часа, четыре рифмованные строки. Никакого шепота, ни вскриков, ни слез, ни единого «ох, Шура…». Из ее горла вырывался лишь тяжелый хрип, словно она задыхалась.

На следующее утро Татьяна встала и умчалась на работу в красном «форде-тандерберд», который Александр купил ей, чтобы она любила его.

Святое Рождество

В тот день, в четверг, Татьяна и Брэдли сидели друг против друга за обедом. Татьяна поддерживала разговор о других сиделках, о пациентах, о сборе крови для Красного Креста, который они каждый год организовывали в Финиксе.

– А вы слышали о той женщине, которая отказалась от кесарева сечения, рожая близнецов? – спросила Татьяна.

– Это что, одна из ваших шуток? – усмехнулся Брэдли.

– Нет, это не шутка, – серьезно ответила Татьяна, которой и самой хотелось, чтобы это было не всерьез. – И один из младенцев родился мертвым.

Брэдли перестал улыбаться и кивнул:

– Да, знаю. Такое иногда случается с двойняшками. Но второй в порядке. Его уже усыновили.

– Да, – согласилась Татьяна. – Я сама была слишком маленькой из двойняшек, рожденных без кесарева. Но то было в советской деревне. А это происходит в вашем родильном отделении, Дэвид. Та женщина отказалась от кесарева, потому что сказала – доктор выглядел поддатым.

– Я не отвечаю за выбор, который делают в моей клинике женщины, отказавшиеся от кесарева.

– Мм… – протянула Татьяна. – Вы говорите о женщинах, а за доктора Калкина вы отвечаете?

Брэдли вытаращил глаза:

– К несчастью, да. Она сказала «поддатый»? Доктор Калкин, хирург-педиатр, пришел на работу пьяным?

Татьяна кивнула:

– Так что женщина, возможно, была права, выразив недоверие к его услугам, вам не кажется? Он мог по ошибке удалить ей легкие.

Они оба улыбнулись.

Татьяна отвела взгляд.

– Кстати, – сказал Брэдли, – вы вчера изумительно выглядели.

– Спасибо. – Она не смотрела на него.

– Вы были самой прекрасной женщиной в зале.

– Весьма сомнительно, однако спасибо.

Внезапно Брэдли протянул руку и накрыл ее ладонь. Это была не та рука, на которой она носила обручальное кольцо. Татьяна тут же отдернула ее. Он снова потянулся к ней, открыл было рот, но Татьяна покачала головой.

– Дэвид, – сказала она очень тихо, – не говорите ничего.

– Таня…

– Нет. Прошу вас.

– Таня…

– Пожалуйста. – Она опустила взгляд.

Он наклонился к ней через узкий стол.

– Дэвид! – остановила она его слишком громко и тут же умоляюще понизила голос. – Пожалуйста…

– Таня, я должен вам сказать…

– Если вы скажете мне еще слово, хоть одно слово, я больше не смогу с вами обедать. Я не смогу больше с вами разговаривать или работать с вами. Вам это понятно?

Он замер, молча глядя на нее.

– Если вы нарушите молчаливый барьер между нами, вы уже не будете таким же, как все те, с кем вместе я могу обедать. Мы были хорошими друзьями, это не секрет. – Она моргнула. – Но если вы откроете рот, уже невозможно будет кого-либо одурачить. Потому что тогда я не смогу вернуться домой и сказать, глядя мужу в глаза, что мы просто коллеги.

– А вы именно это ему говорите, когда он спрашивает?

– Конечно.

– А он… спрашивает?

Татьяна снова моргнула, сглотнула набухший в горле ком.

– Да. Но даже тогда он мне не верит. Я не делаю ничего плохого, сидя за обедом с вами дважды в неделю, пока мы болтаем о разной ерунде. Но было бы неправильно, если бы я продолжала обедать с вами, услышав то, чего вы не могли бы сказать жене другого мужчины. – Татьяна видела, что Брэдли внутренне буквально разрывается. – Чего вы не могли бы сказать, – напряженно повторила она, – жене другого человека.

– Таня, если бы только вы знали…

– Теперь я знаю.

– Вы понятия не имеете…

– Теперь имею.

– Нет, Таня, – возразил Брэдли, грустно качая головой. – Вы действительно не понимаете.

– Мы были друзьями, – тихо произнесла она. – И мы по-прежнему друзья.

– Знали ли вы о моих чувствах?

– Я замужем, Дэвид. Венчалась в церкви, клялась перед Господом, отдала свою жизнь другому человеку.

Она поморщилась при этих словах. Ее Александр уже стал другим человеком? Татьяна опустила голову. Ей стало стыдно. Она сидела с Брэдли, потому что он был спокойным и не винил ее за бездонную грусть, с которой она не могла справиться, потому что он смешил ее; она сидела с ним, потому что он давал ей капельку счастья. Разве не это делают друзья? Так поступала Викки…

Но Татьяна действительно отлично понимала, что он чувствует.

– Таня, но если бы… – Брэдли сделал паузу. – Если бы вы не были замужем?

– Но я замужем.

– Но что, если… если бы он не вернулся с войны? Если бы вы и теперь были одна, как прежде, в Нью-Йорке? Когда были только вы и Энт?

– Уточните вопрос.

– Как насчет вас и меня, Таня? – Его голубые глаза были такими выразительными. – Если бы вы не были замужем?

– Но я замужем, – прошептала она.

– О боже… Неужели у нас нет шанса? Ни единого?

Потянувшись к нему, Татьяна коснулась его лица:

– Нет, Дэвид. Не в этой жизни.

Брэдли смотрел на нее. Какое-то время он молчал, а она не отводила ладонь. Потом он прошептал:

– Спасибо. Спасибо, что ответили. – Он поцеловал ее руку. – Вы очень хорошая жена, – добавил он. – И возможно, в другой жизни я смогу это узнать.

– Мне пора, – сказала Татьяна, поспешно вставая. – Пожалуйста, не возвращайтесь к этому снова.

И как можно более уверенно Татьяна ушла из кафетерия, оставив доктора Брэдли сидеть за столом.

Звон колокольчиков

Через день, вечером в пятницу, Татьяна работала. Энтони ночевал у Сержио, а Александр отправился к «Мэлони» с Шенноном, Скипом и Джонни. Последний доставал всех историями о том, как Эмили согласилась поужинать с ним на прошедшей неделе, как она согласилась пойти с ним в субботу в городской клуб и как решила пригласить его на Рождество, чтобы познакомить с родными.

– Но, видите ли, проблема в том, что она видит в этом ухаживание, хотя ухаживание – это последнее, что мне нужно. И почему я так долго добиваюсь от нее того, чего мне хочется?

– Неделя – это долго? – засмеялся Александр. – Ох, приятель. Для таких, как ты, Джонни, есть другие места. Особые слабоосвещенные места, где не нужно ухаживать.

Джонни отмахнулся от него. Он был упрямцем, полным нерастраченной энергии, байкером, трудягой.

– Я за это не плачу ни в коем случае! С чего ты взял такое?

Шеннон, Скип и Александр переглянулись и покачали женатыми головами. Александр сказал:

– Джонни, сколько ты уже потратил на ужин, выпивку, кино, цветы?

Он прекрасно видел, что Джонни никогда о таком не думал.

– Это не одно и то же, – возразил тот, допивая пиво. – Это охота, преследование – вот что интересно. Предварительный процесс.

– А, предварительный процесс, – передразнил его Шеннон. – Да ты просто задница!

Скип и Шеннон заговорили о своих новых детишках. Александр и Джонни продолжали говорить об Эмили и о том, стоит ли она дальнейшей погони.

– Тебе не кажется, – сказал Джонни, – что это уж слишком много усилий, чтобы поймать маленькую мушку?

Александр немного подумал.

– Зависит от того, насколько она тебе нравится, – ответил он наконец. – Если нравится, усилий не слишком много.

– Ну а откуда мне знать? Я же не…

– Если она тебе нравится, – продолжил Александр, – никакие усилия не будут лишними.

– Ты об этом кое-что знаешь?

– Да, я кое-что об этом знаю.

Чья-то рука легла на плечо Александра:

– Эй, привет!

Это были Кармен и Эмили. Они были принаряжены и надушены. Джонни учтиво чмокнул Эмили в щеку.

– Александр, мы должны прекратить вот так встречаться! – заявила Кармен. – Это ведь уже третий раз за неделю!

Вскоре Шеннон и Скип разошлись по домам, к своим ожидающим женам, которых очень заботило, в котором часу мужья вернутся домой.

Эмили, Джонни, Кармен и Александр остались в угловой кабинке и заказали еще выпивку. Кармен села на скамью рядом с Александром. Ее духи были незнакомыми, немного резкими, но не ужасными. Ее темные глаза горели, в ней ощущалась энергия. Она хорошо смеялась, была кокетливой и разговорчивой. Девушка не смущалась и не боялась. Во время разговора она коснулась ногой его ноги. И в час ночи Александр не отодвинулся.

– Итак, Александр, если меня не подводит память, ты тот самый Александр Баррингтон, который убил человека, вломившегося в твой дом поздно ночью, несколько лет назад? Я припоминаю, что читала что-то такое в газете.

– Он именно тот же самый, Кармен, – подтвердил Джонни. – Так что не буди в нем дурное.

– Ох как это пугает! – восторженно пискнула Кармен, придвигаясь еще на дюйм ближе к Александру. – Значит, у тебя есть темная сторона?

– Пожалуй, – согласился Александр.

– Насколько темная? – тихо спросила она.

Александр мог ничего не ответить. Он определенно и не должен был отвечать. Но была пятница, поздний вечер, он основательно выпил, голова у него кружилась, и потому он, вместо того чтобы промолчать, сказал:

– Очень, очень темная, Кармен.

И Кармен порозовела, и захихикала, и придвинулась к нему еще ближе.

Она сообщила, что с Кубертом они женаты два года, что они хотят дом побольше, потому что стараются завести ребенка. Но, по правде говоря, Куберт не бывает дома настолько часто, и ей нужно самой заняться строительством дома, потому что ей уже становится «ужасно скучно».

Джонни был занят разговором с Эмили, и потому Александр тихо сказал:

– Если он отсутствует так часто, может оказаться трудно завести ребенка.

Он не хотел добавлять, что и постоянная близость ничего не гарантирует.

Кармен засмеялась:

– Я как раз об этом и говорю – мы стараемся. Но безуспешно. Однако в этом месяце у меня задержка, так что посмотрим. – Она слегка смутилась, говоря это.

Александр прямо спросил:

– А ты… э-э-э… хочешь детей?

– О да, очень! Все мои подруги обзавелись детьми в девятнадцать, в двадцать. И я в двадцать четыре начинаю чувствовать себя старухой. – Она улыбнулась, вскинула брови. – Но я изо всех сил стараюсь сохранить молодость. – Кармен ущипнула его за руку. – А у тебя дети есть?

– Да, – кивнул Александр. – Сын. Ему четырнадцать.

– Четырнадцать! – воскликнула Кармен. – Да он уже почти взрослый. Он похож на тебя?

– Немножко.

– Он счастливчик, – заявила Кармен, окидывая его рассеянным взглядом, – если похож на тебя.

Александр глотнул еще спиртного и глубоко затянулся дымом сигареты.

– Кармен, – сказал он, – как ты вообще умудрилась связаться с Кубертом?

Он хотел сказать, что считает Куберта слишком бледным и мелким для живой Кармен, и она, должно быть, поняла его, потому что засмеялась, откинув голову.

– Ну, спасибо, Александр! Такие слова от тебя – это просто комплимент, ты уж слишком немногословен!

– Я не немногословен. Я задумчив, – улыбнулся Александр.

– О, а есть разница? – Она хихикнула. – Куберт, хотя и не красавчик, обладает тем, что мне по-настоящему понравилось, когда мы встречались.

– И что же это?

– Хочешь быть гадким и оскорбительным, Александр? Восхитительно!

– Ничего подобного. – Он сделал серьезное лицо. – Я вежливо задал вопрос.

– Ну, прежде всего, он не на шутку в меня влюблен.

– А что еще?

– Он сильно в меня влюблен.

Когда она смеялась, ее грудь подпрыгивала. И чем больше Александр пил, тем больше он замечал эту грудь.

– Так скажи мне, – сказала Кармен, – как может женатый человек сидеть тут до такого часа ночью в пятницу? Мой Куберт в отъезде, но где твоя жена?

– Моя жена тоже в отъезде. Она работает ночами в пятницу.

Глаза Кармен расширились.

– Тот факт, что твоя жена работает, уже поражает. Но ночью? Бога ради, почему?

– Ты не единственная, кто задает этот вопрос, Кармен.

Она засмеялась. Села ближе, смеялась над каждым его глупым словом. Когда он поджег ее сигарету, как галантный мужчина, она прикрыла ладонью его руку, посмотрела на него, вздохнула.

– Спасибо.

На мгновение их взгляды встретились.

И Александр внезапно мысленно перенесся на годы назад, он был в мундире, в «Садко», в другое время, в другой жизни, как другой человек, и этот другой сказал Кармен:

– А вы, девушки, приехали в одной машине?

Хотя в «Садко» он должен был сказать что-то другое. Он бы сказал: «Хочешь прогуляться?» Прогуляться по набережным, покурить в аллее?

– Да, – гортанно ответила Кармен. – На машине Эмили.

– Мне пора домой, – сказала в этот момент Эмили. – Родители меня убьют за то, что я засиделась тут допоздна. Это просто ужасно…

Кармен сжала руку Александра:

– Как ты думаешь, ты сможешь меня подвезти, чтобы Эмили могла сейчас вернуться домой? Я живу в получасе езды отсюда, к югу, в Чандлере.

Александр посмотрел на Джонни; тот таращился на него с выражением, говорившим: «Не понимаю, какого черта ты делаешь?»

Он и сам не понимал. Но даже в два ночи в пятницу, после пяти часов пьянки, он знал одно: никакая женщина, кроме его жены, не сядет в его грузовик. Другая женщина не может сидеть там, где сидела Татьяна, где сидел его сын, в том самом грузовике, в котором он возил свою семью. Даже будучи нетрезв, даже по-юношески заинтересовавшись привлекательной, отлично сложенной молодой женщиной, готовой к большему, такого тридцативосьмилетний Александр сделать не мог. И еще он не мог объяснить этого Кармен.

– Я не могу тебя отвезти. Я должен ехать домой. Сын ждет.

– Вот как? Да он, скорее всего, уже спит. Ты можешь высадить меня по пути.

– Мне не по пути с чем бы то ни было. А вот Эмили – да, и она уходит. Ты отлично можешь поехать с ней.

Кармен неохотно встала, и, пока Александр расплачивался, отстав от всех, остальные трое были готовы уйти.

– Ты не идешь?

– Через минуту. Спокойной ночи.

Кармен прогнала Джонни и Эмили и снова села:

– Я подожду, пока ты допьешь.

Он уставился на нее, гадая, стоит ли она того. Она не казалась умной, хотя это почему-то было не важно.

– Кармен, – сказал он наконец, когда прошли минуты, но она ничего не поняла, – я прихожу в этот бар каждую пятницу. Это мое постоянное место. Люди здесь меня знают. Я прихожу сюда с друзьями, с людьми, с которыми я работаю. Я прихожу сюда с женой. Ты понимаешь, почему я не могу выйти из этого бара с тобой?

Почему ей вроде бы это очень понравилось? Она ушла, а Александр выждал еще немного и тоже ушел.

Она ждала его на парковке и подошла, чтобы попрощаться:

– Значит, ты здесь будешь во вторник?

– Нет, не обязательно.

– А как насчет следующей пятницы?

Он пожал плечами:

– Возможно.

– Значит, я могу снова тебя увидеть. – Кармен улыбнулась. – У тебя бывают какие-то отмены в расписании, чтобы мы могли повидаться как-нибудь вечером, поужинать, возможно, поговорить о нашем доме?

– Мне нужно выяснить. Может, и случится отмена.

– Надеюсь. – Она запечатлела на его щеке медленный влажный поцелуй. – Ладно, спокойной ночи. – Ее грудь прижалась к его рубашке.

Когда она уехала, Александр сел в грузовик, положил руки на руль.

И не поехал домой.

Он поехал в госпиталь.

Александр ехал и ехал, выжимая сцепление, стараясь вести грузовик прямо, а припарковавшись – кое-как, – потащился в приемное отделение. За столом там никого не было, дежурная сестра отсутствовала, никто его не встретил. Он пошел в комнату ожидания, где с полдюжины человек развалились на стульях как мешки. Одним из них был Чарли. Александр упал на стул через один от него:

– Осмотр уже был?

– Нет пока, – ответил Чарли. – Значит, скоро будет.

Они ждали.

И наконец она появилась. Маленькая, круглолицая, веснушчатая, бледная, с ненакрашенными губами и никаких духов, никакого винного дыхания, а волосы собраны в узел под белой шапочкой, а ноги в белых чулках – стройные и скромные. Татьяна пришла, и ее губы все равно были пухлыми и мягкими, а грудь покачивалась, и Александр это видел и ощущал ее тепло. Она точно так же могла стоять перед ним обнаженной или лежать перед ним нагой – так отчетливо он видел ее всю, видел, ощущал ее запах, вкус…

Ее белый халат слегка помялся за время дежурства, высокий лоб блестел, веснушки зимой побледнели, зеленые глаза посмотрели на Александра грустно и подавленно. Сев между Александром и Чарли, она взяла обоих за руки:

– Ну, Чарли. Ну, Александр? Я твердила и твердила, чтобы вы не пили слишком много. Это не доведет до добра. Это вас приведет в плохое место. Приведет вас во тьму. – Она посмотрела на одного, на другого, а они кивали. – Вы оба дали мне обещание. Чарли, ты поклялся, что в эту пятницу не напьешься.

– А что обещал я, Татьяна? – спросил Александр, едва ворочая языком.

Она повернулась к нему и промолчала. По ее щеке сползла слезинка. Она отпустила руку Чарли, но руку Александра продолжала держать.

– Я принесу вам кофе и немного льда для головы. Подождите здесь.

Как будто кому-то из них было куда уйти.

Она вернулась с двумя стаканчиками кофе. Чарли сказал, что ему бы хотелось добавить в кофе виски. Александр поставил свой стаканчик на пол и, поймав Татьяну за руку, привлек к себе, поставил между своими ногами.

– Ты понюхай, чем от меня пахнет, – хрипло пробормотал он, дыша на нее. – Так здорово, правда? – Александр обхватил ее своими огромными пьяными руками. – Детка, поехали домой, – буркнул он. – Поехали домой, и я… – Ему все еще хватало рассудка говорить тихо, почти шепотом. – И я тебе дам глоток настоящей любви, которая так тебе нравится.

Глядя на него сверху вниз, Татьяна отвела волосы с его лба и, наклонившись, поцеловала.

– Эта пьяная любовь иной раз грубовата для твоей жены, – тихо сказала она. – Выпей кофе, приложи лед к голове, чуть-чуть протрезвей и отправляйся домой. Энтони там один.

– Энт у Сержио, – возразил Александр. – Его дома нет.

Она мягко вывернулась из его рук:

– У меня там сломанные кости, проблемы со срединной артерией, перфорация желудка и аритмия. Мне нужно идти.

Уходя, Татьяна обернулась:

– Когда придешь в следующий раз, Александр, сначала сотри помаду со своего лица.

Придите все верные

В следующую пятницу у «Мэлони» Джонни радостно и неожиданно признался, что он больше не гоняется за Эмили. Судя по всему, на прошлой неделе, в субботу, на рождественской вечеринке, Эмили, хорошенько выпив и расслабившись, дала ему немного бесплатного молока в спальне наверху, и, утолив так свою жажду, Джонни там же познакомился с другой девушкой и теперь «ухаживал» за ней.

– Значит, незачем говорить, что Эмили сегодня не придет? – спросил Александр, обхватывая пальцами стакан с пивом.

И все они с веселым смехом согласились, что, пожалуй, не придет.

В полночь Шеннон и Скип ушли; в час ушел Джонни.

Александр еще дважды заказал выпивку в одиночестве, а потом тоже ушел.

Он уже собрался сесть в грузовик, когда его окликнули:

– Александр!

Это была Кармен. Она вышла из седана, стоявшего рядом с его грузовиком. На ней были пышная юбка, блузка на пуговицах и кардиган. Волосы тщательно причесаны. Губы накрашены. Александр вспомнил о ее помаде на своей щеке на прошлой неделе.

И что-то его укололо.

Но не сильно.

– А, привет! – Он улыбнулся. – А ты что здесь делаешь?

Она радостно улыбнулась в ответ:

– Как ты сам наверняка заметил, твой тощий дружок Джонни не слишком хорошо поступил с моей милой подругой Эмили, так что мы с ней не можем теперь приходить сюда. А у меня нет других свободных подруг, которых я могу привести в бар, пока мой муж в одном из своих маленьких путешествий. Так что…

– Так что… – Александр окинул ее взглядом с головы до ног. – Мне нравится твоя блузка, – сообщил он.

– Вот как? Ну, спасибо… – Она тоже бросила на него оценивающий взгляд. – Ты на сегодня уже закончил? Должен уйти?

Александр пожевал губу.

– Потому что я прихватила с собой немного вина и пива, – быстро добавила Кармен. – И у меня есть стаканы. Мы можем выпить в твоем грузовике, если хочешь. Послушать музыку… – Она улыбнулась.

– Я тебе вот что скажу, – произнес Александр, подходя ближе к ней. – Почему бы нам не выпить в твоей машине, ведь вино там?

– О, конечно. Ты не хочешь садиться в грузовик? Там беспорядок?

Она заглянула в кабину. Там было безупречно чисто. Александр не стал трудиться отвечать ей, просто снял свою кожаную куртку и бросил ее в грузовик. Он не хотел, чтобы на ней появились незнакомые запахи, которых он не смог бы объяснить.

Они устроились на передних сиденьях машины Кармен, включили мотор, включили радио. Александр налил ей вина, себе пива. Они чокнулись.

– За что мы пьем? – спросила она.

– За вечера в пятницу.

– Аминь, – бодро откликнулась Кармен. – Трудновато приходится, когда супруги отсутствуют, а?

– Гм… – Он прикурил сигареты для себя и для нее.

– Но знаешь что, – заговорила Кармен, – я так привыкла, что Куберта дома нет, что, когда он здесь, я почти не знаю, что делать. Мы вечно ссоримся из-за чего-нибудь. А у вас с женой тоже так?

– Нет.

– О? А как?

– Кармен, ты сидишь в машине со мной, пьешь, ты отлично причесана, и губы накрашены. И ты не можешь придумать тему для разговора, кроме моей жены?

– Ох, хорошо, когда ты вот так все поворачиваешь… – Она хихикнула. – А чего ты хочешь, поговорить о девушках?

– Не знаю. Я не говорю с женой о других девушках.

Кармен смеялась.

Музыка играла: «Зимняя сказка… Святой младенец…»

Они сидели в ее машине, оба курили, он пил, она пила, она пьянела и с каждым небольшим глотком вина придвигалась ближе к нему, касалась рукава его рубашки, обтянутой джинсами ноги, его руки…

– Значит… а хочешь поговорить о твоей жене?

– Я могу, – сказал Александр, – но потом мне придется уйти.

Она явно была не слишком умна. Но пахло от нее хорошо. И грудь у нее была огромной.

– Я тебе рассказала о Куберте. Скажи хотя бы, какие у меня проблемы? Как ее зовут?

Какие у нее проблемы? Что она имела в виду? Александр не ответил.

– Ладно-ладно. Давно вы женаты?

– Я и сейчас женат. Пятнадцать лет.

Кармен присвистнула:

– Ух ты! – Она взяла Александра за руку и вздохнула. – Мы – всего два года, и я уже не уверена, что люблю Куберта. Ты понимаешь, о чем я?

– Нет, я же совсем не знаю Куберта.

Кармен держала его руку, прижимая его ладонь к своей. Кисть у нее была длинной.

– А как у вас с женой?

– Я все так же люблю жену, – сказал Александр, отбирая руку.

– Тогда что ты делаешь в моей машине, Александр?

– Пью. Курю.

Она снова завладела его рукой.

– У тебя такие крупные руки, – хрипло произнесла она.

– Ну да. Я же мужчина.

Кармен посмотрела на него из-под приспущенных век:

– Тебе удобно там, за рулем?

Александр положил ладонь на рычаг передач:

– Отлично. Хорошая у тебя машина.

Это был «форд»-седан, такой же как у Татьяны.

– Я имела в виду… не удобнее ли будет на заднем сиденье?

Он не ответил, его мужская кровь кипела, возбуждение росло.

Музыка играла: «Только ты радуешь меня…»

Они вышли из машины и перебрались на заднее сиденье.

– Поздно уже, – сказала Кармен, потягиваясь. И улыбнулась. – Правда? – И она придвинулась к нему.

Не поставив стакан с пивом, Александр наклонился и поцеловал ее. От нее пахло дымом, вином, вкус был незнакомым, слабым, и таким иностранным, и не слишком приятным, но и не слишком неприятным… Он провел губами по ее шее, где духи были заметнее, и свободной рукой расстегнул на ней блузку. Кармен с готовностью помогла ему. Бюстгальтер был как латы на ее груди. Он застегивался спереди на восемь или десять крючков, и ей пришлось расстегнуть их самой, но, когда грудь освободилась, она оказалась уж очень большой. Видимо, на лице Александра отразилось удивление.

– Неплохо, а? – с гордостью произнесла Кармен. – Ну же, прижми к ней свои большие руки…

Он осторожно поставил стакан на пол и погладил ее. Ему показалось, что тут нужна еще пара рук. Кармен прижала его голову к груди. Александру пришлось немного отодвинуться, глотнуть воздуха, прежде чем коснуться ее сосков. Они затвердели. Кармен не шевелилась под его губами.

– Мм… – прогудела она, сжимая его голову. – Тебе они нравятся, да?

– Мне они нравятся…

Но что Александру нравилось больше всего, так это отклик женщин на его ласку. Даже в те дни, когда он служил в Ленинградском гарнизоне, когда девушки постоянно кружили там, приходили и уходили – самые разные, всех размеров и форм, – все они ему нравились. Только если не считать его личных эстетических предпочтений… А они осуществились, когда он встретил ту единственную, на которой женился; до того его сексуальные предпочтения сводились к одному: к реакции женщины на его действия.

– А тебе нравится то, что я делаю?

– Мне нравится то, что это нравится тебе, – сказала Кармен, кладя ладонь на его джинсы. – И я чувствую, что тебе это нравится.

Прижимаясь к ее груди, Александр поднял взгляд:

– Как далеко ты хочешь зайти, Кармен?

– Не знаю… – Она улыбнулась, сжала его ногу. – А ты? Как далеко хочешь зайти ты?

– О, вроде как туда… – Он просунул руку под нижнюю юбку, добравшись до полной лодыжки.

– Эй, – возразила она, стараясь оттолкнуть его руку. – Я не хочу быть настолько доступной для тебя. Я хочу, чтобы ты пришел на следующей неделе, чтобы получить немного больше. Я не собираюсь повторять ошибку Эмили.

Словно ничего не слыша, Александр сунул руку дальше и обнаружил над чулками плотный закрытый пояс, что спускался до середины бедер. Его возбуждение слегка угасло от разочарования. Он представить не мог, как с таким справиться в машине: тут понадобился бы его армейский нож, что лежал всегда на тумбочке у его кровати. Подумав о тумбочке, он подумал и о постели, а подумав о постели, подумал о Татьяне, покупающей одеяла, и подушки, и простыни больше восьми лет назад и застилающей постель, а потом радостно зовущей его в нее. Александр вытащил руки из-под юбки Кармен.

Она снова прижала его голову к своей груди.

– Ну же, – пробормотала она. – Пока и этого будет достаточно. Мне нравится ощущать твое лицо… Давай… наслаждайся.

Когда он коснулся ее сосков, она не шевельнулась. Александр к такому не привык и решил, что не слишком старается. Он потер их, помял, сжал, пососал, сжал крепче, чем то было разумно. Кармен сидела, закрыв глаза, ее тело было неподвижно, ее ладони лежали на его голове, и она казалась полностью удовлетворенной.

– Это так приятно, – прошептала она. – Разве не так?

– Кармен, а я… э-э-э… что-то еще должен сделать? Чего ты хочешь?

Она открыла глаза:

– Ох, детка, а что ты предлагаешь?

– Всего понемножку. Чего тебе хочется?

– Мне очень нравится, что ты ласкаешь мою грудь… А чего хочешь ты? Хочешь, чтобы я что-то сделала для тебя? Или моей груди достаточно?

– Ее определенно много. Но мне, пожалуй, нужно больше… – Он улыбнулся.

Кармен погладила его и скоро уже расстегнула его пояс, и он ее не остановил.

– Сними этот твой пояс, Кармен.

– Грудь открыта, – весело сказала она. – Но кто говорил о том, чтобы я сняла пояс? Приятель, ты же взрослый мужчина. Ты не тратишь время зря, да? – Она улыбалась. – Но мне это нравится. Действуй! Всегда знай, чего ты хочешь.

Александр промолчал. Его руки и губы были заняты ее грудью, становясь все более настойчивыми, и ее рука тоже становилась все более настойчивой. Оба тяжело дышали.

Потом она убрала руку:

– Погоди. Я не хочу того, что нам придется прекратить слишком быстро.

Александр замер, быстро взглянул на нее, стараясь сообразить, что можно сказать вежливо при таких обстоятельствах. Что она обо всем этом думала? И подходил ли момент для того, чтобы указать ей на то, чем все это являлось?

– Ну… тогда… чего бы тебе хотелось? – снова спросил он.

– Я не знаю… – Она улыбнулась, расстегивая на нем пуговицы. – Что нравится тебе? Когда твоя жена вернется домой?

Кармен нарушила главное правило, табу, запрещавшее говорить о жене мужчины, когда сама она уже лезла в его джинсы. Александр оттолкнул ее руку и сказал:

– Знаешь что? Думаю, ты права. Уже поздно.

Но Кармен ощутила обнаженную плоть и сказала:

– Ох, погоди секунду. Погоди… – Ее дыхание ускорилось, она потерла его и тихо произнесла: – Как ты думаешь, мы можем отложить это до следующей недели? Может, мы поужинаем вместе, поговорим о том доме? – Она крепко сжала его. – Пойдем куда-нибудь, где немножко удобнее?

– Возможно. – Александр закрыл глаза.

Она продолжала гладить его:

– Как тебе это?

– Хорошо.

– Придешь на следующей неделе?

– Лучше бы сейчас…

– О! Ты забавный. Ты… нечто!

– Вот как? – Он позволил ей потирать его еще мгновение-другое, а потом его рука коснулась ее волос. – Кармен?.. – произнес он, слегка нажимая на ее затылок.

– О, ты просто нечто! – повторила она.

Хихикая, Кармен передвинулась на сиденье, опустила голову и взяла его в рот. Он сидел, закрыв глаза, а она трудилась над ним.

Александр хорошо знал себя: ей нужно было бы иметь волшебный рот – чего она явно не имела, – чтобы довести его до предела, когда он был настолько пьян. Понимая это, он все же позволил ей добиваться своего, чтобы посмотреть, сумеет ли он удивить сам себя. Он направлял ее голову, стараясь заставить двигаться более ритмично, просил сжимать его немного крепче… Кармен старалась изо всех сил, но, похоже, не могла ничего сделать. Наконец она подняла голову, посмотрела на него и сказала:

– Ты уже почти, думаю…

Он вежливо улыбнулся. Ничего такого и близко не было.

– Потому что я просто хочу разогреть тебя и не делать ничего такого… – Она взмахнула рукой. – Ну, понимаешь… чтобы мне в рот пролилось молоко… Я знаю, некоторым мужчинам хочется этого…

– Некоторым мужчинам? – Допив пиво, Александр снова поставил стакан на пол. – Послушай, я собираюсь всерьез взяться за дело.

– Взяться за дело? О чем ты? Ты такой… невероятно твердый. – Она уставилась на него.

Он коснулся ее руки:

– Кармен, тсс… Хватит.

– Но разве тебе не нужно кончить?

– Я напился. Мне нужно кое-что другое.

– У меня есть кое-что другое. – Кармен выпрямилась, показывая ему грудь. – Я лягу на сиденье, ты ляжешь на меня и станешь двигаться между ними, делать то, что тебе нужно. С такой силой, как тебе хочется. Честно, как захочешь. Это наилучший способ. Всем парням это нравится.

Его рука скользнула к ее запретной щели.

– Не поможет после выпивки. Но спасибо.

Кармен улыбнулась, снова сжимая его:

– Тогда что поможет?

Он не ответил.

– Хорошо, – сказала она, сжимая его. – Чтобы ощутить это внутри меня, я нарушу свое собственное главное правило, сниму пояс здесь и сейчас. Я ношу его просто для дополнительной защиты, если ты меня понимаешь. Давай помоги мне его снять. А потом закончи то, чего хочешь.

Он погладил ее грудь. Но у него же не было с собой…

Она поняла его колебания:

– Что? Не беспокойся. У меня маточное кольцо.

– Вот как? Наполненное акацией?

В старые дни женщины использовали такую штуку. Пластиковые кольца, наполненные тропическими цветами. Но все равно беременели.

– А что?

Александр отвел от себя ее руки:

– Нет. Мне нужен презерватив.

– Зачем? Говорю же тебе, все безопасно. – Она положила обратно его руки.

– Да, но я не буду.

– О чем ты? Давай посмотри на себя. Позволь мне…

– Я не могу, Кармен. – Он отодвинулся от нее, застегнул джинсы, застегнул ремень.

Она подобралась ближе к нему, глядя на него затуманенными глазами:

– А как насчет следующей недели? Ты можешь прихватить то, что тебе нужно.

– Да, на следующей неделе я принесу то, что мне нужно.

– Я не могу ждать. Я же не смогу думать ни о чем другом. Мм… Я на тебе, и ангелы вокруг… – Она издала восторженный звук предвкушения. – Разве не хорошо звучит?

– Очень хорошо. – Александр помог ей застегнуть бюстгальтер.

– Так они тебе понравились? Куберт с ума сходит от них!

«Не настолько сходит, чтобы оставаться дома», – подумал Александр. Когда Кармен оделась, он помог ей перебраться с заднего сиденья вперед.

– К несчастью, он на следующей неделе будет в городе, – сказала Кармен. – Но впрочем, уедет с понедельника по четверг. Хочешь встретиться вечером в среду?

Они договорились встретиться в ресторане в Чандлере, где она жила. Заведение находилось рядом с отелем «Вестин». Александр сказал ей, что не сможет задержаться допоздна, а Кармен сказала с улыбкой, что все в порядке; они смогут сразу перейти к делу. Она выглянула из окна машины:

– Хорошо? А ты не хочешь меня поцеловать на прощание?

Александр чмокнул ее в щеку.

– Увидимся в среду, – сказала она.

– Увидимся в среду, – повторил он, сел в грузовик и уехал.

Была уже половина шестого утра, и Александр, подъезжая к Пиме, стал бояться, что Татьяна может уже оказаться дома, что она ушла с работы раньше и, приехав домой, не нашла его там. Сердце забилось так бешено, что ему пришлось прижать ладонь к груди, чтобы слегка успокоиться. Он остановил грузовик. И только через двадцать минут смог поехать дальше.

Татьяны дома не было. Но облегчения это не принесло. Александр чувствовал, что от него воняет всем самым дурным на свете. Он осторожно отпер дверь, вошел. Дверь спальни Энтони была закрыта. Открыв ее, Александр увидел на кровати спящего сына. Почему Энт был дома? Ведь предполагалось, что он останется у Сержио!

Александр снял всю одежду, бросил в стиральную машину, и включил ее, и долго стоял под душем, настолько горячим, насколько он мог вытерпеть, и яростно тер себя губкой. Когда к нему вернулся собственный запах, он переложил одежду в сушилку и отправился в постель. Уже светало, было почти семь часов.

Как только он закрыл глаза, как ощутил на лице маленькую ладонь Татьяны и ее мягкие губы на своем лбу.

– Привет. Эй-эй! Просыпайся, засоня. Тебе на работу пора. Хорошо вчера повеселился с друзьями?

Перевернувшись на другой бок, Александр пробормотал, что не пойдет на сегодняшние встречи. Его грузовиком переехало, он и глаза открыть не может.

– Ты когда вернулся?

– Не знаю, – буркнул он. – Около двух, а может, трех.

– Немножко припозднился, да? – сказала Татьяна, целуя его в затылок.

Александр слышал, как она включила душ, и ничего больше. Но когда она легла в постель рядом с ним, то была еще слегка влажной. Она прижалась грудью к его спине, уткнулась носом в его лопатки, потерлась об него, бормоча, что так приятно лежать в субботнее утро рядом с ним, таким большим и теплым… а потом обняла его и заснула.

В одиннадцать Александр вытащил свое виноватое «я» из постели, снова принял душ, оделся и пошел в кухню. Пока он готовил кофе и разогревал какие-то булочки, явился свежий после сна Энтони, а следом и Татьяна, услышавшая их голоса. Энтони и Сержио явно поссорились, и потому Энтони вернулся домой.

– Надеюсь, никаких сломанных носов? – спросила Татьяна.

– Нет, мам, Сержио ведь мой лучший друг. Я никогда его не ударю. Па, а ты почему не на работе?

Татьяна сонно улыбнулась:

– Папа поздновато вернулся вчера.

– Можно и так сказать, – заявил Энтони.

– Таня, – заговорил Александр, – хочешь кофе?

– Ох да, пожалуйста.

– Потому что я проснулся в шесть утра, в туалет, а твоего грузовика перед домом не было.

Александр стоял спиной к Татьяне, наливая ей сливки в кофе и старательно размешивая сахар.

– Нет, уверен, он там стоял, – сказал он.

– Ну, тогда я уж и не знаю. Потому что и тебя в постели не было.

И тут молчание охватило их трейлер двойной ширины, весь их маленький дом.

Обернувшись, Александр протянул Татьяне чашку с кофе, но не поднял глаз. Татьяна несколько мгновений стояла, держась за спинку кухонного стула, а потом повернулась и медленно вернулась в спальню, не взяв чашку из его руки.

Александр сел за стол вместе с Энтони, но булочка застряла у него в горле. Ему нужно было отправиться на работу, но как он мог зайти в спальню, чтобы попрощаться? И как он мог не заглянуть в спальню?

Выпив кофе и крепко сжав губы, Александр встал, подошел к двери спальни, открыл ее. Татьяна была в ванной, дверь закрыта.

– Таня, – окликнул ее Александр. – Мне нужно идти.

В тяжелой тишине раздался наконец ее едва слышный голос:

– Хорошо, увидимся позже.

Александр ушел.

Когда он вечером вернулся домой, Энтони смотрел телевизор в одиночестве, а дверь спальни была закрыта. Александр бросил ключи на столик, снял пиджак и сел рядом с Энтони:

– А мама что делает?

– Сказала, что плохо себя чувствует.

В доме не витали обычные субботние запахи – вроде вкусной еды.

– А где ужин?

– Мы с мамой поели то, что оставалось. Она сказала, ты, наверное, захочешь поужинать где-нибудь.

– Она сказала, что я захочу поужинать где-нибудь?

– Ну да.

Положив на тарелку холодный фаршированный перец и хлеб, Александр вернулся на диван.

– А вы ездили в бакалею? Молока нет.

– Мы не ездили. Она сказала, что сегодня и не поедем.

– А что ты смотришь?

– «Дымок из ствола».

– Ну… если вы не ездили за покупками, то что вы делали? – Рождественская елка стояла в углу гостиной с незажженными фонариками. – Никто не включил елку?

Энтони бросил на нее взгляд:

– Полагаю, нет.

Александр подошел к елке, включил огни.

– Так чем вы занимались? – повторил он.

– Весь день провели в сиротском приюте.

– Где?

– Па, ты что, забыл? Мы туда ездим каждое Рождество. Отвозим нашу старую одежду, я делаю всякие игрушки с детьми, мама им читает.

– А… ну да. Значит… И как твоя мама сегодня?

– Все молчала. Я подумал, что сделал что-то не так.

– А ты сделал?

– Я ее спросил, она сказала – нет.

Александр покончил с едой и подождал, пока кончится очередная серия «Дымка из ствола».

– Энт, тебе не следовало ничего говорить о том, что я так поздно вернулся домой. Я сказал маме, что пришел раньше, потому что не хотел, чтобы она волновалась. А теперь она думает, что я соврал.

– Ну… – Энтони явно обдумывал свои слова. – А ты не соврал?

– В техническом смысле. Потому что не хотел расстраивать твою маму из-за ничего.

Энтони умолк.

Они какое-то время просто сидели.

– Она вроде не расстроена, па, скорее злится, если ты из-за этого беспокоишься, – сказал наконец Энтони. – И она просто выглядит уж слишком усталой. Сказала, что плохо себя чувствует.

Не в силах зайти в собственную спальню, Александр спросил сына, не хочет ли тот пойти в кино. Энтони тут же вскочил, они надели куртки и ушли. Они посмотрели «Атаку крабов-монстров» и «Мумию ацтеков», а когда вернулись домой, дверь спальни была все так же закрыта.

Александр не мог посмотреть на Татьяну. Он не представлял, как ляжет с ней в постель. Когда Энтони отправился спать, Александр выпил три порции водки и выкурил полпачки сигарет, думая обо всем том, что может сказать, когда она неизбежно спросит, почему он ей солгал. Он решил, что обвинит во всем любителя покера Джонни.

«Покер с Джонни до шести утра… Я слишком задержался, не хотел тебе говорить, когда лежал полумертвым в постели, я не хотел тебя расстраивать из-за ерунды… Мне так жаль, я так виноват… Играл в покер с Джонни до шести утра…»

Когда они в ближайшем будущем встретятся с Джонни? Ему нужно заранее предупредить его об этом… С помощью поэтической лжи и прозаической водки Александр открыл дверь спальни. Татьяна спала, свернувшись клубочком на одеяле. В комнате было темно. Не желая случайно разбудить ее – упаси боже! – Александр осторожно укрыл ее покрывалом с дивана и заполз в постель. Он провалился в сон за несколько секунд, потому что почти не спал накануне.

Утром, когда он наконец проснулся, услышал шум: Татьяна и Энтони готовили завтрак.

– С добрым утром, па! – сказал Энтони, когда Александр притащился в кухню. – Сегодня день печенья!

Об этом Александр тоже забыл. Пять подруг Татьяны из госпиталя приходили к ним печь печенье для миссии Святой Моники. Вечером они должны были пойти на рождественскую вечеринку к Шеннону и Аманде. Будет ли там Джонни?

– Они скоро придут, – сказала Татьяна, не глядя на него.

Он был полуголым, в одних кальсонах в обтяжку, оставшихся от нижнего красноармейского белья. Александр надел их потому, что Татьяне нравилось, как он в них выглядит. Но возможно, не сегодня, потому что она стояла спиной к нему. Когда Александр повернулся, чтобы уйти, он услышал ее голос.

– Я нашла твою одежду в сушилке. Не знала, что ты умеешь пользоваться стиральной машиной и сушилкой. Вообрази мое удивление. Я все сложила и убрала в твой комод.

Александр медленно повернулся к ней. Она стояла лицом к плите.

– Я пролил на себя пиво, – запинаясь, сказал он.

«Покер с Джонни до шести утра… Я слишком задержался, не хотел тебе говорить, когда был полумертвым от пьянки, в постели, не хотел тебя расстраивать из-за ерунды, мне так жаль, я так виноват, я пролил пиво на джинсы… Покер с Джонни до шести утра…»

Она не подала ему кофе. Он налил себе сам. Но, приготовив яичницу с беконом для себя и Энта, Татьяна и ему положила и поставила тарелку перед ним. Они не разговаривали, даже через Энтони. Александр просто не в силах был говорить с ней обо всякой ерунде, когда на их яичнице сидело нечто огромное, вроде африканского слона.

В полдень пришли девушки и принялись печь, есть, смеяться, читать книгу рецептов. Звучала рождественская музыка, все были веселы. Энтони какое-то время помогал, Александр исчез в сарае, а потом они с Энтом немного поиграли в баскетбол. В Аризоне стояло мягкое декабрьское воскресенье, шестьдесят градусов по Фаренгейту. «Таня, понравится ли тебе жить в Аризоне, крае короткой весны?»

Александр был снаружи, доставал мяч из кустов, и на мгновение стал невнимателен – потому что был поглощен невозможным и старался не думать о невозможном, – и не слишком смотрел вокруг, и не заметил двух шаров кактуса чолья, оторвавшихся от ствола и докатившихся до баскетбольной площадки. Зародышевые шары, усыпанные пыльцой, цеплялись за все, что оказывалось поблизости. Александр схватил мяч, а чолья мгновенно прилипли к его ладоням. Сотни острых, как иглы, маленьких шипов прокололи его кожу, впились в нее, зарылись, как злобные зверьки. Ладони сразу начали распухать. Игра закончилась.

Энтони помчался к дому:

– Мама! Мама! Посмотри, что с папой случилось! Мама!

Ее руки были испачканы мукой.

– И что на этот раз? – спросила она, поворачиваясь к Энтони.

– Да ерунда, – сказал Александр.

– Александр! – воскликнула Татьяна. – Да у тебя руки в крови!

Они застыли друг напротив друга.

– Просто немного кактусов чолья, – сказал он. – Незачем беспокоиться.

Девушки, все медсестры, ахнули и засуетились, разделяя волнение, громко высказывая советы. «Ох нет, только не чолья!», «Иглы сами выйдут через семь или десять дней!», «Ну да, только возможно сильное заражение!», «Ох да, но их же невозможно вытащить!», «У него непременно кожа облезет!», «Эти чолья – как колючая проволока!».

Сколько было шума! Лишь Татьяна молчала.

– Ладно, и что ты собираешься делать? – спросила она наконец, глядя ему в лицо впервые за это воскресенье. Ее глаза превратились в зеленый замерзший океан. – Хочешь оставить иглы как есть? Будет воспаление, но они выйдут через неделю. Или я могу их вытащить. Придется разрезать тебе ладони. Но я их вытащу.

Энтони дышал отцу в спину:

– Ты оказался между жерновами, па. Как ты сам говоришь, в любом случае…

– Энтони!

– Что? – Энтони был сама невинность.

– Режь, – сказал Александр.

Он сел за стол; она взяла обезболивающее. Он отказался. Ему нужен был другой анестетик, не для ладоней.

– Если хочешь, чтобы я это сделала, – сказала Татьяна, – разреши сделать укол.

– Таня, – заговорил он, – ты зашивала рану на моем плече, рану от шрапнели, без всяких анестетиков. Все будет в порядке.

Не вдаваясь в дальнейшие обсуждения, Татьяна отложила шприц и стала натягивать хирургические перчатки.

– Хорошо, хорошо, – вздохнул Александр.

– Мам, – вмешался Энтони, – а зачем тебе перчатки? – Он хихикнул. – Ты боишься, что папа тебя заразит?

Татьяна молчала, пожалуй, слишком долго, прежде чем ответить:

– Иглы могут проникнуть… Мне нужно две пары перчаток, чтобы защититься, и даже этого может оказаться недостаточно.

Александр смотрел на свои ничего не чувствующие окровавленные руки. Энтони стоял рядом с ним, ободряюще положив руку на плечо отца, а пять женщин наблюдали из-за спины Татьяны, пока она хирургическим пинцетом вырывала шипы чолья из его ладоней, – на них оставались влажные ранки.

Энтони, не морщась и не убирая руку с плеча Александра, спросил женщин:

– Знаете, что мой папа говорит о чолья?

– Энтони!

– Что? Нет-нет, это мягкий вариант, – усмехнулся Энтони. – Когда мы только еще приехали сюда, папа не знал, что такое чолья. Но быстро разобрался, хотя и ни разу вот так не попадался. И стал говорить: «Я знаю, что ада нет, потому что мне постоянно твердят, что там жарко. Ну а мне и без того жарко каждый день. Теперь, если мне скажут, что в аду есть чолья, я поверю». Ведь так?

– Что ж, – сказал Александр, – они ведь не назвали это дьявольским чолья без причин.

– А мама говорит, – Энтони улыбнулся матери, – что чолья одержимы злыми духами.

– Ну да, Энт, чолья не назвали бы дьявольским без причин, – сказала Татьяна.

Женщины клохтали, пока Татьяна продолжала выкручивать иглы из ладони Александра. Ей в какой-то момент пришлось помедлить, чтобы остановить слишком сильное кровотечение; она на минуту прижала к его ладони салфетку и лишь потом продолжила. Они на это время сели, и Александр смотрел на ее светлые косы, а она смотрела на его ладонь в своих руках.

– Я бы просто не смогла держаться так спокойно, – сказала Кэролайн с выразительным смешком. – Я была бы в ужасе, случись такое с моим Даном. Таня, как ты умудряешься быть такой спокойной, это же твой муж?

Голова Татьяны была склонена.

– Я, вообще-то, и сама не знаю, – ответила она, не поднимая взгляда.

Александр слегка вздрогнул.

– Пап, – сказал Энтони, – у тебя же руки ничего не чувствуют. Почему ты дергаешься? Мам, может, ему нужно сделать еще один укол?

– Твоему отцу нужна порция виски, вот что ему нужно, – заявила Кэролайн, подходя к буфету и доставая бутылку. – Таня, как ты думаешь, если бы его руки были меньше, шипов тоже было бы меньше?

– Чолья – это чолья, – сказала Татьяна, отводя холодный взгляд от Александра. – Что кактус может знать о руках?

Закончив работу, она продезинфицировала ранки, смазав их йодом, прижгла ляписом, туго забинтовала и сказала:

– Ох, и кстати, не стоит благодарности.

И Александр снова вздрогнул.

«Покер с Джонни до шести утра… Слишком задержался, не хотел тебе говорить, когда был чуть живой в постели, не хотел расстраивать из-за пустяка, мне жаль, прости меня, мне пришлось постирать джинсы, я пролил на них пиво… Чолья ничего не знают… Покер с Джонни до шести утра…»

Украсьте залы ветвями остролиста…

Она была так прекрасна, что у него заболело сердце. Ее кожа была фарфором сливочного цвета, и она надела юбку-карандаш цвета слоновой кости, кремовые чулки и кремовый кашемировый свитер в обтяжку, с высоким воротом. Ее золотые волосы падали назад, нежные и мягкие. Татьяна, пожалуй, оставалась единственной женщиной в Соединенных Штатах, чьи волосы были по-прежнему длинными, не завитыми и не обрызганными лаком. От нее пахло мускусом, и корицей, и жженым сахаром – из-за печенья, которое она пекла, – а ее губы поблескивали.

Это время веселья…

Александр воображал кремовую нежную кожу над тонкими чулками. Сегодня, вопреки всему, о чем они говорили, – вопреки всему, – когда они остановились перед светофором, он просунул забинтованную руку под ее юбку и скользнул до местечка между чулками и поясом, чтобы кончиками пальцев коснуться восхитительной частицы ее бедра. Ее кожа была холодной. Они ехали в его грузовике. Татьяна и Энтони вместе устроились на пассажирском сиденье. Татьяна хотела пропустить его вперед, когда они садились, но мальчик возразил, что ни за что не сядет в какую угодно машину прежде матери: «Ты первая, мама, как всегда». И теперь она сидела рядом с Александром, неподвижная, как глыба льда. И столько всего пробудилось в груди Александра, что ему пришлось убрать руку.

Они ехали в молчании.

– Как я выгляжу? – спросила Татьяна.

Они ехали на вечеринку к Шеннону и Аманде. Весь сезон был полон такими событиями – веселыми приемами, что следовали один за другим. Александр гадал, будет ли там Джонни; Джонни был ему нужен для оправдания вероломства. Александр не смог до него дозвониться в течение дня. Он думал, был ли некий смысл в том, чтобы сохранить целомудрие своего грузовика. Послушай, я не мог позволить какой-то шлюхе сидеть в моем грузовике, в нем я вожу свою семью вечерами, вот как сегодня, это ведь правильно, да? Сохранять верность грузовика? Потому что ты ведь этого хочешь?

– Хорошо, – ответил он наконец, неловко держа руль.

– Не слушай папу! – заявил Энтони. – Он никогда не находит нужных слов. Ты будешь самой красивой мамой на вечеринке.

– Спасибо, сынок.

Александр вдруг заговорил:

– Энтони, я хочу тебе кое-что сказать. В сорок первом, когда я познакомился с твоей мамой, ей шел семнадцатый год, и она работала на заводе имени Кирова, самом большом военном заводе в Советском Союзе. Знаешь, что она тогда носила? Ужасную коричневую шерстяную кофту своей бабушки. Кофта была изношенной и залатанной и на два размера больше, чем нужно. И хотя был июнь, на ней была огромная черная юбка ее сестры, из колючей шерсти. Юбка висела до лодыжек. А слишком большие черные хлопковые чулки сползали на темные рабочие ботинки. Руки у нее почернели, отмыть их было невозможно. И пахло от нее бензином и нитроцеллюлозой, потому что она целыми днями делала бомбы и огнеметы. А я все равно приходил каждый день, чтобы проводить ее домой.

Энтони засмеялся:

– Ну, ты тогда был без ума от мамы, но не думаю, чтобы тебе захотелось и теперь увидеть ее в сползающих черных чулках и чтобы от нее пахло нитроцеллюлозой, а, пап?

– Я хочу сказать, что это не имеет значения, сынок.

Татьяна обхватила себя руками и смотрела прямо вперед.

Энтони внезапно всмотрелся в мать, бросил взгляд на отца – и отвернулся. Они замолчали. Александр сосредоточился на дороге. А что еще оставалось?

Тра-ла-лаааа.

В доме Шеннона и Аманды Татьяна сразу отправилась на кухню, чтобы помочь женщинам, выносившим подносы с едой, винные бокалы, маленькие закуски. Там раздались шумные охи и ахи в адрес стоической жены, вытаскивавшей шипы из ладоней мужа.

– Руки сплошь изранены? – спросил Шеннон. – Абсолютно в клочья? Джонни, иди сюда, посмотри, что с нашим Александром! Ох черт, да он несколько недель не сможет удержать стакан с пивом!

– Да ладно, – возразил Джонни, усмехаясь. – Уж так и стакан с пивом? А что он будет делать вечером в пятницу?

Александр, как раз в этот момент державший стакан с пивом, промолчал. Джонни повернулся к Татьяне.

– Э-э-э… Как дела, миссис Баррингтон? – спросил он с важной серьезностью. – Могу я заметить, что вы сегодня выглядите в особенности замечательно?

Джонни всегда был до скуки любезен, разговаривая с Татьяной. Он как-то раз сказал Александру, что боится ее, потому что, несмотря на то что он всегда старается сказать ей что-нибудь очаровательное, вежливое, приятное, она как будто видит его насквозь, до того дерьма, что он скрывает в самой глубине.

Александр тогда рассмеялся:

– Она вовсе не считает тебя дерьмом. Я бы тебя не нанял, если бы она так думала. Она просто думает, что ты слегка необуздан.

– Да, – согласился Джонни. – Но это тоже дерьмо своего рода.

И вот сегодня вечером, после того как он отпустил ей несколько комплиментов, она посмотрела на него с отстраненной задумчивостью и сказала:

– Спасибо, Джонни. В пятницу вы засиделись?

– Нет-нет, мэм, не так уж все было плохо, – ответил Джонни, испуганно посмотрев на Александра, как будто почувствовал, что он снова показал себя полным дерьмом, и не зная, что дело совсем не в нем.

Ладно. Вот так. И это было слишком плохо, потому что выдумка про покер была хорошей выдумкой и могла бы сойти с рук. И она бы могла поверить. Она бы могла поверить, потому что ей хотелось верить.

Твой ход, Александр.

Его следующим ходом был Тайрон, воистину буйный приятель Джонни. Александр мог бы сказать, что отправился с Тайроном в стрип-клуб… Очень-очень-очень виноват… На этот раз никаких выдумок. Стрип-клуб и Тайрон – это уже достаточно плохо.

Татьяна не танцевала с Александром, не разговаривала с ним, не смотрела на него.

Он наблюдал за ней издали. Когда она не изображала улыбку в веселой рождественской толпе, на ее лице возникала некая подавленность… Энтони был прав. Она была не похожа на себя.

Музыка играла очень громко, Элвис Пресли надрывался по радио, убеждая веселящихся быть откровенными, любить его нежно, быть его медвежатами, не быть суровыми к открытому сердцу…

Нат Кинг Коул тоже пел что-то рождественское, играл «Незабываемое», «Доброе старое время»…

Нат Кинг Коул пел «Настоящего парня».

Александр стоял в толпе в гостиной, разговаривая с друзьями. Татьяна с Энтони стояли неподалеку.

– О, послушай, пап, – мрачновато окликнул отца Энтони. – Твоя любимая песня.

Перед ними был центр гостиной, где пары танцевали, прижимаясь друг к другу. Елка подмигивала, горели рождественские свечи. И Нат Кинг Коул пел о взаимной любви.

Александр подошел к Татьяне и сказал:

– Поехали домой.

Он подал ей пальто на глазах Шеннона и Аманды, и те спросили, все ли в порядке, и Шеннон бросил на Александра напряженный взгляд.

– Все прекрасно, – ответила хозяевам Татьяна без намека на улыбку.

По дороге домой именно Энтони нарушил обжигающее молчание, принявшись напевать: «…сегодня прекрасная погода, чтобы вместе покататься на санях…» Александр наклонился вперед и бросил на Энтони косой взгляд, говоривший: «Лучше тебе умолкнуть сию секунду». Энтони тут же замолчал, но сначала прошептал: «Это будет прекрасным завершением прекрасного дня…»

Александр не вошел в дом, он читал газету и курил на террасе так долго, что заснул на скамье. Проснувшись замерзшим до судорог, он отправился в постель и лег рядом с Татьяной. Он вспомнил их двоих в Лазареве, они лежали вместе у костра, под звездами, искали созвездие Персей. Его семья пропала. Он пропал. А пятнадцать с половиной лет спустя каким-то чудом, как во сне, по милости Божией они лежали, не касаясь друг друга, в доме, который построили для себя после всего, через что прошли, и она была в халате и, возможно, даже в трусиках и лифчике, возможно, даже в каске и бронежилете, а он не мог придвинуться к ней, чтобы выяснить, он думал обо всех возможных вариантах лжи насчет прошлой пятницы и обо всех возможных вариантах лжи насчет предстоящей среды.

Покер с Джонни

До шести утра

Слишком задержался

Не хотел тебе говорить

Когда рухнул чуть живой

В постель

Зачем расстраивать тебя из-за ерунды

Прости, прости

Пришлось постирать

Пролил пиво на джинсы

Чолья ничего не знают

Прости, прости

Но Кармен ждет

Ждет меня там

Покер с Джонни

До шести утра

Глава 12. Сбился с пути

Так грустно думать о тебе

В среду вечером после работы Александр сидел перед неизвестным баром к югу от Чандлера. Он сидел в своем грузовике, мотор все еще работал, его уже не забинтованные, едва зажившие руки лежали на рулевом колесе. Александр надел свой лучший костюм. Он проехал много миль от своих обычных мест, чтобы встретиться с Кармен.

Был уже девятый час, позже, чем предполагалась встреча, и он – никогда не опаздывавший, если его не вынуждала к тому Татьяна, – сидел в грузовике. Ему только и нужно было, что заглушить мотор и войти внутрь. Так в чем проблема?

Татьяна все еще заставляла его опаздывать.

Александру пришлось постараться, чтобы подготовиться к этому, предотвратить вопросы в случае, если они возникнут, подумать о непредвиденных обстоятельствах.

– А может, Энтони после школы пойти к Франческе? Я задержусь на работе, – сказал он Татьяне этим утром.

Они так и не разговаривали, разве что через сына и о нем. Александр рассчитывал – полагался – на все то же невыносимое молчание, но вместо того этим утром Татьяна сказала:

– О, прости… Что, снова позднее совещание? Как будто ты без того мало работаешь. А ты поешь?

Александр обещал, что поест.

И теперь он пожирал себя изнутри.

Он сказал ей, когда уже собирался уйти:

– Я не знаю, когда вернусь. Эта встреча в южной части города.

А Татьяна сказала:

– Не беспокойся. Просто делай что должен. Я подожду. Как руки? Лучше? Хочешь, перебинтую заново?

И это после четырех дней почти без разговоров!

И вот теперь Александр сидел здесь, готовясь сделать то, что должен был сделать. И не мог выйти из грузовика.

– Хочешь, я позвоню? – спросил он перед тем, как она ушла на работу, в шляпке, с медицинской сумкой в руке.

– Если очень задержишься, позвони. А нет – так просто возвращайся.

Однако она не смотрела на него, говоря это, не подняла взгляда.

Мотор гудел. Кружащийся дервиш внутри Александра был так беспокоен и так безжалостен, что Александр заметил, что трясет руль в отчаянной попытке взять себя в руки.

Все было в порядке. Все должно быть в порядке. Татьяна никогда не узнает… об этом. Александр не соврал ей насчет Тайрона, потому что она не спросила, а уж он точно не собирался заговаривать сам. Суббота, воскресенье, понедельник, вторник… Она ни разу не посмотрела на него и не спросила:

– Так где же ты был до шести утра?

И все же в его спокойном доме происходило то, чего он не мог не замечать. Татьяна с пятницы не готовила для него; она не пекла свежего хлеба! Она не стирала его одежду. Она не заправляла его сторону кровати, не подбирала сигаретные окурки, не выбрасывала старые газеты, не приносила ему кофе. Татьяна не ездила в бакалейную лавку. В понедельник и вторник Александру пришлось самому привозить домой молоко.

– Ты не купила молока, – сказал он в понедельник.

– Забыла.

Во вторник она ничего не сказала, а он и не спрашивал. Оба дня она работала, а вечером не включала огоньки, не зажигала свечи. Оба вечера Александру пришлось самому включать лампочки на елке, когда он приходил домой. И, несмотря на все, состоялся их вежливый разговор утром в эту среду – факт поразительный и чужеродный, как японец в Нормандии: они не целовались с субботы, не прикасались друг к другу в постели с субботы. Их брак плыл по неведомым водам. С тех пор как они были вместе, они ни дня не провели без ласк; это было так же неизбежно, как морские приливы; но теперь они словно оказались вдруг на земле в его палатке в Луге, не прикасались друг к другу четыре дня!

Думал ли Александр о том, что происходит с Татьяной?

Нет, он не думал о ней. Он думал о себе и обо всей той лжи, которую мог бы сказать ей так, чтобы она никогда ничего не узнала.

Седан Кармен стоял перед баром на стоянке. Она уже была там, ждала. Александр выключил мотор. Он должен войти. Они могут выпить, может, быстро – очень быстро – перекусить. А потом… Александр прихватил наличных для отеля «Вестин», презервативы для себя… Он был готов. Он пойдет туда с ней, проведет там час, может, два, потом – под душ, одеться, уйти…

И вот тут-то и крылась проблема: сразу после душа с гостиничным мылом, оставив Кармен, приехать домой к Татьяне, сказавшей: «Я буду ждать»… Когда он войдет в дом после секса с другой женщиной, сможет ли он посмотреть в глаза Татьяне или увидит, что она прячет взгляд? Или ему не нужно смотреть ей в лицо? Она почует запах дешевого мыла. Лучше принять душ без мыла. Она заметит влажные волосы. Все поймет, заглянув ему в глаза. Она поймет по его ускользающему взгляду. Поймет, прикоснувшись к нему. Она все поймет мгновенно.

Кармен его ждет. Надо ли было решить не ехать сюда до того, как он принарядился, принял душ и положил в карман презервативы?

Презервативы.

Сердце Александра сжалось. Каким он был предусмотрительным, осторожным, как подготовился к предательству… Это был не случайный всплеск эмоций, как в прошлую пятницу. «Ох, милая, я так виноват, я не хотел этого… Я был просто пьян и потерял власть над собой. Это ничего не значит, милая, милая, милая».

Нет. Это было преднамеренное предательство. Это было хладнокровное предательство.

Александр не был пьян, он не был вне себя, и он заранее купил презервативы.

Он даже и себя самого с трудом мог убедить в том, что в пятницу был вне себя. В конце концов, он ведь сидел в баре один, ждал, когда появится Кармен. Похоже ли это будет на бесконтрольный всплеск, когда об этом услышит Татьяна? С одной стороны, Таня, мой преданный грузовик, а с другой – час в баре в ожидании подружки… Таков ведь был порядок событий?

На стоянке было темно. В баре мигали огни. Сквозь украшенные к Рождеству окна Александр видел людей, двигавшихся внутри, болтающие парочки…

Она такая оптимистичная и такая занятая… Работает шестьдесят часов в неделю. Она никогда не узнает. И даже если узнает, она меня простит. Она все мне прощает. И все пойдет как прежде.

Но в его доме не было чисто, его одежду не стирали… На его столе не было еды, его лица не касались ее губы.

Александр тяжело дышал, стараясь выбраться из трясины. Ужинать с другой женщиной! Он никогда такого не делал, даже в годы до Татьяны, когда служил в армии, особенно когда служил в армии. Когда он был солдатом гарнизона, он покупал девушкам выпивку, а уже через полчаса их юбки задирались вверх у парапетов набережных. Вот такими были его ухаживания. Александру было уже тридцать восемь, но он ни разу не приглашал никого на ужин, не получив сначала секса. Кроме Татьяны.

Представляя неловкий, напряженный разговор, изображающий флирт, он стиснул руль, представлял, как удовлетворяет желание с кем-то новым, возбуждаясь немного от незнакомого… А потом поехать домой, принять душ… или не принимать? Это было невообразимо. В него словно вонзился стальной коготь.

А потом вдруг…

…Он лежит на грязной соломе. Его много раз избивали, его тело превратилось в один окровавленный синяк; он грязен, он омерзителен, он грешник и никем не любим. В любой миг, в любую секунду его погрузят в поезд на носилках и повезут через пасть Цербера к Гадесу на весь остаток его искалеченной жизни. И именно в этот момент свет ворвался в дверь его темной камеры номер семь, и перед ним возникла Татьяна – маленькая, решительная, невероятная… она вернулась к нему. Она бросила младенца, нуждавшегося в ней, чтобы отправиться на поиски сломанной твари, которая нуждалась в ней сильнее. Она молча стоит перед ним и не видит кровь, не видит грязь, она видит только человека, и тогда он понимает: его не бросили. Его любят.

Вот ведь презренный идиот.

Александр завел мотор, развернул грузовик, выехал с парковки и поехал домой, оставив Кармен ждать его в ресторане. По дороге он вспомнил кое о чем – как раз вовремя, – завернул на заправку и выбросил в мусорный бак купленные им презервативы.

Домой он вернулся после половины десятого.

Поставив грузовик рядом с «тандербердом», Александр тихо поднялся на террасу и посмотрел на Татьяну сквозь незанавешенное окно. На ней был короткий шелковый халат, волосы распущены. Она еще не заметила его, не слышала, как он подъехал, – должно быть, там звучала музыка. Татьяна сидела у кухонного стола спиной к двери, опустив голову, ссутулившись. Она держалась за живот и плакала.

На столе перед ней лежал свежий хлеб. Горела одна свеча. Елка была яркой, и лампы на столах включены, и огоньки вокруг окон сверкали.

Энтони не было видно.

Не в силах больше смотреть на нее, Александр глубоко вздохнул и, с сердцем тяжелым как камень, открыл дверь. Пожалуйста, пожалуйста, дай мне сохранить храброе и безразличное выражение, господи…

Татьяна сначала вытерла глаза, потом повернулась к нему.

– Привет, – сказала она.

И сжала губы, удерживая дрожь.

– Я рано закончил, – сказал Александр, снимая пиджак и оглядываясь по сторонам.

– Ох…

– А где Энт?

– У Сержио. Я ему разрешила остаться.

Александр нахмурился; его встревоженный ум метался.

– Ты ему разрешила остаться там в среду?

Это было совершенно непонятно.

– Пусть развлечется.

Сердце Александра бешено заколотилось в груди.

– Ты голоден? Я тут кое-что приготовила.

Александр тупо кивнул.

– Ну, тогда иди умойся. Я приготовила… блинчики. И суп с фрикадельками. И хлеб на соде.

Не умывшись, он опустился на стул. Она приготовила блинчики? Хорошо, что Татьяна не была рядом с ним, потому что она могла бы услышать виноватый стук его распутного черного сердца.

– А ты будешь есть? – спросил Александр.

– Я не голодна. Но я посижу с тобой… если хочешь.

Татьяна наполнила его тарелку, налила ему пива, воды, принесла свежую газету. Звучала музыка, на столе горела свеча!

Да пошлет вам Бог радость, джентльмены,

Пусть ничто не омрачает вам жизнь.

Помните, что Христос Спаситель

Родился в Рождественский день…

Пояс ее халата развязался. Когда она встала, чтобы налить ему еще пива, Александр заметил кружево ночной рубашки, сквозь которую просвечивало ее тело, нагое, если не считать пояса и кружевных чулок. Ему стало не по себе. Опустив голову, он читал газету и ел – и не поднимал взгляда на нее. За время ужина они обменялись лишь парой фраз. «Как тебе блинчики?» – «Великолепно, я их сто лет не ел».

Когда он закончил, Татьяна подошла ближе, чтобы взять его тарелку, а Александр опустил газету и остановил ее, обхватив за талию, медленно поворачивая ее лицом к себе. Распахнув халат, он спустил его с плеч Татьяны:

– Гм… новая сорочка?

– Для тебя. Тебе нравится?

– Нравится.

Но он не мог поднять взгляд. Он спустил на ней сорочку, обнажил тяжелые молочные груди. Лаская ее, он прижался губами к соскам, и она вздохнула и застонала под его ртом, невольно вздрагивая, как скрипка, живая, мягкая, совершенная.

– Почему ты так чувствительна? – прошептал Александр, и одна его половина все еще выбиралась из пропасти.

Внезапно он испугался: он был почти уверен, что Татьяна читает его мысли. Сунув руки под сорочку и обхватив ее ягодицы, он отодвинулся от нее и быстро встал из-за стола.

Он сумеет скрыть от нее свои мысли, но чего ему не скрыть в их постели, так это чудовищной, свинцовой тяжести вины, что прижимала к земле все его органы. Сегодня любовь была просто невозможна.

– Не знаю, что со мной такое, – пробормотал он.

– Нет? – Она отвернулась.

Он предложил ей кое-что взамен. «Таня, помнишь нашу пятую годовщину? – шептал он ей с болью в голосе. – Энтони спал в трейлере, а мы были в Напе, на пустом пляже в конце дня, на одеяле на белом песке. Мы плавали, и ты была соленой и мокрой. Я лежал, растянувшись на спине, а ты стояла на коленях, наклоняясь к моим губам. Ты не могла держаться прямо, ты клонилась вперед, опираясь на перепачканные песком локти… А я откинул голову, прижимаясь лицом к твоему лицу, и держал тебя за бедра… Мы были едины, ты и я, ты надо мной… Счастливый день рождения, счастливая годовщина, радость от сна Энтони, и „на радостных крыльях, врезаясь в небо, к солнцу, луне и звездам я взлетаю…“ Все было забыто на тот единственный час райского блаженства на белом пляже у Мексиканского залива. Пожалуйста, Татьяша… Опустись на колени рядом со мной. Наклонись вперед, позволь коснуться тебя. Даруй мне сладость, даруй мне блаженство, открой небеса и забудь обо всем…»

Она все так же стояла спиной к нему, словно ничего не слышала, словно он ничего не шептал.

Когда Татьяна заснула, Александр прижал ее к себе, заключив в кольцо своих рук. Ее волосы щекотали его грудь. Ему понадобилось несколько часов, чтобы заснуть. Казалось ли ему, или это было лишь обещание будущей боли, которую он слышал в ее голосе весь вечер? Она пыталась что-то сказать ему – и не могла. Он уж точно не собирался спрашивать, но как она перешла от того, что в субботнюю ночь лежала, свернувшись в постели комочком, к тому, что приготовила его любимое блюдо и продемонстрировала свое нагое тело?

– «Прикорни, любовь моя, на руке моей неверной»[9], – почти неслышно шептал он, пытаясь вспомнить строки Одена, задыхаясь от ядовитой смеси ненависти к себе и стыда.

Детка, прошу, вернись домой

На следующее утро Александр вошел в свой офис, чтобы разобраться с сообщениями, проверить, какие на сегодня назначены встречи, и убедиться, что Линда позаботилась о сотнях рождественских бонусов. Исполнительная до невозможности, она сообщила, что сделала это еще несколько недель назад, как только он об этом сказал. И добавила:

– Ты, похоже, стал плохим мальчиком, забыл о вчерашней встрече?

– Какой встрече?

– Какой встрече? С миссис Розарио, Александр! Ты сам ее назначил. Она записана в твоем ежедневнике.

– Ох… Должно быть, забыл, – осторожно произнес он. – А ты почему спрашиваешь?

– Ну, тебя и дома не было. Потому что она приехала сюда вечером, около девяти, искала тебя.

– Кто?

– Миссис Розарио.

Александр помолчал.

– Линда, а что с тобой такое, что ты здесь сидела в девять вечера?

– Разве ты не знаешь, что у меня нет своей жизни? Я живу для тебя. Она приехала и спросила, можно ли позвонить тебе домой. Я не знала, что делать. Я и сама очень встревожилась. Мы подумали, что с тобой могло что-то случиться. Ты же никогда не забываешь о встречах.

– И она… – Александр говорил с трудом. – Она звонила мне домой?

– Ага. Поговорила с Таней.

– Миссис Розарио говорила с Татьяной?

– Ну да. Она была заметно расстроена.

– Кто? – тупо произнес Александр.

– Заказчица, конечно. Ты же знаешь, твоя жена просто от природы не способна на тебя злиться.

Александр, пошатываясь, вышел наружу и сел в грузовик. Он в последние дни много раз это делал. Сидел в кабине. Она скоро станет его домом.

Чертова Кармен звонила ему домой! Да уж, вот такого сценария он и вообразить не мог: замужняя женщина звонит ему домой, спрашивает его. Такого поворота событий Александр не предвидел, а ведь он думал, что максимально подготовился ко всем случайностям.

Александр был не в силах думать отчетливо. Но почему бы всему и не пойти хуже некуда? Почему он не объяснился с ней вчера? Они были одни, у них был весь вечер. Он мог бы придумать, сказать ей что-то такое, что походило бы на правду. И почему Татьяна надела для него прозрачную рубашку? К чему была та еда, свечи? Какого черта вообще происходит в его доме?

Ему нужно было проверить состояние трех его домов. В один пришли электрики, для другого заливали фундамент, а в третий должен был прийти инспектор, принимающий дома в эксплуатацию. Но в обед Александр отправился в госпиталь. Хотя он и знал, что Татьяна никогда не делает перерыв дольше чем нужно, чтобы выпить чашку кофе, и уж точно не настолько долгий, чтобы спокойно поговорить о женщине, звонившей в ее дом и спрашивавшей ее мужа, – как он мог не поехать?

Александр нашел ее сидящей в кафетерии в одиночестве; она пила молоко, выглядела мрачной и бледной.

– Привет, – сказала она, едва взглянув на него. – Что это ты здесь делаешь?

– Выйдем на минутку.

Когда они вышли на солнечную стоянку, Александр остановился и заговорил, стиснув зубы и уставившись в землю:

– Почему ты не сказала, что вчера тебе звонила Кармен Розарио?

– Ты приехал сюда, чтобы спросить об этом? Она не мне звонила. Она позвонила нам домой, потому что искала тебя. – Татьяна беспечно рассмеялась. – Она сказала, что хочет поговорить с тобой, а когда я ответила, что тебя нет дома, она спросила: «Ну а где же он?» И таким, знаешь, особенным тоном. Я сказала, что ты задержался на работе. Она сказала: «Ну да», – видно, предполагалось, что ты должен был задержаться из-за нее. И должна заметить, – продолжила Татьяна, – она казалась очень расстроенной. Я не знала, что еще сказать, потому что понятия не имела, где ты был, так что извинилась за тебя. Я подумала, что ты бы этого хотел, так, Александр? Чтобы я извинилась за тебя перед Кармен Розарио. – Она помолчала. – Я ей сказала, что ты, должно быть, забыл. Вылетело из головы. Иногда с тобой такое случается, память тебя подводит – так я ей сказала. Ты забываешь о разных вещах.

Если бы голова Александра могла опуститься еще ниже, он бы стукнулся лбом о чертов асфальт.

– Почему ты так? – спросил он тихо. – Почему ты мне ничего не сказала вчера? Зачем ты мне загадываешь свои загадки, готовишь ужин, включаешь музыку? Чего ради?

Он не мог посмотреть на нее.

– Не понимаю вопроса.

Александр внимательно изучал трещины в асфальте.

– У тебя сотня таких встреч в течение года, – заговорила Татьяна. – Ты мне говоришь, что работаешь допоздна. Ты мне много раз говорил так в прошлом, когда встречался с заказчиками. Да, ты не пришел на встречу, но я не знаю почему. Ты мог быть занят другими делами. У тебя могло не оказаться под рукой ее номера. Ты мог перепутать ресторан. Это твое дело, я не вникаю в него. Ты мне не говорил, что встречаешься именно с Кармен, и что? Ты мне не перечисляешь имена заказчиков, которые хотят построить дом. Такого у нас никогда не было. – Татьяна замолчала. Александр даже не слышал, как она дышит, – так она затихла. – Женщина, с которой ты должен был встретиться, чтобы обсудить строительство дома, позвонила и сказала, что ты не пришел. У нее вполне было право сердиться. Я бы даже подумала, что большинство твоих клиентов не взглянули бы благосклонно на то, что их заставили ждать в каком-то баре или ресторане к югу от Чандлера, и вполне могли бы позвонить и поинтересоваться: «Ну и где же он?»

Они не могли продолжать этот разговор на парковке.

– Татьяна… – снова повторил он. – Почему ты не сказала мне этого вчера?

– А какая разница? Почему тебя это так волнует?

У нее подрагивали кончики пальцев. Это была единственная открытая часть ее тела, которую мог видеть Александр, – остальное скрывали белый халат и белые чулки.

– Но если ты думала, что я поужинал где-то, – спросил Александр, потому что ни о чем больше не мог думать – просто ни о чем, – зачем ты готовила для меня?

– А когда это мой муж отказывался от блинчиков? – ровным тоном спросила Татьяна, глядя на него в упор. – Даже если он уже где-то поужинал?

О боже…

– Таня… – Он хрипло выдохнул.

Она чуть попятилась и сказала:

– Ладно, послушай, если это все, мне нужно вернуться на работу.

Да, вернись к корню всего зла. Он не сказал этого, на случай если бы она возразила, что корень всего зла – он сам.

– Подожди…

Его взбаламученный ум ничего не видел сквозь туман в этот ясный, светлый, холодный зимний день. Должен ли он сейчас солгать и сказать, что он действительно собирался просто встретиться с Кармен и немножко выпить? Что они действительно собирались поговорить о ее доме… а презервативы в кармане значения не имели? Должен ли он был сказать, что почти ничего плохого не сделал – в эту среду, – если не считать похотливых и предательских планов? Возможно, в противоположность прошлой пятнице, когда все было действительно куда более грязно и пошло, но он ведь надеется, что она совершенно забудет о той пятнице… «Да, это выглядит дурно, что я собирался встретиться с другой женщиной, и отвести ее в отель, и заняться с ней сексом, но в пятницу я не пустил ее в мой грузовик. Мой грузовик невинен. Разве я так не заработал несколько очков? Разве это не похоже хотя бы на то, что я передвигаю пешку на одну клетку вперед?»

Но Александр не мог видеть на ход вперед, на шаг вперед, на слово вперед. Он был бы проклят, открой он рот. И он просто сказал ей: «Подожди», но имел в виду «Я ничего не сделал…»

– Мне действительно нужно спешить. Но и тебе пора вернуться на работу, да? Ты назначил новую встречу с миссис Розарио? Сегодня задержишься в Чандлере?

– Таня, нет… – пробормотал Александр.

– А-а, – бросила она, уходя.

Если бы Александру не нужно было встретиться с электриками в доме на семь тысяч квадратных футов у Ривер-Кроссинг – доме для семьи, которая нуждалась в этом доме, – он бы вообще не вышел из грузовика. Но встретиться с электриками было необходимо, и он все еще разговаривал с ними во второй половине дня, когда подъехал седан Кармен и она вышла из машины, со сверкающими серьгами, накрашенная, в черно-белом свитере в обтяжку. Дон Джоли, электрик, увидевший ее в окно, тихо присвистнул.

– О-го-го, – пробормотал он.

Александр повернулся спиной к двери.

Она вошла, отыскала его взглядом:

– Привет, Александр!

– Тебе бы лучше выйти из этого дома, – сказал он, не глядя на нее. – Здесь небезопасно. Строительная площадка. Я не гарантирую от несчастных случаев случайных посетителей.

– Ух… а можно поговорить с тобой минутку?

– Разве что на собственный риск, – сказал Александр, глядя вверх на раму, с которой висели тридцать футов спутанных электрических проводов.

Он прикидывал расстояние между выходами; по инструкции они должны были располагаться не более чем в шести футах друг от друга, но он опасался, что выход прямо перед ними более чем в шести футах от того, что слева, а это значило, что здесь нужна переделка, так что возникал эффект домино, и все в помещении нужно было менять. Ему придется еще сто раз измерить все в доме такого размера и сделать это за ту неделю, что оставалась до Рождества.

– Александр, ты можешь повернуться?

Он медленно повернулся к ней:

– Что? Я занят.

– Я вижу. Ты и вчера вечером был занят, когда я тебя ждала в ресторане как последняя дура?

– Да, вчера вечером я тоже был занят.

Все внутри его замкнулось перед ней. Он даже не мог поверить, что разговаривает с этой женщиной.

– Ничего не понимаю. Мне казалось, мы договорились встретиться. Ты забыл?

– Точно, – согласился он. – Забыл.

Резко вздохнув, она сказала:

– Я тебе не верю. Мы договорились. Ты не мог забыть.

– Однако это так, Кармен, я совершенно забыл.

– Ты пытаешься унизить меня! Почему?

– Почему? – Ему пришлось глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. – Зачем ты звонила моей жене?

– Я звонила не ей! Я звонила тебе.

– Мне домой, черт побери?

Голос Александра прозвучал слишком громко. Она была ему отвратительна. И сам себе он был отвратителен. Дон Джоли на втором этаже наверняка все слышал, да и как тут было не услышать… Дон Джоли и его веселая бригада слышали, как Александр ссорится с женщиной, которая не была его женой. Это было нарушением всех границ, и это наверняка разнесется вокруг, и все из-за его собственного непристойного поступка.

– Да, тебе домой, черт побери! – так же громко ответила Кармен.

С Александра было довольно. Он схватил ее за локоть и вывел на улицу:

– Послушай. Я здесь работаю. Работаю. Понятно? И еще я женат. Это тебе понятно? В отличие от тебя я не просто делаю вид, что женат, у меня настоящий брак. Ты позвонила в дом, где я живу с моей женой, и спросила, почему я не явился на встречу! У тебя вообще есть хоть капля рассудка, черт побери?

– Я ничего подобного не делала, – с вызовом возразила Кармен. – Я говорила о деле!

– О деле? Ты орала в телефон: «А где он?» Это по-деловому?

– Твоя жена была очень сдержанна. Куда сдержаннее, чем ты сейчас. Но если ты не хотел, чтобы я звонила, то почему ты просто не появился, как обещал?

Они стояли на тротуаре посреди новой улицы, в центре нового района застройки, – Александр и какая-то женщина – и скандалили!

– Кармен, я вообще об этом не думал после той пятницы. Вот почему. Но, кроме того, на первом месте у меня жена, а все остальное – на втором.

– Ты не думал о жене в прошлую пятницу, – возразила Кармен, повышая голос, выпячивая грудь. – Тогда она была далеко от твоих мыслей.

– Не настолько далеко, как тебе хочется думать. Но как тебе пришло в голову явиться сюда и кричать на меня?

– Не болтай ерунды! – взвизгнула Кармен. – Я тебе не жена! Так что лучше прояви ко мне уважение!

– Да кем ты себя возомнила, леди? – заговорил Александр, делая шаг к ней и понижая голос. – Уважение? Ты садишься в машину с совершенно незнакомым человеком и думаешь, что, если я позволил пару минут поиграть с моим членом, ты заслужила уважения?

Она задохнулась:

– Позволил мне?

– И в противоположность чему? Я позволил тебе это, Кармен, но ты не добилась от меня ничего, кроме бесплатной выпивки.

– Ох… – Она густо покраснела и дышала с трудом. – Ох… ох… ты об этом пожалеешь, Александр!

– Я уже очень сожалею.

– Из-за твоего мерзкого поведения твоя жена…

– Знаешь что? – перебил ее Александр, подходя еще ближе, слишком близко, и наклоняясь к ней. – Прежде чем ты скажешь еще слово, ты сделаешь вот что. Ты сядешь в свою машину и уберешься отсюда к черту. Ты явно невнимательно читала то, что писали обо мне в газетах, и, может, тебе захочется это сделать потом, но прямо сейчас я тебя предупреждаю: не угрожай мне, не оскорбляй меня, не ругайся со мной, просто тихо сядь в машину и уезжай, пока еще можешь, и никогда больше не подходи близко ко мне или к моему дому.

Она хотела было что-то сказать, но Александр качнул головой, сделал еще полшага и оказался уже в полудюйме от ее лица.

– Ни рядом со мной, ни рядом с моим домом, ни рядом с моей женой, никогда больше.

Теперь она открыла рот.

Он качнул головой:

– Нет, Кармен. Когда я говорю – больше ни единого чертова слова, это значит – ни единого чертова слова. Просто уезжай.

Он говорил так угрожающе, что она наконец умолкла, поняв его.

У нее дрожали колени, грудь в сексуальном свитере тяжело вздымалась. Кармен с трудом открыла дверцу машины, села в нее и уехала.

Александр ссорился с женщиной, которая не была его женой! Это было неслыханно, это было так скандально, неправильно…

– Где моя мама? – спросил Энтони в десять часов того вечера.

Воистину это был хороший вопрос. Где была его мать? Когда Александр позвонил в госпиталь, Эрин сказала ему, что Татьяна взяла двойную смену.

– Она – что? – Александр оперся о кухонный островок, чтобы не упасть. – Эрин, дай мне поговорить с ней.

– Не могу, она сейчас в главной травматологии, она не может подойти к телефону. Я ей скажу, чтобы позвонила тебе, когда выйдет.

Энтони поверить не мог, что его мать взяла двойную смену. Александр и сам не мог в это поверить. Они не знали, что делать, просто сидели молча за кухонным столом. Немного раньше они съели остатки вчерашних блинчиков, и Энтони, в тот момент еще счастливый, с набитым ртом, спросил:

– Ох, пап, что ты сделал такого хорошего, что у нас сегодня блинчики?

Что он такого сделал, что они заслужили блинчики? Определенно ничего хорошего.

Но в половине одиннадцатого вечера, когда с едой давно было покончено, Энтони сказал:

– Что-то не так, а? Мама меня отправила к Сержио посреди недели, как будто у нас в доме лежит еще один мертвый Дадли.

Александр подумал, что воспоминание его сына весьма уместно.

Чересчур расстроенный сын стал для Александра причиной проехать сорок миль посреди ночи четверга, чтобы повидать Татьяну. Они сидели в комнате ожидания с двумя пьяницами, мужчиной со сломанной ногой, женщиной с сухим кашлем и малышом с лихорадкой.

Ее вызывали снова и снова. Но всем пришлось прождать еще тридцать пять минут, прежде чем она выбежала в приемную. Сын бросился к ней. Муж остался на месте, мрачно изучая свои израненные ладони.

– Что не так, что случилось? – спросила она в испуге.

– Ничего, – ответил Энтони. – Мам, почему ты здесь? Почему ты работаешь двойную смену? Ты никогда не брала вторых смен. И почему ты нам не позвонила? Мы так беспокоились! Почему ты нам не сказала, что будешь работать ночью? Почему домой не едешь?

Александр подумал, что сын задал вполне уместные вопросы. Но забыл о другом: что ты подозреваешь такого, что я мог бы моментально отрицать, чтобы я мог снова прикоснуться к тебе и никогда больше не думать и не говорить об этом? Что я натворил? Какую ложь я могу придумать теперь, чтобы все исправить? И когда к нам придет команда коронера, чтобы отчистить наш дом от Кармен, Татьяна? Вот такие вопросы должен был задать их сын, думал Александр.

Татьяна села на стул. Они старались говорить как можно тише. Пьяницы прислушивались.

– Я просто работаю еще одну смену, малыш, вот и все, – сказала Татьяна. – Рождество. Нам не хватает людей, мы очень заняты. Сейчас многие страдают. Всем очень, очень плохо.

– Ох, пожалуйста, – сказал Энтони. – Ты вчера выставила меня из дому. Думаешь, я ребенок? Вчера папа сказал, что работает и приедет поздно. Сегодня ты работаешь и не едешь домой. Вы с прошлой недели ссоритесь. Думаешь, я не вижу, что происходит? – Он уже почти плакал. – Пожалуйста!

Татьяна обхватила его лицо ладонями. Он был уже почти на семь дюймов выше ее и на пятьдесят фунтов тяжелее, и все же он замер, прижавшись лбом к ее шее, словно ему было три года. Александр сидел, упираясь локтями в колени, глядя в пол. Он слишком хорошо это понимал.

– Завтра у меня в школе рождественский концерт, – сказал Энтони.

Татьяна кивнула:

– Я знаю. Я приду.

– Мам! – воскликнул Энтони. – Ты расстроена из-за папы? Пожалуйста, не сердись на него из-за…

– Энтони! – Это Александр. – Ни слова больше!

– Да, Энтони, – согласилась Татьяна. – Ни слова больше.

Ее вызвали. Приехала еще одна «скорая». Татьяна попыталась высвободиться:

– Малыш, извини. Я скоро буду дома. Но сейчас мне действительно нужно поспешить.

Татьяну позвала сестра «скорой». Один из пьяниц попытался подойти ближе. Кого-то окровавленного быстро провезли на каталке. Александр не мог смотреть на Татьяну. Он понимал, что она ждет от него помощи с Энтони, но не шелохнулся, пока она не окликнула его по имени.

– Энтони, – сказала Татьяна, – скажи отцу, что я должна идти.

– Он здесь, мам, – возразил Энтони, – скажи ему сама.

Александр встал. И очень тихо сказал ей:

– Все как всегда – ты можешь обойтись без всех нас, грешников, ведь так? – И буквально физически оттащил Энтони от матери. – Пойдем, дружок, – сказал он. – Мама занята. Поехали домой. Смотри, что я купил сегодня. – Он достал пакетик М&М. – Видел такие? С орехами. Чего только не придумают… Хочешь попробовать?

В комнату ожидания ворвался Дэвид Брэдли в хирургическом халате.

– Боже, да где же она? – И увидел ее. – Татьяна, пожалуйста! – крикнул он. – Скорее!

– Не тревожься, сынок, – сказала сыну Татьяна, вставая. – Отец о тебе позаботится. Езжай домой.

Она даже не посмотрела на Александра, убегая.

После восьми утра в пятницу Татьяны еще не было дома. Александр ждал до девяти. Концерт у Энтони был в половине десятого. Александр поехал в школу, увидел, как подъезжает ее машина. Он нашел жену в битком набитом зале, все еще в медицинском халате, и она даже не заняла для него место! Ему пришлось стоять сзади. Вышел директор, играло пианино, дети пели, выступала джаз-группа… Александр наблюдал, как она аплодирует сыну, как встает, фотографирует, даже разговаривает с другими родителями о том, как здорово постарались дети, играя рождественские сценки. Дети разошлись по классам, а Татьяна исчезла в уходящей толпе. К тому времени, как Александр ее нагнал, она уже была рядом со своим «тандербердом». Александр хлопнул ладонью по закрытой дверце машины:

– Таня!

Она опустила голову:

– Позволь мне открыть машину, пожалуйста.

– Нет. Можем мы все решить как взрослые люди?

– Решить что?

Он наклонился к ней:

– Что ты вытворяешь?

– Ничего, а ты что творишь?

Они мгновение-другое смотрели друг на друга, прежде чем он отвел взгляд. Татьяна выглядела крайне усталой. Она даже не могла стоять прямо.

– Ты закончила работу в семь? – тихо спросил он, стоя рядом, желая коснуться бледной щеки, светлых бровей…

– Да.

– Почему ты не вернулась домой?

– Почему ты не вернулся домой?

– Я вернулся домой, – возразил Александр, и его пальцы потянулись к ее лицу. – Пойдем. Поехали. Я сегодня утром не работаю.

– Вот как? Отлично! – сказала Татьяна, уклоняясь от его рук. – Только вот что – я не хочу разговаривать с тобой.

– Знаю, – кивнул Александр.

Теперь уже не было вопроса о том, что ей солгать так, чтобы она поверила. Теперь возник вопрос, какую часть правды сообщить ей, чтобы она вообще когда-либо верила ему.

– Я знаю, что ты не хочешь, но ты должна со мной поговорить. – Он коснулся ее предплечья. – Давай же не будем разбираться во всем посреди школьной стоянки. Все эти люди…

Другие родители спешили к своим машинам, весело обсуждая планы на Рождество, подарки детям, чудесную погоду, катание на санях. Александр и Татьяна молча стояли, давая им пройти мимо.

– Я знаю, ты расстроена из-за меня…

Она вскинула руку, останавливая его.

– Что ты хочешь делать? – спросил Александр, протягивая к ней ладони. – Продолжать вот так? Не разговаривая? Но со временем тебе все равно придется со мной заговорить, так?

– Нет, – ответила Татьяна, чуть заметно качая головой и открывая дверцу машины. – Я уже все сказала.

«Да как ты могла все сказать, я и трех слов не услышал с субботы», – хотелось крикнуть Александру.

– Поехали домой, – умоляюще произнес он. – Ты можешь кричать, можешь делать все, что…

– А что, похоже на то, что я могу кричать или делать все, что угодно? – Татьяна стояла у открытой дверцы машины. – И нужно ли мне кричать?

Она выглядела так, словно могла вот-вот упасть или потерять сознание, если не сядет. Александр хотел поддержать ее, прикоснуться к ней, но она вскинула руки, словно хотела, чтобы он исчез с ее глаз.

– Нет.

Татьяна прислонилась к машине, скрестив руки на груди, и закрыла глаза.

– Открой глаза.

Она открыла их. Они потемнели, как Черное море.

– Таня… – Александр не хотел, чтобы у него сорвался голос… пока что. – Детка, прошу тебя. Поехали домой. Позволь мне объясниться, позволь поговорить с тобой…

Она покачала головой:

– Нет. Хватит с нас разговоров. А кроме того, мне нужно поехать в миссию.

– В миссию? – Он нахмурился. – Ты только что отработала двадцать четыре часа подряд. Ты должна поехать домой и выспаться, так?

