Гирма Тигест

Бессмертная тьма

© 2024 by Tigest Girma

© 2024 by Jessica Coppet, иллюстрации на обложке.

© 2024 Hachette Book Group, Inc., обложка.

© 2024 by Virginia Allyn, карта, герб университета, заставки глав.

© Ахмерова А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025

* * *

Посвящается чернокожим девушкам, которых всегда восхищала темная красота вампиров. В этой книге бессмертные похожи на нас.

&

Посвящается моим девушкам хабеша[1], осмеливающимся покорять новые, немыслимые высоты. Не сдавайтесь, пусть вас увидят!

* * *

Предупреждение: "Бессмертная тьма" исследует безжалостный мир вампиров и смертных, которые пытаются в нем выжить.

В тексте присутствуют такие тяжелые темы и элементы, как жестокое обращение детей с родителями, питье крови, смерть, кровопролитие, убийство, секс, нецензурная брань, суицидальные мысли, насилие.

Пожалуйста, читатели, учтите это, прежде чем примете приглашение. Теперь же ворота университета Укслей открыты.

* * *

Тьма— гостья милосердная, пожирает медленно.

Отрывок перевода амхарского текста, уничтоженного во время Пожара Бездны. Страна происхождения – Эфиопия.

Пролог

Видные в освещенное свечами окно университета Укслей, такого же древнего, как существа, его населявшие, декан и ее вампир сидели за приватным разговором.

Они изучали кусок пергамента с подробным планом города, и в частности – пятно крови, высыхающее возле церкви. Карта была одной из любимейших реликвий декана, в ее семье она передавалась из поколения в поколение, прежде чем все подобные вещи были уничтожены. Ту потерю декан так и не простила.

Прежде чем кровь исчезла с пожелтевшей страницы, пятно превратилось в три буквы, сложившиеся в слово mot. Смерть.

– Силия Адане умерла, – объявила декан примерно через час после начала беседы. Ее вампир сложил пальцы домиком и ответил на ааракском. Для мертвого языка ааракский обладал неестественной живостью и танцевал на языке, как разбуженная змея.

– Тогда это правда. Завещание на наследство вступило в силу.

Декан отодвинула стул и подошла к окну. Ночь наступала со стороны леса, сжимая в длинных пальцах башни Арата с их мрачными статуями на шпилях. Золотой свет полился из статуй львов с разверстыми пастями, сидевших на каменных стенах. Пробудившись, каждый из зверей осветил вестибюли и коридоры.

– Остаются еще две Адане, – проговорила декан.

– Ты нарушишь данное ей слово? Я думал, она твоя дорогая подруга.

Декан насупила густые брови. Ее вампир обожал щедро сдабривать честность жестокостью. Даже в юности именно это декан не любила в нем больше всего.

Разумеется, ей не хотелось нарушать обещание. На карте кровь Силии истощалась неделями: ее поразила редкая болезнь, которую не могли вылечить даже в Укслее. Декан настойчиво советовала Силии вызвать своих племянниц из места, где они скрывались, и, пока не поздно, вверить одной из девушек семейное наследство. Но упрямство было проклятьем рода Адане.

Силия Адане эгоистично была готова заплатить за свободу любую цену, хоть и старалась не для себя. Так, четырнадцать лет назад, после смерти сестры и зятя, Силия исчезла среди ночи, прихватив двух маленьких двойняшек. Декан простила это пренебрежение обязанностями по одной простой причине – из жалости.

Жалость способна вырвать ответственность с корнем. Именно поэтому декан избрала ее главным врагом, которого нужно одолеть. Поэтому она сидела здесь, планируя дальнейшие действия, а не рядом с умершей подругой. Сейчас давать слабину не следовало. Искоренение жалости поставило ее во главе университета, мирно существовавшего среди естественных врагов природы. И мир рухнет, вступи завещание Адане в силу.

Декан решила не говорить своему вампиру, что жалеет о своем обещании. В то время оно казалось вполне разумным. Что изменилось бы, если бы с девчонками никто никогда не связался? В то время декан верила, что Силия совьет гнездышко со своим любовником, родит ребенка, и великий род Дома Адане продолжится. Как же она ошибалась! Смерть неотступно преследовала Дом Адане, и ей не оставалось ничего иного, кроме как вдохнуть в него новую жизнь.

Декан вгляделась в сгущающуюся тьму.

– Через неделю мы заберем девушку из Грин-Хайтс.

– А как насчет другой?

– Боюсь, я не знаю, где она. Говорят, она сбежала из приемной семьи в день восемнадцатилетия.

Декан взглянула на своего вампира: хотела увидеть его реакцию. Ее всегда нервировало, как мало двигаются лицевые мышцы дранаиков; как пристально, не мигая, смотрят их черные глаза.

– Одной, наверное, хватит. – Ее вампир остался бесстрастным. – Их присутствие вызовет определенное недовольство.

Декан снова посмотрела в окно.

– Недовольство – обычное дело, стоит привести чужаков.

– В самом деле. – Вампир задумался. – Я с удовольствием взял бы сестер в свой класс. Их мать была одной из моих лучших студенток.

История родителей девочек была легендой, но от легенды всегда недалеко до трагедии.

– Хочешь, чтобы я навестил ее? – спросил вампир.

– Нет, я сама.

Лицо вампира отражалось в окне, и было видно, что красновато-коричневую кожу прорезали морщины.

– Ты никогда не покидаешь Укслей.

– Боюсь, это необходимо.

– Почему?

Декан снова села на свое место и следующие новости сообщила абсолютно спокойно:

– Потому что двадцать четыре часа назад Кидан Адане задержали за убийство.

В черных глазах ее вампира блеснули, отразившись, крошечные искры света.

– Кого она лишила жизни?

– Пока не знаю. Довольно странно, но Кидан Адане считает, что ее сестра не сбежала. Напротив, она убеждена, что Джун Адане похитил вампир. Что ее привели сюда, в университет, против ее воли.

Насупив брови, декан снова присмотрелась к вампиру. Он не хмурился. Декан подивилась тому, с каким комфортом он устроился в своей старой коже, такой же красивый и безжалостный, как в день их встречи. Ей было девятнадцать, ему пятьсот лет. Декан потерла свою морщинистую руку. Время – штука страшная.

– Находись Джун Адане в Укслее, я бы об этом знал, – просто ответил вампир.

– Я тоже так подумала. Разумеется, если бы было совершено подобное преступление, ты разобрался бы с ним соответствующим образом.

– Разумеется. – Вампир не подал виду, что обижен ее подозрением. Это декан в нем и ценила. Вампир редко принимал что-то близко к сердцу. Он никогда не врал. Но времена были странные, а первой жертвой перемен становится верность.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил вампир. – Организовав слежку за девушками, ты, конечно же, нарушаешь обещание.

Довольная тем, что вампир развеял ее сомнения, декан показала на стопку писем, высившуюся рядом с резной фигуркой животного – маленькой импалой с двумя великолепными рогами.

– Кидан Адане часто пишет и всегда умоляет Укслей вернуть ее сестру. Я пыталась отыскать Джун, но она как сквозь землю провалилась. К сожалению, благодаря рассказам их тети Силии Укслей стал колыбелью всех кошмаров Кидан.

Движение вампира получилось стремительным, как у тени на ярком свету. Хватая письма, он постарался не коснуться статуэтки импалы. От его стараний декан скупо улыбнулась. Суеверие заставляло большинство дранаиков избегать прекрасных антилоп так же, как оно убеждало студентов, что потерший статую льва станет сильнее. Пока вампир читал, на его наморщенном лбу образовалась складка.

– Ты отвечала ей? – полюбопытствовал вампир.

– Я не нарушала слово.

Вампир был подле нее почти сорок лет и так и не понял ни сути ее обещаний, ни то, какими усилиями она их выполняла. Уклонение от ее клятв сделало их жизнь очень трудной.

– Что изменилось сейчас? – спросил вампир.

Декан вчиталась в одно из писем. Слова Кидан источали и гнев, и мольбу, олицетворяя луну и солнце чудовищной утраты.

– Mot sewi yelkal, – ответила она по-ааракски.

Смерть освобождает нас от прежних себя.

В кои-то веки уголок рта вампира пополз вверх. Его не переставало забавлять, как студенты повторяют ему услышанное на его же лекциях. Особенно когда им удавалось прожить достаточно долго, чтобы постичь истинный смысл его слов.

1

По подсчетам Кидан Адане, жить ей осталось восемь месяцев.

Если честно, жизни она отмерила себе щедро. На акт насилия хватило бы и двух месяцев, остальное было жалкими потугами на мечту. На мечту, которой она не тешилась бы, если бы сейчас не страдала от обезвоживания и не была на грани потери сознания.

Ей хотелось снова жить со своей сестрой в том странном домике. Вернуться во времена, когда не требовалось на каждом шагу доказывать, что ты невиновна. Последняя мысль вырвала ее из транса и вызвала смешок. Она рассуждала как потерпевшая или, чего пуще, как жертва.

Хриплый смешок снова сотряс тишину, словно у нее в груди надрывно и болезненно клокотала засорившаяся труба. Когда она в последний раз разговаривала? Из-за камер шторы были постоянно задернуты, так что единственным источником света оставалась лампочка. Как любое искусственное солнце, она перегревала и сжигала воздух вокруг себя, заставляя Кидан работать полуголой на полу квартиры.

Темный лоб Кидан покрылся потом, капавшим на файл, который она читала; скрюченные ноги утонули в кипе бумаг. Выключить свет она позволить себе не могла. Только не когда работы было невпроворот. Только не когда она была так близка к цели. Мыслями Кидан застряла в одной бесконечной ночи, что не слишком-то отличалось от адских мук.

Двигаться, ей нужно двигаться. Кидан встала слишком быстро, споткнулась, и к ее поджатой ноге прилила кровь, парализуя ее. Девушка стряхнула онемение и прошла на кухоньку.

«Убийца».

Слово, выведенное над фотографией темнокожей девушки, кричало со статьи в газете, приклеенной на холодильник.

Кидан Адане была убийцей. Она ждала уколов раскаяния, которое должны были вызывать подобные слова. Она даже поджала губы и сморщила нос, стараясь выжать из себя эмоции, но, как и в ту огненную ночь, заплакать не смогла. Она ждала, что наружу просочится хоть капля человечности. Кидан осталась абсолютно бесстрастной. Статуей, высеченной из обсидиана.

Кидан налила себе попить. Вдруг раздались щелчки затвора камеры, сопровождавшиеся небольшими вспышками. Кидан резко повернулась к окну, и стакан едва не выпал у нее из рук. Шторы оставались задвинутыми, но репортеры пытались высмотреть хоть что-то сквозь небольшие щели, точно чайки в поисках хлебных крошек.

«Потерпи!» – мысленно сказала себе Кидан.

Скоро все кончится. Ровно через восемь месяцев. Именно через восемь месяцев должно состояться судебное разбирательство. Кидан, однако, посещать его не планировала. Задолго до начала суда ее признание найдут приклеенным изолентой ко дну ее кровати, и всем откроется внутренняя работа ее преступного ума.

Очередная вспышка заставила Кидан поморщиться. Вряд ли репортерам удастся ее сфотографировать, но, может, стоит одеться? Не то чтобы Кидан стеснялась большой груди или широких бедер. Непристойное фото может даже пойти ей на пользу: обыватели узнают, как грубо нарушались ее личные границы. Звучало совсем неплохо. Кидан покачала головой. Ну вот, она снова раздумывает, как бы вызвать сочувствие.

Кидан посмотрела на свое отражение и тонким, слабым голосом выдала:

– Ты не такая, как они. Ты не такая, как они.

Они.

Тетя Силия называла их дранаиками. Вампиры.

Вопреки жару, исходящему от стен квартиры, Кидан содрогнулась. Внешне дранаики ничем не отличались от людей. Это и было источником всей ее тревоги. Зло не должно расхаживать в человеческом обличии. Это святотатство.

Тетю Кидан ненавидела. Ненавидела ее бездействие. Силия слишком долго мешкала, прежде чем вытащить их из этого подлого общества. Может, в противном случае зло не проникло бы в маленькую Кидан. Джун справилась лучше, а вот Кидан упивалась злом. Болезненный интерес Кидан к смерти, увлечение фильмами о ее культе, коллекционирование их – все это исходило от вампиров. Если бы она могла прямо сейчас залезть себе в грудь и вырвать извращенное сердце, она бы так и сделала.

Восемь месяцев.

От этих двух слов веяло облегчением. До смерти оставалось подождать лишь восемь месяцев. Позаботиться о том, чтобы нашли Джун. Еще немного потерпеть это жалкое существование.

Джун улыбалась с фотографии в раскрытом ноутбуке. Они были совсем не похожи, хотя родились с разницей в несколько минут. Исчезновение Джун никак не освещалось, о нем даже не судачили шепотом соседи. Где была бы Кидан, если бы все эти репортеры охотились за ее пропавшей сестрой так же, как за ней? Нет, темнокожим девушкам приходилось совершать чудовищные преступления, чтобы оказаться в центре внимания.

Бумаги на полу были судорожной попыткой понять местоположение университета Укслей. Поисками Кидан занималась двенадцать месяцев и двадцать дней. Взгляд Кидан метнулся к аудиозаписи, приклеенной изолентой ко дну кровати, и температура в комнате упала. На записи была последняя мучительная беседа Кидан и ее жертвы.

«Уже лучше», – подумала Кидан, почти улыбаясь. Она приписывала вину той, кому следовало. «Жертва Кидан».

На записи имелось доказательство, имя человека, – нет, животного, – ответственного за похищение Джун. Рано или поздно она обязательно найдет это гребаное место.

И его.

Кидан села на корточки и тщательно изучила направление своих поисков, потом нащупала ручку, сняла колпачок и начала писать очередное письмо тете Силии, которая никогда не отвечала.

Пока существует хоть малейший шанс разыскать Джун, Кидан будет писать тете хоть до конца жизни.

Пальцы Кидан напряглись, ногти впились в ладони. На коже проявились тонкие кровавые дуги. Не отрывая указательный палец, Кидан прочертила на ладони квадрат. Нервы. Кидан узнала ощущение. Значит, для нее не все потеряно. Зеркало с зазубренными краями на другом конце комнаты прорезало уродливую фигуру на темной шее Кидан. На нее уставилось холодное, бесстрастное отражение. Если бы она только научилась плакать до суда, мир мог бы ее простить. Она могла бы прожить дольше.

«Плачь!» – велела она своему отражению.

«Зачем? – спросило отражение. – Ты бы поступила так снова».

* * *

Часом позже, как только репортеры ушли, Кидан, одетая в просторное худи, взяла наушники и заперла свою квартирку. В нее она переехала ровно по одной причине.

Через дорогу, на углу Лонгвей-стрит и Сент-Олбанс-стрит, был постамат. Один ключ от него принадлежал Кидан, другой – тете Силии, которая жила в Укслее. Каждый раз, отправляя письмо, Кидан пряталась и ждала. Порой ждала по несколько дней, ночуя в соседнем кафе или в проулке, но кто-то всегда приходил и забирал ее письма. Каждый раз фигура в капюшоне ускользала от Кидан – либо с пугающей скоростью перелезала через парковые ворота, либо растворялась в толпе прохожих.

Из недели в неделю они играли в кошки-мышки. Тетя Силия читала письма Кидан, но по какой-то странной причине продолжала ее игнорировать.

Опустив письмо в пустой постамат, Кидан стала ждать у автобусной остановки – на новом месте – и надеяться, что, слившись с пассажирами, она выиграет достаточно времени, чтобы вычислить «почтальона».

Пока она ждала, в наушниках зазвучал милый голос Джун. Мир Кидан быстро пришел в равновесие.

«Привет! – зашептала сестра. – Я толком не знаю, с чего начать, поэтому сперва просто представлюсь».

До исчезновения Джун записала пятнадцать видеороликов. Этот был первый, записанный в четырнадцать лет. Кидан слушала ролики каждый день, все, кроме последнего. Последний она смогла прослушать лишь раз, а потом стерла, чтобы не терзал.

Спрятанные в карман пальцы чертили треугольник, и Кидан наслаждалась скрежетом ногтей по ткани. Когда в своем видео Джун упомянула ее, треугольник превратился в квадрат.

Кидан ни на секунду не отвлекалась от постамата, но краем глаза видела неподвижную тень.

Под кривой веткой дерева стояла женщина. В свете уличного фонаря ее кожа цветом напоминала старую бронзу. На ней была темно-зеленая юбка, волосы убраны в гладкий пучок.

Женщина была удивительно неподвижна, не отличаясь от неясыти, которая сидела на карнизе и смотрела прямо на нее.

У Кидан закололо в затылке. Возникло невероятнейшее ощущение, что эта женщина, кем бы она ни была, ждала ее.

2

ВИДЕОЗАПИСЬ

10 мая 2017.

Джун, четырнадцать лет, снято на телефон Кидан.

Место съемок: ванная комната Мамы Аноэт.

«Привет, – зашептала Джун, хлопая глазами в камеру. Короткие косички обрамляли исцарапанный, прыщавый подбородок. – Я толком не знаю, с чего начать, поэтому сперва просто представлюсь. Меня зовут Джун. Я учусь в школе Грин-Хайтс. Этот ролик записываю из-за случившегося сегодня. Мне влетело за то, что я снова заснула на уроке».

Пауза.

«У меня парасомния. Знаю, слово серьезное. Это значит, я не просто хожу во сне, а кричу и пинаюсь. Сестра присматривает за мной, но.… Знаю, ей надоело. Я сама себе надоела. – Джун хихикает. – Я стараюсь побольше бодрствовать, но мне это аукается. Как сегодня, например. Знаю, о чем вы думаете, – обратись за помощью. Я пытаюсь, уверяю вас».

Ракурс съемки сместился, захватив столпотворение шампуней – четырех разных видов, – занавеску для ванной с бабочками, успокоительные и антидепрессанты.

«Психотерапевт нам не по карману, но наш школьный психолог очень ничего. Из-за нее и записываю это видео. Мисс Трис сказала.… Я чего-то боюсь. Чего-то, о чем не хочу никому рассказывать. Она велела мне изложить все на бумаге. Но я ненавижу писать. Вот она и велела записать видеоролик и, если хватит храбрости, поделиться им. Классная психологиня, да? – Слабая улыбочка Джун не осветила ее глаза. – Так чего же боюсь? – Джун неуверенно вздохнула и нервно взглянула на дверь. – Я боюсь.… вампиров».

Картинка потемнела. Камеру объективом вниз положили в раковину. Потекла вода, послышались отзвуки плеска, прошла минута. В кадре появилось коричневое лицо Джун, теперь чуть влажное, потому что она села в углу ванны.

«Вампиры, – голос Джун зазвучал сильнее. – Хорошие новости, если они в принципе есть, заключаются в том, что для всех вампиры больше не опасны. Так что те из вас, кто смотрит это видео, – если вы вообще мне верите, – могут спокойно спать, зная, что ваша кровь для них яд. Но им по-прежнему нужно кормиться, им нужна кровь, чтобы выжить. – Телефон слегка задрожал. – Кое-что под названием Первый Запрет заставляет вампиров кормиться лишь членами определенных семей. Около восьмидесяти семей застряли в этом круге на целые поколения. Отгадайте, чья семья одна из восьмидесяти. Ага, точно. – Джун оторвала взгляд от камеры, ее глаза покрылись поволокой. – Мы с сестрой ломаем представление о том, что значит неблагополучная семья. Впрочем, мы спаслись. После гибели наших родителей тетя Силия забрала нас из той жизни и привела сюда, в дом Мамы Аноэт. Здесь мы в безопасности, но я вижу их каждую ночь.… во сне.… порой даже в школьных коридорах. Я будто знаю.… что однажды они за нами придут. – Джун вдохнула, выдохнула, поиграла с тонким серебряным браслетом на запястье. – Кидан каждую ночь напоминает мне о Трех Запретах, которые связывают вампиров. Это немного помогает. Заставляет помнить, что легко им до меня не добраться. Второй Запрет частично ограничивает их силу, а Третий Запрет требует от вампиров огромной жертвы за то, чтобы превратить человека в им подобного. Кидан постоянно твердит, что Последний Мудрец не сумел раскрыть потенциал своего невероятного дара – что ему следовало перебить всех вампиров, а не накладывать на них ограничения. Думаю, она права. Поступи он так, мы жили бы совершенно иначе. – Пальцы Джун перестали теребить браслет из бабочек, глаза прищурились. – Зачем же я записываю этот ролик? Наверное, хочу, чтобы мисс Трис знала правду. Может, и мои друзья тоже. Может, и все. Не хочу так мучиться до конца жизни. Не хочу тратить каждую минуту каждого дня, гадая, когда они за нами придут. Хочу почувствовать себя в безопасности. Хочу.…»

Громкий стук в дверь заставил Джун выронить телефон.

– Джун, это я.

Джун бессильно ссутулилась, повернулась дверная ручка.

Кидан зло посмотрела на свой мокрый телефон.

– Скорее!

Джун спешно ввела пароль, чтобы ограничить доступ к роликам.

Ее паролем всегда были пять цифр, в сумме дававшие тридцать пять. Это был возраст, в котором умерла их биологическая мать, а также число вампиров – дранаиков, – приписанных к их семье. Тридцать пять вампиров, которые выпили бы Джун и Кидан досуха, если бы девушки от них не ускользнули.

3

Кидан потянулась за ножом, который носила в куртке. Его лезвие изгибалось ближе к острию, а зубья неприятно впивались в ладонь. От прикосновения к клинку по спине Кидан побежал холодок.

Пока Кидан подкрадывалась к женщине, ночная тишь казалась абсолютной, Кидан хотелось, чтобы она шевельнулась. Неподвижность характерна для животных, а анималистические черты – для дранаиков.

– Кто вы? – В тишине голос Кидан звучал до необычного громко.

Женщина была крупная, с широкими бровями и темными задумчивыми глазами. К груди у нее была приколота золотая брошь в виде дрозда с серебряным глазом.

– Я декан Фэрис из университета Укслей. Насколько я понимаю, ты меня искала?

Тротуар дернулся, нож скользнул в руке Кидан. Девушка лишилась дара речи. То, что она искала со слепой надеждой и сокрушительным разочарованием, могло вдруг обнаружиться, просто упав с неба.

– Укс… Укслей? – наконец переспросила девушка, боясь, что заветное место снова исчезнет.

– Да.

Ответ расчистил туман в голове Кидан. Что она делает? Пальцы отпустили рукоять ножа.

– Так вы пришли забрать меня? Обменять меня на Джун? – зачастила она.

Сердце Кидан наполнилось надеждой. Сколько ночей она пролежала без сна, представляя всевозможные вариации этой сцены. Это было чистым безумием, высокой целью, заставлявшей сердце девушки биться даже после пожара, когда оно должно было остановиться навсегда.

Декан сложила руки на груди.

– Укслей не занимается похищением людей. Сами наши законы против этого.

– Законы? – гневно повторила Кидан и шагнула к женщине. – Где были ваши законы, когда дранаики нашей семьи забрали мою сестру?! – Ее пальцы напряглись от волевого усилия: нет, декана душить нельзя. Во взгляде женщины мелькнула тревога. Отлично.

– Это серьезное обвинение. У тебя есть доказательства?

Доказательство Кидан ждало в ее квартирке, изолентой приклеенное ко дну кровати. В признании ее жертвы называлось имя ответственного вампира. Но оно также доказывало, что Кидан пытала и убивала.

– Вампир похитил мою сестру. – Голос Кидан прозвучал так низко, что мог разбудить мертвых.

Декан Фэрис склонила голову набок.

– Кидан, я говорю с тобой как представитель Укслея. Ты выросла, не получив образование в наших стенах, наверное, поэтому не понимаешь, что это подразумевает. Моя задача – обеспечивать мир между людьми и дранаиками. Я придаю этому первостепенную важность и выполняю свою задачу через законы и наказание. Ты считаешь, что с тобой обошлись несправедливо, но доказательств этому нет. Я призываю тебя образумиться вопреки твоему страшному горю. Ты не можешь обвинять одного из моих дранаиков бездоказательно.

Декан Фэрис говорила, как исполненный достоинства политик, словно ее кампус был средоточием закона и порядка. Такое реноме не сочеталось ни с одной историей, которую Кидан сочинила для себя об этом гадюшнике.

Девушка приготовилась спорить, когда ее вдруг осенило.

– Это были вы, да? Вы внесли за меня залог?

После ареста Кидан случилось чудо. Невероятный залог полностью выплатила женщина с таким социальным статусом, что суд удовлетворил ее просьбу об анонимности.

– Ты заслуживаешь шанс доказать свою невиновность, – многозначительно сказала декан. – Как и все остальные. Ты ведь невиновна, да?

Кидан отступила на шаг. Эта женщина пришла сюда не говорить о Джун. Доброта, особенно такая, всегда имеет свою цену.

– Зачем вы здесь?

Декан Фэрис еще секунду к ней приглядывалась.

– К сожалению, твоя тетя Силия скончалась. Она заболела, и болезнь эта быстро взяла свое. Мне очень жаль.

Кидан удивленно посмотрела на постамат. Глаза остались сухими, хотя потрясение выбило ее из колеи. Еще один член ее семьи мертв. За этим стоит тот же самый вампир?

Тетя Силия главным образом существовала в воображении Кидан, в историях, в мире, который существовал «до». Тетя объясняла случившееся «после», доказывала, что они с сестрой не появились ниоткуда на пороге дома Мамы Аноэт. Потом Кидан подумала о медовых глазах и доброй улыбке Джун и снова почувствовала землю под ногами.

Декан вытащила белоснежный конверт с кроваво-красным гербом.

– С этого момента ты наследница Дома Адане. Это письмо о зачислении тебя в университет.

Кидан отшатнулась от письма:

– Мне неинтересно быть рабом вампиров.

Внешнее спокойствие мигом слетело с лица декана.

– Не употребляй слова, если не понимаешь их значение. Чтобы я больше не слышала от тебя это слово.

Кидан хотела расхохотаться, а получилась натужная усмешка.

– Мне это неинтересно. Мне нужна только Джун.

– Замечательно. Хочешь верь, хочешь нет, но уговаривать студентов, не желающих учиться в нашем университете, в мои служебные обязанности не входит. Обычно абитуриенты из кожи вон лезут, чтобы поступить в Укслей. – Декан вытащила из кармана еще одно письмо. – Распишись здесь, и я уйду.

Кидан с подозрением взглянула на конверт:

– Что это?

– Завещание, подписанное обоими твоими родителями и твоей тетей, по которому все наследие вашей семьи переходит последнему из дранаиков вашего Дома.

У Кидан аж челюсть отвисла. Она выхватила письмо. Большую часть текста зачернили, отдельные абзацы явно выделили. Кидан читала, ужасаясь все сильнее, и мяла края страниц.

– Любопытно, правда? – У декана Фэрис заблестели глаза. – Впервые в истории Укслея семья завещает свой дом своему дранаику. Тому самому вампиру, которого ты обвиняешь в похищении сестры, твоя семья доверяет настолько, чтобы оставить ему наследство.

Желчь резко подступила Кидан к горлу. Они что, все слепые? Это же еще более веское доказательство. Мотив. Вампир обманом или силой отнял у ее семьи наследство. Тайком похитил Джун, чтобы пить вдоволь…

– Нет, – сказала декан.

– Что «нет»?

– Ты считаешь, он силой заставил их подписать такое завещание. Это неправда. Они поступили так по собственной воле. В нашем мире есть много вещей, о которых тебе неизвестно. Сила наших домов, сила наших законов. Она невиданна. Знание, которое откроется тебе, только если ты решишь к нам присоединиться. Без приглашения ни одна душа в Укслей попасть не может.

Кидан посмотрела на зачерненные абзацы завещания. Что скрывала декан?

Декан Фэрис глянула на тонкие золотые часы. Из бездонного, видимо, кармана она достала ручку.

– К сожалению, мне пора. Пожалуйста, подпиши здесь, что ты не намерена оспаривать завещание как потенциальная наследница, и я уйду.

Кидан смотрела на ручку, словно та была ядовитой. Через какое-то время декан Фэрис убрала ее.

– Наверное, тебе нужно время подумать. Если интересно, то дома в Укслее наследуются через образование. Ты должна получить образование в нашем университете по специальности «Сосуществование вампиров и смертных». Я буду ждать твоего ответа три дня.

Выражение лица женщины обезоружило Кидан. Когда декан снова протянула письмо о зачислении, девушка медленно его взяла. Конверт был тугим и из плотной бумаги, с печатью, изображающей двух львов, держащих в пастях кинжалы, воткнутые друг другу в горло.

Почему? Кидан смотрела на печать, желая раствориться в воздухе. Почему ее семья так поступила? Когда она подняла голову, женщины уже след простыл.

4

Кидан швырнула письмо о зачислении на замусоренный пол и пнула пирамиду стаканчиков из-под лапши, которую построила в углу. Разлетаться было некуда – стаканчики отскочили от стены и ударились о ее голень. Кидан медленно осела на пол, опустила голову, и брейды свесились ей на лицо. Комната сжималась, пока к Кидан не вернулось неприятное ощущение своего тела, с трудом пытающегося дышать. В углу тесной комнатушки лупилась краска, туалет работал, только когда другие квартиранты не использовали его слишком активно; а на ковре было таинственное пятно, вонявшее даже после замачивания в отбеливателе. Жара в квартире стояла такая, что поджарило бы даже скорпиона. Еще один такой день Кидан не выдержать. Не выдержать без сестры. Кидан рассеянно обвела пальцем край браслета из бабочек. Ей хотелось домой. Пусть даже домом ей была та крохотная конурка.

Дома напоминали Кидан одичавших домашних животных. Они были грязными, наводнёнными паразитами и, как их ни украшай, не желали признавать владельца. То есть признавать по-настоящему. Джун казалось жутким предательством, что они бросались есть с руки у любого, кто был готов ее протянуть. Мама Аноэт, их приемная мать, это чувство разделяла, поэтому с самого раннего детства Джун и Кидан зарабатывали деньги на аренду. В десять лет Кидан продавала необычные браслеты, которые делала сама, а Джун пекла крохотные пончики, от которых невозможно было оторваться. Стоило их вспомнить, рот Кидан наполнился слюной, а потом слюна раз – и высохла.

Кидан протянула негнущиеся пальцы к завещанию своих родителей и тети. От каждого предательского слова у девушки закипала кровь. Ее родные знали, что вампиры опасны. Зачем отрывать Джун и Кидан от всего родного, стирать их личность и доводить до нищеты, если это не так? В минуты душевной слабости Кидан ждала, что ее родители появятся на пороге дома Мамы Аноэт, готовая с ними сбежать. За обманутые ожидания родителей пришлось простить, потому что они погибли. Наследство могло защитить Кидан и Джун, но родные сделали немыслимое.

Они оставили все ему.

В завещании стояло его имя, буквы «С» извивались змеями.

Сузеньос Сагад.

Кидан услышала мольбы своей жертвы, эхом разносившиеся по комнате и внутри ее груди.

«Сузеньос Сагад! Так его зовут. Это он… он забрал ее».

Кидан начертила на ковре фигуру – подушечкой пальца обжигая грубую материю. Потом снова, снова и снова. На ковре появился треугольник. Отлично. Ее разум и тело работали в одном ритме. Сузеньос Сагад вызывал только бешеную ярость.

Порой разум Кидан скрывал от нее реальность, и тогда эмоции передавали пальцы. Треугольниками передавалась злость. Квадратами – невыносимый страх. Кругами – моменты радости.

Эти символы расшифровывали мысли Кидан с тех пор, как она была совсем маленькой.

Зачерненные абзацы мешали понять завещание в целом. Декан Фэрис выбрала те части мира Усклея, которыми хотела поделиться. А что она опустила?

Законы наследования Дома

Наследник-вампир должен в одиночку занимать дом семьи на протяжении двадцати восьми следующих подряд дней, дабы настоящее завещание считалось rocis или вступившим в силу.

Кидан перечитала абзац. Двадцать восемь дней. Как давно умерла тетя Силия? Неделю назад? Две недели назад? Девушку замутило от отвратительной картинки: Сузеньос Сагад сидит с Джун за накрытым столом и считает дни до полного перехода дома под его контроль.

Оспаривание завещания

Если смертный наследник дома семьи желает вступить в права наследства, он обязан получить образование в университете Укслей по специальности «Сосуществование вампиров и смертных».

Если смертный наследник еще не окончил университет, но желает это сделать, на время обучения на курсе дранактии ему следует поселиться в доме своей семьи.

Последнюю строку декан Фэрис выделила. Вот она, лазейка: поселись в доме, нарушь уединение вампира. Кидан придется с ним жить.

Рот ей наполнила едкая кислота.

Девушка поднялась и слегка раздвинула шторы, глядя на репортера и его камеру, в данный момент отвлеченных перекуром. По привычке ее взгляд скользнул к постамату.

Там кто-то был. Кто-то открывал ячейку. Кто-то доставал письмо. Кидан мигом вскинулась:

– Эй!

Едва возглас сорвался с ее губ, девушка вылетела за дверь и понеслась по лестнице, перескакивая по три ступени сразу. Когда она выбежала на улицу, неизвестный уже исчез.

– Мать твою! – Ее возглас испугал старуху и привлек внимание репортера.

Репортер побежал за Кидан, а она поспешила через дорогу к ячейке. Девушка сняла ключ с шеи и неловко ее открыла.

Репортер, тощий тип с несвежим дыханием, заснял ее на камеру. Первым порывом девушки было засунуть камеру ему в горло, но, как ни странно, она сдержалась.

– Кидан, соседям известно о случившемся. Ты давно это планировала?

Девушка не ответила. Потому что впервые за все годы в ячейке что-то лежало – переплетенная книга. Дрожащими пальцами она сунула тяжелый том под мышку, заперла ячейку и перебежала через дорогу обратно к дому. Репортер шел за ней по пятам. Кидан уже собралась захлопнуть дверь, когда он выкрикнул:

– Что ты чувствовала, убивая близкого тебе человека?

Кидан оторвала взгляд от земли и посмотрела прямо в камеру. На миг она стала четырнадцатилетней Джун, прячущейся в ванной Мамы Аноэт, страстно желающей рассказать миру о том, что ее пугает.

«Зло, – мысленно ответила Кидан репортеру. Именно это она чувствовала. – Все зло должно умереть».

Декан обещала не связываться с тобой, но, если со мной что-то случится, она нарушит обещание. Я слишком хорошо ее знаю. Я попросила надежного человека из Укслея оставить это в твоей ячейке. Он должен оказать мне последнюю услугу. Если уж ты полезешь в пасть льва, то должна быть готова.

Мне бы очень хотелось, чтобы ты сбежала, но, судя по твоим настойчивым письмам, ты выросла упрямой. Надеюсь, это как-то тебя защитит.

Так что слушай внимательно, Кидан, и не отвлекайся. Началось все задолго до меня, нашу семью всегда что-то преследовало. Оно забрало твоих бабушку и деда, твоих родителей и теперь твою сестру. Университет Укслей ополчился на Дом Адане.

В этой книге я собрала все, что смогла про другие Дома, а также особые сведения, которые ты обязательно должна узнать. Где-то среди всего этого ты отыщешь Джун. Если ты читаешь мое письмо, значит, я так и не смогла ее найти. Надеюсь, это укажет тебе путь: используй мои глаза как свои, мое знание как свое и найди правду.

Если решишь сбежать, выпей фальшивый яд, который приложен к этой книге. Тебе он вреда не принесет. Действие яда почувствует твой вампир, потому что изменится твой запах. Укслей подумает, что ты на грани смерти. Умирающая наследница свободна и ценности не представляет. Используй яд, чтобы стать свободной.

Доверяй только себе.

Любящая тебя тетя Силия.

5

Кидан медленно оделась, расправив ворот водолазки. Ей нравилось прятать под одеждой как можно больше тела, особенно шею. Она всегда надевала шарф или галстук как дополнительный слой защиты, к которому привыкла. Длинные брейды Кидан разложила по плечам. У основания они начали распускаться, выбившиеся пряди путались, а от недостатка солнца ее темно-коричневая кожа приобрела холодный желтоватый оттенок. Губы были мрачно поджаты. Взяв немного крема для стайлинга волос, она сделала прическу опрятнее.

Кидан прочла первые несколько страниц книги тети Силии, потом швырнула ее в стену. Никаких ответов там не оказалось – только появились новые вопросы.

Тетя Силия определила Кидан и Джун в место, оказавшееся недостаточно безопасным, а теперь не смогла найти Джун.

Все женщины, клявшиеся защищать Кидан, бросили ее.

Девушка машинально коснулась браслета с бабочкой. Если присмотреться, на крылышках до сих пор виднелись прожилки высохшей крови. Принадлежавшая владелице браслета, она стала жуткой рубиновой отделкой на серебристом металле.

«Бабочки, – в ушах Кидан зазвучал голос владелицы, – они напоминают, что мы постоянно меняемся».

В браслете была спрятана маленькая голубая таблетка. Стоило проглотить ее, и прощай этот мир.

Когда погибли родители, Кидан была слишком маленькой, чтобы что-то помнить, зато потом возникло навязчивое чувство. Каждую секунду жизни ей казалось, что она находится в комнате, непроглядную тьму которой нарушает лишь пугающее теплое дыхание, щекочущее ей затылок. Непонятное нечто дышало и дышало, доводя сердце Кидан до болезненной исступленности. Оно никогда не атаковало – только смотрело. Ждало.

Мама Аноэт побеждала чудовище нежными руками – распутывала жесткие волосы Кидан, готовила на ужин пряную курицу, одевала в платья для воскресной службы. Безопасность. Она источала безопасность. Это слово казалось непривычнее, чем мох, растущий на коже.

Год назад, в ночь на совершеннолетие сестер, все разлетелось в клочья. Кидан зажмурилась, чтобы вытеснить то воспоминание, но ничего не вышло. Произошедшее четко отпечаталось в душе Кидан, в самом ее существе.

Джун тяжело опустилась на землю в саду, ее губы ярко покраснели от крови. Кидан сражалась с запертой дверью гостиной, яростно колотила в нее, пока тень мужчины не сгребла ее сестру в охапку и не растворилась в ночи.

Кидан много раз говорила об этом полиции – без упоминания вампиров. Она всему гребаному миру об этом рассказывала. Но из комнаты Джун забрали ее вещи. Стерли все следы ее существования. Джун объявили беглянкой. Совершеннолетней, добровольной беглянкой.

Кидан пытала и убила, чтобы услышать имя того призрачного вампира. А он все это время ждал ее в семейном Доме Адане? В ту ночь он выпил Джун досуха, тянул ее кровь, пока она не умерла? Или же он держит ее в плену? Перед глазами у Кидан закружилось, и, не успев опомниться, она вытащила телефон и набрала номер, указанный в шапке письма о зачислении.

Декан Фэрис ответила мгновенно.

– Это Кидан, – выпалила девушка, не давая себе шанс передумать. – Я буду учиться в Укслее.

– Отличная новость!

– При одном условии, – медленно проговорила Кидан, стараясь дышать ровно. – На суде мне понадобятся ваши лучшие адвокаты. Он через восемь месяцев.

Повисла долгая пауза. Кидан требовалось время, чтобы найти Джун.

– Почему я должна на это соглашаться?

– Потому что вы не больше моего хотите, чтобы Сузеньос Сагад унаследовал Дом Адане.

Декан ответила не сразу. Сердце Джун бешено колотилось.

– Отлично. Я пришлю своего надежного помощника, он привезет тебя сюда. – Декан замялась. – Но предупреждаю тебя, Кидан Адане. Наследство в Укслее просто так не получают. За него нужно бороться. Ты готова к этому?

– Готова.

Спина Кидан покрылась гусиной кожей.

Отсоединившись, она сидела в гнетущей тишине, рисуя свои треугольники и квадраты.

Укслей. Она отправляется прямо к ним логово. Чтобы поселиться рядом с ним. Чтобы убить его.

Лунный свет, лившийся в окно, удлинил тень Кидан, превратив ее в пугающую эфемерную фигуру, мало отличающуюся от той, что забрала Джун.

«Ты не такая, как они».

Она чудовище уникальное. У Кидан сердце разрывалось при мысли, что после того, как она найдет Джун и спрячет в надежном месте, сестра снова ее бросит. Джун не захочет с ней разговаривать и тем более касаться ее, когда узнает, что Кидан – убийца. Даже если убила Кидан ради Джун – тем более, потому что Кидан убила ради нее. Джун не сможет ее простить, а Кидан не сможет с этим жить. Девушка содрогнулась и покрутила в руке голубую таблетку. Единственным вариантом было загнать зло внутрь себя и запереть его там, чтобы после ее неизбежного ухода мир стал чуть чище.

6

Расположенный рядом с городом, который едва сдерживал натиск деревьев, готовых проглотить его целиком, университет Укслей представлял собой неподвижную громаду из старого камня. Тихие, как монастырь во время молитвы, башни кампуса ловили первые лучи солнца и сияли в тусклом тумане, напоминая древние свечи в руках существа, которое каждый день просыпалось, чтобы покаяться за грехи своих обитателей.

Кидан, разумеется, виделся лучший, более радикальный способ спасения их душ. Солнце должно было гореть. Гореть с такой яростью, чтобы объять башни пламенем и утопить древний камень в священном огне. Это было бы истинным отпущением грехов.

Прежде Кидан особо не задумывалась о том, где умирать, но что, если здесь, на мостовой, создав как можно больше хаоса, прежде чем самой отправиться в ад? Была в этом какая-то поэзия.

Улыбка Кидан отразилась в мокром от дождя окне – слабая, искаженная, кривоватая.

«Надо же, поэзию оценила, – подумала Кидан. – Может, таки выйдет из меня хорошая студентка».

Сопровождающий, который вез Кидан всю ночь, остановился в местном городке размять ноги и позавтракать. Городок Заф-Хейвен был мал, но суетился на свой манер – его жители лучились историями и секретами; зажатые в когтях дранаиков, они словно молили Кидан о помощи. Девушка встряхнулась – стала смотреть перед собой и слушать голос Джун.

Машина сопровождающего кружила по асфальтовым дорогам, мимо толстых деревьев и университетских ворот цвета расплавленного золота, Кидан выбросила бедных людей из головы. Не в ее положении отвлекаться или углубляться в чужие проблемы.

После того как ей передали извинения декана, мол, ее встреча затягивается, Кидан гуляла одна в лучах зевающего рассвета. Даже в тот ранний час чувствовалось, что вокруг не спят: хлопали двери, в воздухе пахло кофе.

Кидан набрела на прохладный садик с щебечущими птицами, слишком мирный для университета Укслей. В середине сада мерцало пламя очага, закрытого решеткой. Девушка села на лавку напротив него и подставила ладони теплу.

У ее ног трепетала фигурка – птица со сломанным крылом. Хрупкую шею что-то порезало. Кидан взяла птицу на руки. Пульс у птицы усилился, перья отчаянно задергались, когда девушка зашептала:

– Тихо, тихо! Я тебе помогу.

В таком месте должен быть медпункт. Кидан огляделась по сторонам и обратилась к первому молодому человеку, которого увидела. Он шел, подняв голову к небу, а пальцем заложил страницу книги, прижатой к черным брюкам.

Кидан вытащила наушники.

– Эй, ты можешь мне помочь?

Вблизи парень казался старше, наверное, лет двадцати, с темной, как у всех местных жителей, кожей, но сияющей здоровьем, – кожа Кидан так сияла только после пребывания на солнце. Вьющиеся волосы парень убрал назад ободком, оставив две спадающие на лоб кудряшки.

Волевой подбородок идеально соответствовал его образу.

– У птицы крыло сломано. Здесь есть медпункт?

– Есть, но не для птиц. – Тихий, заговорщицкий голос парня звучал так, словно его обладатель говорил нечасто.

Кидан оглядела мягкие синие перья птицы и ее глаза-бусинки. Казалось, они смотрят ей в душу.

– Ты убьешь птицу, если будешь держать так крепко. – Парень выжидающе протянул крупную ладонь. – Она мучается.

Сквозь остатки тумана пробился свет, ярче озарив парня. Черты его лица были словно высечены в темном стекле. Кидан почувствовала странное желание солнцем очертить линию его бровей. Ободок из полированного золота подсвечивал парню волосы, коронуя его, словно потерянного короля. Остаток его темного лица оставался в тени. Поразительной красотой парень напоминал затмение; образ, который с восхищением изучают, даже если глазам больно. Кидан и моргать не хотела. Точнее, она не могла. Она наблюдала за парнем с жутким, лихорадочным желанием заполучить то, что принадлежит не тебе. Прошло слишком много времени, настала пора отвести взгляд, а Кидан все смотрела и смотрела.

Парень позволял ей смотреть

Казалось, оба понимают, что Кидан вот-вот выйдет из транса. И она вышла, медленно и плавно, как двигались облака у них над головой; как танцевали опавшие листья у них под ногами. Без игры солнечных лучей глаза парня больше не могли скрывать правду. Они смотрели не на лицо Кидан, а на ее закрытую шею. Во взгляде бурлил кошмарный голод. С таким же голодом парень оглядывал птицу. По спине Кидан поползи ледяные мурашки. Перед ней стоял не смертный.

Кулаки Кидан сжимались сильнее и сильнее – взмахи синих крылышек замедлились, сбились с ритма, потом остановились. Птица лежала у нее на ладони, скрючившись, со свернутой шеей.

Парень оторвал взгляд от мертвой птицы.

– Почему ты не отдала ее мне?

– Потому что ты бы тоже ее убил. – У Кидан мурашки побежали по коже, потому что парень взглянул на нее со слабым интересом. – Ты ведь один из них, да? Дранаик?

Цвет кожи парня слишком напоминал землю. Кидан следовало догадаться. Парень был красив, но глаза его, очевидно, смотрели на мир уже тысячу лет и считали его скучноватым. Губы парня почти растянулись в улыбке.

– Ты обвиняешь меня в злодеянии, хотя совершила его сама, – ты, вне сомнений, смертная.

Кидан стиснула зубы:

– Я не хотела убивать птицу.

– Какая разница? Смерть есть смерть.

– Умерщвление с умыслом – жестокость. Ты хотел ее убить – ты убил бы ее с удовольствием. Я это вижу.

Дранаик не стал отрицать ее обвинение. Кидан выпрямилась и стряхнула с одежды два пера. Дранаик наблюдал за ней, продолжая держать птицу в руках. Он дождался, когда их глаза окажутся на одном уровне, потом швырнул мертвую птицу на кострище.

Кидан попробовала поймать ее, упала на колени и зашипела, когда горячий металл обжег ей пальцы. Девушка с ужасом смотрела, как чернеют синие перышки.

Эхо принесло от кострища знакомый голос, который отчитывал ее: «В тебе живет зло. Оно отравит нас. Молись, Кидан».

В теплом сиянии пламени вампир сел рядом с ней на корточки, его голос зазвучал совсем близко.

– Смерть от травмы, смерть от удушения, смерть от огня, – перечислил он. – Скажи, смертная, какую смерть предпочла бы птичка?

Перед глазами у Кидан почернело – она завороженно смотрела на пожирающее пламя. Ее голосовые связки напряглись.

Вампир насмешливо вздохнул:

– Ты вмешалась в жизнь птицы и обрекла ее на три смерти вместо одной. На твоем месте я бы ужаснулся. Аморальное существо вроде тебя нельзя оставлять без присмотра.

Секунды убегали одна за другой, пламя грело Кидан кожу.

– Или же ты можешь встать, поаплодировать себе за то, что ловко раздвинула скучные границы смерти, и после обеда устроить со мной занимательный диспут о смертности.

Кидан впрямь медленно встала, чтобы плюнуть вампиру под ноги. Мертвые глаза весело заблестели, взгляд вампира снова метнулся к шее Кидан. И задержался там настолько, что она заметила. Кидан хотелось поправить ворот водолазки, а еще больше – сделать вампиру больно, вытащить нож из кармана куртки и вонзить дранаику в сердце, чтобы прохожие громко заохали. Кидан сдержалась. Ножом вампира не убьешь. Вместо этого она заставила себя уйти. На карте стояло слишком многое, а она еще и час в Укслее не провела.

7

– Прежде чем встретишься с дранаиком своего дома, ты должна понять, за что именно борешься. – Декан Фэрис отпила чай.

Они с Кидан сидели в великолепном Доме Фэрисов, в чреве кита. Прохладный ветерок с открытого балкона вызывал у девушки дрожь.

Кидан держала в руке чашку с остывающим чаем.

– Я здесь, чтобы унаследовать Дом.

– Да, но что конкретно считается Домом?

Кидан насупилась:

– О чем это вы?

– Дома – это власть. И не в переносном значении, а в самом прямом. – Декан сделала небольшую паузу, чтобы раскрылся смысл ее слов. – Например, почему бы тебе не попробовать бросить свою чашку.

Кидан посмотрела вниз, потом опять на декана. Может, жизнь с дранаиками довела ее до ручки?

– Поставь чашку на стол, – велела декан.

Кидан поставила. Но отпустить чашку не получилось: чашка двигалась с ее пальцами.

Кидан попробовала снова, усерднее, от ее усилий чашка громко звякнула. Пальцы не отлеплялись от ручки. Девушка вскочила и яростно махнула рукой.

В стену чашка не полетела.

– Вы приклеили ее к моей руке? – спросила Кидан.

Декан Фэрис изогнула бровь.

– Пожалуйста, сядь, я все объясню.

Кидан медленно села, чувствуя, что нервы на пределе.

Декан выдвинула панель в центре стола, продемонстрировав надпись: «В этом доме чашки не выпускают из рук».

– Дома подчиняются единому закону, который устанавливается их владельцами. – Поставленный голос декана звучал совершенно спокойно. – Разумеется, это правило я придумала специально для нашего упражнения.

Кидан хлопнула глазами. Потом еще раз. Отодвинув стул, она направилась на кухню. Сначала она попробовала оторвать чашку от пальцев, упираясь в край разделочного стола. Когда ничего не получилось, она нашла ложку и попыталась просунуть ее между чашкой и ладонью. Попытка кончилась руганью: ложка отскочила и ударила ее в бровь. Кидан открыла кран и сунула руку под воду, но от этого фарфор стал скользким, а водолазка промокла насквозь.

– Когда закончишь, я продолжу объяснять, – проговорила декан из столовой.

Кидан закрыла кран и, тяжело дыша, склонилась над раковиной. Это невозможно. Просто какой-то бред.

В столовую Кидан вернулась мокрая и испуганная.

– Снимите ее с меня!

– Да, конечно. – Декан Фэрис поставила свою чашку на стол. Чашка Кидан тотчас отлепилась и полетела вниз. Девушка машинально ее поймала, уставилась на нее, разинув рот, обвила пальцем ее гладкую поверхность и рисунок. Ничего выдающегося в чашке не было, а сила тяжести с ней не справилась.

– Как?

– Многолетнее владение делает дом продолжением хозяев. Они создания сложные.

Власть домов…

Кидан села на место, глядя на чашку так, словно та могла запеть.

– Так мы успокоились? – спросила декан.

Девушка кивнула.

– Отлично. Теперь слушай внимательно, что я тебе скажу. Сотни лет вампиры преследовали и терзали смертных. Мы были совершенно беззащитны перед дранаиками. Противостоять им могли только одаренные мудрецы, но их довели до вымирания. – Декан Фэрис на миг нахмурилась. – Тем не менее Последний Мудрец перед смертью связал дранаиков Тремя Запретами.

Кидан знала про силу этих Запретов. Она много раз повторяла их Джун после того, как той снились кошмары, прижимая к себе потное тело сестренки. Больше всего Кидан нравился Третий Запрет. Он гарантировал, что вампиров никогда не станет слишком много.

– Последний Мудрец также наделил нас властью над собственными домами. Каждый актор, относящийся к Восьмидесяти семьям, обладает потенциалом стать владельцем дома. В прошлом в каждом доме позволялось вводить свои уникальные законы. Сама понимаешь, это привело к многочисленным конфликтам между семьями.

– Законы… как в странах, – повторила Кидан, мысли которой до сих пор путались.

– Вот именно. Каждый человек и дом сам за себя. Когда между вампирами и смертными наконец установился мир, вампиров пригласили жить среди нас, в наших домах, как компаньонов. Это изменило все.

От слов «мир» и «вампир» в одном предложении во рту у Кидан стало кисло. Это же диаметральные противоположности: одно недостижимо, пока существует другое.

– Укслей уникален, потому что мы выступаем как единое сообщество, – продолжала декан Фэрис. – Двенадцать наследников и наследниц договорились в каждом доме ввести один и тот же закон. Всеобщий закон, который защитит нас от внешнего мира.

Туман в мыслях Кидан рассеялся, оставив перед глазами красное пятно. Подобная сила тратится на защиту от внешнего мира? Какой в ней толк, если настоящая проблема внутри этих стен?

– Пойдем со мной. – Декан Фэрис отодвинула стул и вышла на балкон.

Кидан присоединилась к ней, ежась на сильном ветру. Перед ними простирался весь Укслей. Огромные дома, скорее даже особняки, опоясывали кампус.

– Если ты заметила, земельный участок, на котором стоит каждый из домов, имеет общую границу с соседним. На огромных участках при некоторых домах умещаются кладбище и футбольное поле, и круг при этом не разрывается. Так было устроено специально, чтобы не прерывалось действие всеобщего закона.

– Как именно звучит этот закон?

– Никто – ни вампир, ни смертный – не может проникнуть в Укслей без разрешения или даже обнаружить его территорию.

Ладони Кидан стиснули поручни. Теперь стало ясно, почему ей никак не удавалось найти университет. Несколько месяцев она провела в съемной квартире и ела себя поедом, потому что знала, что Укслей существует, а доказать это не могла, – разве это не жестоко? Кидан вгляделась в лицо декана – морщины в уголках ее карих глаз выдавали возраст, но ни намека на мягкость в ее позе не было.

Кидан нахмурилась:

– А этот дом с другими не граничит.

Декан Фэрис кивнула:

– Как основатели Укслея, Дом Адане и Дом Фэрисов единственные имеют право вводить собственные законы. В силу этого функции и обязанности декана Укслея достались нам.

Кидан чуть не упала. Ее предки основали Укслей? Они были деканами? И, что еще важнее, Дом Адане мог вводить собственные законы. Кидан не представляла, сколько в этом силы. Шок от этой новости превратился в головокружительную возможность. Оружие. Наконец в борьбе с ними у нее появилось мощное оружие.

У Кидан заблестели глаза.

– Хотите сказать, что я могу ввести любой новый закон в Доме Адане? Вроде вашего чайного?

– Изменение существующих законов в доме и введение новых – дело невероятно сложное. Это искусство, которое ты начнешь изучать на следующий год, если останешься с нами. Но даже в таком случае на овладение мастерством уйдут годы.

Годы…

Взгляд Кидан уперся в чашку. Неужели это так сложно?

Декан показала на темный силуэт прямо перед ними:

– Дом Адане. Только наши дома стоят внутри ограничивающего кольца, Кидан. Это большая ответственность, власть, которой нельзя злоупотреблять. Если Сузеньос Сагад унаследует Дом Адане и неправильно распорядится этой властью, Укслей разрушится.

Горькая улыбка скривила губы Кидан.

– Если вы так беспокоитесь о том, что он введет свои законы, то почему не верите, что он похитил мою сестру?

Декан Фэрис заговорила медленно, повторяя тот же обескураживающий вопрос:

– Чем ты можешь доказать, что он похитил твою сестру?

Кидан открыла рот, потом закрыла. В ушах эхом звучало признание ее жертвы.

«Сузеньос Сагад!.. Он… Это он забрал Джун!»

Слова застыли на языке. Это доказательство предъявлять было нельзя. Пока нельзя.

– Законы домов могут менять лишь их настоящие хозяева. Ты понимаешь, почему так важны обязанности наследников и наследниц? Благодаря вам существует сообщество Укслея и поддерживается безопасность наших людей.

Кидан начала понимать, что к чему.

– И любой из законов действует лишь внутри одного дома, а не за его пределами, верно?

Декан Фэрис подняла с подоконника лепесток и пустила его по ветру.

– Да. Закон моего дома действует только на земле Фэрисов.

Кидан по-новому взглянула на ограничивающее кольцо. Все дома имели общую границу, создавая мощный слой защиты.

– Что случится, если один из пограничных домов нарушит всеобщий закон?

Кидан представила защитный слой, как дамбу, которую разрушит одна хорошая течь, обнажив Укслей перед внешним миром.

Декан Фэрис взглянула на нее с любопытством.

– Укслей создавался с расчетом на то, что будет существовать как тайное безопасное сообщество. Любой, кто с этим не согласен, будет из сообщества удален. Мы перестроимся, чтобы компенсировать потерю.

Декан говорила, как генерал перед армией.

Кидан нахмурила лоб:

– А что, если вампиры восстанут здесь, в Укслее? Поработят вас, ну… возьмут в заложники, заставят снабжать их кровью?

Декана Фэрис, похоже, расспросы не обижали.

– Именно с такой жизнью, полной смерти и хаоса, покончил Последний Мудрец, предложив новую политику сосуществования. Думаешь, вампиры – безмозглые поборники насилия? Они жаждут мира не меньше, чем мы. Они хотят жить бок о бок с нами и жили так на протяжении поколений. Те, кому это не по нраву, могут покинуть Укслей, и они покинули.

«Они жаждут мира не меньше, чем мы». Кидан хотелось расхохотаться, а вот декан Фэрис, похоже, искренне верила в свои слова.

Декан вернулась в комнату и разлила по чашкам чай с корицей.

– Если Сузеньос Сагад в одиночку проживет в доме двадцать восемь дней подряд, то станет его единоличным владельцем. Если ты поселишься вместе с ним, действие этого пункта завещания приостановится, давая тебе время закончить учебу и забрать дом себе. Пожалуйста, пей чай!

Кидан взяла теплую чашку, и в руке у нее закололо. Девушка тотчас отставила чашку, чтобы проверить, изменился ли закон. Закон изменился. Как так получилось?

– Или вы просто могли бы его арестовать.

– Кидан, я восхищаюсь твоей отвагой, но твои предположения и суждения усложнят тебе жизнь в Укслее. В какой-то мере они полезны. Будь осторожна, но не холодна. Особенно когда малые группы и клубы Укслея начнут приглашать тебя к себе.

Кидан сморщила нос:

– Никакие группы меня не интересуют.

– Зато они будут заинтересованы в тебе. – Темные глаза женщины предостерегающе заблестели. – Все захотят дружить с наследницей Дома-основателя. Будь осторожна.

– Конечно… А мне придется ходить на занятия?

Лицо декана посуровело.

– Да, ты должна посещать занятия. Плохая успеваемость не для тебя. Любой другой актор может провалиться и пересдать экзамены годом позже, не рискуя наследием. А ты нет. Единственная причина, по которой ты сможешь поселиться в своем доме, – необходимость изучать нашу философию. Если завалишь курс дранактии, Сузеньос получит право выгнать тебя до начала занятий на следующий год, а к тому времени будет уже поздно.

Кидан шумно выдохнула. Кивнула.

– Прежде чем начнется семестр, ты должна сделать нечто важное. – Декан Фэрис подалась вперед, словно делясь секретом. – Хочу, чтобы ты определила закон, установленный в твоем доме. Он раскроется только потенциальному наследнику.

В доме уже… имелся закон.

Кидан посмотрела себе на руки.

– Думаю, он не о чае.

Декан Фэрис едва не улыбнулась:

– Нет, боюсь, что нет.

– Так где мне найти этот закон? На столе, как у вас?

Меж бровей декана Фэрис появилась морщина.

– Дом – это отголосок разума. Каждому потенциальному наследнику он открывается по-разному. Лучший совет, который я могу тебе дать, – закон будет сокрыт в комнате, которая манит тебя меньше всего.

Кидан медленно захлопала глазами:

– Не понимаю.

– Поймешь, как только заселишься. – Декан кивнула. – В отличие от изменения закона или введения нового, считывание существующего проблем создать не должно.

Взгляд женщины остановился на колышущихся занавесках. Они трепетали и развевались на поднявшемся ветерке, и декан Фэрис наклонила голову, словно прислушиваясь.

– Войдите! – сказала декан Фэрис, хотя в дверь никто не стучал.

В комнату вошел мужчина с твистами и неестественно прямой спиной.

– Это профессор Андреас, мой коллега, твой преподаватель «Введения в дранактию».

Дранактия – так официально называлась философия, преподаваемая в Укслее. Курс, который ей нужно было сдать во что бы то ни стало. Ни Кидан, ни профессор не протянули друг другу руки. Кидан поразило, как легко они вживаются в человеческий облик. Немигающие глаза оценивали Кидан, и по спине у девушки пробежал холодок.

– Рад знакомству. – Голос профессора закручивался, как хвост скорпиона. Он наклонился, чтобы шепнуть несколько слов декану.

На рукаве у профессора Андреаса блестел золотой пин – дрозд с серебряным глазом. Такой же, как у декана Фэрис. Кидан поняла, что это эмблема Дома Фэрисов.

– Отлично, – проговорила декан Фэрис. – А теперь навестим Сузеньоса. Пойдем, Кидан, я все объясню по пути.

Вслед за деканом и преподавателем Кидан вышла из комнаты. Вместе они выглядели странно, но впечатляюще. Бессмертный нечеловек со стальной кожей… И рядом с ним – темнокожая женщина, стареющая и с дряблой плотью. Тем не менее бессмертный шел за ней по пятам, наклонял голову, чтобы ее услышать, подстраивался под ее темп. Словно тень, неотступно следующая за солнцем.

8

Декан Фэрис и Кидан подошли к дому, богатством и ценными породами дерева похожий на особняк с призраками. Но если другие дома напоминали Кидан одичавших домашних животных, у этого были сломаны зубы, а внутри поселилась опасная болезнь.

Девушка обвела взглядом окна, высматривая дранаика, который благополучно пережил гибель ее семьи. Не заключи Кидан сделку с деканом, она и этот дом спалила бы.

– Я ожидала, что дом больше, – хмуро проговорила Кидан, сравнивая дом с особняком Фэрисов.

– Твои родители отличались умеренностью. – Декан Фэрис просветлела лицом, разглядывая дом. – Я не была здесь много лет.

– Почему?

– Я вступила во владение своим домом, когда мне было двадцать. С того дня я не имею права входить в другие дома, имеющие владельцев. В настоящий момент Дом Адане не принадлежит никому. Это очень редкое стечение обстоятельств, и я рада его посетить.

Кидан в упор не понимала их традиции. Она обвела взглядом черную трубу и забитые сточные канавы.

– Я не помню этот дом, – проговорила Кидан, роясь в своих старых воспоминаниях.

– Ты и не должна помнить. Укслей не позволяет детям здесь жить. Все дети учатся в школе-интернате, куда вампиры не допускаются. По окончании школы они поступают сюда, чтобы получить высшее образование.

– Но если в Укслее так безопасно, почему вы сопровождаете меня?

– Потому что неделю назад Сузеньос Сагад рассчитывал унаследовать этот дом. Я опасаюсь того, что мы обнаружим внутри.

Когда они приблизились к дверному кольцу в форме льва, послышалась музыка. В ней были и ударные, и духовые инструменты, и вокал на иностранном языке. Дубовая дверь оказалась тяжелее, чем ожидала Кидан, и распахнулась вовнутрь так, будто петли нужно было как следует смазать. Кидан почувствовала запах старого ковра, на языке осела пыль. Дом одновременно казался и обжитым, и нетронутым с тех пор, как хозяева его покинули. Кидан понравилось это неожиданное проявление верности, стремление сохранить себя, не стирая свою историю. На какую-то безумную секунду Кидан представила себе, что на втором этаже увидит родителей.

– Вампиры не убираются? – спросила Кидан.

– В доме есть повариха, Этете. Так что ты не совсем одна. Этете очень тебе поможет. К сожалению, ее присутствие не нарушает условий завещания, так как она не наследница Дома Адане.

Наличие в доме поварихи не слишком утешало.

Стеклянные полки в каждом углу были заставлены антиквариатом и другими драгоценностями, которые при ближайшем рассмотрении оказались восточноафриканскими безделушками, возможно, с археологических раскопок. Кидан, хоть и эфиопка, родную культуру едва узнавала: еще один кусочек жизни, который был давно потерян.

Декан, с восторгом оглядывавшая картину, вскинула брови. Женщина в длинной юбке и кофте стояла среди руин рядом с мужчиной в широкополой шляпе. «Аксумский археологический проект, 1965», – гласила надпись внизу.

– Твои родные обожали находить потерянное. Так же сильно им претило расставаться с найденным. Аксумский археологический проект занимается городом, существовавшим в Северной Эфиопии в эпоху мудрецов. Многие уже не надеялись разыскать древний город Аксум, но твои предки были полны решимости его найти.

Они вошли в хорошо обставленную гостиную. Дранаика в ней по-прежнему не просматривалось.

Над камином висел огромный портрет, в малейших деталях изображавший пятерых нарядных людей. Во-первых, женщину, похожую на тетю Силию, в элегантном черном платье, с волосами, собранными в неряшливый пучок. Кидан помнилось, что нос у тети не такой формы. Рядом с женщиной были два седовласых пожилых человека, а в центре – улыбающаяся пара, он в костюме с иголочки, она в красном платье. Джун достались отцовские глаза, теплые и сияющие; Кидан – прямой нос и высокий лоб матери, придававшие ей строгий вид, даже когда она сама того не хотела. Распущенные вьющиеся волосы, рассыпающиеся по плечам, – тоже чистая Джун. Кидан потянула себя за кончики брейдов, жестких и негнущихся, как железо. Попытки сделать волосы послушными напоминали бой, в котором пало множество расчесок. Отец, похоже, понимал, как это мучительно, и сам коротко стриг плотные кудри. Каждая черта, унаследованная Кидан и Джун, просматривалась в этих незнакомцах. Портрет казался невероятно внушительным, таким живым, что Кидан захотелось плакать.

– Когда написали этот портрет? – Дрожащий голос выдавал эмоции Кидан. Родители казались такими… молодыми, примерно ее нынешнего возраста.

– На Празднике акторов лет шестнадцать назад. – Взгляд декана скользнул к надписи в углу, и ее тон слегка изменился. – Разумеется, работа Омара Умила.

Омар Умил… Откуда ей знакомо это имя? Оно упоминалось в книге тети Силии. Единственный человек, о котором тетя говорила с теплотой, ныне содержался в укслейской тюрьме Драстфорт. Вот еще одна тайна.

Огромным усилием воли Кидан заставила себя отвернуться, но, даже отворачиваясь, знала, что на обратном пути еще раз украдкой взглянет на портрет.

Вслед за звучащей все громче музыкой они прошли во что-то вроде общей комнаты с письменным столом и высоченным книжным шкафом.

Кидан тотчас бросило в сильный, будоражащий холод.

Посреди комнаты в строгий ряд выстроились несколько девушек. Все были с завязанными глазами и кровоточащими укушенными плечами.

– Джун! – шепнула Кидан, ворвавшись в затемненную комнату. Схватив одну из девушек, она сорвала с нее повязку. Вместо теплых карих глаз на нее растерянно уставились зеленые. Кидан отшатнулась. Она двигалась вдоль ряда, одну за другой освобождая девушек от повязок. В минуты отчаяния Кидан уже представляла себе такую сцену – Джун измученная, обескровленная. Страх стиснул Кидан горло, когда она добралась до последней девушки.

«Пожалуйста! Пожалуйста!»

Кидан наконец нашла Укслей и вошла в дом, где жил Сузеньос… Джун наверняка была здесь. Она должна была быть здесь. Пальцы Кидан дрожали слишком сильно, сорвать повязку не удавалось. Девушка сама стянула кусок ткани и обнажила ошарашенные черные – не медово-карие – глаза.

– Кто ты? – шепотом спросила она.

Покачнувшись, Кидан прижалась к стене и заставила себя сделать вдох.

Рядом с девушками трое играли за столом в карты. Один из них сидел спиной к Кидан, густые черные волосы, заплетенные в твисты, падали ему на плечи. Дранаики. Умей Кидан изрыгать пламя, она испепелила бы всех троих.

Декан Фэрис встала рядом с Кидан. Жалость в ее глазах превратилась в камень, когда она увидела вампиров. Двое из них тотчас вскочили – парень и девушка.

Лоб парня огибал позолоченный обруч, мускулистое тело обтягивала тесная рубашка. Он неуверенно улыбнулся:

– Декан Фэрис, мы не ожидали здесь вас увидеть.

Слова декана Фэрис едва уложились в рамки сухой формальности.

– За пределами зданий Южного Соста кровавый соблазн запрещен. Чья это была идея?

Темнокожая девушка легонько кивнула в знак извинения. На ней были жилет и жакет из бархатной парчи, у горловины приколот кроваво-красный цветок, волосы подстрижены в гладкое каре и убраны за ухо. Внешне она напоминала знатную даму викторианской эпохи.

– Прошу прощения, – церемонно проговорила она.

Декан Фэрис нахмурилась:

– Инико, я ожидала от тебя большего. Сообщи о случившемся Андреасу и передай, что на следующие три месяца вы лишаетесь права на кровавый соблазн.

Инико снова кивнула, без вопросов принимая наказание.

– Инико и Тадж, забирайте своих гостий и ждите меня в моем кабинете.

Тадж, молодой человек с золотым обручем, подошел к девушкам:

– Пойдемте, дамы. Возьмитесь за руки. Да, нам сюда.

Выходя из комнаты, Тадж подмигнул Кидан. Ноздри девушки затрепетали от отвращения.

Едва они ушли, декан Фэрис села на один из стульев лицом к вампиру, быстро собиравшему карты. Кидан осталась стоять у стены.

– Инико рассказала тебе об изменившихся обстоятельствах?

– О да, услышать от ближайших друзей, что меня вычеркнут из завещания, – такое не забудешь.

Голос вампира был знакомым, низким и насмешливым. С бешено бьющимся сердцем Кидан отошла от стены.

– Я решила, что так будет лучше всего. У нее талант тебя урезонивать, – проговорила декан.

– Да, пожалуй.

– А кровавый соблазн? Это впрямь была идея Инико?

– Она собирается найти мне пару. Не могу отказать ей в подобном желании.

Взгляд декана Фэрис упал на его рукава.

– Ты не носишь пин. Думаешь присоединиться к другому Дому?

Вампир вытащил из кармана серебряный пин в виде двух гор, заслоняющих друг друга, и приколол себе на рукав.

– Всегда Адане.

Фамилию Кидан он произнес с нужной манерностью и излишней фамильярностью.

Наконец вампир переключил внимание на Кидан, заставив ее замереть. Потухшие от времени глаза. Кожа, цветом слишком похожая на землю.

– Здравствуй, птичка.

У Кидан потемнело перед глазами, дышать стало трудно.

Вампир склонил голову:

– Убила еще кого невинного с нашей последней встречи?

– Так вы знакомы? – вмешалась декан Фэрис.

Вампир скупо улыбнулся:

– Я помог ей, когда она отчаянно в этом нуждалась. Но, боюсь, она относится к этому иначе.

– Ты должен был дождаться, пока я представлю вас друг другу, – неодобрительно проговорила декан Фэрис.

Вампир улыбнулся шире:

– Здесь так мало новых лиц. Я должен был удовлетворить свое любопытство.

Декан коснулась ладонью виска.

– Кидан Адане, это Сузеньос Сагад, вампир твоего Дома.

Когда дранаик снова посмотрел на Кидан, его улыбка стала напряженной, сквозь доброжелательную маску на миг пробилось неудовольствие. Кидан почувствовала себя той синей, недавно убитой птицей – уже мертвой и теперь брошенной в пучину адского пламени.

9

Они сидели в комнате, наполненной треском растопки; запахи алкоголя и горящего дерева душили Кидан. Сузеньос Сагад был абсолютно спокоен. Он совершенно не ощущал угрозы, как не ощущают ее надменные, влиятельные люди.

Нет, он не человек.

Тонкий лучик солнца, падавший из окна, напоминал Кидан о его бессмертии. Дранаик обманом выбрался из тлена и гнили, обдурил одну из величайших звезд, заставив окутать его золотым светом. Когда он изменил позу, солнце помогло ему и в тени. Оно сгладило текстуру его кожи, превратив ее в мед; засияло на краю его щеки, как на горизонте, помогая превратить чудовище в человека.

– Ayzosh, atfri, – проговорил дранаик с переливистой интонацией.

– Что?

– Это амхарский. – Взгляд дранаика посуровел. – Ты надеешься унаследовать Дом Адане и не знаешь родной язык?

Насупив брови, он повернулся к декану Фэрис, и пока Кидан себя накручивала, они говорили, будто ее не было рядом. Голос Сузеньоса на амхарском звучал жестко, резко, отрывисто. Он звучал так, будто у амхарского языка имелись собственные зубы.

Язык стал еще одной вещью, которую они с Джун бросили после смерти их биологических родителей. Так они выжили. Девочки заставили себя забыть амхарский, неловко набивая рот английским, пока не начали поглощать лишь его. Мама Аноэт об этом позаботилась. Кидан погладила тыльную сторону ладони, вспомнив щипки, которые получала, стоило ей заговорить на родном языке. Никто не должен был догадаться, что они дети семьи Адане.

Наконец декан Фэрис поднялась.

– Ты вправе поговорить с ней напрямую, но помни законы. Она пока не твоя компаньонка, а зачисленная в Укслей студентка, которая заслуживает снисходительности. Кидан, если понадоблюсь, я буду на улице.

Когда они остались вдвоем, Сузеньос налил Кидан напиток, пахнущий бензином.

– Я служил нескольким поколениям Адане, – начал дранаик. – Судя по твоей напряженной позе, ты этот дом ненавидишь, и я не понимаю, зачем ты здесь. Полагаю, тебя интересуют деньги. Роскошь. Нет причины, по которой я не могу не поделиться с тобой небольшой частью дохода. Сладкая жизнь слаще, когда ею делишься.

– Я полагаю, при таком соглашении ты получишь дом, – сквозь зубы процедила Кидан.

Дранаик пожал плечами, откинувшись на спинку стула.

– Содержать дом – сущая морока.

– Согласна. – Кидан переняла расслабленный тон дранаика. – Но мне нравится хороший вызов.

Губы дранаика сложились причудливым образом – получилось нечто среднее между досадой и интересом.

– Птичка, ты со мной флиртуешь?

Дышать! Ну и наглец этот парень!

– Нет.

– Ты не интересуешься деньгами и равнодушна ко мне. Боюсь, тогда нам с тобой и обсуждать нечего.

Так, ему нравится играть в игры. Кидан расслабила напряженные плечи.

– Ты всегда притаскиваешь сюда девчонок с завязанными глазами?

Вампиры не могут кормиться от любого смертного. Значит, те девушки из семей акторов.

– Декан Фэрис сказала, что это запрещено правилами. Обидно, конечно, ведь те девчонки – вкуснейшая компания.

Кидан замутило.

– Что ты делаешь с ними потом?

Дранаик наклонил голову набок:

– Отправляю домой.

– Джун Адане ты тоже отправил домой?

Вопрос Кидан задала спокойно, стараясь не пропустить ни одного мышечного спазма. Причин вглядываться так пристально не было. Даже стоящий за арочным окном увидел бы перемену в комнате – игривая легкость выражения его лица превратилась во что-то давно мертвое.

Дранаик не признáется. Если законы Укслея о смертных такие строгие и страшные, он не признáется. Но Кидан хотелось произнести имя сестры в этом доме, показать, что без нее она не уйдет.

– Боюсь, ты наводишь на меня скуку, – заключил дранаик, отмахиваясь. – Я целый мир тебе предлагаю, а ты опускаешься до беспочвенных обвинений.

На сей раз губы Кидан дрогнули.

– У меня неплохие информаторы.

Брови дранаика сдвинулись. Наверное, от тревоги. Он глянул на закрытую дверь. Да, конечно, декан Фэрис.

– Тогда почему университетские власти не арестовали меня? Почему мы не в суде?

Кидан могла только буравить его ненавидящим взглядом. Если раскрывать информаторов, то лишь в подходящее время, с гарантией безопасности Джун, не то доказательства погубят саму Кидан.

Как ребенок, нашедший сокровище, Сузеньос подался вперед, сверкая глазами.

– Ты не первая меня обвиняешь. Наверное, у меня просто лицо такое, навевающее подозрения. Раскрою тебе одну истину, которую не понимают мои враги. Мне нравится брать на себя ответственность за свои проступки, потому что они сами по себе неординарны. Однако похитить твою сестру… Что в этом сложного?

Кидан потянулась к стакану с напитком, удерживая себя от соблазна швырнуть его в самодовольное лицо вампира. Вместо этого она проглотила жидкий огонь. Напиток оказался неожиданно горячим, но Кидан взгляд не отвела.

Дранаик проследил, как она ставит опустевший стакан на стол.

– Ну что, обсудим, во сколько ты мне обойдешься? Миллиона должно хватить.

Кидан встала и принялась рассматривать роскошный кабинет. Во всем вокруг чувствовалось родовое богатство – мебель из дорогого дерева, мягчайшие бархатные подушки. Кидан провела по ткани пальцами.

– Это подушка Сауи, – проговорил дранаик рядом с Кидан, и на нее легла его тень. У Кидан свело спину от беззвучности его движений. – Видишь, какие изящные строчки? Мастер успел сшить лишь три таких подушки, прежде чем ушел из жизни. Я мог бы подарить тебе ее в знак нашей новой договоренности.

Дранаик высоко ценил вещи. Кидан чувствовала это по модуляции его голоса. Вещи для Сузеньоса имели больше важности, чем упоминание ее сестры. Кидан подцепила стежок ногтем.

– Осторожно! – предупредил дранаик.

Чувствуя, что он за ней наблюдает, Кидан искривила рот. Она потянула за тонкую красную нить, выпутывая ее из строчки.

Резкое шипение дранаика щекотнуло Кидан затылок прежде, чем она услышала его голос:

– Не надо.

Кидан медленно повернулась лицом к дранаику, оглядывая подернутые гневом черные глаза и напряженное тело: ему явно стоило усилий держать ладони со стиснутыми кулаками по швам, а не у нее на горле.

Кидан бросила нить между ними – красный цвет на миг отразился в глазах Сузеньоса, оживив их. Дранаик шагнул к ней, и Кидан стало нечем дышать.

Он убьет ее прямо здесь?

Низкие каблуки декана Фэрис застучали по полу, извещая о ее возвращении. Сузеньос тотчас отступил, Кидан выдохнула.

– Ну, Кидан, где ты сегодня будешь спать?

Кидан впервые улыбнулась Сузеньосу настоящей жизнерадостной улыбкой. Дранаику хватило ума насторожиться, его брови сошлись на переносице.

– Пожалуй, я займу главную комнату.

Сузеньос Сагад – последний оставшийся вампир, присягнувший на верность нашему Дому. Говорит он мало, но, кажется, достиг понимания с твоими родителями. Думаю, он ждет моей смерти, чтобы присвоить наш дом. Я чувствую на себе его взгляд, его темная персона всегда неподалеку. Не знаю, почему моя сестра и твой отец оставили наследство ему, но это их последняя воля. Они обожали свои тайны. Боюсь, это их в итоге и убило.

Я оставляю дом ему, но если он тебе нужен, забирай его. Он защитит тебя так, как я не смогу.

Четыре Дома восстали против Дома Адане. Остерегайся этих семей – Аджтаф, Мэкэри, Кварос и Умил. Подозреваю, что Сузеньос работает на них. Берегись.

Законы Укслея

Всеобщий закон:

Никто – ни вампир, ни смертный – не может проникнуть в Укслей без разрешения или даже обнаружить его территорию.

Рейтинг Домов

Согласно числу дранаиков, верных каждому из Домов и текущему состоянию бизнеса

1. Дом Аджтафов (234 дранаика)

2. Дом Фэрисов (124 дранаика)

3. Дом Мэкэри (100 дранаиков)

4. Дом Кваросов (98 дранаиков)

5. Дом Темо (97 дранаиков)

6. Дом Деларусов (81 дранаик)

7. Дом Роджитов (65 дранаиков)

8. Дом Пиранов (55 дранаиков)

9. Дом Горо (33 дранаика)

10. Дом Луросов (23 дранаика)

11. Дом Умилов (10 дранаиков)

12. Дом Адане (1 дранаик)

Йоханнес Афера. История Домов акторов

10

Кидан не раскладывалась. Чемодан и сумку она оставила в углу просторной комнаты, рассчитанной на троих. После часа громких споров с деканом Сузеньос в гневе бросился вон из дома. Кидан смотрела, как развевался его длинный пиджак, когда он бежал по ступенькам крыльца; следом ушла и декан. Кидан не стала терять ни секунды. Она быстро обыскала каждую комнату, начиная с этажа, на котором находилась. Комнат было всего четыре, обставленных одинаково, за исключением этой.

Его комнаты.

Кидан невольно сравнила ее с душной квартирой, из которой она, к счастью, съехала. Ее шторы вечно были сдвинуты, чтобы солнце не разбавляло тьму. Тьма снова и снова склоняла ее к зловещим размышлениям, заставляя предаваться разъедающим плоть думам.

А вот Сузеньос Сагад солнце приветствовал, и за целой стеной из стекла виднелся далекий лес и сгущающиеся сумерки. Кидан безмерно раздражало, что дранаик в принципе считает себя достойным света.

Запах книг и чернил был сильнее всего в центре комнаты. Кидан хорошо знала, что такое мятая, в беспорядке разбросанная бумага, но если ее чтиво ковром покрывало пол, раскиданное и выпавшее из ящиков, здесь листы, аккуратно свернутые в свитки и запечатанные, тысячами покрывали стены. Досада снова кольнула девушку. Как здесь все аккуратно, чисто и опрятно!

Кидан взяла один свиток, развязала ленту и пробежала глазами красиво написанный текст:

Письмо бессмертному.

Пишу вам и чувствую себя очень глупо. Мои друзья считают, я слишком много фантазирую и верю, что в трещинах нашего мира скрывается невиданная магия. Только как жить иначе? Мы наверняка могли бы существовать по-другому. Зачем людям способность создавать и удивлять, если они вынуждены крутиться в бесконечном колесе денег и работы?

Надеюсь, я все правильно делаю. Вы просите указать имя, страну проживания и дату.

Пожалуйста, ответьте мне. Не потому, что мне грозит опасность или нужна помощь, а потому, что уверенность в том, что вы существуете, спасет мое воображение, а это все, что мне нужно изменить в жизни.

Роза Томас

г. Луанда, Ангола, 1931.

Кидан нахмурилась и взяла еще пару свитков. Все они оказались письмами из разных стран и разных лет, начиная с 1889 года. Пергамент был свернут в свитки. Кидан не понимала, что к чему. Лучшей догадкой было то, что Сузеньос занимался каким-то бизнесом, и письма были просьбами, но поди отгадай, что он предлагал взамен, ведь в каждом письме просили о чем-то своем. К пятому письму Кидан опостылело отчаяние пишущих. Они умоляли чудовище их спасти. Кидан обвела глазами комнату. Таких писем здесь было как минимум тысяча.

В шкафе дранаика скрывались дорогие пальто, рубашки свободного кроя, черные и коричневые брюки. На тумбочке лежала книга, которую он читал при их первой встрече, – с разрезанным, истекающим соком красным грейпфрутом на обложке

Кидан копалась в ящиках тумбочки и вытаскивала их содержимое – кольца, пенал с ручками, переплетенную рукопись, золотые фляги.

Она уже собралась сдаться и выйти из комнаты, когда на ярком солнце заблестел браслет, засунутый в самый угол. Все звуки стихли. Щебетание птиц на улице, легкий шелест ветра, скрип и стоны старого дома. Сердце у Кидан громко застучало.

Дрожа, Кидан потянулась за цепочкой. На ней висел шарм-бабочка.

С губ девушки сорвался всхлип, и она зажала себе рот. Когда-то она сделала два таких браслета – для Мамы Аноэт и для Джун. В этот браслет она вложила особый смысл, повесив трехконечный шарм в знак Трех Запретов, наложенных на вампиров. Чтобы сестре больше не снились кошмары.

– Джун! – У Кидан сорвался голос.

– Какого черта ты делаешь в моей комнате? – холодно спросили откуда-то от двери.

Кидан замерла. На пороге стоял Сузеньос – руки скрещены на груди, прищуренные глаза впились в браслет-цепочку и содержимое ящиков его тумбочки, разбросанное по полу.

Кидан нужно было сматывать удочки. Добраться до декана Фэрис.

Не успела она сжать руку в кулаке, Сузеньос с невероятной скоростью оттолкнул ее и схватил браслет салфеткой.

– А ну отдай! – зарычала Кидан, вскочила на ноги и налетела на него.

Дранаик легко схватил ее за запястья – рукав свитера задрался, обнажив точно такой же браслет. Меж темными глазами вампира появилась морщина.

– Где она? – Кидан буквально дышала огнем. – Что ты с ней сделал?

Темные глаза дранаика были похожи на океанское дно.

– Боюсь, я не понимаю, о ком ты.

В уголках рта Кидан появилась слюна, когда она проревела:

– Где она, мать твою?!

Сузеньос потащил ее к порогу с пугающей силой.

– Пожалуй, стоит обозначить определенные границы. Если снова обнаружу тебя в своей комнате, деликатничать не буду.

Сузеньос выбросил ее за дверь, как мусор. Кидан попыталась забежать обратно, но дверь захлопнулась. Она колотила в нее, пока не расшибла кулаки, и дверь не открылась. Девушка бросилась в комнату. Окно было распахнуто. Сузеньос вместе с браслетом исчезли.

Ее единственный шанс. Доказательство, необходимое, чтобы декан Фэрис ей поверила, исчезло.

Кидан закричала так громко, что птицы, гнездившиеся на деревьях Укслея, разлетелись прочь.

11

Кидан пронеслась сквозь другие комнаты, переворачивая их вверх дном, отважилась спуститься в жуткий винный погреб и широкое пустое помещение, где хранились тренировочные маты и прочие спортивные принадлежности, казавшиеся неиспользованными. Когда она передвигала их, всюду летала пыль.

На втором этаже, по соседству с кабинетом, в котором потрескивал камин, обнаружилась одна запертая дверь, на которой висел красный гобелен со львом.

На кухне девушка застала повариху, пожилую женщину с седыми завитками в высокой прическе-афро, пахнущую кислым хлебом.

– А-а, вот ты где! – Женщина улыбнулась. На щеке у нее белела мука. – Я Рут, но все зовут меня Этете. Я очень рада, что ты здесь.

Кидан потерла подбородок. Что эта женщина делает в таком месте?

– Я хотела бы войти в комнату со львом на двери, но она заперта. – Голос Кидан звучал недружелюбно.

– К сожалению, у меня ключа нет. – Этете нахмурилась. – Он у Сузеньоса.

– А что в той комнате?

– Даже не знаю.

– А где Сузеньос держит ключ?

– Носит на шее.

Кидан беззвучно выругалась. Даже если бы она сжалась до размеров мошки и попробовала снять ключ с дранаика, он почувствовал бы и свернул ей шею. Кидан вернулась к рифленым дверным ручкам. Она могла поклясться, что слышит, как Джун колотит в деревянную раму двери и кричит от ужаса.

Ее терпения хватило ровно на две минуты.

Бросившись в заросший сорняками сарай, она вытащила топор и приволокла его к двери с красным львом. Кидан выдохнула, собрала брейды в хвост и взялась за топорище.

К ней подбежала Этете:

– Актор Кидан, что ты делаешь?!

– У меня нет ключа.

– Погоди, нельзя же…

Кидан замахнулась – сила тяжести быстро и сильно потянула ее вниз, и вот уже плечи задрожали от сильного сопротивления. Лезвие топора вонзилось в красно-коричневое дерево пола.

Кидан оглянулась. Этете смотрела на нее слегка шокированно, прижав руки к груди.

– Вам лучше уйти, – посоветовала ей Кидан, выдирая топор из пола. Если она обнаружит что-то связанное с Джун, топор найдет выход ее эмоциям. Кидан не хотелось, чтобы на руках у нее была кровь этой женщины.

Этете покачала головой и, бормоча молитвы, ретировалась на кухню.

На сей раз Кидан снесла дверную ручку со звучным хрясть! Золотой металл пролетел мимо ее уха и приземлился где-то в кабинете. Кровь забурлила от острого чувства удовлетворения. Руки болели, дыхание участилось, но Кидан тянуло ударить топором снова.

Последние несколько дней Кидан не контролировала свою жизнь, словно ее вынесло в открытое море без весла. Ну, теперь весло у нее появилось.

Пинком открыв дверь, Кидан затащила в комнату свое оружие. Нос тотчас защипало от мороза, изо рта повалил пар. В комнате стояла кромешная тьма. Впопыхах Кидан сделала наихудший из возможных выводов. Это морг. Зачем еще поддерживать такую низкую температуру? Она увидит тело Джун таким же, каким оно было в ночь похищения? Шоколадная кожа сестры поблекла, нежные губы испачкались кровью?

С бешено стучащим сердцем Кидан потянулась к выключателю, собираясь с духом. Из темноты проступили стеллажи, тянущиеся вдоль стен и до потолка. Ломились они не от тел, а от предметов, когда-то им принадлежавших.

Кидан прошла мимо изящного браслета с древней надписью, короны, смятой так, будто ее владельца обезглавили; отрезанной косы. На стеллаже напротив хранилась королевская одежда, расшитая крестами и ромбами. Сандалии из другой исторической эпохи, музыкальные инструменты из звериных шкур, какие Кидан прежде не видела.

Артефакты.

И это секрет дранаика? При любых других обстоятельствах Кидан взяла бы несколько вещиц, чтобы восхититься их замысловатостью и понять, как превратить их во что-то еще.

Только Джун здесь не было. Весь интерес превратился в гнев. Кидан подняла топор и разбила коллекцию керамики с изящным узором. Осколки разлетелись по просторной комнате, словно конфетти. Кидан замахнулась снова. Безделушки, выставленные на полке в ряд, столкнулись друг с другом и слетели на пол. Кидан снесла еще две полки, крича и кряхтя от напряжения.

Мятая корона покатилась Кидан под ноги. Девушка подняла ее и водрузила себе на голову. Корона была металлическая, неудобная, зато зубцы красивые – золотые кресты с рубинами. Кидан поймала свое отражение в зеркале с красивой рамой и увидела слабую улыбочку.

А потом она застыла. В конце комнаты висел потрясающий портрет богини – темнокожей женщины в треснутой маске с двумя мечами за спиной. От нее исходил свет, яркий и ослепительный. Глаза женщины пронзали деревянную щель и будоражили Кидан. Богиня словно отражала всю боль и ярость, бурлящие у нее под кожей. От души размахнувшись, Кидан полоснула холст, раздирая его.

Ее действия были мелкими, даже мелочными, но Кидан наслаждалась погромом в комнате. Погром – ничто в сравнении с тем, что забрал у нее дранаик, и если что-то из разгромленного было ему дорого, это удовлетворяло ее жажду.

Корону Кидан забрала с собой. В короне ощущалось нечто личное, с ней была связана какая-то история, к тому же Кидан всегда нравилось собирать вещи, ассоциирующиеся с жизнью.

Потом Кидан позвонила декану Фэрис и рассказала о браслете Джун.

– Я разберусь, – сказала декан Фэрис после долгого молчания.

Всего час назад эта женщина отказывалась верить, что Сузеньос похитил Джун. Чувствовался прогресс.

Корону Кидан положила на свой туалетный столик и начала утомительный процесс отрезания металлических крестов ножницами. Золото было прочным, местами пришлось перепиливать, в процессе раня себе руки, но когда кресты ломались, губы Кидан трогала улыбка.

Растерзав корону, Кидан нашла цепочку и повесила на нее каждый из крестов. Она продолжит забирать то, что дорого Сузеньосу, и подарит трофеи своей бедной сестре, когда ее найдет.

Кидан сходила в душ и впервые за долгое время расслабилась. Она даже напевала себе под нос, когда, достав тетин дневник, подкреплялась чечебсой[2]. Вместо того чтобы уйти, как велела Кидан, Этете, сделав строгое лицо, принесла миску с жареными кусками лепешки, лоснящимися от пряного масла.

– Если собираешься здесь выжить, тебе понадобится сила. Ешь!

Кидан собиралась отказаться, но от богатого перечного запаха потекли слюнки. Ее вкусовым рецепторам требовалось что-то помимо лапши. Так она и сидела с обожженным острой едой ртом, испытывала ненужное чувство вины и благодарности и читала тетин дневник. До начала университетского семестра нужно было отследить отдельные связи, особенно то, как дома способствовали исчезновению Джун. То, как они сотрудничали с ним.

По длинной цепочке иностранных ругательств, долетевшей до ее комнаты, Кидан поняла: Сузеньос Сагад увидел, как была осквернена его комната с артефактами. Улыбка Кидан стала искреннее, она убрала свои вещи и спустилась вниз. Такое представление она ни за что не пропустит.

Пробираясь по разгромленной комнате, Сузеньос скинул пиджак и закатал рукава рубашки. Кидан прислонилась к лестничным перилам, наблюдая за всеми оттенками недовольства у него на лице. Сведенные брови, едва сдерживаемый оскал. Все это было так прекрасно!

Обхватив рукой сломанный кубок, дранаик поднял глаза и уперся взглядом в Кидан. Со вздымающейся грудью вампир подошел к лестнице. Девушка устроилась на ступеньках и, качая головой, смотрела на разгромленную комнату.

– Кто бы мог совершить такое? – захлопала ресницами Кидан.

Дранаик возвышался над ней, на его темном лбу пульсировала жилка. Кидан видела, как легко он сминает пальцами кубок. Ей хотелось, чтобы он так же смял ее тело, – тогда у нее будет повод вышвырнуть его из дома, чтобы он сгнил в тюрьме.

– Ты не представляешь, что разрушила, – выдохнул Сузеньос. – Тот портрет был бесценным.

Кидан не преминула взглянуть на комнату – пусть дранаик бесится. Чем дольше девушка игнорировала Сузеньоса, тем сильнее сбивалось у него дыхание, а потом раз, и выровнялось.

– Твоим родным было бы за тебя стыдно.

От таких слов Кидан резко развернулась и зло уставилась на его волевой подбородок.

– Дочь Адане, которая не ценит историю. Позоришь свою семью, да?

Кидан вскочила на ноги и плюнула.

– Не смей говорить о моей семье, мать твою!

Яд ее слов ничуть не навредил Сузеньосу. Его глаза стали яркими, жестокими.

– Правда, я рад, что они все умерли и не видят, в кого ты превратилась.

Кидан влепила ему пощечину. От прикосновения к дранаику в груди у нее что-то надломилось, пробуждая спрятанное внутри чудовище.

Он сказал «все». Они все умерли, включая Джун. Это признание? Сузеньос убил Джун?

Дранаик прикоснулся к своей щеке и облизал губы. Кидан перестала чувствовать себя победительницей. Он вынудил ее ударить его первой.

– Где корона? – потребовал Сузеньос.

Как он так быстро заметил отсутствие короны?

– Где браслет Джун? – Снова, снова и снова Кидан сжимала и разжимала кулаки, стараясь стряхнуть бурлящую в них энергию.

Рука Сузеньоса метнулась вперед, и Кидан вздрогнула. Но он сдержался, заставил себя схватить перила и, подавшись вперед, зашептал:

– Декан говорила мне, что девушка сбежала, и теперь я понимаю. Иметь тебя сестрой – кромешный ад.

Кидан открыла рот, но не издала ни звука. Язык словно высох. Дранаик выпустил на свободу кошмар, который она прятала за семью замками, и заставил спросить себя, почему в ту ночь Джун собрала вещи.

От ненависти Кидан дрожала всем телом. Лампочка у них над головой замигала.

Взгляд Сузеньоса скользнул к точке на ее шее, темнея от голода. Кидан невольно коснулась этого места, разорвав зрительный контакт с дранаиком. Он вытащил из нагрудного кармана золотую флягу и выпил. Раз, и черты его лица изменились: концы волос покраснели, зрачки вспыхнули, рассеивая свет так, что смотреть прямо на него стало больно.

Кидан отшатнулась и сдавленно спросила:

– Что… это?

– Твое спасение. Пока у меня есть это, я не стану кусать твою очаровательную шейку. – Сузеньос взглянул на ее ключицу, вызывая у Кидан дрожь.

Она учащенно задышала.

Наконец Сузеньос отступил на шаг, широко улыбаясь.

– Хочешь поиграть в кто кого уничтожит? Давай поиграем. Прежде я никогда не проигрывал.

Указательный палец Кидан спешно начертил на бедре четыре угла квадрата.

Страх.

Страх за кого? То, что Кидан еще была способна бояться за свое тело, стало невероятным открытием. Девушка до боли сжала кулаки, словно стремясь изгнать из себя эту эмоцию. Не может она бояться. Кидан должна была искоренить все зло. Это моральное убеждение позволяло ей просыпаться по утрам и жить с весом того, что она совершила. Искоренить все зло, включая себя.

Только компаньоны предлагают свою кровь вампирам. У Сузеньоса был компаньон в другом Доме? Кидан точно не знала, ей нужно лучше изучить их обычаи.

Остаток ночи Сузеньос провел в перчатках, работая с сильно пахнущим химикатом – с хирургической точностью пытаясь собрать воедино каждый разбитый артефакт. У Кидан кровь кипела от усердия, с которым он восстанавливал каждый предмет. Ей претило то, как трепетно он пытался сберечь неодушевленные вещи. Касаясь браслета своей жертвы, Кидан понимала, что это признак злого разума. Предметы радуют злодеев больше, чем те, кто их носил. Кидан прогнала эту мысль. Не хотелось проводить параллели между ним и собой, но следовало. Сузеньос забрал Джун, она забрала жизнь того человека. Ненавидеть его значило ненавидеть себя, убить его будет значить убить себя. Так что когда настанет время, Кидан придется набраться сил. Они оба должны будут умереть.

В своей комнате Кидан расслабила плечи и уснула, едва опустившись на кровать.

Ровно в двенадцать дом содрогнулся. Кидан распахнула глаза. Телефон на тумбочке дрожал, словно двигались тектонические плиты. Кидан вскочила.

Из щели под дверью донесся отчаянный крик:

– Помогите!

12

Ковер в коридоре вибрировал, как язык, залитый слюной, в предвкушении того, что Кидан сейчас приблизится, а там, что… это глаза на нее таращатся? У Кидан душа ушла в пятки, она схватилась за дверь, готовая ее захлопнуть, когда крик повторился. Кто-то мучился от боли.

Кидан стиснула зубы и вышла во мрак, кожу тотчас закололо. Загривок овеяло пугающим теплым дыханием, и волоски у нее на спине встали дыбом. Тело содрогнулось. Кидан знала это чудовище. После гибели ее родителей оно наведывалось к ней из ночи в ночь, пока Мама Аноэт его не убила. Как оно нашло ее снова? Кидан развернулась, и зловонное дыхание исчезло.

– Кто здесь? – крикнула она.

В коридоре слышалось только эхо ее голоса.

– Соберись! – шепотом велела себе Кидан.

Болезненный крик раздался снова, на сей раз кричал мужчина, сдерживая ругань. На этот звук Кидан спустилась в комнату, которую обследовала ранее и выбросила из головы, потому что в ней не было ничего, кроме драпированной мебели, сдвинутой в сторону. Выделяло ее то, что она находилась в отдельном крыле и имела стеклянный купольный потолок. Кидан предположила, что это обсерватория.

В этот час луна была в зените, заливая дом голубоватым светом.

Темная фигура стояла на коленях – Сузеньос с голой грудью, ртом, разинутым в беззвучном крике, и затуманенными глазами смотрел на ночные звезды. Кидан шагнула к нему, вытаращив глаза.

Какого черта…

– Нет! – Этете появилась откуда ни возьмись, заставив Кидан вздрогнуть. – Не ходи туда.

Кидан прижала ладони к бешено бьющемуся сердцу. Повариха торопливо накрыла Сузеньоса одеялом, которое принесла с собой, и помогла ему выбраться в коридор.

– Я принесу воды, – сказала она и скрылась за углом.

Лоб Сузеньоса усеивали бусинки пота, а когда он взглянул на часы, у него дрожали плечи. Сообразив, что рядом Кидан, Сузеньос замер. Его глаза вновь стали обычными, горящими, как ночной костер.

– Ты заходила в комнату? – спросил он.

По-прежнему озадаченная происходящим, Кидан скрестила руки на груди.

– А что, если заходила?

Сузеньос шагнул к ней, и одеяло упало с его мускулистых плеч. Он прижал руки к стене по разные стороны от головы Кидан, отрезав ей пути отступления. Грудь Кидан поднималась и опускалась в такт затрудненному дыханию Сузеньоса.

– В этой комнате я не в состоянии контролировать свою жажду крови. Если застану тебя там, – дранаик наклонился к шее Кидан и сделал глубокий вдох, заставив девушку замереть, – ты умрешь.

Пахло от него слишком остро – летним дождем и сырой землей. Лунный свет играл на его темных, перекатывающихся мышцах, источающих невероятную силу и угрозу. Кидан почувствовала уязвимость и слабость своего тела. Какие шансы были у Джун? У Джун, что рыдала, когда при ней убивали паука? Пальцы Кидан отбивали жалкий ритм. Сузеньос глянул на нее и отступил, довольный, что напугал ее.

Кидан приготовилась рявкнуть на дранаика, когда за спиной у него материализовалась Джун, с медовыми, прищуренными в улыбке глазами.

Почва ушла у Кидан из-под ног.

– Джун! – пискнула Кидан.

Образ сестры померк, словно задули свечу.

Сузеньос ухмыльнулся, медленно и многозначительно.

– Полагаю, начинается.

Кидан покачала головой. Да что с ней такое?!

– Ты не сможешь жить в этом доме, не уплатив определенную цену.

– Какую еще цену? – раздраженно спросила Кидан.

Сузеньос разразился гортанным смехом:

– Увидишь.

Кидан бросилась от него прочь – она бродила по коридору, искала, сама толком не зная что, пока… Призрак Джун не появился снова. Он беззвучно заговорил, игнорируя темную фигуру у нее за спиной.

Кидан крепко зажмурилась. И снова тот самый кошмар. Кидан стоит за окном и бешено колотит в стекло, ее предупреждения растворяются в тишине, вампир тянется к Джун, большим пальцем стирает кровь с ее губ, утыкается в ее обнаженную шею.

– Кидан! – крикнула Джун.

Кидан развернулась, сердце громко стучало в грудной клетке и в горле.

Она дала себе пощечины, два быстрых удара, дабы убедиться, что не спит.

– Кидан? Скорее! – снова крикнула Джун, громко и четко. Кидан, бегая от стенки к стенке, чуть не рухнула во тьме коридора. Но, казалось, ее сестра томится за штукатуркой, и если Кидан процарапает стену, то найдет ее.

– Джун! – Вопль Кидан разнесся звучным эхом.

«Кидан, ты никогда не хочешь записывать со мной эти ролики».

Кидан притормозила. Она помнила эту запись Джун и удалила ее. Она не хотела больше никогда ее слышать – так почему же она так четко звучит в этом холле?

«Моя сестра не любит камеры. Так о чем же я? Ах да. Парасомния у меня обострилась. Я об этом никому не говорила, кроме сестры, но, похоже, за мной следят. Первые несколько недель я думала, что мне только кажется, потому что тень исчезала, стоило мне обернуться, но моя подруга тоже ее заметила, и с тех пор у меня не получается сосредоточиться ни на чем другом. Я всюду вижу ту странную тень».

