Аллегра Гуччи

Тайна Гуччи

Правда, которая ждала своего часа

Мужчинам моей жизни.

Тебе, кто привел меня в этот мир, кто всегда слушает и защищает меня, где бы ты ни был.

Тебе, кому хватило мужества стать для меня отцом и осветить мой путь.

Тебе, любимый, тому кто открыл мне глаза и наполнил легкие воздухом, а мои паруса – ветром.

Тебе и тебе, мои сокровища, мой смысл жизни, моя надежда, мой вечный стимул двигаться вперед.

От меня, ведь я, в конце концов, все еще люблю жизнь.

«…образы, которыми наполнен этот фильм, позволяют не только рассказать о каком-то событии, но и раскрыть душу главных героев, дать четкое ощущение реальности, которая с каждым днем все сильнее ускользает от нас…»

Родольфо Гуччи – о своем фильме «Кино в моей жизни», посвященном сыну Маурицио

«Если бы я встретила Маурицио сейчас, то попросила бы у него прощение за то, что произошло».

Патриция Реджани

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.»

Лев Толстой, «Анна Каренина»

Предисловие

Мой отец Маурицио Гуччи был убит 27 марта 1995 года. Но после того проклятого дня несправедливость жизни убила его еще раз.

Эта книга – наш с ним диалог (думаю, не стоит уточнять, что воображаемый). Дневник моей жизни, прошлой и настоящей, в которой самые сладостные воспоминания переплетены с моментами невыносимой боли и ярости. Я писала, представляя, что рассказываю отцу – будто он жив, но далеко – о той части меня, которую ему не довелось увидеть. В 1995-м мне было 14 лет. Сегодня я взрослая женщина, мать двоих детей.

Со дня преступления я много чего видела и слышала. Ложь и клевету, одну замысловатее другой. О нем, о нас – моей сестре Алессандре и обо мне. К небрежной реконструкции исторической правды и отсутствию должного уважения к людям недавно прибавился голливудский блокбастер из того самого вымышленного параллельного мира. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. В течение многих лет я придерживалась правила «молчание – золото», если меня не вынуждали говорить через адвокатов. Когда я почувствовала необходимость взять слово, то неожиданно начала писать: не просто короткий комментарий, который потом еще и истолкуют неверно, а всю историю. Время пришло. Ради чести моей семьи. Ради того, чтобы мои дети знали правду. Чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. И если это не чересчур, то и ради собственного спокойствия.

Но перед тем как начать, мне хотелось бы кое-что уточнить. Мой отец был единственным ребенком, как и моя мать. Это моя семья, в горе и в радости. У меня нет ни тетей, ни дядей, ни двоюродных братьев или сестер. А те, кто кичится близким родством с Маурицио, Патрицией или со мной, за исключением моей сестры Алессандры, – просто наглые самозванцы, даже если носят ту же фамилию, что и я.

Мне казалось, прошлое недоступно, неуловимо, неразборчиво, скрыто. Но я ошибалась. Нужно было просто отправиться на поиски, чтобы найти его у себя под носом. Все видно, а главное – прозрачно.

Я думала, мне больше не придется сталкиваться с тем прошлым. И снова ошиблась. У меня было несколько нерешенных вопросов в душе: эта книга помогла мне разобраться с ними. В каком-то смысле она стала для меня терапией. Помогла мне по-новому взглянуть на себя. Прошлое есть прошлое: невозможно стереть неудачный кадр. Но если удастся поставить все в ряд, смонтировать пережитое в осмысленном порядке – это уже много. Это испытание сделало меня сильнее: персонажи прошлого больше не пугают меня. Как ни странно, воспоминания о них позволили мне их забыть. Тепло от дружеского участия (прежде всего моего отца), которое я ощутила на своем пути, закалило меня.

Пусть эта книга станет символом начала новой жизни. Книга, чтобы помнить, чтобы забыть, чтобы снова начать мечтать. Честно и искренне я сказала все, что хотела. Все токсичные тени и ядовитый туман старых связей и вражды я оставила позади. Теперь мои глаза и сердце устремлены в яркую и многообещающую даль.

Я благодарна всем, кто поддерживал меня на этом пути. Это прежде всего Энрико (осознанно) и мои дети (неосознанно). А еще – друг Роберто Ясони, мой верный спутник в этом приключении.

Спасибо моим друзьям за то, что всегда были рядом.

1

27 марта 1995 года – день, когда все изменилось

Дорогой папа,

пришло время поговорить с тобой начистоту, обсудить те вопросы, которые копились во мне непрерывно с 27 марта 1995 года – с того дня, когда все изменилось. Они больше не должны висеть в воздухе. Некоторые из этих мыслей с тех пор с навязчивой частотой прокручиваются у меня в голове: несправедливость, безумие, абсурд, дикость, боль… Другие, как плоды, которым нужно созреть, появились позднее – им потребовалось время, чтобы обрести форму. Но одно, очень простое и, возможно, многими – но не мной – затертое до дыр, неизменно: мне тебя не хватает.

Настал момент поделиться своими мыслями не только с тобой. Мне есть что сказать. Моя правда, твоя правда – наша правда. История, которая слишком долго ждала своего часа.

Держать в себе то, о чем нужно сказать – не просто произнести вслух, а прокричать, – это болезнь. Некоторые называют это конфиденциальностью, считая, что облекают неловкое молчание в элегантный наряд. На самом деле держать все в себе больно. Благоразумие, сдержанность, границы – я слышала эти слова с детства даже от тех, чье поведение противоречило этим благим заветам. И все же: у всего, что мы говорим и делаем или не говорим и не делаем, есть своя цена. Нужно всегда быть начеку, предельно осторожным, думать, прежде чем делать. Это цена славы, говорили мне. Разумный совет, подкрепленный опытом: я не раз замечала, что импульсивные действия не приносят ничего хорошего. Наоборот, в большинстве случаев они только все усложняют. Алессандра, моя сестра, твой первенец, в точности такая. Мы никогда не бросались под колеса сплетен, чтобы привлечь к себе внимание: это природная сдержанность, отточенная жизненной необходимостью защищаться. «Сопротивление», которое можно принять за высокомерие, надменную отстраненность – так было, так есть и сейчас. Но ты знаешь, что это не так. И в итоге что остается, кроме молчания?

Тем временем на общественную сцену стали выходить различные истории, выдаваемые за правду. В такие моменты душа под щитом конфиденциальности начинает задыхаться, болеть.

Сегодня я думаю, что брать слово – просить, чтобы тебя услышали, кричать, если нужно, – это хорошо и правильно. Словно удар током, который приводит ритм сердца в порядок. Поэтому к невысказанным словам (тем, что я не могу и не хочу вытаскивать на свет из наших тайных бесед, тем, что останутся между нами даже после того, как я закончу писать) я решила добавить несколько мыслей вслух. Пришло время выйти из тени и поделиться кое-чем из наших секретных диалогов. Рассказать мою и твою историю.

27 марта 1995 года тебя убили.

Я помню, это был понедельник. Ясное, может, даже солнечное утро. Накануне вечером ветер завывал так сильно, что оконные ставни громыхали и мешали мне спать. Но это не нарушало моего умиротворения – я играла с ритмом и свистом ветра, придумывая вокруг этих звуков песню. Сегодня слишком просто было бы счесть это голосом, который хотел что-то сказать мне, предостеречь, подготовить. Ветер сметает облака с неба, шлифует и сжимает время, придает глубину пейзажу: в моем случае все было бы иначе. Этот ветер растянул бы ночь до предела. Вместо того, чтобы разогнать облака, он бы нагнал их над моей головой. Вместо того, чтобы открыть горизонт, закрыл бы его, положив конец только что начавшейся истории. Мне было 14, на пять лет меньше, чем моей сестре Алессандре. До того дня я была очень счастливым ребенком. Я не понимала вашего развода, как не понимают миллионы детей, которые одновременно тоскуют по разрушенной семье и надеются, что буря пройдет и все наладится. Но, по крайней мере, у меня была комфортная жизнь.

1995-й должен был стать для меня годом больших перемен. На день рождения мне подарили мопед, красивый Suzuki ZZ Sepia, серый металлик: единственное, чего мне не хватало в то время. Я была самой счастливой девочкой на Земле. Наконец-то я могла передвигаться самостоятельно. Больше никаких поездок в лицей Гонзага и обратно с родителем. В классе я была единственной, кого сопровождали. Меня это не устраивало. Я хотела быть как все: без проблем остановиться на входе у школы, чтобы поболтать с друзьями, погулять, подышать воздухом. И с мопедом я наконец-то могла себе это позволить. Suzuki цвета серый металлик перевернул всю мою жизнь. Обретение самостоятельности (не только в поездках из дома в школу) стало важным шагом к независимости в управлении своим временем, насколько это было возможно.

Но в тот день, 27 марта, я осталась дома. Скорее всего, мне нездоровилось. Алессандра поехала в лицей[1]. Квартира, которую ты оставил нам с мамой после развода, находилась на последнем этаже здания Галереи Пассарелла. Оттуда открывался великолепный вид на центр Милана, а с улицы можно было увидеть растения на нашей террасе. Окна моей комнаты выходили на площадь. Я не помню, что делала, когда вошла мама и без прелюдий сказала: «С папой случилось несчастье… Папа умер». Не помню, заплакала ли я тогда. Мама ушла, оставив меня одну.

В тот момент время остановилось. Сегодня, когда вспоминаю об этом, то все еще вижу себя неподвижно стоящей у окна, скрестив ноги, и смотрящей на улицу. Люди на площади сновали туда-сюда. В магазинах было битком народу. Уезжали и приезжали желтые такси. Жизнь Милана продолжалась на его привычной высокой скорости, в то время как моя жизнь внезапно и бесповоротно изменилась.

К горлу подкатывала тошнота. В голове безостановочно, словно не находя выхода, не находя ответа, крутился только один вопрос: что случилось? Я слышала звуки дома, они были непривычными. Голоса, телефон – все было другое, но вместе с тем узнаваемое. Вокруг царила атмосфера приглушенной суеты.

Я не помню подробностей. Может, сработал какой-то внутренний механизм. Я словно находилась внутри прозрачного пузыря: он тормозил ход моей жизни и размывал контуры всего происходящего снаружи, отдаляя и ограждая меня. Видимо, в тот момент я начала строить преграду одновременно для изоляции и защиты, за которой я пряталась все эти годы: стена, убежище, опора, надежное укрытие, из которого можно смотреть на мир. Щит для меня и для всех, кто мне близок и дорог. Конструкция, защищающая от боли. Что уж говорить о боли… Всеобъемлющее слово, вместившее в моем случае годы тяжких испытаний. Сначала боль от потери (больше чем потери – кражи) отца, затем боль от ареста матери, но она хотя бы уравновешивалась верой в ее невиновность. Затем, после того, как она вышла из тюрьмы, когда казалось, что худшее уже позади и можно думать о возвращении к «нормальной» жизни, настал черед боли, вызванной, как мне в тот момент казалось, жестоким, грубым признанием вины (об этом я расскажу позже). И наконец, постоянная боль, порожденная бесконечной чередой несправедливых нападений, которым мы подвергались в залах суда и на страницах газет.

Пока я одиноко стояла в своей комнате перед окном, уставившись в пустоту, моя бабушка по материнской линии Сильвана забирала Алессандру из школы. Моя сестра узнает о том, что произошло, по дороге, в машине, которая по необъяснимым причинам не поехала в сторону дома. Бабушка решила сначала поехать – и это один из безумных моментов, которыми переполнена эта история, – на виа Палестро, 20, где тебя убил киллер. Каждый раз, когда я думаю об этом, у меня кровь стынет в жилах. Можно представить себе восторг фотографов, операторов, журналистов и просто зевак, когда на месте убийства оказалась одна из дочерей жертвы. Центр Милана был перекрыт, в городе царил хаос, а бабушка направлялась в эпицентр бури. Я так и не поняла, почему она решилась на этот бессмысленный шаг, а вспоминая, через что прошла Алессандра, еще и такой жестокий.

Чем для меня тогда была смерть? Абстрактным понятием. Никто из тех, кого я хорошо знала, с кем была близка, никогда не умирал. Дедушка Родольфо, твой отец, умер в 1983 году и жил в семейных легендах, потому что, будучи любителем кино, оставил так много о себе в фильме «Кино в моей жизни», который заканчивается как раз моим крещением. В 1990 году не стало Альдо, брата Родольфо, но я не могу сказать, что знала его или что он был мне близок. И вот 27 марта 1995 года настоящая, чудовищная, всепоглощающая смерть стремительно ворвалась в мою комнату: убили моего отца. Тебя убили.

На тот момент ты уже не жил со мной, мы лишь виделись время от времени. Наша связь, скажем так, была «шаткой». Ваш с мамой развод все усложнил, этот вопрос все еще был болезненным. Когда люди разводятся, порой случается так, что их дети становятся разменной монетой, заложниками ситуации – оружием, которое используют, чтобы причинить боль другой стороне, виновной в том, что ушла. С нами произошло именно это. Ты ушел из дома десять лет назад, мне было четыре. Иногда были выходные, ужины в ресторанах, но мы проводили мало времени вместе. Ты был в тисках между бесконечными рабочими делами, из-за которых тебе часто приходилось уезжать, и уклончивой тактикой мамы. Я не могла осознать всего этого.

Теперь, став взрослой, женой и матерью, я понимаю: в определенные моменты чувствуешь жизненную необходимость отключиться, уехать, глотнуть воздуха, не отравленного стрессом от работы и войной с бывшей супругой. Так я объясняю себе твое эпизодическое присутствие, когда ты не показывался неделями, а потом приезжал, полный энтузиазма, не признающий отсрочки и возражения с нашей стороны. Ты понимал, что отдаляясь от мамы, ты отдаляешься и от нас. Осознавать это было невыносимо, и ты бежал к нам, заполняя все собой. И, увы, сталкивался с нашим недоверием, которое за твоей спиной подпитывала наша мать. Настоящая война. Это видно из писем, которыми ты и мама обменивались после расставания (фактического, но не оформленного в суде) и перед разводом в 1992 году: сколько раз ты упрекал свою бывшую жену в том, что она не дает тебе видеться с детьми.

Интересно, помнишь ли ты эти два письма? Твое, напечатанное на машинке, датировано: Санкт-Мориц[2], 29 мая 1987 года. В шапке «Доктор[3] Маурицио Гуччи» ты росчерком пера избавился от регалии «доктора», которая требовалась согласно этикету, но мешала показать свою открытость. Письмо адресовано «уважаемой синьоре Патриции Гуччи» и ее адвокатам.

Дорогая Патриция,

в рамках наших отношений как фактически разведенных супругов происходят серьезные нарушения. Во-первых, я не могу иметь даже ограниченных отношений со своими дочерьми, и это, очевидно, связано с препятствующей деятельностью, которую ты ведешь. Во-вторых, ты совершенно безответственно распоряжаешься семейным бюджетом, нанося мне огромный ущерб и создавая реальные экономические трудности из-за неразумных трат.

В этой ситуации я намерен покончить с таким положением дел и прошу установить размер причитающейся с меня финансовой помощи. С этой целью я поручил своим адвокатам, которые в курсе нашей переписки, связаться с твоим юристом, чтобы он смог немедленно заняться этим вопросом.

Я также обязан сообщить, что с сегодняшнего дня не намерен более оплачивать никакие твои долги, разумеется, не уклоняясь от обеспечения нужд семьи. В связи с этим я приму меры по аннулированию всех кредитных карт на твое имя.

Надеюсь, ты понимаешь, что мне очень горько писать тебе это письмо, но прошу учесть, что я уже несколько месяцев не получаю даже редких телефонных звонков от своих дочерей и мои отношения с ними свелись к чистой формальности. Я терпел эту ситуацию в течение стольких месяцев в надежде увидеть хотя бы малейшую зацепку, которая позволит нам договориться полюбовно. И, на мой взгляд, это необходимо сделать не только ради наших дочерей, но также из уважения к тринадцати годам, которые мы провели вместе.

Подписано твоей рукой: Маурицио.

Ты был в бешенстве. Тебе нужно было пресечь «препятствующую деятельность» Патриции и ее «неразумные» траты. Но больше всего тебя ранила потеря связи с дочерьми. Под завесой официального стиля письма можно было увидеть и услышать взрыв эмоций.

Ответ мамы датирован 5 июня 1987 года. Письмо написано от руки ее круглым каллиграфическим почерком и занимает четыре страницы. Она была и остается такой: вызов принят, и биться я буду с открытым забралом, перебарщивая, разрушая все на своем пути, иногда даже бросаясь в огонь. «Пусть адвокаты отойдут в сторону, а все, что хочу тебе сказать, я скажу прямо, без лишних формальностей» (если не считать «дорогой Маурицио» в обращении). В шапке ее бланка, где написано «Патриция Гуччи», зачеркнута фамилия, которая должна была намекать на дружелюбие, как бы сообщая: я говорю с тобой как Патриция, без щита.

Дорогой Маурицио,

с сожалением отмечаю, насколько ты труслив. На мою просьбу встретиться и поговорить ты в очередной раз отвечаешь письмом, продиктованным консультациями с теми, кто не имеет никакого отношения к нашему делу. В своем более скромном положении я пишу тебе без помощи адвокатов, о том, что вот уже более двух лет тщетно пыталась тебе рассказать.

В ответ на твои обвинения в отсутствии возможности иметь «даже ограниченные отношения» с девочками я прилагаю сочинение Алессандры, которое она написала в школе. Надеюсь, ты признаешь тот факт, что я не препятствовала ей писать его! А заодно поймешь, какую боль причинил маленькой девочке своими незрелыми чувствами, когда «сбежал» (я говорю о первом случае) из дома навстречу тому, что называл «свежим воздухом» и «новообретенной свободой без ответственности за семью».

Как отец ты почти пропал из их жизни на несколько месяцев. Если не считать редких телефонных звонков, ты все это время был занят Italia[4] и своей новообретенной свободой. Ожидать, что две маленькие девочки спустя столь долгое время смогут ответить взаимностью на твою внезапную потребность в тепле, – это ребячество и гордыня с твоей стороны. Это отец должен компенсировать свое решение разбить семью телефонными звонками и встречами, но никак не дочери, которые вынуждены звонить в офис и разговаривать с двумя секретаршами, прежде чем услышать голос отца! Кстати, у других на этот случай есть твой прямой личный номер. Ответственность за то, что ты бросил семью по чисто эгоистическим причинам и своим безответственным поведением нанес огромный ущерб семейному благополучию, полностью лежит на тебе.

Я осталась одна с двумя маленькими девочками, травмированными твоим бесчувствием (его, если хочешь, могу описать подробнее: время, факты, частота телефонных звонков), ошеломленная последствиями твоих действий: обыски дома в 6 утра, обыски в школе, мой позор, позор девочек, низкие и подлые инсинуации, звонки журналистов, пока ты радостно носился с яхтой Italia, и многое другое!..

Возможно, и я, мой дорогой, отреагировала с некоторой долей незрелости, но я всегда понимала, что обладаю финансовыми возможностями, которые ты сейчас, наверное, пытаешься пересмотреть. Себе и своим дочерям я создала прекрасную атмосферу, обеспечила путешествия и все то, что могло бы нас сделать счастливыми, пока ты резвился, как спонсор, наконец реализовавший свои амбиции.

Я много месяцев терпела хамство, которое ты позволял выливать на меня и на девочек, – от водителей, официантов, оплачиваемого персонала. Я дала отпор всем шакалам, которые хотели меня опозорить, без какого-либо вмешательства с твоей стороны. И намерена продолжать поддерживать этот имидж, который необходим Гуччи, особенно сейчас.

Поэтому призываю тебя действовать с осторожностью, даже если тот факт, что мы с девочками окажемся в зале суда, может оставить тебя равнодушным.

С наилучшими пожеланиями, Патриция.

В письме матери я нахожу причины, по которым в то время она казалась мне жертвой: твоей жертвой. Легко увидеть соотношение сил на поле. Ты противостоишь ей с точки зрения закона, защищая свои права вместе с адвокатами. Она защищается сама, защищает нас, одна, с голыми руками, реагируя в преувеличенной манере (трусливый, незрелый, ребячество, лицемерие…) и ставя себя выше тебя в вопросах защиты доброго имени семьи.

Папа, я не собираюсь набрасываться на тебя. Человеку свойственно ошибаться и мне не за что тебя судить. Просто хочу понять. В крайнем случае задаюсь вопросом – дело, может, и напрасное, но, если порассуждать в теории, интересное, – что бы ты мог сделать иначе, учитывая твой характер. Твоя работа не была измерением, отдельным от жизни: она полностью сливалась с ней, причем самым страстным образом. Компания имела приоритет над всем, даже над нами, твоими дочками, но в глубине души ты чувствовал себя отцом. Реализация твоих проектов была моральным долгом, потому что ты видел в них и наше благополучие. Можно ли винить тебя за то, что ты по-своему пытался сделать для нас что-то хорошее? «Ошибка» – двусмысленное, высокомерное, глупое слово: я не люблю его, потому что оно наспех стирает все непонятное. Так называемые «ошибки», мои или чужие, меня уже не пугают: я научилась не отвлекаться на слова. Было ли «ошибкой» хотеть свободы, страстно желать испытать судьбу? Нет, не было. Дедушка Родольфо был командиром. Наверное, нелегко было работать с ним, отбросив мечты, которые хотелось бы реализовать. Но ты делал это, зная, что рано или поздно твое время придет. Видимо, это произошло и с нами: наверное, нелегко было оставлять нас почти под полным контролем матери, в то время как тебя тянули в разные стороны тысячи обязательств. Но ты не бросал нас: сегодня я уверена в этом, когда вспоминаю твои нерешительные, боязливые, неуклюжие попытки реабилитироваться.

Тогда я была на стороне матери. Она была со мной, тебя не было. Я заразилась ее враждебностью. Но, несмотря ни на что, мы продолжали жить. Отец и две его дочери: в отношениях соблюдались законы динамики человеческих чувств и обид. Ничего необычного.

Позже все должно было бы наладиться по нескольким причинам. Во-первых, я была уже не ребенком, а подростком. Связь между нами была еще слабой, но мои ожидания росли. Затем на «фронте» между бывшими наступило небольшое затишье. Ты был щедрым с мамой (много денег, пользование разными домами), чтобы довести до конца этот изнурительный спор. Он начался с «фактического развода» («побега», по словам мамы), продолжился швейцарским разводом в 1992 году и достиг финальной точки 14 октября 1994 года, когда развод был зарегистрирован апелляционным судом в Милане. Мама к тому времени успокоилась и устранила все препятствия для твоего приезда к нам. Ты стал чаще бывать с нами, а я – открываться. Начинался новый цикл, который, к сожалению, вскоре прервался.

Перед той дверью на виа Палестро все было кончено. Тебя больше не было. Я никогда больше не увижу твою смешную кривозубую улыбку. Твою самодовольную мальчишескую походку. Не услышу твоего голоса. Не смогу задать вопросы, которые крутились у меня в голове. Не смогу ощутить тех, похлопываний по спине, которыми ты выражал свою радость и привязанность. Бесцеремонных похлопываний твоими огромными, как у гигантского шута, ладонями. Ты делал так со своими друзьями и с нами. Разве что мы, Алессандра и я, были маленькими, и эти шлепки, которых мы ждали и немного боялись, были словно частью уморительной игры. Они на мгновение перебивали дыхание, но не могли заставить нас перестать громко смеяться. Мальчишеская забава, немного дикая, первобытная, с помощью которой мы словно устанавливали физический контакт. Но теперь игра окончена.