– Нет. Маленькие дети не понимают этого, и им нет дела до моего сна. Дети ждут.

– Да, безусловно ждут, – согласился Александр, сжимая кулак и наконец отступая от нее. Она всегда знала, что сказать, чтобы заставить его отступить. – Твой сын, а он наше настоящее дитя, тоже все ждал и ждал.

– Но его отец с ним, заботится о нем, разве нет?

– Ему нужна его мать.

Она тоже сжала кулаки и шагнула к нему. Александр раскрыл объятия:

– Иди сюда. Я здесь.

– Конечно здесь, – сказала Татьяна. И глубоко вздохнула. – Александр, когда ты просил меня выйти за тебя замуж, понимал ли ты, что наш брак может продлиться больше одного лунного месяца?

– Я надеялся.

– Нет, я так не думаю. Да, ты сказал тогда, что мы можем сделать это сейчас, мы можем поступить правильно, но ты думал, что это будет недолго. Возможно, с год, между твоими отпусками. А сам пытался выбраться из России в Германию. Я не утверждаю, что для меня это не было реальным, но, в конце концов, чего ради было еще жить? Ты не старался найти меня, не старался остаться в живых ради меня, не хотел потратить жизнь на советских полях. Просто выбрал меня. Как благородно! Но это ведь не короткое время в Лазареве, да? Это день за днем, и месяцы, и годы, и все минуты между ними, только ты и я, один мужчина и одна женщина в едином браке.

– Я прекрасно понимаю, что это такое, Татьяна.

Ее тихий голос давил на его сердце, как бетонная глыба.

– Понимаешь? Жениться – это не то же самое, что выпить стакан воды. Это не притворная жизнь во время войны или притворный советский брак, и мы двое против НКВД, с притворным советским выбором. Это настоящая американская жизнь. Она полна выборов, полна свободы, возможностей, денег, конфликтов, постоянного напряжения. В ней есть страдания, когда мы не можем получить то, чего, как мы думаем, заслужили, и это нас терзает. – Она помолчала немного. – И в ней есть соблазны.

– Таня, хватит. Только не на парковке. Я хочу поехать домой.

– Ты хочешь поговорить обо всем дома? – Ее глаза снова потускнели. – В доме, где я так много работаю, чтобы создать для тебя убежище от остальной части твоей жизни? В раю, который я создаю для тебя, куда ты можешь прийти и обрести покой? – Она покачала головой. – Не думаю, что тебе хочется говорить об этом там.

– Хочется.

– Александр Баррингтон! Мой друг, мой муж, мне кажется, ты невнимателен. Я говорю не о любви. Рихтеру тоже кажется, что он любит Викки. А Викки думает, она любила каждого парня, с которым имела дело. Любовь как раз и похожа на стакан воды. Ты мне шептал о Напе. Да в Напе, на белом пляже, совершенно незнакомые люди могут любить друг друга! – воскликнула она. – Собакам ничто не мешает совокупляться в Напе. Фруктовые мушки спариваются в Лазареве. Любить так легко!

Он стоял, почти не дыша, не моргая, слушая, как она смывает все краски с его жизни.

– Я говорю не о любви, – повторила Татьяна.

– Это ясно. Но можешь ты не говорить о ней в другом месте, не на стоянке? Можем мы поехать домой? Дом пуст. Энт в школе.

– В том доме нет покоя.

– Ох, я знаю. Ты забрала его с собой. Но я все равно хочу вернуться туда.

Татьяна окинула его высокомерным взглядом, что ей здорово удалось, учитывая разницу в росте.

– Ты думаешь, что хочешь делать, что тебе захочется, а потом везти меня домой?

– Таня, если ты позволишь мне объясниться, все будет в порядке. Я все улажу. Потому что я не сделал ничего плохого.

– Нет?

– Нет, – решительно произнес он, сделав непроницаемое лицо. – Но, пожалуйста, давай поедем домой, чтобы я смог…

Татьяна шагнула к нему и подняла к нему серьезное лицо, жаждущие глаза – на залитой солнцем парковке у школы Энтони, холодным декабрьским утром – и положила ладони ему на грудь.

– Александр, – прошептала она, – поцелуй меня.

Он невольно задохнулся.

Ее пальцы стиснули его рубашку над сердцем, ее вопрошающие, полные надежды и боли глаза наполнились слезами.

– Ты меня слышал, – выдохнула она. – Мой муж, отец моего ребенка, моя жизнь, моя душа, поцелуй меня честными губами.

Команда коронера вряд ли появилась бы скоро, чтобы отмыть Кармен от стен их дома. Александр стоял перед выбором. Или он поцелует ее, или отступит. Но в любом случае ему конец.

Потому что это был шах и мат.

Александр чуть отступил:

– Татьяна, это глупо. Я прошу и прошу, поедем домой и покончим с этим. Я отказываюсь делать это на публике.

Он не мог смотреть на нее.

Татьяна села в «тандерберд» и умчалась со стоянки.

Детка, на улице холодно

Татьяна так и не пришла домой в ту пятницу. В следующую среду было Рождество. В понедельник прилетали Викки, Рихтер, Эстер и Роза, чтобы провести Рождество с ними. И что им делать?

Александр звонил ей в миссию, звонил в госпиталь, но она не подходила к телефону и не перезванивала.

– Извини, Александр, – говорили ему Эрин и Кассандра. – Она занята, она в хирургии, она в первой травматологии, она во второй травматологии, у нас одна автоавария за другой, один сердечный приступ за другим, даже ножевое ранение! Она не может подойти к телефону!

Они с Энтони не могли сидеть в пустом доме. Отправились ужинать и в кино, посмотрели «Вторжение похитителей тел». Они почти не разговаривали.

Огоньки на елке не включали, и Александр забыл включить наружное освещение. Вернувшись в одиннадцать, они едва могли вообще рассмотреть свой дом на вершине Джомакса. Их маленький маяк бы черным как смоль и внутри и снаружи.

Александр снова позвонил ей. Он подумал о том, чтобы поехать в госпиталь, но они уже три раза безрезультатно говорили и на парковке, и в комнате ожидания. На вторую ночь он просто не мог спать в их кровати. Он курил, пока уже не смог что-то видеть сквозь ядовитый дым, и до утра субботы оставался на диване.

Потом дежурная в приемном отделении сказала ему, что Татьяна уехала из госпиталя в семь, и Александр ждал, но, когда она не появилась дома к девяти, он отправился на работу, прихватив с собой Энтони, не желая, чтобы мальчик сидел в доме один.

Сын так мрачно молчал, сидя в углу приемной, что Александр просто не мог отправиться на назначенные встречи. «Пройдись по магазинам, Энт, купи мороженого; вот, возьми деньги, купи себе что-нибудь…» Но Энтони не двигался с места.

Этим вечером в строительной компании Баррингтона должен был состояться прием в эффектном доме новой конструкции, который только что закончили. Пригласили сто пятьдесят гостей. На кону стояло многое, как, например, весьма желаемое предложение построить здание для престижного конкурса строителей пятьдесят девятого года.

В четыре пополудни Александр и Энтони вернулись домой, чтобы собраться. Татьяны не было.

Однако она побывала дома, потому что все тарелки, что стояли в буфете и шкафчиках, валялись разбитыми на линолеуме. Все тарелки. И все чашки и блюдца тоже. Дадли, Кармен, их брак – на полу в их доме.

Александр и Энтони мрачно уставились на этот хаос, на это безумие.

«Таня, ты простишь мне то, что я оказался в тюрьме?»

«Да».

«Ты простишь мне мою смерть?»

«Да».

«Ты простишь мне…»

«Шура, я прощу тебе все».

– Кто-то дома был, – решил Энтони, бросая куртку на вешалку. – Только я не думаю, что это была моя мама.

Им понадобилось больше часа, чтобы собрать все осколки.

Когда Александр вошел в спальню, чтобы переодеться, он испустил страдальческий стон. На их одеяле, на их кремовом одеяле с бутонами роз лежали длинные, печальные пряди светлых волос Татьяны. Просто срезанные кое-как, они лежали спутанной грудой. А самый острый армейский нож Александра, из синеватой ружейной стали, валялся на полу поблизости.

Александр долго сидел на кровати, положив руки на колени, а по радио звучала «Sposa son disprezzata»[10] Вивальди. Александр был просто потрясен реакцией безмятежной женщины, которую, как ему казалось, он так хорошо знал, на то, что он принес в их тихий дом подобную войну… Он ведь думал, что это, как и все прочее, приведет в худшем случае к стычке… Но это была война. Fida son oitraggiata…[11]

И мысленно он постоянно слышал тихий голос Татьяны, твердый, как гвоздь, говорящий: «Александр Баррингтон, мой друг, мой муж, мне кажется, ты невнимателен».

Просто невозможно, чтобы происходило такое! Сердце Александра отчаянно болело. Это невозможно! Подлинная жизнь не может их перемолоть. Они выше этого, разве не так? Они – Александр и Татьяна. Они проползли на животах через замерзшие океаны, через целые континенты ржавых копий, с них сдирали кожу за их грехи, их били и обескровливали – и все для того, чтобы они снова добрались друг до друга. Такого просто не могло произойти.

Когда Александр принял душ и собрался, убрал волосы Татьяны в свой комод и вышел из спальни, он сказал сыну:

– Энт, что-то мне подсказывает, что мама сегодня не пойдет на прием. А ты чем хочешь заняться? Я-то должен пойти.

На прием был заказан банкет, а в их доме не оставалось еды, кроме «Спэма» – дешевых мясных консервов, американского дара по ленд-лизу умирающему от голода Советскому Союзу, – Татьяна всегда держала под рукой эти банки. И теперь Энтони ел этот «Спэм» вилкой прямо из жестяной банки. Сидя на диване, Энтони посмотрел на отца и сказал:

– Она нас бросила, да?

И заплакал.

У Александра сжалось горло; он сел рядом с сыном:

– Она не бросила нас. Она не бросила тебя.

Кто-то устроил ему некую чертову трахеотомию.

– Тогда где она?

– Как ты думаешь, если бы я знал, я сидел бы сейчас здесь, прием или не прием? – сказал Александр. – Я не знаю.

– Ох, папа…

– Энт, мне так жаль… Твой папа вел себя плохо, и мама очень расстроена. Я не собираюсь все подслащивать для тебя. Но не тревожься, она вернется, вот увидишь.

– Как она вернулась за тобой?

Александр постарался говорить легким тоном:

– Да, что-то вроде того. – Он растрепал сыну волосы. – А теперь идем. Там будет нормальная еда, на приеме.

– «Спэм» и есть нормальная еда, – возразил Энтони, заглядывая в банку. – Эта была последняя. Я их ем с прошлой недели. Это да еще ее сухой хлеб, что оставался.

– Хорошо, что мы можем купить еще «Спэм» и хлеба, – сказал Александр, когда они уходили.

На этот раз он включил огоньки на елке, огни на доме, на крыльце – на случай, если она вернется раньше, чем они. Что такого случилось вчера, что довело ее до подобного безумия, которое он нашел в доме? Энтони был прав: женщина, которая расколотила тарелки и отрезала свои волосы его армейским ножом, не была Татьяной. Должно было что-то случиться.

Или скорее… что-то еще должно было случиться. Но что?

В грузовике Энтони сказал:

– Почему ты не можешь просто сказать маме, что виноват? Я всегда так делаю.

Александр уныло улыбнулся:

– Да в чем ты можешь быть виноват, Энтони? Ты знаешь, в глазах твоей матери ты ничего дурного не совершаешь.

– Я иногда делаю что-то такое, что ее расстраивает, – пожал плечами Энтони. – Ну, как та драка с парнем Мескером. Но ты же знаешь, какая она. Она просто хочет услышать, как ты признаешь, что виноват, и сразу тебя прощает.

– Думаю, на этот раз ей может понадобиться нечто большее, чем простое «я виноват».

Конечно, она не появилась на приеме. Александр, разбитый, измученный, в ярости, сходил с ума. Без нее он ходил между гостями, пил, изображал общительность, гостеприимство, да, этот дом, да, угощение, да, его сын хорош собой, а сын сидел на кушетке и не прикасался к еде, а все остальные вопросы звучали одинаково: «А где Таня?», – а Александр каждые пять минут уходил в маленький кабинет и звонил всем, кого знал и кого не было на приеме. «Нет, – отвечали ему Кэролайн и Кассандра, – мы не знаем, где она». «Нет, – говорили ему Эрин и Хелена, – мы не знаем, где она». «Нет, – сказала Франческа и лишь после паузы добавила: – Я не знаю, где она». Он продолжал спрашивать из-за этой паузы, но она повторяла, что ничего не знает. Он даже позвонил в Нью-Йорк, Викки, там ведь уже было утро. Викки явно была не в настроении, но тоже ничего не знала.

– Ты что, потерял Таню? – спросила она. – Не беспокойся. Далеко не уйдет. Но постарайся найти ее до того, как я приеду в понедельник.

Где же она была? Она могла свалиться где-нибудь, потерять сознание на дороге. Как она могла подвергнуть такому сына? Мальчик ведь ни при чем; зачем заставлять страдать его?

Вечеринка шла к концу, к одиннадцати все разошлись. Поставщики банкета навели порядок. Линда помогла все закрыть. Когда она желала Александру спокойной ночи, в ее глазах светились сочувствие и жалость.

Они с Энтони не разговаривали по дороге домой. Александр мысленно перебирал то, что, пожалуй, мог бы сказать ей или что сделать, если она окажется дома, – притом что Энтони будет достаточно близко. Но когда они приехали, а ее машины у дома не было, Энтони просто обезумел, зато Александру стало легче. Он не хотел встречаться с ней на глазах сына.

Напряженный и отстраненный, Энтони включил телевизор, но там ничего не было. Слишком поздно. Он смотрел на цветные полоски и цифры, мелькавшие на экране. Александр сел на диван рядом с ним. Их плечи соприкасались.

– Энт, ложись спать.

– Я хочу подождать ее.

– Я подожду. А ты иди в постель.

– Я тоже подожду.

– Нет.

Энтони хотел заговорить.

Александр встал:

– Иди в постель, Энтони. Это не просьба.

Энтони тоже встал.

– Ты собираешься ждать долго, – без выражения произнес он, проходя мимо отца. – Я кое-что знаю об этом. И как и до того, она не вернется.

Чего он не сказал, но явно хотел сказать и что Александр услышал и почувствовал, звучало примерно так: «Она не вернется, как в прошлый раз… и во всем виноват ты – как в прошлый раз».

Когда Энтони уже лежал в постели, Александр зашел к нему и сел рядом, поглаживая сына по спине, по плечам, по ногам. Он наклонился, коснулся черных волос Энтони. Мальчик лежал на животе, отвернувшись.

– Который час? – глухо спросил Энтони.

– Половина первого.

Сын застонал.

– Энтони, ты ведь хочешь, чтобы твои мама и папа постарались все уладить? Тогда предупреждаю: если твоя мама вернется сегодня, не выходи из своей комнаты. Взрослым необходимо разобраться во всем по-своему. Ты должен сидеть здесь, спрятать голову под подушку, спать или делать что считаешь нужным, но ни при каких обстоятельствах я не желаю видеть, что ты открываешь дверь. Ты меня понял?

– Почему? Тарелок не осталось, бить нечего.

Александр прижался губами к голове сына.

– Ты хороший мальчик, приятель, – прошептал он. – Просто сиди в своей комнате.

Он позвонил в госпиталь.

– Эрин, пожалуйста, – сказал он, задыхаясь на каждом слове. – Скажи мне, где она.

– Александр, я не знаю. Мне очень жаль. Я бы тебе сказала. Клянусь, я бы тебе сказала. Но видит бог, я просто не знаю.

Час ночи, а ее все еще нет.

Он вышел наружу и в темноте, чувствуя себя одиноким, при свете слабой желтой лампочки на террасе стал рубить дрова. У них не было камина, но он рубил дрова для каминов в домах, которые строил, чтобы сделать их более привлекательными. Дрова в камине в день переезда. Просто небольшая деталь от строительной компании Баррингтона, без дополнительной платы.

Он все время слышал ее голос в своей голове. «Александр, я знаю, ты потерял всех, кого когда-либо любил, но ты не потеряешь меня. Клянусь тебе своим венчальным кольцом и моим девичьим кольцом, которое ты сломал, что всегда буду тебе преданной женой».

Она сказала ему это однажды в Лазареве.

В пустыне было холодно этой декабрьской ночью. Александр не надел ничего, кроме рабочих штанов и черной армейской футболки, но это было как раз то, что нужно. Работа частично избавила его от ярости, от грызущей тревоги, от лишающего сил страха.

Что, если это то, чего они не смогут исправить?

Что, если она снова не вернется домой сегодня?

У Александра совсем не осталось здравого рассудка, совсем.

Топор опускался все быстрее и быстрее. Александру хотелось довести себя до физической слабости; он не доверял себе. Постанывая от боли, он опускал топор на сухие бревна, пока в его легких не иссяк воздух.

Он услышал шум. О боже… гравий! Это ее машина на подъездной дороге. Александр отшвырнул топор и побежал вокруг дома, под навес для машин, куда она как раз въезжала, – Татьяна и вздохнуть не успела, как он уже был рядом. Схватил ее и встряхнул. Он задыхался, не мог говорить, и она молчала.

– Где ты была, черт побери? – зарычал он, тряся ее безвольное тело. – Да ты хоть представляешь… понимаешь, что пришлось испытать Энтони? Боже мой… да ты хоть на одну чертову секунду задумалась… хотя бы о нем?

Он тряс ее, но все слабее и слабее, а потом его руки обняли ее, сомкнулись вокруг нее. Он прижал ее к груди:

– Боже мой, где же ты была?

Он дрожал с головы до ног.

– Отпусти меня, – сказала она незнакомым голосом. – Убери от меня руки!

Александр отступил, просто отшатнулся.

С ленинградским холодом и блокадным лицом, с горьким проклятием в глазах Татьяна стояла, прислонившись к красному автомобилю. На ней были розовые брюки капри и короткий розовый пуловер. Она выглядела разбитой, словно не спала несколько дней; темные круги под глазами, бледные губы, ввалившиеся щеки, а волосы! Ее волосы… они исчезли, обрезанные до самой шеи. Они теперь слегка вились и выглядели взъерошенными. Александр боялся, что она вообще подстрижется по-военному, но она просто изменила свою жизнь и стала другой женщиной. Эта новая женщина, похоже, едва держалась на ногах. Может, из-за розовых туфель на высоком каблуке. Это была его вторая мысль после потрясения из-за волос. Исчезнув на три дня, растворившись, потерявшись, она вернулась домой в половине второго субботней ночи, в розовых капри и розовых туфлях на шпильке…

Татьяна стояла около машины. Александр задыхался в нескольких футах от нее. Было холодно, но его охватил жар.

– Где ты была, черт побери? Отвечай.

– Где был ты? Ты мне ответил?

– Ты ни о чем меня не спрашивала!

– Мне и не нужно было, так?

Моргая, он отступил еще на шаг:

– Тебя с четверга не было дома. Где ты была?

– Я не обязана тебе объяснять, – с трудом владея собой, произнесла она. – Так что хватит разговаривать так, словно я что-то тебе должна. Я ничего не должна.

– Ты ничего мне не должна? – Его голова дернулась, все тело дернулось от усилий сохранить власть над эмоциями. – Ты с кем разговариваешь, Татьяна? – грозно прошептал Александр.

– С тобой, Александр, – ответила она язвительно. – Я говорю с тобой. Потому что совершенно очевидно, что ты ничего мне не должен.

Он постарался не отвести взгляд. Постарался, но не сумел.

– Это неправда.

– Хватит болтать! Хватит. Хватит. – Ее голос становился все ниже и ниже. – Я больше не могу. – Она прижалась к машине, опустив руки вдоль тела. – Я не знаю, что происходит, что случилось с нами. Я ничего не понимаю! Но я так больше не могу. – Она задрожала. – Ты должен уйти из этого дома.

– Что?

– Ты слышал.

– Тебя не было три дня. Ты являешься в половине второго ночи на этих долбаных каблуках и заявляешь мне, что я должен собрать вещички? Где ты была?

Его голос все повышался и повышался. Он сделал шаг к ней, потом второй.

– Я уже на все ответила.

– Ты не ответила ни на что, черт побери!

Татьяна прижала кулаки к груди. Она все так же стояла у машины, и хорошо, потому что она уже почти падала. Схватившись за ручку дверцы, Татьяна наклонилась и сбросила туфли. И стала совсем маленькой. И сердце Александра, обожженное, израненное, разъяренное, стало беспомощным перед ней.

– Вчера в экстренном приемном… – начала она, но Александр перебил ее:

– Нет. Только когда ты скажешь, где была сегодня.

– Ужинала с Дэвидом Брэдли.

Лодка со всеми ее парусами, рулем и якорем выскользнула из-под Александра.

– Ты ужинала с Дэвидом Брэдли? – медленно повторил он.

– Верно.

Он помолчал.

– Похоже, это был очень долгий ужин, – выговорил он наконец.

– Так и есть. А теперь, когда это нам не мешает, позволь рассказать тебе о прошлой ночи. Прошлой ночью привезли твою подругу Кармен Розарио и ее мужа в сопровождении полиции после ножевой драки. Это была домашняя ссора, вышедшая из-под контроля. Похоже, Куберт ударил Кармен ножом, а она в ответ ударила его. У него была рана на плече, ничего серьезного. Мы ему помогли – к несчастью для тебя, потому что она не стала вдовой.

Александр только и смог сказать:

– Она мне не подруга…

– Нет?

– Нет.

Татьяна все так же опиралась на машину.

– Судя по всему, Кармен… – У нее сорвался голос. – Я знаю это, – с фальшивым спокойствием продолжила она, – потому что предпочла не заниматься раной Кармен… уверена, ты поймешь деликатность ситуации… и вместо того занялась Кубертом, и он, будучи возбужден, рассказал мне больше, чем намеревался, я так думаю. Если верить Куберту, его жена была одержима мыслью, что мужчины постоянно испытывают похотливую страсть к ее… ну… довольно выдающейся груди.

Татьяна умолкла.

Александр отступил на три фута. Хотя предпочел бы отступить на три континента.

– И Кармен просто не могла удержать свои титьки в блузке. Это стало проблемой с самого начала. Куберт надеялся, что замужество исцелит ее, но, увы, этого не случилось, и в результате он уже год страдал приступами импотенции и часто уезжал из дому. Да, я согласна, стоит покачать головой. Я тоже подумала, что он слишком разоткровенничался. И я бы не стала пересказывать тебе все это, – продолжила Татьяна, – если бы оно не имело отношения к дальнейшей истории. Представь себе удивление Куберта, когда он вчера, вернувшись из Лас-Вегаса, услышал от жены, что она беременна.

Александр слушал внимательно, хмурясь, чувствуя, что его ждет нечто худшее – как будто не хватало того, что уже есть. Он вскинул руку:

– Лучше тебе остановиться на этом.

Татьяна продолжала, словно и не слышала.

– Куберт и Кармен обменялись парой слов. – Ее полный ярости голос звучал напряженно. – Куберт, как любой нормальный муж, услышав о беременности жены, естественно, попытался ударить ее ножом в грудь. – Татьяна помолчала; Александр подумал, что это для усиления эффекта, хотя в том не было необходимости, все и так уже раскалилось до предела. – Тогда, и только тогда, когда ее грудь заливалась кровью, Куберт поинтересовался, чей это ребенок. Потому что, понимаешь, он знал, что это не может быть его дитя. И ты только представь, Александр, – сказала она уже не так сдержанно, не так ровно, стискивая ручку дверцы. – Представь, что Кармен сказала Куберту?

Александр онемел. И еще ему хотелось оглохнуть. Так вот почему она перебила все тарелки. Вот почему обрезала волосы. Теперь он понял. Воистину безумие. Дадли лишился жизни, угрожая его семье. Но что Александру делать сейчас?

– Почему ты просто не вышла в комнату осмотра, – сказал он наконец, – и не поговорила с Кармен? Один вопрос – и ты поняла бы, что она лжет.

– О, я бы спросила. Но, получив удар в огромную грудь, Кармен лежала без сознания, так что трудновато было узнать что-нибудь, разве что группу ее крови.

Она издала стон такого гнева и отчаяния, что Александру и самому захотелось за что-нибудь ухватиться.

– Таня, – сказал он, вздохнув так глубоко, как никогда в жизни. Ему ничего не оставалось, кроме как выдержать все это, но он просто не мог сам поверить в то, что собирался сказать жене. – Да, в прошлую пятницу я был с ней, но у нас не было секса!

Татьяна сломалась.

Александр беспомощно стоял, а потом подошел к ней, пытаясь взять за руки. Она ударила его прямо в челюсть и пошла прочь, босая по щебенке. Немного поколебавшись, Александр пошел за ней, догнал у террасы, попытался задержать, успокоить, как он делал так много раз, когда она бывала расстроена, а он ее обнимал, чтобы ей стало лучше.

На этот раз лучше не стало.

Татьяна не сказала: «Оставь меня в покое», что он бы понял. Она крикнула:

– Не прикасайся ко мне!

Этого Александр понять не мог.

Он убрал руки.

– Позволь рассказать, что было.

– А что, похоже на то, что я хочу что-то слышать? – закричала она, поворачивая обратно к машине.

– Если бы ты вчера пришла домой вместе со мной, – сказал Александр, идя за ней, – я бы тебе все объяснил. Я бы рассказал тебе правду до того, как ты услышала всю эту дрянь от Куберта, который ничего не знает. Сколько раз я просил тебя вернуться домой?

Она стремительно повернулась к нему:

– Ты всю неделю прятал от меня свой лживый взгляд! Ты кричал на меня последние семь дней! Я чуть не оглохла от твоих криков! И что еще мне нужно услышать, как ты думаешь? Подробности? Ох да, пожалуйста, угощайся!

Очень тихо Александр сказал:

– Детка, я так виноват…

Они стояли в футе друг от друга. Он опустил голову, почти касаясь подбородком груди.

– А что насчет среды? – спросила Татьяна. Лицо она закрыла ладонями.

Он с трудом мог смотреть на ее содрогающееся тело.

– В среду я собирался снова с ней встретиться, но ты знаешь, что я этого не сделал. Я вернулся домой.

– Зачем встретиться? – спросила Татьяна в ладони. – Скажи своей жене, Александр… зачем ты хотел снова встретиться с той?..

В один шаг Александр очутился рядом с ней и взял за руки.

– Пожалуйста, Таня, – прошептал он.

Она не просто сопротивлялась; она оттолкнула его так, словно он ее обжег. Эмоции сделали ее яростной и сильной, а он от стыда стал тише и слабее. Чтобы удержать его, нужно было нечто большее, чем он мог дать, и притом еще говорить, объяснить то, чего он объяснить не мог, сказать то, чего он не мог сказать. Он задохнулся, пытаясь слегка успокоить ее. Она тоже задохнулась.

– Отойди от меня! Отойди!

– Нет! – выкрикнул он, разворачивая ее и оказываясь за ее спиной. Он прижал ей руки к ее груди, не давая повредить ему или себе. – Угомонись, или сознание потеряешь! Давай… просто капля разума…

Татьяна мотала головой из стороны в сторону, ее тело содрогалось.

– Я тебе покажу твой долбаный разум, – бормотала она, отчаянно пытаясь вырваться.

Александр впервые в жизни услышал от Татьяны ругательство. Он сжал ее крепче, стоя позади нее, и опустил лицо к ее шее. Она стояла вплотную к «тандерберду».

– Таня, я изо всех сил стараюсь тебе объяснить, что произошло. Но ты не даешь мне и двух слов сказать.

– О, я слушаю, – выдохнула она. – Я просто не верю собственным чертовым ушам. А теперь отойди от меня, кому говорят!

Извернувшись, она ударила его головой в подбородок и вырвалась. Оба молчали. Он пытался восстановить дыхание, а она даже и не пыталась. Она вообще не могла дышать.

– Таня, прошу… – Александр протянул к ней руку.

Она резко отвернулась:

– Объясни, как это бывает? Ты заранее снял обручальное кольцо? Или в процессе?

– Я не снимал кольца! Кармен лжет!

– А, так это она лжет, она!

– Именно. Я это точно знаю, потому что у меня не было с ней секса.

Александр снова сделал шаг к Татьяне. Ее кулак взлетел и ударил его.

– Ох, да черт же побери! – закричал он, и сожаления исчезли, молчание пропало, теперь властвовали характер и гнев. – Что ты делаешь? Хватит бить меня!

Она выпрямилась, угрожающе стоя перед ним – да, угрожающе! – расставив ноги… вполовину меньше его, встала грудь к груди, держа кулаки наготове.

– Не подходи, Александр, – стиснув зубы, прошипела она. – Никогда больше не прикасайся ко мне!

– Да хватит болтать такое, черт побери!

– Нет. – Ее рука метнулась к нему так быстро, что он едва успел уклониться. – Убирайся из моего дома!

– Да чтоб тебя! – Александр схватил ее кулак. – Это и мой дом тоже. И я никуда не уйду. – Она попыталась вырваться, но он легко ее удержал, сжав ее руки в своих. – Ты не можешь являться сюда в половине второго ночи и приказывать мне уйти. Если не хочешь меня видеть, то просто оставайся у своего долбаного доктора, проведи с ним всю ночь и не беспокой меня своим дерьмом. – Александр встряхнул головой, как какой-нибудь черный лабрадор, и на Татьяну с его волос полетели капли пота. – Ты не хочешь ничего слышать, ты не хочешь разобраться, так зачем ты тогда вернулась, Татьяна? Просто чтобы сказать мне, чтобы я к тебе не прикасался? – Он яростно сжал ее кулаки, а потом оттолкнул ее. – Я и не прикасался к тебе, когда тебя здесь не было! Почему ты не осталась там, где была?

– Я три дня провела в госпитале, работала! – взвизгнула она, снова пытаясь его ударить. – Я тебе не твоя долбаная Кармен!

– Я не был с этой долбаной Кармен!

– Она говорит, что ты был с ней!

– Она лживая шлюха!

– Да, уж ты-то знаешь, Александр, – согласилась Татьяна. – Это ведь ты ее трахал.

Александр оттолкнул ее. Он невероятно разгорячился. От предельных усилий сдержаться самому и удержать ее все его тело обливалось холодным потом, футболка промокла, всё промокло. Он отошел, а она, держась за живот, согнулась, дыша с трудом, пытаясь удержать рвоту. Не было никакого успокоения ни для нее, ни для него.

– Татьяна, я хочу снова повторить, – дыша с трудом, сказал Александр. – У меня не было секса с ней!

– А я хочу снова повторить, что не верю ни одному твоему слову, так что хватит разговоров! Это она лжет? А тебя часто обвиняли в подобном женщины, с которыми у тебя нет никаких дел? Так что ты делал с ней в прошлую пятницу до шести утра? Просто выпивал? Покурил немножко? Сделал ей ребенка сигареткой? – Она выдыхала свое отчаяние, все еще сгибаясь, хватаясь за живот, не в силах посмотреть вверх или выпрямиться. Когда он промолчал, она даже не посмотрела на него. – Это не были риторические вопросы, – язвительно добавила она. – Мне бы хотелось услышать ответы.

– И что я должен на это ответить, черт побери?

– И то правда. Как насчет того, что ты трахал ее много месяцев? Ее, кого угодно, всех подряд – каждую пятницу! Так удобно для тебя – Энта дома нет, меня дома нет. Ты мог вообще ничего не говорить мне об этом. Просто так уж случилось, что на этот раз ты попался, а?

– Прекрати! – Александр не знал, как успокоить ее, он не знал, как успокоиться самому. – Это безумие! У меня не было с ней секса! И ты прекрасно знаешь, что она лжет, потому что она не может быть беременна от меня!

– Я совсем ничего не знаю об этом. Ты лжешь – вот это я знаю.

– Ты знаешь! – закричал Александр. – Поверить не могу, что мне вообще приходится говорить такое, черт побери! Черт побери!

– О да, кричи на меня, отлично! – Она тоже кричала, держась за автомобиль и показывая на дом. – Там твой сын. Что, ему мало досталось?

– Да, он уже настрадался, – сквозь зубы сказал Александр, понижая голос. – А почему нет? Его мать не приходит домой. Он может решить, что осиротел.

Задыхаясь, она бросилась на него с жестоким лицом. Невозможно было увернуться от ее молотящих кулаков, яростно взлетающих рук.

– Поверить не могу! – кричала она, и по ее лицу лился пот. – Я оставила малыша, чтобы найти тебя! Поверить не могу, что я предпочла ребенку такого бессердечного ублюдка! Видит бог, лучше бы я этого не делала! Ты с твоим уродливым чертовым вероломным сердцем, ты должен был гнить на Колыме с бандой насильников – такой должна была быть твоя судьба, вместо того чтобы приехать сюда и предать меня!

Александр прижал ее к машине, схватил за горло. Красный туман застилал глаза. Ему уже было не просто жарко, – казалось, его поры дымились.

– Боже мой, – сказал он, сжимая ее шею. – Ты когда-нибудь умолкнешь?

– А ты когда-нибудь умолкнешь? Отвали от меня! – хрипло произнесла она, задыхаясь, пытаясь вырваться.

Он отпустил ее. Она кашляла.

– Почему ты до сих пор здесь? Поспеши! Катись к своей Кармен! Она и ее титьки ждут тебя!

В безумии Татьяна снова бросилась на него, и Александр не знал, как ее остановить, когда и сам он был так близок к черной пропасти. Он слегка отвернулся, слегка приподнял руки. Единственным его преимуществом был рост, потому что Татьяна была неудержима. Она схватила его за футболку; он вырвался, и футболка разорвалась сверху донизу. Она била его в грудь, в живот. С него было довольно.

– Таня, – сказал он, хватая ее за запястья. – Довольно. Прекрати.

Он сжимал ее руки крепче и крепче, но она не вскрикнула. Вместо того она словно окаменела и, не моргнув, сказала:

– Сломай их. Давай! Все остальное, что у меня было, ты уже сломал.

Он оттолкнул ее, но она не отодвинулась.

– Предупреждаю, – сказал он, снова отталкивая ее, держа буквально на расстоянии вытянутой руки. – Отстань от меня…

– Это ты отстань от меня! – ответила Татьяна, задыхаясь от слез. – Ты ведь этого хочешь, да? Что бы я тебе ни давала, ты был недоволен. Все, что мы имели, все, что я тебе отдала, было недостаточно!

Она продолжала бить его правым кулаком, он блокировал удары, тогда она ударила левой, и он принял удар, потому что заслужил его.

– У нас нет надежды, – заявила Татьяна. – Я не стану жить вот так. Я никогда не стану жить так! Преданность – это было единственное условие для тебя, и ты это знал, когда пошел и трахнул другую женщину, предал меня, показал мне, чего я стою для тебя – ничего! – и чего стоишь ты сам – тоже ничего! Так что теперь собирай вещички и отправляйся куда хочешь, туда, где твое настоящее место. Это место не рядом со мной. Мне теперь плевать, что ты делаешь.

Александру пришлось отойти от нее – не только ее суждения исказились от гнева. Она, полностью утратив рассудок, говорила то, что лишало рассудка его самого.

– Послушай меня! Ты что, оглохла, черт побери? Повторю еще раз – у меня не было с ней секса! У меня не было с ней секса!

– Повторяй хоть до тошноты! Ее слово против твоего слова, Александр! – сказала Татьяна; ее лицо исказилось, тело дрожало. – Это все, что у меня есть. Твое слово против ее слова. А мы теперь знаем, чего твое слово стоит, да? Оно не стоит даже того вздоха, который на него требуется. Бесстыдная ложь с твоей стороны, а она заявляет, что беременна, – ты понимаешь? Беременна!

Татьяна была разбита, опустошена; она не могла продолжать.

– Ну, по крайней мере, хоть кто-то вокруг забеременел, – процедил Александр сквозь стиснутые зубы, отдаваясь собственному приступу ярости. – И на это не понадобилось чертовых пятнадцати лет!

– Да я и не сохранила бы теперь твоего ребенка! – закричала Татьяна. – Я бы быстро с ним разделалась!

Александр ударил ее по лицу с такой силой, что она отлетела в сторону и упала на землю.

Ослепнув от ярости, он стоял над ней. Из его горла вырывалось рычание. Она закрыла голову руками.

– Ты перешла все границы, все приличия, – выкрикнул Александр, рывком поднимая ее. – Поверить не могу, насколько ты меня ненавидишь!

Он оттолкнул ее, и Татьяна не удержала равновесия и снова упала на щебенку, тряся головой, что-то бормоча, пытаясь подняться, отползти в сторону. Но Александр уже обезумел. В беспомощной злобе он шагнул к ней, наклонился над ней, толкнул на землю, замахнулся…

И тут сзади к нему подбежал Энтони, отпихнул его.

– Не трогай мою маму! – визжал он.

Александр оттолкнул сына. На мгновение он вспомнил, как сам сражался со своим отцом, точно так же, защищая свою мать, – двадцать пять лет назад, в Ленинграде, на грани смерти. Разница была лишь в одном. Александр не был Гарольдом Баррингтоном.

– Энтони, – заговорил он, хватая мальчика так, что чуть не поднял его в воздух, а потом подталкивая его в сторону террасы. – Какого черта ты здесь делаешь? Я что тебе говорил?

Энтони вырвался из его рук:

– Не смей бить мою маму! – Он сжал кулаки.

– Ох, черт побери! – закричал Александр. – Сколько раз я это повторял? Можем мы одну минуту побыть наедине? Одну чертову минуту! Я тебе велел оставаться в своей комнате! Убирайся!

Схватив Энтони, он втолкнул его в дом, протащил по коридору к его спальне, а там швырнул его на кровать и сказал:

– Ты что себе вообразил, с кем ты имеешь дело? Сиди в этой чертовой комнате!

– Не бей мою маму! – со слезами прошептал Энтони в спину Александру. – Пожалуйста…

Александр сумел справиться с собой и не подошел к Татьяне. Ничего не видя, он просто выбежал из дома через заднюю дверь.

Татьяна наконец встала и, держась за перила, добралась до ванной комнаты. Ей хотелось утешить Энтони, но она не хотела, чтобы он увидел ее такой. Она оставалась там долго, стараясь взять себя в руки. Александр ударил ее очень сильно. Она смыла кровь с губ. От виска и до подбородка все болело – глаз, нос, губы… В ухе громко звенело. Все ее тело сильно пульсировало.

Наконец она пошла к сыну. Татьяна отлично понимала, как он разрывается сейчас, страдая от двойственности, деля преданность между обоими своими родителями. Эта ночь была для Энтони пыткой; он был безутешен. Татьяна слушала его, кивала, говорила – да, понимаю, да, это все вот так и вот эдак…

– Ты еще ребенок. Позволь взрослым самим разбираться в путанице. Папа тебе сказал – и почему ты не послушался? Он же сказал – сиди в своей комнате.

– Мама, не подходи вообще к нему больше, держись от него подальше! Брось его! Бога ради, он же убил того человека!

– Энтони, он убил далеко не одного человека. И каждая отметина на его теле – ничто в сравнении с тем, что он видел и делал за свою недолгую жизнь, на реках, озерах, в домах и – да, в схватках лицом к лицу. Ты знаешь многое о своем отце. Я тебе не раз рассказывала. Он спас тебя и меня, мы его бросили, и он едва не погиб… И все, что сейчас, – это следы прошлого.

– Да хватит оправдывать его!

– Ты разве не хочешь, чтобы я его оправдывала?

– Я уже ничего не понимаю, – прошептал Энтони.

«Я тоже, Энт, – подумала Татьяна. – Я тоже». Она погладила сына по щеке. Она не знала, как все уладить, просто делала для сына что могла.

– Твоему папе досталась жестокая жизнь. Он старается как может. Я не оправдываю его. Я просто еще раз тебе повторяю – не суйся в наши дела.

Энтони отвернулся, сгорбив плечи.

– Ты всю жизнь, с самых малых лет, пытался вмешаться в наши взрослые ссоры, как будто это твоя ответственность – сдерживать нас. Ну, это не так. Это наше дело.

– Мама, а ты… очень сердита на него?

– Я не стану обсуждать это с тобой. Ты слишком молод. Когда мне было четырнадцать, я точно так же очень мало понимала. Но поверь, однажды ты поймешь. – Татьяна нервно сглотнула и тихо продолжила: – Власть, которую ты имеешь над тем, кто тебя любит, куда больше, чем любая другая власть. – Ей пришлось напрячься, чтобы заговорить снова: – Понимаешь… хотя ты ведь знаешь это всю твою жизнь… у твоего отца есть власть надо мной. – Она опустила голову. – Но, да, Энтони, да, милый. Я очень сердита на него.

Энтони все так же плакал. Татьяна услышала глухие удары снаружи дома. Это ее пронзило.

Она оставила сына и, слегка пошатываясь, вышла из дома, к его отцу.

Александр рубил в щепки стол, стоявший на террасе. Татьяна, держась за перила, наблюдала за тем, как поднимается и опускается топор. Александр не остановился, пока не разнес стол вдребезги.

– Александр…

– Не подходи ко мне!

Он поднялся на террасу, схватил деревянную скамью-качалку, которую сам сделал для них, поднял ее над головой и швырнул на землю. Перепрыгнув через перила, он подхватил брошенный топор и опустил его на скамью, на которой они сидели и качались каждый вечер; топор взлетал в ночном воздухе, как коса, рубя на части всю их жизнь.

А потом он подошел к Татьяне, потный, задыхающийся.

Видя его безумные глаза, Татьяна попятилась, зацепилась в спешке ногой за ногу, села на пол террасы.

– Александр, перестань! – крикнула она, вскидывая руки. – Я не могу с тобой разобраться, когда ты такой!

– Так ты хочешь со мной разобраться, вот как? Ладно, давай, я твой мужчина, разбирайся.

Его черная футболка висела на нем клочьями, штаны были грязными, кулаки сжаты, руки вскинуты.

– Вот я – давай, Татьяна, вставай и разбирайся, черт побери!

– Пожалуйста! Ты меня пугаешь…

Ей трудно было говорить из-за онемевшей челюсти. Она сидела на полу, дрожа, закрыв лицо ладонями.

– Пожалуйста, возьми себя в руки!

– Я тебе снова и снова повторяю – это ты должна держать себя в руках! – сказал он, возвышаясь над ней, без малейшего раскаяния. – Ты хоть слушаешь, черт побери? Не думаю. И поверь мне, я держу себя в руках. А теперь вставай. – Он угрожающе шагнул к ней; его ботинки оказались рядом с ее босыми ногами. – Вставай, я сказал!

– Хорошо. Хорошо. Просто…

Ему нужно было, чтобы она встала, и она постаралась, держась за перила и кое-как подняв себя на ноги. Она стояла, маленькая, испуганная и дрожащая перед ним, потным, огромным, обезумевшим, и она сделала то единственное, что делала всегда, когда не знала, как что-то изменить к лучшему, но когда хотела его успокоить, утешить, привести невозможное к терпимому уровню. Татьяна медленно развела руки.

– Вот я, Шура, – прошептала она, подняв голову, протягивая к нему ладони. – Вот я. Хорошо? Я больше не кричу.

– Да, ты просто образец добродетели, – сказал Александр, отворачиваясь. – Спокойная, легкая как перышко. – Но он все же отступил, на шаг-другой. Его руки вцепились в перила. – Почему ты здесь? Тебе, скорее всего, больше нечего сказать. Ты уже все сказала, выложила до конца все, что только могла, черт побери. Надеюсь, ты гордишься собой. Надеюсь, ты теперь радуешься.

Татьяна не знала, что сказать. «То, что я говорила… ты ведь знаешь, я этого не имела в виду, – неслышно произнесла она, лишь ее губы слегка шевелились. – Мне просто было больно…»

Он не услышал. Она не могла говорить и стоять одновременно, у нее едва хватало сил на что-нибудь одно. Надеясь, что это не разозлит его снова, она шептала: «Тсс, тсс…» – снова опускаясь на пол. Александр дышал с трудом, и она старалась вернуть себе голос.

И наконец он вернулся.

– Это твой дом, – сказала Татьяна. – Я больше не повторю, чтобы ты ушел из него. Не надо ломать мебель, которую ты создал своими руками…

Для этого было уже слишком поздно. Все деревянные вещи, которые он сделал для террасы, исчезли, кроме одного-единственного стула в углу.

– Уйду я, – продолжила Татьяна. – Заберу Энта, и мы уйдем. А потом я подумаю, что делать.

Ее губы скривились, она опустила голову.

Он тоже скривился. Обе его руки крепко держались за перила.

– Понятно. Значит, ты не во всем разобралась. Ты все еще думаешь, что какое-то зло осталось. – Он кивнул. – В тебе просто бездонная яма, а? – Он помолчал. – Что дальше? Ты собираешься мне сказать, что заберешь Энтони и будешь жить с твоим чертовым доктором, пока не определишься, что делать дальше?

Его глаза превратились в озера отчаяния; он стоял, глядя на Татьяну, как будто ожидая ответа. Но она молчала. Не произнесла ни звука.

Испустив короткий недоверчивый вздох, он сказал:

– Так чего ты ждешь? Хочешь, чтобы я помог тебе собрать вещи? – Его голос дрожал. – Или сначала дать тебе руку, чтобы помочь встать?

Татьяне хотелось подняться самостоятельно, не прося его, но она не могла. Она не знала, что делать. У нее не получилось бы встать без помощи Александра. А на этом, понимала она, все закончится. Она знала, что беспомощна перед ним, что у нее даже гнева как оружия не осталось. Она вполне могла быть нагой перед ним. Она сидела и считала удары собственного сердца.

– Я оставляла тебя по пятницам, полностью доверяя и любя, – сказала она наконец, окончательно ломаясь. – Веря, что ты не собьешься с пути, даже если я не буду стоять над тобой, сторожа каждую минуту.

– Я знаю свой чертов путь, – сказал Александр. – Я напился до чертиков, когда добрался до госпиталя, до тебя, потому что нуждался в спасении, и что ты сделала? – Он заговорил тонким голосом, передразнивая ее: – «Мне надо идти, Шура, я должна позаботиться о тех, кто действительно нуждается в этом, Шура; разве ты не можешь проявить понимание, Шура; я работаю, работаю, работаю, так что катись к черту, Шура».

Татьяна, сильно дрожа, порадовалась, что сидит на полу террасы и ей не нужно падать слишком далеко; она низко опустила голову, ее губы распухли, из них сочилась кровь.

– Это было в ту пятницу, когда у тебя все лицо было в губной помаде? Ты о той пятнице говоришь? Я разве не о ней упоминала? Ты хотел, чтобы я еще и стерла с тебя помаду?

Александр попятился до самого дальнего угла и сел на одинокий стул. Татьяна услышала, как щелкнула зажигалка раз-другой, как будто он безуспешно пытался закурить. Наконец она почуяла запах тлеющего табака. Она не смотрела туда. Но слушала, как он вдыхает, затягивается, выдыхает. Выкурив одну сигарету, он тут же закурил другую.

– И что, по-твоему, должно было произойти? – спросила Татьяна. – Ты думал, я ничего не пойму?

Сначала он помолчал. Но наконец ответил:

– Видимо. Я это думал, я этого хотел, на это надеялся. Что ты никогда не узнаешь.

– Ты думал, что сможешь удержать все в тайне от меня? Ты думал, что изо всех тайн, которые ты мог бы скрыть, ты сможешь спрятать именно эту? Ты, с такими правдивыми глазами… Тебе только и нужно было, что посмотреть на меня прямо, когда тебя поймали на маленькой безобидной лжи, посмотреть на меня и сказать: я не хотел, чтобы ты тревожилась, прости. Это все, что ты мог бы сделать тогда, передавая мне чашку кофе в последнюю субботу… просто соврать, глядя мне прямо в глаза. – Качая головой, она уставилась на свои ладони. – И тогда ты не дрожал бы, прикасаясь ко мне, а когда я хотела, чтобы ты поцеловал меня, ты бы поцеловал, а не отступил. Ты думаешь, ты можешь любить меня и предавать? Ты думаешь, что можешь целовать меня и предавать? – шептала Татьяна. – Ты не сделал этого день назад, но ведь это все, что тебе нужно было сделать… и тогда ты смог бы скрыть свою тайну.

Александр курил и молчал.

– И еще очень помогло бы, если бы твои любовницы не звонили в мой дом.

Александр курил и молчал.

– Сказать, что ты был честен, было бы несправедливо, учитывая, как много раз ты мне повторял, что ничего плохого не сделал. – Татьяна не желала даже ощущать присутствие Александра в каких-то пятнадцати футах от себя. – Так что я спрошу по-другому… Как ты думал, что должно было произойти, когда я узнала бы?

Александр докурил сигарету, прежде чем ответить:

– Я думал, тебе на самом деле будет все равно. Я знаю, когда-то тебя это встревожило бы, но подумал, что теперь ты так поглощена работой, и тайными обедами, и игрой в невинность… Я думал, мы можем поговорить, а потом ты вежливо похлопала меня по спине, нежно поцеловала в лоб, но в глубине сердца просто меня не заметила.

Татьяна ужаснулась.

– Ох, Александр… – прошептала она. Говорила она с трудом. – Что я такого тебе сделала, что ты можешь вот так со мной говорить? – Татьяна задохнулась от боли в груди.

Из полного дыма рта вырвался горестный стон.

– Я не могу этого понять, – сказала Татьяна, держась за живот. – Мне этого не вынести. Иди сюда. – Она протянула к нему руки. – Избей меня до полусмерти, и тогда мне станет все равно. – Она ощущала пол под своими коленями. Он и Кармен впились в ее глаза, как колючки чолья. Она ничего не видела перед собой. И тянула руки. – О боже мой, но кто же поможет мне? – прошептала она сдавленным голосом. – Мне нужна помощь, кто поможет мне?

Ей нужно было немедленно уйти с террасы, немедленно, или она потеряла бы те остатки рассудка, что еще у нее оставались, внутри ее возникло что-то острое, режущее… Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста. Одна капля гордости, чтобы встать на ноги. Один паршивый грамм крошечной фальшивой гордости…

– Таня, – сказал Александр, – я знаю, ты поддаешься страданию. – Он застонал. – Но я тоже страдаю.

– Я больше не могу тебе помочь, Александр. Я даже себе помочь не могу. – Она зарыдала, поднявшись на четвереньки. – Ты повернулся ко мне спиной вопреки всему. Что ж, я поворачиваюсь спиной к тебе вопреки большему, чем ты знаешь. Вот так. Это мои слова. Достаточно для тебя? – Ощупью двигаясь по террасе, она поползла прочь от него, к дому, поползла прочь от единственной любви, которую знала.

Она слышала, как он встал и пошел к ней. Она подняла голову. Он застыл на месте, а потом упал перед ней на колени.

– Я болен, Таня, – надорванным голосом заговорил он. – Посмотри на меня. Я не пьяница в приемном покое. Я твой муж. Прояви и ко мне тоже милосердие. – Он на мгновение умолк. – Я шел к тебе каждый день своей жизни, надеясь, что ты прикоснешься ко мне и я удержусь в строю… И ты касаешься меня, и я готов протянуть еще несколько часов, пока снова не стану нуждаться в твоем утешении. Я не могу выжить без тебя. – Александр стиснул руки перед собой, его слова были едва слышны. – Я не могу справиться без тебя, и ты это знаешь.

Татьяна не могла отвернуться от него, оба они ослабели от страха и печали.

– Прошу, поверь мне, – продолжил Александр. – Не было у меня секса с ней! И все, что, как ты думала, я забыл, я вспомнил в прошлую среду. Я остался невинен… – Он опустил голову, сдаваясь. – Ты ослепла, не можешь видеть отчетливо, понимаю, но просто задумайся на секунду – и ты увидишь все сквозь ложь.

– Я не могу видеть сквозь твою ложь, – ответила Татьяна. – Я ее совсем не знаю.

Александр вскинул голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Они в отчаянии и с болью смотрели друг на друга.

– Ты знаешь, я не мог сделать ей ребенка, – снова заговорил Александр. – Ты понимаешь, что она лжет об этом, да? После всего, что я видел в Москве, после всего того, чему учила меня мать и чему я научился за годы службы в гарнизоне, подумай – что я тебе говорил о себе и всех тех женщинах, с которыми имел дело? Разве я когда-то что-то отрицал? Хоть раз, хоть один-единственный раз за всю мою чертову жизнь?

– Да, – тихо пробормотала она. – За жизнь со мной.

– Да, только с тобой. – Он ссутулился. – Потому что ты святая. – Он посмотрел на свои руки. – И это величие добра сделало меня.

Татьяна сжала руки над животом, согнулась. Она не могла говорить, она потеряла голос. Когда она посмотрела на него, то увидела, что он клонится вперед, из его глаз льется медный свет.

– Шура… – прошептала она. – У меня будет ребенок.

Сначала она подумала, что Александр не расслышал, он слишком долго молчал.

– У тебя… что? – в ужасе произнес он.

– У меня будет ребенок, – одними губами повторила Татьяна, и ее плечи вздрогнули, распухшие губы задрожали.

Стоявший на коленях Александр отшатнулся назад. Ничего не было слышно, кроме ее тихих рыданий да пугающего стона, что вырывался из его горла.

– О боже… – выдохнул он наконец, прижимаясь к стене, как раненое животное. – И когда ты собиралась сказать мне это? Боже, пожалуйста, только не говори…

– В среду с блинчиками, – прошептала Татьяна. – Когда ты отправился трахаться с другой женщиной.

Александр застонал, как будто с него сдирали кожу. Отвернулся к стене. Все его тело содрогалось.

Время текло, Александр молчал, опустив голову.

И Татьяна тоже молчала, опустив голову.

Просто сейчас у них возникло ощущение, что уже все сказано.

Татьяна уже несколько недель чувствовала себя плохо, а с субботы ее тошнило. Она списывала нездоровье на то непостижимое, что происходило в ее доме, с теми вещами, с которыми она совершенно не в состоянии была справиться. Ей почти хотелось, чтобы ее муж сумел солгать, глядя ей в лицо, как он делал в Советском Союзе, когда ему пришлось спасать ее жизнь, – чтобы смотрел ей в глаза и лгал, чтобы ей не пришлось жить с отвратительной правдой, – и тогда ее жизнь была бы спасена. Но в напряжении последних недель никто ничего не заметил, ни он, ни даже она сама. Вечером в прошлый вторник, принимая ванну, она, проводя мыльной губкой по своим соскам, вскрикнула так громко, что Александр прибежал из гостиной, постучал в дверь и спросил, все ли у нее в порядке.

И в среду она сдала кровь на анализ.

После этого Татьяна рано ушла с работы, купила разной еды, купила для него новую одежду. Вернувшись домой, испекла немного хлеба, приготовила ужин. Александр работал допоздна, но он никогда не отказался бы от блинчиков, в какое бы время ни вернулся домой. Он пришел бы и сразу понял бы, что она хочет что-то ему сообщить, потому что именно так она ему говорила то, что было слишком важным для обычной одежды, для обычной еды. Она зажгла свечи, включила музыку. Татьяна думала, что после того, как она скажет Александру то единственное, о чем он хотел услышать каждый месяц в течение последних десяти лет, они сумеют исправить то невозможное, что случилось ночью в прошлую пятницу. Она почему-то думала, что они это преодолеют. Может быть, он сможет притвориться, что говорит правду, а она сумеет притвориться, что верит ему.

Но потом в девять часов зазвонил телефон, и это была Кармен. Кармен говорила: «Ну и где же он?» – тоном женщины, который дозволен только женщине, говорящей о своем муже. И тогда Татьяна осознала, что, возможно, им этого не преодолеть.

А тридцать минут спустя этот чей-то муж вошел в дверь. Александр выглядел таким виноватым, таким раскаивающимся, таким грозным и в то же время растерянным, что не просто не мог смотреть на Татьяну, не только не смог поцеловать ее, или заговорить с ней, или заняться с ней любовью, – он даже не понял сквозь блинчики и ее полупрозрачный халатик то, что они означали: Шура, я должна сообщить тебе нечто фантастическое. Сядь, потому что ты просто не поверишь. И тогда она поняла, что должен означать этот черный отвратительный взгляд.

Татьяна подняла голову от коленей. Александр уже стоял перед ней, его глаза были полны черноты. А она и не услышала, как он подошел совсем близко. Бывший солдат всегда солдат, он умеет подкрадываться даже в обычной жизни.

– Пойдем, – тихо сказал он, наклоняясь к ней и поднимая на руки.

Александр внес Татьяну в дом. Усадив ее рядом с раковиной, он заткнул сток, наломал в раковину льда и налил туда холодной воды. Она думала, что он предложит ей опустить туда лицо, и собиралась возразить, пусть это и было бесполезно, – но он опустил в лед собственную голову.

Она понаблюдала за ним пять секунд, и ее собственное лицо заболело.

– Александр… – прошептала она. – Александр…

Ее рука коснулась его спины. Он все еще держал лицо в воде. Как долго? Татьяна уже слегка встревожилась и потянула его за мокрую рваную футболку, пытаясь поднять, но он стоял, словно превратившись в камень, крепко держась за края раковины; его тело склонилось вперед, вся голова до шеи была под ледяной смесью.

– Александр, пожалуйста… – шептала Татьяна.

О да, он был хорош. Теперь она умоляла. Она дернула его сильнее:

– Ну же, пожалуйста…

Должно быть, прошла минута, а возможно, и две, когда он наконец поднял голову, задыхаясь.

– Я весь горю, – только и произнес он.

Тяжело дыша, не вытираясь, Александр завернул немного льда в полотенце для посуды, опустил его в ледяную воду и взял Татьяну за плечи. Устроив ее на диване, положив ее голову себе на сгиб локтя, он приложил полотенце к ее лицу, его горящие глаза смотрели на нее, мокрые, ледяные, полные раскаяния. Ее голова склонилась к его плечу, она закрыла глаза. Вскоре все ее лицо онемело. И сердце тоже онемело. Может быть, он мог бы погрузить ее сердце в лед на два-три года, и, когда достал бы его, она стала бы как новенькая.

– Опухоль слегка сошла, – сказал Александр. – Я знаю, это больно. Лед или не лед, завтра у тебя будут синяки. Прости.

– Ты за это извиняешься?

В постели Татьяна все еще не могла сдержать рыданий, отвернулась от него, сжалась в комочек. Но она была обнажена. Он был обнажен. Он сбросил с постели одеяло, они лежали неукрытые. Он – на спине, закрыв лицо ладонями. Она вытирала непострадавшую щеку; соль разъедала ее губу. Было темно.

Наконец из его горла вырвался мучительный стон.

– Ты не вправе говорить мне такие ужасные вещи, не вправе нарочно меня провоцировать, когда знаешь, что я и так на пределе. Как тебе не хватило разума подумать о себе, защититься, в особенности зная, что… – Продолжить Александр не смог.

– А что, именно ты, не кто-то другой не в состоянии понять, почему я окончательно сошла с ума? Окончательно вышла из себя?

Он тяжело дышал.

– Я действительно не понимаю, что с тобой не так. Ты мне заявляешь, чтобы я собирал вещи и убирался из нашего дома, уже зная, что у тебя будет ребенок?

– А почему тебя это удивляет? Ты что, сам не понимаешь, что происходит в нашем доме?

– Перестань вот так со мной говорить в нашей постели, Татьяна. Я уже выбросил белый флаг. Другого у меня нет.

– Мой белый флаг тоже поднят, Шура, – ответила она. – И знаешь, когда это случилось? Двадцать второго июня сорок первого года.

Они лежали. Он искал слова.

– Ты… переспала с тем мужчиной?

Татьяна свернулась плотнее, вжавшись лицом в подушку.

– Не хочу с тобой говорить, – произнесла она приглушенным голосом. – Я ужинала с ним в публичном месте. В отличие от тебя я никогда не забывалась. Поверить не могу, что тебе хватает бесстыдства спрашивать о нем.

Александр хотел спросить что-то еще, но остановился. Татьяна знала, есть некоторые вещи, на которые у ее мужа-воина нет сил, и это была одна из них. Были вещи, о которых Александр не мог бы спросить. Но будь она проклята, если позволит ему это сделать. Проклята. На этот раз она не собиралась помогать ему ни единым словом.

Ей и самой хотелось спросить его о Кармен, но она слишком боялась. Она понимала, что он может солгать, чтобы спасти их – в особенности теперь. Он мог посмотреть ей в глаза и бархатным голосом, с бархатным взглядом солгать, и она никогда не узнала бы правды, и никогда бы не поняла, и так и жила бы до конца жизни с этой ложью и предательством, и так бы и не узнала, чего стоит слово Александра.

Она не могла не спросить.

Но она не могла спросить.

Татьяна чувствовала, как он медленно придвигается к ней. Ощутила его теплое страдальческое дыхание, когда он прижался лицом к ее шее, к тому, что осталось от ее волос.

– Таня, я не спал с ней, – прошептал он. – Прошу, поверь мне.

Ложь? Правда?

– Повернись ко мне…

– Я твоя единственная жена, – сказала она, не поворачиваясь.

– Прошу, повернись ко мне, моя единственная жена.

– И, кроме этого… все, что ты делаешь, хорошо для меня, – сказала Татьяна и заплакала. – Наш сын – это хорошо. Все, что ты делаешь, хорошо для меня. Я люблю землю, по которой ты ходишь каждый день. Александр, – шептала она, – так было с самого начала. Так что если ты поднимаешь на меня голос или руку, я склоняю голову и принимаю это. И если я нужна тебе, в каком угодно смысле, в любое время – я отдаю тебе свое тело и принимаю тебя. Ты властвуешь надо мной со своим жезлом. И если ты замкнешься и закроешь свое сердце, я пойду рядом с тобой по холмам Стонингтона, пойду рядом через всю Америку, ожидая, когда ты снова полюбишь меня. А когда ты поднимешь свой пистолет, свою пушку сорок пятого калибра и выстрелишь мне в лицо, я и это приму без возражений, как закрываю глаза каждую ночь, – и это, и Ленинград, и Стокгольм, и Берлин… да, это рука, которая мной управляет. Я заявляю это, это мой крест. – Голос Татьяны то и дело срывался. – И для всего этого… у меня есть ты.

Александр резко придвинулся к ней, прижался всем телом. Его лицо все так же касалось ее волос. Его рука скользнула к ее бедру, к животу… Он дрожал.

– Пожалуйста… повернись ко мне.

– Нет. Разве ты не понимаешь, как я боюсь посмотреть тебе в лицо? Я поклялась тебе в лазаревской церкви. Я отдала тебе руку и обещала, что, как бы ты со мной ни обращался, что бы ни делал, я буду тебе верна, и я тверда в этом, я всегда с тобой.

Он сам развернул ее.

Татьяна закрыла плачущие глаза, она не могла видеть его лживый взгляд.

– Я прошла за тобой тысячу миль на фронт, – с трудом выговорила она. – И я бы пошла за тобой в ад. И пришла.

– Я знаю, – пробормотал Александр.

– Я могла прожить остаток своих дней с тобой в единственной комнате на Пятой Советской, варить тебе кашу и забывать о безумном Сталине, когда шла, чтобы купить дневную порцию хлеба. – Ее плечи приподнялись и упали. – Всю мою жизнь я делала только то, что старалась для тебя, так почему ты меня так ранишь?

Дрожащие руки Александра обняли ее.

– Пожалуйста… – прошептал он. – Мне этого не выдержать… Я становлюсь пустым, видя тебя такой… пожалуйста… – Он дышал коротко, поверхностно.

Они лежали молча, пока он не успокоился слегка и пока она не успокоилась немного, вдыхая его знакомый запах, ощущая его руки.

– Тсс… – мягко прошептал Александр. – Тсс… Хватит. Пожалуйста, не плачь. – Он лег головой на ее подушку, его губы коснулись того места, по которому он ударил, его руки гладили ее волосы. – Таня, жена моя… Я не спал с ней, – повторил он. – Открой глаза и увидь меня таким, каков я есть. Загляни внутрь меня. Я не спал с ней.

Она пристально взглянула на него в темноте, стараясь рассмотреть его лицо.

– Ты намеренно это делаешь, – сказала она через минуту. – Ты мне говоришь что угодно, все, что я хочу слышать, потому что знаешь, как отчаянно мне хочется тебе поверить. Ты заставляешь свои глаза выразить что угодно, потому что знаешь, как отчаянно мне хочется видеть в них искренность.

– Они искренни. – Ладонь Александра скользнула по ее телу, от макушки головы по спине, медленно и нежно, и дальше до лодыжек… а потом снова вверх. Ее глаза закрылись сами собой. Его бархатные руки тоже могли лгать, чтобы спасти их.

– Ты сказал – я работал допоздна, Таня. У меня была встреча. Я пролил пиво на джинсы. Ты подавал мне ложь за ложью, как закуски на Рождество. Что ты стал бы скрывать, если бы не… – Татьяна крепко сжала веки, чтобы из глаз не хлынули снова слезы. – Я не хочу знать.

– Я и не хочу тебе рассказывать.

– И что мне теперь делать? Я не желаю, чтобы ее имя упоминалось в нашей постели. Но я не знаю, что делать с той черной дырой, куда провалилась моя вера в тебя.

Руки Александра упорно обнимали ее.

– Верь, – сказал он. – Я все исправлю.

Она тихо вздохнула:

– Но ты… трогал ее?

Он перестал ее ласкать.

– Таня, пожалуйста, прости меня. – Александр подавленно вздохнул. – Да… – Он не позволил ее вздрогнувшему телу отвернуться от него. – Посмотри на меня, я здесь… – шептал он, слабея от стыда. – Не отворачивайся. Я твой. Я только твой. Я принадлежу тебе. Хотя я опростоволосился, детка…

Текли часы в темноте.

И в ней, сквозь нее, под ней лился поток тяжелых слов и бушевали признания. Все иссякло, все было в их постели, все было сказано и прочувствовано.

Татьяна наблюдала за лицом Александра, когда он говорил с ней, наблюдала, ища правду, ища смысл. Она слушала его, положив на него руки, спрашивая его снова и снова, касаясь его, когда он снова и снова отвечал ей. Она прижалась щекой к его груди, когда он с ней говорил, чтобы слушать его голос через его сердце. Ее губы касались его губ, вдыхая правду его дыхания. Ложь? Правда?

Но правда была безжалостна. Совершенно необдуманно, не взвешивая последствий, он планировал, говорил, садился, приносил выпить, флиртовал с другой женщиной, все прекрасно осознавая, прекрасно чувствуя, неделя за неделей, словно и не был женат. Он ждал и шел в машину с другой женщиной, не забыв снять пиджак, но оставив обручальное кольцо. Что за странные границы правильного и дурного пролегали в его голове? И если всего этого было недостаточно, четыре дня спустя, среди наглой лжи, с полным осознанием своих действий и намерений, он покупает презервативы, чтобы увлечь другую женщину в постель, пока его жена сидит дома, ожидая возможности сказать ему, что у них будет страстно желаемый ребенок. Александр целовал другую женщину. Он трогал другую женщину. А она ласкала его. У Татьяны просто не было необходимой брони вокруг ее чистого, незащищенного сердца, чтобы выдержать такое.

Она лежала, ошеломленная и окаменевшая, и смотрела на него в темноте, гадая, в самом ли деле это непоправимо, а если не так, то почему это ощущается таким непоправимым… а Александр стоял на коленях в конце кровати и целовал ее ноги и шептал: «Пожалуйста, Таня, пожалуйста, прости меня…»

«Как ты мог подпустить ее, Шура? Как ты мог ее подпустить?»

Он повернулся к ней израненной спиной.

Она придвинулась и коснулась его шрамов, его татуировок, серпа и молота, эсэсовского орла, она прижалась лицом к его пояснице, в том месте, где была разорвана почка, она ярко увидела его, бледного, лежащего на красном снегу, понимая, что, если она не сделает что-то прямо сейчас, он умрет. Этой ночью ей хотелось, чтобы все его шрамы, татуировки, его тело, его душа подсказали ей, что делать, как все уладить.

Она пыталась уладить все, касаясь его. Она гладила узловатые мышцы его рук, плеч, она целовала его живот, хотя с распухшей губой целовать было трудно, – но ласкать его она могла. Она попыталась передвинуться ниже, за линию черных волос, но не смогла после того, что он ей рассказал.

– Пожалуйста, Таня, пожалуйста, прости меня. И ласкай меня.

Немного погодя она повторила попытку. Сжала его неуверенными руками. Это было так знакомо, так искренне. Она так хорошо знала его, знала, что ему нравится, что он любит, что ему нужно. Она была словно его собственными руками: в любое время и где угодно она знала, что дать ему десятком разных способов. И этой ночью, когда он откликался на ее печальные мягкие руки, она прижала распухшие губы к нему, вздувшемуся. Но оказалось слишком больно. Она опустила влажное лицо на его живот, ее руки упали, ее тело обмякло.

– Как ты мог позволить ей касаться тебя?

– Я виноват, Таня, я так виноват…

– Думаю, даже нас можно сломать.

– Нас нельзя сломать, – сказал он. – Нас не может сломать какая-то долбаная Кармен. Она ничто. Она ничего не значит. Это ничего не значит.

– Александр, мы с тобой прошли слишком многое, чтобы иметь такой обман в нашей постели. В этом смысле ты прав – это не то, что мы вынесли. Это не смерть. Это не наши потерянные семьи или твое истерзанное тело. Это не голод, не Ленинград. Это не война, это не жизнь в Советском Союзе. – Она помолчала. – Но ты знаешь, что это такое, Шура?

Он повесил голову. Он не смотрел на нее.

– Я виноват, Таня. Пожалуйста…

– Я – твоя единственная семья. Единственная, кому ты должен быть предан в этом мире, – я. Ты продаешь меня на бессмысленном сексуальном рынке – и даже не за любовь, – и это ничего не значит? А я тем временем прикована к тебе. – Татьяна снова заплакала. – Я удерживаю в целости тебя со всеми твоими открытыми ранами. Я еду с тобой в поезде на Колыму, я в грязи ГУЛАГа с тобой. Меня секут вместе с тобой, жгут вместе с тобой, я ем из одной миски с тобой, а когда ты умираешь, это я вешаю шлем на твою винтовку над неглубокой могилой.

– О боже мой, Таня, пожалуйста… – Он сел, опираясь руками по обе стороны от нее. У него дрожали плечи. – Пожалуйста… Я так виноват…

Она повернула голову, закрыла глаза и попыталась улететь куда-нибудь от горькой жизни.

Он сжал ее руки и положил голову ей на грудь. Он целовал ее и шептал, но что – она не слышала. Потому что плакала. Он шептал что-то неслышное, какие-то признания ей в губы, целовал их, ласкал ее, снова шептал, целовал до боли чувствительные соски, пока она не стала просить «хватит, хватит», а он еще что-то прошептал, и его влажные кающиеся губы целовали ее влажные чувствительные соски.

– Ох, Шура…

Сумев наконец поднять свое тело с постели, она попыталась снова. Сидя рядом с ним, она держала его, ласкала, и, когда ее нежные руки заставили его отвердеть, приложила к нему окровавленные губы, и целовала снизу доверху, и обхватывала ладонями, и потирала, направляя к своим губам и к своим слезам. «Ты так прекрасен, – шептала она, плача. – Не зная ничего другого, я всегда так думала».

– А я должен был знать, – сказал он. – Я должен был прийти к тебе, все понимая. Нет никого подобного тебе. Ты – больше всего, что я когда-либо заслужил. Я так боялся, что ты не любишь меня как прежде. Я был в ужасе, что у тебя появились чувства к кому-то еще. Ты вечно работала, а я был опустошен борьбой… – Он задохнулся. – И ни о чем не думал. Но это всего лишь слова, ничего больше. Я виноват.

Клятвы, раскаяние, обещания, снова клятвы…

Она слушала его, она кивала. Все это были лишь слова. Что толку было в его обещаниях? Он не мог объяснить, она не понимала. Она лишь пыталась что-то исправить, позволяя ему ласкать ее.

Татьяна взяла своими маленькими руками его большие руки, истерзанные колючками чолья, положила их себе на грудь. «У тебя самые сильные руки», – шептала она. Он отодвинулся. Она сжала его длинные, крепкие пальцы, напряженная и дрожащая, положила их себе между бедрами. Он отвел их.

– Посмотри на меня, – шептала она, плача, ложась на спину, раздвигая ноги. – Я беззащитна перед тобой. Пожалуйста, прикоснись ко мне. Мне нравится твоя любовь, Шура. Нравится твоя любовь.

Целуя ее пушистый холмик, прижимая к ней ладони, он покачал головой и немного отодвинулся.

– Пожалуйста, касайся меня, – повторила она. – Почему ты не хочешь коснуться меня?

– Разве ты не понимаешь, почему это так? Я не могу соединиться с тобой, пока ты не простишь меня.

Он был прав.

Он прижал свой лоб к ее лбу, свою влажную щетинистую щеку к ее щеке. Он прижал губы к ее сердцу, его влажные черные волосы щекотали ее ключицы. «Пожалуйста, прости меня». Белое золото такого же цвета, как волосы моей истинной любви.

Все это любовь, и все равно этого недостаточно. Она плакала от отчаяния.

– Как я могу тебя простить? Это то единственное, чего я не способна простить. Я не знаю, как это простить.

– Я проклят, – заявил Александр, падая на спину. – Я был ослеплен собственной глупостью на краткий миг нашей жизни, на мгновение той вечности, в которой мы с тобой живем, и я споткнулся. Черт меня побери. Я отвратителен, и я абсолютно не прав. Я низок и тошнотворен. Обещаю, я сделаю все, что могу, чтобы все исправить, чтобы стало лучше. – Он глубоко вздохнул. – Но… что ты имела в виду, когда сказала, что не знаешь, как простить меня?

Татьяна заговорила самым тихим шепотом:

– Александр Баррингтон, скажи, а ты бы знал, как простить меня?

Они оба знали непостижимый ответ на этот непостижимый вопрос.

Ответом было «нет».

Александр молча смотрел на нее, потом закрыл лицо ладонями.

– Ладно, но что нам с тобой делать, Татьяна? – в отчаянии произнес он. – Мы не можем жить так, как жили.

Она начала было что-то говорить, предлагать ему несколько вариантов на выбор, но тут он раздвинул ей ноги и лег на нее, чтобы успокоить ее тело, дрожавшее от безграничного страдания этой невыносимо бесконечной ночи.

– Послушай меня, – сказал Александр, сжимая ее голову между своими предплечьями, а ладони сомкнув на ее макушке. – Нужно понять только одно, и тогда все остальное станет легче. У нас с тобой только одна жизнь. И другого выбора нет. Когда-то давно мы вместе отправились воевать, вместе ушли в окопы, пережили вместе Ленинград. Напомни себе все то, через что мы прошли. Разве мы думали тогда, что доберемся хотя бы до Лазарева? А после Лазарева сможем оказаться в Напе, или на Бетель-Айленде… или здесь? Я знаю, иногда все становилось невыносимым для нас. Мы сгорали дотла, но каким-то чудом поднимались и шли дальше. Иногда я возвращаюсь с войны – и я мертв, а иногда я слышу твой голос и не обращаю на него внимания, а иногда случается невозможное, не знаю как и не знаю почему. Я не могу защититься. Я знаю, ты этого хочешь, но у меня нет объяснений. Нет оправданий. И в этот единственный раз в моей жизни, когда мне нужно больше, чем простое «я виноват», у меня нет ничего, кроме огромного сожаления. Я не хочу справедливости от тебя, – сказал он. – Мне нужно милосердие. – Он застонал. – Я совершил чудовищную ошибку, и я умоляю тебя простить, Татьяна. Я умоляю, – произнес он с судорожным вздохом, – прости меня. Но другой жизни для тебя и меня нет – нет раздельной жизни. Нет другого бункера, нет уложенных вещей, нет ухода, нет других жен. Нет ничего и никогда, только ты и я.

Он опустил руки, лежа на ней, прикрывая ее, его лицо над ее лицом, а она под ним, такая маленькая, и смотрит на него под черной луной.

– Ты действительно думаешь, я позволил бы тебе бросить меня? – прошептал Александр. – Разве ты не помнишь, что я тебе сказал в Берлине? Когда мы заблудились в лесу, восстав против судьбы?

– Да, – прошептала в ответ Татьяна, обнимая его за шею и закрывая глаза. – Ты сказал, что уже отпустил меня однажды. Но на этот раз мы или будем жить вместе, или вместе умрем.

– Верно, – кивнул Александр. – И на этот раз мы живем вместе.

Из ее глаз полились слезы.

Он наклонился и поцелуями попытался согнать печаль с ее лица.

– Милая, родная моя, – шептал он по-русски, – любовь моя, колыбель и могила моя… жена моя любимая, жизнь моя, любовь моя… прости меня. Прости меня, Таня… прости меня и помилуй…

Он шептал и шептал в ее разбитое лицо, в ее разбитые губы.

– Что? Я не могу расслышать, что ты говоришь?

Александр на двух языках шептал:

– Я воспеваю наш брак.

Он встал на колени между ее ногами:

– Детка, Татьяша, жизнь моя… – Он прижался лбом к ее сердцу. – Моя колыбель и моя могила, моя жена, единственная женщина, которую я когда-то любил… я виноват. Прошу, Таня, помоги мне. Прояви милосердие. Пожалуйста, прости меня…

Он лег рядом с ней, просунув левую руку под ее голову. Его правая рука ласкала Татьяну. Он целовал ее тело от макушки головы до кончиков пальцев на ногах, целовал все внутри ее. Его нежные пальцы касались ее. Его большие руки держали ее. И в какой-то момент, когда его теплый кающийся рот без передышки целовал ее, Татьяна в отчаянии застонала, внезапно возбуждаясь в печали, и прошептала:

– Я прощу тебя.

– Но ты скажешь что-нибудь прямо сейчас, нет?

– Да, прямо сейчас, кое-что…

Она приподнялась, прижалась к нему, тоскующему, сжала его черноволосую голову и заплакала.

– Александр, ты разбил мое сердце. Но за то, что ты нес меня на спине, тащил на санях меня, умирающую, за то, что отдавал мне последний кусок хлеба, за твое тело, которое искалечили из-за меня, за сына, которого ты мне подарил, за те двадцать девять дней, что мы прожили как райские птицы, за пески и вина Напы, за все те дни, когда ты был моим первым и последним вздохом, ради Орбели – я прощу тебя.

И тогда он наконец вошел в нее. Это было воссоединение.

Ох, Шура…

Ох, Таня…

Так оно и было.

А потом они лежали рядом, грудь к груди, живот к животу, все еще соединенные, спаянные, скованные, сплавленные друг с другом, и их губы едва касались друг друга, и они едва дышали, горели бок о бок, душа в душу. Она обнимала его. Он обнимал ее. Глаза у обоих были закрыты. Они не спали три дня, а теперь наступало утро субботы. Она поцеловала его пульсирующее горло, погладила влажную спину. Его теплые израненные руки обхватили ее посиневшее лицо, и он сказал:

– Милостивый Боже, неужели у нас в самом деле будет… ребенок?

– Да, Шура, да, муж мой. У нас действительно будет ребенок.

В эту ночь, когда многое случилось впервые, Александр сделал то, чего не делал с сорок третьего года, когда узнал, чья кровь течет в его почти обескровленных венах.

Он заплакал.

Татьяна уволилась из Мемориального госпиталя Финикса.

Глава 13. Летний сад

Красные крылья

Бобо был крайне рад увидеть Александра.

– Сеньор! – воскликнул он. – Я так давно вас не видел! Как поживаете?

Они пожали друг другу руки.

– Занят, Бобо, очень-очень занят.

– Но дела идут хорошо, да?

– Дел больше, чем я могу справиться. Ты слышал, мы получили место на строительной выставке? Это очень хорошо.

– А как ваша прекрасная сеньора? Тоже хорошо?

– Потрясающе хорошо. Погоди, вот увидишь ее, Бобо.

– Жду с нетерпением. Она опять работает допоздна?

– Она опять допоздна бегает по магазинам. Но понимаешь, сегодня особенный день. У нас годовщина.

Бобо просиял, как будто это была его годовщина.

Александр принес из грузовика два больших букета белых роз и белых лилий.

– Бобо, мне понадобится твоя помощь. У сеньоры еще и день рождения сегодня.

– Годовщина и день рождения в один день?

Александр улыбнулся:

– Я ей говорил, что так ей меня не забыть.

– Отлично задумано, сеньор. Предоставьте все мне. Понадобится шампанское?

– Наилучшее. «Кристаль».

– Конечно. А когда появится сеньора?

– Да кто ее знает! Она бы опоздала и на собственные похороны.

Он съел немного хлеба, выпил воды и покурил. Он уже подумывал, не позвонить ли домой, когда услышал восклицания Бобо. Как он и ожидал, когда Бобо увидел Татьяну, в просторном персиковом платье, фантастически беременную, веснушчатую, летнюю, сияющую, улыбающуюся, ослепительную, протянувшую к нему руки, он разрыдался. Буквально разрыдался. Слезы текли из его глаз на ее руки, а потом он обнял ее, провел через ресторан к вставшему Александру.

– Сеньор! А вы ничего мне не сказали! – воскликнул Бобо. – Но почему, это же один из счастливейших дней в моей жизни – я вижу, что наконец сеньора стала такой большой!

– Бобо, – ответил Александр, целуя руки Татьяны, – твоя радость вызывает у меня некоторые опасения.

– Ох нет, почему?

– Ну, пока радуйся, но предупреждаю: если ребенок, когда родится, окажется похожим на тебя, лысым и морщинистым и постоянно плачущим, – я за тобой приду, Бобо! – Александр усмехнулся, направляя на Бобо палец. – Приду за тобой!

Одна лишь мысль о подобной непристойности вызвала у Бобо взрыв хохота. Наконец он ушел за меню.

Татьяна подняла голову, посмотрела на Александра.

– Что ты творишь с беднягой Бобо? – промурлыкала она.

Его ладони легли на ее большой живот, он наклонился, чтобы поцеловать ее.

– Ты опоздала всего на двадцать минут, – одобрительно сказал он, поглаживая мягкую персиковую ткань. – И даже без часов. Неплохо. Платье новое?

– Для тебя. Нравится?

– Нравится.

Он усадил ее, придвинув стул, сел напротив и засмотрелся на ее золотые веснушки, алые губы, сверкающие глаза, чудесную грудь. Через минуту он встал и обошел стол, чтобы сесть рядом с ней.

– Ты проголодалась? Или хочешь сразу поехать домой?

– Шутишь? – Она хихикнула. – Ох. Конечно, я ужасно голодна.

– Ты очень аппетитно выглядишь теперь.

– Правда? – Она просияла от удовольствия. – Шура, я чувствую себя невероятно огромной.

– Да. И невероятно аппетитной.

– Шура!

– Что? – сказал он, подмигивая ей коварно и не слишком невинно.

Он налил ей немножко шампанского, и они подняли бокалы за их годовщину, за ее день рождения. Обычно они праздновали все только вдвоем, но не теперь, когда она уже была на восьмом месяце, а их дом был почти достроен.

Стул Александра был придвинут близко к ее стулу. Его плечо в пиджаке прижималось к ее алебастровой обнаженной коже, его рука лежала на спинке ее стула, и он перебирал пальцами ее постепенно отраставшие шелковисто-золотые волосы. В другой руке он держал бокал с шампанским. Татьяна что-то говорила, ее губы шевелились, но ни звука не вылетало из ее рта, Александр слышал лишь гудение в голове… и что-то вроде шороха листьев, и плеск волн Невы у гранитных парапетов…

– Ты совершенно прав, Шура, – говорила Татьяна. – Я просто не понимаю, как я вообще находила время для работы. Мне за день приходится выполнять тысячу дел. Но если честно, как ты думаешь, наш дом будет готов в следующем месяце?

– Что? – Александр вышел из задумчивости. – Не беспокойся. Он будет готов.

– Детка появится в августе, достроишь ты дом или нет. – Она усмехнулась. – Я свою часть сделки выполняю.

– Да, – согласился Александр. – А я выполняю свою. Дом будет готов. – Он слегка наклонился к ней. – Тебе, возможно, придется переспать со строителем, чтобы заставить его пошевеливаться.

– Ох, ладно, – ответила она, пожав плечами. – Но только если это будет абсолютно необходимо. – Ее берилловые глаза прищурились по-кошачьи. – Ладно, а знаешь, что я сегодня делала?

– Нет, детка, – сказал Александр, протягивая к ней руку, чтобы коснуться плеча. – И что ты сегодня делала?

– Я почти весь день потратила в магазине домашней техники.

– А… Должно быть, ты решила, что у тебя день рождения.

– Ну… да. – Она засмеялась. – У меня действительно день рождения.

– Знаю. Значит, устала… но в восторге?

– Да! Так много всего предлагают! Раковины, краны, холодильники, морозилки, аппараты для подогрева хлеба… у нас будет теплый хлеб, даже если он подсох… И я выбрала две плиты и ванны, вот погоди, увидишь, что я выбрала для главной ванной комнаты! Это самое прекрасное джакузи… – Она вдруг умолкла и слегка недоуменно нахмурилась. – Шура, что ты делаешь? Ты же не слышишь ни слова! И почему ты так на меня смотришь?

– Как? – тихо спросил Александр, оглядывая ее лицо в поисках юности, любви, красоты, белых ночей в Летнем саду.

Все это было там, как и то, что было в Кокосовой Роще, и на Оленьем острове, и в Напе после, все это зажигало в ней огонь, подогревало ее на пару лишних градусов, и все его воспоминания были с ней. Его сердце колотилось, заставляя его сгибаться вдвое.

– Шура… да ты слушаешь меня? Я тебе говорю о плитах…

– Продолжай. Плиты. Они теплые? Горячие? Очень горячие? Я слушаю.

Он ощущал запах шампанского в ее дыхании, пока она говорила. Он ощущал мускусные духи, ее клубничный шампунь, шоколад, кокосовый лосьон от загара. У нее появились новые веснушки, над веками. Должно быть, много времени проводит у бассейна. Придвинувшись ближе к ней, он снова вдохнул аромат кокоса; этот запах всегда уносил его к летнему океану в Майами. Он надеялся, что она не станет прыгать с трамплина с поворотом с таким-то огромным животом. Пока она говорила, его рука скользнула к ее руке и накрыла ее.

Принесли закуски.

– И мебельщик позвонил сегодня, чтобы сказать, что огорчен, но не может закончить буфеты, что будут стоять у плит, потому что лак загорится от огня. Что он имел в виду? Я ему сказала покрыть их лаком – я не спросила тебя. А плиточник сегодня утром сказал, что весь груз плитки растрескался, растрескался! И если мы хотим, чтобы новую травертиновую плитку доставили до августа, нам придется доплатить десять процентов. Я ему ответила, что об этом он должен говорить только с тобой. Думаю, он привирает. Шура? Ты слушаешь?

– Я слушаю, – ответил он слишком рассеянным тоном. – Не беспокойся о плитке. Он доставит новую за десять дней и еще даст нам скидку. Помнишь свой семнадцатый день рождения? – спросил Александр, держа в руке бокал.

– Да, – прошептала она.

– Мы ели рыбную икру и шоколад и пили воду прямо из бутылки, потому что я забыл стаканы, а потом пошли гулять вдоль Невы. Было уже так поздно и так светло! Я развалился на скамье, а ты как-то умудрилась не прикоснуться ко мне или хоть посмотреть на меня. Ты была потрясающе застенчивой. Но река, прозрачные пушкинские сумерки, белые ночи, город, подобного которому нет… Я не мог отвести от тебя глаз. – Александр помолчал. – Почему ты плачешь?

– А почему ты говоришь такое, что заставляет меня плакать?

– Как ужасно мне хотелось поцеловать тебя… – Вытерев слезы с ее щек, Александр наклонился к ней, совсем близко к ее губам, понизил голос до шепота. – И до сегодняшнего дня, когда я думаю об этом, я чувствую боль – в горле, в животе, в сердце. Не знаю, как я тогда удержался и не изнасиловал тебя.

– Я тоже, – кивнула Татьяна. – Потому что теперь… – она тоже понизила голос, – ты не можешь удержаться от изнасилования каждый раз, когда чувствуешь эту боль.

– Как же мне повезло, что теперь вся твоя повседневная работа наконец-то только в том и состоит, чтобы быть изнасилованной твоим мужем.

– И вправду повезло, – прошептала Татьяна. – Но повезло мне, мне, мой возлюбленный солдат из Летнего сада.

Они немного склонили головы друг к другу, их губы приоткрылись, нежно соприкоснулись. Татьяна скромно отодвинулась. Александр предложил ей одну из своих креветок, а потом глоток шампанского из своего бокала.

– Не понимаю, почему ты заказала ветчину прошутто, – сказал он. – Ты же ешь только с моей тарелки.

– Эй, не жалей своих креветок! Хочешь, расскажу тебе одну притчу о закуске из креветок и браке?

– Если пожелаешь. Но не жди, что я буду слушать. Я мысленно в Ленинграде.

– Пожалуйста, – шепнула Татьяна, – не заставляй меня плакать.

– Расскажи о закуске из креветок и браке. Это шутка?

– Сам реши. Когда один мужчина начал ухаживать за одной женщиной, – начала Татьяна, – он заказал для себя креветок и предложил ей одну из них, но она слишком смущалась и стеснялась, чтобы ее принять, и потому отказалась. – Татьяна улыбнулась. – Когда они только что поженились, он снова предложил ей креветку, и она с радостью взяла ее. – Она усмехнулась. – Когда они были женаты уже пять лет, он больше не предлагал ей креветок, но, когда она попросила одну, любезно подал. Через пятнадцать лет она не спрашивала, просто взяла одну, а он рассердился. «Почему она просто не заказала сама закуску из креветок, если так их любит», – подумал он. – Татьяна ткнула в Александра пальцем. – Через двадцать пять лет он все так же ничего не предлагал, а она перестала их брать с его тарелки. А через пятьдесят лет не только он не предлагал ей креветку, но даже если бы и предложил, она бы отказалась.

Александр тупо уставился на нее.

Татьяна откинула назад голову и расхохоталась, прищурившись.

– На нашу шестнадцатую годовщину, – сказал Александр, – когда мы уже семнадцать лет вместе, я тебе говорю о Ленинграде, о твоих золотых волосах, а ты о чем толкуешь?

Ее кремовая грудь в декольте восторженно вздымалась и опускалась; Татьяна привлекла мужа к себе, чтобы снова коснуться губами уже слегка заросшей щеки. Принесли ужин – филе-миньон средней прожарки для него, прожаренный – для нее.

– Я хочу тебе рассказать нечто еще более потрясающее, – заявила Татьяна, когда они ели. – Викки переезжает сюда.

– Переезжает куда?

– Ха! Сюда. В Финикс.

– Ох, слава богу, – сказал Александр. – Я уж подумал было, что ты говоришь о нашем доме.

– Чтобы превратить его в нечто вроде коммунальной квартиры? – хихикнула Татьяна. – Нет, она сыта Нью-Йорком, сыта этим твоим Томом Рихтером, сыта по горло. Она говорит, что хочет получить работу в Мемориальном госпитале, я тогда могла бы иногда ее замещать.

– А ты… тебе это нужно, подменять ее? – спросил Александр.

– Не-а. Но мне приятно будет иметь рядом подругу.

– Да. Только не говори Энту. Он тогда сбежит от нас навсегда. Ты знаешь, как он воспринимает ее присутствие.

Они пили, ели, слушали серенады, исполняемые оркестром Бобо. Последний всегда находил отличные группы для своего популярного ресторана.

– Я рад, что твоя Викки сюда переезжает, – сказал Александр. – Но твое упоминание о проклятом месте, где ты работала, напомнило мне кое-что более важное. Ты сегодня должна была повидаться со своим врачом. Ездила?

– Ну да. – Татьяна отложила вилку. – Шура, он понимает твои чувства, – сказала она, поглаживая его по рукаву. – Но что он может сделать? Он говорит, это политика госпиталя. Он не может ее изменить. Мужьям просто не разрешается присутствовать в родильной палате. Это так, и все.

Александр тоже отложил вилку.

– Таня, я разве недостаточно четко выразился, когда мы в прошлый раз были у него?

– Достаточно, – согласилась она. – И как раз поэтому тебе больше не разрешают приходить к доктору вместе со мной. Ты слишком много ему наговорил, а он ни в чем не виноват. Просто таковы правила.

Покончив с едой, Александр наполнил свой бокал, налил немного Татьяне.

– Политика, вина, процедуры, правила госпиталя, бла-бла-бла… Мне плевать. Ты ему сказала, что твоему мужу нет дела до их политики?

– Возможно, не такими словами. Но я ему говорила…

– Что или я буду присутствовать в родильном при появлении на свет моего собственного ребенка, – заявил Александр, – или ты не будешь рожать в его чертовом госпитале.

– Ну, что-то вроде этого, да.

– Боже, я был прав, ненавидя это место! Оно до сих пор издевается надо мной!

– Тише, тише… – Татьяна глотнула шампанского, повернулась к мужу. Ее пальцы легли на его руку. – Доктор – простой штатский. Он не понимает твоего боевого лесного духа. Он лишь знает правила. А теперь тсс… – Ее длинные ногти с персиковым лаком слегка впились в его кисть. – Не беспокойся. Я что-нибудь придумаю. Я сейчас строю некий план…

– Ох нет! – засмеялся Александр. – Ох нет! Пожалуйста, нет, никаких больше планов!

– Шура!

Он глубоко вдохнул и выдохнул.

– Если честно, я просто не знаю, переживем ли мы еще один из твоих планов, Татьяша, – сказал он. – У нас уже нет прежних сил.

Она захохотала.

Александр скользнул взглядом по глубокому вырезу ее платья. Он не понимал, как ее поразительная грудь так увеличилась, стала молочно-кремовой… и все ее округлившееся беременное тело стало-таки ошеломительно сексуальным. Она была как экстравагантная Таня из долины Напа, только в квадрате. А возможно, в кубе. Александр не мог даже думать о ней, не смущаясь. Как-то раз он проезжал мимо фруктового ларька и вдруг ощутил возбуждение. Фруктовый ларек! Но там просто было написано на плакатике: «КЛУБНИКА». Татьяна мыла волосы клубничным шампунем. Нет, в последние месяцы в его ненормальной голове мелькало и грохотало такое…

– Перестань смеяться. Перестань, или я тебя трахну прямо здесь, в ресторане, у всех на глазах…

Он не мог удержаться. Наклонившись, он прижался губами к ее декольте.

Покрасневшая, смущенная и крайне довольная Татьяна хрипловато произнесла:

– Муж мой, это уж слишком непристойно – так реагировать на беременную женщину.

Александр улыбнулся, обнял ее за плечи:

– Почему? Думаешь, заниматься любовью с беременной женщиной – это уж слишком?

Ее ладонь лежала на его предплечье, они смотрели друг на друга, моргая, не находя слов.