Страх в голосе сестры раздирал Кидан на части, и она зажала уши руками.

– Прекрати!

«Тебе нужно принимать свои таблетки», – сказала Кидан.

«Ты мне не веришь».

«Конечно, верю, но тебе, Джун, всю жизнь что-то мерещится. Откуда ты знаешь, что это?..»

«По-настоящему?»

Пауза.

«Я знаю, что я видела», – зло проговорила Джун.

«Джун, мы в безопасности, слово даю! Только, пожалуйста, выпей их».

Шорох передаваемых таблеток.

Звук прокатился по стенам и отразился от ламп, заставив их мигать.

– Хватит, – слабо выдавила из себя Кидан и рухнула на колени. Слушать это было невыносимо.

Чужие шаги приблизились. Темная фигура явилась и по ее душу. Хмурый парень опустился перед ней на корточки. Кидан похолодела, вспомнив, кто это.

Сузеньос наклонил голову, сверяясь с часами.

– Минута с натяжкой.

Кидан спрятала от него лицо.

– Что ты делаешь?

Сузеньос убрал брейды с глаз Кидан и поднял лицо за подбородок, чтобы полюбоваться ее болью.

– Похоже, зря я беспокоился. Ты недостаточно сильна, чтобы владеть этим домом.

Кидан оттолкнула руку дранаика и сосредоточилась на его лице. Ее взгляд метался от его брови к центру лба, потом к подбородку и обратно – снова, снова и снова чертя беспорядочные треугольники. Злость подавила страх.

– Покинь Укслей, не то это будет только начало, – предупредил Сузеньос.

Он зашагал прочь, унося с собой ее гнев и оставляя лишь духоту.

Кидан тонула. Время тянулось бесконечно, тишина разъедала ее плоть; мир, и без того пасмурный, потемнел окончательно.

Одиночество было таким сильным, таким жестоким, что Кидан ногтями впилась в свое бьющееся сердце, выцарапывая секундную передышку. Нужно прервать это немедленно – у нее есть браслет и голубая таблетка. Шарм тихонько зазвенел, когда расстегнулась застежка.

Кидан почувствовала прикосновение теплых рук с мягкой кожей, а потом ее потащили, повели вверх по лестнице и уложили на удобную кровать. На миг Кидан подумала, что это Мама Аноэт, и чуть не расплакалась. Словно мокрая тряпка, ее комната очистила ей мысли.

Этете вернулась с тарелкой пшеничного хлеба:

– Ешь, тебе полегчает.

– Что со мной происходит? – шепотом спросила Кидан, жуя мягкую корку.

– Дом отражает твой разум, – мрачно ответила Этете.

Декан Фэрис упоминала нечто подобное, но такое? Такое Кидан совсем не ожидала.

– На вас он тоже действует? – Голос Кидан стал затравленным.

– Да. Но вы двое пережили большое горе, поэтому на вас дом давит сильнее. Он отражает все, что вы чувствуете. Разные комнаты представляют разные эмоции. Со временем станет проще.

Кидан вспомнила обсерваторию, холод, сочащийся из нее. Сузеньоса на коленях, в агонии, хотя он был один.

– Он часто туда заходит?

Рот Этете превратился в тонкую полоску.

– Я просила его заранее предупреждать меня, что он туда собирается. Боюсь, однажды я не поспею вовремя. Поэтому дам тебе тот же совет. В коридорах слишком долго не задерживайся.

– В коридорах?

– Да. Теперь они хранят твою боль.

Кидан скорее из окна вылезет, чем пойдет снова бродить по коридорам. Она свела брови.

– Но зачем он туда заходит?

– Чтобы стать владельцем дома, нужно пройти много этапов. Первый – подчинить себе все части своего разума.

Глаза Кидан медленно расширились. Эту информацию декан Фэрис благополучно опустила. Наверное, поняла, что, услышав ее, Кидан никогда не вошла бы в дом. Собственный разум был злейшим врагом Кидан. Как ей это пережить?

– А второй шаг какой?

– Кажется, дом делится своим существом, предоставляет часть своей силы. Подробности я, увы, не знаю. По-настоящему этим искусством владеет лишь профессор Андреас. – В голосе Этете зазвучала горечь. – Сузеньос уже много лет пытается изменить нынешний закон.

– И каков он, нынешний закон дома? – вдруг спросила Кидан, вспомнив указания декана Фэрис.

– К сожалению, тоже не знаю. Прочесть закон могут только потенциальные наследники.

Раз Сузеньос из кожи вон лез, чтобы подчинить дом себе, этот закон наверняка очень важен.

«Закон будет сокрыт в комнате, которая манит тебя меньше всего».

Скривив рот, Джун смотрела на пульсирующий коридор.

– Вы мне поможете? Если станет невмоготу? Мне нужно узнать этот закон.

Этете прищурилась, в ее голосе зазвучала безысходность:

– Да, я помогу тебе. Так же, как помогала твоей матери.

Кидан вскинула голову. На миг перед ней встал портрет матери. Высокий лоб, проницательные глаза, волосы, как у Джун, – мягкие, вьющиеся на концах. Осторожный, смиренный взгляд, нацеленный на каждого наблюдающего, словно она шла по жизни с неоспоримой целью. Волна холодного онемения прокатилась по комнате. Кидан отвела взгляд от доброй женщины. С одной стороны, хотелось расспросить ее подробнее, только зачем? Ее мать мертва. Если Кидан узнает о том, что мама, как Джун, хорошо пела; или, как Кидан, ужасно готовила или здорово мастерила, это только сделает утрату невыносимее. А сердце у Кидан и так болело достаточно сильно.

Кидан стиснула зубы и стряхнула наваждение. Вновь сосредоточилась. Закон дома, каким бы он ни был, мать его, помогал Сузеньосу держать свои тайны за семью замками. Может, он и Джун удерживать помогал.

13

Четыре минуты. Ровно столько выдержала Кидан коридоры и своих демонов, прежде чем ей понадобилось спасение. Она пыталась три несчастных дня и выдержала постыдные несколько минут.

– У одних времени уходит больше, чем у других, – повторяла Этете, поднося воду к потрескавшимся губам Кидан. – Наберись терпения.

Кидан терзала досада. Сузеньос знал, каков закон, и активно пытался его изменить. Кидан тоже нужно было его узнать. Ее разум был так искорежен, что только сон приносил облегчение, побег от Джун и ее теплых глаз, превратившихся в острые камни. Обвиняющих, карающих. Кидан спала крепко, ускользая во мрак.

Но сегодня утром ее уши были холодными, как лед. Будучи по-прежнему во власти сна, она натянула одеяло, но ветер ужалил ей лодыжки. Кидан поджала ноги, но едва пригрелась, как где-то рядом каркнула птица. Девушка застонала. Наверное, она оставила окно открытым. Кидан попробовала разлепить веки, но вокруг было до невыносимого ярко, словно ее поместили под лампу дневного света и увеличительное стекло. Кидан приспособилась к освещению и села, прижавшись к изголовью кровати. Вокруг, под голубыми небесами, раскачивались на утреннем ветерке деревья. «Сон», – подумала Кидан. Потом ее руки коснулись чего-то напоминающего драконью шкуру. Девушка обратила внимание на свою позу: она сидела, странно наклонившись вперед, потом вдруг покатилась вниз, сперва медленно, потом резко ускоряясь. Сердце упало, и Кидан закричала, но вдруг все остановилось.

Стопы в носках погрузились в холодную воду, и Кидан впилась в плитку из драконьей шкуры, стараясь не соскользнуть ниже. Сточная канава остановила падение, а одежда Кидан впитывала собравшуюся там дождевую воду. Лодыжки касалось нечто скользкое, о чем девушка отказывалась даже думать.

Кидан вместе с одеялом оказалась на крыше.

На крыше.

– Помогите! – крикнула она, но получилось слишком тихо. Девушка обмерла от страха.

Как же Сузеньос провернул все это, даже не разбудив ее? Она больше глаз не сомкнет.

Взяв себя в руки, Кидан крикнула громче:

– Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь!

Осмелившись посмотреть вниз, Кидан увидела, что ее одежда и книги разбросаны по всему двору. Если бы не страх, она бы побагровела от злости.

Потом случилось чудо. На дорожке показалась девушка в клетчатом платье и кремово-белом свитере. В руках она держала часть вещей Кидан и, похоже, пришла к дому по ее следам.

Кудрявая голова поднялась вверх.

– Знаю, что звезды ночью прекрасны, но тебе там не холодно?

Невинная интонация девичьего голоса медленно притягивала Кидан. Она плотно зажмурилась, стараясь вытеснить голос из своего сознания. В квартире было проще отключать внешний мир и избегать соблазна спасать милых, невинных созданий. Утром и вечером она с зудящей кожей через окно следила за соседями и гадала, вернулись ли они домой к своим семьям. Если соседи опаздывали хотя бы на час, Кидан терзала себя, представляя, что ими лакомится темная фигура, а она снова допустила подобное.

В каждом беззащитном смертном Кидан видела ее. Джун. Застенчивую улыбку, медовые глаза, доверчивую душу. Болезненное желание защитить вздымалось мощной приливной волной, лишенное здравого смысла. Так же, как сейчас.

Кидан огляделась, думая, как бы поднять девушку на крышу, но ничего подходящего не увидела.

– Поищи в сарае стремянку! – только и смогла крикнуть она. – Скорее.

Девушка заметила сарай, исчезла в нем и вернулась со стремянкой. После нескольких попыток Кидан удалось вытащить ногу из водостока и нащупать верхнюю ступеньку. Устроив стопу на прочной стали, она выдохнула и спустилась вниз.

Упершись взглядом в землю, Кидан собрала вещи в сумку. Уши у нее отогревались.

– Кстати, я Рамин. Твой гид. Мы должны были встретиться час назад.

Кидан прикрыла глаза. Она, конечно же, забыла.

– Да, точно, прости.

Девушка замялась:

– Ничего страшного. На самом деле я здесь находиться не должна. Если никому не скажешь, что меня видела, будет очень здорово. Моя семья живет неподалеку. Я просто иногда прихожу сюда следить… следить за домом.

Слова Рамин заставили Кидан насторожиться. Она повернулась к девушке лицом, разглядывая ее большие глаза, светло-коричневую кожу, блестящий септум-пирсинг в виде цветка. Как странно. Слежка за домом – занятие для неприглашенных и неугодных, и Кидан хотелось понять, почему Рамин этим занимается. Но она заставила себя повернуться к ней спиной, развеивая очарование.

– Хочешь малиновый леденец? – Губы Рамин уже слегка порозовели от конфеты.

– Нет, Рамин, спасибо. Давай перенесем экскурсию на завтра?

Рамин толком ее и не слушала. Она существовала в собственном мире и сейчас шла к парадной двери.

– Почему ты спала на крыше?

– Я спала там не по собственной воле. – Кидан стиснула зубы. – Так подстроил дранаик моего дома.

Рамин вытаращила глаза:

– Он… он здесь?

– Кто? Сузеньос?

Рамин сглотнула, и Кидан напряглась.

– Ты его знаешь?

– Только по имени. – Рамин усмехнулась, но прозвучало это странно. Ее широкие, выразительные брови взлетели вверх. – Но если ты Кидан Адане, где ты была все это время?

– Я выросла… в другом месте. В другом городе.

– И дранаик твоего дома не хочет, чтобы ты здесь находилась? – В голосе Рамин зазвучало напряжение. – Почему?

– Какая разница? Они все злые.

Рамин взглянула на нее изумленно:

– Как ты можешь так о них говорить? Разве ты не хочешь стать компаньоном своего дранаика?

Кидан было трудно ответить на этот вопрос. Она вглядывалась в худое лицо девушки. Рамин, представлявшая собой сгусток нервной энергии, трещала без умолку:

– Глупо, да? Мы столько лет ждем, когда повзрослеем и встретимся с ними на Ужине Знакомств, а потом это происходит, и все оказывается… не таким, как мы ожидали. Я к тому, что важно произвести хорошее впечатление, да? Нам предстоит с ними общаться, ну, долгое время, если повезет.

Кидан поняла, что у нее есть шанс сбежать. Рамин витала в облаках, прикусив нижнюю губу.

– Спасибо за помощь. Мне пора.

Кидан быстро вернулась в дом и закрыла дверь. Потом осторожно раздвинула шторы, чтобы последить за девушкой. Рамин нахмурилась и зашагала себе прочь. Колечко в носу сверкало на солнце, которое показалось из-за туч как раз у нее над головой.

Тут мимо прошагал Сузеньос в рубашке с расстегнутым воротом. В руках он держал ту же книгу, что и в день их знакомства. «Ebid Fiker» – так она называлась. Книга была на амхарском, но название Кидан запомнила.

– А-а, вот ты где. По-моему, я слышал на крыше крыс. Водостоки давно пора вычистить.

– Я могла там погибнуть, – негодуя, сказала Кидан.

– Не драматизируй. Отделалась бы разве что переломом. Смерть от падения с крыши – слишком заурядный конец для тебя. – От этих слов взгляд Сузеньоса потемнел, скользнув к ее голой шее. На Кидан была свободная ночнушка с широкой горловиной. Девушку затрясло от отвращения.

– Держись подальше от Этете, – предупредил дранаик, заставив Кидан прищуриться.

– Зачем это? Боишься, что я узнаю закон?

– Великие и достойные наследники способны считать закон сразу, как попадают в дом. Считать закон – самая легкая часть процесса. – Жестокая ухмылка стала шире. – Ты не способна. Чего же мне бояться?

Кидан немного потупилась, потом стиснула зубы.

– Похоже, я уже близка. Иначе к чему эта детская выходка?

Сузеньос изогнул бровь, его лицо просветлело.

– Ты теперь судишь мои выпады? Наверное, мне стоит стать изобретательнее.

Кидан подняла собранные во дворе вещи к шее, прикрывая ее, и, оставляя мокрые следы, прошла к лестнице. Носки у нее так и хлюпали.

На первой ступеньке она остановилась и ледяным голосом проговорила:

– Пока я буду в душе, ты спустишь все мои вещи, не то сам будешь спать во дворе.

– Это приказ? – Сузеньос выражался очень осторожно, и Кидан пришло в голову, что он тоже сдерживает себя.

Кидан повернулась к нему лицом:

– Да. Мне нравятся законы этого места. И закон говорит, что дранаик, причинивший физический вред смертному, понесет большую ответственность…

– Погоди, я к тебе не прикасался…

Кидан врезалась головой в лестничную стену. Перед глазами у нее заплясали искры, но она справилась с дурнотой, желая запечатлеть его шок в каждой клеточке мозга, и, боже, это было восхитительно.

Завтра у нее наверняка появится синяк, но вампир наконец понял, с кем имеет дело. Кидан двинулась прочь. По лбу у нее текла кровь, но она все равно улыбалась. На верхней ступеньке она обернулась, чтобы бросить еще один торжествующий взгляд, но увиденное напугало ее до дрожи. Опустившись на корточки, Сузеньос Сагад собирал капли ее крови и подносил пальцы ко рту. Их взгляды встретились: глаза Кидан лезли на лоб от ужаса, глаза Сузеньоса помутнели от голода.

– У тебя красная кровь, птичка. А я уж думал, она почернела от ненависти.

Кидан бросилась к себе в комнату, заперла дверь и шумно выдохнула. Проведя рукой по лбу, она поморщилась. Ссадина получилась глубже, чем она планировала, по пальцам текла кровь.

Медленные шаги приблизились, и Кидан застыла. Сузеньос не открыл дверь, но его тень трепетала под щелью. Он изменил позу, и по полу комнаты растянулась густая темная полоса. Он что… сел у двери? Повернулась крышка, донесся звук глотков.

Голос Сузеньоса был грубым и злым:

– От тебя на весь дом воняет. Нужно остановить кровь.

Кидан стиснула зубы:

– Да, конечно, сейчас этим займусь.

Следующая реплика прозвучала тише, почти шепотом:

– Скорее.

Дом Аджтафов и Дом Адане – старейшие из всех; первый стал проводником традиций, второй – проводником наследия. Дом Аджтафов вооружился деревом, камнями и построил себе путь от глинобитных хижин к домам с плоской кровлей и зданиям, которые, превратившись в небоскребы, прорвались вперед, в будущее. Дом Адане собрал своих старейшин у костра, слушал их и писал историю, зарывался в землю, углублялся в прошлое.

Один выстроил себе золотой трон, другой закопался в пещеры. Они Дом Золота и Дом Земли.

Йоханнес Афера.

История Домов акторов

Ублюдки из Дома Золота никогда знать нас не знали, но в последние годы проявили желание копаться в земле. Дом Аджтафов хочет выкупить наш аксумский археологический проект; его начали много лет назад с целью отыскать поселение Последнего Мудреца. Твои родители продавать отказались, я тоже. Это единственное, в чем мы были полностью солидарны. Дом Аджтафов продолжит давить на тебя, но не поддавайся.

14

У Кидан появился сталкер. Шагая по кампусу, она второй раз за тот день, повернувшись, увидела темноволосого парня в черном, который стоял у деревьев и наблюдал за ней. Кожу головы закололо от многочисленных возможностей: он мог быть посыльным, который принес дневник тети Силии; он мог что-то знать про Джун, он мог быть репортером. Не успела Кидан выяснить, как парень растворился в толпе шаркающих ногами студентов.

Кидан покачала головой: наверное, у нее паранойя. Уже не первый раз она потрогала бронзовый пин у себя на рукаве. Эмблемой Дома Адане были две горы, заслоняющие друг друга. Кидан подумала, что это в честь их археологического прошлого. Ей хотелось снять пин, чтобы не иметь ничего общего с ним, но декан Фэрис сказала, что носить его обязательно. Бронзовые пины для только что поступивших, серебряные для окончивших курс дранактии, золотые для владельцев своих домов.

Все студенты и вампиры Укслея демонстрировали эмблемы своих домов в виде пинов, которые носили на рукаве или на груди. Кидан поймала себя на том, что смотрит студентам на рукава и рубашки – играет в игру «Кто из какого дома» и запоминает эмблемы.

– Адане! Я здесь, наверху, помоги.

Ноги Рамин в черных туфлях на низком каблуке свисали с ветки высокого дерева. На девушке была юбка в красную клетку, простая белая блузка и драные чулки. Пастельного цвета сумка со значком «Спасите диких лис» осталась под деревом.

– Мать твою, да ты издеваешься, – чуть слышно прошептала Кидан. Она подумала, что нужно уйти и позвать на помощь кого-то еще, но каковы были шансы! Она обнаружила Рамин в ситуации, похожей на свою, и это казалось таким невозможным, что Кидан приросла к месту.

– Что случилось? – потерла висок Кидан.

Рамин нервно засмеялась:

– Говорила же я тебе, что дранаик и актор должны поддерживать хорошие отношения? Я рассказала своей домашней дранайке о том, что стряслось с тобой, – в шутку, чтобы растопить лед, потому что она не очень меня жалует. Мол, она, по крайней мере, меня на крышу не сажает, потому что я боюсь высоты. А она пригласила меня на прогулку и… посадила сюда.

Существо в животе у Кидан гневно выпустило когти.

– Ты сообщишь об этом кому-нибудь? – спросила Кидан.

– Нет, нет, все в порядке.

– Почему нет?

– Не хочу создавать проблемы. – Рамин глянула вниз, потом быстро подняла глаза и стала смотреть прямо перед собой.

У Кидан было много вопросов. Самый очевидный – почему люди боятся вампиров, если декан столько говорит о мире.

– Рамин, поблизости нет лестницы. Придется спускаться как получится.

Рамин категорично покачала головой.

– Ладно, я просто останусь здесь.

– Я помогу тебе. Никуда не уйду, пока ты не слезешь.

Рамин не шевельнулась. Кидан вспомнила, что делала для Джун, когда той было страшно. Помогала игра «прогони страх, найдя то, что еще страшнее». Кидан вгляделась в стопку книг, вываливающихся из пастельной сумки.

– Слушай, Рамин, сегодня первая лекция по «Введению в дранактию», и я опоздать не могу. Тебе наверняка тоже не хочется.

Взгляд Рамин метнулся вниз, к книгам.

– Давай пойдем, а? Пока нас не отстранили от занятий за опоздание.

Рамин неохотно согласилась. Девушки решили действовать без спешки. Найти опору на коре оказалось сложно, поэтому Кидан велела соседке разуться. Используя рифленые чулки для дополнительного сцепления, Рамин спустилась вниз, а когда наконец добралась до травы, сдула упавшие на лицо кудри.

– Спасибо! Спасибо! – Она обняла землю.

Кидан изумленно покачала головой и помогла ей подняться.

– Что у тебя с лицом? – Рамин нахмурилась, ее глаза наполнились беспокойством.

– Ой. – Кидан коснулась своего лба. Он болел, но иначе и быть не могло. – Я ударилась, открывая заклинившую дверь.

Девушки вошли в просторный двор, и Кидан вытянула шею, рассматривая старые здания.

– По дороге я могла бы провести тебе экскурсию, – предложила Рамин.

– Не стоит.

Девушка помрачнела:

– Но я готовилась.

Кидан подавила вздох:

– Ладно.

Рамин просияла, доставая что-то из сумки.

– А еще вот, твое полное расписание и список предметов.

Кидан взяла листок.

Университет Укслей

Первый семестр

Студент: Кидан Адане

Дом: Дом Адане, факультет археологии и истории

Список предметов

Восточная Африка и нежить, отделение истории

Введение в дранактию, отделение философии

Мифология и современность, отделение философии

Список обязательной литературы

Тесфа Нардос, «Миграция: история дранаиков»

Демасус, Последний Мудрец, «Введение в дранактию»

Алама Уэстфин, «Черные боги и их дети»

– В Укслее много факультетов, но на факультете искусств четыре отделения. Отделение искусств, отделение истории, отделение иностранных языков и лингвистики и отделение философии. Вместе они образуют башни Арата, – объяснила Рамин, останавливаясь в центре травянистого двора.

Девушка показала на башни, окаймляющие пышный луг, каждая из которых венчала угол огромного квадрата.

– Они были спроектированы так, чтобы показывать время и расписание. Десятилетиями укслейские студенты искусств следовали образовательному циклу Резара. Когда солнце смотрело на первую башню, на отделение лингвистики и языков, они шли туда заниматься этими дисциплинами. Они были внутри, пока солнце не озаряло башню отделения истории, и так поочередно переходили в другие башни. Резар говорил, что философию лучше учить в сумерки: лишь насытившись искусством, литературой, предсказаниями будущего и историей, можно участвовать в познавательных дискуссиях.

Когда Кидан должным образом прищуривалась, она могла обманываться мыслями о том, что посещает нормальное образовательное учреждение с нормальными человеческими существами.

Но вот Кидан заметила в кампусе дранаиков, и надежда тотчас погасла. Они группами выходили из зданий Южного Соста, опознаваемым по чугунным воротам и леденящим душу шпилям. Декан Фэрис очень ясно дала понять, что смертным без приглашения туда входить запрещено, а самовольный вход чреват исключением.

Одну вампиршу Кидан тотчас вспомнила по первому дню в Укслее. Невероятно красивая, она была по-прежнему одета, как дама из высшего общества. Звали ее… Инико. Подруга Сузеньоса. Дранайка зло зыркнула на Кидан.

Девушка ответила тяжелым взглядом, сожалея, что при ней нет оружия. От бессилия зазудела кожа. Кидан подумала о Трех Запретах, держащих вампиров в узде, и оскалилась. Они тоже бессильны. Сказки и мифы были больше по части Джун, поэтому Кидан и сделала ей трехконечный шарм. Сердце екнуло: ей нужно было вернуть себе тот браслет.

В ответ Инико оскалилась на них. Точнее, на Рамин.

– Ты ее знаешь? – спросила Кидан.

Рамин отвела взгляд.

– Она один из дранаиков моего дома. Это она посадила меня на дерево.

– Ты могла серьезно пострадать,

– Я сама виновата, – проговорила Рамин, быстро шагая к башне отделения философии. Кидан шла следом. В определенные моменты Рамин сильно напоминала Джун – слабенькая, так и напрашивающаяся, чтобы ее похитили. Кидан стиснула зубы. Смертные в Укслее были окружены волками.

Башня философии блестела в полуденной дымке, когда студенты поднимались по ее ступеням. Кидан поднялась на лифте с нервными сокурсниками, но по дороге до аудитории 31 держалась от них в отдалении. Какие-то улыбающиеся девушки подозвали Рамин, и та исчезла, оставив Кидан входить одной.

Аудитория казалась мертвой, как старая фотография. В ней было семь окон, затонированных сепийным цветом, затемненных, словно в трауре. Как минимум сорок столов составили концентрическими кругами, а в центре аудитории ждал живой труп.

Единственным признаком жизни в профессоре Андреасе были его афрокосы. Четыре широких ряда кос аккуратно тянулись вдоль черепа и крепились черной заколкой. Волосы подразумевали рост, что-то человеческое. Впрочем, студентов он созерцал с невозмутимым достоинством монарха со старой картины, и Кидан изменила свое мнение. Ничего человеческого в этой аудитории не было.

– Вижу, многие из вас не прислушались к моему совету выбрать другой предмет. – В голосе профессора отчетливо слышалось недовольство.

Все стулья были заняты, а сидевшие на них ежились и ерзали.

Кидан хотелось исчезнуть за задним столом, но его уже заняли. Высокие окна и их неяркая коричневая тонировка глушили солнечный свет, делая столы холодными на ощупь.

Кидан пригляделась к учебнику. Слово «дранактия» складывалось из двух корней: от слов «дранаики», что значило «вампиры», и «акторы», что значило «люди».

– Несколько правил, – предупредил профессор. – Курс дранактии не следует традиционным методам преподавания, расписанию и системе оценок. Расписание и время наших занятий будет различаться в зависимости от событий дня. Каждому из вас позволяется по два пропуска по медицинским показаниям или немедицинским, угрожающим жизни обстоятельствам. Более двух пропусков будет означать немедленное отстранение от занятий.

Никто не возразил. Кидан вертикально подняла карандаш, протыкая блокнот. Она надеялась продержаться дольше, но от командного тона профессора и бесхребетности однокурсников ее бросило в жар. Целый семестр придется такое терпеть?

– В глубине аудитории вы найдете номера телефонов психологической помощи. Призываю вас пользоваться ими в случае необходимости. Потери жизней следует предотвращать, когда это возможно, чтобы они не затрудняли нас в будущем.

Кидан скривила губы. Даже их благие намерения в итоге служат их собственным целям.

– «Введение в дранактию» предлагает теорию и практическую работу по сосуществованию дранаиков и акторов, – продолжал профессор. – Основы курса были написаны Демасусом и Последним Мудрецом во времена древней цивилизации Аксума. Один из вас этот курс окончит. На церемонии вы сможете выбрать в компаньоны не более двух дранаиков и на следующий год сможете изучать «Закон дома: мастерство владения», чтобы завершить вступление в укслейское общество.

– Простите, сэр, – сказал один из студентов. – Кажется, я ослышался. Вы сказали, что только один из нас окончит курс дранактии?

Вопрос задал паренек с нежным веснушчатым лицом, который казался самым младшим в аудитории. Он из какого-то дома, упомянутого тетей Силией? Чтобы больше узнать о Сузеньосе, Кидан следовало подружиться с кем-то из студентов. Но ей не хватало терпения для поверхностных разговоров, помогающих незнакомым людям расслабиться. Кидан сразу переходила к расспросам, чем смущала людей. В этом она была специалист.

– Университет не позволяет мне не аттестовать всех вас. Как минимум один студент должен сдать экзамен, чтобы этот курс продолжал существовать.

Паренек нервно сглотнул, с беспокойством глядя на своего приятеля.

– Не считайте друг друга конкурентами. «Дранактия» написана сложным языком, с которого нужно аккуратно переводить. Вы разобьетесь на рабочие группы, члены которых компенсируют пробелы в ваших знаниях. – Профессор взял мел с доски. – Так, моральное учение дранактии можно разделить на три части. Если кому-то из вас известно, как они именуются, осчастливьте нас своими познаниями.

Из глубины аудитории послышался нежный, но до ужаса монотонный голос:

– Релятивизм, квадрантизм и конкордия.

Кидан повернулась посмотреть на девушку, но до нее было три круга столов, и разглядеть удалось лишь жакет-оверсайз.

– На ааракском, если можете, – попросил профессор.

– Sophene, Aarat и Koraq, – ответила та же девушка.

Профессор присмотрелся к ней с интересом.

– Sophene, Aarat и Koraq. Прозванные тремя отравами. Во время нашей работы одна из этих тем станет для вас непостижимой. Когда это случится, я вас отчислю.

Профессор подошел к изогнутым стенам и записал три темы для изучения.

– Чуть легче или, наоборот, сложнее должно быть оттого, что я не оцениваю никого по письменным работам. Ваше понимание будет измеряться неформальными вопросами, формальными обсуждениями и индивидуальными зачетами. На наших встречах вы будете рекомендовать, защищать свои идеи и оспаривать чужие. Тишина в этой аудитории подобна смерти – всеми силами старайтесь ее избегать. Рекомендую вам читать, чтобы расширять кругозор, но, если вы не в силах справиться с этим минимальным требованием, я с интересом посмотрю, насколько глубокую могилу у вас получится для себя выкопать. – Профессор следил за нами, как ястреб за добычей. – Приступим?

Тишина стояла такая, что Кидан слышала звук своего дыхания.

– Вот ваше первое задание, акторы. – Профессор сел на краешек своего стола, его кожа цвета красного дерева бронзовела в свете, льющемся из окна. – Каждый из вас знает, почему хочет окончить этот курс. Я не имею в виду ваши семьи и бремя наследия, речь о вас самих – чего вы надеетесь достигнуть? Напишите это на листе бумаги. Выразите одним словом, утомительно длинные предложения не нужны.

Залетали листочки: студенты бросились выполнять задание. Кидан даже ручку не взяла. Она не знала, какое слово объясняет ее пребывание здесь. По крайней мере, объясняет лично ей. Ответом всегда была Джун. Чего Кидан надеялась достичь на курсе сосуществования людей и вампиров? Неплохо было бы выяснить, как убивать дранаиков. Убийство. Месть. Поджог. Все, ведущее к смерти. Будущего у нее так и так не было, и Кидан не написала ничего.

Профессор Андреас попросил подписать листочки со словами, собрал их, а потом разбил студентов на пары, исходя из ответов, которые они дали. У Кидан заболело в груди. Она останется без партнера?

– Кидан Адане и Рамин Аджтаф! – объявил профессор Андреас.

Кидан насторожилась, глядя, как знакомая девушка в юбке в красную клетку и простой белой блузке направляется к ней, потому что все вокруг подсаживались к своим партнерам.

Аджтаф.

Дом Золота. Один из домов, о которых предупреждала тетя Силия.

– Еще раз привет. – Голос Рамин звучал серьезно.

Кидан внимательно осмотрела ее:

– Привет.

– Ты тоже ничего не написала? – шепотом спросила Рамин, и когда Кидан кивнула, в ее голосе появилась капелька грусти. – Нашего полку прибыло.

Кидан вопрошающе насупила брови и всмотрелась в винтажные часы Рамин. На ремешке красовался золотой пин, которого она прежде не замечала: тонкая золотая башня. Эмблема Дома Аджтафов.

– Над темой «релятивизм» вы будете работать с партнером. Друг без друга работу не сдадите, и нет, партнеров менять нельзя, – предупредил профессор. – Я дам вам минуту познакомиться.

Кидан была в полном замешательстве. Как нормальные люди справляются с такими ситуациями? Наверное, болтают ни о чем. «Ты рада новому учебному году? Какой у тебя любимый цвет? Какого дьявола ты делаешь на курсе, который навсегда привязывает тебя к вампирам?» Пожалуй, последний вопрос не подойдет.

Рамин наблюдала за Кидан, чуть ли на забавляясь, и ждала, когда она заговорит.

«Да пошло оно!» Спросить Кидан хотелось лишь об одном.

– Что тебе известно о Сузеньосе Сагаде?

Рамин разом помрачнела.

– О нем всем известно. – Девушка убрала вьющуюся прядь за ухо.

Кидан понизила голос,

– Я слышала, он творит что-то ужасное с девушками.

Рамин вытаращила и без того огромные глаза:

– Кто тебе это сказал?

– Никто, это так, сплетни.

– Ну, это неправда, – быстро отозвалась Рамин, оглядываясь, дабы убедиться, что никто не слышал, потом села поудобнее, случайно обнажив ключицу. Там на коричневой коже краснела точка укуса.

Кидан насторожилась:

– Эй, ты в порядке?

– Что? – Рамин проследила за ее взглядом и поправила блузку, спрятав гусиную кожу. – Да, я в порядке.

Кидан вспомнились девушки с повязками на глазах и укусами на плечах. Спина у нее покрылась холодным потом.

Голос Кидан зазвучал, как из ада:

– Это Сузеньос тебя так?

Рамин замерла, потом в ее глазах мелькнула злость.

– Он ничего мне не сделал, и не стоит верить всему, что слышишь. – Дрожащими пальцами Рамин потянулась к учебнику. Тревожный звоночек зазвенел еще громче. Кидан бездумно протянула руку, чтобы успокоить ее нервы, и удивилась до глубины души: кожа напарницы была холодной как лед.

– Тебе нужно носить что-то потеплее, – сказала Кидан, показывая на наряд Рамин.

– Да, – шмыгнула носом та. – Вечно я забываю.

Девушки погрузились в странное молчание: ни та, ни другая не понимали, как перейти к обсуждению, которое им следовало вести. Рамин и Сузеньос как-то связаны?

Согласно дневнику тети Силии, в Доме Аджтафов было более двухсот дранаиков. Тут в глубинах сознания Кидан возник навязчивый вопрос. Что случилось с дранаиками, прикрепленными к Дому Адане? Почему остался лишь Сузеньос Сагад?

Не успела она задать другие вопросы, как профессор Андреас снова привлек к себе внимание.

– Давайте начнем с основного вопроса. Мораль – это нечто врожденное или же она возникает под влиянием?

Руку не поднял никто.

– Если продемонстрируете смелость, я, возможно, воздержусь от того, чтобы отчислить вас всех на первом же занятии. – От его снисходительного тона у Кидан закололо кожу. – Нет желающих? Надо же, как мало у вас мыслей!

Рамин съежилась, когда старые глаза профессора остановились на ней. Не успев осознать, что делает, Кидан заговорила:

– Люди – продукт влияния. Мы во власти нашей семьи, тех, кого любили и потеряли. Мир решает, кем мы становимся вне их контроля. Так что мораль возникает под влиянием.

Тень профессора упала на ее стол.

– Получается, ты ничем не отличаешься от животного.

Кидан подняла голову и заглянула в неподвижные глаза, от их близости в ней так и бурлила ненависть.

– Животное убивает, не чувствуя ни раскаяния, ни презрения, – проговорила она. – Единственная человеческая мораль – размышление и раскаяние.

– Интересная гипотеза. Что у тебя за источники?

Кидан потупилась. Источников у нее не было.

– Без критического анализа и доказательства мысли ничтожны. Прежде чем озвучивать свои идеи, найдите тех, кто их поддерживает.

Язвительность слов профессора росла с каждой секундой. Мгновение спустя раздался монотонный голос девушки, которая говорила раньше:

– Я согласна. Мораль возникает под влиянием.

– Источник? – Профессор Андреас поднял подбородок.

– Первый суд над Оджираном.

– Интересный временной период. Продолжай.

– Оджирана посадили в тюрьму, обвинив в том, что он соблазнил и убил жену своего друга. Прежде чем умереть, он оставил другу стихотворение.

– Ты знаешь это стихотворение?

– Знаю.

Голос у девушки был совершенно бесцветный – ни интонации, ни ритма. Таким даже книгу нельзя вслух читать, не то что стихотворение. Взгляд Кидан переместился на деревья за окном, но далеко ускользнуть не успел. На первой же строчке стихотворения ее внимание вернулось в аудиторию.

– Если источник ненависти – мой глаз, выколи его. Если ненависть останется, выколи второй. Если она и тогда не замолкнет, отрежь мне язык. Если она и тогда не застынет, переломай мне кости. Если она и тогда не погибнет, взгляни на свои руки. Если она под кожей не у меня, а у тебя; если она в глубинах твоей души, очистись. Очистись, мой друг. И надеюсь, ты присоединишься к нам на небесах.

Воздействие слов было невероятным. Буквально на доли секунды у голоса девушки появилась другая каденция. Он стал запоминающимся, дрожащим, будто девушка излагала собственное дело в суде.

– Сомневаясь в том, не зря ли отправил Оджирана на смерть, его друг обезумел, не в силах узнать правду о том, кто соблазнил и убил его жену. Посвятив дальнейшую жизнь тому, чтобы избавить мир от блудниц и прелюбодеев, он стал известен как Длань Неверности. Таким образом, его мораль оказалась под огромным влиянием оставленного ему письма.

Грифель карандаша Кидан сломался на мелкие кусочки. Она украдкой оглянулась, медленно-медленно ведя глазами по полу. На ногах у девушки были берцы с черными шнурками. Кидан осмотрела их, представив, что жесткие выступы подошв давят, словно дорожный щебень.

По крайней мере, девушка не казалась хрупкой. Хрупкость для Кидан была болезнью. Она заражала изнутри, сводя с ума, пока не находился способ ее излечить.

С неожиданным грохотом около берцов упала ручка. Кидан увидела и отложила в памяти кое-что еще – полуперчатки, красивые кисти.

– Кто это? – шепотом спросила она Рамин.

– Ой, это Слен.

Слен. Само имя резало язык так, что Кидан хотелось коснуться губ и проверить, нет ли на них крови. Или так подействовали слова Слен, то стихотворение.

– Она из семьи Кварос, – сообщила Рамин. – Они владеют консерваторией.

Кварос. Еще одна важная семья, о которой предупреждала тетя Силия.

Кидан понизила голос, скользнув взглядом к ушибленному плечу Рамин. Ей требовались ответы на другие вопросы.

– Давай завтра поработаем над нашим проектом в кофейне «Уэст корнер»? Встретимся около полудня?

После недолгих колебаний Рамин кивнула. Когда профессор Андреас завершил лекцию, дав задание изучить историю о Весах Совейна, Рамин первой выскользнула из аудитории. Казалось, ей не терпится избавиться от Кидан.

Кидан выдохнула. С навыками общения у нее проблема. Но так бывает, если целый год разговаривать только с мебелью.

Она стала обдумывать новый план. Создать рабочую группу с Рамин Аджтаф и Слен Кварос и постараться выяснить, какую роль их Дома сыграли в упадке ее Дома. И, что важнее, почему они способствовали упадку. Из ревности, мести, желания присвоить собственность? Каким богатством обладал Дом Адане, чтобы вызвать такую ненависть?

Тетя Силия, наверное, посоветовала бы держаться от них всех подальше. Остаться в живых. Если эти именитые Дома поймут, что она вынюхивает, им не составит труда сделать так, чтобы Дом Адане вымер окончательно. Кидан медленно выдохнула. Ей нужно было лишь сблизиться с парой студенток, улыбаться, а не морщиться, поработать над своим тоном. С ее губ сорвался стон.

Если те Дома не убьют ее по каким-то своим причинам, то наверняка прикончат за отсутствие всякого обаяния.

«Дом Кваросов, шерстянники, скромные пастухи, согревавшие другие Дома одеялами.

Семья фермеров, знавшие землю как свои пять пальцев, они трудились в поте лица, борясь с голодом в Укслее. Это Дом Фермы».

Йоханнес Афера.

История Домов акторов

«За последние десять лет Дом Кваросов поднялся в рейтинге семей быстрее, чем любой другой. Целыми поколениями они плелись в хвосте, но недавно переключили бизнес на музыку, разорвали партнерство с Домами-аутсайдерами и понемногу выбиваются в лидеры. Кваросы амбициозны, а амбиции опасны.

Крысы-Кваросы воруют. Известно, что они уводят дранаиков из других домов. За последние годы несколько наших вампиров переметнулись в Дом Кваросов. Внимательно следи за Кваросами. Вероломство у них в крови».

15

Рамин Аджтаф перенесла встречу в большую библиотеку Соломона. Кидан пришла пораньше, радуясь возможности оказаться подальше от пугающего дома и от Сузеньоса. Стоило ему на нее взглянуть, Кидан начисто теряла здравый смысл и сходила с ума от желания напасть. Судя по тому, как дранаик стискивал зубы и избегал ее, он чувствовал то же самое.

Библиотека напомнила Кидан туннель, очень богатый и напыщенный. Вместо растрескавшегося бетона под ногами было гладкое золотое покрытие, отполированное так, что, глядя в отражение, можно было чистить зубы. Вместо неприятных запахов было полное их отсутствие, не нарушаемое ни ароматом чернил, ни бумаги. Словно каждая из книг затаила дыхание и напрягла легкие, чтобы втиснуться в кожаный переплет. И наконец, в каждом уважающем себя туннеле водятся крысы. В укслейской библиотеке Соломона они словно застыли и увековечились в камне – на каждом углу стояли статуи мужчин и женщин с широко раскрытыми глазами. В них боготворилась красота бессмертных. В центре библиотеки, над гербом Укслея, выгравированном на полу, парила трехъярусная люстра. На знамени вокруг львов и двух мечей было написано: «Разум превыше крови, а если кровь пролита, используй ее как чернила».

Кидан сняла с полки книгу под названием «Орудия тьмы: рассказ о войнах и битвах против дранаиков» и узнала о двух вещах, способных убить вампира: серебре, которое дранаик лизнул окровавленным языком, и роге импалы. Первый вариант ее заинтриговал: кровь вампира вступала в какую-то реакцию с серебром и делала его смертельно ядовитым. Так что, если окровавленное серебро зацепит важную артерию, дранаик умрет. Второй вариант заставил ее содрогнуться: рог напоминал о жизни, которой больше не существовало. Он был реликвией, сокровищем жестокого деяния.

Устроившись на жестком сиденье, Кидан перелистала книгу «Миграция: история дранаиков» Нардоса Тесфы.

Обряды компаньонства

Кровь человека-актора ядовита, если не передается добровольно на церемонии компаньонства. Если дранаик выпьет кровь непосвященного ребенка или взрослого, он три дня будет ходить с покрасневшими глазами и должен предстать перед судом.

Церемония компаньонства с дарением крови проводится только по окончании актором курса дранактии.

Кидан коснулась вен на запястье. Ее кровь впрямь ядовита? По крайней мере, до тех пор, пока не отдана, что бы это ни значило. Вместо облегчения в ней запульсировал страх. Улыбающееся лицо Джун появилось на книжной странице, потом раскололось от боли. Джун пытали, вынуждая отдать кровь? Кидан нацарапала поверх слов треугольник, силой изгоняя образ сестры, в челюсти заходили желваки. Обряды и церемонии. Такие потуги на дипломатию действовали ей на нервы. Кидан ненавидела все, что пряталось от своей сущности, не в силах смотреть на себя в зеркало.

Кидан пролистала статьи под другими заголовками: «Западноафриканское влияние», «Первая война с дранаиками», «День Коссии».

Знаменуя согласие, которое достигалось годами, беззаконный День Коссии сыграл важную роль в приобщении безнравственных дранаиков к традициям Укслея. В День Коссии чествуется природа дранаиков и жертвы, которые они принесли во имя мира. В полночь смертных эвакуируют с территории Укслея, и дранаики получают право предаваться бесчинствам.

Кидан перечитала статью дважды. Беззаконный День Коссии. Целое мероприятие, когда чудовища не несут ответственность за свои действия. Чем в последний День Коссии занимался Сузеньос? Выбрался из Укслея, чтобы похитить Джун?

Кидан подняла всю публично доступную информацию о Днях Коссии, в которой перечислялись вампиры, пострадавшие, защищенные и погибшие. Она охнула, под конец обнаружив имя Сузеньоса. За последние пять лет Сузеньос Сагад убил почти всех вампиров Дома Адане.

Откровенная жестокость и расчет, скрывавшиеся за этим фактом, заставили кулаки Кидан сжаться. Каждый День Коссии Сузеньос медленно уничтожал всех, кто ему угрожал. Остаток года он вел себя так примерно, не нарушая закон, что декан Фэрис считала его невиновным в других преступлениях.

Мобильный пискнул, прерывая размышления Кидан. Размяв шею, она прочитала сообщение от Рамин: «Встречу вынуждена отменить. Извини».

Кидан поджала губы. Ей нужно было спросить Рамин про укусы.

Собираясь уходить, Кидан попросила у библиотекарши еще одну книгу:

– У вас есть «Ebid Fiker»?

Так называлась книга, которую вечно носил с собой Сузеньос Сагад.

Библиотекарша улыбнулась попытке Кидан произнести название на амхарском.

– Ты имеешь в виду «Безумных любовников»?

«Безумные любовники»?

– Эта книга существует в переводе? – спросила Кидан.

Библиотекарша, двинувшись между стеллажами, кивнула:

– В переводе она очень популярна.

Взяв книгу, Кидан вышла из библиотеки и нашла уединенное место с фонтанчиком. В нем не было ни грязи, ни опавших листьев – вода текла плавно. Просматривалась даже мерцающая мозаика на дне бассейна. Кидан теребила браслет, думая о сестре. Джун понравилось бы такое милое местечко. Потом журчащая вода медленно покраснела, кровь покрыла мозаику и полилась через край. Кидан отшатнулась, почувствовав резкую боль в груди, затем моргнула – вместо крови в фонтане снова была нормальная, прозрачная вода. Дрожащими пальцами Кидан открыла застежку и легонько коснулась голубой таблетки.

«Я тебя найду».

– Ты ведь Кидан, да?

Кидан вскочила, мгновенно узнав голос: бесцветный, отрешенный, пока им не читали поэзию.

– Я здесь!

Слен Кварос устроилась на верхней ступеньке широкой лестницы. Ее черный жакет доходил до бедер, но казался модным, а не странным. Между пальцев Слен зажимала сигарету. На ветру пепел покраснел и ярко вспыхнул, озарив зрачки Слен. Кидан моргнула, и ветер унес то, что подсвечивало темные глаза девушки.

Кидан поднялась по ступеням на солнце, лучи которого грели ее озябшие ноги. Ее взгляд скользнул на бронзовый пин Слен. Ей понравилась эмблема Дома Кваросов – затейливый перевернутый кубок, из горла которого бурной золотой рекой вываливались три музыкальных инструмента.

– Все думали, что Дом Адане отойдет Сузеньосу Сагаду, но тут появилась ты. – В голосе Слен не звучало никаких эмоций – она сухо излагала факты.

Кидан постаралась расслабиться, радуясь естественной наводке для своего вопроса.

– Ты с ним знакома?

– Лично – нет. Мне известно лишь, что на Коссию он перебил всех дранаиков своего Дома, по крайней мере, тех, кому хватило глупости остаться. Поэтому ни одна другая семья в компаньоны его не возьмет. Сузеньос Сагад всегда выживает. По крайней мере, так говорит мой отец.

Кидан глянула на девушку:

– Я слышала, большинство уцелевших дранаиков моего Дома переметнулись к вам.

Если быть точным, к Кваросам переметнулось десять дранаиков Дома Адане.

Слен пожала плечами:

– Чем больше дранаиков присягают на верность твоему Дому, тем больше веса и влияния у тебя на политику Укслея: они голосуют за твою повестку и расширяют твой бизнес. Ничего личного.

– Ясно.

Слен наклонила голову набок:

– Ты ходишь на «Восточную Африку и нежить».

– Да.

– Этот курс навел тебя на мысли? «Единственная человеческая мораль – размышление и раскаяние». Мало кто выражает идеи дранактии таким образом.

– Да, – ответила Кидан, потому что это было легче, чем объяснять, что ей доводилось убивать.

– Ясно.

Кидан глубоко вздохнула:

– Мы могли бы создать рабочую группу.

– Я не создаю рабочие группы с кем попало.

– И у тебя, и у меня шансы сдать дранактию ничтожно малы, – заметила Кидан, меняя тактику. – Говорят, философия зиждется на четырех столпах: искусстве, литературе, истории и прорицании. Я хочу создать рабочую группу с теми, кто подкован в этих дисциплинах.

Слен обдумала услышанное:

– Образовательный цикл Резара… интересно.

– Рамин Аджтаф специализируется на литературе. Уверена, она захочет к нам присоединиться. Могу вас познакомить.

– Рамин знают все. – В голосе Слен звучало что-то непонятное Кидан.

– Ладно, хорошо. Еще нам нужен студент искусств. Насколько мне известно, укслейским отделением искусств руководит Дом Умилов, так что если ты знакома с кем-то из Умилов, это очень здорово, – сказала Кидан, вспоминая тетины записи и портрет кисти Омара Умила.

– Одного из Умилов я, к сожалению, знаю.

Отлично. Все срасталось.

– Остается самое сложное – прорицание, – продолжала Слен. – Тебе стоит привлечь мот зебейю, который, я заметила, за тобой следит.

У Кидан защипало затылок.

– Что? Когда?

– До лекций. Он прятался среди деревьев.

Так, значит, сталкер у нее все-таки был.

– Что еще за мот зебейя, мать его дери?

Слен изогнула бровь.

– Ты не знаешь, кто такие мот зебейи?

– Я росла… вдали от укслейских традиций.

Слен обдумала это, прежде чем объяснить:

– По-амхарски их называют мот зебейи. В вольном переводе это значит «стражи смерти». Их монастырь находится в горах за северными воротами Укслея. Их забирают у родителей в младенчестве и учат жить в отшельничестве, как жил Последний Мудрец, чтобы они стали хранителями всех наших законов.

Кидан посмотрела на север, но увидала только университетскую плазу.

– Их забирают в младенчестве?

– Обычно это рожденные во всех Домах в августе. Такие жертвы семьи акторов делают неохотно. Детям не позволяется знать своих родителей, свой статус, свое благосостояние – все, что могло бы поколебать их веру.

Кидан поджала губы.

– Зачем кому-то отдавать своего ребенка?

– Укслей зависит от монахов. Мот зебейи справляют обряды обмена жизни и компаньонства. Раз воспитываются в отшельничестве, значит, могут играть роль системы сдержек и противовесов. Раз не имеют в Укслее родных и близких, значит, считают семьей всех.

Кидан впитывала информацию. Слен Кварос поглощала знания и умела четко выражать свои мысли. Она будет полезна.

– Монах стал бы весомым дополнением. Их мало, они умные, хоть и необщительные. Привлечь мот зебейю будет большой удачей.

– Я займусь этим, – неохотно поговорила Кидан.

Какого дьявола монах следил за ней?!

Слен внимательно на нее посмотрела:

– Мне нужна еще одна вещь – «Традиционные мифы Абиссинии». Это редкая книга, которая поможет разобраться в законах дранактии. Насколько мне известно, она хранится в коллекционной секции библиотеки Дома Адане.

Кидан кивнула и постаралась, чтобы следующий вопрос прозвучал как можно беззаботнее. Было важно, чтобы Слен согласилась, тогда получится изучить Дом Кваросов.

– Соберемся у тебя дома?

В словах Слен появилась настороженность.

– А почему бы не устроить встречу у тебя?

Слен Кварос не Рамин Аджтаф. К ней требовался иной подход, такой, чтобы она увидела в Кидан достойную конкурентку. Ее бесстрастные глаза… Они горели холоднее синего пламени. Кидан встретила их взгляд своим горящим огнем.

– Потому что если мне придется еще хоть секунду провести со Свирепым Сузеньосом, я могу просто его убить.

Ни капли юмора в словах Кидан не было, но в лице девушки из Дома Кваросов не появилось ни страха, ни тревоги. Как интересно.

Слен опустила в карманы обтянутые перчатками руки и встала.

– Встречаемся у меня дома в четверг в четыре часа. Без мот зебейи не приходи.

16

Кидан брела по кампусу за молодым мот зебейей. Он бросался в глаза из-за облегающего черного одеяния и кипенно-белой цепи, свешивающейся из кармана. Мот зебейя шел целенаправленно – вокруг комплекса невысоких зданий, мимо места, огороженного величественными воротами, затянутого темными, зловещими тучами. Кидан остановилась прочесть слова, вытесненные над среброгривым львом, держащим меч – «Учебный плац сиционов». В Укслее имелась собственная элитная армия вампиров, но ей сиционы пока не встречались. Кидан содрогнулась, надеясь, что не встретятся никогда, и побрела дальше. Наконец вдали показалось открытое пространство – поле с высокими каменными фигурами разной формы. С надгробиями.

Парень склонился в тени каменного ангела и что-то расчищал на земле. Он был так сосредоточен, что Кидан приблизилась, потом шагнула за памятник, наблюдая за ним. Мот зебейя открыл священную книгу, закапанную ароматизированным маслом пурпурного цветка.

– Шпионить невежливо, – тихо сказал он и устремил задумчивый взгляд на Кидан. Она почувствовала, как напрягается спина.

– Почему ты за мной следил? – спросила она.

Парень был высокий, с коричневой кожей, мягкими, темными волосами и, подходя к ней, дребезжал. Дребезжание исходило от костей фаланг пальцев, нанизанных на очень длинную цепь, которая начиналась на поясе и исчезала в брючном кармане. Одет он был в темную водолазку и брюки.

– Прошу прощения, – ответил парень со всей искренностью и показал на цепь с костями. – Я хотел бы тебе погадать.

Кидан опасливо взглянула на него:

– Фалангами?

– У костей есть воля и жизненная сила. Они используются в изучении философии Последнего Мудреца и предсказывают, кто умрет следующим.

По спине у Кидан пробежал холодок.

– Думаешь, я скоро умру?

Мот зебейя наморщил лоб.

– Кости гремят, стоит мне оказаться рядом с тобой. Они редко реагируют так сильно.

Кидан предусмотрительно отступила. Вдруг мот зебейя узнал про ее голубую таблетку или, чего пуще, про убийство?

– Я пришла позвать тебя вступить в нашу рабочую группу по дранактии. – В голосе Кидан зазвучало напряжение. – Не для гадания.

Легкий ветерок заставил звенеть колокольчики на ближайшем памятнике и сдул кудри с лица парня.

– Тогда я вступлю в твою группу.

Кидан вскинула бровь. Получилось слишком легко.

– Почему?

– Защищать нужно любую жизнь, и, если ты в опасности, мой долг – тебя защитить.

– Но ведь ты меня не знаешь?

– Почему это должно быть важно?

Кидан не представляла, что о нем думать. Ей не верилось, что у кого-то из обитателей Укслея может быть доброе сердце.

Парень смотрел на нее так же, как на непостижимое его разуму существо. На глазах у Кидан он собрал вещи, и они ушли с кладбища вместе.

Кидан искоса посмотрела на него:

– Говорят, мот зебейи в Укслее редкость.

На губах парня появилось слабое подобие улыбки, взгляд скользнул к северо-восточным воротам. С такого расстояния Кидан видела густую рощу у границ кампуса и горы на горизонте. Там действительно находился монастырь.

– Да, – через какое-то время ответил парень. – Большинство из нас не ищет общества дранаиков.

– А ты ищешь?

– Когда часто бываешь по-настоящему один, начинаешь понимать, что царит в душе дранаика. Холод и тишина. Я ищу общения, потому что оно делает жизнь светлее.

Кидан знала, что такое голод одиночества. Каждая часть ее естества болела, когда Джун пропала, оставив ее в квартирке, где день и ночь сливались воедино. Только оправданием это не было. Кидан ненавидела слабость Последнего Мудреца. Ему была дарована сила покончить с вампирами в этом мире, а он предпочел поселиться рядом с ними. Его слабоволие породило поколения уверенных в том, что иначе и быть не может.

Кидан позвала мот зебейю на встречу в Доме Кваросов и смотрела, как он уходит. Другие студенты расступались, словно избегая какое-то призрачное создание. Его одинокий вид вызвал у Кидан жалость, которую девушка подавила, коснувшись браслета.

Девушка посмотрела на чайную «Уэст корнер» на краю маленького двора. Может, купить пончиков? На другой стороне площади Савы мелькнули знакомые кудри Рамин. Кидан подняла руку, чтобы помахать, потом замерла. Появился Сузеньос, негромко обменялся с Рамин парой слов и, прижав ладонь к ее спине, повел девушку к зданиям Южного Соста. К тем самым, куда, по словам декана Фэрис, акторам вход воспрещен.

У Кидан аж пульс замедлился, конечности онемели. Заставив себя ставить одну ногу перед другой, она бросилась к двери, за которой исчезли Сузеньос и Рамин, толкнула ее, но оказалось заперто.

– Рамин! – крикнула Джун, пиная железную дверь.

Подошел крупный дранаик и зашипел, велев Кидан убираться. Подавив гнев, девушка свернула за угол и прижалась лбом к холодной стене, пытаясь избавиться от образа Рамин, отождествленного с Джун. Рамин не Джун!

Кидан быстро набрала номер Рамин. Звонок не прошел. Пугать девушку не хотелось, поэтому Кидан закусила губу и оставила голосовое сообщение о встрече в Доме Кваросов в четверг.

Уходя, она заметила Сузеньоса Сагада, который смотрел на нее в высокое окно. Уголки его рта поднялись в надменной улыбке.

17

Каждую ночь раздавался болезненный вой Сузеньоса и тихие шаги Этете, спешащей ему на помощь. Кидан слушала их негромкие разговоры, долетавшие к ней в комнату из гостиной. От того, как они свободно и посмеиваясь общались, Кидан непроизвольно хмурилась. Этете по-матерински ругала его, просила не загонять себя, велела быть добрее к Кидан, и Сузеньос замолкал, словно прислушиваясь. Кидан не понимала их связи.

Ее преследовало неприятное чувство, что Сузеньос приближается к тому, чтобы изменить основной закон, следовательно, к тому, чтобы завладеть домом и получить очередное преимущество.

Не сегодня. Как ни задыхалась бы Кидан, вспоминая Джун, как судорожно ни сжималось бы ее горло, она не уйдет, не узнав закон.

Удостоверившись, что Этете ушла по домашним делам, Кидан выбралась в коридор.

Кидан не хотела, чтобы ее спасали. Пальцы чертили на бедрах квадраты, но она заставляла себя идти дальше. Декан Фэрис говорила, что это будет легко. Кости Кидан задрожали, ударяясь друг о друга, когда появилось окровавленное лицо Джун. Рука, прорвавшаяся к ней в грудь, тянула, стискивала, выдирала мышцы.

«Почему ты до сих пор меня не нашла?»

Кидан обернулась, услышав сестру в пульсирующем мраке.

– Найду.

«Почему ты меня убила?»

Этот голос принадлежал не Джун. Он был другим, старше, и хлыстом хлестал чувствительную кожу на спине у Кидан.

«Ты дала мне сгореть в том доме. Как же я не догадалась, что ты всегда была такой, как они?»

Кидан окутал запах горелой плоти. Она захлебнулась воздухом, горло выворачивали рвотные позывы. Тошнота не проходила, а открытая дверь в ее комнату манила безопасностью. Стоит только переступить порог, и вены больше не будут проступать из-под кожи.

Нет.

Кидан зажмурилась, заставляя себя стоять на месте.

«Покажи мне закон дома. Покажи мне закон дома!»

Снова и снова Кидан мысленно выкрикивала эту фразу, ломая себя.

Мрак застлал ей глаза, пульс ускорился. Ну вот. Сейчас она умрет.

Из кончиков пальцев взвилось синее пламя; вызывая мучительную боль, стали отслаиваться чувствительные подушечки. Кидан открыла рот, чтобы закричать, но его залепил черный дым. Треща и опаляя ей плоть, пламя молниеносно охватило предплечья и с ослепительной вспышкой вонзилось ей в грудь. Кидан умоляла огонь остановиться, но он мог спалить еще столько ее кожи. Смерть будет медленная, мучительная.

Кидан с ней смирилась.

Она позволила себе гореть, гореть и гореть.

Несколько часов Кидан то теряла сознание, то снова приходила в себя. Потом, когда от нее осталось лишь слабеющее дыхание, она прошептала: «Я наследница Дома Адане. Пожалуйста, покажи мне закон дома. Пожалуйста».

Плоть свою Кидан больше не чувствовала, только неослабевающий жар. Вот поднялась ее рука, без кожи, с костями, обугленными, как белое дерево. Кидан охватил ужас. Все это было слишком. Ей нужно спастись, выжить…

Золотая нить ожила и закрутилась, превращаясь в буквы. Кидан всхлипнула от облегчения и заставила свои слабые колени держаться, не рассыпаясь. Заставила себя читать. Ей следовало узнать, какой закон установили родители перед смертью. Зубы впились в губу – так сильно она их стиснула. На стене появились слова, отпечатывающиеся в ее сознании:

«ЕСЛИ СУЗЕНЬОС САГАД ПОСТАВИТ ПОД УДАР ДОМ АДАНЕ, ДОМ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, УКРАДЕТ У НЕГО ЧТО-ТО РАВНОЙ ЦЕННОСТИ».

На отчаянной скорости Кидан рванула к себе в комнату, охнув, упала за порогом и тотчас потеряла сознание. Губы ей тронула гаснущая улыбка. Она справилась.

Кидан очнулась на полу с головной болью, зато она узнала закон. Волна облегчения прокатилась по всему ее телу до пальцев ног, и она вознесла благодарность своим родителям. Раз они установили этот закон, значит, явно были на ее стороне, а Сузеньос – в невыгодном положении. Он не мог вредить Дому Адане. Он не мог вредить ни ей, ни Джун.

Но… Сузеньос похитил Джун. Он нарушил закон и, наверное, был за это наказан. Кидан следовало выяснить, как именно действует закон.

Под ложечкой сосало, когда со дна ящика туалетного столика Кидан вытащила кассету с признанием своей жертвы. Признание она скопировала на телефон, запаролила и обдумала план нападения. Узнав закон дома, Кидан получила лучший из возможных козырей.

Сегодня она открыто поговорит с Сузеньосом Сагадом.

Кидан нужно было вырвать у него признание, не слишком себя выдав. Ее сердце громко стучало, когда она спускалась по лестнице с записью в руках.

Сузеньос был в гостиной, которая также служила кабинетом, – сидел на диване и читал свою любимую книгу.

Кидан крепче сжала телефон.

– Если скажешь, что сделал с моей сестрой, я исчезну из Укслея. Ты сможешь получить все. Дом, деньги, все.

Дранаик уставился на нее скучным взглядом. Отчаяние Кидан было опасным и стало в десять раз опаснее, когда девушка увидела, что оно на него не действует.

– Бессознательную тебя было слушать интереснее.

Он ее слышал.

– Скажи, что ты с ней сделал, – сквозь зубы процедила Кидан.

– Обвинять меня в таком преступлении… Пожалуй, мне нужно подать жалобу в суд. Всем известно, как акторы любят перекладывать на нас ответственность за свои злонамеренные действия. – Дранаик наклонил голову. – Может, это ты что-то сделала с Джун. Я слышу, как ты без конца извиняешься в коридоре.

Такие слова мгновенно огорошили Кидан. Дранаик удобнее устроился на диване с вполне довольным видом. Он никогда не станет воспринимать Кидан всерьез, потому что считает, что она совершенно для него не опасна.

– Я отдам это декану.

Дранаик вздохнул, его черные брови поднялись. Кидан подошла к нему, накрыла большим пальцем кнопку воспроизведения и нажала. Запись начала проигрываться, и в горле у Кидан запершило от дыма, висевшего в воздухе в тот день.

«Где Джун?»

Голос принадлежал Кидан, но звучал резко, как у сумасшедшей, пытающейся рассуждать здраво. Кидан стояла на коленях перед связанной женщиной с заткнутым кляпом ртом.

Сузеньос приблизился, заинтересовавшись содержанием безумного допроса. Кидан внимательно на него смотрела. Ему тревожно или неловко?

В телефоне играла музыка. Кидан вспомнила, что выбрала тяжелые басы, которые наверняка заглушили бы звуки, вырывающиеся из заклеенного рта. Она упивалась страхом, исказившим черты жертвы. Кидан прижала кончик непотушенной сигары к ее плоти и чуть не задохнулась от запаха табака и плавящейся кожи.

«Я видела, как ее забрал вампир. Вампиры могли нас найти, только если ты раскрыла наше местоположение. Ты говорила им, где мы?»

Яд тех слов источало животное, желавшее одного – правды. Кидан обожгла жертву еще трижды, наблюдая, как чернеет и облезает кожа, прежде чем та сломалась.

Волосы Мамы Аноэт прилипли к ее широкому потному лицу, от страха маленькие глазки стали огромными.

Эта женщина когда-то кормила и одевала Кидан, защищала ее от этого мира.

Она была единственной матерью, которую Кидан знала и любила. Эта любовь – и чудовищный поступок, который Кидан совершила вопреки любви, – лишали ее права на прощение.

«Да. Он хотел забрать вас обеих. Тебя и Джун», – прохрипела Мама Аноэт, когда Кидан ослабила кляп.

«Кто он? Как его зовут?»

«Я… Я не знаю».

Снова раздался крик: Кидан прижала потрескивающий кончик любимой сигары Мамы Аноэт к ее затылку.

Кидан заметила в глазах Сузеньоса крошечные искорки. Они погасли, как пламя на фитиле, зажатом двумя пальцами, только Кидан знала, что это злость. Напрасно дранаик замаскировал свою эмоцию. Он уже показал то, что искала Кидан. Девушка коснулась своего уха, напоминая, что нужно слушать дальше.

«Как его зовут?»

Кидан подобралась к правде и теперь наконец получит подтверждение.

«Сагад! – выпалила Мама Аноэт. – Его зовут Сузеньос Сагад».

В глазах дранаика бурлил мрак.

– Значит, это твое доказательство.

«Пожалуйста!» – взмолилась жертва.

Запись ухватила затрудненное дыхание обеих – одной от боли, другой от жажды мщения. В тот самый момент правда разбила идеальный мир Кидан. В тот самый момент девушка поняла, что назначенная защищать ее вступила в сговор с дьяволами, от которых они всю жизнь убегали.

Он охватил каждую клеточку ее тела, тот гнев. Такой проникает в пучину ада и вздымается в вечном огне. Остальное Кидан помнила обрывками. Умоляющая Мама Аноэт, зажженная спичка, никотин от сигар, обжигающий ей легкие. А затем дом загорелся. Кидан так радовалась справедливости, так старательно уничтожала одно зло, что не заметила, как другое проскользнуло ей в глаза и отпечаталось в них. Подоспевшие соседи вопили, ужас застыл в их разверстых ртах и расширенных зрачках. Кидан тогда развернулась, готовая победить и это чудовище. Соседи стояли на улице, огонь грел им кожу, дым заполнял им легкие, но… другого чудовища не было. Они смотрели на Кидан.

На нее. На дьяволицу, которая их пугала.

Часть Кидан погибла той ночью вместе с Мамой Аноэт.

Кидан остановила запись.

– Зачем ты остановилась? – Его глаза сияли ярче звездной пыли. – Ты пыталась ее спасти?

Кидан захлопала глазами. Какой странный вопрос. Большинство людей спрашивали, выжила ли она.

– Птичка, ты пыталась ее спасти или дала ей сгореть? – грубо спросил он, вырастая перед ней. Кидан нервно сглотнула, и он проводил взглядом движение мышц ее шеи. От его близости у нее участился пульс.

– Я не убийца. Это был несчастный случай. – У Кидан задрожали губы. – Огонь вышел из-под контроля, я пыталась помочь, но… – Кидан давно выучила эти слова, отрепетированные для прессы и детективов. Ком в горле выглядел очень правдоподобно.

Сузеньос смотрел на нее, явно теряя интерес.

– Какое разочарование.

Кидан зыркнула на него, пряча свой бешеный пульс.

Она не просто смотрела, как горит. Она наслаждалась каждым ее сдавленным криком и глазами, выпучившимися, когда Мама Аноэт поняла, что дочь, которую она вырастила, не намерена ее спасать.

Разумеется, дранаика интересовали ее самые необдуманные поступки. В глубине души зашевелилось отвращение. Руки зачесались от желания спалить этот дом и их вместе с ним.

– Хочу узнать, что ты сделал с Джун. Хочу узнать правду, иначе отнесу эту запись декану Фэрис сегодня же.

Пальцы Кидан сильнее стиснули телефон. В такой ситуации она не позволит дранаику ни отшутиться, ни отмахнуться от себя. Он попался.

Сузеньос сложил руки на груди и прислонился к краю стола.

– Ну, это далеко от правды. Ты жаждешь крови. Добиваешься ты этого весьма похвальным для смертной образом. Даже скажи я правду, вряд ли ты успокоишься, пока я не буду мертвее мертвого, yené Роана.

Yené Роана. Очередное прозвище. Сузеньос не принимал ее всерьез. Ей следовало сменить тактику.

– Я знаю закон дома, который ты так сильно хочешь сменить, – выплюнула Кидан.

Дранаик замер. Огоньки, танцевавшие в его глазах, погасли.

Кидан улыбнулась. Наконец-то.

«Если Сузеньос Сагад поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у него что-то равной ценности».

Пальцы дранаика дернулись, тело напряглось, как готовая порваться струна. «Хорошо».

– В общем, у меня два варианта, почему ты хочешь изменить закон. Первый – ты хочешь поставить Дом под удар без последствий; второй – ты уже поставил Дом под удар, и дом у тебя что-то украл. – Сузеньос затаил дыхание, и у Кидан заблестели глаза. – Значит, второй вариант.

Сузеньос промолчал, придавая ей уверенности.

– Ты забрал Джун или навредил моим родителям, и дом тебя наказывает. – Кидан не сдержалась, и восторг прозвучал в ее голосе. – Это слишком хорошо!

– Ты не представляешь, о чем говоришь, – процедил Сузеньос сквозь зубы.

Кидан приблизилась к лицу дранаика настолько, что оказалась в дюйме от его подбородка, и вытянула шею, чтобы заглянуть в его горящие глаза.

– Неужели? По-моему, я подбираюсь к истине.

Длинные пальцы Сузеньоса оплели горло Кидан и сжимали его, пока ее сердце громко не заколотилось и она не замерла.

– Ты ошибаешься.

Сузеньос был так близко, что Кидан могла пересчитать его густые ресницы. Пульс у нее участился. Свободной рукой он потянулся к телефону, зажатому в ладони Кидан.

– Эту запись ты сделала давно. Полагаю, причина, почему она еще не попала к декану Фэрис, в том, что она изобличает тебя больше, чем меня. – Сузеньос наклонил голову набок, чуть ли не жалея ее.

Кидан уставилась ему на грудь.

– Собственная участь меня не волнует.

– Зато тебя волнует правда. Тебя волнует то, что случилось с Джун, а если ты сядешь в тюрьму – придется бросить поиски.

Кидан сдержала крик, когда его крупная ладонь сдавила ей костяшки пальцев, крепко прижав их к телефону.

– Вот как ты поступишь. Завтра ты отчислишься с курса дранактии, передашь Дом Адане мне и вернешься к своей жизни.

Сузеньос давил, пока телефон не выскользнул из руки Кидан и с грохотом не упал на пол. Девушка попыталась растоптать его, но вампир двигался с неестественной скоростью. Он оттолкнул ее в сторону, швырнув на застекленный шкафчик с бутылками спиртного и стаканами.

– Может, пара лет в тюрьме сделает тебя гостеприимнее, – хмыкнул дранаик и нажал на среднюю кнопку.

Ничего не произошло. Сузеньос нажал снова, но запись была стерта. Это сделала сама Кидан, едва остановив воспроизведение. Разумеется, дранаик попытался бы использовать запись против нее. Уничтожить ее окончательно Кидан не могла, поскольку нуждалась в ней, поэтому и сделала копию, прежде чем вызвать Сузеньоса на разговор.

Пошатываясь, Кидан встала на ноги, встретила гневный взгляд Сузеньоса, ответила таким же и горько улыбнулась:

– Ты прав. Я не уйду отсюда, не убедившись, что тебя убили за совершенные тобой злодеяния.

Разъяренный дранаик шагнул к ней, потом остановился, усмехаясь:

– Ты ждешь, что я совершил что-то настолько невыразимое… Надеюсь, не разочаруешься.

Когда он ушел, Кидан пригладила волосы, и комната закружилась у нее перед глазами.

Она коснулась браслета из бабочек, в свое время принадлежавшего Маме Аноэт. Ее голубая таблетка. Пульс замедлился. «Дыши». Комната перестала кружиться. Больно признавать, но таблетка была ее величайшей силой.

Силой, потому что возможность выбрать, как и когда умереть, дает человеку то, что он теряет в момент рождения, – контроль. Неуязвимость и наказание удивительным образом принадлежали Кидан, прицепленные к этому браслету. И они ей понадобятся, чтобы отпустить грехи существу в комнате этажом выше или убить его, в зависимости от того, на что она решится первым.

Ни Мама Аноэт, ни родители не смогли ее защитить, и что с того? Кидан всегда находила способ выжить.

18

Дом Кваросов держался с видом хорошо одетого дворецкого. Шаги Кидан эхом отражались от мрамора, по спине бежал холодок. В большой гостиной были аккуратно расставлены музыкальные инструменты, навощенные и отполированные. Кидан почувствовала боль непричастности – музыка хранила историю и традиции, характерные для страны и национальной принадлежности, которые она потеряла.

Мот зебейя, Слен Кварос и… Рамин Аджтаф сидели по одну сторону овального стола. От облегчения Кидан стало легче дышать. Девушку не выпили досуха. Рамин была жива.

По другую сторону сидел красивый парень в рубашке цвета карри с закатанными рукавами и в темном жилете, поглощенный чем-то на лежащем перед ним листе бумаги. Держа рашкуль в испачканных углем пальцах, он с головой ушел в свой рисунок.

Увидев Кидан, Слен подняла голову.

– «Мифы Абиссинии»? – спросила Слен.

Кидан обыскала книжную полку в кабинете, но не нашла ее.

– Я ее ищу.

Слен кивнула и обвела взглядом стол:

– Быстренько знакомьтесь. У нас много дел.

Присутствующие молчали. Кидан скользнула взглядом по обколотым ногтям и укушенному плечу Рамин. Как лучше всего задать вопрос: «Что, мать твою, ты делала в вампирском здании?»

В голову ничего не приходило.

Рамин сунула в рот малиновый леденец и, тепло улыбаясь, протянула другой ей.

Кидан взяла конфету и сдержала вздох, решив еще немного насладиться добротой девушки. Как только Кидан примется снова ее допрашивать, Рамин разговаривать с ней не будет. Браслет жег Кидан запястье: «Смотри, что случилось с последним человеком, которого ты допрашивала».

Во рту появился вкус горелой кожи, и Кидан подавила рвотный позыв.

– Эй, я попросила познакомиться! – Слен помахала красивому парню.

На груди у парня поблескивала эмблема его дома – два бревна, горящие синим пламенем в виде танцующей женщины. Красиво. Слен явно пнула красавчика, потому что он подскочил и захлопал глазами, словно только что их заметив.

– Всем привет, я Юсеф Умил. Люблю долгие прогулки по пляжу и плохих девчонок на мотоциклах. Хобби включают в себя двукратное заваливание дранактии, так что если считаете себя тревожными, помните, что по тревожности вы мне в подметки не годитесь.

Улыбка Рамин погасла.

– Ты впрямь дважды проваливался?

– Препод просто расист, – пошутил Юсеф.

Кидан с любопытством оглядела парня. Его отец, Омар Умил, сейчас сидел в тюрьме Драстфорт. Каково быть сыном убийцы? Чернота отца проникла в его душу? Пятно, наверное, глубоко въелось.

– Что еще? – продолжал Юсеф, насупив густые брови. – Мне говорили, что в день у меня есть всего час, когда я качественно работаю. К сожалению, я не знаю, когда именно этот час выпадает, поэтому не стесняйтесь ходить за мной по пятам, желательно с ручкой, чтобы фиксировать мои приступы гениальности.

Рамин наклонила голову к Кидан:

– Он ведь шутит, да?

– Нет, – равнодушно проговорила Слен. – Он сущее шило, никакой усидчивости и внимания.

Губы Кидан едва не дрогнули в улыбке.

– Мот зебейя, – Слен переключила внимание на другого парня, – у вас, ребята, вместо имен инициалы, да?

Неужели? Кидан поняла, что не попросила монаха представиться.

– Да. Можете называть меня Джи Кей. Я предпочитаю следовать старой традиции наименования. Имя мне даст мой компаньон, как Демасус – Последнему Мудрецу.

Кидан попыталась вспомнить имя из историй, которые слышала в детстве. Демасус, Клыкастый Лев. Командир армии вампиров, который воевал против Последнего Мудреца и сеял невообразимый ужас.

– Джордж, – тотчас предложил Юсеф.

Джи Кей нахмурился:

– Я же только что сказал, что мой компаньон…

– Да, да, но я серьезно думаю, что тебе бы подошло имя Джордж. Нет, погоди, Джиорджис. Мне нравится.

Не успел Джи Кей возразить, вошел высокий парень, лицом похожий на Слен. На плече у него висела спортивная сумка.

Он посмотрел на гостей, прищурившись, потом улыбнулся:

– Рамин? Где тебя носило, черт подери?

Рамин просияла и поднялась, чтобы обнять парня. Миниатюрная, рядом с этим дылдой она смотрелась потешно.

– Без тебя мы отстойно играем. Придешь в ближайшее время на репетицию?

Рамин закусила губу:

– Нет, пока нет.

Медовое лицо парня помрачнело.

– Везучая. Я давно бросил бы оркестр, если бы мог.

– Мы тут заниматься пытаемся. – Слен открыла толстую книгу с переводом с амхарского и ааракского.

Парень улыбнулся и поцеловал Слен в висок.

– Не позволяйте моей сестрице вас напугать. К ней никогда раньше гости не приходили.

– Я приходил, – возразил Юсеф. – Я же гость!

– Но тебя я не приглашаю, – парировала Слен. – Ты просто вечно здесь толчешься.

Юсеф взял свой карандаш и сделал вид, что вонзает его себе в грудь. Брат Слен засмеялся и ушел на второй этаж. Семейная сценка вызвала у Кидан ревность. У Слен были родные, брат. Почему же наследница Кваросов выглядела как утопающая? Или ей только почудилось, что в глазах у Слен нет тепла?

Слен перелистала «Введение в дранактию».

– Завтра состоится первый официальный семинар, посвященный Совейну. Соберите к нему информацию каждый в своей дисциплине. Чем больше точек зрения, тем богаче будет наша дискуссия.

Все согласились, и за столом воцарилась непринужденная тишина. Кидан читала о Весах Совейна – историческую байку о принце по имени Совейн Эзария, который страдал раздвоением личности. Поскольку двум душам в одном теле не ужиться, одной пришлось отпасть. Кидан скривила губы. Зачем профессор задал им прочитать о Совейне? Ее взгляд переместился на однокашников.

Рамин теребила сломанные винтажные часы. Джи Кей читал и шевелил губами, беззвучно повторяя молитву. Юсиф грыз жареные тыквенные семечки и скорее рвал страницы, чем рисовал на них. Слен наморщила лоб, прижав к губам ручку.

Зачем эти студенты связались с вампирами? Не понимают, что эта дорога залита кровью, или им все равно?

– Мне нужно в туалет, – соврала Кидан. – Куда идти?

– Вверх по лестнице слева от тебя, вторая дверь от холла, – ответила Слен, не поднимая головы.

Кидан поднялась по двухмаршевой лестнице, ведя пальцами по позолоченным перилам. Дом ее семьи казался лет на сто старше этого.

После гардеробной и игровой Кидан оказалась в комнате у Слен. Одиннадцать скрипок блестели в своих футлярах, ароматы воска и дерева казались тяжелее дыма. Кидан быстро обыскала ящики стола Слен, стискивая зубы каждый раз, когда оказывалась ни с чем. Тетя Силия оставила кошмарную зацепку: Дом Кваросов обернулся против Дома Адане. Никакой конкретики. Как, черт подери, Кидан должна была знакомиться с Домами?

Эхо принесло чьи-то шаги, и Кидан тотчас вжалась в стену. Глаза напряглись, кровь понеслась по венам. Если зайдет Слен, ей конец.

Кидан отругала себя за неосторожность. Все и час по плану не шло, а теперь ее вышвырнут из дома и запишут в извращенки-вуайеристки. Слухи разлетятся молниеносно, потом ни один студент к ней близко не подойдет. Кидан замандражило – ощущение слишком напоминало возникшее в первые дни после того, как стало известно, что ее судят за убийство. Она почти забыла, какими кошмарными были ледяные взгляды в ее районе.

Дверь открылась, потом закрылась, оборвав голоса. Кидан тихо выдохнула через нос и, сосчитав до десяти, медленно вышла. Холл пустовал. Слава богу!

– Ты не можешь просто взять и бросить, – грубо рявкнули в одной из комнат. – Ты нам нужна.

Кидан подошла ближе и прижала ухо к двери, стараясь не издать ни звука.

– М-мне очень жаль, – пролепетала Рамин. – Я больше не могу этим заниматься.

– Просто оставь ее в покое, – вмешался парень помоложе, брат Слен.

– Она взяла на себя обязательство.

– К черту обязательства!

Зазвенел шлепок. Рамин взвизгнула, словно ударили ее. У Кидан перехватило дыхание: звук обнажил воспоминания, которые она закопала глубоко-глубоко, – Джун разбила тонкие фарфоровые тарелки и прячется в ванне; она берет вину на себя и получает обжигающий щипок.

Рамин всхлипнула снова, и Кидан бездумно распахнула дверь.

Немолодой мужчина в дорогом костюме стоял перед Рамин и толстыми пальцами сжимал ее хрупкие плечи. Рядом с ними брат Слен держался за щеку. Кидан прищурилась – знакомый дикий поток закручивался в гнев и несся ей в живот.

Кидан заставила себя говорить спокойно:

– Рамин, я потерялась. Не знаешь, где здесь туалет?

Колючий взгляд мужчины упал на Кидан.

– Ты кто такая? – грубо спросил он.

– Кидан. Я пришла сюда заниматься.

– Кидан… Из Дома Адане? – В пронзительных глазах мужчины тотчас загорелся свет. – Приятно познакомиться. Я Корил Кварос. Отец Слен.

Толстые руки пожали ладонь Кидан, и девушка постаралась ее не вырвать. За спиной у Корила брат Слен растирал щеку.

– Ты как, ничего? – спросила у парня Кидан.

– Он в порядке, – ответил за него Корил.

Кидан не сводила с парня взгляд, пока тот не растянул губы в улыбке.

– Да, я в порядке. Рамин, покажи ей, где туалет.

Рамин повела Кидан через холл в большой санузел. Достав из сумочки косметику, Рамин сняла с глаз потекшую тушь. Кидан открыла палетку теней Рамин и посмотрелась в зеркальце. Ресницы едва просматривались, глаза казались маленькими, под ними темнели круги. Когда она в последний раз красилась? Год назад. В ночь, когда похитили Джун. С тех пор она отказалась от всего, что ее радовало.

– В чем там было дело? – Нахмурившись, Кидан убрала палетку.

– В репетициях оркестра. В последнее время я их пропускаю.

– Корил ударил парня?

Рамин взяла было кисть для теней, но у нее слишком сильно дрожали руки. Шумно выдохнув, она положила кисть на полку.

– Да.

– У тебя есть спрей для фиксации макияжа?

Рамин, на лице которой отразилось удивление, протянула ей пузырек. Кидан брызнула немного спрея в колпачок, кистью набрала из палетки красивый шоколадный оттенок и макнула ее в колпачок, смочив тени по своему вкусу.

– Повернись ко мне. – Кидан аккуратно выровняла голову Рамин и начала красить ей веки. Это странно успокаивало, как просмотр кино с близкой подругой. – Со спреем тени ярче и держатся дольше.

Рамин слабо улыбнулась, ее септум-пирсинг блеснул.

– Не знала, что ты любишь мейк.

– Глаза мне всегда нравилось красить, а остальную часть лица – не очень.

Рамин – вблизи ее карие глаза казались огромными, а от персикового парфюма хотелось чихнуть – пригляделась к ненакрашенным векам Кидан.

– Почему же ты не красишь глаза?

Кидан грустно скривилась. Потому что она постоянно делала макияж Джун. Наслаждаться мейком без сестры казалось предательством. Кисть задрожала, но Кидан крепко ее стиснула.

Когда тени были наложены, Рамин поблагодарила Кидан, с восторгом глядя на себя в зеркало. Кидан приготовилась к тому, ради чего она на самом деле сюда пришла.

– Нам нужно поговорить. Я в курсе, что ты знаешь Сузеньоса.

Рамин напряглась:

– Я не знаю…

Кидан проигнорировала острую боль в сердце, когда, закрыв глаза, шагнула к двери санузла.

– Что ты делаешь? – Рамин была как две капли воды похожа на олененка в свете фар.

– Ты расскажешь, чем вы с ним занимаетесь. – Голос Кидан переключился на другой режим – таким она выкачивала правду из Мамы Аноэт.

– Н-ничем мы с ним не занимаемся, – шепнула Рамин.

– Я видела вас вместе.

Взгляд Рамин метнулся к двери. За считаные минуты Кидан спасла девушку, а потом еще больше напугала. Кидан претило то, как сильно Рамин напоминает Джун, мягкостью и бездонными карими глазами. Обижать Рамин не хотелось.

Обижая людей, Кидан каждый раз сокращала себе жизнь вдвое и уже жила взаймы.

Она попробовала другую тактику:

– Пожалуйста, скажи мне.

– Почему? – Дрожащий голос Рамин пронзил Кидан душу. – Почему тебя это так сильно интересует?

У Кидан затряслись руки, и она сжала их в кулаки.

– Сузеньос похитил мою сестру. Я появилась в Укслее, чтобы ее найти.

Воцарилась тишина. Кидан не вынесла бы, если бы еще один человек ей не поверил. Она приготовилась к разочарованию, а вместо этого к ней потянулись нежные, холодные, как лед, руки. Кидан очень постаралась не отстраниться от ласкового жеста. У нее болело все тело. Она соскучилась по прикосновениям других людей.

– Мне очень жаль. – Чужую боль голос Рамин впитал чуть ли не мгновенно. – Ты смелая, раз пошла ради нее на такое. Если что-то случится со мной, вряд ли мои братья хоть пальцем шевельнут. Они вечно твердят, что у меня нет будущего. Мол, я ущербная и слабая. – От восхищения в уголках глаз Рамин появились морщинки. – Твоей сестре очень повезло с тобой.

– Родственники должны поддерживать друг друга, – проговорила Кидан, не в силах понять, почему братья так к ней относятся.

Рамин сжала ей руку.

– Не знаю. Ко мне всегда были добрее друзья, чем родные. – В голосе девушки слышалась надежда. Кидан вырвала руки из ее тисков и сунула их в карманы.

– Что он с тобой делает?

Потеребив сломанные часы, Рамин тихонько вздохнула. Она оттянула горловину тонкого платья, обнажив следы от уколов вдоль ключицы. Уколов, не укусов.

– Что?..

– Меня отравили в детстве.

У Кидан глаза из орбит вылезли.

– Кто тебя отравил?

– Не знаю. Это случилось очень давно, но никакого лечения нет. Я… умираю.

Неожиданно сильная боль обожгла Кидан. Быстро начертив треугольник, ей пришлось отвернуться от слабой девушки. Почему страдают такие, как она? Когда на свете столько злых тварей?

– Ничего страшного, – грустно проговорила Рамин. – Я всегда знала, что стану вампиром.

У Кидан сжалось горло.

– Ты станешь… вампиром?

Рамин кивнула:

– Сузеньос помогает мне получить обмен жизни.

Обмен жизни. Насупившись, Кидан спешно разбирала смысл этих слов. В ее понимании превращение людей в вампиров связывалось с законом. Третий Запрет как раз предупреждал чрезмерную численность дранаиков. Он вынуждал вампиров расплачиваться жизнью за желание даровать бессмертие человеку.

Обмен жизни… Так называют этот процесс в Укслее?

Кидан замутило. Не представлялось, что Рамин с ее изящными руками превратится в злобную тварь.

– Дело это не такое легкое. Немногие вампиры с готовностью расстаются с бессмертием. Некоторые требуют проходить огонь, воду и медные трубы. Сузеньос помогает мне с ними разговаривать. – Рамин хохотнула.

Горячими пальцами Кидан скользнула себе по бедру, выжигая на коже треугольник. Она попыталась сосредоточиться.

– Поможешь мне узнать, что он сделал с моей сестрой?

Рамин замкнулась в себе:

– Нет, не смогу, прости.

Кидан сжала кулаки:

– Почему?

– Кидан, ты, конечно, пугаешь, но Сузеньос пугает куда сильнее. Мне… мне очень жаль. Я тебе помочь не смогу.

Кидан отвернулась, чтобы не сделать то, о чем потом пожалеет.

– Очень надеюсь, ты ее найдешь, – тихо добавила Рамин.

Кидан зажмурилась и торопливо спустилась по лестнице, не зная, хочет ли обнять Рамин или обидеть ее. Почему Сузеньос печется о Рамин? Со своей жизнью он расставаться не желает, но, видимо, с большой готовностью подыскивает подходящего кандидата?

И раз он помогает ей, почему Рамин так его боится?

19

– Профессор Андреас говорит, что уже знает, кто из студентов провалится на сегодняшнем занятии, – сказал Сузеньос. Он устроился на подлокотнике дивана, скрестив лодыжки, и торжествующе улыбнулся Кидан. – Твое имя среди потенциально отчисленных.

Кидан аж рот раскрыла. Неужели так?

– Я все думал, что вынудит тебя покинуть Укслей – дом или провал дранактии… Шансы были пятьдесят на пятьдесят. – Сузеньос сложил руки за головой и, закрыв глаза, удобнее устроился на диване. – Что ж, было неприятно познакомиться.

Нахмурившись, Кидан хлопнула дверью. Черта лысого она завалит семинар!

* * *

Первый семинар по дранактии состоялся в теплой аудитории со стоящими кругом столами и опущенными жалюзи на окнах. Кидан никогда не думала, что так возненавидит круг. Он совершенно не защищал, невидимым сжимающимся кольцом давил студентам на спины, вынуждал смотреть друг другу в глаза, что казалось неприятным вторжением в личное пространство. Раз ей заметен пот на верхней губе других студентов, значит, другие студенты видят ее насквозь.

– Добро пожаловать на наш первый семинар. Он будет состоять из двух частей – обсуждения и индивидуального зачета, в ходе которого я побеседую с каждым из вас тет-а-тет. Нельзя полностью соглашаться с точкой зрения другого студента, иначе я отстраню вас от дальнейших занятий. Попробуете отмолчаться – тоже отстраню. Так что, начнем?

Удивительно, но профессор напугал студентов так, что они замолчали. В глазах у него загорелся огонек.

– Что олицетворяют Весы Совейна? Можно ли удержать их в равновесии? Не бойтесь, акторы!

Неудивительно, что первой заговорила Слен Кварос:

– Я считаю, что весы не должны существовать. Стремление к равновесию чревато отказом от прогресса, так как ему мешают силы природы. Хоть в сторону добра склонись, хоть в сторону зла – что угодно лучше нерешительности.

Дальше обсуждение шло без пауз. Студенты подхватывали реплики предыдущего оратора, дополняли своими аргументами, и так до конца часа. В итоге профессор Андреас отстранил от занятий троих.

Когда взгляд профессора скользнул мимо него, Юсеф расслабленно откинулся на спинку стула. Рамин не отрывала взгляд от стола. Свое выступление она провела очень неуверенно.

– Присутствующие – молодцы. Объявляю пятиминутный перерыв. Ждите в коридоре, пока вас не вызовут.

Юсеф промокнул вспотевший лоб, схватил жареные тыквенные семечки – свой любимый снэк – и давай лущить их зубами.

Джи Кей плюхнулся в кресло и хмуро посмотрел на Юсефа:

– Ты постоянно отвлекал меня.

– Я стресс заедаю. Хочешь семечек?

Джи Кей со вздохом взял горсть. Рядом со Слен Рамин казалась кроткой. Отравленной. Ищущей обмен жизни. Вампиром.

Кидан потерла подбородок. Как ей не дать девушке уничтожить собственную душу?

– Кидан Адане! – позвал профессор. – Следуй за мной.

В аудитории освободили место и поставили один стул. Теперь она напоминала Кидан душную комнату для допросов, в которую ее привели после пожара.

– Что ты узнала о Совейне? – Профессор прислонился к своему столу.

Кидан сделала глубокий вдох:

– Совейна часто одолевал призрак гениальности, который, приняв человеческий образ, говорил с ним о военной стратегии, удачных способах демонстрации силы и управления страной. Следовать тем советам Совейн не мог, ибо каждая стратегия была чревата большими потерями. Годами он поддерживал равновесие, стараясь угодить и своей умной тени, и своему человеколюбивому сердцу, и править страной. Но потом на королевство обрушился голод, и сохранять равновесие больше не представлялось возможным. Совейн опустился на колени перед своим народом и объявил, что править не в состоянии. Пришлось уничтожить часть себя, чтобы призрачная ипостась взяла верх. Совейн описал ощущение, будто пришлось принести в жертву друга детства, пожертвовать переливчатым смехом в угоду невыносимой тишине. Но людей мог спасти лишь холодный рассудок, поэтому мягкому сердцу пришлось отступить.

– А по-твоему, кто должен отступить? – спросил профессор.

Кидан сделала глубокий вдох. Следовало довериться своей интуиции. Профессор не просто так поставил их в пару. Даже когда выяснилось, что Совейн мог преуспеть, лишь пожертвовав своей гуманностью.

– Кто, по-твоему, должен отступить? – повторил свой вопрос профессор.

Кидан заглянула в его черные глаза.

– Рамин Аджтаф. – Следующие ее слова царапали язык и горло, вскрывая самое ее существо. – Она ущербная и слабая. Она не видит для себя будущего.

Дурно отзываться об умирающей девушке, использовать такие слова… Внутри у Кидан все перевернулось. Стало по-настоящему больно, а ведь Кидан считала, что боль давно не чувствует. Рамин ухитрилась разворошить капельку света, которую Кидан засыпала горами пепла. Последние угольки детской надежды. Тоску по будущему вместо страха. Наверное, эти эмоции Рамин передала ей при прикосновении – холодными пальцами и неравнодушным взглядом соскребла почерневший слой души – и Кидан это явно понравилось. Захотелось большего. Почему же ей так больно? В груди стало до неприятного тесно.

– Поэтому вы разбили нас на пары в зависимости от ответов, да? Чтобы показать, как мы похожи? Чтобы мы прочувствовали, как трудно было Совейну сделать выбор? Что всегда хорошими быть невозможно?

Пауза затянулась. Кидан казалось, она вывернула наизнанку и раздавила нечто живое и трепетное. Как ту невинную птичку, которую хотела спасти, но вместо этого убила. Что бы она ни делала, ее руки пачкались кровью. Кидан вытерла ладони о бедра.

Профессор продолжал молчать.

Сердце Кидан тревожно екнуло. Это должен был быть правильный ответ. Они с Рамин ничего не написали на своих листочках, потому что не видели будущего, точнее, они обе не видели в своем будущем ничего, кроме смерти.

В душу Кидан закрались сомнения. Она неправильно поняла задание? Провал может стать концом ее пребывания в Укслее. Концом ее попыткам выяснить судьбу Джун. Кидан выпрямила спину, приготовившись прервать молчание, когда профессор Андреас заговорил:

– Отлично, можешь идти.

Когда Кидан поднялась, у нее звенело в ушах. Она сдала! Облегчение притупилось, едва она поняла, чего это ей стоило. А Рамин зачет получит?

Ответ она узнала несколько минут спустя, когда из аудитории вышла заплаканная Рамин.

Кидан сглотнула поднявшуюся по пищеводу желчь.

– Рамин! – окликнул девушку Юсеф.

Ресницы Рамин блестели от слез.

– Я провалилась.

Кидан не могла смотреть ей в глаза. Она чувствовала себя гнилой, со скользкой, струпьящейся кожей, и спешно потянулась к браслету. Потом вдохнула и выдохнула. Именно так она действует. Делает больно окружающим.

Но это чувство не навсегда. Она найдет Джун, и все закончится.

Рамин шмыгнула носом и ушла.

Юсеф пригладил себе мягкие кудри.

– Ненавижу такое.

Зачет продолжился. Джи Кей, как ни странно, его прошел, хотя Кидан думала, что его религиозные взгляды станут проблемой.

– Как тебе тест? – спросила Кидан.

– Сложный. – В глазах монаха плескалась тревога. – Не ожидал подобного.

Следующей сдала Слен, взгляд черных глаз которой пробирал насквозь. В этом ничего удивительного не было. Юсеф тоже сдал.

Семь студентов провалились.

Профессор обратился к ним, держа одну руку в кармане длинного пиджака:

– Результаты лучше, чем я ожидал, но вы не обольщайтесь. Скоро, на Празднике Акторов, состоится ваш первый практический тест. Нарядитесь в стиле декаданс. Вы будете знакомиться с дранаиками в надежде, что они вас выберут.

Вернувшись домой, Кидан, пританцовывая, вошла в кабинет. Сузеньос сидел за столом, работая с книгами и свитками.

– Вещи можешь не собирать. – Дранаик скривился. – Их уже собрала Этете.

Кидан придвинула стул и положила на стол ноги, скрестив их в лодыжках. Книги она отпихнула каблуком. Сузеньос откинулся на спинку своего стула, злясь из-за грязи на страницах.

– Какого дьявола ты… – Дранаик не договорил, вглядываясь в счастливое лицо Кидан, и машинально смял листочек, который держал в руках. – Ты получила зачет.

Кидан самодовольно улыбнулась.

– Говорила же я тебе. Я не покину Укслей, не убедившись, что ты мертв.

С пылающим взглядом Сузеньос столкнул ее ноги со стола, отчего Кидан слетела со стула.

Больно ударилась. Перекинув косички за спину, Кидан зло посмотрела на него с пола.

Сузеньос наводил порядок на столе.

– Видимо, я должен доходчивее объяснить, что в этом доме тебе не рады.

20

Кидан пошевелилась во сне, растопырила пальцы и поняла, что простыни влажные. Холод тотчас вцепился в нее злобным уколом. Девушка открыла глаза. Постель была… мокрой. С бешено бьющимся сердцем она включила ночник и закричала.

Кровь была повсюду.

Кидан вылетела из постели и поскользнулась в луже крови. Она снова вскрикнула, попробовала встать, но не смогла, потом увидела свое отражение в зеркале и застыла. Словно безумное чудовище, она была испещрена струйками крови. Кидан попробовала вытереть кровь, но влага лишь размазывалась по коже.

– Нет, нет! – Мольбы дребезжали у нее в горле. Неужели она убила кого-то во сне? «Пожалуйста, нет!»

Негромкий хохот привлек ее безумный взгляд к темному углу. Внутри у Кидан все перевернулось. Там, лениво прислонясь к стене и сверкая глазами, стоял Сузеньос.

– Что… Чья кровь?.. – начала Кидан, не в силах закончить фразу.

– О, думаю, ты знаешь.

Джун.

Кидан зажмурилась и покачала головой. Ей снился кошмар. Дом строил ей подлянки.

Ноги задрожали, когда Сузеньос опустился перед ней на пол. Он коснулся лужи и размазал кровь по лицу Кидан, заставив вздрогнуть, а потом поднес палец себе ко рту, смакуя. Его глаза казались бесстрастно черными, волосы выглядели как накануне, а вот губы опасно кривились.

– Это последнее предупреждение.

Дранаик ушел – к двери потянулась дорожка красных следов.

У Кидан задрожали бедра, и она свела колени, не в силах шевельнуться.

Это была не кровь Джун, быть такого не могло. Кидан осмелилась глянуть в зеркало на свое обезображенное лицо.

Она тут же схватила телефон и позвонила декану Фэрис. Та ответила после третьего гудка:

– Кидан? Уже поздно…

– Помогите! – прохрипела Кидан.

В трубке раздался шорох, словно декан садилась в постели. При этом ее голос оставался сильным и спокойным.

– Кидан, где ты?

Девушка заставила свой голос дрожать:

– П-помогите!

Кидан отсоединилась и, чувствуя, как живот сводит от страха, приготовилась к следующему этапу. Смяв одну из завязок, она запихнула ее в рот, потом легла плашмя на пол у большого комода, но так, чтобы на линии удара находилась лишь ее рука.

Кидан пнула тяжелый низ комода, заставив его с грохотом раскачиваться. Снова пнула. Похожий на гору комод зашатался туда-сюда, и ее сердце затрепетало в такт его движению.

«Ты должна это сделать».

Декану Фэрис требовались доказательства.

Фон Сузеньос уже подготовил, требовалось лишь раненое тело.

Кидан сильно пнула комод. Он наклонился назад, на миг задержался в том положении, потом качнулся вперед. Кидан закрыла глаза, когда само небо рухнуло ей на левую руку. Боль, сильнее которой она не чувствовала, сотрясла ее тело. Завязка во рту заглушила крик, мысли спутались. В громком бам! растворились треск ее челюсти, пальцы ее ног, само ее туловище. Лишь ценой огромного усилия воли Кидан смогла вытащить и удерживать на весу сломанную руку. Мелко дрожа, она дотащила себя до края кровати.

В парадную дверь колотили. Перед глазами у Кидан кружились цветные мушки, но она их прогнала. Сквозь звенящую боль девушка слышала испуганный голос Сузеньоса и торопливые слова, которыми он пытался помешать декану Фэрис и ее сопровождающим подняться по лестнице.

Когда они вошли в комнату, Кидан сидела с опущенной головой – брейды свесились ей на лицо – и прижимала руку к груди.

– Боже мой! – шепнула декан Фэрис, потом резко приказала: – Помогите ей!

Сильные руки подняли Кидан на кровать, заставив ее вскрикнуть. Зато теперь она все увидела – двух вооруженных дранаиков, декана Фэрис, потрясенное лицо Сузеньоса.

– Чья это кровь? – Лицо декана Фэрис скривилось в пугающем порыве. – Отвечайте, Сагад!

Сузеньос ответил не сразу, его недоуменный взгляд приклеился к Кидан.

– Это красная краска. Безобидная шутка. Сами попробуйте.

Один из вооруженных дранаиков согласно кивнул. Гнев декана Фэрис немного поутих.

Дрожащей рукой Кидан коснулась крови на лице и растерла ее ладонями, отмечая консистенцию. Слишком жидкая, чуть ли не… зернистая. Это была не кровь.

В душе у Кидан роились и ярость, и облегчение.

Сузеньос обошел других и приблизился к кровати, на которую подняли Кидан.

– Все это большое недоразумение. С ней все хорошо. – Дранаик схватил девушку за руку, она вскрикнула, и он тотчас ее отпустил.

Кидан еще могла извлечь выгоду из этой ситуации.

Боль в голосе даже симулировать не пришлось.

– Он… он сломал мне руку.

– Что?! – прорычал Сузеньос.

– Отойдите от нее.

Реплика декана Фэрис прозвучала как самый настоящий приказ. Сузеньос не шевельнулся, и дранаик отпихнул его в сторону.

– Скорее, напои ее своей кровью, – велела декан Фэрис.

Кидан попыталась оттолкнуть дранаика, прижавшего запястье ей ко рту. Она вылечится сама! Ужасающая сила направила влагу с металлическим привкусом ей на губы, и Кидан беспомощно всхлипнула, когда кровь скатилась ей в горло.

«Хватит!»