Все, что у меня осталось о тебе, – это воспоминания. И немного, по правде говоря. Все они могли бы поместиться в ящике стола. Но одно из них в этом ящике сияет ярче других, драгоценное и прочное, как бриллиант, потому что в нем есть рассветный луч, новая глава наших отношений. Это воспоминание о поездке в Париж в 94-м году. Вдвоем, только ты и я. Я тщательно выбирала места, которые хотела бы посетить – Лувр, чтобы увидеть Амура и Психею вблизи. Ты с энтузиазмом поддержал меня, даже с некоторым трепетом. Впервые я почувствовала себя главным героем события, в котором не было никого кроме нас. Раньше, когда мы ходили куда-нибудь вместе, ты больше общался с Алессандрой, которая на пять лет старше, чем со мной. Я понимаю, и тогда понимала это. Но в этот уик-энд не было никаких оправданий. Я чувствовала себя взрослой и хотела, при всей неуверенности в себе, взять то, что принадлежало мне: твое исключительное внимание, твою заботу.

Мы прилетели регулярным рейсом и остановились в отеле «Георг V». Он так тебе нравился, в двух шагах от Триумфальной арки и Елисейских полей. Париж, который я и не могла себе представить. Конечно, не все прошло гладко: ты забронировал два смежных номера, а нам по ошибке достался люкс. Одна кровать плюс раскладной диван. Ты устроил сцену, потому что хотел, чтобы все было идеально. Чтобы у меня, взрослой, была своя комната. Эта деталь тоже должна была стать частью парижского пакета, который ты хотел подарить нам обоим. На самом деле, было бы здорово иметь собственную комнату, но мне нужно было успокоить тебя, сказать, что все в порядке, и самое главное, что я с тобой. К тому же номер, который нам достался, был потрясающим: большой, сказочный… В конце концов, ты сдался.

Я чувствовала, что ты волнуешься и не знаешь, куда себя деть. Ты в спальне, я в гостиной. Мы шпионили друг за другом, не веря в происходящее, взволнованные хрупкостью этого момента. Кожу покалывало от смущения. Я переодевалась, чтобы выйти на улицу, не в силах сосредоточиться на выборе одежды, и думала: как странно, нелепо, нереально то, что мы никогда не жили вместе. Ты не представляешь, какое впечатление произвели на меня твои ноги: я никогда не видела их вот так, голыми, свободно разгуливающими по дому. Конечно, все это глупости маленькой девочки, но, если задуматься, именно из таких мелочей, из этих подсознательных образов и состоит повседневное сосуществование. Красивые обеды, потрясающие ужины: и я говорю не о пышности, меня это не интересовало. Я даже не помню, где мы ели. Но помню атмосферу, близость, бабочки, которые летали у меня в животе. Счастье. А потом апофеоз Лувра. Мы понимали, что пары дней не хватит, чтобы осмотреть его сверху донизу, но, по крайней мере, достигли цели. Вот мы перед Амуром и Психеей Кановы, оба потеряли дар речи, окаменевшие от красоты этой скульптуры, ослепленные белым мрамором объятий, таких нежных и чувственных. Мы ушли много часов спустя, нагруженные книгами: ты взял все, на что я положила глаз.

А карты? Помнишь игральные карты? Однажды вечером, после ужина, в номере отеля нам захотелось поиграть. Карты были одним из наших развлечений. Я подкинула эту идею, скорее, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь: пойдем, найдем их? Вызов принят. В том ночном Париже, который был страшно загадочным для меня, поиски привели нас в переходы метро к одному из тех киосков, в котором продавали все, включая карты.

В самолете обратно в Милан, я смотрела в иллюминатор и подводила итоги, пока ты читал газеты. Я думала: как же здорово провести выходные с папой. Это были последние наши выходные вместе.

2

Паола Франки, волк в овечьей шкуре и трясина жадности

Дорогой папа,

нам нужно еще немного поговорить о том дне: 27 марта 1995 года. Твоя смерть стала страшным ударом не только для нас, твоей семьи и самых близких друзей, – она потрясла весь мир. Такой жестокий конец невозможно было представить: этот эпилог был не только преждевременным – он будто вообще не имел к тебе никакого отношения. Это можно было объяснить лишь трагической ошибкой: кто-то просто перепутал. Конечно, ты был известным человеком, но ты также был добрым, жизнерадостным здоровяком, который любил жизнь (тебе было 47, чуть больше, чем моему мужу сейчас). Ты был предпринимателем с суматошной жизнью, но открытым и без врагов. Это было хорошее время: развод уже позади, а продажа доли акций семейного бизнеса позволила тебе наконец-то заняться тем, что тебе было близко, во что ты верил, во что ты вкладывал душу. Но…

Милан чувствовал, что ему нанесли удар в одном из самых изысканных и тихих мест: виа Палестро, в двух шагах Дуомо, на другой стороне улицы – только что пробудившиеся весной сады Порта-Венеция (спустя несколько лет их назовут именем Индро Монтанелли), Музей естественной истории и Планетарий, виднеющийся за воротами.

На виа Палестро, 20, находился твой офис. Когда ты был в Милане, то всегда ходил до него пешком, выходя из квартиры на корсо Венеция, 38. В таких случаях обычно говорят: «Это было ничем не примечательное утро». Прошло немало времени, прежде чем я решилась взять в руки газеты и выдержать все, что там написано. Когда это случилось, я с удивлением поняла, что эти вырезки до сих пор причиняют мне боль: яд тех часов все еще бродит во мне.

У меня перед глазами страница газеты. Она датирована двумя днями после убийства. В ней приводится свидетельство швейцара на виа Палестро, синьора Джузеппе Онорато: «Возле кровати бутылка с капельницей, одеяла натянуты до подбородка, выдержка железная». Швейцар рассказывает с больничной койки госпиталя Фатебенефрателли, где его днем и ночью охраняет карабинер в штатском. «Любой, кто решил убить такого известного человека, как Маурицио Гуччи, вполне может прийти сюда и заставить замолчать неудобного очевидца. Первые шаги следователей зависят от памяти главного свидетеля».

Как бывший сержант, он запомнил каждую деталь. «Я занимался уборкой листвы. Было, кажется, около 8:30. Дверь еще не была открыта. Я увидел, как по лестнице поднимается доктор Гуччи. За ним вошел человек и выстрелил. Он приехал на зеленой машине, возможно, [Renault] Clio, с сообщником за рулем. Автомобиль был припаркован перед зданием. В 8 часов утра убийца уже был на месте».

Киллер выстрелил дважды, не сказав ни слова. Выстрелил даже в швейцара. Онорато, которого ранили в руку, описал его так: «Около 45 лет, рост примерно 170 см, короткие черные волосы, смуглая или, возможно, загорелая кожа. Круглые глаза, высокий лоб и маленькие уши. Крепкий парень в куртке бежевого цвета, светлом джемпере и темных брюках. У него был автоматический пистолет с большим глушителем». 32-го калибра, как мы узнаем позже.

Рядом с этой статьей еще одна с трагикомическим названием «Война вдов. Паола уже съехала с квартиры на корсо Венеция». Папа, ты тоже чувствуешь нездоровый и издевательский цинизм, который породил эти слова? А фривольный тон, призванный разукрасить произошедшее элементами мыльной оперы? После убийства прошло всего несколько часов, а структура повествования на последующие десятилетия была уже очерчена. «Война вдов»: твоя бывшая жена и женщина, с которой вы какое-то время были в отношениях.

Говорят, дьявол кроется в деталях. Возьмем слово «вдова»: если обратиться к словарю, это женщина, у которой умер муж. Если умирает бывший муж, он не оставляет вдову – он оставляет бывшую жену. Невеста, переживающая смерть жениха, – это несчастная женщина, а не вдова. Но это все смысловые мелочи, которые затмевают собой обретающую форму мелодраму с ее шаблонами и клише. Вот богатый бизнесмен с беспорядочными связями, вот загадочное преступление в мире элиты, вот «она», «другая», «бывшие», уже воюющие за то, чтобы завладеть тем, что осталось от «него». Сработал морализаторский прием, подтверждающий худшие предрассудки, это можно прочесть между строк: пространство, в котором произошло преступление, полно шика и лоска, но напрочь лишено человечности. «Труп востребованного мужчины только что поступил в морг» (цитата из статьи), и трагедию уже обратили в шутку.

На фото, иллюстрирующем вторую статью и эмоционально усиливающем новость, изображена Паола Франки. «Другая женщина», в слезах, на месте убийства, куда она прибежала, как объяснит позже, чтобы узнать новости о тебе. Подруга напугала ее, сообщив об аномальном скоплении народа у дома № 20. Твоя невеста, женщина, с которой ты прожил всего несколько месяцев в квартире на корсо Венеция, дом, который журналисты описали в деталях: «роскошная обстановка, изысканно собранная Гуччи, как пазл по кусочкам, восхитительная коллекция сине-белой керамики из Древнего Китая, старинный бильярд, паркет, специально заказанный в Санкт-Петербурге…» – Паола увековечена в этом образе. В нескольких шагах от места «казни», немного в стороне, но в пределах досягаемости фотографов, она прячет свои слезы под солнцезащитными очками, пока ее обнимает близкий друг. Образ сопутствующей жертвы, второй после главной – тебя. Образ или изображение женщины, чья жизнь резко потеряла смысл после смерти партнера. Символ сожительницы без правовой защиты, брошенной на произвол судьбы. Объект обиды бывшей жены…

Стереотипы, клише, но коллективное воображение всегда было без ума от этого мусора. Ему нужна женщина, которая противостояла бы другой женщине. Добро (блондинка, новая любовь) и зло (брюнетка, бывшая). Белое и черное. Нелегко говорить тебе об этом, касаться этой стороны твоей личной жизни. Но я должна это сделать. Сегодня я зрелая женщина, и знаю, что одни отношения могут кончиться, а другие – завязаться и стать только сильнее. Жизнь непредсказуема. Ваш развод, если говорить о причинах сердечных (столь важных для тебя и для меня), касался только вас двоих. Я не говорю, что не страдала из-за этого в детстве. Но потом я поняла, что не имею права осуждать тебя (тем более выносить приговоры) за то, что ты разворошил семейное гнездо. Мы можем примерить на себя роли жены, мужа, родителя, но под ними мы голые, просто обычные смертные люди. Понять всегда лучше, чем осудить. В общем, я бы тоже приняла «других женщин». Когда я произношу резкие слова о Паоле Франки, во мне говорит не обида уязвленной дочери, а рассудительность женщины и матери.

В тот проклятый день, 27 марта 1995 года, ужас и абсурд боролись за то, кто окажется в центре внимания. Первый, ужас, уже забрал тебя и разверз бездну перед моими глазами. Второй, абсурд, проявлялся в два этапа.

Первое проявление случилось через несколько часов после убийства и возникло у дверей квартиры на корсо Венеция. Именно этот момент попадет в новости, адаптированный специально под скандальный формат «войны между бывшими» как «выселение сожителя». На самом же деле синьора Франки спокойно покинет это помещение 17 июля, спустя почти четыре месяца, и вернется в свою квартиру на виа Виттор Пизани, где она периодически оставалась и во время совместного с тобой проживания.

Алессандра была в отчаянии, как и я. Из всех непреложных фактов, которые у нас были до недавнего времени (впрочем, все они были хрупкими, ведь мы типичные дочери разведенных и конфликтующих родителей), остался только один: мы больше никогда тебя не увидим. В квартире в Галерее Пассарелла не было ничего твоего: ты жил в другом месте. Твои вещи, те, что дети тоже считают немного своими, были в Санкт-Морице или на корсо Венеция.

Алессандра и адвокат Пьерджузеппе Пароди вышли и направились к корсо Венеция.

Моя мать осталась дома, лишь попросив Пароди сопровождать сестру. Мы не знаем, думала ли она о том, чтобы свести счеты с соперницей. Но то, что она не поехала с дочерью, – факт. Как и то, что из гордости она никогда не постучала бы в дверь сожительницы бывшего мужа. Третий, и последний, факт – она знала, что, как бывшая жена, не имеет права выгнать Франки из дома, ни тогда, ни потом. Но мы не знаем, какие мысли роились в ее голове. Я уверена, что Алессандра думала только том, чтобы «вернуть» тебя: иметь что-то твое, что-то, что напоминало бы о тебе, что-то, что пахло бы тобой, твоим парфюмом, что-то, что могло бы заменить тебя – иногда человек просит невозможного – и привязать к себе в тот момент навсегда.

На корсо Венеция их приняла незнакомая женщина: Франки так и не появилась. Желание Алессандры смутило ее. Незнакомка огляделась и на подлокотнике кресла в холле заметила твой белый джемпер.

Твои шкафы ломились от рубашек и нарядов. Коллекции часов (твои любимые – прямоугольные с двумя маленькими циферблатами) и булавок для галстуков. Десятки пар очков. Все исчезло. Пусть расчетливые умы думают о продажной стоимости этих «ценностей»: они правы, но они должны обращаться не к нам. Вещь – ничто и в то же время все: это след, свидетельство, доказательство существования. Сегодня мне было бы приятно, если бы один из твоих шарфов обнял меня. Было бы приятно увидеть твое любимое пальто на плечах моего мужа. Обнаружить твои галстуки рядом с улыбкой моего сына, когда он станет достаточно взрослым, чтобы оценить их. Вновь стать той девочкой, которая играла с тобой в футбол, заботливо складывая твою футболку. Думать о тебе каждый раз, проверяя время, и видеть твое запястье.

Кроме джемпера от тебя мало что осталось. Среди найденных вещей был кожаный портфель Gucci, с которым ты обычно ходил в офис. В то утро он тоже был с тобой. Его сначала забрала полиция, а затем сохранил человек, который очень любил тебя, и поэтому спас от варваров. Фабио Франкини Бауманн, твой адвокат, твой самый близкий друг, передаст его мне много лет спустя со словами: «Теперь ты готова открыть его».

Даже сегодня, когда смотрю на портфель, меня охватывает дрожь. Это словно вспышка: я вижу всё, собранное в один кадр. Всё. Я стою у окна в то утро, в пузыре боли и неверия. Семейный переполох за дверью моей комнаты. Сообщения в новостях. Обрывки наших встреч, словно снимки, которые взрываются и разлетаются по комнате. Но прежде всего твоя фотография, твое безжизненное тело, лежащее в холле здания на виа Палестро… «на одной руке покоится голова, а другая рука сложена под телом, будто ты спишь»[5]. Эта проклятая фотография, которую газеты, не стесняясь, публиковали тысячи раз – черно-белую и цветную, всех размеров, – и которую продолжают легкомысленно публиковать до сих пор. Как снимок, сделанный на съемках фильма. Она останется самым уродливым шрамом, выжженным в сознании 14-летней девочки, которой я тогда была, и остается до сих пор в голове женщины, которой я стала.

Это портфель безупречной работы, продуманный до мелочей, сделанный на века. Таких больше не делают. Он был для тебя, словно сумочка для женщины: придатком души, самым сокровенным домашним ящиком, тайным архивом. Смотри, твои инициалы рядом с ручкой: М. Г. Давай поиграем в игру – вытащим все, даже если будет больно. Кожаный блокнот Pineider, в который ты записывал любые мысли, кожаный ежедневник Gucci, ручки, диктофон… Сколько времени прошло, сегодня этими диктофонами почти никто не пользуется. Есть смартфоны – как бы тебе понравились современные технологии. В отдельных карманах лежат запасные очки и солнцезащитные. Все, как ты оставил, за исключением конверта – он появился позже. Внутри него кое-что другое, собранное рядом с твоим телом в тот день. Эти темные пятна, видишь их? Они твердые и сухие. Их тоже раньше не было. Это кровь: твоя кровь. Но давай на этом закончим, ладно? Потому что видения не заканчиваются. Последняя сцена, которая связана с портфелем, всегда одна и та же, и в ней есть своя радость. Я вижу себя ребенком в твоем домашнем кабинете в Санкт-Морице, нашем раю. Ты работаешь, портфель рядом, а я с тобой, локоть к локтю, рисую на листе бумаги то, что в моей голове должно стать Gucci. Мы оба сосредоточены, но при этом чувствуем друг друга: ты изредка заглядываешь в мои «проекты» и улыбаешься мне. У тебя красивая, светлая улыбка, и я до сих пор чувствую отголоски того спокойного, абсолютного счастья. Потом все исчезает, и я возвращаюсь в реальность.

Вскоре после этого случилось второе проявление абсурда. Предоставив газетным архивам образ безутешной женщины, Франки нашла в себе силы организовать вынос мебели и других предметов из квартиры на корсо Венеция. Как бы немыслимо это ни звучало, но именно так и произошло: в тот самый день, когда тебя убили, твой дом вычистили. Около тысячи квадратных метров жилой площади расчистили с рвением и мощью тяжелой техники, что не осталось незамеченным в центре Милана. Как следует из описания на следующее утро, из квартиры было вывезено то, что считалось «наследственным имуществом». Предупрежденная о юридических последствиях такого безрассудного маневра, Франки вынуждена была смириться и вернуть почти все на свои места.

Когда зимой 95-го по решению матери мы вступили во владение квартирой на корсо Венеция, то сразу же увидели пробелы в обстановке. Наши адвокаты указали на это Франки, которая ответила, что ничего об этом не знает. Позже выяснится, что некоторые вещи – чаши, статуэтки, предметы мебели, – заняли свое место в ее квартире на виа Витторе Пизани. Об этом свидетельствовал фоторепортаж, появившийся в одном из журналов. Еще больше предметов появится во время телевизионного интервью.

Синьора Адриана Натали работала поваром в твоей квартире. Это разоблачительное заявление написано ее собственной рукой 22 мая 1995 года:

В день смерти доктора Гуччи синьора Паола Франки, что жила с ним в последнее время, вернулась домой, вызвала своих родителей и вместе с ними во второй половине дня организовала вывоз и вынос практически всего движимого имущества, находившегося в квартире. Перевоз осуществлялся в течение вечера и ночи, поэтому к утру 28 марта квартира была практически пуста. Позже синьору Франки предупредили о серьезных последствиях, которые ей грозили за вывоз не принадлежащего ей имущества. Тогда, во второй половине дня 28 марта, вместе с родителями они договорились о возвращении мебели, что и сделали в тот же вечер. Затем адвокат Пароди пришел в квартиру вместе с судьей для составления описи, не включающую лишь кухонную утварь. В последующие дни синьора Франки, опять же с помощью родителей, вывезла наиболее ценные вещи, такие как хрустальная посуда и изысканная керамика.

В те дни семья Франки была очень деятельной. Разобравшись с квартирой на корсо Венеция, они отправились в наш дом в Санкт-Мориц. Они должны были опередить швейцарские власти, которые могли в любой момент опечатать его. Кто-то заметил, как мать и дочь надевают на себя кашемир, вещь за вещью, дабы облегчить «процесс».

Дорогой папа, прошло много лет с тех пор, как появились те факты, о которых я рассказываю тебе: документально подтвержденные факты, а не домыслы или сплетни. Я бы соврала, если бы сказала, что ваши отношения с Франки были абсолютно не важны для нас, хотя бы потому, что они влияли на наши отношения.

Тогда я еще любила Санкт-Мориц, но по решению, принятому тобой и нашей матерью, я училась в Италии. Как и моя сестра. Вы хотели, чтобы мы не потеряли ощущение наших корней. Мое стандартное расписание на неделю: пять дней в Милане и выходные в Санкт-Морице. Ты колесил по свету в деловых поездках. Пересечься с тобой было нелегко, но хотя бы раз в месяц мы обедали или ужинали вместе. Отношения с Франки добавили новые переменные в твой и без того сложнейший график. Не считая того, что не все шло гладко. Однажды Алессандра, приехав в Санкт-Мориц чтобы побыть с тобой, была вынуждена провести ночь в отеле, потому что Франки не выносила присутствия нашей собаки – кокер-спаниеля, которого ты нам подарил. Еще со времен дедушки Родольфо эти собаки считаются частью нашей семьи. Несколько поколений кокер-спаниелей – маленькие, дружелюбные, энергичные. И на этот раз тебе пришлось смириться с ее капризом.

Принять твою спутницу было бы непростой задачей – это знает каждый, кто прошел через подобное, и дети, и родители. Но я уверена, что вместе мы бы справились. Прошли бы весь путь, нашли бы необходимые компромиссы, чтобы уберечь друг друга от боли и насладиться лучшими моментами в полной мере. Именно так поступают любящие друг друга люди, а мы друг друга любили.

Но этот путь был сметен лавиной, и мы остались посреди развалин. Нескончаемая серия подлостей, совершаемых Франки. Ее жажда денег, которые она вымогала из нас любыми способами, возможно, породила бесконечные судебную и медийную травлю.

Ох уж эта беззащитная жертва… Давайте покончим с этой наивной картинкой раз и навсегда. Когда вы сошлись, Франки, бывшая модель, ставшая дизайнером интерьеров, уже имела за плечами два золотых брака. Оба с двумя ключевыми бизнесменами Милана. Первый – в 1974 году с Джампьеро Джельмини, владельцем текстильной компании Vestor, второй – в 1983 году с Джорджио Коломбо, «королем меди». Во втором браке родился их единственный сын Чарли. Он покончил жизнь самоубийством в возрасте 16 лет, через пять лет после твоего убийства.

Франки рассказала, что познакомилась с тобой еще девчонкой в Санта-Маргерита-Лигуре и случайно встретила тебя снова на вашей с мамой свадьбе в 73-м году. Потом потеряла тебя из виду на долгие годы и вновь нашла в 90-м в Санкт-Морице, когда ваш второй брак переживал кризис, а ты уже несколько лет как разошелся с мамой, пусть и неофициально. Она рассказывала о зимах в Швейцарии, о лете на Creole, нашей яхте, о путешествиях во все уголки мира. Франки рассказала и о поисках дома в Милане: так прошло четыре года, согласно ее рассказам. Но это ее версия – свою, к сожалению, ты уже не расскажешь.

Планировал ли ты снова создать семью? Думал ли о новом браке? Все может быть, но нам и остальным ты говорил, что у тебя есть («есть» в настоящем, а не в прошедшем времени) только одна семья. Это очень важный момент. Вы с мамой сначала разошлись, а потом развелись, но семья – и в твоей голове, и в твоем сердце – не распалась вместе с расторжением брачных уз. Вне всяких бюрократических и юридических формальностей семья осталась. Мы с Алессандрой по-прежнему были – и всегда будем – связаны с тобой неразрывными узами, кровными и тем, что мы вместе пережили. Странная, непостоянная, измученная, но настоящая семья. Новые отношения, сожительство – да, конечно, это было. Как говорил поэт Жак Брель, «нужно было как-то жить, и чтобы тело ликовало». Но другая семья – это нонсенс.

Как еще объяснить «Соглашение о сожительстве», которое ты составил вместе со своим адвокатом Фабио Франкини Бауманном, чтобы расставить все точки над «i» между тобой и Паолой Франки? Это соглашение, оставшееся неподписанным из-за преступления, но хранящееся у Франкини Бауманна, недвусмысленно.

Привожу его здесь полностью.

СОГЛАШЕНИЕ О СОЖИТЕЛЬСТВЕ между доктором Маурицио Гуччи и синьорой Паолой Франки

Стороны пришли к обоюдному согласию жить вместе в долгосрочной перспективе. Условия своего фактического союза они намерены урегулировать следующим образом.

Ст. 1 – Общее жилище

В качестве своего общего жилища стороны выбирают недвижимость, расположенную по адресу: Виа… и принадлежащую только д-ру Маурицио Гуччи, как и вся мебель и предметы интерьера, находящиеся в ней.

Ст. 2 – Распределение расходов

Д-р Гуччи берет исключительно на себя все расходы, связанные со зданием, которое указано в ст. 1.

В частности, д-р Гуччи возьмет на себя все расходы за техническое обслуживание и ремонт, будет нести единоличную ответственность по всем обязательствам, вытекающим из контрактов на поставку газа и электроэнергии, телефонных счетов и расходов на домашний персонал, а также по всем налогам и сборам, относящимся к вышеупомянутому имуществу.

Кроме того, д-р Гуччи берет на себя все обычные расходы, связанные с повседневным содержанием дома.

Ст. 3 – Управление и распоряжение имуществом

Каждая сторона сохранит за собой исключительное право собственности, управления и свободного распоряжения всем своим движимым и недвижимым имуществом.