– Что? – спросила она.

– Ничего.

Он рассматривал ее лицо. «Просто я по-прежнему не могу отвести от тебя взгляда».

Прижав к себе ее голову, поглаживая ее живот, он поцеловал веснушки возле носа, легонько поцеловал в губы.

– Как сегодня наш картофельный оладушек?

Это было напоминанием о ноябрьском нересте лосося, в итоге производящем молодь, которую подавали в жареном виде с картофелем.

– Вертится, колотит ножками, брыкается. Истинный воин, как его отец.

Александр вспомнил, как прошлым вечером помогал ей выбраться из ванны, наблюдал, как она вытирается, а когда уже он не мог больше этого выносить, упал перед ней на колени, обхватил руками ее огромный, плотный, все еще влажный живот и прижался губами к пупку.

– Если это мальчик, – сказал Александр в ресторане, – я хочу назвать его Чарльз Гордон – в честь святого воина, защитника Хартума. Для суданцев он был королем Гордоном, они называли его Гордон-паша. И мы сможем звать мальчика Пашей.

Татьяна моргнула раз-другой.

– Как хочешь, любовь моя, – сказала она.

– А если это девочка, я хочу назвать ее Джейни.

– Как хочешь, любовь моя, – прошептала Татьяна. Она глотнула немного шампанского и почтительно коснулась ладонью его щеки. – В ту белую ночь, оставив тебя в Летнем саду, я летела домой на крыльях по лазурным небесам. А потом я обрела красные крылья – я полюбила тебя, – и это случилось в ту летнюю ночь, когда мне еще не было семнадцати, а тебе было двадцать два…

С цветами и подарками Александр привез Татьяну домой в своем верном грузовике – «шевроле» сорок седьмого года выпуска, который уже проехал 194 000 миль. Ее машину они оставили на стоянке у Бобо.

В эту летнюю ночь горели тысячи звезд и раскрылись цветы царицы ночи, орхидейного кактуса, а на лиловом рассвете пели птицы.

Второе пришествие

Знойной августовской ночью, через две недели после того, как они перебрались в свой новехонький великолепный дом с коричневато-красной черепичной крышей, в дом, пахнувший свежим деревом, свежей краской и срезанными цветами, на их огромной кровати, где они спали, и любили, и ссорились, где были убраны одеяла и постланы новые простыни, в голубом ночном свете горбатой луны лежала Татьяна. Роды близились. Ее устроили в изножье кровати. Гардины на стеклянной двери в их огороженный сад были раздвинуты, лунный свет лился внутрь, и другого освещения в спальне не было, потому что полутьма успокаивала Татьяну. Энтони сидел в своем крыле, в другой части дома.

Их добрая подруга, официальная акушерка, Кэролайн Камински сидела на табурете в изножье кровати, а Александр, которому полагалось сидеть на своем табурете у головы Татьяны, вскакивал каждые несколько минут и становился рядом с Кэролайн. Центральный кондиционер был выключен; температура в комнате равнялась температуре утробы. Александру было так жарко, что ему пришлось, извинившись перед Кэролайн, снять футболку, и теперь он стоял, обнаженный до пояса, в длинных кальсонах, и повторял:

– Когда, когда, когда, ей этого просто не выдержать…

– Я выдержу так долго, как понадобится, Шура, – шептала Татьяна.

– Александр, сядь рядом с женой. Возьми ее за руку. Здесь смотреть не на что, приятель, пока что не на что.

Александр отходил, приносил Татьяне воды, сидел рядом несколько нервных секунд, растирал ей руки, гладил, шептал, целовал, а потом, как только видел, что живот напрягается, снова вскакивал и вставал у ее ног, мешая Кэролайн.

– Таня, твой муж просто невозможен. Он всегда такой?

– Да, – выдыхала Татьяна. – Он всегда такой невозможный.

– Он мне мешает. Заставляет нервничать. Александр, уйди, дай мне свободу действий, ты нужен своей жене. У меня никогда при родах не присутствовали мужья, – сказала Кэролайн, – и теперь я понимаю почему. Это очень напрягает. Не думаю, что это для мужчин. Таня, вели ему сесть. Александр, ты явно меня не слушаешь, но ты ведь послушаешься, если тебе скажет жена, да?

– Я сделаю все, что велит мне жена, – сказал Александр, стоя столбом в изножье кровати.

Татьяна улыбнулась:

– Кэролайн, позволь мне пнуть мужа. Мои ноги все равно соскальзывают с кровати. Шура, сядь на табурет или куда тебе удобнее и удерживай мою ногу, пока Кэролайн держит другую, ладно?

Он опустился на пол на колени и стал держать ее ногу, а Кэролайн, сидя на табурете, держала другую. Живот судорожно дергался, Татьяна напрягалась, Александр дышал с трудом.

– Кэролайн, посмотри – это что, макушка?

– Да…

И тут даже Кэролайн улыбнулась.

– Почти… Это макушка.

Александр отвлекся на тридцать секунд, чтобы встать, наклониться к жене, поцеловать ее влажное лицо, прошептать:

– Ты здорово справляешься, детка… Головка. Татьяша, почти, господи, почти…

– Больно, Таня? – спросила Кэролайн. – Ты такая храбрая. Александр, твоя жена такая храбрая…

Она всегда со всем справлялась.

– Да, – сказала Татьяна. – В конце концов, у меня всегда был высокий болевой порог. Я могу пройти через это чистилище.

Размах рук Александра был достаточно широк, чтобы он мог, стоя на коленях, одной рукой держать ее ногу, а другой – руку. Когда началась следующая схватка, это был самый худший для нее момент, она, наверное, закричала, но Александр почти ничего не слышал, он видел лишь, как медленно появляется головка младенца. Напряженное тело Татьяны расслабилось на несколько секунд, и Александр, отпустив ее ногу, потянулся мимо Кэролайн и коснулся липкой мягкой головки размером с грейпфрут.

– Александр, не трогай! – прикрикнула Кэролайн.

– Кэролайн, пусть трогает, – сказала Татьяна.

– Александр, успокойся, все уже в порядке, – сказала Кэролайн. – Дитя будет здесь через полминуты. Я его обмою, заверну в одеяльце. Я дам его тебе подержать, но, пожалуйста, ради любви Господней, дай мне закончить работу. Сядь рядом с женой.

– А где же все остальное? – спросил Александр, держа ладонь на голове младенца.

– Будь терпелив, Александр, остальное дальше. Иди сядь, говорят тебе.

Задыхавшаяся Татьяна молчала, ее глаза были полузакрыты. Она шевельнула рукой. Александр, ни на миллиметр не сдвинувшись с места, потянулся, наклонился к нагой Татьяне – а другая его рука так и оставалась между ее ногами, на головке младенца, – и поцеловал жену. Он был так разгорячен, он обливался потом, почти так же, как она. Выпрямившись, он отказался отодвинуться, чтобы не мешать Кэролайн, а она повторяла:

– Отодвинься, отодвинься всего на фут… Таня! Твой муж не дает мне ничего делать.

Напряженный взгляд Александра не отрывался от Татьяны, а она улыбнулась и сказала:

– Кэролайн, разве ты не видишь? Он просто тебя отталкивает!

– Вижу. Вели ему прекратить.

– Оставь его, Кэролайн, – прошептала Татьяна. – Оставь его. Лучше покажи, как принять детку.

– Таня, нет!

– Чего ты боишься? Просто присмотри за ним. Пусть примет своего ребенка.

– Спасибо, Татьяна.

И Александр встал на колени между ее ногами, а Кэролайн в тревоге склонилась рядом, держа руки рядом с его руками. Александр чувствовал, что порядок во вселенной восстановлен.

Живот напрягся, Татьяна стиснула зубы, еще раз судорожно дернулась – и красный младенец выскользнул наружу, выпал лицом вниз в ожидающие, открытые ладони отца.

– Это мальчик, Таня, – выдохнул Александр, даже не перевернув дитя.

– Держи его, вот так, не двигайся, – говорила Кэролайн, очищая рот новорожденному, и Александр наконец услышал в ночи его голос: «Уа… уа… уа…»

Он пищал, как птенец. И с первым вздохом из багрово-красного он стал розовым.

Александр позволил, чтобы мальчика положили на живот Татьяны, держа одну руку на нем, другую на Татьяне, и после того, как Кэролайн перевязала пуповину, поднял своего теплого липкого малыша, подержал на ладони, а потом поднес к лицу Татьяны, шепча:

– Таня, наш сын… Смотри, какой он маленький…

Он прижался мокрым лбом к ее мокрой щеке:

– Смотри, как он извивается, машет ручками, хнычет. Что, дружище? Слишком долго сидел взаперти?

Он держал младенца в ладонях, растопырив пальцы:

– О боже, да как он может быть таким крохотным? Он же меньше моей руки!

– Да, любовь моя, – сказала Татьяна, одной рукой касаясь мужа, другой – ребенка. – Но ведь у тебя такие большие руки.

Встав, Александр подошел к окну, чтобы в лучах луны лучше рассмотреть новорожденного.

– Чарльз Гордон Паша, – шептал он. – Паша.

Малыш перестал вертеться, плакать; он расслабился и лежал, липкий и маленький, на ладонях Александра, моргая, прочищая глазки, снова моргая, стараясь, наверное, сосредоточиться на таком близком лице отца.

– Таня, – шептал Александр, прижимая влажного сына к своей голой груди, к своему сердцу. – Смотри, Таня, смотри, какой маленький, крошечный, чудесный малыш…

Книга четвертая. Лунный свет

Затем я услышал голос Владыки, говорящего:

– Кого Мне послать? И кто пойдет для Нас?

И я сказал:

– Вот я. Пошли меня!

Исаия 6: 8. Новый русский перевод

Глава 14. Человек на Луне

Вызов Гарольда Баррингтона, 1965 год

Татьяна и Александр наблюдали за Энтони. Этим утром они были в кухне только втроем, как когда-то раньше, когда их и было всего трое. Младшие дети все еще спали. Утро было любимым временем дня для Татьяны в ее любимой комнате в доме. Кухня – именно такая, о какой они мечтали, – была ослепительно-белой, с желтоватым каменным полом, белыми лакированными шкафами, белыми кухонными приборами, бледно-желтыми занавесками, и каждое утро именно здесь появлялось солнце, и свет двигался по дому из комнаты в комнату. По утрам они собирались здесь, чтобы позавтракать и выпить кофе, ели круассаны и джем, приготовленные ею.

Но этим утром, рано, в половине восьмого, ел только Энтони, сидя на высоком табурете у островка, а его мать и отец стояли напротив. Александр просто стоял столбом. Татьяна держалась за спинку барного стула. Словно не замечая их, Энтони пил кофе и взял второй круассан.

– Ребята, расслабьтесь, – сказал он. – А то у меня еда застревает в горле.

Они не шелохнулись.

– Мам, джем просто невероятный. Это что, черника с малиной?

Татьяне хотелось крикнуть: «Энтони! Энтони!» Но она была бессловесна перед своим первенцем. Двадцать два через три недели! У Татьяны была теперь еще и малышка двадцати месяцев от роду, все еще в пеленках, которую она кормила грудью; у нее были два сына в начальной школе… А Энтони два дня назад окончил Вест-Пойнт, Военную академию США.

Они всей семьей полетели на восток, чтобы увидеть, как он подбрасывает в воздух белую фуражку. Хрупкая тетя Эстер прилетела вместе с Розой из Баррингтона и плакала всю церемонию. Сэм Гулотта с женой явились из Вашингтона. Приехали Том Рихтер и Викки, живущие теперь раздельно, но все-таки вместе. Рихтер вручал дипломы. Он, в военной форме со всеми регалиями, в звании подполковника, стоял на трибуне, обращаясь к пяти сотням мужчин и их родных, на угнетающей июньской жаре на открытой площадке и говорил громко и отчетливо, обращаясь словно только к Татьяне и Александру, обращаясь к Энтони Баррингтону:

– Вы идете по пути Эйзенхауэра и Макартура, Паттона и Брэдли, командиров, спасших цивилизацию. Глаза всего мира обращены к вам.

Рихтер с 1959 года служил в Юго-Восточной Азии, был офицером группы военных консультантов, тренировал южных вьетнамцев, помогая им сражаться с Северным Вьетнамом, но теперь он был большой шишкой в Командовании по оказанию военной помощи Вьетнаму, мозговом центре, который контролировал всю деятельность американцев в Юго-Восточной Азии. Рихтер произвел такое впечатление на Розу, что она попросила посадить ее рядом с ним за ужином. Мальчики пожелали сидеть рядом с братом, но и тетя Эстер хотела того же. Они не соглашались уступить, и она тоже. Кончилось тем, что мальчики, надувшись, сели между родителями, а рядом с Энтони сидели тетя Эстер с одной стороны и Викки с Рихтером с другой.

Татьяна и Александр сняли открытый зал в современном и роскошном ресторане «Времена года» в Нью-Йорке и там провели шумный вечер. Даже тетя Эстер вела себя буйно. В восемьдесят шесть лет, почти глухая, она, сидя рядом с ним – явно для того, чтобы лучше его слышать, – желала только рассказов о его кадетских годах. Энтони пытался быть сдержанным, как учил его отец. Он хорошо себя вел, сказал он тете Эстер, играл в футбол – армия против военно-морского флота, и они наконец выиграли, в первый раз за шесть лет. Он играл в баскетбол на открытой площадке. «Баскетбол, – пояснил Энтони тетушке, – немного похож на регби». Он играл в теннис, а его тренером был лейтенант Артур Эш, и тетя Эстер спросила: «Кто такой Артур Эш?» – но, прежде чем Энтони успел ответить, твердо заявила, что ее ничуть не интересуют атлетические эскапады Энтони (в чем Татьяна была с ней согласна), ей «куда интереснее» его романтические приключения. Энтони улыбнулся и ничего не сказал (хороший мальчик), но Рихтер, всегда готовый устроить шумиху, сказал: «Лейтенант, почему ты не расскажешь своей тетушке о тех двух взысканиях, которые получил в Чикаго?» А когда Энтони мгновенно отказался, Рихтер радостно рассказал сам историю о том, как в то время, когда первокурсников Вест-Пойнта отправили в Чикаго, жена майора Дэйли устроила встречу для всех кадетов с местными девушками из хороших семей.

– Отличное было времечко для кадетов, – с усмешкой сказал Рихтер.

– Ну да, и неприятности для Дэйли, – сухо добавил Энтони.

– Подробности, Энтони, подробности! – воскликнула тетя Эстер.

Татьяна улыбнулась, кормя Джейни картофелем, и посмотрела на Александра, который тоже улыбался, хотя и немного напряженно, пока велел Паше и Гарри заткнуться и перестать стрелять из соломинок горошинами и хлебными шариками. Викки поинтересовалась, будет ли еще выпивка. Тетя Эстер спрашивала Энтони, последует ли он почетной традиции Вест-Пойнта жениться сразу после получения диплома в академической церкви, а Роза сказала: «Только если это католическая церковь», а Рихтер заявил: «Только если Энтони выберет „хорошую девушку из Чикаго“», а Энтони невозмутимо ответил, что пока что такую не нашел. «Несмотря на все усилия», – вставил Рихтер, и – ох! – как же все засмеялись, а Викки спросила: «Где же наконец вино?» – а Татьяна сказала Гарри: «Если ты еще раз выстрелишь в Энтони хлебным шариком…» А Гарри ответил: «Мам, это не хлебные шарики, это крупная дробь». А Александр сказал: «Том, как вообще держится Южный Вьетнам… Гарри, что тебе сказала мать?!»

Они говорили обо всем, кроме того, о чем им действительно нужно было поговорить, – о будущем Энтони. Это был жгучий вопрос, его задавал себе каждый; только это и было на уме у Татьяны и Александра с августа шестьдесят четвертого года, когда конгресс принял резолюцию по Тонкинскому заливу. Она давала право использовать любые необходимые силы, чтобы освободить Южный Вьетнам от Северного Вьетнама, и так же, как Южная Корея была освобождена от Северной Кореи. Том Рихтер был с Макартуром в Батаане и в непроходимых джунглях Новой Гвинеи во время Второй мировой войны, он был с Макартуром в Японии после войны, а теперь Макартур снова услышал боевую трубу и перешел собственные границы, и Рихтер был во Вьетнаме с выпускниками Вест-Пойнта тридцать шестого года. Он не слишком много говорил о том, что там происходило, но Татьяна знала от Александра, что Рихтер командовал особыми секретными частями. Судя по всему, то, что южным вьетнамцам предоставили защищаться самим, лишь при небольшом участии США, не сработало. Они не могли удержаться. Их задавили. Северный Вьетнам, Вьетконг, силы самообороны Вьетконга, секретные силы самообороны Вьетконга лучше снабжались.

Нужно было предпринять что-то еще.

Вы думаете, что вступаете в мир, сильно отличающийся от того, каким он был во времена юности ваших отцов, но это не так. Я получил диплом в июне сорок первого, а шесть месяцев спустя, седьмого декабря, наши военно-морские офицеры увидели на экранах радаров нечто настолько из ряда вон выходящее, что не обратили на это внимания. «Должно быть, это дружеские самолеты», – решили они. Но тридцать минут спустя почти весь наш военный флот был разбит. Я говорю вам сейчас, что перед лицом имперского коммунизма наша главная опасность – самоуспокоенность. Во время Гражданской войны генерал Седжвик, глядя через бруствер в сторону линий конфедератов, сказал, что им не подбить слона с такого расстояния. И это были его последние слова. В этот самый момент снайпер оборвал его жизнь. В последние двадцать лет Восток и Запад вовлечены в противостояние, в войны, творящиеся чужими руками, и на заднем плане маячит ядерный Армагеддон. Вскоре время для притворства закончится. И это и есть тот мир, в который вы входите как выпускники Вест-Пойнта.

Этим ясным аризонским утром Татьяна и Александр ждали, что Энтони скажет им, как он намерен войти в современный мир. Татьяна чувствовала напряжение Александра, стоявшего рядом с ней: она сжала его руку, заглянула в его окаменевшее лицо и прошептала:

– Тсс… Милый, ты слышишь голос Гарри в переднем дворе? Почему он уже встал?

– Он убежден, что рано утром может поймать ящерицу-ядозуба, – ответил Александр, не отводя взгляда от Энтони. – Он думает, это вроде рыбной ловли. – Он выдернул свою руку из руки Татьяны. – Энт, может, ты хочешь поговорить позже? Мне придется спасать Гарри от него самого.

– Если надо идти, так иди, пап, – сказал Энтони, глядя в газету. – У меня в десять встреча на авиабазе в Луке.

– Идти необязательно, но, когда придут дети, разговор станет невозможным, ты знаешь.

Младшие были шумными, особенно мальчики. Они, как дикие щенки, постоянно были в движении. Девочка была относительно спокойной, но ей постоянно требовалось внимание. Как только они проснутся, взрослым не удастся поговорить, пока всех не уложат отдыхать.

– Энтони! Неужели ты не видишь, что делаешь с сердцем твоего отца, с сердцем твоей матери? Мы не можем говорить, мы так переполнены гордостью, любовью, страхом за тебя…

– Тогда поговорим позже, – согласился Энтони, уткнувшись в газету. – Я же пока здесь. И буду еще два месяца. Разве мы не можем пока просто расслабиться…

– Энтони.

Это Татьяна. Она наконец заговорила. Но произнесла только его имя.

Он вздохнул, вытер губы, сложил газету. А потом тоже встал. Теперь он стоял по одну сторону островка, Татьяна и Александр – по другую. И все держались скованно, как деревянные.

Вы станете людьми, защищающими демократию и свободу. И мы надеемся, что мир изменится благодаря вам.

Энтони, уже в белом военном мундире, взял белую фуражку с черного гранита и надел ее. Он был выпускником Вест-Пойнта, офицером. И в ответ за первоклассное образование в самой престижной военной академии Соединенных Штатов Энтони должен был отдать американскому правительству четыре года военной службы. Он это знал. Его мать и отец это знали.

А резолюция по Тонкинскому заливу была втихую принята. Военные части Соединенных Штатов мало-помалу садились в самолеты и направлялись в Юго-Восточную Азию.

В последние девять месяцев Александр разговаривал со всеми знакомыми в военной разведке и в недавно созданном Разведывательном управлении Министерства обороны, пытаясь найти для Энтони место, соответствующее его талантам, которое удовлетворило бы требование к действительной службе и – что было куда важнее – было бы в Соединенных Штатах. Наконец, четыре недели назад директор Разведуправления сказал, что мог бы принять Энтони в его особый штат. Он бы отчитывался непосредственно перед главой департамента, став непосредственным связным с военной разведкой других стран. И официальное предложение пришло Энтони две недели назад.

Долг, честь, страна – это слова, с которыми вы живете. Дуглас Макартур, освободитель Филиппин, Японии, человек, который за одну ночь изменил ход корейской войны и спас Южную Корею, Верховный главнокомандующий союзных сил, стоял перед вами три года назад на этой самой трибуне и говорил вам, что всю свою взрослую жизнь он слышал магический голос боевой трубы, далекий стук барабанов, но, когда придет пора умереть, его последней мыслью будет «Воины, воины и воины. Долг, честь, страна». И пусть это будет вашей первой мыслью так же, как и последней.

Энтони стоял перед ними – такой высокий, широкоплечий, черноволосый и темноглазый… Он во всех отношениях был сыном своего отца, кроме одного: у него были губы матери. Мужчине не нужны пухлые губы, как у нее, чтобы привлекать к себе внимание, – но у Энтони они были такими. Он был молод, идеалистичен, прекрасен. Он был потрясающим.

И Татьяна, и Александр опустили голову. И хотя ребенок теперь был почти таких же размеров, как ее огромный муж, Татьяна видела перед собой малыша Энтони, которому было всего пятнадцать месяцев, круглощекого темноволосого малыша, сидящего в их нью-йоркской квартире, жующего ее круассаны, и его пухлые ручонки были сплошь в крошках и масле. Он улыбался ей, показывая четыре молочных зуба, он сидел в их одинокой квартире без своего папочки, который в крови и грязи сражался со штрафным батальоном на реке Висле. И она гадала, что видит перед собой Александр.

Александр спросил:

– Энт, так что же ты решил?

Энтони посмотрел лишь на свою осторожно моргнувшую мать:

– Это предложение из Разведуправления замечательное, па. Я знаю, ты пытаешься помочь. И я это ценю. Но я его не приму.

В 1903 году военный министр сказал выпускному курсу Вест-Пойнта, где первым был Дуглас Макартур: «Прежде чем покинуть армию, вы будете вовлечены еще в одну войну. Подготовьте вашу страну». И то же самое я говорю вам сегодня.

Глубоко вздохнув, Энтони отвел взгляд от родителей:

– Я поеду во Вьетнам.

Сегодня в наших ушах звучат зловещие слова Платона: «Только мертвые увидят конец войны».

В белой кухне повисла тишина. Где-то в другой части дома хлопнула дверь. Двое детей бежали, бежали…

Татьяна промолчала. Александр промолчал, но она ощущала его за своей спиной, чувствовала, как он сжался.

– Ладно, ребята, – сказал Энтони. – После того как я пережил зверские испытания кадетов и моего сержанта по строевой подготовке Короля-Зверя, вы действительно думаете, что я буду сидеть где-то за столом в Разведуправлении?

Он говорил таким пресыщенным тоном, так небрежно. Он мог себе это позволить. Ему был всего двадцать один год. Им тоже когда-то было по двадцати одному.

– Энтони, не глупи, – сказал Александр. – Ты не будешь сидеть за столом. Это же военная разведка, видит бог! Это поддержка активных боевых действий.

– Как раз в том и дело, па, – я не хочу поддерживать. Я хочу сражаться.

– Не будь… – Александр остановился, понизил голос. – Не будь глупцом, Энтони…

– Послушай, все уже решено. Я говорил с Томом Рихтером. Все решено.

– Ох, так ты говорил об этом с Рихтером! – Теперь Александр не пытался сдержаться.

– Он хочет рекомендовать меня во Второй воздушно-десантный дивизион группы А, – пояснил Энтони. – Сначала к ним, а на следующем этапе он сможет перевести меня в войска специального назначения.

– На следующем этапе? – недоверчиво повторила Татьяна.

Никто не шелохнулся.

– Мама, папа, вы ведь знаете, что мы воюем, так?

Татьяна опустилась на стул, положила руки на кухонный стол, ладонями вниз. Руки Александра легли на ее спину, на ее плечи.

– Мам, да ладно.

– Чертовски поздно уже успокаивать твою маму, – сказал Александр. – К чему этот спектакль, Энт? Почему было просто не сказать нам сразу после выпуска, во «Временах года»? Рихтер уже явно все знал… Почему ты и нам не сказал?

Голос Александра звучал просто безумно, но он крепко прижимал ладони к плечам Татьяны.

Она понимала, что ему это нужно, чтобы успокоиться, но успокоить себя она не могла. Татьяна нуждалась в его руках.

– Энтони, пожалуйста, – прошептала она. – Ты не должен никому ничего доказывать…

Энтони был таким высоким, его карие глаза так сверкали, волосы были такими черными… И он был так невероятно молод.

– Я никому ничего не доказываю, – возразил он. – Это нужно мне самому.

Татьяна и Александр подавленно смотрели на сына, а он, не в силах выдержать их полный страдания взгляд, отвел глаза.

– Я выпускник Вест-Пойнта. Эйзенхауэр, Грант, Джексон, Паттон… Макартур, видит бог! Я закончил школу, рождавшую воинов. И чего вы от меня хотите? Как вы думаете, чего ради я закончил военную академию?

– Чтобы получить первоклассное образование, – ответил Александр на риторический вопрос сына. – Военная разведка – это разработка стратегии и планирование, это поставка оружия в Юго-Восточную Азию. Ты свободно говоришь на русском. Два языка для обработки советских документов, чтобы иметь представление о масштабах их поддержки Северного Вьетнама, Патет Лао в Лаосе… Ты можешь работать на всю централизованную армейскую разведку Соединенных Штатов. Это невероятная возможность.

– У них для этого уже есть ты, – возразил Энтони. – Займи место, пока возможно. А я не собираюсь сидеть и анализировать данные.

– Ты чертовски невероятен, ты сам знаешь.

– Тсс! – пробормотала Татьяна.

И руки Александра соскользнули с ее плеч.

– Я не собираюсь снова с тобой спорить, – сказал Энтони Александру. – Я не намерен этим заниматься. И я не намерен провести в этом доме два следующих месяца, ссорясь с тобой. Я уеду прямо сейчас и вернусь в Нью-Йорк, если здесь моя жизнь будет именно такой.

– Энтони! – вскрикнула Татьяна.

– Так езжай! – закричал Александр. – Убирайся к черту отсюда! Кто тебя держит?

– Александр! – закричала Татьяна. – Вы оба, пожалуйста! – Никто из них не мог перевести дыхание. – Это безумие. Энт, у тебя прекрасная возможность остаться в Штатах. Почему ты не хочешь ею воспользоваться?

– Потому что я этого не хочу!

– Как ты можешь так говорить, если ты знаешь, как сильно старался отец, чтобы помочь тебе?

– А я его просил мне помогать? Кто его просил о помощи?

– Это верно, – кивнул Александр. – Это чертовски верно. Ладно, иди, Энт, чего ты ждешь? Чтобы тебя подвезли?

– Александр, нет! – кричала Татьяна, бросаясь к нему.

– Таня, не вмешивайся!

Энтони опустил голову.

Татьяна заглянула в измученные глаза Александра, и все поняла, и замолчала; за последние семь лет было достаточно таких споров. Она умасливала одного мужчину, потом другого, она вставала между ними, она старалась все уладить, но они стояли на своем; один упирался, другой упирался, Энтони повышал голос, Александр терял терпение, и вдруг Татьяна бросалась к мужу, прося его проявить рассудительность, и конфликт между отцом и сыном становился конфликтом между мужем и женой. Так происходило с тех пор, как Энтони исполнилось четырнадцать.

Александр прав. С видом раскаяния она положила ладони на его руки. «Прости», – прошептали ее губы, но она не отступала. Потому что на этот раз было нечто другое. Не просто между отцом и сыном. Это касалось всей жизни ее семьи. Это был артиллерийский огонь в пустыне Сонора.

Прежде чем прозвучали другие резкие слова, в кухню, как два визжащих перекати-поля, ворвались два светловолосых мальчишки. Гордону Паше было шесть, Гарри пять. Они радостно толкнули Энтони, промчались мимо них к отцу; один повис на одной руке Александра, другой – на второй. Татьяна отошла в сторону, когда Александр подхватил их обоих и подбросил в воздух. Александр в первые шестнадцать месяцев жизни Паши постоянно носил его, сначала на руках, потом на спине. А потом носил Гарри. Они с трудом отрывались от него, когда мать должна была их кормить. Может, они и были светловолосыми, как она, но держались и ходили, как их отец, говорили, как он, так же держали свои пластмассовые молотки и водили игрушечные грузовики, они требовали такой же короткой стрижки, колотили по столу, а иногда, когда добивались внимания матери, произносили тоном отца: «Та-ТЬЯ-на!» Они бесстрашно набрасывались на него, их обожание было безусловным и ничем не обремененным.

– Энт, – сказал Гарри, – а почему ты снова надел костюм мороженщика?

– Скоро еду на военно-воздушную базу, пузырь.

– А мне можно?

– А мне можно?

Не отвечая братьям, Энтони сказал Александру, показывая на старшего мальчика:

– Когда ты называл моего брата Чарльзом Гордоном, кем ты его представлял в будущем?

А Паша ответил:

– Доктором, Энт! Я смогу лечить людей, как мамуля. И меня зовут Паша.

А Гарри заявил, обхватывая Александра за шею:

– А я буду делать оружие, как папа, Энт! Тебе бы посмотреть на копье, которым я убил ящерицу!

Татьяна чуть не заплакала, вспомнив, как Энтони гонялся за ящерицами на их пустынной земле, когда ему было четыре года.

– Ты дурак! – заявил Паша, протягивая руку через Александра и дергая брата за волосы. – Ты просто дурак! Папа не делает оружие. Кроме деревянных копий, но они не в счет.

– Мамуля, я проголодался! – сообщил Гарри.

– Я тоже, мамуля! – поддержал его Паша.

Откуда-то из глубины дома до них донесся требовательный писк малышки.

– Знаешь что, Энт? – громко сказал Александр. – Дело ведь не в Паше и даже не в нас с тобой. Все дело в тебе.

– Это ты верно понял, – так же громко ответил Энтони.

Паша и Гарри удивленно уставились на отца, на брата, а потом на мать, и та беззвучно приказала: «Быстро убирайтесь отсюда! Сейчас же!»

Мрачный Александр, все еще державший сыновей, постарался смягчить голос:

– Ребята, слышите, как Джейн зовет? Бегите повидать сестру, ладно? Я тоже сейчас приду. Мы ее приоденем, а потом мамочка нас всех накормит.

Мальчики спрыгнули на пол и попутно хлопнули ладонями Энтони.

– Энт, – сказал Гарри, – пойдем с нами. Я хочу тебе показать свое копье.

– Попозже, дружок. И я тоже покажу тебе свое копье. – Его рука скользнула по голове Гарри.

– Энт, – вмешался Паша, – ты обещал, что сыграешь нам «Ду-ва дидди».

– Верно. Когда я вернусь.

Они выкатились из кухни и умчались по коридору, напевая «Ду-ва дидди, дидди…».

– Ты думаешь, ты умно поступаешь? – спросил Александр у сына, когда младшие исчезли. Татьяне хотелось коснуться его, но она не могла.

– Ты ничего нам не сказал, когда решил отправиться в Вест-Пойнт, и ты знаешь, как была расстроена твоя мать…

– Я думал, вы постараетесь меня отговорить, – возразил Энтони, – и ведь я был прав, так? Посмотрите на себя сейчас!

– А теперь ты не хочешь с нами говорить перед тем, как собираешься отправиться на войну? Какого черта, Энтони! Ты думаешь, ты просто делаешь все вопреки тому, чего хочу я или чего хочет твоя мать? Тебе уже не пятнадцать, когда ты слишком поздно возвращался домой всем назло. И это не попытка доказать что-то мне. Это уже необратимый жизненный путь. – Александр глубоко вздохнул. – Почему ты на этот раз не подумал в первую очередь о себе самом, а не о том, как бы расстроить меня?

– О боже, да при чем тут ты! – закричал Энтони.

Татьяна прикусила губу и закрыла глаза, потому что дальше…

– Не повышай на меня свой чертов голос в моем доме! – рявкнул Александр, делая шаг вперед.

Энтони отступил. И не произнес больше ни слова.

– И зачем вообще было нам что-то говорить? – спросил Александр. – Почему бы просто не прислать письмо из Контума? Угадайте, где я теперь, ребята. Хотя в общем ты сейчас именно это и делаешь. Зачем вообще было приезжать сюда? – Александр взмахнул руками. – Валяй… на поезд в Юму! Твоя мать обещает, что пришлет тебе гуманитарную помощь. Она тебе отправит ее в Юму, отправит посылку в Сайгон. – Александр повернулся, взял Татьяну за руку. – Пойдем.

Глядя на Энтони и пытаясь оторвать от себя пальцы Александра, Татьяна сказала:

– Я сейчас, милый. Дай мне минутку.

Александр потянул ее:

– Нет, Татьяна. Идем. Хватит с ним разговаривать. Ты что, не видишь, что это бесполезно?

Она посмотрела на него, положила ладонь ему на грудь:

– Просто… всего минутку, Шура. Пожалуйста.

Он отпустил ее руку, выскочил из кухни, и не успел он исчезнуть, как Татьяна стремительно повернулась к Энтони.

– Да что с тобой такое? – яростно спросила она.

Татьяна видела, что ее огорчение – это слишком для него. Забавно, он ведь легко принимал отцовский гнев, но она… Одно сердитое слово – и он неуверенно затих.

– Мам, эта страна воюет. Я знаю, это не называют войной; конфликт, несогласие, что угодно. Но это война! В любую минуту может случиться призыв. Если я сейчас не подам просьбу о назначении, Рихтер вскоре уже просто не сможет принять меня во вторую военно-воздушную…

Татьяна подошла поближе к нему. Энтони был выше ее на полторы головы, вдвое шире в плечах, но, когда она оказалась рядом, он опустился на стул, так что теперь она стояла над ним.

– Энтони, пожалуйста. Тебя не призовут, если ты будешь работать на главу Разведуправления. Папа ведь обещал.

– Мам, я же пошел учиться в Вест-Пойнт, а не в Гарвард. Мое будущее – в армии Соединенных Штатов. Я иду туда, где нужен. В разведке обойдутся без меня. Я нужен во Вьетнаме.

Она взяла его руки и прижала их к себе, опираясь на край кухонного стола.

– Энт, ты знаешь, через что прошел твой отец, знаешь это лучше других именно ты! Ты знаешь, где побывали твои папа и мама. Война, Энтони. Мы не читали о войне. Мы прожили ее, и ты тоже. Ты знаешь, что парни погибают на войне, да? И им еще везет. А невезучие возвращаются такими, как Ник Мур. Помнишь его? Или они остаются где-то в промежутке, как твой отец. Ты же знаешь своего отца? Ты хочешь именно этого?

Не отбирая у нее рук, Энтони сказал:

– Прежде всего, я не он.

Оттолкнув его, Татьяна отступила назад.

– Знаешь что? – холодно произнесла она. – Тебе бы стремиться стать хоть вполовину таким мужчиной, как твой отец. Почему ты не учишься жить с таким же милосердием и мужеством?

– А, да, конечно, – ответил Энтони, кивая. – Как я мог забыть? Если бы я только мог жить по его невероятным стандартам. – Он бросил на мать многозначительный взгляд. – А у него они определенно высоки.

– Ну, ты ведь не поэтому подписался на Вьетнам, нет? – воскликнула она. – Что ты этим доказываешь?

– Я знаю, тебе трудно будет в это поверить, мам, – сказал Энтони, качая головой, – но это действительно не имеет отношения к тебе. Или к нему.

Татьяна просто смотрела на него без выражения.

Тряхнув головой, он заявил:

– Не имеет! Разве ты не видишь, это моя жизнь, я ее выбрал!

– Что это за бунт? – огрызнулась она. – Идешь по стопам отца?

– По твоему мнению, явно никто не может идти по его стопам.

– Ну уж не так, нет. – Она снова подошла к нему, коснулась, обняла. Ей было так грустно, и он положил ладони на ее руки, почти как бы защищаясь.

– Он всегда говорил мне – ты сам выбираешь, кем хочешь быть. Ну вот я и выбрал. Это то, чего я хочу. – Энтони моргнул.

– Твой отец, – шепотом заговорила Татьяна, – не хотел воевать. Но у него не было выбора. Ты думаешь, он прошел через то, через что прошел, спас нас, спасся сам, для того чтобы его первенец отправился сражаться с Вьетконгом?

Татьяна была так расстроена, что уже не могла стоять перед ним; она повернулась, чтобы выйти из кухни. Ей не хотелось, чтобы Энтони видел, как она плачет из-за него.

Взяв ее за руку, Энтони не дал ей уйти. Развернув ее обратно, он посмотрел на нее с раскаянием:

– Мне жаль, мам. Не огорчайся из-за меня, пожалуйста. Вест-Пойнт был моим выбором, это верно, но это не все. Теперь я должен идти дальше. Как должен был он, так должен и я. Не знаю, почему папа сейчас зря тратит время, сопротивляясь неизбежному.

Ваша миссия остается неизменной, определенной, непоколебимой. Побеждать в наших войнах. Вы гладиаторы этой нации на арене сражений.

Где-то в доме шумели дети. Даже Александр не мог надолго утихомирить двух мальчишек. В какой-то момент он гулко прикрикнул на Гарри:

– Угомонись!

А Гарри, подражая ему, таким же гулким голосом закричал:

– Угомонюсь, когда помру!

И хотя он никогда не повышал голос на отца, он и не успокаивался.

Татьяна наклонилась к Энтони, ее ладони коснулись его коротко стриженной головы.

– Не сердись на отца, милый, – прошептала она, целуя его в макушку. – Он лишь пытается спасти своего сына всеми способами, какие только знает.

Она выскочила из кухни, не в состоянии объяснить сыну, почему его отец всегда сопротивляется неизбежному.

Пусть другие обсуждают то, что разделяет человеческие умы. Но не вы. Пусть вы, солдаты Вест-Пойнта, всегда будете достойными того длинного ряда серых мундиров, что тянется уже два столетия до вас.

Татьяна не могла показать Энтони, как она боится, не видя ничего, кроме стаи черных воронов, летящих над головами всех тех, кто жил в ее любимом доме в пустыне.

Длинный ряд серых мундиров

Энтони провел лето дома, играя в отчаянную войну и купаясь с братьями, и в августе шестьдесят пятого уехал во Вьетнам. Паша, Гарри и Джейн скучали без него.

Каждый день Александр, возвращаясь домой и поцеловав Татьяну, первым делом спрашивал:

– Есть новости?

Это значило: «Есть ли письма? Телефонные звонки?»

Он мог даже позвонить в середине дня и спросить:

– Почта уже пришла?

И если почта приносила вести из Лачу, Лаоса, Дакто или Куангчи, Александр брал сигареты и курил в саду перед их спальней, в одиночестве читая письма сына.

Александр начал слегка седеть. Яростное солнце Аризоны сделало темным его лицо. У глаз появились морщины. Но мать-итальянка и отец-колонист передали ему хорошие гены. И все же он немного набрал вес. Александр слишком много работал и слишком много трудился в Юме, чтобы ощущать годы. Прямой, широкоплечий, настороженный, как всегда, он нес свое большое тело все с тем же невысказанным, но понятным выражением: «Даже не думайте связываться со мной». И любой безошибочно сразу же признавал в нем военного.

Как и во время корейской войны, его обязанности по поддержке военных действий возрастали. Он часто проводил в Юме куда больше семнадцати дней в году – ведь в мире появлялись все более мощные виды вооружений. В конце пятидесятых и начале шестидесятых, когда мальчики были еще младенцами, а Энтони мог помогать, Татьяна продолжала ездить с Александром раз в месяц, и их коляски стояли в ряду с другими перед общежитиями для женатых. Но когда мальчики стали слишком велики для колясок, а Энтони уехал в Вест-Пойнт, да еще родилась Джейни, просторная Юма стала слишком маленькой для их необузданных сыновей и их крохотной сестренки, которая считала себя мальчиком. Приходилось постоянно следить за ними, так что лучше им было оставаться дома с мамой, пока их отец в одиночестве переводил пачки свежих данных, поступавших от разведки в России, и руководил испытаниями новых дорогих видов вооружения.

И дети оставались дома.

В 1966 году, после подробного изучения перевода критических замечаний Советов в адрес первого поколения М-16 – американской версии винтовки Калашникова, имевшей склонность заедать, если ее не чистили, – Александру наконец дали звание майора, после того как двадцать лет он служил в чине капитана. Рихтер прислал телеграмму с поздравлениями из Сайгона, с такими словами: «ТЫ ПРОСТО НЕВЫНОСИМЫЙ УБЛЮДОК. А Я ВСЕ ЕЩЕ ПОДПОЛКОВНИК».

Александр телеграфировал в ответ. «ТЫ НЕСТЕРПИМЫЙ УБЛЮДОК. КОГДА МОЙ СЫН ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ?!»

После успешного срока службы во втором авиаполку Энтони подписался на второй срок и перешел к Рихтеру в особые силы центрального командования у Контума, в своеобразную и безопасную группу изучения и наблюдения. Он присоединился к сухопутному подразделению сил специального назначения, призванных вести войну «не по правилам», и возглавил группу разведки, занимавшейся поиском, обнаружением и уничтожением противника (ПОУП), – отряд спецназа «Томагавк». Так Энтони стал одним из «зеленых беретов». Остался на третий срок и пережил кровавый шестьдесят восьмой год, Тетское наступление, и остался еще на срок, выдержал весеннее наступление Вьетконга весной шестьдесят девятого. В одной из вылазок в начале июля шестьдесят девятого он захватил документы вьетконговцев, из которых стало ясно, что враг вооружен куда лучше, чем делало вид американское командование, и что американский военно-морской флот сильно преувеличивает количество жертв, заявляя о сорока пяти тысячах убитых во время весенней операции, когда реально их было 1718 против 24 361 убитых врагов. Его повысили в звании, он стал капитаном.

Сообщения о семи наградах Энтони дошли до дома. Два «Пурпурных сердца» за ранение шрапнелью в плечо и ногу, две Серебряные звезды, две Бронзовые звезды и крест «За выдающиеся заслуги» – за героизм во время нападения в Лаосе на его особый взвод. После получения Энтони звания капитана Рихтер написал: «Звание имеет свои привилегии – по крайней мере теперь наш мальчик контролирует особые группы, а не ведет их сквозь засады на тропе Хо Ши Мина».

Что изумляло Александра все эти годы, так это то, что его жизнь продолжалась. Трое его светловолосых детей росли как молодые деревца, покупались рождественские елки, продолжали строиться дома, нанимались новые люди… Джонни уже дважды женился. Аманда бросила Шеннона и троих детей ради строителя из Вайоминга и исчезла за границей. Баррингтоны ездили на каникулы в Кокосовую Рощу, в Вейл, в Колорадо, чтобы дети увидели то, что называется «снегом».

Они отдыхали с друзьями, играли в карты, танцевали, плавали. В 1967 году они отпраздновали двадцать пятую годовщину, отправившись в семичасовое путешествие на мулах вдоль реки Колорадо к ранчо Фантом, но отметили его заранее супружеской любовью, его шепотом и ее слезами.

Каждый вечер он приходил домой, и в доме пахло теплым хлебом и ужином, и нарядная Таня с улыбкой шла навстречу, чтобы поцеловать его, и ее священные волосы падали ей на плечи, и он говорил: «Таня, я дома!» – а она смеялась так же, как когда ей было семнадцать, в Ленинграде, на Пятой Советской. Она заботилась о нем, о его детях, о его доме, как это было в Кокосовой Роще, как это было на Бетель-Айленде.

Они жили, а их первенец был в горах Дакто, в грязи… Они жили, когда он был в Камбодже и сражался с Вьетконгом у Кхешани. Они жили, а он воевал на Ароматной реке в Хюэ. Они жили и чувствовали себя виноватыми, отправляли посылки, чтобы чувствовать себя лучше; они слышали о нем и чувствовали себя еще лучше. За все эти годы он ни разу не возвращался в Штаты, но звонил на Рождество и разговаривал с матерью, а под конец тихо говорил: «Передай привет папе», а отец стоял у параллельной трубки, и слушал, и мог негромко сказать: «Я здесь, сынок». И они могли поговорить несколько кратких минут.

– И как там идут дела?

– О, неплохо, неплохо. То спешим, то выжидаем.

– Да, иногда такое бывает.

– Терпеть это не могу.

– Мне тоже такое не нравилось.

– Здесь ничего похожего на сражение у Вердена или танковые битвы при Курске. Мы постоянно в джунглях. И здесь чертовски сыро. Может, как на Русском Севере.

– На Русском Севере было чертовски холодно, – сказал Александр. – Ладно, береги себя.

– Буду, пап. И берегу, пап.

Гордону Паше было уже почти одиннадцать, Гарри девять, Джейни почти шесть. Татьяне уже стукнуло сорок пять, а Александру – пятьдесят.

Воскресным вечером двадцатого июля шестьдесят девятого года все они сидели перед телевизором. Татьяна думала о том, как бы ей хотелось, чтобы Энтони был с ними, а Паша сказал, словно прочитав ее мысли:

– Энту бы это понравилось.

И Татьяна спросила Александра:

– Который теперь час в Контуме?

А Александр ответил:

– В Контуме уже завтра.

И тут Нейл Армстронг сделал маленький для человека, но гигантский для человечества шаг и поставил ногу на Луну.

И зазвонил телефон.

Когда он зазвонил, Татьяна и Александр отвернулись от телевизора и посмотрели друг на друга. Их глаза потемнели. Это не мог быть кто-то из Соединенных Штатов. Потому что в Соединенных Штатах все наблюдали за Нейлом Армстронгом.

Татьяна не смогла встать и подойти к телефону; подошел Александр.

Он вернулся с посеревшим лицом.

Что могли бы дети вспомнить о своей матери в тот день, двадцатого июля шестьдесят девятого?

Она с трудом поднялась с дивана и подошла к Александру. Открыла рот, чтобы заговорить, но ничего не произнесла. «Что? – хотела она спросить. – Что?»

– Энт пропал, – беззвучно ответил он.

Ей пришлось закрыть лицо от детей, ей пришлось его закрыть прежде всего от Александра. Она не хотела, чтобы он видел ее такой. Татьяна знала, что ее бесконечная слабость может испугать ее мужа. Потеряв веру, он мог просто рухнуть, как деревенские домики под бомбежкой. Но разве она могла скрыть от него, что пушкинская пиковая дама, предвестница беды, вошла в их дом? Ее ослепили черные вороны, их острые клювы дотянулись до ее глаз…

Татьяна хотела попросить мужа не прикасаться к ней, но он, верный себе, и не пытался к ней подойти.

Татьяна провела ужасные пятнадцать минут в спальне, в одиночестве. А может, двадцать. Потом распахнула дверь спальни.

– Что ты имел в виду, что значит «пропал»? – спросила она, найдя Александра на террасе. – Пропал где?

Александр, еще менее способный куда-то скрыться, просто сидел на террасе и наблюдал за сыновьями в освещенном вечернем бассейне. Джейни стояла перед ним, прилаживая маску и ласты. Татьяна умолкла, пока муж не закончил помогать девочке. Никого больше не интересовал человек на Луне.

Когда Джейн с бульканьем упала в воду, Александр повернулся к Татьяне.

После нескольких успешных вылазок ранее в этом месяце, Энтони дали отдохнуть семь дней. Предполагалось, что он вернется к исполнению долга восемнадцатого июля. Но он не вернулся.

– Возможно, он просто забыл, когда нужно вернуться, – сказала Татьяна.

– Да. Возможно.

– Они его ищут?

– Конечно, они его ищут, Татьяна.

– И сколько уже дней?

– Три.

Вместе с Энтони исчезли его оружие и специальный пропуск, позволявший ему беспрепятственно передвигаться по всем дорогам и городам Южного Вьетнама. Ему только и нужно было, что предъявить этот пропуск, и он мог сесть в любой самолет, в любой грузовик, в любую лодку, и его доставили бы туда, куда ему было нужно. Этот пропуск нельзя было подделать; с ним можно было пройти куда угодно; с ним нигде не могли задержать владельца.

– А с кем он там жил?

– Один. Он сообщил, что отправится в Плейку.

Плейку был городом в пятидесяти километрах от базы в Контуме. Лейтенант Дан Элкинс, друг Энтони и командир разведгруппы, сказал Рихтеру, что единственно странным, если подумать, было то, что Энтони собирался поехать туда один. Он много раз ездил туда за последний год. Но обычно Дан с Энтом, друзья с шестьдесят шестого года, отправлялись в увольнительную вместе, чтобы расслабиться; они бродили по Вунгтау, заглядывали в бары, в офицерские клубы, развлекались.

Другой странностью по размышлении было то, что Энтони до сих пор не подписал контракт на следующий срок службы. Его нынешний заканчивался в августе, но он пока не говорил, что хочет его продлить.

Татьяна и Александр молчали, глядя на купавшихся детей.

– И что думает Рихтер?

– Не знаю. Я ведь не Рихтер, да?

– Александр!

– Чего ради ты на меня кричишь? – Он показал на детей.

Она понизила голос:

– А ты чего ради огрызаешься? Что думает Рихтер, что могло случиться?

– Я не знаю!

– Теперь с чего ты кричишь? – Татьяна глубоко вздохнула. – Они его записали как пропавшего без вести?

Александр на какое-то время застыл, но наконец покачал головой:

– Он был в увольнении.

Они уставились друг на друга.

– И где же он? – чуть слышно спросил Александр. – Разве ты не знаешь ответы на все вопросы?

Татьяна развела руками:

– Милый, давай просто подождем. Может быть…

– Да, – решил Александр, резко вставая. – Может быть…

Больше они не могли говорить об этом.

К счастью для троих мокрых малышей в бассейне, к счастью для их непреодолимых, непререкаемых потребностей.

Но позже, когда дети уже заснули, они стали перебирать письма Энтони. Они сидели на полу своей спальни и как одержимые читали и перечитывали каждое, ища подсказок, какого-то единственного слова.

Ситуация здесь хуже, чем мы представляли… Коммунисты будут стоять на своем… Действия Штатов не отпугнут вьетнамцев… большинство туземцев с гор, хмонгов, не понимают английского… хорошие ребята, но ни слова по-английски! Кроме одного, и из-за этого я всегда с ним. Ха Сай знает английский лучше меня. Папе он бы понравился; он настоящий воин… Опустошающие грозы… Проливные дожди… Давящая влажная жара… Одиночество в джунглях… Иногда я мечтаю о люпинах в пустыне. Это, должно быть, какая-то путаница. Я же никогда не видел их в Аризоне. Где мы тогда были, мам, где я мог видеть поля пурпурных люпинов?!

Энтони спрашивал о братьях и сестре, немного рассказывал о товарищах Дане Элкинсе, Чарли Мерсере, хвалил Тома Рихтера за то, что тот хороший командир. О девушках не писал. Никогда не упоминал о девушках ни в письмах из Вьетнама, ни в разговорах о Вест-Пойнте. Он ни разу не приводил домой ни одну, начиная со старших классов школы. Он не говорил о своих вылазках, или о схватках, или о тех, кого потерял или спас. Это они узнавали от Рихтера и из копий приказов о награждении.

Не нашлось ничего, что взбодрило бы онемевшую Татьяну.

– Он появится в любую секунду, – сказала она наконец Александру. – Вот увидишь.

Александр промолчал, продолжая держать в руках письма, мрачный, бледный. Татьяна привлекла его к себе, и они сидели на полу, а перед ними лежали письма Энтони. Татьяна обнимала его и шептала: «Тсс… все будет в порядке» и «Есть какое-то простое объяснение…».

Но он был так разбит, что она замолчала.

Они ждали вестей.

Прошел день.

Потом другой.

Люди Рихтера прочесывали леса и дороги, рисовые поля в долине между Плейку и Контумом, обыскивали лачуги, берега рек, болота, ища хоть какой-нибудь след Энтони или его оружия, что-нибудь. «Должно быть, он наступил на мину», – наконец неохотно сказал Рихтер Александру. Или попал в засаду. Грязная дорога между Плейку и Контумом была относительно безопасна, все американские военные ездили по ней, но, возможно, он по какой-то причине отклонился от курса, возможно…

Но командование, не имея никаких свидетельств, не могло ничего утверждать.

Татьяна непрерывно молилась о том, чтобы они не нашли следов Энтони.

– Он не пропал без вести, – сказала она Александру еще спустя три дня. – Так как же они его называют?

Она вышла за мужем в сарай и теперь стояла рядом, глядя на него.

– Никак. Просто пропавший. – Он не смотрел на нее, глядя на свой рабочий стол.

– Пропавший? Это такое обозначение?

– Да.

– И какое официальное название для этого?

Последовала долгая пауза.

– Находящийся в самовольной отлучке.

Татьяна, пошатываясь, вышла из сарая, перестав задавать вопросы.

Дни превратились в неделю.

Неделя превратилась в две.

Татьяна стала вспоминать примеры, перешагивать через камни, грызть все прутики, что попадались ей на пути, причитать над ними, хвалить, изучать, как будто, роясь в закоулках памяти, она могла бы найти то, что сломало бы и починило все, может быть, исцелило бы или разрушило все, делала все так, словно 20 июля 1969 года Том Рихтер мог и не позвонить им из Вьетнама. Может, если бы она умерла в блокаду… Может быть, если бы она умерла на Ладоге или на Волге или от туберкулеза, от коллапса легких… Может быть, если бы она не поддалась на чертову ложь Александра… «Оставь, Татьяна. Оставь меня мертвым и иди дальше… Ох, и помни Орбели». Может, если бы она осталась в Стокгольме, будучи на седьмом месяце… Она бы теперь была гражданкой Швеции. Энтони был бы гражданином Швеции. Никакого Вьетнама для шведов. Она понимала, что не должна так думать, связывая себя узлом изнутри. Если бы, если бы, если бы…

Пока Татьяна была занята самоистязанием, Александр сидел на телефоне. Он говорил с командиром в Юме, с командиром Форт-Хуачуки, с директором Разведуправления. Он говорил с председателем Комитета начальников штабов и представителем аппарата министра обороны. Почти каждый день разговаривал с Томом Рихтером. Последний, из Контума руководивший Командованием военной помощи Вьетнаму, допросил три сотни людей, знавших Энтони, видевших его там, здесь, где угодно. У него были на связи четыре группы, искавшие Энтони от Вунгтау до Кхешани. Никто его не видел.

Отчасти трудности создавало то, что солдаты специальных оперативных групп выполняли секретные миссии, у них не было личных жетонов, нашивок или погон, ничего такого, что позволило бы идентифицировать личность; они сражались и погибали в полной анонимности. Но Энтони не был на секретном задании. Он был в официальном увольнении. А теперь отсутствовал.

Александр сидел на полу гостиной, вытянув ноги. Джейни устроилась на его колене. Гарри сидел по одну сторону от него, Паша – по другую. Татьяна лежала позади них на диване, на боку, ее рука легонько поглаживала голову и шею Александра, пока все они смотрели «Миссия невыполнима». Восхищенные дети не сводили глаз с экрана, пока не начался перерыв на рекламу, и тогда Джейни встала на голову, Паша закинул одну ногу Александра на другую и постукивал молоточком по колену, чтобы увидеть, подпрыгнет ли нога. А Гарри залез на спину отца, закрыл ему лицо ладонями и спросил, поможет ли ему папа соорудить таймер для надувной водяной бомбы.

– Сделать таймер? – переспросил Александр. – Ты имел в виду – приспособить таймер?

– Нет, пап, я сначала хочу сделать особый таймер, а уж потом его приладить.

– Пап, посмотри, я стою на голове! Меня мамуля научила! Как у меня получается?

– Пап, ты что-то чувствуешь в колене?

– Да, Паша, я чувствую металлический молоток.

Александр откинул голову назад. Татьяна смотрела на него. Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

– Почему в лоб? Это что, Олений остров?

Реклама закончилась – и тут зазвонил телефон. В две секунды, стряхнув детей, Александр был в коридоре, ответил, тихо заговорил, очень тихо, забыв обо всем.

– Не понимаю, – сказала Татьяна Александру позже тем вечером. – Почему ты разговаривал с директором военной разведки? Что он может знать об Энтони?

– Я просто проверяю все возможности. Делаю все, что могу.

– Это хорошо, но зачем ты звонил командиру военной базы в Аризоне? С чего бы этот милый человек, который тридцать лет не покидал свою базу, мог узнать что-то об Энтони в Плейку?

– Я просто проверяю все возможности, Таня, – повторил Александр, поворачиваясь к ней спиной.

И Татьяна тоже повернулась спиной к нему, спиной к той крепости, которую они возвели вокруг себя, крепости, что была обнесена широким рвом, и ворота которой были заперты, и никто не мог туда войти, кроме них. Там было все, что держало их вместе, – никто не знал их историй, только они их знали, да еще Энтони, мальчик, который жил с ними на Оленьем острове, который пережил сиротство ради Берлина… Их следующие дети, их более поздние друзья – никто ничего не знал. Их истории провалились в глубокие, заросшие лесом овраги прошлого.

Шли недели.

– Пожалуйста… давай просто подождем, – твердила Татьяна пустые слова своему все более подавленному мужу.

Она сидела рядом с ним каждый лихорадочный вечер, никогда не зная покоя – ни когда готовила еду, или читала детям, или когда лежала в постели рядом с ним. Какая-то часть ее постоянно была в движении, изо всех сил поддерживая чувство собственного достоинства.

– Давай просто… мы же ничего не знаем. Давай просто ждать, пока они не найдут его.

– Найдут где?

Александр сидел на террасе, курил. Он не метался.

– Давай просто увидим, ладно? – сказала она, шагая взад-вперед перед ним.

– Ты говоришь «увидим», как будто найдут хоть что-то от него? Давай увидим, наступил ли он на мину, или в него угодила граната? – Александр говорил громко. – Или он угодил в ловушку, когда возвращался в Контум? Ну, я не стану этого ждать! А ты этого ждешь?

– Перестань, – прошептала Татьяна. У нее дрожал голос. – Я просто говорю тебе, чтобы ты не терял веры, солдат. Немножко веры, вот и все. – Татьяна нервно сжимала руки перед собой.

Александр помолчал.

– Как мне вернуть веру, – прошептал он наконец, – если, похоже, для веры так мало причин?

Татьяна зарыдала бы, видя его в таком отчаянии, нуждающимся в утешении. Лишь одно удерживало ее от того, чтобы рассыпаться прямо на месте, превратиться в пепел.

– Пожалуйста, – неубедительным тоном шептала Татьяна, – может, они правы, может, он в незаконной отлучке…

– Да, будем на это надеяться. Незаконная отлучка. А может, он подсел на наркотики. Может, его призрачная подружка заполнила его голову, и теперь он с ней в Уральских горах.

– Я бы предпочла отлучку смерти!

– Если он просто загулял, его отправят под трибунал, – сказал Александр. – Прошло тридцать дней, теперь нет разницы между самоволкой и дезертирством. Ты действительно хочешь, чтобы Энта отдали под трибунал за дезертирство в военное время?

И тут ее слезы прорвались наружу. Никакого утешения для Александра. Он вскочил и ушел в дом. Татьяна осталась одна на террасе.

Прошло тридцать дней.

Их жизнь остановилась.

Они сидели и наблюдали за Пашей, Гарри и Джейн, которые были детьми и ничем не могли помочь. Родители сидели с застывшими улыбками на лицах, пока младшие плескались в бассейне, или гонялись друг за другом, или смотрели «Миссия невыполнима». Дети делали все, что могли, чтобы поддержать мать и отца. Паше никогда не надоедало читать и разговаривать о прочитанном. Джейн постоянно пекла вместе с Татьяной, готовила меренги и слоеные пирожки, которые, как она знала, любил отец. Гарри постоянно казалось, что он должен стараться больше всех, потому что он – третий сын. (Гордон Паша – философ, не воин – объяснял младшему брату, с которым они были неразлучны: «Энтони, конечно, первый, но это я был самым желанным. Мама с папой пятнадцать лет ждали меня. А ты, Гарри-бой, ты появился очень скоро. И вообще тебе полагалось быть Джейн».) Поэтому Гарри старался. Он делал все, что, как он думал, может доставить больше удовольствия его неулыбчивому, но обожаемому отцу. Из чего угодно: из дерева, камня, кусков льда, веток, кактусов и железа – Гарри изготовлял оружие, вырезая, сгибая, вытачивая. Он сделал пистолет из мыла, делал ножи из палок, танк из папье-маше. Десятки его отличных ледяных гранат лежали во всех трех морозильниках. Как-то вечером родители обнаружили его перед гардеробом Александра – он пристраивал в петли на портупее отца ледяные гранаты, и те залили водой весь ковер в спальне.

Сорок дней.

Они не могли спать. Метались, поворачивались с боку на бок, иногда кое-как занимались любовью, молясь о забвении, которое не могло прийти.

– Я должна знать, что ты думаешь, – сказала наконец Татьяна после долгих часов одной из таких невыносимых ночей. – Я не хочу знать. Но я должна знать. Потому что ты не можешь нести это в одиночку. Посмотри на себя. Гарри сегодня сделал для тебя прекрасную копию шотландского меча – по крайней мере, я так думаю, – а ты даже спасибо не сказал. Просто скажи мне, сделай это. Не говори, что думает Рихтер или что думает Дан Элкинс. Скажи мне, что думаешь ты сам. Ты единственный, к кому я прислушаюсь.

Татьяна села в постели.

Александр лежал на спине, закрыв глаза.

– Перестань смотреть на меня, – сказал он. – Я без сил.

– Шура, чего ты боишься? Скажи мне. Посмотри на меня.

Она знала, что он не станет на нее смотреть, потому что не хочет, чтобы она заглянула в него. И Татьяна позволяла ему отворачиваться, поскольку сама не хотела ничего увидеть.

Этой ночью он тоже отвернулся, но она забралась на него, чтобы видеть его лицо; она села на него, и дергала, и толкала, и дышала над ним, и не останавливалась, и в конце концов ему оставалось либо встать с кровати, либо все ей сказать. Александр сделал то, что делал всегда, когда не мог разговаривать о невыносимых вещах. Он занялся с ней любовью.

Он едва закончил, как Татьяна сказала:

– Ты звонил всем из Разведуправления, кого только знаешь. Что ты выяснял?

– Боже мой! Прекрати!

Натянув кальсоны, он вышел в сад. Татьяна набросила халат и вышла следом. Стоял конец августа.

– Разве не очевидно? – заговорил Александр, куря и расхаживая по узким дорожкам среди пустынных цветов.

– Нет!

– Я ищу Энта, Таня.

– В разведке? – Она встала перед ним.

Он поднял на нее взгляд.

– Теперь, когда прошло уже так много времени, – сказал измученный Александр, – и никаких его следов не обнаружили, я думаю… – Он помолчал. – Я думаю, что Энтони мог попасть в плен.

Плен! Татьяна пристально всмотрелась в мужа. Почему он произнес это с таким отчаянием? Разве это не лучше, чем другое?

– Это я и выяснял все это время. Искал любое упоминание о нем в донесениях военной разведки, работающей по лагерям военнопленных.

Они смотрели друг на друга, и Татьяна мрачнела с каждым вздохом, пытаясь усвоить всю важность сказанного Александром. Она не могла прикоснуться к мужу, она чувствовала, как ему страшно.

– Ну зачем ты стараешься придумать новые проблемы? – сказала Татьяна, стараясь говорить как можно более беспечно. – Разве нам без того не хватает? Я все время тебе твержу: давай просто ждать, а там будет видно. – Она потянулась к его руке. – Пойдем вернемся в постель.

– И это после того, как ты половину ночи доставала меня, твердя, что хочешь знать? – недоверчиво спросил Александр.

Отступив от него, Татьяна промолчала.

– Скажи, если Энтони попал в плен к вьетконговцам, как ты думаешь, КГБ может заинтересоваться судьбой американского солдата, которого зовут Энтони Александр Баррингтон?

– Шура, довольно… Больше ничего не говори. – Татьяна прижала ладони к сердцу.

– Если он в плену…

– Прошу, не говори! Умоляю!

Она попятилась, но он шагнул за ней, взял за руки, его глаза пылали.

– В Румынии они нашли старика шестидесяти восьми лет и отправили его на Колыму. Дали ему десять лет. Этот человек сбежал из Казахстана в период коллективизации в тридцать четвертом году. В тридцать четвертом, Таня, но они все равно его схватили. Он был никем… он просто прыгнул в поезд и сбежал…

– Пожалуйста, хватит!

Но Александр не желал останавливаться:

– Как ты думаешь – мое толстенное дело в КГБ открыто или закрыто?

– Это чушь, то, что ты думаешь, – задыхаясь, выговорила Татьяна. – Они не…

– Энтони отслужил три срока во Вьетнаме без каких-либо происшествий и вдруг исчез перед окончанием четвертого срока. Ты думаешь, ему просто не повезло? Тебе не кажется, что пушкинская пиковая дама принесла беду?

– Нет… – прошептала она, дрожа всем телом.

– Правда? А ты помнишь Денниса Берка, из того министерства? Он знал все обо мне, о тебе, о моих родителях; он знал все! Если вьетконговцы схватили Энта, как ты думаешь, много ли времени пройдет, прежде чем какой-то служака свяжет с его именем мое дело в КГБ? Наш старый друг Германовский сумел пройти одиннадцать блокпостов в Бельгии, прежде чем его наконец остановили. Этого времени им хватило, чтобы найти его имя в своих данных. Как ты думаешь, сколько блокпостов придется миновать им, чтобы найти Энтони Александра Баррингтона?

Александр отошел от Татьяны, глядя в свои ладони, словно надеясь найти в них другие ответы на свои вопросы.

Татьяна тоже поспешно отошла назад.

– Ты мучаешь себя без необходимости. – Она говорила чуть слышно. – Там миллион подразделений и сплошной хаос.

– Как и в Бельгии после мировой войны.

– Миллионы вьетнамцев! Они и не думают искать какого-то американца, прежде бывшего солдатом Красной армии. Кроме того, Энтони двадцать шесть лет, и он явно не ты. Сейчас шестьдесят девятый год. Даже если он… попал в плен, никто не станет складывать эту мозаику. А для него лучше быть в плену, но живым, Шура. Поверь мне, – сказала Татьяна, отходя еще на шаг от него и еще на один… – Я кое-что об этом знаю.

– И я тоже, – кивнул Александр, все отдаляясь от нее со своими мучительными ранами и мучительными татуировками, полученными в немецких лагерях и в советских лагерях. – Я тоже кое-что об этом знаю.

Дни шли.

Зло проникло даже в их безупречную белую кухню, где уже одиннадцать лет над островком не звучало ни единое недоброе слово. Теперь они стояли в противоположных концах черной гранитной поверхности, не соприкасаясь, не разговаривая. Стояла ночь; дети, как они до сих пор называли своих здоровяков, спали. Татьяна только что закончила готовить тесто для хлеба на завтрак. Александр только что закрыл дом на ночь. Они делали вид, что пьют чай.

– Не знаю, чего ты от меня хочешь, – сказал наконец Александр. – Скажи мне, где он, и я поеду и найду его.

– Я не знаю, где он, я не провидица… и о чем ты говоришь? Я не хочу, чтобы ты куда-то ехал. Но тогда – тогда! – я просила тебя отговорить его ехать туда.

– Я ему говорил, чтобы не ехал.

– Ты должен был остановить его.

– Он был выпускником, лейтенантом! Мне что, нужно было позвонить Рихтеру и заявить, что папочка запрещает двадцатидвухлетнему парню идти на войну?

– Хватит надо мной смеяться!

– Я не смеюсь над тобой. Но если честно, что я должен был сделать, как ты думаешь?

– Больше. Меньше. Что-то еще.

– Ох, ну почему я сам об этом не подумал?

– Мне хочется, чтобы мы что-то предприняли быстрее! Чтобы мы не были так горды, так невнимательны!

– Это кто был невнимателен? Ты? – Александр покачал головой. – Только не я. Я не хотел этого для него, и он это знал. Он мог отправиться куда угодно… – Лицо Александра скривилось. – Он мог иметь что угодно. Он сам захотел этого для себя.

– И почему ты думаешь, так случилось? – язвительно спросила Татьяна.

Ладони Александра хлопнули по островку.

– А ты бы как хотела, чтобы я это исправил?

– Ты должен был убедить его не ехать туда! Он бы постепенно прислушался к тебе.

– Он бы меньше всего стал это слушать! Он бы сделал все вопреки моим советам! Именно поэтому я старался помалкивать…

– Ты бы лучше старался не молчать. Ты ведь понимал, что стоит на кону.

– Таня, эта страна воюет! И мы не просто воюем, мы стараемся не дать Вьетнаму пойти по пути Советского Союза, Китая, Кореи, Кубы! Кто лучше нас с тобой знает, что это означает? Кто лучше Энта знает, что это значит? Как же я мог удержать его от этого?

– Ох, мы безусловно все знаем, – ответила Татьяна. – И мы такие умные. Вот только посмотри теперь на нас. Мы должны были понять, что на нас надвигается: будущее. Мы должны были видеть все в целом.

– И предотвратить это?

– Да! – выкрикнула Татьяна. – Ты знал, чем он рискует! Ты знал!

– Давай, теперь ты становишься… нерассудительной. И это мягко говоря, мягче не скажешь.

Татьяна качала головой:

– Не думаю, что я нерассудительна. Ничуть. Ты должен был этого не допустить.

– Как? – закричал Александр.

– Возможно, если бы ты не вернулся из Берлина в военном мундире, он не был бы так зачарован им. Возможно, если бы ты не надевал свои военные штаны при каждом удобном случае, так ведь нет! Может, если бы ты не надевал на него свою офицерскую фуражку на Оленьем острове, я же тебя просила не делать этого…

– Ну а может, если бы ты не стала без конца рассказывать ему, что я был солдатом, так ведь нет! – возразил Александр. – Может, тебе следовало поменьше выставлять напоказ мои раны. Это же не я хвастал перед ним дурацким орденом Героя Советского Союза!

– О? А кто его учил заряжать пистолеты, когда ему было всего пять лет? – закричала в ответ Татьяна. – Кто учил стрелять, когда ему было двенадцать? Что, думаешь, я не чувствовала запаха пороха на твоей одежде, когда возвращалась с работы? Ты в двенадцать лет учил его стрелять; когда ему было шестнадцать, ты брал его с собой в Юму на испытания реактивных установок, ты хоть думал тогда, что он со всем этим будет делать в своей жизни?

– Я не знаю, Таня, – сказал Александр, потирая лицо и закрывая глаза. – Ты хочешь сказать, что, если бы мы с тобой были совершенно другими людьми, этого не случилось бы?

– Ох как умно! Ладно, посмотри на него теперь, в белом мундире, с «Пурпурными сердцами», Бронзовыми и Серебряными звездами, со всеми его пистолетами и винтовками – и исчезнувшего! Что толку для него во всех этих наградах, в твоей фуражке, в твоей винтовке? – Татьяна уже плакала. – Он пропал!

– Я знаю, что он пропал.

– Где он? Ты двадцать лет работал на разведку – и что в том пользы?

– Я прекрасно знаю, какое оружие разрабатывают Советы. Но – да, вряд ли они пришлют мне досье с обозначением места нахождения Энтони.

– Отлично, Александр, чудесно! – Татьяна скрестила руки на груди. – Вопреки твоему сарказму ты по-прежнему ничего не знаешь. Нам надо было знать лучше и быть умнее. Принимать лучшие решения.

– Матерь Божья! – Александр запустил пальцы в волосы. – Мы теперь анализируем все наши решения? И как далеко в прошлое мы зайдем? Каждое самое маленькое решение, принятое нами за многие годы, могло привести мысли Энтони к тому моменту, когда он вместо любого из шести университетов выбрал Вест-Пойнт, к тому моменту, когда решил продлить контракт в четвертый раз! Тебе и вправду этого хочется?

– Он не стал тем, чем стал, в пустоте, – возразила Татьяна. – И, как тебе хорошо известно, такие решения не принимаются за минуту. – Она многозначительно посмотрела на мужа. – И – да, все это повлияло на него.

– Да! – рявкнул Александр. – Начиная с самого первого!

Они замолчали. Татьяна сдерживала дыхание. Александр сдерживал дыхание.

– Я не говорю о его окончательном выборе, – снова заговорил Александр, даже не пытаясь понизить голос. – Он не сам ко всему пришел. Он пришел через нас. И веришь ты этому или нет, мы начали это еще до того момента, когда ты ползла в снегу и истекала кровью в грузовике, пробираясь через Финляндию и Швецию, неся его в своей утробе.

– Да, – огрызнулась она. – Мы, безусловно, начали еще до того, так? Но как далеко в прошлое ты хочешь забраться, чтобы изменить свою судьбу, Александр Белов?

– Как угодно далеко, Татьяна Метанова, – сказал Александр, ударив кулаком по граниту и сбив фарфоровую чайную чашку на каменный пол, после чего рванулся к двери кухни. – Как угодно далеко, лишь бы перейти эту чертову улицу.

После этого говорить было нечего. Просто нечего сказать. Энтони пропал. Александр перешел улицу, а теперь его сын был потерян, и делать было нечего, кроме как звонить по телефону, играть с тремя младшими, работать, ездить в Юму. Смотреть друг на друга. Отправляться спать вместе, лежать спина к спине, глядя в стены, пытаться найти там ответы, или живот к животу, тоже пытаясь найти ответы.

Они ходили со сжатыми зубами, они захлопывали двери перед своей жизнью.

Недели превратились в месяцы, и пролетали они как дни, длинной серой чередой, становившейся все более длинной и серой с каждым прошедшим днем.

Это добавляло новые удары плетью по спине Александра. Это заставляло Татьяну все ниже опускать голову, когда она заботилась о детях, о доме или бежала в отделение Красного Креста в Финиксе, почти не глядя на Александра. В них царила пустыня Сонора, в их опущенных глазах, в их страхах, слишком глубоких, и каждая мысль была как удар молотком по сердцу, и каждое воспоминание – как режущий удар по спине, и вскоре почти ничего не осталось в иссеченных телах ни у Александра, ни у Татьяны.

Остался лишь малыш, забиравшийся в постель к матери в три часа ночи, раздавленный кошмарными снами, в которых мать оставляла его, чтобы найти его отца, понимая, что может и не вернуться, и в его снах она не возвращалась.

Осталась лишь мать малыша, шестнадцати лет от роду, с ее семьей в маленькой комнатушке на Пятой Советской, утром того дня, когда для Советской России началась война, двадцать второго июня сорок первого года, слышавшая голос любимого деда, говорившего ей: «О чем ты думаешь, Таня? Знакомая тебе жизнь кончилась. Теперь ничто не будет таким, как тебе воображалось».

Как он был прав! Меньше двух часов спустя Татьяна сидела на скамье, ела мороженое, в белом платье и красных сандалиях, и волосы развевались вокруг ее лица.

Ленинград все еще был с ними, куда ни посмотри. Исчезновение Энтони – лишь продолжение вечной борьбы с судьбой.

Их милый мальчик, их смуглый малыш в Кокосовой Роще, шагающий за матерью, раскинув руки, смеющийся, подражающий ей. Качающийся, как мартышка на брусьях, как она. Сидящий на плечах отца, хлопающий по его покрытой шрамами стриженой голове, твердящий: «Быстрее, быстрее!» – и Александр, не знавший младенца, или малыша, бежит быстрее, быстрее, стараясь забыть, что он был сыном Гарольда Баррингтона, и стать отцом Энтони Баррингтона.

И Гарольд Баррингтон, говоривший юному Александру: «Мы едем в Советский Союз, потому что я хочу, чтобы он сделал тебя таким мужчиной, которым ты должен стать».

И сделал.

И Александр Баррингтон, говоривший юному Энтони: «Ты сам решаешь, каким человеком ты хочешь вырасти».

И он решил.

Грехи, шрамы, дела, стремления, сны о родителях – все это было у того мальчика на Бетель-Айленде, мальчика, который учился рыбачить, терпеливо ждать, когда появится доисторический осетр, и все теперь потеряно. Исчезло.

«О боже, – думала Татьяна, – неужели это то самое, через что прошли мать с отцом, когда пропал Паша? Как мало я понимала тогда!»

Татьяна и Александр окончательно потерялись. После исчезновения Энтони они пропали, заблудились в глухом лесу отчаяния, представляя ужасные картины того, что могло случиться с ним.

Как-то вечером Александр, поздно вернувшись с работы, нашел Татьяну сжавшейся в комочек на кровати, пока младшие резвились в игровой комнате.

– Ну же, Таня, – тихо сказал он, подавая ей руку. – У нас еще трое детей. Они тоже не сразу найдут свой путь. Ты должна им помочь. Без тебя они ничего не добьются.

– Я жду, когда придет следующий этап, – прошептала она, с трудом поднимаясь. – Каков он? Когда настанет?

– Не желай этого, детка, – возразил Александр. – Он и так явится слишком скоро.

И явился он с визитом Викки.

Многие высказывали супругам сочувствие. Многие звонили с разными советами и утешениями. Франческа неделями готовила еду для Александра и детей. Шеннон, Фил, Скип, Линда – все заботились о бизнесе Александра. Шеннон после того, как Аманда его бросила, думал, что ему уже не выстроить заново свою жизнь, но вскоре встретил женщину по имени Шейла, у которой было двое своих детей и которую бросил муж. Она переехала к нему, их семьи объединились, что получило полную поддержку Татьяны, – она думала, что Шейла очень похожа на Франческу, – и теперь Шейла помогала Татьяне забирать детей из школы, возила их на уроки танцев, на баскетбол, забирала их к себе домой играть. Все были внимательны, все помогали.

Викки ничего такого не делала.

Ordo amoris

Викки отсутствовала несколько месяцев – она путешествовала по Европе. Из аэропорта Леонардо да Винчи в Риме она прилетела в Финикс-Скай-Харбор, по пути в Нью-Йорк. Она наняла машину и поехала на север в сторону Пимы, а потом прямиком к Джомаксу. Викки ворвалась в позолоченные ворота, промчалась через квадратный мощеный двор с дорожками, деревьями и фонтанами, уселась за их белый кухонный стол, взмахнула руками, тряхнула головой и заплакала.

Александр, в костюме, только что вернувшийся с работы, и Татьяна, в коротком модном шелковом платье с гофрировкой, последнем крике моды, – оба стояли и смотрели на Викки с огромной грустью, потом посмотрели друг на друга с таким мрачным предчувствием, что Татьяна даже не смогла подойти к лучшей подруге и обнять ее. Это Александр погладил Викки по спине, и подал ей чашку кофе и сигарету, и стоял рядом с ней, пока ее слезы не иссякли. Викки успокоилась настолько, чтобы заговорить. Она сказала, что звонила Тому, чтобы поздравить его с днем рождения, и узнала о том, что случилось. Викки снова и снова хрипло повторяла, что ее муж должен был помочь Энтони, должен найти Энтони…

– Он старается, Викки, – тихо произнес Александр. – Он делает все, что может.

– Том же в особом подразделении, Александр, он знает все!

– Этого он не знает.

– У них же люди по всем джунглям. И если кто-то может его найти, так это Том!

– Полагаю, да. Его люди уже четыре месяца его ищут.

Четыре месяца!

Было время ужина. Прибежали дети, столпились возле тети Викки, и она успокоилась, даже улыбнулась. Татьяна накормила всех, Александр разливал вино. Когда дети ушли играть, взрослые стали обсуждать возможности.

Оставался неизменным голый факт: Энтони не находился на службе в момент исчезновения. Он был в увольнении. И если не упоминать о самовольной отлучке, люди обычно не исчезали, когда отправлялись отдохнуть за тридцать миль от места дислокации по прямой дороге, в безопасный город, полный американских военных.

Викки как будто хотела что-то сказать на этот счет.

У нее был такой вид, что она что-то знала о положении дел в целом. Но она, избегая взгляда Татьяны, промолчала, а они, не глядя на нее, ни о чем не спросили.

Не разговаривали и позже, готовясь ко сну. Татьяна читала, Александр вышел в патио, чтобы выкурить последнюю вечернюю сигарету. В постели они молчали. Сжатые губы Татьяны говорили Александру больше, чем ему хотелось бы знать. Прижавшись к ней, он склонился лбом к ее плечу.

– Тсс… Я пытаюсь читать. – Она наклонилась и поцеловала его волосы.

Но не посмотрела на него. Александр задумчиво потер лицо, не отодвигаясь от ее плеча. Реакция Викки на исчезновение Энтони не походила на реакцию Франчески, а ведь Франческа пятнадцать лет кормила Энтони, возила его в школу, присматривала за их играми с Сержио – который тоже заключил контракт и хотел ехать в Юго-Восточную Азию, но у него обнаружили лимфому, так что поехать он не смог. (Сейчас его болезнь отступила, и он был дома.)

Александр ткнулся лбом в Татьяну.

– Я. Пытаюсь. Читать.

Сдвинув прикрывавшую ее простыню, Александр легонько сжал двумя пальцами ее сосок, прижался щекой к ее груди.

Татьяна отложила книгу.

После акта любви, после ее последнего «Ох, Шура», выключив свет, Татьяна тихо сказала:

– Это потому, что у Викки нет своих детей. Поэтому она так бурно реагирует. Подумай, как давно она знает Энтони… всю его жизнь, с того момента, как он родился на Эллисе.

– Это я знаю, – ответил Александр, поглаживая ее по спине.

Он не мог говорить об этом с Татьяной. И не знал, сможет ли говорить с Викки.

Александр дождался, пока Татьяна заснет; она по-прежнему засыпала на его руке, или лицом к нему, как давным-давно в их палатке в Луге, или прижавшись спиной, как давным-давно на Оленьем острове, – а потом он осторожно встал, натянул длинные кальсоны и вышел наружу.

Он нашел Викки в крытом патио за домом; она курила.

Викки Сабателла Рихтер, которой было уже почти сорок семь, оставалась такой же, как прежде, – яркой, заметной женщиной. Темноволосая, загорелая, стройная, с длинными волосами, длинной шеей, длинными руками, длинными красивыми ногами, этой ночью скрещенными и обнаженными. У нее были узкие лодыжки, ногти на ногах выкрашены красным лаком, как и ногти на руках. На ней всегда было множество украшений, косметики, она головокружительно пахла духами, театрами, поздними забавами. Она была полногрудой, темноволосой, темноглазой, слишком привлекательной в глазах большинства женщин, чтобы стать их подругой. Они обычно выглядели ее тенью.

Александр знал Викки почти четверть века. Они были старыми друзьями. Но на этот раз Александр взглянул на нее так, как никогда не смотрел прежде. Он смотрел на нее, как мужчина смотрит на женщину. И эта женщина сидела на его крыльце, ослабевшая и сжавшаяся, пила и курила, и ее волосы не были причесаны, а тени размазались вокруг глаз. И для мужчины в Александре эта поразительная женщина выглядела так, словно разбилась на части вместе с ее разбитым сердцем.

– Здесь так хорошо, Александр, – произнесла она хрипловато. Ее унылый голос наводил на мысль о излишке выпитого и выкуренного. – Мне всегда здесь нравилось. Это действительно похоже на волшебство.

– Да, здесь хорошо. – Александр тоже закурил.

Они сидели, прислушиваясь к ветру. В долине внизу всегда горели огни, словно там каждую ночь было Рождество. А в их большом доме было спокойно, здесь, посреди серо-коричневой и синеватой пустыни, в молчании таинственных гор.

– Ты волнуешься? – спросила Викки. – Не можешь спать. Не удивлюсь. У меня кое-что есть, если хочешь. Я тоже не могу спать, когда обеспокоена. Я уже приняла одну. Минут через тридцать засну, наверное.

– Нет, мне ничего не нужно. Для нас это тянется уже месяцы. А на тебя вдруг обрушилось.

Она затихла, а потом снова заплакала, заплакала так, словно у нее вырывали сердце. Александру хотелось сказать: «Тсс, тише…», – но голос его подвел. Однако немного погодя он прошептал:

– Что происходит Викки?

– Ох, Александр… – выдохнула она.

Ох, Александр?

Текли минуты.

Глубоко вздохнув, Александр заговорил:

– Викки, я по три раза на неделе говорю с твоим мужем, чтобы узнать, есть ли какие новости об Энте. Мне нужно, чтобы ты сказала… – Он еще раз вздохнул. – Есть ли что-то такое, о чем Рихтер подозревает и что мешает ему помочь мне по-настоящему, от чистого сердца?

Ненакрашенными губами Викки прошептала:

– Нет. Ничего такого.

– Ты прежде говорила: «Мой муж знает все».

– Но не это.

Прошло еще несколько минут.

– Мне так жаль, Александр. Я от стыда и смотреть на тебя не могу. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

– Викки, тот день, когда я начну осуждать тебя, будет моим тяжким днем у ворот ада. – Он старался не выдать своего неодобрения, своего недовольства.

– Как ты думаешь, Таня меня осуждает?

– Не за что осуждать. И полагаю, в такой момент она и не думает об этом.

Они еще посидели.

Снова заплакав, Викки сказала:

– Я много лет так хорошо притворялась.

– Определенно. – Александр беспокойно качнул головой. – Вы оба… Но как вообще ты могла?..

Она молчала, и Александр, обеспокоенный этим молчанием, посмотрел на нее и лишь еще сильнее обеспокоился, увидев, что она склонилась, опираясь на длинные руки дрожащим телом. Александр кое-что знал об этой позе боли. Он развернул свой стул, чтобы сидеть лицом к ней.

– Ладно. Успокойся. – Он помолчал, легонько поглаживая ее. – Викки, о чем ты думала? Я не понимаю, как именно ты допустила подобное.

Викки слегка собралась, заговорила, тщательно подбирая слова.

– Я не допускала. Я сопротивлялась с того момента, как ему исполнилось семнадцать.

– Семнадцать? О боже, Викки!

– Он просто не признавал отказа. Я ему это твердила с самого начала. Энт, какого черта ты думаешь? Ты что, совсем свихнулся? А он говорил – да.

Александр закрыл глаза. Семнадцать! Викки замолчала.

– Не бойся меня, – сказал Александр с горестным вздохом, сжимая руку Викки. – Я не Таня. Я тоже когда-то был подростком, а теперь я мужчина. И как мужчина я понимаю. И как подросток я понимаю. Просто… расскажи мне, что произошло.

– Я больше года упорно сопротивлялась ему, вот что произошло. – Викки говорила так тихо, словно боялась, что горы ее услышат. – Сначала я была потрясена – как и ты; когда я поняла, насколько он серьезен, я постаралась убедить его… Я даже не понимаю, почему я находила причины против этого, их было так много, они выглядели такими неодолимыми. Конечно, я бы не стала их называть тебе или женщине, которая почувствует, что я совершила нечто вроде смертного греха. Но Энтони ничего не говорил, ничего не понимал, ни о чем не заботился. Сказать, что он был настойчив и полностью безразличен ко всем моим убедительным аргументам, – значит ничего не сказать. Он был непреклонен.

– Тсс… – пробормотал Александр. – Помедленнее и потише, Викки.

– Я сдалась сразу после того, как он закончил школу, в то лето, когда он уехал в Вест-Пойнт. Ты в то лето купил ему грузовичок и новую гитару, помнишь? О, ему так нравился этот грузовик, и он так хорошо играл на гитаре! Играл как дышал, так говорят. И пел чудесно – «Тюремный рок» Элвиса Пресли, только по-своему. Он пел мне песни на английском, русском, испанском, даже на моем итальянском! – Слезы текли по лицу Викки, она напевала для Александра то, что некогда пел ей Энтони: – «О соле мио, ты передо мной, мое солнце в твоем лице…» Он пел: «Я душу отдам за твой поцелуй…» И он пел: «Cupido, cupido prego…» – и ваше русское, «Темные глаза»… ну да, «Очи черные», это было его хитом! – воскликнула Викки. – «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные…» – У нее сорвался голос. – Он был полиглотом. – Викки задохнулась. – Да, – продолжила она, кивая. – Он умел обольщать, твой сын. И целый год он обрушивал на меня все это. «Ничего плохого», – твердил он. Он же уедет через несколько месяцев. Он не дитя, ему почти восемнадцать… как будто это было единственной проблемой! – и мы – двое взрослых! Мы знаем, чего хотим, – просто один длинный уик-энд в «Билтморе», чтобы насытить его голод и удовлетворить мое любопытство. Я ему говорила, уж точно ему не нужен целый уик-энд, а он отвечал – да, нужен! – Викки покачала головой. – Он пылал, говорю тебе! – прошептала она. – Ему стало невозможно отказать, доказать, сопротивляться. И вот…

Александр помнил Энтони тем летом, перед его отъездом в Вест-Пойнт, как он сидел в одиночестве на террасе, при свете луны, перебирал струны гитары, почти голый на аризонской жаре в сто пятнадцать градусов по Фаренгейту, и распевал «Очи черные» снова и снова. Александр с Татьяной тихонько говорили друг другу, что та девушка, должно быть, нечто особенное.

А этой ночью он недоверчиво качал головой.

– И ты перестала сопротивляться, – сказал он Викки, прикуривая новую сигарету. – Ощутила свободу на этом пути.

Викки кивнула:

– Я перестала сопротивляться. Да сама королева Виктория не смогла бы ему сопротивляться. – Ища утешения в воспоминании, она скрестила руки на груди, наклонилась вперед. – Хочешь узнать, что было с нами потом?

Александр содрогнулся:

– Нет. Остальное я знаю.

– Знаешь? – Но Викки произнесла это без удивления. Однако сказала так, словно говорила «Нет, ты не знаешь».

Александр повторил, что знает.

– Много лет назад, – заговорил он, – когда я был даже моложе Энта, я оказался в такой же ситуации с одной из подруг моей матери, а она была примерно в том же возрасте, что и ты, – тридцать девять. Мне же едва стукнуло шестнадцать. Она была моей первой, и она была прекрасна, но, как только я ее попробовал, мне захотелось всех девушек. Незачем говорить, что с ней все продолжалось лишь одно лето.

Викки изучала собственные руки.

– Ну, я не была первой у Энтони.

Они оба не знали, что еще сказать.

Александр смотрел на нее, начиная кое-что понимать.

– Вик, ты переехала сюда в пятьдесят восьмом, а в шестьдесят первом вдруг снова вернулась в Нью-Йорк. Тем августом, насколько я помню. Когда Энт уехал в Вест-Пойнт.

– Да.

– Ты же не… не вернулась… из-за него, нет?

– Я думала, ты знаешь остальное?

– Похоже… меньше, чем мне казалось.

– Александр! – прошептала Викки. – Никто не может коснуться этого парня и не попасть полностью под его чары! И уж точно не тридцативосьмилетняя женщина, объехавшая весь мир, многое видевшая, и многих любившая, и перенесшая всё, как ей казалось. Он заставил меня лишиться рассудка. – Викки вздрогнула. – Он не завоевал мое сердце. Он просто забрал его. – Она низко опустила голову. – Хотя ему было восемнадцать.

– Это не ответ на мой вопрос, Викки.

– Ответ. Это ответ на твой вопрос.

Александр покачал головой. Его Светлана была потрясающей, но не такой храброй. Ей хотелось от него чего-то большего, чего у него не было и чего он не мог дать. Когда он уехал, она не сопротивлялась. Он мог лишь воображать, как его собственный сын обращался с женщиной, что сейчас сидела перед ним. Он не знал, о чем еще спросить.

– А ты… виделась с ним еще?

– Да. Когда его отпускали на выходные, он мог приехать ко мне в Нью-Йорк.

– И до каких пор?

– Пока не уехал во Вьетнам.

Это ошеломило Александра.

– Вы продолжали встречаться четыре года? – изумленно пробормотал Александр.

– Да. Так все-таки ты не все знаешь, да? Наш случайный уик-энд в «Билтморе» протянулся немного дольше, чем мы ожидали. Не знаю, как нам удавалось скрыть это от тебя, от Тани. От Тани в особенности.

Александр спросил (вынужден был спросить):

– Энт не покончил с этим?

– Не покончил, – скривившись, пробормотала Викки. – Потому что я вела себя так, словно кончать не с чем. Я была просто свободной женщиной. В любое время, когда ему хотелось побыть со мной, мы оказывались вместе. Если не хотел – не встречались. Никакой настойчивости ни в чем. Никаких обещаний, ни единой просьбы о завтрашнем дне. Просто развлечение. С начала и до конца это было ничем иным, только забавой.

Стул Александра уже не был развернут к Викки. Это было просто невозможно. Александр уперся локтями в колени, опустил голову. Сигарета свисала из уголка его рта.

– Не хочу тебе лгать, – сказала Викки. – Забавы действительно были. Нью-Йорк в шестидесятые был соблазнителен для юнцов. Это город всех времен года для всех возлюбленных. Даже для безнадежных в части будущего, вроде нас. И я ни на секунду не обманывала себя, Александр, – продолжила она. – Никто лучше меня не понимал, что мы в тупике. Я на двадцать лет старше, чем он! Когда ему будет сорок, он все еще будет молодым мужчиной, но мне-то будет шестьдесят! Когда он достигнет твоего теперешнего возраста, он будет все еще мускулистым и сильным, а мне будет семьдесят! Я старше его матери, черт побери! Его мать и я… Я ей в лицо смотреть не могу. Так стыдно. И так унизительно объяснять все тебе…

– Больше и незачем объяснять.

– Я не хотела, чтобы он думал, что он может сделать что-то такое, что причинит мне боль. Я знаю, как это страшно для молодого человека, лишь начинающего жизнь. Поэтому я и держалась с ним так беспечно, не мешала его юной жизни, той жизни, которая у него должна быть и которой он заслуживал, я понимала, что со временем он найдет ту, на которой женится, ту, с которой заведет детей. Он же не мог иметь все это со мной.

– В конце концов, вы ведь уже замужем.

– Верно. За его старшим командиром.

Она не смотрела на Александра, говоря это.

– Чего хотел Энт, Викки? – тихо спросил Александр.

– А как ты думаешь, Александр? – откликнулась Викки. – Он хотел того, что есть у тебя. Что ты имел всю свою жизнь. – Казалось, она тонула в тумане страдания. – А этого он не мог иметь со мной. Я представляю собой многое, но я знаю свои границы, и он их тоже знает. – У Викки дрожали руки. – И… мой притворный брак дает мне видимость респектабельности, так что в этом смысле путаницы в моей жизни нет. Так все гораздо проще. Никаких объяснений с моей стороны. Жизнь ради уик-эндов в «Билтморе» – это все, на что способна Викки.