После первого глотка боль отступила, как жар при лихорадке. Не обращая внимания на то, что она отчаянно сучит руками и ногами, дранаик заставил ее проглотить еще пару капель. Когда он слегка ослабил напор, Кидан оттолкнула его и перевернулась на живот, чтобы вырвало. Изо рта у нее потекли струйки слюны и крови. От омерзения желудок судорожно сжался, случился еще один рвотный позыв, но больше ничего не вышло. Кидан зло вытерла рот.

– Мне помощь не требовалась, – рыкнула она на дранаика.

– После травмы есть небольшое окно возможностей, когда кровь вампиров помогает исцелиться, – сухо проговорил он и чуть заметно кивнул в знак извинения.

Декан Фэрис не сводила взгляд с Сузеньоса и с трудом сохраняла спокойный тон.

– Причинение вреда актору, да еще в его собственном доме – серьезное правонарушение.

Клыки Сузеньоса угрожающе выглядывали, демонстрируя ширину его оскала.

– Я ее не трогал. Наверное, она поскользнулась и свалила комод или нарочно сломала себе руку… – Он смотрел на рухнувший шкаф и, судя по голосу, сам не верил в такой расклад.

Декан Фэрис глянула на комод, потом на потное лицо Кидан.

«Пожалуйста! – беззвучно взмолилась девушка. – Сделайте что-нибудь!»

– Все снова как тогда, с браслетом, – бушевал Сузеньос, сверкая глазами. – Она пытается меня подставить.

У Кидан аж челюсть отвисла. Дранаик сказал, что она пытается его подставить?

– Шутишь, да? Ты браслет Джун в тумбочке прятал! – проревела Кидан, игнорируя резкую боль в руке.

Дранаик скептически выдохнул:

– С моей стороны это было бы глупостью.

– Да, да, прятал!

Декан Фэрис закрыла глаза, словно у нее разболелась голова.

Кидан пропитал огненный гнев.

– Он собирается меня убить.

Подбородок Сузеньоса заходил ходуном.

– Это абсурд. Только послушайте ее обвинения! С какой стати мне прятать браслет своей жертвы в своей же тумбочке?!

Кидан и бровью не повела

– Может, у тебя просто кинк такой.

Сжав кулаки, Сузеньос угрожающе шагнул к ней, но вампиры его остановили.

Потом безжалостным, как смерть, голосом он проговорил:

– Если я оставил ее браслет у себя в тумбочке, то вполне мог ее труп в шкафу повесить.

Кидан вздрогнула, будто он впрямь ее ударил.

– Довольно! – решительно гаркнула декан Фэрис. – С браслетом мы разберемся, но, Кидан, ты должна знать следующее: пока на нем обнаружены лишь отпечатки твоих пальцев.

Кидан вконец растерялась:

– Браслет у вас?

– Да, Сузеньос сразу принес его мне.

У Кидан сжалось горло.

– Но это… невозможно.

Сузеньос самодовольно скрестил руки на груди. И тут Кидан вспомнила. Сузеньос пользовался салфеткой, стараясь не касаться браслета напрямую. Он продумал все на несколько шагов вперед.

– Это потому, что я бездумно схватила браслет! – Кидан судорожно подбирала слова. – Он заранее устроил так, чтобы я его нашла.

Мертвая тишина.

Декан Фэрис и ее спутники ей не верили. Совсем как детективы, когда Кидан сказала им, что Джун похитили.

– Вы должны мне поверить! – взмолилась Кидан, затравленно озираясь по сторонам.

Сузеньос с жалостью посмотрел на нее, потом повернулся к декану Фэрис и резко спросил:

– Почему вы этому потворствуете? Прогоните ее из Укслея.

Декан Фэрис уставилась на него, потом обвела взглядом окровавленную комнату и переплела пальцы.

– Если в этом году с Кидан Адане что-то случится, если она как-то пострадает или, не дай бог, погибнет, Уклей лишит вас шансов на наследование и заключит в тюрьму.

Глаза Сузеньоса вылезли из орбит, тон стал язвительным:

– Вы не сможете такое осуществить.

– Желаете обратиться в суд мот зебейя? Они так милосердны к вам не будут.

– Вы не сможете такое осуществить. Не получите поддержку дранаиков. В Укслее поднимется бунт.

Декан Фэрис шагнула к нему. Ее слова звучали как смертоносный кинжал:

– На моих глазах погибло слишком много Адане.

– И на моих тоже. – Сузеньос стоял неподвижно, как мрачная статуя.

Декан Фэрис внимательно на него посмотрела. Рядом с мускулистым Сузеньосом она казалась маленькой, но непоколебимой.

– При мне Дом Адане не вымрет. Я этого не допущу.

– Тогда отправьте ее прочь отсюда, – чуть слышно и неразборчиво проговорил Сузеньос.

– Нет, это ее наследие.

Сузеньос скривил губы в жестокой ухмылке

– Вы готовы на все, чтобы не допустить меня до владения этим домом. Сил не жалеете, чтобы найти лазейку в наследственном праве. Зачем ходить вокруг да около? Почему бы не убить меня прямо сейчас?

Его резкий тон заставил охранников наполовину вытащить клинки.

Декан Фэрис подняла руку, и они убрали клинки в ножны.

– Вы служили Дому Адане много лет. Верность я не забываю. Но не нужно меня испытывать.

Грудь Сузеньоса поднималась и опускалась, ноздри раздувались.

– Отправьте ее прочь отсюда, пока…

– Пока что? – перебила декан Фэрис. – Пока вы ей не навредили?

Сузеньос стиснул зубы.

– Я этого не говорил.

– Отлично. – Взгляд декана Фэрис заставил его опустить глаза. – Потому что вредить ей нельзя. Это ясно?

Сузеньос медленно кивнул и сжал кулаки так крепко, что на смуглых руках проступили зеленые вены.

Кидан с облегчением ссутулилась.

– Спасибо…

– Нет, я не закончила. – Голос декана заставил дом дрожать. – Если ты еще раз ложно, без должного, неопровержимого доказательства обвинишь Сузеньоса, тебя исключат из университета и лишат доступа к нашим адвокатам.

Кидан мертвенно побледнела. Улыбка Сузеньоса была подобна кривому ножу.

– Это ясно, Кидан?

Девушка кивнула. «Что только что произошло?»

– Хорошо. Сегодня тебе поможет вампирская кровь, но завтра утром обратись в медпункт. Тебе понадобится болеутоляющее.

Кидан промолчала, стараясь разобраться в произошедшем. Она выиграла больше, чем проиграла? Она надеялась, что Сузеньоса арестуют и поместят под следствие, но в качестве приза за второе место и это неплохо, так ведь?

– Спокойной ночи! – Переступая порог, декан Фэрис коснулась деревянной рамы двери. – И, пожалуйста, во имя предков, которые пролили слишком много крови за это наследие, не погубите Дом Адане.

Дождавшись, когда закроется парадная дверь, Сузеньос засмеялся глухим, полным скепсиса смехом и медленно захлопал в ладоши:

– Молодец! Ты загнала в ловушку нас обоих. Довольна теперь?

– Я предупреждала тебя: не надо со мной связываться.

Сузеньос угрожающе шагнул к ней, но Кидан подняла палец и медленно им покачала:

– Нет-нет. На мне не должно появиться ни царапинки.

Сузеньос провел рукой по своим густым волосам, едва не вырывая их.

Хотя бы один плюс имелся – Сузеньос не мог ее тронуть. Кидан сжала браслет, в котором лежала ее голубая таблетка, и почувствовала иронию ситуации. Решением проблем всегда была ее смерть.

– Почему ты улыбаешься? – Сузеньос наблюдал за ней с опаской.

Улыбка Кидан стала жестокой.

– Потому что ты проиграл и даже не понимаешь этого.

Сузеньос зло глянул на нее и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что одна из петель зашипела и сорвалась.

Бедный дом их не переживет.

21

В укслейском кампусе существовало только одно время года. Изредка светило солнце, порой шел град, а вот ветер не стихал никогда – свистел по выложенным кирпичом коридорам, кусал голые шеи. Мочки ушей Кидан превратились в льдинки и при каждом соприкосновении жалили ей скулы. Она и прежде знала, что такое холод, но это было нечто неописуемое. Особый холод, предназначавшийся для мертвецов в морге.

Прижав подбородок к синему свитеру и темному галстуку под воротом рубашки, Кидан забежала в университетский магазин, торгующий шарфами. Украшенные гербом Укслея со львами и мечами, они были довольно популярны и каждый день распродавались целыми партиями. Кидан купила последний и бросилась вон из магазина, налетев прямо на Рамин.

На Рамин был легкий свитер, волосы дико развевались, щеки порозовели от холода. От одного взгляда на нее Кидан покрылась гусиной кожей. Кидан вздохнула, сняла шарф и обмотала им шею Рамин, аккуратно завязав. Собственная шея тотчас возмутилась, но Кидан стиснула зубы, решив перетерпеть холод.

– Ой! – Рамин вытаращила огромные глаза. – Спасибо! А то я вечно забываю.

– Я в курсе.

Пальцы Рамин задержались на шарфе, в глазах загорелся огонек.

– Я слышала… как о твоей сестре говорят в зданиях Южного Соста.

У Кидан аж спину защемило.

– Что? Что говорили? Она здесь? Где?..

– Ничего особо, – выпалила Рамин, торопясь ее успокоить. – Я лишь слышала ее имя.

Сердце Кидан стучало, как барабан, в ушах шумело.

– Мне нужно узнать больше.

– Понимаю, – тихо отозвалась Рамин. – Но тебе туда нельзя.

– Плевать…

– Тебя отстранят от занятий. Я могу попасть в те здания. Постараюсь узнать больше.

Гул в ушах стих. Кидан вытаращила глаза:

– Правда?

Рамин закусила губу и отвела взгляд.

– Надо было помочь тебе сразу, как ты попросила, но я испугалась…

Кидан ушам своим не верила. Наконец кто-то ее услышал. Захотел помочь. Не в силах подобрать слова, она крепко обняла Рамин, им обеим на удивление. Рамин рассмеялась и обняла ее в ответ.

Кидан вдохнула аромат сладких персиков.

– Спасибо. И прости… за дранактию.

– Ничего. До встречи, да? Увидимся, тогда еще поговорим. – Огонек в глазах Рамин продолжал ярко гореть, когда она помахала Кидан на прощанье.

«Скоро, Джун». Кидан цеплялась за эту мысль, торопливо шагая через двор. На двенадцатом этаже отделения философии оказался прямоугольный холл, обрамленный восемью аудиториями. Кидан постучалась в аудиторию номер три.

Юсеф помахал ей рукой, заходи, мол. Слен озарял яркий свет большого, чуть ли не от стены до стены, окна.

– Мот зебейи за сохранение жизни. Это мы отстаиваем превыше других убеждений, – говорил Джи Кей.

– Одна жизнь ничего не стоит, – пренебрежительно отозвалась Слен.

Джи Кей взглянул на нее с ужасом.

– Человеческая жизнь дороже всего на свете.

Кидан встала рядом с Юсефом, который, казалось, умирал со скуки.

– Человеку свойственно защищать близких. Люди умирают ежедневно, и посторонние по ним не скорбят, – гнула свое Слен.

– Это проблема нашего мира. Жизнь всех людей равноценна, и к смерти нужно относиться так же, должен быть тот же подход. Один отрезанный палец должен терзать не меньше, чем отсечение всей ладони, – продолжал Джи Кей, оживленный сильнее обычного.

Юсеф зевнул.

– Не знаю. Думаю, о потере безымянного пальца никто жалеть не будет. Для чего он вообще нужен?

Все удивленно на него уставились.

Юсеф захлопал глазами.

– А вот средний палец терять нельзя. Это будет трагедией.

– Давайте просто читать, – предложила Слен.

Юсеф просиял и наклонился к Кидан:

– Как хорошо, что ты пришла. А то они час об этом спорили.

Кидан едва не улыбнулась.

Юсеф пригладил коротко стриженные волосы и глянул в дальнее окно, по совместительству служившее зеркалом.

– Ветер сегодня ужасный.

После пятидесяти минут работы в тишине Кидан встала размять шею, наслаждаясь видом из окна. Башни Арата сходились в квадрант – черные каменные статуи на шпиле каждой опустили голову, жалея бедных студентов, шедших через живописный двор Резара в свои учебные здания. Если наклонить голову под правильным углом, казалось, что статуи готовятся к тихому убийству или к страстной молитве. Странно, что ими украсили башни. Но, возможно, именно так нравилось существовать резидентам Укслея – между божественным и злым, используя одно, чтобы неизбежно скрыть другое.

Кидан повернулась наполовину, когда ее внимание привлекла тень с соседней башни.

Девушка прищурилась, силясь разобрать, в чем дело. Ужас пробрал ее до мозга костей. Это был человек, бешено вращающий головой. Кто-то держал его на весу, в воздухе, обхватив рукой за горло. «Джун!» – крикнуло шестое чувство Кидан. Девушка рванула вперед, но дорогу ей преградила твердая поверхность. Кидан забарабанила по стеклу, снова впившись взглядом в повисшую в воздухе фигуру. Красный шарф Укслея размотался с шеи жертвы и красным баннером развевался на ветру. Кидан перестала стучать по стеклу. Это была не ее сестра: зачем бы Джун носить такой шарф?

Кидан замерла, когда рядом с ней кто-то вырос.

– Что случилось? – встревоженно спросил Юсеф.

Проследив за взглядом Кидан, он вскрикнул, озвучив ужас, расправляющий крылья внутри нее. Остальные подбежали к ним, в панике наблюдая за отчаянным сопротивлением жертвы.

Кто-то бросился прочь от Кидан, секунду спустя хлопнула дверь аудитории. Джи Кей. Похоже, он несся как одержимый.

Дрожа и задыхаясь, Юсеф говорил по телефону с администрацией кампуса. Слен стояла неподвижно, как Кидан.

Вскоре Джи Кей появился во дворе. Он растолкал группу студентов, которые падали, как кегли, когда он несся мимо.

Жертва извивалась на ужасающей высоте. Ее мучитель явно отличался невероятной силой. Вампир. Кости Кидан превратились в жидкость. Совершенно беспомощная, она стояла за оконным стеклом.

Джи Кей забежал в башню отделения лингвистики и иностранных языков. Кидан представила, как он перескакивает по две ступеньки сразу.

«Пожалуйста, успей!»

– Не успеет, – проговорил кто-то.

Мучитель отпустил жертву. Фигурка полетела вниз – невесомый комок из туловища и конечностей со шлейфом красного шарфа, – и Кидан закрыла глаза. Бам! – эхом отдалось в ее позвоночнике и черепе. Когда она открыла глаза, все было кончено.

Юсеф беспомощно подался вперед:

– Кто… кто это?

В кампусе были сотни студентов примерно такого же роста и сложения, одетые примерно так же, но Кидан знала, что шарф принадлежит девушке, пахнувшей сладкими персиками. Знала она и что у того дня был привкус смерти. Ее дрожащие пальцы коснулись голой шеи:

– Рамин.

22

Даже сломанное тело Рамин Аджтаф не потеряло грациозность. Шея вывернулась, руки сложились на груди, словно баюкая младенца. Ноги, наверняка согнутые под неестественным углом, прикрыл шарф, изящно задрапировавшийся вокруг них. Если бы не видела падения, Кидан подумала бы, что Рамин легонько коснулась земли, а не рухнула на нее.

Взгляд Юсефа стал стеклянным.

– Как… кто?..

Когда власти кампуса подняли тело Рамин, длинные волосы упали с её лица, обнажив губы. Сегодня утром у губ была красивая форма сердечка с закругленным низом и коричнево-медовый цвет. Сейчас они потеряли влагу, растрескались и, самое главное, окрасились в красный. Кидан прищурилась. Нет, ей не почудилось. Губы Рамин казались накрашенными, словно, перед тем как выбросить из башни, ее поцеловал пивший кровь.

Кидан бросилась вперед, заступив за контурную линию, начерченную службой безопасности вокруг тела Рамин. Один из охранников поймал ее, но Кидан отбивалась и тыкала его локтем в живот, пока мужчина не выругался и не выпустил ее. Перед внутренним взором пульсировал образ Джун, лежавшей в лучах лунного света с вывернутой шеей и окровавленными губами.

Кидан схватила носилки и рывком развернула голову Рамин. Вокруг потрясенно заохали. На горле Рамин виднелись следы двух укусов. Кидан провела большим пальцем по губам Рамин. Несколько студентов резко отвернулись, в ужасе от ее поведения. На губах у Рамин была кровь.

Кидан переключила внимание на толпу. Убийца среди зевак?

– Уведи ее! – рявкнул кто-то, и Кидан утащили прочь.

Ее подвели к высокому темнокожему мужчине в белой рубашке, заправленной в серые брюки. Рядом с гербом Укслея на рубашке красовался бейдж. «Старший инспектор».

– Как тебя зовут? – потребовал он.

Всех представителей власти Кидан подчеркнуто недолюбливала. В ситуации с Джун они постоянно подводили ее, вынуждая брать дело в свои руки.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – велел он.

Кидан посмотрела, и глаза инспектора острыми когтями впились ей в душу. Полные пронзительности и кромешной тьмы, они явно играли в гляделки со смертью и не проиграли.

– Кидан, – выпалила девушка.

– Что ты делала с погибшей?

– Кое-что проверяла.

– Зачем? – резко спросил старший инспектор.

Кидан заскрежетала зубами. С какой стати ей ему доверять? Взгляд девушки скользнул на толпу. Почти все таращились на нее, вместо того чтобы изучать место преступления. Шею закололо от их суровых взглядов: так взирают на что-то мерзкое и ужасающее.

Старший инспектор взгляды заметил и жестом велел Кидан следовать за ним. Радуясь шансу избавиться от обвиняющего шепота, девушка послушалась. Они вошли в бесцветное одноэтажное здание и уселись друг против друга в тесной комнатушке.

Пол под ногами завибрировал, и комнатушка превратилась в тюремную камеру, где ее держали, пока не внесли залог. Влажный бетон, засохшая рвота, запах алкоголя. Кидан постаралась не вглядываться в бейдж старшего инспектора.

«Ты уже не в камере».

Ее снова допросили. Затаив дыхание, Кидан объяснила, что трагедия Рамин как две капли воды похожа на случай с Джун. Она сказала, что видела Сузеньоса с Рамин в зданиях Южного Соста, но лицо старшего инспектора осталось бесстрастным.

Девушка ежилась под бесцветным взглядом инспектора, гадая, не шьет ли он ей дело.

Профессор Андреас перебил их, широкими шагами ворвавшись в комнатушку:

– Сиционы скоро будут здесь. Их отрывают от выполнения важного задания. Надеюсь, у вас есть зацепка.

– Главный профессор, я, как всегда, просил бы вас стучать.

– Имя, старший инспектор! – Голос профессора дрожал от нетерпения.

– Это я должен спрашивать у вас имя. За дранаиков отвечаете вы. Неужели вы проглядели признаки мятежа?

Профессор помрачнел.

– Так мы абсолютно уверены, что виноваты мои подопечные? Сбросить девушку с башни – от такого поступка разит человеческим отчаянием.

Старший инспектор прищурился:

– На жертве следы укусов. Кидан и ее студенческая рабочая группа занимались в башне отделения философии. Один из них, молодой человек по имени Джи Кей, даже забежал в башню отделения лингвистики и иностранных языков. Кидан утверждает, что видела Рамин Аджтаф с Сузеньосом Сагадом.

Внутри у Кидан все сжалось. Профессор Андреас был компаньоном декана Фэрис. Они расценят ее слова как ложное обвинение?

– Я сообщу об этом сиционам, – совершенно невозмутимо отозвался профессор. – Это дело нужно закрыть до недели Праздника акторов.

Едва он ушел, Кидан повернулась к старшему инспектору:

– Я могу помочь.

– Нет, иди домой. Будь осторожна.

– Домой?! – повторила Кидан, не веря собственным ушам. – К вампиру, который все это сделал? Пожалуйста, позвольте мне помочь.

Минута пролетела в безмолвии, и Кидан сжала кулаки. У нее задрожали плечи.

– Слушай. – Инспектор вздохнул. – Нам нужны веские доказательства, указывающие на Сузеньоса. Чтобы выдержали проверку и привязали его к преступлению. Принеси мне что-нибудь подобное, и я смогу действовать.

Кидан захлопала глазами, чувствуя облегчение. Когда ее отпустили, она заметила красный шарф в контейнере, стоящем отдельно на рабочем столе. Шея вдруг согрелась, потом похолодела, будто ее обмотали тем шарфом. В груди разверзлась дыра.

На Рамин напали из-за нее?

Пока полицейские занимались своими делами, Кидан схватила шарф, засунула под свитер и вышла на улицу. Оставить его у себя было как принести нерушимую клятву. Она отдаст Сузеньоса под суд во что бы то ни стало.

23

– Рамин. – Вошедшая в гостиную Кидан свирепо уставилась на Сузеньоса.

– Да? Хочешь в чем-то меня обвинить? – Сузеньос опустил книгу, в его глазах загорелся злой огонек.

Нет. Декан Фэрис была предельно ясна. Кидан плотно сжала губы и затряслась от старания не закричать.

Глаза Сузеньоса удовлетворенно заблестели.

– Хорошо. Декану Фэрис твоя маленькая вендетта не понравится. Недопустимо, чтобы все думали, что я способен на такое ужасающее убийство. Зато, наверное, способна ты, yené Роана.

Снова это имя. Амхарским Кидан почти не владела, но помнила, что yené значит «моя», а Роаной, как выяснилось, звали главную героиню «Безумных любовников», романа с закрученным сюжетом, который вечно читал Сузеньос.

Роану бросили у церкви за нечестивые мысли. И мужчин, и женщин она домогалась с жадностью голодного животного. После убийства ее поймали и притащили к священникам, чтобы те изгнали из нее дьявола. Роана просила у ночных звезд дать ей новое сердце, и небеса ей его даровали. Роана поселилась в заброшенной деревне, чтобы гасить дикую тягу к насилию одиночеством. Уединение не затянулось. Все завертелось с новой силой, когда Роана спрятала парня, которого разыскивали за то, что он вырезал соседнюю деревню. Звали парня Матир, им владела его собственная тьма. Кидан не понимала, почему эта история так завораживает Сузеньоса. Она была гротескной и, что еще хуже, ассоциировалась у него с ней.

Моя Роана.

– Не называй меня так, – прищурившись, попросила Кидан.

– Это почему? Тебе известно, что это значит? – В голосе дранаика звучала издевка.

– Это не мое имя.

– Я в курсе, птичка.

– Так меня тоже не зови. – Кидан заскрипела зубами.

Тень улыбки заиграла на губах Сузеньоса, когда он повернулся к камину погреться.

– Если планируешь убить актора, есть множество куда более приятных способов это сделать.

В голосе Кидан звенел ужас.

– Ты имеешь в виду, выпить их кровь.

Даже не глядя на лицо Сузеньоса, Кидан поняла, что он улыбается. Дранаик открыл золотую флягу и сделал глоток.

– Только глупцы понапрасну тратят драгоценную кровь акторов. Вас так мало.

Взгляд Кидан приклеился к золотой фляге, и сердце захлестнула новая волна паники. Чья там кровь? Компаньона у Сузеньоса не было, тетя Силия умерла. Неужели там кровь Джун?

Пальцы Кидан занялись лихорадочным черчением, перед глазами поплыло. Доказательство. Ей нужно передать эту флягу старшему инспектору.

Пару дней Кидан изучала питьевой режим Сузеньоса – запоминала, где и когда именно он пьет из фляги. Сузеньос пил из нее всякий раз, когда она входила в комнату, где находился он; оскорбляла его или, особенно, протискивалась мимо. Они старались держаться на расстоянии, чтобы не задевать друг друга, но порой случайно вместе тянулись к дверной ручке и соприкасались – тогда дранаик зло смотрел на Кидан и пил из фляги. Потом он прятал флягу в нагрудный карман. Расставался он с ней лишь при ежедневных «побывках» в запрещенных зданиях Южного Соста – на то время ставил на комод. И так каждый день, такой сложился порядок.

На третий день Кидан выкрала флягу, аккуратно, чтобы не оставить отпечатки пальцев.

Флягу Кидан стиснула так крепко, что, будь она из них, на золоте появились бы вмятины, и поднесла к носу, словно, как ищейка, могла почуять кровь сестры.

Старший инспектор взял флягу рукой в перчатке и положил в запечатывающийся пакет:

– Проверка займет какое-то время.

Кидан кивнула. Она даже не знала, хочет или нет, чтобы во фляге оказалась кровь Джун.

В любом случае ответ она скоро получит.

24

Неожиданная смерть Рамин Аджтаф вызвала беспрецедентную в Укслее скорбь. Факультет инженерии и строительства, который возглавлял ее Дом, обтянули черными, развевающимися на ветру полотнищами.

Похороны состоялись пасмурным вторником. Гроб был закрыт. У него выстроились восемь братьев Рамин – в темных костюмах и с мрачными лицами.

Кидан попыталась представить, каково было расти в их тени, точно маленькой голубке среди ястребов. Братья знали правду о надежде Рамин на обмен жизни?

Посреди похорон вдруг вышло солнце. Хмурые тучи, долго висевшие в небе, расступились, пропустив солнечные лучи, которые танцевали на гробе и на макушках присутствующих. Лица братьев Рамин по-прежнему дышали скорбью, но когда они преклоняли колени, чтобы бросить цветы в могилу, предательские лучи озаряли их глаза. Кидан снова пригляделась, но покачала головой, увидев лишь горе. В знак скорби все пины Дома Аджтафов были выкрашены в красный. Не каждая семья была так же сломана, как семья Адане.

– Прошу прошения, – сказал светлокожий мужчина с зеленоватыми глазами и представился Кидан Тэмолом Аджтафом, старшим из братьев Рамин. Одетый в стильный костюм, он был примерно одного роста с ней.

– Здесь, конечно, не место, но я давно пытался с тобой связаться.

– Неужели?

– Да. На мои письма ты так и не ответила.

Никаких писем Кидан не получала.

– О чем ты хотел поговорить?

– Об Аксумском археологическом проекте. Я впечатлен решимостью твоей семьи найти поселение Последнего Мудреца. Строительная компания Аджтафов помогала вести целевые раскопки и добилась большого успеха. Мы хотели бы официально возглавить этот проект. Разумеется, мы выплатим тебе компенсацию.

Кидан насторожилась. Тетя Силия предупреждала ее об Аджтафах. Почему Тэмол говорит о делах на похоронах сестры? Разве ему не следует спрашивать, знала ли Кидан Рамин?

– Почему вас интересует старое поселение? – спросила Кидан.

Тэмол растянул губы в улыбке.

– Оно загадочное, как пропавшая Атлантида. Поиски сокровищ и истории в том поселении – занятие стоящее. – Тэмол достал визитку и протянул Кидан. – Дранактию сдать трудно. Позвони, если захочешь обсудить другие варианты.

На обратной стороне визитки было написано:

«Мы хотим помочь. 13е».

Кидан нахмурилась. Декан Фэрис предупреждала, что в Укслее существует множество групп, и большинство выиграет, если привлечет к себе наследницу Дома-основателя, чтобы продвигать свои интересы. Кидан думала, что в ней никто не заинтересован.

После ухода Тэмола Кидан попробовала оплакать Рамин – закусила щеку, желая выдавить хоть что-то, хоть одну слезинку, и убедиться, что у нее не черная душа.

«Плачь!» – мысленно взмолилась она.

Ничего не получилось.

Кидан зашагала прочь через кладбище, вглядываясь в имена и даты. В большинстве могил лежали молодые люди. Один умер в прошлом году, двое в позапрошлом, четверо – пять лет назад. От такого Кидан встала как вкопанная, гадая, что погубило или кто погубил этих студентов. Желудок скрутило от понимания того, что Укслей либо не смог защитить своих студентов, либо плевать на них хотел.

Вернулось презрение к декану Фэрис. Укслей совершенно не напоминал царство закона и защищенности.

Группа протестующих, явно разделявших мысли Кидан, окружила декана Фэрис, когда та пришла на кладбище. Декана обвинили в неспособности изменить законы защиты акторов, приведшей к трагедии. Одна девушка из Дома Деларусов даже попыталась облить декана краской, но ее увели прочь.

Кидан одобрительно кивнула. Хорошо, что студенты показывали зубы.

* * *

Вопреки отсутствию слез домой Кидан вернулась обессилевшая и мечтающая скорее лечь спать. Но в кабинете ее ждал полный хаос – выдвинутые ящики, распахнутые шкафчики, разбитые стаканы, пустые бутылки из-под спиртного. Сузеньос сидел на ковре в полурасстегнутой рубашке, рядом валялись три пустые фляги. Дранаик неподвижно смотрел на камин.

Кидан опасливо приблизилась:

– Сузеньос!

Дранаик не отреагировал.

Кидан коснулась его плеча. Сузеньос вздрогнул и тотчас вскочил на ноги, растирая место, где она до него дотронулась. Кидан посмотрела себе на руку: ладонь была чистая, чуть исцарапанная, но такую реакцию не оправдывало ничто.

– В чем?..

– Ближе не подходи. – В хриплом голосе дранаика слышалось напряжение. – Ты ее взяла? Мою флягу?

– Что? Нет.

– Не ври мне! – прорычал Сузеньос, заставив Кидан замереть. На лбу у него выступил пот.

– Я не вру.

Сузеньос впился в нее испепеляющим взглядом и стиснул край стула так, что тот заскрипел.

Кидан беззвучно выругалась.

– В чем дело?

Сузеньос судорожно выдохнул, и на виске у него проступила вена.

– У меня кровь кончилась.

Получается, Сузеньос не мог уйти и добыть кровь Джун там, где он ее держал?

– Почему бы тебе не пополнить запасы? – Кидан просто задала вопрос вслух, а во рту появился вкус желчи.

Сузеньос резко хохотнул:

– У меня ограничения. А кровь Силии кончается.

Кровь Силии? Неужели, прежде чем умереть, тетя оставила ему много крови?

Черт. Даже если Сузеньос не лгал… было ясно, что он раздобыл бы кровь, если бы мог. Кидан вдруг пришло в голову, что она лишила вампира запасов крови. Ее бросило в холод.

Сузеньос прижал руку к виску, и с губ у него сорвался болезненный стон. Он расколотил деревянный стул на уродливые куски, один из которых вонзил в ладонь, прибивая ее к столу.

– Что ты делаешь?! – вздрогнув, крикнула Кидан.

– Тебе нужно уйти, – с трудом проворил он, на миг перехватив ее взгляд. Зрачки у него расширились, как у животного. Клыки то показывались, то исчезали.

Кидан отшатнулась.

– Что с тобой творится?

Сузеньос невесело рассмеялся:

– Если помню правильно, куда бы ни пошел, каждым нервом своего тела я буду искать кровь своего потенциального компаньона. Твою кровь. Твои лицо, запах, прикосновение с каждой секундой становятся все невыносимее. Поэтому в миллионный раз я предлагаю тебе собрать вещи и убраться отсюда.

Кидан глянула на дверь, но не шевельнулась.

Тяжелое дыхание Сузеньоса эхом разносилось по дому, запах насилия собирался, как гроза. Громкий треск, словно перерезали ствол дерева, заставил Кидан обернуться. Обломок стула был зажат у Сузеньоса в зубах. Клыки царапали древесину, как ножи, оставляя глубокие следы.

– Мать твою! – шепнул дранаик.

Глаза у него стали бесцветными. Но кошмары Кидан разбудили губы дранаика, растянутые и окровавленные, вспоротые его же собственными клыками. У ног Сузеньоса вполне могла валяться Джун, тоже с окровавленными губами, неподвижная, как смерть.

– Почему ты еще здесь?! – прохрипел Сузеньос, дробя древесину. – Уходи! – Скрипучий крик дранаика разнесся по всему дому.

Кидан выпрямила спину и взяла с подноса столовый нож.

Сузеньос засмеялся:

– Птичка, этот ножик тебе не поможет.

Кидан крепче стиснула нож и ледяным голосом проговорила:

– Обряды компаньонства. Если вампир выпьет кровь непосвященного, то три дня будет ходить с красными глазами. Его найдут и посадят в тюрьму. Так что давай, испей моей крови!

Сузеньос, похожий на бога смерти, повернулся к Кидан:

– Я могу заставить тебя дать клятву компаньона.

Получается, клятву можно дать, не оканчивая курс дранактии?

Кидан вдруг вспомнила, что ее визави – существо древнее и беспощадное. От таких мыслей напряглась спина, но Кидан быстро пришла в себя.

– Покраснеют у тебя глаза или нет, только глотни моей крови – я побегу прямиком к декану Фэрис. – Кидан выше подняла нож, подначивая дранаика приблизиться.

Сузеньос бросил на нее ненавидящий взгляд и стиснул себе челюсть.

– У меня клыки болят, дергаются, будто кость пульсирует. Я прокушу в этом доме все, включая тебя, чтобы их потешить. Тебя я не просто обескровлю, а убью.

Кидан на секунду потупилась. Если не мешать Сузеньосу, декан Фэрис однозначно его арестует. Тогда как насчет Джун? Ее найдут?

Кидан следовало убедиться, что Джун не пропадет. Умирать сейчас не имело смысла. Девушка подняла подбородок.

– Тогда, думаю, тебе придется себя контролировать.

Во взгляде Сузеньоса закипела умопомрачительная ярость, а потом он процедил сквозь стиснутые зубы:

– Раз отказываешься уходить… В сарае есть плоскогубцы. Принеси их поскорее.

Кидан застыла в недоумении.

Челюсть Сузеньоса едва двигалась: так тихо звучали его слова:

– Ты вырвешь мне клыки.

Кидан вытаращила глаза. Слова Сузеньоса звучали восхитительно… болезненно. Она сбегала к сараю и с радостью нашла плоскогубцы. В доме продолжала трещать ломающаяся мебель. Кидан вернулась, чуть задержавшись у двери.

– Иди сюда. – Сузеньос прислонился к двери. – Боль будет адская, но клыки отрастут. – Казалось, Сузеньос разговаривает сам с собой и готовится. – Отрастут-отрастут.

Кидан шагнула к дранаику, а он вздрогнул, словно она его ударила.

– Медленнее! – рявкнул он.

Кидан сбавила шаг. Странно и восхитительно было видеть страх дранаика, хотя чудовищем был он. Сузеньос закрыл глаза и повернул к ней лицо:

– Твой запах… Он дурманит, мать твою.

– Посмотри на меня! – велела Кидан.

– Прекрати разговаривать.

– Как же я…

Издав гортанный звук, Сузеньос стиснул Кидан подбородок, так что ее лицо приблизилось к его окровавленному. Первым порывом Кидан было сопротивляться, но она замялась, увидев голод, бушующий в его теле. Костяно-белые клыки невероятным образом заострились на фоне лоснящейся темной кожи. Пульс у Кидан ускорился, как у пойманной птички.

– Не дыши.

Кидан послушалась.

Дранаик отпустил подбородок Кидан и поднес ее руку с плоскогубцами себе ко рту, открыв его шире. В голове у Кидан стучала кровь. Сузеньос приставил плоскогубцы к клыку.

– Давай! – выпалил он, тяжело дыша. – Скорее!

Кидан крутила плоскогубцы в руке, не касаясь зуба.

– Чего ты ждешь? – прорычал Сузеньос.

Девушка покачала головой, снова разжала плоскогубцы и коснулась клыка. Дранаик зашипел, отталкивая ее от себя. Если ему больно от прикосновения, то что будет при вырывании? На губах у Кидан заиграла улыбочка, и дранаик ее заметил.

Черт!

Молниеносным движением он пригвоздил Кидан к стене.

– Тебе это нравится, – с трудом проговорил он, зажав ее между рук, на которых сокращались мышцы.

«Скажи нет».

– Да.

Сквозь боль в голосе Сузеньоса просочился яд.

– Хочешь, покажу, как я пил кровь Джун?

Кидан замерла, улыбка сползла с ее губ.

– Что ты сказал?

– Я держал ее так же, обхватывая руками, она оказалась совершенно беззащитной. Мне оставалось лишь наклониться…

Кидан схватила дранаика за подбородок и загнала плоскогубцы ему в рот. Глаза Сузеньоса превратились в блюдца. Зажав острый зуб, Кидан одним яростным движением дернула его на себя. От усилия плечо хрустнуло, на лицо брызнула кровь. Плоскогубцы вырвали клык и часть десны.

Сузеньос двинул кулаком по стене, ударив так близко к уху Кидан, что все остальные звуки стихли. Кидан торопливо вырвала другой клык. Сразу после этого Сузеньос осел на пол, прижав к нему голову. Кидан дышала так, словно взобралась на гору, и смотрела на него сверху вниз.

Внутри у Кидан оборвались какие-то цепи, на свободу вырвалось нечто дикое, сделавшее мир чуть светлее.

Сузеньос – воплощение зла, которое она будет побеждать, побеждать и побеждать.

Кидан согнулась в три погибели и взяла Сузеньоса за подбородок, как в коридоре сделал с ней он. Кожа у дранаика горела, в глазах не было ни слезинки.

– Где Джун? – спросила Кидан.

Боль от вырывания клыков проникла ей в ладони и скользнула ей в вены. Сузеньос был в агонии и бессознательно льнул к ней, чтобы облегчить пульсирующую боль.

– Ответь, – Кидан понизила голос, – и я дам тебе все, что пожелаешь.

Губы Сузеньоса разомкнулись. Кидан была достаточно близко, чтобы пить его судорожное дыхание. Комната вокруг вибрировала, словно кожа, которую хлещут ремнем. Кидан погладила щеку дранаика и почувствовала, как он вздрогнул от ее легчайшего прикосновения. Сузеньос был так близко и так измучен болью.

– Ты их убил? – Голос Кидан был мягче бархата. – Ты убил Джун и Рамин?

Этот вопрос задавать не стоило. Словно порыв ледяного ветра, он раздул всю тягу, которую испытывал к ней Сузеньос. Дранаик оттолкнул ее руку и, пряча лицо в тени, погрузился во мрак.

Кидан закрыла глаза от разочарования.

Щелкнув, открылась парадная дверь.

Вошла Этете и вздрогнула от увиденного.

– Дранаик Сузеньос! Актор Кидан! Что случилось?

Кидан направилась к лестнице, зажав клыки в кулаке.

Год это займет или месяц, понемногу она вытянет из него правду.

25

Лекция по курсу «Мифология и современность» проводилась в одном из театров, расположенных в консерватории Кваросов.

Этот курс для Кидан тоже был обязательным: иначе она в Укслее не останется. Ей следовало получить удовлетворительную оценку по двум предметам на выбор и всенепременно сдать дранактию. Пока этот курс нравился ей больше остальных.

Отсутствие Рамин превратилось в незаживающую рану. Юсеф разучился улыбаться и чертил непрерывную линию по краю своего листочка. Слен, как всегда непостижимая, смотрела прямо перед собой. Накануне вечером Кидан случайно встретила ее в башне отделения философии. Обеим не спалось, и девушки, не говоря друг другу ни слова, прозанимались до самой зари. Полную тишину Кидан обычно ненавидела: от нее по коже бежали мурашки, совсем как в тесной квартирке, но со Слен тишина казалась не пугающей, а до странного естественной. В те колдовские часы они скорбели по Рамин, не называя ее имени.

Джи Кей рассказал профессору Андреасу и старшему инспектору о том, что видел в день трагедии. Туфли из коричневой кожи и кольца из какого-то металла.

Парень устало потер глаза.

– Ты ничего не мог поделать, – тихо проговорила Кидан.

– Я мог бежать быстрее. – В задумчивом взгляде Джи Кея читалось множество вопросов. – Как долго ты наблюдала за ней?

Грудь Кидан судорожно сжалась. Она услышала безмолвное обвинение в голосе монаха. Почему она не закричала сразу, как увидела Рамин?

Волна разочарования накрыла Кидан с головой. Недели не прошло, а монах уже видит ее иначе. Может, он решил, что Кидан не стоит спасать. Есть люди, которых Мама Аноэт называла пустыми каркасами. Одним таким каркасом она считала своего мужа.

«Они живут только для себя и умирают в одиночестве».

Называть живого человека каркасом жестоко. Кидан и Джун спрашивали, как не стать каркасом, и Мама Аноэт ответила: «Окружите себя любимыми людьми. Без любимых человеку и жить не стоит. Смотрите, о скольких вас я забочусь».

Кидан услышала то, что Мама Аноэт не озвучила. «Смотрите, сколько у меня жизней».

Девушка обвела взглядом свою рабочую группу – живых, уязвимых людей. Если Маму Аноэт извиняла забота о других, не извинит ли это и Кидан? Однажды у нее была такая любовь – с Джун; в груди было тесно оттого, что впереди вся жизнь, юность только-только заканчивалась. Исчезновение Джун опустошило Кидан, толкнуло на порог смерти. Может, она сумеет дать приют новым душам и снова научится дышать. Она справится лучше Мамы Аноэт, никогда не станет наказывать и рисковать их благополучием. Что-то кольнуло Кидан запястье: это браслет впился ей в кожу, мстя за эгоистичные мысли.

– Доброе утро, студенты! – поприветствовала их профессор Солиана Тесфей, одетая в длинное платье из узорчатой ткани. На этом курсе они изучали мифы о создании дранаиков и акторов, об отношениях между Последним Мудрецом и Демасусом и, разумеется, о знаменитых Трех Запретах, анализируя влияние тех историй на современное общество. – Сегодня мы начнем с представления, ведь наши легенды всегда передавались из уст в уста.

Свет в аудитории погас. Трагическая пьеса посвящалась Последнему Мудрецу и Демасусу Клыкастому Льву из ааракского мифа. По словам Слен, историю адаптировали из «Традиционных мифов Абиссинии» и вольно перевели для соответствия структуре «Похода Пантагона», легенде военного эпоса.

На подсвеченной софитами сцене стояла группа в масках с витыми рогами импалы – охотники, догадалась Кидан. Охотники-селяне защищали свои семьи от дранаиков – кровопийц или вампиров, как их называют на Западе. Смертные охотники приблизились к пещере и обнаружили Последнего Мудреца в треснутой маске, с рубиновым кольцом на пальце и двумя мечами в руках. Охотники просили у Последнего Мудреца оружие для борьбы с дранаиками.

Демасус, вождь дранаиков, носил львиную гриву вместо короны и вел свою армию уничтожить аксумское государство. Следующая сцена рассказывала о страшных человеческих потерях в разыгравшейся битве.

Кидан заерзала на стуле. Как беззащитны были люди перед скоростью и клыками. Если вампиры снова решат восстать, на что надеяться остальному миру?

Во втором акте Последний Мудрец прибыл на поле боя. Он схватил Демасуса за плечи и растворился в тенях. Очнулись оба в пещере, отрезанные от внешнего мира. Вопреки своей силе Демасус не мог пробить камень и освободиться.

Прошли годы, показанные высокой травой у пещеры, менявшейся соответственно сезону.

Селяне приходили выразить благодарность; дранаики, потерявшие вождя, пустились врассыпную. Однако никто не знал, что творилось все эти годы.

Большинство софитов погасли, лишь несколько освещали Последнего Мудреца и Демасуса, стоявших на коленях, лицом друг к другу. Демасус, отчаиваясь все сильнее, бросил корону из львиной гривы в сторону, зарылся лицом в ладони и выл. Затаив дыхание, студенты наблюдали за его бессловесными страданиями. Меч выпал у них из рук, задел грудь одному и был отброшен в сторону другим. Кидан не понимала, кто обидчик, кто жертва. Каждый исполнял роль в грациозном танце, не желая ни убивать, ни быть убитым; ни жить, ни умереть. Танец превратился в набор повторяющихся движений, но силу свою не утратил. «Они, наверное, настрадались, – подумала Кидан. – Одни в той пещере, пытающиеся ради совместного будущего пойти против природы».

Наконец меч поразил цель, его удар помог сбросить напряжение зрителям, которые следили за происходящим, вытаращив глаза… Последний Мудрец вспорол себе ладонь, так что кровь потекла в брошенную чашу.

– Поклянись мне в верности, Демасус, и моя кровь станет твоей.

Кидан была уверена, что актер впрямь порезал себе ладонь. Кровь закапала не слишком быстро, как из настоящего пореза, и запретной водой потекла в золотую тарелку. Демасус зарычал, точно раненый зверь, его взгляд заметался между растущей лужей и горлом Последнего Мудреца.

Дранаик не хотел причинять ему вред. Что вызвало их невероятную дружбу?

– Поклянись, что не причинишь вред другому, а только попросишь меня утолить тебе жажду, – потребовал Последний Мудрец.

– Ты даруешь мне то, чего я жажду, чтобы терзать меня, – ответил Демасус. – Твоя доброта – яд, за нее я должен вырвать тебе сердце.

– Позволь мне привязать тебя к воде, солнцу и смерти, – продолжал Последний Мудрец. – Пей кровь только у тех, кого я для тебя изберу. Я научу тех избранных заботиться о тебе подобных. Отринь силу, из-за которой тебя боятся, словно зверя. Лишай жизни только ценой жизни собственной, тогда поймешь, как жизнь драгоценна.

Сквозь дурманящий голод Демасус произнес свою знаменитую фразу:

– Ты связываешь меня жертвами, но выдержишь ли то, что я попрошу взамен?

Кидан подалась вперед:

– Выдержу. Взамен ты останешься со мной навсегда. Ты останешься со мной, как ветер с морем, как звезды с ночью. Твое компаньонство, Демасус, – вот что у меня будет до самой смерти.

Тогда двумя мечами, рубиновым кольцом и треснутой маской они создали связь. Связь, которую унаследовали восемьдесят семей и передавали по наследству как священную традицию. Связь, которая легла в основу Трех Запретов дранаиков, которые также называли Запреты Воды, Солнца и Смерти.

Первый Запрет: вампиры были более не вправе пить кровь всех смертных – только представителей Восьмидесяти семей. Второй Запрет: их изначальные возможности и способности – по слухам, дранаики когда-то могли подчинять себе людей, растворяться в тенях и даже летать – ослаблялись и ограничивались. Третий Запрет: если дранаики желали обратить смертного в себе подобного, за это следовало заплатить жизнью.

Последний нравился Кидан больше всего. Благодаря ему не могли появиться несметные полчища вампиров. «Но ведь зло нужно не приструнивать, – подумала Кидан, касаясь своего браслета, – его нужно уничтожать».

В финале сцены три вещи Последнего Мудреца были разбросаны по миру. Нашедший те артефакты, по слухам, мог сломить Три Запрета, поэтому их спрятали далеко друг от друга. В безжалостном океане, в горах, тянущихся к небесам; в зыбучих песках бесконечной пустыни на краю света.

Наконец Последний Мудрец и Демасус вышли к селянам учить их новой философии – дранактии.

Актеры играли бесподобно. Кидан едва не прониклась сочувствием к Демасусу и не злостью, а пониманием – к Последнему Мудрецу.

Джи Кей подался вперед, обмотав ладонь своей цепью.

– В пьесе есть небольшая неточность, – пробормотал он. – Пещера, в которой они оказались, находится не в Аксуме. Она в Семейнских горах.

– Те горы не существуют. – Слен снова и снова поправляла свои перчатки.

Джи Кей чуть заметно нахмурился.

– Они… существуют. Они просто спрятаны. Я надеюсь однажды на них подняться.

Юсеф негромко засмеялся:

– Можно мне с тобой? Всегда хотелось покричать с вершины мира.

Джи Кей раздраженно провел рукой по лицу. Слабая улыбка Кидан померкла, когда она посмотрела на свободный стул рядом со своим. Септум-пирсинг Рамин сейчас блестел бы, губы сердечком изогнулись бы в улыбке. Рамин не должна была умереть. Но Кидан не могла размышлять о Рамин и о хрупком начале их дружбы. Кто еще погибнет, если она, Кидан, не перейдет к решительным действиям?

Девушка сосредоточилась на сухих фактах. Для обмена жизни Рамин ходила с Сузеньосом в строго вампирские здания Южного Соста. Там она подслушала, как укслейские дранаики говорят о Джун.

Пока Кидан ждет результаты проверки фляги, она проникнет в строго вампирское здание. Только бы ее не исключили за это из Укслея.

«Дом Умилов, прекрасный Дом красоты и искусства. Рисовать они начинали углем – запечатлевали африканские народы и искусство на выровненных стенах, играли роль наших историков, документировали миграцию. Сегодня их наследство усовершенствовалось, их коллекция расширилась до тысячи работ, их творчеству посвящен музей. Это Дом Искусств».

Йоханнес Афера. История Домов акторов

«Омара Умила арестовали четырнадцать лет назад за жестокое убийство десяти его дранаиков. Его единственный сын оказался свидетелем произошедшего и дал показания против отца. Мальчику в ту пору было всего шесть лет. Расследование вел Дом Мэкэри, сейчас Омар находится в укслейской тюрьме Драстфорт.

Когда-то Омар был близким другом всей нашей семьи. Твои родители сильно огорчились бы, узнав, что он оказался в таком положении через несколько месяцев после их смерти. Навести его и поделись тем, чем я поделилась с тобой».

26

К зданиям Южного Соста Кидан подкрадывалась издалека.

Три здания жались друг к другу, как стоящие плечом к плечу братья. Построенные из красного песчаника, они казались вневременными и грозили кровавой расправой каждому, кто войдет за их чугунные ворота. Часы показывали четыре, по наблюдениям Кидан, именно в это время Сузеньос ежедневно приходил сюда, чтобы помыться.

Кидан быстро зашагала в том направлении, но остановилась, увидев двух знакомых парней на каменном выступе у левого здания.

Юсеф и Джи Кей медитировали в тишине. Юсеф рисовал, заткнув уши наушниками, Джи Кей читал свою монашескую книгу.

– Кидан! – Юсеф помахал ей рукой.

Джи Кей вздохнул и медленно закрыл книгу.

– Ты должен замечать лишь музыку.

Кидан приблизилась:

– Ребята, вы чем заняты?

– Джи Кей учит меня одной из техник мот зебейя – единению с природой и так далее.

– Техника называется «сеттлитон», – чуть слышно проговорил Джи Кей. – Вам всем стоит ее практиковать.

Для вечно жалующихся друг на друга эти двое казались вполне довольными.

– Вот, послушай, – предложил Юсеф.

Кидан вытащила один из его наушников и поднесла к своему уху.

– Нина Симон?[3]

– Она играла, когда я нарисовал свою первую картину. Помогает справиться с творческим кризисом.

Кидан прислонилась к колонне и, глядя на свежевыкошенную площадь Савы, начала слушать струящийся джаз и звучный вокал. Девушка уже не помнила, когда в последний раз наслаждалась музыкой просто так. Джаз словно существовал отдельно от всего вокруг.

– Так вы часто сюда приходите?

Юсеф с благоговением коснулся узорной стены здания.

– Эти коридоры – дань памяти старейшему из существующих образовательных учреждений.

Над головами у них были арки, словно между каждой колонной и крышей лежала невидимая луна. Пальцы Кидан скользнули по геометрическому узору, который продолжался на деревянных колоннах.

– Андалусская архитектура и искусство завораживают, да? Представь, что значило быть компаньоном дранаика, жившего в те времена. Мой отец уезжал на восемь месяцев со своим дранаиком специально для работы над картиной. Дранаик рассказывал о своей жизни, а отец запечатлевал все на бумаге. – От таких слов Юсеф опустил глаза и будто немного осунулся.

Едва прочитав про отца Юсефа, Кидан стала его фанаткой. Омар убил десять своих дранаиков. Единственный человек со здравым смыслом в этом гадюшнике. Кидан захотелось узнать, как он это сделал. Рогом импалы? Омар убил их сразу или по одному?

Кидан пыталась сходить к нему на свидание в тюрьму Драстфорт, но ей не позволили. Причем запрет исходил не от администрации Драстфорта. Омар Умил ни с кем не разговаривал. Поэтому Кидан решила написать ему письмо. Тщательно подбирая слова, ведь всю корреспонденцию просматривали тюремщики, она коротко представилась, упомянула смерть тети Силии и попросила Омара Умила согласиться на свидание. Омар пока не ответил. Может, в следующем письме Кидан скажет, что она в одной рабочей группе с Юсефом. Вдруг это убедит Омара дать согласие на встречу.

Юсеф вздохнул и забрал у нее наушник. У его ног валялось несколько смятых листов рисовальной бумаги. Он поднял их и запихал в карманы.

– Махнем в город! – вдруг предложил он бодрым голосом.

Джи Кей вздохнул и повернулся к девушке:

– Пойдем с нами.

В ответ на приглашение Кидан грустно улыбнулась. Что бы она ни отдала за то, чтобы пойти развлечься. За то, чтобы отдышаться и расслабиться, занявшись пустяками.

– Нет, ребята, спасибо, а вы развлекайтесь.

Юсеф помахал рукой и зашагал прочь, а Джи Кей задержался. Он внимательно посмотрел на внушительные здания Южного Соста, окутанные пухлыми облаками, потом задумчиво глянул на Кидан:

– Точно не пойдешь?

От такого вопроса Кидан захлопала глазами. Монах видел, что она направляется к зданиям?

– Точно.

Джи Кей медленно кивнул и снова коснулся фаланг на цепи:

– Будь осторожна.

Едва он ушел, Кидан прикусила нижнюю губу. Вдруг те цепи сказали монаху, что она там погибнет? Она оглядела темно-серые чугунные двери. На маленькой табличке было написано:

«БЕЗ ПРИГЛАШЕНИЯ ВХОД АКТОРАМ СТРОГО ВОСПРЕЩЕН.

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ».

Выбора не было. Кидан вошла в пасть чудовищу.

В высокие окна лился сумрачный свет. Здания Южного Соста были глазами из зеркал. Портреты таращились затравленными остекленевшими глазами и раздевали. Они сдирали одежду, сдирали кожу, обнажали беспутные части ее существа. Кусочки своей души Кидан видела всюду. Жесткость упавшего окровавленного мужчины. Испуганный, но вызывающий взгляд женщины. Детские щечки в крупных слезах. Мрачный пессимизм на каждой стене.

А потом Кидан услышала странный звук. За узорной дверью шумела вода, словно коридор вот-вот затопит. «Ванная Аровы», – сообщала изящная гравировка над дверью.

Кидан осторожно открыла дверь. Ее тотчас окутал белый туман, на ресницах повисли капельки влаги. В дымке тянулась просторная, отделанная мрамором комната с большой купелью посередине. Горячая вода лилась из разверстых пастей черных львиных голов и парила. В дымке двигались три фигуры. Кидан пригнулась и закрыла за собой дверь. Журчание воды маскировало небольшой шум, который она поднимала.

Кидан прищурилась. Фигуры были в свободных белых одеждах. У бортика ванной одна из них одежды скинула. В воду опустилась стройная нога. Красивая, элегантная Инико с гладким каре, обрамляющим угловатое лицо, скоро оказалась по грудь в бирюзовой воде. Следом в воду вошел парень, которого Кидан видела с Инико в самый первый день: мускулистая грудь обнажена, вокруг лба позолоченный обруч.

Раз здесь были они, значит, и… Додумать Кидан не успела. Сузеньос скинул белые одежды. Он был сложен как статуя, темно-коричневая кожа нигде не провисала и не слишком натягивалась. Кидан запретила себе таращиться, но пока Сузеньос погружался в воду, все равно углядела идеальной формы ягодицы, остальное же скрывала дымка.

Трое дранаиков растянулись у бортика ванны, удобно устроив головы. Кидан присела на корточки, устремив взгляд на Сузеньоса. Кожа невыносимо теплела.

– Тадж, завтра ты должен сходить в три места, – донесся до Кидан негромкий, низкий голос Сузеньоса. – Визиты срочные. Инико, у тебя будет пять.

Тадж застонал:

– Раз я корчу из себя героя, может, письма должны писать мне.

Письма? Кидан порылась в памяти и вспомнила свитки из комнаты Сузеньоса. «Письма бессмертному». Это какой-то шифрованный способ связи?

– У нас проблема с аксумскими раскопками, какое-то непонимание с местными. Они перестанут копать, если кто-то к ним не отправится. – В словах Сузеньоса чувствовалось раздражение. – Инико?

– Договорились. Так и так, мне лучше уехать, пока я не натворила тут чего-то, о чем пожалею.

– Почему ты так на нас смотришь? – Тадж весело усмехнулся.

В голосе Инико послышалось недовольство.

– Я просила вас обоих держаться подальше от Рамин, и теперь она погибла.

Кидан приблизилась к ванной, расслабляя уставшие ноги.

– Мы все с ней здорово веселились. Упокой господь душу малышки.

Кидан не могла определить, кто это сказал. Мешал свист сжатого воздуха, который спускали в мраморной комнате, и пар из напольных решеток, установленных через каждые пять плиток. Жара одолела Кидан. Многослойная одежда не помогала. Девушка вытащила галстук, ослабила его узел и вытерла потный лоб. Под теми решетками горящий уголь? Зачем в этой комнате так невыносимо жарко?

Было слишком тихо. Дранаики перестали разговаривать. Кидан осмелилась глянуть в сторону ванны, но увидела лишь густой туман. Сердце бешено заколотилось.

Ей следовало уйти.

Сейчас же.

– Что ты тут выискиваешь? – Тихий вкрадчивый голос защекотал Кидан затылок. Она резко дернулась. Заныла каждая клеточка тела. Она не могла заставить себя обернуться и взглянуть на притаившегося рядом вампира. – Сегодня мне везет, – тихо усмехнулся Сузеньос в мочку ее уха. Как он так быстро оказался рядом?

– Ты… ты не можешь меня тронуть, – начала Кидан. – Декан Фэрис…

– Ты добровольно проникла в запретную зону, – перебил Сузеньос с явным восторгом. – Преступив черту, ты нарушила ее предупреждение. Здесь голодные дранаики, а еще можно случайно упасть или утонуть. Тебе открылось столько вариантов гибели, не жди, что я спасу тебя от всех. Я не бог. Хотя мне нравится отвечать молящимся.

У Кидан свело живот. Пар загустел, так что она не видела дальше кончиков пальцев. Пот струился по вискам в глаза, и Кидан яростно моргала, чтобы снять напряжение.

– Что, птичка, мы будем так сидеть вечно, или ты на меня посмотришь?

Кожу изнутри обожгло огнем так, что подскочил пульс. Кидан закусила щеку, резкой болью заставляя тело повернуться. Если она умрет, то глядя в эти порочные глаза.

И что это были за глаза – огромные, голодные. Дымка окутывала Сузеньоса, как вторая кожа, волосы были влажные, наготу разбавляло только полотенце, обернутое вокруг пояса. Кидан быстро сглотнула, чувствуя, как горят щеки.

Сузеньос одобрительно присвистнул:

– Очень смело.

– Я… пойду. – Кидан отступила на шаг, от конденсата обувь скользила.

Стоящий на коленях Сузеньос наклонился вперед, заставив Кидан замереть. Он аккуратно схватил конец ее галстука и потянул на себя, растирая ткань между пальцами.

– Я много думал об этом твоем галстуке.

Кидан яростно захлопала ресницами, а когда Сузеньос улыбнулся, бросилась на него с кулаками. Одной рукой дранаик схватил оба ее кулака, другой стянул с нее галстук. Воротник остался застегнутым, но без слоя защиты Кидан чувствовала себя до ужаса уязвимой.

– Отдай! – прорычала она.

Потом, к ужасу Кидан, Сузеньос галстуком привязал оба ее запястья к металлической вешалке для полотенец высоко над полом. Она лягалась, но с такого угла получалось не очень, и цели достигали редкие пинки. Кидан так и осталась в полуприседе, беспомощная с поднятыми над головой руками. Покачав головой, она стряхнула с потного лица брейды.

Сузеньос исчез в дымке, и Кидан захлестнула паника. Он бросит ее здесь задыхаться? Ноздри обжигал аромат эвкалипта, пропитавший влажный воздух. Кидан потянула за галстук и попробовала его перегрызть, но ничего не вышло. Глаза щипало, и Кидан, задыхаясь, звала на помощь.

Ванна Аровы растаяла, дым обжег ей горло. К волосам пристал запах горящей плоти. Сколько бы раз Кидан ни мылась, запах не ослабевал. Она задыхалась. В дымке привязанная к стулу Мама Аноэт жадно глотала воздух ртом и умоляла о помощи.

«Это не дым. Ты не в том доме».

Кидан зажмурилась и попыталась успокоить свое сердце.

«Ты в порядке».

Вдох получился с громким свистом. Воздух разредился, обманутые глаза Мамы Аноэт поблекли. Температура в комнате резко упала, и Кидан покрылась гусиной кожей. Облегчение накрыло ее с головой.

Перед ней стоял Сузеньос, полностью одетый. Ну почти полностью. Рубашка у него осталась расстегнутой почти до самого пупка. Зачем тогда вообще ее надевать? Перехватив ее взгляд, Сузеньос изогнул бровь.

Лицо у Кидан пылало, причем вовсе не от пара.

– Отпусти меня, не то закричу. – У Кидан дрожали руки, верхняя губа блестела от пота.

– Отпустить тебя? Сейчас ты у меня в гостях. Грубо будет уйти, не выпив со мной. – Сузеньос облизал губы, скользнул взглядом к горлу Кидан и, увидев, что она дрожит, улыбнулся. – Или можешь извиниться за вырванные клыки, и я тебя отпущу.

Извиниться?

Глаза Кидан превратились в щелки.

– Или ты можешь катиться прямо к черту.

Сузеньос засмеялся, будто ждал именно такого ответа, и освободил Кидан. Когда она потянулась за галстуком, он не дал ей его коснуться, засунув в задний карман.

– С самосохранением у тебя, как всегда, плохо до умопомрачения. Давай посмотрим, удастся ли его разбудить.

27

Сузеньос отвел ее в круглую комнату с множеством шезлонгов в закутках. Дранаики общались друг с другом: часть за задернутыми шторами, часть у барной стойки; а прямо в центре, словно куклы, выстроились акторы с завязанными глазами.

– Что это? – прошипела Кидан, пытаясь вырваться из его тисков.

– Кровавый соблазн. В прошлый раз ты грубо прервала наше маленькое собрание, помнишь?

Кидан скривилась от отвращения. Сузеньос затащил ее в кабинку, галстуком привязал ей руки к креслу, потом глянул на толпу дранаиков:

– Тадж, присмотри за ней.

Тадж оторвался от очаровательной дранайки и подошел к ним. Сузеньос направился к группе с завязанными глазами.

Тадж поклонился, его карие глаза сверкали.

– Тадж Зури. Дранаик, которого Йос приводит к тем, кого больше всего ненавидит. Я гадал, когда мы встретимся снова.

Коричневое лицо расплылось в ухмылке, на каждой щеке прорезалось по глубокой ямочке. Длинные вьющиеся волосы удерживал позолоченный обруч – толстая лента, повязанная вокруг лба. На концах ленты красовался «форменный» пин – кубок с вываливающимися, как из рога изобилия, инструментами. Тадж принадлежал Дому Кваросов.

Кидан молча буравила его взглядом.

– А-а, мы не разговариваем. Ясно. – Тадж уселся на плюшевый диванчик напротив Кидан и взял со столика журнал. – Дай знать, если передумаешь.

Пару минут Кидан пыталась высвободиться, потом бессильно откинулась на спинку кресла и обвела взглядом шторы, задернутые по всей комнате:

– Что за ними творится?

Тадж оторвался от журнала и улыбнулся:

– Думаешь, там что-то ужасное, да?

– А как не думать? Раз обряд называется кровавый соблазн?

– Ой, нет, милая, нет. – Тадж отложил журнал в сторону. – Кровавый соблазн для наследников, которые закончили курс дранактии и дали клятву компаньонства. Формально нам позволено пить только кровь компаньонов, но некоторым акторам нравится разрешать другим дранаикам пробовать себя. Ну, чтобы понять, не нужен ли им еще один вампир. – Тадж тяжело вздохнул. – Именно пробовать. Правило «раз в месяц» преступно, но декан Фэрис обожает свои правила.

Да, Тадж оказался болтуном. Кидан старательно изображала суровость и не теряла бдительность.

– Правило «раз в месяц»?

– Повторно пить кровь того же актора можно лишь по прошествии тридцати дней. Ожидание мучительно. Для дранаиков, плохо владеющих собой, важно соизмерять желаемое с действительным.

– Зачем завязывать им глаза?

– Они сами просят. Это помогает им… сосредоточиться на происходящем. Некоторые выбирают компаньонов из деловых соображений, некоторые для удовольствия. Можешь догадаться, что предпочитаю я. – Тадж широко ухмыльнулся.

К горлу Кидан подступила желчь.

– Омерзительно.

Тадж засмеялся и наклонил голову так, что его взгляд упал на шею Кидан.

– Неужели? Ты не станешь присматриваться и оценивать, выбирая компаньона? Это несправедливо по отношению к тебе.

Кидан заерзала в кресле.

– Я никого не выбираю.

Тадж вскинул брови.

– А вдруг мои клыки понравятся тебе больше всех остальных? Как ты узнаешь это, не попробовав? – Тадж усмехнулся, перехватив испуганный взгляд Кидан. – Какая жалость! Укус не сравнить ни с чем.

– Это для вас.

Тадж снова засмеялся с удивительной для Кидан беззаботностью. Она еще не встречала вампиров, которые смеялись так искренне, и точно не встречала смеющихся так часто. Она считала дранаиков неспособными на истинную радость.

– Да, но от укуса испытывают удовольствие и акторы, – проговорил Тадж. – Вы видите вещи, которые прежде не видели, и испытываете чувства, о которых и не мечтали.

– О чем это ты?

Тадж нахмурил брови:

– Ты здесь уже довольно долго, и никто не рассказал тебе, как человеческое тело реагирует на укус?

Кидан нахмурилась. С какой стати ей интересоваться насильственным действием? Укус есть укус.

– Просвещу тебя с удовольствием. – Тадж понизил свой танцующий голос, словно делясь секретом. – Каждый раз, когда вампир кусает смертного, происходят химические реакции. Одна из них касается тела, и это что-то невероятное, но другая касается разума. В момент укуса мы можем видеть мысли и воспоминания друг друга.

Кидан разинула рот от шока и ужаса.

У Таджа заблестели глаза.

– Дальше – больше. Каждая часть тела вызывает определенный вид эмоций. Укус в запястье открывает воспоминания о детстве друг друга; укус в грудь – об актах насилия. Но я всегда предпочитаю шею. Нет ничего лучше, чем знать желания смертного.

Тадж явно врал, потому что какого черта?!

Не успев спросить больше, Кидан увидела, как Сузеньос склоняется над ухом девушки с завязанными глазами.

– Что он делает?

Тадж проследил за ее взглядом.

– Спрашивает разрешение. Мы не чудовища. Стоп, нет, не так. Мы не чудовища, пока вы этого не хотите.

Кидан не могла разобраться в эмоциях, которые вызывал в ней Тадж Зури. Подошел Сузеньос, ведя под руку девушку с волосами цвета воронова крыла. Девушка совершенно не казалась испуганной. Сузеньос кивнул Таджу, и тот, подмигнув, ушел. Сузеньос усадил девушку на свободный диван.

Кидан пыталась высвободиться, но завязанный им узел держался крепко. Сузеньос заполнил пространство между ними, подавшись вперед так, что его влажные твисты щекотали ей щеку. Его кожа источала ароматы розы и эвкалипта, сочетание которых кружило голову. Почти как наркотик. Кидан облизала губы и вжалась в спинку кресла, отстраняясь от него.

– Ты ведь взяла мою флягу, да? – шепотом спросил Сузеньос. – Что ты с ней сделала?

Кидан зло смотрела на него. В тот момент это было ее единственным оружием, и она с ним не расставалась.

– Потом ты вырвала мне клыки. – Слова Сузеньоса вибрировали от сдерживаемого гнева. – Кроме тебя, на такое решился лишь один человек. Знаешь, что я с ним сделал?

Кидан изобразила на лице полное пренебрежение.

– Ты убил его. Как оригинально.

Сузеньос расстегнул Кидан ворот, и ее оголившееся горло покрылось мурашками. Ее грудь судорожно поднималась и опускалась.

Сузеньос медленно растянул губы в улыбке.

– Ты упивалась моей мучительной болью, поэтому справедливо заставлять тебя смотреть, как я получаю удовольствие.

Смотреть, как он…

Казалось, сердце сейчас вырвется у нее из груди.

– Расслабься, птичка. – Сузеньос прижал палец к ямке у нее на горле, и Кидан содрогнулась. – Я не буду пить твою кровь… Пока.

Дранаик сделал шаг назад, и Кидан выдохнула, чувствуя, как от облегчения кружится голова. Сузеньос опустился на диван и усадил брюнетку себе на колени. Он медленно провел пальцем вниз по изгибу ее гладкой шеи. Шея Кидан судорожно сжалась, кровь забурлила в венах.

Сузеньос открыл рот, и Кидан убедилась, что его клыки отросли и ничем не отличались от белоснежных лезвий, широких у основания и страшно заостренных на конце. Кидан сама приоткрыла рот.

Сузеньос отодвинул слабо натянутую бретель и губами прильнул к обнаженному плечу девушки. Брюнетка громко, без тени смущения охнула. У Кидан вспыхнули уши. Сузеньос покрывал кожу девушки неспешными поцелуями. Кидан делала круг плечами назад, представляя его губы теплыми и мягкими, как вареный фрукт. Она ущипнула себя за ладонь, прогоняя обескураживающие мысли.

Жалобное «пожалуйста!» сорвалось с губ девушки.

Боже, ну как такое может нравиться?!

Сузеньос осклабился. Кидан следовало отвернуться. В тот самый момент.

Но как ни старалась, она не могла оторваться от его пронзительного взгляда. Кидан знала, когда клыки дранаика вонзились в плоть, потому что девушка вздрогнула и крепко вцепилась в пластрон его рубашки.

Тонкая струйка крови потекла по коричневой шее и впиталась в скомканное платье. Все это время черные глаза Сузеньоса буравили глаза Кидан.

У Кидан стучали зубы, кожа туго натянулась, а кабинка вокруг нее растаяла.

Кидан физически чувствовала его; руки, обнимающие ее грудь и талию, прижимающие ее тело к себе так крепко, словно он жаждал забраться к ней под кожу. Полные желания глаза горели потускневшим золотом, вокруг зрачка появилось красное кольцо, концы волос блестели в лучах солнца.

«Отвернись».

Внутренности Кидан превратились в пепел.

«Почему ты не отворачиваешься?»

Кидан умрет здесь, глядя на него.

Руки девушки постучали ему по спине, и Сузеньос выпрямился, зажмурившись так, как жмурятся лишь в эйфории. Питие из фляги никогда так не наполняло его золотым светом, не покрывало бронзой его лицо до красноватого свечения корней волос. У Кидан затряслись бедра, и она свела колени, чтобы унять дрожь. Что за чудовище этот Сузеньос?

В кабинку вернулся Тадж, наложил девушке повязку и отослал ее прочь.

Он прижался к стене рядом с Сузеньосом и, многозначительно изогнув бровь, посмотрел на Кидан. Та густо покраснела до самой шеи.

На пару мгновений Сузеньос опустил голову и коснулся своего лба, затем он, пошатываясь, подошел к Кидан и схватился за подлокотники, заперев своим телом. Кидан старательно смотрела ему на подбородок, а не на его дикие, меняющие размер зрачки.

– Только представь, что у нас с тобой так будет каждый день. – Сузеньос наглотался дыма, и его голос изменился. – Этого ты добиваешься, оставаясь в Укслее? Хочешь сидеть у меня на коленях до конца своих дней? Хочешь поить меня своей кровью, да, хорошая птичка?

Странный жар, от которого бурлила кровь Кидан, покинул ее. Огромного труда составило не зарычать.

– Сперва тебе придется меня убить.

Сузеньос присел на корточки перед Кидан, заставляя заглянуть в его блестящие глаза.

– Отпущу я тебя лишь при одном условии. Хочу услышать твои извинения.

Кидан скривилась:

– Извинения?

– Ну да. Но без ухмылки, не так, как ты извинилась в первый день.

Кидан прищурилась:

– Никогда.

Тон Сузеньоса тотчас стал мрачным, без намека на спокойствие.

– Нет, знаешь, это ты меня прости. Не хочу слышать твои извинения. Хочу, чтобы ты меня умоляла.

– Что?

– Умоляй отпустить тебя.

Сузеньос наверняка шутил. Впрочем, его неподвижное лицо и напряженные плечи Таджа говорили об обратном.

– Умоляй, – повторил Сузеньос безжизненно тихим голосом. – За все, через что ты заставила меня пройти. Умоляй.

Смех зажурчал в горле Кидан и вырвался наружу. В лице Сузеньоса гремел гром. Он совершенно ее не знал.

– Все это потому, что я вырвала тебе клыки после твоих же упрашиваний. В чем дело-то? После маленького представления зубки болят?

Тадж закрыл лицо ладонями.

Кидан его проигнорировала.

– Извиняться не буду, а умолять так и подавно.

Чтобы поколебать ее решимость, Сузеньосу понадобились три слова:

– Тадж, задерни шторы.

Коричневое лицо Таджа пожелтело.

– Ты уверен? Слушай, ты же от Крисаля еще не напился.

– Сейчас же!

От силы его слов Кидан вздрогнула. Но больше всего ее раздражало беспокойство Таджа. Почему он так боится?

– Задерну, само собой, – заверил Тадж. – Но сперва запиши, что ты пил от Арвал, пока это не сделал кто-то другой.

Сузеньос не шелохнулся.

– Ты ведь не хочешь, чтобы декан Фэрис снова лишила тебя права доступа в эти башни, – осторожно продолжал Тадж.

Маленькая кабинка распухла от тишины, нарушаемой лишь стуком сердца Кидан. Сузеньос медленно поднялся, его подбородок раздраженно дергался.

– Скоро вернусь.

Едва он вышел из кабинки, Тадж ссутулился, вздохнув с облегчением.

– Тебе нужно выполнять любые его указания, чтобы отсюда выбраться. Сейчас это вопрос гордости. Одному из вас нужно прогнуться, и это должна быть ты.

Кидан ощетинилась.

– Да ни за что…

Тадж, лицо которого дышало напряжением, быстро подошел к Кидан и опустился перед ней на колени.

– Ты вырвала ему клыки. Для нас это самое-самое унизительное.

Следующее возражение замерло у Кидан на языке.

– Это куда насильственнее и интимнее, чем вырвать дранаику сердце. Поэтому Йос злится.

Насильственнее и интимнее, и что?.. Пусть злится. Сузеньос ждал сочувствия? Раз ему так больно, то вырванные клыки – жестокое напоминание о том, что она навредила ему так же, как он ей.

В золотисто-карих глазах Таджа читалась мольба.

– Просто взять и отпустить тебя он не может. Ты должна ему помочь.

Кидан потерла подбородок.

– Нет.

Тадж провел ладонью по лицу.

– Вы оба гребаные упрямцы.

– А тебе-то что? – парировала Кидан.

Тадж пронзил ее встревоженным взглядом.

– Не важно, здесь ты умрешь или за пределами здания. Виноват будет Йос.

– Ты его защищаешь.

– Я пытаюсь помочь вам обоим. Если вы выйдете за рамки допустимого, возврата не будет.

Кидан отвернулась от него.

Несколько секунд Тадж молчал, потом Кидан услышала его негромкий голос:

– Если не можешь умолять его, умоляй меня. Говори что угодно, чтобы он тебя отпустил.

Каждая клеточка тела Кидан вибрировала от ярости. Когда Сузеньос вернулся и задернул шторы, перекрыв весь свет и шум, Тадж снова стоял у стены.

В руке у Сузеньоса закрутился тонкий нож.

– Предпочитаю свое серебро, но сойдет и это. Так мне начать с твоих зубов?

Кидан заскрипела зубами так сильно, что для сбора обломков Сузеньосу и нож не понадобился бы.

Сузеньос вонзил нож в приставной столик. Держа указательный палец на рукояти, он развернул его так, что дерево застонало и заскрипело.

– Или, может, с языка? Но тогда ты не сможешь умолять. Тадж, как ты думаешь?

Взгляд Кидан метнулся к Таджу, по-прежнему умолявшему ее своими огромными глазами. Ненависть еще никогда не кипела в Кидан так, как сейчас, но встревоженное лицо Таджа заставило слегка ее умерить. Образумиться. Отдышаться. Не могла она погибнуть, сперва не погубив Сузеньоса. Не разыскав Джун. Тадж коротко кивнул.

– Хорошо. Извини, – выдавила из себя Кидан чуть слышным шепотом.

Нож перестал крутиться.

– Продолжай. За что именно ты извиняешься? За то, что нарушила мой покой? За то, что пыталась украсть оставленное мне по праву? За то, что уничтожила мои сокровища? За то, что вырвала мне клыки? Список такой длинный, что удивительно, как ты еще жива.

Каждое слово было словно глоток кислоты, и Кидан пришлось выпить все одним махом.

– Извини, что взяла твою флягу. Извини, что вырвала тебе клыки.

«Извини, что ты мерзейшая тварь на свете. Извини, что не повыдирала тебе все зубы. Извини, что не облила тебя бензином и не сожгла в той обсерватории. Извини, что не нашла оружие, которое тебя прикончит».

– Что еще? – поинтересовался Сузеньос.

– Пожалуйста… отпусти меня.

Сузеньос негромко засмеялся и убрал нож.

– Нет, хочу услышать это при свидетелях. Тадж, выведи ее.

Кидан не знала, что думать, когда Сузеньос отодвинул штору и вышел.

Мрачный Тадж развязал ей руки и вывел ее на середину комнаты.

– Ты встанешь на колени.

У Кидан глаза вылезли из орбит.

– Да ты шутишь.

Сузеньос встал рядом с парой хихикающих дранаиков и громким, бодрым голосом проговорил:

– Мои прекрасные дранаики! Перед вами Кидан Адане, вошедшая в наше здание без приглашения. Она хочет что-то сказать перед тем, как я ее отпущу.

Как минимум двадцать дранаиков уставились на нее с презрением. Щеки Кидан залились краской. Она чувствовала себя паразиткой, нарушившей их покой.

Тадж попытался заставить Кидан сесть, но у нее свело плечи.

– Кидан! – предупредил он.

У Кидан окаменели ноги. На колени она не опустится. Видимо, Тадж это почувствовал, потому что слегка нажал Кидан на локоть, делая ее спину податливой, как таящий лед. Острая боль в коленях от удара о пол не шла ни в какое сравнение с душащим ее стыдом.

– Постоянно забываю, какие все они жалкие, – проговорила серебровласая женщина с губами красными, как грех.

– Да, очень жалкие. Но слишком велик соблазн наблюдать за ними вечно. – Голос Сузеньоса снова зазвучал грубо: – Умоляй!

Кидан не могла видеть его возбужденное лицо, на котором читалась готовность сожрать ее, словно он был диким зверем. Кидан закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Пожалуйста, отпусти меня.

Вокруг зазвенел смех, от которого у Кидан закипела кровь.

– Еще раз.

Кидан попросила снова, на этот раз тише.

Она услышала, как Сузеньос подошел к ней: легкие шаги, тяжелый запах.

– Еще раз, глядя на меня.

Кидан отказалась открывать глаза.

– Просто отпусти меня, пожалуйста.

– Обожаю, как выглядят твои губы, когда с них срываются мольбы. – Восторг в его голосе был невыносим. – Но не лишай меня шанса смотреть в твои темные глаза. У них собственный язык.

Кидан распахнула глаза, в которых потрескивала тысяча тлеющих угольков.

Сузеньос сделал медленный вдох, попеременно смотря то на один ее зрачок, то на другой.

– Твоя ненависть обжигает, как океанский лед. И она полностью… моя. Никогда не владел чем-то настолько безраздельно.

Проклятье, она не выдержит! Она обругает Сузеньоса так, что мало не покажется. Пусть делает с ней что хочет. Она…

– По-моему, она готова, – быстро проговорил Тадж.

Сузеньос наклонил голову набок:

– Ну, не знаю. Искренности ее я так и не чувствую.

– Йос, посмотри на нее, – не унимался Тадж. – Она дрожит.

Да, конечно, она дрожала. От старания не придушить Сузеньоса своим собственным галстуком.

Сузеньос посмотрел на толпу, потом удостоил скучным взглядом Кидан.

– Да, похоже на то. И ты уедешь из Укслея?

Нет, черт подери!

«Просто выберись из этого здания», – кричал ей взгляд Таджа.

– Уеду.

Целую минуту Сузеньос раздумывал, потом вздохнул и отошел в сторону.

– Отведи ее домой и помоги собраться. Проследи, чтобы она уехала.

Тадж поднял Кидан на ноги с такой скоростью, что она покачнулась от внезапной перемены силы тяготения. Быстро шагая, он повел Кидан прочь, но девушка успела оглянуться. Собравшиеся поздравляли Сузеньоса с успехом его маленького представления, а он улыбался, радуясь их хлопкам по спине и плечам.

Кидан заставила себя поднять голову. Сузеньос об этом пожалеет. Она отомстит ему с двойной жестокостью.

За входом в здания Южного Соста фонари в форме львов разбавляли ночную тьму волнами света. Неужели Кидан провела там несколько часов?!

– Ты ведь не собираешься уезжать из Укслея? – спросил Тадж, едва они пересекли границу территории акторов.

Кидан игнорировала его, растирая затекшие запястья.

Тадж выдохнул и пригладил волосы. Кидан замерла, опасаясь, что сейчас он сделает, как ему велели.

Чего она не ожидала, так это робкой улыбки.

– Скажи Йосу, что я дал тебе четкие указания и напугал тебя, ладно?

– Ты не заставишь меня уехать?

– Заставлять не в моих правилах. Кроме того, не думаю, что он хочет твоего отъезда.

– Что?! Ну, конечно, хочет.

– Нет, – тихо возразил Тадж. – Если бы Йос впрямь хотел, чтобы ты уехала, то отправил бы с тобой Инико.

Кидан недоверчиво прищурилась. Почему Тадж с готовностью рассказывает о своих друзьях? Почему он ей помогает?

– Ну, завтра увидимся, – проговорил Тадж.

– Завтра?

Тадж украдкой улыбнулся:

– На Празднике акторов. Там вас ждет серьезное задание. Одно из моих любимейших. Лучше помирись с Йосом. Если он так и будет злиться, ты его не выполнишь.

Ощетинившись, Кидан пронаблюдала, как Тадж переплетает пальцы за головой, и, что-то насвистывая, исчезает во мраке. Если бы она не злилась так сильно и была приличным человеком, то поблагодарила бы Таджа за то, что он спас ей жизнь.

«Лучше помирись с Йосом».

Будто они неуживчивые соседи по комнате. Будто Сузеньос не заставил ее умолять и чувствовать его каждой клеточкой тела. Плечи снова закололо, и Кидан сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Не важно, как именно. Она должна отомстить Сузеньосу.

28

– Добро пожаловать на ваш первый Праздник акторов! Сегодня вашим заданием будет убедить вампира подарить вам предмет своей одежды, – объявил профессор Андреас.

Кидан ушам своим не верила. Акторы в своих лучших нарядах стояли под мерцающими звездами среди колышущейся травы. Ежегодный праздник проводился в большом зале Андромеды, который сверкал пред ними, как разбитое стекло под водой. Кидан надела лазурное платье с высоким воротом, которое прислала ей декан Фэрис. Декан настаивала, чтобы наследница Дома Адане дебютировала на должном уровне. Дополняла вид изумрудная заколка, украшенная горной эмблемой Адане, – ею Кидан подняла свои косички, чтобы не падали на шею.

– Вы хотите, чтобы мы… взяли их одежду? – пропищала Асмил, девушка с короткой стрижкой.

– Не взяли, а убедили подарить. – Профессор Андреас поправил манжеты. – Нацеливайтесь на личную собственность – на кольца, пиджаки, даже платья, если получится. Собственность должна иметь значение. Чем ценнее она, тем выше оценку вы получите. Ненавижу повторяться, но повторюсь, потому что на этом этапе многие любят прикидываться глухими: «Красть вещи нельзя».

Профессор поедал акторов взглядом древних глаз, пока они не кивнули.

Руфиал Мэкэри, парень с развязной улыбкой, спросил:

– Есть какое-то особое правило, которому нужно следовать, чтобы получить платье? Каков предел? – Руфиал ухмыльнулся приятелю.

Профессор Андреас смерил его равнодушным взглядом.

– Предела нет. Можно делать все, что понадобится. Включая соблазнение. Хотя вряд ли у вас это получится, Мэкэри.

Руфиал аж зубы стиснул, а потом, услышав смех Юсефа, зло на него зыркнул:

– Времени у вас до полуночи. Наслаждайтесь едой, музыкой, разговорами. Старайтесь как следует, ведь все гости увидят, что вам подарили. Удачи!

Профессор ушел, и акторы стояли на свежем воздухе, вырабатывая стратегию.

– Насколько я знаю, самая трудная мишень – это Инико Обу. В последний раз она дарила свою одежду, кажется, четырнадцать лет назад. А вот Тадж Зури раздает свои вещи, как гребаные леденцы, – объяснял приятелям Руфиал в паре шагов от Кидан.

– А Сузеньос Сагад? – спросила Асмил дрожащим голосом, и Кидан тотчас навострила уши.

– Он дарит вещи, но к нему никто не суется. Слишком плохая история Дома. Всем известно, что он убивает своих компаньонов. Только посмотрите, в каком состоянии Дом Адане. Как, черт подери, осталась лишь она из?..

– Заткнись, Мэкэри, – холодно перебил Юсеф.

Руфиал скрестил руки на груди и перевел мрачный взгляд на Кидан.

– Ты понимаешь, что я прав, Умил. Даже ты не выбрал его в прошлом году.

Лицо Кидан вспыхнуло от чужого внимания. Сжимая кулаки, она перевела взгляд на колышущуюся траву. Кидан не могла думать о том, что потеряла всех своих родственников: она сразу упадет и больше не встанет. А вот Джун казалась достижимой. Джун она могла спасти, не потеряв безвозвратно.

– Не обращай на них внимание, – сказала стоящая рядом с ней Слен. – Если считаешь, что справишься, разыщи Сузеньоса.

При мысли об этом Кидан содрогнулась. Сузеньоса о подарке она точно не попросит.

В зал они вошли через массивные двери, обрамленные золотыми статуями льва Демасуса. Мифические существа обнажили страшные клыки, и переступающие порог студенты на удачу гладили их объемные гривы.

За порогом в огромном зале негромко звучала классическая музыка, рекой лилось шампанское, дождем сыпалась болтовня. Столики были закреплены за акторами согласно их статусу, влиятельность Домов определялась текущим состоянием бизнеса и числом верных дранаиков. Первый столик принадлежал Дому Аджтафов, последний – Дому Адане.

Слен, Джи Кей и Кидан разок выпили вместе, обсуждая, к кому лучше подойти, и в процессе потеряли Юсефа. Кидан заметила Таджа, разговаривающего с Асмил, а вот Сузеньоса не просматривалось. Не то чтобы ей хотелось его разыскать. Прошлой ночью дранаик не пришел домой, и Кидан надеялась, что не придет и этой.

Когда троица сделала небольшую паузу, вернулся Юсеф с подарком – с каблуком. Отсутствовал он ровно пять минут. Слен и Кидан впились в него взглядом

– А что? – Юсеф пожал плечами. – Я очарователен.

Мимо них с усмешкой прошел Руфиал в новом пиджаке, перекинув еще один через плечо.

Кидан прищурилась:

– Ненавижу этого парня.

– Я тоже, – проговорил Юсеф.

– Разве в прошлом году вас не ставили в пару на дранактии?

– Да, но дело просто в его энергии… Кажется, он постоянно за мной следит.

Кидан украдкой глянула на Руфиала, который сейчас впрямь следил за ними из другого конца зала.

– А в этом году он мой соперник на молодежной выставке искусств, – продолжал Юсеф. – Он метит в талантливые наглецы-художнички. Мир выдержит лишь одного такого, и это я. – Юсеф тихо засмеялся. Слушая внимательно, Кидан чувствовала, как его смех сбивается с нужного ритма, словно гоночный автомобиль перед аварией. Словно все это было маской. А сейчас она почувствовала это явственно… Юсеф боялся. Художники в потребности запечатлеть божественное зацикливались на творчестве и стремлении быть лучшими.

– Ты обязательно справишься, – заверила она Юсефа.

– Ага. Руфиал уговаривает мою двоюродную бабушку дать ему место в попечительском совете художественного музея Дома Умилов. Это меня и беспокоит. С каких пор Мэкэри меняют свои портфели на кисти?! Художественный музей наш, его мой отец… – Юсеф осекся. Кидан хотела спросить больше, но опасалась проявлять преждевременную назойливость.

– Ладно, вам, ребята, пора действовать, а мне нужно выпить, – сказал Юсеф и ушел.

– Джи Кей, к кому ты собираешься обратиться? – спросила Кидан.

Взгляд теплых глаз Джи Кея на ком-то остановился. Кидан нравились его мягкие движения, его безмолвная поза хранителя, всегда внимательного и бдительного.

– Я хотел бы поговорить с Сузеньосом Сагадом. К нему никто не подходит, больно на это смотреть.

– Нет! – слишком поспешно выпалила Кидан. Шею закололо, но оглядываться она не собиралась. «Значит, он здесь».

Слен и Джи Кей вскинули брови.

– В компаньоны он тебе не нужен, уверяю. Он подлый.

Джи Кей немного подумал и кивнул. Кидан вздохнула с облегчением. Вырвать Рамин из когтей Сузеньоса ей не удалось, но она еще могла защитить Джи Кея.

За соседним столиком кто-то подвинулся, открыв обзор на знакомые жилет и жакет из красного бархата и точеные скулы. У Кидан аж желудок сжался. Инико Обу. По испепеляющему взгляду дранайки Кидан поняла, что та все слышала.

– Пойду осмотрюсь. – Кидан двинулась к толпе гостей, сделав круг плечами, чтобы отделаться от гнева Инико.

Благополучно пробравшись в центр толпы, Кидан выдохнула.

К ней шел Тадж. Чуть раньше на нем были пиджак, длинное пальто и золотая цепь, а сейчас осталась майка-алкоголичка, обтягивающая его мускулистые плечи, а ремень исчез.

– Неужели? – Кидан вскинула бровь. – Быстро же ты.

– Обычно я стараюсь остановиться, пока не вышел за рамки приличия, но вот не удержался. Профессор будет недоволен. Он велел выбрать троих.

Кидан вгляделась в позолоченный обруч, который скорее закрывал лоб, чем держал волосы.

– Почему ты носишь его так?

Тадж удивленно коснулся обруча и улыбнулся одними губами.

– У меня уродливый шрам.

– Удобно носить обруч?

– Последние шестьдесят лет – не очень.

Кидан аж рот раскрыла:

– Тогда не нужно его носить. Шрамов стыдиться нечего.

– Я запомню это. – Тадж улыбнулся.

Кидан переступила с ноги на ногу, не зная, как попросить то, что ей нужно.

– Подари мне что-нибудь.

Тадж зажмурился, будто слова причиняли физическую боль.

– Да я бы с удовольствием, но не могу.

– Почему не можешь?

Тадж переключил внимание на что-то в глубине комнаты. Точнее, на кого-то, на кого именно, сомнений не было. Стиснув зубы, Кидан наконец посмотрела туда.

Он впрямь стоял там, небрежно развалившись, в костюме, цветом подходящим под черные как смоль глаза, с золотой и красной отделкой по вороту. Заметив Кидан и Таджа, Сузеньос помрачнел.

Кидан аж в холод бросило.

– Ты ничего не даришь мне из-за него?

– В этом вопросе я должен поддержать своего братишку.

Джи Кей не ошибся: Сузеньос был один. Невероятно, ни один актор не осмеливался приблизиться к дранаику, словно того окружал невидимый щит. Какая-то студентка изменила маршрут на полпути к Сузеньосу, только чтобы с ним не пересечься.

Год за годом… с таким отношением сталкивался Сузеньос?

Кидан сложила руки на груди.

– Зачем он вообще приходит?

– Может, надеется, что кто-то даст ему шанс. – Тадж многозначительно на нее посмотрел.

Кидан фыркнула:

– Может, если бы твой братишка не был таким чокнутым куском…

– Осторожнее. – Мрачный взгляд Таджа перебил ее грубые слова. – Не оскорбляй его при мне. Это самый быстрый способ разрушить нашу дружбу.

Кидан захлопала глазами. Во взгляде Таджа читалось строгое предупреждение, светло-карюю радужку затянула какая-то новая тьма. У Кидан аж пульс участился от такой пылкой верности, давней и непоколебимой. Сперва у Инико, теперь у Таджа. Почему они так защищают Сузеньоса? Кто он им?

Кидан медленно кивнула, не понимая, почему… Когда, черт подери, они подружились?!

Тадж снова улыбнулся, его лицо просветлело, словно напряженного разговора и не было. Он пожелал ей удачи и исчез в толпе. Кидан покачала головой, стараясь развеять давнее напряжение в груди. Дело было в обиде или в страхе? Нет, все оказалось отвратительнее. Кидан завидовала Сузеньосу.

Он нашел существ, которые принимали его таким как есть. Которые, не дрогнув, шли с ним дальше, когда он совершал чудовищные вещи.

У стены Кидан заметила Джи Кея, с напряженными плечами наблюдавшего за яркими огнями и звуками праздника. Юсеф был в гуще событий – улыбался, пристроившись к стайке девушек; Слен разговаривала со своим ухмыляющимся братом.

Кидан вдруг задумалась, сможет ли рассчитывать на их истинную дружбу. До сих пор она запрещала себе подобное. Те священные узы были для достойных и заслуживающих жизни. Но… но если такая дружба случилась у Сузеньоса, чем она хуже?

Кидан снова покачала головой. Ну что с ней не так?

Шумная перепалка привлекла ее внимание к углу зала.

– Дай сюда! – холодным как лед голосом потребовал Корил Кварос, нависнув над Слен и ее братом.

Кварос-младший протянул отцу самокрутку. Корил взглянул на нее, потом наотмашь ударил сына тыльной стороной ладони. Самокрутка вылетела из руки юноши и, слабо мерцая, приземлилась рядом с Кидан.

Слен помогла выпрямиться скрючившемуся от боли брату.

– Оставь его в покое!

– Наш Дом вы больше позорить не будете! – прорычал их отец, поправляя костюм.

Ногти Кидан чуть ли не до крови впились в ладонь, когда она, без раздумий и сомнений, прошла мимо Слен с братом, по дороге взяв с подноса напиток. В паре дюймов от Корила она споткнулась, пролив красное вино на спинку его пиджака. Корил Кварос медленно повернулся к ней: с костюма капало вино, лицо перекосилось.

Кидан коснулась своего виска.

– Извините меня, пожалуйста.

Пронзительные глаза Корила сузились. Он открыл рот, но тут же закрыл, сообразив, что за ним наблюдает ползала. Растянув губы в улыбке, он быстро вышел на улицу, чтобы привести себя в порядок.

Слен с мягкой нежностью осмотрела брата. Проявления сестринской любви заставили Кидан отвести взгляд. Она много раз осматривала так Джун.

– Я в норме. – Парень отмахнулся и, смущенный, зашагал прочь.

Гости сосредоточили внимание на более интересных вещах. Слен молча сжала руки в кулаки.

– Спасибо! – Ее голос был подобен тающей воде. Почти мягким.

Кидан шумно сглотнула.

– Твой отец не первый раз так поступает.

– Я в курсе.

Кидан сжала губы.

– Если хочешь, я о нем позабочусь.

Слен захлопала глазами. Большего проявления эмоций Кидан от нее не видела.

– О чем это ты?

«Черт!»

– О том, что я могу сообщить в полицию или что-то подобное.

Слен изучала ее, как пугающий перевод. Кидан рассматривала ее в той же манере, стараясь понять, что творится в этой умной голове. Здесь и сейчас глаза Слен казались вовсе не потухшими, а огороженными столькими слоями защиты, что все пронзительные взгляды отражались и преломлялись.

Может, Слен Кварос единственная из присутствующих здесь понимала, что предательство родных – как ядовитый шип под кожей. Как ни ковыряй и ни царапай рану, подцепить и выдернуть колючку не удастся.

Девушки вдруг поняли, что слишком долго смотрят в глаза друг другу, и их накрыла неловкая тишина. Чтобы не конфузиться дальше, они обменялись кивками и разошлись в разные стороны. Кидан в очередной раз покачала головой и сосредоточилась на задании.

Следующие три часа каждый из вампиров, к которому подходила Кидан, почеркнуто ее игнорировал. Кидан хотелось рвать на себе волосы: так неловко ей было. Ее дранаики не интересуют, но почему она не интересует их? Они ведь явно о ней говорили. Шептались о последней наследнице Дома Адане. У Кидан аж десны заныли: так трудно было держать язык за зубами.

Вампир Дома Роджитов, невысокий и пахнущий перечной мятой, оборвал ее на полуслове:

– Прости, неинтересно.

Взгляд вампира метнулся вглубь зала, глаза чуть заметно округлились. Не он первый заметно нервничал. Сбитая с толку, Кидан проследила за его взглядом. Сузеньос поднял бокал, изогнув губы в ухмылке. Вампир Роджитов шмыгнул прочь, не дав ей сказать ни слова.

«Да вы издеваетесь».

Разгневанная Кидан подошла к Сузеньосу:

– Что ты им сказал?

Голос Сузеньоса струился, как шелк:

– Жизнь в компаньонстве с тобой станет смертным приговором.

Кидан аж рот раскрыла. Сузеньос занес ее в черный список. Ее лицо перекосилось, только орать не было смысла. У нее осталось тридцать минут, поэтому она проглотила свой гнев и обвела взглядом обтягивающий наряд Сузеньоса. Придется ограничиться им.

Белоснежную рубашку Сузеньос расстегнул на несколько пуговиц, обнажив темную мускулистую грудь. Красная нить веной тянулась вдоль ворота, золотые кольца, украшавшие твисты, блестели на свету в отличие от глаз. Пиджак висел на стоящем рядом стуле. Взять легче легкого.

– Ну давай, попробуй.

– Что попробовать? – спросила Кидан, злясь, что он так легко читает ее мысли.

Сузеньос ухмыльнулся. Вдруг уже он принялся открыто рассматривать ее крутые бедра, тяжелую грудь, пока не сосредоточил внимание на закрытой воротом шее. Его взгляд помрачнел, в равной степени выражая и желание, и отвращение.

Кидан стиснула зубы.

– Прекрати!

– Прекращу, когда прекратишь ты.

– Я же не… так, – в ужасе проговорила Кидан. Хотя после инцидента в зданиях Южного Соста не могла не наблюдать за ним чуть пристальнее. Перед мысленным взором Кидан пронесся непрошеный образ Сузеньоса в полотенце, пропитанный тем дурманящим ароматом. Кидан нахмурилась.

Сузеньос разглядывал ее убранные в высокую прическу брейды, улыбаясь все шире.

– Так куда лучше. Теперь твоя прекрасная шейка на виду.

Глаза Кидан превратились в щелки.

– Немудрено, что никто не хочет быть твоим компаньоном.

Сузеньос поднял бровь:

– Ты тратишь время, оскорбляя меня. Лучше иди соблазняй какого-нибудь вампира. На этот раз я буду смотреть.

Напоминание о вчерашнем. Плечо Кидан покрылось мурашками при мысли о том, как она смотрела на его влажный поцелуй, превращающийся в пронзительный укус. Ноздри задрожали, но Кидан заставила себя успокоиться.

– Понимаю. – Кидан села рядом с Сузеньосом, положила его пиджак на колени и изобразила сочувствие. – Беднягу Сузеньоса никто не выбирает, вот ты и хочешь показать мне, каково это.

– Обожаю смотреть, как ты впадаешь в отчаяние.

– Я не впадаю в отчаяние.

– Что сказал Тадж? Я видел, как ты с ним болтала. – Сузеньос украдкой взглянул на Кидан. – Казалось, он разбил тебе сердце.

Кидан крепче стиснула его пиджак.

– Восхитительно! – Грудь Сузеньоса зарокотала от негромкого смеха.

– Что именно?

– Ты подумала, что Тадж настроен против меня. Он так убедительно провел ту маленькую спасательную операцию в Южном Состе?

Кидан вскочила. Как же она его ненавидела! Дольше пары минут не могла рядом с ним выдержать!

– Эй, погоди. – Сузеньос протянул мускулистую руку. – Мой пиджак, пожалуйста!

Кидан до сих пор сжимала пиджак обеими руками, а тут, скрипя зубами, отдала.

– За твою последнюю ночь! – Сузеньос поднял бокал. – Ты продержалась дольше, чем я ожидал.

Негодуя, Кидан зашагала прочь.

До полночи оставалось двадцать минут, и почти все акторы задание выполнили. Джи Кей, как ни странно, разговаривал… с Инико.

Кидан вышла из душной жары зала и вдохнула свежий, обжигающе-холодный воздух.

Вот и все.

Если не сдаст дранактию, то не сможет остаться в Укслее. Сердце болезненно сжалось, Кидан прислонилась к стене здания, закрыв глаза.

«Прости, Джун».

Раздался стук фаланг.

– Ты как, ничего?

Кидан подняла голову и шумно выдохнула:

– Я провалюсь.

Джи Кей сощурил светло-карие глаза.

– Всегда есть следующий год.

Кидан покачала головой:

– Я не могу ждать следующего года. Едва я уеду… Сузеньос унаследует мой дом. Ему лишь нужно в одиночку прожить в нем двадцать восемь дней подряд.

Джи Кей слушал молча, а потом спросил:

– Почему твои родители оставили дом ему?

– Я не знаю! – вскричала Кидан, пугая его. – Но сейчас я уехать не могу. Я здесь, чтобы…

В карих глазах Джи Кея был отраженный свет. А еще терпение. Кидан не понимала, почему чувствует в нем родную душу. Другие волновали и будоражили: их окружала аура отчаяния, креативности, даже опасности, а вот Джи Кей казался чистым. Как запах травы после дождя.

Могла бы она ему довериться? Кидан помнила, как он побежал спасать Рамин. Как он присоединился к их рабочей группе, почувствовав, что она в опасности. Скоро это все равно будет не важно.

– Я ищу свою сестру. – От признания у Кидан едва не сорвался голос. – Ее похитил Сузеньос, и мне никто не верит.

Глаза Джи Кея потемнели от бесконечной тревоги. Для Кидан огромным облегчением было видеть, что кто-то разделяет ее боль. Захотелось рассказать Джи Кею все.

Монах долго молчал, потом взял руку Кидан и положил ей на ладонь черную пуговицу от некоего жакета из красного бархата.

Инико подарила ему часть своего наряда.

– Возьми мой трофей, – предложил он.

– Что? Я не могу.

– В правилах ничего не сказано о том, что я не могу передарить тебе то, что подарили мне.

Взгляд Кидан смягчился.

– Даже если это сработает, тебя заставят покинуть Укслей. Ты здесь, чтобы найти компаньона.

Джи Кей грустно улыбнулся:

– Мои причины кажутся несущественными в сравнении с твоими. Я могу еще год потерпеть одинокое существование мот зебейи. Возьми пуговицу.

Кидан стало больно от его доброты. Одинокая жизнь мот зебейя по-прежнему вызывала у нее множество вопросов, но она явно была тяжелой. Когда остаешься без родных, других вариантов просто нет. Кидан знала это чудовище в темноте, лишающее ее самоконтроля. Кидан провела в одиночестве только год, и оно ее сломало. Потребность слышать человеческие голоса рядом с собой, чувствовать запах и прикосновения родных – Кидан начала умирать, едва их лишившись.