Ст. 4 – Движимое имущество и вещи личного пользования

В недвижимости, которую стороны выбрали в качестве совместного места проживания, уже имеется движимое имущество и личные вещи, принадлежащие исключительно д-ру Маурицио Гуччи.

Синьора Паола Франки, в свою очередь, вносит в общее жилище другое движимое имущество и личные вещи, принадлежащие исключительно ей.

К настоящему соглашению прилагаются два списка (которые могут обновляться) наиболее важных движимых и личных вещей, принадлежащих исключительно каждой из сторон.

Ст. 5 – Покупки, сделанные во время совместного проживания

Товары, приобретенные во время совместного проживания, – за исключением совместной собственности в любой форме, – считаются исключительной собственностью д-ра Маурицио Гуччи, сохраняя за синьорой Паолой Франки возможность заявить о своем праве собственности в отношении отдельных объектов.

Ст. 6 – Денежные выплаты, подарки и другие блага

Любая выплата, при условии, что она не является случайной или эпизодической, которую синьора Паола Франки могла бы принять от д-ра Маурицио Гуччи, рассматривается как имущественное присвоение, осуществляемое в качестве естественного обязательства. Как таковая, она не может служить источником возникновения каких-либо обязательств для д-ра Маурицио Гуччи и каких-либо прав для синьоры Паолы Франки.

Подарки, которыми стороны обменялись во время совместного проживания, подлежат возврату в случае разрыва отношений, если только в отношении какого-либо из активов не будет прямо выражена воля об обратном.

Возможность пользования синьорой Паолой Франки любыми благами в период совместного проживания с д-ром Маурицио Гуччи – автомобилями, летней и зимней резиденциями, расположенными в туристических местах, или другим жильем, прогулочными катерами и т. д., – будет немедленно прекращена после завершения сожительства. При этом синьора Паола Франки не будет претендовать на дальнейшее пользование этими благами.

Ст. 7 – Использование имени

За исключением специального разрешения приобретение товаров синьорой Паолой Франки, а также все сделки и декларации, связанные с выплатой денег или принятием на себя обязательств любого рода, должны осуществляться синьорой Паолой Франки исключительно от своего имени и под свою личную ответственность.

При отсутствии специального распоряжения возможное использование имени д-ра Маурицио Гуччи и заявление о том, что она действовала от его имени, не влечет за собой для д-ра Маурицио Гуччи принятия на себя каких-либо обязательств, в результате чего синьора Паола Франки будет нести прямую и единоличную ответственность своим собственным имуществом.

Ст. 8 – Продолжительность

Каждая из сторон имеет право прекратить совместное проживание в любой момент и по любой причине.

Ст. 9 – Отношения после прекращения совместного проживания

В случае прекращения по какой-либо причине совместного проживания каждая из сторон сохраняет исключительное право собственности на свою мебель, недвижимость и личные вещи, заявляя о своем отказе от любых притязаний на имущество, принадлежащее непосредственно другой стороне.

В частности, ни одна из сторон не будет предъявлять другой никаких претензий, вытекающих из прекращения по какой-либо причине отношений совместного проживания.

Ст. 10 – Смерть

В случае смерти одного из сожителей другой отказывается от претензий на имущество покойного, признавая все права законных наследников и обязуясь не чинить им никаких юридических или материальных препятствий в соответствии с законодательством, регулирующим порядок наследования.

Ст. 11 – Внесение изменений

Стороны оставляют за собой право изменять настоящее соглашение по взаимному согласию и в письменной форме.

Далее следует это приложение:

В рамках соглашения о сожительстве, подписанного (дата) между д-ром Маурицио Гуччи и синьорой Паолой Франки, стороны договорились о следующем: в случае, если д-р Гуччи решит прекратить совместное проживание, он, чтобы позволить синьоре Паоле Франки справиться с материальными нуждами, возникшими в связи с прекращением фактического союза, заявляет о своей готовности обеспечить сожительнице единовременную выплату в размере … лир. Выплата этой суммы не влечет за собой для синьоры Франки какого-либо «права на содержание» или на периодическую выплату пособия со стороны д-ра Маурицио Гуччи.

Вместе с настоящим соглашением синьора Паола Франки подписывает документ, в котором подтверждает, что в случае выполнения условий для выплаты вышеуказанной суммы она больше не имеет претензий к д-ру Маурицио Гуччи.

Будем честными, от документа совсем не веет романтикой. «Тщательное соблюдение строгих мер предосторожности в отношении имущественного положения д-ра Маурицио Гуччи», как определит кассационный суд. О нем можно говорить что угодно, но тот простой факт, что ты почувствовал необходимость составить это соглашение, говорит все о твоих чувствах и показывает, насколько ты был опытным, трезвомыслящим и дальновидным.

11 июня 1998 года в Миланском суде присяжных адвокат Фабио Франкини Бауманн, твой лучший друг, рассказал о существовании соглашения. «Маурицио Гуччи не хотел жениться на Паоле Франки, – писали газеты с его слов. – Он задумывался о соглашении о сожительстве». Договор, который так и не был подписан: убийца появился раньше. «После развода с Патрицией Реджани, – продолжал адвокат, – он не хотел ничего слышать о браке».

Франки часто говорила о «настоящем сожительстве, more uxorio (как муж и жена), которому суждено длиться долгое время». Соглашение, как мы видели, смотрело на будущее отношений более реалистично: оно остановилось на «жить вместе в долгосрочной перспективе». «В долгосрочной перспективе» – здесь слышится возможность, надежда, но не уверенность.

И потом, соглашение не было ad personam (персональным). В суде Франкини Бауманн скажет, что, попросив его составить этот документ, ты подразумевал «как отношения с синьорой Франки, так и любые другие отношения». Это шаг, пояснит судьям твой адвокат, был предпринят, чтобы «защитить его имущество в рамках любых личных отношений, которые могут возникнуть».

Ты не раз проявлял благоразумие, даже в условиях неоднократных просьб твоей спутницы управлять твоими счетами по доверенности. «Два или три раза Гуччи говорил мне о настойчивых просьбах синьоры Франки выдать ей доверенность на совершение операций по его счетам, – расскажет Франкини Бауманн на слушании 6 ноября 2001 года. – И тогда же Гуччи говорил, что совершенно не желает этого делать». Лилиана Коломбо, твой секретарь, на слушании 5 ноября 2002 года поддержала его: «В начале совместного проживания доктор Гуччи сказал мне, что синьора Франки попросила выдать ей доверенность на право управления банковским счетом доктора Гуччи, чтобы контролировать расходы по ведению домашнего хозяйства. Доктор Гуччи сказал, что предпочитает оставить все как есть». В тех же показаниях синьора Коломбо пояснила окончательную причину твоих опасений: «Доктор Гуччи сказал мне, что поручил адвокату Франкини Бауманну подготовить договор, чтобы в случае разрыва отношений между доктором Гуччи и синьорой Франки доктор Гуччи мог договориться с синьорой Франки. Он сказал, что все, что у него есть, в любом случае будет принадлежать его дочерям».

Трудно поверить, что при такой расстановке барьеров, отстранении от твоих счетов, твоего движимого и недвижимого имущества, твоих дел, сожительница Франки действительно была «как жена», но на этот счет может быть и другое мнение.

Это были отношения двух сознательных и (поскольку мы оба любим море, надеюсь, ты поймешь, как нельзя более подходящий и положительный смысл этого слова) опытных моряков. Два человека решили идти по жизни вместе, причем один из них (ты) был больше наделен здравым смыслом. То, что твои убийцы нанесли удар и по женщине, с которой ты прожил шесть-семь месяцев (Франки и ее сын переехали в твою квартиру на корсо Венеция в конце лета 1994 года), бесспорно, но не до такой степени, чтобы оставить новоиспеченную сожительницу на улице. Речь все же идет о предприимчивой женщине из высшего общества с высокооплачиваемой работой, двумя удачными браками и квартирой на виа Витторе Пизани, оплаченной бывшим супругом Джорджио Коломбо. Она содержала ее и бывала в ней во время вашего совместного проживания. А если я скажу тебе, что в этой квартире она развлекалась с другими мужчинами? Это то, о чем известно из прослушивания телефонных разговоров того времени. Но оставим это, так лучше. К тому же нет необходимости обращать внимание на этот «секрет», чтобы понять, из какого теста сделана Франки. Сокрытие таких деталей за обобщениями – оскорбление по отношению к действительно беспомощным и отчаявшимся женщинам.

Франки не придет на твои похороны: «Потому что там не было Маурицио», – скажет она, чтобы это ни значило. Она проводит тебя частной заупокойной службой. Но только после «взятия» дома на корсо Венеция и виллы в Санкт-Морице. Материальные интересы оказалась важнее боли. Сострадание, достоинство и любовь должны были бы заставить ее уйти, унося с собой разбитое из-за твоей смерти сердце. Вместо этого, как будто недостаточно было непорядочных и необдуманных поступков, она начала судебное разбирательство против нас, твоих дочерей. Долгая, безумная, изнурительная кампания, которая закончится только в 2020 году.

В результате твоей скоропостижной смерти, поскольку я (14 лет) и Алессандра (18 лет) были в то время несовершеннолетними по швейцарским законам, в дело вмешалось Управление по защите прав детей и взрослых из Верхнего Энгадина. Опираясь на мамино заявление, оно признало ее способной управлять нашим имуществом (то есть твоим, единственными наследниками которого были мы). А также, как единственному оставшемуся в живых родителю, ей было предложено составить опись всего имущества, кредитов и долгов, как того требует швейцарский гражданский кодекс, и ежегодно отчитываться о том, как она распоряжается имуществом. «Я совершенно точно не намерена прикасаться к активам своих дочерей или пользоваться ими, за исключением снятия средств, необходимых для ежедневных текущих расходов», – заявила она. Это была катастрофа: два года безумных и непрозрачных трат, списанных на нас, дочерей. Патриция легкомысленно распоряжалась нашими активами, как своими собственными, пользуясь невниманием швейцарских властей.

После двух лет расследования твоей смерти на рассвете 31 января 1997 года нашу мать арестовали по обвинению заказном убийстве. Очередное потрясение: сначала ты, теперь она.

В тот момент, поскольку я была еще несовершеннолетней, меня передали на попечение бабушки по материнской линии, Сильваны Реджани. Еще одно плохое решение. Бабушка дошла до того, что проворачивала какие-то операции со счетом Алессандры без ведома моей сестры.

Тем временем Франки попыталась вмешаться в уголовный процесс против твоих убийц, выдвинув себя потерпевшей стороной. Но Миланский суд присяжных отклонил ходатайство, и в мае 1998 года ее исключили из процесса.

3 ноября 1998 года суд первой инстанции признал нашу мать виновной и приговорил ее к 29 годам лишения свободы. Франки снова взялась за дело, и на этот раз ее мишенью стала я. В своем заявлении в итальянский суд по делам несовершеннолетних она утверждала, что я несовершеннолетняя, и мое наследственное имущество было в беспорядке. Она предложила себя в качестве опекуна. Предложение, в котором формально не было необходимости, поскольку мой наследуемый капитал охраняли швейцарские органы опеки, а личными счетами управляла бабушка по материнской линии. Инициатива не имела юридической силы: женщина, к тому же мать, осознающая, какие последствия для подростка может повлечь такой поступок, остановилась бы. Но Франки все равно шла вперед как танк. Мне пришлось предстать перед судом по делам несовершеннолетних в Милане в присутствии моего швейцарского опекуна – чтобы пройти собеседование с судьей, который, хоть и вежливо, но задавал вопросы, на которые я не хотела бы отвечать. В итоге судья по делам опеки отклонил прошение. Там, где совесть Франки промолчала, восторжествовала справедливость.

Оставалось открытым дело, возбужденное Франки в июле 1998 года против нашей матери и остальных членов банды (Джузеппины Ауриеммы, Бенедетто Черауло, Ивано Савиони и Орацио Чикалы). Целью иска было получить компенсацию за ущерб – имущественный (за упущенные возможности) и моральный (в связи с прекращением отношений), – который она и ее сын (который был не твоим сыном) понесли в результате преступления. Поражает то, с каким упорством эта мать втянула в дело собственного сына, – настолько, что у некоторых создалось впечатление, будто это действительно твой сын, а не ее бывшего мужа Джорджио Коломбо. Да, мы говорим о человеке, который обвинял нашу мать в манипулировании дочерьми против бывшего мужа. Как ни странно, эту битву она выиграет. В начале 2004 года суд Милана удовлетворил требование Франки о компенсации, признав ее сожительницей more uxorio, и приговорил «ответчиков, совместно и по отдельности, к выплате суммы в размере 692 758,30евро в текущей валюте, плюс проценты по ставке 4,6 % годовых с 27 марта 1995 г. до даты вынесения решения и законных процентов с момента вынесения приговора до остатка суммы, а также судебных издержек». Это один из приговоров, которые называют «историческими»: впервые было признано право сожительницы на отношение к ней, как к жене. Очередная победа, на тот момент, не принесшая удовлетворения.

17 марта 2000 года решение суда второй инстанции подтвердило первый приговор и срок в 26 лет тюремного заключения для нашей матери. Патриция Реджани утратила дееспособность. Ее опекуном стала мать Сильвана, наша бабушка, а я – заместителем опекуна. На тот момент у мамы не было ни собственности, ни ресурсов для возмещения ущерба.

Франки в ответ возбудила дело об «обязательстве третьего лица». По ее словам, дочери должны были выплачивать матери ренту, благодаря которой ее иск был бы удовлетворен. Она хотела обеспечить себе пожизненный доход, открыв двадцатилетний период судебных баталий. В то же время Франки потребовала и добилась ареста мебели в твоей квартире на корсо Венеция.

Первой и второй инстанции оказалось недостаточно: обе однозначно согласились с нами, установив, что право на пожизненную ренту (поскольку оно было связано с разводом и носило сугубо личный характер) утрачивается со смертью бывшего мужа виновной и не переходит к наследникам. Не сумев добиться желаемого результата, Франки лучше подготовила игровое поле, заменив участников: она подала прошение о замене законного опекуна Патриции. Да, мать не годилась, поскольку она действовала в интересах дочери и препятствовала бы требованиям кредиторов. Поэтому, вопреки закону, в июне 2008 года судья Миланези назначила стороннее лицо, которое будет удовлетворять интересы Франки, вместо того чтобы оставить эту роль матери Патриции. В 2017 году Апелляционный суд (председатель Мариано дель Прете, советник-докладчик Россано Тараборелли) отменил это решение. Соглашение между бывшими супругами было признано положением, не связанным с разводом, но имеющим наследственный характер. В результате на нас с Алессандрой легло немыслимое бремя: платить женщине (да-да, нашей матери, кошмар внутри безумия), окончательно приговоренной к 26 годам лишения свободы за убийство нашего отца.

В ноябре 2020 года Верховный кассационный суд отклонил нашу апелляцию на решение 2017 года. Судья Паоло Поррека даже не примет во внимание тот факт, что Патриция Реджани на момент совершения преступления и в течение последующих 14 лет никогда не претендовала на ренту. Но финальную печать сюрреализма на это дело поставит тот факт, что Паола Франки удовлетворила свои запросы к Патриции Реджани еще до вынесения приговора. Объект разбирательства исчез, но слепая «машина правосудия» двинулась вперед, не обращая внимания на аморальность этой ситуации. Потому что недостойно претендовать на получение прибыли от своей жертвы. Но пусть будет так. Тебя, папа, будто убили во второй раз. Кто-то сказал, что за грехи отцов (и матерей) не должны расплачиваться дети: как мы видим, этот принцип изжил себя.

После вынесения решения в 2020 году Франки получит компенсацию, запрошенную в 1998 году и признанную судьями в 2004 году. Она мечтала об этом 22 года, и вот, наконец, эта кругленькая сумма оказалась так близко, и она может ее ухватить. И не важно, если для этого ей придется растоптать твоих дочерей: настоящая любовь не знает преград…

Дорогой папа, мне хотелось бы сказать тебе, что история Франки на этом заканчивается. Но, к сожалению, не могу. С момента твоей смерти и до сегодняшнего дня она не отступала, не жалела сил и делала все, чтобы ассоциировать себя с твоей фамилией – нашей фамилией. Она никогда не могла похвастаться ею официально, но регулярно использовала ее для своего обогащения, а заодно чтобы бросить тень на нас. При этом ее действия говорят о чувстве глубокого сожаления, вызванного скорее утратой финансовых возможностей, а не человека, который был рядом с ней.

3

Фабио Франкини Бауманн, свет во тьме

Дорогой папа,

ты знаешь, некоторые люди похожи на лучи солнца. Они появляются и озаряют все, делают явным то, что еще мгновение назад было скрыто в тени. Они освещают путь. Если такой человек рядом с тобой, все становится проще, потому что он высвечивает препятствия, которые, будь уверен, тебе придется преодолеть. Это полная противоположность людям, несущим тьму: те приходят с недобрыми мыслями, и все исчезает из виду. Если ты впитаешь эти мысли, тьма поглотит все вокруг тебя, повсюду будет чудиться угроза. Все покажется злом.

Фабио Франкини Бауманн был выдающимся человеком. 17 марта 2020 года он тоже покинул нас. Фабио, твой адвокат, твой самый близкий друг в последние годы. Человек, который занял твое место. Второй папа, к которому можно было прийти с самыми сложными вопросами, с кем можно было отмечать дни рождения и делить все эмоции, хорошие и плохие. Мой наставник. Опытный, мудрый и заслуживающий доверия советчик, который поддерживал меня в самые сложные моменты моей жизни. Но прежде всего он учил меня – незаметно, без назидательности воспитателя, с типичной для него снисходительной и участливой улыбкой, – преодолевать их самой. Роль, на которую не претендуют по крови, но принимают свободно и по обоюдному согласию, на основе взаимной симпатии в самом широком смысле этого слова. Симпатия как сопричастность к тем же чувствам, удовольствию или огорчению, предрасположенность испытывать похожую страсть к чему-то. Потому это чувство так важно и выходит за рамки признательности и восхищения.

Фабио стал для меня маяком в самые тяжелые моменты моей жизни. Когда я – сначала подростком, потом взрослой женщиной – мирилась с твоим отсутствием, когда мне, как наследнице, пришлось столкнуться с вероломством, подлостью и неуёмной жадностью тех, для кого агрессия по отношению ко мне и Алессандре стала смыслом жизни.

Говорить с тобой о Фабио – все равно что раствориться в сладостном рассвете после того мрака, который мы пережили из-за недостойных деяний Паолы Франки. Было нелегко рассказать тебе «маленькую гадкую историю», главной героиней которой была и остается эта женщина. Знаю, что и тебе было непросто ее слушать. Но я должна была сделать это. А теперь, миновав тьму, давай наслаждаться светом: я хочу успокоить тебя, папа. Ты не мог оставить меня в лучших руках.

Фабио вошел в твою жизнь как адвокат, но с другой стороны: он представлял интересы оппонента в неизвестном мне деле, касающемся Гуччи. Ты, во всем позитивный, прагматичный и любопытный, оценил его качества. Под мантией строгого профессионала ты увидел человека, которого ситуация поставила по другую сторону, в ряды противника. Ты не был узником шаблонов и предрассудков: тебе понравилось то, что ты увидел, и поэтому ты не позволил ему уйти из твоей жизни. Он станет твоим доверенным лицом в компании и твоим адвокатом в деле о разводе. В пути, который начался в 1992 году в швейцарской Малойе и закончился два года спустя подтверждением приговора в Италии.

Честно говоря, в то время Фабио мне не нравился. Как я могла смириться с тем, что незнакомец может причинить боль моей матери? Я безоговорочно любила ее, как дочь любит свою мать. Он был постоянной угрозой. Безусловно, он был прекрасным адвокатом, но – или, может быть, поэтому – безжалостным. Например, он без колебаний отправил документы на развод, когда мама восстанавливалась после тяжелой операции на мозге. Лишь позже стало известно, что опухоль была не такой серьезной, как предполагали врачи. Сама операция прошла бы гладко, но документы, которые прибыли в тот момент, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Это безразличие к физическому и психологическому состоянию возмутило меня, и я переживала его как личное оскорбление. Логично, что я отнесла Фабио к числу «плохих парней». Моя мать поняла это и подлила масла в огонь, разжигая ненависть к тебе и твоему адвокату своими истериками.

После твоей смерти мать поручила решение сложного вопроса о наследстве миланскому адвокату Пьерджузеппе Пароди. Но они не сошлись характерами, и в начале лета Пароди заменили на Франкини Бауманна. Ненавистный Франкини Бауманн. Это не так странно, как может показаться. Фабио, выступая в роли твоего близкого друга и адвоката, как никто другой из профессионалов, знал о твоей и, соответственно, нашей ситуации с наследством.

Через несколько месяцев после твоей смерти в 1995 году отношения с Фабио стали более близкими, чем когда-либо. Наше общение становилось не только более тесным, но еще и поменяло знак. Он был уже не врагом, но союзником. Осадок обиды и определенного недоверия остался, но мы понимали, что вынуждены привлечь его на свою сторону.

Нас с Алессандрой, еще несовершеннолетних в то время, передали на попечение матери, которая, в свою очередь, находилась под надзором органа опеки. По согласованию со швейцарскими юристами и Фабио, он должен был проконтролировать процесс наследования. Так прошло два года, пока 31 января 1997 года наш привычный уклад не разрушило новое потрясение. Мою мать арестовали по обвинению в организации твоего убийства.

Мне исполнилось 16 лет, но я была еще несовершеннолетней, и поэтому на меня распространялось действие двух органов опеки. Один, в лице адвоката Гвидо Ладзарини, занимался административными и экономическими вопросами. Другой заботился – точнее, должен был заботиться – обо мне лично. Я имею в виду Сильвану Реджани.

Новая экстренная ситуация заставила нас сделать еще один шаг навстречу друг другу, но я оставалась холодна по отношению к Фабио. Вместе с тем ощущалось, что его участие в нашей жизни выходит за рамки служебного долга, поскольку Фабио был очень привязан к тебе. Так или иначе он всегда сопереживал нам, начиная с посещений памятных мероприятий и заканчивая поздравлениями с праздниками. В его знаках внимания я увидела искренность, которая заставила меня усомниться в своих чувствах.

Тем временем я взрослела, стала совершеннолетней и начала непосредственно заниматься нашей яхтой Creole – всем, что связано с управлением и администрированием судна. Но я пока не могла все решать самостоятельно. Поэтому Фабио сопровождал меня в Пальма-де-Майорку, где находилась Creole. Это были короткие поездки, на один-два дня, но хлопотные, потому что ответственность, которая лежала на мне, казалась огромной.

Из Санкт-Морица я отправлялась на машине в Милан, встречалась с Фабио, и вместе мы летели в Барселону или Мадрид (зимой прямых рейсов не было), откуда перебирались в Пальма-де-Майорку. На Creole мы были в компании капитана и команды, которые поначалу рассчитывали воспользоваться моей неопытностью. Но они не подумали о Фабио, который, не растерявшись, мог ловко поставить их на место. Это было чем-то вроде рабочих поездок. Фабио чувствовал мою настороженность, а я не пыталась ее скрыть: в конце концов, я переживала двойное горе. Но иногда, совершенно неожиданно, эти поездки принимали другой, почти дружеский характер. Они были похожи на комические этюды, разыгрываемые между актами основной пьесы: компетентный Адвокат и новоиспеченный Наследник. Любой, кто видел нас за столиком бара или ресторана, мог подумать, что мы отец и дочь. Пока однажды за ужином стена не рухнула окончательно.