Александр слушал, но ему хотелось, чтобы он ничего не слышал.

– Ответь, – повторил он, – чего хотел Энтони?

– Ох, послушай… – с наигранным пренебрежением произнесла Викки, – ты ведь знаешь, каковы молодые. Он хотел свой пирог, он хотел веселья, «Билтморов», прогулок вдоль Гудзона… Конечно, он говорил, что хочет меня. Но он хотел всех женщин. Он хотел всего. А почему нет? Он и имел всё. – Она всхлипнула. – Всё!

Александр уже изучил каждую плитку пола террасы.

– Я была уверена, что он порвет со мной через месяц, через полгода, через год… Но – нет, он продолжал возвращаться, – сказала Викки, вытирая лицо. – Пока не получил диплом… а потом, даже не оглянувшись, умчался во Вьетнам. Я ему сказала – хорошо, что мы просто развлекались вместе, Энт. Так тебе легче уйти. Спасибо, что нам было хорошо вместе. Спасибо за те лунные вальсы, которых мы не танцевали, спасибо за обещания, которых мы никогда не давали друг другу, за солнце, которое никогда не сияло над нашими головами. Разве ты не рад, что не разбил мне сердце? Разве ты не рад теперь, когда уезжаешь, что не любил меня?

Викки закрывала лицо ладонями.

Александр еще какое-то время посидел с ней. Но теперь действительно было уже нечего сказать.

Встав, он сказал:

– Викки, возможно, ты подумаешь об этом более внимательно. Родителей можно простить за то, что они были слепыми дураками, но говорю тебе: такие вещи очень трудно скрыть от мужа.

Викки отмахнулась:

– Александр, ты лучше других знаешь, что в отличие от тебя Том был ужасным мужем. Хороший человек, плохой муж.

– Даже ужасный муж замечает подобное.

– Да, ну, если муж с пятьдесят девятого во Вьетнаме, возвращается в страну всего дважды в год и вообще служит с сорок первого… Я знаю, он ничего не замечает. Я Тома не видела уже два года. Я не разговаривала с ним шесть месяцев. И если бы не его день рождения, я и не позвонила бы. И уж конечно, он не звонил мне, чтобы сообщить об Энте, да и с какой бы стати? Об этом я не тревожусь. Он ничего не знает. – Она помолчала. – А ты расскажешь Тане?

– Не знаю, – ответил Александр. – Не хочется ей говорить. Но все двадцать восемь лет мне было очень трудно скрывать что-либо от моей жены.

Викки отвела взгляд, и Александр тоже, собирая стаканы, выбрасывая окурки.

– Думаешь, теперь мне нужно притворяться лучше?

Он пожелал ей спокойной ночи.

Крадучись, дыша ровно, Александр вернулся в постель, прислушиваясь к дыханию Татьяны.

– Я не сплю, – сказала она.

Он вздохнул:

– Ну конечно.

Татьяна повернулась к нему, они какое-то время лежали молча, держась за руки.

– Ты ходил поговорить с ней?

Он кивнул, всматриваясь в ее лицо, пытаясь понять ее настроение.

– Она знает, где Энт?

– Нет. – Александр привлек ее к себе. – Да я и не спрашивал.

Татьяна прижалась ухом к его груди, прислушалась к биению сердца.

– А ты спрашивал… а она сказала тебе что-то такое, чего тебе не хотелось бы слышать?

– Да, она говорила мне то, чего я не хотел слышать.

И Александр рассказал Татьяне историю Викки и Энтони.

Когда он закончил, Татьяна долго молчала, а потом заговорила очень медленно:

– Надо же, Даша не видела того, что было прямо у нее перед носом, и теперь это легче понять. Они ведь и не скрывали… как и мы. Они все оставляли на виду – и теперь я это вижу. – Татьяна на мгновение прижала ладони к щекам. – Моя подруга Викки всегда была пылкой особой, – продолжила она. – Когда я впервые с ней встретилась, она плакала, потому что ее первый муж вернулся с войны, и она не знала, как сказать об этом своему любовнику, которому она даже не сообщила, что замужем. Она была неверна своему первому, неверна последнему и всем, кто был в промежутке. Она влюбилась в Рихтера – ей всегда хотелось влюбиться в героя войны – и вышла за него вопреки здравому смыслу. Конечно, он вряд ли был честен с ней в ответ. Я не стану гадать, что тут было первым, курица или яйцо. Я полагаю, что она как раз потому за него и вышла, что знала: она всегда будет для него любовницей, а не женой. И такая роль ей подходила. – Татьяна помолчала. – И вот что должно немного нас утешить: у Викки были любовники в Африке, в Европе, в Азии, в Австралии. Она путешествовала по всему миру и развлекалась с парнями. – Татьяна горестно моргнула. – И до того, как она сегодня зарыдала за моим столом, я не понимала: из всех ее приключений, мимолетных страстей, что возникали и угасали, Энтони – единственный, кого она не может забыть.

Они лежали в постели лицом друг к другу. Тихо кивая, Татьяна приложила ладонь к щеке Александра.

– Я слишком хорошо понимаю чары этих нежных песен, – прошептала она.

Он прижался к ней, подвел локоть под ее шею и теперь ощущал большие теплые груди, прижавшиеся к его нагой груди, – в них был покой, в них было сострадание.

На следующее утро за завтраком первое, что сказала им бледная заплаканная Викки (когда дети ушли в школу):

– Александр, ты ей рассказал?

Александр с Татьяной переглянулись.

– Я рассказал.

Викки кивнула:

– Ну, теперь я должна сообщить кое-что, о чем затрудняюсь сказать Тому. Как вы можете представить, есть парочка причин, по которым он может оказаться не таким понимающим, как ты, Александр.

– Я тоже не такая понимающая, как Александр, – мрачно заявила Татьяна.

– Знаю, – кивнула Викки. – Потому что ты сама – не грешница. Извини. Это непростительно, и я не знаю, что тебе сказать. Мы можем потратить еще лет десять, налаживая все и разбираясь во всем, и я знаю, что все будет хорошо, потому что ты и похуже вещи прощала. – Все трое сидели, склонив головы над чашками с кофе. – Но прямо сейчас, – продолжила Викки, – нам нужно найти нашего мальчика.

С этим они согласились. Они должны были найти их мальчика.

Викки достала из кармана какое-то письмо:

– Я получила это четыре месяца назад, оно от Энтони. Отчасти поэтому я и пряталась в Европе. Я не готова была поделиться этим с кем бы то ни было, и мне не хочется делиться этим сейчас с вами. Вам нелегко будет это услышать, мне нелегко будет это прочесть. Если Энтони когда-то найдут, ему тяжело будет узнать о том, что вы обо всем слышали. И абсолютно невозможно, чтобы мой муж, который любит Энтони, вообще когда-то это увидел, об этом узнал. К несчастью, теперь, когда Энтони исчез, лучше будет, если вы кое-что узнаете. – Она дрожащими пальцами развернула письмо. – Я сейчас заплачу. Можете взять его?

– Мы не можем его взять, – возразила Татьяна, резко хватая Александра за руку. – Читай, Викки!

Викки поморщилась, начиная читать с самого первого слова, – поморщилась так, словно ее ударили.

Джельсомина!

Надеясь успокоить твои тревоги обо мне, тревоги, которые, как я знаю, терзают тебя многие годы, я пишу тебе теперь. Вьетнам – неподходящее место для самокопания (не Италия!), и для меня это идеально, поскольку, как тебе известно, я не люблю таких занятий, а здесь откуда взять время на подобное? Мне нравится пить и курить, встречаться с девушками. И никто не удивился бы сильнее, чем я, когда на севере, в Хюэ, рядом с Ароматной рекой, я неожиданно нашел то, что искал. И теперь ты первая и единственная, кто об этом узнает, – я женился. Моя вьетнамская невеста немного говорит по-английски, что хорошо, потому что я на вьетнамском не говорю. Она юна, она как белый лебедь на своем байке, и мы ждем ребенка.

Викки пришлось остановиться. Татьяне и Александру пришлось перестать слушать. Пока Викки старалась успокоиться, Александр внимательно и напряженно всматривался в сосредоточенную Татьяну. Он видел по ее неподвижному лицу, совершенно пустому взгляду, что она не ждет чего-то рвущего сердце, трагического… просто пережидает, пока не остынет горячий пар внутри.

С трудом собравшись с силами, срывающимся голосом Викки прочитала до конца письмо, которое явно знала наизусть.

Я думал, тебе захочется это узнать, – ты же всегда так беспокоилась о моей жизни и о моем выборе, о том, что я делал и чего не делал, где бывал и где не бывал. Я твердил тебе, что у меня уже есть матушка, но тебя просто не устраивала твоя роль. Ты хотела расширить обязанности. Так что я ради полной открытости и сообщаю тебе, что со мной случилось здесь, вдали от тебя.

Прошло четыре года, с тех пор как я играл для тебя на гитаре, пел «Malagueña salerosa»… «Возможно, возможно, возможно»[12], и ты иногда думала обо мне, когда по радио звучали «The Rain, The Park & Other Things», «Traces», «Grazing in the Grass». И «Jean». У нас были блаженные годы, у нас с тобой, но все кончилось, детка. Ты была Отчаянной Дикаркой, а я был дураком – и таким молодым, – я был отравлен прогулками в Центральном парке под большой желтой луной, цветами под окнами отеля «Билтмор». Ты мне твердила, что у нас нет будущего, – и ты была права. Я мечтал о «la luna che non c’e»[13] – «неведомой луне». Помнишь, как мы говорили о святом Августине? О том, что он называл «ordo amoris», «порядок любви», или «просто чувство». Он говорил, что истинная добродетель и истинная любовь начинаются для людей, когда отрицаются любые другие объекты, что находятся в точном соответствии с подходящим.

Мы с тобой всегда были вне такого равновесия. Мне повезло, что я нашел его в Мун Лай. Теперь я имею то, чего ты всегда хотела для меня – и что, как ты повторяла, я сам хочу для себя: жениться, иметь ребенка, иметь настоящую любовь.

Но я все еще в сердце тьмы, мое время здесь еще не закончилось, и просто на тот случай, если это мое последнее письмо тебе, знай вот что: было время, когда я верил, что мои чувства к тебе настоящие, пусть и несовершенные. Было время, когда я верил, что мои чувства к тебе – это Любовь. «Вы сгубили меня, очи черные». Теперь я рад тому, что ты всегда понимала разницу, будучи намного мудрее. Спасибо за то, что избавляла меня от лжи, хотя все было очень похоже на правду.

Ti amavo e tremo[14].

Энтони

Ни Викки, ни Татьяна, ни Александр не могли поднять глаз. Викки плакала, целуя письмо Энтони и прижимая его к груди. Татьяна так низко опустила голову, что казалось – она заснула. А Александр, чьи глаза потемнели от того невероятного превращения, о котором он только что услышал, пытался найти смысл в бессмысленном. Когда глаза Татьяны наконец посмотрели на него, они больше не были кристально чистыми, они стали черными от страдания, затуманились от боли.

Александру пришлось пережить рабочий день и вечер, наполненный детьми, – но вечером в их саду, за домом, в уединении, Александр и Татьяна метались, как тигр в клетке. Они отчаянно пытались сложить вместе кусочки головоломки, которой не понимали.

Энтони женился! Энтони женился на вьетнамской девушке, и та была беременна. А потом Энтони исчез. Неужто он настолько свихнулся, что сбежал в Уральские горы с беременной женой и забыл своих людей, своего командира, свой долг, свою воинскую честь, свою страну?

Мог ли Энтони предать Соединенные Штаты ради какой-то вьетнамской девушки по имени Мун Лай?

– Нет, – решила твердая как алмаз мать Энтони, неистовая пантера. – Всю свою жизнь этот ребенок видел лишь один пример того, как быть мужчиной, и это был ты. Он твой сын, Александр. Мы не остались в Лазареве в сорок втором, мы не остались на Бетель-Айленде в сорок восьмом, оба раза, когда мы должны были потерять все. Энтони не сбежал с ней в Уральские горы. С ним что-то еще случилось.

Как низко оба они опустили головы… Он же как раз этого и боялся. Энтони был выпускником Вест-Пойнта. Он был капитаном особых частей, элиты из элит. Особые группы действовали отдельно от регулярных частей и в полной секретности, это были коммандос и отряды дальней разведки, они отправляли донесения на самый верх. Такие разведгруппы были острием меча. В Юго-Восточной Азии действовали пятьсот тысяч американских военных, из которых всего две тысячи были такими разведчиками, а среди них отряд Энта был единственной ударной группой. Выпускник Вест-Пойнта, этот солдат, их сын, не мог уйти в самоволку. Это было просто невозможно.

– Ты иногда зовешь Викки Джельсоминой, – сказал Александр, надеясь, что она не услышит покорность в его тоне.

– Ее святая бабушка Изабелла, что вырастила ее, звала ее так. Это значит «жасмин», – ответила Татьяна. – Так ее называют лишь те, кто ее любит. Но что это в твоем голосе?

– О боже… – Озадаченный Александр посмотрел на нее. – Ладно, но почему тогда Энт женился на другой?

– Потому что Викки замужем за Томом Рихтером. А Энтони знает свое место. Но когда-то давно ты мне сказал только одно слово – «Орбели». Я просила не уходить, не сказав ничего, и ты сказал. Ты мне оставил Орбели. Мун Лай – это единственное слово Энтони для нас. За тысячи миль, другой женщине, оно так же непостижимо, как «Орбели», так же бесит, так же бессмысленно… и так же полно смысла, как «Орбели». Это непростительно – так же как то, что ты сделал со мной, поскольку знал, что я не понимала, что означает «Орбели», потому что я не знала имени директора Эрмитажа. Этот проклятый куратор с его ящиками произведений искусства…

– Да, – кивнул Александр. – Искусство было единственной страстью Орбели. Он вывез все, чтобы спасти.

– Все прекрасно и замечательно. Только не было координат твоего местонахождения в особом лагере номер семь в Заксенхаузене. – Она чуть заметно улыбнулась. – Ладно, Мун Лай – это голос Энтони из джунглей. Мун Лай – Орбели для Энтони.

Александр никак не мог насытиться сигаретами.

– И что мы собираемся делать с этим единственным таинственным именем? Единственный человек, который может нам помочь, – это муж женщины, получившей письмо от нашего сына, письмо, которое мужу никогда не прочитать. – Он помолчал. – Если я скажу Рихтеру то, что мы знаем, он не станет нам помогать, он лично найдет Энтони и убьет его.

– Ну конечно, ты не расскажешь ему всего, что знаешь, – сказала Татьяна. И потом: – Почему ты выглядишь таким скептичным и несчастным – теперь ты вдруг потерял способность сказать, что ты должен делать? Это же ради твоего сына. Позвони Рихтеру, сделай вид храбрый и безразличный, ври от всей души!

Александр перестал расхаживать и остановился вдали, уставившись на нее.

Татьяна покачала головой, отвела взгляд, энергично тряхнула головой и сказала:

– Нет. Абсолютно нет. Ни при таких обстоятельствах. Нет.

Она шагнула к нему, он шагнул к ней. Их руки обняли друг друга. Она была все такой же маленькой, стройной, она прижалась к его груди, его руки целиком обхватили ее.

– Ох, Таня…

– Нет, Шура.

Они были в своем огороженном ночном саду. Стоял октябрь шестьдесят девятого, было прохладно. Александр разжег огонь в каменном очаге, и, когда тот разгорелся, они разделись, и он уложил ее перед очагом на толстое стеганое одеяло. Их скрывали цветы, огонь, невысокая глинобитная стена. Это было их личное Лазарево под созвездием Персей в Аризоне. Они занялись любовью; они целовали друг друга, а потом Александр сел у стены, вытянув ноги, а она села на его колени, обхватив руками его шею, прижавшись животом к его животу, грудью к его сердцу, губами к его губам. Он придерживал ее, его ладони бродили по ее бедрам, по ее спине, по ее волосам.

После он надел свои армейские штаны, а она – его армейскую футболку. Она села перед огнем, а он лег, опустив голову ей на колени. Они сидели неподвижно, не говорили ничего, пока не догорел огонь в их небольшом саду.

– Детка, пожалуйста, почему на меня падают твои слезы?

Она погладила его по лбу, по глазам, по щетине:

– О боже… Потому что я понимаю, о чем ты думаешь. Это не то, о чем думаю я. Ты хочешь поехать во Вьетнам искать его. Пожалуйста, не надо. Нет. Мне этого не пережить, Шура. Мне не выжить без тебя. Я не могу. – Глухое рыдание последовало за этими словами. – Мне хочется, чтобы я умерла тогда, в лесу на озере Ильмень! Я должна была умереть. Никто не мог поверить, что я это сделала. Если бы я умерла, ничего этого не случилось бы!

– Таня, – сказал Александр, сжимаясь от горя, – ты тридцать лет рассказывала своему мужу, своей семье ту историю на озере Ильмень, чтобы придать нам сил, дать нам надежду, вселить веру. Два самых важных жизненных урока, которые Энтони вообще получил, заложены в той истории. А теперь ты мне говоришь, что предпочла бы умереть?

– Ты думаешь, Энт помнит историю, что случилась в лесу на озере Ильмень?

– Да разве он мог забыть? Нет, он не может. – Александр протянул руку, чтобы вытереть ее щеки. – Помоги мне. «Дайте вина погибающему…» Расскажи.

Татьяна наклонилась, прижавшись влажной щекой к его щеке, поцеловала влажными губами.

– Песнь песней, которая наша, – прошептала она. – «Пусть он целует меня поцелуями уст своих, потому что ласки его лучше вина…»

Она выпрямилась. Он закурил, не сводя глаз с ее лица, наблюдая за движением ее губ, за блеском ее глаз, вдыхая никотин и ее нежное дыхание, вслушиваясь в ее рассказ о воронах и братьях.

Глава 15. Королева озера Ильмень

Вороны и братья

Татьяна вела лодку через озеро. Она не разговаривала ни с Сайкой, ни с Мариной, сосредоточившись на гребле, но слушая их болтовню.

День стоял хмурый. Накануне сильный дождь не расчистил небо, облака висели низко над озером, словно вновь угрожая дождем в любую минуту. Было по сезону прохладно, примерно двадцать пять по Цельсию. Девушки надели кофты с длинным рукавом и длинные штаны, чтобы защититься от жгучей крапивы и кусачих комаров. Сайка хотела надеть платье, но одно словечко совета от Татьяны – и она сменила его на штаны и теперь была благодарна. Сайка не хотела натирать вонючим и жгучим спиртным все тело, и так покрытое припухшими следами недавних укусов пиявок, но опять же Татьяна убедила ее, что укусы насекомых могут быть хуже, чем запах спирта, и почти так же плохи, как укусы пиявок. Сайка прислушалась и теперь была довольна. В лодке под ногами Татьяны стояли две плетеные ивовые корзины, одна для черники, вторая для грибов. Она прихватила и небольшой нож для чистки овощей, чтобы не напугать грибы большим лезвием.

Ее дед, – убежденный в возможности случая – всегда советовал ей брать с собой в лес часы и компас. Татьяна сомневалась на этот счет: лишь начиная учиться научным методам по Жюлю Верну, она пока не набралась в этом опыта. Часы, взятые взаймы у Даши, отставали на две минуты в час, знала она. У самой Татьяны часов не было, потому что она не следила за временем.

Слегка вспотев, Татьяна погрузилась в свои мысли и лишь с запозданием заметила черную, быстро мчавшуюся тучу над головой; она посмотрела вверх и инстинктивно вскинула вверх весло, защищаясь. Туча состояла из черных воронов, их были сотни, они неслись слишком близко к головам девочек. Птицы громко кричали, бешено махали крыльями и через мгновение уже умчались, оставив Татьяну в недоумении и тревоге. Она уже слегка задыхалась от гребли.

– Гм… – промычала она. – И что вы думаете об этом?

– А это что, какое-то суеверие, Танечка? – с широкой улыбкой спросила Сайка. – Эти птицы.

– Таня права. Я никогда не видела их так много сразу. И так близко, – сказала Марина.

Сайка со смехом воскликнула:

– Ох, да ладно, дурочки. Это же просто птицы. Если бы это были голуби или чайки, вы бы не застыли вот так посреди озера, да?

– Но это не были голуби, – возразила Марина, как-то странно посмотрев на Сайку.

– А чайки над внутренним озером так же вероятны, как белые медведи в Африке. – Татьяна задумчиво опустила весла в воду.

– Таня, ты слишком устала, чтобы грести остаток пути? – спросила Сайка. – Хочешь, я сяду на весла? Я только рада буду.

– Что я тебе говорила, Сайка? – с усмешкой сказала Марина, когда Татьяна покачала головой. – Таня никому не позволит прикоснуться к веслам. Это же полное поражение, так, Таня?

– Полное, – согласилась Татьяна. – Хорошо, что Паши здесь нет.

Она все еще смотрела в небо, в ту сторону, куда умчались птицы. Она снова принялась грести, а Сайка заговорила с Мариной. Они обсуждали то место, где прежде жила Сайка.

– Думаешь, мне хотелось уезжать из Орала? – говорила Сайка. – Ничуть. В Казахстане нам было очень хорошо. Но нам пришлось уехать. – Сайка сплюнула прямо в лодку. Ее лицо внезапно изменилось, из дружелюбного став гневным. – Это все из-за тех ублюдков. Видишь ли, они как-то ночью пытались убить моего отца.

Татьяна напряглась, чтобы слышать.

– Кто? Почему они так сделали? – спросила Марина.

– Не знаю. Я была слишком мала. Лет десять, наверное. Брат рассказал мне, что отец слишком хорошо делал свою работу. Он делал то, за что ему платили, много трудился, а лентяям, бездельникам, свиньям, за которыми он присматривал, это не нравилось. И они посреди ночи вытащили его из постели и избили почти до смерти. У них в грязных воровских руках были деревянные доски и лопаты…

– Ох как ужасно! И что случилось?

– Что значит «случилось»? Они его не убили, так? – Сайка разгорячилась. – Но они разбили ему голову, вышибли три зуба. Сломали ребра с обеих сторон и раздробили колено. Они даже сломали ему грудину, можешь ты это представить? Ты вообще представляешь, с какой силой нужно ударить, чтобы сломать грудину? Это, кажется, самая крепкая кость в нашем теле, а, Танечка?

– Я не знаю. Одна из самых крепких, точно.

– И почему они остановились? Решили, что он умер? – спросила Марина.

– Нет! Мой отец не упал, он не умер. Он настоящий бык, и он сражался как бык! – Сайка нервно вздохнула, вспоминая. – Просто мой брат выскочил со свинцовой трубой и поддержал его.

Татьяна опустила весла. Она не могла сосредоточиться одновременно на гребле и на истории Сайки.

– Мы со Стефаном кричали, чтобы он был поосторожнее, но он ничего не слушал. Орудовал свинцовой трубой так, словно решил их всех убить.

– Кто орудовал трубой? – в замешательстве спросила Татьяна.

– Я же сказала! Мой брат! Сабир, мы ему кричали, – продолжила она, и ее глаза горели, словно она вошла в транс. – Сабир, не лезь, кричали мы, себя побереги! Папа сам справится!

– Кто кричал? – спросила Татьяна, запутавшись.

– Мы со Стефаном! Ты что, не слушаешь? – Сайка замолчала.

А потом моргнула и посмотрела на Татьяну.

Все замолчали. И на несколько минут стало тихо.

– Да. И что? Был еще один брат, – сказала наконец Сайка. – Он потом умер.

Татьяна лишь снова взялась за весла, а Марина, не сумев поймать ее взгляд, продолжила разговор с Сайкой.

Татьяна, теряя силы, несколько раз глубоко вздохнула и оглянулась, чтобы посмотреть, как далеко еще до берега. Руки у нее устали; ни паруса, ни ветра не было, лишь Татьяна с маленькими деревянными веслами, старавшаяся изо всех сил, гнавшая лодку как можно быстрее. А почему ты никогда не говорила нам, что у тебя был еще один брат, Сайка?

И почему было так страшно об этом думать?

Они добрались до восточного, лесистого берега озера в одиннадцать. Девочки обещали тете Рите, что будут собирать грибы и ягоды только до четырех, а потом отправятся обратно, чтобы вернуться к шести. Это давало им пять часов в лесу. Единственные часы были у Татьяны, и Марина спросила ее, может ли она соотносить время с положением солнца. Татьяна учила ее этому, но Марина была слабой ученицей. Сайка прихватила с собой флягу с водой и немного хлеба и яиц. «Кто-нибудь проголодался?» – спросила она, когда все вышли из лодки. Девочки, спеша приступить к делу, быстро проглотили еду, а потом Марина и Сайка помогли Татьяне наполовину вытащить лодку из воды на песчаный берег, и Татьяна привязала ее веревкой к стволу упавшего дерева. Она поверх туфель надела высокие боты дяди Бориса. После того как Татьяна вошла в воду, вытаскивая лодку, она сняла их и положила в лодку. Посмотрев на небо, она задумалась, не пойдет ли дождь.

– И что, если пойдет? – спросила Сайка.

– Мне не хочется, чтобы лодка наполнилась водой, – ответила Татьяна, хмурясь, не помня, упомянула ли она о дожде вслух. – Будет трудно грести. Но наверное, мы всегда можем ее вычерпать этим ведром.

– Отлично, Танечка, – сказала Сайка. – Ты всегда предусмотрительна. Но дождя не будет. Может, возьмем ведро с собой, на случай если грибов будет много?

– Думаю, нам незачем набирать больше, чем мы можем унести, – возразила Татьяна. – Одна корзина грибов, одна – черники, это уже много.

– О, конечно, ты права, – весело откликнулась Сайка. – Как скажешь, Таня. Ты главная. В какую сторону идем?

Болотистый лес начинался сразу у озера. На узкой песчаной полосе у воды было полно опавшей хвои, кое-где ямы, упавшие ветки, галька, камни покрупнее, высохшая рыба, а дальше лес. Татьяна набрала несколько пригоршней гальки и сунула в карманы штанов.

В лесу было мирно, спокойно, приятно.

Сайка попросила у Татьяны компас. «На что он тебе?» – хотелось спросить Татьяне, но вопрос подразумевал зрительный контакт. А после услышанной в лодке истории Татьяна совершенно не желала встречаться глазами с Сайкой. Она решила просто отдать его, стараясь при этом не коснуться руки Сайки.

– Спасибо, Танечка. – Сайка улыбнулась. – Я сейчас верну. Я люблю компасы. Марина, а Таня всегда такая организованная? Она все прихватила.

– Да, Таня всегда готова к неожиданностям. Она очень похожа на деда.

Татьяне это понравилось. Она больше всего хотела походить на деда.

– Хотелось бы мне быть такой, – сказала Сайка. – Это очень полезно. Ты так не думаешь, Марина? Хочется быть лучше. Я никогда не знаю, где что положила. Никогда ни к чему не готова. Все, что я делаю, я делаю под влиянием момента. Таня, смотри, я нашла гриб, а у меня даже ножа нет! Я просто глупа. Можешь мне объяснить, я такого никогда не делала… Научи меня, Таня. Ну, вроде как… зачем ты бросаешь камешки на землю?

– Чтобы знать, в какую сторону мы идем, – ответила Татьяна.

– Но у нас есть компас.

– Бросать камешки всегда полезно. Они не ошибаются.

– Ох как это верно! – Сайка хихикнула. – Должно быть, ты это делала много раз. Марина, хорошо ведь иметь проводника?

– Вряд ли я проводник, – пробормотала Татьяна.

– Да, – сказала Марина, – она хороша, но это же просто здравый смысл, а его у Тани много.

– Как это верно! – искренне согласилась Сайка. – Здравый смысл – ключ ко всему. У Тани, похоже, его в избытке. Прости, что я такая глупая, не взяла нож, но, Танечка, можно взять твой, чтобы срезать вот этот подберезовик?

– Конечно, – ответила Татьяна, скептически глядя на Сайку.

Ее кольнуло легкое раскаяние, но потом она снова моргнула, просто моргнула и вспомнила шрамы, и ложь, и уверенные руки, и слабый тошнотворный запах, и брата, о котором не упоминалось, и все прошло.

Они искали, собирали, бродили. Грибная корзина наполнялась, но по мере того, как они заходили глубже в лес, Татьяна сообразила, что наполняет ее не она. Ей лучше давался сбор черники, но грибов она не нашла, ни единого. И что было еще хуже, она даже не задумывалась о том, почему она их не нашла. Она просто бездумно собирала ягоды, а ведь для грибов требовалось сосредоточение, но ее ум блуждал. Он просто не замечал грибов. Татьяна не могла перестать думать о Сайке и тех словах, что вырвались у нее, – все звучало как ложь или выдумка, Татьяна не понимала, что это было. А сама Сайка понимала? Жила она в каком-то одном месте или в пяти разных местах? Была ли она дочерью пастуха, или фермера, или полевода, или дочерью инженера? Или просто дочерью полольщика? Сайка как-то раз сказала Татьяне, что скакала верхом в Казахстане, когда пасла овец, но, когда Марина упомянула о том, что какая-то лошадь закусывает удила, Сайка спросила, что такое удила. И несмотря на то, что она якобы всю жизнь прожила в деревнях, Сайка, когда пришла к Берте, знать не знала, как стричь овцу или доить корову. Будь она крестьянкой, она бы едва умела читать, но она знала всё. Она была в последнее время такой воинственной, хотя этим утром стала слаще мороженого. И во что предлагалось верить Татьяне?

Почему она ни разу не упомянула о Сабире, своем втором брате? Почему в их доме не было его фотографий, почему ее родные ни слова не сказали о нем? Вот ведь, еще и это… Татьяна тратила столько усилий, стараясь не думать о том, почему этот брат умер и почему семья никогда о нем не вспоминала, что она просто не могла сосредоточиться на прячущихся грибах. «Не отвлекайся, – твердила себе Татьяна. – Наклоняйся к листьям, ищи грибы, найди их и любой ценой избегай вида темной тени за спиной». Вскоре она преуспела и больше не замечала Сайку боковым зрением.

Видимо, мысли Татьяны просачивались сквозь поры ее тела, потому что Сайка держалась в нескольких метрах позади. Марина и Сайка тихонько разговаривали. «Так лучше», – думала Татьяна, нагибаясь за ягодами. Но где же эти грибы?

В глубине лиственного леса Татьяна присела рядом с тем, что выглядело как хорошие грибы. Будучи маленького роста, она была недалеко от земли, но все равно нужно было проявить максимум внимания и увеличительное стекло, потому что разница между белым грибом и белым грибом была невелика, лишь в их ножке. Те и другие росли под дубами, те и другие были приземистыми, сероватыми, – только одни были деликатесом, а другие смертельно ядовитыми. Татьяна присела, стараясь определить, что именно перед ней, – потому что не стоило пробовать их, чтобы разобраться, – весело подумала она, и, всмотревшись в гриб через стекло, она крикнула:

– Марина, как ты думаешь, этот хороший?

В лесу было тихо. И только теперь Татьяне пришло на ум, что тихо уже довольно давно. Она так сосредоточилась на грибах, что не заметила этого.

– Марина?

Она окликнула в третий раз. А потом огляделась.

– Марина! – закричала она, повысив голос на октаву.

Ответа не последовало.

Татьяна встала. У нее болели ноги оттого, что она долго сидела на корточках. Все вокруг было тихо и неподвижно. Она еще раз закричала, громко и протяжно.

Ее высокий голос пронесся между березами и над подлеском. Отдался от камней где-то вдали, а может, от воды, и вернулся к ней, слабый, затихающий, как камешек, прыгавший по воде сначала высоко, потом ниже, ниже и наконец тонущий.

Да, ответа не было. Но было нечто большее.

Татьяна не ощущала их где-то неподалеку. Она не чувствовала ни единой живой души рядом, не чувствовала Марину, склонявшуюся над грибами. Марина ее не слышала. Но почему ее нет поблизости? Разве Татьяна могла забрести так далеко, что девочки остались где-то позади? Она посмотрела во все стороны раз-другой. В какую сторону она шла?

Она же слышала их голоса, тихий смех, негромкий разговор, шепот, но все тише и тише.

Исчезли.

– Марина!

И где те камешки, которые она бросала по пути от лодки? Почему она не может их найти? Как долго она была погружена в свои мысли? Татьяна не могла сказать, как давно она в последний раз слышала голоса девочек, а когда она посмотрела на свое запястье, то вспомнила с содроганием, что отдала часы Марине еще в лодке.

А теперь она вспомнила, что компас отдала Сайке, когда та попросила.

Ни часов, ни компаса, и камешки исчезли. Татьяна посмотрела на небо. Его скрывали облака. Так что и солнце тоже исчезло.

В полной растерянности, не зная, что делать дальше, Татьяна сделала то единственное, что могло доказать ей самой, что она владеет ситуацией. Она снова присела и поднесла стекло к грибу, чтобы выяснить раз и навсегда, была ли это белужья икра или черная гадюка.

И решила, что это первое.

Она наклонилась, чтобы срезать его, и…

«Танечка, можно взять твой нож, чтобы срезать вот этот подберезовик?»

Ну да, Татьяна отдала Сайке свой нож и не попросила вернуть его, а та и не отдала.

– Марина! – снова позвала Татьяна, на этот раз негромко, и вырвала белый гриб из земли.

Она бросила его в корзину на ягоды и глубоко, напряженно вздохнула. Грибная корзина была у Сайки.

И что теперь?

Татьяна решила оставаться на месте, пока Марина и Сайка не начнут ее искать. Иначе, если они будут искать ее, а она искать их, они окончательно потеряются.

И она осталась на небольшой полянке. Нашла еще три гриба. Сколько времени прошло – минуты? Она не знала. Татьяна один раз сосчитала до шестидесяти, но это было бессмысленно, и она прекратила.

– Марина! – время от времени кричала Татьяна. – Марина!

Сабир

Марина и Сайка сидели на земле, спрятавшись в кустах за двумя большими камнями. Марина поначалу молчала, лишь тяжело дышала. Она выдохлась, пока они бежали. Совершенно расслабленная Сайка хихикнула:

– Тебе разве не хочется оказаться сразу в двух местах?

Марина пробормотала что-то в ответ, что-то вроде: «Да, если одно из этих мест сухое». Почва была насыщена влагой после долгого дождя. И трудно было понять, не в болоте ли вы, лишь растения вокруг могли это подсказать. А ваши штаны, а потом и белье быстро отсыревали, как и холодная земля. Это мешало Марине расслабиться или хихикать.

– Сайка, мне очень неудобно.

– Просто пригнись. Убедись, что тебя не видно. Хотя если сидеть на корточках, по ногам мурашки побегут. Ненавижу это ощущение.

– А мне противно чувствовать себя мокрой, – сказала Марина, садясь на корточки.

– Мне не неудобно. Я подложила клеенку в штаны. Просто на всякий случай.

Марина покосилась на Сайку, и к ее горлу подступило что-то горькое.

– Ты подложила в штаны клеенку?

– Ну а разве наша Танечка не говорила, что нужно подготовиться к любым неожиданностям?

Марина раздраженно скривилась. Она не была достаточно храброй, чтобы сказать: ты знала, что мы можем промокнуть, так почему ты мне не подсказала сделать то же самое? Она промолчала, гадая, когда наконец Татьяна начнет их искать. Они убежали довольно быстро. Марина не знала, как далеко они теперь от ее кузины, но знала, что, как только Татьяна на чем-то сосредоточится, она может пребывать в таком состоянии неопределенно долго.

– И сколько нам тут сидеть?

– Пока она не начнет нас искать.

– Это может быть вечностью! – нетерпеливо бросила Марина. – Ну же, как долго? Давай просто посидим тут минут пять.

Сайка не ответила.

Время ползло.

Наконец Сайка заговорила:

– Ты видела же ее в лодке? Почему она не перестала меня осуждать, когда я рассказала о моем отце?

Марина пожала плечами:

– Мне не кажется, что она осуждала. Думаю, она просто слушала.

– Говорю же тебе, Марина! Вокруг нас есть мир, которого Тане никогда не понять! Она очень узко мыслит, у нее очень ограниченный взгляд на все.

Марина, вздохнув, кивнула. Но где же ее узко мыслящая, осуждающая двоюродная сестра?

– Она думает, что если она не может представить, что сама что-то делает, то и другие тоже вряд ли могут сделать. Ну а мне противно, когда меня судят и оценивают. Просто противно! – Сайка повысила голос. – Она просто сама не делает того, что делает весь остальной мир, но что это доказывает?

А ведь предполагалось, что они будут прятаться тихонько. Марина сдержала дыхание. Но наконец сказала:

– Я ведь тебя не осуждаю, Сайка.

– Ох, я знаю, – отмахнулась Сайка и затихла.

Марина подумала, что Сайке наплевать на ее одобрение. Марина могла хоть проклинать ее, Сайка не обратила бы внимания.

И она осторожно сказала:

– Думаю, Таня просто удивилась тому, что у тебя был еще один брат. Ты же никогда о нем не упоминала. Потому она и замолчала.

– Он умер. Мы не говорим об умерших. Они ушли, их словно никогда и не было. Какой смысл говорить?

Она произнесла это так небрежно. Ее брат умер. И все.

– Ну да, понимаю, – медленно произнесла Марина. А могла бы Таня вот так развязно говорить о своем брате? – Но умершие оставляют кое-что после себя, нет? Некий след. Люди, которые их любили, говорят о них, вспоминают их, рассказывают истории о них. Вешают на стены их фотографии. Они продолжают жить.

Сайка нервно отмахнулась:

– Возможно, в вашем мире. Но… моих родителей Сабир не радовал. Он их разочаровал. Они не собираются держать его фото на стенах.

– А что он сделал?

– Ты действительно хочешь знать?

И Марина вдруг сказала:

– Знаешь, вообще-то, нет.

– Вот это правильно, Марина. Но никаких тайн между нами. – Сайка помолчала. – Что я могу тебе сказать? Я не слишком об этом задумываюсь. Мы с братом играли в некоторые детские игры, которые слегка выходили за рамки…

Марина, на мгновение задохнувшись, захотела прекратить этот разговор, пока они сидели здесь, за валунами. Содрогаясь, она старалась помешать своему воображению. Неужели Татьяна уже догадалась о многом? И поэтому она… О боже мой.

– Пожалуйста. Не рассказывай больше ничего. Нам надо идти.

– Сиди! Мы еще немного ее подождем. На чем я остановилась? А, да. Я знаю Таню, ей кажется, что она все понимает, думает, что мой отец слишком сурово со мной обошелся. Но что думаешь ты? Сурово или недостаточно сурово?

– Я не знаю, – тихо пробормотала Марина. – А как он узнал?

– Узнал Стефан, он однажды нас увидел и сказал: «Ну, теперь добра не жди!» И сказал, чтобы мы сбежали. Сказал, что папа нас убьет, если узнает. И мы сбежали.

Марина не смотрела на нее.

– Не рассказывай дальше, Сайка! Я серьезно! Я не хочу больше слышать ни слова. – Она встала.

– Марина, сядь!

Хмурясь, тревожась, Марина опустилась на корточки.

Сайка продолжила:

– Наверное, после того, как мы сбежали, папа заставил Стефана сказать, куда мы направились. А потом отправился за нами. Он нас поймал рядом с иранской границей, в хижине у одного таджика, который позволил нам остаться с ним, и отец увел нас с Сабиром в горы, взял винтовку, поставил нас у скалы и спросил, кто из нас до такого додумался. Мы не были уверены, что он имел в виду. Побег? Или то, что мы… Я сказала, что это Сабир. Сабир был папиным любимцем, и я думала, что отец просто изобьет его. А Сабир был парнем, он привык к побоям. Поэтому я шагнула вперед и сказала: «Это Сабир придумал, папа». Сабир посмотрел на меня и сказал только: «Ох, Сайка…» А папа вскинул винтовку и застрелил его.

Марина задохнулась от ужаса.

– После того как он его убил, – без выражения продолжила Сайка, – он взял конский хлыст и избил меня, это верно, избил до полусмерти, а потом бросил на мула и привез домой. Мы уже через два месяца уехали оттуда, когда моя спина немного зажила.

Сайка замолчала. Марина онемела.

– Так что ты думаешь? Слишком сурово или нет? Справедливо или нет? Соответствует совершенному преступлению? Было ли это добродетельно, учитывая тяжесть возмездия? – Она усмехнулась.

Марина почти закричала:

– Я не понимаю, что ты говоришь, Сайка! Зачем ты мне все это рассказываешь? Неудивительно, что Таня…

– Таня, – перебила ее Сайка, – ведьма. Лично я думаю, – добавила она, пожав плечами, – что мой отец был слишком жесток. Я не вижу в этом большого преступления, до сих пор не вижу. Знаешь, что он мне сказал перед тем, как высечь? «Раз уж ты сама, похоже, не сожалеешь, я заставлю тебя сожалеть».

Ох… Марина неслышно вздохнула. Какой бы вывод сделала из этого Татьяна… Что, несмотря на единство и правильность мира, в котором жили Канторовы, их отец до сих пор думал, что некоторые вещи требуют абсолютного возмездия. Но Сайка так не считала и, похоже, не понимала (или ей было плевать) одной важной вещи: что нет прощения нераскаявшимся.

Марина провела ладонью по лицу.

– А который час?

– Четверть третьего.

– Идем! – воскликнула Марина. – Третий час! Дай мне часы!

Сайка протянула ей часы. Они показывали 2:15.

Марина недоверчиво покачала головой:

– Мы должны уже возвращаться, Сайка. Она бы уже должна была нас найти. Что-то не так.

– Мы не вернемся. Если мы пойдем обратно, мы заблудимся.

– Послушай, мы ведь собирались просто пошутить. А какое уж тут веселье?

– Будь стойкой. Это все равно весело. А она нас найдет. Ты же сама мне это говорила, – возразила Сайка. – Что она вроде ищейки.

– Я не говорила «ищейка». Я говорила «охотничья собака». Но даже охотничьей собаке нужно сначала понять, что надо что-то искать. – Марина помолчала. – Почему мы ее не слышим?

– Откуда мне знать?

– А те камешки легко найти?

– Надеюсь, – уклончиво ответила Сайка.

Прошло еще полчаса.

Небо затянули тучи, оно стало серым. «Не просто серым, – подумала Марина, – а свинцово-серым».

Белые ночи еще не совсем добрались до озера Ильмень – оно лежало слишком далеко к югу от Северного полярного круга. Темнота сюда добиралась.

Разве Сайка не говорила, что они спрячутся всего на несколько минут? Они же собирались подшутить над Татьяной, как она подшучивала над другими. «Это будет так весело!» И Марина тоже думала, что это будет весело. Таня будет их звать, звать, а потом они вдруг выскочат из кустов и напугают ее: ох, увидеть бы лицо Татьяны… Все выглядело таким забавным…

Кроме того, что они корчились в кустах уже почти два часа! И Марине вдруг стало казаться, что это уже не шутка. И что подтолкнуло ее согласиться на такую глупость? Марина промокла, а Татьяна все не появлялась. Марина выбралась из их укрытия и стряхнула грязь со штанов.

Сайка подняла на нее взгляд:

– Что ты делаешь?

– Она явно не придет. Я собираюсь найти ее.

Тем же спокойным голосом Сайка возразила:

– Нет, ты не пойдешь. Сядь.

– Забудь, Сайка. Это уже не смешно.

– Будет смешно, когда она явится.

– Она не явится! Может, она пошла в другую сторону, а может, мы ее не слышим, но через два часа уже совершенно ясно, что она не придет.

– Она появится в любую минуту.

– Ну, тогда ты сиди здесь и жди.

Сайка встала:

– Я сказала – сядь, Марина!

Растерявшись, Марина уставилась на Сайку, стоявшую неподвижно, с холодными глазами. Может, в лесу стало просто слишком темно, чтобы рассмотреть веселые искры…

Марина не знала, осталось ли что-то приятное в выражении ее собственного лица, но подозревала, что нет.

– Да что с тобой такое? Почему ты злишься?

– Я не злюсь, кто тут злится? Я не повышаю голос. Я просто хочу, чтобы ты села, вот и все.

– Она не придет!

– Марина!

– Сайка! – Марина не испугалась.

Сайка шагнула к ней и толкнула обратно на землю. Марина подняла взгляд на нависшую над ней Сайку.

И тут она испугалась.

– Да что с тобой такое? – произнесла она изменившимся голосом. – Что на тебя нашло?

– Мне не нравится, когда мне перечат, – заявила Сайка. – Мы играем. Ты сказала, ты готова это сделать, а мне не нравится, когда мои подруги берут свое слово обратно.

– Мое слово? – медленно повторила Марина, поднимаясь на ноги. – А как насчет твоего слова? Все твои слова – ложь. Мне это было не важно прежде, потому что я думала, что мы подруги, но нечего тут стоять передо мной и делать вид, что какие-то слова что-то для тебя значат!

– Болтай что хочешь, ты не уйдешь.

– Ох нет, уйду. А что ты сделаешь, снова меня толкнешь?

Сайка не толкнула. Она швырнула Марину на землю, и Марина, пошатнувшись, упала, закричала, ударившись спиной о какую-то палку. Она попыталась встать, но Сайка ей не позволила. Она вынудила Марину лежать.

– Преданность друзьям для меня очень важна, – сказала она, наклоняясь к Марине. – И ты будешь мне предана.

– Вот как, для тебя важна преданность? – выговорила Марина, вырываясь, переворачиваясь. – Скажи это твоему брату, ладно? Ты его продала в одну секунду, когда подумала, что так спасешь свою поганую шкуру!

Сайка бросилась на Марину, но та увернулась. Кулак Сайки угодил ей в висок: пошатнувшись, она ударила Сайку в живот. Они подрались, их облепили палые листья и грязь. Они царапались, дергали друг друга за волосы. И визжали.

Когда они расступились, Марина плакала и задыхалась.

– Я это заслужила, – процедила она сквозь сжатые зубы.

Что ей говорила Бланка? «Ты впечатлительна, тебя легко поколебать». Теперь Марина понимала, что старая женщина говорила это не Татьяне. Марина буквально слышала в голове мягкий, но несгибаемый голос Татьяны: «Маринка, ты хоть на минутку задумываешься, прежде чем к кому-то привязаться? Тебе так уж нужно быть добровольной сообщницей в собственном разрушении?»

– Я чертовски заслужила это.

Но прежде чем Марина успела повернуться и убежать, Сайка, тоже задыхаясь, сунула руку в ботинок и достала Татьянин нож. Она сказала:

– Ты будешь делать то, что я скажу, и помалкивать.

Марина в оцепенении уставилась на нож. Скорость перехода от милого дружелюбия к откровенной враждебности была так велика, что Марине показалось, что самой ей сердцем не одолеть такое расстояние в отношении к близкой подруге. Она недоверчиво моргнула, но лезвие ножа оставалось перед ней, поблескивая, угрожая, всего в метре, метя в нее. Марина просто не могла понять эти глаза, полные черной злобы к ней, – словно Сайку вдруг подменили в один миг.

Она неуверенно произнесла:

– Сайка, я не хочу больше играть.

– Марина, ты думаешь, это ты решаешь, когда игра закончена? Это вроде того, как мышь говорит «нет» кошке.

– Но я не мышь…

– Нет?

– Нет. – Марина нахмурилась, окончательно растерявшись. – Я думала, мышь – это Таня.

– Ты ничего не понимаешь. – Сайка покачала головой. – Татьяна только притворяется мышкой. Но она… ладно, забудь. Я не собираюсь тебе все это объяснять. Ты слишком мала, чтобы понять.

Марина задрожала.

– Но она не пришла.

– Нет? – Сайка улыбнулась. – Наверное, ты права. И знаешь что, уже поздно. Три часа, а мы сказали твоей матери, что вернемся в четыре. Но нам еще до берега идти несколько километров. У меня компас. Сейчас облачно. Нам нужно время, но ты права. Нам действительно пора возвращаться.

– Возвращаться куда? – прошептала Марина.

– К лодке, Марина! А ты что думаешь?

– Без Тани?

– Ну, Таню я что-то здесь не вижу, а ты?

Лицо Сайки терялось в сумерках. Марина лишь различала с трудом ее горящие глаза. Стараясь не впасть в истерику, Марина выдохнула:

– Ты хочешь вернуться к лодке без Тани?

– Если мы начнем ее звать, она победит. Откуда нам знать, что только гордость мешает ей кричать?

– Какая гордость?

И прежде чем Сайка успела сделать к ней шаг, Марина открыла рот и закричала во всю силу легких:

– ТАНЯ!!!

Рука Сайки грубо зажала ей рот.

– Сука! Зачем ты это сделала?

Марина вырвалась и снова закричала:

– Таня! Таня! Таня, Таня!

Сайка ударила ее:

– Никогда больше не поступай так со мной, или я отрежу тебе язык вот этим ножом, слышишь? А теперь идем, ты идешь или нет? Потому что через секунду я уйду без тебя.

Было нечто, чего Сайка не знала о Марине и чем Марина не собиралась делиться с ней именно в этот момент: Марина боялась леса. Мысль о том, чтобы остаться в лесу на ночь, была невыносима для Марины. Она боялась Сайки, но не настолько, как леса. У Сайки был компас, были нож, часы и спички. Сайка была единственным выходом для Марины. Нужно было идти за ней.

Прикусив губы, чтобы не закричать снова, с залитым слезами лицом Марина медленно пошла за Сайкой, когда та начала пробираться через лес.

Вокруг было тихо, лишь время от времени трещали крупные цикады.

Сайка достала из кармана горсть грязных камешков и бросила их на землю.

– Может, так легче будет идти. – Она ухмыльнулась, беспечно пожав плечами. – Я подумала, что камешки сделают задачу слишком легкой для нее, так она найдет нас.

Второе по величине озеро в Европе

Сначала Татьяна тревожилась о них. Она ждала, звала и звала, не двигаясь с той поляны, где они ее оставили. Вскоре лес уже не насыщался дневным светом. Но для того и не требовалось многое, с такой густой облачностью. Все вокруг выглядело одинаковым, а камешки, которые могли помочь ей найти обратную дорогу, исчезли. Татьяна не знала, в какую сторону они до этого шли.

С запозданием сообразив, что над ней решили подшутить, Татьяна наконец покинула поляну. Она пошла в одну сторону, зовя их, потом в другую. Она не слышала ни подруг, ни эха, ни даже шороха нижних ветвей деревьев. Как далеко они могли зайти? Она шла и звала. Потом начала тревожиться. Что, если они заблудились? Камешки ведь исчезли; что, если девочки пытались вернуться к ней, когда поняли, что шутка не удалась, но дороги не нашли?

Марина боялась всего; если она заблудилась, она будет в ужасе, в особенности с наступлением вечера. Но как далеко они от Татьяны? Она продолжала звать их, так громко и так долго, что охрипла и была вынуждена замолчать.

Темнело.

Татьяна начала задыхаться. Ей пришлось сесть.

Настала ночь.

И теперь Татьяна сидела на земле, сжавшись в комочек, боясь пошевелиться, открыть глаза, разжать руки. Она слышала лесные шумы, не видела неба, звезд, ничего. Она воображала разнообразную жизнь вокруг себя, каждое ночное существо, посылавшее сигналы другим представителям своего рода. Она пыталась сосредоточиться на мыслях, отвлечься от темноты, от леса.

Когда тетя Рита и дядя Борис могут заметить, что девочки не вернулись? Предположим, что они пока не ссорятся; сколько времени им может понадобиться, прежде чем они встревожатся?

И что они могут сделать, даже если начнут волноваться? Уже поздно и темно. Они скажут – мы ничего не можем сейчас. Будем их искать завтра утром.

Ох, лишь бы пережить эту ночь. Почему не приходит сон? Что меня беспокоит здесь, в темноте? Это не барсуки, не змеи. Что меня беспокоит? Нечто более темное во мне, в самой глубине – ноги-то дрожат… Не двигайся, Татьяна. Именно так тебя найдет какой-нибудь хищник; почуяв живое тело, они тебя найдут и съедят, пока ты спишь. Те вроде ядовитых пауков, они сначала тебя укусят, чтобы обездвижить, а ты этого даже не почувствуешь… а потом будут глодать твою плоть, пока ничего не останется.

Но даже опасность быть съеденной живьем не была главной причиной тошнотворного ощущения в животе Татьяны, когда она лежала в палой листве, закрыв голову руками, на случай если что-нибудь решит упасть на нее. Она должна бы соорудить какое-то укрытие, но стемнело слишком быстро, и она была уверена, что найдет озеро, так что не подумала о том, чтобы как-то поудобнее устроиться в лесу. Она просто шла и шла, а потом упала, задыхаясь, не готовая к угольно-черной ночи.

Подавленная ужасом, не слыша даже собственного голоса, Татьяна заплакала. Лежала и плакала, маленькая и испуганная. Что же такое терзало ее изнутри?

Была ли это тревога за Марину? Нет… не совсем. Но близко. Что-то связанное с Мариной. Связанное с Сайкой…

Сайка. Девочка, которая стала причиной раздора между Дашей и ее дантистом, девочка, которая наехала велосипедом на велосипед Татьяны, заставив ту упасть под колеса грузовика… Девочка, которая увидела, как бабушка Татьяны несет мешок с сахаром, и тут же сообщила об этом своей матери, а та сказала отцу, а тот – председателю Совета, что Василий Метанов прихватил сахар и не собирается его возвращать. Девочка, которая проделывала нечто настолько непристойное со своим братом, что ее чуть не убил родной отец… а парню пришлось еще хуже… и этот никогда не упоминаемый брат в итоге умер. Девочка, которая без страха стояла под рябиной и сидела под гомонящей стаей ворон и даже не ощущала черного предчувствия… Девочка, которая рассказывала Татьяне гадкие истории, соблазняла своим телом, бросила Марину, когда та тонула… Которая настроила Марину против Татьяны, которая не верила в демонов и думала, что во вселенной все правильно… могла ли она…

А что, если?..

Что, если все это не было случайностью?

Громко застонав, Татьяна перевернулась на другой бок, как будто увидела ночной кошмар. Но она ведь не спала.

Сайка взяла у нее компас и нож.

Но ее часы взяла Марина.

Вот оно. Именно это грызло Татьяну изнутри. Могла ли Марина участвовать в таком?

Повороты с боку на бок не смягчили внутреннюю боль, не успокоили подавленное сердце. Постанывая, крепко сжимая веки, Татьяна не могла думать о полях, или Луге, или купании, или о клевере и теплом молоке, вообще ни о чем. Все приятные мысли утонули в невыразимой грусти.

Могла ли Марина предать ее?

Татьяна не в силах была представить себе утро, возможно, ясное, с цветами. Завтра поднимется солнце, и она может найти озеро. Насколько трудно может быть найти огромное озеро, что раскинулось поблизости, которое так сильно пахнет свежей водой, озеро длиной в двадцать семь миль и шириной в двадцать одну, второе по величине озеро в Европе после Ладоги?

А что, если они убежали, просто весело убежали через лес, подбирая камешки, вернулись к лодке и отправились домой? Могла ли беспомощная Марина согласиться бросить Татьяну в лесах на берегу озера Ильмень?

Как ни сжимайся в комок, от черного предательства не спрячешься.

Воровская честь

– Ну и что теперь? – Марина и Сайка шли вроде бы уже слишком долго. Марина ничего не слышала в лесу. – Где это озеро, Сайка?

– Ох, помолчи. Ты разве не видишь, что я стараюсь найти дорогу?

– Сайка, ты ведь собрала не все камешки, нет?

– Заткнись ты, надоела с этими камнями. Конечно, я не все их собрала. Они просто исчезли. – Она помолчала. – Может, Таня их взяла?

– Зачем бы ей это делать?

– А может, их утащили зайцы.

– Зайцы? – повторила Марина. – Зайцы взяли камешки?

– Я не знаю! Можем мы просто идти? Мне бы хотелось сейчас найти зайца. Я проголодалась. И очень пить хочется. – Сайка открыла свою фляжку, но в ней ничего не осталось. Ей в рот упало лишь несколько капель.

Невозможно было сказать, как долго они шли или как далеко забрались. Сайка то и дело смотрела на компас, что при других обстоятельствах показалось бы Марине смешным. Высокие сосны и ели закрывали небо, подлесок был густым. На неровной земле то и дело попадались упавшие деревья и камни, но не было полян, и не было озера, и не было Татьяны.

– Не понимаю, – пробормотала Сайка. – Компас показывает на северо-запад, и мы должны идти именно в этом направлении, и я уверена, что мы прошли уже столько же, сколько шли в противоположную сторону, а озера все нет. Я просто не понимаю.

Марина тихо засмеялась:

– Так ты полагала, что Танин компас выведет нас отсюда? А как насчет камешков на земле?

– Ох, да заткнешься ты насчет этих камней? – заорала Сайка.

Марина продолжала смеяться. Через минуту ей показалось, что у нее начинается истерика.

– Да уж, две идиотки в лесу, – сказала она наконец. – Дай мне его.

Она бесцеремонно вырвала компас из руки Сайки. Перевернув его, она оторвала маленький железный квадратик, что прилип к донышку, и отбросила его. Девочки уставились на компас, чья стрелка резко развернулась на восток, потом так же резко на запад, потом сделала полный оборот вокруг и остановилась, дрожа, между северо-востоком и севером. И больше не двигалась.

– Что это такое? – вскрикнула Сайка.

– Это, – ответила Марина, – то, что Татьяна думает о направлениях. – Она бросила компас на землю. – Этот компас бесполезен. Ты разве не помнишь, как Паша рассказывал: Татьяна потратила прошлое лето на попытки изготовить порох?

– При чем тут компас? И почему он бесполезен?

– Не понимаю, куда уж яснее, – хихикнула Марина. – Но теперь… – Она была подавлена и дрожала. – Я вам расскажу о дальнейшем, Сайка и Марина. Уже почти восемь вечера. У вас нет компаса, нет камешков, нет обратной дороги, нет еды, нет света, нет спичек. И нет Тани.

Слегка задохнувшись, Сайка прошипела:

– Она нарочно это сделала.

– Сделала что?

– Дала мне компас, не сказав ни слова, зная, что он не работает!

– Ты не спрашивала! Ты просто сказала – дай мне компас. Она и дала. Откуда ей было знать, что ты собираешься ее бросить? Возможно, если бы она знала, она придержала бы свой глупый сломанный компас. Она бы нашла дорогу с ним, читая показания наоборот, что бы ни показывала стрелка.

– Ну, может, она уже и нашла, даже без него. Может, она потому и не звала нас: просто побежала прямиком к лодке. Может, уже гребет или уже дома, – сказала Сайка. – Бросила тебя в ночном лесу.

Марина покачала головой:

– Она снимала с тебя пиявки. Она это делала, когда никто и близко подойти не хотел. Татьяна никогда бы не вернулась домой, бросив меня в лесу.

– Может, решила подшутить? Она все может.

– Нет, не может. Это не Татьяна. – Марина умолкла на минутку. – Нет, она не такая, – прошептала она наконец.

– Рада, что ты так в этом уверена, – огрызнулась Сайка. – Я только знаю, что она вроде бы должна была нас искать, но не стала. А у нас с тобой сломанный компас, который дала нам она. Думаю, она затеяла игру в кошки-мышки, Марина.

– А кто придумал прятаться? Она? О, давай спрячемся, Марина, давай спрячемся, будет так забавно!

– Ну, если тебе не казалось, что это будет смешно, почему ты согласилась?

– Я согласилась, потому что думала, что мы спрячемся на несколько минут! – воскликнула Марина. – Потому что я думала, мы пойдем по камешкам! Потому что я думала, что мы недалеко от Тани, и думала, что она нас найдет, вот почему! – Тяжело дыша, она добавила: – Я спряталась, потому что думала, что это шутка. Потому что поверила тебе!

– Ну и с чего бы? Таня постоянно тебе твердит, что мне нельзя доверять.

– Боже, надо было прислушаться к ней!

– Да. Надо было. Но я не раскаиваюсь. Мне плевать, если она или ты встанете у меня на пути. Я только хочу добраться до лодки, пока не стемнело окончательно. Так ты идешь или останешься гнить здесь?

Несколько мгновений Марина неподвижно стояла перед Сайкой в наступающей темноте – измученная, голодная, страдающая от жажды.

Потом Марина сказала:

– Я останусь и сгнию здесь.

– Отлично! – заявила Сайка и, повернувшись, пошла прочь.

Марина прижалась дрожащим телом к стволу дуба, надеясь набраться храбрости от мощного ствола.

Через несколько минут Сайка вернулась:

– Не будь идиоткой. Идем! Двое в лесу – лучше, чем один.

– В лесу двое, – ответила Марина. – Я и Таня.

– Как умно! Хватит уже, пойдем со мной!

– Нет.

– Идем, говорят тебе!

– А что ты собираешься сделать, потащишь меня с собой? Я с тобой не пойду. Ты не знаешь, куда идешь. Но куда бы ты ни шла, я не хочу идти за тобой. Уходи. Иди найди озеро, сама доберись на другую сторону, а потом объясни моим родителям, как ты бросила Таню и меня в лесу. Иди, ты же в согласии со своим собственным миром, Сайка.

Сайка бросилась на нее. Спрятавшись за дерево, Марина постаралась сосредоточиться на ощущении коры, листьев в руках. В лесу темнело. И ни единой человеческой души вокруг.

Она снова услышала голос за своей спиной.

– Идем, не глупи! Незачем просто стоять здесь. Идем вместе, вместе двигаться вперед.

– Сайка, мы можем идти часами, но озера не найдем. Оно могло точно так же вообще исчезнуть с земного шара. – Марина заплакала. – У нас нет спичек. Ты хоть знаешь, как разжечь огонь, чтобы не замерзнуть?

– Без спичек?

«А Татьяна бы знала», – подумала Марина. Ей хотелось заблудиться с Таней. Вокруг что-то потрескивало, время от времени ухала сова – и, хуже того, в воздухе слышалось трепетание крыльев.

Летучие мыши.

Марина содрогнулась.

– Как насчет пещеры где-нибудь здесь? – неуверенно произнесла она.

Если где-то была пещера, она могла стать укрытием, и не пришлось бы тогда лежать на палой листве и остаться на всю ночь на мокрой земле в лесу. Безопасны ли пещеры для людей? Этого Марина не знала. Ей хотелось, чтобы она читала больше. Татьяна бы знала…

– Ты хочешь залезть в пещеру, Марина? А если там летучие мыши? – Сайка улыбнулась. – Летучие грызуны?

«Пусть хоть летучие крысы, – подумала Марина, – если только это подальше от тебя». Она застонала. Будь не так темно, она бы закрыла глаза. А так она просто смотрела во тьму, и ее темная одежда теперь не отличалась от светлых ладоней. Марина снова услышала шорох крыльев и писк, и страх перед ночью стал так силен, что она шагнула вперед.

– Ладно, – произнесла она безжизненным голосом. – Сдаюсь. И куда мы? Показывай дорогу.

Они нашли небольшую поляну в каменистой низине и небольшую пещеру среди валунов. Марина храбро говорила о такой возможности, но, когда Сайка подтолкнула ее ко входу, ее храбрость улетучилась. Было ли это безопасно? Она просто не знала. Кто жил в пещерах? Робинзон Крузо. Кто еще?

– Знаешь что? Я лучше останусь здесь.

– Ты же хотела найти эту чертову пещеру!

Что тут было сказать? Что, если там спит медведь? Или с потолка висят вверх ногами летучие мыши? Летучие мыши и Сайка в одном маленьком темном пространстве?

– Нет, – только и выдохнула она.

– Отлично, оставайся здесь одна!

Сайка сквозь кусты пробралась в пещеру. Марина прислушивалась. Но Сайка не закричала, не слышно было, чтобы кто-то летал, не хлопали крылья, не звучал писк. До Марины донесся приглушенный голос Сайки:

– Здесь тепло! И тихо! Просто отлично. Иди сюда. Ничего тут нет.

Марина прислонилась к дереву. Ночь сгущалась. Лес стал черным так внезапно, когда последний свет угас в небе… Она не видела Сайку, она ничего не видела. Может быть, утро в июне придет пораньше… Может быть, через несколько часов Марина снова все увидит, а потом они пойдут и найдут озеро.

– Сайка?

– Что?

– Ты где?

– Я пытаюсь немного поспать, вот я где.

– А почему ты не выходишь?

– Зачем бы? Здесь тепло. Хорошо.

Марина подавила страх, давивший ей на язык и горло и мешавший дышать, мешавший заснуть.

Она не знала, сколько времени прошло. Она дремала, когда услышала, как рядом с ней опустилось что-то тяжелое.

Когда она открыла глаза, среди синих теней вырисовывались силуэты деревьев. Настало утро.

Сайка тяжело опустилась на траву рядом с ней. Дневной свет принес Марине мало облегчения. Они не могли найти поляну, чтобы увидеть серое небо. Они не могли найти ручей или лужок – вокруг были только километры лесного бездорожья, заросшие подлеском, засыпанные листвой, и мхом, и…

– Это просто глупо, – сказала она, пока они брели, бесконечно несчастные. – Подожди, пока я расскажу маме с папой, что ты сделала. Просто подожди, пока я им расскажу, и они скажут твоим родителям, и если ты думаешь, что тебя наказывали прежде, просто подожди, что будет на этот раз.

Сайка засмеялась:

– Думаешь, это хуже, чем то, что я уже вынесла? Думаешь, моего отца обеспокоит такое?

Марина понимала, что Сайка права.

Они провели этот день в отчаянии. Марина могла бы поклясться, что она уже трижды видела одно и то же упавшее дерево. Она могла бы поклясться, что уже видела ту же самую поляну, с теми же белыми березами, черными елями, серыми тополями. Вокруг были камни и упавшие ветки и стволы, живая органика, естественная для леса, необходимая лесу. И Марина, и Сайка не были необходимы, и, пока они шли или садились отдохнуть, Марине становилось все яснее, что лесу не слишком нравится их присутствие, в них нет никакой пользы. И уж точно лес не собирался подсказывать им, как из него выбраться.

Она замерзла. Она была грязной, измотанной. Она была голодна. Ей хотелось пить. Черника, которую она постоянно ела, чтобы заглушить жажду, раздражала желудок: она перестала собирать ягоды.

Сайка раздражала всю душу Марины. Она перестала ее слушать. Но Сайка, явно забыв многое из последних двадцати четырех часов, явно забыв, что продемонстрировала Марине свою истинную сущность, непрерывно болтала, что-то говоря неслушавшей мрачной Марине. Она держалась дружелюбно, бодро, безразлично к тому, что они заблудились, безразлично к тому, что они никак не могли найти озеро. Марина даже не думала, что та держится как-то в особенности уверенно. Она просто болтала и болтала, шквал слов летел из ее рта, а Марине хотелось заорать: «Помогите! Помогите! Пожалуйста…»

– Должно быть, мои родители сошли с ума, – сказала она, когда небо начало темнеть; второй день подходил к концу. – И Танины тоже.

Пожав плечами, Сайка наклонилась и сорвала горсть черники.

– Как часто тебе приходилось проводить ночь в лесу?

Марина бросила на Сайку холодный взгляд:

– Ни разу.

– О! Ладно, если они не слишком заняты дракой между собой, они могли уже это заметить.

Но Сайка произнесла это весьма скептическим тоном.

– А как насчет тебя? Твои родители не станут тебя искать?

Сайка на мгновение перестала жевать чернику.

– А откуда им знать, что я исчезла? – Это все, что она сказала.

Невозможно было поверить в то, что они провели в лесу еще одну ночь. Грибы, собранные с таким удовольствием, давно были выброшены. Лес на вторую ночь был шумнее, и темнее, и менее приветливым, если такое было возможно.

Тундра и тайга

Утро было холодным и серым. И выяснилось, что найти второе по величине после Ладоги европейское озеро очень нелегко.

Солнца не было. Солнце означало, что Татьяна могла бы определить время, определить направление, разжечь огонь, и зажарить грибы, и согреться, и послать в воздух дымовые сигналы. Солнце означало всё. Всё. Без солнца и без компаса, без ветра в листве деревьев, имея лишь облачный покров над головой и пронизывающий холод, Татьяна не могла ничего.

Она ждала, казалось, много часов, надеясь, что солнце покажется, но наконец решила, что не может сидеть на месте. Она давно уже перестала кричать; она охрипла после долгих вчерашних криков. На ходу Татьяна высматривала воду, но не находила. Вместо того она ела чернику, которая слегка заглушала жажду и вызывала мысли о черном хлебе, подсолнечном масле и горячем чае.

И еще ее не оставляло чувство, что, где бы она ни находилась, это было не то место. Поймав это ощущение, она повернула под прямым углом. Ничего не изменилось, и она повернула еще раз.

И еще.

Татьяна старалась запоминать эти повороты, но после долгих часов утро прошло, и серый день прошел, и она теперь думала, что приблизилась лишь к пустоте.

Ничто не менялось ни среди деревьев, ни на земле, ни в запахах. Березы, вязы, лиственницы ничем ей не помогали, не успокаивали внутреннюю тревогу, смятение из-за того, что она не просто заблудилась, не только заблудилась не случайно, но затерялась в лесу намеренно.

Идя сквозь лес, Татьяна ломала ветки и бросала их на землю в определенном порядке, чтобы оставить заметный след на случай, если кто-то станет ее искать. Тетя Рита и дядя Борис – они могут пойти по лесу и понять, что лежащие вот так ветки оказались здесь не случайно.

Она старалась думать о стихах, чтобы успокоиться. Но не могла ничего вспомнить. Она пыталась думать о прочитанных книгах, тех, герои которых терялись где-то. Но герой или героиня никогда не терялись в одиночку. Героиня всегда терялась с кем-то, с другом, или с врагом, который поневоле становился другом, или с кем-то из родных, трусливым или слишком храбрым… Вместе люди брели по южноамериканским джунглям лишь для того, чтобы очутиться в деревеньке рабов-африканцев. Дороти вместе со своим другом храбро лезла в темный сырой туннель, чтобы оказаться вовсе не в Канзасе, а под страной Оз. Может, Татьяна сумеет храбро одолеть джунгли озера Ильмень, чтобы оказаться… оказаться где? Где была Татьяна Метанова, затерявшаяся в лесу, желавшая выйти в итоге на другой стороне озера?

Татьяна замедлила шаг, остановилась, не в силах идти дальше, боясь, что выбрала неверное направление. Чему учила ее Бланка Давидовна? Она говорила: не важно, как далеко ты зашла, но, если ты шла в неверном направлении, всегда лучше развернуться в обратную сторону, начать все сначала, но на этот раз по правильному пути.

Но что толку ей от этих слов здесь? Любое направление выглядело неправильным. Любое направление словно уводило ее все дальше от озера. Татьяна съела еще немного черники, чертовой черники! Она хрипло позвала Марину и попыталась вспомнить, как далеко тянутся леса у озера Ильмень. Она не знала. Она никогда не видела карты этой местности. И понятия не имела, что находится по другую сторону леса на юге, на востоке, на севере. Может, Белоруссия? Без солнца как понять, где она сейчас?

Когда-то она читала о тайге, субарктических хвойных лесах к востоку от Уральских гор – они тянулись на сотни километров, а когда заканчивались, начиналась тундра Среднесибирского плоскогорья. Может, и тайга озера Ильмень тоже кончается где-то там, в сибирской тундре?

Но кто сказал, что она идет на восток? Она могла двигаться на юг к Москве или на север к Балтийскому морю. Кто знает? Она шла в никуда и потому остановилась. Посидев на упавшем дереве, она замерзла и потому встала и со вздохом зашагала снова. Движение через лес было болезненно медленным.

Снова забыв о необходимости укрытия, она пробивалась сквозь подлесок, пока не настала ночь, и стало уже слишком поздно его искать.

«Кто рядом со мной в ночи?» – думала Татьяна, улегшись на землю и закопавшись в ветки и листья. Я кого-то чувствую? Одна ли я? И где звезды? Луна? Где небо, пусть даже отраженное в озере, где это зеркало с растениями, водорослями, жизнью? Где жизнь, кроме меня? Мои родные? Марина? Она, пожалуй, уже дома, лежит в постели, смотрит в потолок, хихикает, думая обо мне. Что она думает, что могло со мной случиться на вторую ночь в лесу, в одиночестве? Как далеко я смогу зайти завтра, под покровом облаков? Если забреду достаточно далеко, не окажусь ли в Эстонии? Или это будет Польша, или Пруссия? Может, дойду до Ленинграда? До озера Оз? Может ли этот лес быть пустым до самого Финского залива, и, если я еще сколько-то пройду, не выйду ли я к Финскому заливу?

Как далеко может завести меня этот лес?

Как может этот лес быть таким пустым весь день, но таким не пустым ночью? Он просто ощущался насыщенным живыми существами; все они ждут темноты, чтобы пробудиться и ожить, а Татьяна тщетно пыталась заснуть, чтобы не слышать их. Уханье, завывания, жалобные поскуливания… шорохи. Татьяна слушала летучих мышей, она была в этом уверена. Время, расстояние – все, казалось, потеряло здесь свой смысл. Она могла пройти двадцать километров, но что это значило, если она просто кружила на одном месте?

Ходить кругами возле одного и того же камня, того же самого дерева, той же самой поляны?

«Да, – думала Татьяна, сворачиваясь в клубок, – бессмысленно, но не бесцельно». Цель была всегда: двигаться вперед, победить ночь, добраться до озера, до какой-нибудь хижины, до людей, позвать на помощь… Цель была – выжить. Потому что без жизни все остальное теряло смысл. Бланка Давидовна тоже так говорила. Она говорила, что земной сосуд – это храм, в котором обитает бессмертная душа. Жизнь была главным принципом. И поэтому Татьяна шла дальше. Может, и кругами, нелепо возвращаясь на собственный след, но непреклонно двигаясь к чему-то.

Если бы только она наткнулась на какой-нибудь маленький ручеек… Он бы постепенно вывел ее к более крупному потоку, возможно к реке, а может, и к самому озеру. Если бы она добралась до озера, то была бы спасена, но ей не попадался даже крошечный ручеек! Два дня на чернике, два дня без солнца.

Татьяна пыталась видеть и хорошую сторону. Хотя бы дождя нет.

Воровская честь слабеет

Дождь пошел на следующее утро.

Сначала он показался благословением. Марина подняла голову и открыла рот, высунула язык, ловя капли. Не слишком, впрочем, успешно. Она сорвала большой зеленый лист, подставила его под капли, слегка свернув, и, когда в нем набралось немного воды, выпила ее. Она это делала до тех пор, пока не утолила жажду, а потом уже посмотрела на Сайку, стоявшую под деревом и прятавшуюся от дождя.

– Почему ты не пьешь?

– Не хочется.

– Как тебе может не хотеться? Мы два дня не пили!

– И что? Верблюды не пьют же каждый день.

– Да, – нетерпеливо произнесла Марина. – Но ты же не верблюд!

– Мне не нужно так одержимо пить, как ты, каждый день. А кроме того, в чернике много воды. И наконец, посмотри на себя, ты же промокла!

Да, Марина промокла и стояла так, без надежды на тепло или на то, чтобы просохнуть, без надежды на пищу или спасение, – и она настолько пала духом, что просто легла в мокрую листву.

– Вот так, – сказала она. – Ты иди. Может, если найдешь озеро и переберешься через него, вернешься за мной. Постарайся запомнить, где я осталась, ладно? Ты же запомнила, где осталась Татьяна.

– Идем! – Сайка потянула ее за руку. – Это просто дождь. Это не конец света.

– Ох, это он, – заявила Марина. – Определенно он.

Постоянно вытирая губы, Сайка села на землю рядом с Мариной.

– А почему ты все время вот так вытираешь губы?

– Как так?

– Вот так. – Марина показала. – То и дело.

– Я просто не хочу пить, вот и все.

– Ты боишься дождевой воды?

– Какого черта, что ты болтаешь? Боюсь? Кто боится, мисс? В отличие от тебя, я одна вошла в пещеру. Я не боюсь. Я просто не хочу пить.

Марине казалось, что Сайка знает обратную дорогу, и где находится озеро, и что она не задумываясь бросила бы Марину в лесу. Но Сайка не знала, куда идти. Марина ненавидела ее. Ей хотелось, чтобы Сайка оставила ее одну, так же как они обе бросили Татьяну, полагая, что озеро лишь в паре километров вон в той стороне.

«Это мое наказание», – думала Марина, закрывая глаза, отворачиваясь от Сайки.

– Это просто кара, – прошептала она, – за то, что я слушала тебя.

– И кто же тебя карает? – Сайка беспечно засмеялась.

– Я предала родную кровь. Я соврала ей, я отвернулась от нее, и теперь все возвращается ко мне. И это правильно. – Она заплакала.

– Но меня-то за что наказывать? Я ничем Татьяне не обязана.

– Тебя не наказывают. С чего бы? Ты живешь в своем собственном мире. В твоем мире нет ничего неправильного, так какое может быть наказание? В твоем мире ты думаешь, что твой отец слишком остро отреагировал на твои маленькие детские игры. Если ты не сожалела о Сабире, так ты уж точно не сожалеешь о Татьяне. Но знаешь, что я думаю? – Марина вскочила. Эта мысль оказалась настолько ужасной, что ее невозможно было увидеть в положении даже условного отдыха. – Думаю, ты это сделала намеренно. Думаю, ты хотела потерять Татьяну, ты хотела, чтобы она заблудилась. Ты нарочно собрала камешки, ты повела нас в другую сторону намеренно, чтобы мы не могли найти ее, а она не смогла бы найти нас.

– Ты так думаешь? – небрежно откликнулась Сайка.

– Теперь я думаю так. Но это – то, что мы сами заблудимся, – явно не входило в твои планы, да? – Марина коротко рассмеялась. – Ты постоянно строишь планы, Сайка, в отношении тех, кто не способен ни с чем справиться, или, как сказала бы Таня, потому что сама не можешь ничего изменить, ничем командовать.

– Да ты бредишь! Я ничем не хочу командовать. Я ничего не хочу менять. Я просто хочу выбраться отсюда.

– Ты отсюда не выберешься. Вбей это себе в голову! Даже если нас начнут искать… это же огромнейший лес. Никому нас не найти. Скажи-ка, это входило в твой грандиозный план?

– Ох, да заткнись ты! Это уже надоедает.

– Ты просто ненормальная.

Марина замолчала. Вокруг больше не было каменных нагромождений, никаких пещер. Остаток дня дождь капал на мокрую листву, на промокших девочек. Сайка низко опускала голову, сидя под деревом; она не ложилась и не поднимала голову ни на минуту. Марина заметила, что Сайка затихла. Ее бессмысленная болтовня прекратилась.

Снова стемнело; настала третья ночь в лесу. Свет покинул мир Марины, он теперь состоял из мокрого и серого и всепроникающей темноты рядом с ее сердцем, пробираясь в нее шаг за шагом, окружая ее и ее проводника.

Марина прислушивалась к дыханию Сайки. Та сдерживала вдохи. Она замирала на несколько мгновений, потом вдыхала, потом снова замирала.

– Что это ты делаешь?

– Ничего.

– Что это ты вытворяешь с дыханием?

– Ничего не вытворяю. Просто стараюсь не глотать, – ответила Сайка.

– Не дыша?

– Ну да.

– И почему ты стараешься не глотать?

– Горло болит. Думаю, я заболела.

– У тебя жар?

– Откуда мне знать? Хочешь потрогать меня и проверить?

Марина не хотела.

– Так ты поэтому не пила? Из-за горла?

– Я уже сказала тебе, – огрызнулась Сайка. – Я не пила, потому что не хотела.

Марине кое-что пришло в голову.

– Ты и чернику есть перестала.

– Ты тоже. Меня тошнит от черники.

– Ты не хочешь пить, не хочешь есть.

– Заболела, говорю же.

– А еще что-нибудь болит?

– Нет.

Посреди ночи Марина, лежавшая на боку, проснулась; точнее, ее разбудила Сайка, вертевшаяся рядом с ней. Сначала Марина ничего не сказала, ожидая, что Сайка успокоится, но шли минуты, и Сайка терлась спиной о землю, чесала голову и поворачивалась с боку на бок, и наконец Марина уже не могла это выдержать; она отодвинулась подальше. И хотя она сумела снова заснуть, ее сон был тревожным, она постоянно ощущала шумную возню поблизости.

«Я»

Не дождь встревожил Татьяну утром. Ее встревожило то, что она понимала: теперь не почуять было запах свежей воды, исходящий от озера Ильмень. Ее встревожило то, что еще один день перейдет в ночь, а у нее нет укрытия, нет еды, нет огня, или защиты, или дороги домой. Отбросив мокрые ветки, Татьяна снова тронулась в путь. Земля была покрыта ветками и камнями. И нелегко было бы найти ее следы, если кто-то ее искал. Хотя у Татьяны не было ножа, она подумала о том, чтобы оставлять знаки на деревьях. После долгих поисков она нашла камень с достаточно острым краем и сумела нацарапать тонкую линию на коре дерева, одну маленькую четкую линию, которая дала бы знать другим людям, что она была здесь. И хотя линию было легче заметить, чем сломанные ветки, все же она оказалась не слишком приметной. Кто-то должен был нарочно искать ее. Может, ей лучше начертить кольцо вокруг ствола?

Татьяна так и сделала. Это заняло много времени.

Хотя время-то у нее было.

Время.

Оно было просто изобретением человечества. Как и цифры. Как разные способы измерения. Просто для того, чтобы сделать жизнь немного легче, справиться с неуправляемым, помочь примириться с бесконечностью. Минута, час, день, год, полвека, тысячелетие, два тысячелетия, пять тысяч лет с тех пор, как появились рисунки на стенах пещер, и четырнадцать лет жизни девочки. Все аккуратно делилось на маленькие части. Татьяна ходила в школу девять месяцев в году, даже по субботам. На остальные три она приезжала на дачу в Луге. Она каждый Новый год зажигала бенгальские огни, за одну минуту до полуночи, и считала, а потом снова считала через год, и между этим были триста шестьдесят пять дней. И вне зависимости от того, чем занималась Татьяна, солнце неустанно двигалось с востока на запад, проходя триста шестьдесят градусов за двадцать четыре часа, пятнадцать градусов окружности в час, четверть градуса в минуту. Солнце двигалось, человек давал имена. Градусы, часы, минуты – все, чтобы помочь самому себе расшифровать работу вселенной. Но что, если ты не видишь солнца? Что, если у тебя нет изобретенных человеком часов, и нет молока, полученного от вернувшейся с пастбища коровы, и нет картошки, которую можно почистить для ужина, и нет кабинета дантиста, куда нужно прийти к девяти утра, и нет общественной бани вечером в субботу, куда ты идешь в семь часов? Что, если библиотеки не закрываются в пять, а солнце не садится в придуманные человеком девять тридцать? Что, если все это рухнуло в пропасть? Что осталось?

Осталось бесконечное пространство.

Татьяна считала секунды. Она смеялась над собственной затеей и думала: «Я сейчас считаю отчаянные минуты, чтобы напомнить себе, что я человеческое существо, а не зверек. Я считаю, чтобы придать смысл бессмысленному. Чтобы создать порядок, потому что так немного легче, даже для меня».

Ох, но это же было идеально, просто идеально для девочки, которая не могла даже рассчитать время, которая не знала, сколько нужно времени для чего бы то ни было! Когда пора вставать, или прекращать чтение, или доить корову, или накрывать стол для ужина. Татьяна не знала, когда закрывается библиотека, она не знала, когда коров пригонят домой. В Луге, в детстве, время не имело значения для Татьяны. Она никогда его не считала, она с безразличием смотрела на лунные циклы, на движение солнца. Она просто делала то, что делала, пока не начинала заниматься чем-то другим или пока на нее не прикрикивали. Жить как дитя в мире без времени – не в неопределенности, но в бесконечности – вот это радость! Никогда не считать минуты. Просто существовать – в вечном настоящем. Какое блаженство!

Но сейчас она считала – и взрослела. Десять, двадцать, тридцать, сорок. Уже было сто восемьдесят, или тысяча восемьдесят, или сто тысяч восемьдесят? Сколько долей своего умирающего детства сосчитала Татьяна на третий день в лесу?

Дождь шел весь день, и она не могла просохнуть.

«Я слишком мало следов оставляю на своем пути», – постоянно думала она, вырезая знаки на деревьях. Она давно перестала изображать кольца, стала чертить свои инициалы. Целенаправленная линия на песке. Собственный символ. Как время – символ порядка. Так «я» – для Татьяны. «Я все так же иду, все так же надеюсь, все так же верю, все так же живу».

Но что лучше? Оставаться на месте. Построить шалаш? Без солнца не разжечь огонь, да еще с мокрыми насквозь ветками. Негде было умыться и нечем. Может ли она изготовить мыло из золы? Зола, а что еще? Зола костра и немного… свиного жира?

«Я сварю мыло и вымоюсь пеплом, и пойду дальше, буду жить дальше, полечу, покрытая сажей, грязная, потерянная, просто мошка в лесу, и вскоре уже так потеряюсь, что и сама себя не найду».

Татьяна время от времени неуверенно звала: «Даша, Даша…» Она обращалась к небесам. «Ты, который привел меня сюда, выведи меня обратно, мне не нужен другой проводник…» Она тянула вверх руки в наступающей темноте, она ждала какого-то звука, сама что-то произносила, опускала руки и ложилась на листву, чтобы немного отдохнуть, к ней прилипали мелкие веточки, она надеялась, что от нее не пахнет таким живым существом, на которое начнут охотиться другие живые существа.

Не это ли имела в виду Бланка Давидовна, когда говорила, что все три главные линии ее руки – линии сердца, головы и жизни – начинаются от общего корня… Было ли это предвестником трагедии? Шавтала тоже это увидела; она именно это подразумевала?

Татьяна так не думала. Они не говорили о короткой жизни. Они говорили о безусловной травме. В смысле: борьба, страдание, бесконечная боль – все, что случается в жизни страшного.

Бланка не говорила о смерти. Она сказала: «Корона и крест». Корона – это лучшее. Крест – худшее.

Татьяна предпочла бы ничего не знать, совсем ничего об этих линиях на ее ладони, о чайных листьях в чашке, о линии судьбы, прорисованной в центре ее руки.

Снова близилась ночь, третья ночь.

Что делать?

Меня убивают фальшивые улыбки.

Одно оставалось ясным, пока лил сумеречный дождь. Сайка бросила Татьяну в лесу умирать. А Марина, по глупости или сознательно, последовала за ней. Сайка была проводником Марины. Это не была молния, или наводнение, или обморожение, или глупый несчастный случай на льду Невы при катании на санках. Нет. Это было сознательное умерщвление.

Татьяна уже два дня шла через густой, похожий на тайгу лес, пытаясь выбраться; она теряла силы. И понимание правды о Марине и Сайке окончательно их отнимало.

Вселенная, в которой было возможно подобное, делала возможным и другое: ожидание с винтовкой на краю поля, чтобы убить человека, ворующего пшеницу. Непристойные отношения с собственным близким родственником. Переезд с места на место не потому, что этого требует работа, а потому, что этого требует твоя собственная безопасность. Жить жизнью, в которой ты завязываешь лишь временные отношения, чтобы люди, которых ты оскорбил, не решили забрать твою жизнь, потому что ты забрал у них все, что они могли потерять. В сравнении с этим бросить кого-то в лесу на погибель было чем-то почти тривиальным.

Какой был выбор у Татьяны? Если она выживет и станет взрослой, придется ли ей жить среди такого произвольного хаоса злобы? Не лучше ли прожить блаженную, но короткую и упорядоченную жизнь и умереть вместо того, чтобы существовать в пучине другого мира?

Она все больше и больше уходила в себя. Но наконец встала и снова пошла через непроходимый лес.

Нет, думала Татьяна. Как ни странно – нет. Она хотела жить, вот и все.

Яма в земле

Уже в густых сумерках Татьяна нашла небольшую поляну и тут увидела его. Свет постепенно исчезал из леса; лес терял краски, зеленая листва и коричневые стволы становились серыми. Все темно-серое, а земля коричнево-черная, и волосы Татьяны тоже стали черными, от грязи. Она вышла на эту маленькую естественную полянку и обходила ее в поисках чего-нибудь съедобного, кроме черники, может, черной смородины или клюквы – хотя она знала, что клюква растет на болотах, – и тут она наступила на груду листьев и ветвей, которая вдруг провалилась вниз под ее ногой. Лишь внутреннее чувство баланса помогло ей вовремя отшатнуться назад. Татьяна покачнулась, раскинув руки, и все-таки удержалась и не наступила на эти ветки другой ногой. Восстановив равновесие, она отошла назад и всмотрелась в землю. Ветки были сложены с какой-то странной целью над площадью в три квадратных метра, вроде того, как она сама складывала такие же для укрытия. Она толкнула их ногой. Ветки поддались. Татьяна пнула сильнее; они поддались еще. Татьяна нашла длинную палку и стала тыкать ею в листья и ветки, пока большинство их не провалилось в глубокую яму под ними.

Сначала она подумала, что это незакопанная могила. Ветки упали глубоко. Если там что-то и было, теперь не рассмотреть. Татьяна принюхалась к яме. Она несколько раз находила в лесу дохлых зайцев, но из этой ямы не пахло разложением. Оттуда пахло травой и землей, листьями, сосновыми шишками. Кто бы ни выкопал эту яму, он унес землю. Зачем? Потом она увидела – рядом с краем поверх веток лежали ягоды: перезрелые, уже гниющие черника, голубика, кусочки яблок. Нарезанные кусочки яблок.

Это была ловушка!

Ловушка для очень большого зверя, для зверя, который мог упасть в яму и что-нибудь себе сломать и не смог бы выбраться обратно.

Но что за зверь мог быть настолько велик в этой части страны? Татьяна не понимала. Олень?

И как раз в это время она услышала позади какой-то шум и удивилась, потому что это не было уханье или завывание. Это был шум дыхания. Кто-то или что-то громко вдыхал… а потом медленно выдыхал…

Кто-то большой.

Она обернулась.

В двадцати метрах от нее на краю поляны стоял большой темно-коричневый медведь. Его голова была повернута к Татьяне, маленькие глазки не моргали, они смотрели крайне настороженно.

Татьяна застыла. Она никогда не видела живого медведя. Она и не знала, что медведи водятся в этом лесу. Она никак не могла вспомнить, хищники ли они, или они мирные, и нужно ли ей отвернуться или лучше не шевелиться, и не следует ли предложить ему что-нибудь в знак мира, чтобы он мог подойти и съесть это из твоих рук… Татьяна не знала. Лишь подумала, что любой зверь таких размеров, такой лохматый и бдительный, вряд ли станет есть из ее рук. Перегонит ли ее медведь? Медведь не тигр; умеет ли он вообще бегать? Он казался таким неуклюжим и неповоротливым… И он был неподвижен. Он просто стоял на четырех лапах, приподняв голову, смотрел не мигая.

Татьяна улыбнулась. Выдохнула через открытый рот. Ее сердце бешено колотилось. Медведь тоже дышал, она слышала его дыхание. Ей не хотелось сделать что-то такое, что напугает его, сделать что-то, что он может воспринять как угрозу. И она сделала то единственное, до чего смогла додуматься, единственное, что делала, когда не знала, как все уладить, но хотела успокоить, свести невозможное к возможному. Она стояла неподвижно, но при этом очень медленно развела руки ладонями вперед, словно говоря: «Все в порядке. Зачем суетиться? Тсс… Пожалуйста».

Травля медведя. Где-то у Шекспира она читала о собаках, которых спускали на медведя… На арене? В клетке? Они дрались, пока не погибал кто-то из них. Сколько собак, стая? Сколько медведей, один? Ну, сейчас имелись только один темно-коричневый медведь и одна грязная Татьяна.

Она покосилась на ближайшие деревья. Это были сосны, на них не было низких ветвей. Лазают ли медведи по деревьям? Почему она не прочитала о медведях больше? Почему в ее книгах ни разу не встречалось что-нибудь о медведях? Сосны были такими бесполезными! Не было ни одной, на которую можно было бы вскарабкаться.

И так они стояли посреди леса, только двое – Татьяна и лохматое (хищное?) четырехлапое гигантское млекопитающее. За спиной Татьяны внезапно раздался некий звук, обломилась веточка под весом птицы… Медведь, похоже, заинтересовался этим. Он медленно шагнул вперед. Татьяна медленно отступила назад. Она была между медведем и ловушкой. Может ли она перепрыгнуть трехметровую яму? Вряд ли. А медведь может? Наверное, да.

– Полегче, мишка, – тихо сказала Татьяна.

Медведь дышал.

– Милый мишка…

Медведь ровно дышал.

– Полегче, медведь, милый, симпатичный, повернись и уйди подальше от меня и от этой ловушки, ее же для тебя приготовили. Ты ведь не хочешь, чтобы за тобой пришли охотники. Они уж точно тебя убьют. Уйди. Спасайся. Уходи от меня.

Медведь медленно двинулся к ней.

Как быстро она сможет бежать?

…Охотники придут за тобой…

Что-то отозвалось в голове Татьяны. Охотники могут прийти проверить ловушку.

Татьяна решилась. Опустив руки, она отвернулась от зверя, сдержала дыхание, присела – и спрыгнула вниз, в яму, как будто прыгала с вишневого дерева. Расстояние было примерно таким же, около двух метров.

Она упала на бок на колючие ветки. Падать с велосипеда было больнее. Лежа на боку, она посмотрела вверх и увидела тень медвежьей головы, наклонившейся над ямой и смотревшей на нее.

– Нет-нет, не лезь сюда за мной! Тебе ни за что не выбраться!

Медведь не шелохнулся.

Татьяна оттолкнулась от земли правой рукой, чтобы встать. И ощутила нечто вроде круглой железной тарелки. Раздался звон стальной пружины, и в следующую долю секунды у Татьяны мелькнула мысль: «Ловушка!» Она инстинктивно вскинула руку в жесте защиты, и рука попала прямо в упавшую сверху тяжелую полукруглую скобу. Она яростно ударила по предплечью Татьяны, раздался тошнотворный звук сломавшейся кости, щелчок закрывшегося капкана, а потом пришла обжигающая, режущая боль. Полсекунды времени. Пронзительный крик Татьяны напугал медведя, она слышала его топот в лесу, пока не потеряла сознание.

Татьяна не знала, сколько времени прошло. Когда она очнулась, первым, что она услышала, был протяжный стон. Боль в руке не проходила. Она не слышала больше дыхания медведя, она громко плакала. Должно быть, ее рука сломалась пополам, угодив в медвежий капкан. К счастью для Татьяны, ловушка была рассчитана на огромную лапу, лапу крупного зверя, шириной, наверное, сантиметров в сорок. Она не была ловушкой для человеческой руки в двадцать пять сантиметров от запястья до маленького локтя. Растерянная, теряющая сознание, стонущая от боли, Татьяна вытащила распухшую руку из капкана и снова упала в обморок.