А Джи Кей как давно один? Тем не менее он вызвался вернуться в ту бездну. Когда Кидан думала о добродетели, то отчаянно хотела быть именно такой. Доброй, как Рамин, как Джун.

– Нет. – Кидан положила пуговицу монаху на ладонь и сомкнула вокруг нее его пальцы. – Я найду другой способ. Спасибо тебе, Джи Кей.

Монах медленно кивнул. Возможно, ему хотелось возразить, но он промолчал.

Вопя и толкаясь, из зала выбежали пьяные парни. Один потерял равновесие и хлестнул Кидан бутылкой виски.

Девушка зашипела от резкой боли.

Джи Кей подхватил ее и прикрыл собой с удивительной скоростью.

– Виноват, дружище! – Парень из Дома Роджитов ухмыльнулся и хлебнул виски.

– Нужно смотреть, куда идешь. – Голос Джи Кей прозвучал с неожиданной силой, тело вдруг превратилось в скалу.

Парень из Дома Роджитов захлопал глазами.

– Ага… прости. – Он пошел было прочь, но Джи Кей встал у него на пути:

– Извинись перед ней.

Пьяный парень из Дома Роджитов поскреб подбородок.

– Уйди с дороги!

Сбитая с толку, Кидан коснулась напряженного плеча Джи Кея.

– Я в порядке.

Монах медленно отошел в сторону, глаза у него горели. Пьяный парень из Дома Роджитов пробурчал что-то о фриковатых мот зебейя и поспешил к приятелям.

Лицо Джи Кей так и осталось напряженным, словно уходящие мальчишки до сих пор представляли угрозу.

– Не беспокойся из-за них, они просто развлекаются, – сказала Кидан, пытаясь разрядить обстановку.

– Развлекаются? – Джи Кей повторил слово, словно иностранное. – Думаю, они ведут себя как дураки.

Кидан присмотрелась к удаляющимся юнцам: они лупили друг друга, как дети, и дико смеялись.

– Не знаю. Они кажутся счастливыми. Не помню, когда я в последний раз смеялась так, как они.

Джи Кей настороженно на нее взглянул:

– Прости, я не представлял, что тебе так больно.

– Как же ты мог представить? – Кидан грустно улыбнулась. – Тебе пора вернуться в зал. Я тоже скоро приду.

После недолгого колебания Джи Кей зашагал в сторону зала.

Его слова о правилах подали Кидан опасную идею.

Профессор Андреас говорил, что предмет должен быть важным. Ценной собственностью. Кидан посмотрела на мобильник: оставалось десять минут.

Она направилась в свой проклятый дом за собственностью, которая сведет Сузеньоса с ума.

Да он горько пожалеет, что не отдал ей перчатки, кольца – весь свой гардероб.

29

Потная и запыхавшаяся, Кидан вернулась за минуту до полуночи, когда студенты уже выстраивались на сцене.

– Где ты была? – шепотом спросила Слен, когда Кидан поднялась к ним. – Достала что-нибудь?

– Да. Но дело… рискованное.

В глазах Слен заблестел интерес, отчего Кидан нервно поджала губы. Ее затея могла оказаться как блестящей, так и катастрофической. При любом исходе одну победу она себе гарантировала.

За ней наблюдала декан Фэрис, в приглаженных волосах которой переливалась заколка с бирюзовой бусиной. Кидан подслушала, что профессор Андреас подарил ее декану в этот же самый день ровно сорок лет назад. Профессор с темной кожей и рядами афрокос был старейшим из укслейских дранаиков: став компаньоном самого первого декана Укслея, он верно служил тому Дому по сей день.

– Акторы, дранаики! – Профессор Андреас мог не повышать голос, чтобы привлечь к себе внимание. – По традиции мы сейчас выясним, кто из акторов получил подарок и предложение компаньонства от дранаиков.

Юсеф Умил поднял туфлю на каблуке.

– Реза Тар, Дом Деларусов.

Очаровательная вампирша с татуировкой на шее пронзила его страстным взглядом.

Руфиал Мэкэри кивнул в сторону крупного вампира с густой бородой.

– Асурис Реди, Дом Мэкэри.

Джи Кей поднял пуговицу.

– Инико Обу, Дом Аджтафов.

В зале изумленно зашептались. Инико коротко кивнула.

Сердце Кидан бешено забилось, когда подошла ее очередь.

– Кидан?

«Черт!»

Предметы одежды она не показывала. Ни один.

– Сузеньос Сагад, Дом Адане.

Профессор изогнул бровь, как и все на переднем краю толпы, подавшись вперед. Декан Фэрис наблюдала за Кидан, с любопытством наклонив голову.

Сузеньос, комфортно устроившийся в глубине зала, пил с торжествующим видом. Он знал, что сможет опровергнуть любой подарок, о котором заявит Кидан, поставив ее в дурацкое положение, и на этом все закончится.

А Кидан хорошо понимала: ей требуется то, что Сузеньос не решится опровергнуть. То, что ему проще назвать подарком, чем сообщить каждому присутствующему в зале, что она это у него вырвала.

Кидан раскрыла ладонь, демонстрируя пару блестящих, окровавленных клыков.

Присутствующие охнули.

Сузеньос поперхнулся.

Кидан улыбнулась.

– Задание касалось предмета одежды, – язвительно напомнил Руфиал.

– Профессор, вы говорили о чем-то личном. – Голос Кидан зазвенел в ошеломленной тишине. – А разве зубы для вампира не самое личное?

Сквозь шок пробился негромкий смех, прокатившийся по толпе. Смеялись акторы. Дранаики – нет.

– Он подарил их тебе? – Профессор Андреас нахмурил коричневато-красный лоб.

Кидан посмотрела на профессора:

– А как иначе я могла их достать?

Все присутствующие посмотрели на Сузеньоса. Он успел вскочить на ноги. Тадж и Инико загораживали ему дорогу. Когда они там оказались? Инико крепко держала его за руку. Тадж что-то настойчиво шептал ему на ухо – Кидан вполне представляла, что именно: на них смотрит весь Укслей, нужно успокоиться.

Сузеньос признается, что Кидан вырвала ему клыки, потому что он на нее напал, едва не принудив дать клятву компаньонства? Нет. Только не при декане Фэрис.

Сузеньос заявит, что клыки Кидан вырвала ему насильно? Нет. Он слишком гордый. И никто не поверит, что слабая смертная девушка одолела Супер-Свирепого Сузеньоса.

Да он скорее отдаст ей клыки и спасет репутацию.

«Прекрати лыбиться!» – велела себе Кидан.

Она правда старалась.

– Сузеньос! – окликнул профессор Андреас.

Кидан считала, что самым прекрасным лицо Сузеньоса было, когда он нашел разгромленной свою комнату-хранилищницу артефактов. Как же она ошибалась! Этот его вид мог убить все прочие. Умей Кидан рисовать, она запечатлела бы его неподвижность, изогнутые губы, черные глаза, уже начинающие краснеть; руки друзей, удерживающие его, как дикого зверя, который вот-вот порвет ей горло. В лице Сузеньоса отражалась вся ее злость, вся ее ненависть и насилие – и как порочно, как восхитительно они ему подходили, куда лучше наряда, который он не пожелал ей подарить.

Теперь они были квиты.

Видимо, слова Таджа прозвучали убедительно, потому что Сузеньос умудрился коротко кивнуть, едва шевельнув подбородком. От кивка по залу прокатилась новая волна ропота.

Профессор Андреас остался внешне невозмутим.

– Отлично.

Кидан сложила руки и вздохнула. Она получила зачет.

– Кандидатов этого года вы видели. Пожелайте им удачи и надейтесь, чтобы в конце года они официально присоединились к нам на церемонии компаньонства. А теперь, как велит традиция, акторы, соединитесь с избранными вами дранаиками в танце.

Хлопки поначалу были редкими, а потом раз – и полились.

Погодите, он сказал «в танце»?

Когда Кидан глянула в глубину зала, Тадж, Инико и Сузеньос исчезли.

30

Поправив атласные перчатки, декан Фэрис подошла к Кидан:

– Отличное шоу.

– Спасибо.

Пронзительные глаза декана смотрели так, будто она могла читать мысли Кидан.

– И ты станцуешь с Сузеньосом, чтобы показать ваше новообретенное… доверие, да?

– Ну, я не знаю движений. Может, на следующий год.

Кидан попробовала улизнуть, но декан Фэрис подошла ближе и понизила голос:

– Кидан, Сузеньос плохо скрыл свой гнев, и многие это заметили. Ты потанцуешь с ним, или мне придется расследовать обстоятельства, при которых он потерял свои клыки.

Расследование тех обстоятельств не сулило ничего хорошего ни ей, ни Сузеньосу. Кому из них поверит декан Фэрис?

У Кидан в горле пересохло.

– Он ушел.

Декан Фэрис показала в конец коридора, где на часах стояли два вампира в черном. На поясах у них блестели серебряные мечи, по бокам были привязаны освещенные лунным светом кинжалы. Сиционы. Только им позволялось открыто носить серебряное оружие.

– Они там, – проговорила декан Фэрис. – Иди за своим дранаиком. Мы подождем.

Удивительно, какой властью обладала эта женщина. Запрещая себе ворчать, Кидан прошагала через коридор, переходивший в небольшую картинную галерею.

– Тебе придется с ней потанцевать. – Из-за двери черного хода донесся спокойный голос Инико. Кидан застыла.

– Я вырву ее черное сердце! – Слишком гортанный голос Сузеньоса казался обожженным. – Уйдите с дороги!

Послышались звуки борьбы и кряхтение, словно дранаики пытались сдержать Сузеньоса.

– Если уйдешь сейчас, покажется, что она тебя одолела, – продолжала Инико. – Но если потанцуешь с ней, гости подумают, что вы серьезно настроены на компаньонство. Неслыханным такое не назовешь.

– Неслыханным? Да она моими клыками, как гребаным трофеем, размахивала!

Дикие звуки потасовки раздались снова. Кидан скривила губы.

– Тебе нужно успокоиться, – сказал Тадж таким голосом, словно его пырнули ножом в живот.

– Ты позволил ей вырвать клыки. – Голос Инико зазвучал напряженнее. – Понятно, что без твоего разрешения у нее ничего не вышло бы. Это всем понятно, Йос. Сделай вид, что сам захотел этого, ради своих собственных нужд.

– Захотел этого? Не проще было бы опуститься на колени и тереться ей об ноги? – прорычал Сузеньос, вызвав у Кидан улыбку.

«Да, так было бы проще».

Тадж говорил с явным напряжением.

– Если бы ты позволил мне подарить ей свою рубашку…

– Слабó закончить предложение?

Кидан аж вздрогнула от едкости тех слов. Но нет, этот танец она ни за что не пропустит. Она приближалась к двери, стараясь ступать как можно бесшумнее.

– Это всего лишь танец! – умолял Тадж.

– Сагад, не позволяй им считать тебя слабым, – добавила Инико. – Помни, за что ты борешься. Ради чего мы все здесь. Она всего лишь смертная.

Два слова пробились сквозь стиснутые зубы, суля насилие:

– Она здесь.

Дверь распахнулась, и дранаики нависли над ней, как боги гнева. От выражения их лиц бравада Кидан едва не улетучилась. Если ей суждено погибнуть, сейчас самое время.

Сузеньос стиснул руку Кидан так сильно, что она вскрикнула, и поволок ее по натертому до блеска полу.

– М-моя рука! – едва не кричала Кидан. – Что ты делаешь?!

– Давай потанцуем, птичка.

31

«Баллада взглядов» была не просто бальным танцем. Танцующие стояли не лицом друг к другу, а один за другим, дранаик за актором, и заглядывать друг другу в глаза запрещалось.

Стенами служили зеркала: они отделяли пространство для танцев и отражали мягкий свет и на смертных, и на бессмертных. Под потолком висели три невероятно красивые люстры, хрустальные подвески которых маячили высоко над собранными в высокий узел брейдами Кидан.

Сузеньос занял место ее тени, растопырив пальцы на животе, чтобы притянуть ее ближе к себе. Платье у Кидан было тонкое, и неровности его пальцев отпечатывались на ее коже. Живот сжался, тепло хлынуло ей в нутро. Кидан расправила плечи, чтобы спиной не задевать ему грудь. В свободном пространстве их неловкой позы мог поместиться еще один человек.

– Ты хранила мои клыки? – шепнул Сузеньос так, чтобы слышала только Кидан. – Да что с тобой не так?

Кидан скривила рот:

– У тебя свои сокровища, у меня свои.

Сузеньос зарычал, низко и опасно, так, что волоски на затылке у Кидан встали дыбом. Заиграл оркестр, рука Сузеньоса схватила ее руку сзади, снова едва не дробя кости, но нет, Кидан не будет кричать. Он не столько вел ее в танце, сколько волок, как досадный груз, который к нему приковали. Поначалу танец был медленным, настолько медленным, что Кидан удавалось не сутулиться и не касаться Сузеньоса спиной.

Взрыв неистовых скрипок и рояля взвинтил темп, и у Кидан начали заплетаться ноги, едва касаясь пола во время шагов, поворотов, наклонов. Сузеньос закружил ее, Кидан расслабила спину, и сила притяжения толкнула ее к нему. При столкновении Сузеньос издал гортанный вибрирующий звук.

– Никогда тебе это не прощу. – Голос Сузеньоса плыл с огнями люстры. – Надо было напиться от тебя. Дать тебе по-настоящему почувствовать мои клыки.

Сузеньос очертил изгиб шеи Кидан, отчего новая пульсирующая волна пробежала к кончикам ее пальцев. Он вытащил изумрудную заколку, и узел брейдов рассыпался черным водопадом. Скрывшись за ним, Сузеньос наклонил голову, обдавая дыханием место, где у Кидан бился пульс. Той стало страшно.

– Не надо, – предупредила она.

Судя по голосу, Сузеньос захлебывался жаждой.

– Почему не надо? Разве ты не этого хочешь? Выставить меня чудовищем перед всеми ними?

От вращений танца вкупе с приливом адреналина туманилась голова и путались мысли.

– Почему ты не уехала? – шепотом спросил Сузеньос, трогая дыханием ухо Кидан. – Ты здесь, чтобы меня мучить? Как еще мне заставить тебя уехать?

Сузеньос усилил хватку, и ощущение власти пронзило Кидан, как молния. Он нравился ей таким – слабым, изнемогающим от жажды. Эту слабость будет очень просто использовать против него. Изобличая его.

– Давай! – подначила Кидан, подавшись назад и игнорируя то, как наэлектризовался между ними воздух. – Пей.

Стон Сузеньоса набирал силу вместе с музыкой, создавая головокружительное крещендо. Они двигались по широкой дуге, и вот Кидан уже не могла определить, где начинается она и заканчивается он. Реши он ее укусить, на такой скорости никто не отличил бы их от отражений. Кидан нужно было замедлиться. Но они попали в уголок вселенной, где важность имели только их плоть и их желания. Им приходилось спешить: скоро музыка стихнет, и разум рывком вернется в их тела.

Скорее. Поворот. Скорее. Поворот.

Однако Сузеньос не кусал.

Кидан хотелось, чтобы гости увидели, какое он чудовище. Перед глазами все кружилось – Кидан протянула руку к его шее и пустила кровь первой. Ногти царапнули темную кожу Сузеньоса. Зубы Сузеньоса скользнули по ее шее. Кидан как током ударило. Сузеньос почти сдался. Его самообладание таяло, как горящая нитка. Это вот-вот случится. Кидан закрыла глаза, отдаваясь сладостной боли…

Сузеньос раскрутил Кидан с такой скоростью, что она врезалась в другую пару, прежде чем остановиться посреди танцпола. Их глаза наконец встретились. В одних отражался океан, темный от ненависти, в других обжигающий зной пустыни. Голова продолжала кружиться, и Кидан уже не знала, что в чьих глазах.

Сузеньос оторвался от нее первым, развернулся и быстро ушел с танцпола. Танец продолжался, и тяжело дышащая Кидан шагнула в сторону, чтобы не мешать.

Сердце бешено колотилось, пальцы напряглись в попытке найти и разбудить нужную эмоцию.

32

Когда Кидан вернулась с праздника, в доме было тихо. По коридору она прошла с трудом, потому что Джун покрывалом легла ей на плечи, шепча о том, что она, Кидан, едва не позволила вампиру выпить ее кровь. Спотыкаясь, Кидан переступила порог своей комнаты. Воздух снова заколыхался у нее в легких, и покрывало слетело с плеч. Удивляло и ужасало, что разные комнаты вызывают разные эмоции. Ее комната всегда даровала облегчение.

Прежде чем упасть на кровать, Кидан сняла туфли на каблуках и разулась. Мягкий свет настольной лампы заливал ее золотом.

План держать Сузеньоса в узде, используя декана Фэрис, вечно работать не мог. Ей нужно было снова отправиться в здания Южного Соста. Выяснить, чем еще там занимались, помимо кровавого соблазна, и как в их грязных играх увязла Рамин. Хотелось надеяться, что Рамин приведет ее к Джун.

Но если Кидан попробует туда проникнуть, ее снова поймают.

Как это удавалось Рамин? Мозг Кидан работал в турборежиме. В Южный Сост Рамин попала не благодаря своему обаянию. Она умирала. Искала обмен жизни.

Вот бы она, Кидан, умирала.

Резко нагнувшись, девушка заглянула под туалетный столик. Кое-что у нее было.

В ушах шумело, когда Кидан вытащила деревянную шкатулку, скотчем примотанную к дну столика, и достала из нее пузырек с прозрачной жидкостью. Вспомнились тетины слова: «Если решишь сбежать, выпей фальшивый яд, который приложен к этой книге».

Сердце бешено заколотилось. Как же она до сих пор не додумалась? Если удачно сыграть роль – девушки, опасающейся за свою жизнь, – удастся ли пойти по стопам Рамин и проникнуть вглубь закрытых групп? От возможностей закипела кровь. Да, затея была рискованная, но получиться могло.

Кидан открыла пузырек и замялась. Жидкость пахла кислотой и уксусом. Из коридора просочился голос Джун: «Выпей. Найди меня».

Кидан опустошила пузырек одним залпом. Лишь забравшись под одеяло, она вдруг подумала, что яд может быть настоящим. Тем не менее заснула она крепко.

* * *

Скрип двери в ее комнату заставил Кидан открыть один глаз. Девушка зажгла лампу – по полу растянулся силуэт Сузеньоса.

Глубже зарывшись лицом в подушку, она простонала:

– Давай ты будешь терзать меня утром?

Сузеньос промолчал.

Кидан вздохнула:

– Что за гадость ты подложишь мне в постель на этот раз? Змею? Или?..

– Что-то не так.

Веселья в голосе Сузеньоса не слышалось. Кидан села в постели и вгляделась в его неподвижную позу, теребя заколку.

– Твой запах… – Радужка Сузеньоса стала пугающе черной. – Ты больна?

Ой! Быстро же фальшивый яд подействовал.

На миг Кидан потупилась. Роль играть было сложно. Она попыталась представить, как выглядит человек, боящийся за свою жизнь. Беспокойно, с полуоткрытым ртом, реагирует медленно.

– Кидан, – окликнул ее Сузеньос. – Ты больна?

Девушка нерешительно подняла взгляд:

– Нет.

Кидан чувствовала, что Сузеньос пытается разобраться в ее реакции.

– Ты врешь.

Опасную для жизни болезнь тетя Силия продумала с большим тщанием. Она должна была протекать бессимптомно и не требовать клинических процедур. Она должна была двигаться по телу тихо, с внезапным обострением, которое через несколько месяцев лишит ее жизни. А еще она должна была быть неизлечима.

– Ну, скажи мне, – потребовал Сузеньос, хмуря лоб. – Я знаю этот запах. Это растение Шувры. Такого не может быть, ведь это означало бы, что ты…

Озаренная неярким светом лампы, Кидан тихо продолжила:

– Да, я отравлена.

Сузеньос выпучил глаза и с удивившей Кидан настойчивостью спросил:

– Кто? Кто тебя отравил?

– Я… Я не знаю.

Странно, почти красиво было видеть у него на лице страх. Кидан казалось, ей открылся какой-то из скрытых секретов природы. Будто солнце не светит в небе, а тонет под водой.

Но смотрел Сузеньос не прямо на Кидан, а в точку у нее над головой, словно неподалеку стоял призрак, видимый только ему. Кидан захлопала глазами, приходя в чувство. Да, конечно. Сузеньос боялся не ее. Уязвленная гордость аж закровоточила. Кидан впрямь хотела, чтобы он беспокоился?

Боялся Сузеньос того, чем грозила декан Фэрис, если с ее головы упадет хоть один волосок.

Кидан скрестила руки на груди.

– Чему ты так удивлен? Я думаю, это ты меня отравил.

Сузеньос захлопал глазами, словно Кидан дала ему пощечину. Это был лишь вопрос времени, что ее холодность спровоцировала его холодность, так же дьяволы взывают к адскому пламени.

– Думаешь, это я тебя отравил?

Кидан пожала плечами:

– Ни для кого не секрет, что ты хочешь от меня избавиться.

– Яд – оружие слабака, – выплюнул Сузеньос. – Пожелай я убить тебя, то сделал бы это, глядя тебе в глаза.

Ненависть между ними ожесточилась. Кидан едва не одолело знакомое чувство, что все ее демоны будут повержены, если она убьет Сузеньоса. Каждый день, который Кидан проводила в доме Сузеньоса, она копировала его, зеркалом отражала его насилие, отражала его страсть. Он полностью поглощал ее, но Кидан не могла нарушить данное себе слово. Она должна была уничтожить их обоих.

«Искоренить все зло».

Подозрительные глаза Сузеньоса вглядывались ей в лицо.

– Если это вправду Шувра, тебе осталось несколько месяцев. Если думаешь, что тебя отравил я, почему ты еще здесь?

Кидан ничего не ответила, и Сузеньос закипел от гнева. Как же легко просыпалось чудовище, свернувшееся клубком у него внутри! Кидан где-то читала, что все дранаики отражали мертвые лица. Они коллекционировали души, которые казались им яркими и живыми, и прививали их суть себе. Поэтому при разговоре их улыбки порой тускнели, свет в глазах гас или их одолевала глубокая печаль. Дранаики – коллекционеры сотен жизней, и по прихоти, в плохой день или час, они могли все эти жизни оборвать.

В голосе Кидан появились жесткие приказные нотки:

– Ты должен мне помочь.

– Должен? – прорычал Сузеньос. – Я тебя не травил. – Он обнажил клыки, и у Кидан замерло сердце.

– Ты устроишь мне обмен жизни.

Сузеньос покачал головой, словно не веря собственным ушам, окинул ее долгим жалостливым взглядом и… ушел.

Словно с него хватило. Словно она была пустым местом. Как смел он бросить ее одну в таком состоянии?!

Кидан вскочила с кровати и побежала за ним в коридор.

– Помоги мне, не то скажу декану Фэрис, что меня отравил ты!

Сузеньос замер, словно она его ударила. Через секунду спина Кидан оказалась прижата к стене, лоб вплотную ко лбу Сузеньоса.

Гневные слова сорвались с его губ:

– Шантажом ты не заставишь меня о тебе заботиться.

У Кидан душа ушла в пятки, но голос не дрожал, губы почти изогнулись в улыбке.

– А по-моему, у меня прекрасно получается.

– Все слишком затянулось. – В голосе Сузеньоса чувствовалось что-то непонятное. – Довольно, Кидан. Тебе нужно уходить. Твоя игра окончена.

Что он имел в виду?

Сузеньос наконец сломался? Устал от этого противостояния? Если так, то Кидан требовалась другая стратегия. Будто чувствуя ее, дом золотой нитью написал на стене ограничивающий закон.

Вглядываясь в его беспокойные глаза, Кидан с огромным трудом смягчила свой тон:

– Ты получишь дом. Если стану вампиром, я не смогу бороться с тобой за наследство. Меня уже не будут считать смертной наследницей Дома Адане. Стоит мне обратиться… ты победишь.

Дикое выражение лица изменилось, словно погода, – тучи разошлись, и в порочных глазах засияли лучи возможностей. Да, такой расклад его заинтриговал.

– Ты мне поможешь, – потребовала она.

У Сузеньоса дернулся желвак.

– Попроси как следует. Не приказывай мне.

– Что?! – рявкнула Кидан, позабыв свою стратегию.

– Попроси меня спасти тебе жизнь.

Все опять упиралось в гордость Сузеньоса. У Кидан от злости задергались пальцы. Она только что одержала верх, но Сузеньос был полон решимости победить. Хотя станет ли это для него победой? Командовала-то все равно она.

– Мне нужна твоя помощь, – пробормотала Кидан.

– Так не пойдет. – Лицо Сузеньоса осталось непреклонным. – Громче и конкретнее.

– Я… – Голос Кидан рвался из задеревеневших голосовых связок, прося чего-то сокровеннее слияния двух душ. – Я… хочу… жить. Пожалуйста, помоги мне.

Сузеньос убрал косички ей от лица с жестокой нежностью. На сей раз Кидан не вздрогнула, позволив его горячим пальцам опалить ей кожу.

– И ты скажешь декану Фэрис, что я тебя не травил? – Его слова сами напоминали сладкий яд.

Кидан ненавидела себя за этот кивок.

В день их встречи Сузеньос скучал, выражением лица напоминая давно умершего, но сейчас у него в зрачках что-то пробудилось – какая-то пугающая яркость.

– Готова ли ты по-настоящему стать вампиром, птичка? – В голосе Сузеньоса слышались скрытые эмоции, взгляд упал на полные губы Кидан. – Сможешь ли ты пережить обряд?

– Я не хочу быть вампиром.

Сузеньос обдумал ее слова и отступил на шаг, позволяя ей расслабиться.

– Порой, чтобы выжить, нужно превратится во что-то совершенно новое.

33

– Он подарил тебе свои клыки. – Слен пристально смотрела на Кидан. – До сих пор не верится.

Они встретились в раннюю рань в кофейне «Уэст корнер», и их столик был заставлен свежей выпечкой. Обтянутая перчаткой рука Слен сжимала кружку с черным кофе.

Джи Кей не ел: как и все мот зебейя, большинство дней он предпочитал поститься. В его словах чувствовалась тревога:

– Даже в легендах о Последнем Мудреце клыки зачастую символ боли, потерь и никогда не предложение компаньонства.

Кидан отправила в рот мини-донат с корицей. Этот вкус всегда напоминал, с какой серьезной сосредоточенностью готовила взволнованная Джун, как суетилась с рецептами, экспериментируя с разными ингредиентами.

– Думаю, он хотел сделать громкое заявление.

Юсеф пригладил волосы, используя заднее окно в качестве зеркала. Он очень трепетно относился к своей внешности и желал, чтобы густые кудри лежали под определенным углом.

– И, боже, он его сделал. Все только об этом и говорят. – Юсеф нахмурился. – Моя туфля на каблуке теперь кажется утешительным призом.

– Хватит ревновать! – взмолилась Слен, касаясь виска. – Ты не в его вкусе. Смирись!

Юсеф показался обиженным, потом улыбнулся.

– Да и ладно. Зато в твоем.

Джи Кей пролистал свою книгу.

– Думаю, чтобы быть в ее вкусе, нужно уметь смотреть на страницу дольше, чем на свое отражение в зеркале.

У Юсефа отвисла челюсть, у Слен дрогнули губы, Кидан неожиданно расхохоталась, а потом коснулась своих губ, удивленная, что звук исходил от нее.

Джи Кей поднял бровь и улыбнулся, опустив подбородок. Юсеф покачал головой:

– Ох уж эти тихони…

– Послушайте, пожалуйста, Джи Кея и сосредоточьтесь. – Слен повернула к ним ноутбук. – Квадрантизм. Наша новая тема. На ааракском квадрантизм толкуется так: «Четыре квадранта дранаика образуют рай, зеркалом которого является смертный». Юсеф, хочешь что-нибудь сказать на эту тему?

Юсеф закинул ногу на ногу и развернул шоколадный маффин. Коричневые брюки-клеш и белый свитер с закатанными рукавами делали его непринужденно красивым.

– Квадрантизм – теологическая теория, согласно которой, чтобы прожить счастливую жизнь, человек должен держать все четыре столпа в целости и сохранности, – проговорил он. – Я это практикую.

– В каком смысле практикуешь? – уточнила Кидан.

– Это образ жизни. Метафора хорошего поведения. Чтобы достичь оптимального качества духовного, умственного, физического и материального состояния.

– Такое многие художники практикуют, – заметила Слен. – Они считают, что приближаются к созиданию, ежедневно посвящая четыре часа укреплению четырех столпов.

– Тогда ты поможешь нам сдать эту тему? – спросила Кидан Юсефа.

Тот поморщился, растирая шею.

– Ирония состоит в том, что на этом этапе я и завалил дранактию в прошлый раз.

– Ой! – воскликнула Кидан.

Какое-то время никто не говорил ни слова.

– Квадрантизм похож на техники Последнего Мудреца, вроде «сеттлитона», – наконец сказал Джи Кей.

Слен постучала ручкой по подбородку.

– Интересная оптика. А ты способен дать экзегезу без личной предвзятости?

– Экзегеза, – рассеянно повторил Юзеф. – Положи доллар в банку.

Кидан изумленно наблюдала, как Слен со вздохом вынимает мятый доллар из кармана жакета. Юсеф вытащил из сумки стеклянную банку и засунул в нее купюру. На скотче печатными буквами было выведено: «СЛОВА, ОТ КОТОРЫХ МНЕ ГРУСТНО».

Юсеф поднял банку к свету.

– Скоро куплю новый набор рашкулей.

– Правда? – Кидан подумать не могла, что Слен будет в таком участвовать.

– Все по-честному, – проговорила Слен. – У меня тоже есть банка для него.

На банке Юсефа прописными буквами значилось изящным почерком Слен: «Деструктивно-креативная чушь». Банка оказалась наполовину полной.

Юсеф подался к Кидан.

– Самое забавное, за слово «деструктивно-креативный» она заплатила мне доллар.

Кидан ехидно скривила губы:

– Джи Кей, почему бы тебе не завести банку для Юсефа? Для тех разов, когда он разглядывает себя в отражениях?

– Так я заводил. – Теплые глаза Джи Кея заблестели. Монах понял намек Кидан. – Ее стало слишком тяжело носить.

Юсеф смерил взглядом Джи Кея, потом Кидан, потом изумленно спросил:

– Эй, да что с вами двумя случилось? Юморист тут я.

Кидан негромко засмеялась, в полном восторге от того, что в кои-то веки чувствует себя нормальной.

Следующие два часа они работали в тишине, затем договорились снова встретиться после обеда. Кидан ушла, получив задание прочесть несколько текстов.

Джи Кей выскользнул в фойе следом за ней, его беззаботный вид как ветром сдуло.

– Ты как, ничего?

– Да, конечно, а что?

Джи Кей переступил с ноги на ногу, стуча фалангами на цепи.

– Просто ты пожаловалась, что Сузеньос что-то сделал с твоей сестрой, а потом показала всем его клыки… Он тебя обидел?

В глазах монаха читалась паника. Он явно беспокоился за нее все это время. Кидан сжала ему плечо, удивляясь, что прикосновение случилось по ее инициативе. Это было… здорово.

– Я в полном порядке, Джи Кей. Правда. Зря я тебе рассказала.

Стиснув зубы, монах снова перебрал фаланги на цепи.

– Сперва твоя сестра, потом Рамин? – Он покачал головой. – Мне тревожно.

Рамин погибла после того, как сблизилась с Кидан. Теперь Кидан проводила время с Джи Кеем. Девушка нервно сглотнула. Ей нужно было обезопасить молодого монаха.

– Давай вместе гулять по кампусу по понедельникам до лекций? Мы могли бы приглядывать друг за другом.

Казалось, напряжение отпустило монаха. Кивнув, он открыл дверь, потом замер и с робкой улыбкой оглянулся на Кидан:

– Приятно было слышать твой смех. Пусть даже ненадолго.

На душе у Кидан полегчало, хоть она и не могла понять, почему Джи Кей к ней так добр.

– Спасибо, – проговорила она.

Кидан цеплялась за невесомое ощущение, не желая прикасаться к обжигающему браслету. Пару минут она почти наслаждалась жизнью в мире без Джун.

Чувство вины скрутило ее изнутри.

Потом. Она накажет себя потом.

* * *

Кидан без сна лежала в постели. Дом давил на нее, словно каменная глыба, сминал ей грудь, в полной решимости выжать из дня единственную каплю радости. Джун и Мама Аноэт периодически одолевали ее; их голоса звучали четче обычного, долетая к ней в комнату из коридора. Кидан оделась и спешно вышла из дома, едва закрыв за собой парадную дверь. Схватившись за колени, она вдохнула свежий прохладный воздух. От полного отсутствия мыслей кружилась голова. Затылок защипало от ощущения, что кто-то за ней наблюдает. Взгляд Кидан метнулся к окну. В темноте никого видно не было, но Кидан могла поклясться, что занавески в комнате Сузеньоса дрогнули.

Кидан покачала головой и отправилась в кампус, освещенный фонарями в виде львов. Наступила полночь, но в одном из окон в башне отделения философии горел неяркий оранжевый свет. Кидан поднялась на лифте. Как и ожидалось, в аудитории оказалась Слен. Девушки кивнули друг другу, устраиваясь за столом, в центре которого горела тоненькая свечка.

Слен подтолкнула к Кидан книгу под названием «Квадрант Мудреца», и та перевернула толстую обложку. В книге рассказывалось о четырех принципах, которые Последний Мудрец практиковал в уединении. Кидан отметила четыре принципа, относящиеся к квадрантизму, надеясь понять тему. Девушки работали в привычной тишине, нарушаемой шорохом страниц, легким стуком клавиш и шорохом колпачка ручки, который Слен крутила зубами. Обычный хвойный аромат Слен мешался со стойким запахом от четырех пустых чашек из-под кофе. Кидан нужно было сказать подруге, что столько кофе пить нельзя. Наверное, поэтому Слен и не могла заснуть.

На второй час работы в аудитории стало жарко. Сработали внутренние датчики тепла, и, прислушавшись к ним, Кидан сняла шарф и расстегнула воротник. Слен скинула жакет-оверсайз и стянула перчатки. Три ряда глубоких царапин – нет, шрамов – тянулись по ее кистям, темными молниями рассекая миндального цвета кожу. Кидан собралась было перевернуть страницу, но замерла.

Слен несколько секунд не замечала, что ее подруга перестала работать, потом перехватила пристальный взгляд Кидан, захлопала глазами и, нахмурившись, спешно потянулась за перчатками.

– Чуть не забыла, что ты здесь.

– Ты… можешь их не надевать.

Слен замялась и, не глядя на подругу, аккуратно отложила перчатки в сторону. Кидан ни о чем не спросила, но в теплой аудитории стало душно от незаданного вопроса. Слен прикрыла глаза, будто ей в перевод попался сложный кусок текста на ааракском.

– Смычок рассекает плоть, если ударить им как следует. Мой отец ошибок не терпит.

Губы Кидан разомкнулись, через мгновение – клацнули от ярости зубы.

– Моя приемная мать тоже не терпела ошибок. Стоило нам с сестрой заговорить по-амхарски, она нас больно щипала.

Когда резко хватают кожу огрубевшими пальцами, жжется сильнее раскуренной сигареты. Возможно, поэтому амхарский отзывался у Кидан привкусом железа.

– Позволь мне тебе помочь, – с усилием выдавила Кидан. Как именно, Кидан не знала, но хотела сделать что-то.

Слен пристально посмотрела на нее, в глазах блеснуло любопытство.

– Мне поможет зачет на дранактии. Так я стану следующей наследницей Дома Кваросов. Наследнице позволено делать любые ошибки и оставаться ценной.

Кидан скривилась:

– Не обязательно быть наследницей, чтобы считаться ценной.

Слен смотрела на слабое пламя свечи.

– В месте, где Дома наделяют тебя силой, это единственный способ.

Тлеющие угольки в темных глазах Слен снова занялись. Кидан почти представляла, как они трещат, подстрекая Слен спалить это место дотла, – или же это ее собственные мысли стучали, как барабан, желая встряхнуть подругу и заорать: «Не нужно ждать, пока Дома дадут нам власть. Власть может быть и спичкой, и зажигалкой, и ружьем, и пожаром. Хочешь – я убью его».

Сильная дрожь сотрясла тело Кидан. Девушка коснулась своего лба. Да что с ней такое? Ей явно становится хуже.

– Может, и ты будешь со мной честна, – заметила Слен.

Кидан вскинула брови:

– В каком плане?

Слова Слен прозвучали тихо, неожиданно, почти мрачно:

– Сузеньос Сагад отравил тебя?

У Кидан отвисла челюсть, но поначалу не вырвалось ни звука.

– Откуда… откуда ты?..

– Тадж Зури принадлежит моему Дому. Он болтать горазд.

Точно. А Сузеньос явно поделился информацией со своим другом. Тем не менее Кидан это удивило. Ей не хотелось, чтобы об этом узнали так рано.

– И что, если он меня отравил? – спросила Кидан, искоса глянув на подругу.

Слен пригвоздила ее бесстрастным взглядом черных глаз. Пламя свечи накренилось, будто тоже прислушиваясь.

– Если хочешь, я о нем позабочусь.

Это были слова Кидан. Резкие, с острым привкусом.

Кидан вытаращила глаза. Сердце рвалось из груди прочь. Слен имела в виду то же, что Кидан на празднике? Она предлагала… убить Сузеньоса? В башенной аудитории снова стало душно. Почему мысль о том, что они очень похожи, вызывала и восторг, и оторопь? Кидан хотелось сказать «да». Хотелось, чтобы Слен почувствовала, каково лишать жизни. Хотелось, чтобы они разделили насилие и муки. Но ведь Слен не на это намекала. Нет же?

– О чем это ты? – спросила Кидан, отчаявшись остановить круговорот мыслей.

Слен смотрела на пламя, ее темная кожа лоснилась.

– О том, что когда стану наследницей, Сузеньос может превратиться в дополнительное задание из моего списка. Задания я выполняю всегда.

Кидан почувствовала себя остолбеневшей, неспособной проникнуть в мысли Слен и понять их по-настоящему. Слен смахнула с плеча короткую косу, убрав волосы за ухо с пирсингом. Вид ее грациозных, израненных рук растопил лед на хребте Кидан, сбросил бремя с ее души.

Слен уже существовала в собственной версии ада. Она уже страдала.

Кидан закусила щеку, надеясь, что боль ее заземлит.

– Нет, он помогает мне получить обмен жизни.

Слен легонько свела брови.

– Ясно, – проговорила она так сухо, что у Кидан сердце сжалось. Другого такого момента со Слен у нее не будет. Уязвимость – недостаток, подлежащий коррекции. Но как бы Кидан ни хотелось найти партнера для выполнения своей миссии, еще больше ей хотелось, чтобы Слен выжила. Она не вынесла бы, окажись Слен следующей, кого схватят за горло и вывесят из окна высокой башни. У девушек, наказываемых за сам факт своего существования, должна оставаться надежда.

За местью Кидан скрывались только чувство вины, ненависть к себе и грядущая смерть. Лишив жизни, она лишь углубит неизгладимый шрам на своей душе. «Нет», – пообещала себе Кидан. Со Слен она эгоистичной не будет. Она поможет ей сохранить душу, а не уничтожить ее.

Существовали другие, более безнравственные методы, которыми Кидан могла подпитывать свое одиночество, прежде чем примет смерть.

34

Дом Адане хранил разные части разума Кидан и, бредя по нему, она воплощалась во множество душ. Парадная дверь обнажала злость, кухня пульсировала тоской, коридоры душили горечью. Порой Кидан прислонялась к стене и позволяла грусти поглотить себя, залить неиссякаемым водопадом, а потом скрип в другой комнате напоминал, что нужно идти дальше.

Хорошие мысли в доме тоже жили. На трюмо Кидан представляла улыбку доброй женщины, в пустом шкафу ощущала невидимые костюмы, меняла запах дерева и пыли на ароматы парфюма и кожи. Кидан обескураживало то, как сильно она скучает по умершей семье.

А еще была комната Сузеньоса. Когда он отсутствовал, Кидан сидела напротив, как, например, сейчас, и таращилась на нее, как на упрямое животное. У ее ног лежали тени свитков, истории множества женщин манили внутрь. Кидан протянула руку и коснулась двери. В отличие от первого раза, когда она заходила к Сузеньосу, сейчас в комнате явно отсутствовала ненависть, и это пугало.

Почему? Эта комната убила сотни людей, эта комната забрала Джун, эта комната… звала Кидан зайти.

Было чувство, что, если она просто переступит порог, на сердце станет легче.

«Видишь? – проговорило эхо голоса Джун. – Это потому, что ты такая, как они».

От холодных слов Кидан содрогнулась. Это была не настоящая Джун.

На стене замерцал закон дома, подначивая ее.

«Если Сузеньос Сагад поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у него что-то равной ценности».

Что «Дом Адане» значил для ее родителей? Этете говорила, что Сузеньос отчаянно старался изменить закон дома, и, судя по тому, как упорно он страдал в своей обсерватории, Кидан решила, что у него забрали что-то ценное. Таким образом, Кидан снова возвращалась к тому же вопросу… Что Сузеньос ценил превыше всего?

– Что ты здесь делаешь? – спросило эхо низкого грубоватого голоса.

Кидан вздрогнула. В конце коридора стоял Сузеньос. Она даже не слышала, как он вошел.

– Я собиралась уходить, – неуверенно проговорила Кидан, но даже не попыталась встать. Ноги по-прежнему казались тяжелыми. Как давно она сидит в коридоре? Время здесь искажалось.

Сузеньос медленно приблизился, глянул на Кидан, потом сел рядом с ней. Он казался прочным, стеной, внезапно отгородившей от темного коридора, поэтому горечь Кидан то приливала, то отливала, как поток. Предостережение накатило на нее пульсирующей волной. Возможно, дело не только в его комнате. Он влиял на все пространство этого дома. На все сферы ее разума.

– Не садись рядом со мной, – сказала Кидан, отодвигаясь от него.

– Боюсь, я должен. Этете не простит меня, если я уйду от умирающей девушки, которая выглядит так жалко.

– Я в полном порядке. – Кидан смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами, а вот Сузеньос продолжал внимательно за ней наблюдать.

Время растянулось на миллиарды лет, а Кидан глубже и глубже увязала во всепоглощающем чувстве потери. Этой боли не будет конца.

– Я не пил кровь Джун. – Сузеньос вздохнул, заставив Кидан разомкнуть веки. – Не знаю, как ее браслет оказался у меня в тумбочке. Не знаю, почему твоя приемная мать назвала мое имя. Я единожды произнесу эти слова и больше возвращаться к ним не буду, потому что всю жизнь терплю обвинения с осуждениями и оправдываться ни перед кем не желаю. – Сузеньос пригвоздил Кидан взглядом немигающих черных глаз. – Я не похищал, не обижал и не убивал Джун.

От этих слов тело Кидан онемело, кровь застучала в ушах. Никогда прежде Сузеньос не говорил об этом так ясно и так искренне.

Кидан потупилась.

– Почему ты говоришь мне об этом сейчас? Столько времени прошло…

Лицо Сузеньоса было непроницаемым.

– Чтобы облегчить тебе душу, на случай, если нам придется работать вместе.

Волна подозрения захлестнула Кидан с головой. В глазах Джун мелькнуло предостережение.

Ковер, на котором они сидели, заколыхался. Он стал влажным, и, подняв руку, Кидан увидела кровь. Девушка остервенело вытерла ладонь о колени, но секунду спустя все вдруг исчезло.

– Боюсь, не помогает, – призналась она, мелко дрожа.

Сузеньос присматривался к трепету легких занавесок у себя в комнате, будто слышал их разговор.

– Нормально, что чем дольше ты живешь в доме, тем лучше его чувствуешь. Дом усиливает эмоции, поэтому ты должна научиться их контролировать.

Сузеньос закрыл глаза, коснувшись ресницами гладкой кожи, словно занимался именно этим.

Подняв голову, Кидан увидела, как над головой у них мигают подвесные светильники – души, которые вот-вот угаснут. Кидан снова вернулась туда, в свою квартиру, в невыносимую тишину, к шуршанию бумаги и разожженной плите. Бесконечный круг, из которого не вырваться. Мир снова немного потемнел, легкие Кидан заработали в два раза активнее.

Тени свитков в комнате Сузеньоса удлинились и потянулись к ногам Кидан с новой волной лунного света. Нежные, как прикосновение матери, побеги оплели ей лодыжки, побуждая говорить против ее воли.

– Я чувствую здесь Джун. Мама Аноэт должна была нас защитить. – Голос Кидан дрожал от старания удержать эти слова при себе.

Она снова ощущала знакомую нужду – нужду рыдать и рыдать, пока не растворится в слезах. Она нарастала внутри нее, как готовый к извержению вулкан, но глаза не понимали, как выразить эту эмоцию. Кидан не плакала с тех пор, как погибла Мама Аноэт. Что за чудовище не оплакивает свою мать?

Сузеньос внимательно за ней наблюдал; слабая лампа у них над головами снова замигала, то освещая, то погружая во мрак. Между ними протянулась тишина. Кидан медленно посмотрела Сузеньосу в глаза. Зрачки впитали свет лампы. Сузеньос закрыл глаза, и они с Кидан оказались во тьме.

– Те, от кого мы ждем защиты, часто нас подводят, – проговорил Сузеньос, стиснув зубы. – Нужно учиться выживать в одиночку.

В одиночку. Кидан подумала о том, каково выживать в одиночестве. Без Джун. Одной в той квартире. Сама мысль об этом ранила сильнее любого ножа. В том одиночестве жизни нет, нет ведь?

За спиной у Сузеньоса замерцало лицо Джун. Из ее рта сочилась кровь и текла на подбородок, в лице читался страх. Над их головами отчаянно сражалась за жизнь умирающая лампочка.

Темный человек появился снова, склоняясь над шеей Джун. Лицо Кидан исказилось от боли, какая-то сила неожиданно сжала ей сердце. Воздух разом вылетел у Кидан из легких, она громко охнула.

«Забери вместо нее меня».

Свет то гас, то вспыхивал. Гас. Вспыхивал.

– Кидан! – Голос Сузеньоса прозвучал слишком близко.

«Забери меня. Забери меня».

Лампа сражалась за жизнь, и Кидан сражалась вместе с ней. Ее дыхание вошло в ритм. Погаснуть-вспыхнуть, вдохнуть-выдохнуть.

Кидан царапала себе грудь, впивалась в свое трепещущее сердце, но напряжение все росло и росло. Лампа судорожно замигала, готовясь взорваться. Кидан хотелось закричать, но из разверстого рта не вылетало ни звука.

Погаснуть.

Сузеньос повел ее к себе, в темную комнату. Кидан заглатывала большие порции воздуха, но он не доходил до легких.

– Кидан! – настойчиво позвал Сузеньос. – Тебе нужно дышать.

– В груди… Слишком тесно… – превозмогая боль, выдавила из себя она.

– Кидан, ты потеряешь сознание, если не успокоишься.

Она закричала.

Страшный, отчаянный крик лился из нее всесокрушающими волнами. Кидан кричала о Маме Аноэт и о Джун. Кидан кричала обо всех почерневших частях своей души. Кидан кричала о ком-то умирающем, потому что умирала сама.

Ногти Кидан впились в плотные мышцы на предплечье Сузеньоса, так же, как когда она убивала птицу и лишала ее жизненной силы.

Сузеньос напрягся от ее прикосновения, но остался на месте, надежный и несломимый, готовый стать мишенью всех ее атак.

«Дыши!»

Дом подарил ее разуму еще одну фантазию, шанс создать для тела иллюзию безмятежных вод. Прислонялась она не к Сузеньосу Сагаду. Ей представилась передышка в виде не то чудовища, не то человека – особого значения не имело. Вина Кидан состояла в том, что она позволила фантазии расцвести бурным цветом. Дóма, чтобы контролировать панические атаки, она слушала видео с Джун. Предугадать приступ не получалось никогда. Случалось, что месяцами она чувствовала себя прекрасно, а потом спотыкалась и падала между полок в супермаркете. А в этом доме Кидан страдала одна, и боль ей ничто не облегчало.

– Кидан! – Она вдруг услышала голос Сузеньоса внутри крохотного кармана вселенной, в котором они укрылись.

Сузеньос так и не отступил, его силуэт возвышался над Кидан.

– Почему… почему ты мне помогаешь?

– Тебе нужно контролировать свои эмоции, – проговорил он негромким голосом. – Они начинают воздействовать на дом. На меня.

Кидан радовалась, что тьма скрывает лицо Сузеньоса. Ведь, похоже, она прислонялась к самой смерти. Да, к смерти. К такой смерти она могла льнуть и дальше. Смерть оказалась теплой. А Кидан предполагала, что она будет как ночной океан – холодной и непрощающей.

35

В зданиях Южного Соста проводилось несколько собраний. Почти все – в неурочные часы и по приглашениям. Каждый вечер пятницы дранаики собирались поговорить без предрассудков и суеверий и поиграть в азартные игры. Стоило Сузеньосу завести Кидан в темную комнату, завешенную красной бахромой, их встретили насмешливыми улыбками. Они оба явно были очень популярны.

Кидан ждала, когда Сузеньос заговорит о случившемся вчера вечером. Ее тело напряглось, приготовившись испытать неловкость, но Сузеньос вчерашнее не упомянул. Кидан невольно почувствовала облегчение. Сузеньос решил отпустить эту историю.

Они остановились у мужчины в очках, одетого в серый костюм.

– Привет, Йонем. Позволь представить тебе Кидан Адане, – проговорил Сузеньос.

Мужчина оглядел Кидан с головы до ног. Кидан была в простом черном платье длиной до колен.

– Это здание для дранаиков, – заметил Йонем.

– Ну, она умирает, – с улыбкой сообщил Сузеньос. – Можем же мы проявить сострадание к умирающей девушке?

Заинтересовавшись, Йонем оглядел ее, и Кидан содрогнулась от его взгляда.

Сузеньос отвернулся, заметив кого-то в толпе.

– Побудь с ней немного, я сейчас вернусь.

Кидан пыталась проследить за ним взглядом, но комната освещалась одной лампой, расположенной в центре. По краям было совершенно темно, вероятно, чтобы даровать приватность некоторым сомнительным деяниям.

Йонем одарил ее недоброй улыбкой:

– Что ты намерена делать, когда станешь вампиром? Ты же здесь для обмена жизни, да?

От такого вопроса мысли Кидан затуманились. В старших классах психолог-консультант как-то спросила, чего она хочет достичь. Одиннадцатиклассницей Кидан увлеклась факультативными занятиями по столярному искусству и металлоконструкциям и нашла новую любовь. Радость создавать что-то из ничего, контроль над твердыми и мягкими материалами, безграничные возможности распиливать, ломать, варить, восстанавливать; отсутствие окончательного результата – все это давало истинное умиротворение. Но консультант сморщила нос, когда Кидан объяснила, что хочет работу, в которой вещи разрушаются и воссоздаются.

– Эй! – Вампир Йонем нахмурился. – Ты меня слышишь?

Кидан откашлялась.

– Я об этом не думала.

Йонем зацокал языком:

– Ну конечно, не думала. Ты станешь добиваться перемен? Сражаться на войне? Поднимешь революцию? Или будешь целую вечность развратничать и пить кровь? Большинство женщин этим и занимаются.

Кидан сжала руки в кулаки.

– Не обращай на него внимания, – посоветовал за ее спиной негромкий знакомый голос.

Йонем сложил губы трубочкой.

– Кстати о разврате. Как твои женщины, Тадж? Слышал, ты отдашься кому угодно, стоит одарить тебя хоть каплей внимания.

Тадж, одетый в стильный темный пиджак, и бровью не повел.

– Даже будь это правдой, ты в их число никогда не войдешь.

Йонем помрачнел так стремительно, что Кидан чуть не расхохоталась. Он в ярости стиснул свой стакан и зашагал прочь.

Тадж с минуту ее разглядывал.

– Ты не попросишь отдать тебе мою жизнь?

Кидан глянула на него:

– В последний раз, когда я обратилась к тебе с просьбой, ты мне отказал.

Глаза Таджа шаловливо засверкали.

– Об этом решении я буду сожалеть до конца жизни.

Кидан перестала кривить губы и сменила тему:

– Рамин Аджтаф тоже посещала эти собрания?

Тадж ссутулил плечи и подозрительно скрестил руки на груди.

– Посещала.

– Рамин приходит сюда в поисках новой жизни, – Кидан старалась говорить как можно спокойнее, – но теряет свою. Жестоко.

– Ни один здравомыслящий дранаик не станет вредить актору. Ведь ценен даже умирающий.

Тадж имел в виду их кровь. У Кидан аж горло свело.

– Вдруг она перестала быть ценной? Вдруг увидела то, что ей не полагалось?

Тадж собирался ответить, когда за плечом у него появилась Инико.

– Тебя ищет Йос.

Тадж вздохнул и, кивнув, ушел.

Инико и Кидан смотрели на толпу, не говоря ни слова. В компании друг друга им было неловко.

– Зря Сузеньос привел тебя сюда. – Резкость Инико заставила Кидан напрячься.

– Почему?

– Он выглядит слабым. Привел сюда девушку, размахивавшую его клыками, как военным трофеем; признал, что последнюю наследницу его Дома отравили, пока он за ней присматривал. Ни одна семья его теперь не возьмет.

– Может, кто-то из моей рабочей группы сделает его своим компаньоном. Конечно, при условии, что он спасет мне жизнь.

Инико скривила губы:

– Акторы играют в бога. Вы нуждаетесь в нас, лишь когда подхватываете сильную простуду.

– Ты говоришь так, будто не была когда-то смертной.

В глазах Инико загорелся опасный огонек. Он придвинулась ближе к Кидан, большим красным воротником задев ей горло.

– Я сражалась за свое бессмертие. Оно стоило мне дороже, чем ты в состоянии представить. Ты же надеешься получить его, мило попросив.

Кидан уставилась в древние глаза, в которых читалась готовность Инико убить ее, если она скажет что-то не то. У нее аж дыхание сбилось.

– Ты пахнешь нежеланием жить. – Дыхание Инико овеяло щеку Кидан. – Сердце у тебя уже мертвое.

Кидан нервно сглотнула. Инико уже растворилась в толпе, а ее слова все звучали в ушах у Кидан, правдивые и жестокие. Кидан понимала: она не может хотеть жить. Не может влачить жалкое существование и ненавидеть себя до полного изнеможения. Сузеньос тоже это заметит, вопрос только – когда.

Кидан заказала себе выпивку и сидела за столиком, гадая, через что прошла Рамин, демонстрируя себя всем этим вампирам, чтобы получить их жизнь. На столик Кидан легла визитка, перебивая ее мысли. На лицевой стороне была напечатана цифра 13, на обороте:

«Хочешь начать жизнь сначала, приходи одна.

Здание 34, этаж 2, комната 1».

Кидан тихонько охнула. Тэмол Аджтаф дал ей визитку с упоминанием «Тринадцатых».

Она попыталась отыскать взглядом Сузеньоса, но его нигде не было. Она сунула визитку под стакан и вышла из комнаты. Если Сузеньос не член «Тринадцатых», это не поможет, но если она не вернется из здания 34, по крайней мере, останется улика.

До комнаты номер один Кидан добралась за пять минут. Дверь открыла хорошенькая молодая девушка из Дома Деларусов. Кидан вспомнила, что видела ее на похоронах Рамин: вместе с другими протестующими она требовала изменения законов, защищающих акторов. Эта она напала на декана Фэрис и была уведена прочь.

– Заходи, – сказала девушка.

За несколькими неярко освещенными столиками велось тихое собрание, присутствующие курили сигары и пили виски. От запаха сигарного дыма Кидан чуть не затошнило: слишком он напоминал вонь горящей кожи Мамы Аноэт.

Пронзительный взгляд знакомых глаз с другого конца комнаты напугал Кидан.

Корил Кварос подошел к ней и взял за руки:

– Мне очень жаль слышать о твоем нездоровье.

Отец Слен… был здесь. Кидан замялась, стараясь скрыть удивление.

Дышать, улыбаться. Нет, не улыбаться. Ей полагается грустить. Бояться. Умирать.

– С-спасибо.

– Как ты держишься?

Кидан хотелось вырваться из этих мозолистых рук. Из памяти не шло, как грубо они схватили Рамин, как дали пощечину брату Слен. Они же осквернили ладони Слен болезненными шрамами. Еще вспомнилась полная отрешенность в глазах Слен. В жизни Кидан хватало ужасов, но она никогда не была столь закрытой ото всех и отстраненной, сколь ее однокурсница. Теперь Кидан понимала, почему Слен такая. Во рту у Кидан стало кисло: она прикидывала варианты того, как избавить отца Слен от проблемных рук.

– Нос не вешаю, – вместо этого ответила Кидан. – Надеюсь на обмен жизни.

Корил сочувственно закивал:

– Надеюсь, ты его получишь. Говорят, в этом году список ожидающих особенно длинный. Давай выпьем.

Едва он отвернулся, Кидан стряхнула с рук его давящую энергетику.

Они сели за столик.

– Слышал, ты ходила в Южный Сост с Сузеньосом Сагадом.

«Он уже слышал?»

– У меня не было выбора. – Кидан изобразила кротость. – Я… я больше никого не знаю.

Корил Кварос пригубил виски.

– К сожалению, из-за случаев насилия в прошлом многие дранаики Сузеньоса не жалуют. Боюсь, то, что его с тобой увидели, понижает твои шансы.

Значит, Сузеньосу здесь не рады, но «здесь» – это где именно? Что за группа эти «Тринадцатые», и почему в нее входят Тэмол Аджтаф и Корил Кварос?

– Думаю, я знаком с дранаиками, которые готовы отдать тебе свою жизнь.

– Правда?! – воскликнула Кидан голосом на октаву выше обычной.

– Это будет нелегко, – чуть ли не зловеще пообещал Корил. – Давай встречаться здесь каждый день после обеда и по возможности помогать друг другу. Со временем я представлю тебя другим членам группы, и мы посмотрим, что можно сделать с твоей ситуацией.

– Что именно представляют собой «Тринадцатые»?

– Ну, об этом беспокоиться не стоит. В Укслее много закрытых групп. Цель «Тринадцатых» – помогать неаттестованным или обремененным долгами выпускникам, а также больным студентам вроде тебя.

– Рамин сюда приходила? – бездумно спросила Кидан.

Непринужденная улыбка, которую старательно изображал Корил, стала чуть менее естественной.

– Да. С ней произошла настоящая трагедия. Мы практически нашли ей обмен жизни.

Желудок Кидан сжался от гнева.

«Дыши. Расслабься».

Кидан это почти удалось, но Корил сказал нечто, от чего ей захотелось разбить стеклянный стакан ему о голову.

– Я слышал о случившемся с твоей сестрой Джун. Времена сейчас опасные для юных девушек. Дай знать, если я могу помочь ее найти.

Вычерчивая на бедрах треугольники, Кидан выдавила из себя:

– Спасибо.

Корил поднялся, застегивая пуговицу на своем дорогом костюме.

– Если Сузеньос станет тебя беспокоить, на твоей стороне закон. Защищайся от него без малейших колебаний.

«Странно», – подумала Кидан, когда он вел ее к двери. Буквально день назад она обрадовалась бы любому союзнику в борьбе с Сузеньосом. Но Корил Кварос был сам по себе чудовищем.

36

Когда Кидан вернулась домой, Сузеньос сидел у камина. Он налил несколько капель из новой фляги для крови в бокал со спиртным и выпил. Потом двумя пальцами поднял визитку.

– «Тринадцатые» пригласили тебя к себе? – Сузеньос настороженно наблюдал, как Кидан снимает куртку и скидывает туфли на каблуках. – Кто там был?

Кидан не спеша размотала шарф, прошла по натертому до блеска полу, чтобы налить себе воды, и, наконец, села рядом с Сузеньосом. Она проигнорировала и его поднятую бровь, а также призыв собственного тела немедленно действовать. Подозреваемый в похищении Джун был лишь один – Сузеньос. Но «Тринадцатые»… Вдруг они тут как-то замешаны? Вдруг Сузеньос – член «Тринадцатых» и притворяется? Кидан следовало действовать осторожно. Вести себя совершенно иначе. Быть милой. Грубость и бесчувственность никуда ее не привели.

– Корил Кварос, – ответила Кидан, внимательно смотря на Сузеньоса поверх стакана.

Сузеньос обжег ее расчетливым взглядом.

– Он предложил тебе обмен жизни?

Кидан замялась, думая о том, чем стоит делиться.

– Пока нет.

– Обмен явно найдется не в его собственном доме. Своими дранаиками он не делится.

«Интересно».

– Корил сказал, что мне не стоит тебе доверять.

Губы Сузеньоса изогнулись в ироничной улыбке.

– Я не удивлен.

– Я тебе не доверяю.

Сузеньос поднял голову к потолку, его коричневое лицо оказалось на свету.

– Давай проанализируем факты. Если ты умрешь, я унаследую дом. Если ты станешь дранайкой, я все равно унаследую дом. Меня тебе бояться нечего.

Это казалось правдой, но доверие Кидан так просто не завоюешь.

– Более того, тебе нужна моя помощь. «Тринадцатые» дают шанс заслужить обмен жизни лишь немногим избранным.

– Каков герой.

Губы Сузеньоса чуть не дрогнули в улыбке.

– Взамен я хочу слышать все, что говорят обо мне в этой секретной группе.

Кидан вскинула бровь, и удивленная, и нет.

– Зачем?

– Хочу знать своих врагов. И я начинаю нервничать, когда они зовут друг друга на чай.

Кидан закатила глаза:

– Не будь параноиком. Ты их не интересуешь. Ты им просто не нравишься, и по праву.

Сузеньос издал низкий рокочущий звук, удивив Кидан. Смех… да, смех, звучавший искренне, а не жестоко. Как странно.

– Пошли поработаем, – сказал Сузеньос, направляясь в сторону комнаты с артефактами.

Кидан последовала за ним из любопытства. Благодаря ее топору дверная ручка была еще сломана. Среди металлических стеллажей ее дыхание затуманилось. Из трех разгромленных Кидан полок одна была полностью восстановлена. У нее аж глаза на лоб вылезли: с таким тщанием Сузеньос собрал воедино многочисленные безделушки. Но у рабочего места в глубине комнаты до сих пор стояли коробки с обломками.

Внимание Кидан сосредоточилось на огромном портрете богини. Холст был до сих пор разодран ударом ее топора: картину так и не отреставрировали.

– Наверное, мне нужно извиниться, – предположила Кидан, увидев, с какой тоской Сузеньос смотрит на портрет.

– Да, нужно. Ты разрушила дорогую мне вещь.

– Кто она?

Сузеньос замялся, словно решая, хочет ли делиться этой частью себя. Когда он наконец заговорил, его слова пронизывал трепет.

– Я встретил ее, когда был молод. По крайней мере, мне так казалось. Она меня спасла, а я попытался запечатлеть ее, как умею. Этот портрет – одна из немногих вещей, что напоминают мне о жизни и радости.

Кидан не ожидала, что Сузеньос окажется религиозным, но его тон можно было описать только как благоговейный. Она вгляделась в темную, сияющую кожу женщины. В ее сильные руки. В ее серебряные украшения, красное кольцо и треснутую деревянную маску. Ангел это или богиня, Кидан определить не могла.

– От чего она тебя спасла?

Сузеньос не ответил, и Кидан искоса посмотрела на него. Его глаза были темными и бурными, как океан, бесконечными, как начало времен. Сузеньос моргнул, и владевшие им воспоминания улетучились.

Он повернулся спиной к портрету.

– Сюда!

Нахмурившись, Кидан всмотрелась в глазницы маски, и стены комнаты завибрировали. На миг ей отчетливо показалось, что богиня шевельнулась, мерцая, как поверхность воды. Кидан моргнула, и образ застыл. Она подошла к Сузеньосу, стоявшему у сломанных артефактов. Он достал два комплекта белых перчаток.

– Зачем мы здесь? – Кидан потерла замерзшие голые предплечья.

– Так ты убедишь «Тринадцатых» устроить тебе обмен жизни.

– Старыми артефактами?

– Своей историей.

Они уселись за столом, на котором стояли различные инструменты и устройства, в том числе зажженная лампа и увеличительное стекло.

– Когда спросят, почему ты хочешь жить, скажешь, что желаешь продолжить дело Дома Адане.

Сузеньос вручил ей пять обломков латунного кольца и протянул перчатки.

– Ты же не серьезно?

– Абсолютно серьезно. Ты расскажешь о сохранении африканской истории, о любви возвращать себе украденные артефакты, которые представляют не только страну, но и поколения ее уроженцев по всему миру. На свете лишь это по-настоящему бессмертно.

Под мягким сиянием лампы цвет кожи Сузеньоса казался еще насыщеннее, брови были сосредоточенно сведены. В свободной, ничего не скрывающей рубашке, озаренный бронзовым фильтром, он мог быть старой фотографией, которую бабушка Кидан засунула в шляпную коробку или, поблекшую и вытертую, носила в нагрудном кармане, вспоминая свою давно потерянную девичью любовь.

Сузеньос был сама история.

Кидан хотелось повозиться с артефактами. Она скучала по ручному труду. В комнате запахло старым металлом и опилками из ее мастерской, и мышцы девушки заныли от радостного предчувствия. Тем не менее она колебалась.

Истинный возраст Сузеньоса проявился в его неудовольствии.

– Ты по-прежнему не доверяешь мне.

– Я не знала, что ты… такой.

Сузеньос устремил на нее нечитаемый взгляд:

– А что ты по-настоящему обо мне знаешь? Помимо предположений и историй, которые ты насочиняла? Едва услышав мое имя, ты сделала меня своим кошмаром. А кошмарам не позволено любить или не любить что-то. Нам дозволено лишь запугивать.

Кидан свела брови: так обреченно звучали его слова. В них слышалось что-то еще, Кидан толком не понимала, что именно.

– А теперь? – Она заглянула ему в глаза. – Что изменилось теперь?

– Ты становишься одной из нас. – Голос Сузеньоса стал выше. – А вампиры не боятся узнавать правду.

Стоит Сузеньосу выяснить, что Кидан наврала ему об отравлении, что она останется смертной с хорошими шансами забрать у него дом, их хрупкий союз распадется.

Кидан взяла перчатки и медленно их натянула. Сузеньос кивнул, и ее уроки начались. При починке каждого артефакта Сузеньос рассказывал о его происхождении и значимости.

– Эфиопия, 1823 год. Императрица надевала его в день своей свадьбы. – Сузеньос улыбался легчайшей улыбкой. Кидан же особенно нравились артефакты, которые вернулись из стран-колонизаторов при содействии факультета археологии и истории Дома Адане. Охватившее ее чувство справедливости было невероятно сладким. А еще она чувствовала себя по-настоящему виноватой в том, что нанесла непоправимый вред большинству этих сокровищ. Как бы тщательно они с Сузеньосом ни восстанавливали их, нетронутую первозданность не вернешь.

Разумеется, Сузеньос оказался пренеприятнейшим учителем. Он говорил «нет», не успевала Кидан взять в руки деталь, которую собиралась приклеить; нависал над ней, как тень, заслоняя ей обзор, проверял ее работу, находил двадцать ошибок, разбирал все и велел переделывать. Кидан хотелось вырывать на себе волосы, но она повиновалась, впитывая его поучения.

– А что с короной, которую я забрала в тот день? – спросила Кидан, аккуратно собирая разбитую чашу. – Какова ее история?

– Корона у тебя?

– Нет, – ответила Кидан. Строго говоря, короной это больше не было.

– Ну, тогда историю ты не услышишь. – Раздраженным Сузеньос не казался, только озадаченным. Словно он знал, что она сотворила с короной что-то непоправимое.

Они поговорили и об исторических книгах, включая «Традиционные мифы Абиссинии», которую хотела Слен, чтобы лучше разобраться в дранактии. Тоненькая, с красными полосами на обложке, эта книга была здесь, скрытая в недрах стеллажей. Когда Кидан попросила ее почитать, Сузеньос вытащил ее осторожно, с сомнением в глазах.

– Потом я хочу получить ее обратно.

На стеллажах нашлось много книг на амхарском. Кидан попыталась читать квадратные буквы, потом вздохнула и сдалась. Во рту появился металлический вкус. Как могло начисто исчезнуть то, что она когда-то знала? Ее амхарский ограничивался парой никчемных фраз. Кидан коснулась своей руки, и кожу закололо от воспоминания о щипках. Зря Мама Аноэт не позволила им сохранить язык. Теперь Кидан чувствовала себя на маленьком плоту борющейся с морским течением. Будто она плыла к деревьям на берегу, а теперь и земли толком не просматривалось.

– Это мои любимые, – объявил Сузеньос, вырывая ее из плена мыслей. В руке он держал несколько книг.

Кидан хотела спросить его про «Безумных любовников», но замялась. Незачем Сузеньосу знать, что она читает эту книгу, по сути, историю безумного романа двух сломленных душ, во весь опор несущихся к трагедии. Историю, к которой, по ее мнению, Сузеньос не должен был постоянно возвращаться. Кидан увлеклась настолько, что, читая ее, каждый день не спала до трех утра.

После их разговора Кидан снова взялась за классику, за душераздирающие поэмы, оживившие ее самые сокровенные мысли. Красоты в страданиях Кидан никогда прежде не чувствовала. А искусные руки мастеров, живших века назад, сплетали истории прощения даже для убийц. В таких историях Кидан была… героиней. Они даровали утешение, и Кидан быстро пристрастилась к чтению тех, что признавались в зле, словно окропленные святой водой.

Теми холодными ночами Кидан не спалось, в ее окне вспыхивал свет, и она вслух читала отрывки из книг, находящих отклик в ее душе. Ради заветных слов каждая воображаемая ею крылатая тварь переставала жужжать, греясь у лампы, пока жар не испепелял ее.

Впитав вместе со словами жадин и чудовищ их сущности, Кидан осознала, как завоевать доверие Корила Квароса.

37

При следующей встрече Кидан протянула Корилу Кваросу деревянную коробку, украшенную гравировкой на ахмарском языке.

– Это подарок, – пояснила Кидан. – В благодарность за ваше приглашение.

Корил отставил стакан с выпивкой и взял коробку. Внутри оказалась флейта вашинт, выдолбленная в четырнадцатом веке из дерева, произрастающего только в Эфиопии.

Корил осторожно ее взял, восторгаясь длиной.

– Находка впечатляющая.

– Думаю, она будет здорово смотреться в вашей консерватории.

В глазах Корила заблестел новый интерес. Он положил флейту на бархатную подложку и увидел кольцо. Украшенное купным рубином с заметной трещиной у основания, оно мерцало, как закат. Корил удивленно глянул на девушку.

– Ах, это… – небрежно проговорила Кидан. – Наверное, я положила его случайно.

Сузеньос учил ее ценить историю, и это поможет, хоть и не вполне выручит в общении с мужчиной, который стремится владеть искусством, будь то музыка, портреты или антиквариат.

– Ты знаешь, что это за кольцо?

Сузеньос сошел бы с ума, если бы узнал, что Кидан взяла кольцо, но она решила побеспокоиться об этом позже.

– Это максимально точная копия утерянного артефакта Последнего Мудреца, вырезанная из того же рубина, найденного в Аксуме. По слухам, его использовали при создании Трех Запретов.

– Тогда ты знаешь, что оно бесценно.

– Цена есть у всего. Вопрос лишь в том, чего вы хотите.

От этих слов улыбка Корила стала змеиной. Он долго буравил Кидан жадным взглядом, а потом сказал:

– Сегодня вечером у нас собрание. Если ты свободна, думаю, оно будет тебе очень интересно. – На глазах у Кидан он надел кольцо на костлявый палец. Девушке страшно захотелось заломать ему руку и забрать драгоценный артефакт. «Чуть позже», – сказала себе она.

* * *

Кидан ожидала, что собрание, как и прежде, будет официальным мероприятием с вечерним дресс-кодом и коктейлями. Так что закрытый показ обращения в вампира, проводившийся в здании мот зебейя, стал неожиданностью. Корил Кварос провел ее на второй этаж, где темные фигуры уже расселись и вели беседы.

Зеленые глаза Тэмола Аджтафа блестели за стеклами очков.

– И снова привет.

Кидан спрятала свою неприязнь за натужной улыбкой. Тэмол не понравился ей еще на похоронах Рамин, а сейчас и подавно.

– Кидан ищет обмен жизни, – пояснил ему Корил. – Думаю, мы можем помочь друг другу.

Мужчины обменялись многозначительными взглядами, которые Кидан расшифровать не удалось.

– Возможно, нам следует поговорить о защите того, что принадлежит тебе по праву. – На запонках Тэмола сверкнула инкрустация в виде тонких золотых башен – эмблемы Дома Аджтафов.

Кидан сжала губы.

– Ты имеешь в виду аксумский археологический проект.

– Не секрет, что «Строительная компания Аджтафов» мечтает о деловом сотрудничестве с Домом Адане. Поиски сельского поселения Последнего Мудреца должны быть продолжены. Наша компания может помочь.

Опять Тэмол об этом. Вслух никто не говорил, но, похоже, ценой ее новой бессмертной жизни была передача бизнеса Дома Адане. В этом цель «Тринадцатых»? Полное поглощение финансов других Домов? Если так, то зачем им вредить Рамин или Джун? Кидан чего-то не понимала.

– Потом, Тэмол. Сейчас у нас есть вопрос поактуальнее, – сказал Корил и повел Кидан вглубь комнаты. Едва они нашли уединенное местечко, он понизил голос: – У меня для тебя задание. Знаю, ты много общаешься с Юсефом Умилом.

Кидан переступила с ноги на ногу.

– Так и есть.

– Думаешь, он сдаст дранактию?

– Думаю, да.

Губы Корила превратились в тонкую полоску.

– Ясно. Хочу, чтобы ты помешала этому парню сдать. Сможешь такое устроить?

– Я… зачем?

– Нынешняя глава Дома Умилов – древняя старуха. Ее проще убедить в верности наших грандиозных планов, чем упрямого мальчишку.

– И что это за планы? – осторожно спросила Кидан.

– Всему свое время. – Корил улыбнулся, затем переключил внимание на собравшихся. – Руфиал! – позвал он. – Я нашел тебе партнершу по заданию.

У Кидан внутри все сжалось. Руфиал Мэкэри был членом «Тринадцатых»?

– Обмен жизни сегодня получит Сара Мэкэри, его сестра, – пояснил Корил.

– А кто из вампиров отдаст ей жизнь? – спросила Кидан.

– Наверное, кто-то из Дома Умилов.

Дом Мэкэри пожирал Умилов – в бизнесе, в мире искусства, а теперь еще и их дранаиков сманивал. Никакой паранойей Юсеф не страдал.

Руфиал, одетый в стильный белый костюм, лживо улыбнулся:

– Не думал, что ты, Адане, сюда попадешь. Возможно, у нас больше общего, чем мне казалось.

Кидан едва не вырвало.

Корил сжал плечи им обоим.

– Хочу, чтобы вы вместе занялись мальчишкой Умилом.

Дождавшись, когда оба кивнут, Корил отошел.

– Непросто помешать кому-то сдать, – проговорила Кидан.

Руфиал поправил свои дорогие часы.

– Мне это уже удавалось. А если мой план не сработает, прибегнем к менее приятным вариантам, да? Задания «Тринадцатых» заваливать нельзя.

Кидан замерла:

– О чем это ты?

Пояснять Руфиал не стал, но от блеска его глаз по спине у Кидан побежали мурашки. Его стараниями Юсеф никак не мог сдать дранактию?

– Пожалуйста, займите свои места! – негромко попросили снизу.

Руфиал подошел к матери, сидевшей в другом конце комнаты, взял ее под руку и вместе с ней спустился на первый этаж. Кидан встала у перил и подалась вперед, чтобы наблюдать за происходящим.

Алтарь внизу был завешан зловещим черным занавесом. Раздвинула его юная девушка – Сара Мэкэри, как догадалась Кидан, – одетая в традиционное платье-кемис[4] свободного покроя, до лодыжек длиной. Ослепительно-белые цветы заносились на алтарь и укладывались к ее ногам монахами мот зебейя – верными слугами, опознаваемыми по цепям с фалангами на шеях, запястьях или поясе.

Один из мот зебейя поднял голову, и у Кидан перехватило дыхание. Джи Кей пристроился к другим монахам, не посмотрев на второй этаж.

Кидан быстро спустилась по лестнице и скользнула в один из многочисленных рядов скамей, озаренных мягким янтарным светом.

Джи Кей заметил Кидан, удивился и подошел к ней:

– Кидан? Что ты тут делаешь?

– А что ты тут делаешь?

Ее тон заставил Джи Кея нахмуриться.

– Помогаю в проведении обряда.

– Ты знаешь собравшихся наверху? – задумчиво спросила Кидан. Неужели Джи Кей – член «Тринадцатых»? Боже, она надеялась, что нет.

– Не знаю, но на этих церемониях всегда есть зрители.

У Кидан аж пульс замедлился.

– И как это все происходит?

– Ты ходишь на «Введение в дранактию» и не знаешь, как происходит перерождение? – спросил Джи Кей не грубо, а скорее с любопытством.

Кидан подвинулась и похлопала по сиденью рядом с собой.

– Ты мог бы мне объяснить. Я на лету схватываю.

Джи Кей снова глянул на алтарь.

– Ну давай! – проговорила Кидан. Немного поколебавшись, Джи Кей сел рядом с ней.

Сара Мэкэри сидела на каменном ложе, вампирша, дарующая ей жизнь, стояла перед ней на коленях. Кидан увидела знакомый предмет – рог с округлыми бороздами, совсем как в книге «Орудия тьмы». Ее мир остановился, пальцы бесконтрольно задергались.

Рог импалы. Если бы ей каким-то образом удалось украсть такой рог, у нее появилось бы оружие против них.

Пожилой мот зебейя взял рог и полоснул запястье вампирши, ослабляя ее. Сара Мэкэри стала медленно пить кровь.

Язык Кидан покрылся солью. Она впрямь увидит создание одного из этих существ?

– Так она напьется от вампирши и проснется одной из них?

– Вроде того.

– Я думала, процесс сложнее.

Джи Кей замер.

– Есть запрещенная техника под названием перевоплощение смерти. При ней человек обращается после смерти.

У Кидан скрутило желудок. После смерти…

Ее голос зазвучал глухо:

– Я даже не знала, что такое возможно.

Взгляд Джи Кей стал жестким.

– Такое возможно лишь в первые часы, пока в теле не произошли необратимые изменения. Если кровь дранаика своевременно ввести прямо в сердце, случится противозаконное перевоплощение.

У Кидан чуть горло не сжалось.

– Это… ужасно.

– Подобное обычно практикуют безнравственные дранаики-отщепенцы. Это крайняя, отчаянная мера со страшными последствиями. – От Кидан не укрылось омерзение, пронизывающее слова Джи Кея. – Обращенные таким способом особо кровожадны и склонны к насилию.

Омерзение Джи Кея утешало Кидан. Их объединяло то, что подобный сценарий представлялся им воплощением зла.

Следующие двадцать минут Сара Мэкэри продолжала пить из запястья вампирши. Глаза у вампирши тускнели; она становилась все более вялой, а потом упала на каменное ложе. Замертво.

Сара Мэкэри захлопала ресницами, потом закрыла глаза и уснула.

– Она еще два дня не проснется, – пояснил Джи Кей.

– Почему?

– На этот вопрос отвечают по-разному, но я считаю, это потому, что она переживает все воспоминания, мысли и эмоции умершей вампирши. Обмен жизни – сильный обряд, дарованный нам Последим Мудрецом.

Сильный обряд, да, вот только существовать ему никогда не следовало.

Подошел пожилой мот зебейя, сморщенный и пахнущий старой бумагой. Джи Кей вскочил на ноги и отвесил неглубокий поклон.

– Как тебя зовут? – спросил пожилой мот зебейя глубоким, полным любопытства голосом.

Девушка захлопала глазами.

– Кидан.

Толстое ожерелье из фаланг тряслось на согбенной шее мот зебейи.

– Приходи к нам в монастырь. Я с удовольствием тебе погадаю.

Кидан нервно сглотнула. Снова предложение погадать. Неужели все мот зебейи чувствуют смерть?

– Гадание она не хочет, но я за ней присматриваю, – проговорил Джи Кей, и Кидан слабо улыбнулась его словам.

Монахи отошли в сторону и принялись негромко переговариваться, посматривая на Кидан. Может, ее здесь совсем не ждали.

Руфиал присел на каменное ложе, погладил сестру по щеке и тихонько зашептал. Глянув на Кидан, он слегка скривил губы: «А если мой план не сработает, прибегнем к менее приятным вариантам, да?»

Кидан повела плечами, сжимая пальцы. Если Руфиал тронет Юсефа, то окажется на каменном ложе рядом с сестренкой, но без сердца, чтобы исключить перевоплощение.

38

Следующие несколько дней Кидан тенью следовала за Юсефом, отчаянно стараясь держать его подальше от голодного взгляда Руфиала Мэкэри. По выходным Юсеф отправлялся в город с Джи Кеем и часто предпочитал проводить время в большом зале Андромеды, где Слен упражнялась в игре на скрипке. За левым крылом там была большая пустая комната, идеально подходящая для восхитительно бередящих душу звуков, взмывающих к изогнутым куполам.

По краям комнаты, где Слен играла, а Юсеф рисовал, по-турецки сидя в центре пола, стояли лишь греческие и римские статуи, примечательные дорогим белым мрамором.

На холодном мраморном полу сидела и Кидан, завороженная музыкой. Она поглядывала на Юсефа, отмечая, какая часть мироздания занимает его сейчас. Сегодня это была Слен: голова наклонена, подбородок прижат к скрипке, пальцы на виду, предплечье отведено назад в движении.

Юсеф уже держал в руке ластик.

– Ее глаза. – Он стал ожесточенно тереть ей лицо, и в серебристом крошеве Слен осталась слепой. – Не могу нарисовать их как надо.

Кидан унесли высокие и низкие волны нот. Слен явно любила свое искусство и, закрыв глаза, встречала приливы и отливы печальной мелодии. У Кидан чуть глаза не затуманись, когда Слен сыграла последнюю ноту с такой бесконечной интенсивностью, что Кидан не сомневалась: сейчас лопнут струны. Та последняя нота пронзила ее тело, мрамор, ядро земли.

Закончив, тяжело дышащая Слен подняла глаза на своих слушателей:

– Ну, как вам?

– Ты великолепна, – хором ответили Юсеф с Кидан и улыбнулись.

Слен убрала скрипку в футляр и села рядом с ними.

– Надеюсь на следующий год стать солисткой.

Кидан с любопытством на нее посмотрела:

– Ты обожаешь скрипку, да?

Слен кивнула.

Взгляд Кидан упал на изувеченные ладони Слен и на перчатки, которые та натягивала

Кидан наморщила лоб.

– Вопреки всему?

Слишком поздно Кидан пришло в голову, что вопрос грубый. Сидящий рядом с ней Юсеф замер. Ситуацию явно знал и он.

Кидан попыталась извиниться, взять свои слова обратно. Что за черт с ней творится?

Но Слен ответила:

– Если я возненавижу скрипку, он победит. Он заберет у меня куда больше нескольких кусочков кожи.

Юсеф потупился и крепко сжал рашкуль.

Кидан разглядывала мрамор, пропуская через себя слова однокурсницы. Слен оказалась сильнее, чем думалось Кидан. Чтобы любить отравленную часть себя, требовалась огромная сила. Играя, Слен каждый раз высасывала из себя яд. Каково это? Наполнять рот токсинами и выплевывать их вместо того, чтобы сглотнуть?

Кидан грустно скривилась.

– Не позволять врагу побеждать – мне это нравится. Мы с сестрой… пытались подольше сохранить свой амхарский, но в итоге его потеряли. Наша приемная мать об этом позаботилась. Раньше меня это не беспокоило, но сейчас… – Кидан осеклась, не до конца понимая, зачем рассказывает им об этом.

Юсеф глянул на нее с состраданием:

– Мне очень жаль.

Слен же встретила ее взгляд с твердой решимостью.

– Я могу учить тебя амхарскому.

Слова благодарности застряли у Кидан в горле, и она смогла только кивнуть. Напряжение таяло, как лед, и она почувствовала себя немного лучше.

Юсеф снова нарисовал Слен глаза, потом вдруг опять схватился за ластик.

Кидан покачала головой:

– Ты никогда не бываешь доволен своей работой?

– Только не когда все вокруг напоминает мне, что она не хороша.

– Все вокруг? Неужели?

– Я пытаюсь выйти на уровень, достижимый лишь с десятилетним опытом. Юсефу из будущего известны каждый ракурс, каждая ошибка, каждая техника. Я соревнуюсь с его мастерством и ненавижу за это свою работу.

«Какое ужасное состояние».

Юсеф вздохнул:

– Но я чувствую, что могу быть великим. Это как пульс у меня под пальцем. Паршиво осознавать свой потенциал. Каждый день, когда ты к нему не приближаешься, кажется потерянным.

Кидан подняла глаза к сводчатому потолку.

– Стремление к совершенству есть напоминание о том, что мы всегда будем несовершенны. – Себе на удивление, Кидан прекрасно помнила цитату с дранактии. – Это дает свободу, согласен?

– Скорее звучит, как проклятие. – Юсеф стер один глаз. – Дом Мэкэри предлагает выкупить художественный музей Дома Умилов. Если в этом году я не сдам дранактию и не стану совладельцем, то потеряю его.

Кидан слышала, что после ареста Омара Умила статус художественного музея Дома Умилов понизился, но на молодежной выставке искусств неминуемо открывали новые имена и собирали пожертвования миллионами. Престижную выставку регулярно устраивали Умилы. Участие Руфиала Мэкэри несомненно увеличивало и без того растущее напряжение Юсефа.

Тишина продолжалась несколько минут. Слен потянулась за сумкой и придвинула к Юсефу банку с «Деструктивно-креативной чушью». Кидан хрипло хохотнула. Юсеф покачал головой и положил в банку мятый доллар.

Кидан стала лучше понимать их отношения. То, как искусство их сблизило.

– Уроки можно начать сегодня вечером. – Слен повесила футляр со скрипкой на плечо и встала. – В башне отделения философии?

Кидан кивнула и слабо улыбнулась:

– Я приду.

Юсеф наблюдал, как Слен направляется к двери.

– Она никому не рассказывает о случившемся. Хорошо, что она тебе доверяет. Вряд ли она рассказала бы мне, если бы я не увидел ее сразу после того инцидента… Было очень много крови. – Юсеф стиснул зубы, потом заглянул Кидан в глаза с необычной для себя серьезностью. – Помоги ей. Она не позволяет мне помогать ей, но, может, позволит тебе.

Кидан кивнула, тотчас еще больше проникаясь к Юсефу.

Парень перелистал свой альбом. Появился рисунок углем, изображающий знакомые руки – элегантные, с маникюром – в движении. На тонком запястье болтались винтажные часы.

У Кидан перехватило дыхание.

– Это… Рамин?

Юсеф обвел рисунок полными слез глазами.

– Да.

Кидан практически слышала, как сломанные часы тикают, но стоят. В груди у нее образовалась гулкая пустота.

– Рамин понравилось бы.

Юсеф снова перелистал альбом. На этой странице изображались руки крупнее, чем у Рамин. Они держали старую книгу, меж страницами которой висела цепь с фалангами. Прорисовка каждой вены, каждого дефекта кожи была бесподобной. Руки Джи Кея.

Увидев рисунок своих рук, Кидан перестала замечать комнату, в которой находилась. Ничем сверхъестественным ее руки не отличались – ладони грубые, ногти повреждены постоянным черчением спасительных символов – изюминка заключалась в движении, которое запечатлел Юсеф. Кидан теребила браслет из бабочек, сжимая пальцами отсек, где скрывалась голубая таблетка. Разумеется, сам того не зная, Юсеф отразил ее сущность, хотя нарисовал лишь руки.

В горле у Кидан встал ком.

– Зачем… зачем ты это нарисовал?

– Это мои заявки на молодежную выставку искусств. Руки всегда казались мне выразительнее лиц.

Кидан коснулась браслета и обожглась о холодный металл. В каком ракурсе ей хотелось бы быть запечатленной, она точно не знала сама.

Не подозревая о ее смятении, Юсеф продолжал объяснять:

– Думаю, это началось с моего отца. Чистые руки всегда были его пунктиком. Он мыл их по десять раз на дню, даже когда рисовал. Пальцы пачкать не любил. – Юсеф рассмеялся мертвым смехом. – Руки он держал в идеальной чистоте, пока не перебил половину наших дранаиков. Тогда они стали окровавленными. Наши родители все с приветом.

Боль Юсефа была такой сильной, что у Кидан закололо сердце. Каково было Юсефу свидетельствовать против отца? Видеть столь ужасный поступок, совершенный членом своей семьи? Кидан захотелось вернуться назад во времени, дотянуться до юного Юсефа и вырвать его из-под Омара Умила. Точно так же она хотела освободить Слен от Корила Квароса.

– Тебе не обязательно говорить о нем, – честно сказала она.

– Говорить тут не о чем. Он убийца. Позор. Как я могу унаследовать свой Дом, если у нас такая слава?

Когда Юсеф посмотрел на Кидан, его лицо было невыносимо мрачным, и девушка сжала руки в кулаки, чтобы не обнять его.

– Продолжай принимать решения, которые не принял бы твой отец. Как сказала Слен, нельзя позволять врагам побеждать, верно? – Кидан попыталась улыбнуться.

Юсеф фыркнул и медленно кивнул.

Кидан вгляделась в слепые глаза Слен на наброске Юсефа и невольно подумала, что так лучше отражается суть ее взгляда. Сейчас в лице Слен появилась безжизненность, стальная броня, за которую не проникнуть. Это и притягивало Кидан, как мощный прилив.

Возможно, главным было не сдаться, а выжить, вопреки шрамам и щипкам, среди праведного гнева. Какая опасная, опасная мысль.

39

«Непрочная» – так можно было охарактеризовать новую договоренность между Кидан и Сузеньосом. Сузеньос обещал Кидан помочь получить обмен жизни; Кидан обещала не ходить к декану Фэрис с жалобами. Но расследование открыло ей двери в самые неожиданные места, и Кидан так до конца и не понимала, как связалась с «Тринадцатыми».

Кидан и Сузеньос аккуратно обходили друг друга, а в доме сосуществовали чуть ли не дипломатично – никогда не врывались в комнату, занятую другим.

Иногда, протискиваясь мимо Сузеньоса, Кидан вспоминала вечер в здании Южного Соста, и ее кожа вспыхивала, будто это к ее плечу он приникал губами и клыками. Воспоминания так будоражили Кидан, что она торопилась скрыться от Сузеньоса в ближайшей комнате. Оба очень старались не браться за старое. Но осторожничать наскучило, и однажды вместо того, чтобы выскользнуть из кабинета, в который собирался войти Сузеньос, Кидан осталась.

Темные глаза Сузеньоса заблестели от любопытства, он осторожно уселся за свой письменный стол напротив Кидан.

– Что учишь?

Кидан замялась, неуверенная, как действовать в рамках нового мирового соглашения.

– Дранактию, но что-то я в тупике.

Отчаявшись разобраться в квадрантизме, Кидан и ее сокурсники обратились к основным вехам в истории дранаиков – исследовали теологию и ее влияние на политические, социальные и экономические изменения. Тексты на эту тему стали самым мучительным чтением в жизни Кидан.

– Слен и Джи Кей считают, что задание в том, чтобы больше узнать о наших домашних дранаиках. – Кидан пристально вгляделась в Сузеньоса.

Странно скривив рот, он посоветовал посетить библиотеку современной литературы Дома Аджтафов, расположенную в другом конце кампуса.

– Годжамский[5] период, девятнадцатый век. Должно оказаться интересным.

Кидан вскинула бровь: ей стало любопытно. Готовая к тому моменту опробовать все, что угодно, она разыскала в северной части Укслея вторую библиотеку университета. В отличие от главной библиотеки, эта была обставлена элегантной мебелью и модернизирована электронными помощниками. На каждой белой поверхности мигал экран с парой наушников. Кидан села у одного из них и прослушала краткое изложение истории дранаиков, начиная с темного периода колониализма Восточной Африки, предшествующего торжественному созданию Панафриканского движения в двадцатом веке. Обнаружились интересные ей факты. При вступлении на престол эфиопские императоры получали новое тронное имя. В качестве головного убора военные чиновники по традиции носили львиную гриву. В разделе «Неизвестная история» Кидан наткнулась на имя императора, правившего областью Годжам, и вскочила на ноги.

Сузеньос III.

– Быть такого не может! – громко воскликнула Кидан, заслужив неприязненные взгляды других студентов.

Разинув рот, она смотрела на невероятную картинку, образ с которой отпечатывался у нее в глазах.

Когда Кидан бегом прибежала домой, Сузеньос в своей комнате наслаждался полуденным солнцем. На нем была его любимая рубашка, плотные грудные мышцы впитывали сияние лучей.

В комнату к Сузеньосу Кидан не входила с той ночи, когда у нее случилась паническая атака.

– Ты был императором? – изумленно спросила Кидан. На нее разом обрушился вес истории и того, чего стоило бросить ей вызов. В глубине души она задумалась, что еще может скрывать Сузеньос. Она вытащила телефон. – Сузеньос Сагад Третий. Твоим тронным именем было Малак Сагад Четвертый, что в переводе значит «Ему поклоняются ангелы». Это какая-то шутка, да?

Сидящий в кресле Сузеньос вытянулся, его темные глаза заблестели от удовольствия.

– Должна же ты была знать, что находишься в обществе королевской особы.

Кидан вгляделась в портрет императора на экране телефона, потом в Сузеньоса. Невозможно. Но, очевидно, возможно.

Она покачала головой:

– Расскажи!

Сузеньос жестом велел Кидан сесть, но девушка замялась. Приглашение подразумевало четкую черту, которую ей переступать не хотелось. Как бы это оправдать? Чем больше она узнает о Сузеньосе, тем проще ей будет вести расследование. Так себе предлог, но он был нужен Кидан, чтобы оправдать сидение на его мягкой кровати.

Кидан рассматривала портрет, потом Сузеньоса, на котором больше не было короны.

– Как же ты превратился из императора…

– В дранаика? Это долгая история.

Кидан охнула:

– Погоди, корона, которую я забрала…

Уголок рта Сузеньоса поднялся в полуулыбке.

– Она была моя. Ею меня короновали.

Кидан едва верила своим ушам. Сузеньос убьет ее, узнав, что она смастерила из короны ожерелье?

– Что произошло?

– Трагедия, как, наверное, бывает в большинстве случаев. – Сузеньос нахмурился. – Началась она со слухов об облавах. Селяне вторгались на чужую землю, крали юных девушек, скот находили обескровленным. Мы не представляли ни что это за напасть, ни насколько мы бессильны перед ней, пока мятежные дранаики не захватили мой двор. Они хотели обратить меня, чтобы свободно жить в моей империи.

Кидан хлопала глазами. «Мой двор». Но еще больше ее удивило, что его история начиналась так же, как ее: вампиры напали на него, украв то, что было ему дорого.

– Ты сопротивлялся?

Что-то кипело в зрачках Сузеньоса, когда его взгляд упал на Кидан, не тронутую веками.

– Поначалу сопротивлялся. А потом понял, как бесконечно слабы смертные, и перешел на другую сторону.

Сузеньос выбрал бессмертие. Во рту у Кидан стало кисло. Трагическая история Сузеньоса захватила ее настолько, что она чуть не забыла его истинную сущность. Что, по ее мнению, должен был сделать Сузеньос? Уцепиться за свою человечность и погибнуть? Этот благородный путь выбирали счастливейшие из душ.

– Что случилось с твоими придворными? – спросила Кидан, внутренне сжавшись.

Сузеньос молчал целых пять ударов сердца, в его взгляде отражался туман.

– Они погибли. От них осталось лишь то, что ты видишь в комнате с артефактами.

Чувство вины захлестнуло Кидан неожиданной волной. Те артефакты… были не просто коллекцией. Они принадлежали людям, некогда окружавшим Сузеньоса. Кидан их сломала, и Сузеньос каждый день проводил время в той комнате, восстанавливая их.

Комната Сузеньоса слегка изменилась – умиротворение хлынуло в окна и рассеяло мрак. Кидан покачала головой, отгоняя непрошеный покой, заполнявший ее грудь. Когда она вернулась в свою комнату, солнца в ней не было, и привычного утешения девушка не почувствовала.

40

Шок и сплетни прокатились по Укслею вместе с первым ливнем года. Администрация кампуса вызвала на допрос Корила Квароса. Видеодоказательства того, как он применял силу к испуганной Рамин, не позволяя ей покинуть его дом, просочились на сайт кампуса. Публичный характер доказательств не позволял в них усомниться, и отец Слен стал главным подозреваемым в гибели Рамин.

Неудивительно, что на встрече рабочей группы Слен не присутствовала. Даже не раскрыв книг, они сидели в полной тишине. Единственным источником звука был ролик, который Джи Кей проигрывал на своем телефоне.

– Наконец-то, – вздохнул монах, нахмурившись, – они добьются справедливости для Рамин.

Кидан не испытывала ни капли сочувствия к отцу Слен, но вопросов возникало больше, чем ответов. Кто сбросил Рамин с башни? Все знали, что решающий удар нанес вампир, который накрасил Рамин губы и укусил ее в шею, но кто из вампиров это сделал? И как убийство Рамин связано с Джун?

* * *

На следующем собрании «Тринадцатых» отсутствие Корила Квароса стало темой для обсуждения. Кидан держалась в тени и слушала.

– Сбросить человека с башни… кажется немного показным, да? – спросила красавица-дранайка с черной помадой. – Такое ощущение, что Кварос хотел покрасоваться перед всем миром. Странноватая тактика для такого таинства, как убийство.

– Зачем ему такое? – удивился ее худой, усатый спутник.

Она пожала изящным плечом:

– Или он наслаждается искусством убийства, или же это была хитрая уловка, заставившая всех отвлечься.

– Отвлечься? – неожиданно сказала Кидан. – На что?

Дранайка захлопала густыми ресницами.

– На башню, разумеется. Прожектор светил так, что все подняли головы вверх, в то время как зачинщик скрывался в тени.

– Но именно это сделало Корила подозреваемым, – вставил другой дранаик, в шикарном костюме цвета бургунди. – Подтвердить его месторасположение на момент гибели девушки никто не мог. Разумнее было бы и не прятаться, и не привлекать к себе лишнее внимание.

Дранайка сверкнула красивыми зубами.

– Сакро, я просто обожаю твою логику.

Сакро отвесил неглубокий поклон.

Кидан нахмурилась. Ей не нравилось, что дранаики обсуждают этот вопрос без капли эмпатии, но их холодная оценка помогла задаться хорошим вопросом: «Зачем Корил сделал гибель Рамин такой публичной?» Никакой выгоды от этого Кидан не видела.

В передней части комнаты Тэмол Аджтаф встал и застегнул золотую пуговицу.

– Прошу внимания. Понимаю, что это шок для всех нас. Корил Кварос был уважаемым членом нашей группы. Уверяю, расследование проведут должным образом. Если у кого-то из вас есть личные вопросы в этой связи, прошу обращаться ко мне.

Кидан смотрела на его холодные зеленые глаза. Тэмол не скорбел по Рамин, по крайней мере открыто. Он объявлял, что убийца его сестры найден, будучи одет с иголочки, как обычно сдержан и невозмутим.

Рядом с Кидан вдруг вырос Руфиал Мэкэри.

– Похоже, ты им нравишься, – проговорил он. – В «Тринадцатые» так быстро не попадешь. Хотя у тебя ситуация проще, ты единственная наследница, и все такое.

Не отходить от Руфиала Кидан удавалось лишь ценой огромного волевого усилия.

– По-моему, попасть в «Тринадцатые» несложно.

Улыбка Руфиала стала натянутой.

– Всем остальным, имеющим по четырнадцать кузенов, необходимо хорошо себя зарекомендовать.

– О чем это ты?

– Думаешь, «Тринадцатые» по доброте душевной нашли обмен жизни для моей сестры? Мне пришлось выполнить множество заданий, включая наше.

У Кидан волоски на затылке встали дыбом.

– О Юсефе не беспокойся. Он у меня под контролем.

Руфиал с сомнением поднял бровь.

– Если он сдаст квадрантизм, за дело придется взяться мне. А ты тогда можешь не получить обмен жизни. – Во взгляде Руфиала читалась нездоровая решимость, как у хищника, выслеживающего добычу. Кидан заставила себя кивнуть.

В другой части комнаты открылась боковая дверь, и неслышно вошел Тэмол с новым членом «Тринадцатых», которого Кидан прежде не видела. Новенький явно был из Дома Деларусов. Эмблема Деларусов, роза из красного шелка, идеально подходила Дому моды.

– Как говорится, долой старое, даешь новое, – продолжал Руфиал. – «Тринадцатые» обожают движуху. Члены клуба меняются быстрее, чем костюмы Сакро. Пользу нужно приносить постоянно. Когда свихнулся Умил, пришли Мэкэри. Когда спотыкается Кварос, наготове Деларус…

– Погоди, Умил? Омар Умил?

– Кто же еще.

У Кидан застучало в висках. Как же она не знала, что Омар Умил состоял в «Тринадцатых»? Он попал в тюрьму и стал изгоем, наверное, поэтому его исключили.

– Мне нужно идти.

Руфиал поднял бокал.

– Ты можешь поступать как тебе вздумается, наследница Дома-основателя. Оставь нас драться за объедки, пока ты пожираешь своего льва.

Как только Кидан отошла от Руфиала достаточно далеко, ее плечи расслабились. Теперь она знала, что сказать в письме, дабы привлечь внимание Омара Умила. Она взяла ручку и составила текст, дважды упомянув число тринадцать, – один раз в связи с днем рождения своей биологической матери, другой – как случайное число. Кидан надеялась, что этого хватит.

Она отнесла письмо в тюрьму и вернулась в пустой дом.

Кидан подумала было заняться квадрантизмом, но желудок сводило от голода. На кухонной плите стояла кастрюля с сига ват[6] и тарелка с лепешками инджера[7]. Подняв крышку, девушка вдохнула ароматы тушенного до мягкости мяса и розмарина. Безмолвно поблагодарив Этете, она разогрела жаркое. Взгляд упал на записку на мраморной столешнице.

«Сузеньос, я уехала в гости к детям. Не ходи в обсерваторию один».

Кидан положила записку на место. В доме царила необычная тишина. Девушка прошла по коридорам, заранее подготовившись к волне вонзившихся в нее ножей, и добралась до обсерватории. Она осторожно приоткрыла дверь, и к ногам ее полился ручеек синего света.

Сузеньос лежал на полу в неуклюжей позе. Совершенно неподвижно.

– Сузеньос! – шепотом позвала Кидан.

Дранаик не шевелился. Кидан сделала шаг вперед и застыла. Он предупреждал ее множество раз: «В этой комнате я не в состоянии контролировать свою жажду».

Сбоку девушка заметила каминную полку и потянулась за муляжами фруктов, лежащими на ней. Перекатила на ладони несколько вишен. Совершенно бездумно Кидан начала швырять их в Сузеньоса, надеясь его разбудить. Вишни отскакивали от дранаика, темная кожа которого сияла, как обсидиан под витражным стеклом.