До этого я видела в Фабио взрослого человека железной дисциплины, этакого сурового и непреклонного профессора. Не знаю, кто из нас двоих предложил тот итальянский ресторан в Пальма-де-Майорке. Хозяин, неугомонный тосканец, не знал нас, но вел себя так, словно мы были его самыми близкими друзьями. Его полное улыбок и остроумных подшучиваний гостеприимство опьянило нас. Мы чувствовали себя частью семьи. Сама того не осознавая, я ослабила бдительность, с удовольствием слушала, как Фабио рассказывал мне о себе, и в ответ делилась, доверяя что-то свое. Все было естественно, спонтанно. Адвокат будто исчез – на его месте появился другой человек, старший друг. Я чувствовала, что он здесь, со мной, чтобы разделить этот момент, а не за вознаграждение. Фабио был таким: и в последующие годы у меня будет много тому подтверждений. Он был безупречным профессионалом, но прежде всего – справедливым человеком, выбравшим жизнь адвоката, именно жизнь, а не просто карьеру – из любви к закону и справедливости. Одним из тех мужественных и достойных людей, которые ставят благо других выше собственной выгоды. Душевным человеком, занявшим место рядом со мной, чтобы выполнить обещание, тайное обещание, данное тебе: позаботиться о твоих дочерях. Обещание, которое кто-то другой после твоей смерти забудет. Но не он – Фабио был верным человеком.

Тот ужин развеял все страхи. Началась новая глава. Поездки становились все более частыми, и я, все больше убеждаясь, что могу положиться на Фабио, впитывала его стиль и понемногу узнавала все необходимое для управления судном и компанией. Я не могу назвать это уроками, скорее это была бережная передача знаний через личный пример.

От него я узнала, что система – это самое главное, это рабочий инструмент, который мы тоже можем унаследовать. Но для того, чтобы он был эффективным, мы должны сделать его полностью своим, дисциплинированно и самокритично персонализировать его. Основы заключались в следующем: все записывать, не переставать делать пометки, фиксируя каждый шаг, и читать полностью любой документ, даже незначительные детали, потому что рано или поздно они окажутся решающими. Чтобы разобраться в документе, его нужно прочитать от начала до конца. От начала – значит с даты, основного адресата и тех, кто в «копии для информации». Словом, от первой чернильной точки до последней. Дьявол таится в малозаметных деталях.

Уверенность росла от поездки к поездке. Постепенно я открывала для себя человека, отличного от того, каким я его себе нарисовала. Никакого серого и беспринципного юриста. Далекий от безжалостного рационального профессионализма, Фабио был настоящим сокровищем. Его культура и честность сложились в этику, которая не допускала обходных путей и оправданий. Он был человеком чувствительным и нравственным, ненавидящим морализаторство. От него я узнала, что в любой ситуации нужно выбирать путь, который указывает тебе совесть. Пусть даже этот путь не будет легким, но потом, когда ты посмотришь на себя в зеркало, тебе должно понравиться то, что ты там увидишь. Я поняла, что цель не оправдывает средства: благородство цели начинается с отказа от неблагородных средств. Это не значит, что нужно отказаться от борьбы, если она необходима. Это лишь значит, что бороться нужно честно, соблюдать правила, прислушиваться к голосу совести, предвидеть последствия каждого поступка и нести за него ответственность в полной мере.

Сначала я называла его «профессор», потом «адвокат», потом просто Фабио. Перешла с «вы» на «ты». Время от времени, чтобы подразнить, я называла его то профессором, то адвокатом. Он подыгрывал мне, но не отвлекался от «миссии», которую ты доверил ему. И отчитывал, если я слишком много сквернословила, даже если мы говорили с глазу на глаз. Мы разговаривали каждый день: рассказывали друг другу, как дела, какие планы, как все прошло. Обычай, не принятый как должное между отцами и детьми. Я рассказывала ему об Энрико, парне, который позже стал моим мужем, а он вспоминал свою юность, как участвовал регатах на своем Finne. Фабио тоже любил море и парусные лодки. При каждом удобном случае он рассказывал мне о тебе, но как бы невзначай, не делая на этом акцент. Рассказывал про твое жизнелюбие и желание веселиться, о твоем интеллекте и увлечении конструированием. О твоей меланхолии и слабостях, как мужчины, как мужа, как не совсем идеального отца. Короткие рассказы заканчивались фразой, которую он произносил шепотом: «Он очень любил тебя, но, к сожалению, не нашел лучшего способа выразить это…» Словами, от которых и сегодня, когда я повторяю их про себя, в животе словно разверзается дыра. Это открыло мне те стороны тебя, о которых я не знала, и часто пробуждало воспоминания, которые я похоронила глубоко внутри себя. Если бы в те минуты я закрывала глаза, то могла бы представить, что передо мной не он, а ты – мой отец.

Судя по тому, что рассказывал Фабио, тебя можно было назвать человеком, «несущим свет». Вечный Питер Пэн. Он подчеркивал: это не означало безответственность – это значило сохранить в себе детское восприятие мира, когда все вокруг казалось чудом. Его рассказы подарили мне образ человека, который многое мог и охотно пользовался своими возможностями (например, сесть на частный самолет и полететь в Париж на ужин). Который мог радоваться даже мелочам: съесть сэндвич с салями из уличного ларька с друзьями было для тебя счастьем. Маурицио, которого знал Фабио и о котором рассказывал мне, был влиятельным человеком (имя, компания, успех, всемирная слава), но не рабом величия, которое ему обеспечивало его состояние (или – обеспечивал его банковский счет).

Ты обожал футбол. Фабио использовал любую возможность, чтобы напомнить мне об этом. Неизменно щелкал механизм, открывающий сейф памяти. Недостатка в воспоминаниях не было. В детстве в Санкт-Морице я, сорванец, бросала тебе вызов каждый день: мы вдвоем, один на один. Я на воротах, ты решаешься на воображаемый пенальти. Не знаю, ждали ли вы после Алессандры мальчика. Мне сказали, что первое УЗИ было нечетким. Но если бы это был мальчик, его бы назвали Андреа. Вместо этого появилась я: Аллегра Гайя.

Ты любил мотоциклы. Парой слов Фабио запускал в действие машину времени. Я видела себя ребенком в Санкт-Морице, счастливой за рулем маленьких электрических мотоциклов, которые ты дарил мне по собственной инициативе. Так я проводила дни, подражая тебе. Ты ведь был настоящим мотоциклистом и очень любил катать меня на своем Honda Gold Wing, который выглядел как что-то фантастическое.

Однажды летним днем мы приехали покататься в небольшую деревушку недалеко от Санкт-Морица. Нашей задачей было оторваться по полной. Чтобы повеселиться, нужно было собраться всем вместе: ты и я на мотоцикле, Алессандра и наша мама на джипе. Мы бы приехали первыми, если бы мама не срезала по дороге из Шампфера. Видишь, папа, какие фокусы выкидывает память. Смотри, что происходит, когда слушаешь Фабио: мне в голову приходит одно из лучших воспоминаний о тебе и о нас четверых вместе. Счастливая семья. Еще одно воспоминание: через несколько месяцев после твоей смерти я нашла твой гоночный мотоцикл Aprilia в гараже в Санкт-Морице. Я ездила на нем, не имея ни малейшего представления, что это и почему он такой странный и неудобный. После очередного ожога голени я поняла: на этой штуке, как и на всех триал-байках, нужно ездить стоя…

Ты любил застольные удовольствия, которые делились на три вида: еда, выпивка и компания. Фабио был свидетелем этого бесчисленное количество раз. У меня всегда были похожие склонности. Помнишь обеды в ресторане Bebel›s на виа Сан-Марко в Милане? Это было одно из наших любимых мест. Простота заведения, интимность атмосферы, хорошее качество традиционных итальянских блюд (прежде всего тосканских). Золотистый свет, проникающий через окна из свинцового стекла, темно-зеленая деревянная обшивка стен, белые скатерти, дровяная печь для пиццы, буфет вдоль коридора, ведущий в зал, где столы расставлены свободно, на большом расстоянии друг от друга… Однажды моллюск «выплюнул» в меня струю воды: как же мы долго хохотали. Нашим местом встречи в выходные вечером был исторический ресторан Boeucc на пьяцца Бельджойозо, в самом центре Милана. Мы все были – а я остаюсь до сих пор – любителями морепродуктов, особенно моллюсков. Заказ был практически неизменным: 12 видов моллюсков. Пир. После ужина было приятно немного постоять на улице, посмотреть на старинные здания через освещенные окна.

Ты любил теннис. Как и Фабио. Но не я: в отношении к «белому спорту» мы совершенно не совпадали. Ты готов был мучиться под полуденным солнцем, лишь бы взять в руки ракетку, я же сходила с ума от футбола и мотоциклов. И все же сколько воспоминаний! Ты возил своих дочерей по всей Европе, чтобы увидеть самые зрелищные финалы[6]. Джон Макинрой и Андре Агасси, уровень был очень высок. Я видела, как в перерывах ты светился от счастья и оживленно комментировал нам тот или иной удар. Но во время игры ты был сосредоточен на технических приемах, словно расшифровывал древнее писание. Алессандра веселилась почти как ты. А мне было скучно: этот несчастный мяч, летающий с одной стороны корта на другую со сверхзвуковой скоростью, не приводил меня в восторг. Тем не менее я была счастлива быть там, вместе с отцом и сестрой. Я наслаждалась моментом.

Фабио возвращал мне тебя, возвращал тебе жизнь, которую кто-то у тебя отнял. Пусть не ту, которая могла быть, но хотя бы ту, что была. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что твое появление в нашей с ним болтовне не было случайным. В этом была какая-то стратегия. Твой друг, человек, которому ты доверил меня, таким образом защищал меня. Вместо того, чтобы строить барьеры и не подпускать к воспоминаниям – которые, безусловно, могут ранить, – он подталкивал меня к тому, чтобы я бросила вызов своим страхам и лицом к лицу встретилась со своей историей. Это было похоже на совместное переписывание моей жизни, наполнение ее теми фрагментами, от которых я решила отказаться. Монтаж кадров, отснятых так давно, придал форму повествованию. Он заполнил пустоту, компенсировал пробелы и непонимание последнего времени, годы разлуки и непостоянных отношений, неуверенности и взаимной неловкости.

Но Фабио не только собирал воедино кусочки моего прошлого, он работал еще и над моим будущим. С Энрико, парнем, который станет моим мужем и второй опорой в жизни, я познакомилась в 2005 году. В семье – об этом мы поговорим позже – сразу же поняли, что эти отношения чем-то отличаются от всех остальных. Бабушка Сильвана сразу же пошла в атаку, чтобы разлучить нас. «Энрико тебе не подходит, он нехороший парень». Она сказала, у нее есть доказательства – какие-то штрафы за парковку, – и начала расследование. Ни дня не проходило без ссор, и дело было не только в нелепой истории со штрафами. Реальная проблема заключалась в бабушкином страхе, что она может потерять свою власть надо мной. Она понимала, что этот красивый парень покорил мое сердце и может сделать меня счастливой. А я хотела защитить свою любовь, единственную настоящую радость после стольких лет. Тяжелая беспрерывная осада, которая продолжалась несколько недель. Я не верила тому, что видела и слышала, это не могло быть правдой. Это напоминало сюжет плохого романа, перенесенного в другую эпоху.

Помню, в один хмурый день я позвонила Фабио, после чего помчалась в его приемную на виа Лентазио, стены которой были увешаны картинами с парусниками. Я была в ярости и плакала. Буквально выплевывала слова, отчасти от стыда, отчасти от волнения. Он уже все знал, хотя мы еще не говорили об этом. Пока слушал, держал мою руку в своей. Не переставая плакать, я посмотрела ему прямо в глаза в тот момент, когда он начал говорить: «Любовь есть любовь, ты ничего не можешь с этим поделать, и твоя бабушка не сможет. Ты не должна чувствовать себя виноватой, малышка. Делай то, что хочешь, это твоя жизнь, ты можешь и должна выбирать».

Я пришла к нему – как пришла бы к тебе – с разбитым сердцем. Слова Фабио прояснили ситуацию. Мне нужно было принять решение. Конечно, как я могла не думать об этом. И я решила, что не откажусь от Энрико. Сказала бабушке, чтобы она шла к черту: клянусь, я словно прозрела. Стала видеть вещи и людей вокруг такими, какими они были на самом деле. Вернувшись домой, я сказала то, что должна была, кратко, но твердо: я пойду дальше. Конец дискуссии.

С того момента Фабио стал в шутку называть моего парня «Энрико ужасным». «Ужасным» – потому что твой друг, мой приобретенный отец, чувствовал, что Энрико, которого он любил как сына, заберет его девочку. Но сделает это только для того, чтобы она была счастлива. Это неизбежно для отцов, биологических или приобретенных: если они любят своих детей, то позволят им улететь из гнезда. В тот день, в его кабинете, я перешла от слез к плану: получить максимум от любви к Энрико. Фабио, должно быть, почувствовал некую перемену: он долго работал над этим, и мы еще не подошли к финишу, но изменения были уже очевидны. После стольких страданий я, наконец, нашла причину для счастья, положительный полюс, на который ориентировалась моя жизнь. В отличие от тех, кто требовал, чтобы я отказалась от любви, Фабио призывал меня проживать ее всю до последней капли.

Началась история, которая, благодаря ежедневной работе (ведь как писал Эрих Фромм, любовь – это искусство, требующее знаний и усилий), продолжается по сей день. История, которая дала свои плоды: двух наших замечательных детей. История, частью которой был и Фабио.

Мы с Энрико поженились дважды: первый раз – в Санкт-Морице, 24 ноября 2011 года прошла гражданская церемония, а второй – в Венеции, 10 декабря состоялась религиозная церемония. Вопреки всем прогнозам, снега в Санкт-Морице не было: небо, плотное и ярко-голубое, как эмаль, деревья, переливающиеся всеми красками осени, теплое солнце. Фабио приехал на восхитительной Audi S8 с двигателем Lamborghini, своей гордости. Эта машина всегда была предметом споров между Фабио и Энрико, комедии, которую они с удовольствием разыгрывали. Именно этот автомобиль спустя годы станет последним подарком Фабио для Энрико.

Ты был там, папа: мы чувствовали твое присутствие. Мне кажется, вы разговаривали друг с другом. Перед тем как подняться по лестнице музея Сегантини, где мы праздновали свадьбу, я видела его влажные, сияющие глаза: Фабио был взволнован больше, чем я. Он вел меня к началу новой жизни. Девочка стала женщиной. Фабио чувствовал гордость и ответственность за тот путь, который мы прошли вместе.

В Венеции для нас с Энрико все было так же прекрасно, но для Фабио это был еще более сильный прилив эмоций. Ведь он был рядом, когда я шла к алтарю базилики Санта-Мария-Глорьоза-дей-Фрари. «Лучше в очках или без?» – спросил он меня за мгновение до того, как двери церкви распахнулись и начал петь хор. Я рассмеялась. Очки оказались в нагрудном кармане его пиджака, спрятанные за платком. Шаг за шагом мы шли, и он крепко сжимал мою руку: то ли хотел успокоить меня, то ли боялся. Бывают моменты, когда отцы и дети меняются ролями: в тот день у меня было ощущение, что именно ему, Фабио, нужна была моя поддержка. Я уверена, что твои коленки в тот момент тоже дрожали бы.

Фабио Мария Франкини Бауманн родился в Галларате 26 октября 1944 года. Он умрет в Милане 17 марта 2020 года от опухоли головного мозга, глиобластомы, с которой боролся полтора года. От первого брака у него родились близнецы. Но любовью всей его жизни была Анджела, его вторая жена, которую он всегда называл «Анджелина». Ты помнишь ее, да? Сколько времени ты провел вместе с ней и Фабио. Красивая женщина, умная, сильная. Фабио познакомился с ней в конце 1980-х годов, и у них родились двое сыновей – Антонио и Джулио. Ты помнишь его кабинет, его огромную библиотеку? Ценное собрание книг по юриспруденции, насчитывающее более шести тысяч томов, семья передала в дар Миланскому католическому университету[7]. Лучший способ почтить память Фабио, его выдающуюся карьеру, и увековечить его дух поиска справедливости через закон. Я представляю, что вы снова вместе. Ты расспрашиваешь его, а он, как всегда неразлучный со своими часами Swatch со швейцарским флагом на запястье, делится новостями и рассказывает обо мне.

4

Сильвана Барбиери Реджани, дела семейные

Дорогой папа,

а теперь давай поговорим о Сильване Реджани. Мать моей матери Патриции. Полагаю, ты не очень хорошо ее знал. По крайней мере, не так хорошо, как мы, Алессандра и я, долгое время прожившие под ее крылом. Ежедневная близость, которая с моей стороны, признаюсь, приобрела характер покорности, принятой из ложно понятого чувства семейного долга и пассивности. Пассивность – болезнь, похожая на туман, с которой я жила с того дня, как осталась без тебя.

Для Сильваны существовали только деньги и проистекающая из них власть: даже семейные связи – мифические кровные узы – регулярно отходили на второй план, уступая место материальным интересам.

В детстве я почти не видела ее. Разумеется, ее приглашали на дни рождения и другие семейные торжества, например крестины или причастия. Но на Рождество она почти никогда не приезжала. Собраться вместе было трудно: мы любили проводить эти предновогодние дни дома, в нашем заснеженном Санкт-Морице или в Нью-Йорке, тоже сказочно красивом под белым покрывалом. Она же предпочитала оставаться в Милане, если изредка не решала поехать в Монте-Карло. Организовать совместный обед или ужин было бы несложно (мы столько раз обещали это друг другу), но благие намерения быстро испарялись. Я даже взяла в руки альбом, готовая к тому, что, возможно, ошибаюсь: память избирательна и показывает нам то, что мы хотим видеть. Остальное она хранит в тени или прячет за символами, которые порой не так-то просто расшифровать. Но что касается этой темы, память не подводила меня: на Рождество она не бывала с нами, потому что на семейных фотографиях, где фигурирует наряженная елка, ее нет. Все-таки ее отношения с дочерью были далеко не безоблачными, они предпочитали держаться на расстоянии друг от друга.

И все же в детстве меня тянуло к Сильване. Она была женщиной, полностью сосредоточенной на себе, всегда курсирующей из одного дома в другой. У нее была твердая воинственная походка, в которой чувствовалась уверенность в себе. Туфли на высоком каблуке, облегающие бедра юбки, сумка Gucci с синим, красным и белым греческим узором и золотым символом Дома в центре. Как говорил Франсуа Трюффо, это было воплощение гордости, с которой циркуль ее прекрасных ног измерял мир.

Сильвана была красива и знала это. Но она излучала холодный свет, который делал ее скорее надменной, чем аристократичной. Природа наделила ее изящными кистями рук, и, чтобы подчеркнуть это, она ухаживала за своими ногтями, как одержимая. Длинные, идеально покрытые красным лаком, венчающие красивые пальцы. Ногам она уделяла не меньше внимания. От природы у нее были рыжие и густые волосы, но прическа, которая вроде бы казалась простой, делала их еще более эффектными, дополняя ее облик: начесанные на макушке волосы были собраны в мягкий шиньон. Элегантное обрамление лица, сдержанное и в то же время воздушное, раскрывало характер женщины, которая старалась придать себе стать и одновременно неудержимо рвалась в свет.

Сильвана родилась в Милане, но выросла в Модене при ресторане своих родителей, которые передали ей любовь к традиционной кухне и изрядную ловкость рук. Но ей не суждено было стать кухаркой – ей бы подошла роль бухгалтера. Усвоенных навыков, впрочем, оказалось достаточно, чтобы покорить внучек. Лучше всего ей удавались тальятелле аль рагу: домашняя паста и мясной густой соус, который нужно было готовить несколько часов.

Переезд из провинции Эмилии-Романьи в Милан был связан с очень удачным браком: командор Фернандо Реджани открыл перед ней двери высшего общества. Посещение салонов промышленной буржуазии и путешествия по всему миру стали ее университетами. Она хотела быть тем, чем владела, но того, чем она обладала, ей было недостаточно. Удачное замужество обеспечило ей чрезвычайно комфортную жизнь до и после смерти мужа в сентябре 73-го. Однако переход в другое измерение произошел, когда ее дочь Патриция вышла замуж за тебя, Гуччи. Возможность каким-то образом разделить притягательность зятя и косвенно использовать огромные экономические ресурсы семьи придавала ее врожденным амбициям дополнительное мощное ускорение.

В своих воспоминаниях, переданных переданных судьям в ходе процесса, в котором нас троих обвинят, а потом оправдают в уклонении от уплаты налогов (об этом я расскажу позже), бабушка описывала историю недвижимости, доставшейся ей после смерти командора Фернандо: «Я избавилась от той собственности, которая имела особую эмоциональную ценность или вызывала неприятные воспоминания, и оставила ту, что была результатом работы моего мужа и приносила мне доход, – писала Сильвана. – Дом на корсо Маттеотти[8] – три спальни, с террасой и прислугой, я арендовала, поскольку еще не решила, где обосноваться […]. В Монте-Карло, куда переехала позже, я познакомилась с владельцем агентства недвижимости, который нашел мне квартиру – не очень большую (100 кв. м), но расположенную в престижном районе, прямо с видом на порт. Я прекрасно обставила ее, превратив в настоящее сокровище. Маурицио и Патриция часто оставляли со мной моих внучек, Алессандру и Аллегру, когда уезжали в кругосветные путешествия, и квартира становилась нам тесна. Тогда я купила новую, с прекрасным расположением и красивой террасой […]. Я часто принимала у себя друзей, виделась с князем, встречалась с большим количеством людей. В самый близкий круг входили, например, графиня Оффеддуцци, известная еврейская семья Альзарачи, семья Альдрованди, известные обувщики […]. В Милан я приезжала по делам, связанным с недвижимостью, и чтобы повидаться с дочерью, если она не была в Санкт-Морице или еще где-то. В то время в Монте-Карло проходила в основном светская жизнь, которая занимала большую часть моего времени, поскольку мне не нужно было работать и я могла распоряжаться своим наследством».

У меня остались яркие воспоминания о роскошной квартире в Монте-Карло. Она находилась на верхнем этаже шикарного здания с двойным входом: один, главный, с бульвара Мулен, другой – с авеню Гранд Бретань. Это был пентхаус, полностью облицованный белым мрамором, с обзором города в 360 градусов: из его окон можно было увидеть море, казино и один из поворотов Гран-при Формулы-1. Лифт поднимался в самый центр квартиры: направо – гостиная и кухня, налево – спальни. Сверкающая в лучах солнца терраса была под защитой зеленого занавеса пышного сада, переполненного цветами и красками, благоухающего розмарином и лавандой. Одним из бабушкиных талантов было садоводство, а мягкий климат княжества идеально подходил для этого хобби.

Жизнь с ней была праздником. Время должно было остановиться в те годы, в тех иллюзиях. Мне – не больше десяти, Сильване – за шестьдесят, но это женщина-ураган. Я любила ее. Все казалось таким, как должно быть. Счастье абсолютно ничем не омрачалось. Но время не стоит на месте, и из окна того самого движущегося поезда, под названием жизнь, мы видим, как на наших глазах меняется пейзаж, и не можем ничего с этим сделать. Лет через десять бабушка предстанет передо мной совсем другим человеком.

После маминого ареста мы оказались неразрывно связаны: других родственников, которые могли бы взять нас под свою опеку не было. В итоге мы стали жить вместе. И с годами у меня сложилось другое представление о ее характере: я видела в нем противоположность моему образу жизни, но у меня не было полной картины. Мы быстро росли, и многих вопросов уже нельзя было избежать. С возрастом ей становилось все труднее обходиться без нас. Спина искривилась, трость стала необходимостью, туфли на плоской подошве заменили высокие каблуки. Алый цвет ногтей периодически уступал место менее броским цветам, волосы становились все менее ухоженными. Ее неспособность управлять большим и сложным наследством проявлялась все более отчетливо, как смесь некомпетентности и кривых расчетов. Ситуация ухудшилась до предела, вплоть до того, что эта женщина, настолько любимая мной когда-то, превратилась в незнакомку, которой мне больше нечего было сказать.