Очнулась она, когда в яме и снаружи было темно. Татьяна даже не была уверена, что она в сознании. Она пребывала в тумане кошмара боли, ей чудились тупые ножи, пилящие ее руку, медленно режущие на части ее тело, и она ощущала, как они разрезают каждый нерв, каждый кровеносный сосуд, каждую кость… Кто орудовал этими тупыми ножами?

Окончательно придя в себя, Татьяна поняла, что кошмар совсем не был кошмаром. Она оставалась в темноте… Ее глаза были открыты – точнее, она думала, что ее глаза открыты, – а боль пронизывала ее от кончиков пальцев до лопаток, била в подбородок, в пульсирующие глаза, в череп… Татьяна не в силах была даже коснуться рукава над предплечьем. Она не могла сжать пальцы в кулак, не могла поднять руку, не могла согнуть ее, пошевелить ею. Татьяне прежде не приходилось что-то ломать, но она не сомневалась, что такая боль может означать только серьезный перелом. В темноте она ощущала кровь, ощущала кости. Татьяна облизнула губы. Она умирала от жажды. Ей хотелось бы видеть что-нибудь – луну, звезду, верхушки деревьев, пусть даже горящие глаза медведя – все было бы лучше, чем бесконечное ничто.

Она медленно открыла пересохший рот и села, прислонившись к земляной стенке ямы; сухое горло чуть шевелилось, когда она беззвучно повторяла слова, которые некогда произносила с легкостью, слова, написанные Осипом Мандельштамом, человеком, уже не существовавшим.

Чую без страха, что будет – и будет гроза. Кто-то чудной меня что-то торопит забыть. Душно – и все-таки до смерти хочется жить… Недостижимое – как это близко: ни развязать нельзя, ни посмотреть, как будто в руку вложена записка – и на нее немедленно ответь… Мне стало страшно жизнь отжить – и с дерева, как лист, отпрянуть, и ничего не полюбить, и безымянным камнем кануть…[15]

«Это мои слова в молчании. Милый Бог… Я не хочу умирать одна в лесу, в земле, как будто я уже в могиле. Скоро листья, и ветки, и осень упадут на меня, скоро придет охотник и перенесет свою ловушку в другое место, а меня засыплет свежей землей, я скроюсь под ней, и меня даже не перезахоронят…»

«Я не хочу умирать», – плакала Татьяна.

«Я не хочу испустить последний вздох в какой-то яме».

«Я еще и не жила», – шептала она.

«Я даже не поняла, кто я такая».

«Я слишком молода, чтобы пойти по дороге Ла Моля».

«Пожалуйста… не дай мне умереть, пока кто-нибудь не даст мне понять, что такое любовь».

В отчаянии Татьяна в темноте царапала стенки ямы.

«Боже… Я что-нибудь сделаю. Я все вынесу. Только позволь мне жить».

«Помогите мне… Даша, Паша, дед, бабушка, пожалуйста, кто-нибудь, кто-нибудь помогите мне… Владыка земли, пощади меня».

Она впала в ступор полусознания, сидя на земле, умоляюще приложив руку к животу, склонив голову набок, от всего сердца молясь в этой западне.

Вирус

Утром четвертого дня в лесу Сайка и Марина нашли небольшой ручей.

О радость!

Живо спустившись к воде, Марина пила. Она опустила в воду лицо целиком и глотала, глотала… Когда она поднялась, то увидела, что Сайка стоит, наблюдая за ней черными глазами, окруженными черными тенями. Она скрывалась в тени, хотя было солнечно и тепло.

– Сайка, смотри, свежая вода! Иди сюда, напейся! Тебе станет лучше.

Сайка покачала головой. И как-то странно дернулась всем телом.

– Да что с тобой такое?

– Ничего. – Сайка потерла глаза. – Голова ужасно болит.

– Это от голода и жажды.

– Ох, хватит уже! Ты мне не мать!

Сайка не могла хоть мгновение стоять спокойно.

После того как Марина не спеша напилась и умылась, девочки пошли вдоль ручья. Марина чувствовала себя почти хорошо. Она не просохла и не поела и даже не согрелась, и их еще не нашли. Но, идя по течению, она наполнилась надеждой. Кто ей такое говорил? Что все реки впадают в море? Кто это сказал?

Но что беспокоило Марину этим утром, так это Сайка. Она медленно и как-то суетливо шла вдоль покатого берега, старательно избегая близости к воде. Это была совсем не та Сайка, которая несколько часов сидела совершенно неподвижно за валуном, желая обмануть Татьяну.

Краем глаза Марина осторожно наблюдала за ней, надеясь, что беспокойство Сайки пройдет, когда станет теплее и светлее, когда ручей выведет их к озеру.

Похоже, ее надежды были немного преждевременными. Это был не столько ручей, сколько поток дождевой воды. Он лился вниз по склону, но склон закончился, и вода перестала течь, собравшись в большую грязную лужу. И из Сайки тоже словно вытекали силы, она двигалась так медленно, что Марина, которая брела прямо по воде, держа в руках обувь, вынуждена была то и дело останавливаться и ждать, пока Сайка ее догонит.

Но Сайка не догоняла. Она вообще остановилась и прислонилась к какому-то дереву. А потом вдруг опустилась на землю, она поворачивалась из стороны в сторону, дергала руками и ногами, чесала бока, бедра, запускала пальцы в волосы.

Марина поднялась по пологому склону.

– В чем дело?

Несмотря ни на что, Марина не могла не задать этот вопрос, хотя не могла ничем помочь и потому сильно нервничала.

– Я не могу идти. У меня голова как будто раскалывается.

– Озеро не может быть слишком далеко. Мы просто будем идти в ту сторону. Идем! Вставай!

– Ладно, идем, – ответила Сайка чуть слышно. – Помоги мне встать. Ты иди вперед, найди озеро, найди нашу лодку. А я пойду следом. Дай руку… Просто… не бросай меня, Марина.

– Да о чем ты говоришь? Идем же!

– Дай руку, Марина… – прошептала Сайка.

Марина подошла ближе:

– Что с тобой не так?

Сайка пронзительно закричала. Ее тело изогнулось с головы до ног, искривилось в каждом суставе. Потом это прекратилось. Она лежала неподвижно. Ее глаза были открыты, и она моргала, с трудом сглатывая.

– Горло… – прошипела Сайка. – Оно онемело… Сначала болело, а потом в нем словно что-то застряло… А сейчас я вообще его не чувствую. Не могу глотать… и язык онемел… – говорила она с трудом. – Губы онемели… лицо немеет…

Ее губы дергались.

– Ох, да что же это такое? – вскрикнула Марина.

Сайка была смертельно бледна. В уголках ее рта выступила белая пена.

– Пещера… – прошептала она.

– Какая пещера? – разинула рот Марина.

– Пещера… Я, наверное, слишком долго в ней была…

– О чем ты?

– Ты разве не видишь?

– Не вижу. Что с тобой?

– Вирус, – одними губами выговорила Сайка и закрыла глаза. – Водобоязнь. Страх воды. Бешенство.

– Бешенство? – в ужасе неслышно повторила Марина.

Теперь она отступила назад. Отшатнулась назад. Теперь ее охватило отвращение.

Сайка попыталась подползти к Марине.

– Умоляю… – хрипло шептала она. – Не бросай меня… помоги мне…

Она протянула к Марине руку.

– Сайка, боже мой, давай поскорее доведем тебя до дому, к доктору, не беспокойся…

Ползя на локтях к Марине, волоча за собой ноги, Сайка открыла рот. Она как будто почти неслышно кричала. «Ох, Марина… разве ты ничего не знаешь? Спроси Таню о бешенстве… Она где-нибудь недалеко…»

– Где?

– Не знаю. Близко… – Ее губы двигались; она что, смеялась? Плакала? Просто хрипела?

– Нет! Тебя не укусили. Ты это придумала. Ты же не трогала летучих мышей, нет? Там никто не летал, в той пещере. Это что-то другое. Просто лихорадка. Нам просто нужно дотащить тебя до дому. Надо идти.

Но Марина не подходила близко к Сайке, она в ужасе и тоске просто смотрела, как девочка на локтях ползет к ней по мокрой траве. Марина отступила на шаг, потом еще на шаг…

– Подойди, Марина, – прохрипела Сайка, протягивая руку. – Подойди… Дай мне…

Вскрикнув, Марина споткнулась и упала. На корточках она постаралась снова отползти от Сайки. У нее даже ноги онемели от ужаса. Она задыхалась.

– Я не хочу остаться одна… – выдохнула Сайка. – Иди сюда, Марина. Дай мне дотронуться до тебя…

Она открыла рот, оскалив зубы.

В глазах Сайки горел безумный страх. Из ее рта капали на землю белая пена и кровь. Сайка ползла, и шипела, и опять ползла.

Марина закричала. И кричала, и кричала.

Выдержать

Когда Татьяна открыла глаза, было утро, пели птицы, небо просвечивало лазурью между высокими соснами, рука болела, пульсировала.

Она стала звать на помощь, но быстро умолкла. Она не хотела тратить драгоценные силы на бессмысленные действия. Главным было выбраться из ловушки. Что, если охотник явится через неделю? Она не могла ждать. Как только она выберется, все станет гораздо лучше. Светит солнце. Солнце дает надежду. И дело не просто в том, что оно светит, а в том, что она теперь все видит. И все становится возможным. Она сможет разжечь огонь, сможет просохнуть, согреться. Главное – выбраться. В медвежьей яме из стенок торчали древесные корни. Татьяна схватилась за корень одной рукой и подтянулась. Это было очень больно. И тут главным было не встряхивать пострадавшую руку, потому что от острой боли она могла потерять сознание, и тогда снова упала бы на дно, и кто знает, может, сломала бы что-нибудь еще вроде шеи. Татьяна передохнула, прижавшись лицом к влажному мху. Здоровая рука уставала, цепляясь за корень. Ноги упирались в нижний корень. Татьяна схватилась за другой корень и подтянулась немного выше, примерно на четверть метра. Еще корень – еще четверть метра. Она снова передохнула, прижимаясь к камню, торчавшему из земли возле ее щеки. Потом подняла голову и уставилась на камень. Точнее, на влажную пушистую субстанцию, покрывавшую этот камень. «Ох», – радостно вздохнула она. Мох!

Она потерлась щекой о него, поцеловала его! Оторвала кусочек и съела. Мох!

Мох растет только на камнях у воды.

Она дотянулась еще до одного корня, поднялась еще немножко, но не смогла удержаться. Корень поддался, здоровая рука соскользнула, Татьяна опять упала на ветки и сор, на стальной капкан, на дно.

Время шло. И шло, и шло.

Татьяна собралась с силами и повторила попытку, теперь медленнее. Она не спешила, потому что время у нее было. Неудача и новое падение ее не устраивали. Если она еще раз упадет, она уже не сможет встать. Солнце светило над головой, как бледный символ в небе.

Было утро, возможно часов десять или одиннадцать. Она нашла юг, она нашла север и запад. Наверное, в конце концов она сможет найти озеро. Оставалась лишь одна проблема – сил идти не было. Поляна с солнцем, не загороженным проклятыми соснами, была достаточно хороша для нее.

Выбравшись из ямы, она первым делом подвязала сломанную руку, использовав для этого шнурки ботинок и две крепкие короткие ветки в качестве шины. Она потеряла сознание только раз, а закончив работу, упала на спину в траву. Потом встала, неловко собрала левой рукой немного влажных веток и разожгла огонь с помощью увеличительного стекла; она даже сумела найти немного сухих листьев для костра. Удалось ей все не сразу, но наконец она подожгла маленькую веточку и листья, а потом уж все ветки вспыхнули в несколько минут. Татьяна сидела, греясь, она не могла двигаться. Просто легла у огня на здоровый бок и закрыла глаза.

Но едва она это сделала, как услышала крик – крик ужаса, куда более сильного, чем ужас от падения в ловушку. Но она не желала углубляться в лес теперь, когда нашла открытое место с солнечным светом и разожгла огонь. Снова в лес? Нет… ни метра, ни сантиметра.

Но что делать? Крик не затихал.

Татьяна неохотно поднялась и подошла к краю поляны. Кто это кричал? Неужели Марина? Но Марина ведь уже дома, в постели под теплым одеялом, разве не так?

– Боже, помогите! Помогите мне! – звучал чей-то голос.

И он был очень похож на голос Марины.

Татьяна остановилась, опираясь о дерево. И наконец крикнула:

– Марина?

Она хрипела; она крикнула снова, и пронзительный крик вдруг умолк.

– Марина? – повторила Татьяна негромко.

Она услышала всхлип, потом треск веток, топот, быстрые шаги в лесу. Крика больше не было, лишь безумный страх и облегчение при звуке шагов другого человека.

Чья-то тень появилась между деревьями, очертаниями похожая на Марину, вот только это полное ужаса лицо, это мокрое, дрожащее тело, черное от грязи, не было… Нет, все-таки это была Марина.

Когда Марина увидела Татьяну, стоявшую на краю поляны у дерева, она просто вышла из себя. Она так взволновалась, что Татьяне показалось: Марина вот-вот просто бросится на нее. Ей нужно было защититься от этого грязного убожества, с рыданиями упавшего на землю. Марина протянула руки к Татьяне, а та боком, оберегая сломанную руку, шагнула к двоюродной сестре.

– Ох, это ты, – сказала Татьяна. – Удивлена, что ты все еще здесь.

– Ох, Таня… – Марина трусливо рыдала. – Ох, Таня… мне так жаль… Но ты не представляешь, что со мной случилось!

– И более того, мне это не интересно, – ответила Татьяна, прижимая к груди сломанную руку.

Она отвернулась и отошла к костру.

Марина потащилась за ней.

– Мы недостаточно далеко, Танечка, – шептала она. – Нам нельзя здесь оставаться. Мы должны уйти подальше.

– Уйти от чего?

– От нее, – зашептала Марина, морщась и оглядываясь по сторонам. – Пожалуйста, мы должны убежать как можно быстрее…

Татьяна спокойно и медленно села перед огнем, подбросила в него несколько веток, немного мха, немного перезревших ягод. Ей хотелось, чтобы дым стал как можно более черным и ядовитым, чтобы он поднялся в небо и испускал запах, который можно было бы почуять за несколько километров.

– Я не двинусь с этого места. А ты можешь идти. Почему бы тебе не убежать? Но только быстро, Марина. Быстро. – Она помолчала. – Как раньше.

– Таня! Пожалуйста! Мне так стыдно, Таня… Я понимаю, ты расстроена. Я знаю, ты в бешенстве. И ты совершенно права. Но прямо сейчас, пожалуйста, мы должны уйти! Она нас найдет, она придет за нами.

– Пусть приходит. – Татьяна даже не посмотрела в сторону леса.

– Она заразилась бешенством, Таня… – с отвращением прошептала Марина.

Татьяна посмотрела на Марину уже не так безмятежно.

– А… – только и ответила она.

Марина вскочила:

– Да? Ты идешь или нет?

– Думаю, ответ очевиден, иду ли я.

– Таня!

– Прекрати, – сказала Татьяна, глядя в огонь. На Марину она не глянула. – Прекрати. Сядь или уходи. Беги или сиди, но хватит этой ерунды. Хватит болтать, просто посмотри на меня. Ты что, не видишь, что со мной случилось?

– Мы нашли ручей, Танечка, – нервно шептала Марина. – Мы нашли ручей, недалеко отсюда, в лесу. Он выведет нас к озеру, как ты и говорила.

– Я так говорила? – Татьяна пожала плечами. – Я не войду больше в лес. А она разве не у ручья? – Татьяна наконец повернулась к кузине. Девочки посмотрели друг на друга. – Я не полезу больше в лес, Марина, – прошептала Татьяна.

Марину вырвало, она плакала.

– Мне так жаль, Таня… Это ведь должно было быть просто шуткой… Ты должна была пойти искать нас…

– Вот как, должна? Ладно, хотелось бы мне, чтобы кто-то в точности объяснил, чего от меня ждали.

Марина, запинаясь и плача, рассказала все Татьяне. Она ничего не скрыла. Она рассказала и о собственном соучастии, и о пришедшем осознании, и о Сабире и Мураке, и о днях в лесу, и о зараженном существе, пытавшемся доползти до нее…

Слегка дрожа, но изображая спокойствие, Татьяна лишь произнесла: «Ну-ну…» – когда Марина закончила рассказ, и больше ничего не сказала.

– Теперь ты понимаешь, почему мы должны убежать отсюда?

– Нет. – Татьяна вздохнула. – О Сайке больше не беспокойся. Думай только о том, чтобы тебя саму нашли.

– Я уже нашлась! – воскликнула Марина. – Но вряд ли мы выберемся из леса, сидя у костра!

– Так иди. Ты три дня шла по лесу и не нашла ничего, что помогло бы тебе. Я тоже три дня шла по лесу. И к чему мы пришли? Но теперь у нас есть огонь, и дым поднимается над соснами. Если нас кто-то ищет, это и будет тем, что они увидят. Если не ищут… Ну, тогда… В общем, я склонна сидеть и ждать. У меня нет сил начинать все сначала. Но, пожалуйста, не позволяй мне тебя уговаривать. В любом случае… – Татьяна бросила на Марину злой взгляд. – Делай что хочешь – как всегда.

– А почему ты думаешь, что она сюда не придет? – волнуясь, спросила Марина.

– Паралич спинного мозга, – ответила Татьяна. – Она, может, и хотела бы. Но просто не сумеет.

– А это… – Марина помолчала. – Вообще лечится?

– Нет.

– И что теперь с ней будет?

– Сайка умрет в лесу. А может, и уже умерла. Как и мы могли бы.

Марина легла у костра.

– Я больше не одна, – прошептала она, закрывая глаза. – Мне теперь все равно, что происходит. Я не одна.

Они были довольно близко друг к другу. Но Татьяна не прикасалась к кузине.

– Ты очень на меня сердишься? – шепотом спросила Марина.

– Сильнее, чем я готова обсуждать с тобой.

– Мне так жаль… – Но глаза Марины были закрыты. – А сколько теперь времени?

Татьяна посмотрела на небо:

– Около часа, наверное. Или половина второго.

Ох, это неяркое желтое солнце… Татьяне хотелось такой жизни, в которой солнце сияло бы триста дней в году, а не жалких шестьдесят пять, как в этих северных лесах. Когда она снова посмотрела на кузину, Марина спала.

Она проспала примерно сорок пять минут, а Татьяна все это время сидела на солнце, и поддерживала огонь, и наблюдала за тем, как Марина расслабилась, словно лежала дома в удобной кровати.

Когда уже близился вечер, она услышала в лесу голоса, звавшие ее.

– Татьяна! Татьяна!

И это был не один голос, а множество. Мужские, женские, молодые, старые…

Она с трудом поднялась на ноги. Марина проснулась, вскочила.

– Та-а-аня!.. Та-а-аня!..

– О боже! – воскликнула Марина. – Ты была права! Они нашли нас!

У Татьяны не было сил бежать, кричать, и Марина, у которой силы еще оставались, кричать не стала. Она схватила Татьяну за руку, не обращая внимания на то, как вздрогнула сестра.

– Танечка, умоляю тебя… – в панике зашептала она. – Пожалуйста, не говори им! Пожалуйста! Это же была просто шутка, которая плохо обернулась. Я усвоила урок. Я ведь тоже чуть не умерла. Я никогда такого больше не сделаю. Только не говори им, пожалуйста!

– Не беспокойся. Это между нами, сестра Марина, – без выражения произнесла Татьяна, отталкивая руку кузины. – Это будет нашим маленьким секретом.

Тогда Марина сорвалась с места, крича:

– Помогите! Мы здесь! Здесь! Помогите!

Даша выскочила на поляну, со слезами выкрикивая имя сестры. За ней бежали Паша, бабушка, потом дед и, наконец, мама! Это было сюрпризом. Мама! Она рыдала. Ох, Таня, Таня…

И дядя Борис был тут ради Марины, своего единственного ребенка. Выглядел он очень расстроенным.

– Кого мы еще должны искать? – спросил он, прижимая к себе дочь. – И кто вообще виноват?

Но родные Татьяны были настолько потрясены состоянием их деточки, что не имели желания звать кого-то еще. Сломанная рука привела их в ужас. Когда Татьяна объяснила, что провалилась в медвежью ловушку, по реакции семьи можно было подумать, что они все свалились туда вместе с ней.

– Ты провалилась? – удивленно спросила Марина.

Паша отвел взгляд от Татьяны, посмотрел на Марину.

– Что значит «ты провалилась»? – с подозрением спросил он. – А где, черт побери, была ты, если этого не знаешь?

Даша тоже как-то странно посмотрела на Марину, как будто могла бы сказать нечто весьма неприятное.

– Как тебя угораздило совершить такую глупость, как прыгнуть в медвежью ловушку? – спросила мама.

– Чтобы спастись от медведя, – тихо ответила Татьяна.

Мама чуть не потеряла сознание.

Дед заявил:

– Хватит болтать, она не в том состоянии, чтобы разговаривать.

Он попытался вырвать Татьяну из их рук. Но они не хотели ее отпускать. Он дал ей фляжку с водой. Она стала жадно пить. Даша придерживала фляжку у ее губ, и Татьяна глотала воду, и вода стекала по ее подбородку и на кофточку. Дед спросил, не хочет ли она кусочек хлеба; он прихватил хлеб с собой. Она с благодарностью откусила. Хочет чая? Он принес и термос с горячим чаем. Хочет кусочек консервированной ветчины? Он достал из кармана маленькую консервную банку и консервный ключ.

– Консервированная ветчина?

Вся родня с отвращением застонала, даже сама Татьяна, покачавшая головой. Сама мысль о консервированной ветчине… Дед убрал баночку. Татьяна не хотела ничего. У нее уже все было.

Озеро оказалось в двух километрах к северу. У деда был хороший компас, и они расчищали дорогу, а дядя Борис нес Татьяну. На ходу он рассказывал девочкам, что было без них.

Утром после того, как они не вернулись, он дал телеграмму в Лугу и Ленинград, чтобы известить Метановых. Семья уже два дня искала девочек, они на двух лодках перебирались через озеро ранним утром и продолжали поиски до темноты. Они нашли ветки Татьяны, нашли ее знаки на деревьях. Но девочек никак не могли найти. И только костер наконец помог им.

Дед сказал:

– Когда мы сегодня утром проснулись и увидели солнце, я сказал всем, что мы вас найдем, потому что знал, что, как только появится солнце, ты разожжешь костер.

Девочек нашли почти в тринадцати километрах к юго-западу от их лодки.

Наконец кто-то догадался спросить о Сайке. Марина промолчала. Только покачала головой. Татьяна сказала:

– Они с Мариной как-то отделились от меня… – Она помолчала. – Мы просто совсем заблудились. Так, Марина?

– Да, Таня. – Марина опустила голову.

Дед сказал:

– Если Сайка все еще в лесу, мы должны искать ее.

– Нет! – вскрикнула Марина. – Она на ночь забралась в пещеру и заболела бешенством.

– Она залезла в пещеру ночью? – повторил дед; даже он казался глубоко потрясенным. – Да кто же в здравом уме ночью остается в пещере?

Татьяна, которую нес дядя Борис, медленно заговорила:

– Там было теплее, ей казалось, что это уютнее, лучше, чем на открытом воздухе. Она туда залезла, распугала летучих мышей, они улетели. Она больше не слышала шороха крыльев и решила, что там безопасно. Она забыла, а может, просто не знала, что вирус бешенства в замкнутых пространствах насыщает все вокруг, что его переносят капли слюны, остающиеся в воздухе… Вот он до нее и добрался.

– Какой кошмар, – пробормотал дед. – И что подумают ее родители? Ну, это не наше дело. Я всегда говорю: занимайся своими делами и не суй нос в чужие. А вот что подумает твой отец? Это уже наше дело. Он возвращается на следующей неделе. – Дед недовольно фыркнул. – Мы должны отвезти вас обеих в Ленинград, Таня, и тебя сразу положить в больницу.

– Да я в порядке, деда. – Она улыбнулась. – Я уже в порядке.

– Ты не входила в ту пещеру, нет, Таня?

– Я туда не входила, милый деда.

Он на ходу поцеловал ее в лоб.

– Я знаю, твой папа привезет тебе из Польши что-нибудь симпатичное, – прошептал он. – И тебе сразу станет лучше.

– Мне и так уже хорошо.

Девочек устроили в лодке, на весла сел Паша и заявил, не скрывая восторга:

– Теперь я везу всех через Ильмень! Хи-хи, Танечка. Так что на самом деле я победил.

* * *

Александр засмеялся. Протянув руку, он погладил Татьяну по щеке, потом привлек жену к себе и поцеловал.

– Ты все это подаешь как какую-то шутку, малышка Танечка, но я знаю, что именно это тебя мучает сильнее всего во всей истории.

Татьяна беспечно улыбнулась:

– Да просто потому, что он был такой нахальный! Я ему сказала, что он может победить меня только потому, что я руку сломала!

– Ну да, конечно. А Канторовы?

– Когда они узнали, что Сайка подхватила водобоязнь, они сразу уехали, не сказав никому ни слова, не попрощавшись. Они просто уложили вещи и исчезли. Когда я через несколько недель вернулась в Лугу, их уже не было. Возможно, они ее искали. Я не знаю.

Александр задумался, глядя на пустыню, на небо, на звезды.

– Если бы Энтони услышал эту твою историю озера Ильмень, он мог бы сделать два вывода. Первый: не выдавай свои тайны врагам. И второй: не теряй веру и оставайся в живых, пока кто-нибудь не найдет тебя.

Татьяна тихо сказала:

– Мой собственный муж усвоил второе лучше некуда.

– Как ты знаешь, я нуждался в таинственном проводнике и для того, и для этого, – ответил Александр, обняв ее и сняв со своих коленей.

Он потянулся всем своим большим телом и достал сигареты. Вставая и тоже потягиваясь, Татьяна взяла его зажигалку «Зиппо» и зажгла для него. Наклоняясь, чтобы прикурить, он обхватил ее руку, и она посмотрела на него снизу вверх, а он посмотрел на нее.

Они вернулись в спальню, разделись. Она просила его не сдерживаться, чтобы она ощутила все его тело, все его кости и раны, все те следы, что оставила на нем жизнь, его большие руки, гладкую грудь, отметины войны…

– Таня, – сказал Александр, уже в ее объятиях, – я должен поехать во Вьетнам и найти его. Энтони сам из всего этого не выберется. Как и я не смог бы. Ты это чувствуешь?

Она промолчала.

– Что-то с ним случилось. Ты знаешь. И я знаю.

Она промолчала.

– Для меня это как медленная смерть, – сказал он, горестно передернув плечами. – Да. Я знаю. Ты это сделала. Я позволил тебе поехать в Морозово, потому что верил: ты можешь выдержать что угодно. И я был прав. Но я не могу вынести этого. Я не такой сильный, как ты. Так или иначе… – Он сдавленно вздохнул. – Но я должен его вернуть.

Она промолчала.

– Я понимаю, это Вьетнам. Я понимаю, это не уик-энд в Юме. Но обещаю тебе, я больше никогда не ввяжусь в боевую схватку. И я вернусь.

Она промолчала.

– У меня еще трое детей. Я вернусь, – повторил Александр. Он с трудом смог произнести остальное: – Мы не можем бросить нашего сына в лесах, Таня. Посмотри, что с нами происходит. Мы просто не в силах жить.

– Шура, я не хочу, чтобы ты ехал, – прошептала она.

– Я знаю. Даже ради нашего сына?

– Я не хочу, чтобы ты ехал, – повторила она. – Я так чувствую.

Она хотела добавить что-то еще, но не стала. Если бы она высказала ему свои невыразимые страхи, он потерял бы свободу воли. Она крепче прижала его к себе. Но он и так уже был ближе некуда.

– Ordo amoris, Александр.

– Ordo amoris, Татьяна.

Глава 16. В сердце Вьетнама

Айхал

Он не мог сдаться призраку. Но теперь его куда-то отправляли, за окраины Айхала, где ей никогда его не найти. Ему сказали, что с этого момента правила просты. Если его поймают на попытке побега, у охранников строгий приказ – пристрелить его. С ним покончено. И все же он не признавался ни в чем, он смотрел им в глаза и отрицал свое имя. Через поля, через Волгу, сквозь сосны, через реку Урал. Через Казань, через реку Каму, и его сердце чуть не остановилось, когда они пересекали ее, он помнил, как они плыли там, и он то и дело оглядывался, чтобы убедиться: ее не снесло течением. Но этого не случилось. Ей нипочем было любое течение. Через Уральские горы, к Свердловску, и мимо него, и через тайгу… Они были на Западно-Сибирской равнине, и в степи, и за ее пределами, а теперь добрались до плато Путорана, до замерзшей тундры, и это было еще до гор, до Оби и Амура, и потом они повернули на юг, к Владивостоку, Китаю, Вьетнаму, и на краю пустоты посреди единственной дороги лежала маленькая метка на замерзшей земле долины – Айхал. Он должен был стать местом его ссылки на десять лет после двадцати пяти лет в советской тюрьме.

А теперь он собирался еще дальше. Дальше, чем Айхал.

Татьяна суетилась вокруг него до самого отъезда, словно он был пятилетним ребенком в первый школьный день.

– Шура, не забывай надевать шлем, куда бы ты ни шел, даже если это совсем недалеко.

– Не забывай взять запасные обоймы. Посмотри на свой военный жилет. Ты можешь вложить в него больше пятисот патронов. Поверить невозможно… Нагружайся оружием как следует. Бери запас побольше. Ты же не хочешь, чтобы вдруг все кончилось.

– Не забывай каждый день чистить свою М-шестнадцать. Ты же не хочешь, чтобы винтовку заклинило.

– Таня, это третье поколение М-шестнадцать! Ее больше не заклинивает. И порох не вспыхивает сам. И она самоочищающаяся.

– Когда надеваешь патронташ с ракетами, не затягивай его слишком близко к поясу, трение при наклоне вызовет раздражение, а потом и инфекцию…

– …Бери хотя бы две сигнальные ракеты для вертолетов. Может, еще и дымную гранату?

– О, а я об этом не подумал!

– Возьми свой кольт, это же твое счастливое оружие, возьми его и стандартный «ругер» тоже… Ох, и я собрала для тебя личную аптечку: много бинтов, четыре экстренных набора, две шоколадки… нет, лучше три. Они легкие. Хелена из «скорой помощи» написала все о применении морфина, пенициллина и…

Александр зажал ей рот ладонью.

– Таня, – сказал он, – может, ты лучше просто сама поедешь?

Когда он убрал руку, она сказала:

– Да!

Он поцеловал ее.

Она продолжила:

– Консервы «Спэм». Три банки. И следи, чтобы в твоей фляжке всегда была вода, на случай, если окажешься в безводном месте. Поможет.

– Да, Таня.

– И вот этот крестик тебе на шею. Ты помнишь молитву Спасителю Иисусу?

– «Господи Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй меня грешного».

– Хорошо. И обручальное кольцо. Ты помнишь венчальную молитву?

– «Слава в вышних Богу…»

– Ладно. Никогда не снимай стальную каску, никогда. Обещаешь?

– Ты уже говорила это. Но – да, Таня.

– Ты помнишь, что самое важное?

– Всегда надевать презерватив?

Она стукнула его по груди.

– Останавливать кровотечение. – Он обнял ее.

– Да. Остановить кровотечение. Все остальное можно поправить.

– Да, Таня.

Когда Александр на военном транспортном самолете прилетел в Сайгон – в ноябре шестьдесят девятого, – он подумал, что ему снится чей-то кошмарный сон о Всемирном потопе. Дождь лил с библейской мощью, самолет никак не мог приземлиться. Александр уже начал тревожиться, что у них кончится горючее, – так долго они кружили в воздухе. Но наконец они сели. Дул сильный ветер, было душно.

Поскольку вертолет не мог лететь при ветре и дожде, они не могли отправиться в Контум. Позвонил Рихтер, велел сидеть и ждать. И Александр сидел, куря у окна номера в отеле, глядя на площадь Сайгон, читая американские газеты. Но в основном он шагал по комнате – о, это он хорошо умел делать – шагать.

Когда он сидел в баре, к нему подошла оборванная и мокрая вьетнамка, предложила «бум-бум» за два американских доллара. Он отказался. Она сказала, что он может снять пробу бесплатно, но, если ему понравится, может заплатить. Он отказался. Она предложила ему кое-что другое – «юм-юм» за один доллар. Он отказался. Она вернулась через несколько минут, подтолкнула к нему маленького, едва начавшего ходить ребенка и сказала:

– Моему малышу нужна еда. Почему ты не хочешь дать мне пиастров за юм-юм? Я должна кормить дитя.

Он дал ей двадцать американских пиастров и прогнал ее. Через пять минут она уже поднималась по лестнице к номерам с другим мужчиной, ведя за собой ребенка. Александр заказал еще порцию выпивки.

Он желал одного: чтобы кончился дождь.

Ночи тянулись долго. Но дни, когда дождь все лил и лил, казались еще длиннее. Александр шагал, как в камере в Волхове, в аду, уходя от того, что осталось от его жизни. Несмотря на все его предположения о случившемся, оставалось еще множество вариантов.

Александр ничего не контролировал, он наконец понял это. В противном случае он бы не выстукивал теперь дробь по оконному стеклу, не в силах разобраться в жизни сына и в своей собственной. Он отправил телеграмму Тане, сообщил, что добрался благополучно. Стоя у окна, прижал ладонь к холодному стеклу. Внизу в мокрой ночи поблескивали огоньки бара.

Казалось, рыдающие небеса спрашивают его: зачем ты приехал? Здесь плохо. Мы тебя не пропустим.

В темном номере отеля было слишком много времени для размышлений. Александр гадал, чувствует ли его Татьяна за три континента. Он не был один в этом номере… ну, не всегда. Он был один во многих местах – в холодных сырых камерах, в поездах, в дождливом лесу… Но он никогда не ощущал такого одиночества со времени заключения в Заксенхаузене. Это было средство пытки и наказания. И он не был один с тех пор, как дверь со скрипом открылась, ворвался свет, и перед ним возникла маленькая, худенькая, дрожащая тень.

После того они жили в отелях и мотелях, и в арендованных домах, и в домах на воде, и в передвижном доме, который они сохранили как музей, поставив на вершине холма, а теперь они жили в безупречном каменном доме, чистом и прохладном, где кровать была белой и широкой, и Татьяна всегда была рядом с ним. Она никогда не оставляла его, кроме той сотни ночей по пятницам, – и как-то они сумели пережить даже это.

Ладонь Александра лежала на влажном, холодном оконном стекле. Даже теперь, в Сайгоне, он не был один. Удивительное утешение всегда было рядом, даже во Вьетнаме, в двадцати тысячах миль от дома.

Он отправил ей телеграмму. «Жуткий дождь. Все еще в Сайгоне».

Миновали еще три дождливых дня.

Пришла телеграмма от нее: «Жарко и солнечно в ноябре. Все еще в Финиксе».

И еще телеграмма от нее: «С Днем благодарения».

И еще одна: «Декабрьский номер „Ледиз хоум“. Ищи „Сто причин для радости“».

Александр улыбнулся. Вот это он и имел в виду. Она находит путь к нему даже за двадцать тысяч миль. В одном из новых газетных киосков для американцев он нашел этот журнал и ту статью, о которой упомянула Татьяна. Там был подзаголовок: «Сто мест для любви». И он провел счастливый день, вспоминая некоторые из этих мест.

16 ноября, в палатке. 25 ноября, у костра. Потом на вершине холма. В зоне отдыха; на столе для пикников; в гамаке; на кукурузном поле; в спальном мешке под звездным небом. В лодке на озере; в ванной; в амбаре; в кузове грузовика в жаркую летнюю ночь. В лесу; в сарае; на деревянном полу. Во время заката и во время полнолуния. В бассейне. На пляже, почти пустынном. В машине на пустой дороге; в открытом кинотеатре. В комнате со свечами; в большой медной кровати; в каждой из комнат их дома; в комнате в доме их друзей во время шумной вечеринки, а однажды и во время тихого ужина, как раз перед десертом. На качелях; на игровой площадке; на качавшейся палубе дома-лодки; в сердце Большого каньона; в сияющем пансионе среди верескового поля. И еще – в прачечной «Майтэг», когда крутились стиральные машины.

Один счастливый день. А потом Александр снова хватался за волосы.

Позвонил Рихтер. Александр сказал:

– Мне плевать, даже если налетит цунами и смоет к черту весь Южный Вьетнам. Завтра ты меня отправишь.

А назавтра ливень прекратился. Солнце сияло, словно никаких дождей никогда и не бывало, словно земля не пропиталась насквозь водой. Стало жарко и душно. Александр вылетел на вертолете вместе с двумя молодыми рядовыми, только что прибывшими с базы Форт-Брэгг, и еще с двумя снабженцами и двумя сержантами. До Хюэ было три часа лета на север. Молодые солдаты пытались вовлечь Александра в разговор, но он смотрел вниз, на сплошную зелень, пытаясь следовать советам Татьяны, представлять сына под покровом деревьев и древних пагод, и разрушенных церквей, и руин французских католических дворцов, пытаясь найти тот дымный сигнал, поднимавшийся в небо. Зеленая масса выглядела слишком густой, чтобы вертолет мог сесть, но потом джунгли кончились, начались рисовые поля. Прямоугольные, аккуратно созданные человеком открытые места лежали в окружении далеких гор. Большая военная база симметрично обрисовывалась среди недавно скошенной слоновьей травы, в центральной части гор, и это был командный пункт специальной оперативной группы по оказанию военной помощи Вьетнаму в Контуме.

Рихтер ждал его. Александр не видел Рихтера со дня выпуска Энтони из Вест-Пойнта, прошло уже четыре с половиной года. Оба они были в зеленом камуфляже, носили на плечах офицерские погоны, оба были при оружии. Они уже начали седеть и стриглись по-армейски коротко, но Александр в основном оставался черноволосым, а Рихтер лысел.

– Жаль, что встречаемся при таких обстоятельствах, – сказал Рихтер. – Но, приятель, я все равно рад тебя видеть. – Они крепко пожали друг другу руки, коротко улыбнулись. Но улыбка Рихтера тут же погасла. – Пойдем, давай немножко выпьем и перекусим. Ты, должно быть, совсем вымотался.

– Вымотался от сидения на месте.

– Понимаю. Ты не слишком это умеешь, да, майор? – Они зашагали от вертолета, и Рихтер покачал головой. – Надо же, сколько ты всего с собой прихватил! Ты просто с ума сошел. Ты же знаешь, что можешь взять все нужное здесь. Посмотришь на нашу оружейную. Команды наземной разведки на выходе вооружаются на медведя.

Александр кивнул, поняв эту «медвежью» метафору:

– Я же не знал, что вы так хорошо экипированы. Но я должен как можно скорее поговорить с тобой и лейтенантом специальной группы Энта, Том.

– Идем, – сказал Рихтер с видом легкой покорности.

Они от взлетной полосы отправились к ряду аккуратных офицерских бараков.

– Лейтенант Элкинс и сержант Мерсер уже тебя ждут. С нетерпением.

База была окружена забором и колючей проволокой, здесь все было организованно и функционально: стоянка вертолетов, взлетная полоса, госпиталь, почтовое отделение, жилища офицеров, бараки рядовых, штаб командования, места хранения оружия, тренировочная площадка, – и все это располагалось на территории в три футбольных поля.

В отведенном Рихтеру большом помещении было вполне удобно: письменный стол, стулья, стол для совещаний, карты, книги, шкаф со стеклянными дверцами, наполненный напитками. Александр увидел там двоих мужчин. Невысокий крепкий парень был старшиной особого отряда Энтони. Его звали Чарли Мерсер, и при малом росте и коренастости он выглядел упрямым, – наверное, он сам назвал бы это стойкостью, но Александру он показался просто несговорчивым. Мерсер помалкивал. Почти ничего не говорил.

Второй солдат, молодой, худощавый, симпатичный, оказался Даном Элкинсом. Александр знал его по письмам Энтони. Почему-то Элкинс показался Александру ужасно молодым, даже моложе Энта. Слишком молодым для службы в армии. Он жевал резинку, пуская пузыри, и сразу проявил полное дружелюбие.

– Сколько вам лет, лейтенант? – спросил Александр.

– Двадцать семь, сэр.

Этот парень, выглядевший слишком молодо для службы в армии, был старше, чем Александр в момент возвращения в Соединенные Штаты, после десяти лет безжалостных кровопролитий. Александр опустил голову.

Элкинс готов был к зрительному контакту. Мерсер вообще не смотрел в глаза.

– Что не так с этим парнем? – шепотом спросил Александр Рихтера.

– Ты здесь легенда, майор Баррингтон, – с улыбкой ответил Рихтер, раздвигая бумаги на столе совещаний.

– Я?!

Александр уставился на Элкинса и Мерсера, и теперь они оба отвели глаза.

Им принесли закуски, выпивку, сигареты. Элкинс сказал:

– Вы не возражаете, если сержант поест с нами, сэр?

– Конечно нет!

В Польше и Белоруссии его сержанты всегда ели вместе с ним и его лейтенантом Успенским.

Просияв улыбкой от уха до уха, Элкинс сказал:

– Мерсер служил под командованием Энта еще в десанте. Это Энтони рекомендовал его в особые части. И все эти годы мы – все мы – слышали много чего интересного о вас, майор.

Коротко кивнув, Александр чокнулся стаканом со взволнованным сержантом.

Элкинс усмехнулся.

– Вы уж нас простите, если мы кажемся… слегка… ну, удивленными, наконец встретившись с вами. – Они с сержантом уставились на Александра.

Напряженно куря и глядя на Элкинса, Александр сказал:

– Хотите удивиться по-настоящему? Ладно, как насчет этого? – Он глотнул пива. – В последнем письме домой Энт сообщил, что женился на вьетнамской девушке. Как насчет чертова удивления? Вы что-то об этом знаете, лейтенант?

Все трое изумленно выругались.

– Гм… – промычал Александр почти спокойно. – Похоже, нет.

Рихтер, всегда приходивший в себя первым, спросил, есть ли тому подтверждение.

– Ну же, – сказал он. – Давай все рассмотрим. Только не говори, что у тебя нет с собой последнего письма твоего сына. Давай его изучим. Может, в нем есть что-то такое, чего ты не заметил или забыл мне сказать. Может, я сумею извлечь из него какую-то информацию.

– Сколько бы раз ты меня ни спрашивал, – сказал Александр, поворачиваясь от Рихтера к Элкинсу, – письма у меня нет. Оно у матери Энта. А ее, насколько я знаю, здесь нет. Но я знаю, что он написал, и повторяю: он женился. Или ты думаешь, что я не умею читать по-английски? Он сообщил, что женился на девушке, с которой познакомился в прошлом году в Хюэ, и что зовут ее Мун Лай.

Именно в этот момент Дан Элкинс свалился со стула. А потом взбесился. Ему пришлось выйти наружу на несколько минут, чтобы успокоиться.

Александр переглянулся с Рихтером. Мерсер молчал, сидя как неживой. Он напомнил Александру кого-то; но это было нечто мимолетное, ускользающее. Что-то имевшее отношение к маленьким детям.

Элкинс вернулся, но успокоиться он явно не успел:

– Это невозможно, черт побери! Это черт знает что, просто невообразимо! Я потрясен, поверить не могу. Я должен сам это увидеть в письме. – Он непрерывно качал головой. – Я в это просто не верю.

– А что я тебе говорил? – спокойно произнес Рихтер. – Лучше показать это письмо, майор.

– Энт не мог такого сделать, – сказал Элкинс Александру. – Ваш сын не такой, как все мы, черт побери! Он не совершает идиотских поступков.

– Лейтенант, успокойся! – командным тоном произнес Рихтер. – Ты знаешь эту Мун Лай?

Они сидели за расчищенным столом для совещаний, пристально глядя друг на друга.

– Да, сэр. Ох да, сэр! – ответил Элкинс, бессильно стукнув кулаком по столу. – Я уж точно ее знаю, черт побери! Как раз поэтому и не могу поверить! – Голубые глаза Элкинса пылали. – Это неправда. Этого не может быть. Мерсер, ты как думаешь, это правда?

– Не знаю. Я с ней незнаком. – Он покачал головой. – Но с капитаном Баррингтоном возможно что угодно. – Сержант помолчал. – Но почему он женился и ничего не сказал тебе, лейтенант? – спросил он Элкинса. – Вы же были друзьями. Вот это мне кажется бессмысленным.

Но Александр, уставившись на хлебные крошки на столе, понимал: четыре года нежных отношений лучшей подруги Татьяны, в их доме, у всех под носом… И никто ничего не заподозрил, ни отдалившийся муж, ни наделенная даром провидицы Татьяна. И самый открытый парень явно оказался заодно и самым закрытым. С Энтони все было возможно.

– Майор, может, ты ошибаешься, – заговорил Рихтер. – Лейтенант Элкинс говорит ведь, что такого не может быть.

– Я не говорил, что этого не может быть, полковник Рихтер, – возразил Элкинс. – Я сказал: невозможно, черт побери! В смысле – может быть, но я просто не верю в такое!

– Хорошо, Элкинс, так кто же она? – спросил Александр.

– Кто она? Вот уж вопрос на миллион долларов! Ох, ублюдок! Но не сказать мне, ни словом не намекнуть, я хочу сказать, какого черта?

Александр ждал, пока Элкинс остынет на пару градусов.

– Энт понимал, я бы порвал его в клочья, если бы узнал, – сказал наконец Элкинс. – Я бы ему не позволил! Он не хотел ничего слышать от меня. Он такой. Когда он хочет что-то сделать, он уже ничего не слушает, тупоумный вест-пойнтский ублюдок!

– Но вообще-то, – сказал Рихтер, – этот тупоголовый ублюдок – сын вот этого человека. Так что рассказывай все, что знаешь.

Элкинс наконец рассказал им, что произошло в Хюэ в прошлом году, летом шестьдесят восьмого. Когда после Нового года Хюэ был разрушен, его жителей терзали и убивали вьетконговцы, но наконец их выбили оттуда американцы, и солдаты Соединенных Штатов зачищали территорию.

– Мы работали в группах по три человека, убивая врага тихо, легковооруженные, – сказал Элкинс.

– Это патрули безопасности, Элкинс, – поправил его Рихтер.

– Ну да, я забыл. Виноват, полковник, – сухо откликнулся Элкинс. – Патрули безопасности. Мы же не хотим оскорбить кого-нибудь, намекнув, что здесь идет война или что-то в этом роде.

– Лейтенант!

– Да, виноват, полковник. Я продолжу. Ну, мы охотились… э-э-э… извините, разыскивая вьетконговцев; это было нашей задачей – находить их и… – Он посмотрел на Рихтера. – Для чего, сэр? Чтобы арестовать их?

– Элкинс, три часа гауптвахты, если продолжишь в том же духе. Просто рассказывай, – сказал Рихтер.

– А, ну да, нейтрализовать их; вот это как раз то деликатное слово, которое я искал!

– Шесть чертовых часов, Элкинс!

– Извините, сэр. Ну, в общем в группе были я, Энт и еще один парень, лейтенант Нилс; отличный парень, теперь его с нами нет. Наступил на мину два месяца назад, – пояснил Элкинс, перекрестившись. – Энт огорчился, узнав об этом, они дружили. – Он вздохнул. – В общем, мы попали в маленькую переделку… – Он кашлянул, потер ладонь о ладонь. – Мы были на окраине Хюэ, шли через разгромленную деревню. Вьетконговцы сожгли ее, когда удирали. И в этой выгоревшей деревне среди бела дня мы нашли вьетнамскую девочку, очень юную, лет пятнадцати, наверное? Я не знаю. Очень молодая, очень маленькая и совсем голая; ее привязали к дереву. Она была избита и явно подверглась… ну… Как только мы опустили оружие и подошли к ней, как из руин с десяток этих чарли открыли огонь, ранили меня, Нилса, задели Энта. Ему немного досталось по голове, кровь хлестала, как из зарезанного зверя. Он ответил, просто залил их огнем, а потом бросил осколочную гранату. Он их размазал, но, к несчастью, граната не пощадила и голую птичку.

Рихтер спросил:

– Лейтенант, какое отношение эта перестрелка имеет к…

– Я к этому и веду, сэр. Ну, она не погибла. Энтони ее отвязал, укрыл своей курткой, перевязал. Она потеряла глаз и два пальца. Он дал ей морфин. Мы вызвали медиков. Энтони все расспрашивал ее, где она живет. Сначала она не владела собой, только кричала. Но перед тем как явилась вертушка, она сказала, что работала в Плейку, стараясь поддержать своих… я так и не понял, то ли умирающую мать, то ли больную сестру. Суть в том, что вертолет всех нас доставил в госпиталь в Плейку. Мы сели на крышу, малышка обхватила Энта за шею и толкнула его вместе с собой подальше от винта, на крышу. Она была в истерике. И отказывалась отойти от него. Он остался с ней, помогал ей. Мы с Нилсом быстро поправились. Я помню, нас через несколько дней выписали, а Энт куда-то отправился без нас. Мы его не видели, пока не вернулись на базу за новым заданием. Это было год назад. Мы больше не видели эту девочку, и Энт никогда о ней не говорил. Но теперь, когда я обо всем думаю, то вспоминаю: он больше не ходил в увольнительную вместе с нами. И он… Его стали интересовать азиатские леди, если вы понимаете, о чем я. Мы несколько раз повеселились вместе… – Элкинс умолк, серьезно глядя на Александра. – Я хочу сказать, сэр, вы понимаете, обычное мужское дело, сэр, ничего слишком уж…

Александр остановил его:

– Просто… рассказывай.

И почему эта молодежь вечно смущается, когда речь заходит о сексе?

– Ну, он перестал с нами ходить. Когда он получал пару дней отдыха, он просто исчезал в одиночку. Я знаю, что в последний раз, в июле, он сообщил, что идет в Плейку.

Рихтер подтвердил: в рапортах указано, что все шесть последних увольнений Энтони отправлялся в Плейку.

Александр задумался над словами Элкинса, усваивая услышанное и что оно означало, а потом спросил:

– И ту юную девушку звали Мун Лай?

Элкинс кивнул:

– Да, Мун Лай.

Александр еще посидел молча, размышляя.

– Что ж, поедем и найдем ее, – сказал он наконец. – Где в Плейку она работала?

Элкинс промолчал, внимательно изучая деревянную столешницу.

– Отвечай майору, лейтенант! – рявкнул Рихтер.

Элкинс на мгновение поднял взгляд на Александра, но тут же снова его опустил и ничего не сказал.

– Элкинс, – почти прошептал Александр, не веря.

На мгновение ему показалось, что он может потерять сознание.

– Энтони ведь не… – Александр говорил с трудом. – Он ведь не женился на шлюхе из Плейку?

– А почему, как вы думаете, я так ругался, услышав?..

– Нет. – Александр покачал головой. – Это какая-то ошибка.

– Но я именно это и сказал.

А потом все четверо ошеломленно умолкли, но никто не был потрясен так, как Александр.

Наконец заговорил Мерсер:

– Эй, майор, не надо так огорчаться. Может, она исправилась.

– Ох, да заткнись ты, Мерсер! – воскликнул Рихтер.

– Может, исправилась? – повторил Александр. – В каком смысле? Том, Энтони в письме сообщил, что он не только женился на этой девушке, но она еще и ждет ребенка!

Какие ругательства посыпались изо ртов четырех закаленных солдат!

Да что случилось с его сыном? Боже, и где же он?

– Сами видите, это должна быть какая-то ошибка, – сказал Элкинсу Александр. – Потому что такое просто невозможно.

– Да я так и сказал, черт побери! – заорал Элкинс.

Рихтер властно произнес:

– Ладно, давайте понизим градус. Александр, такая ситуация…

– Ты мне говоришь о ситуации? – огрызнулся Александр. Настала его очередь рявкать. – Мой сын, командир специальных частей, способный, хорошо обученный, из элиты, отправился в увольнительную и не вернулся! Не нашли ни его оружия, ни следов, ничего! А теперь мы узнаем, что он женился и подобрал девицу юм-юм! И он просто исчез с лица земли. Я что-то пропустил? – Он пытался сохранить ясность мысли.

Рихтер налил всем еще по стакану пива. Они закурили.

– Нет, я думаю, ты точно высказался, майор.

– Эй, а может, его исчезновение не связано с Мун Лай? – вдруг взбодрился Элкинс. – Может, это просто совпадение?

Остальные молча курили со скептическим видом.

Лицо Александра даже исказилось от сосредоточения.

– Элкинс, ты говорил, эта девушка из Южного Вьетнама?

– Ну да, – кивнул Элкинс. – Конечно. А как еще?

– Как еще? Вы же втроем угодили в засаду вьетконговцев, разве нет?

Элкинс растерялся и встревожился:

– Да, но… я не понимаю, к чему вы. Что вы предполагаете? Ее же изнасиловали, майор. Вам бы видеть, в каком она была состоянии.

– Элкинс, – заговорил Александр, – эта девушка отдавалась солдатам за деньги. Я могу представить ее состояние. Как ты думаешь, к чему она не привыкла? Чего бы не сделала? Не вытерпела бы немножко побоев? Послушай, я это знал, когда ехал сюда: мы должны найти эту Мун Лай, и мы должны найти ее быстро.

– Ох, да найдем! Это будет легко, – кивнул Рихтер. – Очень легко. Да я уверен, в Плейку только один бордель, набитый молодыми вьетнамками. Это не будет проблемой.

– Да, – согласился Александр. – Но она теперь одноглазая, с восемью пальцами, беременная.

– И что мы будем делать? Заходить в каждый веселый дом, пока ее не найдем?

– Если понадобится.

Рихтер засмеялся. Хлопнув Александра по спине, он налил ему еще пива.

– Прекрасно, майор Баррингтон. Почему бы мне не отправить телеграмму твоей жене и не сообщить, что ее муж улетел на край света, чтобы два-три месяца ходить по веселым домам? Я сообщу Тане, что это с добрыми намерениями. Уверен, она поймет.

Рихтер и Элкинс засмеялись. Мерсер не позволил себе подобной вольности. И конечно, не засмеялся и Александр.

– Прежде всего, у нас нет трех месяцев, – сказал он, допивая пиво. – У нас и пяти минут нет. А второе, – добавил он с суровым лицом, – моя жена вполне понимает все насчет публичных домов, если это необходимо. Мы едем туда сегодня вечером. Насколько это далеко? Пятьдесят километров?

– Сегодня вечером? – повторил Рихтер.

– Вечером бары будут полны. – Александр многозначительно посмотрел на Рихтера. – Неужели не знаешь, когда наилучшее время?

– Александр, забудь это, оставайся здесь, – сказал Рихтер, отводя взгляд. – Я знаю, что Таня чувствует ко мне, если говорить о моей собственной жене. И за это она никогда меня не простит.

– Хватит болтать, поехали. – Она прощала и кое-что похуже.

– Она будет думать, что я тебя испортил. Забудь. Я приставлю к тебе группу на всякий случай, чтобы ничего не случилось в мое дежурство. А ты оставайся. Поедем мы с Элкинсом. И я возьму одного из южных, Ха Сая, для перевода.

– Его в любом случае нужно взять. Я хочу с ним познакомиться. Какой джип мы возьмем?

Рихтер крепко потер лицо.

– Думаю, нам нужно обсудить это…

– Ох, да какого черта? Ты всегда так много болтаешь? Удивительно, как вообще кто-то уходит на задание. Пошли!

* * *

Александр не покидал квартиру Рихтера, даже чтобы глотнуть свежего воздуха. Он курил внутри, сидел внутри, а на ужин у них был суп фо – говяжий бульон с тонкой вьетнамской лапшой, и Александр едва заморил червячка. Рихтер спрашивал его, не хочет ли он отдохнуть, помыться, но тот хотел одного: чтобы стемнело и они могли выехать.

И когда стемнело, они поехали в Плейку. Дорога была немощеной, но прямой. Им хватило часа.

Как и в каждом крупном городе, все полуразрушенные бары, за которыми скрывались грязные бордели, располагались в одном небольшом районе узких улочек на краю деловой части города, вдоль небольшой мутной реки, разлившейся после дождей. И дома терпимости словно плыли, как утки, длинным рядом, помогая потребителям сделать пьяный выбор. И это весьма облегчало задачу четверым мужчинам, искавшим Мун Лай. Александру хотелось бы иметь ее фото, но у него была лишь фотография Энтони, которую он мог везде показывать. Они разделились. Элкинс и Ха Сай, воин-хмонг, взяли на себя одну половину баров, Александр с Рихтером – вторую. От Ха Сая они узнали, как спросить на вьетнамском: «Здесь работает молодая девушка с восемью пальцами?»

Опустив голову, они шли от бара к бару, входили в узкие двери с красными занавесками, в маленькие прокуренные комнаты, брали немного пива, разговаривали с хозяйками, быстро оглядывая девушек, сидевших на стульях и ждавших клиентов вроде Рихтера и Александра. На этих темных грязных улочках было множество подобных заведений. Александр пытался вытирать ноги, прежде чем входил в бары, но это было бесполезно, грязь постепенно затвердевала, как цемент, на его подошвах. Лампы мигали, мужчины смеялись, откуда-то доносился шум драки. Александр с Рихтером уже безуспешно обошли семь заведений.

В восьмом мадам, пожилая вьетнамка, хлопнула себя по груди и воскликнула:

– Ах, Мун Лай! Dien cai dau! Dien cai dau!

Рихтер прошептал:

– Динки дау. Говорит, она сумасшедшая.

– Скажи ей, – велел Александр, – это нам не поможет. Знает ли она девушку?

Судя по всему – да, мадам хорошо знала эту девушку.

– Где она?

Они не смогли узнать это у нее. Александр достал сто долларов. Мадам стремительно заговорила на вьетнамском вперемешку с английскими словами, потянулась к деньгам.

– Я не видеть ее! Она уйти! Я не видеть! Она ходить! Говорила вам! Dien cai dau!

– Скажи ей, она не получит сотню, если будет твердить «я не видеть ее».

Александр остался в баре, пока Рихтер поспешил на поиски Элкинса и Ха Сая. Им нужно было, чтобы Ха Сай поговорил с мадам.

Когда Рихтер ушел, мадам провела перед курившим и вежливо отказывавшимся Александром самых красивых и молодых девушек.

– Пока ты ждешь. – Мадам продолжала говорить на ломаном английском. – Недолго будет. И тридцать пиастров.

Девушки – в разной степени обнаженности и показавшиеся Александру весьма далекими от совершеннолетия – старались соблазнить его дешевизной разнообразных услуг.

– Какого черта вас так долго не было? – спросил он, когда трое мужчин наконец появились в баре.

Ха Сай заговорил с мадам. Когда он закончил, Александр отдал чуть не упавшей в обморок от счастья сто американских долларов. Они вышли на воздух и остановились у невысокой деревянной ограды вдоль коричневой реки.

– Она мало знает, – сказал Ха Сай, крошечный горец с жесткой морщинистой кожей, стоявший неподвижно, как камень.

Элкинс сказал Александру, что Ха Сай был самым успешным солдатом в их вылазках, потому что враг просто не замечал его, пока тот не перерезал ему горло.

– Она сказала, Мун Лай работала у нее два или три года.

– Два или три года? Да сколько же ей лет?

– Никто не спрашивает. Все равно правды никто не скажет.

Элкинс сказал:

– Ей могло быть двенадцать. Или двадцать два.

Александр покачал головой:

– Наверное, не двенадцать все-таки?

Ха Сай молчал, не моргая и никак не реагируя.

– Она была тихой девушкой, – продолжил он, – всегда делала то, что ей велели, никогда не жаловалась, никогда не отказывалась от работы, но у нее было лишь несколько постоянных клиентов. Она жила в самой дальней и в самой маленькой комнате наверху. Мадам сказала, что, даже когда у Мун Лай было два глаза и она была хорошенькой, «мужчины к ней не возвращались». Кроме одного – и это был тот солдат с фотографии, и он к ней вернулся, когда у нее остался только один глаз, и заплатил кучу денег за то, чтобы она просто жила в той комнате и не принимала клиентов. Он был очень щедр, сказала мадам.

Она еще сказала, что Мун Лай могла иной раз исчезнуть, ничего не сказав, – на две или три недели. А потом могла появиться, попросить свою прежнюю комнату и работала без жалоб. Именно поэтому мадам считала ее сумасшедшей. Она просто приходила и уходила когда хотела. В последний раз мадам видела ее в начале весны. И всё. Мадам думает, может, девушка умерла или забеременела и не может работать.

Александр задумчиво курил. Рихтер и Элкинс топтались рядом с ним. Ха Сай стоял неподвижно. Его пока не отпускали.

– А откуда Мун Лай, Ха Сай?

– Мадам не уверена.

– Ты шутишь, что ли? – воскликнул Александр.

– Я никогда не шучу, сэр, – серьезно ответил крошечный Ха Сай.

– Это как раз то, без чего мы не можем уехать из Плейку. Сейчас же возвращайся, возьми вот еще сто долларов и не выходи оттуда, пока мадам не обретет уверенность. Иди.

Ха Сай медленно поднял руки.

– Погодите, – неохотно сказал он, не беря деньги. – Мадам слышала, как девушка без пальцев говорила о какой-то деревне под названием Кумкау. Мать и сестры Мун Лай жили в Кумкау. Может, она туда и отправлялась каждые несколько месяцев.

– Никогда не слышал об этой Кумкау, – с подозрением произнес Рихтер. – Должно быть, она или очень маленькая, или очень далеко отсюда.

Ха Сай молчал.

– Это черт знает что, – сказал Элкинс. – Неужели Энт мог отправиться с ней в эту дурацкую деревню? В качестве новобрачного? Будущего отца? Познакомиться с родней, может быть?

– Предположим, так оно и есть, – сказал Александр. – Но почему он не вернулся?

– Может, он пытался, – предположил Рихтер. – Может, мы не там его искали. Эта Кумкау – где она, Ха Сай?

Ха Сай не ответил, но теперь заморгал. Они снова его спросили, но он все равно не отвечал. Рихтер повысил голос.

Ха Сай очень тихо произнес:

– Вам не захочется знать, полковник Рихтер.

– Это единственное, что мы хотим знать, черт побери! – рявкнул Рихтер. – Это единственное, ради чего мы сюда явились! Хватит нас дурачить! Это приказ! Ну, где она?

– Четырнадцать миль к северу от демилитаризованной зоны, – ответил Ха Сай.

– Она в Северном Вьетнаме? – с ужасом произнес Рихтер.

– В Северном Вьетнаме! – убитым голосом откликнулся Александр, у него упало сердце.

Не сказав больше никому ни слова, он с трудом докурил сигарету, когда они возвращались к своему джипу. Держа наготове оружие, мужчины молча проехали пятьдесят километров в темноте, назад на базу. «Это в Северном Вьетнаме!» – только и вертелось в голове Александра.

В Контуме, в квартире Рихтера, последний достал виски: пиво сейчас было недостаточно крепким. Ха Сай не пил; он молча сидел на стуле; горец был неподвижнее самого стула. Александр думал, что хорошо умел становиться незаметным, но сейчас он был просто наэлектризован в сравнении с Ха Саем. Даже в такой момент маленький вьетнамец был совершенно невозмутим. Впрочем, а с чего ему волноваться? Это же не его сын исчез в чертовом Северном Вьетнаме.

– Знаешь, куда я уже попадал прежде, Элкинс? – сказал наконец Александр. – В засаду.

– При всем уважении, майор, – ответил Элкинс, – и извините, что так говорю, конечно, это засада, ежу понятно, но какое это имеет отношение к тому, где сейчас находится Энт? Или к Мун Лай?

Рихтер и Александр обменялись долгим пьяноватым взглядом. Рихтер покачал головой, еще раз наполнил из графина стакан Александра. Они чокнулись и выпили.

– Не беспокойся, майор, – сказал Рихтер. – Завтра я позвоню Пинтеру, командиру северной особой группы. Я его попрошу отправить разведгруппу к краю демилитаризованной зоны, где лежат леса Кхешани. Я его попрошу отправить еще одну группу к тропе Хо Ши Мина в Лаосе. Она идет от Северного Вьетнама в Лаос примерно в тридцати милях к северу от границы зоны. Посмотрим, смогут ли они там что-то узнать. И я спрошу Пинтера, слышал ли он вообще об этой Кумкау.

Александр скривился. Поставил свой стакан. Отложил сигарету, встал из-за стола и замер по стойке смирно, щелкнув каблуками и мрачно глядя на Рихтера.

– Полковник Рихтер, – очень тихо произнес он, – могу я поговорить с вами наедине?

С откровенной неохотой Рихтер дал знак Элкинсу и Ха Саю выйти и повернулся к Александру, стоявшему все так же неподвижно.

– Послушай, я знаю, что ты собираешься сказать…

– Ты не знаешь, что я хочу сказать.

– Ох, знаю, знаю! – Рихтер ссутулился на своем стуле.

– Том, о чем ты вообще говоришь, черт побери? Пинтер, его разведчики… Я хочу сказать, какая в том польза? – Александр принялся расхаживать перед длинным столом.

– Польза только для тебя, Александр. Люди Пинтера знают те территории наизусть. Ты же знаешь, мои парни остаются в треугольнике… – Рихтер налил себе еще виски. – Тебе добавить?

– Том!

– Александр! – Он стукнул стаканом по столу. – В этом есть кое-что еще, я вижу, ты просто не понимаешь.

– Том! – Александр стукнул по столу кулаком. – В этом есть кое-что, чего не понимаешь ты!

Рихтер вскочил:

– Послушай! Ты знаешь, что у нас прямой приказ не проникать в Северный Вьетнам? Ты это знаешь, так? Прямой приказ!

– Ох, да ладно. Я знаю, как работают особые части. Ты говоришь своим людям, куда идти, и они идут туда, куда ты их послал. Конец истории. Ты говоришь мне, что Элкинс не пойдет? Мерсер не пойдет?

– Александр! – Рихтер понизил голос до яростного шепота. – Ты просто свихнулся! Это не моя зона действий! Я здесь. Моя территория – центр Южного Вьетнама, Лаос, Камбоджа. Здесь!

– Да, и предполагалось, что мы не должны быть и в Лаосе или Камбодже, еще где-то. Ты вроде не должен был посылать свои маленькие команды на тропу. Ты не должен был отправлять команды в джунгли Камбоджи, чтобы перехватывать их снабженцев. Но ты это делаешь.

Теперь двое мужчин напряженно стояли друг напротив друга. Их кулаки сжимались.

– Четырнадцать миль к северу от демилитаризованной зоны! – сказал Рихтер. – Не пять миль от Плейку, не десять миль от Контума, но триста миль отсюда, в Северном Вьетнаме, и нам передали приказ Джонсона даже пальцем не пересекать границу, чтобы не разозлить Советы и не стать причиной международного инцидента, из которого потом никому будет не выбраться!

– Дай передохнуть, черт побери.

– Ладно, позволь спросить, раз уж у тебя, похоже, есть ответы на всё, – сказал Рихтер. – Ты что-нибудь знаешь о Кумкау? Предположим, мы нарушим приказ командующего особыми частями и приказ президента Соединенных Штатов – твоего главнокомандующего, кстати говоря, – и отправим туда наших парней, и найдем там милую вьетнамскую деревеньку, где женщины в соломенных шляпах носят на плечах корзины с рисом и рожают детей. Предположим, мы найдем в этой деревеньке твоего сына, он там ест хо и помогает убирать рис. И что дальше? Мы его потащим сюда, на трибунал? Потому что прошло ведь пять месяцев, и, если он решил там остаться, он не вернется. Ты хочешь, чтобы мы притащили твоего сына назад, чтобы его судили за дезертирство в военное время?

– Ответ на все это – да, – прорычал Александр сквозь стиснутые зубы, – поскольку мы оба знаем, что он не просто сидит в Северном Вьетнаме, потому что ему это нравится.

– Отлично, – кивнул Рихтер. – Второй вопрос. Значит, ты думаешь, его туда завлекли обманом…

– Ты тоже так думаешь, иначе не стал бы все так выворачивать.

– Думаешь, он бы стал сидеть просто так в какой-то маленькой гражданской деревне?

– Найдем Мун Лай – узнаем, – ответил Александр. – Мы ее найдем и все узнаем.

– Отлично, мы найдем ее, а потом, когда мы будем на вражеской территории, она любезно сообщит нам, что он за восемьсот миль оттуда, в Ханое, в «Хилтоне», или в одном из лагерей для военнопленных рядом с Китаем, схвачен тайком кубинцами из страны сахарного тростника, которые являются в Северный Вьетнам под видом дипломатов, а потом организовывают такие лагеря, где издеваются над американцами. И что потом? Ты отправишься за восемьсот миль в Ханой?

– Если понадобится, – кивнул Александр.

– Матерь Божья! – Рихтер тяжело дышал. – Ладно, и это приводит меня к четвертому чертову вопросу. Мы на вражеской территории, мы в самой сволочной ситуации, нам нужна помощь. И откуда она придет? Мы обычно держим наготове восемь вертушек для поддержки в подобных случаях. Но тут? Любой заметит нас в Северном Вьетнаме, и тогда разразится буря похуже, чем можно представить.

– Я так не думаю, – возразил Александр. – И знаешь что? Прибереги все это для другого идиота, Рихтер, потому что ты забываешь, с кем говоришь. У особых частей есть свои самолеты, свои вертолеты, свои средства эвакуации, свои госпитали, свое оружие. Все тайное, сверхсекретное, и это именно то, чем они занимаются. Ты командуешь скрытыми операциями! В этом весь смысл секретных подразделений, иначе бы они сражались открыто при артиллерийской поддержке. Они были бы морской пехотой. Не надо – ты меня слышишь? – не надо пытаться продать это дерьмо именно мне!

– Уж извини, что я не выдаю тебе все тайны разведки! – взревел Рихтер.

– Ну, слишком поздно извиняться. Теперь мы должны поехать и найти Энта.

– О боже! – задохнулся Рихтер. – Так ты для этого сюда явился?

– А для чего же еще?

– Я не потащусь в Северный Вьетнам! – заорал Рихтер.

– Отправляемся завтра.

– Черта с два!

– Северный Вьетнам нарушал правила и дестабилизировал предположительно нейтральные страны с пятьдесят четвертого года, доставлял советское оружие в Южный Вьетнам, чтобы они могли убить тебя, – сказал Александр. – Устроили хаос в Лаосе, Камбодже, Таиланде, Папуа – Новой Гвинее. И ты боишься немножко нарушить правила? Они пятнадцать лет вооружают семнадцатую параллель и демилитаризованную зону с помощью якобы мирных деревень. Ты это знаешь лучше меня.

– Все верно, но это не демилитаризованная зона, это настоящий Северный Вьетнам, и ты понимаешь, что мы ничего не знаем об Энте! Мы совершенно ни хрена не знаем! Почему ты против того, чтобы сначала отправить разведчиков? Пинтер пошлет команду из семи человек, из лагеря в Дананге; по крайней мере так мы можем узнать то, что нам нужно. Что, если его там нет? Что, если нам понадобится сотня человек, чтобы вытащить его? Что, если нам понадобится всего один, чтобы принести его тело? Ты вообще подумал о такой возможности или нет? Господи прости, что он может быть мертв?

– Живым или в мешке, – решительно произнес Александр, – мы вытащим его из Северного Вьетнама.

– А если нет вообще никакой Кумкау, но я отправлю людей на вражескую территорию, и они там завязнут, а я не смогу объяснить, какого черта они там делали?

– Значит, ты думаешь, что, если своих людей пошлет Пинтер и они там завязнут, тебе от этого станет лучше? Энта не выведут, но двадцать парней Пинтера погибнут? Это лучше?

Оба они задыхались, глядя друг на друга, – двое мужчин пятидесяти лет, солдаты, бойцы. Оба уже теряли рассудок, не в силах поверить, что дело могло дойти до такого. Но оно дошло, и теперь нужно было что-то решать.

– Ты думаешь только о своем сыне, Александр. Но я должен думать обо всей команде. Я отвечаю за тысячу человек.

– Том, ты знаешь, что делают северные вьетнамцы и кубинцы с американскими солдатами.

– Кумкау близко к демилитаризованной зоне. В Ханое и рядом с Китаем кубинцев нет. Мы же не отправимся к Китаю, нет?

– Северный Вьетнам прямо нарушает все пункты Женевской конвенции, которую, кстати, он подписал. Наши парни вдруг оказываются на тропе Хо Ши Мина – мертвые, утопленные, сожженные, изуродованные до неузнаваемости, потому что их не могут отпустить живыми, чтобы они рассказали всему миру, как северные вьетнамцы обращаются с военнопленными, и тебе хочется, чтобы там бросили и Энта?

– Они могут их отпускать или не отпускать, – сказал Рихтер. – Как будто мир вообще интересуется, что там делают с военнопленными. Мир волнует только то, что американцы делали в деревне Майлай.

– Да, – согласился Александр, – потому что они благосклонно относятся к отсутствию стандартов вообще, но мы сурово судим их за нарушение по отношению к нашим людям. Вроде как ставим Карфаген выше Рима. Я знаю. От Рима ждут большего. Но суть в том, – продолжил он, – что ты можешь как угодно что-то доказывать, пока Элкинс за дверью, но ты прекрасно знаешь, что так или иначе я отправлюсь в Кумкау, чтобы узнать, что случилось с моим сыном. Я приехал во Вьетнам не для того, чтобы ходить с тобой по борделям. Мы говорим об Энтони. Об Энтони! – Александр резко умолк.

– Я знаю, о ком мы говорим! – Рихтер сдерживался с трудом. – Я о нем заботился и защищал его как мог с тех пор, как он прибыл сюда. Он со всем справлялся. Я почти не задавал ему вопросов, если задание было выполнено, и он мог делать что хотел. И все потому, что он хотел именно этого.

– Хорошо, – кивнул Александр. – А я хочу другого, если коротко. Или ты мне поможешь, как предполагалось, или ты останешься здесь, выложив мне пятьсот причин к тому, почему ты этого не можешь, но Энтони не останется в Северном Вьетнаме. – Кулаки Александра прижимались к столу. – Только не мой сын, ни дня больше. – Он глубоко вздохнул, не сдвинувшись ни на дюйм, его плечи приподнялись.

Рихтер, не скрывая раздражения, встал и отошел от стола, но тут же вернулся на место. Александр сидел. Он понимал, что сейчас происходит с Рихтером. Он просто не хотел этого слышать. И после нескольких минут и еще одного стакана виски Рихтер наклонил голову.

– Чего я не понимаю, так это почему твоя чертова жизнь должна была быть спасена налетом Татьяны на Берлин, – сказал он, на этот раз тихо. – Почему твоя жизнь не могла стать другой?

– Моя жизнь и стала другой.

– Ох, не думаю. Совсем даже не думаю.

Выкурив пару сигарет, Рихтер наконец успокоился достаточно для того, чтобы позвать обратно Ха Сая и Элкинса. Подвыпивший Элкинс разбудил Мерсера. Был уже второй час ночи. И теперь мужчины стояли по стойке смирно. Рихтер в волнении забыл дать команду «вольно».

Подойдя к горцу, Рихтер впился в него взглядом:

– Ха Сай, ты знаешь эти места, как собственную ладонь, но… позволь спросить кое-что, и я хочу, чтобы ты хорошо подумал, прежде чем ответишь. Та деревня, Кумкау, далеко отсюда, далеко от твоей области действий. В конце концов, ты же из Бонгсона, а это далеко. Подожди, не перебивай. Возможно, только возможно, как тебе кажется, Кумкау может находиться к западу от Северного Вьетнама? Может ли она лежать на милю-другую с внутренней стороны лаосской границы, в горах Кхаммуана? Может, ты чуть-чуть ошибся? А? Подумай, прежде чем отвечать.

Ха Сай подумал, прежде чем ответить.

– Думаю, – заговорил он наконец, медленно и тихо, – что вы, возможно, правы, полковник. Она может быть внутри Лаоса. Там очень сложная граница в горах, и я не знаю те места так же хорошо, как эти. Я поспешил, утверждая… Спасибо, что дали мне возможность исправиться. Она действительно в Лаосе.

– Хорошо, – кивнул Рихтер. – Потому что, видишь ли, Ха Сай, мы можем делать многое, но ни при каких обстоятельствах мы не можем проникать в Северный Вьетнам. И если Кумкау не там, мы можем начать планировать нашу вылазку и искать Мун Лай и, возможно, узнаем тогда, где наш капитан Баррингтон.

– Да, сэр. Я понимаю, сэр. – Ха Сай посмотрел на Александра. – Да, она определенно в Лаосе.

Рихтер кивнул. И наконец, спохватившись, дал команду «вольно». Все уселись в его квартире, курили, думали, планировали.

– Чего бы мне хотелось в первую очередь, – сказал Рихтер, – так это сначала отправить туда небольшую разведгруппу. – Александр открыл было рот, но Рихтер остановил его. – Но я знаю лучше всех за этим столом, – он зло посмотрел на Александра, – что, если наших людей засекут, мы проиграли. Если в этой Кумкау реальная ситуация, требующая эвакуации и спасения, мы можем войти туда только раз. Они нас не ожидают; элемент неожиданности будет нашим главным оружием. С другой стороны, если мы окажемся в таком положении, что не сможем защищаться, нам конец. Мы просто не можем взять столько людей, чтобы и пройти незамеченными, и вступить в бой с превосходящими силами противника. Так что мы сделаем вот что: соберем элитную группу под грифом особой секретности для разведывательной операции в Лаосе. Вы меня слышите? Лаос. Мы не называем это боевой вылазкой. Мы называем это разведкой. Маленькая разведывательная операция. Может, для нарушения путей снабжения.

– Понял, сэр.

– Мы отправимся незаметно и без опознавательных знаков. Вы знаете, что это значит. Если кто-то попадает в Северный Вьетнам, его не находят. Мы останемся неопознанными. Предполагаю, вы позвоните куда нужно и оставите соответствующие письма перед тем, как мы выйдем. Лично я, в отличие от майора Баррингтона, нашего советника из Форт-Хуачуки в Аризоне, думаю, что Кумкау – самая обычная деревенька.

– Ну а я в отличие от вас, джентльмены, – сказал Александр, – не был на земле с сорок шестого года и уверен – с тех пор многое изменилось. И наверное, полковник Рихтер прав, у него большой опыт действий в этих краях. Но все же давайте подбираться туда так, словно это окруженный ловушками, заминированный, тяжеловооруженный вражеский лагерь. И мы должны взять с собой все, что, как мы надеемся, поможет нам достичь цели. Хотя я уверен, что все жители вьетнамских деревень не более чем невинные гражданские, давайте на всякий чертов случай прихватим достаточно боеприпасов, чтобы перебить ханойцев, а не сжечь какие-то грязные хижины.

Рихтер покосился на Александра. Все остальные осторожно посмотрели на Рихтера.

– Я возьму вертушку, чтобы нас доставили в Лаос, – продолжил Рихтер. – Возьму медицинский вертолет. Нас доставят на место, потом они вернутся на юг, чтобы перезаправиться, и будут ждать нашего вызова. Там к югу от демилитаризованной зоны есть база снабжения особых частей, я прикажу, чтобы там ждал тяжеловооруженный вертолет и на всякий случай запасная команда, если вдруг она понадобится, и медики. Но помните, наша вылазка считается лаосской. Шесть чертовых змей не могут лететь в Северный Вьетнам, потому что тогда нельзя будет вызвать боевую поддержку, это назовут чертовым вторжением. – Змеями называли тяжелые вертолеты «Кобра». – Всем все понятно?

Всем было все понятно. Мерсер замялся:

– Извините, полковник. Вы все повторяете «мы». Вы… вы тоже собираетесь туда?

Александр смотрел на свои руки, как бы не желая видеть Рихтера, сидевшего перед своими людьми.

– Черт бы все побрал, – ответил Рихтер. – Я, вообще-то, чертовски стар для такого. Но я полечу, потому что это мне отвечать, если какое-то дерьмо случится в Северном Вьетнаме. Нас будет двенадцать. Шесть человек из команды с базы плюс мы. И возьму Тоджо, если у него сначала не случится сердечный приступ, когда он узнает, что и я еду. Элкинс, Мерсер, Ха Сай – полагаю, вы все согласны отправиться?

Мужчины кивнули, а потом повернулись и уставились на Александра.

– На что вы смотрите, чтоб вам? Без меня вы сидели бы в Плейку, жрали сырные сэндвичи и взрывали гранатами рыбу в реке. Конечно, я еду.

Все промолчали.

– Может, вам лучше остаться, майор? – сказал наконец Элкинс. – Вы же только что говорили, что не участвовали в боевых схватках с сорок шестого года.

– Стычки с женским персоналом не считаются, – ядовито добавил Рихтер.

Александр промолчал. Рихтер явно хотел оставить за собой последнее слово.

– Должен ли полковник получить подтверждение на ваш допуск к секретным операциям и разрешение? – продолжал Элкинс. – Это ведь может занять и месяц.

– Мой допуск подтвержден давным-давно командованием военной разведки в Форт-Хуачуке, спасибо, что поинтересовались, лейтенант, – ответил Александр. Разговор был окончен. – Том, можешь ты меня проводить? Мне нужно поспать.

Остальные встали, отдали честь, и они ушли. Александр повернулся к Рихтеру.

– Ты сможешь все это дерьмо подготовить к завтрашнему дню? – спросил он, пока они шли к жилищу Александра.

Рихтер так не думал.

– Мы, кстати, называем это «хуч», самогоном, Александр.

– Да какая разница? Мы уже слишком долго ждали, Том. Мы должны отправляться.

– Понадобится пара дней, – сказал Рихтер. – Я должен заказать «Чинук», собрать снаряжение, оружие. Ты лучше других знаешь, мы должны быть готовы ко всему. У нас всего один шанс.

Александр согласился, что они должны подготовиться. Он отлично знал и то, что шанс у них всего один.

Когда они стояли перед бараком, где поселился Александр, Рихтер закурил и сказал:

– Александр, ты ведь понимаешь, как мало у нас шансов на успех? Сколько вероятностей…

– Значит, ты в этом уверен? – В настроении уже более спокойном, Александр похлопал Рихтера по плечу. – Том, а ты понимаешь, что не с тем человеком говоришь об этом?

– Да пошел ты…

– А какова была вероятность того, что женщина пяти футов ростом, ни разу в жизни не стрелявшая, проберется на советскую территорию, не зная, где я нахожусь и, более того, жив ли я, а потом найдет меня там – живого?

– Выше, чем у нас, – ответил Рихтер.

Александр покачал головой:

– Одна невооруженная женщина в лагере ГУЛАГа, где на каждые пять дюймов по охраннику… – Александр произнес это почти благоговейно. – Не двенадцать крепких парней, несущих боеприпасов больше, чем их совокупный вес. И да, северные вьетнамцы настоящие козлы, но и советские не были похожи на леди, жующих мини-сэндвичи на скачках в Кентукки. У них тоже были пушки. Но она нашла меня и вывела оттуда. Так что спи спокойно.

Но он постоянно думал о том, что однажды сказала ему Татьяна. Мы можем стараться справиться с чем угодно. Но иногда того, что мы делаем, просто недостаточно. Он пытался выбросить эту мысль из головы.

Рихтер вздохнул, выпустил клуб дыма, попытался улыбнуться:

– Я удивлен тем, что вы с Татьяной никогда не пользовались своими способностями, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу.

И Александр впервые после двадцатого июля шестьдесят девятого года засмеялся вслух.

– Том, – заговорил он, понижая голос и на мгновение касаясь плеча Рихтера, – кто сказал, что мы этого не делали? – Широкая улыбка расплылась по его лицу. – Это был Лас-Вегас для нас дважды в год, детка, – весело продолжил он. – Дети думали, что мы на отдыхе в Седоне. А мы играли двадцать часов без передышки. Моя жена – королева рулетки и игры в двадцать одно.

Рихтер разинул рот.

– Мы говорим о Тане? – пробормотал он. – О Тане, твоей жене, за столом игры в очко?

Александр кивнул:

– И, Том… надо ее там увидеть, чтобы поверить. Мы получали бесплатный пентхаус во «Фламинго» семь лет. Отель предоставлял нам бесплатные чипсы, бесплатную еду, ваучеры на покупки, и никакой разницы – она просто не проигрывала. Если ей нездоровилось, она не играла. Мы туда ездили всего месяц назад, чтобы немного взбодриться, но она простудилась, и мы оставили игру. Она еще попыталась играть во что-нибудь другое, но проиграла. Однако это было исключением. – Александр помолчал, потом понизил голос. – Крупье не хотели ее видеть. Но она садилась за их столы, пила вино, вся в розовом, распускала волосы, шутила – и они уже не сопротивлялись. У них не было шансов. Она была невероятна. – Он вспоминал с нежностью. – А вот я – другое дело. Я играю в покер. Выигрываю, проигрываю. Она приходит, становится за моей спинной, все за столом успокаиваются, а я разгораюсь. Мы отлично справлялись. Потому что ей это нравилось.

Рихтер слушал, вытаращив глаза, а потом засмеялся:

– Поверить не могу, черт побери! Ты являешься сюда, и за десять часов мой мир переворачивается вверх ногами. Я, подполковник, слушаюсь приказов какого-то долбаного майора, Энтони обзаводится ребенком от вьетнамской шлюхи, мы в одиночку и без разрешения вторгаемся в Северный Вьетнам, а Тане, оказывается, нравится Лас-Вегас! Можешь еще чем-то ошарашить меня?

Мгновенно вернувшись с небес на землю, Александр перестал улыбаться:

– Нет. Ничего на ум не приходит.

Рихтер тоже посерьезнел:

– Александр, окажи услугу. Когда мы отправимся, не разговаривай со мной как со старым другом.

Александр отсалютовал. Рихтер тоже.

– Спокойной ночи, полковник Рихтер, – сказал Александр.

– Спокойной ночи, майор Баррингтон.

В своей комнате в бараке Александр разделся и упал на кровать. Он закурил, взял вторую сигарету и улыбнулся, глядя в потолок.

– Энт, иди сюда, я хочу, чтобы ты сыграл в домино с мамой.

– Нет! Зачем? Я же никогда не выигрываю.

Энтони только что вернулся домой после первого года в Вест-Пойнте. Был июль шестьдесят второго года.

– Ну да, я знаю, – сказал Александр. – Но я хочу понаблюдать за игрой. Ты играешь с мамой, а я буду наблюдать за ней и выяснять, как именно она мошенничает.

– Не слушай отца! Я не жульничаю в домино, Энт! – заявила Татьяна. – Я просто использую все свои жизненные силы. Это другое дело.

– Ты просто подменяешь костяшки, Таня.

– Да, ты подменяешь костяшки, мама.

В домино двадцать восемь костяшек. Семь у Энтони, семь у Татьяны. Четырнадцать лежат в стороне.

Александр наблюдал за ней. Она спокойно села к столу, положила свои костяшки, выбрала новые, что-то напевая, глядя на мужа, на сына. Вскоре все костяшки ушли, кроме тех, что оставались в руке Энтони и у Татьяны. От пяти до семи минут на каждую партию. И каждую выиграла Татьяна.

– Ты это вычислил, па?

– Пока нет, сынок. Продолжайте.

Александр перестал следить за костяшками. Он не наблюдал за тем, что происходит на столе, что и как складывается, даже кто выиграл или проиграл. Он лишь пристально всматривался в спокойное, невозмутимое лицо Татьяны и ее яркие, чистые глаза.

Они играли снова, и снова, и снова.

Энтони пожаловался:

– Па, мы сыграли тринадцать партий, все их я проиграл. Можно остановиться?

– Конечно, ты проиграл, сынок, – медленно произнес Александр. – Да, можно прекратить.

Отпущенный Энтони сбежал в кухню, Александр закурил, а Татьяна спокойно собрала костяшки и сложила в коробку.

Потом она посмотрела на него. Его губы растянулись в усмешке.

– Татьяна Метанова, я прожил с тобой двадцать лет, спал в твоей постели, стал отцом твоих детей… – Он понизил голос до шепота и наклонился к ней. – Таня! – с волнением продолжил он. – Я почти не могу поверить, что мне понадобилось столько времени, чтобы догадаться. Но… ты считаешь костяшки!

– Что?

– Ты считаешь эти чертовы костяшки!

– Не понимаю, о чем ты, – равнодушно ответила она.

– Когда вся кучка кончается, ты знаешь, что на руках у Энтони! И к концу игры ты знаешь ход противника еще до того, как он сам сообразит!

– Шура…

Он схватил ее, посадил к себе на колени, поцеловал:

– Ох, ну ты и хороша! Чудо как хороша!

– Послушай, Александр, – спокойно откликнулась Татьяна, – я просто не понимаю, о чем ты говоришь.

Он засмеялся от всей души. Отпустив ее, он подошел к застекленному шкафу и достал колоду карт. Поискав, нашел еще две колоды.

– Угадай, куда мы с тобой поедем в следующем месяце, на двадцатую годовщину нашей свадьбы, моя маленькая счетчица домино, – сказал он, садясь к столу и тасуя карты, не выпуская при этом изо рта сигарету.

– Э-э-э… в Большой каньон?

– Через Лас-Вегас, детка.

И теперь здесь, в Контуме, среди хаоса и несчастий, не зная, жив ли его сын и можно ли его хотя бы спасти, Александр нашел тонкую ниточку утешения в огромном лоскутном одеяле боли.

Александру экспресс-почтой пришла какая-то посылка. Он удивился; он пробыл в этой стране едва две недели; кто мог уже что-то ему прислать и почему? Когда Александр пришел в почтовый барак, он увидел длинный, тяжелый ящик. Это из дома. Элкинс и Мерсер были удивлены не меньше Александра, когда попробовали поднять посылку.

– Аккуратно упаковано, – заметил Мерсер. – Что там внутри, кирпичи?

Им пришлось открыть это прямо на улице, в пыли перед почтой. Ящик был слишком тяжел, чтобы его тащить. Внутри он прежде всего нашел длинное письмо от Татьяны, начинавшееся словами: «О мой муж, отец маленьких мальчиков, один из твоих сыновей сошел с ума…»

В ящике лежали шестнадцать бамбуковых копий, каждое пяти футов длиной, с резьбой на гладкой поверхности, заточенные на обоих концах как иглы, чтобы их было легче вонзать во что угодно. В письме, привязанном к ним, написанном печатными буквами, говорилось: «Милый папа, тебе это понадобится. Втыкай их в землю под углом в 45 градусов. Еще мама говорит, берегись медведей. Твой сын Гарри».

– Твой сынок это сделал? – недоуменно спросил Мерсер.

– Можешь ты в такое поверить?

– А твоя жена отправила это экспресс-почтой? – спросил Элкинс. – И правда, не могу поверить. Должно быть, она заложила дом, чтобы оплатить такое. Не знаю, кто из них более сумасшедший – сын, который творит такое, или жена, которая это отправляет.

– Сколько лет мальчику? – спросил Мерсер.

– На Новый год будет десять. – Гарри родился в первый день нового десятилетия.

Мерсер и Элкинс присвистнули, таращась в ящик.

– Десять. Ну, это кое-что. Они же почти идеальны, – сказал Элкинс.

– Они просто идеальны! Какого черта ты говоришь «почти»?

Татьяна, жена моя!

Я получил посылку от тебя и Джейни, медицинский совет от Гордона Паши (скажи ему, что ты мне прислала галлон нитрата серебра), несколько острых копий от Гарри (я чуть не заплакал!). Я в полном порядке, готов ко всему. И получил твое письмо, которое ты наверняка писала очень поздно ночью. В нем была масса всего такого, что жена после двадцати семи лет не должна была бы писать своему далекому мужу, хотя этот муж и был рад и благодарен читать и перечитывать все это.

Том Рихтер увидел тщательно упакованные шоколадные печенья и сказал: «Ух ты, приятель! Ты, должно быть, до сих пор неплохо делаешь кое-что».

Я долго смотрел на него и ответил: «Приятно видеть, что в армии за двадцать лет ничего не изменилось».

Представь, что он мог бы сказать, если бы заглянул в пылкие слова твоего письма.

Нет, я не ел никаких ядовитых ягод, или ядовитых грибов, или что-нибудь еще ядовитое. Армия Соединенных Штатов кормит своих людей. Ты видела вообще, из чего состоит стандартный рацион? Бобы, бифштекс, крекеры, фрукты, арахисовое масло, кофе, какао, гора сахара (!). Советская девушка заплакала бы. Мы завтра рано утром отправляемся на небольшую разведку. Я позвоню, когда мы вернемся. Я сегодня пытался до тебя дозвониться, но телефонная линия перегружена. Просто поверить невозможно! Нечего и удивляться, что Энт звонил только раз в год. Но мне бы очень хотелось услышать твой голос: понимаешь, одно твое слово перед битвой, ну, что-то вроде того…

Кстати, шоколадное печенье имело ОГРОМНЫЙ успех у уставших от войны солдат.

Передай привет детям. И перестань учить Джейни нырять задом наперед.

Помнишь, что ты должна сейчас делать? Целую твою ладошку и прижимаю ее к сердцу.

Александр

P. S. Я схожу с лодки в Кокосовой Роще. Шесть часов, но тебя нет на причале. Я заканчиваю работу и направляюсь домой, думая, что ты занята приготовлением ужина, а потом вижу, как вы с Энтом почти бежите по набережной. Он прыгает на меня, а ты застенчиво останавливаешься, а я говорю тебе – ну-ка, головастик, покажи мне, что ты умеешь, и ты смеешься, и подбегаешь, и бросаешься в мои объятия. Вот такое приятное воспоминание.

Я люблю тебя, детка.

Западня в Кумкау

Два дня спустя, когда лишь начинало светать, Александр, Том Рихтер, Чарли Мерсер, Дан Элкинс, Ха Сай, Тоджо и шесть человек из команды монтаньяров, один из которых был медиком, – всего двенадцать человек в полной выкладке вылетели на «Чинуке» с большим красным крестом на борту, направляясь в джунгли в трехстах милях к северу.

Их сопровождали две «Кобры» из Контума. Им предстояло один раз дозаправиться. Они везли с собой сухие пайки, обычные пайки, обезболивающие, воду, физраствор и вооружение на сто человек.

Точка вторжения была едва ли в метре от внутренней стороны лаосской границы, в семи километрах к западу от отмеченного на карте местоположения Кумкау. Вертолет прошел над горным перевалом как можно выше, потому что всего на прошлой неделе другой летел слишком низко над долиной и был обстрелян из РПГ-7. Он упал; пилот, второй пилот, стрелок и двое рядовых погибли. Поэтому теперь Рихтер приказал вертолету подняться над облаками для прикрытия, чтобы их не заметили, и не лететь через долину по кратчайшему пути.