– Эй! – Как только вишни кончились, Кидан перешла на яблоки с грейпфрутами, которые ударяли посильнее.

Три фрукта попали в цель, но Сузеньос не реагировал.

Голос Джун пронесся над ней ураганом ярости: «Оставь его страдать!»

Кидан отшатнулась.

«Он этого заслуживает. – Шепот Джун нарастал. – Он лежит перед тобой незащищенный. Чего ты ждешь?»

Кидан задрожала. Почему ее голос казался таким реальным?

– Мне нужна его помощь. Я все еще ищу тебя… Знаю, я уже близко.

«Он должен умереть. Искорени все зло».

Кидан смотрела на Сузеньоса, а ее разум сражался сам с собой. Вспомнилась ночь, когда он вытащил ее из коридора. Боль стала невыносимой уже через нескольких минут. А как давно лежит на полу Сузеньос? Целый день?

Сузеньос должен был умереть, и все же… Кидан не могла развидеть юного короля, теряющего близких ему людей и придворных, от которых у него остались одни артефакты, ключ к которым он носил на шее. Как этому ни сопротивлялась Кидан, но трагическая история Сузеньоса смягчила ее отношение к нему, превратив из обидчика в жертву.

А грудь у него не двигалась.

«Черт его дери!»

«Не смей!» – крикнула Джун.

Кидан бросилась в самую холодную комнату дома, и даже в свитере шея у нее покрылась гусиной кожей. Грозные глаза Джун у двери превратились в дым, такой злой на Кидан, что та забывала дышать.

Стряхнув наваждение, Кидан опустилась на колени перед Сузеньосом, похлопала его по щеке, обожглась ледяной кожей и отпрянула.

– Эй! – Кидан тряхнула его за плечо. Сильно. – Приди в себя!

Глаза дранаика распахнулись, потом подернулись пеленой страха – Сузеньос отполз от нее, как от жуткого паука. У Кидан душа ушла в пятки.

Она подняла руки вверх и медленно выпрямилась.

Сузеньос тоже выпрямился и встал в боевую стойку.

– Я сейчас уйду, – заверила Кидан.

Она отступила на шаг, но Сузеньос бросился к ней и толкнул к окну так, что у нее затрещала спина. Острый угол ткнулся ей в запястье, слегка его поцарапав. Пульсирующая боль потекла от руки к спине.

– Это Кидан! – закричала она. – У тебя галлюцинации!

Его бредовое состояние немного отступило.

– Кидан? Что ты здесь делаешь?

Чувство облегчения пробилось ей сквозь ребра.

– Помогаю тебе.

Кидан спрятала кровоточащее запястье, только смысла в этом не было. Сузеньос почует запах и в этой комнате нападет. Струйка крови потекла на ладонь, и грудь девушки запульсировала от паники.

«Вот дерьмо!»

Но Сузеньос отступил, коснулся виска с вздутыми венами и голосом ниже, чем раскаты грома, напомнил:

– Я велел тебе сюда не заходить.

– Всегда пожалуйста…

– Убирайся!

– Что, прости?

– Убирайся отсюда! – проревел Сузеньос, и за спиной у Кидан раскололось оконное стекло.

Щеки Кидан покраснели от ярости. Стиснув запястье, она бросилась прочь из обсерватории. Едва переступив порог, она осмотрела руку. Порез оказался маленьким, но несколько капель крови упали на синий пол. А Сузеньос не заметил. В отличие от первого раза, он не опустился на колени, чтобы попробовать ее на вкус. Он не потянулся за флягой с кровью. Все это было бы не так странно, если бы одна вещь не оставалась при любых обстоятельствах неизменной – реакция вампира на свежую кровь.

41

Сузеньос появился в кабинете часом позже, очевидно, после душа: с влажными волосами и не такой серый. Кидан проигнорировала его, сосредоточенно занимаясь у камина.

Он пригладил свои влажные твисты.

– Тебе нельзя вот так заявляться в ту комнату…

– Почему?

Сузеньос стиснул зубы.

– Это опасно.

Кидан прищурилась. Она в это больше не верила.

– У меня текла кровь.

– Что?

– Ты говорил, что в той комнате не можешь контролировать свою жажду. У меня там текла кровь. Ты не отреагировал.

Лоб Сузеньоса пошел морщинами, потом разгладился.

– Не нападая, я оказывал тебе любезность. – Сузеньос сел на свое место, достал перчатки и чернила.

У Кидан звенело в ушах. Прямо под большим пальцем у нее что-то пульсировало, словно она нашла сокровище, но какое именно, не понимала. Согласно закону дома, если бы Сузеньос поставил Дом под удар, то потерял бы что-то равной ценности. Каждую ночь Сузеньос отчаянно старался изменить закон. Что украл у него дом? Наверняка что-то важное. Кидан вспомнила чайный закон декана Фэрис. Какие ограничения существовали для такой карательной силы?

Кидан прищурилась еще сильнее.

– Где?

Сузеньос даже голову не поднял.

– Что?

– Где у меня текла кровь?

– Почему это имеет значение?

– Ты всегда чувствуешь кровь. Когда я отравилась, ты заметил, что у меня неправильный запах.

– Не бери в голову! – Резкость его тона напугала Кидан.

– Почему?.. – начала она, но осеклась, перехватив его мрачный взгляд. Сузеньос злился, но из-под ярости сочился тот же туман страха, какой Кидан чувствовала в обсерватории. Почему он так сильно нервничал всякий раз, когда упоминалась та комната? – Чего ты боишься?

– Кидан. – Ее имя Сузеньос проговорил очень тщательно, почти как угрозу. – Выброси это из головы.

Лампа в кабинете замерцала, стены покрылись рябью жестокости. Казалось, коридор тянул сюда пальцы и когтями впивался ей в горло. «Не говори!»

Кидан прошла к письменному столу Сузеньоса и подалась вперед, не в силах не потянуть за ниточку. Почему он не отреагировал на ее кровь?

– Если Сузеньос Сагад поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у него что-то равной ценности… – Кидан посмотрела в сторону обсерватории, потом снова на его грозное лицо. – Что-то невероятно ценное для тебя… Что-то стоящее твоей борьбы; что-то спасшее тебя он смерти, когда она выкашивала твой двор… – Кидан снова осеклась, глаза у нее распахнулись. – Но это же невозможно!

Сузеньос поднялся, прижав ладони к столу. Он был в дюймах от ее носа и едва сдерживался.

– Прекрати.

Ну как она могла прекратить? Сузеньос мог убить ее за то, что она озвучивала его секреты, но Кидан должна была вырвать правду из своего тела, позволив ей перевернуть мир с ног на голову.

– Есть причина, – шепнула она. – Причина, по которой ты пугаешь меня обсерваторией. Не потому, что она опасна для меня, а потому, что она опасна для тебя.

Мигание лампы стало судорожным – так бьется птица, которая попала в клетку и сражается с наступающей смертью.

– Вернись на свое место. – Каждое слово проталкивалось сквозь стиснутые зубы.

Отсутствие реакции на кровь – каким бесконечно слабым Сузеньос был в той комнате, почти… человечным.

Кидан поняла. Да, она наконец поняла, и это было прекрасно. Губы Кидан медленно растянулись в улыбке.

Она наклонилась к Сузеньосу так, чтобы видеть его бдительные глаза.

– Этот дом крадет твое бессмертие, да?

Сузеньос медленно закрыл глаза и выругался сквозь зубы.

– И чего тебе стоило не лезть.

В груди у Кидан стало невероятно легко.

– Так я права, да? Закон дома уже действует? Обсерватория крадет то, что тебе дороже всего…

Скрипя и разгоняясь, стол отъехал в сторону, врезался в стеллаж, и с него попадали книги. Изумленная Кидан отскочила назад. Сузеньос навис над ней и схватил за руку.

Ноги Кидан стали ватными.

– Что ты делаешь?!

Сузеньос дернул ее вперед, неожиданный рывок сбил ей дыхание, ведь железные тиски сжали ей центр тяжести. Они стали двигаться на запредельной скорости. У Кидан скрутило желудок, к горлу поднялась желчь. Если Сузеньос не остановится, ее вырвет. Отдышаться Кидан удалось лишь на холодных камнях винного погреба под домом. Кидан развернулась, ощупывая влажные стены. Сузеньос ухватился за дверь и запер ее.

– Нет! Нет! Сузеньос! – Кидан бешено заколотила в дверь. – Не надо!

Дранаик не сдвинулся с места, он мрачно наблюдал за ней, тяжело дыша.

– Тебе не полагалось этого знать.

От страха внутри у Кидан все напряглось.

– Я никому не скажу. Только отпусти меня!

Сузеньос попятился, поднялся по лестнице и захлопнул дверь сверху.

– Сузеньос, мать твою!

Кидан огляделась в поисках выхода, но ее окружали только бутылки с темно-красным и коричневым спиртным. Кидан тяжело опустилась на холодный пол, стараясь «продышать» паническую атаку. Если бы Сузеньос собирался ее убить, то уже убил бы. Выводы утешительные. Он еще не определился. Ей просто нужно было убедить его, что она не опасна. И тем не менее…

Сузеньос.

Смертный.

По крайней мере в обсерватории.

Ладони Кидан распластались на твердом камне; сила дома и его законов наконец доходили до нее в полной мере. Очевидно, что законы дома имели большую власть, но подобное… Им было под силу изменить основы жизни и смерти, лишить бессмертного могущества, наделить смертного невиданной мощью. Поэтому дети Укслея убивали друг друга ради наследства? Это доказывало лишь то, что Кидан еще многого не знает об этом мире.

Ее семья отлично понимала, как наказать Сузеньоса, поставившего под удар Дом Адане. Но что именно вкладывалось в понятие «Дом»? Где оно начиналось и где заканчивалось? Что защищал этот закон? Формулировка была слишком расплывчатая. Кидан позволила мыслям захватить себя, прокручивая в голове каждый разговор, пока их сеть не спуталась окончательно. Смертельно уставшая, Кидан заснула на полу, стуча зубами от холода. Прижавшись ухом к старым камням, девушка представляла, как чрево дома дышит огнем, чтобы она не замерзла насмерть.

Когда дверь наверху открылась снова, Кидан стряхнула со щеки мелкий камешек и вскочила.

– Сузеньос?

По ступеням спускались ноги стройнее, чем у Сузеньоса; потом Кидан увидела знакомый жилет из красной парчи и четкую линию каре. По спине Кидан побежала струйка ледяной воды.

За решеткой стояла Инико Обу с холодным и бесстрастным лицом. На лестнице снова застучали шаги – спустился Сузеньос.

Кидан сосредоточила внимание на нем.

– Я хочу с тобой поговорить.

– Конечно, хочешь, – вмешалась Инико, – но разбираться с тобой буду я.

Кидан умоляюще посмотрела Сузеньосу в глаза, но тот покачал головой и стал подниматься обратно по лестнице.

– Пожалуйста, подожди!

Инико притянула к себе старый стул и села за решетчатой дверью, склонив голову.

– Он не знает, что с тобой делать. А вот у меня очень четкие намерения.

– Я никому не скажу, – прохрипела Кидан.

– Этим он рисковать не может.

Кидан зло на нее глянула:

– Если ты что-то мне сделаешь, декан Фэрис тебя арестует. Думаешь, он станет рисковать ради тебя жизнью?

Улыбка Инико напоминала невеселую тонкую дугу.

– Сузеньос – наш лидер. Мою верность ему поколебать невозможно. Твои попытки это сделать красноречивее, чем ты думаешь.

Кидан отчаянно старалась не ежиться под ее гневным взглядом.

– А где Тадж?

– Тадж не хочет видеть то, что здесь случится.

Кидан попятилась от нее и села на пол. Ей крышка.

– Как твои кошмары? – Инико склонила голову набок.

– Кошмары?

– Говорят, Шувра отравляет мозг, поднимая на поверхность ужаснейшие поступки.

Кидан сосредоточилась на старом вине.

– Все в порядке. Я привыкла к кошмарам.

Неправда, хотя Джун была экспертом по кошмарам. Она не просыпалась испуганной и измученной, наверное, раз в год. Называлось это парасомнией.

– Йос говорит, что слушает твой пульс, и от ночи к ночи он все менее ровный. Тебе осталось немного.

Кидан замялась:

– Он прямо так и сказал?

– Да. Он хочет, чтобы ты выжила. На его глазах умерло достаточно Адане.

Кидан навострила уши и украдкой глянула на Инико, проверить, не продиктовано ли это признание какой-то извращенной стратегией. Она отвела взгляд. Инико наверняка врала: Сузеньос добивался одного – изменения закона дома, чтобы его тайна не раскрылась.

– Расскажи мне о своих кошмарах, – продолжала Инико.

– Что?

– Мне любопытно.

– Сейчас ни один не вспоминается.

Инико встала, ее тень вытянулась, как коса смерти.

– Немногим известно, что родина Шувры – Западная Африка. Ее давали рыдающим матерям, потерявшим детей. Знаешь, как она действует? Приспосабливает тело к отдыху и помогает спать без сновидений. Большинство думает, что их любимые умерли, настолько спокойно они спят. И без всяких кошмаров.

У Кидан сжался желудок.

– У меня, должно быть, другой сорт.

Дверь открылась. Кидан вскочила на ноги. Инико медленно вошла в погреб, настолько уверенная в том, что пересилит Кидан, что оставила дверь раскрытой настежь.

Кидан дотянулась до бутылки вина у себя за спиной, обхватила пальцами горлышко, и швырнула в Инико. Бутылка разбилась о предплечье дранайки, облив ее ярко-красным. Инико хмуро оглядела свой наряд.

– Зря ты так.

Кидан рванула наверх.

Она добралась до третьей ступеньки, когда ей заломили руку за спину, и раз! – распороли запястье. Инико поднесла руку Кидан ко рту и высунула язык, чтобы слизать капли. Потом обнажились клыки.

– Ты что творишь, мать твою?! – закричала Кидан.

Инико укусила ее. Боль разлилась по венам.

– Прекрати…

Железная рука Инико стиснула ей горло. Комната завертелась в головокружительном танце, а остановилась в совершено другой обстановке. Кидан оказалась… на корабле. Нет, на корабле была Инико. Закованная в цепи, она раздирала своих пленителей на части со свирепостью пантеры.

Ее звали Морской демоницей, губительницей пиратских кораблей. Но Кидан не просто наблюдала за прошлым Инико. Ярость Инико перетекала в кожу Кидан и неприятно закипала, так что, когда дранайка наконец отпустила ее, Кидан скользнула на пол, увлекаемая растущей силой тяжести.

Инико опустилась на колени, ее гладкое каре засверкало огнем.

– Твоя кровь чиста.

Кидан по-прежнему плыла на корабле, ее губы сохли от жажды. Вспомнились слова Таджа о связи между укусом вампира и воспоминаниями. Укус в запястье открывал… детство друг друга. Значит, Кидан видела юность Инико. А Инико заглянула в детство Кидан?

На лестнице застучали чьи-то шаги.

«Беги!» – велела себе Кидан, но в ногах не осталось ни капли силы.

У решетчатой двери появился Сузеньос. Он рывком поднял Инико на ноги и взволнованно заговорил:

– Скажи, что не пила ее кровь. Какого дьявола…

– Она не отравлена. Я должна была это доказать.

Само время застыло вместе с Сузеньосом.

– Что?!

– Она врала нам. Шувры в ее организме не было! – рявкнула Инико, губы которой испачкались кровью.

Сузеньос пронзил Кидан угрожающим взглядом. Девушка неуверенно поднялась на ноги. Если не сдвинется с места, она здесь умрет.

«Беги!» – кричал ее разум. С отчаянным приливом сил Кидан рванула мимо них и выбежала за решетчатую дверь. В груди расцвела надежда. Она почти добралась до лестницы. Оставалось лишь подняться по ступеням.

В нее врезалось чье-то крепкое тело. Над ней возвышался Тадж, без своей обычной улыбки как две капли воды похожий на волка.

– Мне от этого больнее, чем тебе.

Тадж схватил Кидан за руку и держал ее, пока к ним не подошел Сузеньос.

– Погодите! – От страха голос Кидан стал высоким. – Дайте объяснить.

Сузеньос притянул ее запястье к себе, вдохнув запах крови. Неподвижность его позы избавила остальных от сомнений. Когда Сузеньос выпрямил спину, его лицо было мрачнее мрачного.

– Тадж, забери Инико и дай ей напиться кровью в ее собственном доме, – ледяным голосом велел он. – Здесь вас никогда не было. Спрячь ее, пока не сойдет краснота с глаз.

У Инико резко сжались вены на шее. Ее большие золотисто-карие глаза вот-вот покраснеют. Когда вампиры пьют кровь неинициированных смертных, то заболевают, и глаза у них краснеют на три дня – срок, достаточный для поимки и наказания смертью.

Тадж не сразу отпустил Кидан, но когда это случилось, взгляд его карих глаз стал тяжелым.

– Прости…

От его извинения сердце Кидан бешено забилось. Она сейчас умрет.

Тадж и Инико исчезли с невероятной скоростью. Внезапно меньше всего на свете ей захотелось оставаться наедине с Сузеньосом.

– Не сомневайся, Кидан. – Голос Сузеньоса дрогнул, порываясь стряхнуть контроль. – Если из-за этого с Инико что-то случится, я лично избавлю тебя от страданий.

Сузеньос обнажил клыки, его взгляд прилип к кровоточащему запястью Кидан. Пряча руку, девушка попятилась к лестнице, к свободе. Сузеньос покачал головой, двинул челюстью, вытащил флягу и, мгновенно опустошив, стиснул ее металлический корпус.

Глаза и волосы Сузеньоса словно воспламенились, ярко засияв красноватым золотом. Он открыл и придержал дверь погреба.

– Заходи! Сейчас же.

Кидан посмотрел на ступеньки. Она была так близко.

– Убегай! – От голода голос Сузеньоса стал глуше, клыки сверкнули на фоне темной кожи. – Давай же, попробуй бежать и уничтожь нас обоих.

У Кидан сердце к горлу подскочило. Она двинулась в сторону погреба, к Сузеньосу.

– Медленнее! – прорычал Сузеньос, стискивая дверь.

Кидан сбавила шаг, а когда прошла мимо Сузеньоса, он резко повернул к ней голову, будто ее запах был слишком сильным. Кидан пятилась от лестницы, пока спиной не уперлась в самую заднюю полку с вином. Сузеньос быстро запер ее, с трудом сосредоточив внимание на замке.

– Ты врала мне и использовала меня, – проговорил он низким глухим голосом, – и в этом исключительно моя вина. Я слишком быстро тебе поверил, потому что захотел. В момент слабости я возжелал, чтобы яд в твоем организме стал ответом на все вопросы. В итоге мне не пришлось бы тебя убивать; в итоге ты перестала бы быть угрозой; в итоге ты обратилась бы в вампира, и мы с тобой…

В горле Кидан неожиданно встал ком.

– Сузеньос…

– Спасибо, что напомнила, как все на самом деле.

Сузеньос ушел. Кидан медленно опустилась на пол; дотянувшись до галстука, развязала его и обмотала им запястье. Давление ткани смягчило жгучую боль, и Кидан попробовала думать.

Что ей теперь делать, черт подери?!

Игра закончилась, дранаики узнали ее секрет. Он узнал. Лицо Сузеньоса промелькнуло перед ее мысленным взором, полоснув шоком и болью предательства, а за ним те врезавшиеся в память слова.

Кидан зажмурилась и потянулась к сестре.

«Я не справилась. Прости меня, Джун».

Джун не ответила. Она злилась на Кидан за то, что та помогала Сузеньосу; за то, что нарушила обещание. Кидан утонула в запахе выбродившего вина, голова стала тяжелой. Бутылочные осколки манили. Наверное, ей конец.

Дверь наверху открылась, приблизился стук легких шагов. Доброе лицо Этете дышало тревогой.

– Кидан? О боже!

– Этете! – Кидан бросилась к двери погреба и схватилась за решетку. – Выпустите меня, пожалуйста!

В руках Этете держала большую связку ключей, которые начала пробовать, один за другим.

– Где они? – хрипло спросила Кидан

– Ушли помогать Инико. Нам нужно торопиться

Кидан зажмурилась. Она еще могла выбраться из погреба живой. Шестой ключ щелкнул и повернулся. Кидан обняла мягкое тело Этете, вдыхая запах теплого хлеба.

– Спасибо.

– Уходи и никогда не возвращайся.

Кидан побежала вверх по лестнице. Ей нужно было взять сумку и бежать. Коридоры иглами царапали ей мозг. Кидан стиснула голову, борясь с болью.

В конце коридора появился образ Джун.

«Ты не можешь уйти».

Голос Джун с силой ударил Кидан в грудь, выбив из равновесия.

Мир раскололся, но кто-то держал ее, обхватив за талию. Кидан морщилась, но они добрались до ее комнаты, где она могла продышаться.

Этете вытирала слезы Кидан шалью, но они продолжали течь. Впервые за несколько месяцев они хлестали из нее, как из глубокой раны.

– Я не могу уйти, – шепнула Кидан – Я должна ее найти.

– Сузеньос убьет тебя, если останешься. – Лицо Этете напряглось. – Он не оставляет раскрывших его секрет в живых.

Получается, Этете знала закон дома. Сузеньос настолько ей доверял. Дранаики Адане… Они каким-то образом выяснили этот закон? Поэтому Сузеньос их убил?

В коридоре замигала лампа. Медовые глаза Джун метали молнии.

– Она хочет, чтобы я осталась. Даже если я погибну, пытаясь…

Этете мрачно кивнула.

Последняя попытка. Кидан должна была предпринять ее ради Джун. Если Инико задержат за насильственное кровопитие, все поймут, что Кидан никто не травил. Тогда и расследование закончится. Сегодня ей представлялся последний шанс выяснить что-то полезное.

Как по волшебству, вспыхнул экран телефона – пришел имейл из тюрьмы Драстфорта. Омар Умил был готов с ней встретиться. Кидан прижала телефон к груди, шепнув вселенной спасибо.

42

Тюрьма Драстфорта напомнила Кидан о ее собственном аресте. Девушка стояла у двери, не решаясь войти. Она вернулась в ночь горящей кожи, наручников на запястьях, горла, саднящего от дыма. Она была человеком, пока не переступила порог отделения полиции, а потом превратилась в животное, которое подталкивали, подстегивали и бросили в клетку. Лохматая, грязная, с исцарапанной душой. Ошарашенная, ждущая в тесноте. Никогда в жизни Кидан не ненавидела себя так сильно, как в той клетке.

– Вы заходите? – спросил полицейский из темной кабины.

Кидан встряхнулась и переступила порог, чувствуя, что легкие судорожно сжались.

– Я пришла на свидание с Омаром Умилом.

У полицейского были глаза ястреба.

– Цель свидания?

– Он старый друг нашей семьи.

– Можете подождать в приемной.

Часом позже Кидан пустили в комнату для свиданий. Омар Умил оказался шестидесятилетним мужчиной с плохой кожей и седой бородой. Он сидел за столом напротив Кидан, глядя в угол потолка.

– Здравствуйте. – Кидан проследила за его взглядом. В углу потолка висела большая кружевная паутина и больше ничего. – Спасибо, что наконец встретились со мной.

Омар не ответил.

– Если не возражаете, я хотела бы задать вам несколько вопросов. Мне известно, что вы состояли…

– Паутина, – перебил Омар голосом грубым, как наждак. – Достань мне ее.

– Что, простите?

Омар Умил снова уставился в угол потолка.

– Зачем?

Ответа не последовало.

– Дело очень важное. Если бы вы уделили мне немного времени…

– Сперва паутина.

Кидан стиснула зубы, потом встала, придвинула стул в угол комнаты, высоко подняла руки, обмотала пальцы паутиной, как сладкой ватой, и переложила драные волокна на крупные ладони Омара.

– Итак, мои вопросы. – Кидан отряхнула ладони. – Хочу поговорить о «Тринадцатых».

На этот раз Омар оторвал взгляд от комка паутины. В глазах с тяжелыми веками мелькнуло что-то вроде узнавания.

– Кидан Адане. Племянница Силии. Дочь Махлет и Амана.

Кидан удивленно захлопала глазами. Она так редко думала о своих биологических родителях, что испытывала шок, когда их вспоминали другие. Грусть, которую она при этом чувствовала, ей не нравилась. Отчужденность, которую она при этом чувствовала, ей не нравилась.

Омар Умил вгляделся в ее черты, отмечая форму бровей, глаза с нависшими веками, губы разного оттенка.

– Где твоя сестра?

Кидан расправила плечи.

– Джун?

– Да, Джун, – вспомнил Омар. – Твоя семья была самой маленькой в Укслее, столько свободного пространства на холсте. Легко рисовать, трудно не горевать по потерянным жизням. Дед и бабушка, двое родителей, двое детей.

– Сейчас остались только двое детей, – тихо уточнила Джун. – Остальные умерли. Джун пропала. Поэтому я здесь.

Беспокойство на лице Омара показалось Кидан искренним.

– Думаю, к исчезновению Джун как-то причастны «Тринадцатые» или Сузеньос Сагад. Я только не понимаю, как они связаны между собой. – Кидан подалась к Омару. – Если вы что-то знаете, пожалуйста, скажите мне.

Умил затих, молча катая на ладони комок паутины.

– Мне нужно понять, чего они добиваются. Вы были членом «Тринадцатых». Что случилось?

Выражение лица Омара изменилось, как поверхность черного озера.

– «Тринадцатые» обещают изменить структуру нашего общества. Человек должен иметь возможность в первую очередь защищать себя и свою семью, а не Укслей. Вот что они насаждают.

Кидан насупила брови. Декан Фэрис говорила о том, как важно домам выступать единым фронтом, под единым защитным законом, чтобы в Укслей не проникли посторонние. Получается, «Тринадцатые» хотят, чтобы каждый дом действовал отдельно? Но зачем рисковать, делая университет уязвимым?

– «Тринадцатые» – яд, Укслей отравлен ими изнутри, – выплюнул Омар, напугав Кидан. – Верные дома покоряются этому движению, дранаики плетут заговоры. – Давление на шарик из паутины увеличилось, окончательно его сплющив. – Знаю, как называют Дом Умилов – скотобойня. Но они были шпионами, все до одного. Они наводнили мой дом, где ели и спали мои сын и жена. Мне пришлось их устранить. Они дали клятву компаньонства, а сами строили козни против меня.

Кидан понимала безумие, одолевавшее Омара. Понимала потребность избавиться от предателей, как от грязи. Подобное часто посещало и ее.

– Что случилось потом?

Тон Омара стал еще мрачнее.

– Я должен был стать мясником. Чтобы доказать их теорию о том, что законы должны защищать каждого члена семьи и ее дранаиков. Чтобы доказать, что внутри Укслея угроза выше, чем за его пределами.

У Кидан кожа покрылась мурашками. «Тринадцатые» вербовали и акторов, и дранаиков, подбивали их поднять революцию, сулили возможность распоряжаться властью домов. Наверное, поэтому «Тринадцатые» ненавидели Сузеньоса. Он, названный наследником Дома-основателя, их теории слушать не желал.

– Сколько Домов сейчас состоят в «Тринадцатых»? – спросил Омар Умил.

– Четыре, насколько мне известно, – Аджтафы, Мэкэри, Кваросы, Деларусы – но «Тринадцатые» хотят больше.

Омар засмеялся жутким грубым смехом:

– Твари из Дома Мэкэри! Ну, конечно! Они годами к моему Дому подбирались!

В груди у Кидан стало тесно от чувства несправедливости. Перед мысленным взором мелькнули блестящие глаза Руфиала Мэкэри. Омару Умилу известно, что «Тринадцатые» охотятся на его сына?

– Думаете, «Тринадцатые» забрали Джун?

Взгляд Корила заметался по комнате, из угла в угол. Это не пугало бы, не вычерчивай Кидан пальцами те же фигуры. Подобно ей, он был убийцей, всеми брошенным, никому не внушающим доверия. На его месте в итоге окажется Кидан, если не будет осторожной?

– «Тринадцатым» нужна наследница Дома Адане, – ответил Омар. – Сам по себе дом бесполезен. Он не может ни принимать важные законы, ни брать на себя обязательства. Если они забрали твою сестру, то она жива.

Наследница Дома Адане. Если «Тринадцатые» забрали Джун по этой причине, то Кидан нарушила их планы, появившись в Укслее?

– Где они могут ее держать? – нетерпеливо спросила Кидан.

– Где угодно.

Кидан вытащила дневник тети Силии и схему, которую нарисовала сама. В одной части схемы была Рамин Аджтаф, в другой – Корил Кварос. Ей требовалась помощь, чтобы соединить части и во всем разобраться. Кидан показала схему Омару.

– Рамин Аджтаф была больна и ждала обмена жизни. «Тринадцатые» вызвались помочь, пообещали устроить ей обмен жизни, а потом убили ее.

В глазах Омара появилась боль, пальцы осторожно коснулись надписи, извещающей о месте проведения похорон Рамин.

– Дочь Хелен.

– Нет, дочь Реты. – Кидан тщательно изучила родословную Аджтафов. Умил промолчал, и секунду спустя Кидан продолжила: – Я долго думала, зачем им ее убивать. Рамин никому не вредила и почти всем нравилась. Многие дома негодовали из-за ее смерти; некоторые, например Дом Деларусов, даже присоединились к «Тринадцатым», думая, что им нужно больше защиты.

Омар скривил губы:

– «Тринадцатые» просчитывают каждую смерть. Каждая смерть выполняет не одну, а сразу две задачи.

Какие плюсы давала смерть Рамин, помимо привлечения других домов?

– Вот что я не понимаю. Корила Квароса арестовали из-за гибели Рамин. Он член «Тринадцатых». Почему они обернулись против одного из своих?

Умил покачал головой:

– Корил унаследовал Дом Кваросов. «Тринадцатым» нужен этот скользкий змей. Они вытащат его до конца дня.

– Но его не отпустили. Корил до сих пор в тюрьме.

Услышав такое, Омар прижал локти к груди.

– Когда его арестовали?

– Три дня назад.

– Три дня? – Омар вгляделся в имена на листе бумаги, словно они хранили секреты. – Тут что-то неправильно.

– Вот и я так подумала. Зачем «Тринадцатым» бросать своего?

Разочарование снова охватило Кидан. Она почти раскрыла какую-то тайну, но, стоило протянуть руки, правда ускользала из-под носа.

Омар придвинул дневник к себе и давай бормотать:

– В «Тринадцатых» Корил один из самых влиятельных. Он хитер. Достаточно умен, чтобы устроить убийство, находясь в людной комнате. Зачем «Тринадцатым» бросать его сейчас? Что они затевают?

Кидан навострила уши.

– Погодите. Вы сказали, что сам по себе дом бесполезен, что нужен наследник, да? Раз «Тринадцатым» интересны лишь законные владельцы… как насчет детей Корила?

– Брата и сестры? – Омар задумался, а у Кидан пересохло в горле. – Они уже сдали дранактию?

– Дочь Корила в моей группе. Она умница, дранактию сдаст.

Черные глаза Умила перехватили взгляд Кидан.

– Тогда у них будет наследница Кваросов.

Это будет означать… Кидан заглянула в глаза отцу Юсефа, потом откинулась на спинку стула, и у нее перехватило дыхание. Омар озвучил нечто, теперь пульсировавшее у нее в ушах: «Достаточно умен, чтобы устроить убийство, находясь в людной комнате».

Слен находилась с ними в башне, когда Рамин Аджтаф разбилась насмерть. На смерть, которая упекла за решетку жестокого Корила Квароса.

– Нет. – Кидан перелистала дневник тети Силии. – Я в чем-то ошиблась. Слен не стала бы… не смогла бы… быть одной из них.

Кидан проанализировала свои прошлые подозрения. Могли существовать другие причины, по которым «Тринадцатым» понадобилось, чтобы Корила обвинили и арестовали. Но собственный почерк стало трудно читать, а пальцы принялись чертить фигуры. Квадрат. Квадрат. Треугольник. Квадрат.

Умил невозмутимо наблюдал за ней, потом потянулся, чтобы остановить ее нервную руку.

– Уезжай.

– Что?

– Уезжай из Укслея. Сегодня же. Они узнают о нашем разговоре и убьют тебя.

Кидан отдернула руку.

– Я не могу уехать. Моя сестра, мои одногруппники. Они в опасности.

Безрадостная тишина накрыла комнату для свиданий.

– Я писала вам, что Юсеф в моей рабочей группе… Вы не спросили меня про него, – тихо заметила Кидан.

Умил отвернул голову.

– Тут нечего спрашивать.

– Почему вы все так поступаете?! – В голосе Кидан зазвучал гнев. – Почему каждый знакомый мне родитель вредит своему ребенку? Зачем давать нам жизнь, зачем растить, если потом бросаете? Вы не можете винить нас в том, что мы хотим сделать больно в ответ – вы должны нас защищать. Но… – Кидан закусила щеку. Отец Слен заставил Слен так поступить. Мама Аноэт довела Кидан до такого. – Верность семье, – ноздри Кидан трепетали от гнева, – какое все это вранье!

Возможно, Кидан злилась не на Омара, а на свое недавнее открытие. Тихая гавань, которую она по глупости обнаружила, теряла свою надежность.

Слен.

Ну почему это должна была оказаться именно Слен?

Кидан быстро собрала вещи: потребность знать наверняка была невыносима.

– Кидан! – окликнул Омар Умил, когда она добралась до двери. – Защити моего сына. Если он сдаст дранактию, то в очереди наследников окажется первым. Юсеф откажется вступать в «Тринадцатые», а они такого не допустят. Ты понимаешь? – Омар дождался ее кивка. – В подвале моего дома, под настилом, в пяти половицах от внешнего левого угла есть запертый ящик, а под ним – ключ. В ящике оружие. Воспользуйся им. Сперва уничтожь все серебро в своем доме. Оно дает вампирам слишком много силы, если касается их крови.

– Х-хорошо, – пролепетала Кидан, вне себя от потрясения и благодарности.

Юсеф всегда будет с ней в безопасности. Кидан не бросает тех, о ком заботится.

Проблема заключалась в Слен Кварос. На Кидан взглянули бесстрастные глаза Слен, потом нежные карие глаза Рамин. Сердце девушки разрывалось пополам. Одна половина побуждала искоренить все зло и заслужить прощение – вела ко всему, ради чего Кидан приехала в Укслей. Другая половина вела к обманчивой, опасной надежде на то, что ее несчастная истерзанная душа наконец нашла родственную. Ни в ком ином как в девушке, носящей полуперчатки.

43

Признание Слен было нужно Кидан больше, чем сам воздух.

Крутя в кармане телефон, Кидан устроилась на ступеньках пустынной лестницы, где впервые встретила Слен, и задумалась о признании Мамы Аноэт. Последние лучи догорающего солнца падали прямо на глаза, ноги дрожали от волнения. Ни Сузеньоса, ни Таджа она нигде не видела. Хотелось надеяться, что они слишком озабочены состоянием Инико, чтобы охотиться на нее, Кидан. Лучшим вариантом было рассказать декану Фэрис о бессмертии Сузеньоса, о том, что он убьет Кидан, за то, что она раскрыла его секрет. Декан предложила бы ей защиту, но вдруг… Вдруг Кидан ошиблась? Вдруг Сузеньос совершенно невиновен?

Прохладный, дразнящий ветерок проник Кидан в рукава. Находись она дома, коридор наказал бы ее за такую мысль. Разумеется, совершенно невиновным Сузеньос не был. Какую-то роль он играл, но мастерски это прятал, как свое краденое бессмертие.

Слен могла оказаться не менее виновной, чем Сузеньос. Если она новый член «Тринадцатых», известно ли ей что-нибудь про Джун?

У Кидан мозги пухли. Она плохо соображала, не могла быстро составить план.

Короткие толстые брейды изгибались вокруг агрессивного подбородка Слен, солнце резко светило у нее за спиной. Она поднималась по ступенькам, засунув руки в свои большие карманы. Девушки расположились как при первой встрече – между ними могли уместиться два человека. Ветер свистел, щекотал Кидан уши и, меняя направление, разносил ее слова.

– Слышала о трагедии в приемной семье из Грин-Хайтс? Девушка спалила дом, в котором находилась ее приемная мать. Она выяснила, что приемная мать была замешана в похищении ее сестры.

– Родители порой жестоки.

– Да, но дети? Дети порой безжалостны. – Кидан вгляделась в профиль Слен. – По-твоему, случившееся там справедливо?

– С чьей позиции?

– Слен, мы с тобой не на занятии по дранактии рассуждаем. Это реальная жизнь.

– Ты считаешь, что есть разница.

Если Слен знала секрет Кидан, то обратное изображала совершенно безупречно.

Кидан затаила дыхание.

– А если бы я сказала тебе, что это не просто новостной сюжет, а наша с сестрой история?

– Тогда почему ты не в тюрьме? – спросила Слен.

– А ты почему не в тюрьме?

Взгляды девушек встретились, на миг Кидан заметила, что Слен чуть скривила рот, но потом гримаса исчезла.

– Твой отец – человек жестокий, – отметила Кидан.

– Верно.

– Его арестовали.

– Тоже верно.

Рука Кидан дрожала в кармане, снова и снова нависала над кнопкой воспроизведения. Заставить себя нажать на кнопку не получалось. Она словно прыгала в бездну, при этом надеясь, что у дна там натянута гигантская сеть. Слен не стала бы признаваться, не потребовав что-то взамен. Но каково было бы наконец поделиться правдой с кем-то? С кем-то, оборвавшим чужую жизнь из-за непростительного предательства? Браслет из бабочек предостерегающе блестел в лучах догорающего солнца. Джун бы этого не хотела.

– Ты знала, что твой отец – член группы под названием «Тринадцатые»? – тихо спросила Кидан.

Слен подняла голову к пурпурно-оранжевому небу. Ее профиль был красив при том, что ей, очевидно, эта красота претила.

– Слен. Ответь мне. Ты знала, что твой отец – член группы…

– Я знаю, что ты – член группы под названием «Тринадцатые». Я знаю, что в Укслее ты ищешь Джун. Я знаю, что ты убийца, Кидан. Я знаю.

У Кидан чуть потемнело перед глазами, рот открылся. Она попыталась заговорить, но не смогла.

Слен, не замечающая ее состояния, обратилась к небесам.

– Я даже знаю твой следующий вопрос. Где Джун? Я не знаю, забрали ли ее «Тринадцатые». Об этом нужно спрашивать старших членов группы.

Напряженный вопрос наконец сорвался с губ Кидан:

– Зачем…Зачем ты вступила в «Тринадцатые»?

Слен грациозно зажала сигарету пальцами и закурила.

– Разве это не очевидно? Мой отец любит лишь две вещи – власть и музыку. «Тринадцатые» хорошо его защищали. Годами никто не мог его тронуть. Одолеть «Тринадцатых» невозможно, к ним можно только присоединиться. Я обратилась к ним, когда мне исполнилось восемнадцать, и получила отказ. В этом году попробовала снова, и мне дали первое задание. Завербовать в «Тринадцатые» больше домов. Взамен устранялся мой отец. Тебе это наверняка понятно.

Кидан не могла говорить. Виски у нее болели, лоб наморщился.

– Но зачем нападать на Рамин?

Хлопья горящего пепла озарили тусклые глаза Слен.

– Лишь реальная угроза изнутри Укслея сподвигла бы Дома к действию.

– Не понимаю.

– А ты подумай, Кидан. Почему ты так расстроилась, хотя была знакома с Рамин совсем недолго?

Кидан не знала, как ответить на этот вопрос. Рамин ей просто нравилась. Это казалось так же естественно, как дышать.

Краденый огонь потух в глазах Слен, словно она поняла Кидан.

– Рамин Аджтаф любили почти все, значит, и скорбеть стали бы все. Когда гибнет самая милая, популярная студентка, многие Дома начинают колебаться. Ее смерть могла изменить взгляды.

У Кидан захватило дух от жестокости Слен. Особенно шокировало то, что Слен, кажется, тоже любила Рамин.

«Зачем?! – хотелось заорать ей. – Зачем губить свою душу?» Кидан хотелось уберечь Слен от этого. От презренного обрывания чужой жизни.

Слен сосредоточила внимание на фонтане внизу.

– Мне была нужна смерть Рамин. Благодаря этой смерти моя жизнь в два раза полнее, чем прежде.

Все это было действом. Жутким шоу, тщательно спланированным, чтобы устранять и манипулировать. Они все были слишком ослеплены трагедией и не заподозрили, что убийца находится среди них. Зачем смотреть на беззащитную девушку, если оскалилось чудовище? Кидан забыла, что жуткими существами часто оказывались обиженные и оскорбленные девушки.

Разве сама она это не доказывает?

– Неужели человеческая жизнь ничего не стоит? – шепотом спросила Кидан.

Вопрос адресовался им обеим.

Слен подняла ресницы. Из-под полуопущенных век полилась такая неразбавленная тьма, что Кидан стало больно смотреть ей в глаза.

– Жизнь твоей приемной матери ничего не стоила? Я сделала то, что требовалось, чтобы защитить брата. Так же, как и ты для Джун. Мы с тобой не сильно отличаемся.

Кидан сжала кулаки. В этом и заключалась проблема. Сходство с Кидан означало смертный приговор. Никакого будущего оно не сулило.

Кидан откашлялась, и в ее голосе зазвенела сталь.

– Кто сбросил Рамин с той башни?

– Верный мне дранаик, член «Тринадцатых».

– Губы Рамин измазали кровью. Ты велела дранаику это сделать?

Слен захлопала глазами.

– Что?

– Ответь на мой вопрос, – потребовала Кидан.

Слен приподняла брови:

– Это было решение дранаика.

Кидан хотелось ей верить. Хотелось верить, что в Слен еще есть что спасать. На памяти Кидан никто не относился к человеческим жизням с таким пренебрежением, как Слен. Кидан ведь это ненавидела в вампирах? Они превращали человеческую уязвимость в свое оружие и злоупотребляли силой. Это было больше, чем признание вины, это было… зло. Так почему Кидан тут болтала со Слен вместо того, чтобы выполнять свое обещание и очищать мир от мрака?

Потому что сквозь жуткий шум пробилось извращенное удовлетворение. Слен обезвредила своего жестокого отца. Слен выжила. Кидан коснулась браслета из бабочек, услышав вопли Мамы Аноэт, пожираемой пламенем.

«Убей ее!» – потребовал голос Джун.

«Пощади ее! – взмолился внутренний голос Кидан. – Она лишь пытается освободиться от своего отца».

Джун наказала ее бесконечным жестоким молчанием. Кидан плотно зажмурилась. Каждый раз, когда она разочаровывала сестру, трещина между ними увеличивалась настолько, что становилось все сложнее наводить мосты. Сердце Кидан судорожно сжалось, и ладонь легла на грудь.

– Кидан! – окликнула ее Слен, заставив открыть глаза. – Ты как, ничего? Ты будто оказалась мыслями где-то далеко.

– Мне нужно поговорить с тем дранаиком, – торопливо сказала Кидан, опустив руку. – Как его зовут?

– Я не могу тебе сказать.

– Почему? – настойчиво спросила Кидан.

– Потому что я получила еще одно задание. Мне нужна твоя помощь.

– Ареста отца ты уже добилась. Почему продолжаешь им содействовать?

– Я должна доказывать свою полезность, пока не окончу университет. – В голосе Слен зазвучали нотки напряжения. – Выйти из «Тринадцатых» невозможно.

Слен нравилось контролировать, а «Тринадцатые» продолжали на нее давить.

– Что они хотят?

Слен стряхнула пепел с сигареты.

– Сузеньоса Сагада сегодня арестуют за преступный сговор с моим отцом и убийство Рамин.

На пару секунд Кидан лишилась дара речи. Эта новость означала, что Сузеньос не просто невиновен, а что его подставили.

Следующую фразу Слен она едва слышала.

– На слушанье тебе нужно будет подтвердить обвинение прокурора. Лишь после ареста Сузеньоса «Тринадцатые» скажут, где Джун, если она у них.

– Ч-что они хотят от Сузеньоса?

– Он угроза для них. Но пожертвовать им ради сестры очень в твоем духе. Не подведи меня.

«Пожертвовать им»… Вопреки всему от этих слов Кидан вздрогнула.

В голове пронеслись причины, по которым она подозревала Сузеньоса. Неужели «Тринадцатые» дали Маме Аноэт не то имя? Подбросили браслет Джун? Заставили Слен использовать гибель Рамин, как последний гвоздь в крышке гроба?

Все это было чересчур. Кидан сжимала и разжимала кулаки.

Настоящей мишенью «Тринадцатых» всегда был Сузеньос. И быстрее всех на их удочку попалась Кидан.

44

Когда Кидан вернулась домой, в комнате на втором этаже текла вода. Девушка быстро поднялась по ступенькам и крикнула во тьму:

– Сузеньос!

Воду закрыли. Секунду спустя дранаик появился наверху лестницы с полотенцем через плечо. Они смотрели друг на друга, и дом затих. Глаза Сузеньоса были зловещими, угрожающими. Кидан лгала и обвиняла его. Как же они так быстро поменялись ролями?

Кидан хотелось его предупредить, но слова почему-то не шли на язык. Что она хотела сказать? Что стало с Инико? И самое важное, почему ее это волновало? Время рекой текло мимо Кидан и Сузеньоса – оба стояли, освещенные лунным светом, оба отмалчивались.

Не успела Кидан заговорить, в дверь громко постучали. Этете бросилась из кухни открывать.

– Не надо! – Возглас Кидан прозвучал слишком тихо.

Вошли профессор Андреас и два сильных дранаика, которые решительно прошагали мимо Этете. Одетые в черное, дранаики носили на спине по два блестящих серебряных меча. Сиционы.

– В чем дело? – гаркнул Сузеньос.

Сиционы рванули на второй этаж, не спросив разрешения и даже не взглянув на Кидан. Они вытащили мечи из ножен и резанули себе языки, испачкав мечи кровью.

– Мы нашли дранаика, который убил Рамин Аджтаф, – спокойно объявил профессор Андреас.

Не успел Сузеньос шевельнуться, сиционы приставили серебряные мечи ему к горлу. Сузеньос изумленно смотрел на Кидан, притом что он едва успел оправиться от ее прошлого предательства. Ей хватило совести отвести взгляд.

Кидан услышала, как Сузеньос рычит, пытаясь вырваться, как меч рассекает ему кожу. Болезненный ропот заставил девушку взглянуть на него. Сузеньос стоял на коленях, глаза – кровавые луны – гневно буравили Кидан, на животе появилась глубокая рана. Облизанные кровью мечи сиционов не задели жизненно важных артерий, но ничто не гарантировало, что это не случится при следующем ударе. Сузеньос перестал сопротивляться, и сиционы поволокли его на первый этаж. Кидан услышала его пропитанное ядом ругательство, предназначенное только для ее ушей:

– Zoher.

Сузеньос мало отличался от раненного, закованного в цепи зверя. Профессор Андреас повернулся к Кидан:

– Завтра утром приходи в суд мот зебейя. Тебе придется дать подробные показания о том, почему ты считаешь, что Сузеньос похитил Джун.

Кидан медленно кивнула, и они ушли.

Этете зажала рот рукой, глуша всхлипы, пока сиционы тащили Сузеньоса во мрак. Ее плач надломил Кидан.

Часто дыша, она двинулась обратно в коридор. Ее пальцы коснулись стены, ища острые шипы горя, но ни боли, ни пульсации не чувствовалось. Лампа больше не мигала. Джун не преследовала ее в холлах.

Ее тоска… исчезла. Кидан бродила по дому, разыскивая ее, открывала дверь за дверью. Дом двигался вместе с ней, области ее психики перестраивались. Подобное Кидан однажды уже чувствовала, когда Сузеньос почти разоткровенничался с ней о своем прошлом – тогда его комната изменилась, стала мягче. Теперь же Кидан шла через что-то ставшее страшнее, мутировавшее. Обсерватория ждала ее и залила лицо льдистым голубым светом. Холодная, как океанская скала, комната затягивала Кидан. Дыхание тотчас превратилось в пар.

Комнату рассек крик. Крик женщины в муках. Кидан зажала уши ладонями, но голос Мамы Аноэт низвергался с потолка, словно гроза. У Кидан свело руки и ноги. В комнате появилась безжизненность, которую она прежде не чувствовала. Разомкнутые челюсти чего-то вневременного, напоминающие, что она невосстановима, что ее можно одолеть одним вдохом.

– Джун, – задыхаясь, позвала Кидан, – помоги мне.

Невидимая рука стиснула ей горло, намереваясь погрузить в забытье. Мышцы сжались, и Кидан захлебнулась. Ее пульс отражался от стен, зрение слабело вместе со светом луны.

«Ты знаешь, как покончить с этим, Кид. – Голос Джун наконец донесся до нее, и по щеке потекла слеза. – Сдержи обещание. Убей Слен. Убей Сузеньоса».

– Ты не понимаешь! – выпалила Кидан. – Слен не виновата. Она лишь хотела защитить брата.

Давление на грудь росло и душило. Нужно было либо дышать, либо покончить с этим. Кидан с трудом открыла застежку браслета и вытащила таблетку. Таблетка выпала из ее дрожащих пальцев. Глянув на сестру нежными медовыми глазами, Джун подняла таблетку и протянула ей, как ядовитую ягоду.

– Искорени все зло, – подбодрила Кидан сестра, красивая, как летнее солнце.

Кидан взяла таблетку и проглотила, а Джун гладила ее по щеке и наконец улыбалась. По щекам у Кидан текли слезы.

– Кидан! – Голос прорезался сквозь бешеный стук ее сердца. Доброе лицо Этете и запах теплого хлеба вытащили Кидан из тьмы. Прикосновение Этете было спасением, и Кидан отчаянно цеплялась за женщину, пока та вела ее в коридор.

Девушка коснулась своего запястья. Сердце не остановилось. Браслет оказался застегнутым, во рту не было смертельного яда. Кидан попыталась вызвать рвоту, чтобы очистить организм от его остатков. Только это была иллюзия. Этот дом… Существовали ли границы тому, что он мог перекраивать и материализовывать?

– Спасибо. – Кидан дрожала. – Спасибо!

Обрамленные морщинами глаза Этете превратились в глубокие колодцы.

– Твой разум соединился с ним.

Кидан выпрямила спину.

– Что?

– Дом воспринимает вас как одно. Теперь ты чувствуешь боль и в обсерватории.

– Как… такое возможно?

– Этому дому нужен хозяин, верный себе и мирный. Вы с Сузеньосом тянете его в разные стороны, поэтому он никогда не поддастся ни одному из вас. – Этете прижала хвост своего тюрбана к груди, на глаза ей выступили слезы. – Вы вдвоем станете нашей погибелью.

Кидан отвела взгляд, ненавидя себя за то, что делает Этете больно.

– Он назвал меня zoher. Что это значит?

– Это значит предательница. Не ценящая кровь и жертвы предков.

Дом ушел в себя и потускнел. Кидан оказалась в комнате Сузеньоса. В ней царили чистота и порядок, поэтому на кожу ей теплым дождем пролился покой. «Безумные любовники» лежали на краю тумбочки перед целой кипой свитков, о которой Кидан никогда не спрашивала Сузеньоса.

Девушка обвела пальцем истекающий соком грейпфрут и перелистала книгу. Сузеньос подчеркивал фразы и записывал на полях свои мысли. Что ему так нравилось в этом романе? В нем ведь рассказывалось об извращенной, уродливой близости. Кидан взяла свой экземпляр «Безумных любовников» и вернулась в комнату к Сузеньосу, потому что в ее комнате тепла больше не было. Кидан хотела узнать, чем кончится роман, прежде чем начнется слушанье, и, дочитав его, уснула под аккомпанемент легкого дождя.

«Проси, yené Матир, – проговорила Роана, покрывая поцелуями плоский живот своего любовника. – Проси что угодно, все, что угодно. Если это в моих правилах и в моих силах, я дам это тебе и не буду потом презирать. Но если ты нарушишь мои правила, я разрушу тебя – расколю на тысячу душ и накажу каждое перевоплощение тысячей способов».

Чиманд Ализо. Безумные любовники

45

Председательствующий судебный орган университета Укслей состоял из трех судей мот зебейя и жюри, включавшего дранаиков и акторов. Кидан удивило, как быстро они собрались для предварительного слушания по делу Сузеньоса. Слушание по делу Корила Квароса еще не прошло. При всех разговорах о равенстве преступников и убийц первыми Укслей изобличал вампиров.

Кидан ждала в уединенном закутке здания суда, ее пальцы танцевали от нервного тика. Она не знала, что скажет. События последних нескольких дней требовали месяцев осмысления. Слен и Корил Кварос. Рамин Аджтаф. Сузеньос Сагад.

Кидан зажмурилась и попробовала отсортировать их по важности. Ответ: Джун, всегда Джун. Но вчера Джун скормила ей таблетку… Она хотела, чтобы Кидан умерла. Кидан покачала головой. Нет! Дом все извращал.

Уступить во всем «Тринадцатым» – лучший способ вернуть Джун? Если Кидан подчинится, станет покорной, верной им наследницей, то получит сестру обратно? В ушах зазвучали слова Умила: «„Тринадцатым“ нужна наследница Дома Адане». Это значило, что пока Джун жива.

– Они готовы, милая. – У больших дверей стояла женщина в очках с оправой цвета бургунди.

Кидан вошла в зал суда, короткими шагами приближаясь к свидетельской трибуне. Ее взгляд тотчас упал на Сузеньоса. На запястье ему надели черные наручники, напоминающие шипы и пронзающие ему кожу. Сузеньос наклонил голову, словно почувствовав ее присутствие.

В сердце Кидан прокралась злость.

Это должен был быть Сузеньос. Он должен был быть источником всего. Он должен был сбросить Рамин с башни и похитить Джун. Сколько ночей Кидан мечтала об этом самом моменте: о том, как поставит его на колени и спалит вместе с собой?

Ни капли света не пронзало черноту его глаз. Они сулили смерть, и Кидан им верила. Если Сузеньоса нейтрализуют, мысли Кидан больше не будут ножами впиваться в нежную плоть мыслей. Сузеньос провоцировал больше ненависти, больше насилия, больше неправильности. Даже в зале суда он, казалось, видел потенциал извращенности Кидан. Тьма зашевелилась внутри девушки, расправила крылья, готовая взлететь и вырваться из груди.

Здесь и сейчас она могла убить порочную часть себя, обвинив Сузеньоса. Какая разница, виноват он или нет? Сколько еще убийств на его совести? Однажды испачканные кровью руки не отмоешь, можно лишь воздерживаться, как набожный человек, ищущий прощения, а Сузеньос не раскается никогда.

Либо Кидан убьет его, либо он убьет все хорошее, оставшееся в ней. Тогда Джун никогда ее не простит.

Боковая дверь открылась, на пороге стояли Юсеф и Джи Кей. В груди у Кидан стало чуть свободнее; тени, обступившие поле ее зрения, исчезли. Кидан не знала, что тянет ее к ним, к этому мерцающему, дразнящему огоньку. Может, причина заключалась в том, что она в жизни не заводила настоящих друзей; она вечно держала ледяную дистанцию; так старательно прятала свою истинную сущность, что растворялась в глубине каждой классной комнаты. Может, она наконец увидела намек на потерянную семью или на человечность, вырванную из нее, когда погибла Мама Аноэт. Семена их дружбы еще прорастали, но Кидан чувствовала, как они подпитывают изголодавшуюся часть ее естества.

За спинами парней возникла Слен, темная фигура в жакете-оверсайз с высоко поднятой головой.

Поле зрения Кидан снова сузилось: она не могла разобраться в своих чувствах к однокурснице. Слен организовала убийство Рамин. А еще упрятала за решетку своего мерзкого отца. Боль и облегчение закружились в душе Кидан, как торнадо.

Юсеф подарил ей ослепительно-солнечную улыбку. Джи Кей встретил ее взгляд и доброжелательно кивнул.

Они словно говорили: «Мы пришли поддержать тебя».

Тревога Кидан немного отступила. Но что станет с парнями через месяц-другой? «Тринадцатые» окружили ее новых друзей, как волки. Если секретное общество сумело подчинить себе Слен, характером сильнейшую из них, каковы шансы остальных?

Как и все они, брошенная родителями, уязвимая и отчаянно нуждающаяся в любви близких, Кидан беспокоилась о друзьях больше, чем считала себя способной. И, возможно, если на сей раз она сумеет кого-то спасти, то искупит свой самый тяжкий грех. Она будет не пустой оболочкой, а кем-то теплым, живым, любимым.

Из безрадостной тьмы пробился слабенький луч надежды. Она пока не может избавиться ни от Сузеньоса, ни от себя. Только не тогда, когда ей предстоит работа. Укслей разрушит ее новых друзей, схлестнет их души со старыми словами, которые укоренятся и дадут деструктивные всходы. Кидан уже не спасти, но она могла защитить их от этого – от слабости человеческой психики, от пикирования в безумие. Так, как она защищала Джун.

Она перетянет в себя каждый их грех, пока ее разум не помутится, а кожа не натянется туго-туго. Тогда ее конец будет как в театральных пьесах – уходом героини, а не злодейки.

Не оскалившись, «Тринадцатых» не напугаешь. Да… еще разок придется засучить рукава. Как в ночь гибели Мамы Аноэт. Если чудовищность защитит друзей и вернет домой Джун, Кидан больше не станет себе отказывать. Она спасет Сузеньоса Сагада. Вместе они поставят на колени «Тринадцатых».

Сузеньос оставался спокоен. Чересчур спокоен для вампира, ожидающего возможную смерть. Он наклонил голову набок, словно понимая, что Кидан преображается прямо у него на глазах. Боль затрещала в черепе девушки, стрельнула ей в руку, запульсировала в запястье. Сузеньос предупреждал ее о таком, не столько словами, сколько извращенными книгами вроде «Безумных любовников». Подавление своего естества рано или поздно ее разрушит.

Тихо вошел Тадж и встал в глубине зала: руки сложены на груди, лицо мрачное. Через боковую дверь вошла Инико и принялась осматривать потенциальные выходы. При этом в глазах у нее крови не было. Да они скорее перебьют всех присутствующих, чем позволят упечь Сузеньоса в камеру.

– Кидан Адане! – раздраженно окликнул прокурор. Похоже, он уже звал ее. – Вы сообщали, что губы вашей сестры, Джун Адане, были испачканы так же, как губы Рамин Аджтаф. Почему вы считаете, что Сузеньос Сагад убил вашу сестру?

Глубокий вдох.

– Я так не считаю.

По залу прокатился ропот. Пришедшие поглазеть, как распинают Сузеньоса, заерзали и переглянулись.

– Вы не считаете, что он похитил Джун Адане?

Кидан выдохнула:

– Нет.

Ропот вознесся к самой крыше. Сузеньос теперь держался с таким высокомерием, какого Кидан у него еще не видела.

Прокурор нахмурился, читая лежащий перед ним документ.

– А как насчет сделки по Аксумскому археологическому проекту, которую Сузеньос заключил с Корилом Кваросом? Вы знали о ней?

Нет, она не знала. Ей вспомнилась фотография Сузеньоса рядом с ее родными среди руин Аксума. Вспомнилась его бесконечная любовь к сохраненным артефактам. Вспомнилось тепло, с которым говорил о бережном отношении к архивам. Не верилось, что он захотел продать такой кладезь истории.

– Проектом занимались Сузеньос и поколения моих родных. Зачем ему продавать место раскопок?

– Полагаю, чтобы присоединиться к Дому Кваросов.

Значит, вот как они собирались привязать Корила Квароса к Сузеньосу.

– Вампир, перебивший дранаиков своего Дома, вдруг хочет компаньона? И в лице никого иного, как Корила Квароса? – Кидан пренебрежительно махнула рукой.

От ее слов воцарилась пугающая тишина. Сузеньос сидел, наклонив голову, но Кидан могла поклясться, что заметила, как сверкнули его зубы.

Прокурор поднял пакет с этикеткой «улики». В нем оказалась фляга Сузеньоса. Та самая, которую Кидан передала старшему инспектору.

«Вот дерьмо!»

– Во фляге Сузеньоса Сагада обнаружили кровь. С образцами из нашей базы она не совпадает.

Кидан выругалась про себя. «Тринадцатые» явно имели влияние на администрацию кампуса.

Старшего инспектора в зале суда не было.

– Я захотела его подставить… – выдавила из себя Кидан. – Поэтому заменила кровь из фляги своей, зная, что ее в базе еще нет.

Черные глаза Сузеньоса блеснули.

– Это серьезное правонарушение.

– Да, я понимаю.

– Оно может даже стать поводом для исключения из университета.

Взгляд декана Фэрис скользнул от Кидан к Сузеньосу. Покинуть Укслей Кидан сейчас не могла. Она была так близко к Джун.

Ладони Кидан стали влажными, она переплела пальцы.

– Я понимаю. И прошу прощения. Я горевала и до сих пор горюю по сестре. Захотела узнать, кто ее похитил, вот и перегнула палку.

Декан Фэрис не сводила с нее глаз. Она воспользуется этим шансом, чтобы исключить Кидан? Умом декана явно не обделили. Раз Кидан публично защищала Сузеньоса, то наверняка понимала, что угрозу представляет кто-то другой.

«Пожалуйста, верьте мне».

Декан Фэрис отвела взгляд и вполголоса поговорила с профессором Андреасом. Тот передал сообщение, и прокурор, поправив галстук, вернулся на свое место.

– Сузеньос Сагад, – позвал прокурор, – вы желаете выдвинуть обвинение в клевете?

По залу прокатилась волна шока. Кидан вытаращила глаза.

Сузеньос голову не поднял, и выражение его лица Кидан не видела.

– В этом нет необходимости.

Кидан выдохнула, откинувшись на спинку сиденья.

– Отлично. – Прокурор откашлялся. – Кидан Адане получит официальное предупреждение и подпишет документ на передачу права на дом. Если она окончит университет и вступит во владение домом, то поклянется соблюдать все законы. Если выяснится, что она снова нарушает закон, Дом Адане изымут у нее и передадут в распоряжение Укслея.

Сузеньос резко повернул голову в сторону декана Фэрис, глянув на нее с гневом и удивлением. Декан Фэрис смотрела перед собой, как всегда спокойная. Кидан лишилась дара речи. Она-то думала, что декан помогает ей, наставляя, как коллегу, как наследницу Дома-основателя. А декан Фэрис хотела забрать все себе?

– Вы согласны? – настойчиво спросил прокурор.

Сузеньос перехватил взгляд Кидан – нахмурив лоб, он предупреждал ее, советовал отказаться.

Кидан переключила внимание на сокурсников. На членов «Тринадцатых», которым не сиделось на месте – с таким нетерпением они ждали, что Сузеньоса сейчас нейтрализуют, и Дом Адане достанется им. Тэмол Аджтаф насупился, Руфиал Мэкэри притаился рядом с Юсефом, как стервятник.

– Согласна.

Сузеньос закрыл глаза.

– Отлично, – сказал прокурор. – Пройдите в кабинет на подписание документов.

При каждом шаге от свидетельской трибуны Кидан тошнило. Возникло нехорошее предчувствие, что она совершила что-то непоправимое. Что однажды, через неделю, месяц или даже год этот момент лишит ее всего. Только выбора у нее не было. Сузеньос знал свое место; знал, как обходить законы и уничтожать врагов. Он был средством поражения, и, если нацелить его правильно, Кидан могла и реализовать свои планы, и не испачкаться кровью.

Вместе они уничтожат все следы «Тринадцатых». Вместе они разыщут Джун. Только бы он простил ее, а дальше пределом им будет лишь фантазия.

46

Сузеньос не разговаривал с Кидан, когда вернулся домой с истерзанными запястьями и уязвленной гордостью. Он не разговаривал с ней и на следующий день, когда Кидан попыталась вовлечь его в беседу. Она объясняла, что никому не рассказала о его бессмертии, что спасла его, когда Укслей решил погубить, только Сузеньос не реагировал. Даже не показывал, что слышит ее.

Дом распухал и растягивался от его гнева, по несколько лампочек взрывалось, стоило ему пройти мимо.

Кидан поняла, что Сузеньос захочет увидеть ее уязвимой, может, снова на коленях, прежде чем они заключат какую-то мировую. Свой гнев она подавила, продумывая план. Выбирая место, где Сузеньосу от нее не скрыться.

* * *

У ванны Аровы Кидан появилась за тридцать минут до Сузеньоса и разделась. Она вошла в большую купель; мягкая, как молоко, вода ласкала ей бедра. Кидан прислонилась к изогнутому углу ванны и подняла голову к потолку, упиваясь написанной на нем картиной. Переплетенные черные тела, для скромности прикрытые лишь лоскутками шелка, – картина притягивала девушку. Кидан потянулась за «Безумными любовниками», которых принесла с собой, и перечитала последние несколько глав. Поначалу ей претило насилие главных героев: она не понимала, что кровавые деяния – уникальный язык, передающий их сокровеннейшие желания.

– Тебе нельзя здесь находиться.

Голос Сузеньоса отражался от стен комнаты-пещеры. Кидан не удостоила его вниманием, продолжая читать. Краны в виде львов открылись, зашуршала падающая на пол одежда, зажурчала вода: Сузеньос опускался в ванну.

Когда Кидан глянула на него, Сузеньос был наполовину в воде, его упругий торс окутывал пар. Девушка позволила себе смотреть, изучать строение его тела. Прежде она не могла этого делать, зашоренная ненавистью из-за похищения Джун. Все связанное с личностью похитителя не могло казаться интересным, тем более красивым.

А теперь, глядя на широкую грудь Сузеньоса, на рельефные группы мышц, Кидан недоумевала, этого ли дранаика она так ненавидела.

– Не стоит оставаться наедине со мной, – проговорил Сузеньос голосом бархатным, как туман. – Если я убью тебя здесь, у меня будет законный повод.

Его жажда насилия окутала Кидан, сочась ей в поры.

– Понятно, почему тебе нравится их история, – сказала Кидан, возвращаясь к книге.

Непоколебимо пристальный взгляд Сузеньоса ножом пронзал ей лоб. Дранаик молчал, а значит, был на волосок от срыва. Кидан отложила книгу и встала, чтобы оказаться вровень с Сузеньосом. Ее тело скрывала дымка, но грудь щипал неожиданный ветерок. Взгляд Сузеньоса на миг скользнул вниз, потом метнулся обратно. У Кидан душа ушла в пятки: черные глаза обжигали и сулили опасность. Это были не человеческие глаза – это были адовы угли с горящей золой.

– Я никому не скажу, что ты смертный, – хрипло пообещала Кидан.

Губы Сузеньоса изогнулись в невеселой улыбке. Резкое движение руки, и она сомкнулась вокруг шеи Кидан. Девушка вытаращила глаза. Секунду спустя он толкнул ее под обжигающую воду. Пока Кидан извивалась под ним, ее ноздри и уши вспыхнули, вода хлынула в рот. Пузырьки воздуха облепили ее лицо посмертной маской. Улыбаясь, сестра тянула к ней руку, и Кидан боролась с невидимой тягой умереть и оставить этот мир.

«Пойдем. Ты сделала достаточно».

Руки и ноги Кидан стали двигаться медленнее, потом ослабели. Улыбка Джун погасла. Сестра тоже тонула.

Но потом в тело Кидан хлынула жизнь, и девушка начала бешено биться. Сузеньос вытащил ее из воды, прижав спиной к своей груди, и убрал спутанные брейды с ее подернутого спазмами лица.

– Тш-ш, yené Роана, тш-ш! – Его теплое дыхание защекотало ей ухо. – Ты почти утонула.

Откашливаясь и отплевываясь, Кидан встала на цыпочки, чтобы оказаться с ним вровень и избежать давления его руки.

– Еще хоть раз назовешь меня смертным – убью. – Сузеньос глубоко вдохнул запах у горла Кидан. – Я чувствую, как у тебя в артерии пульсирует кровь. Если не успокоишься, артерия лопнет.

– Я была неправа, – наконец выдавила из себя Кидан, чувствуя, как течет из носа. – Я ошиблась.

– Хм-м, – выдохнул Сузеньос ей в шею, и кожа Кидан покрылась мурашками.

– Хочу, чтобы мы с тобой работали вместе, – выпалила Кидан.

– Проблема в том, птичка, что я тебе не доверяю. Ты та еще предательница.

– Так защищайся! – рявкнула Кидан, потому что ей было страшно. – Не делай себя таким уязвимым.

В ответ на это Сузеньос засмеялся. Громкий, дрожащий звук вибрировал у кожи Кидан, просачивался ей в голосовые связки. Пар поднялся выше, лоб девушки покрылся бусинками пота. Тыльной стороной пальца Сузеньос очертил ее плечи. Кидан зажмурилась, запрещая себе всхлипнуть, кожа туго натянулась. Девушка радовалась, что Сузеньос не видит ее лицо.

– Только ты можешь нагой стоять перед вампиром и обвинять его в уязвимости.

– Не нагота делает меня уязвимой.

– Нет, пожалуй, нет, – задумчиво проговорил Сузеньос и заставил Кидан повернуть голову набок. Их взгляды встретились.

Кидан стерла с лица все эмоции, и Сузеньос поступил так же. Ни тот, ни другая не желали сдаваться, но, как и той ночью в зданиях Южного Соста, ни тот, ни другая не могли отвести глаз. Только теперь в руках у Сузеньоса была Кидан, а не красавица-брюнетка. При воспоминании о той ночи по плечам у Кидан побежали мурашки; предательское и ненужное, по ее телу растекалось желание. Кидан чувствовала, что Сузеньос тоже с ним борется, – его черный взгляд упал ей на губы, потом снова метнулся вверх.

Сузеньос жаждал ее крови, но этот интерес к ее телу стал интересным сюрпризом… Неужели он всегда присутствовал? Неужели в прошлом Кидан ошибочно принимала потемневший взгляд Сузеньоса за желание ее убить, когда это было нечто совершенно иное?

Кидан скупо улыбнулась своему открытию, а Сузеньос еще крепче сжал ее в тисках. Медленно, глубоко, Кидан поцарапала руку вокруг своей шеи. Шипение Сузеньоса было как песня, которую Кидан хотелось слышать чаще. Убивая его, она утонет в наслаждении. Это будет самым эротичным действом, но, как и любое удовольствие, оно наступит в конце.

Проблемой было дождаться. Они были как две змеи, показывающие зубы; яд сводил их с ума от необходимости разрядиться.

– Знаю, ты не похищал Джун, – прошептала Кидан, глядя в бездонные глаза.

– Теперь ты решила мне поверить. После того как лгала, использовала и унижала меня. Я должен тебя поблагодарить?

У Кидан затрепетали ноздри.

– Ты тоже совершал ужасные вещи. Перечислить их?

Сузеньос мрачно усмехнулся:

– Видишь? Вот поэтому из нашего партнерства никогда ничего не выйдет.

Что-то похожее на острую кость царапнуло горло Кидан. Зубы Сузеньоса.

Кидан замерла.

– Моя кровь ядовита. Я не сдала дранактию и не принесла клятву компаньонства.

Сузеньос улыбнулся ей в кожу.

– Разве ты не видела Инико в суде? Какого цвета были у нее глаза? Твоя кровь очень даже годна для питья.

Глаза Инико остались черными. Невероятно, но факт. Ни следа крови.

– Каким образом? – У Кидан дрожал голос.

– Я мог бы объяснить, – сказал Сузеньос. – Но мне нравится смотреть, как работает твой маленький мозг.

– Пожалуйста, послушай! Зря я тебя обвиняла. Знаю, что «Тринадцатые» пытались повесить на тебя убийство Рамин. Думаю, они и исчезновение Джун хотели на тебя спихнуть.

– Знаю, и они за это поплатятся, – прорычал Сузеньос так, что волоски на затылке Кидан встали дыбом.

– Давай действовать вместе, – предложила Кидан. – Я хочу разрушить «Тринадцатых». Помоги мне.

– Нет.

Губы Сузеньоса прижались к ее ключице, жгучие и ядовитые. От их прикосновения нагревался каждый дюйм кожи Кидан. Мысли девушки потеряли связанность, говорить стало невыносимо тяжело, но она должна была изложить свои условия. Еще немного, и Сузеньос выпьет ее досуха.

– Я чувствовала ее, – с трудом проговорила Кидан. – Я чувствовала боль в обсерватории.

Сузеньос прекратил напирать.

– Это невозможно.

– Этете сказала, что наши души слились. Дом теперь воспринимает нас как одно целое. Владеть им мы можем лишь вместе.

Сузеньос не убил Кидан, и это было признаком того, что он ее слушал. Судя по голосу, слова Кидан встревожили и заинтриговали его.

– Это… редкость.

– Мы думали, что мне нужно уехать, дабы ты подчинил дом себе. – Кидан продиралась сквозь слова, пытаясь не встречаться со смертоносным взглядом Сузеньоса. – Но ты ведь это тоже почувствовал, да? Когда рассказывал мне, как стал вампиром, и как погибли твои люди. Твоя комната изменилась, стала олицетворять что-то другое.

– Нет, я ничего не почувствовал, – задумчиво проговорил Сузеньос. – А что почувствовала ты?

Сузеньос буквально тянул Кидан за язык. «Ублюдок!» Девушка искоса на него взглянула.

– А что ты обычно чувствуешь в своей комнате?

– Уют. – Сузеньос пожал плечами. – Это же моя комната.

– Вот и я его почувствовала.

Улыбка медленно растянула губы Сузеньоса, разгоняя его сумрачное настроение.

– Ты чувствовала уют в моей комнате.

Горячий румянец залил щеки Кидан. Почему это признание получилось таким изобличительным? Девушка вдруг остро почувствовала, что под слоем дымки на них обоих ничего нет.

– Суть в том, что комнаты меняются, пространства наших разумов сливаются воедино. Ты говорил, что мне нужно контролировать эмоции, потому что они действуют на дом. Если мы станем ссориться, дом и впредь будет нам сопротивляться, а если покажем, что мы заодно, он может покориться. Вполне логично, что…

– Замолчи.

Кидан замолчала, язык у нее стал сухим.

– Ты кому-то рассказывала о своем открытии? – Голос Сузеньоса звучал сдавленно, вероятно, от страха или от злости.

– Нет.

Сузеньос на миг замялся.

– Почему?

– Потому что это ослабляет нас обоих. Если узнают «Тринадцатые», они могут на тебя напасть. Мне нужна твоя защита.

– Моя защита? – Пальцы Сузеньоса по-прежнему были на горле у Кидан, но не сдавливали его, а грели и были наготове. – С чего ты решила, что я тебя защищаю?

Кидан хотелось лучше рассмотреть его лицо, собрать полезную информацию, но Сузеньос держал ее на расстоянии вытянутой руки. Казалось, он сражается с самим собой, но, возможно, это была глупая надежда, а Сузеньос уже решил от нее избавиться. У Кидан остался последний шанс его соблазнить.

– «Безумные любовники». – Ее взгляд скользнул на книгу, окутанную белыми клубами пара. – Знаменитые тем, что любили друг друга чем угодно, только не сердцем, а потом свели друг друга в могилу. Мрачно, даже для тебя. Но они имели общего врага и действовали сообща, чтобы его уничтожить. Ты ведь этого хочешь, yené Матир?

Одно слово изменило все поведение Сузеньоса. Он отступил на шаг. Кидан медленно его оглядела, теперь дымка вилась у ее горла.

Сузеньос посмотрел на нее с большой опаской и любопытством.

Кидан вольно процитировала одну из известнейших строк книги.

– Проси… Если это в моих правилах и в моих силах, я дам тебе это и не буду потом презирать, – медленно проговорила Кидан.

– Но если ты нарушишь мои правила, я разрушу тебя – расколю на тысячу душ и накажу каждое перевоплощение тысячей способов, – договорил Сузеньос и наклонил голову набок, так что его глаза озарил ослепительный свет. – Хорошо, я сыграю в твою маленькую игру. Так каковы твои возможности и твои правила?

Кидан вздохнула, втягивая плотный воздух.

– Мои возможности ограничены моим статусом и естеством. А правило только одно – ты никогда не сделаешь ничего во вред моим друзьям или родным.

– Предсказуемо. – Палец Сузеньоса двинулся вниз по боку Кидан, очерчивая изгиб ее талии, и девушка беззвучно охнула. – А с этим что? Сама от меня защититься не желаешь?

Сузеньос явно ее хотел. Взгляд девушки скользнул вниз по его широким плечам, по его коже, которая была темнее сводчатого потолка и блестела от капель воды. В груди у нее стало жарко – до неприятного и совершенно некстати.

Пока Кидан думала, клыки Сузеньоса удлинились пуще прежнего – такой широко была его улыбка.

– Ты уверена? – спросил он. – Я ведь каждую ночь могу ставить тебя на колени, если пожелаю. Нужно только попросить.

Кидан захлопала глазами, и неведомое чувство, бурлившее у нее меж ребер, улетучилось. Они заключали соглашение, и ничего больше. К тому же Кидан хотела ощущать его жестокость; хотела, чтобы она распаляла ее изнутри, напоминая, кто именно перед ней.

– Все в порядке.

– Ты говоришь одно, а твои глаза – совершенно другое.

– А у тебя что? – спросила Кидан, желая сменить тему. – У тебя что с возможностями и правилами?

– Возможности безграничны. Правило такое – ты никогда не сделаешь ничего, вынуждающее меня покинуть дом Адане или Укслей.

Про дом Кидан ожидала, а про Укслей – нет. Ей казалось, Сузеньосу не терпится покинуть место, которое его ослабляет. Зачем оставаться? Какая была причина не покидать место, которое лишает тебя власти?

– Все остальное допустимо? – осторожно спросил Сузеньос.

– Допустимо.

Палец Сузеньоса опустился к середине груди Кидан, разрежая туман и очерчивая ее шрам. Кидан резко вдохнула.

– Шрамы у акторов – редкость. Когда вампирская кровь так легкодоступна, шрамы затягиваются даже раньше, чем их наносят. – Сузеньос слегка нахмурился. – Откуда он у тебя?

– Не помню.

Кидан казалось, шрам появился в ночь, когда они с Джун сбежали вместе с тетей Силией.

Девочки очень крепко спали, а их разбудили, запихнули в машины и увезли прочь. Кидан аж оскалилась: столько жестокости было в этом шраме, который оставили ножом, словно желая вырезать ей сердце.

Легкое прикосновение Сузеньоса вернуло ее к реальности, наэлектризовав кровь в венах.

– Мы договорились? – спросила Кидан, стараясь не закрывать глаза.

– Да.

Кидан выдохнула:

– Хорошо.

– Тогда, если позволишь, моя первая просьба. – Голос Сузеньоса изменился, стал хриплым. – Разреши мне от тебя напиться. Я хочу этого с тех пор, как впервые тебя увидел – ты сидела у огня, держала в руках птичку и звала на помощь, помнишь?

Кидан наклонила голову набок, открывая доступ к шее.

– Д-да.

– Нет, не сюда. Я не могу пить из шеи до церемонии компаньонства. И мы не хотим, чтобы ты видела мои сокровеннейшие желания, ведь так?

Кидан вспомнила, что увидела, когда ее укусила Инико. Корабли. Океан. Смерть. У нее сжался желудок. Так, что еще она знала? Укус в запястье открывал детство, укус в шею – тайные желания. Тогда куда…

Опустившись, он приник ртом к ее груди. Укус сюда пробуждал воспоминания о насилии. Очень подходяще.

Сначала Сузеньос ласкал ее языком, заставив лепетать, задыхаться от удовольствия. Опасно, очень опасно было позволять ему так себя касаться.

– Измени свое правило. – Дыхание Сузеньоса воспламеняло ей плоть. – Вели мне остановиться.

Кидан не велела.

Язык Сузеньоса скользил по телу Кидан, и ее пронзила невидимая нужда. Во рту пересохло, тело стало тяжелее обычного, сосредоточиться удавалось с трудом. Кидан давно забыла плотские желания своего тела, и сейчас оно, казалось, жаждало большего. А еще пуще ей хотелось заглянуть в его проклятый разум. Клыки Сузеньоса скользнули по чувствительной плоти Кидан и легонько прикусили. Кидан вскрикнула, вонзив ногти ему в голые плечи.

Картина на потолке кружилась и таяла: Кидан незаметно проникла в разум Сузеньоса и стала им. Дикая сила протекала по ее мышцам, когда Сузеньос ворвался в просторную комнату и убил семь оставшихся дранаиков Дома Адане. Они все узнали какой-то секрет, возможно, то, что в одной комнате он был смертным, поэтому все должны были умереть. Его руки, ее руки стали скользкими от крови, легкие горели от напряжения. Вокруг Сузеньоса падало одно тело за другим, пачкая его одежду бесконечным красным.

Сбитая с толку, Кидан прислонилась к его плечам и внимательно осмотрела его руки. Ни следа крови. Острая боль прокатилась по ее телу: картинка слишком быстро блекла, она отделялась от него, теряя силу. Она снова стала человеком.

Сузеньос поднял голову – уголок его рта краснел от крови Кидан. Он был само солнце, пылающее жизнью, концы его твистов словно воспламенились. Пальцы Кидан неуверенно зарылись в его густые волосы. Свет проник и в нее.

– Что ты видела? – В голосе Сузеньоса слышалась живительная влага.

Кидан пальцем обвела его золотое лицо – у Сузеньоса перехватило дыхание, потом закрылись глаза.

– Силу, – ответила девушка, в груди у нее стало тесно. – А что видел ты?

Когда Сузеньос разлепил веки, в его черных глазах воспламенились золотые искры.

– Вопящую женщину. Пылающий дом. Тебя, сгорающую вместе с ним.

Ну вот. Теперь Сузеньос действительно знал, что она сделала с Мамой Аноэт. Одно чудовище расправилось с другим. В будущем именно так они могли относиться друг к другу, так могли одолевать своих врагов. Они разберутся с каждым членом «Тринадцатых», но в первую очередь займутся теми, кто окружил новых друзей Кидан.

47

Кидан листала «Традиционные мифы Абиссинии» в башне отделения философии, дожидаясь Слен и Юсефа. Она хотела, чтобы Слен рассказала ей все, что знает о «Тринадцатых», и принесла сборник мифов, чтобы ее задобрить.

Профессор Андреас отверг их текущую трактовку квадрантизма.

«Четыре квадранта дранаика образуют рай, зеркалом которого является смертный».

Они пытались понять, из чего именно состоит рай, но терпели поражение на каждом повороте. Кидан просматривала мифы о рае и аде, включенные в сборник. Может, под раем подразумевалась высшая сила. Для Юсефа рай был в созидании, поэтому он ежедневно тратил по четыре часа, практикуясь в своем искусстве.

Кидан наткнулась на миф о космосе – о том, как молния ударила в дерево, служившее порталом между мирами. Она провела пальцем к иллюстрации внизу страницы. Та была подписана «Дерево рая и ада», но на ааракском «рай и ад» передавались одним словом – esat. В скобках было написано – «вода или пламя».

– Рай и ад – одно слово, – сказала себе Кидан.

В оригинальном тексте курса дранактии использовалось слово esat, которое Слен поняла как «рай». И не только она, а все, кто практиковал квадрантизм.

Кидан переписала фразу, сменив слово «рай» на «чистилище», и откинулась назад, глубоко потрясенная.

«Четыре квадранта дранаика образуют чистилище, зеркалом которого является смертный».

Когда подоспели сокурсники, Кидан объяснила им свои размышления.

– Мы неправильно переводили термин. Нам нужно изучать чистилище дранаиков.

Слен тотчас взяла сборник мифов.

– Это невозможно, – проговорил Юсеф. – Рай дранаика в равновесии четырех столпов – духовного, ментального, физического и материального благополучия. Смертные, которые отражают его зеркалом, находятся в гармонии с природой и способны воплощать ее чудеса.

Слен спокойно читала текст мифа, с каждым новым предложением ее лицо все больше вытягивалось от удивления.

– Кидан однозначно права. Как же я это упустила?

Юсеф взял книгу в испачканные рашкулем руки и, хмурясь, прочитал текст:

– Чистилище. Хочешь сказать, я практикую технику медитации, которая приносит боль?

Кидан вгляделась в его дрожащие плечи.

– Ты как, ничего?

– Мне нужно идти.

Юсеф ушел. Кидан хотела отправиться за ним, но Слен рассуждала вслух, приближаясь к раскрытию этой тяжелейшей темы.

– Здесь говорится, что смертный – зеркальное отражение их чистилища. Как нам это доказать?

Девушки устроили брейншторм, вспоминая зацепки, которые мог дать им профессор.

Голова Слен работала в ускоренном режиме.

– А что, если нам нужно спросить у дранаиков? В первом задании нам нужно было сравнить и выбрать, кому из студентов остаться на курсе, а сейчас нам нужно сравнить себя с дранаиками.

– Может быть. Для кого-то чистилище очень личное. Единственный способ узнать о нем – спросить.

Пару секунд Слен молчала.

– Да, и сравнить со своим.

Кидан резко сглотнула. Зачем им дали такое задание? Это же грубое вторжение в личное пространство, не менее насильственное, чем требование признаться в убийстве. Другой тревожный момент заключался в том, кто из вампиров согласится делиться личным и какой ценой? Теперь она понимала, почему профессор Андреас сказал, что курс окончит лишь один актор.

У Кидан зазвенел мобильный – прилетела эсэмэска от Джи Кея.

«Пожалуйста, приходи. Юсеф громит свою комнату».

Кидан быстро отправила ответ:

«Почему?»

«На молодежной выставке искусств самым перспективным художником назвали Руфиала Мэкэри».

Кидан выругалась.

– У Юсефа проблемы. Пойдем.

Слен осталась у раскрытой книги.

– Слен, пойдем.

– Нам нельзя тратить время. Я буду собирать информацию.

Кидан проверила, что в коридоре никого нет, потом, понизив голос, сказала:

– Нам нужно поговорить о вампире, который сбросил Рамин с башни.

Слен замерла.

– Зачем?

– У меня есть план. Можешь мне довериться.

– Ты спасла Сузеньоса. Теперь «Тринадцатые» злятся.

Кидан начала протестовать, но Слен перебила ее:

– Нет ничего важнее, чем сдать дранактию.

Глядя на спину Слен, Кидан подавила свое разочарование, но тут прилетела еще одна срочная эсэмэска от Джи Кея, и она поспешила к выходу.

* * *

Дом Умилов находился в десяти минутах ходьбы от башни отделения философии. Кидан впустила экономка, и девушка быстро поднялась в комнату Юсефа.

Дверь открыл вздохнувший с облегчением Джи Кей:

– Заходи.

Золотой и красный цвета присутствовали на ковре, на обивке мебели, на постельном белье. Юсеф, рискованно взобравшийся на выдвинутый ящик, пытался содрать со стены свой угольный рисунок.

– Юсеф! – окликнула его Кидан.

Парень повернулся, глянув на нее остекленевшими глазами.

– Мне нужно начать сначала. Все мои работы неправильные. Я иду не по тому пути.

– Хорошо, но ты спускайся. Давай поговорим, – попросила Кидан.

Юсеф продолжал балансировать на выдвинутом ящике, глядя на портрет пожилого, похожего на него мужчины. Колоссальное внимание, уделенное морщинам вокруг глаз и родимому пятну на лбу, производило впечатление. Омар Умил.

– Я ошибался, Кидан. И насчет квадрантизма ошибался. Вдруг я не могу творить, потому что поддерживаю все четыре квадранта? Я убиваюсь, пытаясь удержать их в равновесии, а дело вообще не в этом. Это чистилище. Я загоняю себя в ад.

– О чем это ты? – Кидан и Джи Кей обменялись встревоженными взглядами.

Юсеф не ответил, и беспокойство Кидан удвоилось. Он вел себя эксцентрично, как его отец, – точь-в-точь как когда Омар Умил попросил комок паутины.

Раскрытый ноутбук Юсефа показывал экспозицию «самого перспективного художника» и сияющую улыбку Руфиала Мэкэри, позирующего перед камерами.

Существо внутри Кидан развернулось, потянулось и выпустило когти, почуяв угрозу. Девушка подняла ноутбук, разглядывая изгиб улыбки Руфиала Мэкэри. На этот раз желания сдерживаться не возникло.

Вспомнилась надрывная мольба Омара Умила: «Защити моего сына».

Пока Джи Кей утешал Юсефа, Кидан проскользнула в подвал. В пяти половицах от внешнего левого угла она нашла ту, слабо помеченную, о которой говорил Омар Умил, и подняла ее. Кидан вытащила тяжелый ящик и вскрыла его. Сверху лежало альпинистское снаряжение, веревки и пики. Кидан запустила руки внутрь и нащупала рог. Рядом лежали пистолет и семь коробок с пулями. Ощущение силы захлестнуло Кидан: столько добра! Отлично. Ей следовало приготовиться к тому, что случится дальше.

48

Кидан и Сузеньос расположились в кабинете – устроились на диване перед камином и обсуждали разные способы беззвучного лишения жизни. Договоренность дала им новые возможности, и очень подходящим казалось то, что их первой совместной операцией будет убийство. Всю ненависть друг к другу они направили на конкретное задание и наслаждались своей работой, как два хирурга у истекающего кровью тела.

Их первой мишенью станет Руфиал Мэкэри. Это была первая просьба Кидан.

Она поделилась тремя слагаемыми беззвучного убийства: незаметное оружие, безлюдное место, связанная история. В припадках гнева она уже видела ад, который разверзается, когда рушатся эти константы. Убийство – болтливая тварь, сплетничать обожает. Им надо было начисто лишить ее информации.

Руфиал Мэкэри был студентом занятым, окруженным людьми почти всегда, когда не работал. Третье помещение на втором этаже художественного музея Дома Умилов посвящалось искусству мозаики – жанру Руфиала. Стеллажи ломились от керамики и цветных камней, ожидающих, когда их разобьют и сложат в потрясающие предметы искусства.

Одно неловкое движение чревато оглушительным грохотом. А еще то помещение отлично просматривалось и от лифта, и боковой камерой. Но если Руфиалу придется перебраться в западное крыло здания, где у камер есть слепая зона, Кидан с Сузеньосом получат свое безлюдное место.

С оружием получалось сложнее. Гибель Руфиала должна была выглядеть случайной, чтобы не пришлось двигать тело и хоронить его, теряя контроль над историей и вызывая подозрения.

Кидан рассмотрела идею отравления и оценила ее потенциальную необнаруживаемость. Стоило лишь отравить мозаичное стекло или стены в его комнате. Таким образом, не сразу, но довольно скоро Руфиал умрет.

Сузеньос наблюдал за ней, поднеся стакан к губам.

– Ты становишься до опасного неотразимой.

Кидан потянулась к вазе с фруктами, стоявшей на столике, и надкусила клубнику.

– Ты не участвуешь в обсуждении.

– Я заворожен работой твоего темного ума.

Кидан строго на него взглянула:

– Да ладно, ты наверняка знаешь более простой способ от него избавиться. Поделись со мной!

– Это обидный домысел. Я редко трачу столько времени, планируя убийства.

Губы Кидан чуть заметно дрогнули. Сузеньос придвинулся ближе, задев скрещенными ногами ноги Кидан,

– Что за улыбка?

Когда Кидан подняла голову, от улыбки не осталось и следа.

– Нужно понять, почему «Тринадцатые» играют против тебя, – серьезно сказала Кидан.

Свет в глазах Сузеньоса погас, сменившись грозными тучами.

– Я всегда знал, что семьи не обрадуются тому, что вампир наследует дом. Для Укслея такое случилось бы впервые. Но опуститься до попыток меня подставить… Не думал, что они на такое способны.

Кидан понимала досаду Сузеньоса.

– Омар Умил сказал, что Домам нужна независимость, чтобы каждый мог установить свой закон.

Сузеньос выпрямил спину.

– Ты уверена?

Кидан кивнула.

Сузеньос глянул на пламя камина, в его лице читалась тревога.

– Это нарушит всеобщий закон. Укслей станет уязвим. – Голос Сузеньоса помрачнел. – Какого черта они замышляют?

– Мне вот непонятно, почему бы им просто не нарушить закон университета? Зачем организовывать для этого целое сообщество?

– Декан Фэрис натравит своих сиционов на любой Дом, который осмелится нарушить пограничный закон. Если «Тринадцатые» планируют его нарушить – очень сомневаюсь, что это им в принципе по силам – каждый из приграничных Домов должен будет сделать это в одно и то же время. Чтобы декан Фэрис не успела устранить течь.

Холодный расчет во взгляде Сузеньоса заставил Кидан содрогнуться.

– «Тринадцатые» забрали Джун, – тихо проговорила Кидан. – По словам Омара, им нужна наследница, и они ее не обидят. – У нее задрожала нижняя губа. – Что ты на это скажешь?

Сузеньос долго обдумывал услышанное.

– Вполне вероятно. Особенно, раз ты дала понять, что их сторону не принимаешь. Им будет нужно, чтобы появилась Джун и вступила во владение Домом Адане. Если они ее похитили, то она жива.

– Но кто назвал Маме Аноэт твое имя?

Сузеньос поскреб подбородок.

– Скорее всего, тот же вампир, который убил Рамин. Ты знаешь, кто он.

Это знала только Слен.

– Нет, но я выясню, – заявила Кидан со стальной решимостью.

Сузеньос горестно улыбнулся:

– Только подумать, все это время у нас был один враг. Мы слишком долго играли друг против друга. Если честно, это оскорбительно. Когда выясню, кто именно все это спланировал, он или она будет умирать долгой мучительной смертью.

От такого обещания волосы на затылке у Кидан встали дыбом.

Сузеньос внимательно оглядел девушку.

– Мы должны доверять друг другу. Никаких больше игр.

Дом заскрипел от такого заявления. Могла ли Кидан по-настоящему доверять Сузеньосу? Задача казалась сложной и требовала времени. Но они могли не торопиться. Кидан кивнула и глубже села на диван, запрокинув голову так, что свет от камина золотил ее.

Напряжение схлынуло с ее тела, плечи расслабились. Кидан не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой довольной в своем доме.

В своем доме. Как же странно считать этот кошмарный дом своим.

– Вернемся к Руфиалу. Думаю, партнерство с вампиром должно давать определенные преимущества. Знаю, у вас есть сила и скорость, а что еще? – спросила девушка.

– Я уже соответствую твоим стандартам? – поинтересовался Сузеньос, и Кидан не сдержала улыбку.

– Юсеф сказал, у вас есть когти, но ведь он надо мной прикалывается.

– У нас впрямь есть когти.

Кидан села прямее, ее взгляд упал на большие ладони Сузеньоса.

– Правда? Можно посмотреть?

Глаза Сузеньоса весело блестели, когда он протянул девушке руку. Темно-шоколадную кожу украшали светло-зеленые вены в форме молнии. Короткие чистые ногти вдруг выросли в широкие когти, на концах черные, словно их макнули в уголь. Кидан аж рот приоткрыла, очерчивая черненые ногти кончиком пальцев, – такими легко перерезать нитку.

– Почему же я никогда не видела, как ты ими пользуешься? – Голос Кидан переполняло восхищение.

– Когти часто означают, что мы позволили естеству овладеть нами полностью, стали чудовищами больше, чем людьми. Немногим из нас это по душе… а тебе явно нравится.

Кидан мигом отняла руку.

– Меня просто интересовала твоя суперсила.

Сузеньос продолжал лыбиться.

– Истинная суперсила – способность вводить собственный закон в пределах своего дома. – Он протянул руку. – Идем?

У Кидан аж живот свело. Но так они договорились. Сузеньос помогал ей с «Тринадцатыми». Она помогала Сузеньосу подчинить дом себе. Каждый вечер они будут пытаться противостоять обсерватории. Вместе. Чтобы подчинить дом себе, требовался мир.

Они прошли к залитой сиянием комнате. Внутри у Кидан все сжалось от дурного предчувствия. В последний раз, когда она вошла в ту комнату, Джун скормила ей синюю таблетку.

– Сколько мы должны там пробыть?

– Как можно дольше.

Ноги у Кидан стали как ватные.

– Мои родные… Зачем они ввели закон против тебя?

– Чтобы я оставался здесь и вечно охранял дом.

Такое звучало чуть ли не жестоко. Если он десятилетиями их поддерживал, почему они ему не доверяли? Словно прочитав ее мысли, Сузеньос заговорил негромким голосом, скрестив руки на груди:

– Твои родители не могли оставить дом тому, кто не ценит смертную жизнь. Им следовало избавить меня от этого пагубного порока, а разве есть способ лучше, чем превратить меня в человека? – На последнем слове Сузеньос скривился и зло уставился на залитую бледным светом комнату. – Поэтому это место лишает меня бессмертия и заставляет заглянуть в лицо смерти.

– Но закон направлен против одного тебя. Не против других дранаиков Адане. Почему?

Сузеньос провел по лицу рукой.

– Твои родные застигли меня в бегах. Они беспокоились, что если я почувствую опасность, я их брошу. Вот и захотели удостовериться, что я никогда не покину Укслей.

Застигли его в бегах… от чего?

– Погоди, ты не можешь покинуть Укслей?

– Однажды я это сделал, а когда вернулся, одна из комнат изменилась.

Догадалась Кидан не сразу.

– Покинув Укслей, ты подверг Дом опасности?

Терзаемый гневом, Сузеньос поскреб подбородок.

– Формулировка закона намеренно размыта, я никогда заранее не знаю, что приведет его в исполнение. Приходится быть очень осторожным, иначе дом разъедает меня, кусок за куском, комната за комнатой.

Кидан нахмурила брови:

– Почему бы не покинуть Укслей и больше не возвращаться? Закон действует лишь в пределах этого дома, так? Для тебя главное – позаботиться о том, чтобы никогда сюда больше не возвращаться.

В лице Сузеньоса собралась целая буря.

– Нет, Укслей – единственное защищенное место.

Защищенное? Это место защищено?

– Защищенное от чего?

Сузеньос раздраженно вздохнул:

– Больше я сказать тебе не могу. Хотел бы, но не могу. Даже эти слова могут спровоцировать исполнение закона.

Сузеньос сжимал и разжимал кулаки в отчаянии. Кидан насупилась. Вспомнились ночи, когда он лежал полумертвый, пока Этете не вытаскивала его из комнаты. Сузеньос всех убедил, что он неуязвим и может поступать как захочет, а на деле ничем не отличался от нее и был связан своим обещанием и своим словом.

Кидан вошла в комнату, готовясь к мертвенному холоду, судорожно вдохнувший воздух Сузеньос – следом. Оба сели на пол, подставив коричневую кожу свету луны, и стали ждать, когда на них обрушатся мечи.

Началось с Джун. Спящей, безжизненной. Потом закричала умирающая Мама Аноэт. Потом весь мир стал бояться Кидан.

Девушка закусила губу так сильно, что лопнула кожа и потекла кровь. Сузеньос переносил боль лучше – он зажмурился, и единственным признаком его терзаний были ладони, сжавшиеся в кулаки, и вены, набухшие на руках.

Образ, мучивший Кидан, превратился в знакомое лицо – в ее собственное. Кидан с красными глазами и окровавленным ртом. Эта ипостась Кидан не наблюдала за Джун из-за окна – она впивалась Джун в шею, пачкая себе губы. Эта Кидан убила приемную мать и бурлила от гнева, а не от горя или сожаления. К сестре она не испытывала ничего, кроме презрения, и жаждала проучить Джун за то, что та бросила ее. Она хотела разодрать ей кожу и залить в раны ужас. Эта Кидан должна была умереть.

К ней явился призрак Джун с глазами-лунами и ножом в руке. Пальцы Кидан оплели рукоять, и Джун помогла ей направить нож к груди Сузеньоса.

«Давай».

Потом нож развернулся: рука Кидан направила его к своему сердцу.

«Давай же».

Кидан умоляла собственное сознание. Вместе они могли приносить пользу, но в этой комнате Джун ее не слушала. Ее глаза впились в Кидан, воспламеняясь, как геенна огненная. Кидан охнула, изнутри поднялось желание закричать. Боль и вопль двигались вместе. Другого выхода, другого способа разрядки у нее не было. Держать боль внутри она не могла. Нужно было уйти.

Сузеньос открыл глаза. Говорить ни один из них не мог, но его взгляд велел ей держаться. Не покидать комнату. Кидан, щеки которой стали мокрыми, умоляла его уйти.

«Давай! Убей его сейчас же. Искорени все зло».

Слова Джун гремели громом.

Выпад – Кидан с диким воплем бросилась на Сузеньоса. Тот поднял брови, стараясь ее удержать. Нож выпал из руки Кидан, только это ее не остановило. Она цеплялась и царапалась, задела щеку, пустив теплую кровь. Сузеньос зашипел, оттолкнув ее в сторону. Иллюзии разбились, они оба рванули к выходу и, тяжело дыша, вылетели в коридор.

– Нам будет тяжелее, чем я думал, – прохрипел Сузеньос, коснулся своей щеки и с отвращением растер кровь между пальцами. Царапина уже затягивалась, кожа восстанавливалась.

– Не знаю, что случилось, – прошептала Кидан, вытаращив глаза. – Я не могла себя контролировать.

Сузеньос кивнул, будто бы понимая ее.

– Ты ищешь способ облегчить боль. К моему сожалению, тебе кажется, что самый простой путь к этому – убить меня.

Сузеньос пригвоздил ее нечитаемым взглядом. Убить не только его. Саму Кидан тоже. В обсерватории нож поворачивался к ее груди.

– Я тоже его чувствую, – наконец проговорил Сузеньос. – Тот глубинный инстинкт, велящий облегчить боль любым способом.

– Что он велит сделать тебе?

Сузеньос замялся – сжал, потом разжал кулаки.

– Повернуть время вспять и спасти мой народ от гибели.

Вот в чем была суть мучений Сузеньоса. Кидан заметила у него на шее цепочку с ключом, ведущим к одежде и сокровищам его людей, и нахмурилась, сожалея о том, что они были утеряны.

– Но это… невозможно.

– Теперь ты понимаешь проблему. – Сузеньос уставился на комнату, и огня в этом взгляде хватило бы, чтобы спалить ее дотла. – Отдыхай.

Кидан с благодарностью прижалась к стене. Сузеньос вошел в обсерваторию и устроился там. Его лицо становилось все более изможденным, ладони кровоточили, но он терпел, час за часом.

Их разумы, может, и слились, а вот сердца бились совершенно по-разному. Сузеньос боролся за бессмертие. Кидан боролась за смерть.

Их сущности разорвут комнату на куски.

49

Сузеньос сидел у себя в комнате и писал на письме адрес. Кидан прислонилась к дверной раме и смотрела, как в комнату льется солнечный свет. Комната приятно отличалась от мучительницы-обсерватории. Может, именно так он ее обустроил – для покоя и умиротворения.

Не переставая писать, Сузеньос сказал:

– Для Руфиала все готово. Дело времени.

Накануне стараниями Сузеньоса в туалете возле художественной мастерской Руфиала лопнули трубы. Многие раздраженные студенты бросились арендовать библиотечные комнаты перед выставкой, но Руфиалу сообщили о складском помещении, где бывший факультет археологии хранил свои артефакты. Тишина там стояла такая, что можно было услышать шепот древних муз. К концу дня мастерская Руфиала переехала на склад. Там камер не было.

Кидан расслабила плечи. Полной уверенности в их договоренности у девушки не было, но моменты, когда Сузеньос не сомневался в необходимости убийства, заставили ценить этот план.

– Что ты пишешь? – спросила она.

– Подойди и посмотри.