Дорогой папа, я бежала, поскольку торопилась добраться до ключевого слова: отчуждение. Еще до смерти Сильваны в 2019 году мне стало ясно, что невозможно быть большими противоположностями. Это была уверенность, зревшая годами, а потому не подверженная ллюзиям. Она была выкована огнем (шоком, болью) огромного количества споров и неприятных открытий. То же самое отчасти (только ты, папа, знаешь, как мне больно это говорить) относится и к моей матери. Ведь пуповина между ними никогда не обрывалась: пуповина, сплетенная из нитей амбиций, жадности, беспринципности и цинизма. Бабушку и мать отличает только характер: жесткий у Сильваны и слабовольный – у Патриции. Дружеские отношения, основанные на паразитизме, и даже на предательстве, бабушке удавалось поддерживать на расстоянии почти до конца своих дней, пока старость и усталость не взяли верх. С мамой же всегда срабатывали преувеличенный интерес и лесть.

Наша мать снова и снова делала один и тот же выбор. Мы, ее дочери, подобно шекспировской юной Корделии, отказывались участвовать в состязании в лести, устроенном королем Лиром, потому что были убеждены, что настоящая любовь – это всегда говорить правду, даже если она звучит грубо. Между нами и присосавшимися пиявками с их принимаемым за дружбу раболепием, которых Патриция встречала в камере или адвокатской конторе, она всегда выбирала последних.

Не хочу строить из себя святую, у меня тоже есть свои недостатки. Но в одном я уверена: ценности, на которых строится моя жизнь, отличаются от тех, что исповедовали мои мама и бабушка. Я верю в справедливость, в уважение к себе и к другим, в чувство ответственности – одним словом, в этику. Верю в семью, но не в клан. Верю, что семья – это сообщество, основанное на любви, на добровольном договоре верности, который должен обновляться каждый день.

Для меня немыслимо ставить личную выгоду выше блага близких людей, как это всегда делала моя бабушка. Немыслимо ставить деньги выше привязанностей. Я знаю, что, говоря это, делаю себя уязвимой для иронии и подозрений в неискренности: мол, легко так говорить, когда ты Гуччи. Я бы с удовольствием отказалась от денег ради безмятежной жизни, в которой могла бы свободно реализовывать свои мечты и амбиции, вместо того чтобы вечно обороняться от моего злейшего врага – семьи. Сегодня я предпочитаю носить фамилию мужа и детей: это та семья, которую я действительно считаю своей, та, о которой я всегда мечтала. И горжусь ею. Фамилию, которую унаследовала от тебя, папа, я ношу в своем сердце: уверенность в том, что она хранится вдали от грязи светской и криминальной хроники, доставляет мне безмерную радость.

Давай вернемся назад, в 1995-й, и восстановим нить разговора. Мы говорили о Сильване.

Как я уже сказала, до дня твоей смерти ее присутствие в нашей повседневной жизни было эпизодическим. Преступление стало началом нового этапа. Все взорвалось. Мы сблизились, но жили с мамой. Вокруг нее уже тогда были люди, которые не нравились бабушке. Самой неприятной из всех для нее была Пина Ауриемма, которая вскоре войдет в (криминальную) хронику как «колдунья».

Джузеппина – известная как Пина – Ауриемма. Нет, она не была колдуньей, но «колдовать» у нее получалось неплохо. Скажем так, с твоей помощью она вошла в нашу жизнь. Вы познакомились летом 1976 года в спа-центре на Искье. Она из семьи предпринимателей, занимающихся производством продуктов питания, с хорошими связями. Пина помогла вам найти дом для отдыха на острове. Но покорило вас ее умение разряжать обстановку, типичное для неаполитанцев. Она сразу же применила его на практике, когда выкупила лицензию на франшизу Гуччи в Неаполе. Бизнес не пойдет, магазин закроется, но связь между вами установилась прочная. Время от времени вы посещали гадалок, астрологов, экстрасенсов: причуды, о которых ты вскоре забудешь, в то время как мама застрянет в этом мире навсегда.

Тогда и зародилась слава колдуньи Ауриеммы: именно она выводила вас на лучших «игроков» рынка… С годами их отношения с мамой превратились во взаимную зависимость: как психологическую, так и экономическую. Ауриемма была помощницей, компаньонкой, «психотерапевтом» в самые тяжелые периоды депрессии Патриции, иногда даже няней для нас, дочерей. Мать безропотно во всем ей потакала: селила ее в своей гостинице, когда Пина приезжала в Милан, и ежемесячно щедро оплачивала все оказанные услуги.

Бабушка не одобряла этих отношений. Она презирала Ауриемму и колдунья откровенно отвечала ей взаимностью. Поэтому, чтобы сохранить мир и покой, мама старалась не допускать их встреч.

Но 31 января 1997 года, в 4 часа утра, Патрицию арестовали. Это был второй удар, такой же жестокий, как и первый. Сначала башни-близнецы, затем отец и мать, пали одна за другой. Мы снова были под обломками.

Овдовев, Сильвана жила между Миланом и Монте-Карло. Арест Патриции заставил ее стать бабушкой на полный рабочий день. «Сохранив свою резиденцию и различные знакомства в Монте-Карло, – писала Сильвана в своих воспоминаниях, отрывок из которых мы уже видели, – мне стало необходимо (конечно, не по своей воле) чаще бывать в Милане и Санкт-Морице, как для встреч с дочерью, так и для переговоров с адвокатами». Бабушка подчеркивает, что такой шаг, включая переезд на корсо Венеция, был связан с чрезвычайными обстоятельствами, в которых оказалась ее семья, дочь и внучки. Не жадность: если бы обстоятельства позволили, она была бы рада уединиться в Монте-Карло, ведя «размеренную жизнь, – безусловно, богатую, но не стремясь к показной и чрезмерной роскоши. Я была осторожна с любыми тратами…». Мы проводили больше времени в Санкт-Морице, чем в Милане, где нам все больше перекрывали воздух, но шум СМИ о «деле Гуччи» долетал аж до гор Энгадина.

Бабушка разрывалась между нами в Швейцарии и адвокатами в Милане. Ее возмущало то, что Ауриемма полностью подчинила себе ее дочь. Но сегодня мне интересно, не возникла ли эта тревога еще и из-за ее чувства вины. Спустя годы, собрав воедино множество свидетельств, слухи о том, что Сильвана знала о вине своей дочери, показались мне далеко не беспочвенными. Сама Ауриемма, например, говорила, что Сильвана все знала. Сегодня, вспоминая это, я не удивляюсь, но в то время это казалось немыслимым. Через несколько лет и она окажется в этом адском кругу зловещих людей. Мой личный Малеболже[9], в котором толпа лицемеров, льстецов, воров, мошенников, советчиков и сеятелей раздора, что я встречала в своей жизни, беспорядочно мечутся в едином оглушительном хаосе, а чудовищные крылатые фигуры, наполовину стервятники, наполовину адвокаты, или «закадычные друзья», опускаются на их головы, вонзая когти при каждом шаге.

Но тогда все это было немыслимо. Мне всего 16, и за что-то, за кого-то надо было держаться. Мамина невиновность и барьер, воздвигнутый бабушкой, – все, что у меня осталось от целостности, основательности. А если бы все было иначе? Например, мы с Алессандрой в швейцарской школе-интернате, строгий швейцарец, управляющий нашим имуществом, и ничто не нарушает тишину жизни, лишенной самого главного для ребенка – родителей…

Не уверена. Время от времени я думаю об этом, но потом говорю себе, что сегодня я такая, какая есть (и имею то, что имею: двух замечательных детей и прекрасного мужа). И все это несмотря на то, через какие испытания я прошла, а может, и потому, что они случились в моей жизни. Невозможно вернуться назад и переписать сюжет жизни – так бывает только в кино. В конце концов, ошибки гораздо важнее удач: если смотреть на них без жалости к себе, понимать их, они всегда чему-то учат и в итоге становятся подарками.

Вернемся к бабушке и ее курсированию между Санкт-Морицем и Миланом. Это были трудные, бесконечные дни. Я не могла обуздать свои эмоции, не могла справиться со второй бедой – арестом мамы. Она была далеко и недосягаема. В первые дни в Сан-Витторе, по воле нашей матери, бывала только Сильвана. С одной стороны, мать хотела оградить нас от этого скандала, с другой – была уверена, что скоро выйдет на свободу. Все, что оставалось, – это еженедельные телефонные звонки и надежда.

Приближение телефонного свидания было сродни наказанию, но наказанию для нас. В этот день от волнения у нас сводило живот. Мы ждали звонка, как девушки, которые с замиранием сердца ждут разговора со своими любимыми. Беседа длилась 15 минут и пролетала как один миг. При звуке ее голоса у нас заплетались языки, мы не могли вымолвить ни слова. Болтали о чем-то банальном. Это было все равно что бег на 100 метров: задержав дыхание до финишной черты, в ожидании сообщения об окончании связи и следующего за ним обрыва линии. Никакого сострадания, никаких поблажек.

Алессандра почти всегда была в Лугано (она поступила на экономический факультет), я же ходила в старшую школу в Милане и больше была вовлечена в судебные дела. Выбор юрфака после окончания школы был так же очевиден для меня, как покупка костюма своего размера. С самого начала я хотела разобраться в итальянской правовой системе, чтобы помочь своей матери. Поэтому вечера, как на работе, я проводила в офисах адвокатов Гаэтано Пекореллы, Андреа Фареса и Джованни Мария Дедолы. Я внимательно слушала их вопросы, изучала их методы, пыталась уловить их линию защиты. На улице мне приходилось остерегаться журналистов, фотографов, камер. Арест Патриции вновь открыл архивы, а газеты начали штамповать фотографию твоего безжизненного тела, лежащего в подъезде на виа Палестро. Я никогда не забуду, как впервые увидела это фото. Может, сегодня в редакциях к этому относятся с большим пониманием и испытывают даже некую неловкость, но тогда размещение на газетную полосу дочерей жертвы – несмотря на то, что одна из них несовершеннолетняя, – не задевало ни совесть, ни этику.

11 мая 1998 года, после 16 месяцев тюремного заключения матери, в Милане начался судебный процесс по делу о твоем убийстве. 20 октября прокурор попросил о пожизненном заключении для нее и ее сообщников. Бабушка не пускала нас с Алессандрой в суд, чтобы оградить от пагубного влияния падкой на сенсации прессы. Но нам пришлось столкнуться и с другими формами насилия, например, с предательством многих из тех, кого Патриция считала своим близким окружением.

Я говорю о тех прихлебателях, кто использовал любую возможность присоединиться к поездке за наш счет или занять комнату в одном из наших прекрасных домов на побережье или в горах. «Все включено» – очень привлекательная опция даже для более чем обеспеченных людей. Эта изысканная миланская буржуазия, вечно загорелая под черным солнцем лицемерия. Теперь она повернулась спиной к нашей матери. Самые голодные на банкетах, которые устраивали Патриция и Маурицио, бежали первыми, без оглядки. И первыми сплетничали, потому что трусость хорошо растет рядом с приспособленчеством, как помидоры, которые, говорят, хорошо растут рядом с луком…

Это уже произошло на твоих похоронах. Через неделю после стрельбы на виа Палестро знаменитый «миланский мир моды» и остальной так называемый «элитный Милан» (политики, менеджеры, промышленники) проигнорировали церемонию, организованную в церкви Сан-Карло. На следующий день газеты удивлялись тому, что событие прошло без участия представителей светского общества. Рядом с гробом, усыпанным белыми розами, стояли твоя жена («бесстрастная под черной вуалью[10]») и твои дочери («Алессандра и Аллегра, разрываемые неудержимыми рыданиями, которые невозможно было скрыть под солнцезащитными очками»). Журналисты зафиксировали выпад подруги семьи, Адрианы Бруно: она обвиняла город, который часто посещал Гуччи в золотые времена. «Позор, они побоялись даже некролог написать, – заявила Адриана в интервью газете La Repubblica. – Они боятся, что их привлекут, будут фотографировать и допрашивать следователи. Маурицио был добрым и милым человеком, он нечасто посещал модные мероприятия, но я помню, как много людей собиралось на его вечеринках в особняке Санкт-Морица – здесь я никого не вижу».

В церкви было около трехсот человек, окруженных объективами фотоаппаратов и камер, ищущими знакомые лица. Бывшие одноклассники Алессандры. Водитель Луиджи Пировано. Незнакомка кладет на гроб букет полевых цветов. Те, кто их знает, замечают Кикку и Камилло Оливетти; нефтяника Беппе Диану; Уильяма Фланца, президента американского подразделения Gucci; адвоката Таттла, прилетевшего в Милан из Вашингтона. Журнал People прислал на похороны двух репортеров. Дон Мариано Мерло, приходской священник Сан-Карло, сравнил тебя с библейским Авелем: «Мы приветствуем здесь Маурицио Гуччи и многих Маурицио, погибших от рук многочисленных Каинов». Дрожь пробирает при мысли о предупреждении, заложенном в этой параллели: семейные преступления… За неимением более сенсационных подробностей газеты задержались на громоподобном падении одного из трех венков из роз и лилий, возложенных на гроб.

Богатство и подлость – можно сказать, вывернутое наизнанку название комедии[11] Эдуардо Скарпетты. Бегство и злословие. «Великая дружба» недавнего времени таяла, как снег на солнце. Рядом с Патрицией остались единицы. Среди них Франка Джервази, женщина, с которой моя мать была близка на протяжении многих лет, и Ренато Верона, ее партнер, восхитительный человек необычайной нравственной глубины. Ренато будет отправлять Патриции в тюрьму письмо за письмом, а еще букеты голубых роз на День святого Валентина. На суде он скажет о ней как о женщине «ранимой и неспособной на ненависть». Именно Ренато платил Ауриемме от имени нашей матери три миллиона лир[12] в месяц. «Патриция, – объяснял он судьям, – чувствовала себя в моральном долгу перед ней».

Вокруг нашей матери образовался вакуум. Сильвана воспользовалась ситуацией, осознав, какую возможность ей предоставила эта цепь несчастий. От бухгалтерии семейного ресторана до управления нашим имуществом шаг был небольшой, трудности – внушительными, но амбиции и отсутствие угрызений совести позволяли с легкостью преодолевать препятствия.

Мне было 16 лет, и сразу после ареста моей матери в дело вмешался швейцарский орган по делам несовершеннолетних, назначив опекуном адвоката Гвидо Ладзарини. Незнакомый семье, но известный в Швейцарии юрист. Помимо защиты имущества, законом была предусмотрена и родительская защита: кто может быть лучше бабушки? Но швейцарские судьи не знали, с кем имеют дело. Вскоре Сильвана пролезла и в сферу экономической опеки: именно она решала, как тратить деньги, что мне можно делать, а что нельзя, куда и с кем ходить, какую одежду покупать. Алессандра оставила ей доверенность на управление своим счетом, но она была в Лугано на учебе, вне зоны ее досягаемости, а я – под ее присмотром и непосредственным контролем. Сильвана чувствовала себя сильнее с каждым днем, она жила реализацией своих самых сокровенных и тайных желаниях.

На судебном заседании (одном из немногих, на которых мы присутствовали: тогда это была единственная возможность увидеть нашу мать за пределами тюрьмы) мы познакомились с Сарой Гэй Форден. Американская журналистка, автор книги «Дом Гуччи», подзаголовок которой гласит «Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности». По ее мотивам – так, по крайней мере, говорят – снят фильм Ридли Скотта. Я помню ее как милую, заботливую женщину, которая подходила к нам во время некоторых заседаний. С выходом ее книги я узнаю истинную причину такого пристального внимания: она собирала конфиденциальные сведения и другие материалы для своей «сенсационной» истории, которую писала.

3 ноября 1998 года мы остались дома. О приговоре суда первой инстанции узнали из новостей, в которых даже показали отрывок из последнего заявления нашей матери. Председатель четвертой секции Миланского суда присяжных Ренато Самек Лодовичи обратился к ней: «Синьора, подойдите ближе к микрофону, чтобы все вас слышали. Скажите нам, что вы хотите сказать суду в качестве последнего слова». И тогда моя мать в ярости заговорила: «Альдо Гуччи всегда говорил мне одну вещь: «Никогда не пускай в свой курятник лису, даже дружелюбную. Рано или поздно она проголодается». Теперь, после 22 месяцев почти полной изоляции, я долго размышляла и поняла, что «миллиарды», «богатство» и «власть» были самыми популярными словами в устах Пины Ауриеммы, и за ними скрывалось желание насладиться всем этим с моей помощью. Я была наивна до глупости. Оказалась вовлеченной в это дело против своей воли и категорически отрицаю – и буду отрицать всегда, – что была соучастницей». Затем с вызовом обратилась к прокурору Карло Ночерино, который просил для всех пятерых обвиняемых пожизненного заключения: «Единственное, что способно бросить тень печали и опустошить мою душу, – этот позорный процесс, еще более ужасный потому, что делает меня главным действующим лицом в убийстве отца моих дочерей. Я закончила».

Эта речь была портретом моей матери. Другие обвиняемые держались иначе. Орацио Чикала, водитель, принес «искренние извинения тем, кто любил доктора Гуччи и господина Онорато» (швейцара здания на виа Палестро, раненого во время засады). Ивано Савиони, исполнитель убийства, попросил «прощения у дочерей Гуччи» и закончил тем, что он «в ужасе от того, что произошло». Адвокаты настоятельно советовали Патриции быть спокойнее, избегать пренебрежительного тона. Но она не послушала их и поступила по-своему. Она, как всегда, пошла в атаку. В самый серьезный момент она подняла ставки до предела и поставила на кон все, включая себя. Патриция не опустила голову перед судом, наоборот – гордо подняла ее и набросилась на своего обвинителя.

Тогда я не совсем понимала подобное поведение, но расценила его как признак силы, сопротивления. Пережитое заставило меня изменить точку зрения: это были своего рода приступы – конвульсии плача, спазмы ярости, – похожие на те, что испытывают дети, которых охватывает неконтролируемый страх, либо из-за того, что они провинились, либо потому, что чувствуют себя непонятыми. Избыточные и саморазрушительные мольбы о помощи: чрезмерная реакция должна побудить наделенных властью к состраданию, отмене наказания и завершению конфронтации объятиями примирения и забвения. Кто знает, насколько бессознательно, но Патриция делала то же самое: когда ей было страшно, она бросалась в пустоту, чтобы найти спасение, чтобы получить подтверждение, что ее, несмотря ни на что, любят.

Но миру и забвению не место в судах, которые созданы для того, чтобы сталкивать нас со злом (что мы совершили или в котором нас обвиняют), сводить счеты с прошлым. Итогом судебного процесса стал суровый приговор: 29 лет лишения свободы. Удар в сердце. Но он не сбил нас с ног, а, наоборот, вызвал возмущение. Это несправедливость, говорили мы себе, мы никогда не сдадимся, никогда… Нам предстоял крутой, извилистый, бесконечный, изматывающий путь: апелляция, кассационный суд, запрос на пересмотр сначала в Брешии, потом – в Венеции, несметное количество экспертиз и консультаций. В тот момент мы были уверены только в одном: мама не покинет Сан-Витторе в ближайшее время. Ее прежняя жизнь – два года после убийства, в течение которых она собирала по кусочкам далеко не безмятежную, но, по крайней мере, сносную жизнь, – разбилась вдребезги. После преступления и ареста приговор стал третьим землетрясением.

Наша мать, наконец, согласилась увидеться с нами в Сан-Витторе: даже она к тому времени поняла, что разлука не будет короткой и она больше не сможет не пускать нас в свою новую жизнь. Начались поездки, чаще всего однодневные, из Санкт-Морица в Милан. На свидания по средам и пятницам, а еще чтобы привести долгожданную посылку, вес которой не мог превышать пяти килограммов. Она всегда была забита под завязку, потому что в резиденции Виктора, как называла ее Патриция, жизнь была тяжелой. Разумеется, все расходы падали на наши плечи: от самых банальных повседневных трат до судебных издержек, от визитов мамы к врачу до счетов экспертов и консультантов. Наследственные активы обеспечивали жизнь твоей бывшей жене (которую осудили за твое убийство) и бабушке (которая, вероятно, знала о вине дочери): тебе не кажется, папа, что в этом есть что-то комичное?

Сильвана будет иметь наглость хвастаться тем, что внесла свой вклад в содержание семьи. К несчастью для нее, на наших текущих счетах остались неизгладимые следы ее частых «визитов». Жаль, что мифический желтый блокнот, в который бабушка записывала все свои действия с дотошностью старой лавочницы, исчез навсегда. После разрыва я ничего о нем больше не слышала. Она дошла до того, что обвинила меня в его краже. Много лет спустя, смеясь мне в лицо, она говорила, что «уберегла» его, потому что была «хитрее» меня.

5

Война за деньги

Дорогой папа,

после твоего убийства мы уехали из квартиры в Галерее Пассарелла в квартиру на корсо Венеция. После ареста моей матери Сильвана тоже пользовалась ей, когда приезжала в Милан, поскольку освободила арендованный дом на корсо Маттеотти. 6 декабря 1999 года недвижимость в Галерее Пассарелла, к тому времени уже нежилую, Сильвана продала. Как наш опекун, она также подписала договор купли-продажи. В присутствии нотариуса акции нашей риелтерской компании Santa Rita Terza, которой принадлежала квартира, были проданы компании Esagon SA из Лугано примерно за шесть миллиардов лир[13]. Куда делись эти деньги? Загадка.

Позже эта продажа станет предметом ожесточенных споров между Сильваной и Патрицией, а также между Сильваной и нами. Это непростая история, но я должна попытаться рассказать тебе об этом. Все началось с Соглашения и последующего «Меморандума о намерениях», составленного по случаю развода в Швейцарии в 1992 году. С помощью этого документа ты намеревался положить конец юридическим спорам и перевернуть страницу. «Урегулировать возникшие споры путем мирного соглашения», – говорится в Соглашении.

«Доктор Маурицио Гуччи, – сказано в документе, – обязуется выплачивать госпоже Патриции Мартинелли Реджани ежегодную сумму в размере 1 000 000 швейцарских франков[14] в качестве пожизненного содержания». Выплата была разделена на три части в период с марта по сентябрь 1994 года. Соглашение также предусматривало пожизненное пользование миланской квартирой в Галерее Пассарелла, которая принадлежала твоей риелторской компании Santa Rita Terza. Наша мать была «освобождена от обычных и чрезвычайных расходов на содержание здания, отопление и т. д.». После выполнения подписанных обязательств тебе и твоей бывшей жене «больше нечего было бы требовать, даже в порядке урегулирования, в отношении всех аспектов раздельного проживания и развода».

В этом документе ты также обязался передать нам с Алессандрой пакет акций компании Santa Rita Terza именно в качестве гарантии и нашей защиты.

В 99-м году, через четыре года после твоей смерти, появилась возможность продать квартиру. Однако препятствием стало ограничение пожизненного пользования Патрицией. 30 сентября того же года Сильвана в качестве доверенного лица и законного опекуна своей дочери (меньше, чем за год до этого, после вынесения приговора мама стала «недееспособной») подписала документ. В нем Патриция заявила, что «по всем юридическим законам отказывается от права пожизненного пользования квартирой в Галерее Пассарелла, предоставленного ей решением очередного собрания от 24 января 1994 года». Устранив препятствие, компания могла распоряжаться имуществом по своему усмотрению.

Хочу напомнить: 1) квартира в Галерее Пассарелла принадлежит риелторской компании Santa Rita Terza; 2) квартира передана в «пожизненное пользование» Патриции; 3) пакет Santa Rita Terza переходит к ее дочерям; 4) Сильвана является одновременно доверенным лицом и законным опекуном Патриции и управляющим активами ее внучек.

Сильвана провернула блестящую операцию. Сначала от имени дочери освобождает квартиру, потом от имени внучек ее продает. Снимаю шляпу. Действовала она вопреки всем и исключительно в своих собственных интересах. Когда наша мама вышла из тюрьмы и спросила свою мать о продаже, та с невинным выражением лица ответила, что ей нужно обратиться к нам, ведь проданная недвижимость принадлежит нам… Деньги от продажи? Исчезли. Единственной, кто мог ответить на этот вопрос, была Сильвана, но она больше не может этого сделать.