Их без происшествий высадили в Лаосе, а потом им предстояло пройти через джунгли в северной части центрального горного хребта, на высоте в тысячу метров над уровнем моря, прямо в глубину высокого плато вражеской территории. В вертолете они пили кофе, курили, болтали всякую ерунду, шутили, но здесь, в джунглях, все стали серьезными и молчаливыми, держали оружие наготове, старались не тревожить зря папоротник. Первым шел Ха Сай, он прокладывал путь, за ним Мерсер, третьим шел Александр, затем Элкинс. Тоджо, представитель народа бана, почти семи футов ростом, был замыкающим – он явно всегда им был, потому что был подобен каменной стене. Перед Тоджо шел Рихтер, постоянно поддерживавший связь по рации, очень тихо, а перед Рихтером – шесть других бана.

Тропа, которую они прокладывали, была заметна лишь для них самих, для их возвращения. Стояло раннее декабрьское утро, сухое и холодноватое. Вокруг высились густые джунгли. Вертолет, покружив немного, улетел на юг, за тридцать километров, на базу специальных частей, что была постоянным центром разведопераций. Там всегда стояли наготове шесть «Кобр» и медицинский вертолет – просто на всякий случай. Пилот сказал Рихтеру, чтобы тот хотя бы час не влипал в неприятности. А после перезаправки он будет ждать дальнейших приказов.

Отряд был одет в боевой камуфляж; даже их стальные каски и легкие сапоги были такими. Поверх куртки Александр надел военный жилет, набитый патронами. Патронташ на поясе заполняли сорокамиллиметровые ракеты, которые летели достаточно далеко и были полезны при ближнем бое. В сумке лежали разрывные пули для пистолетов и запасные обоймы для винтовки. В другой сумке были три противопехотные мины, «трещотки» и проволока для натягивания. М-16 он держал в руках, с реактивной установкой, закрепленной на ней. И при нем был его счастливый кольт 1911 и еще обязательный «ругер» двадцать второго калибра с глушителем. Он прихватил десантный нож и лопатку, которую тоже можно было использовать как оружие. В рюкзаке лежали медицинские препараты и еда. Он нес почти девяносто фунтов снаряжения, а сам весил пятьдесят. В горах Святого Креста его вес был двадцать пять, и он носил шестьдесят фунтов. Это была физическая проблема, беспокоившая Татьяну. А он ведь не нес даже тяжелые бамбуковые копья Гарри или дополнительные заряды. Их несли монтаньяры и еще грозный пулемет М-60 с треножником, и при этом у них было свое снаряжение в девяносто фунтов. Без них, этих горцев из Южного Вьетнама, которые никогда не жаловались, молчали, и помогали, и были превращены тренировками в эффективные машины убийства, разведывательные миссии едва ли были осуществимы.

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как Александр вел штрафной батальон, двести человек, через Россию, Эстонию, Белоруссию и Польшу в Германию. Тогда у них не было еды и почти не было оружия и патронов: он даже не понимал, почему его снаряжение весило целых шестьдесят фунтов. Его люди были политическими заключенными, а не коммандос; его люди не были обучены; многие из них вообще никогда не держали в руках винтовку. И тем не менее они как-то сумели дойти до Германии.

А до Святого Креста Александр защищал Ленинград. Два года он сражался прямо на улицах города, на баррикадах и возле Пулкова и Синявинских высот, откуда немцы обстреливали город. Он защищал Ленинград на его реках и на озере Ладога. Он водил танки по льду, обстреливал немецкие самолеты снарядами «земля – воздух». А до того в сороковом году воевал с Финляндией, недоедая, плохо одетый, замерзающий, вооруженный лишь однозарядной винтовкой, и даже вообразить не мог, что однажды будет идти по вьетнамским джунглям в поисках своего сына и нести оружие, способное выпускать восемьсот зарядов в минуту на три тысячи футов. Да, третье поколение М-16 было невероятной винтовкой.

Но ему нравился и его «шпагин», стандартное оружие офицеров Красной армии. Он был хорош. И люди под его командованием были хорошими людьми. Его сержанты, даже в штрафном батальоне, всегда были настоящими бойцами, храбрыми. И его друзья – Анатолий Маразов, умерший у него на руках на невском льду. Успенский. Они были отличными лейтенантами. Успенский много лет прикрывал Александра, даже когда предавал его, – яростно защищал человека, бывшего его билетом на свободу.

А людей, с которыми Александр шел в джунгли, он не знал – кроме Рихтера, – хотя ему и хотелось бы. Было бы хорошо, если бы он заранее узнал их истории, до того как они доберутся до гор Кхаммуана. Он все знал о жизни своих лейтенантов и сержантов в штрафном батальоне. А сейчас… И все же Александр не сомневался ни в ком из тех, кто шел с ним сейчас. Потому что это были люди Энта. А он знал своего сына и не сомневался в нем. Мерсер, Ха Сай, Элкинс – они были Теликовым, Маразовым, Успенским Энта.

Александр радовался тому, что продолжал тренировки в Юме, держал себя в форме, в любой момент готовым к реальной схватке. Он тренировался даже тогда, когда должен был лишь переводить документы военной разведки. Он не хотел говорить об этом Татьяне, но ему всегда нравилось оружие, а американцы делали такое, как никто в мире. Поэтому он приезжал в Юму, надевал наушники, ставил на пулемет М-4 глушитель и проводил середину дня на полигоне, оттачивая мастерство снайпера. А потом возвращался на ночь в жилище для женатых, принимал обжигающий душ, чтобы смыть с тела следы пороха, и ложился в постель с Татьяной. Он ласкал ее руками, которые меньше двух часов назад заряжали ракетное противотанковое ружье, и затем, удовлетворенный во всех отношениях, возвращался в Скотсдейл, чтобы в понедельник выйти на работу, чтобы штукатурить, и складировать, и поднимать черепицу, и делать заметки, сидя за письменным столом, и улыбаться, работая с пневматическим молотком так, словно был рожден для этого, – ведь точно так же он стрелял из снайперской винтовки в Юме, словно родился для этого. А возможно, так оно и было, это и было его глубоко скрытое истинное «я», которое он не в силах был сдержать, общаясь с младшим сыном, которому только и хотелось, что порадовать отца. Такой хороший мальчик.

Становилось теплее. Не так, как в тропиках: воздух оставался сухим. Двенадцать мужчин пробивались сквозь бамбуковые джунгли плотной цепью, практически наступая на пятки идущему впереди, и высматривали змей, мины, капканы, бамбуковые копья, воткнутые в землю. Ха Сай, видевший все, рубил кусты, держа карту рельефа, часы и при этом поглядывая вокруг; его оружие всегда было наготове. Казалось, у него не меньше шести рук.

– Он просто бомба, – тихо сказал Александр, наклонившись вперед, к Мерсеру.

Мерсер кивнул.

– Говорят, – так же тихо ответил он, – он прежде был на их стороне. Поэтому и знает все, может все. Но мы не спрашиваем. Мы рады, что он с нами.

– Это точно, – сказал Александр.

Он восхищался чувством направления, присущим Ха Саю, тем, как тот шел сквозь самые непроходимые места. Татьяне бы иметь его рядом, когда она заблудилась у озера Ильмень. Да еще бы ей небольшой острый как бритва охотничий нож, сухой паек, высокочастотную рацию Рихтера и зажигалку «Зиппо» с гравировкой: «И сказал Господь: да будут воины, и рыбы поднялись из моря». Тогда бы она была экипирована как надо. Александр улыбнулся. Но она как-то справилась без всего этого.

Они шли три часа. Когда были на шестом километре, Рихтер взялся за рацию. Они нашли небольшую поляну на этой точке, как раз достаточную для посадки, со слоновьей травой в рост человека, – Рихтер дал пилоту координаты, так что, если им придется убираться отсюда в спешке, им не нужно будет нестись семь километров вверх по склону четыре часа по вражеской территории, чтобы их забрали.

– И все-таки убедитесь, что у вас все заряжено, – сказал Рихтер пилоту. – Потому что я не хочу, чтобы здесь оказался кто-то, кроме вас. Тут у нас может быть полный хаос с этими северными.

Наконец они добрались до конца зарослей, на гребень горы, на длинную плоскую вершину примерно в шестьсот футов, над травянистым ущельем, на дне которого между двумя склонами, на берегу коричневой речки, приютилась деревня на плоской равнинке. Горы прикрывали ее со всех сторон, а сами они густо заросли слоновьей травой и невысокими соснами. С десяток рисовых полей располагались ступенями на склоне горы напротив отряда.

– Вот это и есть Кумкау? – спросил Александр, внимательно вглядываясь.

– Да, судя по моей информации, – ответил Ха Сай. – Что, очень маленькая?

Деревня действительно была маленькой, в одну шестую территории их базы в Контуме. Пожалуй, в самой длинной части в ней было пятьдесят ярдов, а в самой широкой – двадцать или двадцать пять. Тростниковые хижины стояли симметрично вдоль прямых дорожек, как будто здесь поработал парижский архитектор и выстроил все разом по прямым линиям, кроме небольшого изгиба, следовавшего изгибу речки. Там было тихо, на улочках никого. Деревня казалась заброшенной.

Александр смотрел еще пять секунд, потом опустил бинокль:

– Вся моя подготовка проходила в маленьком офисе Юмы, полковник Рихтер. Не на земле, как у вас. Но то, что там, внизу, – не деревня. Это приманка. Это долбаная армейская база.

Рихтер в сомнении поднял свой бинокль.

– Северная армия строит серые укрытия. А эти выглядят как обычные гражданские хижины.

Они находились так высоко, что могли разговаривать без страха, что их услышат внизу. И все же они отошли от края склона и присели.

– Полдень, – сказал Александр. – И где все?

– Откуда мне знать, черт побери? Спят? Ушли куда-то?

– Вот и я об этом. Это же вроде как деревня. Рис уже пора убирать. Почему никто не занимается урожаем, как вроде бы следовало? Полковник Рихтер, в обычной деревне посреди дня люди снаружи. Они сажают, стирают, готовят, занимаются своими семьями. Где же они?

Рихтер всмотрелся через бинокль:

– Вон там. Женщины. Что-то стирают в этой грязи, которую называют рекой.

Александр посмотрел туда:

– Здесь сорок хижин, и ты видишь только трех старух?

Ха Сай – без бинокля – тихо сказал:

– Полковник Рихтер, в шестистах футах под нами, у подножия южной горы, с десяток мужчин в солдатском, с испачканными лицами, лежат на земле, за бамбуком.

Александр кивнул:

– Стражи, между ними примерно пятнадцать метров, как в Кольдице, в особо охраняемом лагере военнопленных в Германии. Гражданская деревня, полковник?

– Но вообще-то, – примирительно сказал Ха Сай мрачному Рихтеру, – они спят.

Александр посмотрел на него:

– Ты шутишь, Ха Сай?

Ха Сай был серьезен:

– Я не шучу, сэр. Они действительно спят. – Его узкие черные глаза блеснули.

Горец идеально изъяснялся на английском; остальные бана и близко так не умели, все, кроме Тоджо, который бегло говорил на английском (и вьетнамском, и японском, поскольку сам был наполовину японцем). Но он предпочел промолчать.

Александр заподозрил, что, если деревня спит посреди дня, ночью она превращается в нечто вроде Лас-Вегаса. Им стоило подождать наступления темноты, чтобы проверить, верно ли его предположение. Ха Сай определенно так думал: он не собирался и шагу сделать без полного вооружения. Но каков бы ни был статус этой деревни, это была Кумкау. Им нужно было выждать достаточно долго для того, чтобы узнать, там ли Мун Лай.

Они выбрали хорошую позицию, немного расчистили кустарник для наблюдения, нашли камни и отличную высокую траву для прикрытия, разбили лагерь, поели. Они не могли курить, отчего двенадцать мужчин сходили с ума, но вьетнамцы ничего не чуяли так хорошо, как западные сигареты. Нельзя было и разок затянуться, потому что ветер тут же донес бы запах до носа врага. Александр сказал, что, знай он это, он бы еще подумал, идти ли ему сюда.

Ха Сай сказал:

– Я думал, вы никогда не шутите, сэр.

– Кто здесь шутит?

Александр не обходился без сигарет так долго со времен Берлина. Но ничего тут было не поделать. Сигареты или поиск сына.

Было уже около полудня, довольно жарко. Они тщательно почистили и проверили оружие, а потом уселись в грубой желтоватой траве, которая была густой, местами достигала десяти футов в высоту, а острые края делали ее почти непроходимой. Рихтер, неспособный сидеть спокойно, отправился с тремя горцами, чтобы изучить спуск с вершины и немного расчистить траву по направлению к деревне, на случай каких-то проблем, если вдруг им придется возвращаться сюда в спешке. Конечно, если они смогут бежать по тропе, то и преследователи тоже смогут. Поэтому Ха Сай и Александр – который мог сидеть спокойно, хотя и ненавидел это – воткнули копья Гарри в землю на полпути вверх. Потом они тихо спустились в траве вниз, почти до того места, где храпели охранники, и там тоже воткнули копья и натянули проволоку в пятидесяти метрах от стражей, вокруг них, и заложили мины.

– Эти чарли наткнутся на проволоку и получат маленькие стальные шарики на завтрак в радиусе в сто метров, – прошептал Ха Сай. – Мы еще поставим мины выше по склону. Если эти нижние их не убедят, то десять метров вверх – и они наткнутся на пунджи, бамбуковые палки, а мы уже поставим мины и наверху.

– Нам бы, вообще-то, заминировать весь периметр, – сказал Александр, оглядывая травянистый холм и местность вокруг деревни.

– У нас недостаточно мин для этого.

– Ты прав. Через каждые сто метров вдоль подножия будет достаточно. Нам нужно пять. А потом еще четыре, на десять метров выше. А потом еще три на вершине, рядом с нашей тропой. Это у нас есть.

– Мы забудем, где их установили, – сказал Ха Сай.

– Лучше не забывать. – Александр подмигнул.

– И у нас недостаточно проволоки для ловушек.

– Растянем насколько сможем.

– Много предосторожностей, да?

– Да.

Ха Сай кивнул:

– Готовитесь к худшему, командир?

– Готовимся к худшему, Ха Сай.

Им понадобилось два часа работы с величайшей осторожностью – на случай, если на холме уже стояли ловушки, – чтобы все сделать.

После того как места растяжек были тщательно отмечены, они расчистили отдельную тайную тропу в слоновьей траве и, довольные результатом, вернулись в лагерь, сели и выпили. Но никаких сигарет. Александр отдал бы всю выпивку за одну сигаретку.

По крайней мере один бинокль постоянно был направлен на деревню. Там было тихо; лишь время от времени несколько женщин, молодых и старых, осторожно шли к неторопливой речке, чтобы постирать или что-то помыть, и быстро возвращались в свои хижины. Ни одна из женщин не походила на тех, кем интересовались солдаты, а две были сильно искалечены: у них не хватало по одной ноге. Стражи внизу продолжали мирно спать, держа в руках полуавтоматические винтовки Калашникова, и шляпы прикрывали их лица от солнца.

В три часа дня Ха Сай сказал:

– Внимание, майор Баррингтон! Посмотрите туда! Это может быть та самая?

А ведь у него и бинокля не было!

Все всмотрелись.

Маленькая светлая фигурка появилась из дальней хижины на сваях рядом с рекой и пошла в их сторону, к ряду хижин, что были ближе всего к их стороне горы. На ней были белая шляпа и белое платье. Она была маленькой и хрупкой – ее легко можно было и не заметить. Но она была беременна. Это Александр отметил в первую очередь, что она уже на большом сроке. И ее правый глаз закрывала белая повязка.

– В яблочко, малыш… – проворчал Элкинс.

И правда, в яблочко. Александр не мог отвести взгляда от ее живота. Неся что-то, она прошла по тропе перед охраной, остановилась, постояла несколько мгновений, словно спрашивая разрешения, а потом исчезла в последней хижине в ряду. Американские солдаты ждали. Александр почти не дышал.

Она снова появилась двадцать минут спустя, все так же неся что-то в руках, и не спеша направилась обратно. Через бинокль Александр видел теперь ее правую руку – на ней не хватало двух пальцев. Ему показалось, что она вроде как стала тяжелее, чем когда шла туда, словно вдруг ощутила силу гравитации, давившую не на ее живот, а на ее плечи, прижимавшую ее к земле, от которой она не поднимала взгляда… или не могла поднять.

– Если мы не поспешим, – сказал Элкинс, – она родит прямо у нас на глазах.

Александру хотелось, чтобы ему не нужно было смотреть на нее и делать такие выводы. Он наблюдал, как она шла между рядами хижин к реке и полоскала в воде то, что принесла. Малыш лет двух или трех подбежал к ней. Она окунула его в воду раз-другой. Потом они сели рядом. Они были одни.

Рихтер, Элкинс, Мерсер, Ха Сай молча наблюдали, сидя рядом с Александром.

– Уверен, это не ее малыш, – сказал Рихтер, осторожно посмотрев на Александра. – Наверное, ребенок сестры. Сестра умерла, и она теперь о нем заботится.

После этого все замолчали.

Александр тоже молчал. Он отвернулся от деревни, от девушки, повернулся к ним спиной, прислонился к камню и наконец сказал:

– Рихтер, друг, если я не закурю, я просто сдохну.

Он закрыл глаза.

Но сигареты не было, а несколько часов спустя настала ночь.

Рихтер назначил дежурства. Двое горцев стояли на страже, все остальные спали, кроме Александра. Поселение внизу изменилось. Прозвучал сигнал побудки, загорелись огни, появились люди, входившие и выходившие из хижин, началось движение, активность; все выглядело организованным, и даже охрана периметра проснулась. Их сменили на посту, и несколько женщин (которых теперь появилось множество) принесли им еду и поели вместе с ними. Александр наблюдал за всем через «Старлайт», прибор ночного видения, который называли «зеленым глазом»: он усиливал свет в десять тысяч раз, но и без него было ясно, что в этом местечке, в Кумкау, ночь превратилась в день, а день стал ночью.

Закрепив на винтовке «Старлайт» и глушитель, Александр наклонился над камнями, целясь в стражей периметра. Винтовку он держал уверенно.

– Что это ты затеял? – шепотом спросил Рихтер, проснувшийся для того, чтобы сменить караульных, и подобравшийся к Александру. – Перебить их поштучно? – Он тоже наклонился над камнями, потирая лицо.

– Если скажешь, полковник Рихтер, – ответил Александр. – Я никогда не нарушал приказов старших офицеров. Одного за другим, завтра, пока они спят. Мне на это нужно пятнадцать секунд. Никто и не заметит.

В два ночи за деревней поднялся вертолет, хорошо закамуфлированный днем, и с грохотом улетел.

– Надо же, посмотри-ка, – сказал Элкинс, тоже проснувшийся.

Рихтер приказал людям отдыхать, но большинство из них уже шевелились, как будто и не собирались спать.

– Отличный советский вертолет «Камов» там у них, – сказал Рихтеру Александр. – Вот не знал, что милым, чисто женским вьетнамским деревням так уж нужен советский военный вертолет. Но что я вообще знаю? Я же просто из МИ-пять, не на земле служу, как вы, ребята. – Он перестроил прицел винтовки.

Элкинс показал на что-то, что увидел сквозь свой «зеленый глаз».

– Вон там, – сказал он. – В задней части их лагеря это не иначе как мешки с песком на плоской крыше, вон на той, прямоугольной. Днем не заметил. Но как вы думаете, что они держат под этими мешками с песком?

Александр подумал о мешках с песком, скрывавших статую Медного всадника, и улыбнулся себе под нос.

– Да то же самое, что мы так держим в Контуме. – То есть тяжелую артиллерию и боеприпасы. – Но что интересно, впрочем, – сказал Александр, – так это насколько длинна эта крыша. В Контуме у нас, наверное, пятнадцать футов. А эта на все сорок пять потянет. Это не склад боеприпасов. Это больше похоже на… тюрьму?

– Да что, черт побери, происходит в этом местечке? – сказал Элкинс.

Мужчины пригибались к земле, глядя сквозь «зеленые глаза». В четыре утра вернулся вертолет. И Ха Сай, без всяких приборов сидевший рядом с Александром и Рихтером, спокойно произнес:

– Вы видите то, что вижу я?

– А что ты видишь? – нетерпеливо воскликнул Рихтер. – Что ты вообще можешь видеть? У тебя даже специальных ночных очков нет! Иди-ка ты спать!

– Ваши приборы явно плохо работают, сэр. «Зеленые глаза», да? Потому что я только что видел шестерых тяжеловооруженных вьетконговцев, что выскочили из «Камова».

Рихтер всмотрелся вниз.

– Ох, вот дерьмо! – сказал он, снимая «зеленые глаза». – У нас серьезные неприятности!

Александр ничуть не обеспокоился.

– Нет, – спокойно сказал он. – У меня несколько фугасно-осколочных снарядов, они в три секунды разнесут этот «Камов», они и понять ничего не успеют. У нас по меньшей мере десять тысяч боеприпасов на всех плюс «Чинук» наготове. Предположим, там внизу две сотни человек. Десять тысяч снарядов на две сотни чарли. Что, недостаточно?

– Нет, – так же спокойно ответил Рихтер. – И близко не хватит.

– И мы на холме.

Александр, проведший два месяца у подножия горы в лесах Святого Креста, почти не имея патронов и, уж конечно, не имея пулемета М-60 с пулями, летящими почти на четыре километра, не тревожился.

Элкинс, а теперь и Мерсер подобрались ближе к ним.

– Полковник, я готов согласиться с майором Баррингтоном, – сказал Элкинс. – Я знаю, вы беспокоитесь из-за их ракетных снарядов, но нас тут двенадцать, у каждого свое реактивное ружье американское. Две сотни и пятьдесят сорокамиллиметровых разрывных гранат плюс хорошая взрывчатка для ровного счета. Не знаю, из-за чего вы тревожитесь.

– Говорить ты умеешь, Элкинс, – ответил Рихтер. – Ты не почуешь проблем даже перед засадой вьетконговцев.

Тут вмешался Ха Сай:

– Те люди не чарли, кстати, – это бойцы Вьетминя, армия Северного Вьетнама. У Вьетконга нет вертушек «Камов».

Александр и Рихтер наблюдали за деревней.

– Знаешь, где они живут? – сказал Рихтер. – Под землей. Как крысы в туннелях, в темных пещерах. Хижины, могу поспорить на все твои доллары Лас-Вегаса, почти пусты. Это просто приманка. А большинство вооружения, мужчин и женщин прячутся под землей.

– Как будто они уже живут в могилах, – заметил Александр.

Рихтер немного помолчал.

– Ладно, что ты предполагаешь делать, майор Баррингтон? – спросил он наконец. – Сражаться с этими ребятами под землей?

– Мы не собираемся вести подземную войну, – возразил Александр. – Мы собираемся найти ту девушку.

– Но ты не думаешь, что Энтони где-то здесь, да?

В ответ Александр лишь едва заметно содрогнулся.

– Ох, майор, – сказал Рихтер. – Да он исчез почти полгода назад! Его могли увезти в Ханой, в Хоа Ло. – Он снова ненадолго умолк. – Пожалуйста, пожалуйста, на секунду подумай о такой возможности.

– Я не хочу рассматривать возможности, – сказал Александр, – потому что до Хоа Ло слишком далеко, – по крайней мере, сегодня. Мы заберем девушку. А тогда и узнаем, где Энтони.

В темноте зеленые человеческие фигуры замелькали внизу, как инопланетяне, искаженные «зелеными глазами».

Ха Сай помалкивал. Александр подумал, что он уж слишком молчалив, как будто имеет что сказать, но не говорит. И это было к лучшему, потому что Александр не хотел этого слышать. Вместо того он обратился к Элкинсу:

– Элкинс, как ты думаешь, одноглазая Мун Лай пленница в том лагере Северного Вьетнама, там, внизу? Она ведет себя как пленница?

– Нет, я не думаю, что она пленница, майор, – ответил Элкинс, склонив голову.

– Командир, если она одна из них, – заговорил наконец Ха Сай, – она вам ни слова не скажет. Мы ее захватим, но не услышим от нее ни слова. Она скорее умрет.

Они застонали, осознав истинность его слов. Только Мерсер сидел тихо, потому что просто заснул на месте, и Тоджо, потому что он вообще никогда ничего не говорил. Александр сказал:

– Я ценю слова Ха Сая. И даже согласен с ними. Но мы должны захватить девушку. Она – наш лучший шанс найти Энтони. Ты не согласен, Ха Сай?

Ха Сай тихо ответил:

– Думаю, вы уже решили ее захватить. Значит, мы пойдем и сделаем это.

Александр внимательно посмотрел на горца. Ему нужна была помощь Ха Сая, он нуждался в ней. И вьетнамец не разочаровал его, сказав Рихтеру:

– Сэр, периметр усердно охраняется только ночью. – Все они сейчас видели караульных, пробудившихся и настороженных. – Возможно, они и ждут неприятностей только по ночам, но думаю, предполагалось, что они будут бдительны и днем, но это не так. Лично мне кажется, они стали беспечны. Что очень хорошо для нас. Так что полагаю, мы должны напасть среди дня.

– Вот не надо меня дурачить, приятель! – возмутился Рихтер. – Мы не полезем на рожон прямо днем!

– Но Ха Сай прав, – возразил Александр. – Мы должны.

– Вы оба свихнулись. Забудьте! Наша задача – найти и вывезти одного человека и исчезнуть незамеченными. Но теперь условия задания изменились, поскольку здесь штаб-квартира чертовой армии Вьетминя!

Все затихли.

– У нас недостаточно людей для этого! – шипел Рихтер. – Вы все хотите погибнуть?

– Мы собираемся сделать то, что должны, – сказал Александр и добавил: – Полковник.

– Сколько чертовых раз вам повторять? Для того, что вы предлагаете, нужна сотня человек! Лезть под землю? Вы же не знаете, с чем столкнетесь! И должны предполагать худшее. Нам понадобятся две, а то и три «Кобры»!

– «Кобры» только повредят нашей задаче, полковник. – Это заговорил Ха Сай, заговорил медленно и с уважением. – «Кобры» – не для тайных операций.

– Ох, а мы тут на плато разжигаем огонь, вроде как рекламу: если мы вам нужны, так вот мы, придите и возьмите нас! Это ты как называешь?

– Мы не разжигаем костры, – возразил Александр.

Ха Сай протянул к ним маленькую руку.

– Вы правы, полковник. Похоже, у них здесь ключевая база, координация действий между Вьетконгом и Вьетминем. Реку, наверное, используют для доставки припасов вниз по течению, на плотах. Если у них есть пленные, их будут держать под землей, в бамбуковых клетках. – Он повернулся к Александру и сказал, решительно глядя на него: – Пытают их крысами. Если ваш сын здесь, вы готовы к такому? – Он моргнул – уже не так решительно.

– А разве у меня есть выбор? – Александр уже и сам терял решительность. – Мы должны начать завтра днем. В три часа. Когда Мун Лай пойдет в ту хижину.

Ха Сай не согласился:

– Нет, в три – это слишком поздно. Караульные уже отдохнут, проснутся. Нет. Мы должны начать не позже чем через час после того, как они заснут. Они будут плохо соображать, возможно, даже будут пьяными. И у меня есть кое-что, что поможет им спать подольше. – Он достал свое духовое ружье – это была простая алюминиевая трубка, – и улыбнулся. – Скорость полета – триста метров в секунду, стрела с опиумом им в шею. Неплохо?

– При скорости триста метров в секунду этот твой опиум проскочит сквозь их шеи и вылетит с другой стороны, – сказал Александр. – Ты можешь с тем же успехом подстрелить их из моего кольта.

Ха Сай усмехнулся:

– Ваш кольт очень шумный, сэр. А я тихо выстрелю им в шею сзади или между лопатками. Они заснут. Но мы ведь пока точно не знаем всего. Сегодня мы видели, как девушка выходила в три часа дня. Но она может выйти в первый раз рано утром. Нам нужно здесь задержаться еще на день, понаблюдать с рассвета, увидеть, что там происходит с утра до ночи. Мы тогда поймем, когда настанет лучший момент.

Рихтер таращился на них обоих:

– Вы что, свихнулись? Никуда мы не пойдем! Сколько там чарли, как вы думаете? Я могу гарантировать, что гораздо больше двенадцати, намного больше. Нет, я вызову «Хачет» на помощь. Это еще тридцать пять человек. И мне уже плевать, что мы в Северном Вьетнаме. Мы будем действовать с другими силами, – продолжил он. – Мы разнесем этих уродов и сожжем всю эту чертову деревню. И к тому времени, как кто-то начнет задавать вопросы, здесь останется только пепел, а мы вернемся в Контум. Скажем, что заблудились. Компас сломался. Мы пошли не в ту сторону, думали, мы в горах Лаоса, а очутились здесь.

Александр положил руку на плечо Рихтера.

– Полковник, – решительно произнес он, – давайте просто подождем день. Один день. Ваш оперативный командующий знает, что происходит. Он пришлет вам ваш «Томагавк» за три часа. Но сначала давайте просто выясним, здесь ли Энт.

– Александр!

– Давай подождем. – Взгляд Александра впился в Рихтера. – Пожалуйста.

Рихтер проворчал, что он не японец и не готов стать камикадзе. Это заставило заговорить Тоджо! Тот сказал, что был с японцами и они ему больше не нравятся. Рихтер радировал своему пилоту на базе специальных операций, спросил, сколько орудий у него на «Чинуке». Оказалось – достаточно. Пилот слушал внимательно. Рихтер приказал ему вылететь на назначенную позицию в Лаосе завтра утром, и трое горцев-бана могут вернуться туда и взять дополнительное вооружение.

Они заснули там же, где сидели, и проснулись уже через два часа, когда солнце едва начало всходить. Утром в горах было холодно, ниже сорока градусов, прикинул Александр. Здесь, в зимних горах, было совсем не похоже на тропическую духоту. Деревня уже затихла. Мужчины исчезли, появились женщины. Десятки молодых женщин с детьми и старыми матерями вышли из хижин и пошли к укрытой туманом реке, чтобы постирать одежду, помыть посуду в мутном жалком потоке. Но где они готовили еду? Под землей? Возможно, исходящий оттуда дым просто смешивался с туманом, оставаясь незамеченным.

Понаблюдав какое-то время за этой буколической сценой, Рихтер и Александр мрачно посмотрели друг на друга.

– Итак, полковник Рихтер, вы собираетесь отправить туда «Томагавк»? – спросил Александр. – Сжечь всех этих женщин и детей?

Рихтер сплюнул на землю.

– Эти ублюдки прячутся за ними, – беспомощно произнес он. – А мы из-за этого умираем, и как раз поэтому они могут выиграть эту долбаную войну. Потому что плевать им на собственных женщин, а мы вроде как должны о них беспокоиться.

– Да, – кивнул Александр. – От Рима ждут большего.

Рихтер снова сплюнул. Никаких боевых вертолетов здесь быть не могло.

Пока женщины работали, караульные по периметру уже заснули в зарослях бамбука. В восемь утра маленькая смуглая женщина, вся в белом и с белой повязкой на глазу, вышла из своей хижины; она выглядела отдохнувшей. Бинокль Александра следил за ней, как прицел винтовки. Ее живот сильно выдавался, она плавной скользящей походкой прошла вдоль ряда хижин, мимо спящих стражей; теперь Александр рассмотрел, что именно она несла – чистые белые бинты. Исчезла она в самой дальней хижине. Он ждал. Двадцать минут спустя она снова появилась и теперь несла грязные перевязочные материалы.

Бинокль Александра застыл на мгновение при виде этих бинтов.

Потом Мун Лай помогала какой-то старухе дойти до уборной за хижиной. Возможно, то была ее мать, потому что девушка касалась ее нежно, а старая женщина поглаживала ее живот. После того Мун Лай принесла к ванне с водой двух младенцев. Маленький мальчик снова был рядом с ней. Все движение в деревне сосредоточилось возле темной непрозрачной реки. Становилось жарче.

Александр повернулся к Рихтеру.

– Прежде всего, – сказал он, – я не в состоянии мыслить ясно, пока не закурю. Затем, – продолжил он, – научные доказательства могут пока что быть недостаточными относительно целей этой девушки, но наше второе эмпирическое наблюдение сказало нам о ней немного больше. – Он помолчал, затягиваясь воображаемой сигаретой. – Первое, что Мун Лай делает утром – до заботы о матерях, детях, не умывшись сама, – направляется в ту дальнюю хижину. И двадцать минут спустя выходит оттуда с грязными бинтами.

– Может, там и не твой сын, майор Баррингтон, – сказал Элкинс, вроде как успокаивая. – Одноглазые северные шлюхи с восемью пальцами переменчивы. Это может быть другой раненый американец.

– Элкинс, черт побери! – прикрикнул Рихтер. – Вот уж не время шутить!

– А я и не шутил, сэр, – вяло возразил Элкинс.

Но Александр не мог этого выдержать. Его терзало зрелище молодой беременной женщины. Рассудок подводил его. Эта девушка своими действиями, движениями, нежным выражением лица – как бы ни трудно было его разглядеть с такого расстояния – напоминала ему Татьяну. Полуслепую, искалеченную вьетнамскую Татьяну. Где же Энтони? Неужели Александр во всем ошибался? Он устал и тревожился, да еще и мучился из-за отсутствия никотина. Он не знал, что и думать. А что бы подумала Таня?

Он с отчаянием наблюдал за деревней все утро, а потом сказал Рихтеру, что или они должны пойти и захватить Мун Лай сейчас же и ни секундой позже, или ему нужна сигарета – сейчас же и ни секундой позже. Рихтера это позабавило, он насмешливо поинтересовался, а что же Александр делал в прошлом, скажем в тюрьме, когда его в качестве наказания на недели лишали курева. Александр, которому совсем не было смешно, ответил, что, если Рихтер не хочет связать его по лодыжкам и подвесить голого вниз головой на восемь часов, он должен позволить ему закурить. Рихтер серьезно рассмотрел обе возможности, но наконец дал Александру и Элкинсу разрешение уйти на два километра в заросли. Элкинс тоже уже едва сдерживался.

Глубоко в джунглях Александр присел на корточки в кустах и с благодарностью выкурил сразу три сигареты, прежде чем произнес хоть слово. Он находил лишь слегка ироничным то, что мог прожить почти четыре года без женщины, но с трудом выдержал двадцать четыре часа без никотина.

– Ну как, отец Энта? – сказал Элкинс, куря с наслаждением, но далеко не с таким отчаянием. – Беспокоишься из-за похищения?

Александр покачал головой:

– Да, но не в этом дело. – Он выпустил дым, потому что не мог сказать дальнейшее.

– Что? Ты не можешь поверить, что твой сын и мой лучший друг влюбился в кого-то вроде нее?

Еще одна сигарета.

– Я немного дальше заглядываю.

– Майор Баррингтон, – сказал Элкинс, дружески похлопав Александра по руке, – я полагаю, ты этого не знаешь, но нельзя сказать, что влюбиться в юную азиатскую красавицу, даже искалеченную красавицу, – это уж слишком. Азиатские девушки слишком опьяняют белого мужчину. У нас нет оружия против них. И то, что Энтони влюбился в эту девушку, сейчас быстро становится не самым главным для решения нашей главной проблемы. Что мы сейчас хотим знать – не влюбился ли он в Мату Хари? Не заманила ли она сюда его, молодого мужа, будущего отца, чтобы предать?

Александр курил.

– Элкинс, – сказал он наконец, – это как раз то, о чем я думаю. Но непонятно, почему он пошел с ней за демилитаризованную зону.

Элкинс покачал головой:

– Ты просто уже ничего не видишь. И хорошо. Ты и не должен. – Он помолчал. – Ты забыл, как ты меня ругал за то, что я не заметил, что она заманивает нас в ловушку, еще тогда, в Хюэ. Я не понимал, о чем ты говоришь. Теперь понимаю. Если она была частью ловушки, а он ничего не видел, даже до того, как влюбился, он легко мог пойти с ней далеко на север, будучи влюбленным.

Александр кивнул. Об этом он тоже думал. Но так далеко? Что приводило его в замешательство, так это заметная перемена в движениях Маты Хари, когда она шла в ту хижину и когда возвращалась. Александр не мог как-то согласовать то, что он видел, с тем, чего он ожидал от Мун Лай. Он сел на землю, куря и думая, и не сказал Элкинсу ни слова о своих худших страхах относительно судьбы Энтони в руках северных вьетнамцев.

Александр выкурил восемь сигарет, прежде чем потащился обратно, теперь куда медленнее, и упал рядом с Мерсером, чувствуя себя одурманенным, но теперь ему стало немного лучше, когда он накурился и сидел рядом с друзьями Энтони, словно быть рядом с ними было все равно что оказаться немного ближе к сыну. Мерсер, переглянувшись с Элкинсом, откашлялся.

– Что, сержант? – спросил Александр. – Не смущайся. Говори что хочешь. Мы все в этом.

Мерсер неуверенно заговорил:

– Я только хотел сказать, сэр… У Энта было множество ваших военных историй. Как вы сбежали из Кольдица, например. Думаю, все группы особых частей во всех трех подразделениях знают историю этого побега.

Чуть заметно улыбнувшись, Александр кивнул, позволив себе порадоваться за своего сына.

– Скажите, сэр, это действительно так? – спросил Мерсер, слегка задержав дыхание. – Вы действительно спустились с высоты в девяносто футов, со стены и утеса, за шестьдесят секунд в темноте?

Александр рассмеялся:

– Нет, я думаю, последние сорок пять футов спуска заняли больше шестидесяти секунд.

– Но никто не сбегал из Кольдица, насколько мы слышали.

– Ну, нет, кое-кто сбегал. Просто их потом поймали. – Александр помолчал. – Как и меня.

Он опустил голову, ощутив себя сидящим в одиночестве на промерзшей февральской земле, держащим на руках мертвого брата Татьяны, ожидающего, пока немецкие охранники появятся и схватят его. Его губы скривились, он отвернулся от Мерсера. Не все это было просто историями…

– Но как начет лагеря в ГУЛАГе? Разве вы с женой не добрались до Берлина, когда за вами гнались советские?

– Да, – кивнул Александр. – И знаете что, джентльмены? У советских и у самих были уже трудные времена, и, наверное, потому-то мы и здесь. А теперь извините меня…

Он отошел в сторону и сел рядом с Ха Саем, который, к счастью, не задавал ему никаких вопросов.

Александр долго проверял и чистил свое оружие.

День тянулся медленно.

Они должны были решить прямо сейчас, выйдут ли они сразу утром на следующий день? Ха Сай хотел подождать еще день. Рихтер ворчал, Александр ворчал. Но спокойный Ха Сай утверждал, что, если они не уточнят утренние передвижения Мун Лай, они могут здорово влипнуть, хотя удивительно уже то, что этого до сих пор не случилось. Ха Сай думал, что им следует сделать все, чтобы провести операцию как можно быстрее. Рихтер и Александр неохотно согласились, и они ждали остаток этого мучительного дня и еще одну бессонную ночь разгула внизу, когда вьетнамские мужчины приходили и уходили, как на субботнем рынке в Нью-Йорке, и прилетали и улетали сделанные в Советском Союзе вертолеты, выбрасывая профессиональных военных и припасы.

Наконец все затихло. И ровно в восемь утра Мун Лай вышла из своей хижины и направилась к цели. Ха Сай, больше не глядя на нее, а лишь наблюдая за часами, сказал, что вполне доволен. Александр спросил:

– Что, ты теперь знаешь, что она пунктуальна, как немцы, и тебе от этого лучше? – Он улыбнулся.

– Не знаю, о чем вы говорите, майор Баррингтон, – серьезно ответил Ха Сай. – Я не знаком ни с кем из немцев. Но – да. Я чувствую себя лучше. Завтра утром мы выйдем, когда охранники заснут. Я помогу им крепко спать. Они вырубятся на полдня.

– Позволь мне перестрелять их, Ха Сай, – сказал Александр, поднимая винтовку. – Тогда они вырубятся на более долгий срок.

– Как пожелаете, сэр. – Ха Сай улыбнулся. – Девушка войдет в ту хижину, мы войдем за ней. Но предупреждаю: нам, возможно, придется пойти по туннелям. А внизу лучше не стрелять, лучше использовать ножи, а если и стрелять, то только с глушителями. Звук выстрела вырвется наружу как настоящий взрыв.

Рихтер отказался отпустить Александра с Ха Саем на захват Мун Лай.

– Это приказ. Это конец. Нет. У нас есть еще девять человек, которые могут пойти. Ты не идешь. Пойдет один из горцев. Они как сама смерть.

Александр почти не слушал Рихтера, собирая вооружение:

– Полковник, я тоже до сих пор как сама смерть.

– Ты мечешься без передышки уже пять дней! – воскликнул Рихтер. – Ты не можешь пять минут просидеть без сигареты! Я сказал – нет.

– И все же, – возразил Александр, – я сумел же выдержать шесть дней с шестью другими в одном окопе. И месяцы в лесу. И в одиночной камере восемь месяцев. Все будет в порядке.

– Это было двадцать лет назад! А потом ты лишь подкрадывался к твоей жене-мышке и пугал ее до смерти на Хеллоуин, это не считается разведывательной вылазкой.

– Тебе Энтони об этом рассказал? – раздраженно бросил Александр.

– Не думаю, что этот парень вообще о чем-то умалчивал, – ответил Рихтер, глядя на Александра с особым выражением, заставившим Александра отвести взгляд.

Элкинс сказал:

– Да пусть он идет, полковник! Мерсер, Тоджо и я прикроем его в окопе. Ха Сай даст нам знать, если у него будут проблемы и ему понадобится помощь.

– Какой, к черту, окоп? – почти закричал Рихтер.

– Который мы выкопаем, как только получим разрешение, сэр.

Рихтер разрешил Элкинсу и Мерсеру выкопать укрытие прямо напротив лачуги Мун Лай, а потом отвел Ха Сая в сторонку. Поглядывая на Александра, он сказал:

– Обещай, что будешь за ним следить. – Он помолчал и добавил тише: – Так же, как следил за его сыном.

– Да, полковник, – ответил Ха Сай. – Но будем надеяться, что я присмотрю за ним лучше, чем за его сыном. Парень же исчез.

– Но ты видишь, насколько он уже устал? – сказал Рихтер. – Он думает только о сыне. Может стать безрассудным. Ладно? Возьми с собой Тоджо. Он тебе поможет.

Качая головой, Ха Сай сказал:

– Трое – это слишком много. И Тоджо здоровенный. Он хорош в драке, но нам не нужен шум. А майор Баррингтон двигается почти так же тихо, как я.

Это был высочайший комплимент, какой только мог произнести Ха Сай.

Они ждали остаток ночи, прячась в траве и за камнями. Немножко поспали, нервно, в предвкушении утра и от страха, что появятся змеи, почуяв еду и людей. Александр сначала наблюдал вместе с Ха Саем и Элкинсом. Потом отошел к Рихтеру, сел рядом с ним. Никто не мог толком спать, хотя и нужно было бы, хотя им это приказали. Александр думал, что одной лишь его разносящейся в воздухе тревоги достаточно, чтобы разбудить весь Сайгон.

– Не беспокойся о людях, Александр, – сказал Рихтер. – Думай только о себе, слышишь, только о себе, и не придется ни о чем сожалеть. Это команда Энта. Он их командир. Они в огонь пойдут ради него. И горцы тоже. – Рихтер помолчал. – В особенности Ха Сай. – Александр бросил на него недоуменный взгляд, Рихтер кивнул. – Ха Сай был близок с твоим Энтони. Я почти удивлен тем, что Ха Сай ничего не знал о Мун Лай. – После долгой тяжелой паузы он добавил: – Вся эта история с Мун Лай грязна. Я чувствую.

– Тебе самому бы поменьше тревожиться, Том. – Александр сильно беспокоился за всех, за двенадцать человек.

Рихтер передернул плечами:

– Не могу справиться. Что, если их больше, чем нас? Что нам тогда делать? Они здесь в выгодном положении.

– Они здесь долбаные идиоты! – сказал Александр. – Какой настоящий воин строит свою базу в такой дыре, в долине, окруженной возвышенностями, где любая атакующая сила может окопаться на вершине холма и, почти не имея людей, поджарить их всех разом? Том, ты знаешь лучше других, ты же чуть ли не в одиночку размазал Северную Корею, пока у них вообще не осталось мест для локаций, ты их разбомбил и вынудил к подчинению… Если бы мы умнее вторглись во Вьетнам, война давно бы закончилась, мы бы не оказались в таком затруднительном положении.

– Давай сначала постараемся найти Энта, ладно?

Александр улыбнулся, нюхая свои сигареты.

– Я только говорю, что тот, кто владеет этими высотами, контролирует все.

– Не забывай мне радировать каждые пять минут, майор Контроль, – сказал Рихтер. – Предупреждай обо всем.

– Я даже своей жене не звоню каждые пять минут.

– Если что-то начнет меняться, сообщи немедленно, и мне плевать, какой шум может поднять наш вертолет; он прилетит, нас эвакуируют. Десять минут, так что мы просто должны молиться, что мы их опередим.

– Мы их опередим.

– Дело в том, солдат, – сказал Рихтер, – что ты не можешь одновременно бежать вперед и стрелять назад.

– А ты проверь.

– Сразу, Александр!

Александр всмотрелся в Рихтера:

– Том, в чем дело?

Рихтер покачал головой:

– Там внизу серьезное дерьмо. Все просто кишит саперами. – Саперы были особыми группами коммандос Северного Вьетнама, группами уничтожения. – Викки уже злится на меня из-за того, что я потерял Энта. Я ей твержу, что я это не нарочно. – Он кашлянул. – Мне будет лучше, если мы его найдем. Но если нет, мне остается лишь горевать.

– И даже очень сильно, – сказал Александр.

Они еще посидели рядом. Рихтер спросил:

– Ты вот так жил десять лет. Скучаешь по безумному времени? – Он улыбнулся. – Ты все еще слышишь бой барабанов вдали? Наш главнокомандующий Макартур слышал их всю жизнь.

– И не только он, – сказал Александр, с улыбкой глядя на смущенное лицо Рихтера. – Я очень скучаю по хорошим людям. Время от времени. И я ничего не имею против оружия. – Он кивнул самому себе. – Но… что до остального, ты не поверишь, но мне отвратительно быть мокрым, грязным, ненавистно терять кровь и моих парней, и я вполне доволен своей женой.

Рихтер понимающе улыбнулся и задумался.

– Мне тоже нравится моя жена, – сказал он после паузы. – До сих пор немного нравится.

Александр не смотрел на него.

– Не могу устоять, Александр. Но здесь моя жизнь. Когда-то это имело значение для Викки, но теперь она далека от меня. – Он вздохнул. – Забавно, но чем старше я становлюсь, тем больше мне хочется, чтобы она не… не владела так мной. – Он пожал плечами. – Не могу толком объяснить.

– А и не нужно ничего объяснять, друг. Правда. Ничего.

– Боже! Как только я вспоминаю ее теперь, я сразу возвращаюсь к тому времени, когда впервые ее увидел, в сорок восьмой год. Она приехала в Колумбию, чтобы повидаться со всеми вами, она была растрепана, спешила, бежала к Тане и Энтони. Ее черные волосы развевались, она плакала, она подбросила твоего малыша в воздух, чуть не задушила его, обнимая и целуя. Думаю, я именно тогда в нее влюбился – прямо там, в ту минуту, видя ее любовь к мальчику. – Из груди Рихтера вырвался болезненный стон. – Она была такая… эмоциональная, такая итальянка… Apassionata[16]. Мне это понравилось. Мне это было нужно. – Он надолго умолк. – Когда-то мы были такими сильными, но теперь это лишь видимость, – тихо продолжил Том. – Я делаю что хочу. Она делает что хочет. – Он склонил голову. – Не похоже на настоящий брак, да?

– Да, – согласился Александр. – Действительно.

– Да, – прошептал Рихтер, – но я знаю, что, когда придет мое время переходить реку, моим последним воспоминанием будет не война.

Александр тоже опустил голову в молчаливом и противоречивом сострадании.

– А у вас с Таней все хорошо? – спустя какое-то время спросил Рихтер, поскольку они так и не смогли задремать.

– Да, друг, – ответил Александр, глядя вниз, в черную долину с маленькими зелеными человечками, похожими на вторгшихся марсиан. – Все так же, как всегда.

– Это хорошо, – кивнул Рихтер. – Это очень хорошо.

Наконец они заснули бок о бок, прислонившись к камням.

А потом рассветало. В семь это уже было не по сезону теплое и безоблачное утро. Ха Сай и Александр, вооруженные, в касках, готовые ко всему, начали спускаться с холма вместе с Элкинсом, Мерсером и Тоджо, шедшими за ними цепочкой. Рихтер и шесть его горцев рассредоточились и спрятались на вершине между камнями, установив пулемет М-60 на треногу. Десять стозарядных лент лежали рядом и еще два сменных ствола – на случай, если пулемет перегреется. Несмотря на все предосторожности, белые люди нервничали из-за подобной миссии без прикрытия темноты. С другой стороны, ясное утро помогало, видимость была прекрасной.

Оказавшись лишь немного выше спящих караульных, Ха Сай одну за другой выпустил опиумные стрелы в спины и плечи охраны. Ш-ш-ш… – и он передвигался в слоновьей траве к следующей цели. Ш-ш-ш… Александр шел за ним и опустошал их АК-47, бросая магазины Элкинсу и Мерсеру. Само оружие он оставлял одурманенным караульным, потому что не знал, насколько наблюдательна Мун Лай. Потом они все спрыгнули в канаву, чтобы дождаться девушку.

В восемь Мун Лай медленно прошла по тропе с чистыми бинтами и подошла к последней хижине, едва ли в тридцати футах от засады. Открыв дверь, она исчезла внутри. И тут же Александр и Ха Сай, бесшумные, как тигры, подобрались к лачуге. Они постояли, а потом распахнули дверь и одним прыжком очутились в хижине.

Там было пусто – просто травянистая площадка примерно в двенадцать квадратных футов, и никакой Мун Лай. Ха Сай показал на потайной люк в земле. Если бы они не знали, что искать, они ни за что бы его не заметили. Хижины действительно были безжизненной приманкой.

Ха Сай слегка подергал крышку люка, определяя, в какую сторону та открывается. Оказалось, она просто лежала на туннеле, как крышка канализационного люка. Лестница шла вниз от задней стены хижины, и там Александр и Ха Сай устроились так, чтобы Мун Лай оказалась спиной к ним, когда будет подниматься наверх.

Поползли двадцать невыносимых минут. В лачуге было сыро, душно. Хотя Александр прислушивался, он не слышал внизу никаких звуков.

– Ты буддист, Ха Сай? Анимист? – шепотом спросил он, вытаскивая свой крестик и целуя его.

– Нет, – ответил Ха Сай, целуя собственный крест. – Я добрый католик, как ты и твой сын, майор Баррингтон.

Тихое поскрипывание лестницы насторожило их. Они пригнулись, напряглись, почти не дыша. Крышку люка подняла маленькая искалеченная рука. Девушке не сразу удалось протащить наверх большой живот. Мун Лай была спиной к мужчинам. Александр почуял серный медицинский запах, солоноватый запах крови, увидел пустые флаконы из-под опиума, которые девушка положила на землю рядом с окровавленными повязками. За кем бы она там ни ухаживала, тот человек страдал от боли.

Александр и Ха Сай выждали еще две секунды.

Она только-только выбралась наружу и еще сидела на корточках, когда Александр, не дав ей возможности встать или заметить их боковым зрением, прыгнул на нее, сбил на землю, схватил за руки и зажал ей рот. Ха Сай мгновенно закрыл крышку люка, чтобы внизу их не услышали. Александр, крепко держа Мун Лай, наклонился к ее уху и шепнул:

– Где Энтони?

Женщина боролась, пытаясь вырваться. Она пробовала закричать, вертела головой, и Александру пришлось держать ее так крепко, что он, пожалуй, причинял ей боль, но она продолжала сопротивляться и брыкалась, пока Ха Сай не схватил ее за ноги, а Александр одной рукой прижал ее к своей груди, а другой зажал рот. Она попыталась укусить его. Ему пришлось насильно сжать ее челюсти. Повернув ее голову к себе, чтобы она увидела его мрачное лицо, он сказал:

– Не вертись. Не сопротивляйся.

Он не думал, что она его понимает, и потому просто сильнее прижал к себе ее голову. Один ее глаз прикрывала повязка, но второй, зрячий, оказавшийся очень близко к лицу Александра, был черным и полным… чего? Странно, это не походило на страх. Несмотря на сильное давление, она все равно пыталась укусить Александра, дергалась, стараясь освободиться.

– Dâu lá Энтони? – спросил Ха Сай на вьетнамском, связывая веревкой ее ноги. – Où est Энтони? – спросил он на французском.

Она все так же дергала головой. Просто качала или пробовала вырваться?

– Где Энтони? – спросил на английском Александр. А потом прошептал на русском: – Где Энтони?

Она моргнула. Моргнула, услышав русский язык?

Александр не мог убрать ладонь от ее рта, пока не убедился бы, что она не станет кричать, потому что, если она закричит, им придется убить ее и сбежать, и их операция закончится, не успев начаться, а они так и не узнают ничего об Энтони.

– Наверное, лучше унести ее в канаву? – спросил Александр Ха Сая, задыхаясь.

Она застонала, дергая головой под его ладонью.

Александр уставился на нее.

– Она меня понимает?

Девушка кивнула. И в ее глазе мелькнуло нечто… Она смотрела на Александра так, словно знала его.

– Будешь кричать? – спросил он.

Она отрицательно дернула головой.

– Ты говоришь по-английски?

Она кивнула, но он не мог ей доверять. Что, если она все же закричит? Одна ее рука наконец вырвалась, она тут же потянулась и схватила грязные бинты, лежавшие рядом на земле, и махнула ими – как белым флагом.

Переглянувшись с Александром, Ха Сай достал свой десантный нож и прижал его к горлу Мун Лай:

– Послушай меня. Он сейчас уберет ладонь с твоего рта, но если ты произнесешь хоть один звук громче шепота, этот нож перережет твое горло, понятно?

Она кивнула. Александр все еще прижимал к себе ее голову.

– И даже до того, как он успеет добраться до тебя ножом, – сказал он, – я просто сломаю тебе твою чертову шею, если ты повысишь голос. Это тебе понятно?

Мун Лай кивнула.

– Ты ведь знаешь, где Энтони?

Она качнула головой.

– Хочешь, чтобы мы забрали тебя в джунгли? – сказал Ха Сай. – Двое мужчин унесут тебя в лес и будут держать тебя там, пока ты не скажешь, где он. Потому что тебя ждет именно это.

Александр нахмурился. Нужны ли такие угрозы в адрес беременной женщины? Мун Лай заметила его нерешительность. Но Ха Сай не обратил на Александра внимания:

– Не смотри на него. Смотри на меня. Где Энтони?

Она снова задергалась. Ладонь Александра все так же зажимала ей рот.

– Если не скажешь, – продолжил Ха Сай, – мы уведем твою мать. И того маленького мальчика. Кивни, если поняла.

Девушка кивнула.

– Где он? – спросил Александр более мягким тоном, чем Ха Сай, несмотря на то что продолжал крепко держать ее хрупкое горло. Он даже нажал сильнее. – Мой сын там, внизу? Он в той яме?

Когда она не ответила, Александр дернул ее голову назад. Она задохнулась под его ладонью, но все равно не отвечала. Беременная женщина! Это было безумием.

– Пожалуйста, – сказал он, перемещаясь, позволив ей лечь на бок. – Пожалуйста. Я не хочу вредить тебе. Мне просто нужен мой сын. Скажи, внизу ли он, это все, что мне нужно.

Рискнув, он убрал ладонь с ее рта.

Она просто лежала на земле, задыхаясь, ослабев, не пытаясь сбежать, молча, и ее темный карий глаз, влажный и понимающий, смотрел на него. Ха Сай отодвинулся на несколько дюймов, все так же держа наготове нож, а Александр отодвинулся на три фута – подальше от ее тяжелого живота. Ему хотелось закрыть глаза и не смотреть на нее. Его инстинкты готовы были его предать, когда он смотрел на крошечную женщину с таким животом, сопротивлявшуюся двум вооруженным солдатам. Это было уж слишком.

– Пожалуйста, – повторил он, – скажи мне, где он.

Мун Лай открыла наконец рот и заговорила тихо, сбивчиво, но на очень хорошем английском.

– Знаешь, – сказала она, – он меня уверял, что ты никогда его не найдешь. А я ему говорила, что ты сумеешь.

Теперь Александру не хотелось закрывать глаза. Он вытаращил их:

– Что?

– И нечего притворяться, что ты удивлен, – сказала Мун Лай.

– Кто это удивлен? Он жив?

– Я не знаю, – ответила она мягким голосом. – Был едва жив, когда его забирали отсюда.

Его забрали отсюда! Александр потерял дар речи. Он чуть не плакал.

– Вы опоздали. Он теперь где-то рядом с Ханоем, – сказала Мун Лай. – Скоро его отвезут в лагерь Кастро рядом с Китаем. А потом в СССР.

Со стоном выдохнув, Александр опустился на землю.

Она наблюдала за ним, не моргая. Все были на земле, Мун Лай рядом с люком, полулежа. Александр, охваченный ужасом, у стены, Ха Сай – рядом с девушкой, крепко сжимая нож.

– Я знаю, где он. Я вас отведу к нему, – сказала она. – Пойдемте со мной. Он был жив, когда его увозили. Но времени у нас мало.

Александр не мог говорить.

– Ты чертова лгунья, – сказал Ха Сай. – Кому ты меняешь повязки дважды в день?

Мун Лай мягко улыбнулась:

– Это транзитный лагерь. У нас тут и другие военнопленные. Я им помогаю, так же как помогала ему. – Сев, она выпрямилась и смахнула с лица солому.

– Держи руки перед собой, – потребовал Ха Сай, придвигаясь ближе.

– Ладно-ладно. – Она положила ладони на живот и поморщилась, словно ей было больно.

Она старалась дышать ровно.

Если бы Александр не слышал ее слов, если бы не ее предыдущее молчание, она была бы в его глазах просто молодой беременной женщиной, просящей мужчин о сострадании. Возможно, беременной от Энтони. О боже! Ведь если не смотреть на повязку на ее глазу, видно было, как она свежа, мала и симпатична.

– Сколько тебе лет? – недоуменно спросил он.

– Семнадцать.

У него упало сердце. Он посмотрел на Ха Сая, ища поддержки.

Ха Сай не проявлял никаких чувств, его взгляд был жесток; он покачал головой, глядя на Александра, как бы говоря: «Опомнись, майор».

– Тебе не семнадцать, – сказал он. – Может, сто семнадцать? Не ври майору. Сколько тебе лет?

– Двадцать шесть. Я родилась в сорок третьем. Как его сын.

Александр удивился; она выглядела юной, как дитя.

– Там внизу есть охрана? – спросил он, нахмурившись из-за ее лжи.

– Много. Сторожат военнопленных. Но какая разница? Его там нет.

– Вооруженная охрана?

– Да, очень.

Все замолчали.

– Ты высматривала американцев в Хюэ, – сказал Александр. – Ты поймала моего сына.

– Я была просто приманкой, – ответила Мун Лай, пожав плечами. – Обычно мы их сразу убиваем там и тут. Но не твоего сына. Он был крепким воином. И именно из-за него я наполовину ослепла.

– А, – заговорил Ха Сай, – но в стране слепых одноглазый – король.

– Мне плевать, что ты оскорбляешь мою страну, – возразила Мун Лай, не глядя на него. Она говорила все так же мягко. И держалась покорно. – Это и твоя страна тоже, бана. – Она так ни разу и не глянула на Ха Сая. Ее глаз смотрел только на Александра. – В Хюэ Энтони думал, что спасает меня. Он был так благороден и порядочен. Казался легкой целью, твой сын. Легчайшей. Всего несколько дней, и он был готов. – В ее глазу мелькнуло одобрение. – Но вообще-то, должна тебе сказать, ты не слишком хорошо его учил. Он слишком доверчив. Хотя, конечно, это, пожалуй, как раз единственная причина того, что он до сих пор жив. Потому что я собиралась убить его, как убивала всех их, – убить опиумом, смертельной дозой. – Она чуть повысила нежный голос. – Но он начал рассказывать мне такие интересные истории о своей жизни! Я подождала, чтобы послушать. Он рассказывал мне понемногу зараз, но, когда мы поженились, он рассказал мне все. Я была просто вьетнамской шлюхой, которую он спас, простой деревенской девчонкой, которая отчаянно нуждалась в защите. – Ее глаз засверкал, когда она говорила об Энтони. – Он рассказал мне так много, думая, что я почти ничего не понимаю. А я сидела и слушала. Он рассказал о своей матери, о бегстве от Советов и об отце, американце, который поехал в Советский Союз, и служил в Красной армии, и дважды бежал, и убивал советских следователей и пограничников НКВД, и сбежал из самой охраняемой советской тюрьмы, а теперь служил в американской военной разведке… – Мун Лай вспоминала как будто с нежностью. – Он был досконален, нам вряд ли нужно было даже твое дело, чтобы подтвердить его истории.

– О боже, да кто ты такая? – прошептал Александр; у него дрожали руки.

– Я его жена, – ответила Мун Лай самым милым голоском. – Я его беременная жена, и я была его сиделкой.

Александр порадовался тому, что сидит. Однажды он уже рассказал все о себе, так же беспечно, одной маленькой, нежной, очень юной советской фабричной девушке, которую едва знал, – рассказал, сидя на скамейке под летними вязами в Итальянском садике в Ленинграде. Бледный и дрожащий, глядя на девушку, он спросил:

– Но как ты сумела притащить его сюда?

Он искал в ней хоть чего-то, какой-то крошечной подсказки, намека на одно, и только одно: где сейчас Энтони?

Мун Лай пожала плечами:

– Вполне мирно. Когда он начал что-то подозревать в нескольких милях от демилитаризованной зоны, я помогла ему заснуть, а когда он проснулся, он уже был здесь. Он даже не сопротивлялся.

Александр замолчал, он был ошеломлен представшей перед ним картиной: его сын просыпается и понимает, где оказался.

Мун Лай продолжила тихонько:

– Но здесь Энтони вдруг потребовалось серьезные убеждения, чтобы он продолжил говорить! Тогда-то и начались наши проблемы с ним. Потому что, когда он говорил, он просто врал черт знает что об американских военных позициях! Он послал нас на одну безумную операцию, и та кончилась для нас большими потерями; мы прямиком зашли в ловушку. А он все пытался убить охрану, и трижды ему это удавалось, причем дважды тогда, когда он еще был в кандалах! Он стал очень опасен. У нас не было выбора, кроме как обездвижить его, а потом увезти.

– Обездвижить его? – беззвучно повторил Александр.

– Каждое твое второе слово – чертова ложь, – сказал Ха Сай. – Он сейчас внизу.

– Нет, его там нет, – равнодушно откликнулась Мун Лай. – Но там пятнадцать стражей с пленными. Вы двое хотите схватиться с ними в темном туннеле? Пожалуйста, вперед!

– Пятнадцать стражей? – переспросил Ха Сай. – А сколько пленных?

Не отвечая, Мун Лай обратилась к Александру:

– Скажи своему бана, чтобы убрал от меня свой нож, командир. Я жена твоего сына. Этот ребенок станет твоим внуком. Сейчас же пусть уберет нож от моего горла!

После пары нервных мгновений Александр подал знак Ха Саю, и тот с крайней неохотой отодвинулся от Мун Лай.

– Но это… ребенок Энтони? – неуверенно произнес Александр.

Ее единственный глаз уверенно смотрел в его два, и все три не мигали.

– Командир, о чем ты меня спрашиваешь? Ты явился во Вьетнам, бросил свою семью, подверг собственную жизнь смертельной опасности, и все это ради того, чтобы снова увидеть сына. Я готова помочь тебе в этом, если ты будешь разумен, а ты сидишь тут и спрашиваешь об этом? – Она показала на свой большой живот. – Да какое это имеет значение?

Теперь Александр поморщился и моргнул.

– Какое значение? – выдохнул он. – Огромное, огромное значение, черт побери. И не уходи от ответа, и не лги мне. Ты можешь хоть что-то сказать без вранья? Вопрос простой. Ответ – да или нет. Это его ребенок?

Она склонила голову, словно молясь.

Потом уверенно посмотрела на него:

– Александр Баррингтон, во что ты веришь? Разве ты не знаешь лучше других, что твоя новая страна воюет с твоей прежней страной? Ты в центре самой горячей схватки; разве именно тебе не следует думать об этом больше других? Кого беспокоят дети? Как ты думаешь, что происходит вокруг тебя? Ты знаешь, что твоя страна воюет также и с моей страной? Мы сражаемся за саму душу Вьетнама! Вьетнам будет единым. Единой Коммунистической Республикой Вьетнам. И вы, американцы, – или эти шуты, которых вы называете южными союзниками, – ничего не сможете изменить. Мы не остановимся, пока вы не уйдете. Вся Юго-Восточная Азия – Лаос, Камбоджа, Вьетнам – не ваше дело! Это наше дело. А вы вместо того являетесь сюда и делаете вид, что сражаетесь. – Она беспечно засмеялась. – Вы это называете сражением? А мы называем проигрышем.

– Мы не проигрываем, – возразил Александр. – Мы не проиграли ни единой чертовой стычки с вами с самого начала этой проклятой войны.

– И все равно вы проигрываете. А знаете почему? Потому что вы зря тратите время, сбрасывая бомбы с безопасного расстояния, отправляясь в такие вот разведки и трахая шлюх.

– Вроде тебя?

– А знаете, кто действительно сражается? – продолжила она. – Мы. Советы нас тренируют, обучают действиям, дают образование, вооружают нас. Они учат нас вашим языкам, командир, – русскому, английскому – и языку войны, а это тот единственный язык, который понимаете вы. Мы сражаемся их старым оружием и вашим новым, которое вы бросаете. Мы сражаемся без обуви и касок, без особых пайков. Вы нас сжигаете напалмом? Мы перевязываем раны и снова идем вперед. Вы уничтожаете наш урожай «голубым ядом», особым гербицидом и дефолиантом? Мы едим траву и идем вперед. Нам плевать на ваши бомбы и ваши химикаты… Нам плевать на то, что мы умираем. Потому что мы сражаемся за само наше существование – так же, как прежде Красная армия сражалась с Гитлером. Победа – единственный возможный вариант. Так и американцы сражались во время Второй мировой войны и первые несколько месяцев в Корее. Но здесь, во Вьетнаме, вы скорее делаете вид, что воюете. И поэтому вам никогда не победить, несмотря на то что у вас самая дисциплинированная, самая тренированная и экипированная армия в мире. Потому что вы не хотите пожертвовать даже пятьюдесятью тысячами ваших людей, чтобы разбить коммунизм в Индокитае, а мы пожертвуем нашими людьми до последнего, чтобы разбить вас. Мы пожертвуем миллионами наших людей, десятками миллионов, не какой-нибудь вшивой полусотней тысяч! Никакая цена для нас не кажется слишком высокой, никакие жертвы не слишком велики. Мы верим в эту войну, а вы – нет. Вы сами в нее не верите, ваша страна в нее не верит, ваши политики в нее не верят. Да, ваши политики и журналисты уж точно в нее не верят. – Мун Лай ласково улыбнулась. – На деле они так много делают за нас, они разрушают дух нашего американского врага. А когда вы уйдете, Южный Вьетнам, несмотря на всю вашу тренировку, не продержится и недели.

Она говорила так мягко; ее голос звучал мелодично; она ни разу не повысила тона; слова слетали с ее языка как бабочки. И она улыбалась! Но ее слова… Александру вдруг вспомнилось некое стихотворение. Когда Мун Лай говорила таким нежным голоском, это звучало… Как это было у Джона Драйдена?…Как невесомые снежинки, что таяли, едва сорвавшись с губ… Но ее слова были нелепы. Александру хотелось сказать: я ничего не понимаю, говори по-английски.

Но он понимал.

Его зачаровали ее голос и ее большой живот. Она была похожа на Таню, когда та ходила на восьмом месяце беременности, когда она не могла подняться с дивана или с кровати без помощи Александра, даже повернуться не могла, не пошатнувшись, и он ходил за ней, постоянно протягивая к ней руки на случай, если она споткнется или у нее закружится голова.

Александр колебался. Но в ответ на все, что он только что услышал, он смог сказать лишь одно:

– Но ведь и южные вьетнамцы верят в свою войну, разве нет?

– Нет. Они слабы, вы водите их за нос. Вьетнам будет единым вопреки им и вопреки всем наемникам, которых вы шлете им на помощь.

– Мой сын не какой-нибудь чертов наемник.

– Да, твой сын не таков, – согласилась Мун Лай, неподвижная и спокойная. – Он один из полумиллиона… – Она помолчала, моргнула. – Но знаешь что? Он тоже не верит больше в эту войну. О, он думал, что верит. Пока не встретил меня, он думал, что верит. И когда он женился на мне, он все еще думал, что верит. Но он никогда не спрашивал меня, из Южного ли я Вьетнама! Он женился на мне мгновенно, когда я ему сказала, что беременна, и он никогда не спрашивал, его ли это ребенок.

Александр стиснул кулаки, сострадание понемногу покидало его.

– Да. Потому что он верил тебе.

Мун Лай покачала головой:

– Далеко не полностью. Когда он открыл глаза здесь, в Кумкау, и увидел, где находится, и стал просить за меня, меня привели к нему, беременную и связанную, и приказали ему говорить. Энтони заговорил, да, но знаешь, что он сказал, этот твой сын? «Мне плевать, что вы с ней сделаете. Это не мой ребенок. Женщина должна принадлежать только одному мужчине. Но у нее могло быть и два разом, а то и три. И эта моя жена трахалась с каждым американским солдатом отсюда до Сайгона, старалась заманить их в засаду своей киской, как заманила меня. Она могла с тем же успехом вставить себе бритвенные лезвия. Можете убить ее прямо сейчас. Мне плевать». – Мун Лай небрежно усмехнулась, хотя по ее лицу пробежала легкая судорога. – Незачем и говорить, конечно, что они меня не убили. Но вы меня поняли. Он в меня не верил.

– Какого черта ты говоришь, верить в тебя? – спросил Александр, в этот ужасный момент радуясь тому, что Энтони наконец увидел истину – Энтони, веривший когда-то, что весь мир добр. – Мой сын наконец увидел, что нашел нечто даже хуже простой двухдолларовой шлюхи, – сказал он, – и он хотел, чтобы ты это поняла.

– Да, верно, – согласилась Мун Лай. – Так что его любовь не была так уж слепа, да? – Она поджала губы. – Тебе надо нас поблагодарить, потому что именно здесь, в Кумкау, твой сын наконец разобрался в том, во что он действительно верит. Это не война с коммунизмом и, конечно, не я. И пока он не разобрался с тем, во что верит, мы с ним ничуть не продвинулись. Ничто из того, что мы могли сказать, его не убеждало. Мы грозили отправить его в лагерь Кастро. Мы приводили самых впечатляющих пленных, мы применяли сильнейшие средства…

Александр снова и снова морщился.

– …но на него ничто не производило впечатления. Он проклинал нас на английском, русском, испанском, даже на нашем собственном языке. Мы били его, морили голодом, жгли. Держали его с крысами… многое делали. А потом я приходила и ухаживала за ним. – Ее голос зазвучал утешающе. – Я так заботилась о нем. Я была его единственным другом, его женой, а он был скован, и обнажен, и не имел никакого выхода. Ему приходилось позволять мне прикасаться к нему. Каким это должно было быть для него терзанием, какой пыткой… – Ладони Мун Лай, лежавшие на ее животе, слегка напряглись. – Ты отшатнулся, командир, почему? – Ладони Мун Лай расслабились. – Наконец мы нашли способ. Сделали вид, что сдаемся, мы ему сказали, что уже достаточно долго продержали его здесь. Он больше не представляет для нас ценности. Мы хотим сообщить его правительству, что он все еще жив и что он военнопленный. Может, они решат поторговаться за Энтони Баррингтона.

Александр побледнел.

Мун Лай улыбнулась. Зубы у нее были изумительные.

– Именно так. – Она кивнула. – А ты хорош, отец Энтони. Сразу понимаешь. Мы сказали, что его родители будут рады узнать, что он жив, что он военнопленный в Северном Вьетнаме. Но Энтони, похоже, так не думал. Он сказал, что расскажет нам все, лишь бы его имя не появилось в списках военнопленных, чтобы ты не узнал, что он в плену. И сколько же ценных данных он нам выдал! В конце концов, он же знал, что ты сам – предатель и дезертир, убивший шестьдесят восемь наших людей, чтобы избежать того же.

Наших людей?

– И теперь, командир, – сказала Мун Лай, – пойдешь ли ты со мной? Потому что твой сын ждет. А возможно, и твоя жена тоже здесь, с тобой? – Она подождала ответа, но Александр молчал, и она прошептала: – Как жаль…

– Да кто ты такая? – также шепотом спросил Александр, почти неслышно, стараясь дышать ровно.

Ее голос наконец слегка сорвался. Она сказала:

– Я хочу, чтобы ты знал: я ничего не могла поделать. Я любила его. – Ее глаза наполнились слезами. – Но он был таким… открытым. Ты спросил, кто я такая. Твой сын научил меня этому. «Задай себе эти три вопроса, Мун Лай, – сказал он мне, – и ты поймешь, кто ты есть. Во что ты веришь? На что ты надеешься? Но главное – что ты любишь?» И я тебе скажу. Я вьетнамская коммунистка. В это я верю. На это я надеюсь. Это я люблю.

Она еще не договорила и Александр не успел шевельнуться, вздохнуть, как в маленькой руке Мун Лай сверкнул блестящий изогнутый нож, лезвие метнулось вперед и по рукоятку вонзилось во внутреннюю сторону бедра Александра. Девушка метила прямо в бедренную артерию. Александр дернулся, сдвинулся на полдюйма, на полсекунды запоздав с реакцией, и она промахнулась – пока что, – но действовала молниеносно и со следующим вздохом, не теряя равновесия, выдернула лезвие и уже готова была ударить в лицо Ха Сая, когда тот бросился на нее. Однако Александр успел вцепиться в ее запястье, а в руке Ха Сая уже был его собственный нож. Мун Лай открыла рот, чтобы закричать, но Ха Сай дернул ее голову назад и сильным движением перерезал ей горло. Отбросив девушку от себя, он, не обращая внимания на булькающие звуки у себя за спиной, уронил нож и схватил Александра за ногу.

Они оба пытались зажать ладонями красный ручей, остановить кровь. Одной рукой Ха Сай выхватил из своей сумки-аптечки кровоостанавливающий бинт «Куик-клот». Он был безболезненным, стерильным и впитывал влагу. Александр прижал его к ране; Ха Сай, быстро достав бутылку с ляписом, щедро облил его ногу и вытащил набор срочной помощи. Он наложил поверх бинта широкую повязку, перетянул бедро Александра ремнем. И еще раз перевязал сверху. Все это заняло у него не больше тридцати секунд.

– Поверить не могу, что был так неосторожен, – выдохнул Александр.

– Ты был очень осторожен, – возразил Ха Сай, выливая на повязку еще ляписа. – Твой сын тоже попался и не заметил ножа, пока не стало слишком поздно.

– Ты так замотал все, как будто это шина, – заметил Александр.

– Кровь нужно остановить, командир, – тихо произнес Ха Сай.

– Кровь остановится, но я потеряю чертову ногу, – возразил Александр и слегка ослабил повязку.

– Зато жизнь не потеряешь.

– Но мне нужна нога! Он там, внизу, и мы должны сейчас же его вытащить, пока кто-нибудь не заметил, что она исчезла. И поосторожнее с ляписом.

Они выждали несколько мгновений, проверяя, остановится ли кровотечение.

– Откуда ты знаешь, что он внизу? – спросил Ха Сай. – Я ее пугал… – Он помолчал. – Но я же говорил тебе. Она бы скорее умерла, чем что-то выдала.

– Но она выдала, – сказал Александр, держась за ногу; его пальцы стали красными и липкими. – Она просто невольно это сделала. Он внизу.

Александр умолк, бросил взгляд за спину Ха Сая, глубоко вздохнул, снова уставился на свою ногу, восстанавливая самообладание, и, глядя на кровоточащее бедро, постарался справиться с голосом и лицом, чтобы произнести следующие слова.

– Бана… ты мог бы… повернуть ее от меня? Можешь ты… положить ее спиной ко мне? Пожалуйста.

Он не смотрел на Ха Сая, подобравшегося к телу. Он только слышал, как тот переворачивает беременное тело. И наконец выдохнул.

– Все в порядке, командир, – сказал Ха Сай. – Дать тебе морфина?

– Да пошел ты со своим морфином! Я тогда и встать не смогу.

– Думаешь, мы теперь должны подняться наверх?

– Ты только останови кровь, ладно?

В помещении, таком жарком недавно, теперь было не так, воздух стал сырым от крови, она уже начала пахнуть, как ржавчина, как металл. Дышать стало трудно. Они вдыхали четыре кварты крови Мун Лай – и какую-то часть крови Александра. Оба молча прижимали бинты, и ладони, и серебряную отраву ляписа к скользкому бедру и выждали еще немного.

– Ты забыл, что на другой стороне нет гражданских, – сказал Ха Сай. – Там вражеские бойцы. Это война, а ты о ней забыл, хотя ее грязные слова тебе о ней напоминали. Ее беременность была таким мощным оружием против тебя! Она понимала, что и Энт тоже поддастся… Ты был неосторожен.

– Неверно, – возразил Александр. – Точнее, ты прав… Я не слушал, что она говорит. Я бы и гроша не дал за все ее убеждения или верования, или какое еще она тут болтала дерьмо. И я слышал в своей жизни слишком много всякой дряни, что все это просто проскакивает мимо. Я прислушивался только к одному, искал только одного – был ли я прав в том, что замечал в ней, когда она шла в эту хижину и возвращалась с грузом на плечах. Этот груз был любовью. Каждый раз, когда она входила сюда, она страстно желала увидеть его. – Флаконы с опиумом сказали Александру больше, чем он хотел знать. – Когда я понял, что она любила его, я понял, что она бы не позволила увезти его в кубинский лагерь. Я знал, что он здесь, внизу.

– Да, но раз ты это понял, она должна была убить тебя, – сказал Ха Сай. – Она пожертвовала своей жизнью и жизнью ребенка, чтобы убить тебя.

– А она меня убила?

– Я не могу зашить рану, – сказал Ха Сай. – Она глубокая. Тебе нужно…

– Ха Сай, – перебил его Александр, – я знаю, что мне нужно. Найти сына. И хватит хлопотать над моей ногой, пора идти.

Ха Сай сжал рану сильнее. Секунды текли. Одна минута превратилась в две.

– Ты счастливчик, – сказал Ха Сай. – Она слишком быстро выдернула нож, пытаясь убить меня. Посмотри, кровотечение слабеет. Давай подождем еще пять минут.

Он дал Александру воды.

Залпом проглотив ее, Александр сказал:

– У нас нет пяти минут. У нас и пяти секунд нет. Идем.

Он встал – и тут же упал. Он не мог опираться на онемевшую ногу.

– Ох, черт нас побери! – воскликнул Ха Сай. – Надо выбираться отсюда, и как можно скорее.

– Нет. – Александр взялся за рацию. – «Гадюка», «Гадюка»! – заговорил он. – Вызываю.

Через мгновение зазвучал тревожный голос Рихтера.

– Нужна поддержка, немедленно. Мерсер, Элкинс, Тоджо. Пришли их, пусть действуют максимально тихо. Немедленно.

Ха Сай таращился на него.

– Со мной все будет в порядке, – успокоил его Александр.

– Мы впятером одновременно спустимся по этой лестнице?

– Ну, ты же ее слышал. Что-то из того, что она говорила, должно же быть правдой, так? Она сказала, внизу много охраны. И есть другие военнопленные. Кто им поможет? Кто поможет Энтони? Нам нужен Тоджо.

– Если она говорила правду, нас будет недостаточно. Если лгала – нас будет слишком много.

Александр твердо посмотрел на горца.

– Ха Сай, – сказал он, – ты пойдешь первым, мы все – за тобой, мы найдем Энтони и выберемся оттуда. – Он крепко сжал свою ногу. – Охрана, скорее всего, спит. Здесь день вместо ночи, разве ты этого не заметил? И для подземных крыс тоже.

Ха Сай открыл рот.

– Бана, – мрачно остановил его Александр, – сейчас абсолютно не время для чертовых споров.

Качая головой, Ха Сай вскинул руки, сдаваясь:

– Да, командир. Но каждый раз, когда ты двигаешь ногой, рана открывается, вот и все, что я скажу.

– Я должен найти сына. Это тебе понятно, так?

– Так, – ответил Ха Сай, собирая свои ножи, «ругер», очки ночного видения. – Моего сына убили солдаты Вьетминя во время их земельной реформы в пятьдесят шестом году. А он ведь был на их стороне. Тоже Вьетминь. – Он помолчал, его черные глаза потемнели еще сильнее. – Как и я.

Александр и Ха Сай еще одно бесконечное долгое мгновение смотрели друг на друга, а потом Александр закрыл глаза, прислонился к стене хижины.

– Может, она была права, мой друг-вьетминь? – прошептал он. – Мы просто верим не в то, что может привести нас к победе в этой войне?

– Она была права, майор Баррингтон, – сказал Ха Сай. – Мы верим в разные вещи.

Через несколько секунд в хижине появились Элкинс, Мерсер и Тоджо.

– Святое дерьмо! – воскликнул Элкинс, увидев Александра.

Тот действительно представлял собой некое зрелище: его правая нога насквозь промокла от крови, до самого ботинка, руки были красно-коричневыми и весь он был забрызган кровью. Потом Элкинс увидел мертвую женщину:

– Ох, прошу, пожалуйста, не говорите, что это и есть наша девица!

Александр подтвердил, что это именно она.

– А наш парень внизу, под нами? – В голосе Элкинса звучало сильное волнение.

– Надеемся. Наш парень, другие военнопленные и, возможно, охрана. А теперь все крадемся, на «ругеры» – глушители, и никакого шума!

– Есть! – ответил Мерсер. – Но надо поспешить. Вам нужна капельница, майор.

Александр выпил еще немного воды.

– Я в порядке, – сказал он и с огромным усилием поднялся с земли.

Потеря крови немного походила на слишком долгое пребывание подо льдом, а Александр хорошо знал и то и другое. Мало-помалу ты просто теряешь власть над собой.

Они связались по рации с Рихтером. Александр объяснил, что происходит. Рихтер, уже успевший подать запрос, сказал:

– Наша вертушка уже в Лаосе, всего в семи километрах отсюда. Когда будете готовы уходить, сообщите. Она прибудет за тридцать семь секунд.

– Прошу всех, – сказал Ха Сай. – Потише. Я открываю люк и спускаюсь.

Никто не шелохнулся. Александру было трудно встать. Из раны сочилась кровь. Он облил ее ляписом, намотал еще один бинт.

Четверо солдат с тревогой смотрели на него.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил Элкинс.

– Фантастически, – ответил Александр, надевая ночные очки. – И хватит нянчиться со мной. Пошли!

Оружие уже было при нем. Бросив последний взгляд на Мун Лай, он спросил, есть ли у кого-нибудь что-то, чтобы прикрыть ее. Чтобы Энт ее не увидел, если они выведут его наверх.

Тоджо достал из рюкзака камуфляжную куртку и набросил на труп.

Они встали у люка.

– Готовы? – спросил Александр. – Действуем быстро. Если найдете кого-то из наших, поднимайте их наверх, выводите наружу и велите бежать на холм. Только пусть не забывают о наших растяжках.

Ха Сай поднял крышку люка и прислушался. Внизу было тихо. Он глубоко вздохнул, кивнул Александру, пригнулся и спрыгнул вниз, с высоты в десять футов; ему и лестница не понадобилась.

Александр слушал, его сердце колотилось, дыхание останавливалось. Ха Сай исчез в темноте. Выстрелов не последовало, но раздался тихий звук – ш-ш-ш, ш-ш-ш, – это были выпущены две стрелы, и потом до Александра донесся звук ножа, взрезающего плоть, и быстрое дыхание. Александр спустился следующим, держа нож в зубах, поддерживая тело на руках, чтобы не нагружать раненую ногу, и в конце спрыгнул с лестницы, тут же схватив нож и «ругер». Его ночным очкам понадобилось несколько секунд, чтобы адаптироваться к темноте. Мерсер, Элкинс и Тоджо спустились за ним. Еще до того, как глаза Александра полностью обрели зрение, откуда-то сбоку на него прыгнула зеленая фигура со штыком; он едва успел отбить удар своим ножом, но успел. Мужчина, напавший на него, был меньше ростом и слабее, это даже не было схваткой, несмотря на преимущества штыка; он упал. После этого Мерсер и Элкинс пошли перед Александром, а Тоджо – за ним. Но где же Ха Сай? Они вышли на прямоугольную подземную площадку, от которой отходили четыре коридора. На земле была рассыпана влажная солома. В углах скопилась жидкая грязь.

Они двигались медленно и неуверенно. Наконец нашли Ха Сая в одном из коридоров – он сражался с крупным охранником, который прыгнул на спину горца и душил его. Значит, кое-кто здесь не спал. Элкинс отшвырнул караульного от Ха Сая; Мерсер пристрелил его. Но Ха Сай был прав: шум выстрела даже с глушителем был слишком громким для пещер.

– Больше не стреляйте, если получится, – прошептал Александр. – Просто найдем Энтони.

Теперь они шли рядом, и впереди – Ха Сай; вокруг было тихо. Александр подумал, что это могла быть фальшивая тишина. Где-то капала вода. Они прошли по одному коридору без фонарей, только в ночных очках, держа пистолеты взведенными, ножи на изготовку. И звали шепотом: «Энтони, Энтони!» Это было единственным звуком в вонючей тесной норе во влажной земле.

Он услышал чей-то стон.

– Энтони, это ты?

Последовал еще один стон.

– Энтони? Энтони?

Они нашли пятерых неохраняемых американских солдат, сбившихся в кучу на полу запертой бамбуковой клетки. Пятеро солдат, о чудо! Все они были избиты, окровавлены. Ха Сай отпер замок, они бросились к пленникам. Энтони, Энтони…

Но ни один из них не был Энтони. Элкинс и Мерсер помогли им подняться. Один оказался уже мертв. Должны ли они бросить его здесь? Он ведь тоже был чьим-то Энтони. Александр приказал не оставлять его.

– Побыстрее, выводите остальных.

Кто из них был достаточно силен, чтобы нести умершего? Один из военнопленных со слезами вызвался.

– Тоджо, помоги ему подняться, – приказал Александр. – И если они смогут удержать винтовку, дай им ее, а потом возвращайся. Но не связывайся с Рихтером, пока… пока…

Он обратился к пленным:

– Энтони?

Они ничего не знали. Трое, включая умершего, были захвачены всего два дня назад. Другие двое провели здесь уже неделю. Но выглядели и говорили так, словно едва ли могли даже назвать свое имя и звание.

– Их совсем не охраняли, – сказал Ха Сай. – Чертова Мун Лай. Все время врала. Те, что напали на меня, спали около лестницы. И похоже, больше тут никого нет. Вряд ли они ожидали неприятностей.

– Не стоит расслабляться, Ха Сай. Эти саперы спали, но, если мы разбудили других, нам придется нелегко.

Энтони, Энтони…

Ха Сай прошел вперед по другому коридору, исчез. Александр старался не отставать, но ему приходилось сильно наклоняться, это его тормозило. Коридор заканчивался примерно в сорока футах перед ним. Александр увидел четверых стражей, прислонившихся к стене перед маленькой бамбуковой клеткой. Они явно спали. Александр и Ха Сай осторожно сделали шаг-другой… Но даже отсыревшая солома шуршала; тут ничего было не поделать. Один из вьетнамцев открыл глаза и, будучи всегда настороже, тут же потянулся к оружию. Ха Сай, подготовленный не хуже, метнул нож в горло стража. Трое других уже вскочили. Одна стрела Ха Сая – точная и бесшумная, – два выстрела из «ругера» Александра – тоже точные, но не такие тихие. Они быстро подошли ближе. Ха Сай вернул свой нож. Поймавший стрелу схватил Александра за раненую ногу и дернул. Александр схватился с ним, его десантный нож сверкнул в темноте как молния. Наконец Александр отбросил стража в сторону, а Ха Сай уже отпер замок.

Он открыл бамбуковую дверцу и замер перед ней столбом, но не вошел внутрь. Александр попытался обойти горца:

– Отодвинься, Ха Сай!

Попятившись, с трудом вздохнув, Ха Сай произнес сдавленным шепотом:

– Я свяжусь с Рихтером и скажу, что мы нашли капитана Баррингтона. И сразу вернусь с Тоджо, чтобы помочь вам. Проверьте, сможете ли вы его разбудить.

Он поспешил прочь, не глянув на Александра.

Наклонившись под низким потолком клетки, Александр вошел в нее. Он увидел Энтони, лежавшего на боку на черной, окровавленной соломе. И сразу понял, что что-то с ним не так, но что?

– Энт?

Он опустился на колени рядом с сыном. Тот вроде был без сознания, но жив! И он был почти не одет: на нем были рваные штаны и просто накинута сверху старая вьетконговская рубашка… Александр отбросил ее в сторону.

И тогда он увидел. Левая рука Энтони отсутствовала. Она была отрезана на несколько дюймов ниже плеча и кое-как перевязана чистым бинтом: Мун Лай была здесь совсем недавно. Стараясь не задохнуться, Александр повернул Энтони на спину и увидел, что его вторая рука с внутренней стороны почернела от уколов. Если Мун Лай и поддерживала в нем жизнь, то лишь благодаря пенициллину и опиуму. Энтони был грязен, все его тело покрывали раны.

Александр отвел взгляд. Он не мог этого вынести. А когда он снова посмотрел на сына, он просто ничего не видел.

– Энт… – прошептал он, положив ладонь на грудь сына. – Энт… – и встряхнул его.

Энтони открыл глаза и бессмысленно уставился на лицо отца, а Александр увидел самого себя четверть века назад, лежавшего на такой же грязной соломе, истекавшего кровью и без надежды… Он ждал охранников с цепями, в отчаянии он уже четыре дня отказывался от еды, а потом открыл глаза и увидел своего отца, Гарольда Баррингтона, склонившегося над ним и шептавшего: «Не будь таким гордым, Александр. Попроси немного хлеба». И он тогда сказал своему отцу: «Не надо меня жалеть, папа. Эту жизнь я сам для себя выбрал».

И призрак его умершего отца, такой близкий, голосом, едва слышным сквозь громкий стук сердца Александра, шепнул: «Нет, Александр. Эту жизнь выбрал для тебя я».

А теперь Александр – не призрак – стоял на коленях над собственным сыном, такого же возраста, на такой же соломе, так же близкого к смерти, ни на что не надеявшегося, и говорил едва слышно:

– Энтони, это я. С тобой все будет в порядке. Я помогу тебе. Но вставай, потому что мы должны уходить прямо сейчас, если хотим спастись.

Энтони моргнул. Его взгляд был рассеянным, затуманенным. Он был сильно одурманен. Но все же слегка что-то осознавал, потому что произнес:

– Папа?

– Вставай, Энт.

Энтони задрожал всем телом:

– О боже… снова галлюцинации. Пожалуйста, уходи. Я знаю, что это не ты. Боже, да что со мной происходит?

– Это не галлюцинация. Вставай.

Александр тоже дрожал. Ноги Энтони были скованы, его уцелевшая рука привязана к кольцу в стене. Александр перерезал веревку, и Энтони, лежа на боку, протянул руку и коснулся его совершенно реального лица. И застонал.

– О боже… нет, папа… Нет. Ты не понимаешь. Тебе надо поскорее убираться отсюда.

– Я понимаю, и мы уйдем вместе.

Александр пытался снять железные цепи с его ног. Ничего не получалось. Он повернулся к голове Энтони, наклонился к нему; он обнял сына, оставляя на нем кровавые следы.

– Я не могу двигаться, – сказал Энтони. – Ты же видишь, что они сделали со мной.

Что бы сказала сейчас Таня?

– Энтони, Энтони… – шептал Александр, прижимаясь лицом к голове сына, поднимая его с соломы, усаживая. – Ты ведь слышишь меня, сынок? Ты моя жизнь, ты – жизнь твоей матери. Ты всегда будешь для меня трехлетним малышом, играющим во дворе, обрезающим волосы, чтобы походить на меня, и ходившим, как я, и говорившим, как я, и сидевшим на моих коленях, и приносившим мне божьих коровок, дарящим мне радость и заставлявшим меня жить. Вот что я вижу, когда смотрю на тебя. Помнишь, как мы вместе рыбачили, Энт? Когда ты был малышом? Ты не представлял, какое счастье ты мне даришь. Ты всю твою жизнь заставлял меня гордиться. А теперь идем, малыш. Ты должен встать и пойти со мной. Увидишь, ты не подведешь – только не ты. И все будет в порядке, просто вставай, сынок. Давай же, встань, Энтони.

Энтони не шевелился.

Он смотрел на отца, его измученные глаза наполняли непонимание, растерянность, боль, а потом он отвернулся.

– Моя мать не сможет увидеть меня таким, – прошептал он.

– Твоя мать, – возразил Александр, – видела меня таким же в Заксенхаузене. Твоя мать заворачивала тело своей сестры в простыню и хоронила ее, выкопав голыми руками яму в снегу и льду. С твоей матерью все будет в порядке, обещаю. А теперь вставай. – Александр поцеловал Энта. – Ни о чем не тревожься, просто встань. – Энтони так и не сдвинулся с места, и Александр сказал: – Знаешь, кто еще пришел сюда за тобой? Том Рихтер.

Теперь Энтони повернул голову. В его глазах на мгновение вспыхнули сожаление и восторг, но также и что-то еще…

Александр, не имея времени разбираться во всем, кивнул:

– Да, именно так. Том Рихтер. Он впервые в джунглях после шестьдесят второго года, но он здесь – пришел за тобой. И Элкинс здесь. И Чарли Мерсер. И Ха Сай. И Тоджо, который готов нести тебя на своей спине.

Энтони что-то прошептал.

– Сынок, я не слышу. – Александр наклонился ниже.

Не говоря больше ничего, Энтони выхватил из кобуры Александра «ругер» и, даже не двинув плечом или ногами, не выпрямив накренившееся тело, одной рукой взвел курок, прицелился и дважды выстрелил куда-то за спину отца. У двери бамбуковой клетки раздался шум упавшего тела. Александр обернулся.

– Там и другие есть, – прохрипел Энтони, возвращая пистолет. – Мне тоже нужно оружие. Я могу стрелять с бедра и сам перезаряжать. Одной рукой.

– Как насчет М-шестьдесят с лентой в сотню зарядов? – беспечно спросил Александр, снова усаживая Энтони.

– Блестяще. – Энтони почти улыбался.

Вернулся Ха Сай, ногой отпихнул с дороги мертвого охранника. За ним появились Элкинс и Мерсер.