С каждым шагом комната снимала напряжение в ее теле, солнце прогоняло озноб. На мгновение она прикрыла глаза, чувствуя лишь теплый дождь и запах земли. Почему комната Сузеньоса так успокаивает?

Когда Кидан подняла веки, Сузеньос наблюдал за ней со странной пристальностью. Она откашлялась и подошла к столу, глядя дранаику через плечо, чтобы читать.

– Письма бессмертному? – спросила девушка, надеясь нарушить концентрацию его безмолвного внимания.

Сузеньос медленно оторвал взгляд от ее лица.

– Да, письма, адресованные мне.

Кидан посмотрела на стеллажи, тянущиеся к потолку. На них хранилась, наверное, тысяча свитков.

– Что конкретно они собой представляют?

– Услугу.

– Кому?

В голосе Сузеньоса звучал удивительный свет.

– В основном темнокожим женщинам, которые издавна и по сей день являются наименее защищенными членами общества. Когда я жил за пределами Укслея, я думал о том, как они могли бы попросить меня о помощи. Везде я попасть не мог, я не мог проникнуть к ним в дома и на рабочие места, а вот кусок пергамента с чернилами мог. В ту пору письма были самым доступным способом связи, и мы известили всех, кого смогли разыскать. Сначала никто не писал, а теперь пишут каждый день и каждый час. Одни просьбы срочные, другие – нет; третьи просто продиктованы желанием расширить границы их мира.

Казалось, Сузеньос гордится своей затеей, и просто невероятно было снова увидеть его в новой роли. Кидан никак не могла понять, которая из его ипостасей настоящая. Но число писем впечатляло, некоторые были написаны аж в девятнадцатом веке.

– И ты отвечаешь на каждое?

– Да.

– Что ты пишешь?

– Я пишу им правду. Эти женщины могут никогда меня не увидеть, но они почувствуют мое присутствие в своей жизни. Сегодня, завтра, через десять лет. Как тень облака или порыв ветра, в котором есть что-то личное, они почувствуют, что я их услышал.

Кидан наклонилась над столом, бездумно потянувшись за очередным письмом, когда ее браслет зацепился за ручку и расстегнулся. Синяя таблетка упала на стол, прежде чем Кидан успела ее поймать.

Сузеньос поднял ее, вопросительно хмуря брови.

«Черт!» У Кидан сжалось сердце.

Нужно было быстро думать, а она не могла подобрать слов.

– Кидан? – Ее имя окаменело у него на губах. – Это то, что я думаю?

– Не беспокойся. Это просто на всякий случай. – Девушка пожала плечами.

– Ты носишь с собой то, что может тебя убить просто на всякий случай. – В голосе Сузеньоса слышалась тревога.

– Хочу, чтобы это случилось по моему желанию. Если на меня нападут… хочу поставить точку прежде, чем станет совсем плохо, понимаешь?

Судя по выражению лица, Сузеньос не понимал. Кидан ему поверила и отошла подальше, чтобы застегнуть браслет. Слушать его мнение она не хотела.

Застегнуть браслет не получалось, подкралась боль из обсерватории. Призрак Джун просочился в комнату Сузеньоса, напоминая, чтобы она сдержала свое обещание.

«Искорени все зло».

Перемещение Сузеньоса Кидан не почувствовала, пока он не вытянул руку, так, чтобы она увидела, и не раскрыл ладонь. На ладони лежал кусочек застежки. Дрожащими пальцами Кидан взяла его, не зная, нервничает ли от неожиданной близости Сузеньоса, или потому, что он случайно раскрыл ее страшнейший секрет.

Сузеньос молчал, пока Кидан пыталась приделать металлическую деталь, раня подушечку большого пальца. Ладони Сузеньоса лежали поверх ладоней Кидан. Девушка отдала деталь ему, и он закрепил ее на застежке. Казалось, они снова в мастерской по ремонту артефактов, только на сей раз они чинили не древний экспонат. Они чинили кусок Кидан, оголенный для препарирования.

Браслет давно застегнули, а они все сидели в тишине. Растянувшееся в пространстве время позволило бешено бьющемуся сердцу Кидан успокоиться.

Она почувствовала себя обязанной поделиться историей браслета. Комната Сузеньоса шептала, что это безопасно.

– Браслет принадлежал Маме Аноэт. Я сделала один для нее, один для Джун. Мама Аноэт говорила, что бабочки – символ перемен, а каких именно, ни разу не уточнила. Некоторым людям лучше не меняться, согласен? – Грусть захлестнула Кидан. – Я изменилась, и это убило ее.

Слова Сузеньоса прозвучали негромко и серьезно:

– Ты сделала то, что должна была сделать.

Разумеется, Сузеньос не стал ее осуждать. Он не видел в убийствах ничего плохого.

– Думаешь, смерть освободит тебя? – прошептал Сузеньос. – Пустота опалит сильнее любого солнца.

– Меня интересует не поэтичность смерти, а наказание. Вдруг я хочу сгореть?

– Потому что ты такая злая, низкая и подлая. – Голос Сузеньоса светился насмешкой. – Если с тобой все так плохо, на что надеяться остальным?

– Я знаю, что я натворила, – резко проговорила Кидан. – Знаю, на что способна.

Какое-то время Сузеньос молчал.

– Досадно, что когда я наконец нашел себе потенциальную ровню, она не любит себя достаточно для того, чтобы остаться в этом мире. – Кидан захлопала карими глазами. – Как же ты покоришь обсерваторию, если так сильно себя ненавидишь?

Кидан, почти завороженная его вопросом, не могла отвести взгляд. Ее не переставала изумлять неподвижность Сузеньоса, бесстрастные черные глаза, которым не нужно было моргать и прерывать их гляделки.

– А ты впрямь себя любишь? – шепотом спросила Кидан.

Сузеньос всегда был таким постоянным и невозмутимым. Кидан хотелось прочувствовать подобное спокойствие. Каково это – продолжать жить, уже успев прожить века.

Сузеньос оказал ей любезность, обдумав вопрос. Потоки солнечного света танцевали на безупречной темной коже дранаика, и Кидан изумилась его безжалостной вечности.

– Да, люблю. Иначе я не стал бы бороться за бессмертие.

Теперь настал черед Кидан не моргать. Ее глаза заболели, влага пленкой застилала зрачки, но она не отводила взгляд.

– Как?

Сузеньос придвинулся ближе, наклонил голову и большим пальцем погладил Кидан по щеке. Неожиданная близость напугала, но она не отстранилась.

– Я научу тебя. Если позволишь, я научу тебя тысяче способов себя любить.

Обещание взбудоражило Кидан до глубины души.

Любить себя – дело опасное. Потому что когда Кидан любила, она любила без оглядки. Эгоистично.

Проигнорировав внезапный озноб, Кидан смущенно отступила. Выходя из комнаты, она провела пальцами по свиткам. Шепот, просьбы, желания, аккуратно облеченные в слова, ждали его внимания.

Позднее в тот же вечер Кидан неожиданно взялась писать первое письмо Сузеньосу. Слова заставляли сосредоточиваться, думать, о чем стоит говорить. Джун. Мама Аноэт. Смерть родителей. Вариантов было с избытком, но на странице появились другие слова, на удивление честные.

Письмо бессмертному.

Думаю, я родилась, чтобы умереть. Все, что я делаю, кажется бессмысленным или, чего пуще, вредит окружающим. Даже помыслы, кажущиеся благими, оборачиваются кровожадностью. Во мне живет что-то чужое. Что-то твердое и острое, рвущееся на свободу. Оно хочет ломать, крушить и перестраивать мир, громить его мне на утеху. Чем больше я борюсь с тем голодом, тем больше проигрываю. Он овладевает моими телом, душой и разумом. Терпеть его не могу. Хочу мира и покоя. Я должна покончить с этим голодом прежде, чем он одержит победу. Пожалуйста, скажите, как все это вынести.

Пальцы задрожали, Кидан поборола порыв все зачеркнуть. Ни свое имя, ни страну, ни год она не указала. Ей не хотелось, чтобы Сузеньос догадался, что письмо от нее.

На следующий день, когда дом опустел, Кидан сунула письмо под один из свитков, спрятав его полностью. Штора задрожала и, хотя словам ее было суждено потеряться, а просьбе – остаться без ответа, дом гудел и слушал, будто понимая ее.

50

Громкий стук в дверь разбудил Кидан среди ночи. Девушка бросилась вниз, по дороге включая свет.

– Кто там?

Стук продолжился, Кидан огляделась в поисках Сузеньоса, но в его части дома было темно.

Когда она отперла дверь, за порог метнулись две фигуры, одна из которых поддерживала другую. Юсеф навалился на Слен и издавал низкие жалобные звуки. Когда они вышли на свет, Кидан увидела кровь. Ее бросило в холод.

– Что случилось?

Во взгляде Слен читался шок, судя по голосу, она едва не задыхалась.

– Это не наша кровь.

Кидан замерла.

– Ты серьезно говорила, что я могу тебе доверять? – спросила Слен, голос которой перестал дрожать.

Потрясенная до глубины души, Кидан даже ответить не смогла.

– Так ты серьезно говорила? – громче переспросила Слен.

– Да-да, конечно.

После секундного колебания Слен передала ей Юсефа. Кидан чуть не рухнула под его весом.

– Мне нужно кое-что уладить.

– Погоди, что вы?..

Слен уже отвернулась, схватила куртку с вешалки и сбежала. Кидан попробовала пододвинуть Юсефа к дивану, но оба споткнулись в дюймах от него.

Юсеф дрожал. Кидан, пугавшаяся все сильнее, попыталась его успокоить, но он оттолкнул ее, сел на ковер и, зажав голову руками, что-то бормотал.

– Что случилось? – снова спросила она.

Юсеф шептал что-то на другом языке. Язык заплетался от горькой мольбы, раздиравшей Кидан сердце.

– Юсеф, пожалуйста, скажи, что случилось!

Над кудрями Юсефа возник Сузеньос.

– Прости меня, – сказал дранаик.

– Что?!

– Прости меня. Вот что он говорит. – Сузеньос поднял подбородок, обращаясь к Юсефу.

Юсеф продолжал раскачиваться взад-вперед, а Кидан шепотом его успокаивала.

– Руфиал… – выдохнул Юсеф.

Сузеньос сел рядом с ним на корточки.

– Что с Руфиалом?

В голосе Юсефа слышался лишь холодный шок.

– Он… мертв.

Юсеф уставился на свои окровавленные руки.

– Ты ему навредил? – еще тише прошептала Кидан.

– Я не думал… что смогу.

Юсеф тихонько всхлипывал, и у Кидан сжалось сердце. В своей жизни она молилась лишь дважды – в ночь, когда убила приемную мать, и в ночь, когда похитили Джун. Оба раза поставили ее на колени – Кидан уничтожила бы себя за то, чтобы вернуться назад и избежать обеих тяжелых утрат. Утрата души Юсефа была мучительна.

Кидан больше не молилась, а проклинала всех богов на свете за то, что забирают у нее последнее хорошее и светлое в жизни. Почему им недостаточно ее? Почему они отравляют окружающих?

– Помоги мне отвести его наверх, – тихо попросила Кидан Сузеньоса.

Каждый из них обнял Юсефа за плечо, они вместе отвели Юсефа в душевую и закрыли дверь.

– Что стряслось, мать его?! – спросила Кидан срывающимся голосом. – Юсеф этого не вынесет. Он хороший парень. Вдруг «Тринадцатые» теперь откроют на него охоту?

Кидан тотчас вернулась в роковую ночь, когда ее швырнули в клетку, как животное. У нее замерло сердце. Потом еще раз.

Сузеньос заметил, что лампочка у них над головой замигала, и заговорил, не дав ей покатиться по наклонной:

– Помни, что я тебе сказал. Ты поможешь ему, я помогу тебе.

Кивая, Кидан мысленно уцепилась за его слова.

Когда они спустились на первый этаж, Слен вернулась с упакованной картиной. От ее присутствия вспыхнула искра ярости.

– Ты заставила его это сделать? – спросила Кидан.

Слен уставилась на нее, как обычно, бесстрастно.

– Юсеф – последний человек, годный на нечто подобное.

Кидан бросилась к ней:

– Так что, черт побери, случилось?!

– Что еще важнее, где труп? – осведомился Сузеньос, появляясь у нее за спиной.

Слен посмотрела на Кидан и вскинула бровь.

– О нем позаботился мой дранаик.

– Твой дранаик из «Тринадцатых»? Кто именно?

Слен отвечать отказалась.

Сузеньос скрестил руки на груди, его лицо недоверчиво окаменело.

– Ты по какой-то особой причине скрываешь это от нас? Может, собираешься повесить свои убийства на очередного невинного?

Слен и Сузеньос буравили друг друга взглядами. Никто не моргал и не уступал. Минуты текли одна за другой. Кидан была уверена, что, не окажись ее рядом, эти двое бросились бы друг на друга.

Кидан нарушила тишину:

– Слен, расскажи нам, что случилось.

Кидан слишком волновалась, чтобы сидеть, пока Слен подробно описывала события ночи.

Вторую половину дня Руфиал Мэкэри провел, работая над мозаикой известного портрета «Дама в синем». Та мозаика сейчас и стояла, прислоненная к камину. Увидев ее, Кидан опустилась на диван, слегка шокированная ее красотой.

Для кожи дамы Руфиал выбрал керамику густого умбрового цвета и лазурное стекло для платья, ниспадавшего волнами. Стекло отражало голубое небо и оттеняло лицо дамы так, словно ее окутывало само море. Воссоздание оригинала получилось идеальным, не считая небольшого отклонения, – кровь создателя мозаики двумя четкими ручьями текла по груди и шее дамы, жуткими красными брызгами притягивая к ним внимание.

У Кидан зазвенело в ушах. Насилие выбивало ее из колеи, особенно со стороны человека, которого она считала ранимой душой.

Орудием убийства стал молоток. Тот самый молоток, которым Руфиал бил стекло и керамику, чтобы создать свое произведение.

– Зачем Юсефу творить такое? – шепотом спросила Кидан.

– Он тоже не знает. – Слен подалась вперед. – Сама понимаешь, он с этим не справится.

Ее тон Кидан не понравился.

– Мы ему поможем.

– Он всех нас утащит за собой.

– Мы не можем его бросить. «Тринадцатые» будут за ним охотиться.

– Я его знаю.

– Ты его знаешь! – У Кидан вырвался мерзкий смешок. – Тем не менее ты первая от него отказываешься?

– Я говорю ни о тюрьме, ни о «Тринадцатых». Я говорю о дранактии. Юсеф не сможет сосредоточиться, и это всем нам навредит.

– Ты бросишь друга ради зачета? – Кидан с изумлением вгляделась Слен в лицо.

– Я с самого начала честно говорила тебе о своих целях.

У Кидан затрепетали ноздри.

– Мы сдадим этот курс вместе.

Слен поднялась, чтобы уйти, но задержалась взглянуть на картину.

– Сожги эту штуковину и молись, чтобы «Тринадцатые» не пришли за каждым из нас.

Кидан уставилась на «Даму в синем». Жемчужные глаза дамы соответствовали ее небесной красоте. Портрет настолько заворожил девушку, что она не услышала, как кончился дождь. Лишь удлиняющаяся тень на диване предупредила ее, что рядом Юсеф. Девушка подскочила, пытаясь закрыть портрет.

Юсеф смотрел мимо нее, взгляд у него был затравленный и рассредоточенный.

Кидан бесцельно подняла руку, потом снова опустила.

– Сегодня тебе стоит переночевать здесь.

Юсеф не ответил.

Кидан переполняли вопросы, но Юсефу в его текущем состоянии она их задать не могла. Он подошел к дивану и растянулся на нем, по-прежнему не сводя глаз с портрета. Кидан принесла из постирочной одеяло, отдала Юсефу и замялась, не зная, стоит ли убрать портрет. Его следовало уничтожить. При этом ей хотелось посмотреть на него еще немного. Что-то в нем влекло ее. Кидан устроилась на диване напротив, дождалась, когда Юсеф заснет, унесла портрет на второй этаж и задвинула за свое трюмо. В убийстве Рамин, совершенном Слен, присутствовал определенный расчет, а совершенное Юсефом казалось внезапной вспышкой неконтролируемого насилия. Подобного Кидан ни от той, ни от другого не ожидала.

«Тебе их не спасти».

Голос Джун хлестнул ее из открытого окна, и Кидан бросилась его захлопывать. Ее дыхание превратилось в пар.

«А если они другим навредят? Мало тебе чужой крови на руках?»

Альтернативой было устранить своих новоиспеченных друзей. Кидан покачала головой. Ее друзья никому больше не навредят. Они совершили ошибку. Да, ошибку. Кидан обратила молитву к Джун: «Оставь их в покое».

В бредовом состоянии Кидан подумалось, что Джун травит ее друзей нарочно, завидуя, что Кидан, просыпаясь, первым делом думает о мирном будущем с ними.

51

Труп Руфиала Мэкэри обнаружился за территорией Укслея, руки и ноги были разбросаны по окрестному лесу. В невероятном отчете сообщалось, что его растерзал дикий зверь, лицо юноши было почти неузнаваемым. Дранаик Слен обращался с телами отвратительно.

Дом Мэкэри покрасил свои пины с изображением пера и пергамента в красный и похоронил Руфиала в семейном склепе рядом с его тетей, Хелен Мэкэри.

В кампусе организовали несколько консультаций для студентов, желающих поговорить с психологами. Помимо этого, никакого расследования не проводилось. Кидан поняла, что глубоко скорбели лишь по основным наследникам, вроде Рамин Аджтаф, а Руфиал был из побочной ветви клана, тринадцатым в очереди за наследством.

Юсеф не разговаривал еще три дня. Девушки регулярно сидели с ним, пока Слен не предложила переместить его в свободное помещение большого зала Андромеды. Если никаких мероприятий не проводилось, он частенько пустовал. Слен оставила Юсефу холст с красками и ушла. Кидан задержалась. Юсеф ел и рисовал, не говоря ни слова. Один за другим убегали часы, и Кидан волновалась все сильнее. Она начала привыкать к скрежету рашкуля по холсту и запаху жареных тыквенных семечек, всюду сопровождавших Юсефа.

Юсеф отошел от холста, весь перемазанный серой, белой и темно-синей краской.

– Его больше нет. – Голос был слабый, дрожащий, но принадлежал ему, Юсефу. Юсеф заговорил!

Кидан, сидевшая в неудобной позе, выпрямилась и отложила книгу, которую принесла.

Юсеф нарисовал темнокожую женщину, стоящую на горячих углях. С перекошенным от боли лицом она держала на себе четверых детей. Отчаянно спасаясь от огня, малыши цеплялись ей за одежду, карабкались на спину и шею, впивались в плоть. Кидан завороженно глядела на картину. Юсефу удалось запечатлеть материнскую любовь такой чистоты, что Кидан не могла ни рассматривать картину, ни оторваться от нее. Называлась картина «Четверное чистилище».

– Чего больше нет? – тихо спросила Кидан, приближаясь к картине.

Юсеф захлопал глазами, по щеке у него побежала слеза.

– Не хочу ее уничтожать. Голос, который обычно велит мне сжечь мои картины, его… больше нет.

– Это же хорошо, правда?

– Хорошо. – Голос Юсефа задрожал от боли. – Хорошо ли, что я не испытываю ненависти к себе в тот единственный момент, когда должен?

Кидан потупилась.

– Кидан, я… я человека убил. – Юсеф огляделся по сторонам, словно внезапно это осознав. – Почему меня не арестовывают?

– Мы со Слен об этом позаботились.

Юсеф категорично закачал головой:

– Зачем бы вам это делать? Почему вы вмешались?

– Мы знаем, что ты хороший человек. Мы не позволим, чтобы твоя жизнь пошла прахом из-за несчастного случая.

Юсеф уставился на нее с непониманием:

– Из-за несчастного случая?

Эту истину Кидан повторяла себе последние три дня. Юсеф – хороший парень. Случившееся не должно запятнать его доб-рое имя.

– Из-за несчастного случая, – повторила Кидан и схватила его за плечи. – Если все было как-то по-другому, ты должен нам рассказать.

Юсеф было отшатнулся, но она впилась ему в плечи пальцами.

– Дело сделано, Юсеф. Мы тебе поможем, обещаю.

Кидан не отпускала Юсефа, пока тот ей не поверил и в его потухших глазах не появились проблески света. Она не могла допустить, чтобы с Юсефом получилось так же, как с ней. Насколько иначе сложилась бы ее жизнь, если бы кто-то разыскал ее после убийства Мамы Аноэт? Если бы успокоил и сказал, что все будет хорошо? У Кидан аж спину свело от воспоминаний. «Такое повториться не должно».

У двери появилась Слен, окинула их взглядом.

Кидан позволила Юсефу вернуться к работе и подошла к сокурснице.

– А ты хорошо с ним справляешься, – отметила Слен.

Кидан глянула на нее:

– Ты тоже. Поэтому ты привела его сюда рисовать, да?

Слен не ответила, но Кидан начинала видеть, что творится за ее стальной броней. Не то чтобы Слен не переживала за Юсефа, она просто не хотела это показывать. И вопреки своему бездушному признанию, Слен мучилась чувством вины за смерть Рамин. Однажды на заре, когда еще птицы не пели, Кидан заметила ее у могилы.

Кидан вздохнула:

– Знаю, ты по-прежнему не доверяешь мне, и я сама не уверена, что доверяю тебе, но у меня есть план.

– У нас уже был план. Добиться ареста Сузеньоса. И ты его сорвала. – В голосе Слен послышалось напряжение.

– Знаю, ты, Слен, хочешь обрести свободу. Но не позволяй «Тринадцатым» собой манипулировать.

От этих слов Слен замялась, потом неохотно спросила:

– И в чем состоит твой план?

– Ты скажешь мне, кто убил Рамин, а мы с Сузеньосом устраним всех членов «Тринадцатых».

Черные глаза Слен впились в Кидан, выискивая признаки лжи и вероломства.

– Это самоубийство. В «Тринадцатых» состоит добрая половина Укслея.

– Мне плевать! – с ненавистью воскликнула Кидан. – У них моя сестра.

Слен с опаской на нее взглянула:

– Мой отец не должен выйти на свободу.

– Не должен. Никто не понимает это лучше, чем я. – Кидан сделала вдох. – Ну, кто сбросил Рамин с башни?

Между ними надолго воцарилась тишина.

– Его зовут Тит Левин. Сперва я с ним поговорю. Он встретится с тобой завтра после занятий.

– Спасибо. – Кидан выдохнула.

Слен смотрела, как Юсеф тянется за краской.

– Кстати о завтра. Ты помнишь, что должна сделать, чтобы сдать квадрантизм?

Кидан вздохнула:

– Узнать о самом чудовищном поступке моего вампира. Чудесно.

Кидан ждала подходящего момента, чтобы спросить Сузеньоса о его чистилище, но инцидент с Юсефом заставил ее забыть о задании. С учетом того, как ревностно Сузеньос хранил свои секреты, легким оно оказаться не могло.

52

– Пожалуйста, помоги мне с квадрантизмом. – Кидан подошла к столу Сузеньоса, и ее тень упала на его письма.

Сосредотачиваясь, Сузеньос дважды стучал ручкой, ставя точку в конце предложения. Кидан нравился ритм его письма – скрип-скрип, ш-ши-ир, черк, стук-стук.

– Хм-м?

– Ничего серьезного, – небрежно проговорила Кидан. – Просто хотелось узнать, на что похоже твое чистилище. – Кидан обвела взглядом край его стола.

Сузеньос отпустил ручку.

– С таким же успехом ты могла бы попросить разодрать себе душу и подать тебе на блюде.

– Ну, если ты предпочитаешь так, возражать не буду.

Губы Сузеньоса изогнулись в игривой улыбке. Он отложил ручку и шагнул к Кидан, сократив расстояние между ними.

Кидан судорожно втянула воздух, когда Сузеньос коснулся внутренней поверхности ее бедра. Пальцы дранаика делали легкие круговые движения; ее грудь поднялась и опустилась. Новое развитие их отношений казалось странным, и девушка ненавидела себя за то, что оно ей не отвратительно.

– Что ты делаешь? – хрипло спросила Кидан.

– Знаешь ведь, как человеческое тело связано с укусами?

– Да, – ответила Кидан после паузы.

– Которые из моих мыслей ты увидишь, если я укушу тебя сюда?

Пальцы Сузеньоса касались ее сквозь брюки, а по спине Кидан все равно бежали мурашки удовольствия.

Кидан сжала запястье Сузеньоса.

– Не знаю.

– Греховные.

Кидан тотчас вытаращила глаза, отчего губы Сузеньоса дрогнули в улыбке.

– Ну вот, ты понимаешь, что это единственный способ узнать правду.

Кидан оттолкнула Сузеньоса – легонько, не чтобы лишиться возможности пересчитать его ресницы, а лишь чтобы сохранить ясность мышления.

– Или ты просто мог бы мне сказать.

– Нет, мне куда больше нравится так. – Улыбка Сузеньоса стала победоносной.

Кидан впилась во внутреннюю поверхность стола, сосредоточив тревогу там.

– Потому что ты тоже хочешь заглянуть мне в голову.

– Постоянно хочу.

– Ты уже знаешь, что у меня в мыслях. Что я сделала с Мамой Аноэт.

Указательным пальцем Сузеньос очертил ей брови, заставляя смотреть прямо на него.

– Если бы я знал, в твоих глазах не было бы столько страха. В чем дело, yené Роана? Что ты скрываешь?

Взгляд Кидан скользнул ему на грудь.

– Ничего.

В качестве наказания Сузеньос убрал теплую руку с ее бедра, и Кидан подавила соблазн податься вперед.

– Обидно завалить дранактию, зайдя так далеко.

– Это просьба.

– Тогда у меня тоже просьба.

Кидан прищурилась.

– Твои грехи я могу представить и так. Ты убил много людей.

Сузеньос улыбнулся так, что клыки обнажились.

– Мы оба знаем, что есть деяния куда хуже убийства.

Кидан претило то, как Сузеньос впивается в нее взглядом, дотягивается до глубины души и вытаскивает искореженные мысли, говорящие о ее развращенности.

Сузеньос шагнул к стеллажу, возвращаясь к работе. Кидан выглянула в окно. Призрачные очертания университетских зданий проглядывали сквозь деревья на территории Адане. В коридорах шуршал полуденный ветер, фонари в виде львов просыпались, чтобы рассеять всеобволакивающий туман. Укслей хранил свои тайны, но требовал, чтобы студенты раздирали себе плоть и истекали кровью. Древние камни Укслея будут довольны, только если насытятся их страданиями.

Дранактия. Ужасный предмет.

Кидан расстегнула брюки.

Рука Сузеньоса застыла над свитком.

– Что ты делаешь?

Времени на размышление Кидан себе не дала. От размышлений становилось больно, а ей хотелось облегчения. Она сняла брюки и залезла на письменный стол, такой высокий, что кончики пальцев ног едва касались пола.

– Я же объясняла, что у меня задание. – Именно этим и было происходящее. Заданием.

Губы Сузеньоса дрогнули, и он медленно направился к Кидан. Не сводя глаз с девушки, он опустился на колени между ее ног и положил их себе на плечи. У Кидан сжался желудок. Ощущения были не такие, как в ванной Аровы… куда интимнее. Кровь прилила к коже. Что они увидят в мыслях друг друга?

Язык Сузеньоса коснулся ее плоти, и Кидан крепче стиснула край стола.

– Хочу узнать тебя. – Дыхание Сузеньоса обжигало, как огонь. – Возможность заглянуть в твои мысли – один из немногих подарков, за который я благодарен нашему клятому миру.

Слова дранаика ласкали Кидан слух, размывая границы комнаты, пока не осталось лишь ощущение его губ на коже.

– Не суди меня, yené Роана, – предупредил Сузеньос.

Мышцы бедер Кидан резко сократились.

– Я всегда буду тебя судить. – Слова Кидан прозвучали высокопарно. – Хочу, чтобы ты убил меня в день, когда я перестану.

Сузеньос улыбнулся ей в кожу.

– В день, когда перестанешь, я захочу видеть тебя в своей постели.

Не успела Кидан обдумать его слова, Сузеньос укусил ее. Сильно.

Кидан зашипела, запуская пальцы ему в твисты, и запрокинула голову. Череп гудел: таким болезненным получился укус. Клубки солнечных лучей кружились бешеным потоком, пока глаза у Кидан не закатились. Во мраке замелькали обрывки образов.

Сузеньос. Смертный и совсем юный. На нечесаных волосах корона. Целый двор, обожающий нового наивного императора.

Клыкастые чудовища штурмуют стены замка. Они явились, чтобы испить крови юного императора. Смерть императора за свободу страны. Обмен вполне справедливый. Но император дрогнул перед лицом смерти.

Он бежал, обманул смерть и воскрес одним из них. Он отомстил и полуголым стоял в тронном зале, возрожденный, с неутолимым голодом. Но изголодался он не по крови, а жаждал компании. Вечной компании.

Он охотился на вампиров, брал их в плен и пытал, заставляя отдать бессмертие его народу. Дворец утопал в крови, пока Сузеньос заставлял придворных пить кровь вампиров, отказываясь от человечности. Шесть дней они спали, а потом проснулись один за другим.

Первым проснулся парень с глубоким шрамом на шее и раненой рукой.

Сузеньос – дранаик. Жестокий. Повзрослевший. С кровоточащей раной, опоясывающей лоб. Целый двор вампиров, верных своему новому предводителю.

Образ промелькнул, годы превратились в десятилетия, а вампиры все что-то искали. Месть. Власть. Войско невероятной силы шло во тьму за своим императором. Тьма тянулась в прошлое, длинными пальцами теней выжимая ужасные крики. Император вел их на бесконечные муки.

Сцена изменилась, глаза юного короля покраснели и застыли, его образ померк.

Кидан коснулась виска, борясь с головокружением, которое всегда уносило видения.

– Достаточно увидела? – Сырой и невнятный, голос Сузеньоса словно летел с другого берега океана.

Кидан захлопала глазами, глядя на дранаика, сидящего у нее между ног. Тот же юноша, но потусторонний и жестокий.

– Ты сказал, что твои придворные погибли, – тяжело дыша, проговорила Кидан.

– Да, погибли.

– Нет… это ты их убил… – заикаясь, пролепетала Кидан, вспоминая комнату с артефактами, коллекцию из сотни предметов. – Ты убил всех во дворце. Ты… принудил их стать вампирами.

Широко раскрытые глаза Сузеньоса не мигали, признавая правду. На губах еще не высохла кровь Кидан.

– Да.

Кидан не могла осознать масштаб такого акта насилия.

– Сколько лет тебе было?

– Девятнадцать.

– Достаточно, чтобы отличать добро от зла.

– Ну вот и осуждение.

Кидан покачала головой.

– Но ближе к концу… Вас всех терзала нескончаемая боль? Что случилось?

– Оставим это до следующего неприятного вторжения в личное пространство.

Сузеньос достал пластырь, зубами вскрыл упаковку и заклеил следы укусов. Кидан одевалась, пытаясь понять, что еще он скрывает. Сузеньос вытащил флягу и сделал большой глоток. Жажду он явно не утолил. Тогда зачем остановился? Не хотел показывать ей больше? Он может контролировать, сколько она увидит?

– Не хочешь спросить, что я увидел в твоих мыслях? – спросил Сузеньос, вытирая губы.

Сердце Кидан – жалкая птичка, питающаяся ее последним секретом, – быстро заколотилось от паники. Она подошла к панорамному окну и вдруг замерзла от промозглого дождя и конденсата, да так, что пришлось растирать руки. В отражении она увидела его – разумную тень, которая подбиралась к ней слишком близко.

– Отличаемся ли мы хоть сколько? – прошептал Сузеньос и встал за Кидан, грудью касаясь ее спины. Гусиной кожи как ни бывало: от его прикосновения по телу пробежала горячая искра, аж поджались пальцы ног.

Собственное тело предавало Кидан. Даже сейчас, когда она хотела уйти, оно не двигалось, против ее воли реагируя на присутствие Сузеньоса.

– Ну давай, спроси меня, – велел он ей в затылок.

Горло Кидан сжалось, но она выдавила из себя:

– Что ты увидел?

– Ты хочешь остановиться, – прошептал Сузеньос. – Ты хочешь ее отпустить.

Кидан напряглась, встречая растекающуюся боль. Мысли заполнили длинные ресницы Джун и ее широкая улыбка. Образ сестры больше не снимал тревогу, а вызывал ее.

– Это неправда, – чисто машинально сказала Кидан. Особых поводов врать ему больше не было. – Джун забрали «Тринадцатые», и мы ее найдем. Руфиал погиб… Это хорошее начало.

Кидан по-прежнему искала, по-прежнему что-то делала. Но видео Джун она не смотрела неделями, а воспоминания о ней не радовали, а наказывали. Ограничивали.

– Ты покушалась на Руфиала только из-за Джун? Других причин нет? – спросил Сузеньос. Кидан не ответила. – Ты решила спасти Слен и наказать Руфиала. Слен – соучастница убийства и член «Тринадцатых», так почему?

Кидан свела брови и сложилась пополам.

– Я не хотел делать тебе больно.

– Тогда замолчи, – велела она.

Сузеньос вздохнул ей в затылок. Кидан снова расслабилась, разглядывая дождевые узоры на окне; серые завитки и кляксы отражали ее мысли. Сузеньос хотел, чтобы она в них разобралась и распутала паутину в голове.

– Ты хочешь знать, почему я не убила Слен. – Сами произнесенные вслух слова звучали язвительно и колко.

Почему, не знала даже Кидан. Почему ее новые друзья такие разные? Почему она позволяет им изменяться и заполнять вакуум в ее жизни? Сначала Кидан намеревалась собирать о них сведения, но вскоре углядела тьму, пятнами усеивающую их души. Тест по Весам Совейна наглядно это продемонстрировал. Чтобы получить зачет, студенты помогали завалить своих сокурсников. Кидан следовало от них отдалиться. Но если те студенты надломлены, как сама Кидан, могут ли они ей помочь?

– Правила твоего мира гнутся и ломаются ради них. Это опасно, yené Роана. – Голос Сузеньоса щекотал ей ухо. – Нужно найти собственные доводы. Руководствоваться можно лишь ими.

Сузеньос щекой прильнул к щеке Кидан, и девушка возненавидела себя за то, как приятно ей было. Его прикосновение помогло вытащить из паутины одну запутавшуюся нить и разобраться в ней.

– Если уступлю своим доводам, они убедят меня бросить друзей. Я не могу снова остаться одна. – Кидан сосредоточенно насупилась. – Друзья заставляют меня сомневаться в том, что хорошо, что дурно. Ни один из них не такой, как мне казалось. Слен – сплошь острые углы, пока не видишь, как она заботится о брате. Юсеф – лучик солнца, но только возьмет карандаш, его одолевает тьма. А еще есть Джи Кей. У него такой непредвзятый взгляд на мир. Мне интересна его вера. Хочу посмотреть, не изменит ли он ей. Хочу посмотреть… что станет с нашей дружбой.

– Я видел, что они дарят тебе умиротворение, – после секундного молчания проговорил Сузеньос.

Кидан обернулась, чуть ли не смеясь.

– Умиротворение?! Его мне не дарит никто. Вряд ли я когда-нибудь обрету умиротворение. Я… я только стараюсь не делать себе еще больнее.

Лицо Сузеньоса скрыли тени.

– Нет, неправда, я видел, как ты держишься. Во дворе учебных зданий, в кафе, ты слушаешь, как они разговаривают, и во взгляде у тебя появляется легкость, которую в других ситуациях я не замечал.

Кидан нахмурилась, наблюдая за ним из-под опущенных ресниц. Когда он следил за ней?

– Мы с тобой заглянули в мысли друг друга, а ты так и не чувствуешь себя со мной свободно. Почему? – Сузеньос наклонил голову набок и буравил Кидан взглядом черных глаз, вытягивая из нее правду.

– Ты не сомневаешься в правильности своей жестокости, – шепнула она. – И в убийствах своих не сомневаешься и не сожалеешь о них. Я никогда не почувствую себя с тобой свободно, потому что сомнения – единственное, что делает меня человеком.

Тыльной стороной пальцев Сузеньос очертил контур уха Кидан. Своему телу Кидан больше не сопротивлялась: пусть его голос льется в нее шелковой рекой.

– Бояться нужно не безумия, с которым проводишь ночи, а хаоса дня. Ты ждешь, что я тебя обижу, поэтому остерегаешься, а с другими ослабляешь бдительность. Когда ты поймешь, что люди – подлейшие существа на свете?

Кидан не отвечала. Сузеньос еще немного посмотрел на нее, затем вернулся к столу. Озноб змеей скользнул по спине Кидан к шее и обвил ее петлей. Сузеньос озвучил мысли, которые настигали ее в одиночестве и терзали вопросами о том, какие ужасы ожидают ее друзей, если спасти их категорически не удастся.

53

Двадцать три оставшихся студента с волнением ждали у аудитории профессора Андреаса. Многие судорожно листали свои конспекты и читали, беззвучно шевеля губами.

Кидан вошла первой. В аудитории было темно – она села на единственный стул в центре, освещенный потолочной лампой.

– Ну, Кидан, как вам квадрантизм?

Кидан ответила не сразу, вспоминая Сузеньоса на коленях, темноглазого, с окровавленными губами. Чудовище, но с четкой, неизменной человеческой потребностью. Кидан объяснила профессору, что натворил Сузеньос, принудив своих людей к бессмертию.

Должна была существовать личная связь с теорией того, что смертные – зеркальное отражение дранаиков. Натянув рукава на ладони, Кидан рассказала о самых тяжелых месяцах своей жизни – одиночестве в съемной квартире.

Девушка посмотрела в окно. Рассказывать было как зубы себе вырывать. Почему это так тяжело?

– Имей я возможность больше никогда не страдать от одиночества… Думаю… я поступила бы так же, как он.

Кидан потупилась, не в силах признать истинность своих слов. Но они уже прозвучали, честные и жестокие.

– Это верно? – уточнил профессор.

Кидан собралась ответить, но прозвучал другой голос:

– Да.

Кидан подскочила и обернулась. Даже раньше, чем разглядеть его в тенях, она узнала его ровный тон, используемый в деловых беседах. Фразы краткие и по существу.

Одетый в длинный черный пиджак, Сузеньос приблизился и встал у стула Кидан. На саму девушку он не смотрел.

– Она прекрасно все изложила.

Как давно он в аудитории? Потупившись, Кидан изучала пол.

– Отлично! – похвалил профессор. – Вы получаете зачет.

Кидан зло посмотрела на него:

– Почему вы не предупредили, что он здесь?

– А как это изменило бы ваш ответ?

Кидан закусила губу и схватила сумку.

– До окончания зачета ждите в соседней комнате.

Кидан глянула на основную дверь, надеясь, что ее друзья скоро к ней присоединятся, и шмыгнула в смежную комнату. У входа появился Джи Кей.

– Ты сдал? – Кидан расправила плечи.

– Я… бросил курс.

Брови Кидан взлетели до линии волос.

– Что?!

– Чистилище Инико… Ей было приказано покинуть свой народ. Не желаю иметь к этому отношение, не желаю игнорировать страшную резню. – В глазах Джи Кея читалась тревога. – Я никогда не испытываю злость. Эту эмоцию мы отбрасываем при подготовке, но сейчас она меня душит. Я меняюсь, и человек, в которого я превращаюсь, мне не нравится.

– Но ты говорил, что хочешь компаньона-дранаика.

– Больше не хочу. Не хочу, если компаньонство зиждется на злобе и ненависти.

– Ты уверен?

– Я спасаю свою душу. – Теплая улыбка понемногу возвращалась. – Это не тот путь, которым я хочу идти.

– Значит, ты покидаешь нас. – Против воли Кидан в ее голосе звучало разочарование.

Глядя на Кидан светлыми, полными слез глазами, Джи Кей поднял цепь с фалангами, висящую у него на поясе.

– Цепь по-прежнему предупреждает меня о твоей смерти.

Избегая пристального взгляда монаха, Кидан смотрела на жуткую цепь, и у нее судорожно сжималось горло. Может, Джи Кей ошибался. Может, кости не предсказывали ее смерть, а изобличали совершенные ею убийства.

– Я по-прежнему слышу ее хрипы. Хрипы Рамин. Я чуть-чуть не успел ее спасти, и сейчас у меня то же щемящее чувство. Что я не успею спасти всех вас.

Она снова услышала то эхо, ощутила связь с Джи Кеем, казавшуюся Кидан уникальной. Почти родственная, животная потребность спасать и защищать других, пусть даже ценой собственной жизни. Чувство вины, разъедавшее душу, если спасти не удавалось. Рамин для Джи Кея была как Джун для Кидан, и молодой монах жил, терзаясь тем, что подвел других дорогих ему людей.

Взгляд Джи Кея уперся в пол.

– Я не знаю, как помочь тебе, Кидан.

Девушка наморщила лоб.

– Я в полном порядке, Джи Кей. Обо мне беспокоиться не надо.

Монах продолжал перебирать фаланги, лицо у него стало непроницаемым.

– А Юсеф… С ним что-то случилось, да?

У Кидан застыла кровь в жилах.

– Нет, он просто переживает из-за выставки.

Джи Кей коротко кивнул, в его лице мелькнуло разочарование. После его ухода Кидан тяжело опустилась на стул. Она научилась доверять спокойствию Джи Кея, но безопасность больше не чувствовала. Пока все немного не утрясется… придется соблюдать осторожность.

Наконец появился Тит Левин, чтобы присутствовать на экзаменации Слен.

Кидан с нетерпением ждала, когда Слен появится в комнате сдавших. Ее пальцы так громко отбивали треугольник, что проходящая мимо девушка раздраженно на нее зыркнула.

Слен вышла из аудитории с Титом и кивнула Кидан. Та расплела пальцы, сосредоточившись на вампире, который мог ответить на все ее вопросы. Кидан проследовала за ними к двери, и к ней пристроилась Джун, брейды которой теребил ветер.

Обрамленные морщинками глаза Джун снова стали медовыми. Злость прошлых дней сошла с ее лица, как снег. Кидан была на верном пути.

54

Тит Левин оказался желтолицым дранаиком в дорогом длинном тренчкоте. Он пах одеколоном и сигарами и говорил с легким акцентом, предлагая Кидан пирожные. Они прошли в «Аксум Буна», небольшое кафе на территории кампуса, и сели у окна, усеянного пятнами моросящего дождя. Не такого Кидан ждала, представляя себе напавшего на Джун. С другой стороны, эти же руки, сейчас ломающие перед ней изысканное пирожное, держали за горло трепыхающуюся Рамин Аджтаф, прежде чем сбросить ее с башни.

– Слен поговорила с тобой?

– Да, поговорила. – Кидан понизила голос: – Кровь на губах Рамин… Зачем ты испачкал ей губы кровью?

Тит вскинул идеальную бровь.

– Потенциально изобличающие меня факты я могу разглашать лишь в День Коссии.

– Я никому не скажу.

– Я тебя не знаю.

– Меня знает Слен и не сомневается, что свое слово я сдержу.

– Может, и так, но на меня эта отзывчивость не распространяется. Вдруг ты сдашь меня сиционам?

Терпение Кидан таяло.

– Ты как-то связан с Джун Адане?

– С Джун… – Тит несколько раз перекатил на языке ее имя. – К сожалению, нет.

– Тогда почему?..

Тит подался вперед. Кидан повысила голос, и официантка глянула на них с любопытством.

– Через несколько недель будет День Коссии. Приходи на него, тогда мы сможем поговорить свободно. Никак иначе со мной связаться не пытайся.

На этом Тит ушел.

Домой Кидан вернулась мокрая и несчастная. У нее наконец была новая зацепка, ведущая к Джун, и подобные отлагательства раздражали. Кидан захлопнула парадную дверь, дрожа, повесила на вешалку шарф и куртку и, поднявшись к себе в комнату, навзничь упала на кровать.

Взяв наушники, Кидан стала проигрывать видео Джун.

«Привет, ребята! – донесся до нее беззаботный голос сестры. – Вы не поверите, что я сегодня сделала в школе! Мне так неловко…»

Кидан словно вернулась домой. Голос Джун на видео звучал намного добрее, чем у той, что навещала сестру в реальном мире. Порой Кидан не могла определить, которая из них ее настоящая сестра. Джун на видео была улыбающейся, нервничающей и доброй. Джун в этом доме была жестокой и безжалостной. Может, это Кидан нравилось искажать реальность, превращая красивые вещи в орудия самоистязания?

– Тяжелый день? – спросил Сузеньос, заставив ее подскочить.

Он прислонился к двери, наклонив голову набок. Постоянно видеть его дома было странновато.

Кидан вытащила наушники.

– Это все Тит. Он предложил мне больше рассказать о Рамин, но при условии, что я приду на День Коссии.

Сузеньос помрачнел.

– Акторы на День Коссии не допускаются. Вам полагается освободить кампус.

Кидан прошла мимо него к шкафу и сняла свитер за дверцей.

– Сможешь меня сопровождать?

– Тебе нельзя идти.

– Почему нельзя?

– Он тебя убьет.

Слова Сузеньоса звучали так угрожающе, что Кидан отреагировала не сразу, молча натягивая футболку.

– Я готова рискнуть.

Когда Кидан вышла из-за дверцы шкафа, Сузеньос скрестил руки на груди и мрачно смотрел в пол.

– Еще думаю, что если ты пойдешь на праздник, то увидишь вещи, которые лучше не видеть.

Кидан хохотнула:

– После всего, что видела, я не буду шокирована, уверяю тебя. Кроме того, это официальная просьба.

Лицо Сузеньоса осталось напряженным, но он кивнул. Кидан нравилось, что он теперь ее слушает. Их договоренность смещала власть в доме туда-сюда, как на чашах весов, но Сузеньос еще не набрал ее столько, сколько грозился. Кидан надеялась, что его следующая просьба будет серьезней. Она даже беспокоиться начинала. Чего он ждал?

– Хочешь снова от меня напиться? – спросила она, отодвигая футболку от горла.

– Нет, сила тебе понадобится.

– Для чего?

Сузеньос достал флягу и поморщился: такой легкой она была.

– Для пребывания в нашей комнате пыток. Помоги мне подчинить дом себе. Других просьб у меня сейчас нет.

В недели, остававшиеся до Дня Коссии, они проводили в обсерватории все больше и больше времени. В те разы Кидан рыдала, задыхалась и четырежды теряла сознание.

Каждый раз она с диким рыком бросалась на Сузеньоса. Она так ясно видела, как убивает его, а потом вырывает себе сердце, что в той комнате невыносимо было чувствовать свой и его пульс. Чувствовать его дыхание. Убийств требовала Джун. Кидан приходилось сопротивляться, выпрашивать еще немного времени, перечислять доводы, как слова молитвы. Сузеньос поможет ей спасти других. Он искупит свою вину. Кидан тоже поможет спасти других и искупит свою вину.

Сузеньос выходил из обсерватории с глубокими следами укусов и царапинами на коричневом лице и груди. Он каждый раз касался бусинок крови, удивляясь, что его так легко ранить, и стискивал зубы.

– Прости, – шептала Кидан в коридоре, глядя, как затягивается его рана.

– Ты давно мечтала меня убить. Не вини свое тело за такую реакцию. – Сузеньос морщился, глядя, как на его торсе бледнеет большой синяк.

Кидан пригладила волосы.

– Я не знаю, почему это не проходит.

Сузеньосу, по крайней мере, становилось легче – ему удавалось проводить в обсерватории по семь часов.

– Час – тоже хорошо, – уверял Сузеньос, кривясь от разочарования. – Тут ни к чему засекать время. Задача – не бояться боли, но мне кажется, я лишь учусь лучше ее переносить.

Кидан вспомнила источник его боли – попытки спасти придворных от смерти. Теперь она знала, что в вампиров он их обратил насильно. Потом их захватило что-то жестокое, пытавшее их в бесконечном круговороте… пока Сузеньос не разорвал связь, не позволяя ей смотреть дальше.

– Где они? – тихо спросила она. – Твои придворные?

Сузеньос замер. Его тело стало таким неподвижным, что Кидан поняла: не ответит.

– Они живы?

В напряженном лице Сузеньоса читалось чувство вины, но в чем именно, Кидан не знала.

Девушка медленно выдохнула:

– Можешь мне не отвечать, но раз ты годами пытаешься овладеть этой комнатой, вероятно, об этом стоит поговорить.

Сузеньос медленно поднялся на ноги и посмотрел на комнату, как на дикого зверя.

– Говорить тут не о чем. Они сгинули, и у меня осталось лишь бессмертие.

Кидан вгляделась в сильные мышцы его спины.

– Это впрямь для тебя самое важное?

Сузеньос глянул через плечо, глаза у него были сама суровость.

– Да. Было, есть и будет.

55

День Коссии – древняя традиция, введенная, чтобы умиротворить дранаиков, твердивших, что законы Укслея попирают из звериное естество. Они потребовали один день, борцовский ринг без смертных. Погибших в День Коссии следовало забыть.

Сузеньос поправил пин с эмблемой Дома, приколотый к рукаву. Светлая и темная горы мерцали, как потерянные звезды. Черный пиджак, вышитый золотой нитью, сидел на нем отлично. Губы то и дело растягивались в улыбке.

– Почему ты улыбаешься?

– Улыбаюсь я потому, что к концу сегодняшнего дня в живых останется меньше моих врагов.

Кидан покачала головой и повернулась к трюмо, чтобы поправить платье. Взгляд Сузеньоса обжигал ей спину.

– Платье у тебя совершенно опасное. Погоди… – Сузеньос изумленно втянул воздух. – Не моя ли корона украшает твою нежную шейку?

Кидан нанесла на веки золотистые тени, наслаждаясь тем, какими яркими они делали ее глаза, как сочетались с обтягивающим янтарным платьем и маской лисы. Вот только шея оставалась невыносимо голой, пока не вспомнились золотые с рубинами кресты от старой короны, которые она нанизала на цепочку.

– Ты ведь не против?

Сузеньос пересек разделяющее их расстояние, ощупывая ожерелье, целиком украшенное сокровищами, некогда составлявшими часть его короны. Его прикосновение было прохладным. Пальцы тыльной стороной задевали Кидан подбородок, задерживаясь там чуть дольше, чем нужно. Девушка вытянула шею, обнажая больше плоти, – дыхание Сузеньоса участилось, взгляд черных глаз стал обжигающим.

Кидан его взгляд выдержала, с замиранием сердца читая в нем самый настоящий голод.

– Хочешь о чем-то попросить? Вообще-то у нас есть уговор.

Сузеньос отвернулся, на миг закрыв глаза, а когда снова посмотрел на Кидан, голод был под контролем. Кидан нахмурилась: ей хотелось снова заглянуть в мысли Сузеньоса, а именно шея скрывала сокровеннейшие желания. Она надула губы и нежно коснулась своей шеи.

Взгляд Сузеньоса упал на шею Кидан, потом скользнул по ее фигуре.

– Прекрати, – велел он. – Не то мы не доберемся до праздника.

Их взгляды встретились в зеркале. Смотрелись они впечатляюще, Кидан и ее вампир. Ее… вампир. Кидан ждала отвращения, которое обычно вызывали такие слова, но его не было.

– Тит сегодня умрет. – Пальцы Сузеньоса напряглись на спине Кидан. Вниз по ее рукам побежали ледяные мурашки.

– Сперва мне нужно с ним поговорить.

– Поговоришь. Но он сегодня умрет.

Беспощадность его голоса не оставляла места для объяснений. Кидан кивнула:

– Едва они поймут, кто ты и что твою кровь можно пить, тебе конец. Не снимай маску.

В зеркале обнаженные ключицы Кидан выглядели слишком человеческими. Ее грудь вздымалась и опускалась от нервного напряжения. Под платьем, ремнем прикрепленный к бедрам, таился рог импалы от Омара Умила. Без защиты Кидан не останется.

– Почему мою кровь можно пить? – спросила Кидан. – Я не участвовала в церемонии компаньонства и клятву не давала.

В голосе Сузеньоса появилось радостное удивление.

– Ты уже дала клятву. Ты просто пока этого не знаешь.

Кидан подняла на него взгляд, и Сузеньос, скривив рот, всмотрелся в нее. Этот вопрос он всегда игнорировал. По крайней мере, сегодня Кидан наконец узнает правду о связи Рамин и Джун.

* * *

У зданий Соста, построенных из красного песчаника, Сузеньос взял Кидан под руку. Фонари в виде львов озаряли путь к чугунным дверям среднего здания. У входа каждый вампир получал список желающих сегодня с ним сразиться.

При виде списка Сузеньоса Кидан вскинула брови.

– Двадцать два вампира?

Сузеньос пожал плечами:

– Я многих раздражаю.

Кидан покачала головой.

День Коссии – единственное время, когда разрешено серебряное оружие, и дранаики этот шанс не упускали. У Инико был чокер с серебряными шипами, два ножа на предплечьях и топор на спине. У Таджа на боку висели два кривых ножа, у Сузеньоса – два драконьих ножа. Драконьих, по словам Сузеньоса, потому что их края были, как текстурированная шкура, зазубренные, как волна.

Темная кожа и серебро. Они казались брошенными богами, укравшими зубы дьявола. И, черт подери, выглядели сногсшибательно.

Кидан нравилось то, как ловко вышло с серебром в мифах о вампирах. Зерно дезинформации посеял гениальный Демасус, утверждая, что серебро для вампиров – яд. Поэтому в каждом городе, который он проходил, собирали серебро, чтобы вооружиться против его армии. Демасус отбирал оружие у глупых людей и переплавлял в самые смертоносные из своих клинков. По сей день смертные размахивают серебром в присутствии вампиров. Кидан сама в детстве носила серебро, наивно веря в его защитную силу.

Они прошли в помещение для кровавого соблазна. С прошлого раза оно не изменилось – по окружности богато украшенной комнаты расположилось несколько кабинок с красными шторами, которые задвинуты для приватности; а в центре – сцена.

Едва они устроились на угловом диванчике, Тадж улыбнулся Кидан:

– Актор приходит сюда в День Коссии? У тебя что, девять сердец?

– Только одно, но практически мертвое.

Улыбка Таджа стала еще шире, если такое возможно.

– Ты же в курсе, что в этом платье выглядишь умопомрачительно?

– Да.

– Отлично. Я просто проверял.

Губы Кидан растянулись в довольной улыбке.

Слен, Юсеф и остальные студенты уехали на недельные каникулы между учебными четвертями. На территории кампуса акторов не осталось. Кидан содрогнулась. С таким же успехом она могла остаться единственной смертной на земле с приглашением в ад.

Сузеньос прильнул к уху Таджа. Тот расправил плечи, огляделся, и его улыбка померкла. Высокий бородатый дранаик смотрел прямо на него.

– Тадж, мне стоит начать с тебя? – Приближаясь, дранаик сверкнул крупными клыками. – Если победа будет за мной, ты бросишь крыс Кваросов и присоединишься к Дому Мэкэри; если за тобой – я присоединюсь к твоему Дому.

– То есть я так и так проиграю?

– Боишься?

– Только если твоих усов и бороды, – пробормотал Тадж.

Бородатый дранаик приблизил лицо вплотную к лицу Таджа, пахло от него мясом. Инико отпихнула бородатого сапогом, и тот повалился набок, оскалив зубы.

– Не трогай его! – Инико прищурилась.

– Всем известно, кого выбрала бы ты. Хорошо, что девчонка-выродок погибла, не успев стать полноценным актором, – изрыгнул бородатый.

Кидан навострила уши. Девчонка-выродок?

– Асурис, ты слишком стар, чтобы сплетничать, как подросток. – От пренебрежительного замечания Инико на виске Асуриса набухла вена.

– Сплетничать? В доме Мэкэри помнят, как выглядела Хелен Мэкэри. Никто не забыл кудри цвета воронова крыла и губы сердечком. Девчонка Аджтафов с каждым днем все больше походила на нее.

– Еще раз оскорбишь мой Дом, и я смогу искупать в крови свой клинок. – Инико потянулась за топором.

Инико принадлежала Дому Аджтафов. А говорили они о Рамин?

Асурис вытащил один из двух больших ножей, висевших на бедре.

– Элементарная проверка должна выявить правду. Если Дом Аджтафов чист, его глава не должен опасаться за свою жизнь.

Инико вскочила так резко, что плечи Кидан полоснул поток воздуха. Сузеньос схватил Кидан за руку и притянул ближе. Кидан на миг замерла из-за внезапного жеста, потом села вплотную к нему.

– Придержи язык, Асурис. Инико годами клинки не смачивала, – предупредил Сузеньос.

Асурис не дрогнул.

– Ты помнишь, как мы в свое время поступали с выродками. Так что радуйся, что Корил убил ту девчонку, прежде чем она унаследовала свои дома, не то я бы…

Инико ударила наотмашь так, что Асурис вылетел на открытое пространство. Сильный удар всколыхнул платье Кидан и взъерошил воротник Сузеньосу. Асурис вскочил на ноги и с рыком вытащил ножи. Болтовня в комнате тотчас утихла. Все дранаики подались вперед, запах насилия заставил их оскалиться.

Встретить смерть им было непросто, убийства не допускались законами Укслея. Даже в День Коссии их жизни не пропадали даром. Поверженные сегодня будут сразу же доставлены в суд мот зебейя и отдадут свою жизнь следующему в списке ожидающих обмена. Весь процесс по-настоящему впечатлял: как тщательно дранаики следили за тем, чтобы бессмертие продолжалось.

– Разве хорошо, что Инико годами ни с кем не билась? – спросила Кидан чуть ли не с тревогой. – По-моему, это плохо.

– Напротив, это делает ее сильнее. После каждого раза, когда мы орошаем кровью серебро, уходит много времени, чтобы восстановиться. Инико сдерживается и взрывается от гнева весьма живописным образом. Смотри! – Голос Сузеньоса звенел от восторга. – Окропленное кровью серебро никогда не промахивается.

Инико сняла нож с предплечья, поднесла к языку и сделала надрез. Сияющее острие покраснело. Дранайка размахнулась, и нож полетел вперед с невероятной меткостью. Асурис успел увернуться, и нож попал в противоположную стену. Инико наклонила голову – вонзившийся в стену нож закачался, вылез из кладки, закружился и с налету вонзился в спину Асурису, заставив его зарычать. У Кидан аж челюсть отвисла. Дранаики управляли серебряным оружием, облизанным их кровью, не касаясь его.

Она охнула, и у Сузеньоса заблестели глаза.

– Говорил я тебе.

Асурис вытащил нож, словно надоедливого клеща, и лизнул большое лезвие своего ножа.

Один за другим он швырнул ножи по быстрой свистящей дуге. Инико отмахнулась от ножей топором, но от силы ударов отлетела назад на пару шагов и порезала руки.

– Действуй, дорогуша! – Тадж хлопал, наблюдая за ней со стороны. – Врежь этой волосатой гусенице!

– А ну тихо! – прошипела Инико, с пугающей точностью швыряя следующий нож.

Состязание дранаиков заставило Кидан острее осознать свою смертность. Как нежна ее плоть – от нажатия пальцем продавливается, от укола иголкой болит. Кожа впрямь единственная защита смертных? Даже прочные части тела – череп, кости, зубы – следовало закрывать, чтобы хоть как-то обороняться.

– Что ты там рисуешь? – тихо спросил Сузеньос.

Кидан сама не понимала, что чертит на бедре квадрат. Сузеньос взял ее за руку и заставил выпрямить пальцы.

– Птичка, что значат эти символы? Ты уже не первый раз их чертишь.

– Ничего, – шепотом ответила Кидан, заставив Сузеньоса улыбнуться. – Асурис сказал, что поплатиться должен глава Дома Аджтафов, – задумчиво проговорила Кидан. – Это отец Рамин.

Кидан поняла, что дранаики много знают о семейных делах, но предпочитают помалкивать. Даже на встречах «Тринадцатых» такие разговоры выливались в ухмылки и обмен многозначительными взглядами. Кидан слышала, как отца Рамин называют Тесасусом, хотя он носил другое имя. Тесасусом звали короля из семнадцатого века, имевшего пятьдесят пять жен. По традиции акторов браки между одним мужчиной и одной женщиной были редкостью. Но глава Дома Аджтафов пошел дальше и завел себе пять жен. Большинство братьев Рамин были единокровными.

Кидан повернулась к Сузеньосу:

– Так кто такие выродки?

Сузеньос замялся, потом с мрачным лицом ответил:

– Браки между акторами запрещены. Сочетаться браком и заводить детей полагается со смертными из внешнего мира… Выродки – результат нарушения этого закона. В прошлом выродков отдавали вампирам, чтобы те убивали их, всласть напившись крови. Их существование грозило оборвать род, поэтому дети страдали для острастки других. Теперь наказывают не детей, а родителей.

Вытаращив глаза, Кидан складывала воедино обвинения Асуриса.

– Так Рамин родилась у акторов из двух Домов?

– Помимо Дня Коссии нам сплетничать запрещено. Инико могла бы убить меня, если бы узнала, что я с тобой откровенничал.

– Как наследница двух влиятельных домов Рамин получила бы огромную власть. – Кидан озвучила эту мысль, и у нее появилась другая, страшная и жестокая. – Все видели бы в ней угрозу.

Ответом на это стала жалостливая улыбка, она не сформировалась полностью, но угадывалась в изгибе губ.

– Семейная политика просто ужас, да?

– Ты знаешь что-то еще?

Из-за спины у Кидан донесся звон ножей, в черных глазах Сузеньоса замелькало серебро. Он на миг потупился, и Кидан получила ответ на свой вопрос.

– Поэтому Рамин отравили в детстве? Кто совершил бы… такой поступок?.. – Кидан осеклась, догадка улеглась у нее внутри, словно она проглотила нечто кислое. – Ее братья.

Кидан и впрямь кое-что заметила на похоронах Рамин – тревожный блеск в глазах ее братьев. Кидан сжала зубы так, что загудели десны. Рамин понятия не имела, что за чудовища ее родные. Пальцы Кидан судорожно начертили треугольник.

– Спокойно, yené Роана. – Он заставил Кидан выпрямить пальцы.

Кидан догадалась, который из братьев мог все это затеять, – Тэмол. Его жадность и амбиции она почуяла в день, когда он спросил про аксумский археологический проект вместо того, чтобы скорбеть по Рамин. Разумеется, Тэмол не позволил бы сестренке стать наследницей двух домов. Но Кидан требовалось подтверждение.

– Это ведь Тэмол, да?

– Да, Инико подозревает его.

Кидан немного успокоилась, но окончательно ее гнев не улегся. Они с Сузеньосом смотрели, как Инико наносит тысячу ударов своим чокером, превращая соперника в извивающуюся отбивную. У Кидан аж ноги задрожали. Злить Инико она больше не будет.

Тадж засунул пальцы в рот и свистнул.

– Инико Обу, дамы и господа! Никогда-никогда с ней не связывайтесь!

Тадж заскочил на сцену, руками обхватил голову Инико и поцеловал ее в висок. Выходя из комнаты, Инико чуть заметно улыбнулась и передала ему топор.

Дранайка скрылась в одном из коридоров, Кидан скользнула следом.

56

Кидан расхаживала у туалетной комнаты, дожидаясь, когда выйдет Инико.

Раз Тэмол отравил Рамин, когда та была маленькая, почему он еще, мать его, жив?

В горле у Кидан нарастал рык. Ее мысли прервал звон металла и, полная любопытства, девушка вернулась в коридор.

Сузеньос стоял на сцене в центре комнаты. Он снял пиджак и крутил в руке драконьи ножи. Прямо напротив, целясь в него коротким ножом, стоял Тит Левин.

Кидан бросило в холод.

Мгновение ока, и дранаики кинулись друг на друга. Искры разлетались от ударов их клинков, салютом разрываясь в поле зрения Кидан. Дранаики схватились, каждый приставив клинок к горлу противника. Тит говорил с презрительной усмешкой, Сузеньос молчал.

«Он сегодня умрет».

Тит не мог умереть, не сказав ей правду.

Кидан хотела рвануть в центр, но перед ней возник Тадж и остановил ее, вытянув мускулистую руку. Концы толстой золотой ленты развевались у него за спиной.

– Еще не время.

– Мне нужно…

– Он еще не готов. – В голосе Таджа не было ни капли света.

Кидан насупилась. Что это значит?

Сузеньос столкнул ножи на пол, следом повалил Тита. Камни под ногами у Кидан задрожали, на них появились молниеобразные трещины.

Тит застонал.

Все замолчали и замерли – даже шторы не смели развеваться.

Закатав рукава, Сузеньос заговорил голосом, который мог принадлежать только смерти.

– Не люблю действующих исподтишка. Ты так старался меня подставить. Почему бы не встретиться со мной лицом к лицу?

Под тонкое платье Кидан проник леденящий холод. Сузеньос рывком выпрямил наклонившегося Тита, развернул, чтобы собравшиеся видели его лицо, и пригвоздил к месту, положив руку ему на плечо.

Вскинув пальцы свободной руки, Сузеньос резко выпрямил их и выпустил почерневшие когти. Кидан резко втянула воздух. Ее поле зрения запульсировало по краям, ее мир сузился до одного Сузеньоса.

Острые, как ножи, когти Сузеньоса вонзились Титу в спину. Жуткий хлюпающий звук просочился Кидан в уши.

Тит закричал… криком, который неуязвимый вампир издавать не мог. Несколько обступивших сцену дранаиков попятились. Кидан стояла, не шелохнувшись, кровь стучала у нее в ушах, разум не мог определить, явь это или кошмарный сон; пальцы жалко дергались.

– Давай проверим, есть ли у тебя хребет, – абсолютно спокойно проговорил Сузеньос Титу на ухо.

Тит дернулся, харкнул темной кровью, и зрачки у него раздулись. Кидан далеко не сразу поняла, что случилось. Она разинула рот от шока и никак не могла закрыть.

Сузеньос схватил Тита за позвоночник.

Изнутри.

Тит перешел на мольбы, негромкие и непонятные, когда рука Сузеньоса двинулась вверх. Кожа треснула, как корка перепеченного хлеба, кости и мышцы отваливались крупными кусками, хлынула кровь, столько крови. Она потекла Сузеньосу на рубашку и образовала лужу на полу.

– Когда приглашал ее сюда, что ты собирался делать? – Голос, выбившийся из-под брони спокойствия, превратился в рык. – Думал, она придет одна?

Он говорил о Кидан.

Что-то сдавило или потянуло Тита изнутри, потому что его глаза закатились, и на виду остались только белки.

Кидан отшатнулась.

Каждой клеточкой тела она ощущала ненависть Сузеньоса. Ей нужно было бежать. Спасаться от удушающей смерти и силы, которую он источал. Если такую силу вампиры имеют с путами Трех Запретов, то каковы они без них?

От следующего скручивания Тит вздрогнул.

– Йос, хватит, – в первый и в последний раз попросил Тадж, скрестив руки на груди.

Убийственный взгляд Сузеньоса метнулся вверх, его необузданная ярость обрушилась на Кидан. У девушки задрожали колени, и она сразу вспомнила, почему почти всю жизнь пряталась от дранаиков. Интуитивное желание опустить взгляд и поклониться затопило ее.

Пропитанный кровожадностью Сузеньоса воздух забил Кидан горло, и она не могла дышать, не могла шевелиться, не могла думать, потому что если рискнет, если допустит одну-единственную ошибку, Сузеньос ее убьет.

Он убьет всех.

Кидан смотрела себе под ноги. Колени подгибались, в любую секунду она могла рухнуть на пол.

– Кидан! – позвал Тадж тихо, чтобы слышала лишь она. – Ты в порядке, ты в безопасности.

Девушка не могла унять дрожь.

– Посмотри на него. Он злится не на тебя, а из-за тебя.

Кусая дрожащую губу, Кидан попробовала поднять голову. Что с ней не так? С каких пор она боится за свою жизнь? Девушка медленно вытянула шею, глядя на его красные туфли, на его вздымающиеся широкие плечи, потом еще выше, на его порочные глаза.

Их взгляд был устремлен на нее.

Все остальное отступило на задний план.

Кидан думала, что знает цвет и форму гнева Сузеньоса – она уничтожила его артефакты, она публично продемонстрировала его клыки. Те моменты ярости были… ничем. Разбавленной версией, связанной и подавленной законами Укслея, лишь слегка вытекающей за рамки. Что останавливало его, верность семье Адане? Если бы захотел, он мог вырвать ей сердце и глазом не моргнув. Но он не вырвал… Даже сейчас его истинный гнев обволакивал Кидан, а не пронзал.

«Из-за нее».

Сузеньос выдернул руку из чужой спины. Тит охнул и повалился на пол.

Тадж отошел от Кидан, снял полотенце с боковой панели и повел Сузеньоса в угол. Два дранаика действовали по отработанной схеме – Тадж вытирал Сузеньосу руки и что-то тихо говорил.

Внимание Кидан привлекла дрожащая плоть Тита. Левин был жив и восстанавливался на удивление быстро. Его разодранные ткани срастались.

Страх Кидан отступил, спина расправилась. Она подошла к Титу, села на корточки и твердым голосом спросила:

– Где Джун?

Глаза вампира источали боль, когда он прорычал:

– Ты.

– Скажи, что ты сделал с моей сестрой.

Тит не дал Кидан и глазом моргнуть – бросился на нее, тенью накрыв ее тело ниже плеч. Удивительно, что он мог так быстро двигаться с разодранной в клочья спиной. Впрочем, он действовал недостаточно уверенно, когда наваливался на Кидан, придавливая ее. Девушка пыталась его столкнуть, но острый коготь у ее горла заставил остановиться.

Тит захохотал, раскачиваясь взад-вперед.

– Я заберу тебя с собой.

Сузеньос и Тадж замерли в другом конце комнаты.

– Слышишь меня, Сагад? – крикнул в потолок Тит. – Как предан ты этой девчонке! Она укротила тебя, когда вырвала клыки? Приручила, как дикого пса?

В лице Сузеньоса читался чистейший гнев.

– Отпусти ее.

Кидан медленно потянулась за своим оружием.

– Нет! – Безумный смех Тита царапал ей ухо. – Я отдам ее Нефрази. Ты ведь этого хочешь? Воссоединиться с сестрой? Глупая, глупая девчонка!

Кидан замерла.

– Нефрази? Это они похитили Джун?

Тит буравил злым взглядом Сузеньоса, а Кидан едва слышал.

– Я подарил бы ей смерть-избавление. Нефрази вырвут ей позвоночник и станут носить как ремень.

– Не шевелись, птичка. – Сузеньос медленно приблизился к сцене.

– На колени! – заорал на него Тит, вонзая коготь Кидан в горло, пока та не поморщилась. По ее коричневой шее потекла кровь.

Мышцы Сузеньоса завибрировали от гнева, но он повиновался. Его стиснутые челюсти двигались, словно он, не открывая рта, пытался сказать что-то Кидан, а она не понимала.

– Сузеньос Третий, Малак Сагад, Великий император. Тот, кому поклоняются ангелы, на коленях передо мной. – Тит трясся от дикого восторга.

Кидан начала задирать подол платья, чтобы дотянуться до рога импалы.

– Как низко ты пал со времен своей славы, Малак Сагад. Имей каждый из нас на старте твою чудовищную армию, мы не кланялись бы в ноги акторам. А ты десятилетиями прислуживаешь одному и тому же Дому. Какое жалкое зрелище.

Глаза Сузеньоса превратились в щелки, челюсти заработали интенсивнее.

Тит приставил второй коготь к горлу Кидан, и та вздрогнула.

– Он рассказывал тебе о своих придворных? Рассказывал, во что их превратил? Жестокость его…

– Формально коленопреклонение не считается таковым, если хотя бы одно колено не коснулось пола, – бесстрастным голосом перебил его Сузеньос. – Но раз уж ты вырос под забором, я прощу тебе твое невежество.

Взгляд Тита метнулся к колену Сузеньоса, застывшему в нескольких дюймах от пола.

– И я не преклоняю колени ни перед кем.

Сузеньос плюнул прежде, чем Тит разорвал Кидан горло. Девушка услышала чей-то изумленный хрип. Тит сразу отшатнулся. Что-то острое и быстрое, как пуля, вылетело изо рта Сузеньоса, царапнуло шею Кидан и попало в цель. Тит зашатался, попробовал дотянуться до нее, потом упал. Под кадыком у него торчал серебряный гвоздь.

– Кто такие Нефрази? – потребовала Кидан.

Тит смотрел вверх пустыми невидящими глазами. Сузеньос шагнул к неподвижному дранаику, вытащил серебряный гвоздь, тщательно вытер, потом вдавил себе в нёбо.

– Зря ты его убил. – У Кидан дрожал голос.

– Я предложил ему милосердный конец. Он меня вынудил.

Правая рука Сузеньоса до сих пор блестела от крови и кишок. Она побывала у кого-то внутри.

Милосердный конец.

– Уведи ее, – велел Сузеньос, лицо которого стало непроницаемым.

Чья-то рука подняла Кидан на ноги. Девушка начала сопротивляться, но Сузеньос уже отворачивался, глядя на следующего соперника. Тадж повел ее через коридор и затолкнул в укромный уголок.

У Кидан голова шла кругом от всего случившегося. От ярости Сузеньоса. От того, что она услышала. Тит похитил Джун по указанию этих Нефрази?

– Кто такие Нефрази? – настойчиво спросила она Таджа.

– Не знаю. Мы никогда о них не слышали.

Тадж потянулся к порезу на шее у Кидан, и девушка отпрянула.

– У тебя кровь.

Она так долго ждала этого дня. Сегодня она должна была узнать надежную информацию о Джун.

Кидан прижала голову к стене, чувствуя, как наворачиваются слезы досады. С каких пор она так легко плачет?

– Найду ли я ее когда-нибудь?

Взгляд Таджа смягчился, он открыл рот, будто собираясь что-то сказать. Соперник похлопал его по плечу, не дав озвучить фразу.

– Стой здесь и вытри шею. Я скоро вернусь.

Тадж и его соперник исчезли в коридоре.

Кидан чувствовала себя беспомощной. Инертной. Ей следовало действовать. Сегодня же. Добиться справедливости для Рамин, пока не получилось для Джун. Руфиал Мэкэри погиб, зато жив Тэмол Аджтаф. Для начала Кидан спросит Тэмола о Нефрази, и, если он ничего не знает, она его убьет. Да, Кидан нужно было снова взять ситуацию в свои руки.

Кидан шла в туалет, чтобы сполоснуть шею, когда пара дранаиков преградила ей путь.

– Извините. – Кидан попробовала обойти дранаиков, но они снова выросли перед ней.

«Черт!» – Кидан спрятала рану на шее, но дранаики приблизились, улыбаясь.

– Сними маску!

У Кидан онемели руки и ноги. Выступая из теней, дранаики быстро взяли ее в кольцо.

– Чувствуете запах? Перед нами настоящий актор.

Один из дранаиков выпустил серебряный коготь и распорол платье Кидан по центру. Девушка зашипела, хватаясь за рану. Выступила кровь. Дранаик полоснул ее руку, оставив на коже еще один болезненный порез. Потом он поднес палец ко рту, и в его глазах отразился лютый голод.

Кидан вытащила рог импалы и погрозила им окружившим ее вампирам.

– Не подходите!

В ответ грянул хохот. Кто-то толкнул ее – Кидан закачалась всем телом. Ее толкнули снова – комната закружилась, Кидан споткнулась. Ее пихали из стороны в сторону, смеясь над ее оторопевшим видом. Сжимая кольцо.

Кто-то завел ей руки за спину, но Кидан отогнала обидчика, ткнув рогом ему в бедро. Дранаик взвыл и отпустил ее.

– Ты за это заплатишь…

Драконий нож пронзил грудь вампиру, забрызгав лицо Кидан кровью. Девушка быстро стерла кровь и увидела, что дранаик замер и упал.

Рубашка Сузеньоса едва держалась на нем, разодранная в других схватках. Тадж и Инико стояли за спиной Сузеньоса с блестящими от крови ножами.

– Хороший отвлекающий маневр, но в следующий раз придумай что-то получше, – посоветовал Сузеньос, грудь которого ходила ходуном.

Дрожа, Кидан попыталась спрятать разрез на животе. Но вот Сузеньос оглядел ее с головы до ног, его клыки удлинились, концы твистов покраснели.

– Кто испортил твое милое платьице?

От его интонации по предплечьям Кидан побежали мурашки. Нахлынуло странное облегчение: ее спасали. Кидан заставила себя выпрямить спину и повернулась к ублюдку, который напал на нее первым. Смертоносный взгляд Сузеньоса скользнул на того дранаика. Другие попятились и ушли. Пара осталась. Кидан схватила рог, снова прикрепила к бедру и шагнула в сторону.

– Ну?! – взревел Сузеньос, вытягивая сильные руки. – Чего вы ждете?

Тадж и Инико остались за пределами кольца, при необходимости готовые помочь.

Танец смерти оказался бесподобен. Сузеньос отсекал каждую руку, осмеливавшуюся тронуть Кидан. Жестокость танца, небрежность ударов – Кидан в жизни не видела такой неукротимой силы. Место Сузеньоса было не в университете, ограниченном законом и порядком, а на поле боя, перед тысячей оголенных мечей: пусть атакуют, если осмелятся. Почему он выбрал домом Укслей? Почему позволял университету управлять собой, если мог поставить всех на колени? Кидан не понимала.

Каждого поверженного дранаика сиционы утаскивали в дренажную комнату. Тело следовало обескровить, затем оно остужалось для обмена жизни. Серебряные ножи Сузеньоса стали его продолжением; зазубренными краями они рассекали плоть и заставляли кричать. Кидан морщилась и вздрагивала: вопли стали жалобными, молящими о пощаде. Но она не мешала Сузеньосу и не просила его прекратить. Она наблюдала за чудовищным танцем, в процессе которого белый пол покраснел.

Именно такой гнев охватил ее, когда она подожгла дом Мамы Аноэт. Кидан пришлось стать щитом в момент, когда она поняла, что Джун слишком добра для этого мира. Ей следовало быть непробиваемой броней для всех сыплющихся ударов или найти в них божественное равновесие и терпеть, потому что Джун такого не заслуживала.

Сама Кидан никогда не стоила защиты. Не стоила всей этой крови.

Когда Сузеньос наконец подошел к ней, оставив за собой вереницу трупов, волосы у него спутались, темная кожа блестела, словно он выбрался из Красного моря. «Свирепый Сузеньос», – зашептали в комнате, но повысить голос никто не решился.

– Ты ранена? – Голос Сузеньоса звучал грубее обычного, глаза буравили Кидан. Когда девушка не ответила, он подошел к ней ближе, и владевший им гнев сменило не что иное, как тревога. – Где? – Сузеньос ощупал ее вспоротое платье.

От прикосновений живот Кидан загорелся огнем, она закрыла глаза, наслаждаясь влагой окровавленных пальцев. Трогая Кидан, Сузеньос казался человечным, совсем как стекло на самом краю стола кажется ослепительным, когда его разбивает солнце; прекрасным, когда соскальзывает и превращается в невообразимые осколки.

– Я пугаю тебя? – Рокочущий голос Сузеньоса напоминал камнепад в горах. – Хочешь уйти?

Мышцы плеч Сузеньоса напряглись, словно он готовился к новому удару. Участившийся пульс Кидан он ошибочно принял за проявление страха. А это было возбуждение, это был всепоглощающий трепет взбирающегося на гору. Кидан подняла взгляд на Сузеньоса и накрыла его ладони своими, пачкаясь красным. Сузеньос вопросительно посмотрел на их соприкасающиеся руки, потом снова на лицо Кидан, и его черные, как ночь, глаза пронзил свет. Его сила перетекла в нее, и она почувствовала вкус бессмертной тьмы, влажной и желающей ее. Тьма ждала давно и, черт подери, Кидан больше не могла ей отказывать.

Только на сегодняшнюю ночь Кидан хотела Сузеньоса без своего чувства вины и самобичевания. Кидан хотела одну ночь, которая принадлежала бы только ему и, самое важное, ей.

День Коссии. День без законов, без обещаний. Без неотступных воспоминаний о Джун и своей клятвы со всем покончить.

Одна ночь. Она сделает его своим на одну ночь.

Кидан оторвалась от его пытающего взгляда, приметила ближайший к ним свободный закуток и с удивительной силой потащила туда Сузеньоса. Резкий выдох Сузеньоса получился теплым, но пронзительным. Одним движением Кидан сорвала с него остатки рубашки, обнажив рельефный торс, и толкнула назад.

Сузеньос налетел на одноместный диванчик и вытаращил глаза, словно все происходящее ему мерещилось.

– Тихо, тихо.

Кидан задернула шторы и задрала платье до бедер, увидев, как темнеют его глаза. Потом сорвала маску.

– Проси! – Ее голос стал низким от желания. Неузнаваемым. – Хочу, чтобы ты попросил.

В самом прямом смысле Кидан чувствовала себя его Роаной, а Сузеньоса – своим Матиром.

Едва сообразив, что уходить Кидан совершенно не намерена, Сузеньос криво улыбнулся.

– Не я затолкал тебя сюда. Ты хочешь, ты и проси.

– Ну почему с тобой так трудно?! – Кидан стиснула зубы, с нетерпением выдавая себя с потрохами.

Сузеньос склонил голову набок.

– Почему тебе так трудно попросить о том, что ты хочешь?

– Я уже просила тебя о многом.

Сузеньос схватил ее за талию и с неожиданной скоростью усадил себе на колени. Кидан пальцами уперлась в его плотную грудь, даже сквозь кровь восторгаясь ее интенсивным цветом, на оттенок темнее ее собственной коричневой кожи.

– Ты просила о чем-то для других людей, – напомнил Сузеньос. – Защитить твоих друзей, найти твою сестру. Не слышал, чтобы ты просила о чем-то для своего удовольствия.

Кидан открыла рот, а озвучить просьбу не смогла. Это казалось невозможным. Как ей наслаждаться собой в такое время? Особенно в такое время?

Кидан спрятала от него лицо. Внезапно она почувствовала холод. Грязь. Какого черта она тут делает? Кидан не понимала, чего хочет этим добиться. Забыть смерть вокруг своего запястья? В кои-то веки подумать о себе?

Грудь Сузеньоса прижалась к ее груди – затопила восхитительным теплом и заставила снова сосредоточиться на нем. В темной комнате светились только глаза Сузеньоса, и они не отпускали Кидан. Девушка плечами прильнула к его торсу и расслабилась, наслаждаясь тем, как его ладонь скользит вверх по ее бедру.

– Повторяй за мной, – сдавленно прошептал Сузеньос. – Я.

– Я, – шепнула Кидан.

– Хочу.

Она судорожно вдохнула.

– Хочу.

– Тебя.

Спустя секунду, потом еще одну Кидан осмелела:

– Тебя.

Испачкав золотое платье окровавленной рукой, Сузеньос устроил Кидан у себя на бедрах. Новая поза заставила девушку приоткрыть рот от удивления. Глаза Сузеньоса блестели желанием.

Двигаться Кидан начала, не успев подумать. Платье задралось выше, ноги обхватили бедра Сузеньоса. Царапая зубами кожу, он оставил на ее голой шее дорожку обжигающих поцелуев и рывком поднял платье на плечи. Но брейды запутались в вырезе. Сузеньос раздраженно хмыкнул, одной рукой собрал волосы Кидан и, сильно давя ей на голову, одним брейдом перевязал остальные. Прохладный воздух обжег ей затылок. Кидан повалилась Сузеньосу на грудь, губами едва не задев его губы.

– Не отпускай, – У Кидан получилось что-то среднее между мольбой и требованием. – Сильнее!

Сузеньос послушался. Кидан хотелось, чтобы он кусал и царапал ей кожу, пока ее внешность не уподобится искореженным останкам ее души. Сделать хуже друг другу они не могли, зато могли многое сделать друг для друга.

Кидан наклонилась к нему, ладонями нащупывая лишь кожу и мышцы, и начала двигаться, наслаждаясь фрикциями.

Сузеньос очертил ее ключицу; контраст между легчайшими прикосновениями и грубой хваткой заставил Кидан закусить губу.

– Наконец-то, yené Роана.

Кидан закрыла глаза, услышав новое имя, которым назвал ее Сузеньос. В этот беззаконный день она могла признать, что ей нравится, как он перекатывает его на языке, – и связанный с ним собственнический инстинкт, и, еще больше – скрытые намерения, сквозящие в нем каждый раз.

Клыки Сузеньоса она почувствовала прежде, чем увидела. Их остроконечная сила вырвала у нее удивленный возглас. Уткнувшись ей в горло, он прочертил зубами две линии, достаточно сильно, чтобы причинить боль, но не содрать кожу.

– Я думала, ты не пьешь из горла. – У Кидан сбилось дыхание, поэтому ее слова прозвучали не очень убедительно.

Сузеньос выругался и повернул голову, прижавшись теплой щекой к ее ключице.

– Сейчас и не вспомню, почему, – пробормотал он.

Кидан притянула его голову к своему обнаженному плечу:

– Но отсюда ты пьешь, да?

Сузеньос задрожал от ее прикосновения.

– Ты меня убиваешь.

Слова дранаика взволновали Кидан, и она вспомнила другой эпизод – первый вечер, когда он привел ее сюда и заставил смотреть, как напивается от другой девушки.

– В тот вечер я так сильно тебя ненавидела.

– Потому что я заставил тебя умолять?

Кидан вздрогнула.

– Потому что я без конца представляла твои губы на себе.

Кидан могла поклясться, что Сузеньос застонал. Она запустила пальцы в его густые твисты, наслаждаясь тем, как они скребут по ее нежным ладоням, подняла его голову и заглянула в его порочные, бездонные глаза.

– Я до сих пор тебя ненавижу.

Почему ему следовало это знать, Кидан до конца не понимала. Но сказать об этом вслух было приятно, поэтому она повторила:

– Ненавижу тебя, Сузеньос.

Сузеньос благоговейно вскинул брови, словно Кидан сказала ему совершенно противоположное.

– Если ненависть привела тебя ко мне на колени, я вполне переживу. Ненавидь меня хоть целую вечность.

Кидан прижалась лбом ко лбу Сузеньоса, разрешая его мольбе растянуть ее губы в улыбке. Дыхание у нее было таким же, как у него – горячим и прерывистым.

– Вечность… я могла бы сделать с тобой такие ужасные вещи!

– Ужаснее уже сделанных?

Скупая улыбка Кидан стала полноценной.

– Куду ужаснее. И ты будешь меня прощать? – Кидан намеренно двинула бедрами, заставив Сузеньоса судорожно вдохнуть. – При условии, что в итоге я окажусь здесь?

– Боже, да.

Кидан не смогла сдержать улыбку.

– Ты признаешься в таких опасных вещах, когда тебе что-то нужно.

Сузеньос пальцем обвел изгиб ее губ.

– Отличный способ вырвать из меня правду. Я даже под пытками лучше держусь.

Голодный взгляд Сузеньоса воспламенял ее изнутри. Он восторгался ею, как сияющим солнцем.

Больше. Ей хотелось испытать намного больше. Ладонь Сузеньоса скользнула по ее спине чуть ниже, обеспечив нужную опору. Рот приоткрыт, дыхание тяжелое – Кидан получала удовольствие так, как хотела. Сузеньос подстраивался под ее ритм снизу.

– Медленнее, – шепнула Кидан ему на ухо, позаимствовав его любимое слово.

Сузеньос улыбнулся и поднял ее выше, снижая темп. Кидан содрогнулась, когда его губы прильнули к ее плечу, целуя и задевая кожу. В затуманенном разуме возникла странная мысль. Она ведь тогда не ошиблась. Его губы впрямь были теплыми и мягкими, как вареный фрукт. Каково будет почувствовать их на своих губах?

Клыки Сузеньоса ритмично терлись ей о плечо, отчего Кидан казалось, что ее бьет молния. Тем не менее он ее не кусал.

Дыхание у Кидан сбилось пуще прежнего.

– Чего ты ждешь?

– Тебя.

Боже, как ей хотелось его поцеловать!

Кидан собралась сделать именно это, но Сузеньос схватил ее за подбородок, остановив в дюймах от себя.

Кидан вопросительно подняла на него глаза, кусая губы. Большим пальцем Сузеньос освободил ее нижнюю губу и посмотрел так, что ее губы припухли и задрожали.

Он судорожно вдохнул.

– Не позволяй мне тебя целовать. Это будет последним, что ты запомнишь.

Кидан хотелось возразить, но Сузеньос уже прятал от нее лицо, губами приникая ей к щеке, потом к изгибу шеи, потом к плечу. От медленных поцелуев дрожали колени. Мысли Кидан рассыпались, глаза закрылись. Она превратилась в заряд чистой энергии, готовый столкнуться с другим зарядом.

Когда внутри у Кидан поднялся знакомый прилив, Кидан не смогла даже полностью произнести его имя – оно звучало слишком долго, а у нее был лишь один вдох, поэтому она стиснула его голые руки и шепнула:

– Йос.

Он вонзил в нее клыки. Тупая боль и острое наслаждение столкнулись и завибрировали, а ее тело вознеслось к небесам. Разум же остался здесь… в этой комнате и смотрел на происходящее обсидиановыми глазами Сузеньоса. Полные губы Кидан покраснели и были зажаты зубами; платье смялось и задралось, лицо сияло. Образ замерцал, растаял, и Кидан вернулась на землю, тяжело опустившись на Сузеньоса.

Он дышал тяжелее, натужные вдохи и выдохи приподнимали и опускали Кидан. Что-то острое сдавило ей спину и бедра. Сузеньос снова выпустил когти.

– Плечо… – пролепетала Кидан сквозь прилив исступления. – Какие воспоминания оно показывает?

Пронизанный желанием голос Сузеньоса звучал низко и хрипло:

– Точно не знаю. Что ты видела?

Ложь.

Всем вампирам известно, какие воспоминания вызывают укусы в каждую из частей тела. Куда попало они не кусают никогда. Но… Кидан поняла, что и ей знать не хочется. Она видела не воспоминание о былом, а зарождение воспоминаний. Пережитый вместе момент наверняка вытеснил то, что ощущают, кусая в плечо. К чувству, с которым связаны такие укусы, вряд ли были готовы и он, и она.

– Ничего определенного, – прошептала Кидан. – Плохо сосредоточилась. А что видел ты?

Сузеньос закатил глаза, вроде бы благодарный ей за ложь.

Он тоже видел себя в ее воспоминаниях? Пальцы Кидан в своих растрепанных волосах, свои горящие потусторонние глаза, свои блестящие от крови губы?

Кидал нервно сглотнула, готовясь слушать.

Сузеньос очертил пальцем ее горло, заставив сжать колени, обнимающие ему ноги.

Его блестящие губы растянулись в улыбке.

– Вот и я ничего не видел.

У Кидан заблестели глаза. Они понимали друг друга без слов, точно имели один разум на двоих.

Очерчивая ее горло, Сузеньос посмотрел на рог импалы, валяющийся у них в ногах. Рог был единственным смертельно опасным для него оружием, а Кидан даже не заметила, как Сузеньос снял его с ее бедер.

– Интересно, кому предназначался тот рог? – тихо спросил он.

Кидан погладила упругие грудные мышцы, за которыми скрывалось его железное сердце.

– А если бы я сказала, что тебе?

Сузеньос молниеносно схватил Кидан за запястье, заставив охнуть, и наклонил голову набок с чем-то очень похожим на изумление.

– Досадно, что я не знаю, правда это или нет. Еще досаднее, что сейчас мне это не очень важно.

Кидан улыбнулась. Он впрямь признался в очень опасных вещах.

57

Дом и земельный участок Тэмола Аджтафа притаились у самой границы кампуса, возле главных укслейских ворот, ведущих в город. От роскоши и великолепия обстановки у Кидан закипела кровь. Все это должно было принадлежать Рамин. Но мир будет отнимать и дальше, пока не обожжет себе руки.

Сузеньос и Кидан припарковались за несколько улиц от территории Аджтафов. Кидан отстегнула ремень безопасности.

– Осторожнее, yené Роана, – проговорил Сузеньос, следя за ее сосредоточенным взглядом. – У Аджтафов сотни дранаиков. Войти будет нелегко…

Кидан распахнула дверцу и выбралась из салона. Сузеньос выругался по-амхарски и вышел следом.

– Какой конкретно у тебя план?

– Дай мне ключи.

Сузеньос заупрямился:

– Я никогда не видел тебя за рулем. Ты водить-то умеешь?

– Разбить машину сумею.

Сузеньос захлопал глазами, будто не верил собственным ушам.

– Я посажу Тэмола в машину и разобью ее, – пояснила Кидан. – Ты должен вернуться домой, чтобы тебя не обвинили.

Сузеньос разинул рот и так и не смог закрыть.

– А ты будешь в машине?

– Да.

При любых других обстоятельствах ошарашенное лицо Сузеньоса выглядело бы комично.

– Это же совершенно…

– Это просьба.

Сузеньос посмотрел на нее как на инопланетянку, потом поднял руку.

– Прости, я не хотел это озвучивать, но ты не забыла, что ты смертная?

Кидан скупо улыбнулась.

– Это опасно. – Сузеньос помрачнел. – Нужно спланировать все тщательнее.

– Из-за планирования я упустила шанс с Руфиалом. Да и сам ты говорил, что тратить время, планируя убийства, не всегда лучший из подходов.

– Еще раз прости, но ты смертная. Для тебя правила совершенно иные.

Кидан прищурилась:

– Мне не страшно.

– Можно позаботиться о том, чтобы тебя не убили…

– Ты знаешь, кто такие Нефрази? – перебила Кидан.

Сузеньос наконец закрыл рот. В рассеянном свете ближайшего фонаря его лицо казалось мрачным, почти измученным.

– Нет.

– Значит, единственный способ узнать это – расспросить Тэмола, – пояснила Кидан. На долгие разговоры у них времени не было. – Авария – наш лучший вариант. Меня никто не заподозрит, ведь я буду в машине вместе с Тэмолом.

– А если ты погибнешь? – Сузеньос раздраженно выдохнул. – Что тогда?

От вопросов Сузеньоса Кидан замялась буквально на долю секунды.

– Посмотрим, как решит судьба.

У Сузеньоса вырвался раздосадованный смешок.

– Ты по-прежнему готова танцевать на краю могилы. – Кидан не ответила, и он покачал головой. – Постарайся не погибнуть, птичка. В доме без тебя может стать невыносимо.

Кидан заметила их отражение в окне машины и спросила себя, как они дошли до такой жизни. Они казались сонастроенными, настоящими партнерами.

– Обязательно уйди отсюда, – наставляла Кидан. – Будь в людном месте, чтобы «Тринадцатые» не могли повесить это на тебя.

Кидан взяла ключи и села в элегантный черный седан. Сузеньос стал тенью в зеркале заднего обзора. На лице у нее появилась грустная улыбка. Возможно, ему никогда не понять, почему Кидан так усердствует, снова и снова подбираясь к краю, но только так ощущение собственного пульса становилось выносимым. Ей бы только разок глянуть в глаза смерти, и все будет в порядке.

Полностью сосредоточившись на плане, Кидан набрала номер Тэмола:

– Это Кидан.

– Кидан? – Сонным голос Тэмола не казался. Возможно, он работал. – Уже поздно.

– Извини. – Кидан постараюсь, чтобы в ее голосе прозвучало смущение. – Но я сегодня уезжаю. Не могу здесь больше находиться.

– У тебя все нормально?

– Наверное, нет. – Голос Кидан дрожал. – Ты говорил, что мог бы выручить меня деньгами. Я хотела бы обсудить аксумский археологический проект.

В трубке послышался шорох бумаг.

– Ты дома?

– Я сегодня уезжаю из Укслея. Если хочешь поговорить, я проеду мимо твоего дома через пару минут.

Тэмол замешкался буквально на секунду, потом сказал:

– Буду ждать тебя у дома. Не уезжай, пока мы не поговорим.

Кидан отсоединилась, сделав круг плечами, и кровь у нее забурлила от адреналина. Окна в машине были открыты, ночной воздух скользил ей меж брейдами и холодил щеки. Уголки ее рта поползли вверх. Наконец она стала хозяйкой положения.

Когда она подъехала, Тэмол, одетый в объемную куртку и пижамные брюки, поправил очки и, прищурившись, посмотрел на нее.

– Мы можем поговорить в доме.

На глаза Кидан навернулись слезы.

– Нет! Ни на секунду в Укслее не задержусь! Я еду в город.

Тэмол стиснул зубы, но заставил себя кивнуть. Удивительно, но он принес портфель, который крепко держал, когда садился в салон. Кидан, трогаясь с места, очень старалась не улыбаться.

– Что случилось? – Зеленые глаза Тэмола внимательно ее осматривали. – Дело в Сузеньосе? Говорил я декану Фэрис, что его нужно убрать из вашего дома.

Кидан скользнула по нему взглядом. Глаза Тэмола блестели от энтузиазма.

– Дело во всем. Не только в нем.

– Дранактия – курс тяжелый. Я тебя не виню, – проговорил Тэмол, постаравшись изобразить сочувствие.

Кидан крепче стиснула руль, когда открылись позолоченные ворота Укслея. По извилистой дороге, обсаженной деревьями, они поехали к Заф-Хейвену.

– Ты сказал, что можешь мне помочь с аксумским проектом.

– Так и есть. – Тэмол открыл портфель и достал бумаги. – Вампир не имеет права владеть домом, особенно таким, как Дом Адане. Не знаю, о чем думали твои родственники, завещая его Сузеньосу. Формально ты не можешь отказаться от своей доли, пока не окончишь университет, но, к счастью, ты в роду последняя…

– Я в роду не последняя. – В глазах Кидан полыхал гнев, она то и дело теряла дорогу из виду. – У меня есть сестра. Джун.

Тэмол недовольно откашлялся.

– Да, но ее здесь нет, а ты старшая и вполне можешь отказаться от прав на дом.

– Знаешь, Рамин дала мне совсем другой совет. Не уезжать и сражаться за то, что по праву мое.

Тэмол прятал от нее глаза, собирая договоры.

– Ну, порой самое разумное – отойти в сторону.

Кидан нажала ногой на акселератор. Легонечко. Она не понимала, как родственники могут обернуться друг против друга из-за такой ерунды, как деньги или власть. Тэмол так боялся потенциала Рамин, что навредил ей, даже не зная, какой она вырастет.

У Кидан побелели костяшки пальцев.

– Кто такие Нефрази?

Тэмол судорожно сжал документы.

– Что?

– Я знаю, что Нефрази поддерживают «Тринадцатых». Кто они такие?

– Никогда о них не слышал.

Машина резко повернула. Тэмол качнулся, портфель громко стукнулся о дверцу с его стороны.

В голос Тэмола просочился страх.

– Ты бы ехала помедленней.

– Я знаю, что ты отравил Рамин и лишил ее шанса унаследовать Дом Аджтафов. Я расскажу об этом декану Фэрис, если не объяснишь, кто такие Нефрази.

Тэмол изумленно захлопал глазами, потом, как большинство мужчин, попытался запугать:

– Я добьюсь того, чтобы тебя арестовали за клевету.

Кидан сильнее надавила на газ и легонько крутнула руль. Плечи их обоих повело вместе с машиной.

– Что ты делаешь?! – закричал Тэмол.

– По-моему, ты не понимаешь, в каком положении оказался.

Слова Тэмола прозвучали медленно, трепеща, как крылья.

– Сейчас же останови машину.

– Скажи, кто такие Нефрази, или я ее разобью. – Тэмол не отреагировал, и Кидан надавила на газ сильнее. – Думаешь, я блефую? Ну, давай проверим.

Тэмол сжал кулаки, на миг заставив Кидан подумать, что сейчас перехватит руль, но потом расслабился.

– Ладно-ладно. Притормози. Я расскажу.

Кидан притормозила. Чуть-чуть.

Тэмол выдохнул.

– Я знаю лишь то, что это группа за пределами Укслея. Они финансируют проекты, когда мы не хотим использовать наши укслейские счета.

«За пределами Укслея».

– Чего они хотят?

– Того же, чего «Тринадцатые», – раздраженно ответил Тэмол. – Нового порядка наследования, новых прав собственности. Возможности устанавливать собственные законы в домах, как у Домов-основателей. Разумеется, тебе этого не понять.

– Всеобщий закон защищает границы Укслея.

– Это внешний мир нужно защищать от нас, – зло проговорил Тэмол. – С какой радости нам отказываться от такого могущества?

– А Рамин? Ты отравил ее, потому что не мог смириться с тем, что однажды она могла оказаться во главе двух Домов?

Тэмол смотрел перед собой с непроницаемым видом. Он был слишком умен, чтобы подтвердить или опровергнуть слова Кидан.

Кидан стиснула зубы.

– А где Джун?

Тэмол мрачно скривил тонкие губы.

– Твоя сестра? Откуда мне знать?

– Мне известно, что ее похитили Нефрази, или как вы там себя называете.

Тэмол смотрел на нее, сведя брови.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Это точно. Ты не понимаешь, что значит любить сестру.

Ярко вспыхнули фары, ослепляя их, – они едва не врезались в проезжающую мимо машину. Тэмол крепко вцепился в ремень безопасности.

– Притормози!

– Скажи, где Джун.

– Я не знаю!

«Ладно».

Если он больше не хочет разговаривать, то и она не хочет. Под ногами у Кидан оглушительно зарокотал акселератор. Кидан могла бы сохранить Тэмолу жизнь, если бы у него была веская причина предавать Рамин. Если бы он этим кого-то защищал. Но своей сестрой он пожертвовал исключительно из жадности. С таким же успехом рядом с ней могла сидеть Мама Аноэт.

Кидан свернула с дороги и погнала машину в чащу. Мир взорвался искореженным металлом и битым стеклом, а вопли Тэмола вознеслись к небу и резко оборвались, не долетев до того, кому он молился.

Когда Кидан закрывала глаза, ее тело было чем-то придавлено. Она окоченела, в лицо ей светила луна. Она лежала на мягкой земле, которая тянула к ней пепельные пальцы, пытаясь уволочь в свое теплое лоно. Земля обещала возрождение, вторую жизнь, Кидан нужно было лишь поддаться, углубиться в нее. Кровоточащие легкие девушки перестали работать.

Врата смерти были украшены свежим розмарином, как садик Мамы Аноэт. Слышался какой-то раздражающий звук, слабый, как у крыльев бабочки, но нарастающий, пульсирующий, как сердцебиение, потом громкий, как барабан из львиной шкуры. Это было предупреждение. Кто-то звал Кидан обратно на поверхность. Она не видела, кто это или что, и видеть особо не хотела. Она подошла к своему концу.

Но нечто неведомое выбивало бешеный ритм, словно подгоняемое самим дьяволом. Против воли Кидан оно звало ее обратно, прочь от розмариновых врат и наверх, к небу, стуча без остановки. Оно прокралось в тело Кидан и билось, как второе сердце.

Кидан открыла глаза. Лицо ей заслоняла фигура. Очертания нахмурившего брови Сузеньоса расплывались, как на рашкульных рисунках Юсефа.

– Я мог бы поклясться, что у тебя сердце остановилось, – прошептал он, убирая свое окровавленное запястье от губ Кидан.

Кровь Сузеньоса собралась у Кидан под языком, она ощущала ее вкус. Хотелось спросить, какого черта он здесь делает, да язык не ворочался. Ни руки, ни ноги не слушались.

– Тише, Кидан. Разговаривать не нужно. Твои глаза достаточно красноречивы.

Сузеньос пошарил у себя за спиной – на заднем плане, устланном пылью и мерцающими огнями.