Между тем судебное дело нашей матери переходило из суда в суд. Первая инстанция: виновна. Апелляция: виновна, приговор снижен с 29 до 26 лет. Кассация: подтверждение обвинительного приговора. В 2002 году мы обратились в Апелляционный суд Брешии с просьбой о пересмотре дела: отклонена. Кассационный суд отменил приговор и направил акты в суд Венеции, который распорядился о пересмотре дела в Местре. Мы хотели доказать, что наша мать невменяема из-за слабого состояния здоровья, спровоцированного удалением опухоли головы в 1992 году. Но процесс закончился неудачно. Шел 2004 год, и к тому времени у нас уже не оставалось никаких шансов.

16 октября 2005 года, после восьми лет заключения, Патриции предоставили ее первый отпуск. Не могу передать, насколько волнующим событием это было для нас с Алессандрой. Это счастье – снова обнять нашу маму за пределами резиденции Виктора. Горизонт начал проясняться. Сильвана могла снова видеть свою дочь в стенах дома, а не в тюрьме, а Патриция – наконец насладиться знакомой, уютной обстановкой и теплой ванной… Я помню, как ко мне пришло осознание того, что в тюрьме человек лишен не только свободы и ласки, но и тех повседневных привычек, которые он воспринимает как должное. Например, горячей ванны. Нам казалось, что мы видим свет в конце тоннеля. Но переход через пустыню будет длиться еще много лет: мама выйдет на свободу 20 февраля 2017 года. Ритм нашей жизни был похож на лихорадочное метание шарика пинбола. Мы жили между Санкт-Морицем, Монте-Карло и Миланом. Я делила всю тяжелую работу с Алессандрой: а как иначе, ведь самым важным для нас было сделать пребывание мамы в Сан-Витторе максимально безболезненным. Только сегодня, по прошествии многих лет, я вижу, сколько всего мы сделали для нее в те годы и от чего нам, как молодым девушкам, пришлось отказаться. Это время стало настоящим адом.

Мы не могли больше рассчитывать на Сильвану, которой было за восемьдесят. В тюрьму можно было войти через маленькую дверь с виа ле Папиниано, а чтобы попасть к стойке «Предоставление свиданий», нужно было присоединиться к процессии таких же страдающих душ, пройти к другому входу, дождаться досмотра и, наконец, добраться до места назначения. Но об этом я расскажу позже.

Мне было 23 года, три месяца назад я получила диплом юриста Миланского католического университета. Случайные знакомства в моей жизни были, но в глубине души я чувствовала себя одиноко. Я была уверена, что никогда не встречу того самого человека, который готов разделить со мной столь необычную жизнь, как моя. Того, кто сможет понять меня, а не просто проявить интерес. Помимо очень немногих настоящих друзей, во всем мире моя фамилия вызывала зловещий резонанс, напоминала о великолепии мирового престижного бренда, вошедшего в историю общества и моды. Но обратной стороной медали был самый настоящий нуар. Сама себя я воспринимала скорее как проблему, которой лучше избегать: не жалела себя, старалась быть объективной. Но в конце июня 2005 года я встретила Энрико.

Ощущение, что он – мужчина всей моей жизни, возникло почти сразу. С первого взгляда у меня внутри что-то екнуло. Голова и тело начали функционировать в непривычном ритме, состоящем из спринтерских бросков к этому новому человеку и пауз, чтобы перевести дух и обдумать происходящее. Перемены были очевидны: окружающие видели это по моему лицу – раскрасневшимся щекам, затрудненному дыханию, лихорадочному блеску в глазах…

И первой это заметила Сильвана, у которой были высокочувствительные антенны для зондирования территории. Энрико мог бросить вызов ее системе власти, потому что ситуация выглядела так: ей нужно было быть в центре нашей жизни, все контролировать, свободно заправлять всем без ограничений. Этот парень не был проходным вариантом. Ее подозрительное беспокойство росло по мере того, как повышалась моя вовлеченность. Она должна была что-то делать. Изучать Энрико.

Такая возможность представилась, когда я была во Франции на регатах. Мне нужно было передать бабушке посылку, и я попросила Энрико отнести ее. Она вежливо встретила его и даже пригласила (это скорее исключение, чем правило) остаться на ужин. Вечер стал настоящим торжеством добрых семейных чувств и достиг кульминации, когда они вместе позвонили мне и пожелали спокойной ночи. На другом конце провода я была ошеломлена и взволнована. Энрико покорил и Сильвану.

Но спустя два месяца после того вечера семейный барометр снова показывал бурю. Внезапно Энрико стал нежелательной персоной. Вдруг появился запрет на его появление дома, затем последовало жесткое требование, практически приказ, перестать с ним встречаться – очевидно, ради моего блага. Два месяца – время, которое частный детектив, нанятый моей бабушкой, потратил на сбор информации об Энрико и его семье. Расследование привело к выводу, что он нехороший человек.

Неоспоримым доказательством недостойности Энрико служили несколько штрафов за парковку и превышение скорости. Тяжесть проступка не вызывает сомнений: само собой разумеется, что девушка моего положения, мать которой сидит в тюрьме за убийство своего бывшего мужа, моего отца, должна держаться подальше от людей такого сорта…

Сильвана понимала, что Энрико освобождает меня. Понимала, что его оружие – добрый юмор, мягкость, умение слушать – более эффективно, чем авторитаризм и эмоциональный шантаж, которые были в ее арсенале. Она увидела, что оптимизм и харизма Энрико, подпитываемые неисчерпаемой силой воли, были ветром, сдувающим с меня пепел аморфности. Энрико был моей весной: она сменяла зиму замкнутости, смирения, страха. Я перестала жить. В конце концов, с такой жизнью (отца убили, мать в тюрьме и все остальное) можно и не участвовать в гонке: даже самое высокое место не смогло бы компенсировать ту несправедливость, которая мне досталась. Я продолжала жить по инерции: добросовестно исполняла свои обязанности, угождала бабушке, обеспечивала мамино (относительное) тюремное благополучие и при этом держалась на безопасном расстоянии от жизни. Я тоже жила в камере, но психологической, эмоциональной. Когда оказываешься внутри нее, ты, если хочешь выстоять, должен принять наказание таким, каково оно есть. Ожидание чего-то лучшего – это всепоглощающая тревога. Но Энрико взорвал все мои внутренние баррикады: я огляделась и увидела вещи, которых раньше никогда не видела, даже если они всегда были рядом, «за стеной». Любовь – это не просто видеть любимого человека, это обожание. Любовь – это видеть бесконечность: она открывает глаза, а не закрывает их. Излишне говорить, что Сильвану пугало именно то, что я открою глаза, поставлю под сомнение ее порочные принципы и правила и буду вмешиваться в ее планы.

Энрико говорит, что он почувствовал уверенность в наших отношениях в тот раз, когда, возвращаясь с вечеринки, в машине я сказала ему: «Я люблю жизнь». Три слова, произнесенные как бы между прочим, почти про себя: мне потребовалось десять лет, чтобы выговорить их. Можно ли любить жизнь, если она в основном состоит из светской и криминальной хроники? Выходит, что да. Конечно, шрамы никуда бы не делись: мама еще много лет просидит в тюрьме, а ты, папа, больше не приедешь, чтобы отвезти меня в Париж. Но рядом с Энрико я сама смогла бы написать ту часть истории, которая была бы у меня перед глазами, а не кто-то другой вместо меня. Я чувствовала, что могу это сделать, что я больше не одна. Меня охватило непреодолимое желание испытывать и дарить удовольствие. Да, я любила жизнь – и имела в виду именно то, что сказала, – потому что я наконец хотела планировать свое будущее.

Мне оставался последний шаг, самый трудный: лицом к лицу встретиться с монстром, которого выпустила моя бабушка. Чувство вины было ее самым мощным оружием, которым она владела мастерски. Она развязывала руки этому убийце – «ты предаешь семью», «ты невероятно огорчаешь меня», «ты ведешь себя безответственно» – и наблюдала за расправой в образе жертвы. Великая актриса.

Столкновения повторялись каждый день. От усталости и отчаяния я впала в уныние. В один из вечеров, когда все шло наперекосяк, я заговорила с Энрико в ресторане. Я дрейфовала в море сомнений и слышала, как произношу идиотские фразы, вроде того, что нам обоим не помешало бы взять паузу. Плакала. Энрико слушал, и очень серьезно. Он получил удар под дых, не реагируя, не отвечая ударом на удар. Ничего другого в тот момент он сделать не мог. «Если это то, чего ты хочешь, – сказал он наконец, – хорошо, прощай». Но это было «до свидания»: он уже решил, что вернется за мной, чтобы спасти. Через три дня он позвонил мне: «Если я не нравлюсь твоей бабушке, то хочу знать почему, что произошло. Вы обе должны мне все объяснить». Мы договорились встретиться на виа Андреани, где жила моя бабушка. Вилла с ироничным названием Innocenti [15](«Инноченти») была погружена во мрак: бабушка постоянно жила с закрытыми ставнями на окнах. Она приняла нас в своем кабинете – маленькой комнатке, обставленной в английском стиле, спрятанной за книжным шкафом, куда можно попасть через потайную дверь. Все напоминало плохой детектив. Было видно, что она подготовилась к тому, чтобы поставить Энрико в неловкое положение. Бабушка сидела за роскошным письменным столом с кожаной столешницей, Энрико – напротив, а я – сбоку. Напряженная, леденящая кровь атмосфера. Карамель, мой коккер-спаниель, заняла место рядом с Энрико и была единственной, кто открыто выражал свои чувства. Она облизывала его и с видимым удовольствием позволяла себя гладить. Карамель была собачьей версией меня: настороженная по отношению ко всему миру, но доверчивая и влюбленная в Энрико. Первый ход сделал бабушка: штрафы. Контратака Энрико была решительной, но ироничной: «Синьора Сильвана, вы бы лучше штрафы оплатили, а не детектива».

Бабушка уже была в растерянности. «Ты несостоявшийся юрист», – ответила она с полуулыбкой. Эта фраза стала началом диалога, который длился два часа. Сильвана, будучи в неловком положении, искала жалкие предлоги («почему твоя мама не бывает в закрытом клубе в Монце?» и другие подобные вопросы), а Энрико спокойно отвечал, не давая ей выбраться из угла, куда она загнала себя своим высокомерием. У нее закончились аргументы, и она заговорила о моей уязвимости, мол, Энрико этим воспользовался. На самом деле все было иначе: любовь помогла мне вырваться из клетки.

Мама заметила это с первого взгляда, когда во время ее первого отпуска из тюрьмы мы зашли в бар отеля Diana. «Я вижу Аллегру счастливой, красивее, чем обычно, – наверное, благодаря любви. Не понимаю, почему это так действует на нервы моей матери», – сказала она Энрико. Патриция была не промах в оценке своих дочерей. Она часто отчитывала меня за то, что я пришла на свидание в Сан-Витторе в одежде, которую она, не стесняясь, называла «неряшливой». Она не понимала, что я делаю это для того, чтобы меня не заметили. Эти слова не были случайными комплиментами в адрес меня или Энрико. Моя мать была не из тех, кто любит банальности: происходящее преображение удивило ее.

В конечном итоге я сидела в кабинете Сильваны и смотрела в пол, но мысли в моей голове неслись, как болид Формулы-1. Их гул заглушал диалог между бабушкой и Энрико. Что я должна была делать? Следовать зову сердца – как мне посоветовал Фабио, когда я в растерянности прибежала к нему в офис несколько дней назад, – или в очередной раз подчиниться «семейным обстоятельствам» Сильваны – а точнее, ее личным интересам, – и вернуться в прежнее русло? Когда Энрико закрыл за собой дверь виллы, я уже приняла решение. Наша история любви не оборвалась, наоборот, она преодолела свое первое (и на тот момент единственное) препятствие.

Сильвана проиграла по всем направлениям. Встреча с Энрико, вместо того чтобы констатировать триумф, подтвердила мою отстраненность. Это был шок для нее. Она не смогла преодолеть унизительное поражение. Время шло, и, казалось бы, даже наладилось мирное, формально дружеское общение, но наши судьбы теперь разошлись навсегда.

Для меня началась новая жизнь. Взять себя в руки означало также заняться управлением своим имуществом, проверкой счетов. У Сильваны было несколько объектов недвижимости, за которыми она уже не могла следить так, как требовалось. В то время бабушка часто говорила о будущем, о том, когда ее уже не будет и как, на какие средства будет жить Патриция. Она хотела обеспечить дочери финансовую безопасность, необходимую ей после тюрьмы. Идея – Сильвана время от времени упоминала об этом – заключалась в том, чтобы оставить все нам, взяв с нас обязательство заботиться о ее дочери. В принципе, все верно, ведь речь шла о нашей матери, но она хотела поставить на всем печать: типично для тех, кто не доверяет эфемерным чувствам и предпочитает материальную надежность договора. В итоге все будет иначе – консультанты Сильваны сумеют направить ее к другим целям… Но об этом позже.

Теперь мы редко виделись, только в дни рождения, праздники. Я помогала ей следить за ее недвижимостью, в частности, за квартирой в Монте-Карло, всегда готовая сократить расстояние между нами. Как и в 2010 году, когда Сильвана попала в больницу: обе сонные артерии были наполовину закупорены, и ей требовалась операция, чтобы предотвратить очень серьезные проблемы. Ее госпитализация в Humanitas[16] потребовала долгих уговоров, она ничего не хотела об этом слышать. В больнице, несмотря ни на что, я не отходила от нее ни на минуту. Но для нее это был скорее не мир, а удобное перемирие.

Прошло два года, когда, без малейших подозрений проверяя счета, я заметила недостачу. Сильвана распоряжалась ежемесячной суммой, предназначенной для немедленного покрытия большинства расходов (от содержания зданий и счетов специалистов до личных нужд моей матери и ее самой). Она складывалась из регулярных переводов с моего счета и со счета Алессандры. Несмотря на постоянные тирады Сильваны о расходах, которые никогда не заканчивались, в конце года что-то от этих щедрых платежей всегда оставалось. Больше, чем «что-то». Благодаря надлежащему управлению излишки перешли бы в бюджет на следующий год. Вместо этого всю сумму излишка она переводила на счет, доступ к которому был исключительно у нее. Таким образом, «банк» возвращался к нулю, и его нужно было пополнять. Как назвать эту бесцеремонную процедуру?

Все это началось в 2002–2003 году продолжалось около десяти лет. Открытие ошеломило меня, но я отказывалась думать о недобросовестности: должно было быть другое объяснение. Тогда я тщательно изучила и собрала все доступные данные. В марте 2013 года вместе с сестрой я написала бабушке письмо, в котором рассказала о своей «находке». Наши отношения были подорваны: мы предпочитали писать ей, она чаще всего не отвечала. Пускать все на самотек, откладывать, тянуть время – такова была ее стратегия. Неоднократные попытки наладить нормальный диалог не увенчались успехом.

Но даже тогда моей первоочередной задачей было привести счета в порядок, а не нападать на Сильвану. В который раз я бы закрыла на это глаза, если бы это помогло мне перевернуть страницу. Сильвана же решила отрицать улики. Она была в бешенстве: мы посмели обвинить ее в присвоении огромной суммы. Миллионов евро. Но об этом мы поговорим чуть позже. Более того, это были твои деньги, часть твоего наследства.

Возмущенная, она позвонила, чтобы своим криком оглушить нас, но письмо с уточняющими вопросами осталось без ответа. Через месяц мы написали ей еще раз: второе письмо тоже осталось без ответа. У нас больше не было разумных альтернатив блокировке счетов: мы больше не собирались покрывать ее расходы.

Она бы не осталась на мели. Благодаря немалым доходам и средствам, накопленным за двадцать лет, не потратив ни цента из собственного кармана, она могла бы жить более чем комфортно. Наша инициатива была чисто показательной: мы много лет тащили ее на своих плечах, но теперь ей пришлось бы засунуть руку в свой кошелек. Как для личных расходов, так и в равной степени для участия в расходах из-за нашей матери, которая всегда была исключительно нашей зоной ответственности.

С 2010 года адвокат Маурицио Джани, помогавший Сильване в прошлом, вклинился в трещину в отношениях с бабушкой. Его имя будет звучать в бабушкиной ветке нашей истории вплоть до сегодняшнего дня, и, увы, не в положительном контексте. После уголовного процесса над Патрицией Джани снова появился как бы случайно: он возник перед нами однажды вечером, когда мы с мамой были в ресторане во время ее отпуска.

6

Богатство и подлость

Дорогой папа,

я уже несколько раз упоминала о вилле на виа Андреани, где жила бабушка. Вилла Innocenti. Я должна рассказать тебе, потому что это важно. Сильвана твердила об этом с 2005 года: нам нужно купить недвижимость в Милане. Это было бы хорошее вложение, оно гарантировало бы маме достойное жилье на время ее отпуска, а мы закрепились бы в Италии. В конце концов мы согласились, заплатив целиком первый взнос из своего кармана, но сделку, как обычно, совершила она. Более того, она сказала, что у нее есть итальянские компании, на имя которых будет зарегистрирована недвижимость, а мы должны создать специальную компанию для таких случаев. Вскоре она составит завещание, и ее компании перейдут к нам. Зачем беспокоиться? Тогда вперед. Акции компании Soire, владеющей виллой, перешли к бабушкиной компании, владельцем де-факто стала Сильвана. Ее компания сдавала недвижимость в аренду нашей компании: фактически мы платили арендную плату за дом, в котором жила она, а иногда и наша мать. На деньги, собранные нашей компанией-арендатором (повторяю: на наши деньги, твои деньги), Сильвана выплачивала ипотеку и покрывала другие расходы. Me cojoni[17] («Мэ койони»): кажется, я слышу твой обычный возглас удивления и сарказма. Очередной бабушкин шедевр. В конце концов, это был наш удел: платить всегда, платить везде. «Ничего, потом все вернется», – успокаивала она нас.

Когда мы узнали, что происходит с суммами, остающимися ежегодно после ее управления нашими счетами, отношения испортились. Мы требовали, чтобы она вернула деньги, которые она без нашего ведома перевела на свой счет, а также сумму, предназначенную для покупки виллы Innocenti. В общей сложности почти десять миллионов евро: сумма, о которой я говорила в конце прошлой главы. В этот момент в дело должен был вступить «дорогой» адвокат Джани, который, по всей вероятности, предложил бабушке оспорить договор аренды и выжить нашу компанию-арендатора. Возможность бабушки вернуть наше уважение и доверие ушла вместе с виллой Innocenti. Можешь представить себе недоумение судебного пристава, который, прибыв на виа Андреани для выселения жильцов, обнаружил там в качестве арендатора того самого владельца компании, что способствовал выселению… Трагикомический клубок, который еще больше запутался в октябре 2014 года.

Мы с сестрой, обвиняемые в уклонении от уплаты налогов на сумму более ста миллионов евро, снова попали на страницы газет. Судебное разбирательство было двойным: налоговым и уголовным. Мы проживали в Санкт-Морице с 1984 года, но период, в течение которого было предъявлено обвинение, – с 2006 по 2010 год. Одним из критериев оценки наличия уклонения – как ты хорошо знаешь, потому что сам прошел через это, – стало расположение рабочего места. В нашем случае имущество и активы находились за границей, начиная со Швейцарии, в Италии у нас ничего не было. Следовательно, все по правилам. Но этого было недостаточно: оставался критерий «родственной привязанности». Наша мать находилась в Милане, в тюрьме Сан-Витторе, куда мы часто ездили (каждую среду и пятницу) на свидания.

Поскольку нет более близкой семейной связи, чем связь с матерью, и поскольку она не разорвана, по закону де-факто мы являемся жителями Италии… Оставим на время в стороне странную логику этого вывода. Как – задержи дыхание, папа, – «физические лица-резиденты Италии, владеющие иностранными инвестициями и иностранными финансовыми активами в форме права собственности или иных вещных прав независимо от способа их приобретения и в любом случае для целей налога на стоимость недвижимости за рубежом (ivie) и налога на стоимость финансовых продуктов текущих счетов и сберегательных книжек, находящихся за рубежом» (источник: Итальянское налоговое агентство), мы должны были заполнить раздел RW в декларации о доходах. «В целях налогового мониторинга». Такое заполнение привело бы к признанию нас лицами, не подлежащими налогообложению, однако…

Мы не были резидентами Италии и поэтому думали, что нам не нужно заполнять эту форму. Наша резиденция, как и твоя, была в Швейцарии. Санкт-Мориц был и остается местом единения нашей семьи, местом, где мы пустили свои корни. Как же ему не быть местом – если не сказать «сердцем» – единения семьи, если ты похоронен здесь, если здесь я вышла замуж, если здесь родились мои дети? Поскольку жизнь, как говорит Эннио Флайяно, превратилась в бюрократическую волокиту, мы каждый день разгадывали различные головоломки. Незаполнение формы RW, которую, как иностранные резиденты, мы не должны были заполнять, обошлось нам в 112 млн евро. Но это не уклонение от уплаты налога на доход, полученный от бизнеса (как писали газеты), поскольку мы ничем не владеем в Италии.

Дело в том, что мы вели борьбу на нескольких фронтах: переговоры с бабушкой и двойное преследование за уклонение от уплаты налогов. К счастью, если вообще можно говорить об удаче в таких условиях, нам помогли адвокат Антонио Голино и юридическая фирма Clifford Chance. Они проделали огромную работу.

Уголовное дело завершится в нашу пользу (сам прокурор Гаэтано Рута будет просить оправдательный приговор в силу отсутствия доказательств), а налоговое дело продолжится. В уголовном праве бремя доказательства лежит на государстве, и обвинение в фактическом проживании в Италии не было доказано. Но в налоговых вопросах бремя доказательства обратное: мы должны были доказать, что являемся резидентами Швейцарии, а не Италии. Доказательства в нашу пользу были весомыми: недвижимость, ежедневные расходы, медицинское и автомобильное страхование, водительские права…

Им были противопоставлены весьма сомнительные факты: мои отношения с Энрико (в то время проживавшим в Италии), мое членство в итальянском яхт-клубе (том самом, членом которого был и ты, и один из многих в мире, куда я была зачислена; этот яхт-клуб, кроме того, подтвердит, что никогда не видел меня на своих общественных мероприятиях). Какие-то нарушения правил дорожного движения, совершенные в Италии (рискну предположить, что и итальянским автомобилистам случается получать штрафы в Швейцарии или где-нибудь еще за границей, и это не вызывает сомнений в их итальянской резиденции). Бабушкина вилла в Милане (арендованная нашей швейцарской компанией, но занятая, по сути, нашей бабушкой, которая проживает в Италии), движения по счетам, совершенные бабушкой…

Налоговые разбирательства продолжаются и по сей день: решение первой инстанции было положительным, второй – к сожалению, нет. Теперь мы уповаем на итальянское правосудие и Верховный суд, который действительно может пролить свет на этот вопрос.

Папа, доберемся ли мы когда-нибудь до конца тоннеля? После стольких судебных процессов, стольких обвинений и манипуляций я начинаю… немного уставать. Я устала сражаться в битвах, которых не искала, но меня вовлекли в них по инициативе других людей – начиная с мамы и заканчивая бабушкой.

В январе 2014 года, в яркий солнечный день, среди четырехметровых сугробов в Санкт-Морице родился мой первенец. Твой первый внук. Подумай, папа: в тот же день родилась твоя мама, бабушка Алессандра[18]. Рядом со мной и Энрико, конечно же, был Фабио. Он примчался к нам, обезумев от радости, и на роковой вопрос таможенников «Есть, что декларировать?» ответил: «У меня родился внук!» Тебя не было, папа, но был он, твой самый близкий друг последних лет. У Алессандры вскоре тоже должен был родиться ребенок. У мамы в общем все было хорошо: она была счастлива стать бабушкой.

С Сильваной дела обстояли иначе: напряжение, возникшее после обнаружения недостачи и усилившееся в связи с требованием возмещения, было еще очень велико. Она прятала свою уязвленную гордость. Мне было обидно, что даже рождение моего сына не смягчило ее настолько, чтобы она сложила оружие. Прошел год, а она даже не позвонила нам. Тогда я решила попробовать еще раз. Энрико поддержал меня, убежденный, что, несмотря ни на что, будет правильно восстановить отношения. Алессандра была согласна.