– О боже, Энт! – воскликнул Элкинс и отвернулся. – Ужас, что эти уроды с тобой сотворили…

Пришел Тоджо. Пленных американцев вывели наверх, они уже шли по тропе. Александр попросил Ха Сая разобраться с ножными кандалами. Ха Сай тут же нашел ключ на одном из колец стража и освободил Энтони.

– Элкинс, повернись ко мне, – сказал Энтони, пытаясь встать. – Какого черта ты здесь делаешь, приятель? Мерсер Майер, это ты?

Он всех узнал! Мерсер Майер был писателем, автором детских книг. Энтони был прав, Мерсер действительно немного походил на одного из его героев, Малыша Гриттера, – такой же коренастый, широкоплечий, упрямый.

Мерсер не мог смотреть на Энтони.

– Да, это я, капитан, – ответил он, и из его глаз текли слезы.

С их помощью Энтони встал, оперся о стену. Его с двух сторон поддерживали Александр и Ха Сай. Александр видел, что Элкинс и Мерсер были слишком потрясены видом израненного Энтони, им трудно было делать то, что нужно.

– Солдаты, вперед! – приказал он. – Головы выше! Мы нашли его.

– Точно, – согласился Энтони. – Взбодритесь, черт побери. И кто-нибудь, дайте мне нормальные штаны, чтобы мне не пришлось идти в этой дьявольской пижаме.

У Александра в рюкзаке имелись запасные военные штаны. У Тоджо нашелся военный жилет, и он тут же принялся стаскивать свои ботинки, а Александр снял с Энтони тюремные штаны военнопленных. Но сначала Ха Сай как следует перебинтовал обрубок руки Энтони и соорудил поддерживающую повязку.

Энтони стоял у стены голый, медленно моргал, оглядываясь.

– Тоджо, приятель, – сказал он, – спасибо за ботинки, но что ты сам наденешь? Папа… о боже, папа, что с твоей ногой? – Ноги Энтони подогнулись. – Ты…

– Об этом сейчас не думай, – ответил Александр, надевая на сына жилет. – Все будет в порядке.

Он поддерживал сына, пока Мерсер и Элкинс натягивали штаны и ботинки на распухшие, непослушные ноги Энтони. Энтони стонал, он соскальзывал вниз. Ха Сай держал его, и Александр его держал, и пятеро взрослых мужчин наконец подняли его сына, своего командира.

– Болит, друг? – шепотом спросил Элкинс.

– Я ничего не чувствую, – глухим голосом ответил Энтони.

Он стоял прямо, но не сам. Ха Сай сказал, что ему хотелось бы иметь укол амфетамина. Но вместо того они дали Энтони немного хлеба, воды, открыли паек, заставили его съесть немного арахисового масла и крекеров. Он апатично жевал, пил, пошатываясь.

– Что? Что? Что тебе нужно, сынок? – то и дело спрашивал Александр.

Единственная рука Энтони легла на плечо отца.

– Сигарету, черт побери.

– Боже, да ты как я! Давай выберемся отсюда, тогда и сможем закурить.

Спокойный голос Ха Сая твердил, что им нужно спешить, спешить. Но прежде чем они ушли, Энтони приказал Элкинсу и Мерсеру установить взрывчатку в главном туннеле, что вел к спальням стражей, и поставить их в шахматном порядке; когда они нарвутся на ту или другую мину, всю эту подземную систему разнесет, словно сама земля раскрыла свою зубастую пасть. Они установили мины, натянули растяжки во всех направлениях. Энтони велел, чтобы перед минами поставили еще и дымные гранаты («Чтобы они задохнулись»), и, когда наконец остался доволен, согласился уйти, вот только идти не мог.

– Ты что, все это время вообще не вставал? – спросил Александр.

– Ох, я вставал, – с неприкрытой ненавистью ответил Энтони. – Они раз в день связывали меня и резко поднимали, когда она приходила и… и ухаживала за мной. Старалась вернуть мне силы. – Черная язвительность прозвучала в его голосе. – Вы… ее видели?

Александр переглянулся с Ха Саем. Он не хотел лгать сыну, но также и знал, что сейчас не время для этого разговора.

– О да, мы ее видели, Энт.

Энтони потерял счет времени. Он спросил, какое сегодня число, а потом еще сильнее растерялся, когда ему это сказали, и все пытался сообразить, сколько же месяцев он был в плену.

– Мой контракт кончался в августе, – бормотал он. – И на этом все. Я собирался вернуться в Америку… с ней…

Но его тревожило и еще что-то.

– Не может быть сейчас начало декабря… – Он помолчал, ища слова. – Ее… ребенок должен был родиться в начале декабря…

– Довольно, Энт, – сказал Александр, подталкивая его вперед. – Нет времени на пустую болтовню. Идем!

– Но какой сейчас месяц, серьезно?

– Давай просто доберемся до вертушки. А потом и поговорим.

Тоджо подтащил Энтони к лестнице, но как им было поднять его наверх при одной-то руке? Он готов был сам как-нибудь лезть наверх. Тоджо поднимался за ним, поддерживал его, но Энтони нужно было самому хвататься за ступеньки. А он не мог. Его хватка слабела, он пошатнулся назад, и лишь Тоджо его удержал.

Александр поднимался перед сыном; помогая ему подниматься, он в какой-то момент обернулся, обхватил ладонями его голову и сказал, глядя ему в глаза:

– Энтони, твоя мать в четырнадцать лет выбралась из чертовой медвежьей ямы без лестницы, со сломанной рукой. И никакой Тоджо не помогал ей сзади. Так что соберись и подтягивайся на одной руке. Ясно?

– Ясно.

Александр поцеловал Энтони в лоб и двинулся дальше.

Перед началом подъема Энтони велел Ха Саю установить еще две мины в соломе под лестницей и рядом с ними положить дымовую гранату.

– Чтобы они тут еще и задохнулись, – пояснил Энтони, – когда их разнесет в клочья.

Прошло пятьдесят пять минут с того момента, как Мун Лай вышла из своей хижины. Александр был напряжен, минуты словно падали с грохотом, как тяжелые кристаллы на мраморную плитку. Наконец они выбрались наверх. Энтони держался лишь настолько, чтобы Тоджо мог толкать его вперед, ступенька за ступенькой, а потом Элкинс выдернул его наверх.

А там лежала Мун Лай – под курткой Тоджо.

Пятеро мужчин быстро загородили ее собой, поспешно толкая Энтони к выходу, но вонь разлагавшейся на жаре крови в душной хижине была подавляющей, и нельзя было ошибиться, увидев маленькое тело под курткой. Энтони посмотрел на своих людей, старавшихся скрыть труп, и сказал:

– Я, возможно, и не смог бы сказать отцу, что делать, но вы – это другое. Отойдите с дороги, это не просьба.

Они неохотно расступились. Приподняв куртку, Энтони встал над телом. У него дрожали ноги.

Он повернулся к отцу, его избитое лицо превратилось в непроницаемую маску. Лишь губы подрагивали. Он смотрел на Александра, на его красную от крови ногу и наконец собрался с силами, сглотнул и произнес так спокойно, как только мог:

– Она была чертовой шлюхой. Искажала правду, все, во что я верил, все, что я ей говорил, выворачивала наизнанку. Незачем больше о ней думать. – О беременности он даже не упомянул. И остальным тут сказать было нечего. Энтони повернулся к Ха Саю. – Ладно, солдат, – холодно произнес он, – нечего тут стоять и молча таращиться на меня. Лучше скажи, идти не опасно?

Ха Сай выглянул наружу.

– Все тихо, капитан, – ответил он.

Энтони попросил у Александра кольт.

Александр дал ему пистолет.

– Ха Сай, пусть первым идет Тоджо. Тоджо, ты должен сделать только одно – добраться до вершины холма и посадить Энтони в вертушку. Ясно?

– Да, сэр.

– Тоджо, ты просто гигант среди всех.

– Капитан Баррингтон, я действительно гигант, – согласился Тоджо.

Александр вызвал Рихтера, сообщил, что Энтони с ними, что они начали движение, он может вызвать вертушку.

Один, два, три. Они считали время до вызова.

Ха Сай осторожно вышел наружу с Энтони, Тоджо и Александром.

Александр сразу увидел двух женщин примерно в тридцати метрах от них, те шли к хижине. И женщины увидели их, тут же закричали и бросились бежать к спящим караульным. Они, должно быть, пришли проверить, почему Мун Лай не возвращается так долго, – ведь за три дня наблюдений никто, кроме Мун Лай и охраны, вообще не заходил в эту часть деревни в дневные часы.

Ха Сай поднял свое оружие, но прежде, чем он успел выстрелить, Энтони за его спиной без колебаний выстрелил из кольта. Шум затих. Женщины упали и замолкли. Но они кричали громко, а два выстрела прозвучали еще громче. Миновало несколько мгновений тишины, а потом над лагерем пронзительно взвыла сирена, такая же, какая включалась перед бомбежкой в осажденном Ленинграде. «Возможно, они использовали старые советские устройства», – подумал Александр. Во всяком случае, звуки были такими же зловещими.

Надо было отдать должное Тоджо: за те пять секунд, что прошли между их выходом из хижины и взрывом сирены, он уже поднялся на десять метров по холму, неся на спине высоченного Энтони. И он был прав, спеша. У них не было ни одной лишней секунды.

– Не забывай про растяжки! – крикнул ему вслед Александр.

Он сам, Элкинс, Мерсер и Ха Сай бежали за ним по проложенной ими узкой тропе, и их головы почти не поднимались над слоновьей травой. Ха Сай теперь был замыкающим, и Александр подумал, что эта роль не слишком ему подходит. Они бежали так быстро, как могли, но им нужно было подняться на шестьсот футов сквозь почти сплошную траву и камни по неровной почве, и Тоджо мог двигаться не слишком быстро, неся тяжелого раненого человека, остальным же приходилось приспосабливаться к его ходу. «Скорее, Тоджо, скорее», – подгонял его Александр, сам истекая кровью. Но он знал железное правило войны: стоит остановиться – и тебя подстрелят. А когда ты бежишь вверх по склону, а враг позади, ты получишь пулю в спину. Он услышал внизу треск выстрелов и закричал:

– Прямиком к вертушке, Тоджо! Это приказ! Не останавливайся ни за что!

– Да, сэр. – Тоджо задыхался.

Когда они были уже на полпути наверх, Ха Сай оглянулся. Александр услышал, как тот произнес с необычным для него чувством:

– О черт!

И это были его последние слова. Пуля ударила его в спину, он упал. Мерсер схватил его, перекинул через плечо, и хорошо сделал, потому что еще одна пуля догнала Ха Сая.

Александр развернулся. И с чувством выдохнул:

– О черт!

Потому что за слоновьей травой он увидел не меньше сотни солдат Вьетконга, в одном белье, с «калашниковыми» в руках, – они выплескивались из хижин и окопов, бежали, неслись к холму, не обращая внимания на режущие лезвия травы. Волна людей ломилась сквозь траву, хотя та сильно резала их. Они бежали без касок и обуви, вскинув винтовки и стреляя.

Александр приказал всем бежать вперед, а сам остался прикрывать их. Он считал – один, два, три… и вот оно! Один босоногий солдат армии Северного Вьетнама наконец налетел на растяжку. Раздался громкий взрыв, крики… Кто-то другой тоже наскочил на проволоку. И еще один. Новые взрывы, новые крики. Это слегка задержало мерзавцев. Александр догнал Мерсера, который спешил наверх с Ха Саем на спине. Александр из своей М-16 выпустил в гущу преследователей три разрывных снаряда, и это почти остановило их. Он забрал у Мерсера Ха Сая, взвалил его себе на спину и снова побежал.

Взрывы задержали вьетконговцев, но они не остановились. И мины тоже. Александр то и дело оглядывался. Подбадривая друг друга криками, враги пробежали еще десять метров вверх по склону. Александр услышал взрывы второго ряда мин. Лишь немногие проскочили дальше, они бежали параллельно опасной тропе Александра – прямо на скрытые бамбуковые копья Гарри. Раздались крики, враги остановились. Гарри гордился бы этим. Александр открыл огонь с бедра, стреляя сквозь траву в рост человека, держа на спине Ха Сая.

Он сам миновал уже три четверти пути наверх. Тоджо почти добрался до вершины. Мерсер, теперь в хвосте, бежал, останавливался, стрелял, снова бежал… Элкинс, немного выше, опустошал обойму за обоймой, перезаряжал, бежал дальше… Тоджо выбрался на вершину, слава богу, но вместо того, чтобы скрыться в зарослях, как ему было приказано, он опустил Энтони на землю.

Александр, будучи в пятидесяти футах под ними, закричал:

– Уходи! Какого черта я тебе говорил? Уходи!

Но Тоджо не ушел. Вместо того он сорвал со спины винтовку и открыл непрерывный огонь.

Александр повернулся, чтобы посмотреть туда, и увидел, почему Тоджо решил не повиноваться прямому приказу. Легкая паника охватила его. Там были саперы. Они бежали, падали, ползли сквозь траву на животе, и их было много. Они налетали на растяжки, и их разрывало в клочья, но остальные ползли мимо раненых и стонущих, продолжая лезть вверх. А их становилось все больше и больше, десятки, даже сотни ползли по земле, как маленькие извивающиеся гадюки, скользили, бежали наверх…

Уронив Ха Сая, Александр развернулся, встав в ряд с Элкинсом, Мерсером и Тоджо, и они начали поливать огнем темные фигуры внизу. Рихтер и шестеро горцев оставались чуть по другую сторону вершины, на отличной позиции. Они заметно прореживали ряды врага реактивными гранатами и огнем ручного пулемета: это было не столько оружие, сколько огнедышащий дракон.

Но, несмотря на все это, некоторые северяне были уже в четверти пути наверх. Александр видел черные каски, мелькавшие в желтой траве. Он приказал своим людям найти укрытие, сам нашел большой камень и густые заросли, чтобы спрятаться, и стал расстреливать саперов по одному, не тратя напрасно заряды. Они были такими темными и двигались сквозь светлую траву медленно, думая, что хорошо скрыты, думая, что Александр не сможет их увидеть, а потом пытались бежать, полагая, что он не попадет в движущуюся цель.

В обоих случаях они ошибались.

Сорок секунд на то, чтобы прицелиться и выпустить двадцать зарядов, три – на перезарядку, и все сначала. Он делал это пять минут. Сумел ли он остановить сотню? Тоджо, Мерсер и Элкинс действовали так же энергично, стараясь остановить саперов. Мерсер тоже отстреливал их по одному, Элкинс бил очередями, а Тоджо пускал ракеты вниз, по деревенским хижинам. Не получилось никакого тихого бегства и эвакуации. Кумкау горела в безумном сражении за порядок во вселенной. Подбили ли они каждый по сотне?

Рихтер и горцы рассредоточились. В окопе Рихтера двое горцев громили наступавших саперов реактивными гранатами, другие трое поливали их пулями из М-16. Один стрелял из М-60 – он мог в любую секунду выпустить двести бронебойных пуль. Могли ли они уничтожить пару сотен северных вьетнамцев, лезших на рожон?

Александр надеялся на это, потому что заряды для М-60 кончились, беглый огонь затих. Но через мгновение возобновились избирательные выстрелы из М-16.

Саперы стреляли не избирательно. У них были автоматы АК-47, и они буквально косили слоновью траву, продолжая ползти вверх.

– Где Энт? – закричал Александр, даже не оглядываясь назад. – Тоджо… кто-нибудь доставит его к месту?

Никто его не услышал.

Рихтер вызвал Александра по рации:

– Вертушка ждет. Оставляйте позиции, отступайте. Скорее к вертолету!

Рация заглохла.

Вот тут-то и была проблема: Александр не мог сейчас бежать к вертолету. Он и его люди не могли проскочить даже пять футов сквозь заросли, не говоря уж о целом километре, потому что, как только они ослабляли огонь, саперы ускоряли шаг и сами начинали бить энергичнее, в спину отступающим. Эти чертовы северные вьетнамцы не отступали; они лезли, как муравьи, и не обращали внимания на ракеты, мины, их становилось все больше и больше. Они, как в ночном кошмаре, лезли из-под земли, и Александр никогда не видел ничего подобного. Они были как чертова стоглавая гидра, думал он, заряжая разрывной снаряд и нажимая на спуск. Ты их убиваешь, а они просто отращивают новые головы.

Люди Александра не могли уйти, но нельзя было уже и оставаться на месте, потому что их позиции на верху холма через пять минут должны были стать ненадежными. Патроны и ракеты у Александра могли кончиться до того, как уйдут вьетнамцы, это уже становилось очевидным. И прежде чем на них обрушатся три батальона босоногих людей в белье, с «калашниковыми», парням Александра предстояло преодолеть километр по зарослям до вертолета, поскольку, что бы ни случилось еще, надо было успеть во что бы то ни стало посадить Энтони в «птичку».

Александр швырнул дымную гранату в самое густое черное пятно внизу, создавая там хаос, и бросился из своего укрытия в заросли, где нашел Энтони, у ног которого лежал Ха Сай.

– Как он? – выдохнул Александр.

– Так себе, – ответил Энтони.

Александр включил рацию, чтобы вызвать кого-нибудь из группы Рихтера, но Энтони остановил его.

– Па, подними его мне на спину, – сказал он, медленно вставая и кладя кольт в карман штанов. – Я ни на что другое не гожусь. Позволь помочь. Горцы нужны тебе для другого. Закинь его мне на спину и подтолкни меня в нужную сторону. Как далеко еще?

– Километр, но ты уж поспеши, черт побери, – сказал Александр, поднимая Ха Сая, и Энтони пошел как пьяный, одной рукой придерживая повисшую голову горца.

Ситуация вокруг становилась все более отчаянной. Саперы рассыпались вдоль горы, и Александр видел, что они пытаются окружить его группу. А рано или поздно (и скорее рано) его спецотряд окажется без оружия и все еще в километре от места посадки вертолета. Кто-то сказал или закричал, возможно: «Нам конец, отступаем, отступаем…»

Рихтер вызвал Александра по рации.

– Черт бы все побрал! – крикнул он. – Я вызвал вертушку, спасательную команду и «Брайт-Лайт», сообщил: мы не можем справиться самостоятельно. Критическая ситуация. Нужен напалм. Там у них три вида экстренной помощи: командная, тактическая, напалм – на случай, если ты столкнулся с численно превосходящим противником и можешь быть уничтожен.

– И долго ждать напалма?

– Тридцать минут, – ответил Рихтер.

– Рихтер! – закричал Александр. – У нас нет даже трех чертовых минут!

Один из саперов догадался притащить гранатомет РПГ-7. Александр увидел его. И Тоджо его увидел и закричал:

– Сейчас бахнет, черт побери!

Он прижал к земле того, кто был рядом с ним, но ракетный снаряд уже промчался в воздухе, и упал в двадцати футах под каменным укрытием Рихтера, и взорвался, выбросив серый клуб тошнотворного дыма.

Рация умолкла.

Те пять секунд, что Александр бежал к Рихтеру, до него не донеслось ни звука.

Рихтер распростерся на земле.

Трое из горцев тоже.

Тоджо закричал:

– Что там, что там?

– Черт знает что, Тоджо, – ответил Александр.

У Рихтера была оторвана одна нога, разворочен бок, в шее была дыра размером с грейпфрут. Мгновение-другое Александр просто не мог говорить. Он приподнял Рихтера и перекрестил ему лоб. И неслышно прошептал то, что шептал над десятками людей: «Господь наш Иисус Христос, всемилостивый Владыка небесный, прошу Тебя принять этого человека в свои объятия, чтобы он мог пройти через это, как Ты нам обещаешь в своем безграничном милосердии».

Им нужно было уходить, и уходить немедленно.

– Тоджо, – сказал Александр плачущему здоровяку, – мы должны добраться до места, или нам конец. Они собираются нас окружить и отрезать путь к отступлению. Я беру Мерсера и Элкинса. Скажи своим горцам, пусть заберут павших, и прикажи тем, кто еще может, стрелять, прикрывая нас. А теперь бери командира и идем.

Рука Александра лежала на голове Рихтера.

– С тобой все будет хорошо, Том, – сказал он. – Ты просто держись, друг. – Он прижался губами к окровавленному лбу Рихтера и прошептал: – Крепко держись, мой старый друг.

Поскольку в доме Отца Небесного было много места, Он и Рихтеру приготовил уголок. Потом Александр вскочил и побежал, а Тоджо со слезами поднял с земли Тома Рихтера.

А потом горцы собрали своих. Мерсера ранило в ногу, он хромал, и Элкинс прикрывал его, а Александр прикрывал Тоджо, и они неслись через заросли.

Тоджо, с Рихтером на спине, первым и быстро мчался по тропе, но для Александра не то что километр, а даже триста футов казались болезненно длинными. Лишь несколько саперов гнались за ними, потому что еще три растяжки были установлены на самом верху холма. И те, что смогли проскочить, рассредоточились, стараясь окружить американских солдат, а новые все подходили снизу, но медленнее. Однако недостаточно медленно. Враг прятался в зелени, и горцы Александра продолжали их выбивать и сами падали. Александру приходилось возвращаться, чтобы помочь им подняться, двинуться вперед. Мало-помалу Александр все больше оставался позади с одним из солдат – того ранило в руку и обе ноги, но он как-то умудрялся идти и стрелять. Когда он уже не мог ни того ни другого, Александр затащил его в заросли бамбука, но продолжать так было невозможно, нужно было защищать других. Он велел горцу ползти к поляне, пока может. А сам Александр остался на прикрытии, давая возможность раненым добраться до вертушки.

Но где же этот чертов вертолет?

Мерсера еще раз ранило, он снова поднялся, медленно, но стрелять не прекращал. Он был хорош, этот Мерсер Майер. Упрямый, стойкий, неуступчивый, добрый… Энтони был прав: даже раненный, Мерсер замечал врага между стволами бамбука, видел их и убивал. Элкинс тоже, но потом его зацепило в плечо, и он больше не мог держать винтовку двумя руками, а потому стал промахиваться. Александр крикнул ему, чтобы он просто пускал ракеты в шевелящиеся кусты и забыл о снайперском огне, и Элкинс его послушался.

Александр бежал, когда мог, прятался в бамбуке, когда не мог, и почти все время двигался задом наперед, стреляя во всех направлениях, стараясь проредить фланги маскировавшихся саперов. Он тащил за собой проволоку, как хвост, и быстро устанавливал одну из оставшихся мин. Когда вьетконговцы подбирались к нему достаточно близко, чтобы он мог их заметить сквозь листву, он бросал в кусты осколочную бомбу; он швырнул их уже три, две из них – осколочные; он заливал заросли огнем винтовки, но саперы все равно двигались вперед; маленькие их группы прятались, бежали, стреляли и приближались.

Александру показалось, что он услышал шум мотора и винтов, – может, ему просто очень хотелось этого? Он посмотрел вверх. Нет, это действительно был «Чинук», его винты крутились всего в пятидесяти ярдах от густых зарослей.

Александр закричал Тоджо, которого едва видел:

– Тоджо, кто на вертушке?

Голос Тоджо прозвучал совсем рядом, когда тот хватал тяжело раненного высокого горца.

– Почти все уже там, сэр. Я его дотащу туда, сам он не может. И вы бегите, майор. Бегите впереди меня.

– Нет.

Элкинс еще не добрался до вертолета, и Мерсер тоже.

– Иди, Тоджо, – сказал Александр. – Погрузи его и вернись за этими двумя. Иди, кому говорят!

Тоджо побежал.

Сорок ярдов.

Элкинс и Мерсер поддерживали друг друга, истекая кровью, прячась за стволами, шатаясь, но продолжая стрелять. Они сумели пройти около пяти ярдов, когда Тоджо наконец вернулся от вертушки.

– Тоджо! – закричал Александр. – Мой сын в вертушке?

Рядом с ним прозвучал голос:

– Нет, па. – Это был Энтони. – Он точно не там.

Он держал у бедра винтовку М-16. Держал одной рукой.

– Энтони! – заорал Александр, бешено глянув на Тоджо, а потом на сына. – Вы что, с ума посходили? Бегом на «птичку»!

– Только вместе с тобой, – ответил Энтони. – Так что пошли. И не впутывай сюда Тоджо. Он мне не приказывает. Это я приказываю ему.

Но Александр не мог отступать, пока четверо его людей, включая Энтони, оставались в двадцати ярдах от спасения. Оставшиеся вьетконговцы быстро меняли позиции, стараясь подобраться ближе к поляне. «Чинук», на котором были и команда, и оружие, не мог открыть артиллерийский огонь по зарослям, в которых американские солдаты находились в такой близости к врагу, который в один миг мог вырваться в посадочную зону, и тогда эвакуация стала бы намного труднее, а то и вовсе не возможной. А если бы вьетконговцы подобрались так близко, что смогли бы пустить заряд по «Чинуку», то и никто бы не выбрался. Александр придвинулся ближе к Тоджо, Элкинсу и Мерсеру – и прежде всего к Энтони, – чтобы дать им шанс добежать до вертолета. Он сошел с тропы, прячась за деревьями, и стрелял, не делая ни шага в сторону «Чинука».

Мерсер и Элкинс добрались наконец до края поляны, медленно, хромая, шли к вертушке, стараясь скрываться в траве и не выходить на открытое место. Тоджо, раненный в шею, тоже двигался вперед, но все трое еще оставались под огнем.

Мерсера Майера догнала еще одна пуля. Он упал и на этот раз не поднялся. Тоджо вернулся, чтобы забрать его.

Энтони, прячась за стволами, стоял плечом к плечу с отцом, стреляя из винтовки от бедра. Когда у него кончились патроны, он бросил на землю пустую обойму, сунул винтовку под перевязь стволом вниз, едва удерживая ее, протянул правую руку к отцу:

– Обойму, па.

Тот передал ему новую двадцатизарядную обойму. Энтони установил ее, опять прижал винтовку к бедру и возобновил огонь. В конец обойм Александр тщательно и сознательно заложил трассирующие пули, чтобы они давали знать, когда обойма подходит к концу.

– Обойму!

– Обойму, па!

– Обойму…

– Энтони! – кричал Александр. – Прошу! Беги к чертовой вертушке!

– Обойму! – Он даже не отвечал отцу.

– Они добрались? – Энтони закрывал Александру обзор.

Энтони оглянулся.

– Элкинс там. Тоджо с Майером почти, – сообщил он.

Они были в десяти ярдах от поляны. А в зарослях все так же прятались десятки вьетконговцев, огонь не утихал.

– Чтоб им сдохнуть, уродам, – пробормотал Энтони. – Обойму, па.

Они плечом к плечу стояли в бамбуке.

– Это похоже на Святой Крест? – спросил вдруг Энтони.

– Нет, – ответил Александр. У Святого Креста не было бамбука и его сына рядом.

– Ха Сай не справился. – Энтони негромко застонал. – Обойму, па.

Сколько их там оставалось? Черт, а сколько их там было? Александр пустил в кусты гранату. Он больше не видел, в кого стреляет, он почти ничего не слышал. Всю его жизнь в подобных схватках у него обострялись инстинкты, он становился подобен волку, переполняясь адреналином: он все видел и чуял с необычайной остротой. Но он должен был признать, что оглушающий шум нескольких тысяч выстрелов непрерывного огня и гром вращающихся лопастей винта вертолета ослабляли его.

Прячась в кустах, какой-то сапер вытащил прямо на край поляны ракетную установку РПГ-7. Снаряд разорвался в пятнадцати ярдах от вертушки, вертолет на мгновение подскочил в воздух, потом снова опустился в загоревшуюся траву. «Чинук» открыл ответный огонь, но саперы ушли глубже в бамбук; их невозможно было увидеть, невозможно достать. Они рассредоточились по двум-трем, возможно, даже четырем направлениям. Стрелок в «Чинуке» подумал, что может попасть по своим, и был вынужден остановиться.

Энтони сказал:

– Па, давай ракету на один час на эту сволочную РПГ.

Александр зарядил сорокамиллиметровую ракету, выстрелил на один час.

Энтони помолчал.

– Попробуй еще. На час. Не на два пятнадцать.

Александр зарядил еще одну, выстрелил:

– Это была последняя.

– А больше и не нужно. Отлично. Обойму, па.

Снова выброшена пустая обойма, заряжена новая, снова огонь.

Стал ли ответный огонь слабее, или Александр просто оглох? Нет, он не оглох. Он отчетливо слышал сына.

– Черт… Обойму, па.

Но очень скоро у них должны были закончиться заряды.

Рихтер был прав. Десяти тысяч патронов было недостаточно.

Права была Мун Лай. Они готовы были потерять всех людей до последнего, а Александр не желал терять даже одного.

Он должен был удержать их настолько, чтобы Энтони добрался до вертушки. Схватив сына и толкая его от зарослей, Александр начал медленно, задом наперед, выбираться на поляну. И при этом он продолжал стрелять в листву. Получайте, ублюдки. И еще. И еще.

– Энтони! – в отчаянии кричал он сквозь грохот винтов и выстрелов. – Прошу! Можешь ты просто сесть в эту чертову вертушку? Я тебя прикрою! Беги, я за тобой!

– Да, но кто прикроет тебя?

– Стрелок! Тоджо из вертушки! Беги, Энт! Беги! – Он толкал сына, закрывал его своим телом, продолжая стрелять. Наконец Энтони неохотно сдвинулся с места.

Как долго тянулась безумная минута Александра? Сколько он стрелял с максимальной скоростью? Сколько обойм израсходовал, сколько гранат? И сколько у него оставалось? Беги, Энтони, беги! Беги, сынок…

Внезапно Александр замер. Вот только что он стоял, стреляя, а в следующую секунду лежал на земле. Он подумал, что, возможно, на мгновение потерял сознание или просто устал, почему-то лег и не помнил этого. Он не знал, что случилось. «Какого черта?» – пробормотал он и попытался встать. Но даже сел с трудом. Почувствовал, как что-то булькает в его горле. Нахмурившись, он посмотрел вниз – и понял. Кровь текла из его рта на военный жилет, и тут же он стал задыхаться. Он открыл рот, но дышать не мог. Его рот и нос заполняла кровь, он пытался откашляться, восстановить дыхание. Он протянул руку назад, ощупал спину. Обрывки его военной формы вперемешку с кровью и осколками кости остались на его ладони. Эта долбаная пуля прошила его насквозь. Александр был ошеломлен; его взгляд затуманился, он не понимал, где его сын, все ли с ним в порядке, добрался ли он до вертушки, и где он сам, и где саперы… Он ничего не понимал. Он не мог найти свою аптечку, не мог дышать и явно чертовски сильно истекал кровью.

И он запаниковал.

Это был момент, когда его захлестнули страх и тревога, с которыми он не мог совладать, и откуда-то до него донесся мягкий спокойный голос, знакомый голос, безликий… и, как только он услышал его, он сам сказал спокойно и очень громко: «Нет, Татьяна, невозможно. Отойди от меня» – и начал лихорадочно, не видя, нашаривать рюкзак, а ее неумолимый голос шептал: «Александр, возьми себя в руки, не спеши, открой глаза. Просто успокойся и открой глаза. И ты увидишь».

Он пополз назад, на четвереньках, надеясь найти дерево, чтобы прислониться к нему и открыть рюкзак! Но тут его рука скользнула в мешок, вытащила полевой перевязочный набор, и он умудрился одной рукой как-то прижать повязку к груди и потянуть шнур, который затягивал ее автоматически. Такие наборы предназначались для использования ранеными одной рукой. Давящая повязка лучше, чем ничего. Он прижался спиной к стволу, хватая ртом воздух. И тут он снова увидел отчаянное лицо Энтони. «Меня ранило, – хотелось сказать Александру, – но все в порядке, сынок. Прошу… просто сядь в этот чертов вертолет».

Он теперь знал, что это и было самым важным: добраться до вертушки. Все остальное можно поправить.

Энтони одной рукой старался наложить пластиковый пояс на спину и грудь Александра, наматывая на него бинты, что-то крича, поддерживая отца. Александр подумал, что Энтони говорит: «Закрой глаза, папа, летит дымная бомба…» Энтони закрыл рот и нос Александра влажным бинтом, в это время раздался шипящий взрыв, и Александр действительно не мог уже дышать и не видел Энтони сквозь густой, удушающий слезоточивый газ.

Энтони поднял его – как он смог, с одной-то рукой? – поднял и побежал сквозь дым! Ох, он бежал! Он нес две сотни фунтов – и бежал!

Был ли это гул вращавшихся лопастей? И ветер? И вдруг громкие звуки выстрелов? Теперь в зарослях не оставалось никого, кроме саперов, – Александр был последним, – и вертолет открыл чертовски сильный огонь из М-60. А потом – наконец-то – его мальчик оказался в вертушке.

Александр увидел серую внутренность вертолета, увидел Энтони над собой, и вроде его голова лежала на коленях сына, и, хотя Александр совсем не мог дышать, он теперь почти вздохнул.

Его сын был в «птичке».

И «птичка» поднималась, грохоча в воздухе вращающимися крыльями, сначала она слегка наклонилась к земле, потом ее нос поднялся к яркому солнцу, и они улетели.

Александру хотелось, чтобы он не лежал плашмя, но сидеть он явно все равно не мог, или Энтони ему не позволял. Энтони знал, как его отцу не нравится вот так лежать. И еще над Александром склонялись серьезные лица: Тоджо, Элкинс, кто-то незнакомый, какой-то медик… Его перевернули, что-то к нему прижимали, что-то с ним делали, потом он снова лежал на спине, с него сняли рубашку. Он ощущал вокруг суету.

Но Энт был прямо над ним. С огромным облегчением Александр смотрел на израненное лицо сына, но, когда он снова повернул голову и широко открыл глаза, он не увидел Энтони.

Он увидел Татьяну.

Они смотрели друг на друга. И каждый океан, каждая река, каждая минута, которые они миновали вместе, были в их взглядах. Александр молчал, и Татьяна молчала. Она опустилась на колени рядом с ним, прижала ладони к его груди, к его сердцу, к его легким, которые могли вдохнуть воздух, но не могли выдохнуть, и к его открытой ране; ее глаза смотрели на него, и в них были все бесчисленные моменты, что они прожили с двадцать второго июня сорок первого года, дня, когда для Советского Союза началась война. Ее глаза были полны всеми ее чувствами к нему. Ее глаза были правдивы.

Александр так отчаянно не хотел ее видеть, что отвернулся, и тогда услышал ее голос. «Шура, – сказала Татьяна, – у тебя есть младшие сыновья. У тебя маленькая дочь. И я еще достаточно молода. У меня впереди долгая жизнь. Я не могу прожить половину жизни на этой земле без своей души. Прошу. Не оставляй меня, Шура».

Он слышал и разное другое, другие голоса. Кто-то поднимал его руки, в предплечье вонзалось что-то острое, что-то вливалось в его тело. Что-то острое, тонкое, длинное вонзилось в его бок, его словно пронзило от ребер до самого сердца ледяной иглой. Он уже ничего не видел, даже Татьяну. Он не мог ни закрыть глаза, ни открыть их. Веки не шевелились.

Глава 17. Короли и герои

Рай

Рай, как выяснилось, был шумным.

Стук, бряканье, суета, скрип… И все это сопровождалось почти непрерывным высоким, противным свистом рядом с его головой. И каждый раз, когда что-то свистело, ледяная игла врезалась прямо в его сердце. В раю царил неприятный медицинский запах. Может, то был формальдегид, которым заменяли недостаток крови в его венах и готовили его к превращению в лабораторный образец? Или это был запах старой разложившейся крови? Или еще каких-то выделений тела? Или это была хлорка? Но что бы это ни было, оно было вонючим и страшным. Он же всегда воображал рай похожим на Лугу, где под безмятежное щебетанье птиц на рассвете кто-то гладил его по голове, где его пальцы заплетали косу Тани, а она сидела между его ногами и болтала всякую ерунду нежным, как арфа, голосом. Это был рай. Возможно, еще какая-то приятная еда перед ним. Блинчики. Бананы с ромом. Морской окунь. Никотин. Ох да! Никотин. Сидеть, курить, глядя на океан, пока в духовке поднимался теплый хлеб. Вот это был рай. Рай. А потом, возможно, и другое, коренящееся в плоти, но возносящее в небеса. Эрос и Венера, единые во всем.

Но здесь, в этом раю, не было ничего такого; здесь были вещи, напоминавшие скорее холмы чистилища, чем луга безмятежности. Ад. Какофония грохота и мерзких звуков: хлопают двери, скрипят оконные рамы, топот бегущих ног… Что-то волокут со скрежетом по линолеуму, падают металлические подносы, что-то льется, громкие голоса сопровождают все, исходя из раздраженных горл, разочарованные: «Ох черт! Вы что, не можете хотя бы смотреть, куда идете? Сколько раз вам говорить! Посмотри, что наделали! Кто, черт побери, будет вот это убирать?» Пронзительный писк летучих мышей.

Он не мог пошевелиться. Не чувствовал никакого вкуса. Не мог открыть глаза. Мог только обонять и слышать. И его слух и обоняние говорили ему, что он вовсе не в садах Эдема. Что с ним случилось? Он был беззащитен и проклят навеки, обречен слышать грубую ругань над подкладным судном. Может, где-то рядом были и кактусы чолья? Может, стоило бы воткнуть их колючки в горло тех, кто ругался из-за того, кто должен убирать то или другое? Был ли это его Храм Судьбы? Может, он уже похоронен с королями и героями?

А потом – ох нет! Это не прекратилось. Еще больше шума, только теперь это резкий спор. Александр вздохнул; качаясь на волнах реки Стикс, он греб к перекрестку между миром живых и миром мертвых. Ему хотелось сказать всем, чтобы они заткнулись, черт побери! Этот спор звучал так близко, почти рядом с ним.

Ему хотелось открыть глаза. Почему он не может видеть в своем загробном мире? Он не может видеть, ох, но как же отчетливо он все слышит!

– Кома, говорю же! Я понимаю, вы расстроены, и мне очень жаль, но он в коме! Глубокое и продолжительное состояние бессознательности, очень похоже на то, что мозг умер, это устойчивое вегетативное состояние, вполне обычное после таких тяжелых ранений, как у него, да еще в комплексе с кислородным голоданием! Кома! Мы делаем для него все, что можем, чтобы поддержать. Я не знаю, кем вы себя вообразили, но совершенно ни к чему твердить, что мы делаем недостаточно!

– А вы делаете достаточно? Да вы ничего не делаете! – пронзительно звучал чей-то голос.

Ох.

Этот голос, гневный, громкий, расстроенный, вовсе не был скрипучим и противным.

– Прежде всего, это не кома! Это первое. Может, вам легче злоупотреблять вашими медицинскими привилегиями, делая вид, что он здесь получает помощь, но я вам скажу прямо сейчас: вы понятия не имеете, с чем столкнулись!

– Он в коме! Он был под моим наблюдением неделю в Сайгоне. А вы здесь каких-то пять секунд! Я видела тысячи таких, как он. Я тридцать лет этим занимаюсь! У него пульс сорок ударов и почти отсутствует кровяное давление!

– Пульс сорок, вот как? А вы смотрели на этого пациента? Вы поднимали на него взгляд хотя бы раз в день или за последние семь дней, интересовались, как он выглядит? Пульс сорок, говорите?

Александр почувствовал, как его руку обхватывает и приподнимает маленькая теплая рука, а потом снова кладет на кровать.

– Вы когда в последний раз к нему прикасались? Сейчас у него пульс шестьдесят два! И, даже не надевая браслет, могу сказать просто по виду его кожи, что давление у него не сорок на шестьдесят, как вы тут болтаете и рисуете на этой вашей диаграмме, а семьдесят на пятьдесят пять! Это не коматозный пациент! Вы хоть в школу-то ходили?

– У меня еще пятьдесят таких пациентов, не он один! Я делаю все, что могу! За кого вы меня принимаете? Кем вы себя возомнили?

– Мне плевать, кто вы такая. А вы просто не хотите понять, кто такая я. Вас касается только то, что этот человек – майор армии Соединенных Штатов, и он тяжело ранен, и он зависит от вашего ухода, чтобы выжить, а вы тут стоите с неумытым лицом и наглыми глазами и твердите мне, что занимались уборкой туалета на втором этаже, пока человеку здесь не меняли повязки на ране в груди по меньшей мере двенадцать часов!

– Неправда! Просто неправда! Мы меняем их каждые четыре часа, когда ставим новые дренажные трубки в легкие!

– Чушь собачья! Послушайте, как он дышит, – это разве похоже на недавний дренаж легких? Где катетер? А его бинты… Мне и близко не нужно подходить, чтобы почуять их запах, их уж точно не меняли двенадцать часов назад! Мне не нужно подходить к нему вплотную, чтобы видеть: игла капельницы, без которой он просто не может выжить, выскочила из его вены, и теперь все его предплечье распухло в три раза! Что, вы этого не замечаете? – Голос все поднимался и поднимался, пока не стал самым громким звуком в чистилище. – Опустите эти свои подносы, сестра, они мешают вам видеть, поставьте их где-нибудь и взгляните на вашего пациента! Понюхайте вашего пациента! У него ножевая рана в ноге глубиной в пять дюймов, и она инфицирована только потому, что ему не меняли повязку, а пенициллин, который ему прописан, капает в воздух вместо его вены, и вы мне заявляете, что вы о нем заботитесь? Делаете что можете? Да при такой заботе даже здоровый человек впадет в кому! Где ваш дежурный врач? Я хочу немедленно его увидеть!

– Но…

– Сейчас же! И больше ни слова! Но я скажу еще кое-что: я возьмусь за вашу работу, если больше ничего не смогу сделать. Вам нельзя доверять даже мытье туалетов в этом госпитале, не говоря уж об уходе за ранеными солдатами. А теперь приведите доктора. Этот человек ни минуты больше не останется под вашим так называемым присмотром. Ни секунды! Вьетконговцы могли бы позаботиться о нем лучше, чем вы! Идите! Идите, кому говорю!

Его руку снова приподнимали, его рубаху снимали, длинная острая игла мягко, безболезненно погружалась между его ребрами, между мышцами, в плевральное пространство. Тсс, милый, тише, с тобой все в порядке, теперь дыши… Теперь все будет хорошо.

«Ох», – не выговорил, а скорее подумал Александр. Он перестал задыхаться… Его тело расслабилось, ум очистился, руки, пальцы, сердце успокоились… Глаза все еще были закрыты, и хотя не было никотина, океана, Луги, блинчиков, хлеба, тишины и гармонии, а были шум, скрип, громкие голоса, все же, все же…

Это был рай.

Не было звуков, запахов, вкусов, ощущений, но наконец он понял, что вернулось зрение, – потому что открыл глаза, и перед ним сидела на стуле Татьяна. Она была настолько бледной, что даже ее веснушки как будто исчезли. И никакой косметики, никакой помады. Волосы убраны назад. Губы у нее были бледно-розовыми, глаза – серо-зелеными. Руки печально лежали на коленях. Она сидела молча. Но Александр знал только одно: когда он открывал глаза в последний раз, он видел Татьяну, и когда он в первый раз их открыл, неизвестно, через какое время, он увидел Татьяну. Она сидела рядом и нежно смотрела на него. Вокруг нее в комнате, похожей на больничную палату, он увидел пустынную вербену, агаву и золотистые маки в горшках на подоконнике. На столе в углу красовалась маленькая елка, увешанная мигающими разноцветными огоньками. А у его кровати на маленьком столике стояла на подставке яркая картина – и на ней была не пустынная вербена, а настоящая сирень, вроде той, что росла на Марсовом поле напротив его гарнизона в Ленинграде.

Александр не шевелился. Он попытался подвигать пальцами рук, ног, языком. Что-то медленно дало ему понять, что он жив. Просто некий маленький знак перед тем, как он открыл рот. Слышал ли он ее голос просто у себя в голове? Какие-то общие воспоминания? Она что-то ему говорит, вроде как «не беспокойся»? Старается утешить его словами?

Он не знал. Он так не думал. Он боялся шелохнуться, потому что она не двигалась. Она просто сидела, глядя на него, даже не моргая. Ему пришло в голову, что он, возможно, и не открывал глаз, может, ему это лишь снится, а его глаза по-прежнему закрыты? Вряд ли они могли быть открыты, потому что она никак на это не отреагировала. И он снова их закрыл. И в то же мгновение услышал…

– Мам, смотри! Папа моргает!

Его глаза резко открылись.

Перед ним стоял Паша, серьезно вглядываясь в его лицо. Наклонившись, он поцеловал Александра в щеку:

– Папа? Ты моргаешь?

Из-за Паши высунулась светловолосая голова. На лице сияли прозрачные зеленые глаза. Это был Гарри. У него появились новые веснушки. Он наклонился и поцеловал Александра в нос, в щеку…

– Мам, тебе надо снова его побрить, у него уже борода отрастает. Но он сегодня не такой бледный, тебе не кажется?

Маленькая рука легла на его щетину, потерла ее. Гарри поднял десантный нож Александра, поднес к его лицу; стальное голубоватое лезвие блеснуло, а Гарри сказал:

– Па, я никогда не видел ничего настолько острого! Я мог бы сам тебя побрить этим. Потрясающий нож! Это такой воткнули тебе в ногу? Знаешь, он настолько острый, что царапает твою железную кровать! Я после обеда нацарапаю на ней твое имя!

Послышался новый шум, ворчание, появилась еще одна маленькая голова, на этот раз куда ближе к полу, не над ним, но старавшаяся приподняться, – светлые волосы, карие глаза, круглое личико…

– Папуля, я обрезала волосы, чтобы стать похожей на тебя и мальчиков! Мамуле это не понравилось. Но тебе нравится, папуля?

Теперь Александр пошевелился. Его пальцы шевельнулись, и его рука шевельнулась, и он поднял ее и коснулся трех голов перед собой. Он погладил их, провел правой ладонью по их глазам, и носам, и волосам неловко, как медведь. Они замерли, склоняясь под его рукой. Головы были теплыми. Чистыми. У Гарри на щеке был маленький черный шов. Паша носил очки. Дженни действительно очень коротко постриглась, – видимо, она слишком много времени проводила с братьями, это доказывал синяк на ее виске. Александр открыл рот, откашлялся, набрал воздуха в легкие (или в легкое? Был ли он теперь как тот чертов Успенский с одним легким?) и пробормотал:

– Энтони?

– Я здесь, па.

Голос прозвучал слева.

Александр повернул голову. Энтони, в джинсах и темном пуловере, с отросшими волосами, чисто выбритый, без синяков, сидел на стуле по другую сторону койки. Александр облегченно моргнул, и в одно краткое мгновение в его уме ласточкой пронеслось: «Милый Боже, прошу, может, все это было сном, может, ничего и не случилось, это сны, мои и Энта, вся наша жизнь, пещеры, горящие джунгли, побег и что-то еще, очень плохое, но теперь я открыл глаза, и, возможно, все в порядке, и Энтони в порядке…»

Но мгновение миновало. И ласточка умчалась. Миллион мгновенных решений, мгновений выбора, миллион кирпичиков, и шагов, и расставаний, и действий, начавшихся с жизни его отца, с жизни его матери, с их путешествия через голубые Альпы из Парижа в Москву в декабре тысяча девятьсот тридцатого года, с деньгами его матери, тщательно спрятанными в ее чемоданчике, спрятанными от Гарольда, которого она любила, которому верила, но все же – все же втайне везла с собой десять тысяч американских долларов, просто на всякий случай, для ее единственного сына, для ее единственного Александра, на которого она надеялась и которого любила больше всего на свете. Путешествие из Парижа в Москву… И теперь, сорок лет спустя, прекрасный сын Александра сидел на стуле, и у него не было руки.

Глаза Александра наполнились чем-то очень живым; он быстро отвернулся, потому что не мог смотреть на Энтони, чьи глаза тоже странно заблестели.

– Таня, – прошептал Александр. – Ты где, Таня?

Детей отодвинули в сторону, и, хотя они все так же пытались просунуть поближе маленькие головы, их бесцеремонно оттолкнули, и теперь перед ним, на краю его кровати, у самых его ребер, сидела Татьяна. Его рука поднялась и легла на ее колено. Он ощутил ладонью ее юбку: она была мягкой, трикотажной или кашемировой. Он ощущал под юбкой ее бедро. Ах, какое оно крепкое… Он провел пальцами по ее пуловеру, тоже мягкому, кашемировому, по ее груди – ах, какая она тяжелая… – по горлу, по лицу. Да. Это была Татьяна, не призрак, материальная. Ее можно было потрогать. Его маленький Ньютон обладал массой и занимал место в пространстве. Маленький сгусток материи в бесконечном пространстве. Вот что давала ему математика – принципы проекта, что связывал воедино безграничное мироздание. Вот почему он измерял ее. Потому что она была порядком.

Ее руки обвились вокруг него. Александр почуял запах сиреневого мыла, клубничного шампуня, слабые запахи кофе, мускуса, шоколада, оттенки теплого хлеба, сахара, карамели, дрожжей… Такие знакомые, успокаивающие запахи, они были как прибежище, и он прижался к ее шее, к ее груди, ее шелковые волосы были в его ладони… Он был жив. Она молчала, просто дышала глубоко, обнимая его, тревожа собственный Стикс, свое трепещущее сердце у его щеки.

Но он кое-что сказал. Прошептал, утешая ее:

– Детка, да разве я мог умереть, если ты вливала в меня свою бессмертную кровь?

А позже-позже-позже, когда он думал, что они ушли – или он ушел, – чтобы поспать, возможно, куда-то в местечко внутри его головы, откуда они не могли дотянуться до него, в темноте, он открыл глаза – и рядом с ним сидел Энтони. Александр зажмурился, не желая, чтобы Энтони увидел все то, что он нес в себе, а Энтони наклонился к нему и прислонился лбом к перебинтованной груди Александра.

– Па, – прошептал он, – Богом клянусь, ты должен это прекратить. Ты уже несколько недель это делаешь – отворачиваешься каждый раз, когда посмотришь на меня. Пожалуйста. Довольно. Мне и так досталось. Думай о себе, помни себя – разве ты хочешь, чтобы моя мать отвернулась от тебя, когда ты пришел с войны? Пожалуйста. Черт с ней, с рукой. Мне плевать. Я не Ник Мур. Я как мама. Я приспособлюсь мало-помалу. Я просто рад тому, что жив, что вернулся. Я думал, моей жизни конец. Я не представлял, что вообще когда-то смогу вернуться, па, – заговорил Энтони, подняв голову. – Из-за чего ты горюешь? Это ведь даже не правая рука. – Он улыбнулся. – Она мне никогда не нравилась. Ни мяч ею не поймать, ни письмо написать. И уж точно ею я не мог бы, как ты, застрелить Дадли. Так что забудь. Прошу.

– Да, – прошептал Александр. – Но ты больше не сможешь играть на гитаре.

И многое другое делать не сможешь. Играть в баскетбол. В бейсбол. Держать свое новорожденное дитя…

Энтони сглотнул:

– Или снова пойти на войну. – Он помолчал. – Я знаю. Я должен приспособиться. В этом дело. Мама так говорит, и ты должен к ней прислушаться. Она говорит, я справлюсь с жизнью, и намерен справиться хорошо. Мы все хотим одного: чтобы ты поправился. Только этого и хочет каждый.

– Энтони, – сказал Александр, кладя ладонь на голову сына, и его израненная грудь разрывалась. – Ты хороший мальчик.

– Я так облажался, – сказал Энтони другой ночью, наверное, хотя все дни и ночи сливались для Александра воедино. – Я никогда не слушал то, что мне говорила мать. Все наши тайны выдал прямиком врагу. Мне действительно жаль. Я полностью доверял этой девушке…

– Ты всю жизнь был таким. Открытым.

– Я ее не видел. Действительно был очарован. Я думал, что она Андромеда, а она оказалась горгоной Медузой, я и не подозревал ничего, пока не стало слишком поздно. – Голос Энтони прерывался. – Не знаю даже, что меня сбило с толку – ее якобы несчастное сердце или моя собственная глупость.

– Знаешь что, Энт? – сказал Александр. – Незачем заниматься самобичеванием. Ты пострадал достаточно.

Ему хотелось сказать Энтони, что даже в нечестивом мире Мун Лай, где белое есть черное, а черное есть белое, где Энтони был обманут и предан, где сердце Энтони стало игрушкой ядовитого тайпана, где дети ничего не значили, горгона Медуза все же приходила к его клетке дважды в день, чтобы сменить бинты и дать ему опиум, чтобы облегчить боль.

– Мне так тяжело из-за Тома Рихтера, – сказал Энтони, и у него сорвался голос.

– Да, приятель, – согласился Александр. – Мне тоже.

Они не в силах были говорить о нем. Александр отвернулся. Он готов был заплакать. Он уж слишком размяк на этой госпитальной койке; нужно было поскорее становиться на ноги.

Энтони рассказал Александру, что в далеком шестьдесят шестом году Рихтер позвал его к себе, перед тем как Энтони перевелся в группу особых операций, и сказал, что, прежде чем он примет его под свое командование, ему нужно выяснить кое-что, и прямо перешел к делу. Рихтер сказал, что, хотя он разошелся с женой в пятьдесят седьмом и время для обвинений давно миновало, его все же слегка мучает один маленький вопрос и он хочет получить на него ответ. После банкета во «Временах года» по поводу выпуска, когда они все уже вышли в вестибюль в ожидании своих машин, Энтони шарил по карманам в поисках зажигалки, и Викки подошла к нему, зажгла свою собственную и поднесла к его сигарете. Рихтер упомянул об этом по единственной причине: за все семнадцать лет, что он знал свою жену, она никогда никому не давала прикурить.

– Я ответил, что просто не понимаю, о чем он, что я вообще ничего такого не помню, однако извинился, а Рихтер сказал, что ничего неуместного в этом не было. Я же сказал, что тогда и думать не о чем. А потом мы уехали и больше об этом не вспоминали.

Отец и сын склонили головы, глядя в разные стороны, и Александру хотелось сказать, что иногда даже плохие мужья что-то замечают, однако потом, поскольку они порядочные люди, поступают правильно, но иногда случается невозможное, и простая зажигалка вспыхивает молнией… И тогда хочется спросить, продолжает ли Викки подносить зажигалку к сигарете Энтони, но он не спрашивает.

Александр закрывал глаза, когда Татьяна ухаживала за ним, перебинтовывала, мыла, обнимала и кормила, пока он медленно поправлялся, термометр показывал нормальную температуру благодаря ее заботам и постоянному ровному шуму его семьи.

– Милый, – сказала как-то Татьяна, щупая его ноги, чтобы проверить, не холодные ли они, и поправляя одеяло, – ты знаешь, что твой младший сын соорудил в этом году ради своего научного проекта? Копию атомной бомбы. – Она помолчала. – По крайней мере, я надеюсь, что это копия.

– Копия, мам, – неубедительно заверил ее Гарри, сидевший на отцовской койке. – Пап, я всем показывал, как это работает: от расщепления атома до инициирования снаряда. Это так здорово, я получил приз штата Аризона!

– Да, сынок, – кивнула Татьяна. – Поздравляю. Но потом твою мать вызвали в кабинет директора вместе со школьным психологом и спросили, не следует ли ей подумать о том, чтобы поставить ее младшего сына под наблюдение… постой, или как это… под надзор!

Александр весело рассмеялся. Грудь у него по-прежнему болела при каждом вздохе.

– Научный проект, – медленно произнес он. – Сейчас ведь еще не январь?

– Январь, – ответила Татьяна, растирая ему ноги.

Александр протянул руку:

– Гарри-бой, иди сюда. Я что, пропустил твой десятый день рождения?

– Да, пап, зато у тебя три новых шрама! – радостно заявил Гарри, подходя ближе к отцу. – И один из них на груди! Это потрясающе! Друзья мне не верят. Я им говорю, что тебе выстрелили прямо в сердце, а ты все равно выжил. Я теперь самый популярный в школе! Думаю, твоя судьба даже переплюнула опыты Паши!

– Да плевать мне на это! – невозмутимо откликнулся Паша. – Мне не нужно общее одобрение, чтобы быть довольным собой. – Он взял отца за другую руку. – Па, я для другого научного проекта изготовил копию человеческого легкого под давлением пневмоторакса.

– Да, только она не получила приза, – съязвил Гарри.

Паша не обратил на него внимания.

– Сейчас одно твое легкое подвергается такому напряжению, – продолжил он, обращаясь к Александру. – Ты можешь хотя бы подумать о том, чтобы больше не травить его никотином?

– Паша, оставь отцу хоть немного радости! – сказала Татьяна. – Он скоро будет как новенький.

Она поднесла Энтони питье, и он, едва посмотрев на него через газету, наклонился и стал пить через соломинку, потому что не мог держать газету и стакан одновременно; и он пил из рук матери, время от времени поглядывая на нее, а потом немного наклонился вперед и поцеловал ее руку, и она, чуть заметно пошатнувшись, отошла.

Александр взял Пашу за руку:

– Никотин для твоих юных легких не вреден, сынок. А знаешь, что для них вредно? Сильный свинцовый яд пулеметного огня.

Паша, не отбирая руку у отца, повернулся к старшему брату:

– Энт, а твой обрубок болит? Я читал в одной из научных книг, что ты можешь ощущать фантомные боли в исчезнувшей руке, потому что все твои перерезанные нервы все еще функционируют.

– Спасибо за информацию, Паша. Ты не по возрасту мыслишь, – с легкой насмешкой сказал Энтони, на мгновение подняв веселый взгляд на брата.

– Паша, – сказал Александр, привлекая к себе сына, – что ты вообще читаешь? Что за чертовщина этот твой напряженный пневмоторакс?

– Это когда легкое резко коллапсирует из-за травмы, – ответил Паша, явно радуясь вопросу. – Серьезная угроза жизни. Когда тебя эвакуировали на вертолете, им пришлось сделать срочный прокол для выравнивания давления. Но в госпитале мамуля заставила их вставить тебе в грудь пластиковую трубку через разрез под рукой, и эта трубка помогла расшириться твоему легкому и отводила выдыхаемый воздух, который накапливался в плевре, и так до тех пор, пока дырка в твоем легком не зажила.

Качая головой, Александр улыбнулся:

– Так в этом была моя проблема? Дырка в легком?

– Нет, пап, – серьезно возразил Паша. – Главные проблемы коренились в общей потере крови.

– Паша! – Это была Татьяна. – Довольно. Я запрещаю детям говорить до тех пор, пока их отца не выпишут через несколько недель. А до тех пор они могут только сидеть с умным видом. Паша, нет! – Оттащив его от Александра, она ткнула в него пальцем.

Одиннадцатилетний Паша уже был на два дюйма выше матери.

– Ни слова больше! – приказала она. – Даже не думай о том, чтобы открыть рот!

Александр улыбнулся наказанному сыну, а также и матери своего сына – львице, притворявшейся гневной, но такой маленькой и фигуристой, в кремовом шелке, с атласными лентами в волосах, с пухлыми губами, стройными ногами в сетчатых нейлоновых чулках, которые, конечно, поддерживал узкий пояс… Он протянул к ней руку, взволнованный, даже возбужденный, живой…

– Папуля! – воскликнула Дженни, подпрыгивая на месте. – Я научилась писать стоя, прямо как мальчики. Ты мной гордишься?

– Очень горжусь. Но у меня уже есть три сына. Мне нужна маленькая девочка, Джейни.

– Энтони! – сказала Джейни, спихивая с коленей Энта Гарри и сама забираясь на его место и целуя брата в щеку. – Тетя Викки так плакала на террасе как-то днем, и я ее спросила, почему она плачет, а она сказала – потому что потеряла мужа, а я сказала, что мне ее жаль, но я рада, что мамуля не потеряла папочку, но потом и я заплакала из-за твоей руки, мама ведь очень огорчена из-за этого, и знаешь, что сказала тетя Викки? Велела мне не плакать, потому что, хотя они и порвали серебряные струны твоей гитары, они не забрали твой голос, и ты все равно можешь петь на пяти языках… И она сказала, что ей и этого достаточно.

– Тетя Викки так сказала? – пробормотал Энтони.

В молчании обмениваясь напряженными взглядами, Александр, Татьяна и Энтони в волнении увидели перед собой мгновения своих жизней – Бетель в Скотсдейле, Лугу у Ленинграда, Москву… и все уставились на чудесный линолеум пола, словно надеялись найти там решение.

– Татьяна, – внезапно спросил Александр, – я уже в Штатах?

– Конечно, милый.

Он широко открыл глаза. Его жена, его дети были вокруг него. Энтони сидел на стуле.

– Я уже в Финиксе?

– Конечно, милый. Ты дома.

Александр посмотрел на нее. Уставился на нее. Вытаращился на нее:

– Татьяна… О боже мой… Прошу, вот сейчас, перед детьми, скажи мне, поклянись мне, что ты не позволила мне погрузиться в ад, скажи, что я не в Мемориальном проклятом госпитале Финикса!

Ответа не последовало.

– Ох, ради всего святого! Уведи отсюда детей, пока они не услышали, как их отец говорит такое, чего детям не следует слышать! Татьяна!

Сын и отец

Президент Соединенных Штатов от имени конгресса имеет удовольствие наградить Почетной медалью конгресса

Капитана Энтони Александра Баррингтона.

13 марта 1970 года

Пятая группа войск специального назначения

Первое специальное подразделение Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму/особая группа в Республике Вьетнам

Поступил на службу в Вест-Пойнте, штат Нью-Йорк

Родился 30 июня 1943 года на острове Эллис, штат Нью-Йорк

(Выдержка)

Капитан Энтони Александр Баррингтон, на службе в группе по оказанию военной помощи Вьетнаму, был командиром батальона дальней разведки, ответственного за прикрытие операций в Лаосе и Камбодже. 18 июля 1969 года он пропал во время возвращения из увольнительной. Он был найден специальной группой особых сил в составе двенадцати человек в лагере военнопленных Северного Вьетнама, на армейской тренировочной базе, замаскированной под гражданскую деревню Кумкау рядом с границей с Лаосом. Команда эвакуировала капитана Баррингтона и пятерых других военнопленных. Баррингтон, подвергавшийся пыткам, избиениям и тяжелораненый, потерял во время плена левую руку, но, несмотря на серьезные повреждения, вступил в схватку с врагом после долгого преследования и будучи почти окруженным. Команда пробилась вверх по горе сквозь джунгли, стараясь добраться до вертолета по вражеской территории. Несмотря на тяжелые потери, они причинили врагу серьезный урон, убив всех, кроме нескольких вьетконговцев. Отстав от группы, капитан Баррингтон отбивал атаки преследователей, стараясь дать остальным возможность подобраться к вертолету. Уже тяжело раненный, он донес двоих пострадавших, по очереди, к точке эвакуации. Одним из его людей был также награжденный солдат особых отрядов горцев Ха Сай, другим – майор Александр Баррингтон, отец капитана Баррингтона. Его доблестные и бесстрашные действия заслужили ему высшую честь, какую может предложить армия Соединенных Штатов…

Майор Александр Баррингтон

13 марта 1970 года

Пятое особое подразделение десантно-диверсионных войск, группа консультации при Командовании по оказанию военной помощи Вьетнаму

Поступил на службу в Форт-Мид, штат Мэриленд

Родился 29 мая 1919 года в Баррингтоне, штат Массачусетс

(Выдержка)

Майор Александр Баррингтон, резервист армии Соединенных Штатов, прибыл во Вьетнам в ноябре 1969 года для поисков пропавшего сына, предположительно погибшего. Он вошел в состав особой группы тяжеловооруженных специальных сил, отправившейся в Северный Вьетнам, в Кумкау. Хотя майор Баррингтон уже был серьезно ранен после рукопашной схватки с врагом, он нашел и освободил своего сына, капитана Энтони Александра Баррингтона, и еще пятерых американских солдат, захваченных в плен армией Северного Вьетнама. При отходе через джунгли к точке эвакуации майор Баррингтон и команда попали под мощный вражеский огонь из автоматического оружия, минометов и ракетных установок. Отряд сражался с превосходящими силами, состоявшими из более чем пяти сотен солдат Северного Вьетнама. Во время сражения шесть американских солдат были убиты, шестеро серьезно ранены. Среди шести павших был подполковник Томас Рихтер, командир штаб-квартиры особых частей в Контуме, и сержант Чарльз Мерсер, а также четверо вьетнамских горцев, которые сражались на стороне Соединенных Штатов с 1964 года. Несмотря на сильную кровопотерю, майор Баррингтон вынес троих раненых из-под вражеского огня, а потом остался прикрывать всех, чтобы они могли дойти до вертолета и не были окружены. Майор Баррингтон и его сын отбивали атаки, рассеивая силы северян гранатами и пулеметным огнем достаточно долго, чтобы их товарищи оказались в безопасности. Эти героические действия позволили семнадцати раненым и павшим оказаться на борту и вернуться домой. Майор Баррингтон продолжал отбивать врага, пока не упал с почти смертельными ранами. Его невероятное упорство, бесконечная храбрость, нежелание бросить павших и забота о своих товарищах спасли многие жизни. С полным безразличием к собственному спасению майор Баррингтон проявил храбрость, выходящую за пределы его долга, поддерживая высочайшие традиции военной службы и вызвав огромное уважение к себе, его команде и к армии США.

Глава 18. Перекрестки

СОИ (Стратегическая оборонная инициатива)

В марте 1985 года Энтони сообщил о новостях, слишком важных для того, чтобы говорить о них по телефону. Татьяна спросила, следует ли ей приготовить блинчики, – и он не отказался! Он прилетел домой на выходные, убедившись, что Паша не в командировке, что Гарри может прилететь из Технологического института в Массачусетсе, и вечером, когда всё вокруг затихло и в белой кухне горел неяркий свет, когда все собрались по-домашнему, в старых джинсах и джемперах, они уселись у гранитного островка, пятеро: Татьяна, Александр, Энтони, Паша и Гарри. Джейн была в Мексике, в Кабо-Сан-Лукасе.

Татьяна поставила перед ними блинчики, теплый хлеб и оливковое масло, вино, сыр и помидоры; все сидели на высоких табуретах и ели, кроме нее самой, потому что, когда она волновалась, она не могла сидеть спокойно и бегала туда-сюда, делая вид, что заботится об остальных.

В конце концов Александр поймал ее за руку, наклонился к ней и прошептал:

– Сядь! Ты что, не видишь? Пока ты не угомонишься, он ничего нам не расскажет.

– И правда, мам, – сказал Энтони. – Я же не отправляюсь снова на войну! Пожалуйста, сядь. Да, у меня новости. Хорошая и плохая.

Она села:

– Тогда начинай с плохой.

Энтони с улыбкой протянул ей и Александру пресс-релиз офиса пресс-секретаря Белого дома.

– Как это часто бывает, – сказал он, – здесь все сразу.

Кандидатура бывшего капитана сил особого назначения предложена президентом Рейганом на место председателя Объединенного комитета начальников штабов.

– Глава Комитета начальника штабов! – одновременно воскликнули Татьяна и Александр. Мгновение-другое они просто не могли говорить; Татьяна даже разинула рот.

– Ну и где здесь плохая новость?

Энтони улыбнулся:

– Читайте дальше.

Генерал Энтони Александр Баррингтон, кадровый офицер армии Соединенных Штатов, выдвинут президентом Рональдом Рейганом на место главы Комитета начальников штабов вооруженных сил США. В случае утверждения генерал Баррингтон станет самым молодым председателем из всех когда-либо служивших американскому президенту.

Генерал Баррингтон долго и честно служил в американской армии. Выпускник Вест-Пойнта, он отслужил четыре срока во Вьетнаме, в 1969-м был захвачен в плен вьетконговцами, в результате серьезного ранения потерял левую руку. Его героические действия во время задокументированного бесстрашного побега были вознаграждены медалью конгресса и привели к его стремительному повышению после Вьетнама.

Энтони Баррингтон получил звание подполковника и был командиром Форт-Брэгга в Северной Каролине, затем командовал Горным дивизионом в Форт-Драме, штат Нью-Йорк, а три года назад был переведен в Пентагон, где получил звание генерала специальных подразделений. Он также был почетным председателем Комитета поиска военнопленных и пропавших без вести, предпринимал все возможные усилия для розыска и возвращения всех солдат коалиции из Юго-Восточной Азии.

Рональд Рейган, объявляя о своем предложении, сказал: «Генерал Баррингтон сражался за благородное дело и едва не отдал за него жизнь. Война, которую мы вели во Вьетнаме, не проиграна; она началась не во Вьетнаме и не закончилась там. Война продолжается. Я говорил это прежде и повторю снова: если мы не предпримем серьезных мер, мы окажемся в пяти минутах от гибели. Генерал Баррингтон это понимает. Он полностью осознает грядущую схватку за свободу, и я искренне рад иметь такого человека в своей команде. Я также рад иметь стойкого приверженца необходимости оперативной системы защиты, которая, я уверен, будет полезным инструментом в наших попытках принести мир во всем мире. Генерал Баррингтон, как и я сам, не верит, что сделать людей заложниками угрозы ядерного кошмара – правильный путь. Я не могу найти более знающего человека, который стал бы главным военным советником теперешнего президента, министра обороны и Совета государственной безопасности.

Были выставлены хрустальные бокалы и бутылка шампанского «Кристаль». Татьяна знала, что Александр приберегает это шампанское для их годовщины, но с радостью откупорил бутылку этим вечером, и они чокнулись, и выпили, и поздравили их сына и брата. Чувства Татьяны к Энтони ничуть не изменились с появлением гордости за его новые достижения. Никакие его деяния не добавляли и не уменьшали ни на атом то, что она чувствовала с того момента, когда наклонилась к своему раненому мужу в госпитале в Морозове и сказала: «Шура, у нас будет ребенок. В Америке». Энтони был зачат в пепле под звездами, на унылой промерзшей земле, но все равно в пламени надежды. Ничто из того, что делал Энтони в своей жизни, не могло помешать Татьяне верить в то, что он способен на все. И, посмотрев на Александра, она улыбнулась, потому что тот просто бессовестно и не смущаясь гордился своим первенцем.

Однако сам Энтони лишь изображал удовольствие по поводу своего выдвижения на такой пост; он бормотал, что, конечно, для него честь служить президенту в любом качестве, но вот ответственность может быть огромной… Он явно не горел энтузиазмом. Явно терзаясь сомнениями, он сидел во главе кухонного островка; Александр и Татьяна сидели друг напротив друга, так что отлично видели лица. Гарри сидел рядом с Александром, Паша – рядом с Татьяной.

– Так где же плохая новость, Энт? – спросил Паша.

Энтони вздохнул. Он сказал, что на следующей неделе начнутся объединенные армейские закрытые слушания по его назначению. Он думал, что на слушаниях вскроются серьезные проблемы для него, и это набросит тень сомнения на назначение.

– Вы, ребята, невнимательны, – сказал он. – Вы прочитали пресс-релиз? Ту часть, где президент хвалит меня за поддержку стратегической оборонной инициативы? СОИ, хо-хо-хо! – Он кашлянул. – Вы не заметили там одной маленькой проблемки?

– Ты не знаешь, что такое СОИ? – спросил Гарри.

– Заткнись. Я думаю, СОИ – это просто здоровенная куча дерьма.

Все засмеялись. Выразили удивление. С самого начала восьмидесятых годов они постоянно говорили о провале переговоров с Советами по ядерному разоружению, но не говорили о космическом щите.

– Видишь, в чем моя проблема? – сказал Энтони. – Пресса и многие в конгрессе отвергают и критикуют глупую идею президента, а президент благодарен мне за то, что я на его стороне. Но в глубине души я согласен с теми, кто насмехается над его планом. Довольно неприятное положение, а? – Он улыбнулся. – Но как только я включусь во все это, как отлично понимает папа, мне будет очень трудно скрывать мои истинные чувства. Я решительно с президентом во всех остальных пунктах его программы. Но мне будут задавать вопросы sua sponte о СОИ и поймут, куда я на самом деле склоняюсь. Ведь так, пап?

– Энтони, отказывайся отвечать на вопросы sua sponte, вот и все, – сказал Александр. – Но что с тобой не так, черт побери? Разве ты не следишь за тем, что начинается в Советах? Ты разве не читаешь мои отчеты?

Александр по-прежнему проводил по меньшей мере пять дней в месяц в военной разведке. Строительным бизнесом отлично управляли менеджеры, бригадиры, бухгалтеры и два архитектора, и еще Татьяна присматривала за ведением счетов, так что Александр мог позволить себе тратить время на ядерную проблему после заключения соглашения о противоракетной обороне в 1972 году.

Гарри качал взъерошенной светловолосой головой:

– Энтони, Энтони!..

– Гарри, честно, сейчас не то время, чтобы слушать твои безумные теории об импульсном ускорителе и ротации при нулевом искривлении пространства, – сказал Энтони. – Мне нужно в ближайшие семь дней понять, смогу ли я скрыть свои убеждения.

– Энт, – возразил Гарри, – вся суть как раз в системе ротационных механизмов. Если ты это знаешь, тебе незачем что-то скрывать. И если ты не хочешь браться за эту работу, просто поблагодари президента и откажись.

– В том-то и дело! Я хочу эту работу! – воскликнул Энтони. Председатель Комитета начальников штабов! Я хочу это чертово место… Извини, мам, виноват. Я просто не хочу защищать эту фигню насчет «звездных войн»! Ядерное разоружение – да, полностью согласен; сокращение обычных вооружений – да; сдерживать Советы везде, куда только они забрасывают свои крючки, – тут я полностью ваш. Но «звездные войны»? Нет, спасибо.

– Энтони, – вмешалась Татьяна, – когда в следующий раз будешь спорить с журналистами, напомни им вкратце о Вьетнаме.

– Да, мам, ты права, – кивнул Энтони. – Вьетнам в высшей степени показателен. Неравновесие и непримиримость. – Он улыбнулся. – Но в том-то и проблема для меня, если говорить о «звездных войнах». Мы должны разобраться с Вьетнамом – и с Сальвадором, и Никарагуа, и Анголой, – а не играть с лазерными пушками в космосе. Я не могу скрыть свой скептицизм. Президент отзовет свое предложение, как только увидит, что я притворяюсь, и я навлеку позор на себя и свою семью.

– Ты слишком суров к себе, – заявил Паша, всегда старавшийся всех примирить.

– Ты как раз недостаточно суров к себе, Энт! – возразил Гарри, никогда не искавший примирения. – Ты действительно опозоришь семью, если отвернешься от возможности создать средство ядерного сдерживания, с учетом разработки Советами новых межконтинентальных баллистических ракет и атомных подводных лодок.

– Энт, – сказал Паша, – в этом, и только в этом я бы прислушался к Гарри. Он же только в этом и разбирается.

– Паша, я ценю твой голос в поддержку, – сказал Гарри, – но система защиты должна быть создана…

Александр коснулся руки Гарри:

– Сынок, извини. Ты упускаешь главный момент.

– Я ничего не упускаю. Суть в устранении разногласий.

– Да, – согласился Александр, – но по совершенно другим причинам, чем тебе кажется.

– Ладно, погоди, пап, – заговорил Гарри, не повышая голоса.

Татьяна улыбнулась. Готов спорить со всеми – кроме отца. Гарри не спорил с Александром. И тем не менее… У него было тихое, но стойкое мнение по поводу космического щита.

– В начале своего первого срока, – сказал Гарри, – наш президент хотел знать, возможно ли создать систему, которая могла бы обнаруживать и уничтожать советское ядерное оружие, когда оно будет извлечено из бункеров. Он говорил, что это возможно и это должно быть сделано.

– Это самое натянутое предположение, какое я только слышал, – ответил Энтони.

– Натянутое? А как насчет сбрасывания бомбы, в которой за микросекунду взрываются две субкритические атомные массы и превращают один грамм безвредного вещества в эквивалент двадцати тысяч фунтов смертельной энергии? Это искусственный, натянутый аргумент? Тебе предлагают наивысшее военное положение в Соединенных Штатах, а ты думаешь, не лучше ли создавать титановые экипажи, способные остановить снаряды, летящие со скоростью три тысячи футов в секунду, а не заняться программой СОИ, космической программой с мощностью во много мегаватт, с реактором открытого цикла и смертельной баллистикой? Папа прав, что с тобой происходит? Честно, я не думаю, что мы должны судить о СОИ в соответствии с твоими верованиями. Не можешь же ты до сих пор верить в гидросамолет «Еловый гусь»? – Гарри засмеялся.

– Ох, Гарри, дай мне передышку! – воскликнул Энтони. – Просто выгляни на секунду из своей коробки. Компьютерная сеть, которая управляет сериями систем определения, а те контролируют лазеры и сверхскоростные орудия в космосе, да?

– Да!

Теперь засмеялся Энтони:

– Какой-то компьютер замечает вражеские снаряды, взлетевшие за тысячи миль от него, а потом космические лазеры их перехватывают и уничтожают прямо в полете? Какой-то компьютер? Я с прошлого года не могу добиться возмещения расходов, потому что компьютеры сбиваются каждые пять минут!

– Смотри вперед, вот что, – возразил Гарри, ничуть не смущенный. – Компьютеры будут засекать вражеские атомные снаряды, а потом запускать подавляющие орудия, атаковать их в космосе и уничтожать.

– Энт, прислушайся к малышу Гарри, – сказал Паша. – Он знает все о подавляющих орудиях.

– Забудь, – отмахнулся Энтони. – Потратить миллиарды долларов, потратить миллионы рабочих часов на невозможную, ничем не обоснованную бессмысленную систему обороны, и все компьютеры должны быть постоянно в состоянии перезагрузки, и все это в целом весьма и весьма спорно. И именно на этом комитет меня поймает на крючок. Отсюда и мои сомнения. Знаешь, – продолжил он, – изначально, когда я сказал, что поддерживаю президента в отношении стратегической оборонной инициативы, я имел в виду, что согласен с ним в том, что Советы были упорны на переговорах и слишком воинственно настроены, упрямо держались только за идею взаимно принятого решения о сокращении ядерных вооружений, и только. Я полностью согласен с тем, что делать что-то необходимо. Просто не это. – Энтони кивнул Татьяне, налившей ему еще шампанского. – Спасибо, мам. Я отлично знаю, через что пришлось пройти нашему президенту. Я знаю, как его бесит то, что Советы маскируют свои военные расходы псевдо-гражданским производством. Я знаю, как ему ненавистно их огромное превосходство в обычном и ядерном вооружении, – они продолжают его наращивать, не обращая внимания на международное возмущение. Я просто думаю, что неправильно будет тратить на это наши ресурсы.

– Я читал в одной газете, – сказал Паша, – что Советы тратят на свои вооруженные силы в три-четыре раза больше, чем мы. Это правда?

Энтони посмотрел на Александра и покачал головой:

– Не читай эту газету, Паша, прочти один из докладов папы. Советы тратят на вооружение куда как больше. Все до единого сталелитейные цеха и фабрики в Советском Союзе производят оружие и снаряжение, бомбы и танки. И мы знаем это не только потому, что у нас есть внутренняя информация с завода имени Кирова, главного советского производителя бомб. – Он улыбнулся матери. – Делают их на Кирове, а потом продают своим маленьким вьетнамским друзьям. Па, ты знаешь, что стоит на вооружении Северного Вьетнама после «калашникова»? Твой пистолет-пулемет Шпагина, советский, разработка сорок первого года.

Александр присвистнул.

– Но это серьезная экономия в целом, – насмешливо сказала Татьяна, на которую это произвело впечатление.

– Действительно, мам. И более того, папа в прошлом году вычислил, что Советы тратят на оборону шестьдесят процентов их валового дохода, а не четырнадцать, как они утверждают. А мы тратим шесть процентов.

– Энт, послушай, – сказал Гарри, – их валовой доход – сотая доля нашего. Им приходится тратить больше, чтобы не отставать. Но не надо обманывать себя относительными расходами на вооружение. «Шпагин», «калашниковы», «студебеккеры» остались в Советском Союзе от ленд-лиза, это их теперь продают в Анголу и Вьетнам. Это лишь малая доля. Больше всего президента тревожит ядерная угроза. Каждый раз, когда Советы заявляют, что готовы подумать о сокращении вооружений, они тут же строят новую атомную субмарину. Наши последние переговоры в шестидесятых дали нам межконтинентальные баллистические ракеты. Соглашение о противоракетной обороне в семидесятые увеличило арсеналы обеих сторон на двадцать процентов. Вот что не дает президенту спать по ночам. Он хочет предотвратить ядерную войну, в которой – при наилучшем сценарии – погибнут сто пятьдесят миллионов американцев. И он прав, когда говорит, что человечество никогда прежде не изобретало такого оружия, которое не было бы использовано рано или поздно. Это его страх, это его аргумент в пользу стратегической оборонной инициативы – что в двадцать пятом году мир договорился и запретил отравляющие газы. Но мы все равно храним наши противогазы.

Паша кивнул, весьма благосклонно глядя через кухонный островок на младшего брата.

– Для меня лично этого вполне достаточно, чтобы отказаться от сомнений насчет стратегической оборонной инициативы.

– Да ладно, может, следовало бы тебе предложить этот пост, а не мне, – сказал Энтони. – А пока Гарри посмеивается надо мной, я собираюсь сидеть перед всеми теми людьми и защищать то, что не могу защищать, несмотря на его рассуждения об атомных частицах.

Во время этого спора Татьяна и Александр в основном помалкивали. Когда их сыновья пререкались, они слушали, пили шампанское, поглядывали друг на друга. Потянувшись к бокалу Татьяны, Александр вылил в него остатки шампанского и встал из-за островка.

– Пап, ты куда? – спросил Энтони. – Мы далеко не закончили.

– Как будто я не вижу, – сказал Александр и вышел.

Татьяна повернулась к Энтони:

– Энт, знаешь, как определить, что твой отец думает о твоем выдвижении? Он пошел за другой бутылкой «Кристаля». – Она кивнула. – Он действительно верит. А пока не хочешь перекурить? Можешь курить в кухне, все в порядке. Я включу вытяжку.

Энтони с благодарностью закурил. Он научился весьма ловко обходиться одной рукой, в том числе и с сигаретами.

– А почему вы с папой молчите? Вы со мной не согласны?

Сначала Татьяна просто промолчала. А потом мягко произнесла:

– Пусть сначала папа вернется. Он с тобой поговорит.

Они тихо сидели до того, как Александр вернулся, откупорил бутылку и наполнил все бокалы лучшим из всех шампанских вин. Они подняли бокалы, и Александр сказал:

– Энтони, я пью за тебя. Все выбранные нами пути, мой, и твоей матери, и твой собственный, привели к тому, где ты теперь стоишь. И я хочу, чтобы ты стоял уверенно и сказал бы без сомнений: «Спасибо, мистер президент, для меня честь и привилегия служить вам». Так что мы выпьем за ясность твоих целей – тебе ее явно не хватает.

Энтони поставил бокал на островок.

– У меня нет ясной цели? – мгновенно ощетинился он.

– Ох да, – ответил Александр, не так резко, но не менее прямо. И выпил. – Вот так.

– Папа! Я последние три года работал с президентом над ратификацией вторых переговоров об ограничении стратегических вооружений!

– Что ж, значит, ты не обращал внимания на то, что происходило с этими переговорами в последние шесть месяцев, – спокойно произнес Александр.

– Да ты смеешься надо мной? – Энтони изменил тон.

– Ничуть. Начиная с сорок шестого года состоялось уже двадцать – двадцать! – переговоров о разоружении с Советским Союзом. И начать с того, что их прекращали именно Советы, они отказывались сделать хоть какую-то уступку, единственную, пусть даже чисто формально сократить свой ядерный арсенал. Единственное, на чем мы согласились, так это что мы не станем производить больше ракет для защиты нашего Восточного побережья от их наступательных ракет!

– Верно, но благодаря нашим усилиям вторые большие переговоры имеют большой шанс на подписание! – сказал Энтони.

– Подпись – не сокращение вооружений, – вмешался Гарри. – Но все же… Одна из причин хорошего шанса на подписание соглашения та, что наш президент одобрил развертывание межконтинентальных ракет и установку баллистических ракет средней дальности, «першингов», в Европе, чтобы заставить Советский Союз сесть за стол переговоров, намекнув, что их наращивание вооружения его не убедит. Четырех войн за столетие достаточно.

– Да, межконтинентальные ракеты и «першинги» сработали, Гарри, – сказал Александр. – Советы пошли на переговоры. Но стратегическая оборонная инициатива заставит их встать на голову.

– Ох, да какое отношение эта инициатива имеет к переговорам? – воскликнул Энтони, стараясь сдерживаться.

– Вот это я и имел в виду, когда говорил, что ты упускаешь суть, – ответил Александр. Он поставил бокал и повернулся к сыну. – Неужели не видишь? СОИ – это все! И это не то, что думает о ней Гарри, или что думаешь ты или твои союзники-журналисты, или даже что думает о ней президент. Здесь дело только в одном: что думают о ней Советы?

– Да кого это волнует, черт… Извини, мам. – Энтони мимоходом извинился, как будто мать в этом нуждалась, прожив сорок четыре года с солдатом.

– Энтони…

Это заговорила Татьяна, очень мягко, и Энтони вздохнул, глотнул вина, разочарованно покачал головой и повернулся к матери.

– Не защищайся. Ты не слушаешь отца. А ты послушай. Он говорит: не важно, если ты думаешь, будто СОИ не поможет… Нет, Гарри, дай мне закончить. – Она сидела напротив сына, который уже открыл рот, чтобы возразить. – Я знаю, ты думаешь – сработает. Я говорю это для Энтони. Единственное, что имеет значение, думают ли Советы, что это сработает. – Она через островок посмотрела на Александра. – Шура, скажи мне, Советы так думают?

– Черт знает как думают! – ответил Александр, хлопнув ладонью по столешнице. – Советы просто в панике, это было бы смешно, если бы не поражало так. Энт, Советский Союз склонился ко вторым переговорам. И при предварительном обсуждении они согласились свернуть все свое ядерное оружие, на что, как вам известно, они не соглашались сорок лет. Они согласились убрать свои баллистические ракеты из Европы! Я хочу сказать, это просто чертовски поражает! – Александр не счел нужным извиняться. – Они согласились почти на все наши требования по сокращению ядерного вооружения. А знаете, чего они хотят в ответ? – Александр помолчал, пристально глядя на сына. – Только того, чтобы мы не создавали СОИ! – Александр засмеялся. – Ну, каково? Я никогда не слышал более громкого звона в поддержку чего-либо.

Татьяна тоже засмеялась.

– Да, пап, – сказал Гарри, – но одно маленькое дополнение…

– Да, сынок, я знаю, знаю, – сказал Александр, нежно обнимая Гарри за плечи. – Наш домашний ядерный физик думает, это сработает. Отлично. Но не важно. Советы думают, что сработает, и только это важно.

Энтони молчал. Курил. Допил шампанское. Александр налил ему еще. Энтони посмотрел на Пашу, на Гарри, который одними губами произнес: «Сработает!» – повел глазами и задумчиво заговорил:

– Я здесь слышу всякое, что едва ли понимаю. – Он посмотрел на Александра. – Скажи мне вот что. СОИ задумана как система защиты, да, но вот чего я не улавливаю: как разработка нашей системы ядерной обороны должна способствовать их ядерному разоружению? Как СОИ поможет пробудить у Советов желание разоружиться? Я бы предположил, что все будет наоборот. Они начнут создавать новое оружие, способное пробить этот щит, нет?

Александр молчал. Татьяна молчала. Они смотрели только друг на друга. Потом наконец заговорила Татьяна:

– Нет. Они будут только пытаться разработать собственную СОИ, Энт.

– Не понял?

– Сынок, – сказал Александр, – ты знаешь, почему Советы так безумствуют? Потому что думают: мы создаем не систему защиты, а систему оскорбления. Что мы прячемся за словами вроде разоружения, и переговоров, и соглашений, и размещения оружия, как они прячут военные заводы за фасадами гражданских производств, а сами производят сотни тысяч танков для вторжения в Афганистан. Они думают, что мы спрячемся за щитом СОИ и вернем их в каменный век, как только она начнет действовать. Именно поэтому они хотят, чтобы мы прекратили работу над ней. Если бы они предполагали, что система не будет удачной, им было бы плевать, сколько денег мы на нее потратим. Но они ощущают наше неизбежное превосходство в создании ядерного оружия, а этого их гордыня и чувство самосохранения просто не могут допустить – так же, как они в конце Второй мировой войны погубили лишний миллион человек, чтобы добраться до обогатительных урановых заводов рядом с Берлином всего на несколько дней раньше, чем это сделали американцы, а потом яростно занялись шпионажем, чтобы развить собственную атомную программу. – Александр прищурился, глядя на Энтони. – И тебе известно, что я кое-что знаю об этом, потому что я был на переднем крае того миллиона человек, когда вел свой штрафной батальон в Германию.

Александр сделал паузу, чтобы разлить по бокалам остатки шампанского.

– Советы предлагали нашему президенту остановиться, но он отказался. Стратегическая оборонная инициатива будет развиваться. Советы в панике в эту самую минуту ищут возможность использовать все свои ресурсы для создания аналогичной программы.

Он говорил медленно и очень взвешенно. Татьяна понимала, что ему хочется, чтобы Энтони полностью осознал его слова.

– Но как, ты думаешь, Советы с этим справятся? Откуда им взять деньги для СОИ?

– Откуда им взять деньги для СОИ? – недоверчиво повторил Энтони.

– Да, спроси свою математически мыслящую мать, Энт. Каково ее мнение? Нам бы хотелось узнать. – Александр улыбнулся Татьяне. – Скажи своему сыну, Таня, – чтобы достичь ядерного равенства с Соединенными Штатами, рискнут ли Советы обанкротить свою страну, или они поступят благоразумно и не станут гнаться за безумными научными идеями, а вместо того поверят нашему президенту, – который обещал, что, как только он получит нужные технологии, он их использует, – и обезвредят свои ядерные боеголовки и спасут свою страну?

Татьяна улыбнулась:

– Твой отец только что представил нам все стороны, Энт, все действия, реакции, преимущества, меры и контрмеры, противоположные точки зрения. Он все взвешивает за тебя. Но только ты можешь решить, что делать.

Энтони застонал, его отец засмеялся, его братья засмеялись.

– Татьяна, – сказал Александр, – не хитри. Не говори ему, что выбор за ним. Ответь на мой вопрос. Помоги своему сыну.

– Я думаю, хотя и могу полностью ошибаться… – заговорила Татьяна.

Ее ладони лежали на гранитной столешнице островка, который ее муж соорудил для нее, чтобы они могли сидеть за ним и обсуждать важные вопросы их жизни, большие и мелкие, вот как сейчас.

– …думаю, что Советы обанкротят свою страну, чтобы создать собственную СОИ.

Энтони недоверчиво покачал головой. Минуту-другую он просто молчал.

– Послушай, ты моя мать, – сказал он наконец. – А я… прости, если я продолжаю сомневаться. Ты не можешь утверждать, будто Советский Союз, одна из богатейших по ресурсам индустриальных стран, не найдет денег на небольшое исследование и развитие. Денег у них много. И если это важно для них, они будут их тратить, как тратили на создание атомной бомбы в папино время. И они не обанкротятся. Они просто будут делать то, что нужно; они всегда так делали и всегда будут. Они поменяют приоритеты, перенаправят ресурсы, как делают все страны, включая нашу собственную, и добьются своего.

– Энт, сынок, они могут и безусловно будут это делать. – Татьяна посмотрела на Александра. – Но не забывай – перестройка, гласность, солидарность – все это стоит денег. И я же не утверждаю, что у них просто нет денег. – Татьяна помолчала. – Я говорю, что им будет трудно с этим справиться. – Она снова помолчала. – Им придется выделить средства для этого.

Энтони тоже молчал, довольно долго.

– Что это такое вы оба мне твердите? Попроще нельзя? Вы мне говорите, что я должен поставить свою репутацию и карьеру на веру в то, что Советы разрушат собственную страну ради создания своей СОИ? – Он уставился на мать.

– Мы просто все выложили перед тобой, Энт, – сказала Татьяна.

Энтони, похоже, рассердившийся на мать, повернулся к отцу:

– Па, я собираюсь стать военным советником президента Соединенных Штатов. Ему понадобится, чтобы моя голова мыслила ясно, если я стану советовать ему непреклонно развивать стратегическую оборонную инициативу. Вы знаете мои чувства по этому поводу. Вы думаете, что Советы достаточно жизнеспособны, чтобы преследовать такую же цель? И если так, права ли мама? Что это будет значить в долгосрочной перспективе?

– Хорошие вопросы, сынок, – кивнул Александр. – Я постараюсь быть не таким уклончивым, как твоя мать. Она явно не спешит делать выводы. Таня, ты должна научиться быть более прямолинейной, чтобы твои дети и муж тебя понимали. – Он усмехнулся и повернулся к Энтони. – Давай разберемся. Да, я думаю, что Советы начнут гнаться за неосуществимой целью, попытаются создать аналогичную систему. Гарри, прошу! – воскликнул он. – Я имею в виду реальную, работающую изумительную систему. Это практически осуществимо для них? Осуществимо? Этого я не знаю. Возможно, нет. Они уже истощили ресурсы в войне с Афганистаном, они там безрезультатно сражаются шесть лет. Не просто истощились, но уже влезли в долги, занимая в Международном банке деньги на эту маленькую войну. Они должны Международному банку больше, чем другие сто семьдесят две страны. А в мире всего сто семьдесят пять стран.

Все засмеялись.

– А помимо Афганской войны, – весело продолжил Александр, делая глоток шампанского и закуривая, – они субсидируют все свои западные сателлиты – Восточную Германию, Польшу, Чехословакию, Румынию, Венгрию, Болгарию. Плюс к тому они тратят деньги на свои военные базы, а там миллионы человек по всей Восточной Европе. Они платят за Берлинскую стену, ее охрану. Они платят за охрану Леха Валенсы, за то, чтобы не пускать поляков в церкви. Могут ли они позволить себе отказаться от этих трат? Забыть о Берлинской стене и вложить все в стратегическую оборонную инициативу? – Александр пожал плечами и улыбнулся. – Возможно. Возможно, им бы и следовало это сделать. Но если они так поступят, стена рухнет, Валенса освободится, а католики начнут служить мессы в Кракове. Советам и без того очень трудно отделить Христа от польских коммунистов. Но они ведь еще и субсидируют каждый новый переворот в Африке и Южной Америке, и Кубу, и Вьетнам. И бунты в Анголе, Эфиопии, Никарагуа, Сальвадоре, Гренаде… Создание подобного хаоса во всем мире недешево обходится, сам понимаешь.

Взгляд Александра остановился на Татьяне, словно он что-то вспоминал – может быть, тот хаос во вселенной, в котором все было едино, в котором все было правильно и все согласовывалось. Потом он продолжил.