Когда Кидан снова поднялась от врат смерти к небу, сильные пальцы Сузеньоса скользнули под изгиб ее шеи.

– Нет, глаза не закрывай! – велел Сузеньос. – Пересчитывай мои промахи, составляй план мести, придумывай идеальный способ меня убить. Только держи глаза открытыми.

Держать глаза открытыми было сложно. Ресницы, усыпанные тяжелым снегом, требовали, чтобы веки сомкнулись. Но каждый раз, когда Кидан пыталась уйти от Сузеньоса, он возвращал ее к себе ароматом насилия. Сулить любовь и тихие нежности не было нужды. Ни тому, ни другой ни капли тех слабостей иметь не позволялось. Но, возможно, их души создавались, чтобы вечно быть вместе. В преданности, в поклонении, в тяге к жестокости.

58

На курсе мифологии и современности Кидан писала реферат об одиноком боге-эгоисте. Чтобы украсить свои пустые небеса, он разыскивал на земле чистейшие сердца, сиявшие, как звезды, и собирал их в карманы. Злых и бесчестных он оставлял гнить на земле. Дабы они никогда не попали к нему на небеса, он даровал им по три жизни вместо одной, ибо смерть была единственным способом вырваться из того мира. Неуязвимые для смерти люди выживали, совершая немыслимые деяния, и сеяли ужас среди невинных. В реферате Кидан рассказывала о стойкости зла, о его способности выживать.

Пожалуй, Тэмол Аджтаф стал бы куда лучшим предметом исследований. Смятые легкие, сломанная ключица, травма головы. Тэмол выжил.

Точнее, фактически выжил. Из-за невыносимой боли Тэмола ввели в кому, но все надеялись, что кровь дранаиков постепенно сделает свое дело и в итоге он поправится.

Они оба лежали в укслейской больнице Роджитов. Тело Кидан болело, как помятый фрукт, но восстанавливалось. Той ночью она потеряла сознание. Медсестры несколько раз говорили Кидан, как сильно ей повезло. Кидан же считала себя невезучей.

* * *

– Нам нужно поговорить с Юсефом. – Кидан стояла рядом со Слен на кладбище. – Враг у нас общий. Поэтому нам нужно рассказать друг другу все.

С тех пор как Слен узнала, что Тита убили, она сторонилась Кидан, игнорируя ее звонки.

– Признаться Юсефу?! – воскликнула Слен, не веря собственным ушам. – Нет.

Девушки стояли на кладбище, пока проснувшееся солнце не село за тучу, перестав ласкать лучами кожу, а их тени не удлинились. Могила Рамин Аджтаф утопала в свежих цветах. Кидан пришла сюда специально, чтобы Слен не уклонилась от встречи.

– Слен, я думала о том, почему не испытываю к тебе ненависти. Несколько дней после того, как ты сказала мне правду, я ждала, что почувствую гнев, отвращение – хоть что-нибудь. Ты как никто другой заслуживаешь моей ненависти за то, что сделала с Рамин.

Накануне вечером Кидан провела один из своих тайных ритуалов. Она вытащила «Даму в синем», пересеченную двумя ужасными линиями запекшейся крови Руфиала, и намотала на пальцы шарф Рамин, вдыхая персиковый парфюм девушки. Она должна была уничтожить эти трофеи, но не могла. Рядом с портретом Кидан положила браслет Мамы Аноэт, гадая, действительно ли эти вещи – часть одной коллекции. Кидан растворилась в насилии, которое их объединяло.

Это Сузеньос раскрыл ей глаза. Заставил увидеть предательское умиротворение, которое несет насилие. Увидеть путь вперед.

– Я хочу ненавидеть тебя, Слен.

Внимание Слен переключилось на эпитафию: «Смерть еще не конец».

– Так почему не ненавидишь?

Кидан вздохнула с безысходностью:

– Потому что я тебя понимаю. Я знаю, что ты не наслаждалась содеянным. Ты была в отчаянии. Была готова на все, чтобы спасти себя и своего брата. – Голос Кидан зазвенел от напряжения. – Потому что ты это я, Слен.

Грудь Кидан треснула, изливая ее душу.

– Ты аномалия, Кидан. – Слен сдвинула брови. – Не знаю, что с тобой делать.

Губы Кидан растянулись в призрачной улыбке.

Слен запрокинула голову, напряжение схлынуло с ее лица. Поднялся ветер, обдавая девушек холодом.

– Ладно.

– Ладно?

– Давай попробуем по-твоему. Похоже, ты для смерти неуязвима. Может, у нас получится все это пережить.

* * *

Уединившись в своей башенной аудитории без Джи Кея, их троица казалась ничтожной на фоне веса каменно-кирпичной стены Укслея.

Замкнувшийся после убийства Руфиала Юсеф почти не вылезал из своей скорлупы. Например, он стал мыть руки дольше обычного и вечно пах дезинфицирующим средством. В отсутствие якоря эксцентричные действия затягивали его в глубины моря, против течения в котором он плыть не мог.

Кидан понятия не имела, как озвучить следующие слова. Ее признание несомненно пробьет брешь в его мире. Юсеф не Слен – Кидан не знала, переживет ли он это.

Она сделала глубокий вдох:

– До приезда в Укслей я сожгла дотла свой дом. Вместе с моей приемной матерью.

Кидан впервые озвучивала историю, которая отпечаталась у нее в ДНК. Получалось это медленно и мучительно.

– Она должна была защищать меня и мою сестру, а вместо этого нас предала. Из-за нее Джун похитил вампир. Но до этого она была ко мне добра. Растила меня, защищала, кормила, а я… убила ее.

Юсеф смотрел на нее, хлопал глазами, снова смотрел. Кидан с бешено бьющимся сердцем ждала его реакцию. Юсеф должен был обдумать ее слова и определиться самостоятельно, без поощрения или давления с ее стороны. Каждый из них должен был увидеть красоту в отпущении грехов.

Как только прошло достаточно времени, Кидан продолжила:

– В Укслее есть группа под названием «Тринадцатые». Они хотят, чтобы каждый Дом присягнул им и поддержал их реформы. Думаю, они похитили мою сестру.

Грудь Кидан сжалась в плотный комок. Она молилась, чтобы план сработал, ибо понятия не имела, что будет делать, если он сорвется.

Юсеф потер руки.

– Сузеньос сказал мне, что год назад я завалил дранактию из-за Руфиала. Что «Тринадцатые» манипулировали моим отцом, заставив его перебить наших домашних дранаиков, что в итоге привело к его заключению.

Кидан раскрыла рот от удивления. Зачем Сузеньосу говорить Юсефу об этом?

Когда Юсеф поднял голову, в его глазах читался ужас.

– Кидан, ты убила человека.

Она уперлась взглядом в стол.

– Да.

У Юсефа снова задрожали руки.

Кидан повернулась к Слен, в глазах которой читалось предостережение. Похоже, девушки долго глядели друг на друга, потому что Юсеф неуверенно позвал:

– Слен?

Слен медленно рассказала об убийстве Рамин и аресте своего отца. Шок на лице Юзефа был неподдельным.

– Ты состоишь в «Тринадцатых»? – В голосе Юсефа звучала обида на предательство.

Взгляд Слен на миг уперся в стол, потом стал жестче.

– Других способов избавиться от отца не было.

Юсеф смотрел на Слен с непонятным Кидан чувством. На Слен оно действовало, снова и снова заставляя поправлять полуперчатки.

– А сейчас? – спросил он. – Ты по-прежнему член этой группы?

Кидан сочла, что на эти вопросы Слен правильно не ответит.

– Слен помогает мне их уничтожить, – спешно проговорила Кидан. – Нам нужно защититься, поэтому мы этим занимаемся. Юсеф, ты не один.

Юсеф зажал голову руками:

– Это ад. Мы убийцы. У нас нет будущего.

Кидан закрыла глаза. Именно этого она боялась.

– Нет, – категорично заявила Слен. – Мы сама трагедия. Никто не лишит нас будущего, если мы этого не допустим. Я этого не допущу.

Юсеф медленно поднял голову. Пристальный взгляд Слен, устремленный на него, рассеивал его волнение, как солнечный свет – туман.

Кидан ее увидела. Наконец увидела. Свою жизнь после этого года и дальше. Пространство, которое они создадут, разделяя свои страшные секреты и очищаясь, исполнит сокровеннейшее из ее желаний – чтобы люди, а не вампиры, заглядывали к ней в душу без содроганий.

Опустив руку под стол, Кидан расстегнула браслет, и что-то внутри нее сдвинулось с места. Голос Джун набросился на нее, но был тотчас заглушен. Легкие Кидан наполнились свежим воздухом, и она задышала глубже.

Они помогут друг другу уничтожить «Тринадцатых». Помогут дальше жить честной жизнью. Кидан больше не нужна была синяя таблетка.

Наконец Кидан попросила помощи:

– «Тринадцатых» контролирует группа под названием Нефрази. Пожалуйста, помогите мне выяснить, кто они такие. Если уничтожить Нефрази, «Тринадцатые» перестанут существовать. Я не смогу сделать это… одна.

Их погрузившаяся в безмолвие троица показалась Кидан единодушной, готовой вместе искупить свои грехи.

59

Три трагедии Укслея расцветали благодаря их новообретенным страданиям.

Ничто не могло их задеть, зато перед ними развернулся целый мир. В следующие недели их работа и исследования, связанные с курсом дранактии, обогатились полутонами – перешли из твердого агрегатного состояния в жидкое, позволяя пропустить их сквозь себя, найти отражение в сердце и погрузиться в предмет.

Представляя классу конкордию, последнюю тему дранактии, профессор Андреас спросил, какая цена была заплачена за мир между акторами и дранаиками. Когда Последний Мудрец попросил Демасуса Клыкастого Льва связать себя Тремя Запретами и отказаться от своей сущности, что Демасус попросил взамен? Жертва должна была быть равной. Ответом, похоже, было серебряное зеркало, но интерпретация значения ускользала от них, оказываясь за пределами их понимания.

Они часами просиживали в большой библиотеке Соломона – сверялись с древними текстами и в то же время отслеживали упоминания Нефрази в разных периодах истории. Обнаружить удалось до примечательного мало, так мало, что сомнений не было: информацию извлекали и уничтожали. Шли дни, и каждая новая ложная зацепка тревожила Кидан. Она ведь почти год потратила на это, ведомая и подгоняемая, как овца, а кто-то все это время прятал нужную информацию. Кукольник играл со своей любимой куклой.

При свете настольной лампы Слен читала короткую новостную статью из сороковых годов двадцатого века:

– «Нефрази стремятся к просвещению, спасающему от удушающей рутины. Они торгуют земными сокровищами с Африканского континента и щедро платят всем тем, кто эти сокровища привозит. Собрание состоится в полдень возле аптеки „Лотус“».

– Они были в Британии?

– Не только там. – Юсеф придвинул свой ноутбук. – Вот рекламное объявление 1960 года из Могадишо. Как следует его прочитать не могу, но, думаю, оно переводится так: «Мы избавимся от голода с помощью воды, мы приглушим свет солнца, чтобы получить богатый урожай и восторжествовать над смертью». Нефрази были движением, такие объявления вывешивались в университетах, чтобы привлечь новых адептов.

– Думаю, они говорят о Трех Запретах. Посмотрите на ключевые слова, которые они используют, – «вода», «солнце» «смерть». – Кидан показала на монитор.

У Юсефа зазвонил телефон, напугав его.

– Это Джи Кей.

Слен махнула рукой:

– Скажи ему, что сегодня мы не собираемся.

– Терпеть не могу ему врать.

Когда читать стало невмоготу, они выпили и отправились бродить по ночному кампусу – шатались по коридорам, бессмысленно хохоча. Другие студенты то и дело недовольно на них зыркали, но троица витала в таких облаках, что чужаки их совершенно не трогали. Юсеф ходил по выступам, раскачиваясь из стороны в сторону. Слен курила. Кидан держалась в стороне, рассказывала о неудавшемся покушении на Тэмола Аджтафа, светилась от удовольствия, когда удавалось заработать улыбку Слен. Те улыбки были редки, как алмазы.

– Слен, поймай меня, если я упаду! – крикнул Юсеф и чуть не упал.

Слен выругалась сквозь зубы и бросилась к нему, вытянув руку.

Кидан прошла по траве и села, глядя на звезды. Ночной ветерок обдул ее, неся сладкий цветочный аромат. Кидан выдохнула. Это чувство… хотелось залить его в бутылку и пить вечно. Ничего хрупче она в руках не держала.

– Ответь мне на вопрос. Кто красивее, Андромеда или Рес? – спросил Юсеф, падая на траву рядом с ней. Слен устроилась с другой стороны.

– Андромеда, – с улыбкой ответила Кидан.

– Вот видишь? – Юсеф подмигнул Слен.

– Прекрати! – Слен запахнулась в свой жакет-оверсайз. Вид у нее был взбудораженный, голос звучал до непривычного сипло.

Тут Кидан что-то почувствовала, что-то слишком неуловимое для точного опознания. Она переключила внимание на свое обнаженное запястье. Тело приятно гудело. Люди, которых она встретила в этом кошмарном университете, неужели они ее исцеляли? Все это время? Мысли бешено кружились, успокаивались, взрывались неожиданными словами и чувствами. Без пальцев в таком не разберешься.

На траве Кидан начертила фигуру, которую, как ей думалось, давно забыла. В последний Кидан чертила ее за неделю до их с Джун восемнадцатилетия. Джун всегда нравилось отмечать заранее, чтобы меньше нервничать в сам день. Друзей им приглашать не разрешалось, и сестры праздновали одни. Они всегда дарили друг другу по пять подарков, чтобы создать иллюзию толпы гостей. Праздника.

– За печальнейших сестер на свете, – улыбаясь, говорила Кидан.

– За убогие убожища, – сияла в ответ Джун.

Та ночь была единственной в году, когда Джун не снились кошмары. Кидан не ложилась до рассвета, смотрела на мирно спящую сестру и чертила именно эту фигуру.

Медленное, дрожащее кольцо.

Символ радости.

Их пузырь сладкого делириума и контролируемого хаоса лопнул одним субботним утром. Троица сидела в кофейне «Ист корнер», своем новом любимом месте, ждала заказ Слен и обсуждала военную кампанию Демасуса и ее связь с конкордией. Слен и Кидан составили краткие выжимки семи классических произведений и выписали цитаты, которые могли потенциально пригодиться. Девушки ждали, что Юсеф не выдержит нагрузки, но он, как ни странно, работал с огоньком – в кофейне появился раньше Кидан и Слен, полный новых идей, с третьим кофе в руке.

– Если такой ценой достигается сосредоточенность, может, нам стоит ежемесячно устраивать убийства. – На сфокусированного Юсефа Слен смотрела с непривычной для себя страстью.

– Боже, да ты свихнулась! – Карие глаза Юсефа загорелись. – Придешь потом ко мне в студию?

– Нет.

Юсеф ухмыльнулся:

– Болтать не буду. Просто посмотришь, как я аннотирую исследования. – Он ухмыльнулся еще шире, и Кидан покачала головой, пряча улыбку.

Официантка подошла к их столику, поставила перед Слен кофе. Взяв стаканчик, девушка почувствовала, что сбоку приклеена записка. Слен замерла. Ее бесстрастные глаза тотчас стали оглядывать посетителей.

Кидан заметила и встревожилась.

– В чем дело?

Слен протянула записку.

«А если бы с башни упал твой родственник?

Сестра Рамин».

Юсеф отодвинул книги и подался вперед, чтобы прочитать.

– Сестра Рамин?

Слен вскочила и отшвырнула стаканчик с кофе, будто в нем был яд.

– У Рамин не было сестры. Кто-то надо мной издевается.

– Это «Тринадцатые»? – Лицо Юсефа пожелтело.

– Наверное, – мрачно подтвердила Слен.

– Чего они добиваются?

– Ничего. Они хотят, чтобы мы допустили ошибку. А мы просто будем посещать все лекции и сдадим дранактию. Если поймут, что мы на пути к зачету, они нас не тронут. Им нужны наследники. Не забывайте.

Заверения Слен обнадеживали, но в глазах у нее читалось иное. Стальная броня восстанавливалась; только-только начавшая рассеиваться настороженность достигла апогея; под подозрение попадали все.

* * *

На их послеобеденной встрече Слен не присутствовала. Кусая нижнюю губу, Кидан слушала то, что Юсеф узнал о Нефрази, но думала о том, что если «Тринадцатые» добрались до Слен, то ей, Кидан, сестру не найти.

– Вот что меня беспокоит. – Юсеф потер висок. – С какой целью эти Нефрази создали «Тринадцатых»? Чтобы захватить Укслей? Это значит, они не из наших двенадцати Домов. Незамеченными в Укслей им не проникнуть. Получается, они из Домов-отщепенцев.

На курсе «Восточная Африка и нежить» Кидан изучала тему «Разделение восьмидесяти семей акторов и их фракции». Лишь двенадцать Домов решили присоединиться к университету Укслей, основанному Адане и Фэрисами. Шестьдесят семь Домов существовали за высокими воротами, и ни один из них не руководствовался учениями Последнего Мудреца. Один Дом вымер.

Юсеф содрогнулся:

– Если все так, я слышал истории о том, как они пьют кровь своих акторов.

Кидан нервно сглотнула, отчаянно надеясь, что Джун не у Нефрази.

С улицы послышался громкий, оживленный спор. В открытое окно библиотеки Кидан и Юсеф увидели, как брат Слен орет на нее. Парень казался расстроенным и осыпáл сестру ругательствами. Хрупкая в сравнении с высоким братом, Слен умудрялась сохранять спокойствие. Парень толкнул ее к ближайшему столбу.

– Какого черта?! – Юсеф уже выбегал за дверь. Кидан следом.

Спустившись на ровно подстриженную траву, они услышали, как парень просит:

– Уладь проблему! Расскажи им, что знаешь!

Слен встретила взгляд брата, невозмутимая, как беззвучная гроза.

– Не могу.

Брат таращился на нее, сжимая кулаки. Юсеф с Кидан почувствовали его ярость и встали между ними. Устремленный на Слен взгляд брата был таким душераздирающим, что у Кидан защемило сердце. О семейных ссорах вроде этой она знала не понаслышке. Кидан украдкой посмотрела на Слен: та не отрывала глаз от травы.

После ухода брата Слен они, глубоко потрясенные, стояли на зимнем холоде.

– Что у вас случилось? – спросила Кидан.

Оказалось, что брат Слен тоже получил записку.

«Твоя сестра знает, кто убил Рамин Аджтаф».

Мир Кидан, только-только пришедший в равновесие, снова накренился. Она смяла записку в плотный комок. «Тринадцатые» угрожают им. Скоро от словесных угроз они перейдут к делу.

– Что же нам делать? – шепотом спросил Юсеф.

Слен казалась потерянной, поэтому Кидан расправила плечи и сказала:

– Я с этим разберусь.

В лице Юсефа отразилось облегчение, Слен слабо кивнула в знак согласия.

Их доверие придало Кидан новых сил – она почувствовала власть, благодаря которой одолеет тех, кто ей угрожает.

60

Вечером, когда состоялась долгожданная молодежная выставка искусств, все трое появились в своих лучших нарядах. Слен в темном брючном костюме и в перчатках в тон. Кидан в платье с глубоким вырезом, травянисто-зеленом в искорку, заставлявшую его сиять. Юсеф выбрал экстравагантный костюм, на манжетах и по вороту инкрустированный бриллиантами. Джи Кей оделся скромнее – в простой костюм со своими обычными фалангами на цепи. То, что он пришел поддержать Юсефа, вызвало у Кидан улыбку.

На выставке в художественном музее Дома Умилов, пользующемся большим уважением, Юсеф представил серию работ, запечатлевших хрупкую человечность посредством выразительного рашкуля. Использованная им смазанная техника создавала эффект урагана тьмы – сквозной для его рисунков темы.

Последняя и самая важная работа стояла в углу за занавесом, дожидаясь одиннадцати часов. Наслаждаясь шипением шампанского на языках, они рассматривали картины вместе. Даже Слен, сетовавшая, что Юсеф впустую тратит время на их встречах, внимательно разглядывала каждую работу. Неудивительно, что там был и портрет Слен с белой полосой на глазах. Был еще один портрет – парня, который закрывал лицо рукой, словно плача, за спиной его виднелись лилейники.

Джи Кей долго рассматривал портрет парня. К нему пошла Кидан.

Монах сосредоточил внимание на цветах.

– Юсеф создает такую красоту.

– Да.

– Как ваши рабочие встречи? – спросил Джи Кей.

– Без тебя они не такие веселые, – признала Кидан.

– Я скучаю по вашим голосам. Не понимал, какие вы все громкие. Опять стало слишком тихо.

У Кидан заболело сердце. Никто не знал об одиночестве больше, чем она, и тем не менее… Как им сейчас вернуть Джи Кея в свою жизнь? Без них ему безопаснее.

Блестящие глаза монаха взывали к Кидан. Она сжала кулаки, чтобы сдержаться и не пригласить его на следующую встречу. Подошла Слен, предострегающе глядя на Кидан,

– Пора, – сказала она.

Гости собрались для презентации самого последнего портрета. Под шквал аплодисментов Юсеф выступил вперед, ослепительно улыбаясь.

– Спасибо всем, что пришли. – Юсеф теребил свой пин с эмблемой. – Для меня огромная честь выставляться в том же месте, где выставлялся мой отец, а еще раньше – его отец. Наследство – штука странная. Оно не интересует тебя до того самого момента, когда появляется риск его потерять. В этом году я осознал, как много для меня значит художественный музей Дома Умилов. Хочу отдать дань уважения человеку, который его основал.

Снова грянули аплодисменты, Юсеф дернул за веревку и открыл портрет.

Собравшиеся ахнули. Слен подавилась шампанским. Кидан сломала свой фужер.

С портрета смотрел не Омар Умил. Это была «Дама в синем» Руфиала, прекрасная и изобличающая, глядящая прямо им в души. Даму так и не вычистили, кровь ее создателя до сих пор темнела у нее на шее и на груди. У Кидан душа не в пятки ушла, а улетела в тартарары.

– Вот дерьмо! – выругалась Слен.

– Твою мать, – добавила Кидан.

Юсеф таращился на портрет, словно окаменев.

– В собрании работ Юсефа этого портрета не было, – хмуро заметил Джи Кей. – Зачем он его добавил?

Гости ждали ответа, а Юсеф продолжал таращиться. Коричневый лоб юноши блестел от пота, рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы.

– Он сейчас сломается, – шепнула Слен.

Кидан попятилась от портрета, высматривая выход. Пожарных сигнализаторов не было, никаких спринклеров на потолке, ведь вода повредит картины. Пожар можно было тушить, лишь поочередно блокируя комнаты.

Кидан снова выругалась, на сей раз сквозь зубы.

«Думай. Думай!»

– Я сейчас упаду в обморок, – шепнула она Слен. – Уведи Юсефа.

– Что?! – тихо спросила Слен.

Кидан вскинула руки вверх и мелодраматично рухнула в ближайшие подставленные руки. Перепуганный мужчина, храни его бог, поймал ее. Не успели гости повернуться к Кидан, рядом с ней оказался встревоженный Джи Кей.

– Отойдите от нее! Ну, давайте!

Лежа на полу, Кидан заметила, что Слен хватает Юсефа за руку. Они вместе шмыгнули в складское помещение.

Кидан неуверенно поднялась.

– Мне просто нужно на воздух.

– Я с тобой… – Джи Кей уже двинулся к выходу.

– Нет! Я правда в порядке. Просто жарко стало.

Судя по выражению лица, монах обиделся, но Кидан ушла в подсобку к друзьям. Дар речи уже вернулся к Юсефу. Дрожа от ярости, он смотрел прямо на Кидан. Та на миг замерла в полном недоумении.

«Портрет».

– Нет, – быстро проговорила Кидан. – Это не я.

– Ты же сказала мне, что избавилась от него, – напомнила Слен, пристально на нее глядя.

Кидан показалось, что из подсобки выкачали воздух, ведь дышать стало нечем. Хорошо знакомые и совершенно беспощадные, взгляды Юсефа и Слен парализовали Кидан. Они расчленяли ее, воплощали в реальность ее кошмары. Как им объяснить, что портрет она сохранила, только чтобы… Зачем? Зачем она его сохранила?! Кидан хотелось вернуться назад во времени и оторвать себе руки.

– Это не я! – умоляюще проговорила Кидан. – Я никогда бы так не поступила!

Юсеф отвернулся, словно смотреть на Кидан было невыносимо. Слен, видимо, тоже ей не верила.

Слен глянула на Юсефа:

– Тебе нужно вернуться к гостям.

– Ни за что.

– Тебе нужно рассказать, почему ты выбрал этот портрет. Кое-кто из гостей уже опознал стиль Руфиала. Выйди к ним и объясни, почему решил завершить его работу.

Юсеф дико замотал головой.

Слен зажала его лицо в ладонях, и он замер.

– Юсеф, ты можешь это сделать и сделаешь. Иначе клянусь, я убью тебя сама.

– Я помогу ему, – предложила Кидан.

Слен подняла руку:

– Нет. Думаю, нам всем пока стоит держаться порознь. Вечно ходить вместе в такое время неразумно.

Довод звучал вполне логично, но подтекст был ясен – недоверие.

Под руководством Слен Юсеф сумел вернуться к гостям. Он рассказал трагическую историю о молодом художнике, покинувшем этот мир слишком рано; объяснил, что выбрал последнюю работу Руфиала, дабы сохранить его как художника, дабы сделать смертного бессмертным. Гостям байка понравилась, но взбудораженная Кидан в каждом видела потенциального врага.

Враги были здесь? Наблюдали за ними? Смеялись над ними? Затылок закололо, и Кидан развернулась, но в толпе гостей явный источник угрозы не просматривался.

61

Кидан разнесла свою комнату, ища портрет за трюмо. Его, конечно же, там не оказалось, как и шарфа Рамин. Ящики шкафов остались в беспорядке, одежда – разбросанной по всему полу. Откуда-то выпал браслет Мамы Аноэт. Кидан осторожно подняла его и, расстегнув застежку, нашла таблетку.

Сейчас держа ее в руках, Кидан чувствовала облегчение, собственные былые замыслы давали твердую почву под ногами.

– В чем дело? – У двери комнаты стоял Сузеньос.

Кидан быстро спрятала браслет, встала и повернулась к нему.

– Это ты вынес портрет из моей комнаты?

Кидан хрипела от отчаяния: назвать бы Сузеньоса виновным и покончить с этим безумием.

– Это ты нам угрожаешь? – продолжала Кидан.

– Нам?

– Слен и теперь Юсефу. – Кидан мерила комнатку шагами, заламывая пальцы. – Шарф Рамин тоже исчез.

Похоже, Сузеньос пожалел ее, потому что спросил:

– Кто был рядом, когда Слен и Юсеф совершали свои преступления?

Кидан захлопала глазами, потрясенная тем, что от страха пропустила очевидную зацепку.

Тит Левин. Он убил Рамин, а после того, как Юсеф убил Руфиала, Слен велела ему избавиться от трупа. Кидан сбросила его со счетов как мертвого, но мертвый не значит неспособный связаться с живыми. Тит успел кому-то рассказать? Да, конечно. Наверняка успел.

Кидан швырнула свой золоченый ночник в стену, разбив его.

– Ночник был из Марокко. Его подарила мне милая пожилая дама, – с грустью проговорил Сузеньос. – Мне он очень нравился.

– Это либо «Тринадцатые», либо снова Нефрази. – Кидан продолжала мерить комнату шагами. – Какого черта им от нас нужно?!

– Полагаю, ваше внимание. Им нужно напугать вас.

Кидан стиснула стул у трюмо и попыталась восстановить дыхание. Она смотрела на точку в полу и чертила привычные фигуры.

– Но не из-за этого ты стала крушить мои сокровища, ведь так?

Кидан долго молчала, а потом хрипло ответила:

– Слен и Юсеф думают, это устроила я. Зачем я сохранила тот портрет?

– Хочешь, отвечу?

Высокомерный тон Сузеньоса разозлил Кидан.

– Нет.

Дранаик улыбнулся:

– Птичка, это же очевидно. Тебе хотелось иметь напоминание об их порочности, чтобы мириться с собственной. – Сузеньос отошел от двери и с тоской взглянул на осколки ночника. – Разумеется, ты по-прежнему считаешь друзей идеальными, понятия не имея, что они достались тебе надломленными.

– Они не чудовища. – Кидан стиснула зубы, хотя ее голос дрожал. – Они жертвы, их сбили с толку, у них не было выбора.

– Ты жертва, тебя сбили с толку, у тебя не было выбора, – многозначительно повторил Сузеньос.

От этих слов сердце Кидан болезненно сжалось. Она впрямь была жертвой, хотя никогда не позволяла себе такое утверждать. Жертвы заслуживают понимания и сострадания. Смутьянов изгоняют, иссекают, как инфекцию из плоти мира. Грудная клетка расширилась, на глаза навернулись безудержные слезы. Да что с ней не так? Почему она теперь все время плачет?

Напуганный ее реакцией, Сузеньос подался вперед, очерчивая мокрые дорожки у нее на щеках. От столь внезапной нежности у Кидан задрожала спина. Сузеньос хотел стереть ее слезы, но она отвернула голову. Это было уже слишком. Тень его руки повисла в воздухе, потом медленно опустилась.

– Они совершили чудовищные поступки, но ты за них переживаешь, – мягким, как теплый дождь, голосом продолжал Сузеньос. – Прости их и прости себя.

Кидан не могла заставить себя поднять на него взгляд.

– Знаю, ты рассказывал Юсефу о Руфиале и о «Тринадцатых». Подтолкнул его…

– К убийству. Да.

Кидан резко подняла голову и вытаращила глаза.

– Зачем?

Сузеньос долго смотрел на нее угольными глазами.

– Чтобы научить тебя.

«Если позволишь, я научу тебя тысяче способов себя любить».

Сузеньос подтолкнул Руфиала к убийству… ради нее. От ужаса слова не шли на язык.

– Что ты такое говоришь?!

– Затем, чтобы показать тебе: если ты любишь их такими, как есть, за их естественные слабости, то сможешь полюбить и себя за свои.

– То, что совершила я, и то, что совершили они, несоизмеримо. И никогда не будет соизмеримо. Я убила единственную мать, которую имела. – Голос Кидан сорвался, словно его выдернули из самой глубины ее души, так что останется шрам.

Сузеньос не дрогнул и победу ей не отдал.

– Чтобы защитить. Кидан, ты убила, чтобы защитить. Ты ведь думаешь, что, устранившись из этого мира, всех защитишь. Твоя смерть не покончит с насилием. Она лишь огорчит тех, кому ты дорога.

Кидан дико замотала головой, не в силах разговаривать. Но что-то в его черных глазах заставило ее успокоиться и понять. Кидан отражалась в его взгляде, но не такой, как есть, а, пожалуй, такой, какой станет. В зрачках Сузеньоса ее силуэт был обрамлен вечным пламенем, как у богини смерти.

Сузеньос шагнул к Кидан и, низко наклонив голову, запустил длинные пальцы в ее брейды. Его прикосновение и успокаивало ей нервы, и заряжало их электричеством. Кидан сжала кулаки, не давая себе схватить его рубашку.

– Этот мир обожает наказывать девушек, мечтающих во тьме. Я перед ними преклоняюсь.

Слова лились в Кидан, как запретная вода, заставляя ее дрожать. Закованное в оковы чудовище внутри нее предательски мычало в ответ.

Сердце Кидан замерло. Она позволила своему пальцу настучать на бедре символ, но он застыл в нерешительности. Каждый раз, когда Кидан толкала его вперед, палец замирал. Символа, точно передающего ее состояние, не существовало. Сузеньос явно почувствовал ее нерешительность, потому что его взгляд скользнул на ее напряженные пальцы. Он осторожно взял их в руку, помогая расслабиться.

А потом поднес к своим мягким губам. Кидан смотрела во все глаза. Тени у нее в комнате шевельнулись, окутывая их неумолимой тьмой. После всего, что она ему сделала, Сузеньос продолжал к ней возвращаться. Добрую и снисходительную себя она ему не показывала. Однако он терпел ее ненависть, ее злость, ее грубость. Возможно, он единственный в мире мог выносить ее неприглядную сторону и всегда… оставаться рядом.

На секунду, касаясь губ Сузеньоса, пальцы Кидан поняли, что им делать. Они потянулись к его щеке и почти нежно погладили его гладкую кожу. В глазах Сузеньоса вспыхнуло слабое удивление, но он не отстранился. Кидан пометила его мизинцем, нарисовав ему под подбородком новую фигуру. Кольцо, пересеченное тремя линиями. Оно заставило Кидан нахмуриться. Такого символа Кидан прежде не видела, но откуда-то его знала. Может, из снов.

Стук где-то в доме заставил Кидан подскочить. С бешено бьющимся сердцем она прижала ладонь к груди. Сузеньос прислонился к подоконнику, удивленно улыбаясь. Луна серебрила его почти обсидиановую кожу.

Кидан старалась не замечать, как перекатываются мышцы рук Сузеньоса, когда он складывал их на груди, или как колыхнулась ткань его рубашки, обнажая смуглый живот. Тогда, в гостиной, под ее ладонями они казались восхитительно сильными. В горле у Кидан пересохло, ее комната наполнилась ароматами… масел розы и эвкалипта. Колечко пара обвилось Кидан вокруг шеи, отчего стало так жарко, что захотелось раздеться. Ну или раздеть Сузеньоса.

Кидан быстро сглотнула. Слегка нахмурилась. Мало она насладилась им в День Коссии. В день пьянящей свободы, который она не могла пропустить.

– Птичка, ты на меня глазеешь.

Щеки Кидан зарделись, она заставила себя отвести взгляд.

Сузеньос засмеялся гортанным смехом.

– Ты звенишь от напряжения. Если хочешь, я помогу расслабиться. Тебе нужно только попросить.

«Боже!»

– Как насчет ванны? – продолжал Сузеньос, отчаянно сдерживая улыбку. – С маслами розы и эвкалипта?

Кидан вскинула голову, разъяренная и испуганная.

– Что ты сказал?

Иллюзия пара загустела, Сузеньос пропустил ее сквозь пальцы, не сводя с нее любопытствующих глаз.

– Интересно. Похоже, боль в обсерватории не единственное ощущение, которое мы с тобой делим в этом доме.

Кидан знала, что дом обостряет эмоции и мучает ее воспоминаниями о Маме Аноэт и Джун. Но делать вот это? Обнажать ее мысли о нем? Это было просто унизительно.

Кидан заставила себя сосредоточиться. Думать о портрете и о шарфе. Пар постепенно рассеялся, а потом раз, и исчез.

Сузеньос изогнул бровь.

– Если хочешь помочь, скажи, как мне заставить Слен и Юсефа понять, – серьезно проговорила Кидан.

Сузеньос вздохнул, но сказал:

– Когда-то у меня был друг, очень похожий на членов твоей маленькой группы. Познакомились мы детьми, горлопан-служка и принц. Кто был кем, догадаешься сама. Однажды он оскорбил меня, уже не помню, при каких обстоятельствах, и я пожелал, чтобы его выпороли. Но куда больше того я желал, чтобы он служил мне, когда я захочу.

– Приятно слышать, что ты с детства был ублюдком.

Губы Сузеньоса растянулись в улыбке.

– Нет, приятно было, когда он кормил меня фруктами, одевал, пел мне – и все это с ненавистью в глазах.

– Ты же сказал, что вы были друзьями?

– Не торопись. Крепкая дружба всегда начинается с вражды. В день моего пятнадцатилетия мародеры напали на окраины города, которым я правил. Они убили его сестру, уничтожили мою репутацию в глазах моего отца – и мы со слугой впервые сошлись во мнении. Я подарил ему королевские доспехи, и мы вместе пустились в бешеную погоню. Разумеется, мародеров мы нашли и перебили. Быть смертным и убивать врагов сильнее и старше тебя – с этим не сравнится ничто.

По спине у Кидан побежали мурашки.

– Наслаждение насилием сделало нас друзьями. До сих пор не нашлось существа, способного понять мою кровожадность так, как он. Сперва в ипостаси смертного паренька, потом молодым дранаиком.

Ну конечно. Раз паренек был его слугой, он был при дворе, а Сузеньос вынудил их всех стать вампирами.

– Если его тоже обратили, где сейчас твой наперсник-разрушитель? – спросила Кидан.

В лице Сузеньоса появилось что-то непонятное. Возможно, это была ностальгия.

– Мы расстались из-за нарушенного обещания. Я выбрал этот дом, твоих родных.

– Мои родные умерли. – Кидан не хотела, но ее слова прозвучали резко. – Оставаться здесь тебе больше не из-за чего. По нашей договоренности я не должна заставлять тебя уезжать. Ты здесь ради чего-то другого. Такого, о чем ты не хочешь мне рассказывать.

Сузеньос медленно расплылся в довольной улыбке.

– Ты понравилась бы ему. Такая же недоверчивая. Отвечая на первый твой вопрос, о том, как убедить Слен и Юсефа, – избавься от своих друзей. Пользу из них ты уже извлекла, и теперь они тебя ограничивают. Со временем они станут недовольными и несчастными. Напичканные вашими тайнами, они превратятся в злейших врагов.

Казалось, он говорит по собственному опыту. Сузеньос постоянно делился обрывками своей истории, но полную картину составить не давал.

Кидан покачала головой:

– В тот день ты не позволил мне увидеть, что случилось с твоими придворными. Вас мучили. Страшно мучили… Кто творил с вами такое? Они ускользнули?

Сузеньос помрачнел, плотнее сложив руки на груди. Настроение у него изменилось медленно, но при этом кардинально, только Кидан не дрогнула. Он обмолвился, что ее родные застигли его в бегах.

– Скажи, от чего ты бежишь? – настойчиво спросила она, делая шаг к нему.

– Ни от чего.

– Ладно. – Кидан потупилась. – Кажется, я и сама знаю.

– Что ты знаешь?

– Джи Кей сказал, Инико пришлось бросить своих любимых, выполняя приказ. Инико называет тебя лидером и слушается только тебя. Ты бросил своих придворных, да? Так ты сбежал от неведомой силы, державшей тебя в западне.

Сузеньос повернулся к окну, потирая подбородок.

– А если и так? Дальше будешь осуждать меня?

– Я тебя не осуждаю.

– Твои глаза говорят другое.

Кидан закусила щеку. Ей не хотелось оказываться правой. Сузеньос сделал своих придворных бессмертными, потому что терять их было невыносимо. А потом бросил их, дабы укрыться в безопасном месте?

– В чем дело? – вдруг спросил Сузеньос, заставив ее вздрогнуть. – Не отмалчивайся. Тебе всегда есть что сказать.

– А что я должна сказать? – В глазах Кидан полыхал огонь. – Я бы никогда не бросила друзей.

– Нет, ты бы предпочла умереть за них. Думаешь, это тебя оправдывает? – язвительно спросил Сузеньос. – Позволь спросить тебя кое о чем. Что есть абсолютное прощение? Умение жить с содеянным, умение чувствовать боль своих жертв, когда стоишь на коленях в холодной комнате, или самоубийство, чтобы спрятаться от своих ошибок?

– Я…

Сузеньос буквально истекал кровью, уязвимый как никогда. Оба понимали: он рассказал больше, чем хотел.

Кидан плавала в черноте его глаз, барахтаясь в обилии секретов.

– Ты ведь тоже себя наказываешь, да? – шепотом спросила Кидан. – Сожалеешь о том, как поступил с ними?

Сузеньос замер, будто его ударили.

– Мне нет нужды себя наказывать. Ничего плохого я не сделал.

Резкий тон и резкие слова говорили Кидан об обратном. Она шагнула к Сузеньосу, и тот, насторожившись, втянул воздух.

– Годы, Сузеньос. Ты потратил годы, стараясь укротить боль и подчинить дом себе. Не получается у тебя потому, что ты продолжаешь себя наказывать.

У Сузеньоса задвигались челюсти, будто он снова смотрел на Тита, языком нащупывая гвоздь, спрятанный в нёбе.

– До сих пор я не понимала, – осторожно начала Кидан, – но это же видно по всему дому. Ключ, который ты носишь на шее; артефакты, которые ты ежедневно осматриваешь и восстанавливаешь; обсерватория, где ты от них отбиваешься. Ты скучаешь по ним, Йос, и это тебя убивает.

Меж бровями Сузеньоса залегла чуть заметная складка. Кидан была близко. Ближе, чем когда-либо, к тому, что он от нее скрывал.

– Если они живы и здоровы, почему ты не отправишься за ними?

У Сузеньоса задрожали мышцы плеч, кулаки сжались и разжались. Кидан напряглась, готовясь к выбросу эмоций.

– Посмотри, что они с тобой сделали, – мягкий голос Сузеньоса терзал Кидан. – Посмотри, что с тобой сделали твои близкие! А ты хочешь, чтобы я отправился искать своих придворных.

Щит Кидан исчез, как огонек на сильном ветру.

– Чем шире твой круг, тем больше желающих ранить, – шепнул Сузеньос. – Мне доводилось испытывать подобное, уверяю тебя. Тебе это не нужно.

Кидан не ответила, Сузеньос с безысходностью посмотрел в пол, потом ушел.

Кидан бросилась на кровать и закрыла глаза. Сила, которая давила на них изнутри, становилась просто невероятной. Слова Сузеньоса заставили содрогнуться. Годами жить одной… Даже думать об этом было невыносимо. Ни за что и никогда, с нее хватит! Перед мысленным взором промелькнули лица Юсефа и Слен. Холодные и обвиняющие.

Кидан опустила руку в карман и надела браслет. Давление внутри глаз сперва стихло, потом исчезло. Продолжительность своей жизни определять только ей, если захочется, есть выход. Кидан потянулась за наушниками и спряталась от реальности в видео Джун. Но вместо бодрого голоса, которыми Джун рассказывала свои истории, услышала мрачный: «Искорени все зло. Уничтожь их».

Кидан вырвала наушники из ушей и швырнула в другой конец комнаты, потом сжалась в комок и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Когда все это кончится?

62

Проведя три дня в изоляции от однокурсников, Кидан получила от Джи Кея приглашение пройтись. Их утренние прогулки прервались после того, как Джи Кей перестал посещать занятия, да и Кидан нужно было держать дистанцию. Но Кидан понимала, что лицо монаха разгонит темный туман, в котором она задыхалась. Знакомая поза Джи Кея, его черные одежды и бархатные карие глаза принесут немного света в ее жизнь.

По холмистым равнинам на окраине кампуса Кидан и Джи Кей прошли к кладбищу. Казалось, минуло много лет с тех пор, как они впервые здесь встретились. Кидан была так поглощена своими друзьями-убийцами, что Джи Кей отступил на второй план. Она соскучилась по его спокойствию.

Джи Кей поднял свою сумку чуть выше и отпер склеп.

– У тебя есть ключ? – Ее голос эхом разнесся по пустому залу, в который они вошли.

– Порой я гадаю один.

– Этим ты хочешь заняться? – От холода волоски на руках у Кидан встали дыбом. – Ты же знаешь, мне неинтересно.

Джи Кей расчистил от пыли место в центре зала, поставил сумку в угол, расстегнул цепь и положил ее на расчищенное место.

– Хочу погадать, но не на тебя. – В голосе Джи Кея зазвучало напряжение. – Кости гремят рядом с каждым из них.

Кидан быстро подошла к нему и тоже села на корточки.

– Они в опасности?

Джи Кей окинул Кидан непонятным ей самой взглядом.

– Ты обеспокоена.

– Да, конечно.

– О себе ты так не беспокоилась.

– И ты не беспокойся. Главное, чтобы вы все были в порядке.

В ответ Джи Кей молча посмотрел на нее, не касаясь разбросанных костей. Он словно принимал какое-то решение.

– В чем дело? – хмуро спросила Кидан.

– Скорее, достань мне другую цепь! Она у меня в сумке.

Кидан бросилась открывать сумку, вытащила шарф, несколько книг и связку ключей от склепа, но цепи не было. Девушка сложила вещи обратно и давай искать в другом отделении. А потом ее пальцы замерли. Шарф был стандартный укслейский – красный, со львом на гербе. В шарфе она Джи Кея никогда не видела. Кидан перевернула шарф и покрылась гусиной кожей. В углу был участочек на тон темнее остального материала. Слово на него пролили вино. Кидан поднесла шарф к носу – органы обоняния застлал сладкий аромат персиков.

– Джи Кей, что это? – У Кидан подскочил пульс.

– Это шарф Рамин. – Монах поднялся, бесстрастно глядя на Кидан.

– Что?! – прошептала она.

– Я нашел его в твоей комнате. Вместе с портретом кисти Руфиала Мэкэри. – Отвращение в его голосе заставило Кидан отшатнуться. Она наступила на ключи и едва не потеряла равновесие.

Нет, это было невозможно.

– Как же вы все будете жить дальше? – Его слова ножами проткнули Кидан легкие, и она больше не могла дышать. Нет.

Нет.

Джи Кей надвигался на Кидан, загоняя ее в угол.

– Пойдем со мной! Ты прямо сейчас должна во всем раскаяться.

– Джи Кей…

– Кидан, как ты могла? Убить свою собственную мать? – Джи Кей возвышался над скрючившейся Кидан и протягивал ей руку. – Зачем тебе поступать так с собой?..

– Хватит! – выкрикнула Кидан каждой клеточкой своего существа, крепко зажмуриваясь. Ее вопль прогремел в маленьком склепе с силой, от которой затрещали ее собственные кости.

Джи Кей ее не тронул.

Кидан медленно открыла глаза. Его рука так и осталась вытянутой, пальцы замерли в дюймах от нее.

Кидан повернулась в сторону, схватила сумку, ключи и рванула к выходу.

Джи Кей не шелохнулся. Даже когда она приготовилась запереть его изнутри, он остался на месте, хотя в его теплых глазах бурлили эмоции.

Тихо и боязливо он прошептал слово на ааракском. Слово, звучащее и как молитва, и как ругательство. Он чуть слышно повторял его, закрыв глаза, точно Кидан была демоном, которого он мог побороть.

У Кидан сердце разбилось.

– Просто… просто сиди и жди здесь, пожалуйста.

Джи Кей покосился на Кидан, неуверенно опустился на корточки, потом сел. Он ее слушал, и Кидан была ему за это благодарна.

– Я вернусь. Просто жди здесь. Пожалуйста.

Джи Кей уставился на влажный пол, не говоря ни слова.

Кидан требовалось время разобраться, как тут замешан Джи Кей. Как убедить его, прежде чем он все испортит.

Кидан бегом бежала до самого центра кампуса, спотыкалась о торчащие камни, обдирала ладони. На фоне заходящего солнца высился темный, угрожающий силуэт башни отделения философии. На лоб капал дождь, и Кидан потрогала капли. Это был не дождь, а кровь. Девушка покачала головой. Нет, все-таки дождь.

«Соберись!»

Кидан нащупала телефон и назначила Слен и Юсефу срочную встречу, не объяснив причину. Ей нужно было рассказать все им лично.

Дожидаясь их в условленной аудитории, Кидан мерила ее шагами. Ключи в ее руке дрожали и звенели. Она решила положить их в сумку Джи Кея, когда из нее выпала тоненькая книжечка – «Традиционные мифы Абиссинии».

Кидан подняла книгу, которую Джи Кей явно забрал у нее из комнаты вместе с портретом и шарфом. Девушка спешно пролистала ее еще раз. Отдельные абзацы и строчки Джи Кей подчеркнул. Кидан сама толком не понимала, что ищет, пока на глаза не попался термин «нефари». С бешено колотящимся сердцем она прочитала:

«Нефари» – термин, использовавшийся в XIX веке, был введен в обиход жителями области Годжам. Селяне рассказывали о чудовище, которое носило серебро, по-волчьи скалилось и собирало проклятые артефакты. Существовало три предвестника появления чудовища: ритуалы, связанные с водой, солнцем и смертью. Но большинство селян утверждали, что это никакое не чудовище, а проклятый кровожадный король.

Кидан заинтересовал не столько сам миф, сколько изображение «нефари» – на нем был явно вампир, с телом, унизанным серебряными браслетами и кольцами. Девушка долго разглядывала его, до конца не понимая, почему это так важно. Украшение тела серебром в Укслее запрещалось, но казалось вполне уместным, что мерзавцы им обвешиваются. Кидан пальцем обвела силуэт чудовища, высунувшего свой мерзкий язык. Язык был длинный, его пронзало что-то вроде блестящей жемчужины.

На памяти Кидан лишь одно существо успешно обошло закон о серебре, использовав именно такой прием. То существо спасло ей жизнь – выплюнуло его, словно пулю, и убило Тита Левина.

Сердце Кидан болезненно сжалось, внутри водоворотом кружились обида и злость. Нефари. Жители Годжама.

Сузеньос Сагад. Некогда император, правивший областью Годжам.

Кидан захлопнула книгу.

Глупо с ее стороны было довериться Сузеньосу, изменить собственным моральным принципам, впустить его в свой мир. Кидан прямо спросила его, кто такие Нефрази, которые были как-то связаны с Джун, и он солгал.

Зачем продолжать играть в игры? Кидан думала, с обманом и предательством они покончили. Пульс Кидан эхом отражался у нее в ушах – медленный и слабый.

Наверное, глупо с ее стороны было думать, что между ними возможен мир. Руки Кидан сжались в кулаки.

Кидан быстро позвонила Слен, рассказала о том, что узнала о Джи Кее, и попросила присмотреть за ним до ее возвращения. Ключ от склепа Кидан оставила в аудитории и побежала домой, собираясь выжать из Сузеньоса всю правду до последней капли.

63

Изначально Кидан планировала соблазнить Сузеньоса, заставив его признаваться мягко и медленно, и это вполне могло сработать. Он ведь говорил, что страсть вырывает из него правду лучше, чем пытки.

Но стоило увидеть, как он сидит спиной к ней на диване в своем кабинете – красивый, расслабленный, довольный тем, как ловко ее провел, – желание мигом улетучилось.

Отблески пламени танцевали на стенах кабинета, пропитываясь ее злостью. Этете ушла на ночь, и в доме они были одни.

Кидан взяла с собой пистолет из подвала Омара Умила. Простые пули для дранаиков безвредны, а вот если растереть и сжечь рог импалы, это меняет дело. Вдохновившись книгой «Орудия тьмы», Кидан обваляла пули в пепле. Воины Последнего Мудреца использовали деготь, чтобы обмазать свои стрелы пеплом рога, потом стреляли ими в сердца дранаиков.

Руки сами тянулись к пистолету, спрятанному в заднем кармане брюк, но Кидан сдерживалась. Она хотела не этого, она хотела с ним поговорить. Выслушать и понять.

Но кабинет Сузеньоса подпитывался ее гневом, а гневу чужд здравый смысл. Кидан стиснула зубы, оттого что огонь больно ее кусал, и вот уже ее пальцы вытащили пистолет наполовину. Пальцы другой руки сомкнулись на корешке сборника мифов.

– Чувствую, что твой гнев заливает мой кабинет, – проговорил Сузеньос, не отрываясь от письма. – Что я натворил на этот раз?

Кидан промолчала.

Явно довольный собой, Сузеньос продолжал писать.

– Хочешь знать, чем я занимаюсь? Прости, что отвечаю на твое письмо с опозданием. Но ты не подписалась, и я не сразу понял, что письмо от тебя.

Кидан наморщила лоб и разинула рот. Сузеньос нашел письмо, спрятанное под свитками? Прочел ее измученные откровения? Кидан тотчас покраснела и почувствовала сильное желание исчезнуть. Но в руках она держала книгу и пистолет, не дававшие сдвинуться с места. Кидан крепче стиснула и то и другое, потом швырнула сборник мифов ему в спину. Сузеньос легко поймал его на лету – погасил ее вспышку гнева, точно прихлопнул назойливую муху.

– Нефари – термин, выдуманный сельскими жителями эфиопской области Годжам. Твоей страны. – Кидан скрипела зубами.

– Формально это и твоя страна.

– Ты один из Нефрази.

Пламя объяло потолок и заклокотало у Кидан над головой.

Сузеньос отложил ручку и повернулся к Кидан. Его губы расплылись в улыбке, словно его наконец разоблачили.

– Прости, но я не думал, что ты узнаешь правду. Дай мне минутку, чтобы погордиться тобой, ладно?

Не улыбайся Сузеньос, Кидан могла бы сдержать свой гнев. Она могла бы уйти и вернуться спокойной. Но Сузеньос веселился. Улыбался, смеясь над ней. Смеясь над тем, что врал ей.

Перед глазами у Кидан покраснело. Она полностью вытащила пистолет и вскинула его, направив перед собой.

Улыбка Сузеньоса оборвалась, как струна. Глаза до краев наполнились настороженностью: он почувствовал, как трясется ее палец на курке, как дрожит все ее тело, как полыхает потолок.

– Не поддавайся гневу, птичка.

Джун исчезла из ее мыслей пару дней назад, слишком разозлившись на решение Кидан союзничать с Сузеньосом, но сейчас голос сестры просочился обратно: «Пли!»

Рука Кидан дернулась – она выстрелила, от сильной отдачи споткнулась и едва не выронила пистолет.

Пуля сжала ее гнев в одну точку и разорвала восхитительным салютом. Хотелось делать это снова и снова. Сузеньос разразился длинной цепочкой ругательств, чередуя английский и амхарский. Он стиснул пронзенное пулей плечо, зашипел, на его лице читались боль и чистый шок. По выражению его лица Кидан поняла: Сузеньос знает, что в тело ему попало что-то от рога импалы.

«Еще! – В ушах Кидан комната трещала, как тлеющие угли. – Еще! Он меня похитил».

Кидан подошла к нему, глубоко присела, заглянула в его черные глаза и прижала пистолет к коленной чашечке.

– Ты не владеешь собой. Дом обостряет твои эмоции. Борись со своим гневом! Ну же, Кидан!

– Думаешь, мне это нравится? – Голос Кидан стал слабым и измученным. – Почему ты мне лгал?

Грудь Сузеньоса быстро поднималась и опускалась, взгляд буравил ее страдающее лицо.

– Отдай пистолет, и я тебе объясню.

Сузеньос потянулся к пистолету, но Кидан отпрянула. Сузеньос оскалил свои гадкие клыки, едва не цапнув ее за шею, но пуля его ослабила. Девушка вскочила на ноги и отступила на несколько шагов.

Что-то острое, как игла, и нацеленное на Кидан вылетело у Сузеньоса изо рта. От серебряного гвоздя Кидан увернулась по счастливой случайности. Он царапнул Кидан ухо и пробил в окне крошечное отверстие.

Кидан вытаращила глаза. Он впрямь попытался ее убить?!

– Ты промазал, – прорычала она. – Попробуешь вытащить пулю – выстрелю снова.

– Отлично! – рявкнул Сузеньос.

План наконец сработал. В глазах Сузеньоса не осталось ни капли веселья.

Кидан села на диван напротив, положив пистолет на подлокотник.

– Так, попытка номер два. Где моя сестра, черт тебя дери?

Сузеньос посмотрел на нее со злобой:

– Разве я уже не отвечал на этот набивший оскомину вопрос?! Я не знаю…

Пальцы Кидан снова легли на курок.

– Прекрати мне врать!

– Я не могу сказать тебе! – крикнул Сузеньос. – Это подвергнет опасности дом и будет стоить мне…

– Из-за того, что дом лишает тебя бессмертия, не волнуйся, потому что я убью тебя, Сузеньос. Говори!

Взгляд Сузеньоса скользнул на пистолет, потом обратно к лицу Кидан. Признаков неуверенности он не увидел.

В глазах Сузеньоса горела чистая ненависть.

– Если по твоей вине я лишусь бессмертия еще в одной комнате, то убью тебя!

Сама дерзость, Кидан подняла пистолет выше. Сузеньос дернул подбородком вверх и покачал головой:

– Зря я не отнял у тебя рог импалы в День Коссии.

– Кто такие Нефрази?

Сузеньос скривил рот:

– До сих пор не поняла? Это мои придворные.

В глазах Кидан мелькнуло удивление. «Придворные, которых он принудил к превращению, а потом бросил?»

– Благодаря мне мы выжили и распространились и по Африке, и за ее пределами. Мы получили свободу, какую ты представить не в силах, и упивались ей. Я нарек нас «Нефрази», или рожденными от серебряного чудовища.

У Кидан застучали зубы.

– Мне бы вырвать твой черный язык.

Смех Сузеньоса прозвучал каким-то неживым.

– Врать мне теперь бессмысленно. Сама знаешь: если пепел достигнет моего сердца, я умру. Позволь мне вытащить пулю.

Сузеньос хотел сдвинуться с места, но Кидан не позволила:

– Нет. Постарайся говорить быстрее.

Сузеньос сглотнул, открывая и закрывая рот, будто умирал от голода. Может, Кидан попала слишком близко к сердцу, чем невольно помогла пеплу быстрее добраться до жизненно важного органа.

Сузеньос показал на брошенную Кидан книгу:

– Хорошо ли ты помнишь мифы?

Кидан не ответила.

– Веха, Цей и Мот. Три Запрета. Целью Нефрази было их сломать. Мы хотели вернуться к своей первозданной сущности. Пить от кого угодно, приручить солнце и множить наше войско, не жертвуя собственными жизнями.

– Хочешь сказать, вы, как дети, гонялись за мифами, стараясь разрушить тысячелетнее проклятие?

– Если ты бессмертен, времени хватит на все.

– При чем тут мы с Джун?

– Моя эгоцентричная Роана, при чем здесь только я. Это моя история. Ты неучтенный персонаж, который появился в ней случайно и погибнет, если не проявит осторожность.

Кидан выстрелила в высокий торшер рядом с головой Сузеньоса, заставив его вытаращить глаза. Он застонал и зажал звенящее ухо.

– Этот персонаж теряет терпение, когда не получает то, что хочет.

– Важны твои родные, а не вы с Джун! Слишком умные и любопытные для своего же блага, твои чертовы родители оставили тебе наследство, а ты в упор не видишь его значимость.

Кидан на минуту задумалась. Какое наследство они ей оставили?

А потом она расхохоталась:

– Аксумский проект! Гребаное место археологических раскопок?

Сузеньос разочарованно опустил руку.

– Четырнадцать лет назад поползли слухи о том, что найдена часть старого поселения Последнего Мудреца. Фрагмент нетронутой, сохранившейся с тех времен цивилизации и сокровища, которые он использовал в создании Трех Запретов.

– Слухи, – повторила Кидан.

Следующие его слова источали высокомерие, хотя виски покрылись потом, как у умирающего.

– Только это не были слухи. Я нашел то поселение вместе с твоими родителями. Они доверили мне его охранять. У меня находится один из предреченных артефактов, который сломит Второй Запрет.

Кидан подалась вперед, чувствуя, как громко стучит ее сердце. Она губкой впитывала каждое слово, наконец добравшись до золотой истины.

– Продолжай.

– Той же ночью на этот дом напали. Твои родные были убиты. Я остался защищать артефакт.

Кидан прижал корпус пистолета к голове. От его тепла у нее пульс ускорился.

– Поэтому они завещали дом тебе, – сказала себе она. – Закон дома… Все это время… – Она прищурилась, ощущая себе преданной. – И никто мне не сказал.

– Защищая этот артефакт, я замучил и убил тысячи дранаиков. То, что я лгал тебе, Кидан, не идет ни в какое сравнение со зверствами, которые я совершил, поэтому не надо смотреть на меня с такой обидой.

Кидан захлопала глазами и отвернулась. Солнечный Запрет значительно ослаблял дранаиков. Но если это было их ослабленное состояние, Кидан не могла представить их силу в полной мере.

– Ты говоришь мне, что где-то в этом доме хранится один из артефактов Последнего Мудреца?

– Да.

– Ты пробовал его использовать?

Даже в нынешнем измученном состоянии Сузеньос смог хитро улыбнуться:

– Так это не работает.

– Отдай артефакт мне.

Сузеньос запрокинул голову, словно держать ее стало слишком тяжело.

– Брось, Кидан! Ты же не думаешь, что все так просто? Мы говорим об объекте, способном изменить расстановку сил в этом мире.

Кидан оглядела его с головы до ног:

– Вряд ли он у тебя при себе, не то я не смогла бы держать тебя под прицелом.

– Очень недальновидно с моей стороны было думать, что от тебя не нужно защищаться.

Кидан встала и принялась мерять шагами комнату. Заветное нечто в комнате с артефактами? Нет, Сузеньос не стал бы держать его в столь очевидном месте. Да и зачем ее родителям наделять его такой силой?

И тут ее осенило…

– Артефакта у тебя пока нет. Ты не сидел бы здесь, если бы…

Сузеньос не шелохнулся, а вот шторы затрепетали, стены загудели, лампы в потолочных светильниках замерцали, давая ей ответ.

– Они спрятали его в доме! – Восхищенный голос Кидан вознесся к потолку. Сузеньос стиснул зубы, а Кидан глазела на него, разинув рот. Ее родители были гениями.

«Если Сузеньос Сагад поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у него что-то равной ценности».

Под Домом Адане имелся в виду артефакт Второго. Артефакт солнца. В руки Сузеньосу они его не отдали, но защищать заставили. Сузеньос оставался в доме, чтобы нарушить закон, ослаблявший его, и установить другой, дарующий ему страшную силу.

– Теперь все ясно. Нефрази хотят убить тебя за то, как ты с ними поступил. Ну а ты хочешь завладеть артефактом солнца и прятаться в Укслее, подальше от опасности.

Сузеньос мертвенно побледнел.

– Я всю жизнь в бегах, Кидан. Не суди меня за то, что мне хочется покоя. Во внешнем мире поджидают ужасы, с которыми я сталкиваться не желаю. Бессмертные любят жизнь, видеть ее конец мне нестерпимо. Хоть своей, хоть любого из тех, кто мне небезразличен. – Обжигающий взгляд Сузеньоса упал на браслет Кидан. – К сожалению, всех спасти не удастся.

Кидан бездумно коснулась своего браслета

– Ты постоянно говоришь об опасности. В чем она заключается?

Сузеньос вжался в спинку стула. Глаза у него были как черная вода. Затравленные.

– Боюсь, тебе придется меня убить.

– Говори! – рыкнула Кидан, поднимая пистолет.

– Не могу. Я физически не могу об этом говорить. – Сузеньос сплюнул, и Кидан недоуменно насупилась. – Тебе нужно знать лишь, что Нефрази – вестники этой опасности. Они начало конца.

Подбородок Кидан дернулся, не оправдывая суровость ее взгляда.

– Когда ты понял, что твои придворные забрали Джун?

Вопрос был очень важным.

Сузеньос знал, что Джун у Нефрази с того момента, как Кидан переступила порог этого дома? Он знал об этом, когда утешал ее во время панических атак? В День Коссии? Кидан хотелось понять, какие из их общих воспоминаний осквернены его ложью.

Взгляд Сузеньоса прояснился и посерьезнел.

– Я думал, ты явилась сюда подставить меня в отместку за исчезновение Джун. А потом мы узнали о «Тринадцатых». Жадные члены семей, не останавливающиеся ни перед чем, чтобы уничтожить меня, но их лютая ненависть казалась бессмысленной. – Сузеньос скривил губы. – Лишь на Дне Коссии, когда Тит упомянул Нефрази – когда пригрозил, что подарит тебя им, – я догадался, кто действует исподтишка. – Сузеньос вздохнул, будто выбившись из сил. – О своих придворных я не слышал лет шестьдесят и считал, что они разлетелись по миру или погибли. Представь мое удивление, когда ты обнаружила браслет Джун в ящике моего стола. Твоя приемная мать назвала тебе мое имя. Все эти небольшие знаки, все игры говорили мне, что они наступают, а я этого долго не замечал.

Устремленный в пол взгляд Сузеньоса стал нечитаемым. Кидан вспомнила День Коссии, безумные слова Тита, едва не порвавшего ей горло.

– Ты убил Тита, потому что он собирался тебя разоблачить.

– Я убил его, потому что он посмел тебя тронуть, – резко парировал Сузеньос. – Помешать тебе узнать о существовании Нефрази было дополнительным бонусом.

Кидан хотелось заорать, но ее голос прозвучал напряженно и сдавленно:

– Я спросила тебя о них, и ты солгал. Почему ты не сказал мне правду?

– К тому времени было уже поздно. – Взгляд Сузеньоса скользил, как волны темного океана – Я знал, что, отправив тебя к ним, обреку на погибель, а я, как ни странно, уже привык тебя спасать.

– Только не говори, что хоть часть этой лжи была ради меня, – шепотом попросила Кидан, больше всего боясь, что его слова окажутся правдой.

Сузеньос долго смотрел на дрожащую Кидан, потом заговорил медленно, будто у него кровоточило легкое:

– Ты права, я врал не ради тебя.

Кидан облегченно вздохнула:

– Тогда зачем?

– А у меня был выбор? Нефрази хотели, чтобы ты отыскала их, угодила в их ловушку, стала послушной наследницей и отдала им артефакт. Шпионаж и уловки. Именно так Нефрази ведут войну. Именно так они добыли артефакт воды. Не могу позволить, чтобы они получили артефакт солнца.

Кидан судорожно вдохнула. Одним артефактом Нефрази уже владели. Значило ли это, что два из Трех Запретов можно сломить? Как это повлияет на Укслей? На остальной мир?

От страха сжался желудок. Все это время велась безумная игра, плелась паутина, в которую ей попадать не стоило.

У Кидан появилась отчаянная мысль, и она прижала ствол пистолета ко лбу Сузеньоса.

– А если я отдам тебя Нефрази в обмен на Джун?

Сузеньос замер:

– Ты так не поступишь.

– Не поступлю? – В горле у Кидан осталась лишь обжигающая боль. – Ты не представляешь, на что я готова ради сестры, а сам стал таким уязвимым, что избавиться легче легкого. Вранье за враньем.

Сузеньос измученно засмеялся, хотя глаза у него остались ледяными.

– Я врал. Я нарушил наш уговор. Я допускал мелкие ошибки, и тебе уже хочется от меня избавиться. Убить меня. Но в чем мое преступление, если сравнивать с деяниями твоих друзей-убийц?

Кидан закусила губу и отвернулась, не в силах думать.

– Они… другие.

– Они смертные. Поэтому заслуживают твоего вечного прощения! – прокричал Сузеньос, и в камине ожило пламя. Огонь бушевал за спиной у Сузеньоса, его твисты расправились, и он на деле превратился в дьявола, каким хотела его видеть Кидан. Девушка отшатнулась от невыносимого жара, и пистолет едва не выскользнул у нее из руки.

– Кидан, ты не мои действия ненавидишь. Тебе ненавистна моя душа, моя сущность. Тебе ненавистно, что я буду жить вечно, что мой вред бесконечен, что моя тьма безгранична. Ты всегда будешь жаждать убить меня за это, потому что свою душу и свою сущность ты не приняла.

По ковру расползалось темное пятно – кровь, словно сам дом кровоточил изнутри. Кидан попыталась отступить, но кровь была повсюду.

Кровь стекала со стен уродливыми каплями. Огонь пробирался вверх, огибая колонны, семейный портрет треснул. Картину, с которой смотрели отец и мать Кидан, объяло пламя.

– Что происходит?! – вскричала Кидан, стараясь не упускать из виду трещины на стене и в своем разуме.

Распахнув глаза, Сузеньос смотрел себе под ноги. Он глубоко вдохнул, потом выдохнул, стараясь успокоиться. Пламя немного ослабело, отступив, как дракон в клетку.

– Ты должна позволить мне вытащить пулю, чтобы я исцелился. Долго сдерживать свой гнев мне не удастся.

– Твои придворные забрали Джун.

Сузеньос закрыл глаза, его голос то набирал силу, то терял ее.

– А я изо всех сил стараюсь, чтобы они не забрали тебя.

Кидан отбросила пистолет и прижала ладони к его щекам. Сузеньос разлепил веки, его угасающий взгляд сосредоточился на Кидан. Удивленный.

– Где сейчас Нефрази? – умоляюще спросила Кидан. – Пожалуйста, Йос, ты должен мне сказать.

Сузеньос смотрел на Кидан с улыбкой, полной безысходности.

– Моя грустнейшая Роана совсем не боится смерти? Долгожданную правду ты узнала. Теперь иди и выверни свои запястья перед Нефрази. Они их тебе прокусят. – Сузеньос приник влажными губами к венам на запястье у Кидан, чуть выше браслета из бабочек. Губы обжигали, как черная молния. – Я этого делать не буду. – С этими пугающими словами Сузеньос безвольно повесил голову, будто теряя сознание.

Кидан машинально прижала его к себе, баюкая, потом отшатнулась.

64

Кидан наблюдала, как спит ее вампир. Густые ресницы касались неподвижного лица. Чистоту шоколадной кожи она могла сравнить лишь с питьевой водой, наливаемой в стакан.

Сузеньос оказался у врат смерти, и она уже представляла свою жизнь без него. Она найдет артефакт, где бы его ни спрятали, и спасет сестру. Кидан нужно было лишь, чтобы он спал, чтобы его сердце колотилось медленнее, отбивая предсмертный ритм.

Тем не менее она сидела на ковре, положив пистолет рядом, и наблюдала, как поднимается и опускается его ослабевшая грудь. Ощущения были не как от «Дамы в синем» или от шарфа Рамин. Те артефакты притягивали ее шоком неожиданной трагедии. А эта сцена смерти была предсказуема, даже предначертана, пожалуй, даже больше, чем ее собственная. И терзала Кидан не меньше.

Это была не любовь. Кидан не рассчитывала полюбить Сузеньоса. Такой любви этому миру не вынести. Зато существовало зерно чего-то иного, искореженная нить, соединяющая их черные сердца, разорвать которую Кидан не удавалось.

Кидан ощупала поцелованное запястье, убедилась, что грудь Сузеньоса поднимается и опускается. Ее взгляд скользнул к стопке бумаг и ручке. Сузеньос обмолвился, что писал ей… письмо. Кидан оцепенело встала, взяла письмо и прочла написанное аккуратным почерком:

Моя дорогая Кидан!

В этом мире много нелепейшего зла. Можешь мне поверить, я сталкивался со всеми его видами. Но страшнейшее из зол живет в разуме. Если невмоготу выносить звук собственного голоса, взгляд собственных глаз, душу в собственном теле, я прошу сделать самое трудное – подождать. Подождать следующего дня, часа, мгновения, а когда они придут, подождать следующих. Накажи время так, как оно наказывало тебя: обещай ему свою жизнь, а в последний момент передумай. В конце концов, почему время должно победить? Заставь его ждать, а пока занимаешься отмщением, перемены произойдут незаметнейшим образом. Ты разберешься в себе, поймешь, что ты достойная, сильно изменившаяся и живая, как никогда.

Навсегда твой,

Сузеньос.

Кидан смотрела на слова – перед глазами плыло, эмоции сплетались в грусть, злобу и чувство вины. Пальцы уже согнули края письма, чтобы порвать его, нарушить ужасающую связь между ними, которую оно укрепляло. Но Кидан мешкала. Она плотно сомкнула губы, веля слезам отступить. Строки дышали нежностью и заботой, и было ли дело в красоте почерка или в чистоте его помыслов, но ничего подобного ей прежде не доводилось видеть. Ей никогда не встречались желающие, чтобы она просто жила. Ненавидя себя, Кидан сложила письмо квадратиком и спряла в задний карман.

В этот самый момент парадная дверь слетела с петель, и Кидан подскочила. Она моргнуть не успела, а Тадж уже схватил ее за шкирку и прижал к стене.

– Пожалуйста, скажи, что Йос не умер. – Светло-карие глаза Таджа горели, в напряженном лице читался истинный страх.

– Нет, еще не умер.

Тадж выдохнул, ослабляя тиски. Инико бросилась к Сузеньосу, запрокинула ему голову и осмотрела пулевую рану. Потом взяла пистолет, вынула пулю, поднесла ее к губам и лизнула. Секунду спустя Инико сплюнула и выругалась.

– В чем дело? – спросил Тадж.

– Рог импалы, – мрачно ответила Инико. – Сожженный дотла.

Тадж захлопал глазами, завороженно глядя на Кидан:

– Откуда ты взяла пепел?

– Сожгла рог.

Тадж резко вдохнул:

– Обожаю женщин из двадцать первого века!

– Она стреляла в Сузеньоса. Его нужно обескровить. Немедленно. – Инико перекинула вялую руку Сузеньоса себе через плечо и с пугающей силой поволокла его к подвалу.

– Жди здесь, – велел Тадж Кидан. – Хочу знать малейшие подробности твоей мини-катастрофы.

– Отпусти меня!

Тадж отпустил, с видом гордого отца поправил ей мятый топ и, подавшись вперед, зашептал:

– Как только разберемся с этим, выберешь меня в компаньоны, если захочешь. Я свободен. Тебе разрешено выбрать двоих.

Кидан предложение проигнорировала.

– Как вы узнали, что нужно сюда прийти?

Тадж поднял серебряный гвоздь, вылетевший у Сузеньоса изо рта. Гвоздь издевательски мерцал.

– Гвоздик мы зовем Софией. Она четвертый член нашей группы.

В нее, Кидан, Сузеньос даже не целился. Он хотел отправить послание.

«Окропленное кровью серебро никогда не промахивается».

Кидан проиграла окровавленному гвоздику. Хотелось рвать и метать.

– Так как насчет компаньонства? – Тадж продолжал лыбиться. – Я буду свободен.

– Ты тоже врал мне. Ты Нефрази.

Улыбка Таджа померкла, лицо как тучами заволокло.

– Я был Нефрази. Тебе нужно отпустить, Кидан. Если твоя сестра у них, тебе ее не вернуть. Только ценой собственной жизни.

Кидан потупилась. Сузеньос говорил то же самое.

Внезапный желудочный спазм заставил ее сложиться пополам. Испуганный Тадж помог ей выпрямиться.

– В чем дело?

– Я… я не знаю, – вытаращив глаза, пролепетала Кидан.

Второй спазм пронзил ей ребра слева, будто их прошило пулей. Тадж усадил ее на диван.

Когда Инико позвала его наверх, он стиснул зубы.

– Отдыхай. Ты наверняка поранилась. Я сейчас вернусь.

Тадж растворился в воздухе. Кидан дышала сквозь перекрученные внутренности. Это дом так ее наказывал? Да, наверняка, потому что спазмы были ненастоящие, боль отступала с каждой секундой. Но дом действовал ей на разум… Может, он и телом ее начал манипулировать?

Кидан вытерла лоб и посмотрела на звонящий мобильный. Она пропустила несколько вызовов и сообщений о Джи Кее. Вот дерьмо! Она совершенно забыла.

Кидан быстро перезвонила Слен.

– Где ты была? – спросила Слен. – Джи Кей признался во всем. Это он рассказал моему брату, что мне известно, кто убил Рамин.

В голосе Слен появились опасные нотки.

Кидан закрыла глаза.

– Я пойду обыщу его комнату. Посмотрю, что еще у него есть на нас. Дайте Джи Кею воды и ждите меня.

Собеседница Кидан долго молчала.

– Слен! – окликнула ее Кидан. – Дайте Джи Кею воды и ждите меня.

– Да, конечно.

Кидан поспешила в мужское общежитие на территории кампуса. Джи Кей делил комнату еще с одним мот зебейя.

– Привет! Джи Кей учебники забыл. Я заберу их, ладно?

Монах впустил ее и удалился в свой угол. Оба парня спали на полу. На стенах не было никаких украшений, на полках – ни одной фотографии в рамке. Кидан нагнулась и схватила первые попавшиеся книги, оглядывая единственный ящик шкафа. Убедившись, что сосед не смотрит, она открыла шкаф, но в глаза ничего не бросилось.

На кровати Джи Кея лежал блокнот, который монах часто носил с собой. На первой странице изображались два меча, разбитая маска и окровавленное кольцо. Кидан с любопытством обвела контур рисунка. Теперь, когда она знала правду, потерянные артефакты Последнего Мудреца виделись ей всюду. Кидан спрятала блокнот под свитер и ушла.

Выбравшись из общежития, Кидан села на скамейку и открыла блокнот. По ноздрям сразу ударил аромат пурпурного цветка. В начале шли тексты молитв, правила и инструкции для мот зебейя. Кидан перелистала назад и увидела датированные записи, почти как в дневнике. Ненавидя себя за вторжение в личную жизнь Джи Кея, она добралась до даты, когда они все встретились.

1 сентября

Они слишком громкие и слишком много ссорятся. В редкие минуты тишины на занятиях они суетятся. Их пальцы танцуют, когда они читают или растягивают свои хрупкие кости, но ни один из них не шумит так, как он. Юсеф называет их тыквенными семечками – отвратительные мелкие миндалевидные семена, которые он часто жует. В перекусах семечками нет никакой дисциплины – для него это не завтрак, не ланч и не ужин. Иначе во время тех приемов пищи я его избегал бы.

Блаженной тишиной я наслаждаюсь лишь на территории монастыря или здесь, в своей комнате. Присоединиться к группе было ошибкой, но длань смерти то и дело нависает над одним из них.

Я чувствую потребность защитить и спасти ее. Цепи с фалангами никогда так остро не реагировали, а сейчас они как отзвук древнего голоса, велящего ее оберегать. Даже ценой собственной жизни. «Кидан Адане должна жить», – говорит тот голос. Да, должна.

От этих заботливых слов сердцу Кидан стало тесно в груди. Чем она заслужила такую доброту?

10 сентября

Сегодня я потерпел поражение. У меня на глазах человека лишили жизни. Я увидел тень убийцы Рамин – темную руку с блестящими металлическими браслетами, душившую бедную девушку. Я до сих пор чувствую ее крики собственным горлом. В монастыре мот зебейя нас учили, что смерть пугает. Она душит и ставит на колени веру, и мы должны этого остерегаться. Если я так тяжело переживаю гибель Рамин, то что сейчас с ее родными? Теперь я понимаю, почему нас растят в уединении. Невыносимо любить живую душу, если она может раз, и погаснуть. Я должен быть верен принципам мот зебейя, молиться и сохранять отрешенность. Монах мот зебейя родной всем и никому конкретно. От потери одного пальца должно быть так же больно, как если бы отрезали всю кисть.

12 сентября

Профессор благонравием не отличается. Ему по вкусу по косточкам разбирать ужаснейшие деяния – во имя науки. Мой рассказ об инциденте он выслушивал неоднократно и без намека на эмоции. Думаю, он ощущает мое чувство вины. Иначе зачем ему давать мне личное задание? Я хочу отказаться, но не могу. Он велит мне разыскать вампира, носящего металлические браслеты, и изучить его передвижения. Профессор считает, что я могу свободно вращаться в кругу дранаиков и в кругу акторов, не вызывая подозрений. Он говорит, истово верующих уважают и подлецы, и праведники.

1 ноября

Я ни на шаг не приблизился к вычислению убийцы Рамин Аджтаф.

Каждую секунду, которую провожу в кампании троицы, я беспокоюсь об их безопасности, но рядом с ними время не ощущается живым. Поток их мыслей нескончаем, в нем легко утонуть, упустить шутку, вызвать хохот простейшим вопросом. Думаю, нечто подобное чувствуешь, изучая иностранный язык. Слушать их радость приятно, может, даже приятнее, чем тишину этой комнаты.

Юсеф появляется ни свет ни заря и ведет меня в самую высокую башню, чтобы нарисовать мой портрет в первых лучах солнца. Это его личный проект. Я сижу перед ним, и утренний воздух теплеет с каждой секундой рассвета. Вскоре Юсеф рвет свою работу у меня на глазах, раздосадованный тем, что его видение не отражает реальность. Ради собственной безопасности я изучил его привычки и к дальнейшим событиям готов. Крайне неудачный для творчества день у Юсефа сменяется всплеском креатива. Тем вечером он приглашает меня в город. Мы берем его машину, но за руль всегда сажусь я, потому что Юсеф слишком красив, чтобы вести.

4 ноября

Я нашел его. Дранаика, убившего Рамин Аджтаф. Перед Днем Коссии дранаики предъявляют все свое серебро. Все их оружие должно быть зарегистрировано в суде мот зебейя. Я опознал его не сразу – сперва зарегистрировал его зазубренные клинки, но потом на стол мне со стуком упали три серебряных браслета. Он постоянно носит тренчкот и до того момента всегда покрывал себе руки.

Тит Левин.

После лекций я устроил за ним слежку. Тит сразу меня засек, и я предложил ему погадать. Тит отказался и велел мне держаться от него подальше. Но разве я мог?! Потом я увидел его с другой девушкой. Те руки в полуперчатках я узнаю везде. Зачем Слен Кварос разговаривать с Титом? К ее Дому он не прикреплен. Испугавшись за ее безопасность, я стал за ней следить.

15 ноября

Слен пришла к зданию факультета искусств и исчезла за дверью сбоку. Минуло почти полчаса, прежде чем она показалась снова. Вышла она, держа кого-то за плечи. Тот человек казался ослабевшим или раненым, я уже собрался броситься на помощь, когда узнал Юсефа. Душа у него в глазах не отражалась. Он был так не похож на знакомого мне парня, что я замер. Что случилось? Его ранил Тит? Нет, это вероятным не казалось. Слен и Юсеф медленно вошли в кабину лифта, и я уже было последовал за ними, когда дверь открылась снова, и появился Тит с холщовой сумкой через плечо. В сумке лежал не портрет. То, что нес Тит в сумке, было большим, бесформенным и не шевелилось.

Что в сумке лежал Руфиал Мэкэри, я понял позднее, когда появились новости о том, что его растерзали звери.

Кидан закрыла глаза, оторвавшись от записей Джи Кея. Он вычислил их в ночь, когда Юсеф убил Руфиала. Как же Кидан не заметила? Была так занята Юсефом и Слен, что проглядела страдания Джи Кея?

Читать то, что Кидан ожидала дальше, не хотелось, но она себя заставила. Она заслужила чувствовать себя ужасно.

29 ноября

Они отменили встречи нашей рабочей группы и втроем засели в доме у Кидан. Спрятались. Я проверил их на наличие признаков стресса, но Кидан и Слен спокойны, как океан. Они врали, и мне претило то, как ловко у них это получалось.

20 декабря

Перед Днем Коссии кампус опустел, многие отправились в город со своими семьями. Я дождался, когда у дранаиков наступят обычные часы кормления, и забрался к Титу в комнату. Нашел металлические браслеты и забрал их. Держать их в руках было приятно, я будто бы немного отомстил за Рамин.

Остальное нашлось случайно. У Тита хранились фотографии Слен, на многих были запечатлены их встречи в городе. Еще улики того, что Слен повесила гибель Рамин на отца. И вакуумный пакет, в котором лежал молоток с запекшейся кровью и отпечатками пальцев. И газетная статья о приемной матери Кидан. Все эти вещи казались бессмысленными. Хорошее отчаянно стараешься не развратить и не испортить, но эти трое были развращенными и испорченными. Я заполучил доказательства.

Я ошибался. Длань смерти не нависла над Кидан. Кидан уже в руках смерти. Мои фаланги предсказывали не ее конец, а уход других.

На глаза Кидан навернулись слезы, но она яростно утерла их, чтобы читать дальше.

22 декабря

Тит погиб. Гибель множества дранаиков в День Коссии – дело обычное, но эта гибель порадовала особо. А гибель радовать не должна. Что со мной происходит? Нужно рассказать профессору о своих находках, но как тут замешаны другие? Как это отразится на их будущем?

1 января

Я пришел сюда, чтобы оберегать от смерти, но самые близкие мне люди – ее вестники. Я пытаюсь открыть им глаза на их безнравственность в надежде, что они покаются. Я поговорил с братом Слен. Я принес портрет кисти Руфиала на выставку Юсефа.

Но я по-прежнему жажду их дружбы. Я по-прежнему желаю спасти Кидан. Это противоречие лишает меня сна. Но с каждым днем молчания и на моих руках все больше крови. Если хочу, чтобы их простили, может, покаяться нужно и мне. Если сгорят они, боюсь, что я сгорю вместе с ними.

Это была последняя запись, сделанная накануне вечером. Кидан обхватила голову руками. Она считала себя виновной во многом, но терзать Джи Кея своей безнравственностью казалось невыносимо. Кидан думала, что он спасен, а Джи Кей утонул вместе со всеми ними. Кидан подняла голову и позвонила Слен. Та ответила после четвертого гудка. На стороне Слен повисла долгая пауза – Кидан даже проверила, не прервался ли вызов, прежде чем снова поднести трубку к уху.

– Алло, Слен?

Гнетущая тишина была ей ответом.

– Слен? – с опаской повторила Кидан. – Что случилось?

– Джи Кей… мертв.

Кампус закружился у Кидан перед глазами; в пальцах, сжимающих телефон, не осталось сил.

– Что… что ты сказала?

На этот раз в голосе Слен дрожи не слышалось.

– Мы его убили.

65

Одной рукой Кидан барабанила в запертую на засов дверь склепа, другой крепко держала дневник Джи Кея. Открыл испуганный Юсеф, лицо которого перекосилось от ужаса.

Поле зрения Кидан сузилось, тьма заволокла все, кроме фигуры в центре зала. Под тело Джи Кея натекла кровь, цепь с фалангами очерчивала его голову, венчая, как корона.

Споткнувшись, Кидан рухнула на колени, протянула руку к бескровной щеке, но не смогла коснуться.

Джи Кей.

Единственный, кто хотел их защитить; единственный, кто заслужил все счастье этого мира.

Мертв.

Его грудь не поднималась и не опускалась.

«Дыши, пожалуйста!»

Глаза Кидан заволокло слезами. Из двух колотых ран – внизу живота и у ребер – непрерывным потоком текла темная кровь, впитываясь в черную ткань рубашки. Дрожащие пальцы Кидан погрузились в раны.

Ее голос прозвучал надрывно, искаженно, едва ли по-человечески:

– Зачем?!

Слен опустилась на корточки рядом с ней, в сыром воздухе склепа запахло черным кофе и канифолью.

Обтянутая полуперчаткой рука Слен сжимала окровавленный нож. Юсеф забился в угол и бормотал, сжимая голову окровавленными руками.

– Зачем? – Голос Кидан рассек тишину, словно смерть. – Зачем вы это сделали?

– Других вариантов не было. – Слен встретила ее взгляд. В ее глазах, полных жестокой расчетливости, разрушался мир Кидан. – Я должна была убедиться, что он не расскажет властям. – Слен протянула Кидан нож, словно ядовитые ягоды. – Как ты сама говорила, у нас общее преступление и общие ошибки.

Сперва Кидан не поняла. Слен и Юсеф хотели, чтобы она вспорола кожу Джи Кея – нанесла третью ножевую рану. Кидан отпрянула от ножа, от них, увидев, кто они в реальности.

Дикари.

Она вступила в сговор с людьми, зарезавшими друга ради собственного блага. Такой грех не искупить, такое деяние не простить. Они катились в пучину ада.

– Возьми нож.

В порыве ярости Кидан схватила нож и рывком подняла Слен на ноги. Шея Слен вытянулась под острием, глаза вылезли из орбит.

– Кидан, что ты?..

В Кидан клокотало целое море яда, и Юсефу тотчас расхотелось протестовать.

– Столько всего случилось, а ты до сих пор не понимаешь!

Кидан трясло так, что на нежной коже Слен проступила капелька крови.

– Ты убила нас всех!

Хлопая глазами, Слен смотрела на трясущуюся Кидан.

– Он хотел нас сдать.

– И что?! – заорала Кидан, и Слен вздрогнула. – Ты не дала ему познать нас, познать самого себя!

Язык Кидан был злым и острым, как бритва, в лице читалась глубокая боль, ресницы намокли от слез. Именно от этого оторопела Слен. Смотреть, как разрывается сердце Кидан, было невыносимо.

«Убей ее».

Кидан будто парализовало. Голос Джун звучал сильнее, а она не могла ему сопротивляться. Нож дернулся вперед.

– Кидан? – Лицо Слен перекосилось от неподдельной тревоги.

«Убей ее. – Кидан яростно закачала головой. – Ни один из них не должен уйти отсюда живым».

У Юсефа дрожал голос:

– Отпусти ее, Кидан.

Кидан не могла. По щекам у нее катились слезы. Слен задыхалась под ее руками. Большой палец Кидан испачкался кровью.

– Прекрати! – закричал Юсеф.

– А ты? – рявкнула на него Кидан. – Зачем ты это сделал?

Глаза у Юсефа покраснели, голос звучал как у потерянного ребенка:

– Я…

– Почему бы нам всем здесь не погибнуть? – настойчиво спросила Кидан.

Ответить Юсеф не осмелился. Ответа не было.

Кидан с отвращением оттолкнула Слен и тяжело опустилась на пол. Коричневое лицо Джи Кея побледнело, став желтушным. Свету никогда не суждено было отразиться в его глазах.

«Как они могли?»

Юсеф опустился на корточки. Они так и сидели в склепе: слов не осталось, чувства накрывали с головой. Полчаса, а то и больше ни один из них не решался заговорить. Они вскрыли нечто необъяснимо-ужасное и потеряли себя. Движимые контролем, креативностью, местью, они утратили единственное, что позволяло им выживать все месяцы.

Тогда Кидан почувствовала это первой, силу, которая появилась у них троих; щит, созданный, чтобы защитить их. Этот союз спас ей жизнь. Защищая действия друзей и защищаясь ими, она научилась относиться к себе без ненависти.

Юсеф скорбел без слез – смотрел затравленно и бездумно листал дневник Джи Кея. Слен перебирала пальцами – играла беззвучную мелодию.

– Он не сопротивлялся. – Голос Юсефа превратился в слабый, смущенный шепот. – Он вообще не двигался. Будто всегда знал, что мы так с ним поступим.

Кидан постаралась отогнать этот образ, но ничего не получалось. Отныне он будет преследовать ее в каждом сне. Слен и Юсеф убили Джи Кея, а он даже не сопротивлялся.

Их не спасти. И ее не спасти.

Кидан бездумно поднялась на ноги, крепко сжимая нож. Она сделает это быстро, безболезненно и покончит с этим.

Но ей не удалось сделать больше ни шагу: столь же великая сила пригвоздила ее к месту. Кости дребезжали, словно застряв между двумя дверями-вертушками. Чем больше Кидан рвалась с места, тем больше ее затягивало в капкан. Каждая клеточка ее тела стонала. Она застрянет в этом ледяном склепе навсегда, ни живая, ни мертвая, оказавшаяся где-то между.

«Помогите! Пожалуйста, помогите!» Ее просьбу никто не услышал. Юсеф и Слен не понимали, сколь близка Кидан к срыву. Хотелось предупредить их, чтобы бежали без оглядки, да не открывался рот.

С губ сорвался жалкий, отчаянный хрип.

Юсеф поднял голову.

– Кидан?

Зря Юсеф позвал ее по имени с такой теплотой и заботой. Что же он о Джи Кее не беспокоился? Капкан тут же раскрылся, гнев расправил крылья. Кидан двинулась на него, нож так и дрожал у нее в руке.

«Прости. Прости. Прости, но мы все должны умереть…»

«Думаешь, смерть освободит тебя? Пустота опалит сильнее любого солнца».

Кидан застыла как вкопанная. Невероятно, но именно его слова вытаскивали ее из удушающей тьмы.

На глазах у сбитого с толку Юсефа Кидан зашаталась. Ей чудилось, что Сузеньос здесь, рядом. Его силуэт выкачал дикий холод из склепа. Теплый дождь и горящее дерево успокоили, напомнив его запах. Один за другим, Сузеньос аккуратно разжал Кидан пальцы, шепча на ухо, отчего по спине у Кидан бежали мурашки.

«Не знаю, что делать!» – мысленно сетовала Кидан.

«Прости их и прости себя».

«Они его убили».

Стало тихо. Так тихо, что Кидан испугалась, что Сузеньос исчез.

«Бессмертные любят жизнь, видеть ее конец мне нестерпимо. Хоть своей, хоть любого из тех, кто мне небезразличен».

Нож с грохотом упал на пол. Кидан судорожно вдохнула, словно вынырнула, едва не утонув. Она вытерла нос рукавом, получив четкий ответ на свой вопрос.

– Прости меня, – шепнула она Джи Кею.

Слен и Юсеф подняли головы. Кидан заговорила хриплым голосом:

– Мы спасем его. Он станет вампиром.

Слен и Юсеф смотрели на нее как на свихнувшуюся. Может, она и впрямь свихнулась. Но гибель Джи Кея была неприемлемой и нечестивой. Сегодня оборвалась не одна жизнь. Момент, когда Джи Кей перестал дышать, дорого стоил каждому из них.

– Поздно. – Слен нахмурила брови. – Он умер.

– Превратить в вампира можно разными способами, – медленно возразила Кидан.

– Нет. – Слен мигом выпрямилась в полный рост. – Перевоплощение смерти? Ни в коем случае.

Юсеф медленно поднялся на ноги. В голосе у него зазвенело напряжение, которое можно было ошибочно принять за надежду:

– Где же ты найдешь вампира, готового пожертвовать своей жизнью? Укслей никогда не позволит тебе провести перевоплощение смерти.

Это Кидан уже решила.

– Нефрази. Я выясню, где они.

Склеп накрыла изумленная тишина. Нарушил ее Юсеф:

– О чем ты говоришь? О клике, похитившей твою сестру?

– Я выясню, где они, – с нажимом повторила Кидан, вытаскивая телефон. – Объяснять некогда. У нас осталось лишь несколько часов, пока мы его не потеряли.

Кидан вспомнила лекцию Джи Кея. Кровь дранаика следовало ввести ему в сердце, пока монах еще мог ее усвоить.

Слен и Юсеф остались неподвижны, не перешли к действию, как ожидала Кидан. Она устрашающе взглянула на обоих:

– Вы поможете мне спасти его, или, ей-богу, я прикончу нас всех.

– Это не дело, – тихо сказал Юсеф. – Джи Кей скорее умер бы, чем превратился в вампира таким образом.

Когда-то Кидан тоже так считала. Предпочесть смерть жалкой жизни было правильнее, достойнее. Только гори та достойная жизнь синим пламенем.

Джи Кей научится себя любить. Кидан ему поможет.

Кровь, вытекшая из тела Джи Кея, начала засыхать.

– Осталось несколько часов, – повторила Кидан, словно молитву и проклятье. – Мы его вернем.

66

Домой Кидан пришла незадолго до полуночи. Слен и Юсефа она оставила прятать тело Джи Кея и ждать ее звонка.

Она стояла посреди гостиной, направляемая бледными отблесками луны на подоконнике. Свет не горел. Резкий свист ветра обжигал ей щеку из-за отверстия, пробитого гвоздем в окне. Никаких других следов произошедшего в доме не осталось.

Сузеньос был здесь. Сейчас Кидан уже могла находить его во тьме, туманом ощущать его жажду насилия.

– Если хочешь наказать меня, наказывай! – Ее голос раздался среди резких контуров мебели.

Что-то коснулось ее руки. Пальцы, сильные и длинные. Они схватили ее и поволокли. Сердце Кидан дернулось назад в груди, потому что мир закружился. Ветер хлестал ей щеку, не сильно царапая; легкие трепетали, умоляя о глотке воздуха. Кидан летела, падала или и то и другое; сила тяжести тянула ее тело в разных направлениях, стирая в порошок. От резкой и пугающей остановки колени подогнулись, во рту появился вкус желчи.

Кидан застонала:

– Иначе никак нельзя?

Когда глаза перестали вращаться, Кидан стояла на узком выступе самой высокой башни кампуса. Одна-одинешенька.

Кидан попыталась отступить, но уперлась в стену. Перед ней разверзлась пустота кампуса, и лишь отблески золотого света фонарей в форме львов обозначали землю. Далеко-далеко внизу. Ноги у Кидан стали как ватные.

– Сузеньос! – позвала она, перекрикивая пронизывающий ветер.

Ночь не ответила. В ушах у Кидан билась паника. Сузеньос ведь не бросил ее здесь? Кидан прижала ладони к украшенной резьбой стене, чтобы хоть как-то зацепиться, но никакой опоры на нашлось. Один неосторожный шаг, и ее не станет.

Кидан зажмурилась, пытаясь дышать и думать.

– Черт! Черт! Черт!

– Для девушки, читающей нравоучения о смерти, ты кажешься довольно испуганной.

Облегчение затопило Кидан. Сузеньос сидел в паре шагов от нее, свесив одну ногу с края выступа. На фоне звездного неба он выглядел впечатляюще.

– Сузеньос… – опасливо позвала Кидан.

– Да, любовь моя?

– Знаю, ты сердишься.

– Ну, сердиться это для смертных. Я недоволен. Я представлял, каким может быть наш союз, а ты разрушила мои мечты.

– Слушай, мне очень жаль…

– Ты стоила мне еще одной комнаты, – перебил Сузеньос, в спокойный голос которого прокрались эмоции.

Кидан замерла:

– Что?

– Еще в одной комнате я теперь слаб и уязвим, потому что ты заставила меня рассказать об артефакте.

Кидан вытаращила глаза, безвольно открыла рот, потом закрыла. Видимо, Сузеньос наказывался за любые свои действия, которые создавали опасность для этого артефакта. Он стал смертным в обсерватории, когда пытался покинуть дом, а теперь еще и это.

– Ты много украла у меня, Кидан, но такое я тебе не прощу.

– Мне хотелось лишь правды, чтобы найти сестру.

Сузеньос поднял руки и потянулся, как ленивый кот.

– Ты доказывала это бессчетное число раз. На все, что не служило этой цели, тебе плевать.

– Ты мне врал.

– А ты меня убила. – Полные негодования, слова Сузеньоса хлестнули плетью. Потом он улыбнулся, опомнившись. – Ну, почти.

– Расскажи ты мне о Нефрази раньше…

– Давай, перечисли мои бесконечные грехи. Это твоя любимая привычка. Расскажи я тебе о них раньше, ты чуть раньше бросилась бы навстречу смерти. Лишила бы себя нескольких месяцев общения с друзьями, которыми ты здесь насладилась. Расскажи я тебе всю правду, дом лишил бы меня бессмертия.

Кидан невольно подалась вперед, стоять на месте удавалось ценой огромных усилий воли. Кидан уставилась на свои ноги, отодвигая их чуть дальше от выступа. «Успокой его, – предложил разум. – Извинись».

– Ты был прав в отношении них. Они убили… Джи Кея.

Сказать такое было как вырывать меч, застрявший глубоко в груди. Ответная реплика Сузеньоса прозвучала грубо и насмешливо. Лунный свет скользил по его угловатому лицу, оставляя его наполовину в тени.

– А ты так долго считала меня гадким чудовищем. Разве я не предупреждал тебя о тех, с кем ты проводишь хаос дней?

– Пожалуйста!

– Умоляем, да? Как восхитительно. – Сузеньос поднялся с легкостью, неестественной для балансирующего на краю выступа. Он двинулся к ней, и от угрозы в его взгляде сердце Кидан глухо застучало.

– Ты не можешь убить меня, прежде чем я верну к жизни Джи Кея! – взмолилась Кидан.

Сузеньос замер:

– Что ты сказала?

– Мы превратим его в вампира.

– И чью жизнь вы собираетесь обменять на жизнь монаха? – Сузеньос, рыча, приблизился к ней вплотную. – Мою?

От его близости Кидан задрожала и сделала полшага вперед.

«Стой!» – закричала на себя Кидан.

– Нет! – Она заглянула в полные ярости глаза. – Я заберу одного из них, Нефрази. За все, что они забрали у нас. Хочу, чтобы один из них вернул Джи Кея.

Сузеньос искоса взглянул на нее, из-под кипучей ярости проступило удивление.

– А что ты им предложишь? Нефрази потребуют оплату, и цена будет очень высокой. Вероятнее всего, они захотят твою жизнь.

Вопреки воле Кидан ее ногти двинулись вперед.

– Я не отдам свою жизнь Нефрази. Я буду бороться.

На глазах у Сузеньоса ноги Кидан скользнули на самый край выступа.

– Моя дорогая Кидан, ты даже с сильным ветром бороться не можешь.

Оба понимали, что никакого ветра, толкающего ее вперед, нет, – есть что-то другое, таящееся в глубинах подсознания, чудовище, которое ей только предстояло одолеть.

– Вот чего ты добилась, птичка. Связалась с душами-калеками и вместо одной жизни отдашь им три. Пусть твой друг умрет.

Кидан бешено затрясла брейдами.

– Нет! Только не он!

Сузеньос склонил голову набок.

– Ты такой восхитительный образец для изучения. Смертная девушка, которая страстно любит смерть, но враждует с ней. – Следующие слова Сузеньоса удивили Кидан. – Хорошо, я спасу Джи Кея.

В груди у Кидан стало тесно от надежды.

– Правда?

– Правда. Нефрази не успокоятся, пока не доберутся до меня. Я могу от них защититься. Остается одна проблема – ты. Твоя непредсказуемость и безнаказанность. – Сузеньос отошел в сторону и уставился во тьму, скрестив руки за спиной. – Поэтому за такую услугу у меня еще одна просьба. Я хочу твою жизнь.

У Кидан сердце упало: вот каким было наказание Сузеньоса. Страшнее, чем пуля в бедро. Он притащил ее сюда, чтобы она оценила все свои поступки и приняла решение.

– Нет, – проговорила Кидан, едва шевеля губами.

– Почему нет? – Сузеньос усмехнулся. – Я беру на себя твои обязательства. Я защищу твоих друзей. Лучше, чем ты, позволь сказать.

– Йос…

Сузеньос замер, как от удара, его голос зазвучал как из пучины ада:

– Для тебя я Сузеньос. Ты потеряла право называть меня Йосом.

Взгляд темных глаз выдавал то, сколь сильно Кидан его обидела. Она удивилась своей способности ранить его подобным образом. Что она могла поделать? Такова была ее сущность. Она причиняла боль всем окружающим.

– Ответь на мой вопрос! – чуть громче попросил Сузеньос, словно стоял на сцене перед тысячей зрителей. – По какой причине ты, Кидан Адане, продолжаешь существовать?

Кидан наклонилась вперед, едва не упав, но потом воспользовалась обратным импульсом, и он вернул ее в равновесие.

– Прекрати.

– Давай закончим все здесь, моя несчастная Роана. Давай освободим нас обоих. Чего ради так сопротивляться?

– Тебе нужна… моя кровь. Мое компаньонство.

– Так ты существуешь ради меня? – Сузеньос засмеялся.

– Нет.

– Тогда ради чего? По какой причине?

От вопроса Сузеньоса раскалывалась голова. Он не успокоится, пока не вырвет из нее последнее признание. Эгоистичную гротескную правду.

– По какой?..

– Ни по какой! – в ответ рявкнула Кидан, чувствуя, что привычная злость заглушает страх. – Причина мне не нужна. Я хочу жить, поэтому буду. Это моя жизнь, и я буду распоряжаться ею, как пожелаю. Моя жизнь!

Они гневно смотрели друг на друга, как смотрят земля и солнце. Горели, полыхали, обжигали, пока ее душа не воспламенилась.

Наконец Сузеньос протянул ей руку:

– Отлично. Отдай его мне.

На миг Кидан смутилась. Взгляд Сузеньоса упал ей на запястье. Дрожащими руками Кидан расстегнула браслет из бабочек и отдала Сузеньосу. С нечитаемым выражением лица он обхватил браслет пальцами.

Потом, убедившись, что Кидан верна своим словам и не сомневается в нем, Сузеньос развернул их обоих на узком выступе. Спина Кидан выгнулась навстречу ждущей тьме, пятки свесились с выступа. Сильная рука поймала Кидан вокруг талии, не дав ей упасть.