Ей было под 90, Сильвана ждала, когда мы сделаем первый шаг, чтобы она смогла встретиться с внуками. Я организовала встречу в Милане, у нее дома. Она заканчивала реабилитацию после перелома бедра, ходила с тростью и тысячью необходимых мер предосторожности. Бабушка встретила нас как ни в чем ни бывало: ни слов, ни намека, обычная лучезарная улыбка, обычное лицемерие. Она купила детям игрушки. Признаюсь, ее радость заставила меня увидеть свет в той кромешной темноте, куда она нас затащила. Но это был очередной мираж. За первой встречей последовали другие. Нежность, ласка, комплименты, подарки – один и тот же сценарий. Через несколько недель я поняла, что бабушка использует эти встречи для сбора информации, чтобы плести интриги за нашей спиной. 8 марта 2017 года мы пригласили ее на обед в ресторан по случаю ее 90-летия. Были и дети, которые в наших иллюзиях должны были разрядить атмосферу, снять напряжение и добавить нотку радости в происходящее. Так вот, в этот же день, ничего нам не сказав, после обеда бабушка организовала встречу со своими адвокатами в доме на виа Андреани. Отказавшись от приглашения без всяких подозрений, мы, к счастью, избежали засады. Теперь точно конец. Конец иллюзиям и благим намерениям. С этого момента ее для меня больше не существовало.

Сильвана погружалась в свой персональный, меланхоличный «Бульвар Сансет». Последние надежные соратники сменялись старыми и новыми хищниками, людьми, способными просчитать, как далеко они смогут зайти с этой пожилой дамой, все более восприимчивой к лести и более оторванной от мира.

В октябре 2015 года бабушка через адвоката Маурицио Джани обратилась к администрации с просьбой поддержать ее дочь. Сильване казалось (да и нам тоже, хотя мы не участвовали в продвижении этого ходатайства), что Патриция окружена непорядочными людьми и ее имущество срочно нуждалось в защите. Против этого ходатайства будет выступать адвокат Даниэле Пицци, как только сменит Данило Бонджорно, многолетнего адвоката моей матери. Пицци настаивал, что опасности, от которой стоит защищаться, нет. Позже мы узнаем причины его оптимизма… Однако в 2017 году мама получила государственную помощь, и ее интересы стала защищать адвокат Паола Ловати.

Когда мама начала пользоваться отпусками, галерея ужасов ее дружеских связей пополнилась новым персонажем: в одной камере вместе с нашей мамой оказалась Лоредана Кано.

В тюрьму Кано попала за «хранение модифицированного оружия и приобретение краденого». Шел 2010 год, в начале декабря в «Газете Мантуи» вышла «история, сочетающая в себе черные оттенки преступления (к счастью, раскрытого) и красные оттенки нездоровой страсти». Издание писало о близкой дружбе между пятидесятилетней женщиной, у которой не ладилось с мужем, и Кано. Когда первая задумала вновь сблизиться с мужем, разведенная Кано, «обезумев от ревности», попросила бывшего мужа помочь ей избавиться от соперника. План был сорван, сообщала газета, благодаря судьбоносному появлению сотрудников финансовой полиции. Те в ходе очередного расследования нагрянули в квартиру подозреваемого, у которого потенциальные убийцы заказали пистолет с глушителем. Человек заговорил, оружие было изъято, а результаты прослушки стали доказательством заговора. В результате Кано и ее бывший муж были арестованы, а вместе с ними и мужчина, который должен был выполнить их заказ.

Стоит продолжить читать статью, чтобы заметить в словах женщины, попавшей в беду из-за Кано, модель поведения, которая будет повторяться в отношениях и с моей матерью. «Я познакомилась с этой женщиной на работе. Мы были коллегами с 2001-го до прошлого года, когда я вышла на пенсию. В итоге это превратилось в кошмар. Она сблизилась со мной, с каждым днем становясь все более щедрой, все время предлагая помощь. Она – женщина, способная решить любую проблему, и продолжительное время вела себя замечательно, даже помогала моей маме. Мы встречались за чашкой кофе, в книжном магазине или на художественной выставке. В прошлом году я принимала ее в своей квартире в Порто-Мантовано». Потом ссоры стали все более частыми. «Она становилась все более навязчивой, давящей. Она хотела решать все, даже то, что касалось моей семьи. Только потом я поняла, что своим предложением помощи она пыталась стать незаменимой. Именно этого она хотела. Мой муж, с которым я воссоединилась ради нашей дочери, был в ее глазах угрозой».

В Сан-Витторе Кано нашла идеального кандидата для своей любимой игры – манипулирования. Поэтому, во многом подобно Ауриемме, Кано не потребовалось много времени, чтобы войти в доверие к своей хрупкой сокамернице. Но в то время мы с Алессандрой стали матерями, и нашим абсолютным приоритетом была – и всегда будет – защита наших детей. Учитывая прецеденты, эти отношения не сулили ничего хорошего никому, начиная с Патриции. Мы спокойно поговорили с ней, выразив понимание, но не скрывая опасений: так поступают или должны поступать с теми, кто нам дорог. Тюрьма – это мир, понятный только тем, кто там жил, но можно догадаться о прочности сложившихся там отношений. Когда ты «внутри», не важно, почему ты там оказался, не важно твое прошлое, твоя фамилия. Просто одинокие мужчины и женщины, которые понимают друг друга, не задавая вопросов «почему». Дружба, которая, в свою очередь, может стать второй тюрьмой: в случае нашей матери ею становилась дружба с Кано.

Слова на ветер. Она не осознавала, какой опасности подвергает себя и нас. Патрицию нужно было поставить перед выбором: или мы, или Лоредана Кано. Четкий, однозначный выбор: или быть с семьей, где она найдет искреннюю любовь, защиту, заботу и все радости жизни рядом с внуками, или состоять в сомнительных связях, где очень заинтересованы в ее деньгах, но без возможности рассчитывать на нашу безусловную поддержку. Мы хотели произвести шоковый эффект, чтобы открыть глаза матери. Вместо этого Патриция выбрала Лоредану: очередная травма, которая не будет последней и самой серьезной.

Тем временем новости о напряженности в семье дошли до прессы, которая не могла дождаться возможности подхватить тему скандальной династии. Мы не давали интервью. Журналисты, не имея информации из первых рук, пофантазировали и подняли тему пожизненной ренты: дочери разорвали отношения с матерью, потому что не хотели отдавать ей положенные деньги. Правда, до этого момента Патриция никогда не претендовала на ренту: она не подвергалась сомнению, не могла быть предметом разногласий. Но в глазах журналистов это было все же правдоподобным поводом для раздора.

Патриция все больше отдалялась от нас, увлекаемая силами, которые мы не могли ни видеть, ни контролировать. Связь с сокамерницей приобрела черты психологического порабощения.

Покинув Сан-Витторе, Патриция начала принимать Кано на виа Андреани. Гостья очень не понравилась бабушке, которая вызвала полицию, чтобы выгнать ее из дома. Согласно документам, Сильвана прежде всего думала о нездоровых отношениях между Патрицией и Кано, когда просила администрацию поддержать дочь.

В 2018 году состояние бабушки стало ухудшаться. Возраст давал о себе знать: 91 год. Поскольку близких отношений у нас уже не было, новости о ней доходили до нас с опозданием. О том, что она сломала второе бедро, я узнала, когда та уже сидела в инвалидной коляске. Днем и ночью ей помогала сиделка.

Ее решения вызывали недоумение, отчасти потому, что не отвечали интересам семьи, отчасти из-за персонажей, которые принимали в них участие. Возьмем, к примеру, адвоката Даниэле Пицци: ты знаешь, папа, откуда он взялся? Разумеется, из шляпы Кано – он был ее защитником. Сладкая парочка обратила свой взор на мою мать. И игра началась.

В феврале 2019 года Пицци сменил Ловати в качестве защитника Патриции. Тот, кто пару лет назад выступал против запроса, теперь стал ее адвокатом. Мне всегда было интересно, нет ли здесь конфликта интересов. С переходом поддержки в руки Пицци институт защиты фактически утрачивал свою истинную функцию – сберечь имущество нашей матери. Но цель была достигнута: прямой контроль над матерью и ее деньгами. Это был жесткий двойной контроль: адвокат, официально сбросивший мантию, ублажал и направлял клиентку туда, куда ему вздумается, распорядитель управлял ее активами. У этой гибридной фигуры распорядителя-адвоката были развязаны руки – он мог посылать запросы о деньгах судье-попечителю, предоставляя удобные объяснения, или не посылать их в случае нежелательных расходов, при этом держа клиента на расстоянии или манипулируя им. В общем, при «поддержке» Пицци имущество моей матери попало в то окружение, от которого бабушка собиралась его защитить. Из серии «Дракула, президент ассоциации доноров крови»…

Но самое замечательное, что переход от Ловати к Пицци произошел благодаря неожиданному шагу Джани, адвоката Сильваны: из антагонистов Джани и Пицци стали союзниками. Как и всегда, совпадение интересов сглаживает все острые углы.

Стало ясно, что бабушка больше не контролирует ситуацию, а ее окружение лавирует в условиях полной непрозрачности.

Апрель 2019 года. Я с семьей была за границей. На дисплее телефона высветилось «номер скрыт» – типичная история для того, кому есть что скрывать. Я была в душе, и ответил Энрико. Женский голос – как потом мы узнали, это был Лоредана Кано – сказал: «Старуха умерла».

Сильвана умерла накануне, 12 апреля.

Я сразу же позвонила Джани, чтобы узнать новости и поинтересоваться, почему мне не сообщили о случившемся. Он ответил с присущим ему ехидством: после последней госпитализации в октябре 2018 года он позвонил мне, чтобы сообщить о тяжелом состоянии бабушки, но я не бросилась к ней и не проявила должного интереса… Воспитание, логика и сострадание, не придерешься. Но все было не так. Сразу же после звонка Джани, зная его характер, я по другим надежным каналам узнала о реальном состоянии здоровья бабушки. И выяснила, что угрозы ее жизни нет, поэтому не было смысла нестись из-за границы к ее постели. К тому же я знала, что в тот период на нее отбрасывают мрачную тень весьма зловещие персонажи. Разумеется, я бы сделала это, но не прибегая к экстренным мерам. Джани добавил, что Сильвана перед смертью строго-настрого запретила внучкам появляться на похоронах. Я сказала, что, вне зависимости от его впечатлений и последнего желания бабушки, он в любом случае обязан сообщить внучкам о смерти. Аргумент, разумеется, принят не был: моральный аспект полностью ускользнул от внимания адвоката Джани.

Я спросила его, почему именно Лоредана Кано – женщина, от которой бабушка пыталась избавиться всеми возможными способами – сообщила нам о ее кончине. За это время Кано прошла долгий путь от сокамерницы до «подруги» и фактически личного помощника матери. Теперь она постоянно жила на вилле и, наверное, названивала всем, триумфально восседая на кровати ненавистной Сильваны. Загадка даже для самого Джани, который сказал, что не знает, от чего умерла его клиентка. Все, что он мог сказать, так это то, что «синьора Реджани» скончалась в своей постели, на вилле, а за несколько дней до этого они вместе ужинали в одном из миланских ресторанов.

Многие не могли дождаться, когда Сильвана навсегда закроет глаза, чтобы прибрать к рукам ее богатство. Любопытно, что ее кончина осталась без внимания: ни некролога, ни статьи в газетах, ни даже упоминания на телевидении. Внезапно нуар династии Гуччи потерял свою привлекательность – одна из главных фигур уходила со сцены, но это, казалось, не имело значения. Или кто-то решил обойти интерес СМИ, захотел, чтобы новость не была обнародована слишком рано. Лишь через пару недель о смерти бабушки станет известно всем, но пока было тихо, без шума, которого можно было бы ожидать, учитывая всю историю. Любопытно, не правда ли?

Сильвана Реджани оставила единственной наследницей свою дочь Патрицию. Во время нашей последней встречи она попросила документы и данные наших с Алессандрой детей. «Вам я ничего не оставлю, – объяснила она со свойственной ей безапелляционной резкостью, – но хочу оставить кое-что для них». И снова соврала: в итоге она проигнорировала и внучек, которые поддерживали и терпели ее долгие годы и чьи души она вымотала, и правнуков. Ничего неожиданного.

Вместо этого она разделила свое состояние между дочерью Патрицией и Фондом Фернандо и Сильваны Реджани, созданным с благородной целью помочь нуждающимся детям и пожилым людям. Каждый прокладывает себе дорогу в рай так, как верит и как умеет.

На то, что завещание Сильваны стало результатом странного развития событий, указывают некоторые подозрительные обстоятельства. Во-первых, документ составил нотариус в больнице, когда состояние бабушки стремительно ухудшалось. Но прежде, чем пустить нотариуса в палату, бабушка попросила сиделку тайно записать встречу и даже умоляла предоставить запись мне. Как будто не доверяла ему до конца. Противоречивое поведение: сначала она произносит то, что звучит как просьба о помощи (тайная запись, которую нужно передать мне), а затем диктует нотариусу свою последнюю волю. Которую, как мы видели, а точнее, слышали, вряд ли можно охарактеризовать как дружеские отношения с дочерью или внучками.

Трудно дать этому объяснение. Возможно, из-за тяжелого состояния она не всегда была в себе. Может, речь шла о капитуляции: устав от игры, от противостояния с нотариусом (причем не с тем доверенным нотариусом, который помогал ей всю жизнь, а с новым, взявшимся из ниоткуда и ставшим новоиспеченным «другом»), бабушка отдалась на волю обстоятельств, но хотела оставить свидетельство того очень важного момента. Есть еще одна деталь, которая заставляет задуматься. Угадай, дорогой папа, кто стал пожизненным президентом Фонда Фернандо и Сильваны Реджани, которому досталось больше половины активов? Конечно же, адвокат Маурицио, Джани.

Кто знает, может, рано или поздно мы сможем пролить свет и на эти моменты.

Честно говоря, папа, я все еще колеблюсь между образом слабой женщины – женщины, снедаемой честолюбием и жаждой денег, все меньше способной понимать и формулировать свои желания, которой жонглируют фальшивые друзья, – и образом стервы, которая прекрасно знает, что делает и чего хочет. Последние годы своей жизни Сильвана провела в заложниках у убогого круга заботливых знакомых и чересчур заботливых «друзей». На ее похоронах будут присутствовать только ее дочь Патриция, ненавистная Кано, официант и обычные, более или менее элегантные светские хищники. Из настоящих, бескорыстных друзей не будет никого.

7

Патриция, от Санкт-Морица до Сан-Витторе

Дорогой папа,

нам нужно поговорить о моей маме – твоей бывшей жене. Это письмо такое трудное, такое необходимое для меня, самая тяжелая часть моих посланий, потому что оно касается ее, скажем так, прямо и непосредственно. В предыдущих главах она оставалась на заднем плане, в стороне или за кадром. Здесь – я хочу, чтобы было так, – она в центре внимания, на нее направлены все софиты (моей памяти, моих чувств).

«На это просто нужно было время, малышка» – кажется, я даже слышу тебя. Ты улыбаешься: это доброжелательный упрек, но ты прав. Я ежедневно мучительно пытаюсь примириться со всем, что с ней связано – с преступлением, судебным процессом, тюремным заключением. То, что она пережила – блестящий брак, искупление наказанием, отравляющие душу манипулятивные дружеские связи, разрушительная болезнь, материнство, постоянные нападки мировой прессы, известность и могущество, которое ей сопутствует… и даже борьбу с самой собой – учитывая этот груз пережитого, сложно, если не сказать невозможно, составить о ней четкое, ясное, не вызывающее сомнений представление. Хватит увиливать (это я говорю про себя), поставим вопрос ребром: виновна ли она? Я имею в виду вне юрисдикции суда: виновна ли она в твоей смерти, виновна ли в некоторой степени или вовсе невиновна? Что для меня является правдой?

Я спрашиваю себя об этом каждый день. Спрашиваю – и читаю вопросы в глазах многих людей вокруг. Возможно, ты тоже спрашиваешь меня. Что я чувствую? Что думаю? Что ж, кажется, я вынуждена разочаровать всех и прежде всего саму себя: у меня нет ответа, который закрыл бы этот вопрос раз и навсегда. Я не могу выносить приговор, каким бы он ни был. Потому что я не судья – я дочь, которая смотрит на свою мать, дочь, которая думает о своем отце. Вот и все.

Поначалу, сразу после ареста, я была полностью уверена в ее непричастности: не было альтернативы слепому доверию, вере в невиновность матери. С убеждением в ее невиновности я прожила много лет до ее освобождения из Сан-Витторе. Больше семнадцати долгих лет. Это слепое доверие искусственно поддерживало во мне жизнь во время бесконечной и тяжелой рутины тюремных забот – кошмара, который я могла разделить только с Алессандрой и немного с бабушкой Сильваной. Затем, в первый раз, случилась ее исповедь.

Я никогда не забуду этот день: ее слова остановили время и бросили меня в самую бездну тьмы. Я больше не могла дышать.

В одном из телевизионных интервью она сделала – как мне показалось – полупризнание. На тот момент наши отношения были в принципе хорошими. Сомнение – я все правильно поняла? – растревожило меня: за молнией скоро последует гром, я чувствовала это. Вечером того же дня я позвонила ей. «В общем, – обрубила она меня в какой-то момент, раздраженная моими беспокойством, наивностью и страхом, – все, что я сделала, я сделала только ради вас двоих».

То есть «кое-что» она все-таки сделала.

В тот момент, как будто ужас еще не достиг своего апогея, этими словами она свалила всю тяжесть преступления на меня и Алессандру.

«Она сделала это ради нас». Убила тебя не из ревности, не из обиды, не из корысти, а ради нашего блага. Что она сделала? Она не сказала, но на что бы ни намекала, без сомнений, невольными моральными зачинщиками преступления были мы – я и Алессандра.

И при чем тут «наше благо»? Разве что ее личное благо. Контролируя своих дочерей, наследниц бывшего мужа, она решила бы любую проблему. Сама бы распорядилась наследством, как будто это ее собственность. На вершине ее пирамиды ценностей никогда не стояли ни дочери, ни мужчина, за которого она вышла замуж, пока длились эти отношения, а только ее богатство и власть.

Я была дочерью и уже несколько месяцев матерью. Один вопрос не давал мне покоя: как может мать так относиться к своим дочерям? Я чувствовала, что задыхаюсь.

После того, как прошло оцепенение, начал нарастать гнев. Меня обманули: я приняла ложь за чистую монету. Я взялась за дело, как фанатичный воин, с чистой верой преданной дочери. А теперь реальность, превратившаяся в абсурд, разрушила догму о маминой невиновности и сравняла мой мир с землей. Обманутая бабушкой, обманутая мамой: поздравляю себя с этим. На пике моей глупости даже ей, Патриции, пришлось вмешаться, чтобы вытряхнуть меня из паутины нелепых фантазий: «Очнись, дочь моя, неужели ты не понимаешь, что все очень просто?»

Так вот в чем моя вина – в моей наивности. В том, что я верила в семью, в любовь, которая скрепляет семейный союз. Теперь, когда я тоже мать, я не могу успокоиться: как могло случиться, что Патриция обрекла своих дочерей на 17 лет мучений? Есть ли хоть какой-то след материнской любви в навязчивом стремлении к самоутверждению, даже ценой угрозы жизни своих дочерей?

Патриция была красивой девушкой. Как мать она была по-своему заботливой, но это была беспечная любовь: то чувство, которое заставляет забыть коляску с дочерью в магазине, из которого она только что вышла после шопинга. Время от времени этот эпизод всплывал в семье или в кругу друзей. Она вернулась за мной в магазин и посмеялась вместе с продавцами, удивленными ее легкомыслием. Она всегда рассказывала об этом с таким удовольствием, забавляясь, будто это была сцена из невероятно смешного фильма.

К нашим дням рождения она готовилась с маниакальной тщательностью: они должны были стать для нас незабываемыми, моментами чистого счастья. На видеозаписи моего четвертого дня рождения (она всегда была противником технологий, но тогда даже повернулась к камере) можно услышать ее голос за кадром:

– Итак, ты готова к торту?

– Да, жду не дождусь, – взволнованно отвечаю я, и мое лицо постепенно заполняет кадр.

– Ты ведь хотела торт с зайчиком, да? А вот и он! Довольна?

– Да… он красивый, но… вообще-то… я хотела плюшевого мишку…

– А я вместо этого испекла тебе торт с зайчиком! Зайка тоже красивый, правда? А вообще, знаешь, что я скажу тебе? Он даже красивее! Тебе не кажется?

– Да, конечно, он очень красивый… Все в порядке, мама.

И это не было моей покорностью. Зайка действительно устраивал меня, я заставила себя предпочесть его мишке, чтобы не доставить ей хлопот, не вызвать ее недовольства. Это была саморазрушительная эмпатия к своей матери. Импульсивно, безрассудно, в некотором смысле героически она обманывала себя, думая, что сможет исправить свою ошибку без угрызений совести. Что она имеет право на понимание, что ее невиновность очевидна даже под видом ошибки, и поэтому не нужно тратить время на извинения и оправдания. Все это обезоруживало и заставляло меня еще больше любить ее, потому что я чувствовала ее хрупкость, уязвимость и поэтому считала своим долгом защитить ее, а не обвинить. В конце концов, торт был потрясающим, эффектным, незабываемым, и не нужно было придавать слишком большое значение деталям.

Моя мать всегда разыгрывала эту карту и всегда проигрывала. Она реагировала с безрассудной дерзостью, когда чувствовала, что жизнь загнала ее в угол, и быстро теряла позиции. Даже перед судьями, перед вынесением приговора, высоко подняв голову, она держалась высокомерно и сама вредила себе.

Как мать она заботилась о том, чтобы мы ни в чем не нуждались, начиная с гардероба. Страстно увлеченная шопингом (надо отдать должное: она была очень щедра), мама всегда покупала нам одежду. Я никогда не носила вещи, переданные по наследству от сестры, хотя какие-то из них мне очень хотелось. Не знаю, достоинство это или недостаток, но дело в том, что я не придаю – да и не придавала никогда – такого значения гардеробу: в конце концов, как ты знаешь, я всегда была «сорванцом».

Путешествовать я начала еще ребенком: для нашей семьи поездки по миру были не просто развлечением, а необходимой школой жизни. Мне это нравилось. Правда, путешествия прежде всего были тяжелым физическим испытанием. Пока она, вцепившись, держалась за свою черную крокодиловую сумку, мне приходилось таскать по аэропортам ее тяжелый, бисквитного цвета, крокодиловый бьюти-кейс. Этот мини-чемоданчик Gucci сам по себе весил более килограмма и был заполнен до отказа.

Нью-Йорк всегда имел особое значение для нашей семьи. Тебя отправили туда совсем юным, чтобы работать бок о бок с дядей Альдо и учиться ремеслу. В конце семидесятых вы переехали туда. Алессандра была совсем маленькой. Первое жилье в центре города. Затем Cotton Blossom, более спокойное место, подальше от городского шума. Потом роскошная квартира в Olympic Tower на Манхэттене – подарок дедушки Родольфо на рождение Алессандры. Я помню, папа, как мы уезжали к тебе с горой чемоданов. Их всегда было не меньше восьми: по одному для меня и Алессандры, остальные для нее. Дневные, коктейльные, вечерние платья, туфли и сумки на все случаи жизни. Она не просто исполняла навязанный статусом долг: для нее было жизненно важно выглядеть безупречно в любых случаях, особенно в самых исключительных. Независимо от того, насколько продолжительным было ее пребывание в Нью-Йорке, количество ее багажа практически не менялось.