– В семьдесят девятом Советы платили за вьетнамское вторжение в Камбоджу и помогали им отбить вторжение Китая. В том же году они расширили зону действий и вторглись в Афганистан. Они продолжают оплачивать вьетнамскую армию, одну из крупнейших регулярных армий в мире. Зачем они это делают? И для чего Вьетнаму до сих пор нужна подобная армия? Лаос, Камбоджа, Вьетнам – все едино. – Он улыбнулся Татьяне. – Советский Союз не производит ничего ценного, кроме золота и нефти, а после уничтожения ГУЛАГа бесплатный труд более недоступен. Уголовных заключенных недостаточно, чтобы поддерживать плановую экономику Советского государства. Поэтому, Александр Баррингтон, мой сын, твой третий вопрос… Если хочешь знать, что я думаю: притом что они так глубоко завязли во всем этом, должны ли Советы тратить сотни миллиардов рублей, которых у них нет, на самую глупую идею, о какой только ты слышал? – Александр рассмеялся. – Ну конечно, сказал бы я. Должны!

Заключение

Радуйся духом, царица, все время, пока не наступят

Старость и смерть, неизбежно ко всем

%%%приходящие людям.

Я отправлюсь к себе. А ты в этом доме высоком

Будь счастлива детьми, народом, царем Алкиноем!

Гомер. Одиссея (Перевод В. Вересаева)

Один

Много лет прошло после чаек в Стокгольме, Швеции, и госпиталя в Морозове, и домика в Лазареве; и еще больше прошло после гранитных парапетов в мимолетном полусвете северного солнца.

День благодарения 1999 года.

Пока две индейки мирно прятались в двух духовках, в доме царила неразбериха. В кухне хозяйничали пять упрямых женщин, пятеро поваров, способных испортить любой бульон. Одна готовила картофельное пюре, одна занималась запеканкой из бобов, одна – бататом. Самая шумная занималась молоком, самая тихая – свининой с луком-пореем, ромом и глазурью из коричневого сахара. Семь малышек и девочек-подростков вертелись у кухонного стола, болтая о музыке и косметике, игрушках и мальчиках. Рядом с ними стоял стул для младенца, и младенец сидел в нем. Девочки с нетерпением ждали, когда их бабушка закончит фаршировать свинину и займется обещанным печеньем.

По другую сторону длинной солнечной галереи, в кабинете, пятеро мужчин ругались перед неким прямоугольным предметом, на котором шла трансляция игры: «Дельфины» угрожали разгромить «Ковбоев». На коленях деда сидел малыш, и дед зажимал ему уши большими ладонями.

Четверо мальчиков носились вокруг дома. Три мальчика и один долговязый парень двадцати лет играли в баскетбол на площадке. Звучала музыка. В доме было так шумно, что никто не услышал дверного звонка.

Стоял конец ноября, снаружи было семьдесят два градуса по Фаренгейту. Все собирались после ужина в бассейн.

На свежепокрашенных стенах висели фотографии. Постели были приготовлены. В вазах стояли свежие цветы. Зеркала протерты, все деревянное отполировано. На холмах и на клумбах в саду цвели золотистые калифорнийские маки, оранжевый дербенник и пустынная лаванда.

Столовая была размером с банкетный зал, потому что тот, кто это строил, мыслил широко. В ней хватало места для двух длинных столов, сдвинутых вместе. Столы были накрыты алыми с золотом скатертями, на них стояли хрусталь и фарфор на двадцать шесть человек: четверо взрослых детей, три их супруги, пятнадцать детей и двое гостей.

Одна мать.

Один отец.

Во главе комнаты, над его местом, висела небольшая табличка с надписью: «Он привел меня на свой пир, и его девизом была любовь». Под табличкой стоял долговязый баскетболист, чужак в этом доме, и таращился на фотографии на стенах.

Татьяна в сумасшедшем доме ее кухни, с сияющими светлыми глазами на круглом лице, показывала внучкам, как готовить шоколадное овсяное печенье.

– Отлично, – сказала она. – Овсяное печенье. Смотрите и учитесь. Полчашки масла. Две чашки сахара. Полчашки молока. Вскипятить, вскипятить!

Ее светлые, льняные волосы падали ей на спину. Косметика была легкой. Она немного располнела в груди, но ее бедра оставались стройными, и как бы в доказательство этого она надела обтягивающее трикотажное платье с короткими рукавами, ярко-голубое. Ее плечи и переносицу покрывали веснушки. Лицо оставалось гладким, кожа свежей. Она каждый день плавала, даже ныряла, ездила верхом, бродила по пустыне, сажала цветы, поднимала на руки младших внуков. Она старела легко.

– Когда оно вскипит, – говорила она, – добавьте три чашки овсяной муки, чашку молотого несладкого какао, а потом по вашему выбору полчашки кокоса, или грецкого ореха, или полчашки арахисового масла.

Десяток голосов высказали десять мнений. Татьяна театрально вздохнула и всыпала в тесто чашку кокосовой стружки:

– Вашему дедушке нравится с кокосом, вот я и делаю именно так. Когда будете у себя дома, можете делать как хотите.

Она размешивала тесто, пока не стала готовой овсяная мука, около минуты или немного дольше, а потом сняла кастрюлю с плиты и сразу же ложкой выложила густую массу на фольгу.

– Будут готовы через час.

Вообще-то, она могла говорить хоть по-русски, потому что старшие девочки и подростки и даже их смеющиеся принаряженные матери тут же схватили по шарику, положили на салфетки и моментально съели.

Из парадной столовой донесся пугающий шум. Татьяне робко доложили, что Тристан и Трэвис, десятилетние близнецы Гарри, играли в футбол с двумя старшими братьями, которым следовало бы соображать лучше. Никто не захотел упоминать, что это американский футбол.

Рэйчел и Ребекка, девятнадцатилетние дочери Энтони, второкурсницы Гарварда, громко сплетничали у стола с перемазанными шоколадом губами. Ребекка привезла на День благодарения своего парня – первого у нее, первого для семьи – и теперь громко рассказывала о нем разинувшим рты кузинам неподалеку от Татьяны, словно надеялась, что бабушка все услышит и одобрит.

Друг Ребекки наконец появляется в кухне после игры в баскетбол и осмотра дома и представлен просто как Вашингтон. Он высок, немного неловок, с длинными волосами, немногословен и небрит. Когда он говорит, Татьяна слегка хмурится неодобрительно, заметив серебряную вспышку пирсинга на его языке.

– Бабуля, Вашингтон – математик! – сообщает Ребекка, беря его под руку. – Здорово, да? Бабушка любит математику, ведь так, бабуля? А Вашингтон в ней великолепен!

Татьяна вежливо улыбается Вашингтону, который пытается выглядеть великолепным и невозмутимым. Он улыбается Татьяне в ответ, внимательно всматриваясь в ее лицо, ища что-то, а через десять секунд извиняется и отправляется выпить, не спросив Ребекку, не хочет ли и она того же.

Ребекка, сверкая, как комета, тихо говорит:

– Бабуля, я думаю, он моя первая настоящая любовь. Хотя, вообще-то, в таком возрасте можно ли сказать наверняка? – Она задумчиво смотрит вслед Вашингтону.

– Да, милая, – говорит Татьяна Ребекке. – Когда ты так молода, ты ничего не можешь сказать о любви.

– Бабуля, да ты шутишь, мне это не нравится, – возражает Ребекка, ее шоколадные губы кривятся. – Я собираюсь написать книгу о тебе, и тогда ты об этом пожалеешь!

– Думаю, они продержатся до Рождества, – тихо говорит Татьяна Энтони, только что вошедшему в кухню и прямиком направившемуся к овсяному печенью.

– Так долго? – Он глотает клейкий шарик.

Маленький смуглый мальчик приходит следом за Энтони.

– Пап, – говорит он, – можно мне пойти в дедушкин сарай? Когда я в прошлый раз был здесь, мы делали шахматную доску. Он сказал, я могу ее закончить.

– Не меня спрашивай, Том, – отвечает Энтони. – Спроси дедушку. Хотя, возможно, тебе лучше немного подождать с вопросами. – Положив руку на плечо сына, он поворачивается к своей матери. – Мам, вы все еще собираете кровь для Красного Креста?

– А кому это интересно? – улыбается Татьяна. – Как президент отделения в Финиксе, думаю, я должна это делать. Мы на следующей неделе объявляем сбор. А что, хочешь пожертвовать пинту?

– Почему всего пинту? – говорит Энтони. – Бери побольше!

Отталкивая с дороги брата, к отцу подходит Ребекка, хватает его за руку, а он высвобождается, чтобы взять еще одно печенье. Она снова его хватает и нетерпеливо спрашивает:

– Бабуля, спроси папу, что он думает о Вашингтоне? Спроси!

– Бекки, милая, твой отец прямо здесь стоит. И я разрешаю тебе самой его спросить.

– Он не хочет мне говорить!

– А тебе это важно ли? – говорит Энтони. – Пойдем. Я должен вернуться в кабинет, разобраться. Том, ты идешь?

– Этот парень, Вашингтон, здорово играет в баскетбол! – сообщает десятилетний Томми. – А это дорогого стоит.

– Па, – говорит Рэйчел, подход к отцу слева и тыча его в бок. – Почему ты не говоришь бабуле, что дед кричит перед телевизором такое… и малыш его слышит!

Высокие, как модели, девочки, одинаково накрашенные, одинаково одетые, неразличимые и великолепные, стоят по обе стороны от отца и одинаково влюбленно смотрят на него.

Энтони подмигивает Тому:

– А мы ей и не скажем, да, приятель? – Он смотрит на дочерей. – Может, вы от меня отстанете? Том, где твой брат? Дядя Гарри хочет, чтобы он посмотрел «Самсона», пока его дед не успокоится.

– Дед сам торчит перед телевизором, – шепчет Рэйчел с широкой усмешкой, но тихо, чтобы младшие не услышали, – и посылает всех куда подальше.

– Тише! – вскрикивает Татьяна. – Рэйчел Баррингтон!

– А что? Он твой муж.

Качая головой, Татьяна берет Томми за руку, кладет в салфетку два последних овсяных печенья и уходит из кухни по длинной широкой галерее с цветами, и картинами, и окнами от пола до потолка в семейную гостиную, где останавливается за диваном и наклоняется над седой головой.

– Шура, – тихо говорит она, протягивая ладонь, на которой лежат печенья, – будь умницей. Не учи пока что малышей всему, что знаешь.

Александр, не сводя глаз с экрана, берет одно печенье, бросает в рот, слегка наклоняет голову к Татьяне и говорит резковатым баритоном:

– Я вел себя хорошо. Я зажимал ему уши. И если ты видишь разницу… Черт, когда же перерыв? Мне нужно закурить!

Томми топчется у дивана:

– Деда, а как насчет шахматной доски? Можем мы пойти ее закончить?

– Хорошая идея, приятель, – говорит Александр. – Пошли прямо сейчас.

Встав, он поворачивается к Татьяне. Хотя его волосы поседели и стали реже, они не выпадают. Татьяна сама каждый месяц подстригает их электрическими ножницами. Много и другого, что возраст не отобрал у Александра: его рост, его выправку, его руки – с железным рукопожатием, подобным тискам, и с нежностью, подобной легкому перышку; руки, которые по-прежнему работают в его сарае, вырезают шахматные фигурки, подстригают кусты, держат поводья лошадей и поднимают детей, ласкают жену. Его руки несут его в бассейне и поддерживают его вес в постели; и его глаза не меняются – они все так же смотрят из-под слегка поседевших бровей, все так же иногда внезапно щурятся.

– Эй! – кричит Александр двум мальчикам, что вертятся перед столовой. – Да, вы, Тристан и Трэвис, поосторожнее! Сколько раз нужно вам говорить? Больше не повторю, слышите? Никаких шумных игр в доме! Все эти ваши безобразия творите снаружи.

Прежде чем Гарри успевает хотя бы встать с дивана и сердито посмотреть на своих сыновей, они мгновенно и молча отправляются наружу. Александр улыбается Татьяне, а Томми тянется к его руке.

– Еще минутку, приятель, – говорит Александр. – У меня сегодня куча дел. Но ты здесь на неделю; обещаю, мы закончим эти шахматы, ладно?

– Ладно, деда.

– Как у тебя дела с братом?

– Ужасно.

– Не обращай на него внимания. Он в плохом настроении.

– Он в плохом настроении с того самого дня, как родился.

Во время перерыва между таймами Александр выходит к своим сыновьям в патио; он, Энтони и Гарри (который вроде как бросил эту привычку) курят, Паша пьет холодное пиво.

Сыновья Александра высоки ростом. Гарри, самый стройный и высокий, даже перерос отца и в этом шутливо винит мать, которая позволяла ему сосать грудь до двух с половиной лет. («Ты не думаешь, что пора его отлучить от груди? – говорил ей Александр. – Сам он точно не откажется!») Гарри и Паша – блондины. У Энтони волосы цвета перца с солью.

Паша теперь предпочитает называть себя Чарльзом Гордоном Баррингтоном. Его жена Мэри называет его «Ча-а-арльз». Как только она отворачивается, его братья передразнивают ее, одними губами изображая «Ча-а-арльз». Для родных он всегда остается Пашей – для всех, кроме Джейн, которая теперь тоже поддразнивает его, называя Ча-а-арльзом. Не совсем, правда, так, как называют святого воина Хартума. В сорок один год Чарльз Гордон Баррингтон – главный хирург в медицинском центре для ветеранов в Хайдене, прямо у индейской дороги в Финиксе. Мать приходит к нему раз в неделю, чтобы пообедать вместе. Его отец продолжает испытывать отвращение к больницам, так что они вместо того играют в гольф. С тех пор как Александр вышел из госпиталя в марте семидесятого года, как раз вовремя, чтобы получить медаль конгресса, он туда не возвращался. Что бы с ним ни случалось, у него всегда есть собственная медсестра, круглосуточная, и сын, который внимательно наблюдает за его состоянием дважды в неделю, от первой лунки на поле до восемнадцатой. Сын ищет признаки сердечной слабости, эмфиземы, старости. Александру восемьдесят. Здоровье может подвести его в любой момент, но не тогда, когда он играет в гольф. Он дважды в неделю играет с двумя из троих сыновей.

Энтони в гольф не играет.

Паша женился последним из всех, хотя начиная с двадцати лет постоянно встречался с девушками, – но наконец влюбляется в докторшу, когда ему уже тридцать и он учится в аспирантуре; в 1988-м они уже налаживают организованную, умеренную, рациональную жизнь, в 1990 году обзаводятся близнецами – девочкой Марией, которую все зовут Миа, и мальчиком Чарльзом Гордоном, и оба работают по шестьдесят часов в неделю. Они теперь живут в Парадайз-Вэлли, в доме, построенном для них фирмой отца, и приезжают к родителям по воскресеньям. Вот только Мэри снова беременеет в сорок один год, совершенно неожиданно, и они не знают, как сообщить всем об этом. Это так на них не похоже, это вне плана. Паша советует Мэри и близко не подходить к его матери, если она не хочет, чтобы вся семья все узнала.

Гарри Баррингтону тридцать девять, он военный ядерный физик, биолог, химик и специалист по обороне. Как Гарри любит напоминать, «я не специалист по какому-нибудь оружию. Я специалист по конкретному оружию». Он получил докторскую степень по ядерной физике в Массачусетском технологическом институте в 1985 году и с тех пор работал на Министерство обороны в исследовательском центре в Юме. В конце восьмидесятых он соорудил экспериментальную пусковую установку длиной в девятнадцать футов и всего четырнадцати дюймов в диаметре. Братья назвали ее «здоровенной палочкой для лапши». И тут вдруг Ирак вторгся в Кувейт, и Гарри и его команда ученых работали круглые сутки и в итоге создали управляемую бомбу, которая в окончательном виде весила почти пять тысяч фунтов и имела в себе больше шестисот фунтов взрывчатки.

Александр сказал тогда:

– Гарри, сынок, если бомба весит пять тысяч фунтов, зачем ей вообще взрываться?

Но это явно было нужно. Ей нужно было пробить бетонный иракский командный центр, находившийся глубоко под землей, – до того, как она взорвется. Ее назвали разрушителем бункеров. Это была срочная работа, потому что прежние разрушители бункеров создавались из старых артиллерийских материалов.

В 1985 году Гарри женился на маленькой девушке по имени Эми, и его щедрая жена дарила ему одного мальчика за другим. В 1986-м у них появился Гарри, в восемьдесят седьмом – Джейк, а потом в восемьдесят девятом близнецы Тристан и Трэвис. В последней попытке обзавестись девочкой они в девяносто седьмом произвели на свет Самсона. Теперь все пятеро сыновей таскались за Гарри, как щенки, а он учил их всему, что знает. Остальная часть семьи боялась за судьбу мира. Гарри привозит своих к родителям из Юмы раз в месяц, на выходные. Эми и Мэри теперь подруги.

У Джейн были противоположные проблемы. В 1983-м, едва ей исполнилось двадцать, только получив диплом медицинской сестры, она вышла замуж за юношу, которого знала с детства, – милого парня Шеннона Клэя, старшего сына давно умершей Аманды, который теперь управлял строительной фирмой, от дел которой Александр и Шеннон почти отошли. В 1985 году у Джейн и Шеннона родилась девочка, Александра, потом еще одна – Надя, в восемьдесят шестом, потом еще одна – Виктория, в восемьдесят девятом, а потом Вероника, в девяностом. Восьмидесятые стали годами беби-бума для Баррингтонов, особенно восемьдесят девятый: родились шесть из шестнадцати внуков, как раз в то время, когда рухнула Берлинская стена. То, что у Гарри имелось пятеро сыновей, выглядело грандиозно, но что у сорванца Джейни по иронии судьбы появились четыре дочери, тогда как и она, и Шеннон отчаянно желали хоть одного мальчика, выглядело столь же грандиозной несправедливостью. Гарри советовал учесть его опыт и остановиться на четырех, потому что пятеро уже были неуправляемыми до смешного. Он сказал: пять – это похоже на войну.

– Это просто потому, что ты назвал пятого Самсоном, – сказал ему Александр. – Научись правильно называть детей.

Но Джейн – боясь не только еще одной девочки, но и генетической склонности рожать близнецов, как мать и ее брат, – следовала совету Гарри только до конца тысячелетия. И теперь ее новорожденный сын имеет пять матерей, как пятерых поваров. Он спит в шумной кухне, обожаемый, но еще никак не названный, словно некий монарх. Все скандалят из-за его имени. Шеннон хочет назвать его своим именем, а Джейн – именем ее отца.

Джейни и Шеннон живут в Джомаксе, под горой, в великолепном доме в индейском стиле. Джейни верховодит там.

Энтони, несмотря на большие нагрузки в Вашингтоне, старается соотнести свои визиты с приездами Гарри из Юмы, чтобы хоть несколько раз в году их мать и отец могли получить страстно желаемое – собрать всех детей в одном шумном доме.

Энтони, которому уже пятьдесят шесть, теперь заместитель советника по национальной безопасности. Он отслужил в администрации три президентских срока, начиная с Рональда Рейгана. Коммунистическая партия Советского Союза теперь притихла, после всех бунтов и переворотов, встряхнувших Африку, Южную Америку и Юго-Восточную Азию, – как будто после того, как горгоне Медузе отсекли голову, все змеи на ней содрогнулись и сдохли. Теперь Куба, Ангола, Камбоджа, Лаос, Вьетнам остаются беднейшими странами на земле. И хотя Александр наконец оставил свой пост, сочтя свой долг выполненным после распада Советского Союза, мир, по мнению Энтони, остается неустойчивым. На Среднем Востоке старые проблемы выплывают поверх новых. А в Северной Корее новые проблемы встают над старыми. Есть некоторые данные разведки о том, что Северная Корея не собирается входить в соглашение против ядерного оружия. Разбираясь с этим, Энтони продолжает и свою тридцатилетнюю борьбу за поиск все еще не найденных 1300 солдат во Вьетнаме. По тому же поводу он побывал в России, где встречался с правительственными чиновниками от Москвы до Санкт-Петербурга, чтобы выяснить, могут ли они более решительно заняться судьбой девяносто одного военного, пропавшего в России с конца Второй мировой войны.

Все эти годы он решительно отказывается от протезирования; работающий протез при его повреждениях невозможен, а чисто косметический он считает оскорбительным. Он все так же ощущает жгучую, острую боль и чувствует нервные импульсы в фантомной руке, когда испытывает напряжение.

Нервное подергивание он ощущает постоянно.

Но хотя есть многое, чего он не может делать (играть в гольф, вырезать фигурки), в остальном он успешно справляется с жизнью, и люди, которые его знают, давно перестали замечать отсутствие руки. А те, кто его не знает, но служит с ним, не спрашивают, потому что Энтони генерал, а никто не станет задавать вопросы генералу, если ему не предложат это сделать. Гражданские иногда спрашивают. В магазинах, на улице, во время парадов ветеранов они говорят:

– Эй, приятель, что это с тобой произошло?

И он отвечает:

– Вьетнам.

Они присвистывают, качают головой; обычно слова «Вьетнам» достаточно. Иногда могут полюбопытствовать:

– Подстрелили?

И тогда он им рассказывает:

– Нет. Я был в лагере военнопленных, и вьетконговцы отрезали мне руку по частям, начиная с пальцев, потому что я продолжал убивать охранников, которые меня мучили.

После этого слышались только вздохи.

В семьдесят девятом Энтони женился на женщине из Индонезии, Ингрид, – она была учительницей музыки у Джейни. Джейни познакомила ее со своим тридцатишестилетним братом на зимнем концерте. Ингрид было двадцать четыре года. Джейни рассказала о нем все – где он воевал, сколько сроков отслужил во Вьетнаме, сколько у него наград, сколько раз он был ранен. Она даже упомянула, как бы мимоходом, что теперь у брата только одна рука и что он любит петь. Ингрид была необычной, музыкально одаренной, впечатляющей. Энтони женился на ней четыре месяца спустя, и его дочери Рэйчел и Ребекка родились в восьмидесятом. К великому разочарованию матери, обе они, хотя и поступили в Гарвард, выбрали разные направления: Рэйчел погрузилась в изучение русского языка и России, а Ребекка предпочла английскую литературу. Обе они были черноволосыми евразийскими красавицами, собрав в себе самые яркие русско-итальянско-индонезийские черты. Тех, с кем они встречались, ошеломляла их внешность. На первом курсе они выпустили календарь для сбора средств семьям пропавших без вести и военнопленных вьетнамцев. Этот календарь («только для взрослых») был назван «Девушки-плющ» и был самым продаваемым календарем в Гарварде. Они заявили, что их отец слишком стар для него. В этом году по требованию публики они выпустили новое издание. Именно так Вашингтон впервые обратил внимание на Ребекку: он купил календарь.

В 1985 году, после двух выкидышей, Ингрид наконец подарила Энтони сына, Энтони Александра Третьего. Потом снова выкидыш, и в 1989 году родился Томми.

По иронии судьбы из четверых детей Энтони только Энтони-младший унаследовал музыкальный дар матери и отцовский голос; по иронии, потому что Энтони-младший скорее дал бы сварить себя в масле, чем прикоснулся бы к клавишам или позволил себе испустить какую-нибудь лирическую ноту. Он играл на пианино и пел, пока был маленьким, даже играл на гитаре, но не более того.

После возвращения из Вьетнама, когда они похоронили Тома Рихтера в Арлингтоне, Энтони жил с Викки. Она бросила работу, перестала носиться по всему миру; она путешествовала только с ним, всегда была рядом. Поскольку Викки любила всех шокировать, она обожала отвечать на вопрос любопытных о том, как долго они знакомы с Энтони, так: «О, мы вместе – с небольшими перерывами – со дня его рождения». А самым бесцеремонным, намекавшим на его однорукость, могла сказать: «Да вы не думайте, он все тот же хищный зверь».

Они были вместе до семьдесят седьмого года, когда Викки в пятьдесят четыре года заболела раком груди и умерла. Энтони был с ней до конца. И одними из последних слов, сказанных ею, было:

– Энт, благодаря тому, что comé un fiume tu, adesso lo so – questo é amoré. Ti amo, Anthony. Ti amo. Quale vita dolce ho trascorso con te[17].

Викки никогда не знала своего отца, а мать бросила ее еще в детстве. Ее вырастили Трэвис и Изабелла, ее итальянские дед и бабушка, которые были женаты больше семидесяти лет, но давно уже умерли. После их смерти Викки негде было похоронить, и потому ее привезли в Финикс и кремировали, а ее прах Татьяна с Александром развеяли над пустыней, над гигантскими кактусами сагуаро, и в саду среди кустов окотильо посадили в память о ней цветущее красно-желтым пало-верде, ex animo, ad lucet[18].

Александр, Энтони, Гордон Паша и Гарри возвращаются в дом и продолжают разговор в столовой, стоя, как колонны среди белых стен, в своих темных свитерах и темных брюках, держа пиво и обсуждая последнее безумие Энтони – что Гарри должен построить нечто такое, что защитит его самого. А Паша говорит: «Как долго еще я должен доделывать за тебя?!» Гарри отвечает за систему защиты от баллистических ракет, которая прежде была стратегической оборонной инициативой. Он наблюдает за тем, чтобы национальная система защиты от нападения распространилась на все пятьдесят штатов. Его всегда интересовало создание надежной и почти идеальной защитной системы, чтобы противостоять серьезной угрозе, как и традиционному оружию, над которым он тоже работал. И он постоянно говорил, что ему нравится играть и в оборону, и в нападение.

Он исследовал и испытывал наземные лазеры, космические лазеры и автоматические космические устройства и притом продолжал политические игры с Министерством энергетики относительно стоимости размещения ядерных систем в космосе. Он говорит отцу, что уже столкнулся с сопротивлением против его предложения насчет некоторых космических вооружений на основе кинетических сил, которые, как он считает, дадут заметное преимущество благодаря дополнительной энергии.

– Насколько заметное? – спрашивает Александр.

– Ну… значительное, – отвечает Гарри. – Но понимаешь, я создаю систему обороны, потому что это моя работа, а они вроде как должны снабдить меня энергетической системой, потому что это их чертова работа. Я же не прошу у них плазменные дуги или рельсотрон, так?

– Думаю, это почти то же самое, – говорит Паша.

Они так погружены в обсуждение, что даже не замечают, что мешают Татьяне пройти к обеденному столу, на который она хочет доставить собственную энергетическую систему – домашние масленые булочки.

– Гм… – произносит Александр, беря одну теплую булочку, когда Татьяна пытается проскочить мимо них с подносом.

Встав перед ней, он разламывает булочку на четыре части и дает по куску сыновьям, отбирает у Татьяны поднос, ставит на стол. Она хочет пройти дальше, но они не дают, окружают со всех сторон, Александр спереди, Паша и Гарри с боков, Энтони за спиной. Она со смехом исчезает за ними, глядя вверх, на мужа и сыновей, то на одно лицо, то на другое, и наконец говорит:

– Что? Вы не нашли занятия получше, чем стоять тут без дела и болтать, когда я должна хлопотать, чтобы накормить тридцать человек?

– Мы не стоим без дела, – заявляет Гарри. – Мы обсуждаем судьбу свободного мира.

Он сгибается чуть ли не пополам, чтобы поцеловать матушку в щеку.

– Мам, как твой ожог? – спрашивает Паша, беря мать за руку. – Вижу, бинт ты сняла. – Он касается ранки.

Мгновение-другое все молчат. Татьяна похлопывает Пашу по руке и говорит:

– С моим ожогом все в порядке. И со свободным миром все в порядке. А вы слишком много смотрите футбол, хватит меня блокировать!

Она поворачивается и поднимает взгляд на своего первенца – его она не касается, и он не касается ее, но молча наблюдает за ней. Его глаза совсем не спокойны. Но он ничего не говорит.

Из кладовки дворецкого появляется Джейни, на одной руке она держит малыша, в другой у нее банка с клюквенным желе, и она сердито говорит:

– Не отстать ли вам от нее, не видите разве, что она занята? – Она нетерпеливо вскрикивает, когда ее никто не слушает. – Энтони, прошу… хотя бы ты, можешь пойти открыть дверь? Звонок уже час звонит!

– Так если ты его слышала, почему не идешь открыть? – спрашивает сестру Энтони.

– Не знаю, заметил ли ты, но я готовлю вместе с другими. А еще кормлю. А что делаешь ты? Вот-вот. Пойди открой дверь, говорят тебе. В этом доме ты не генерал. Я не обязана отдавать тебе честь по двадцать раз, как делают мои братья. Иди!

Когда Энтони послушно направляется ко входной двери, Александр на мгновение увлекает Татьяну в пустую галерею, прижимает ее к стене и быстро целует несколько раз, прежде чем из-под пальмы не высовывается Вашингтон и не фотографирует их.

За дверью стоит хорошенькая, очень маленькая блондинка слегка за тридцать, держащая в руках черничный пирог и букет синих ирисов. Она представляется как Керри и говорит, что знакома с Викки и дружит с Джейни, которая и пригласила ее на ужин, потому что родные Керри далеко на востоке.

– А вы, должно быть, Энтони, – говорит она со слегка смущенным и испуганным видом.

Энтони гадает, что могли наговорить о нем Джейни и Викки. Он впускает Керри в дом, берет у нее цветы.

– Черничный пирог, – замечает он. – Мой любимый.

– Правда? – Она явно довольна и слегка расслабляется.

В кухне Энтони-младшего прижимает к стене его сестра Ребекка:

– Тони-и, ты просто поганец, говори немедленно, что ты сделал с Вашингтоном, или я пожалуюсь на тебя папе.

Энтони ворвался в кухню, которую, по его словам, ненавидел («слишком много болтающих женщин»), чтобы схватить теплую булочку, но не успел сбежать.

Отталкивая Ребекку, он заявляет:

– Ничего я не делал! Отстань… и не называй меня Тони!

Ему почти пятнадцать, он уже вытянулся до шести футов, на дюйм выше высоких сестер. Он смугл, у него евро-азиатская внешность; он угловат и костляв, глазаст, от лба до затылка торчит ирокез, виски обриты. Одет он в черное, что не положено на День благодарения, – как какой-нибудь вестгот – и так же мрачен.

– Что ты с ним сделал? – повторила Ребекка. – Он бродит по дому как призрак и таращится на стены! Он даже не хочет смотреть футбол с папой и дедом. Он фыркает на деда, а ты знаешь, что деду это не нравится.

– Может, если ты перестанешь называть меня Тони, я бы и взял дело в свои руки, – отвечает Энтони-младший.

– Ладно, хорошо, Энтони, – сдается сестра. – А теперь говори, что ты сделал с моим Вашингтоном, или я сверну тебе шею. Ты его напугал?

– Нет, – говорит Энтони-младший. – То есть… если он и испугался, это его проблема.

– Ох нет! Что ты ему сказал?

– Ничего. – Младший с минуту молчит. – Он очень шумел, без конца задавал вопросы про папу. Приставал, чтобы я ему показал что-нибудь из вьетнамских дней деда.

– Ох нет! И что ты ему показал? Нож диверсанта?

– Ну, если бы я ему показал такое, его бы уже и в доме не было. Нет, показал кое-что самое невинное. Говорю же тебе, Бекки, если твой паршивый бойфренд не может понять, что написано на простой зажигалке «Зиппо», ему нечего делать в нашей семье.

– На какой еще зажигалке?

Все старые «Зиппо» специальных отрядов, принадлежавшие Энтони, были изукрашены непристойными надписями и рисунками.

Ребекка закрывает глаза:

– О-о, только не та…

– На этой «Зиппо» написано: «Да, хотя я иду через долину смертной тени, я не боюсь зла…»

Похожий на гота Энтони-младший лишь слегка понижает голос, не замечая отца, стоящего в дверях рядом с Керри.

– «…потому что я самый здоровенный кусок дерьма во всей долине».

– ЭНТОНИ-МЛАДШИЙ! – разом восклицают Ребекка, Татьяна, Джейн и Рэйчел вокруг него.

– Убирайся к черту отсюда, и хватит устраивать неприятности, как всегда! – без улыбки говорит Энтони, ничуть не развеселившись.

Керри улыбается.

Энтони-младшего выдворяют, однако он, ни капли не смущаясь, говорит Ребекке:

– Я же сказал, если этот глупец не может справиться с маленькой «Зиппо», какого черта он делает с тобой?

– О, ты уж не тревожься из-за этого, Тони-и! – поддразнивает его Ребекка, глядя ему в спину.

Энтони вежливо улыбается Керри.

– Такие уж нынче детки, – говорит он, передавая цветы своей матери. – Джейн! – окликает он. – Твоя подруга пришла.

Ужин шел беспорядочно, как только может идти ужин в День благодарения в присутствии пятнадцати детей, без конца пререкавшихся за своим детским столом. Были разбиты две фарфоровые тарелки, пролиты пять стаканов с напитками, картофельное пюре почти остыло, и кто-то успел порезаться ножом для масла. Хорошо еще, что в доме был врач.

Александр разрезал двух индеек. За столом никто, даже младшие, не положил ничего себе на тарелку, пока Александр первым не воткнул вилку в свой кусок птицы. Он налил Татьяне вина, он встал, чтобы произнести тост, он даже произнес молитву в честь Дня благодарения над их изобильным столом, глядя на жену.

– Благодарим тебя, Господи, за все дарованное нам.

Вашингтон таращился на него, таращился на Татьяну.

Жены сидели рядом с мужьями, кроме жены Энтони, которой здесь не было. («А где Ингрид, мам?» – спросила Джейн. «Мы не знаем и не спрашиваем, – ответила Татьяна. – Ты меня слышишь? Мы не спрашиваем». На что Джейн в своем неповторимом стиле заявила: «Ну и ладно, черт побери. Надеюсь, она никогда не вернется. Я вечно жалею, что познакомила их. От нее одни неприятности. Она только и делает, что портит ему жизнь».)

Керри сидела рядом с Джейн, а Энтони сидел между своими дочерями, хлопотавшими над ним, наполнявшими его тарелку, резавшими для него индейку, наполнявшими бокал. Намеренно и аккуратно никто не упоминал об отсутствующей Ингрид. Сыновья Энтони – один сердитый и обиженный тем, что его посадили с «сопляками», второй странно молчаливый – сидели в стороне от взрослых и от возможности спросить об их отсутствующей матери.

Тарелки детей быстро опустели (о, все они этому научились), младшие покончили с ужином за двадцать минут, и недовольному Энтони-младшему предложили присмотреть за Самсоном у бассейна, пока взрослые посидят за столом. Он громко возмутился. Гарри сказал, что не стоит беспокоиться, Энтони сказал: нет, он это сделает. Томми подтолкнул брата, пообещав помочь ему. Энтони-младший ответил, что не хочет выходить из-за стола, он уже не ребенок, а Энтони сказал, что никто ему не предлагает выбора, и тогда младший огрызнулся, а старший стиснул зубы и начал подниматься, что подтолкнуло Татьяну вскочить раньше, чем встанет Александр и ситуация выйдет из-под контроля.

– Энтони-младший! – Татьяна не произнесла больше ни слова, но мальчик пулей вылетел за дверь.

Энтони-старший сел; все уладилось. Взрослые просидели еще час.

– Все нормально, – сказал Гарри. – Такое уж время. Спросите деда: каким ты сам был в четырнадцать лет.

Они с Александром быстро переглянулись.

– Он всегда был хорошим ребенком, – проговорил Александр. – Но ведь тогда не разрешалось бить по голове.

– Такого и теперь не дозволяется, – сказал Энтони. – Но все равно бывает.

Чтобы сменить тему, Вашингтон заявил, что он в четырнадцать лет доставлял много хлопот матери, когда отца не было рядом, а такое было почти постоянно.

Желая еще дальше уйти от темы (потому что и сам Энтони по большей части отсутствовал), Джейни спросила Татьяну, долго ли следует кормить малыша грудью. Мужчины за столом – в особенности те трое взрослых, вскормленных некогда Татьяной, – застонали.

Расширяя ту же тему, Мэри спросила Татьяну, не было ли у нее особых трудностей из-за того, что она родила Джейн в тридцать девять лет. Энтони пожелал узнать, допустимо ли женщинам, пусть даже они медики, рассуждать о таких вещах, как кормление и роды, за праздничным столом.

– Да пусть лучше говорят о кормлении, чем об оружии, – заявил Гарри.

– Нет, – ответила Татьяна, обращаясь к Мэри, – никаких трудностей…

А потом она уставилась на Пашу, пока тот не сделал большие глаза, не повернулся к Мэри и не сказал:

– А что я тебе говорил? Ты не слушаешь, вот что!

Им пришлось признаться всем, что они ожидают ребенка. Семья была удивлена и обрадована. Александр открыл еще бутылку вина из Напы.

У Вашингтона заплетался язык. («Может, это из-за пирсинга», – подумала Татьяна.) Он отвечал на вопросы лишь односложными словами. Даже Ребекка была разочарована. Они оставили его в покое и стали вместо того расспрашивать Керри, которая оказалась намного лучшим оратором, она говорила мягко, смеялась с легкостью, и на нее было приятно смотреть.

Вашингтон, основательно откашлявшись, наконец заговорил:

– Миссис Баррингтон…

– Пожалуйста, зовите меня Татьяной.

Это оказалось невозможным. И Вашингтон вообще никак ее не называл, продолжая:

– Ребекка мне говорила, что вы… вы оба… вы и ваш муж… ну… из России. А вы туда возвращались… ну, знаете, после того, как там начались перемены?

Татьяна рассказала Вашингтону, что на пятидесятую годовщину их свадьбы, семь лет назад, дети купили им путевку на две недели в Санкт-Петербург, на время белых ночей, но они в конце концов решили не ехать.

– А почему вы… ну… не захотели?

Татьяна не знала, что сказать. Это было, было и прошло, все прошло и вьюгой замело…

Вашингтону ответил Александр:

– Мы почти собрались. Но мы уже бывали в Ленинграде, но мы слышали об одном месте здесь, в Соединенных Штатах, где тоже есть белые ночи, а также и реки, текущие сквозь отели, и круглые площади, и тигры, и… что еще, Таня?

– Не знаю. Бесплатная выпивка? Разрешение курить в помещениях? Дешевая еда? Интересные программы по телевизору?

– Да, и покер. – Александр улыбнулся детям. – Мысль о том, что их мать окажется в этом мире упадка, ошеломила наших взрослых детей, но мы думали, что следует разок попробовать, просто для забавы, однако все же поменяли Ленинград на две недели в «МГМ-Гранд» в Вегасе. – Тут он улыбнулся Татьяне. – Неплохо у тебя получилось, да? Говорят же, новичкам везет.

Татьяна согласилась.

– Лас-Вегас – удивительное место, – небрежно произнесла она. – Мы даже подумываем о том, чтобы еще раз туда съездить.

Она посмотрела на Александра. А что, если они будут туда ездить ненадолго каждый месяц? Лас-Вегас заставлял ее улыбаться и забывать о сожалениях и о невозможности увидеть старые улицы, некогда полные жизни, но угасавшие со временем, но которые их старые усталые сердца по-прежнему видели другими. Им только и нужно было, что закрыть глаза. Потому что это был Ленинград, смерть всего и рождение всего: каждый кактус и снежноягодник, который они посадили сегодня, был рожден на разбомбленных солнечных улицах вчерашнего дня, который не могла вынести душа, но не могла и спрятать, не могла отогнать.

Вашингтон присвистнул.

– Знаете, я никогда не видел таких, кто… ну, понимаете… был женат пятьдесят семь лет, – сказал он. – Я просто… поражен. Моя мать была замужем двадцать пять лет. – Он помолчал. – Но за тремя разными мужьями, да еще в перерывах у нее были другие…

– Я говорила Вашингтону, бабуля, – хихикнув, сказала Ребекка, – что у вас была любовь с первого взгляда, а он сказал, что не верит, потому что не верит в любовь с первого взгляда.

– Я так не говорил, – возразил Вашингтон. – Я думаю, что-то случается при первом взгляде, но это не обязательно любовь… – Он внезапно умолк и сильно покраснел.

Все за столом затихли. Взрослые дети неловко посмотрели на родителей; Татьяна и Александр весело переглянулись; Энтони посмотрел на Ребекку, а та уставилась на Вашингтона.

Вернулся Томми и спросил Вашингтона, не хочет ли тот пойти… и Вашингтон тут же вскочил и убежал.

– …поплавать, – закончил Томми.

Ребекка извинилась и сказала, что не понимает, что с ним случилось.

– Он сегодня какой-то нервный. Обычно он такой милый!

Александр фальшиво кашлянул. Татьяна под столом толкнула его ногой. А дочери сказала:

– Джейни, твоя подруга Керри, похоже, кое-что знает о нас, потому что не задает никаких обычных вопросов. Ну вроде того: где вы познакомились? Как сбежали? Что случилось во Вьетнаме? И она не всматривается в лица, как бы ища следы того, о чем невежливо спрашивать, чем целый день занимается Вашингтон. А Керри ничего такого не делает.

Керри, порозовевшая и хорошенькая, хихикнула.

– Джейн и Викки кое-что мне рассказывали, – призналась она. – И многое устрашает. Я хочу сказать, я ведь просто школьная учительница. Я знаю только о школьных соревнованиях по бейсболу.

– Такие соревнования могут кого угодно напугать, – усмехнулась Татьяна. – А вы никогда не встречались с нашим другом Сэмом Гулоттой?

– Как у него дела? Может, он прилетит на Рождество? – спросила Джейн. – Керри может с ним познакомиться.

– Я незнакома с генералами, или советниками президента, или военнопленными, – продолжила Керри, слегка откашлявшись и явно страдая от жары. – Но я не циник, хотя и выпускница Гарварда. Я верю в любовь с первого взгляда.

Это заставило всех замолчать, но ненадолго, потому что Джейн весело воскликнула:

– И еще Керри фантастически играет на гитаре!

Даже Энтони засмеялся:

– В самом деле? – Он с веселым удивлением поглядел на смущенную Керри.

Рэйчел и Ребекка изучающе смотрели на Керри.

– Что, в самом деле? – спросили обе.

Прежде чем открытая улыбка Энтони была проанализирована далее – или Господь помешал этому, – Татьяна встала из-за стола, давая знать, что ужин закончен, и прошептала дочери:

– Детка, ты абсолютно бесстыдна!

– Точно, святая мать, – ответила Джейни. – Ну и что?

Мужчины разошлись – к бассейну, за карточный стол, к телевизору, – а Рэйчел и Ребекка неохотно присоединились к женщинам на кухне. Татьяна не занималась уборкой. Никто не позволил бы ей помыть даже ее собственную тарелку. Ее усадили, подали ей чашку чая, и она распоряжалась укладкой остатков в пластиковые контейнеры. Дети резвились в бассейне, все, кроме Самсона, который на кухне пытался забраться на руки мамочке, и Вашингтона – он уныло сидел за столом рядом с Татьяной.

Ребекка, которой через пять минут все надоело, тоже уселась за стол и сказала:

– Бабуля, Вашингтону очень понравились твои фотографии.

Вашингтон, сидевший в двух футах от Татьяны, промолчал.

– Что ж, – сказала Татьяна, – скажи Вашингтону спасибо.

– Он очень наблюдателен, и он обратил внимание, что у вас тут есть снимки всяких событий, но нет ваших с дедом свадебных фото. И ему интересно, почему это так.

– О, Вашингтон хочет это знать, вот как? – Ее насмешливый взгляд остановился на Вашингтоне. – А он изучил все стены в моем доме? Если так, спроси его, что он делал в моей спальне.

Вашингтон, покраснев, как цветок феррокактуса пурпурового, забормотал, запинаясь:

– Нет… ну да… наверное… я просто подумал… ну, может, они там…

– Но там их тоже нет, – сказала Ребекка. – Я знаю. Я ему говорила, что это потому, что фототехнологии не дошли до России в восемнадцатом веке, когда вы поженились.

– А ты много знаешь, – заметила Татьяна.

– Но знаешь, что сказал мне он? – Ребекка с хитрой улыбкой понизила голос. – Он думает, что это потому, что вы с дедом на самом деле не женаты!

– Вот как, он так думает?

– Разве это не очаровательно? – воскликнула Ребекка.

– Бекки, – заговорил Вашингтон, – ты всегда выкладываешь всем абсолютно все, что думаешь?

– Да! – ответила Ребекка.

– Дай-ка мне разобраться, – сказала Татьяна. – То есть Вашингтон не только думает, что мой муж не влюбился в меня, когда мы встретились, но что он еще и не женился на мне? Верно?

– Верно! – радостно заявила Ребекка. – Ну а зачем ему было на тебе жениться? Он же тебя не любил! – Она толкнула Татьяну в бок, пощекотала. – Ладно, бабуля, давай, спаси честь семьи! Докажи Вашингтону, что дедуля любил тебя и женился на тебе! Или же дай нам что-нибудь другое для сплетен!

– Ну да, – улыбнулась Татьяна, – вам ведь обычно просто не о чем говорить.

Ее бесконечно восхищала очаровательная Ребекка.

В кухню вошли Александр и Энтони, пахнувшие сигаретным дымом.

– Помогите, помогите! – воскликнула Джейн. – Мужчины на кухне во время мытья посуды!

– Я просто хотел убедиться, что и тебя не заставляют этим заниматься, – сказал Татьяне Александр, погладив ее по плечу, когда проходил мимо. – Я тебя знаю.

Он взял спящего малыша Джейн из детского сиденья и сел рядом с Татьяной.

Рэйчел повернулась к Энтони:

– Папуля, ты слышал? Новый приятель Бекки думает, что ты незаконнорожденный.

– Ох, вот так сюрприз! – ответил Энтони.

Александр подмигнул Татьяне, и все расхохотались, кроме Вашингтона, – теперь он казался обиженным и испуганным.

Рэйчел и Ребекка поддразнивали Татьяну. Эми, Мэри и Джейн продолжали мыть посуду и тоже поддразнивали Татьяну. Керри помогала готовить десерт и помалкивала.

Александр беспечно произнес:

– Энтони, иди и верни своей матери доброе имя. Пойди принеси девочкам снимки, если хочешь. – Он посмотрел на Татьяну. – Что? Ты хочешь, чтобы все они думали, что я не сделал тебя честной женщиной?

Рэйчел и Ребекка восторженно взвизгнули.

– Поверить не могу, мы увидим ваши свадебные фото! – пискнула Рэйчел. – Беру свои слова назад, Бекки. Вашингтон великолепен! Это же только из-за него, из-за его оскорбительной провокации! Никто никогда не видел этих снимков. Мы даже не знали, что они вообще существуют!

Тут младенец проснулся и заплакал.

– Я просто хочу знать, бабуля, – с насмешливой серьезностью сказала Ребекка. – Я тебя защищаю; я сказала Вашингтону, что вы с дедом некогда были безумно влюблены. Разве это не так?

– Как скажешь, милая.

Ребекка обняла Александра:

– Дед, скажи мне, разве это не правда?

– Ты чем занимаешься, пишешь книгу?

– Да! – Она засмеялась. – Да, пишу. Книгу о вас с бабушкой для диплома! И я собираюсь написать о таком, что мне якобы рано знать, как ты полагаешь, – прошептала она ему на ухо, а потом обняла Татьяну, чуть ли не сев на ее колено. – Если ты будешь добренькой, бабуля, – тихонько забормотала она, целуя Татьяну, – и покажешь начинающей романистке свадебные фото, это воспламенит мое пылкое воображение, и я тогда скажу, что Вашингтон на самом деле говорил о вас с дедом, а он поможет мне написать историю великой любви.

– Историю любви? – повторила Татьяна. – Ну, я первая не могу дождаться.

После шумных требований дочерей Энтони наконец выходит из дома и по извилистой тропинке поднимается на холм к «музею», к дому на колесах, в котором он и его родители жили с сорок девятого по пятьдесят восьмой год.

Там все осталось нетронутым. Вся обстановка: столы, картины на стенах, шкафчик пятидесятых годов, встроенный шкаф для одежды, – ничто не изменилось, оставшись таким же, как некогда.

И в шкафу в спальне, рядом с формой сиделки, в дальнем правом углу на верхней полке, лежал черный рюкзак, содержавший в себе душу Татьяны.

Каждый раз, когда она что-то выносила с трудом – или вовсе не могла вынести, – она заглядывала в него. Александр никогда в нем не рылся. Татьяна знала, что увидит в шкафу Энтони. Две банки консервов. Бутылку водки. Форму сиделки, в которой она бежала из Советского Союза, – она висела в пластиковом футляре рядом с формой Мемориального госпиталя, из-за которого чуть не распался ее брак. В рюкзаке, в потайном кармашке – орден Героя Советского Союза. Письма Александра, включая письмо из Контума, – когда Татьяна услышала о его ранениях, она подумала, что это письмо может стать последним. Тот перелет до Сайгона в декабре семидесятого был длиннейшим в жизни Татьяны, бесконечные двенадцать часов. Франческа и ее дочь Эмили взяли на себя заботу о детях Татьяны. Викки, ее добрая и прощенная подруга, полетела с ней, чтобы привезти домой тело Тома Рихтера и вернуть Энтони.

В рюкзаке лежала и старая пожелтевшая книга – «„Медный всадник“ и другие поэмы». Страницы были настолько стары, что трескались, когда их переворачивали. Их нельзя было листать, можно было лишь приподнимать с осторожностью. А между этими хрупкими листами прятались такие же хрупкие фотографии. Энтони нужно было найти две из них. Это должно было занять у него всего несколько минут.

Но он смотрел на один снимок за другим…

Снимки Татьяны задолго до того, как она встретилась с Александром. Вот ей всего несколько месяцев от роду; ее мать держит Татьяну на одной руке, Пашу – на другой. Вот она начинает ходить, это у реки Луги, вместе с Пашей. А вот она на несколько лет старше, лежит в гамаке с Дашей. Сияющей, хорошенькой темноволосой Даше около четырнадцати лет. Вот Татьяне примерно десять, у нее уже две косички, она делает фантастическую стойку на одной руке на каком-то пеньке. А вот Таня и Паша вместе на лодке, и Паша угрожающе поднимает весло над ее головой. Здесь же вся семья. Родители рядом, не улыбаются. Дед держит Таню за руку. Бабушка держит руку Паши. Даша впереди, весело улыбается.

Должно быть, когда-то Татьяна сказала Александру, как она рада тому, что ее сестра Даша успела познать истинную любовь, прежде чем умереть.

Александр. Это до того, как он встретил Татьяну, ему двадцать, он получает медаль «За отвагу» – за то, что спас Юрия Степанова во время Зимней войны сорокового года. Вот Александр в советском мундире, подтянутый, отдающий честь. На его лице широкая улыбка, глаза беспечны, он уверен в себе, молод. А вот уже началась война, его люди уже погибли, замерзли, умирают от голода… Его отец и мать исчезли… И он далеко от дома и удаляется все сильнее, и каждый день как последний – так или иначе как последний. Но он все равно улыбается.

Энтони отсутствовал так долго, что его дочери решили, что с ним что-то случилось. Но тут он появляется. Как и его отец, он отлично умеет делать бесстрастное, непроницаемое лицо игрока в покер. «Как и должен мужчина», – думает Татьяна. Мужчина не стал бы советником президента по национальной безопасности, если бы не умел держаться в моменты маленьких жизненных бедствий.

В руке Энтони держит два поблекших снимка, почти размытых прошедшими годами.

В кухне становится тихо, даже Рэйчел и Ребекка в предвкушении затаили дыхание.

– Ну-ка, посмотрим… – бормочут они, осторожно держа хрупкие снимки длинными пальцами. Татьяна в мыслях где-то далеко. – Хотите взглянуть вместе с нами, бабуля? Дедушка?

– Мы отлично их знаем, – говорит Татьяна, и в ее голосе звучит нечто особенное. – А вы, дети, смотрите.

Внуки, дочь, сын, гости сдвигают головы, изумляясь.

– Вашингтон, смотри! Ты только глянь! Что мы тебе говорили?

Шура и Таня, двадцати трех и восемнадцати лет, только что поженились. Они стоят на ступенях лазаревской церкви, он в красноармейском мундире, она в белом платье с красными розами – розами, которые выглядят черными на этом снимке. Она стоит рядом с ним, держа его за руку. Он смотрит в объектив, широко улыбаясь. А она смотрит на него, прижимаясь к нему маленьким телом, ее светлые волосы рассыпались по плечам, руки обнажены, рот слегка приоткрыт.

– Бабуля! – восклицает Ребекка. – Это же просто стыд! Как ты прижимаешься к деду! – Она поворачивается к Александру. – Дед, а ты вообще замечал, как она на тебя смотрит?

– Разок-другой, – отвечает Александр.

Еще одно черно-белое фото. Таня и Шура, восемнадцать и двадцать три. Он держит ее на руках, его руки обхватывают ее тело, ее руки обвились вокруг его шеи, их молодые лица соединились в поцелуе. Ее ноги болтаются в воздухе.

– Ух ты, бабуля, – бормочет Ребекка. – Ух ты, дед…

Татьяна хлопотливо протирает поверхность гранитного островка.

– Хотите знать, что о вас сказал Вашингтон? – говорит Ребекка, не отводя взгляда от снимков. – Он назвал вас смежной парой Фибоначчи! – Она хихикает. – Разве не сексуально?

Татьяна качает головой и вопреки себе смотрит на Вашингтона с нежностью:

– Как раз то, чего нам не хватало, еще один знаток математики. Я не знаю, что вы думаете насчет того, что математика даст вам.

А Джейни подходит к своему отцу, сидящему у кухонного стола с ее малышом на руках, наклоняется к Александру, целует его, обнимает и тихо говорит на ухо:

– Папуля, я знаю, как назвать малыша. Это же так просто.

– Фибоначчи?

Она смеется:

– Да ну, Шеннон, конечно. Шеннон.

Зажжен свет. Снаружи темно и тихо. Черничный пирог Керри оказался так хорош, что Энтони попросил добавки, и не только; он еще спросил Керри, какие вообще пироги она умеет печь, и играет ли она на обычной или электрической гитаре, и знает ли она его любимый рождественский хорал. Эми и Мэри пожелали узнать, где она купила глазурь для пирога, потому что та оказалась невероятно вкусной, а Керри, покраснев, ответила, что глазурь она приготовила сама.

– Ты сама приготовила глазурь для пирога? – недоверчиво переспросила Эми. – Да кто так делает?

Семья спокойно отдыхала. Из других комнат доносился шум, младшие дети ссорились, шарики для пинбола летали как снаряды, кто-то обменивался бейсбольными карточками, где-то разбился стакан, старшие девочки начальственно покрикивали:

– Если не прекратишь немедленно, клянусь, я…

Наконец старшие дети собрались в галерее у автомата караоке и, пока их родители, прародители и гости сидели в центре этого вавилонского столпотворения, принялись весело распевать песню за песней, не слишком стараясь попасть в ноты, а просто веселясь. Рэйчел и Ребекка устроили настоящий спектакль, крича во все горло, – им хотелось оставаться юными всю жизнь, это же так здорово – чувствовать себя живыми; они желали не стареть до самой смерти.

Караоке нравилось всем; Александр и Татьяна обычно восхищались внуками – и собственными детьми, – когда все вместе пели «Переступить черту» и «Клевая любовь» (любимая у всех), а Александр завывал, подражая Леонарду Коэну, и он мог даже надеть маску специально для Татьяны, и все трое братьев, как группа «Энималз», громогласно распевали рискованную «Когда я был молод». Но сейчас аппарат принадлежал тем, кому было двадцать и меньше.

А потом Энтони-младший взял микрофон и без музыки, без аккомпанемента три минуты изумительно исполнял а капелла переложение «Лета шестьдесят девятого», наполнив звуками весь дом, проявляя свой необычайный, но глубоко скрытый дар, заставив всех потерять дар речи – даже десятилетних, – а потом после финального «то были лучшие дни моей жизни» вынудил Энтони покинуть комнату (и Томми потащился за ним) с вопросом:

– Это как вообще, дед? Он был так хорош, как ему удалось?

Александр сидел в углу на маленьком диванчике у окна, наблюдая за всеми, отстранившись слегка от гама, хотя две младшие дочери Джейни, Вики и Ники, пристроились рядом с ним.

Татьяна подошла, остановилась за его спиной, наклонилась.

– Ты в порядке? – прошептала она. – Шумно здесь? Пойдем наверх, полежишь. Ты устал.

Она могла бы и не шептать, потому что дети тут же заголосили: «Дед, и правда, пойди отдохни, ты устал», «День был длинный, ты как себя чувствуешь?», «Дедуля, давай, не сиди тут из-за нас, ты же знаешь, какие мы все совы!».

Он засмеялся:

– Хватит хлопотать надо мной. Я в порядке. Но вы заметили, Паша и Гарри готовятся крутить кино? А мне в самый раз прогуляться. – Он повернулся к Татьяне. – Пойдешь со мной?

Вопрос был риторическим. Он знал, что ей нравится прятаться в сторонке, когда они препарируют мгновения прошлого. Ни его рядом и никого другого. Забрав у Джейни малыша, Энтони отправляется на прогулку между агавами с новым монархом – Шенноном Клэем Третьим, а Татьяна исчезает в доме.

Дети делают это каждый День благодарения после караоке – это праздничный обычай. Свет гаснет, все собираются вместе, девочки-подростки, и студентки, и новенький бойфренд, и маленькая молодая учительница. Энтони включает старый восьмимиллиметровый проектор – Томми рядом с ним, Энтони-младшего нигде не видно, – и вскоре на кремовой стене возникают черно-белые картины – это моментальные видения, которые не говорят ни о чем и все же обо всем. Они смотрят старые фильмы – шестьдесят третьего, пятьдесят второго, сорок восьмого, сорок седьмого годов, – и чем старше те съемки, тем сильнее волнуются дети и взрослые.

В этом году, поскольку здесь нет Ингрид, Энтони показывает им нечто новенькое. Это 1963 год. День рождения, веселье, свечи. Энтони исполняется двадцать. Татьяна вынашивает Джейни. («Мамуля, посмотри, это же ты в животе у бабушки!» – восклицает Вики.) Гарри топает вокруг, за ним шумно и без устали гоняется Паша – ох как в девяносто девятом детям нравится видеть, что их родители были вот такими; как Мэри и Эми наслаждаются, видя своих драгоценных мужей малышами! Восторг в кабинете бесконечен. Энтони сидит в патио, с голой грудью, закинув ногу на ногу, играет на гитаре «С днем рожденья меня» – так он поясняет сейчас. Восторг слегка слабеет, когда они видят их брата и отца таким прекрасным и целым, это задевает все сердца… Но вдруг в кадре появляется высокая смуглая женщина, ошеломительно красивая, с бесконечно длинными ногами; она останавливается рядом с Энтони. Камера следит за ним, потому что Энтони поет, а она щелкает зажигалкой и зажигает свечи на его торте, одну за другой, а он поет хит тех дней «Ring of Fire» – «Кольцо огня»…

Женщина не смотрит на Энтони, он не смотрит на нее, но в кадре видно, как ее бедро прикасается к подошве его босой ноги каждый раз, когда она зажигает двадцать свечек по очереди. «И пламя горит, горит, горит…» А когда она заканчивает, камера, которая никогда не лжет, на микросекунду перехватывает взгляд, которым они обмениваются, когда она отходит, всего один грамм нейтрального вещества, взрывающегося как двадцать тысяч фунтов тротила.

Пленка заканчивается. Будущий романист Ребекка говорит:

– Дед, а кто это был? Это бабулина подруга Викки?

– Да, – отвечает Энтони. – Это была подруга бабули, Викки.

«Так живя без радости, без муки, помню я ушедшие года и твои серебряные руки в тройке, улетевшей навсегда…»[19]

…Так и я живу – с грустью вспоминая давно миновавшие счастливые годы, помня твои серебряные руки, навсегда исчезнувшие в промчавшейся мимо тройке…

А потом он уводит их еще дальше в прошлое, в сорок седьмой год.

– Посмотрите, какая забавная бабушка! – смеются внуки. – Она что, армрестлингом с дедом занимается?

В кадре видно, только как две ее тонкие светлые руки обхватили его мощное темное предплечье и застыли на столе для пикников.

Фильм идет дальше.

– Она постоянно гонялась за тобой, Энт.

– Какая же она была сильная!

– Она и теперь такая, – говорит Ребекка. – Пап, ты посмотри на себя, сидишь у нее на коленях, а она тебя целует. Так странно! Сколько тебе тут лет?

– Э-э-э… Четыре.

– А где дед? Ты нам показываешь все эти пленки постоянно, но мы ни разу не видели его!

– Ну, он же держит камеру, так? Вы видели его руку. Чего вам еще? Он же снимал для себя. А она все делала для него, – говорит Энтони.

– Да ладно, у вас что, нет ни одной пленки с ним?

– Вряд ли.

– Пап, ты должен где-то быть! Ну же, покажи нам что-нибудь! Пап, покажи нам деда. Пожалуйста!

Энтони неохотно роется в шкафу, где хранятся пленки. Так же неохотно выбирает одну, необычайно ловко действуя единственной рукой, и через мгновение все глубоко вздыхают: на кремовой стене как по волшебству появляется молодой мужчина у бассейна, он надевает футболку, чтобы скрыть израненную спину, когда замечает кинокамеру. Он на трамплине, раскидывает руки, выпрямляется, собираясь нырнуть. В воде светловолосая женщина. Проектор пощелкивает, жужжит. Зубы у мужчины белые, черные волосы влажны, длинноногое мускулистое тело заполняет весь кадр. Заметны смутные очертания темных татуировок. У него широкая грудь, большие руки. Он прыгает далеко, по дуге, и увлекает под воду брыкающуюся женщину. Когда они появляются на поверхности, она пытается отплыть, но он ее не отпускает. И когда они оказываются в кадре вместе, становится видно, какой большой он, и какая маленькая она. Проектор жужжит, фильм идет без звука, просто два тела плещутся в воде, брызгаются, а потом она прыгает ему на руки, и он поднимает ее над головой, и она выпрямляется, в маленьком бикини, раскидывает руки, покачивается, ища равновесия, и на мгновение они оба выпрямляются, и она стоит на его ладонях, прямо над ним. А потом он внезапно подбрасывает ее, толкая назад, и камера дрожит от смеха, и Александр хохочет, а когда Татьяна появляется над водой, она прыгает ему на спину и осыпает поцелуями его шею и голову, а он поворачивается к камере, и кланяется, и машет рукой, и на его лице улыбка. Проектор пощелкивает, жужжит, пленка заканчивается, стена становится белой, и в комнате слышен только тихий шум проектора.

– Они были такими молодыми, – шепчет Ребекка.

– Как мы, – отвечает Вашингтон.

Дети угомонились. Где-то звучит негромкая музыка. Жены и мужья детей заснули. Дети детей спят – даже подростки, уставшие от хоккея на траве, и пинг-понга, и баскетбола, и настольных игр, даже студенты Гарварда спят; даже для них поздно. Главный математик делит спальню с Томми и Энтони-младшим, он со своим пирсингом далеко от невинной Бекки.

В доме на вершине холма, за кухонным островком, сидят четверо – в доме, где они выросли. Они устроили полуночный ужин. Холодные тушеные овощи и фаршированная свинина, ломти индейки в пластиковом контейнере. Они пьют старое вино, открывают свежее пиво.

Они просто сидят, отдыхая. В этот День благодарения просто засиделись подольше ради покоя, ради мира, ради семьи, ради памяти, ради своего блаженного детства, которое так быстро кончилось. Сидят в тихом оазисе и едят хлеб своей матери. В течение дня, рядом с женами, мужьями, детьми, они говорили о спорте и политике, вооружении и работе, но поздно вечером – никогда.

Гарри и Паша говорят о том, как они выходили в море на лодке, наверное в заливе Бискейн, когда были маленькими. Оба помнили пальмы, зеленую воду, жару, помнили отца и себя совсем маленькими. Ни Джейни, ни Энта. Отец посадил мальчиков на скамью и показывал им, как сворачивать косой треугольный парус. Он дал им удочки и червяков, и они сидели по обе стороны от него. У руля сидела их мать. Идите со мной, и я сделаю вас ловцами людей. Он курил, время от времени подергивал леску, а они подражали ему и тоже дергали удочки. Рыбы съедали червяков на крючках, но сами не попадались. Потом Гарри заинтересовался крючком. Что еще можно на него поймать? Может он зацепиться за одежду? За что-то деревянное? За ногу Паши?

– Гарри, так с тобой с самого начала что-то было не так, похоже? – говорит Джейни.

Паша отвечает:

– Да, но я выдернул крючок из собственной ноги и тогда установил для себя первую цель, вот так.

– Ну, ты точно сын своей матери, – говорит Гарри. – А я тебе многое показывал, но никогда не слышал слов благодарности. Нам, должно быть, всем повезло: мы с самого начала знали, кто мы.

– Мы все знали, кем мы были, – говорит Джейн Баррингтон. – С самого начала. – Она поворачивается к Энтони. – Он ездил с тобой на рыбалку, Энт?

– Раз или два, – отвечает Энтони.

Всего в нескольких футах от них, в длинной темной кладовке дворецкого между парадной столовой и кухней, есть маленькая ниша между стеной и буфетами. В этой нише стоит небольшой табурет, и на нем сидит Татьяна; ее глаза закрыты, она откинула назад голову, прислонившись к стене в своем тесном укрытии, и слегка качает головой, кивает, слушая, как его дети говорят о нем взрослыми голосами.

Александр выходит из спальни, ищет ее, и Татьяна, хотя совсем не хочет спать, раздевается и ложится рядом с ним. Ей хочется поговорить о сегодняшнем дне, но он устал и говорит, что они как следует обсудят все завтра. Она ждет, пока он не засыпает, а потом тихонько выбирается из постели, набрасывает халат и возвращается в теперь уже пустую кухню и готовит себе чашку чая. Тихий шум дома успокаивает ее. Она знает, которая доска пола поскрипывает, где осталось жирное пятно от липкого маленького пальчика. Она знает, что угол ковра в гостиной погрызен хулиганистым лабрадором Джейни. Она знает звук капель из каждого крана и чует запах чеснока, когда проходит мимо чесночной могилы, как она это называет, – это круглый керамический сосуд с дырками в крышке, нечто вроде ароматизатора наоборот.

Она знает весь дом.

В одиночестве она размышляет и успокаивается. Ей не хочется, чтобы этот день кончался.

Она печет хлеб.

Она смешивает немного теплого молока с сахаром и сухими дрожжами и ставит миску под горячую лампу. Сидит на высоком табурете, прихлебывая чай и наблюдая, как закваска понемногу начинает всходить. Перемешав ее ложкой, она снова ждет, когда та запузырится. Через пятнадцать минут она всыпает в нее муку, растапливает масло, подогревает еще две чашки молока. Разделяет яйца, взбивает белки, пока те не превращаются в плотную пену. Когда она оборачивается, то видит по другую сторону островка сонного Энтони.

– Поверить не могу, что ты до сих пор не спишь.

– Поверить не могу, что и ты до сих пор не спишь.

Она готовит ему чай.

– Так что ты думаешь о новом приятеле твоей дочери?

Энтони пожимает плечами:

– Мне ведь с ним не спать, да? Так какое мне дело? Я бы предпочел, чтобы он не демонстрировал украшение на своем языке перед ее семьей, но меня же никто не спрашивает.

– Ребекка говорит, что он – ее первая настоящая любовь, – замечает Татьяна.

– В восемнадцать лет все кажется первой настоящей любовью, – отвечает Энтони и умолкает, и они переглядываются и больше ничего не говорят.

«И в самом деле это так», – думает Татьяна. А иногда и действительно так.

Облокотившись на островок, Энтони наблюдает за ней. Куда бы она ни двинулась, его взгляд следует за ней, а она смешивает муку, сахар, яйца и молоко с дрожжами, пока все не становится единой массой, а потом вымешивает, добавляя понемногу растопленное масло, чтобы оно хорошенько впиталось.

Она берет кусок черного твердого как камень хлеба и режет на четыре куска размером с карточную колоду каждый. Потом делит каждый пополам. Одну половину заворачивает на утро. Вторые половинки кладет на четыре тарелки. Одну тарелку ставит перед своей сестрой, одну перед собой, одну перед Александром, а одну – перед стулом их матери. Берет вилку и нож и отрезает чуть-чуть от своей доли. Капля крови падает из ее рта на стол. Она не обращает на это внимания. Положив хлеб в рот, жует несколько минут, прежде чем проглотить. Вкус у хлеба заплесневелый, и еще он немного отдает сеном.

Александр давно расправился со своим куском. И Даша тоже. Сестры не могут смотреть на долю своей матери или на ее пустой стул. Теперь все стулья пусты, кроме Дашиного и Татьяниного. И Александра. Еще одна капля крови падает на стол. Что учила ее говорить сестра несколько дней назад, стоя на коленях перед умершей матерью? «Хлеб наш насущный дай нам днесь» – так говорила Даша.

– «Хлеб наш насущный дай нам днесь», – произносит семидесятипятилетняя Татьяна в своем доме в Скотсдейле, в Аризоне.

– Аминь, – откликается Энтони. – Я помню тебя пекущей хлеб пятьдесят лет. Ты и не знала, из чего состоит готовый хлеб, пока не увидела полный список ингредиентов.

Татьяна кивает, слегка улыбаясь.

– Ну да, – говорит она, продолжая месить тесто. – Семена хлопка или сено. Бумага. Опилки. Семена льна. Клей? Готовая еда, готовый хлеб.

Смазав большое огнеупорное блюдо маслом, она выкладывает на него тесто, прикрывает белым полотенцем и ставит в темную духовку. Хлеб должен подняться. Татьяна садится рядом с сыном; они не спеша пьют чай. В доме так тихо, лишь из какого-то крана капает вода.

– Мам, – говорит Энтони, – а ты знаешь, что мы знали, что ты там сидишь и слушаешь нас?

Она смеется.

– Да, сынок, – с нежностью говорит она, – знаю. – Она гладит его по лицу, целует в щеку. – Расскажи об Ингрид. Ей не лучше?

Энтони качает головой. И уже не смотрит на мать.

– Ей хуже обычного. Она твердит врачу, что это моя вина. Я ее довел до такого. Я вечно отсутствую. Никогда не бываю дома. – Он сжимает губы в резком недовольстве. – Она твердит это четырнадцать лет. Ты вечно где-то в пути, Энтони. Как будто я водитель грузовика! – Он фыркает. – Я два дня назад отправил ее на обследование в Миннесоту, в «Бетти-Форд».

– Ну и хорошо. Это поможет.

Энтони явно не убежден:

– Да она лечится уже не меньше восьми месяцев. Я ей сказал, что не хочу, чтобы она возвращалась, пока ей не станет лучше.

Татьяна задумчиво смотрит на него:

– А твои сыновья? Кто будет о них заботиться?

– Да она и сейчас о них не заботится, мам! В том и вся черт… проблема. Томми хороший мальчик, а вот у Энтони-младшего сплошные проблемы. – Энтони вздыхает. – И я серьезно говорю. Проблемы в школе, с друзьями. С законом. – Он качает головой. – Я не хотел упоминать об этом днем, нет смысла всех расстраивать из-за этого. Но я подал президенту прошение об отставке. У меня нет выбора. Я не могу так продолжать. Я хочу сказать, если честно, что еще мне делать? Сыновья… Я не могу их бросить, а она теперь далеко. – Он помолчал. – Мы переезжаем.

Это было событие. Энтони жил в штате Колумбия больше двадцати лет.

– Я принял новое назначение – командира в Юме.

Юма! Татьяна кивнула, стараясь не выдать волнения.

Энтони продолжил:

– Разведка, вооружение, немного поездок. Мальчики поедут со мной, я почти все время буду на месте. Я не спрашивал, но уверен, что Гарри поможет мне, когда я буду отсутствовать; мои дети не догадываются, что с ними будет, когда они проведут с ним недельку.

– Да, я уверена, что Гарри тебе поможет, – осторожно произнесла Татьяна. Она знала, что ее сын несчастен, и ее собственная радость выглядела тут неуместной. Это же ее не касалось. – Я понимаю, ты не думаешь, что это так уж прекрасно, сынок, – продолжила она. – Но это прекрасно. Твоим сыновьям будет лучше, если отец будет рядом. А Гарри обрадуется сверх всякой меры. Ты только представь – вы оба в Юме! Мне хочется разбудить его и рассказать. – Ее пальцы касались несчастного лица Энтони. – Ты правильно поступаешь. И это хорошо. Будь сильным. Тебе нужно многое сделать. Но ты же просто человек, не Персей. – Она улыбнулась. – Ты не можешь одновременно быть везде сразу.

– Спасибо, – прошептал Энтони, целуя ее руку, а потом говоря с глубоким сожалением: – Но сколько Андромед может иметь мужчина в одной жизни?

Они сдвинули головы. Татьяна надеялась по крайней мере еще на одну.

– Не теряй веры, приятель, – шепнула она сыну.

Внезапно послышались звуки знакомых шагов. В дверях появился Александр. Удивления на его лице не было.

– И что вы тут делаете? – громко спросил он смутившуюся Татьяну. – И что должен сделать я, чтобы удержать мою жену в постели? Ты на ногах с рассвета, а сейчас три ночи. Что дальше? Собираешься вообще перебраться к нему? – Он махнул рукой. – Идем! – Его тон не допускал возражений. – Сейчас же.

В спальне она сняла халат и, нагая, легла в постель рядом с ним, – на их большую, старую медную кровать, которую они делили с сорок девятого года. Александр дулся, но лишь недолго, потому что ему хотелось спать, но необходимо было касаться жены.

– Тебе никак не удержаться в моей постели, да? – Они лежали лицом к лицу. – Было ведь так приятно, так тепло. Так нет же! – Он погладил ее по спине, по груди, по бедрам.

– Мне нужно было приготовить хлеб на утро, – прошептала она, лаская его.

– Теперь, когда ты прожила в этой стране уже сорок шесть лет, я должен как-нибудь отвезти тебя в супермаркет, – заявил Александр. – И показать тебе то, что расположено в двенадцатом проходе и называется хлебом. Все сорта в любое время. Никаких продуктовых карточек, никаких ограничений, и тебе даже не нужно стоять в очереди.

Он уже расслабился, был теплым, большим… Он гладил ее по спине, бормотал что-то о том, что Энтони-младший сердился, а Томми грустил, а младенец такой милый, и день был хорош, и незачем беспокоиться из-за Вашингтона, несмотря на его математическое подхалимство… Он бормотал и прижимался к ней, а она ласкала его.

Она вернулась на много лет назад, к голосу Энтони, учившегося аккомпанировать себе на гитаре. Они с отцом, в зимних куртках, сидели на палубе дома на Бетель-Айленде в декабре сорок восьмого года. Александр держал обе удочки, а Энтони показывал, как играть и петь «Счастливого Рождества», а Татьяна у открытого окна кухни готовила ветчину с глазурью из коричневого сахара для праздничного ужина и наблюдала за ними, за тем, как они сражались с аккордами, и нотами, и удочками, и четырехлетний Энтони держал гитару в маленьких руках, наклоняясь к курящему двадцативосьмилетнему отцу, и она прислушивалась к их голосам, низкому и детскому, эти голоса летели над холодными каналами, поднимаясь к небесному своду…

Такими мы были в давнее время, в счастливые золотые дни былого…

Два

Вскоре пришел один век и ушел другой, от моря до моря. Татьяна и Александр прошли через старый мир, теперь пройдут через новый. Они продолжали жить.

Все так же зрели сладкие манго, и были свежие авокадо и помидоры. Они все так же сажали цветы в своем саду. Им нравилось ходить в кино, читать газеты, читать книги. Раз в месяц они ездили в Юму, навестить сыновей и внуков. (Гарри показал Александру последнее оружие, над которым он работал; Александру оно понравилось больше всех.) Раз в месяц ездили в Седону и на каньон. Раз в месяц отправлялись в Лас-Вегас. Им нравилось американское телевидение, в особенности комедии. И еще пентхаус на тридцать шестом этаже, над Лас-Вегасом.

– Таня, скорее иди сюда, смотри, что по телевизору!

Она подходит:

– Ух ты!

– Что за страна… Хлеб – и вот это!

Дома они вечерами сидели на диване. Телевизор выключен, Александр видит, что Татьяна почти засыпает. Их колени укрыты одеялом. Она сидит, прижавшись к нему головой.

– Таня, – окликает ее он. – Татьяна, Таня, Татьяша…

– Хм? – сонно бормочет она.

– Тебе бы хотелось жить в Аризоне, Таня? – шепчет Александр, глядя на огонь в камине. – В крае короткой весны?

– Да… – откликается она. – Да, сердце мое, душа моя…

Он выкуривает последнюю сигарету за дверью их спальни, наслаждаясь ночными тенями.

В бассейне они купаются каждое утро. Однажды, после того, как они проплыли в оба конца пять раз, Александр, задыхаясь, держась за край бассейна, сказал:

– А ты знала, что, когда царь Давид состарился, его советники рекомендовали ему брать в постель юную девственницу, чтобы согреться?

Татьяна порозовела от неожиданности.

– А ты меня убиваешь, – сказал он, привлекая ее к себе.

– Думаю, – сказала Татьяна, закрывая глаза в его объятиях, – царь Давид уже насытился юной девственницей.

– Ну да… – Его губы скользнули по ее лицу. – И она согревала его всю жизнь.

Он говорит ей, что победители не складывают оружия. Они не откладывают в сторону свои мечи, они вкладывают их в ножны, и оборачивают алой тканью, и всегда держат наготове. Он говорит ей: не беспокойся за меня, мне еще не восемьдесят один. И иногда она его слушает.

Она готовит ему домашние вафли на завтрак. Когда он дома во время обеда, готовит ему тунца с яблоками; днем они подолгу отдыхают, а потом Татьяна занимается ужином, а он смотрит новости по телевизору в кухне или читает ей вслух газеты. Они ужинают вдвоем, а потом отправляются на долгую прогулку у подножия холма, перед закатом солнца. Иногда они едут в долину за мороженым и гуляют по Скотсдейлу, иногда отправляются на несколько миль на север к Кэрфри, чтобы совершить верховую прогулку по горным тропам, где вокруг множество древних кактусов сагуаро и тёрна «венец Христа». Их жизнь затихает до следующего беби-бума. Внуки растут, становятся не такими шумными, разъезжаются.

* * *

Энтони не бросил работу. В особенности теперь, когда мир катится к черту. Когда все успокоится, он уйдет в отставку. Но это время пока не пришло. Сын Энтони, Энтони-младший, неплохо прижился в Юме, изменился, поступил в военную школу, а потом уехал в Ирак. Томми – следом за ним. Ингрид стало лучше, но поздно, потому что за восемь месяцев ее лечения Энтони тоже оправился и теперь двигался дальше, снова влюбившись. Он развелся с Ингрид и женился на Керри, которая аккомпанировала ему на гитаре, когда он пел, и пекла для него каждый день, и восхищалась им всегда и во всем, и забеременела от него, и родила ему светловолосую Изабеллу.

Дочь Энтони Ребекка готовилась родить через месяц. Вашингтон, как оказалось, питал к Ребекке неизбывную слабость.

Неужели у Ребекки вот-вот будет ребенок? Ведь лишь мгновение назад восемнадцатилетняя сиделка склонялась над отцом отца Ребекки, раненым солдатом в советском госпитале, и говорила: «Да, Шура, у нас будет малыш…»

А теперь отец отца, старый воин, сидит на высокой террасе в пустыне Сонора, смотрит на закат и курит.

А та самая сиделка рядом с ним пьет чай.

Вокруг них та самая земля, которая была куплена на деньги его матери, – земля дорогая и бесценная. У них за спиной Германия, и Польша, и Россия. За ними, совсем далеко, луга и степи, и среди них – древний город Пермь, прежде Молотов, а неподалеку от него, в лесу, маленькая рыбацкая деревушка Лазарево, которую они покинули в сорок втором году, зная, что никогда больше ее не увидят – и не увидели.

Далеко-далеко на юго-востоке, за грозными джунглями, – река Хюэ, деревня Кумкау; это Вьетнам. Они не смотрят в ту сторону.

Вместо того они смотрят на западные горы, вершины Макдауэлла, на широкую долину, за которой каждый вечер садится солнце, они смотрят на склоны, где они ездят верхом; видят, как раскрываются первые белые цветы сагуаро, где Энтони искал змей и зайцев, Паша анатомировал скорпионов, Гарри гонялся за ящерицами с бамбуковым копьем, а Джейни нарочно прикасалась к чолья, чтобы показать отцу, что она не слабее мальчишек. Они со всем справлялись, их дети, что росли среди креозотовых кустов. Со всем совладали.

– Мне не хочется, чтобы эта жизнь кончалась, – сказал Александр. – Хорошее и плохое, вообще все, и старое и новое. – Он обнял Татьяну. – Здесь просто фантастически хорошо – закат над этой огромной, золотой и лиловой пустыней и миллион мигающих огней на приграничной земле моих отцов и матерей. – Он произнес это спокойно, негромко. И показал вдаль. – Наш собственный Летний сад прямо за той русской сиренью, где растет наша аризонская сирень – песчаная вербена, фацелия, пустынная лаванда, лантана… Они покрывают землю. Ты видишь все это?

– Я вижу.

И еще бархатцы и ноготки.

– Ты видишь Марсово поле, где я гулял со своей невестой в ее белом свадебном платье, и она держала в руках красные сандалии, и мы были совсем детьми?

– Отлично вижу.

– Мы проводили вместе дни, боясь, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, Татьяна. Мы всегда боялись, что у нас только и есть что пять позаимствованных минут.

Ее руки обхватили его лицо.

– Это все, что имеет любой из нас, любовь моя. И все это уходит.

– Да, – кивает он, глядя на нее, на пустыню, покрытую коралловыми и желтыми мальвами. – Но что это были за пять минут!

Книга Ребекки о любви ее прародителей почти закончена. Но есть вещи, которых Ребекка не узнает, и не должна знать, и не может знать.

Татьяна думает о реках Фонтанке и Мойке, о Дворцовом мосте и других мостах… о веслах и сандалиях, потерях и платьях, отцах и братьях… Одна сестра, одна мать в давнее воскресенье…

– Смотри, Таня! Новое платье. – Папа достал сверток в коричневой бумаге.

Татьяна воодушевляется, несмотря на гипс, под которым все чешется и болит.

Тихий вскрик сорвался с ее губ, она забыла о сломанной руке, о пропавшем лете. Ох какое платье! Белое и легкое, усыпанное алыми розами. Вместо рукавов у него атласные ленты, и атласный пояс, и пышная юбка… Платье мягкое, отлично сшитое.

– Но, папа…

– Но, папа? – передразнил ее он.

– Папа, где ты такое раздобыл?

Ее руки гладили платье, вертели его так и эдак, нащупали ярлычок на внутреннем шве. «Fabrique en France».

– Ты его купил… во Франции? – выдохнула Татьяна.

Она только и могла думать в этот момент что о королеве Марго и ее обреченном прекрасном возлюбленном Ла Моле, разлученных судьбой в Париже.

– Нет, – ответил папа. – Я купил его в Польше. Я был там в одном маленьком городке, Святокресте, и там была воскресная ярмарка. Замечательная. Я купил это и подумал, что моей Тане оно понравится.

– Понравится? Папа, да я в восторге! Давай я его надену, и мы пойдем гулять.

Даша сказала:

– Ты не сможешь надеть такое платье со сломанной рукой.

Татьяна нахмурилась:

– А если бы не сломанная рука?

– Наденешь, когда поправишься.

– Но мне это нужно сейчас, мне сразу станет лучше! Правда, папа?

– Правда. – Папа улыбнулся и кивнул. – Даша, ты слишком прагматична. Тебе бы увидеть тот город, где я его купил. И город, и платье – все для юных, все для любви. Ты бы надела такое, даже если бы у тебя ног не было.

– Ну, прекрасно, для нее в самый раз, потому что у нее руки все равно что нет, – ворчит Даша.

– Надевай, солнышко, – сказал Татьяне папа. – Надень, милая. Знаешь, что мне сказали там, в Польше? Что твое имя означает «сказочная принцесса». А я и не знал.

– Я тоже, папа. Как восхитительно! Сказочная принцесса! – Татьяна закружилась по комнате, прижимая к себе платье.

И тогда Татьяне впервые позволили надеть красные летние босоножки Даши – на высоком каблуке, с ремешками вокруг лодыжек; они были ей велики. Она потуже затянула ремешки, надела новое платье, и они вышли из набитой людьми коммунальной квартиры на Пятой Советской и отправились гулять. Татьяна старалась как могла, хотя то и дело спотыкалась на брусчатке; ее золотистые волосы развевались на ветру.

Да, именно так и можно было сказать. Старалась как могла. Изо всех сил.

Они купили пива и, нарядные, беспечно болтая, вдыхая пыльный летний ленинградский воздух, дошли до Инженерного замка по гранитной набережной Фонтанки, а потом перешли мост и через задние ворота вошли в Летний сад. Они гуляли и гуляли в тени огромных кленов. На скамейках между мраморными статуями античных богов и героев сидели парочки – возле Сатурна, пожирающего собственных детей, рядом с Амуром и Психеей, рядом с Александром Великим, военачальником Древнего мира…

Метановы вышли через золоченые ворота Летнего сада на набережную Невы, напротив Петропавловской крепости, и зашагали вдоль мерцающей реки, мимо Зимнего дворца, мимо золотого шпиля Адмиралтейства – к Исаакиевской площади, к Медному всаднику.

Они гуляли долго и устали. Близился вечер, тени становились длиннее. Да, рука Татьяны была сломана, но это было единственным оставшимся напоминанием о девочке по имени Сайка Канторова. Все остальное было забыто. И имя Сайки никогда не упоминалось никем в их семье, даже со временем.

Она словно никогда не существовала.

Даша шла, взяв Татьяну под здоровую руку, Паша шел с другой стороны, то и дело задевая ее гипс, а мама с папой шли сзади, рука об руку, тихо разговаривая, – редкое событие. Папа купил Татьяне мороженое крем-брюле. Они сели на скамейку и смотрели на дань Петру Великому – фигуру Медного всадника, освещенную северным солнцем, которое отражалось в спокойных водах Невы.

– Папа, ты говорил – Святокрест в Польше чудесный городок? – сказала Татьяна. – Но ведь ничто не может сравниться с Ленинградом в летний вечер, тебе так не кажется?

– Ничто, – согласился папа. – Именно здесь я хотел бы умереть.

– Мы наслаждаемся этим днем, а ты говоришь о смерти? – воскликнула мама. – Да что с тобой?

– Он меланхоличен по-русски, – прошептал Паша смеющейся Татьяне. – Мы ведь не спадем в такую сентиментальность, а?

– Постараюсь, Паша…

– Когда я был в Святокресте, – сказал папа, – тоже было воскресенье, а к вечеру я прогулялся вдоль Вислы, она протекает по окраине города. Она не такая широкая, как Нева, но голубая и спокойная, и мост к городу тоже покрашен в голубой цвет. Там по мосту гуляли семьи и парочки, в белых шляпах, ели мороженое и арбузы, и дети смеялись, а под мостом какой-то молодой человек катал на лодке свою юную подругу.

– Видишь, Таня, – сказал Паша, – есть культуры, где считается приемлемым, даже желаемым, чтобы на веслах сидели мужчины.

Она толкнула его локтем.

Папа продолжил:

– Тот юноша опустил весла, и они просто качались на волнах. На ней было белое платье и широкополая шляпа. А в руках она держала букет белых люпинов. Солнце отражалось в воде… Я стоял на мосту и долго наблюдал за ними. – Он вздохнул. – Я чувствовал себя счастливым просто потому, что живу. Мне бы хотелось, чтобы ты увидела все это, милая Таня.

– А тебе не хочется, чтобы милая я тоже это увидела, папа? – спросила Даша.

– А как насчет меня, Георгий? Тебе не хочется, чтобы твоя дорогая жена увидела все это, пока в белой шляпе ела мороженое? – сказала мама.

Где-то неподалеку раздалось пение, тенор разлился над дорожками сквера, эхом отдаваясь от радужной воды.

Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приветная.

Ты у меня одна заветная;

Другой не будет никогда…

Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена.

Умру ли я – ты над могилою

Гори, сияй, моя звезда!

Сидя между отцом и Пашей, четырнадцатилетняя Татьяна облизывала свое мороженое на скамье напротив Медного всадника и, как наяву, видела эту картину: светлый день, оштукатуренные дома, белую широкополую шляпу, молодого человека с веслами в руках, улыбку на его лице, когда он катал свою возлюбленную под голубым мостом, ведущим к маленькому безмятежному городку в Польше, городку под названием Святокрест; она видела душой, ощущала душой божественность жизни, божественность любви…

Три

В новом тысячелетии, в воскресенье, Татьяна сидела на скамье в центре безупречного, с пальмами, полного арт-галерей Скотсдейла – мультикультурного, но все же истинно американского. Они с Александром приехали за покупками, пообедали, зашли в книжный магазин, в антикварную лавку, в магазин тканей, в магазин домашней техники и DVD. Было уже около половины четвертого. На Татьяне была белая шляпа и вообще все белое, защищавшее ее от загара, но, по правде говоря, она любила солнце. Да, она потела и задыхалась, но ей было все равно. Она сидела на скамье и думала, что если останется здесь еще на минуту, то просто сварится. Неподходящий был час для прогулок, слишком жарко, и никаких запахов не чувствовалось, кроме запаха жара. Но ей было плевать. Александр, не так сильно любивший жару, ушел, чтобы купить питье.

Татьяна сидела под пальмами и ела мороженое. Лето, июнь, завтра у нее день рождения. И она напевала себе под нос нежную русскую песню из далекого прошлого.

Она моргнула и отвела взгляд от мороженого.

На другой стороне улицы стоял улыбающийся Александр.

Подошел местный автобус на Финикс, закрыл от него Татьяну.

Он посмотрел в одну сторону, в другую.

Это был тот самый момент в Ленинграде, на пустой улице, когда его жизнь могла стать другой – когда сам Александр мог стать другим. Он стоял там – молодой офицер Красной армии, когда все его дни были отмечены отсутствием будущего, когда он не сдерживал своих желаний, – он был в патруле в тот самый день, когда для России началась война. На его плече висела винтовка, он игриво смотрел на нее, евшую мороженое, такую солнечную, светловолосую, цветущую, ошеломительную. Он смотрел на нее, и перед ним лежала непонятная теперь жизнь, и он просто думал…

Перейти дорогу или не переходить?

Пойти за ней? Сесть следом за ней в автобус? Абсолютное безумие.

Он обошел автобус; других мыслей у него не было. Он медленно подошел к скамье, на которой она сидела. Остановился перед Татьяной, а она подняла серьезный взгляд, чтобы посмотреть на него, – все поднимала и поднимала, потому что он был высок.

Ее волосы седели. Александр моргнул. Они снова стали длинными и светлыми. Морщины исчезли с ее лица. Зеленые глаза сверкнули, веснушки умножились, красные сандалии появились на скрещенных ногах, бретелька белого платья соскользнула с плеча. Улыбаясь, он сказал:

– Татьяна, у тебя мороженое тает, как всегда.

Он протянул руку, вытер ее губы и поправил бретельку.

– Мне до ужаса жарко, – сказал он, садясь рядом с ней, открывая колу и закуривая. – Поверить не могу, что я согласился, нет, что сам решил поехать сюда. Мы могли сейчас быть у залива Бискейн. – Он покачал головой, пожал плечами. Протяжно вздохнув, посмотрел на Татьяну. Они сидели плечом к плечу. – Ну? Придумываешь какой-нибудь язвительный ответ?

Татьяна повернулась к нему, посмотрела на него и улыбнулась.

– А знаешь, что означает для русских счастливый конец? – спросила она. – Это когда герой в конце истории узнает наконец причину своих страданий.

Глотнув еще колы, Александр сказал:

– Твои шутки становятся несмешными. – Он подтолкнул ее ногой.

Она взяла его за руку.

– Что? – спросил он.

– Ничего, солдат.

Он думает о парусах в далеком океане, пустоши далекого детства, призраке судьбы, о девушке на той скамейке. Он видит все это, потому что хотел это видеть, потому что хотел изменить свою жизнь. Он шагнул тогда с тротуара и выбрался из тупика.

Перейти улицу. Последовать за ней. И она даст тебе смысл жизни, она спасет тебя. Да, да… перейти.

– «Когда-нибудь мы встретимся во Львове, моя любовь и я…» – тихонько напевает Татьяна, облизывая мороженое.

Встретимся в нашем Ленинграде, в жасминовом июне, рядом с Фонтанкой, Невой, Летним садом, где мы навеки молоды.

Сноски

1

Имя Энтони созвучно с именем персонажа комиксов 1960-х: Ant-Man – Человек-муравей.

2

Райская долина (англ.). Так называется обширная территория, давшая название пригороду Финикса.

3

Из английского христианского гимна XIX века.

4

Из стихотворения «Скифы».

5

Из «Восьмистиший».

6

Мф. 7: 15.

7

Потому что боюсь потерять, потерять тебя потом… (исп.)

8

«Волшебное сердце» (исп.).

9

Из стихотворения У. Х. Одена «Колыбельная».

10

«Я жена, и я презираема» (ит.). Ария из оперы «Баязет».

11

«Верна и унижена…» (ит.)

12

Обыгрывается название популярной песни 1960-х «Perhaps, Perhaps, Perhaps».

13

Строка из одноименной песни.

14

Любил и робел (ит.). Перефразированная строка из песни Андреа Бочелли «Tremo e t’amo».

15

Из стихотворений «Колют ресницы, в груди прикипела слеза…», «Шестого чувства крошечный придаток…», «Мне стало страшно жизнь отжить…».

16

Страстная (ит.).

17

…ты был как река, теперь я знаю – это была любовь. Я люблю тебя, Энтони. Люблю. Какую сладкую жизнь я провела с тобой (ит.). «Ты как река» – название песни Андреа Бочелли.

18

От всей души, чтобы сияло (лат.).

19

Из русского романса «Дорогой длинною» в исполнении А. Вертинского.

Content

Полина Саймонс
Летний сад

Книга первая. Край люпинов и лотосов

Глава 1. Олений остров, 1946 год

Глава 2. Кокосовая Роща, 1947 год

Глава 3. Райская долина, 1947 год

Глава 4. Вьянца, 1947 год

Глава 5. Бетель-Айленд, 1948 год

Глава 6. Джейн Баррингтон, 1948 год

Первый промежуточный эпизод. Сайка Канторова, 1938 год

Книга вторая. Итака

Глава 7. Супружеские компромиссы

Глава 8. Дом, который построил Бэлкман

Второй промежуточный эпизод. Пиковая дама

Книга третья. Диссонанс

Глава 9. Пятилетний план

Глава 10. Девушка-блокадница

Глава 11. Голубое Рождество

Глава 12. Сбился с пути

Глава 13. Летний сад

Книга четвертая. Лунный свет

Глава 14. Человек на Луне

Глава 15. Королева озера Ильмень

Глава 16. В сердце Вьетнама

Глава 17. Короли и герои

Глава 18. Перекрестки

Заключение

Сноски