Темный взгляд скользнул к ее губам. На дикую, невообразимую секунду Кидан подумала, что он ее поцелует. Бабочки захлопали крыльями у нее в животе, брейды затрепетали на сильном ветру.

Кидан стиснула его рубашку, сама не понимая, хочет ли притянуть его к себе или оттолкнуть.

– Йос?

Сильные пальцы отпустили ее талию. Лишившись опоры, Кидан упала.

Сердце девушки осталось на башне с дранаиком. При падении сила, выдернувшая ее из тела, взывала к ней. Во всех заигрываниях со смертью Кидан не представляла, что путь вниз будет полон немедленного пульсирующего сожаления.

Очнулась она на диване с сильным головокружением, приподнялась на локтях и захлопала глазами, отгоняя дремоту. Потом проверила туловище, руки и ноги. Никаких повреждений. Должно быть, Сузеньос ее поймал.

Сузеньос стоял у панорамного окна.

– Я не могу отправиться с тобой. Как я уже говорил тебе, Укслей я покинуть не могу. С тобой поедут Тадж и Инико. Они уже видели Нефрази в городе.

Слишком огорошенная его словами, Кидан не могла вымолвить ни слова.

Сузеньос смотрел на нее с каким-то непонятным выражением лица.

– Я не могу уехать.

– Закон дома. Я понимаю, Сузеньос. И не попрошу тебя снова рисковать собой.

Дранаик подошел к ней.

– Зная, на какие жертвы ты идешь ради своих любимых, я почему-то не верю, что ты сдержишь обещание.

Кидан постаралась улыбнуться, чтобы разрядить обстановку.

– Кажется, ты завидуешь.

Лоб Сузеньосу прорезала морщина.

– Завидую той пугающей любви, которой ты удостаиваешь лишь избранных? Да, очень.

– Сузеньос, нам не нужна любовь. Нас связывает нечто куда крепче. Ты мой компаньон.

Глаза Сузеньоса покрылись темной поволокой, и Кидан снова не смогла разобраться в выражении его лица.

– Не умирай, – велел он. – Борись за жизнь, как сама говорила.

Сердце Кидан судорожно сжалось, и на этот раз она улыбнулась по-настоящему.

– Ты что, не в курсе? Смерти я, похоже, не нужна.

Взгляд Сузеньоса скользнул Кидан на запястье, потом остановился на груди, словно дранаик слышал ее пульс, медленный и неуверенный.

– Даже смерть не выдержит, если так отчаянно с ней флиртовать.

В отношении контактов с безнравственными дранаиками-отщепенцами законы Укслея были предельно ясны. Студенты до решения суда отстранялись от занятий. Взрослые немедленно изгонялись из укслейского общества. Декан Фэрис использовала защиту всеобщего закона, чтобы получать уведомления о любом массовом перемещении дранаиков в районе кампуса. Даже если Нефрази были в Заф-Хейвене, обнаружить университет они не могли.

Заброшенный зал собраний на окраине города был единственным местом для встречи с отщепенцами. Кидан с друзьями ехали в университетской карете скорой помощи. За рулем сидел необычно молчаливый Тадж, тело Джи Кея лежало в салоне на носилках.

Инико поправила серебряные ножи на предплечьях.

– В Заф-Хейвене остановилась пара Нефрази. Мы с Таджем приведем вам дранаика. Действуйте быстро, потому что если нас обнаружат, со всеми Нефрази мы не справимся. – Инико в очередной раз неодобрительно сощурилась. Она не считала план удачным, но Сузеньос отдал приказ, и они с Таджем повиновались.

Кидан была им за это благодарна.

Силуэты укслейских башен уменьшались на глазах. Кожа Кидан покрылась мурашками: такой незащищенной она себя почувствовала.

– Ты думаешь, мы не сможем простить себя, если не оживим Джи Кея, – зазвучал рядом с Кидан бесцветный голос Слен. – А если я смогу?

– Слен.

Затуманенные глаза Слен встретили взгляд Кидан.

– Я не вредничаю, но я могла бы уйти отсюда и бросить вас. Это было бы легче легкого.

Кидан вздохнула:

– Ну, надеюсь, из-за твоих амбиций у нас все не сорвется.

– Ради тебя я тоже на это надеюсь.

Высадив их в жутком зале, Тадж и Инико умчались прочь. Слен взяла тяжелую сумку со всем необходимым для перевоплощения. Скрепя сердце Инико вернула Кидан пистолет. В нем остались только две пули, но они были очень кстати.

Оставляя следы на пыльном полу, Слен, Кидан и Юсеф вышли на сцену. Лунный свет лился в витражные окна, раскрашивая их лица в красный и синий. На стене виднелись пожелтевшие очертания букв, некогда ее украшавших.

Кидан посмотрела на мобильный. Еще немного, и Джи Кей будет негоден к перевоплощению – времени у них было в обрез. Она села на холодную скамью, вспоминая, как мот зебейя обратили Сару Мэкэри.

Время, оставшееся на перевоплощение, стремительно утекало, и Юсеф не мог сидеть на месте.

– Черт! – выругался он, наблюдая за входной дверью. – Вдруг они не успеют?

Ничего, кроме слепой надежды, у Кидан не было.

– Успеют.

Кидан плотно зажмурилась и начала молиться.

Бам! – дверь с грохотом распахнулась. Тадж и Инико втащили извивающуюся фигуру с кляпом по рту. Кидан мигом приступила к действию, угостив раненого пеплом рога. Дозы не хватило бы, чтобы усмирить его окончательно, но ведь они не хотели, чтобы Нефрази умер от отравления, пока не обращен Джи Кей.

– Его нужно связать и повесить вверх ногами, – сказала Слен. – Так легче обескровить.

Тадж и Инико замялись. Кидан догадалась, что им претило обращаться с себе подобными как с животными.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Привяжите его вверх ногами!

Справились они неожиданно легко. Рычащего дранаика повесили на конструкции из веревок. Под него положили Джи Кея, сняв с монаха рубашку. Кому-то нужно было сделать надрез у Джи Кея на сердце.

– Я сделаю, – предложила Слен и опустилась на колени рядом с Джи Кеем.

Далее следовало рассечь дранаику горло и через трубочку перелить его кровь в сердце Джи Кея. Дрожащими руками Кидан вытащила из сумки скальпель. Она старалась думать, что ей предстоит убить животное, и ничего больше. Стоящий напротив Юсеф изменился в лице.

– Тебе смотреть не обязательно, – сказала Кидан.

– Нет, обязательно.

Сделав глубокий вдох, Кидан поднесла нож туда, где у вампира должна была находиться сонная артерия. Двумя пальцами нащупывая вену, Кидан чувствовала, какая горячая у него кожа. Вампир выпучил глаза от страха и закричал сквозь кляп.

Вдруг Тадж охнул и сам вытаращил глаза.

– Тадж! – всполошилась Инико.

Тадж покачнулся и упал ничком, из спины у него торчало серебряное лезвие.

Нож выскользнул у Кидан из руки. Инико бросилась к Таджу, увернувшись от трех серебряных стрел, выпущенных откуда-то рядом с черным потолком. Одна таки пронзила Инико бедро, и дранайка со стоном упала.

Кидан двинулась было к ней, но окрик дранайки привел ее в ужас.

– Что ты делаешь?! Беги отсюда!

67

Нервы едва не звенели от напряжения в натянутом как струна теле Кидан. Она нащупала пистолет, прицелилась в потолок, потом закружилась, ища, в кого бы выстрелить. Аккомпанементом ей звучали взрывы смеха. Дранаика, которого они связали, уволоки кружащиеся тени. Мгновение спустя исчезли и Тадж с Инико.

Из мрака возник молодой мужчина в пиджаке, держащий одну руку в кармане. Не мешкая, Кидан спустила курок. Мужчина поднял руку, и пуля отскочила, ударившись обо что-то металлическое.

Скривившись, мужчина посмотрел на испорченный рукав и засучил его. Кидан едва не задохнулась от ужаса. Левая рука пришедшего была полностью покрыта серебром, ее жесткий каркас пронизывали круглые, как пуговицы, отверстия. Когда мужчина двигал пальцами, серебряный щит переливался, как поверхность воды. Шесть или семь вампиров выступили из теней, окружив Кидан и ее друзей. За спиной у них ждали другие вампиры, их темные фигуры свисали со скамей верхних ярусов и металлических креплений.

– Кидан Адане, я рад наконец с тобой познакомиться, – проговорил молодой мужчина с серебряной рукой. Три толстых серебряных кольца унизывали пальцы его правой руки, которой он снял пиджак. На груди, увешанной цепями, перекатывались плотные мышцы.

Кидан шагнула вперед, заслонив собой дрожащего Юсефа.

– Кто ты?

– Он не назвал тебе мое имя? Очень на него похоже.

Вампир шагнул к Слен, рывком поднял ее на ноги и сделал нечто омерзительное – вдохнул запах ее горла. Слен вздрогнула, но не запротестовала. Кидан потянула Слен за руку, высвободив подругу из его тисков.

Вампир наклонил голову набок:

– Можешь звать меня Самсон Малак Сагад.

– Сагад?

Волосами сереброрукий отличался от других мужчин-Нефрази – никакой длины, никаких дредов или твистов – лишь коротко стриженные темные волосы, из-под которых проглядывал уродливый шрам, тянущийся от кончика мочки к линии шеи. Кидан негромко охнула. Этого молодого человека она мельком видела в воспоминаниях Сузеньоса – первый из обращенных, паренек со шрамом на шее и раненой рукой.

Это друг детства, о котором рассказывал Сузеньос? Слуга, ставший товарищем, вместе с которым они перебили банду мародеров?

– Так это имя тебе знакомо.

– У Сузеньоса нет братьев.

Вампир разразился пугающим смехом.

– Да, ты права. Нас с Сузеньосом связывает нечто больше, чем кровь. Имя Сагад королевское, оно означает «поклон», и тебе следует поклониться.

Кидан не шелохнулась.

Самсон прищурился:

– Ту же самую дерзость я отмечаю в каждом акторе, выползающем из норы под названием Укслей. Вас с детства учат считать нас хранителями. Мне не терпится познакомить тебя с настоящим страхом.

Ненависть Кидан была разумным существом, шепчущим ей на ухо гадости.

– Где моя сестра?

Улыбка Самсона получилась чисто гадючьей.

– Дорогая Джун в полной безопасности. Я, конечно же, не привел ее. Незачем ей быть свидетельницей подобного насилия. Она девушка чувствительная.

Кидан сжимала рукоять пистолета мертвой хваткой, а тут чуть ослабила ее. После многомесячного блуждания в темноте она наконец близка к Джун. Джун была в пределах ее досягаемости.

Ее сердце забилось с новой дикой надеждой. Джун вернется домой. Все это… Все эти страдания скоро закончатся.

Тусклые глаза Самсона оглядели каждого из них.

– Проверим, верны ли мои сведения. Тит поставлял их исправно. Заводила Слен Кварос, художник Юсеф Умил, святоша Кидан Адане. Наследники великих Домов Укслея. – Он зацокал языком, глядя на тело Джи Кея. – И жалкий безымянный монашек.

С потолка раздался хохот: публика Самсона развлекалась на славу.

Кидан оскалилась:

– Какого черта тебе надо?

Самсон изогнул бровь, переглянувшись с одним из вампиров.

– Тебе впрямь не хватает воспитания.

Глаза Кидан метали молнии, но она молчала. Они со Слен и Юсефом оказались в значительном меньшинстве.

– По традиции Нефрази новообращенные должны доказать свою ценность. Раз вы пытались насильно принести в жертву одного из нас, чтобы воскресить своего мертвеца, считаю уместным проверить на ценность вас.

Нефрази радостно загалдели, и воздух буквально закипел жестокостью. Вопли доносились отовсюду, и Кидан постаралась прикинуть, сколько вокруг Нефрази. Как минимум три дюжины. Ее решимость таяла, как снег под солнцем.

Самсон заговорил, обращаясь к потолку, глаза у него блестели:

– Ничего сложного нет. Новообращенный держит слиток серебра и не бросает его, как бы на него ни нападали. Новообращенный уже мертв, поэтому серебром будет его тело. Хотите воскресить своего монашка, не отпускайте его. Ну, что скажете? Не лишайте нас шанса лишний раз поиграть!

Вампиры снова заржали. Лоб Юсефа покрылся потом. Слен не отрывала взгляд от пола.

Самсон уселся на скамье в первом ряду, закинув ногу на ногу.

– Ну, кто сыграет первым?

– Я, – тотчас ответила Кидан.

– Вот так великомученица! – Самсон сверкнул глазами. – А я хочу, чтобы первым сыграл художник. Кажется, он готов дать деру.

Юсеф нервно сглотнул, но выступил вперед. Кидан и Слен встали у него на пути.

– Мы в твои безумные игры не играем.

Лидер Нефрази склонил голову набок. Мгновение спустя Кидан стояла рядом с ним на коленях. Руку ей заломили за спину так, что хрустнуло плечо. Девушка зашипела от боли, не в силах увидеть безликого нападающего.

– Ты, наследница, сыграешь последней.

Мучаясь от боли, Кидан смотрела на друзей сквозь завесу брейдов. «Бегите! – умоляла она одним взглядом. – Бегите!»

Дурачок-Юсеф приблизился к Джи Кею.

– Что ты делаешь?! – заорала Кидан. – Беги… Ай!

Руку ей завели за спину еще дальше, так, что перед глазами потемнело.

Подавшись вперед, Самсон заговорил снова:

– Помните правило. Если один из вас отпустит монашка, перевоплощения не будет.

Юсеф окинул лицо Джи Кея нечитаемым взглядом. Опустившись рядом с ним на колени, он разогнул окоченевшие пальцы монаха и переплел свои пальцы с ними.

Вперед выступила одна из Нефрази, молодая женщина на высоких каблуках. Переносицу ей пронзал серебряный стержень, волосы были собраны в два афропучка. Встав на колени, она погладила Юсефа по щеке так нежно, как способна только любовница, и зашептала ему что-то неслышное.

Неожиданно раздался сдавленный голос Инико:

– Арин, не надо!

Дранайки встретились взглядами. Арин отмахнулась и нависла над Юсефом, словно кошка, собирающаяся его съесть. Инико понурила голову, паника Кидан усилилась.

Арин достала из кармана флакончик из-под духов и вылила содержимое на переплетенные пальцы Юсефа и Джи Кея.

– Что ты делаешь? – Юсеф задрожал.

Арин не ответила – молча достала зажигалку и поднесла к их рукам.

От откровенного ужаса голос Юсеф зазвучал на октаву выше:

– Нет, нет, не надо!

Едва пламя лизнуло плоть Юсефа, он закричал и попытался загасить его другой рукой. Ничего не вышло, потому что Арин перехватила его ладонь и каблуком прижала к полу. Неистовое синее пламя объяло пальцы Джи Кея и Юсефа.

Слен вырывалась из тисков вампиров, бросившихся вперед, чтобы удержать ее. Крик Юсефа врéзался Кидан в душу. Отчаянно хотелось вырвать его из собственных ушей.

– Юсеф, отпусти его! – закричала Кидан.

Юсеф не отпускал, морщась от нестерпимой боли. Чтобы он не сгорел перед ними заживо, Арин потушила языки пламени, ползущие выше запястья Юсефа, а на переплетенных пальцах оставила. Кожа пузырилась и опадала – огонь пожрал плоть Юсефа и Джи Кея.

Тот запах…

По пищеводу Кидан поднялась желчь.

– Пожалуйста, прекратите! – взмолилась она, глядя в пол. – Пожалуйста!

Самсон махнул рукой, Арин отступила.

Пальцы Юсефа и Джи Кея так и остались переплетенными. Слен первой вырвалась из тисков, побежала к ним, сняла жакет и обернула ладони парней, гася огонь. Юсеф перестал кричать и, поникнув, безвольно привалился к ее груди. Разделить им руки, не порвав кожу, Слен не могла. У нее перекосилось лицо.

– Следующая Слен Кварос.

Кидан обезумела от ярости. Схватив правую руку Самсона Сагада, не металлическую, а из плоти, она укусила ее. Сильно.

Зубы Кидан, вгрызаясь, дошли до кости, пока она не почувствовала вкус крови. Самсон выругался и швырнул ее в другой конец зала. Кидан ударилась головой о пол, почувствовав невероятную боль. Перед глазами плыло, но она попыталась найти Слен, а когда нашла, плюнула кусочек откушенной плоти подруге под ноги. Слен быстро поняла, в чем дело, поползла за кусочком и вскрикнула: ее руку в полуперчатке сдавил каблук.

– Ох уж эти девчонки! – полным приторной злобы голосом воскликнула Арин. – Обожаю их задор! Можно оставлю их себе?

– Хочешь моим пальцем заживить руку своего друга? Очень поэтично, – злобно зарычал Самсон.

Кидан осталась лежать на полу, прижавшись щекой к холодному камню. У ее губ был металлический вкус крови.

Это она, Кидан, поступила так с остальными – приволокла их сюда, ведомая своим чувством вины. Теперь они все умрут у нее на глазах. Слезы текли на пол, затемняя его серый камень.

Где ее сила? Никогда прежде Кидан так остро не ощущала свою смертность. Такая слабая и хрупкая – разве ей по силам кого-то защитить?

– Хватит! – прорычала Слен, отталкивая каблук Арин. Она выпрямилась в полный рост, не сводя глаз с огня. – Если отпустите нас, я прямо сейчас вырву Джи Кею сердце. Он уже мертв.

Лидер Нефрази вскинул бровь:

– Какая жестокая логика! Выходит, ваши жизни ценнее, чем жизнь монашка?

– Мы живы. Нашу ценность еще не определена.

Похоже, ответ Самсону понравился, потому что он вытащил какой-то предмет – нож из нагрудного кармана и бросил к ногам Слен:

– Давай, покажи мне свой характер! Вырежи ему сердце.

Кидан привстала на локтях.

– Нет!

Слен проигнорировала ее, отвернувшись, села Джи Кею на грудь и одним резким движением вспорола ему рубашку. Юсеф заговорил так тихо, что Кидан не услышала, но было ясно, что это просьба. Он потянулся, чтобы остановить Слен, но был так слаб, что оттолкнуть его труда не составило.

Слен прикинула расстояние от горла Джи Кея до середины груди и, прежде чем сделать надрез, чуть сместилась влево.

Резала Слен очень-очень долго. Кровь, льющаяся из раны, была черной как смоль. У Кидан душа ушла в пятки. Они опоздали. Еще немного, и оживить сердце будет невозможно.

Слен продолжала резать с медлительностью, необычной для своей привычной скорости. Стремиться к идеалу нужды не было. Слен мешкала – чуть ли не несколько часов возилась, запустив руку глубоко в грудь Джи Кея.

– Ты что так долго? – недовольно спросил Самсон.

До Кидан доходило медленно, понимание пробивалось сквозь пульсирующую головную боль. Слен не вырезáла Джи Кею сердце, она держала его на месте, стараясь продлить время, в течение которого Джи Кея можно спасти.

У Кидан прояснилось перед глазами, она вгляделась в лидера Нефрази. Самсону Сагаду больше хотелось не наказать их, а насолить Сузеньосу. Движение причиняло адскую боль, но она потянулась к своему карману. Кто-то сжал ее железной хваткой, и Кидан выпалила:

– Мой телефон. Позвоните Сузеньосу.

Самсон замер, бросив взгляд в ее сторону.

– Он ведь тебе нужен? – Голос Кидан звучал совершенно деморализованно. – Позвони ему и приведи сюда.

«Я не могу покинуть Укслей».

Глаза Самсона напоминали темнейшее ночное небо, в котором горит одна крохотная звездочка.

– Ты обречешь его на смерть ради спасения собственной жизни?

Кидан уставилась на залитый слезами камень.

– Мне это не впервой.

В ответ на это Самсон улыбнулся по-настоящему ослепительной улыбкой:

– Ладно. Давай приведем его сюда.

68

Самсон включил громкую связь и положил телефон перед Кидан, не сводя с нее змеиных глаз. Пока телефон звонил, вампиры Нефрази то подавались вперед, то отстранялись. С потолка не доносилось ни звука.

– Кидан? – взволнованно проговори Сузеньос.

– Мелек Сагад, брат мой. Как же я соскучился по твоему голосу. – Самсон вглядывался в верхний ярус скамей, в лица своих товарищей. – Сузеньос Праведный. Король, что насильно обратил всех своих придворных в вампиров, завел в самый настоящий ад и бросил. О твоей верности, wendem, впору стихи слагать.

Сузеньос не ответил.

Через несколько секунд Самсон шумно выдохнул:

– Отлично. Разговаривать предпочитаю с глазу на глаз. Тадж и Инико задержаны. Твоя красавица-компаньонка и ее дружки на разных стадиях раздрая. А мне просто нужен артефакт, который хранится у тебя.

– Опускаемся до жалкого шантажа? До сих пор ты здорово изображал императора.

У лидера Нефрази дрогнули губы.

– А ты, как трус, будешь прятаться в том мерзком кампусе.

– Мне кампус нравится. Здорово отпугивает крыс.

Самсон хохотнул так, что Кидан вздрогнула.

– Не выйдешь – крысы раздерут твоих прекрасных друзей.

– Девчонка не значит ничего. Ее друзья еще меньше.

Лидер Нефрази схватил Кидан и головой ударил ее о ближайшую скамью. Кидан вскрикнула, ее ухо взорвалось. Вместе с ударом девушка слышала протестующие вопли друзей. Перед глазами плыло, но она заставила зрение сфокусироваться. Слен стиснула зубы, потому что вампир прильнул ей к горлу и пил ее кровь. Юсеф тоже отбивался от атаки, но тщетно.

– Прекратите! – крикнула Кидан, но никто ее не слышал.

Самсон приподнял ее, схватив за брейды, и Кидан застонала, отчаянно пытаясь уменьшить боль.

– Приходи, трус, не то я убью ее!

В голосе Сузеньоса не появилось ни намека на тревогу.

– Убивай, а я послушаю. Ну давай!

Самсон замер, потом заревел, как зверь:

– Что?!

Голова Кидан пульсировала от боли.

– Убей ее, wendem. Ты не представляешь, что за морока подчинять себе дом, наследницы которого появляются как грибы после дождя. Она в твоих руках, да? Убей ее.

Глаза Самсона вспыхнули от ярости.

А потом самым уязвимым и израненным уголком души Кидан позвала его:

– Йос…

Сузеньос замолчал.

Кидан понимала, о чем просит его, когда звала по имени, и презирала себя за это. Но ведь Сузеньос уже знал это, да? Знал, что она испорченная эгоистка и вечно делает неправильный выбор. Он видел ее по-настоящему. Он чувствовал ее лучше, чем ей самой хотелось бы. Но она тоже чувствовала его, и эта просьба – рискнуть тем, что он ценит превыше всего, – останется без ответа. Покинув Укслей, Сузеньос вынудит закон наказать его.

– Как мило! – В голосе Самсона появились новые нотки. – Ни один из присутствующих не избалован твоим великим покровительством. Исправляйся, zoher! – рявкнул Самсон. – Докажи нам, что император-эгоист способен пожертвовать собой ради девы в беде.

– Жертвовать собой не моя работа, а твоя. – Голос Сузеньоса так и остался скучающим. – Выполнил ты ее безупречно. Да я всем вам благодарен. Не попасть мне в Укслей без вашей крови и без вашей гибели. Вы послужили своему императору на славу.

От ярости воздух в зале забурлил, как при сильной жаре в пустыне. Арин сжала кулак и ударила по полу так, что каменные плиты сломались, а скамьи содрогнулись все до одной. От силы удара у Кидан застучали зубы.

– Вижу, Арин на месте, – сказал Сузеньос, едва улеглась пыль. – Вспыльчивость, она навечно.

– Приди сюда и встреться с нами, Йос. – Голос Арин звучал совершенно убийственно. – Не то я разнесу твой кампус кирпичик за кирпичиком

«Он впрямь добивается того, чтобы нас убили», – подумала Кидан.

– Птичка, я дочитаю за тебя «Безумных любовников», – проговорил Сузеньос тем же бесстрастным голосом. – Ты пропустила чудесную главу. Матир исполняет желание Роаны. Он позволяет ей остаться с Эсдросом и вместе с ними переживает восхитительную концовку.

– Что?..

Связь оборвалась.

– Не-ет, – простонала Кидан.

Сузеньос отсоединился.

У Кидан голова шла кругом. Клятую книгу она дочитала. Никакой восхитительной концовки там не было. Страсти Роаны и Матира настал конец, когда Роана потеряла голову от другого мужчины. Смертный Эсдрос не устанавливал правил, не играл в игры, он дарил чистую любовь. Роана умоляла Матира позволить смертному поселиться с ними, и тот сначала отказывался, а потом согласился. Трое жили вместе, превозмогая жгучую ненависть, пока однажды ночью приюченный смертный не перерезал горло и Роане, и Матиру. Смысл истории Кидан не понимала ни сразу по прочтении, ни тем более сейчас.

Самсон разломал ее мобильный на кусочки и повернулся к вампирам, столпившимся на верхних ярусах зала.

– Видите? Теперь все видите? – проревел он. – Слышите его слова? Он бросит нас снова и снова!

Вампиры были безмолвны, как луна. Арин сжала руки в кулаки так крепко, что по ладоням потекла кровь.

Смертоносный взгляд Самсона упал на Кидан. Сердце девушки бешено заколотилось, уши перестали улавливать звуки – она наблюдала за яростным движением губ Самсона, за темнеющими венами на лбу. Существовал один-единственный способ утихомирить раненое чудовище.

Пригласить его. Так же как Роана пригласила смертного чужака Эсдроса в свой дом.

Глаза Кидан распахнулись. Сузеньос таки сказал ей, что делать.

Уверенности в голосе Кидан было не больше, чем у птенца, пробующего взлететь.

– Я могу провести тебя в Укслей.

Терпение у лидера Нефрази лопнуло. Еще несколько секунд, и он раздерет ей горло. Чувствуя, что сердце рвется из груди, Кидан встретила его пронзительный взгляд.

– Я могу стать твоим компаньоном.

Самсон замер:

– Повтори, наследница.

Голос Кидан наконец обрел силу:

– Ты больше не будешь отщепенцем. Ты сможешь проникнуть в Дом Адане, но не как шпион, а как мой равноправный партнер. Я могу выбрать тебя в компаньоны. Тебе нужен доступ к артефакту в моем доме? Я твой доступ. Я помогу тебе обойти всеобщий закон.

Самсон был воплощением тишины на конце света. Заговорил он медленно:

– Если впрямь рассматривать такой вариант, одной тебя не хватит. Мои товарищи тоже должны попасть в Укслей. – Самсон наклонил голову в сторону друзей Кидан. От Слен и Юсефа больше никто не пил.

– Нет! – Слен, из горла которой текла кровь, так и сидела верхом на Джи Кее, обхватив руками его сердце. – Ни в коем случае!

Быстрее молнии Арин влепила Слен пощечину, заставив закашляться кровью.

– Прекрати! – Юсеф постарался заслонить Слен неповрежденной рукой. – Мы так и поступим. Мы выберем вас компаньонами.

Самсон сложил руки на груди – темную, из плоти, и серебряную.

– А как насчет омерзительной философии, которую вы изучаете? Вы ведь не можете взять нас компаньонами, не сдав ее?

Решимость Кидан прозвучала зло и резко:

– Мы сдадим. Нам остался всего один зачет.

Самсон чуть заметно вскинул брови:

– Какая храбрость! А что вы попросите у нас взамен за сей щедрый дар?

Взгляд Кидан упал на Джи Кея.

– Ну конечно. – Он пристально посмотрел на каждого из своих товарищей. – Мы уничтожаем все, чему учит тот ублюдок Мудрец. Поэтому и разыскиваем способ искоренить Три Запрета. А тут появляетесь вы и просите пожертвовать жизнью одного из моих братьев в обмен на своего.

Усилием воли Кидан собрала все свои тающие силы.

– Я не могу просить своих людей пожертвовать жизнью, – заявил Самсон с неожиданной ненавистью. – В отличие от него, я их жизни не лишу.

Кидан повесила голову. Ну вот и все. Оставалось надеяться, что он убьет ее первой.

В тишине послышались шаги.

– Лойл, замолчи! – велела Арин.

Лойл был молодым дранаиком с одним металлическим глазом. У всех Нефрази тело пронзало что-то серебряное.

– Нам нужно освободить наш народ. – Голос Лойла звучал не так резко, как у остальных. – Мы наконец близки к этому.

– Не замолчишь – вырву тебе серебряный глаз! – рявкнула Арин.

Лойл улыбнулся, оглядывая безвольное тело Джи Кея.

– По слухам, до конца я не исчезну. Часть меня останется жить в этом парне. Он так молод!

Лойл извлек свой серебряный глаз и положил Арин на ладонь. Арин схватила его за шиворот, но Лойл не дрогнул. Его глаз медленно восстановился – последним образовался черный зрачок. Лойл заговорил на амхарском – с его губ слетали тихие слова, – потом отстранился от дранайки. Он снял с бедра Арин серебряный нож и резанул себе запястье так, что потекла кровь.

Самсон посмотрел на Кидан и кивнул:

– Иди! Спасай своего друга.

Сперва Кидан поползла, потом, когда пол под ногами стал твердым, неуверенно подбежала к Джи Кею и опустилась на колени рядом с его головой. Слен не отвлекалась от своего занятия, до самого запястья погрузив руки в мышцы и соединительную ткань. Человеческое сердце Кидан никогда прежде не видела. Оно было похоже на нераскрытую розу с пересекающимися зеленоватыми и голубыми венами.

– Слен…

– Ты попросила меня спасти ему жизнь. Задания я выполняю всегда.

– Слен… – повторила Кидан, потому что никак иначе не могла выразить переполнявшую ее благодарность. Чтобы окончательно оборвать жизнь Джи Кея, Слен было достаточно просто податься назад. Слен явно старалась не шевелиться.

– Когда Джи Кей проснется и решит меня убить, напомни ему, что я держала в руках его сердце.

Лойл пролил свою кровь на открытую рану. Воцарилась тишина. Юсеф удерживал руку Лойла на месте – все трое обступили Джи Кея, чтобы его воскресить.

По мере того как коричневое лицо Лойла бледнело, ткани и мышцы Джи Кея переплетались и восстанавливались. Когда рана закрылась, Лойл упал на руки Арин. Лицо дранайки перекосилось от гнева и боли. Ее взгляд метнулся к Инико, и та встретила его с тихой скорбью.

Кидан погладила ледяную щеку Джи Кея, пытаясь его разбудить. Ей нужно было еще раз заглянуть ему в глаза. Все их мытарства окупятся сторицей, когда Джи Кей откроет глаза. Ресницы монаха затрепетали, слабо, как крылья. Кидан вздохнула с облегчением. Джи Кей просыпался, вот-вот, уже сейчас…

– Заберите его.

Всех троих оттолкнули дранаики. Юсеф взвыл: его пальцы оторвали от пальцев Джи Кея. Монаха собирались унести.

– Нет! – вскрикнула Кидан. – Что вы делаете?!

– Забочусь о том, чтобы ты сдержала слово. Если не выполнишь обещание выбрать нас компаньонами, своего друга больше не увидишь.

– Подождите, пожалуйста! Дайте нам на него посмотреть!

Самсон выдержал ее пристальный взгляд и позвал:

– Уорд!

Огромный вампир остановился. Он нес Джи Кея, уложив его на широкие плечи. Напряженное ожидание сдавило Кидан грудь: монах поднимал голову. Каряя радужка заострилась в золотистый махагон, ногти удлинились в почерневшие когти. Глаза больше не отражали свет, а пронзали, как слепящее солнце. Их гнев и сила потрясли Кидан. И та и другая эмоции были направлены на нее. Чувствовалось, что его душа раскрывается, прорывает старую оболочку, превращаясь в нечто новое. Потустороннее.

Кидан открыла рот, но не смогла сказать ни слова. Джи Кей смотрел на нее с гневом человека, которого предали подлейшим образом. Юсеф подобрал нужные слова первым – слабые, но проникновенные:

– Джи Кей, мы вернемся за тобой. Мы тебя разыщем.

Вампир вышел из зала с Джи Кей на плечах. Монах снова засыпáл, чтобы проснуться лишь через несколько дней.

Кидан собралась с духом и посмотрела на лидера Нефрази:

– Сестру свою я тоже хочу увидеть.

Самсон от души рассмеялся:

– Очень сомневаюсь, что она захочет видеть тебя. Столько времени прошло.

69

Когда Тадж гнал машину обратно в Укслей, Кидан бережно держала Юсефа за голову. Инико сидела чуть в стороне и перевязывала себя ловкими натренированными движениями. Слен держала неповрежденную руку Юсефа, успокаивая, когда он стонал от боли.

– Мы почти на месте, – то и дело повторяла она.

Кидан начинало тошнить всякий раз, когда она смотрела на правую руку Юсефа, красную и сморщенную, как гнилой миндаль.

– Пей! – Слен поставила перед Юсефом бутылочку с кровью Таджа, но тот в агонии покачал головой.

Слен умудрилась влить Юсефу в рот несколько капель, но рука не затянулась. Они прождали слишком долго, и Кидан испугалась, что повреждение необратимо.

Дрожащим пальцем Слен коснулась своего прокушенного горла.

– Нефрази пили нашу кровь. Как же они не отравились?

Кидан задала себе тот же вопрос.

– Не знаю. Может, это ложь – то, что сперва нужно дать выпускную клятву.

– Нет, не ложь. Однажды дранаик попробовал меня укусить. Он тут же выплюнул мою кровь, а глаза у него потом несколько дней кровоточили.

Насупившись, девушки посмотрели друг на друга.

Как говорил Сузеньос? Что Кидан дала клятву, сама того не зная? А какую клятву дали Слен с Юсефом?

Едва Тадж въехал на территорию Укслея, горло Кидан разжалось, в тело хлынул воздух. Она никогда не подумала бы, что сам вид темных башен принесет такое облегчение.

Кидан передала Юсефа Таджу, и тот тотчас умчался прочь вместе с Инико. Кидан и Слен побежали по кампусу без них. Пульсирующая боль в глазницах заставила Кидан коснуться затылка. Ее пальцы стали влажными. Словно разбуженная прикосновением, боль стала острой, будто в заднюю часть черепа ей вонзили нож.

Кидан бежать не перестала, от боли ей чудилось, что стены кампуса пульсируют, как поверхность воды. Невероятным образом ее воля победила. Боль отползла назад – с ней придется разбираться позже. Кидан добежала до лазарета, и навстречу им вышла медсестра. Медсестра наклонила укушенную шею Слен, позвала на помощь коллег и увела девушку.

Отражение Кидан в зеркале было чудовищным. Одежду усеивали красные пятна крови, частично ее, частично Самсона, из кусочка пальца, который ей удалось откусить. Лицо, особенно губы тоже испачкались кровью. Ей нужно было вымыться. В зеркало Кидан увидела, как Сузеньос распахивает дверь и врывается в лазарет, как бог, сошедший с небес, чтобы сеять ужас.

Он оглядел ярко освещенное фойе и позвал гремящим, как гром, голосом:

– Кидан!

Девушка повернулась, и все внимание Сузеньоса тотчас сосредоточилось на ней. Его глаза сверкали тысячей солнц; гнев, такой же сильный, как в День Коссии, переполнял его. Когда Сузеньос увидел, что Кидан в крови, его взгляд поблек и помрачнел.

Кидан сама не понимала, что понеслась к нему. Она бежала бегом, пока не врезалась в него и не обняла за шею. При столкновении у Сузеньоса вырвался гортанный возглас.

Слезы девушки впитывались ему в пиджак.

– Я поняла твою подсказку. Спасибо!

Сузеньос на секунду замер, потом осторожно обнял ее:

– Птичка, ты меня тревожишь.

От таких слов Кидан сделала шаг назад: она вдруг поняла, кого обнимает, и смутилась:

– Извини…

Сузеньос коснулся ее головы, и Кидан вздрогнула. Он выругался, отстранился и осмотрел свою покрасневшую руку.

– Кидан! – спокойно позвал Сузеньос, хотя в его лице не было ни намека на спокойствие. – У тебя кровь. Это он тебя ранил?

Пульсирующая боль снова прокатилась по черепу Кидан. Она отступила еще на шаг и споткнулась. Сузеньос протянул руку, чтобы вернуть ей равновесие. Кидан то теряла сознание, то снова приходила в него, фойе лазарета периодически превращалось в заброшенный зал собраний. Кидан огляделась в поисках друзей, но рядом их не оказалось.

– Юсеф, Слен, где они?

Сузеньос стиснул зубы.

– Им оказывают помощь. Пойдем со мной.

Кидан позволила Сузеньосу отвести ее в кладовую, успела заметить средства для уборки и почувствовать сильный запах химии, но пока он закрывал дверь, уже начала терять сознание и оседать на пол.

– Кидан! – Сузеньос выпустил клыки и прокусил себе запястье. На коричневой коже проступила кровь. – Тебе нужно попить.

Кидан постаралась сосредоточиться на его глазах, в которых росла тревога. Такой тревоги Кидан не заслуживала. На такую тревогу она рассчитывала, соврав, что отравлена. Когда Сузеньос осторожно поднес запястье ей к губам, она лизнула его кожу. На вкус кровь Сузеньоса не отличалась от ее собственной – ни кислее, ни слаще. Но эта кровь исцелила ее – утолила боль, расчистила туман перед глазами. Кидан сумела разлепить веки без нужды тотчас же смыкать их снова.

Когда Кидан пришла в себя, Сузеньос опустил руку. Он оглядел ее лицо, рот и даже брейды, в которые впиталась кровь, и нахмурил брови.

– Тебе нужно вымыться.

– Он сказал, что Джун не захочет меня видеть. Думаешь, она злится, что я так долго не могла ее найти? – Кидан пристально посмотрела Сузеньосу в глаза. – Он врет.

Сузеньос молчал.

– Он лгун.

Сузеньос снова не отреагировал.

– Кидан… – Сузеньос колебался, и Кидан испугалась. Он никогда не осторожничал со словами, даже когда следовало.

– Что?

Челюсть у Сузеньоса двигалась, он отвернулся, потом посмотрел на нее снова:

– Твоя сестра оставила тебе сообщение.

У Кидан судорожно сжался желудок.

– Что?!

– Не думаю, что сейчас стоит его просматривать… – осторожно начал Сузеньос.

– Просматривать? О чем это ты?

Сузеньос взглянул на Кидан, будто не знал, на что решиться, потом вздохнул:

– Она прислала видео. Оно ждет дома.

Видео. Земля разверзлась у Кидан под ногами. Ну конечно, видео. Именно так всегда общалась Джун. Вопреки протестам Сузеньоса Кидан бросилась вон из кладовки и из лазарета.

Мерно стуча ногами по гравию, до дома Адане Кидан добежала за пять минут. Запыхавшаяся, она распахнула парадную дверь. Огонь сожрал все четыре угла. Стены были испещрены глубокими вмятинами и утыканы мечами, мебель – опрокинута и разрушена, словно по дому пронесся торнадо. В гостиной вылилось несметное количество ярости, и ярость эта была направлена на нее.

Сузеньос явно выходил из берегов.

Под ногами захрустели обломки люстры, и Кидан стало нечем дышать. Что здесь случилось, черт подери?

Эти мысли покинули ее, когда на телеэкране гостиной появилось спроецированное лицо Джун.

– Джун? – шепнула Кидан.

Это уже не дом ее разыгрывал. Это была реальность.

Реальность.

Кидан бросилась к экрану рассматривать лицо Джун: нет ли синяков, шрамов, других следов насильственного обращения? Кулаки разжались. Щеки Джун пылали здоровьем, медовые глаза блестели, волосы отросли ниже плеч. Облегчение и недоумение накрыли Кидан с головой. Она медленно вернулась к дивану и перезапустила видео. Оно было пару минут длиной.

Палец Кидан дрожал над кнопкой «воспроизвести». Чтобы нажать ее, пришлось податься вперед, каждая мышца, каждый нерв напряглись, чтобы придать Кидан сил и подготовить к тому, что она увидит и услышит.

«Привет, Кид! Даже не знаю, с чего начать. – Голос Джун изменился, стал менее резким. Кидан натянула рукава свитера до кончиков пальцев и ссутулилась. – Мне очень жаль, что так получилось. Правда, жаль. Так с чего начать? – Джун задумалась, и Кидан чуть сдержала улыбку. В своих старых видео Джун всегда начинала озвучивать мысль, потом останавливалась. – Маме Аноэт не следовало так поступать. Мы понимали, что ей нужны деньги, но ведь она нас любила. Даже не знаю, почему она изменилась. Но я помню, как она относилась к тебе, как следила за тобой, словно ты вот-вот сотворишь что-то ужасное. Может, она изменилась вечером, когда ты пришла домой с окровавленными кулаками, помнишь? После того как ты подралась с мальчишками, подбросившими дохлую крысу мне в шкафчик. Мама Аноэт так расстроилась! – Джун покачала головой, вспоминая случившееся. – В общем, она знала, что Нефрази на тебя охотятся. Им был нужен старший ребенок, первый в очереди наследия. Я не думала, что она согласится отдать им тебя».

Слово «Нефрази» сорвалось у Джун с языка с излишней фамильярностью, от которой внутри у Кидан все сжалось.

«Но я встретилась с ними первая… и что-то изменилось. Я перестала их бояться. Жуткие кошмары, которые меня вечно мучали, прекратились. Я нашла лекарство от своей болезни. Ни в школу, ни домой я вернуться не могла – все разволновались бы. Хотелось увидеть, смогу ли я снова быть счастлива, может, это получилось бы в Укслее, в доме наших родителей, который они нам завещали. – Джун снова посмотрела в камеру – и в душу Кидан. – Нефрази меня не обижали. Ни один из них не пил мою кровь. Нефрази совсем не такие, как мы думали. Они заботились обо мне, как о своей. Как о родной».

«Как о родной». «Домой я вернуться не могла». Щеки Кидан стали мокрыми. Тихие слезы катились, как восковые капли со свечи.

«После моего ухода к ним Нефрази стали меня готовить. Они научили меня переводить на амхарский и ааракский. Теперь я свободно читаю на этих языках и пересказываю философские тексты. Они даже драться меня заставляли, чтобы я могла себя защитить. Я была готова. Готова появиться в Укслее и унаследовать Дом Адане. Но неожиданно умерла тетя Силия, и декан… – Джун покачала головой и горестно улыбнулась, – декан привела тебя в Укслей первой».

Колени Кидан стирались о ковер – она поползла ближе к экрану.

Джун замолчала на десять секунд, тянувшихся миллиарды лет.

«Скажи я тебе, что хочу уйти с ними, ты заставила бы меня вернуться. И я послушала бы тебя, потому что всегда слушала. В кои-то веки я захотела решить сама. Захотела, чтобы ты думала, что я сбежала. Поэтому той ночью я собрала вещи… – Джун замолчала. – Ты не должна была оказаться дома».

Кидан слушала сестру, и эпизоды той ужасной ночи, спрятанные на самом дне памяти, всплыли на поверхность. Джун купила ей билет на семинар по металлоконструкциям, но на полпути туда Кидан решила вернуться домой. Ей почудилось, что она что-то забыла, гнетущее чувство не давало ей покоя, и Кидан двинулась обратно. Она дошла до сада мамы Аноэт, когда в лучах лунного света увидела Джун с окровавленными губами. Кидан колотила в запертую дверь и кричала, пока темная фигура не сгребла ее сестру в охапку и не унесла прочь.

«Ты должна была быть на семинаре, – прошептала Джун с таким глубоким сожалением, что Кидан почти ей поверила. – После этого я надеялась, что ты справишься с моим исчезновением или подумаешь, что я погибла. Жалеть о прошлом я не могла, иначе бегом вернулась бы домой. Я не смогла бы сказать тебе „нет“. Никогда не могла».

По пищеводу Кидан поднялась желчь. Слушать дальше желания не было, но Кидан цеплялась за каждое слово Джун, ждала и молилась, чтобы услышать причину всего случившегося. Какое-то объяснение.

«А потом ты появилась в Укслее и стала обвинять Сузеньоса Сагада в том, что он меня похитил. – Джун закусила губу. – Узнав об этом, я хотела сразу пойти к тебе, но Самсон… он составил другой план. Он хотел, чтобы ты сперва избавилась от Сузеньоса Сагада. Мы все этого хотели. – Голос Джун вдруг зазвучал сдавленно, по какой причине, Кидан не понимала. – Дом Адане должна унаследовать одна из нас, а не Сузеньос. Поэтому мы использовали „Тринадцатых“, чтобы его подставить, чтобы связать мое исчезновение с гибелью Рамин Аджтаф. Знаю, звучит жестоко, но Сузеньос совершил ужасные поступки, причинил боль многим людям. Мы… совершенно не ожидали, что ты станешь помогать ему. – Джун свела брови, словно это было невероятнее всего. – Сейчас это не важно. Ты должна помочь Самсону. Отдай ему артефакт солнца. У него большие планы, от которых выиграем все мы. – Джун потупилась, на губах у нее заиграла грустная улыбка – кусочек былой Джун, сохранившийся в этой неузнаваемой ипостаси. – Как Мама Аноэт? Надеюсь, ты простила ее. Я простила. Теперь, когда тебе все известно, наверное, мне можно тебя навестить».

Джун спрашивала про Маму Аноэт?

Она ничего не знала.

Кидан покачала головой. Нет, это была не ее сестра. Это дом снова пользовался ее страхом. Смесью ее тревоги и чувства вины.

Джун замялась, словно желая сказать больше. Кидан подалась вперед, дыша с трудом. Лицо Джун исчезло, и теперь на черном экране отражался лишь неподвижный силуэт Кидан.

Нет!

Кидан засуетилась, решив поставить видео снова. Послушать внимательнее. Поискать признаки физического давления или повышенной опасности. По своей воле Джун сказать такое не могла. В легких у Кидан не осталось воздуха. Она включала видео снова и снова, то слушая Джун, но приглядываясь к ее губам, к согнутым пальцам, к чистым и необломанным ногтям, к длинным брейдам вьющихся на кончиках волос. Джун похорошела и поздоровела. Кидан включала видео снова, снова и снова.

* * *

– Кидан! – позвал чей-то голос. Похоже, она заснула на диване, потому что над ней возвышался Сузеньос. – Тебе нужно встать. Поесть и вымыться. Ты до сих пор вся в крови.

Кидан не думала, что сможет встать. Каждая кость стала тяжелее, каждое движение – мучительным. Кидан проигнорировала Сузеньоса, поэтому он тяжело вздохнул и ушел.

Часы утекали один за другим, пока живот Кидан не начало сводить судорогой. Голод. Поворачиваясь на диване, Кидан радовалась спазмам. Они пригвождали ее к этому месту. Здесь она и останется до тех пор, пока ее тело не сгниет и не разложится. От безостановочного просмотра видео болели глаза.

Телеэкран погас.

– Хватит! – сказал Сузеньос. – Посмотришь снова после того, как вымоешься и поешь.

Сузеньос так сильно хотел, чтобы Кидан стала чистой, а самой ей хотелось лишь глубже увязнуть в своей грязи. Кидан встала, но одна ее нога затекла. Сузеньос поймал ее, не дав упасть, но она его оттолкнула, попыталась пройти к телеэкрану и включить его. Пальцы Сузеньоса впились ей в плечо, пригвождая ее к месту.

– Еда. Ванна. Потом я оставлю тебя в покое.

Кидан пошла в уборную, прежде всего потому, что хотела пописать. Увидев свое отражение, она остановилась. Запекшаяся кровь прилипла ко рту, к подбородку, к брейдам. Выглядела она омерзительно, и никакой водой ей не отмыться.

Коридоры мерцали, уводя Кидан в сияющую комнату – или предупреждая ее. Обсерватория выжгла ей слезы и, как прилив, потянула за струны ее сердца. Кидан скользнула на холодный пол.

Обсерватория упивалась ее болью, обтягивала ее непроницаемым пузырем. Кидан посмотрела на свое запястье – браслет исчез. Ей это все привиделось? Но ведь она уже шла на поправку, так?

Джун никто не похищал. Она ушла по собственной воле. И сделала так, что в жизни Кидан началась черная полоса. Кидан пыталась найти причину – тайную причину того, что Джун вела себя так жестоко, – но на ум ничего не приходило.

Кидан прижала голову к стене. Когда-то она клялась искоренять такое зло – и то, что зрело внутри нее, и в Укслее. Но зло было повсюду.

– Кидан? – Сузеньос открыл дверь и оглядел ее с легким беспокойством.

– Она не знает, – затравленно зашептала Кидан. – Она не знает, что я сделала, чтобы ее спасти. Мама Аноэт… – У Кидан задрожала губа. – Джун бросила меня и забыла. Она не знает, что я натворила, сколько раз я умирала, пытаясь ее найти.

Сузеньос сел на корточки, в его голосе зазвенела злость.

– Понимаю.

– Я устала. – По щеке у Кидан потекла слеза. – Я так устала!

Боль Кидан отражалась во взгляде Сузеньоса: похоже, он чувствовал ее не менее остро.

– Давай я поделюсь с тобой силой.

Сузеньос протянул ей руку и стал ждать. Этим жестом он задавал Кидан вопрос, который она хотела задать себе сама: «Сможешь жить дальше ради чего-то, кроме Джун?» Прошло очень много времени, прежде чем она потянулась к нему, отчаянно желая узнать ответ. Длинные, теплые пальцы Сузеньоса переплелись с ее пальцами.

70

Поздним вечером того же дня они пришли в ванную Аровы и по короткой лестнице поднялись к пустой каменной ванне. Ее гладкая поверхность была украшена золотыми и бирюзовыми рисунками черных богов с целомудренно прикрытыми телами.

Сузеньос подошел к боковой стенке и нажал на выступающую ячейку. Отодвинулась панель, за которой хранились полотенца, мыло, средства для волос. За соседней панелью висели платья и халаты различных оттенков заката.

Бурный поток горячей воды наполнил ванну. Кидан понимала, что нужно раздеться, но от усталости не могла поднять руки. Сузеньос помог ей – низко наклонился, чтобы снять туфли, ослабил галстук, расстегнул пуговицы рубашки. Поначалу Кидан с замирающим сердцем сжалась в комок, но с каждым предметом одежды намерения Сузеньоса становились яснее: он впрямь хотел помочь ей.

Как же они пришли к этому? Ни в своих мечтах, ни в кошмарах Кидан таким Сузеньоса не видела. Не видела тем, на кого фактически могла положиться.

Его нежность неизменно пугала и обезоруживала ее.

Сузеньос отвернулся, чтобы Кидан могла раздеться до конца и войти в покрытую рябью воду. Вода оказалась слишком горячей, но Кидан прикусила язык, запрещая себе недовольно шипеть. Она скоро привыкнет, а пока, совсем ненадолго, пусть кожа горит. Кидан вдыхала и выдыхала, ароматы масел розы и эвкалипта окутывали ее.

Кидан погрузилась в воду с головой. Жгло глаза, жгло кончики ушей, зато когда Кидан вынырнула, глаза и уши казались чистыми. Вокруг нее появилась красная рябь: запекшаяся кровь сходила с ее тела и волос.

Кидан сжалась в комок в центре ванны и встретила настороженный взгляд Сузеньоса.

– Обычно это время в ванне забронировано для нас, так что тебя не побеспокоят. Но я все равно буду за дверью. – Голос Сузеньоса эхом разносился по огромному залу.

Сузеньос двинулся к украшенным гравировкой дверям.

– Понимаю, что больше просить не могу… – проговорила Кидан, уткнувшись себе в колени, и услышала, что Сузеньос остановился. – Но, пожалуйста… не уходи.

Журчащая вода окружила Кидан паром. Минуты утекали одна за другой. Девушка не могла заставить себя поднять голову: вдруг Сузеньос ушел? Если честно, винить его в этом она не стала бы. После всего, что она ему сделала, Сузеньосу не следовало вытаскивать ее из плена Нефрази. Как он мог находиться рядом с ней?

Плеск привлек ее внимание к противоположному концу ванны. Закатав штанины, Сузеньос устроился на бортике и опустил ноги в воду. Пиджак он снял, оставшись в незаправленной рубашке. Кидан сощурилась, в горле образовался комок.

– Иди сюда. – Сузеньос закатал рукава.

Кидан подошла без вопросов.

Сузеньос повернул ее спиной к воде и усадил между своих ног на изогнутый бортик.

Вот он поднял один из ее брейдов и аккуратно расплел. Кидан приготовилась к боли, которую всегда чувствовала, заплетая брейды, но ее не было. Лишь приятное ощущение у корней волос давало понять, что он ее касается. Сузеньос ловко расплел каждый брейд, убрал искусственные пряди и отпустил копну кудрей ей на щеку и на шею. Кидан украдкой глянула на него из-за черных прядей.

– Почему ты на меня не злишься? – тихо спросила она. – Знаешь ведь, что я наделала.

– Слабость Самсона в его стремлении причинить мне боль, – сдержанно проговорил Сузеньос. – Твое предложение компаньонства он выслушал бы, лишь веря, что ты меня предаешь. Поэтому я дал тебе подсказку из «Безумных любовников». Ты разобралась в ней блестяще.

– Но если я окончу курс, Самсон явится в Укслей. Он станет… моим компаньоном.

Кидан содрогнулась. Когда длинные тонкие пальцы Сузеньоса коснулись ее гудящей головы, Кидан превратилась в расплавленный воск.

– Тогда мы с тобой сделаем то, что умеем лучше всего.

Кидан старалась не закрывать глаза.

– Что?

– Убьем его, yené Роана. Мы вырвем ему сердце и закопаем под нашим домом.

Взгляд Сузеньоса, веселый и заботливый, впитывался Кидан в кожу вместе с дымкой и пьянящими ароматами. Повернувшись, Кидан взяла его крупную ладонь и пальцами повела по венам вверх к мускулистому предплечью. Она поцеловала ему запястье, как однажды делал Сузеньос, и почувствовала вкус розовой воды.

Тепло в теле Кидан превратилось в яркое пламя, несущееся через каждую ее клетку. Подняв руки, она заставила Сузеньоса наклонить голову, так что ее губы оказались у его уха.

– Хочу, чтобы ты сделал это здесь, – прошептала она. – Укуси меня в шею. Хочу, чтобы это случилось не на церемонии компаньонства. Не при нем. Хочу здесь, наедине с тобой.

Кидан потянула Сузеньоса в воду, и он с готовностью в нее опустился. Они встали посреди ванны, по пояс в воде, снова скрытые клубами пара. Кидан погладила рубашку, прилипшую к его телу, сквозь которую просвечивала шоколадная кожа. «Как красиво!»

Сузеньос собрал распущенные кудри Кидан, и холодный воздух лизнул ей шею и уши. Вот он поцеловал ее между шеей и плечом, и Кидан наклонила голову набок, давая еще больший доступ. Его зубы царапнули чувствительное место у нее на горле, и Кидан зашипела в предвкушении того, что случится дальше.

– Ты уверена? – тихо спросил Сузеньос.

Дрожащий голос Сузеньоса заставил Кидан трепетать. Ей нужно было увидеть его желание. Нужно было почувствовать.

Ее дрожащие веки сомкнулись.

– Да. Пей, Йос.

Укус был резким, головокружительным, полным желания. Сузеньос прижал Кидан к себе, будто прикосновения каждой клеточкой тела не хватало, и стал жадно пить. Взгляд Кидан скользнул к потолку, слился с росписью, закружился в калейдоскопе красок и погрузился в его сокровеннейшие желания. Кидан увидела их с Сузеньосом восстанавливающими разрушенный Дом Адане. Она увидела Сузеньоса собирающим все артефакты Последнего Мудреца; Сузеньоса – невероятно могущественным владельцем дома; Укслей – неприступным. Кидан увидела Сузеньоса, воссоединившимся со своими придворными, смеющимся с ними у большого костра; собрание тысяч людей, хранящих частички его самости. Кидан утонула в чистоте его чаяний, его мечтаний, его надежд. Образ его желаний постепенно поблек, и Кидан вернулась в свое тело, снова ощущая пустоту.

Она чувствовала, как кровь струится у нее по шее и груди.

– Что ты видела? – Губы у Сузеньоса были в крови, голос журчал.

Кидан заморгала.

– Тебе нужно… все.

Глаза и волосы Сузеньоса пылали красным золотом.

– Да.

– А что видел ты? – шепотом спросила Кидан, отчаянно стремясь узнать. Чего хотела она?

Сузеньос прижался лбом ко лбу Кидан.

– Недостаточно. Желаний у тебя недостаточно.

Кидан грустно улыбнулась. Такого она и ждала.

– Значит, мне надеяться не на что.

Лицо Сузеньоса затянули тучи.

– Неправда. Ты потеряла цель, к которой стремилась, но найдешь новую. Ты разбудишь в себе пугающие любовь и верность, которым я завидую, и используешь их с умом. – В уголках глаз Кидан появились морщинки, и Сузеньос улыбнулся. – И не дай бог нам всем показаться недостойными, когда это произойдет.

71

За исключением их троих в лазарете Укслея не было никого. Юсеф лежал на койке, держа перебинтованную руку на груди. Его щеки так и не обрели здоровый бронзовый цвет. Три фаланги пальцев получили необратимые повреждения, Юсеф теперь не мог ни сжать кулак, ни держать карандаш. Сердце Кидан екало всякий раз, когда он морщился от боли.

Профессор Андреас прибыл ровно в пять часов, чтобы получить ответ на вопрос финального задания.

Четыре ряда аккуратных афрокос по-прежнему тянулись вдоль черепа профессора, а к студентам он обратился, не вынимая рук из карманов длинного пиджака:

– Из потока этого года вы остались последними. Если бы декан не настаивала, чтобы я дал вам шанс, я бы уже вас отчислил.

Кидан нервно сглотнула. Все остальные завалили тест?

Профессор выглянул в пятиугольное окно, за которым в факелах башен Арата горел золотой огонь.

– Так что Демасус попросил взамен? За новый мир без войн и сосуществование, которое представлял себе Последний Мудрец? За существование, которое ограничивало только дранаиков, привязанных к смертным семьям, ослабленных до невероятности, лишенных возможности размножаться, не жертвуя собой? Существовала ли в принципе цена, которую мог заплатить Последний Мудрец?

Кидан, Слен и Юсеф молчали, наморщив лбы. Они просиживали в лазарете часами, подкидывая идею за идеей, пока не остановились на одной. На курсе «Дранакторы» они переводили текст, в котором Последний Мудрец заплатил Демасусу цену – серебряное зеркало, которое Восемьдесят семей акторов должны были передавать из поколения в поколение. Кидан, Слен и Юсеф раскрыли метафорическое значение этого зеркала, однако ответ казался неубедительным. У Кидан появилось ужасное чувство, что они что-то упустили. Провалиться сейчас они просто не могли. Слишком много стояло на кону. У ворот Укслея ждал Самсон.

– Моя правая рука. – Юсеф смотрел в потолок мутными глазами.

– Мой отец. – Слен пригвоздила профессора Андреаса бесстрастным взглядом.

– Моя сестра, – подвела итог Кидан. – Личная цена от каждого.

Профессор Андреас продолжал рассматривать территорию кампуса.

Кидан, Слен и Юсеф ждали. Миг, другой, целую дюжину.

Профессор вздохнул.

– Очередной разочаровывающий год.

– Что? – Юсеф задрожал.

– Надеюсь, на следующий год вам повезет больше. – Профессор Андреас двинулся к двери, оставив своих студентов в ступоре, застывшими между шоком и яростью.

Кидан вскочила на ноги.

– Мы все отдали этому курсу!

Профессор Андреас остановился под белыми лампами.

– Очевидно, не все.

Слен раздраженно выдохнула и обхватила голову руками. В логове отщепенцев она держалась до неестественного спокойно, зато сейчас была на грани срыва.

Профессор сделал еще один шаг.

– Погодите! – крикнула Кидан. Слен и Юсеф повернулись к ней.

Сам профессор повернулся медленно, поднимая темные брови.

– Осторожно.

Трясущаяся Кидан сжала кулаки. Как же они ошиблись? Ответ явно заключался в серебряном зеркале. Оно должно было символизировать то, что каждый актор, стоящий перед ним, платил Демасусу свою собственную цену. Но раз дело было не в этом… Единственной альтернативой казалось то, что в зеркале отражался Демасус. Неужели ценой был он сам?

Рваный ритм своего ответа пульсировал у Кидан в ушах.

– Демасус хотел, чтобы мы знали, что такое неконтролируемое желание; что такое умопомрачительная жажда, что такое жалкое существование. Лишь познав это, мы могли по-настоящему стать ему компаньоном. Он хотел всего, что мы вам перечислили, но… даже больше. Он хотел, чтобы эту цену платило каждое поколение; чтобы каждый, кто осмеливается держать при себе дранаика, сначала жил и наказывался так же, как он. Последний Мудрец просил Демасуса жить как смертный с Тремя Запретами. Демасус просил смертных… жить так, как он.

Юсеф и Слен синхронно втянули воздух.

Почему вампиры Самсона вдруг смогли пить от Слен? В начале года ее кровь была ядовита, так что же изменилось? Что еще важнее, почему Сузеньос мог пить кровь Кидан все эти месяцы?

Кидан посмотрела на Слен, которая убила Рамин. На Юсефа, который убил своего конкурента. На себя, которая заживо сожгла свою приемную мать. Кидан подумала о Джун. Ни один Нефрази не пил кровь Джун. Не потому что не хотел, а потому что не мог.

Укслей так спокойно реагировал на смерть. Кладбища были заполнены трупами молодых студентов. И так год за годом.

Слен и Юсеф явно почувствовали, куда она клонит, потому что закачали головами, выпучив остекленевшие глаза, заставляя ее молчать.

Но именно такова была цена мирной жизни. Они все были Демасусом. Они превращались в него в момент, когда…

– Убивали.

Слен вытаращила глаза. Юсеф резко выдохнул:

– Убить. Об этом Демасус просил Последнего Мудреца. Отнять человеческую жизнь и почувствовать, каково это.

Если Кидан ошиблась, она погубила их всех.

Профессор выжидал, заставляя их сомневаться и потеть.

– По вашим мертвым глазам я вижу, что в твоих словах есть доля правды.

– Сэр, я не вполне понимаю, о чем вы, – торопливо пролепетал Юсеф. – Все это чистая теория.

Тут с профессором Андреасом произошло что-то очень странное – его поджатые губы изогнулись в улыбке.

– Поздравляю. Вы все сдали дранактию.

– Сдали? – выпалила Слен.

– Вы упустили-таки один момент. Да, Демасус просил смертных убивать, но не просто так. Убивать по доброй воле. Они должны были хотеть этого, должны были убить по собственному желанию, иначе их кровь будет непригодной для пития. Они не смогут стать компаньонами дранаиков.

Кидан, Слен и Юсеф переглянулись, вспоминая собственные преступления. Плечи профессора Андреаса сверкали в лучах заката, как у ангела смерти, парящего перед ними.

– На следующий год жду вас у себя на курсе «Закон дома: мастерство владения». Он всегда нравился мне больше дранактии. Он намного увлекательнее.

Едва профессор ушел, Юсеф откинулся на подушку.

– Увлекательнее? Если следующий год будет увлекательнее, просто отпустите меня жить, как сам демон Демасус.

– Значит, они хотели, чтобы мы убили. Все это время, – прошептала Слен, скользя взглядом по полу комнаты. – Первым уроком было предать себя смертного, вторым пропустить через себя мытарства дранаиков, а последним… стать ими.

Кидан, Юсеф и Слен молчали, оглоушенные этим открытием.

Юсеф потрясенно засмеялся:

– Они все больные на голову. Отчислиться еще не поздно?

Вопреки надломленному состоянию все трое не сдержали улыбок.

Сузеньос намеренно рассказал Юсефу о «Тринадцатых». Он подстрекал парня к убийству, старался, чтобы тот окончил курс. Кидан улыбнулась шире. Сузеньос когда-нибудь перестанет плести интриги?

– Укслей может убить нас за то, что мы приведем сюда отщепенцев, – проговорила Слен, во взгляде которой уже чувствовалась рассудительность. – Нужно действовать очень умно.

В голове у Кидан наконец воцарился порядок.

– Тогда никаких сложностей нет, – проговорила она, смахивая пылинки с одежды Юсефа. – Нам придется убить наших компаньонов-отщепенцев прежде, чем это случится.

72

Наступила последняя неделя семестра, и все главы крупнейших Домов акторов собрались в большом зале Андромеды. Церемонию компаньонства не пропускал никто.

Первой вошла семья Аджтафов и заняла места в первом ряду. Слен вошла третьей вместе с матерью и братом. Отсутствие главы Дома Кваросов не расстроило ее семейство, поздравлявшее свою новую возможную наследницу. Только ее брат поджимал губы. Вместо черного жакета Слен надела традиционный вышитый кафтан и выпускной пин из африканского стерлингового серебра. Бронзовые пины остались в прошлом. Теперь на рукаве у Слен блестел серебряный пин, в центре которого красовался кубок с музыкальными инструментами.

Юсеф, правая рука которого была в слинге, появился на одиннадцатом ряду вместе с двоюродной бабушкой. Поцеловав ее в щеку, Юсеф по ступеням поднялся на сцену, улыбаясь жидким аплодисментам. Он выбрал сомалийский пин-силверфилд с тиснением в виде горящих бревен и женщины из синего пламени.

Последней поднялась Кидан. У нее не было ни родственников, ни друзей, которые заполнили бы последние ряды большого зала и радовались бы ее успеху. Теперь Кидан поняла, что лишило их жизни. План снять тысячелетнее проклятье, собрав обладающие силой сокровища. По иронии судьбы родные Кидан стали хранителями тех сокровищ. А сама она на выпускном вечере собиралась пригласить к себе в дом тех, кто охотился на ее родных. Кидан шла по мраморному полу, и разочарование ярмом давило ей на плечи. Столько жертв принесено, столько крови пролито. Сумеет ли Кидан когда-нибудь сделать так, чтобы это чего-то стоило?

Эмблема ее дома сверкала на эфиопской серебряной пластине. Пин она приколола на рукав, чуть выше места, где носила браслет, – он нежно касался ее запястья и гудел на собственной частоте. Темная и светлая горы заслоняли друг друга. В пине имелась собственная тяжесть, но Кидан заставила себя ее нести.

Профессор Андреас привлек внимание собравшихся.

– С удовольствием представляю вам новых выпускников курса «Введение в дранактию». Я протестировал каждого из них и убедился, что они понимают суть учения, заложившего основы жизненного уклада, которым все мы сейчас наслаждаемся. Представители Домов, поаплодируйте вашим потенциальным наследникам, вступающим в укслейское общество, и пожелайте им дальнейших успехов.

Аплодисменты вибрировали у Кидан под ногами. Она не сводила глаз с закрытых дверей. С минуты на минуту сиционы втащат в зал Нефрази, задержанных за незаконное вторжение.

– А теперь дранаики, желающие сменить компаньонов, или в настоящий момент компаньонов не имеющие, пожалуйста, встаньте.

Тут же поднялись две дюжины дранаиков, откололи пины и положили их в специальные широкие чаши, по одной на каждый из двенадцати Домов. Освободив рукава, дранаики рядами выстроились у сцены. Как новопосвященные, Кидан, Юсеф и Слен могли выбрать лишь по два компаньона, но после того, как вступят во владение своими домами, добрать больше. Сузеньос стоял во втором ряду рядом с Таджем, не сводя черных глаз с Кидан.

Он чуть заметно кивнул девушке, и она расправила плечи.

Слен выступила вперед.

– Разрешите сказать пару слов, пока мы не начали?

Профессор Андреас изогнул бровь, но разрешил.

Когда Слен обращалась к кому-то, ее голос преображался. Он завораживал, совсем как на той лекции, когда она вслух прочла стихотворение Оджирана.

– Готовясь к занятиям, мы случайно встретились с группой дранаиков-отщепенцев, долгое время вредивших Укслею. Поэтому, дабы почтить союз Демасуса и Последнего Мудреца, мы решили выбрать компаньонов из числа сбившихся с пути, чтобы дать им второй шанс.

Собравшиеся зашептались.

Декан Фэрис, сидевшая в первом ряду, нахмурила брови:

– Хочешь сказать, отщепенцы отказались от своих идей и приняли наши?

– Примут, если вы дадите нам шанс.

Как по заказу двери распахнулись, и сиционы ввели трех Нефрази. Отщепенцев тотчас заставили опуститься на колени. Собравшиеся заохали.

Кидан проследила за взглядом Самсона, горящие глаза которого были устремлены на Сузеньоса. Злобы, переполнявшей тот взгляд, хватило бы, чтобы сразить наповал самого дьявола. Губы Самсона скривились в жестокой ухмылке. Да, он явно радовался. Сузеньос казался скучающим, но двигал челюстью. Как теперь понимала Кидан, это значило, что он весь внимание и трогает языком спрятанный в нёбе гвоздь.

Декан Фэрис поднялась на сцену, чтобы утихомирить собравшихся.

Глава Дома Аджтафов вскочил в негодовании.

– Абсурд! Нельзя позволять нашим детям привязывать себя к этим отщепенцам.

– Уверен, это заговор с целью обойти нашу линию обороны! – крикнул кто-то из Дома Мэкэри.

Декан сосредоточилась на Кидан, Юсефе и Слен.

– Где вы их нашли?

– Выполняя домашнее задание, мы отправились на окраину Заф-Хейвена и из невинного любопытства… – спокойно продолжала Слен.

– Из любопытства! Они признаются в нарушении закона! – снова закричал представитель Дома Мэкэри – отец Руфиала.

У Кидан закипела кровь.

– Нарушение закона – допустить проникновение отщепенцев на нашу территорию, – уточнил один из сиционов голосом столь же бесцветным, сколь его лицо. – Эти Нефрази сами позволили нам себя обнаружить. Они от нас не прятались.

Декан Фэрис вгляделась в лицо Кидан:

– Они тебе угрожают? Если да, скажи об этом сейчас, и мы их уничтожим. Обещаю, тебя никто не накажет.

Кидан изнемогала от желания сказать правду. Сделать так, чтобы декан Фэрис прочла ее мысли, но ради Джи Кея она прикусила язык.

Слен тоже не торопилась с ответом, и декан Фэрис заметила ее колебание.

Вместо девушек заговорил Юсеф:

– Разве не для этого нам читают курс «Дранактия»? Чтобы мы добивались мира с бессмертными и жили рядом с ними? Многие вампиры в этом зале были отщепенцами, пока не выбрали Укслей.

По залу прокатилась очередная волна тревожного ропота, но этот факт акторы опровергнуть не могли.

После долгой паузы декан Фэрис посмотрела на своего компаньона:

– Отлично. Ты знаешь, что делать.

Профессор Андреас перестал хмурить лоб, быстро подошел к коленопреклоненным Нефрази и строгим, не допускающим возражения голосом проговорил:

– Если вы выбираете Укслей, то должны будете подчиняться всем его правилам. Любое отклонение от его Нерушимых Законов приведет к вашей гибели или к обмену жизни. С каждым из вас я проведу консультации, в ходе которых определю ваши намерения. Если найду хоть один изъян, хоть ноту фальши, вы понесете ответственность. Это понятно?

Арин, скривив красивые губы, особо не скрывала отвращение. Самсон заставил себя кивнуть.

– Поднимите руки и повторяйте за мной.

Нефрази подняли руки и повторили клятву укслейского сосуществования с семьями. Самсон ухмыльнулся, проговаривая седьмой закон – слушаться и защищать акторов.

Профессор Андреас вернулся в центр сцены.

– Слен Кварос, кто будет твоим компаньоном?

– Сегодня я выберу двух компаньонов. Клянусь относиться к ним как к равным и требовать от них не больше, чем требовала бы от родных, – проговорила Слен, не поднимая головы. – Тадж Зури и… Уорд.

Лицо Уорда, огромного дранаика, который в Заф-Хейвене одолел Инико и нес на плечах Джи Кея, вполне могло напугать дьявола. От его шагов под потолком дрожала хрустальная люстра. Даже Кидан хотелось спрятаться от его вселяющих ужас глаз. Рядом с бугаем Нефрази Тадж казался ополовиненным – оба взяли пины Дома Кваросов, прикололи себе на одежду и поклонились, хотя поклон Уорда вряд ли мог считаться таковым – скорее это был легкий кивок. Оба принесли Слен укслейскую клятву, а потом выпили ее крови – Уорд из запястья, Тадж из шеи.

Церемония продолжалась. Юсеф содрогнулся, машинально коснувшись поврежденной руки.

– Сегодня я выберу одного компаньона.

Юсеф выбрал ужасную вампиршу, которая сожгла ему руку. Арин улыбнулась шаловливой кошачьей улыбкой и зло зыркнула на Сузеньоса, смотревшего на нее с настороженностью. Схватив пин Дома Умилов, Арин, обутая в высокие сапоги, поднялась по ступенькам и напилась из неповрежденной руки Юсефа. Кидан напрягла спину, чтобы сдержать гнев.

Потом настала ее очередь.

– Сегодня и на будущее я выбираю себе двух компаньонов. Клянусь относиться к ним как к равным и требовать от них не больше, чем требовала бы от родных. – Клятву Кидан репетировала у себя в комнате, но ее слова все равно звучали фальшиво. – Сузеньос Сагад и Самсон Сагад.

Дранаики отделились от толпы и, двигаясь синхронно, встретились в центре зала. Их губы шевелились в безмолвной беседе, хотя взгляды были устремлены на Кидан. Самсон потянулся к пину Дома Адане и подбросил его в воздух. Горы закружились золотой дугой, заставив всех охнуть. Сузеньос поймал пин в дюймах от пола и приколол к своей одежде. Собравшиеся дружно вздохнули.

– Урок первый, отщепенцы! – рявкнул профессор Андреас. – Пин вашего Дома означает не только верность семье, но и, что важнее, преданность Укслею. Хоть умрите, а на землю ронять не смейте.

Кидан впервые увидела, как каменно-непроницаемая маска профессора дает трещину, а от ярости его слов у нее аж спина задрожала.

Все сиционы сделали шаг вперед и потянулись за мечами. Самсон скривил губы, но достал из чаши еще один пин, на сей раз аккуратно. Сиционы вернулись на свой пост.

Компаньоны Кидан поднялись на сцену и совершенно синхронно ей поклонились. Сузеньос приблизился к ней и запрокинул ей голову. Кидан задрожала, когда палец Сузеньоса очертил ей ключицу, и дернулась, когда холодная рука Самсона сомкнулась вокруг ее запястья.

– Не обращай на него внимания, – шепнул Сузеньос, лаская ей ухо теплым дыханием. Приятное ощущение восхитительными волнами пронеслось ей по спине. – Представь, что мы с тобой одни, как в ванне Аровы.

И Кидан представила. Большой зал Андромеды исчез.

Слова Сузеньоса перенесли ее в тихие воды, чтобы она забыла, насколько болезненно действо, жгучее и сковывающее. Когда Кидан укусили во второй раз, за запястье, она уже парила выше крыш.

Столкнулись два разума, два мира. В воспоминаниях присутствовал Самсон, молодой смертный, еще без серебряной руки. Сузеньос был весь в бронзе, красивый, величественный. Юноши сидели в поле, за спиной у них виднелся замок. Мимо прошла девушка с нежной золотисто-коричневой кожей, и Самсон начал выдирать траву, пряча от нее глаза. Сузеньос затрясся от хохота и давай его дразнить. Им было по шестнадцать, может, семнадцать лет.

«Будешь таращиться на мою суженую – глаза тебе выколю», – пригрозил Сузеньос, глаза которого озорно блестели.

Картинка слишком быстро померкла. Кидан вернулась на землю и вгляделась в красные зрачки и блистающие волосы Сузеньоса, в мерцающую тень стоящего за ним Самсона. Их история вплелась в созвездие времени, сшитая крепкой дружбой и предательством.

* * *

По окончании церемонии присутствующие переместились в зал торжеств. Играла легкая музыка, раздавались еда и напитки. Кидан пробовала угощения, улыбаясь Юсефу, на которого с поцелуями набросилась его двоюродная бабушка.

Подошел Самсон, держа бокал шампанского в обтянутой металлом руке. Кидан вспомнились доспехи из комнаты с артефактами. Серебряное покрытие исчезло. Кольца и браслеты тоже исчезли, ибо серебряные украшения в Укслее не разрешались.

У Кидан пропал аппетит. Сузеньос перехватил ее взгляд из другого конца зала, готовый прийти на помощь, если потребуется. Слен подняла голову. Юсеф скупо улыбнулся. Они тоже были начеку.

Самсон понизил голос, поставив бокал на высокий стол:

– Отдай мне артефакт, и вы трое можете быть свободны.

– Знаешь, я явилась сюда, желая спалить Укслей дотла, – призналась Кидан, хмуря брови. – Я терпеть его не могла.

– Это можно устроить, – задумчиво проговорил Самсон. – Отдай мне артефакт, и мы спалим это место. Сложнее всего было обойти пограничные законы.

Да уж. Укслей был прекрасной крепостью.

А потом Самсон сказал нечто, лишившее Кидан дара речи.

– Джун в городе и хочет тебя видеть. Если желаешь, сегодня вы можете встретиться.

Вот так запросто. Только перспектива эта Кидан не обрадовала.

«Как Мама Аноэт?»

Джун решила уйти и не вспоминать о прошлом.

– Я пас. – Кидан посмотрела на свой янтарный напиток. От отсутствия чувства вины на губах у нее едва не расцвела улыбка, а от принятого решения на душе воцарился блаженный покой. В кои-то веки она приняла решение ради себя самой.

В голосе Самсона появились грозные нотки.

– Сестра ждет тебя.

Губы Кидан растянулись в невеселой улыбке.

– Тогда передай ей мою просьбу, пусть катится к черту, ладно?

Кидан отвернулась. Самсон больно схватил ее за предплечье металлической рукой и притянул к своей плотной груди. Кидан вскрикнула. Сузеньос двинулся было к ней, но Кидан категорично покачала головой. Сузеньос остановился.

– На сестру тебе плевать, но у меня по-прежнему есть твой друг-монашек.

– Вот именно. – У Кидан задрожали ноздри. – И пока ты не освободишь его и не вернешь, нам с тобой обсуждать нечего.

– Мы не так договаривались. Сперва ты передашь мне артефакт, – сквозь зубы процедил Самсон.

Кидан жестоко ухмыльнулась:

– Добро пожаловать в Укслей. А теперь пусти меня, не то закричу.

Самсон обнажил жуткие клыки, и у Кидан душа ушла в пятки. Мимо прошли несколько студентов из Дома Роджитов, Самсон отпустил ее, но не отступил.

Изуродованная шрамом шея Самсона задела Кидан щеку, царапнув, как битое стекло, в ухо полились страшные слова:

– Я научу тебя настоящему смирению, наследница. С удовольствием тебя сломаю.

Кидан зыркнула на Самсона, чувствуя, как по спине бегут мурашки, потом отвернулась и зашагала к выходу. К ней пристроился Сузеньос.

– Ну? – судя по голосу, он едва не срывался.

– Мы убьем его, – ответила Кидан. – У меня есть план.

Сузеньос запустил руки в карманы и скривил губы.

– Вот он, настрой, который мне по душе.

73

Сузеньосу и Кидан досталась одна неделя. Одна мирная неделя, когда им не хотелось убить друг друга. Сидя у арочного окна, он читал девушке отрывки из художественных произведений, и солнце сушило кожу им обоим. Они питались спелыми фруктами, наслаждаясь их сладким нектаром, и развлекались обсуждением того, как избавиться от Нефрази.

Кидан больше не нападала на Сузеньоса в голубом свете обсерватории. Голос, велевший ей приносить боль им обоим, пропал. Им уже должно было быть по силам сидеть в обсерватории дольше, но теперь не выдерживал Сузеньос. Он подбадривал Кидан, веля терпеть, а сам поднимался на второй этаж, пошатываясь и заставляя Кидан хмуриться.

– Где Самсон? – спросила Кидан на седьмой день, пополудни, крутя в руках металлическую болванку, которая могла стать хоть шкатулкой, хоть черепахой с плоским панцирем. Кидан снова занялась металлоконструкциями, чтобы не сидеть без дела и насладиться долгими часами каникул. Девушка собирала ненужные предметы антиквариата и отливала из них что-то новое. Созидание давало ей приятное чувство контроля.

– Ты явно разозлила его на церемонии, – предположил Сузеньос со своего места, где осторожно и бережно восстанавливал сломанные артефакты. Артефакты, принадлежавшие Нефрази. От таких сцен у Кидан всегда болело сердце. По телефону он наговорил Нефрази столько грубостей и, очевидно, хотел, чтобы они его ненавидели. Может, он до сих пор так себя наказывал. Кидан знала об этом все.

– Я думала, за это время он уже сюда заселится.

Их план убить Самсона не мог сработать в отсутствие Самсона, и уставшая ждать Кидан начала нервничать.

Снова задумавшись, Сузеньос отложил работу и уставился на портрет богини. Он делал так каждые двадцать минут, теребя серебряный гвоздь, обычно вонзенный в нёбо. Кидан хотелось спросить, в чем дело, но она уже поняла сама.

Самсон направлялся в Укслей, чтобы убить его, Сузеньоса. Это наверняка угнетало. Сузеньос отодвинул стул и встал перед портретом богини.

– Однажды ты спрашивала меня о ней.

Кидан встала со своего места и подошла к Сузеньосу. Тот отодвинулся, освобождая пространство, ей ненужное. Такая реакция заставила Кидан нахмуриться.

– Что ты видишь?

Портрет всегда завораживал Кидан, в душе у нее зашевелился знакомый гнев, древний и ненасытный. Треснутая деревянная маска гасила пристальный взгляд богини, прилаженные на спине мечи зловеще отливали серебром, на сжатой в кулак руке пламенело кольцо с красным камнем…

У Кидан глаза на лоб вылезли.

– Артефакты… Трех Запретов. Они на ней надеты. Никогда не замечала. Но я думала, Последний Мудрец был мужчиной.

Улыбка Сузеньоса получилась слабой.

– У мудрецов нет пола. Но тот, который создал дранактию, был мужчиной.

– Так, значит, были другие? – шепотом спросила Кидан.

– Да, были. Когда-то мудрецов было много. Сейчас не осталось ни одного. – Голос Сузеньоса зазвучал напряженнее от боли, поднявшейся со дна его души.

Кидан обвела маску пальцем. От чего она треснула? Подушечка пальца запульсировала.

– Думаешь, нам удастся заставить дом показать артефакт солнца?

В голосе Сузеньоса послышалось разочарование.

– Я годами пробовал. Сама видишь, какого успеха я добился.

Кидан посмотрела на него с сочувствием:

– Один артефакт в этом доме, один у Нефрази, а где еще один?

– Неизвестно. Артефакт воды – мечи – мы нашли двести лет назад. Артефакт солнца – маску – отыскали четырнадцать лет назад, после чего твои родители спрятали его в этом доме. Никто не знает, как быстро получится найти артефакт смерти. – Судя по тону, Сузеньос грустил о том, что даже он, бессмертный, мог никогда не увидеть три артефакта вместе.

Они перебрались на кухню, и Сузеньос очистил фрукты, доложив их на блюдо. Его любимым был грейпфрут. Кидан наблюдала за его длинными тонкими пальцами, вспоминая, как они расплетали ее брейды и массировали кожу головы. Они буквально источали доброту.

Кидан снова нахмурилась.

Помимо церемонии компаньонства, после ванной Аровы Сузеньос ни разу ее не коснулся. Ни плечом случайно не задел, ни пальцами, не говоря о чем-то большем. Он явно держался от нее на расстоянии, будто они не выносили друг друга.

Кидан тревожило то, как ее тело жаждало прикосновений Сузеньоса. Может, в подобном плане она ему больше неинтересна. От этой мысли судорожно сжался желудок, но Кидан ее отбросила.

Сузеньос рассказывал об артефакте, напоминавшем кольцо Последнего Мудреца, когда порезал палец, и из ранки потекла кровь. Он поднес палец ко рту и принялся посасывать, чтобы унять боль. Совсем как смертный.

Кидан замерла на своем стуле.

Их взгляды встретились.

В его черных глазах то непонятное Кидан нечто, кусок пазла, ускользавший от нее последнюю неделю, наконец встал на место.

– Мы на кухне, – проговорила Кидан напряженным голосом. – Твой порез должен заживать.

Сузеньос скупо улыбнулся и взял полотенце, чтобы обмотать ранку.

– А я гадал, когда ты заметишь.

По спине у Кидан побежали ледяные мурашки, ее взгляд метался между большим пальцем и лицом Сузеньоса.

– Ты теперь… смертный и в других комнатах. В скольких?

Сузеньос замялся, тяжело вздыхая:

– Во всех.

– Во всех?! – Кидан вскочила на ноги. – С каких пор?

Сузеньос не ответил, поэтому Кидан попробовала найти ответ сама, но не смогла.

– Йос! – Она заставила его посмотреть на нее. – С каких пор?

Сузеньос отложил грейпфрут.

– С той ночи, когда ты поехала спасать Джи Кея.

Кидан захлопала глазами.

– Но ты же не покидал дом. По закону дом крадет твое бессмертие, только если ты ставишь под удар артефакт солнца.

Черные глаза кипели от безысходности.

– Так я поставил его под удар.

Кидан насупилась:

– Нет. Той ночью ты лишь говорил со мной по телефону. Ты дал мне подсказку… – Кидан охнула. – В этом дело? Ты подставил Дом под удар, когда дал мне подсказку из «Безумных любовников»?

Сузеньос натянуто кивнул.

– Это не может считаться! – закричала Кидан, и на плите вспыхнул огонь.

Огонь был ненастоящий, но Сузеньос потушил его кухонным полотенцем.

– К сожалению, дом с тобой не согласен. Я думал, подсказка его не спровоцирует, но ошибся. Дом связан с моим разумом. Он почувствовал мое намерение, а я намеревался спасти тебя, подвергнув Дом опасности. – Сузеньос говорил сдержанно, стараясь не повышать голос. Он взял тарелку и прошел мимо Кидан. – Давай поедим.

Кидан была оглушена, но потом сказала себе:

– Закон действует только в этом доме. – Она бросилась за Сузеньосом. – Если ты уедешь, то спасешь свое бессмертие, да?

– Да. – Сузеньос вернулся на кухню за тарелками.

Кидан следовала за ним по пятам.

– Самсон направляется сюда, чтобы тебя убить. В Укслее больше не безопасно. Ты должен уехать.

Сузеньос остановился и лениво улыбнулся ей одними губами:

– А что? Только не говори, что вдруг стала беспокоиться о моем благополучии.

Кидан не огрызнулась, не улыбнулась, а лишь встретила взгляд Сузеньоса. Она впрямь начала беспокоиться, и… это ее пугало. Когда появились эти новые чувства? Подобно комнатам этого дома, ее чувства к Сузеньосу менялись без шума и без ее желания. Перед мысленным взором Кидан встал разрушенный образ их будущего. Сузеньос ослабеет, жестокость Самсона сломает его. От ужаса Кидан покрылась гусиной кожей. Это меняло все.

В тишине глаза Сузеньоса потемнели пуще прежнего, в голосе зазвучала сдержанность.

– Не теряй бдительность, птичка. Колебаться сейчас не стоит.

У Кидан дернулась челюсть.

– Я и не колеблюсь.

– Колеблешься. Ничто из сказанного мной не должно изменить твои планы. – Казалось, Сузеньос чуть ли не встревожен ее беспокойством.

Кидан поджала губы.

– Мои планы не изменятся.

– Вот и хорошо.

– Отлично! – рявкнула Кидан. – А если Самсон убьет тебя, потому что ты порезал палец и не можешь восстановиться? Что тогда?

Сузеньос скривил губы. На этот раз улыбка получилась почти искренней.

– Ну, судя по твоему виду, ты за меня отомстишь.

Кидан покачала головой, сжимая руки в кулаки.

– Это не шутка.

Черные глаза Сузеньоса заблестели, пристальный взгляд пронзил Кидан душу.

– Тогда почему ты отсылаешь меня прочь?

Кидан скрестила руки на груди, чтобы еще больше отдалиться от него, чтобы защитить свое хрупкое сердце, только-только научившееся биться заново.

– Я хочу, чтобы ты помог моим друзьям. Чтобы ты спас Джи Кея. Чтобы ты был сильным, а сейчас…

Повисла мертвая тишина, она добавляла вес словам Кидан, делала их злее, чем ей хотелось. Тишину Кидан не нарушила, позволив словам превратиться в эгоистичную правду.

– Я тебе не нужен? – Во взгляде темных глаз застыло что-то смертоносное. – Не волнуйся, моя сила по-прежнему будет с тобой.

Его холодный, отстраненный тон обжигал, как самый настоящий лед.

Кидан скользила взглядом по полу кухни, чувствуя, как растет между ними пропасть.

– Но я не понимаю, почему ты не кричишь? Почему не злишься? Ты смертный…

– Нет! Не произноси это слово. – Сузеньос стиснул зубы, его глаза сверкали.

Кидан удрученно закусила губу.

– Почему не злюсь?! – Тарелки с грохотом упали из его рук на стол. – Конечно же, я злюсь. Всегда буду злиться. Ты что, не помнишь состояние этой комнаты?

Кидан обвела взглядом гостиную, вспоминая ту непонятную ночь. Опаленные углы, стены во вмятинах от ударов мечами, сломанная мебель и гнев, так много гнева. Но вот на телеэкране появилась Джун, и все остальное потеряло важность. А теперь Кидан поняла. Поняла, что ярость Сузеньоса объяснялась тем, что дом украл у него все.

– Значит, ты злишься, – медленно проговорила Кидан. – Да, конечно, злишься. Почему же ты мне об этом не сказал?

– Я собирался на тебя наорать. В лазарете мне хотелось именно этого. – Кидан вспомнила, как он распахнул двери и ворвался в фойе, словно ангел смерти. Теперь все стало ясно.

Опущенные долу глаза Сузеньоса в таком ракурсе казались золотыми, исполненными двумя противоречивыми эмоциями.

– Ты бросилась в мои объятия. Пострадав, ты искала во мне утешение. Почему? Ты начисто лишила меня запала.

У Кидан екнуло сердце.

– Я не виню тебя, Кидан. Я рискнул и поплатился за это. Я совершил ошибку.

У Кидан заболели глаза. Совершил ошибку…

– Это кошмарнейший из моих кошмаров, – с безысходностью продолжал Сузеньос. – Я лишен своей силы. Мне противны ощущение собственной кожи, глухие удары сердца, и хоть каждая клеточка тела твердит, что нужно бежать отсюда, пока жив, я должен остаться. Я обязательно соберу все артефакты Последнего Мудреца и лишу Самсона власти над ними. – От резких слов Сузеньоса содрогнулся весь дом. – Нет ничего важнее этой цели, и ничто не помешает мне ее достичь. – Сузеньос смотрел Кидан в глаза с непоколебимой решимостью, пока она не кивнула. – Хорошо. А касательно того, почему я тебя не наказал… Ну, ты с этим справилась сама, верно? Я видел, как ты тонешь в собственной боли после просмотра видео Джун. Дом задыхался от твоих страданий, даже я не мог дышать. Твоя боль… – Выражение его лица изменилось, взгляд стал мрачным и озабоченным. – Какие шрамы мог я добавить к тем, что уже тебя уродуют? Рамки есть даже у меня.

Сердце Кидан сжал невидимый кулак. Сузеньос не кричал на нее из-за Джун. Почти две недели он притворялся, что все замечательно. Держал свои страдания при себе без малейших жалоб. Позволил ей снова обрести надежду.

– Спасибо, – тихо проговорила Кидан, удивив и Сузеньоса, и себя.

Сузеньос захлопал глазами, будто ослышался.

– Спасибо, что подождал, что дал мне время. – Кидан расправила плечи и устремила на него взгляд, как она надеялась, пристальный и уверенный. – Дальше я справлюсь. Сдерживаться больше не надо. Можешь кричать на меня за все, что я натворила. За все, что я разрушила.

Сузеньос смотрел на нее из-под тяжелых век, пока солнце полностью не заволокло тучами.

– Не хочу я на тебя кричать, – тихо проговорил Сузеньос. – Довольно наказаний и самоуничижения. Хватит! Меня интересует лишь то, кем могу стать я и кем станешь ты.

Сузеньос медленно подошел к Кидан, и ее тело напряглось, каждый нерв затрепетал, ее взгляд очерчивал его поднимающиеся руки, уже чувствуя их тепло. Кидан уже знала эту позу: сейчас Сузеньос схватит ее за подбородок, как делал, когда был настроен серьезно. Но его рука опустилась в дюймах от ее лица, Сузеньос раздраженно стиснул зубы. Кидан постаралась скрыть свое разочарование.

Полный решимости голос Сузеньоса стал холодным и суровым:

– Ты, Кидан Адане, наследница Дома Адане, способна подчинить этот дом себе, и твоя воля сломит волю всех остальных. – Кидан изумленно захлопала глазами, но Сузеньос еще не закончил. – Потому что если я потерплю неудачу – а я через ад пройду, чтобы этого не случилось, – будешь готова ты. Ты изменишь нынешний закон дома и введешь новый, который вернет куда больше, чем я потерял.

Кидан уставилась в его каменное лицо, читая во взгляде непреклонную решимость, десятилетиями державшую его в этом доме. Сузеньос буквально пылал своей одержимостью, которая могла спалить их обоих дотла.

– Это просьба или приказ? – Кидан заглянула ему в глаза, ее голос звучал не менее сурово. Ей нужно было разобраться в их отношениях и исходить из этого.

От ее вопроса лицо Сузеньоса напряглось, глаза начали гореть, и вот в них отразились какие-то скрытые эмоции.

– Это выяснится, только если ты потерпишь неудачу. Не допусти этого.

Сузеньос отступил, и взгляд Кидан упал на его порезанный палец.

Смертный.

Слово, которое Сузеньос даже слышать не мог. Кидан следовало прочесть безмолвную просьбу в его глазах. Он хотел, чтобы она относилась к нему по-прежнему, хотя изменилось абсолютно все.

Кидан исполнила его желание, скрестив руки на груди.

– Тогда мы устроим соревнование. Посмотрим, кто первый подчинит себе дом.

Сузеньос изогнул бровь.

– Да, пожалуй.

– Не смей жульничать.

Лицо Сузеньоса оставалось мрачным, но губы дрогнули в подобии улыбки.

– Я даже не подумал бы о таком.

Вокруг них стало темно, стены придвинулись, толкая их друг к другу. Кидан спросила себя, чувствует ли Сузеньос то же самое. Его тоже подталкивало в спину? Кем именно они были друг другу? Они значили друг для друга слишком много, но, пожалуй, слишком мало, чтобы считаться одним целым.

В дверь позвонили. От звонка завибрировали и семейный портрет, и антикварные часы, и сам остов дома.

Губы Сузеньоса превратились в жесткую полоску. У Кидан кровь застыла в жилах. Коридорные лампы лопались и бились, путь к двери поглотила тьма. Ковер задвигался, заколыхался, как океанское течение. Подобного не происходило уже какое-то время.

– Ты тоже это видишь? – шепотом спросила Кидан.

Сузеньос кивнул.

– В коридоре таится страх. Это не значит, что мы не должны идти к двери.

При каждом их шаге ковер цеплялся за подошвы их обуви, полный решимости их утопить. Сузеньос и Кидан вдруг оказались хрупкими. Они вдруг оказались на пороге чего-то нового и должны были вместе сбежать, чтобы защитить слабое подобие мира, которое обрели. Одной недели не хватило. Ее в принципе не могло хватить.

За моллированным стеклом стояла темная фигура. Ужас прокрался в самое сердце Кидан. Эту тень девушка видела в ночь, когда пропала ее сестра. А теперь она была у нее на пороге.

Сузеньос кивнул ей.

Сделав глубокий вдох, Кидан распахнула дверь. Поток света резанул ей глаза. Ярко светило солнце, а в доме казалось, что наступила полночь.

Самсон Сагад поправил блестящую перчатку.

– Простите за опоздание. Мне нужно было кое-что подхватить. – Жесткий, как мрамор, взгляд остановился на Сузеньосе, скользнул к Кидан и превратился в приторную улыбку. – Хотя, кажется, что вы двое по мне не скучали.

– Вечно ты завидуешь, wendem. Я думал, после стольких лет ты подберешь себе другой порок. – Глаза Сузеньоса блестели, когда он скрестил руки на груди и прислонился к стене.

Кидан всегда впечатляло то, с какой легкостью он надевает маску.

Самсон стиснул зубы, потом расплылся в опасной улыбке и повернулся к кому-то стоящему рядом.

– Иди сюда, – велел он.

Кидан нахмурила лоб. Порыв ветра принес ароматы меда, полевых цветов, и на пороге возникла девушка. Зрение у Кидан затуманилось, потом снова сфокусировалось. Девушка была в голубом сарафане, ее коричневая кожа сияла, вьющиеся волосы, заплетенные в брейды, скользили по плечам. На запястье у нее висел браслет-цепочка с шармами в виде бабочки и трехконечного солнца.

У Кидан задрожали губы. Она не могла произнести имя, которое снова разобьет ее на части. Ноги Кидан уже увязали в полу коридора, значит, она утонет. Кидан заставила себя выпрямить спину и взмолилась, обращаясь к глубинам своей души: «Пожалуйста, пожалуйста, дай мне сил!»

Под ногами Кидан загудел пол, осколки поднялись с него, лампочки снова стали целыми. Сломанные светильники ожили, в прихожую хлынул свет.

Изумленная Кидан повернулась к Сузеньосу, а тот уже смотрел на нее, вскинув брови. Ковер утратил болотистую водянистость, страх отступил, укрывшись в другой комнате. Крепко запершись.

В стопы Кидан что-то уперлось. Что-то резкое, толкающее. Земля ее предков зашевелилась, как древнее чудовище, и разинула пасть. Дикая и могучая целина окутала Кидан, облекая в доспехи, – сначала стопы, потом лодыжки, потом еще выше, выше, к плечам. Сила головокружительным потоком растеклась Кидан по венам. От ее прикосновения на дверной ручке появилась вмятина. Девушка со страхом уставилась на искореженный металл.

Впервые за все время Кидан командовала домом. И он повиновался.

Кидан медленно заглянула сестре в глаза. Во взгляде одной девушки отражалась одинокая луна, во взгляде другой – палящее солнце.

– Джун.

От автора

Ох уж эта книга! Я мечтала написать ее с подросткового возраста. В ту пору я была единственной чернокожей девчонкой в классе и утешалась чтением книг о вампирах и разных магических созданиях. Такова сила книжных историй – думаю, они делают нас чуть смелее. Создать образ вампиров по-новому, по-африкански, с темной кожей и красивыми брейдами было моей заветнейшей мечтой. Но, как случается со всеми мечтами, для ее воплощения потребовалось время и поддержка многих людей.

Благодарю Пейдж Терлип, своего агента. Спасибо, что увидела в «Бессмертной тьме» нечто особенное.

Руквайя Дауд и Назима Абдиллахи, вы не представляете, как радостно издавать книгу вроде этой при поддержке двух чернокожих редакторов. Меня оберегали, понимали, направляли. Спасибо!

Я очень благодарна всем, кто продолжает заниматься продвижением этой книги. Спасибо молодежной редакции издательства «Литтл, Браун Букс»: Меган Тингли, Алвин Линг, Лили Чой, Александре Хайтауэр, Дейдр Джонс, Нине Монтойе, Эстен Райсберг, Дженни Кимуре, Саванне Кеннели, Биллу Грейсу, Энди Дивелбисс, Эмили Полстер, Черил Лью, Ханне Кляйн, Ханне Кернер, Джанель Де Луиз, Джеки Энгель, Шону Фостеру, Даниэль Кантарелле, Кристи Майкл, Виктории Стэплтон. Спасибо выпускающему редактору Ричарду Словаку, пруфридерам Ларе Стелмачук и Бренди Колберт.

Отдельное спасибо Тайане Кумз, которая увидела питч моего романа в сети и соединила меня с моим будущим редактором. Я надеялась, что мой роман попадет в хорошие руки. Именно так и получилось.

Мне невероятно повезло иметь Ханну Берчич близкой подругой и альфа-ридером. Когда я в сообщении описала ей замысел этой книги, она капслоком ответила однозначным «ДА». Ее безграничный энтузиазм помогал мне пережить бесконечные отказы и поддерживал на каждом этапе писательства. Ханна, я тебя люблю!

Работая над книгой, я познакомилась со столькими замечательными писателями, которые делились мудрыми советами и позитивным настроем. Спасибо Саре Мугал Ране, Эмили Варге, Эсми Джикими-Пирсон, Фэллону Де Морней, Камиле Коул, Джен Карнелиан, Танви Берва, Мииде Хан, М.К. Лобб, Грейс Д. Ли, Ясмин Джибрил, Мелу Ховарду и Алечии Доу. Жду не дождусь момента, когда смогу купить и любить все ваши книги. Спасибо Бирукти Циге, писательнице-хабеша, как и я, за то, что сделала творческий мир менее одиноким.

Я страшно нервничала, когда, встречаясь с друзьями в барах, вскользь упоминала, что мой роман выйдет в издательстве. Друзья, конечно же, были шокированы, но поддерживали меня изо всех сил. Анасимон, Мартина, Салли, Ребекка, Чичак и Рукия, я вас всех обожаю.

Спасибо Лозе и Салим, моим очаровательным кузинам. Они вечно смешат меня и заменяют родных сестер, которых мне не досталось.

Отдельно хочу поблагодарить свою семью. За один вечер они через презентацию Power Point прошли экспресс-курс по книгоизданию, узнали о моем семилетнем писательском проекте и авторском договоре. Они приняли все на ура и безоговорочно поддерживали меня, пока я занималась саморедактурой. Спасибо моему младшему брату Эбенезеру, который увидел, как я не справляюсь с поворотами сюжета, и написал мне записку на стикере – «Не сдавайся». Нет, бро, ни за что не сдамся. Спасибо моему старшему брату Микки, который всегда источает позитив и напоминает, что не стоит относиться к жизни слишком серьезно. Я постараюсь, само собой! Спасибо моим родителям, которые пожертвовали всем, чтобы вырастить меня и братьев, и дали нам целое море возможностей. Надеюсь, вы мной гордитесь. [8].

И наконец, спасибо тебе, читатель. Спасибо, что вернулся в мир вампиров вместе со мной.

Примечания

1

Народы хабеша включают в себя этнические группы Эфиопии и Эритреи.

2

Чечебса – эфиопская лепешка в соусе бербере.

3

Нина Симон – американская певица, пианистка, композитор, аранжировщица.

4

Кемис – платье, которое эфиопские и эритрейские женщины носят на официальных мероприятиях и праздниках. Обычно сшито из хлопчатобумажной ткани и бывает белого, серого и бежевого цветов.

5

Годжам – историческая область в северо-западной Эфиопии, бывшая провинция со столицей в городе Дебре-Маркос.

6

Сига ват – традиционное эфиопское рагу из говядины.

7

Инджера – традиционные для Эфиопии и Эритреи пористые лепешки, используются в качестве ложки, вилки, скатерти и хлеба одновременно.

8

Спасибо вам, любимые. Спасибо! (амхарск.)

Content

Гирма Тигест
Бессмертная тьма

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

От автора

Примечания