Какой матерью была Патриция? Я пытаюсь ответить и вспоминаю еще один травмирующий момент. Мы были на яхте в Греции, когда начался шторм. Лодку сильно качало на волнах, мы были в море, меня охватила тревога. Чтобы отвлечься, я спросила ее, что бы она попыталась спасти в случае кораблекрушения. Не задумываясь, она ответила: «Мои драгоценности». Я тут же задумалась, какое отношение это имеет ко мне. И вспомнила фразу Корнелии Африканской «haec ornamenta mea» («это мои драгоценности»), адресованную сребролюбивым римским матронам, которые гордились своими украшениями. Но под драгоценностями Корнелия подразумевала своих детей. Заметив мое недоумение, Патриция осторожно уточнила: «Я имею в виду портфель с драгоценностями, настоящими драгоценностями».

Не могу сказать, что она была внимательной матерью для своих дочерей, и все же она дарила удивительное ощущение, что я – любимый ребенок. Трудно описать, что это было за чувство, но, как бы то ни было, мне было этого достаточно. Я была довольна.

О ее болезни стало известно в начале 1992 года. Она дольше обычного оставалась в постели, в полной темноте, жалуясь на сильные мигрени. У нее всегда был высокий болевой порог, но этот дискомфорт был аномальным. Я огорчалась, видя ее в таком состоянии, но не знала, что делать. Тогда Алессандра проявила инициативу и вызвала врача. Обследование показало, что в ее голове есть образование «размером с мандарин». Так сказал профессор, который 27 мая 1992 года в миланской клинике «Мадоннина» удалил опухоль, образовавшуюся в левой лобной доле. Показания доктора будут также использованы в судебном процессе.

«Сколько осталось жить Патриции Реджани, бывшей Гуччи? «12 месяцев, 24, может, 36”», – уверяет Людовико Инфузо, глава университетской клиники в Павии», о чем сообщает газета La Repubblica из зала суда 24 июня 1998 года. «В зале суда присяжных, – продолжает автор, – жуткий холод. Разворачивается неожиданный сценарий: стена, которую породило вокруг Патриции невиданное изобилие, причудливая роскошь, даже агрессивная красота, кажется, рушится. Показания официантов, шоферов, домработниц переполнены рассказами о враче, который принес в этот прекрасный дом болезнь, трагедию, одиночество, неуверенность в том, выживет ли она…»

Все прошло хорошо. Патриция благополучно перенесла операцию и вернулась домой с прогнозом нормальной продолжительности жизни. Но операция была очень сложной и тяжелой. Настолько, что профессор Инфузо, свидетель со стороны обвинения, в итоге пригодился защите. Доктор заявил, что, вне всяких сомнений относительно природы болезни, поражение мозга, несомненно, может привести к «психическим расстройствам» поведения, например, к «изменению способности к критике и суждению».

И все же спустя годы кому-то будет что возразить и на это: доброкачественную опухоль, менингиому, выдали за злокачественную астроцитому высокой степени тяжести, чтобы подчеркнуть серьезность состояния здоровья моей матери и выдать ее мужа за человека, который бросил свою тяжелобольную жену, дабы продолжить наслаждаться жизнью с другой женщиной.

Та же статья в La Repubblica заканчивается показаниями в суде Франко Уджери, врача, ставшего другом дедушки Родольфо: «Я уверен, что Маурицио Гуччи, – говорит Уджери, – все еще любил свою жену и очень любил своих дочерей […]. Прогноз был неблагоприятным, и я не видел, чтобы он радовался этому. Наоборот, он очень переживал за своих дочерей». Помимо этого Уджери добавил еще кое-что: «В день операции он сам, отказавшись от помощи секретаря, отправился к флористу: «Только я, – объяснил он, – знаю, какие орхидеи любит Патриция”».

Я не знаю, что думать об этих показаниях. Зато знаю, что первое гистопатологическое исследование показало наиболее критическую картину и было подписано профессором с неоспоримой научной репутацией, а следовательно, было выше любых подозрений в причастности к грязной супружеской ссоре. Не говоря уже о том, что к мнимому «заговору» должны были присоединиться многочисленные специалисты, которые вели мою мать: нейрохирург, онколог, радиотерапевт, невролог, физиотерапевт, нейропсихолог… Кроме того, лечение, которое прошла моя мать – операция, лучевая терапия, реабилитация, – не должно было оставить места для грязных сплетен. Операция, в ходе которой было удалено максимально возможное количество очагов заболевания, сводилась к вскрытию черепной коробки: тут нечего было приуменьшать.

Мне было 11 лет, и я прекрасно помню часы, проведенные в палате миланской клиники в ожидании ее возвращения из операционной. Алессандра, бабушка и я просто ждем. Тебя там не было. Твои враги разделились на тех, кто видел в этом отсутствии признание слабости, если не трусости (страх остаться одному и заботиться о дочерях), и тех, кто усматривал в нем подтверждение твоего равнодушия, цинизма (недостойное безразличие перед лицом риска потерять женщину, которую ты некогда любил и на которой женился).

Тогда все мои мысли были о ней и только о ней. Сегодня я знаю – жизнь научила меня этому, – что на свете, по выражению Гамлета, есть многое, что и не снилось нашим мудрецам. Это не значит, что нужно игнорировать свои обязанности, но это значит, что, во всяком случае, стоит отказаться от иллюзорного пути суждений, чтобы стремиться к пониманию.

Дверь распахнулась, и мы увидели ее, лежащую на кровати. Полусонная, но достаточно бодрая, чтобы жаловаться на холод. Она сделала это. Все мы втроем вздохнули с облегчением. У бабушки в глазах стояли слезы, мы с Алессандрой старались справиться с унынием.

Мы переехали в Санкт-Мориц для реабилитации: несмотря на разногласия, ты открыл для нее двери виллы. Врачи предупредили нас: послеоперационный период будет очень тяжелым. Начиная с удаления – медленного, деликатного, болезненного – излишков клея, использованного для восстановления черепной коробки. Это будет не просто сложно, это окажется сущим адом. Затем лучевая терапия, рвота, судороги. Припадки, которые продолжаются до сих пор. Которые, если не сказать больше, должны навести на мысль о том, что нам не стоит преуменьшать значимость болезни, какой бы она ни была, и те последствия, которые она продолжает вызывать.

Можно ли предположить, что в ее пассивности перед лицом самых беспринципных и корыстных дружков, от Пины Ауриеммы до Лореданы Кано, включая их наглое окружение, кроется нечто большее, чем спонтанная тяга к лести? Не может ли эта хрупкость психики быть признаком ослабления защиты, вызванного самой болезнью? Проведенные моей маме обследования показали, что после удаления опухоли головы – да, не злокачественной, но, повторяю, «размером с мандарин» – в ее мозге образовалась дыра. В медицине это называется «синдромом лобной доли» – клиническая картина, характеризующаяся серьезными когнитивными нарушениями. В том числе неспособностью оценивать реальность (например, отличать искренние чувства от ложных), отсутствием критического отношения к своим поступкам, трудностями в исправлении своих ошибок и, как следствие этого, стремлением повторять их. Об этом в зале суда рассказал профессор, оперировавший Патрицию.

Она всегда говорила, что «не невинна, но невиновна». Запутанная, туманная, удобная формула: так я думала долгое время. Но если вдуматься, она может выражать истину в самой грубой форме. «Не невинная» означает, что она желала твоей смерти и, может, даже добивалась ее, отдавшись в руки людей, которые воспользовались ее отчаянием. «Невиновная» или, по крайней мере, «виновная не во всем» означает слишком поздное осознание, во что она вляпалась, когда позволила втянуть себя в дело, выходящее далеко за рамки ее намерений.

Чем больше проходит времени, тем больше я убеждаюсь в том, что ты и мама любили друг друга по-настоящему. Несмотря на ее эгоцентризм, часто саморазрушительный, я верю ей, когда она говорит, что именно ты, папа, влюбился первым. «Мы ходили гулять вчетвером – я, парень, с которым я флиртовала, и моя подруга, которая делала то же самое с Маурицио, – рассказывала она в интервью газете Corriere della Sera. – Мы ходили в Nepentha на пьяцца Диаз и другие лучшие заведения Милана. Я обожала гулять допоздна и, соответственно, поздно просыпаться. Честно говоря, я и в тюрьме так делала. Тем не менее после первых свиданий вчетвером шли дни, недели. Мы прекрасно проводили время. Ужины, вечеринки, мероприятия… От подруги я узнала, что Маурицио с самого начала положил на меня глаз, и в какой-то момент она сдалась, предоставив ему полную свободу действий. Только я ничего не замечала. У него были глаза как у вареной рыбы, да и в любом случае я была королевой Милана, поэтому со мной надо было обращаться поделикатнее… Когда наша четверка распалась, потому что сформировалась только одна из пар, я стала часто бывать с ним и первым делом отвела его в парикмахерскую. На эти напомаженные волосы невозможно было смотреть. Впрочем, как и на сколотый передний зуб». Это не была любовь с первого взгляда, заметил журналист. «Она набирала обороты без моего ведома. Я абсолютно ничего не понимала». И тем не менее она случилась.

Поздним вечером в день моей свадьбы в 2011 году она была в своей комнате и плакала, потому что, как сказала мне, «его здесь нет». Ее отпустили из тюрьмы под подписку о невыезде. Она плакала, потому что тебя не было рядом с ней, с нами. Она плакала по тебе. Можно принять эти слезы за плохую игру или, наоборот, за колебание ее внутреннего маятника в сторону осознания своей вины, мимолетного появления подлинного и неизгладимого чувства привязанности к тебе, несмотря ни на что. Мы знаем, что колебания между добром и злом случаются с каждым, даже со святыми. Но чтобы переступить черту, нужна безоглядная доверчивость Пиноккио, которая сталкивается с коварством Кота и Лисы. Моя мать, самоуверенная и беспомощная кукла, – к твоему, нашему и ее несчастью, – столкнулась с двумя фальшивыми и роковыми друзьями, подобными тем, которых добрый Коллоди[19] придумал для Пиноккио.

Ауриемма и Кано знаменуют два периода ее жизни: первый предшествует тюремному заключению, второй начинается в ее камере и длится по сей день, после окончания срока заключения. Две эпохи, разделенные временем и испытаниями, настолько суровые, что перекраивают жизнь, ставят ее под сомнение, меняют ее. И все же между ними есть драматическая преемственность: это истории, которые объединяет психологическое подчинение моей матери другой женщине. Ауриемма «помогла» ей избавиться от тебя – прости за прямолинейность, с которой я это говорю. Кано отдалила ее от дочерей, раздув пламя денежного противостояния.

Что такое тюрьма? Разумеется, это учреждение, где отбывают наказание осужденные: помещение, обнесенное высокими стенами, закрытое бесконечным количеством дверей, ворот и решеток, за которым неустанно следят полицейские, где в буквальном смысле царит железная дисциплина. Но в нашей цивилизации это не только надзор и наказание: это также, если не в первую очередь, место реализации демократическо-либерального принципа (о нем говорится в статье 27 Конституции Италии) «реабилитации осужденных». Об этом говорят, об этом пишут книги. Осужденный – не без основания, надо заметить, – всегда в центре внимания, чтобы пожаловаться на «обращение, противоречащее гуманизму» (вновь цитирую Конституцию): только подумайте о переполненности и обветшалости помещений. А вот что испытывают родственники заключенных – тема, которая, похоже, не вызывает интереса. Если заключенные раздавлены властью, которая не выполняет свои обязанности до конца, то родственники остаются незамеченными. Тем не менее, они вынуждены отбывать наказание, связанное со сроком отца, матери, брата, сестры, сына или дочери. Минута за минутой. Атмосфера тюрьмы пропитывает одежду и кожу тех, кто после свидания возвращается домой – конечно, свободными, но подавленными мучительными условиями жизни близкого человека и недостатком ухода за ним. В случае с моей мамой, признаюсь, мне иногда казалось, что самое суровое наказание выпало на нашу долю.

31 января 1997 года Патрицию арестовали за твое убийство. В тот момент для нас начался ад, который длился больше 17 лет. Она же всегда будет говорить, что переехала в резиденцию Виктора, которая, конечно, не была «раем», – об этом упоминается на загадочной странице ее ежедневника Cartier 27 марта 1995 года, в день твоей смерти, – но ее это устраивало. Наряду с полицейским расследованием, прослушками и материалами следователей, следами платежей Ауриемме и показаниями швейцара Онорато эта тревожная запись в дневнике, греческое слово paradeisos, также будет одной из улик против обвиняемой Патриции Реджани. В любом случае грандиозное преображение тюрьмы Сан-Витторе в резиденцию Виктора имело и горько-сладкий привкус вызова тем, кто ее предал, эксплуатировал, отвернулся от нее и в конечном итоге осудил. Вызова всему миру. Вы изгнали меня, но не раздавили. Вы заперли меня в камере, но вы не победили: я останусь собой, и это тюрьме придется под меня подстравиваться…

Думаю, она была права. Отчасти это была гордость за то, что ее не видят удрученной, отчасти пелена, которой болезнь затянула ее чувства. В тюрьме она создала себе вселенную, параллельную реальной. Фантастическую, понятное дело, но именно в ней она решила жить, не делая из этого трагедии. Словно Алиса в Стране чудес, она вдруг попала в невероятное приключение. Время от времени в ее голове проносились демонические фантомы, но они быстро рассеивались, как тени облаков на холмах в ветреный весенний день. Осуждение и принятие долгого заключения не разрушили роман ее жизни: началась новая глава, пусть менее блестящая, чем предыдущие, но все же написанная и ничуть не разочаровавшая. Она продолжала чувствовать себя Патрицией Гуччи и быть ею. Продолжала играть свою роль.

Тщеславие всегда было ее сильной и одновременно слабой стороной. В тюрьме это качество, принявшее форму строгой дисциплины, стало ее спасением. Видеть, что она заботится о своей внешности с той же педантичностью, как и в прежней жизни, не обращая внимания на чужое мнение, было утешением, даже если это почти всегда вызывало обратный эффект: приказы, капризы, расходы. Но это было еще и проявлением ее стремления к переменам – желанием перебраться на другую сторону ада, чтобы выкарабкаться из него.

Она делила камеру размером четыре на четыре метра с тремя другими заключенными. Двухъярусные кровати. Газовая горелка. Маленький холодильник. Летом, подходя к вентилятору с кубиками льда, взятыми из холодильника, можно было с закрытыми глазами представить себе шумный кондиционер.

Унитаз в виде дырки в полу – не знаю, видела ли она его вообще, – и раковина в углу. В общие душевые она не ходила, предпочитала мыться в камере, понемногу, но хорошо: о привычной ей гигиене и уходе за внешностью не могло быть и речи. Простыни и полотенца должны были быть чистыми: мы меняли их еженедельно. Немного блеска на губах и – вместо привычного мешковатого спортивного костюма, неофициальной тюремной формы и капитуляции перед пустотой жизни в клетке – хорошая пара брюк, чистые футболка и джемпер. Фирменные. А завершала образ капля духов (капля… моя мать до тюрьмы была самой пахнущей женщиной в мире и остается ею до сих пор, в тюрьме она подтвердила этот рекорд).

То же самое касается еды и питья: все, что предлагали в тюремной столовой, было не про нее. Она предпочитала наши посылки, блюда, приготовленные бабушкой, или из кулинарии Пек, которыми можно было поделиться. Противоядием от самоуничтожения была забота о себе, требовательность к себе во всем – от одежды до еды. Даже посылки должны были соответствовать этому принципу: она хотела яркие, радующие, не какие-то безликие упаковки. Были среди сокамерников и те, кто видел в таком поведении вызов, альтернативу голодному заключению, и следовал ее примеру, поощряемый подарком или советом от мамы. Не могу сказать, что она слишком дорожила своими нарядами.

Жизнеспособность Патриции в тюрьме производила впечатление. Дарья Биньярди, которая в то время редактировала ежемесячный журнал мод, отправляясь в Сан-Витторе, была уверена, что найдет там, как она писала, «мрачного, странного и, возможно, больного человека». Наша мать находилась в тюрьме уже шесть лет. Для интервью с ней был зарезервирован маленький внутренний садик в женском отделении. Патриция прибыла в сопровождении агента, лишив журналистку дара речи.

Вот что пишет Биньярди: «Я вижу, что агент подглядывает за мной, будто предвидя, какой эффект на меня возымеет это явление. У синьоры красиво уложенные волосы и накрашенные зеленые глаза. Она ступает на шпильках Sergio Rossi, прижимая к себе белоснежного хорька, который тут же вырывается из рук, волоча за собой крокодиловый поводок. На ней джинсы от Roberto Cavalli, шелковый жакет с леопардовым принтом от Yves Saint-Laurent. На пальце – ослепительный бриллиант в 15 карат. «Настоящий?» – спрашиваю я, указывая на палец. «Нет, это копия того, что я подарила себе на 40-летие, тот лежит в сейфе”».

Журналистка была вынуждена пересмотреть свое представление о заключенной: «Она стойкий, приятный и позитивный человек, далеко не мрачный. Физически она выглядит моложе своих 54 лет, что-то среднее между Джоан Коллинз и Даниэлой Сантанке»… Еще один сюрприз: она самокритичная и образованная женщина: «Я похожа на леонардовскую «Даму с горностаем», не так ли? – спрашивает ее Патриция, имея в виду животное на руках женщины, изображенной на картине Да Винчи. – Только Бамби, к сожалению, не горностай. Он всего лишь хорек».

Бамби был вторым хорьком, за которым с любовью ухаживали в камере. Первого, Джельсомино, ожидал печальный конец. Его раздавила (умышленно или нет, мы так и не знаем) своей огромной попой сокамерница-марокканка, которая была вдвое больше нашей мамы и с которой она в итоге подралась. Патриция отделалась синяком под глазом. Об этом тоже рассказывалось в интервью, причем с определенным оттенком восхищения: Патриция и ее очередное достижение. Встреча завершилась крупным планом ее «зеленых, красивых, таящих загадку глаз», из которых текли слезы. «И я не понимаю, – пишет журналистка, – плачет ли Патриция Реджани Гуччи по убитому мужу, потерянной компании или по дочерям? Я спрашиваю ее: «Что вы об этом думаете?» На что она отвечает со взглядом, исполненным достоинства: «Что я думаю? Думаю, что не знаю”».

Получасовое интервью, чтобы прийти к той же точке, в которой я нахожусь сегодня, спустя целую жизнь: «Не знаю».

В групповых играх можно было легко получить шальным мячом по голове, а с учетом перенесенной операции последствия для мамы могли быть очень серьезными. Поэтому после нескольких таких неприятностей директор Сан-Витторе Луиджи Пагано разрешил маме заниматься физическими упражнениями на свежем воздухе подальше от подобных рисков. Она ходила в сад, ухаживала за растениями, загорала. «Мне повезло, что директором в Сан-Витторе был Луиджи Пагано. Это было облегчением для меня и сотен других заключенных. Я часто думаю о нем», – скажет уже свободная Патриция много лет спустя.

Пагано тоже не забыл Патрицию. «Я помню ее как человека, который очень хотел жить», – говорит мне бывший директор Сан-Витторе, ныне пенсионер, добрый вдумчивый человек, чиновник, которого не придавил «Молох» бюрократии за «Сорок лет работы в тюрьме» – так называется его биографическая книга. Я нашла его в социальных сетях, отправила сообщение. На следующий день он ответил, извиняясь за задержку, и предложил немедленно связаться.

«Она никогда не сдавалась, – говорит Пагано о моей матери, – с самого первого момента, как попала в тюрьму. Не считая, конечно, того удара, который она получила, услышав свой приговор. Это то, чего я всегда желал для всех своих подопечных: чтобы они реагировали и не сдавались. Эта энергия важна и с точки зрения простого выживания, и потому, что позволяет взаимодействовать и думать о последствиях. Наша главная задача – побудить заключенных задуматься о последствиях и подготовить их к выходу из тюрьмы. Синьора Реджани не нуждалась в ободрении: этой энергии у нее было достаточно. Да и условия позволяли: мне посчастливилось работать со многими сотрудниками, которые, несмотря на проблемы, начиная от тесноты и заканчивая плачевным состоянием старого здания, создавали позитивные, чуткие, человеческие отношения с заключенными».

Приведу один эпизод, который до сих пор вызывает улыбку на лице Пагано, хотя его предыстория не совсем приятная. «Однажды вечером, уже около 11 часов, достопочтенный Витторио Згарби приехал в Сан-Витторе, чтобы проверить состояние здоровья и условия лечения Патриции Реджани. Как парламентарий, Згарби имел на это право. За несколько недель до этого Патрицию перевели в другую тюрьму, Оперу, но последствия этого были крайне негативными, вплоть до того, что она пыталась покончить с собой. Невозможно сказать, хотела ли она этого на самом деле, да это и неважно: дискомфорт был налицо. Поэтому региональное министерство юстиции приняло решение доставить ее обратно в Сан-Витторе. Синьору Реджани разбудили. Згарби встретился с ней и спросил, как она себя чувствует, как с ней обращаются. На что получил ответ: «Достопочтенный, мне здесь хорошо. Я благодарю всех сотрудников и кланяюсь им за то, что вернулась в Сан-Витторе». Згарби потерял дар речи».

Тюрьма, которую Патриция называла резиденцией, «вовсе ею не была»: в словах доктора Пагано слышится легкая горечь. Такие люди не хотят и не умеют лгать, и, если он так говорит, ему можно верить. «Для нее это никогда не было резиденцией. Ей не предоставлялись никакие привилегии, более того, сама синьора Реджани никогда о них не просила. Что делало содержание под стражей и тюремный распорядок более сносными, так это человечность сотрудников, особенно в женском отделении».

Наша мама долгое время была против того, чтобы мы приходили в тюрьму на свидания. «Не волнуйтесь, все образуется, и днем я буду дома», – успокаивала она нас в ночь ареста. Она была убеждена в этом до конца процесса. Приговор, который вынесли в ноябре 1997 года, спустя почти год после ареста, разочаровал ее. К тому времени она уже смирилась с тем, что наша нога ступит на территорию Сан-Витторе.

Мы всегда могли видеться с ней по средам и пятницам. Тюремные правила предполагали еженедельную ротацию, и самой желанной была нерабочая смена в субботу. Каждый месяц смены менялись, чтобы справедливо распределить субботнюю «привилегию». Но поскольку мы были вынуждены приезжать из Санкт-Морица, ротация стала бы для нас лишним неудобством, поэтому руководство удовлетворило нашу просьбу о двух фиксированных днях. В среду – свидание, в пятницу – передача и свидание.

Мы приезжали на машине из Санкт-Морица, входили с виале Папиниано через тяжелую серую металлическую дверь, которую охранял офицер в темно-синей форме и голубом берете. Переступив порог, мы оказывались в узком пространстве на открытом воздухе. Спустившись на несколько ступенек, мы подходили к другой двери, охраняемой тем же офицером, который руководил потоком посетителей из караульного помещения. Еще одна дверь, и ты, наконец, попадаешь в зал выдачи разрешений на свидания и приема передач. Долгий путь, создающий ощущение – и кто знает, случайное ли – спуска в ад. Но есть и небольшое утешение: местный охранник был добрым и симпатичным человеком, который не переставал улыбаться нам. Изо дня в день, из года в год он всегда был рядом – вежливый, проливающий свет на мрак обстоятельств. Время от времени, по прошествии первых лет, он выходил из караульной комнаты, чтобы спросить, как дела, и обменяться парой слов, но без излишней фамильярности. В тюрьме даже среди тех, кто на стороне «хороших парней», встречаются самые разные люди: есть человечные, в которых чувствуется поток эмпатии, направленный на дисциплину, а есть надменные роботы.

Комната, где выдавали разрешение на свидание, представляла собой прямоугольное помещение с несколькими стойками, к которым можно было обращаться по мере необходимости. В ожидании своей очереди человек сидел на скамейке или стоял. Лето – самое страшное время из-за концентрации жары и вони на этих нескольких квадратных метрах. Чтобы понять, как страдают другие, не нужно было смотреть по сторонам – я все ощущала сама. Казалось, что только уголовники в этом проклятом месте чувствовали себя как дома. Возможно, все дело в привычке посетителя, а может, причина в непосредственном опыте заключения. Наглым типам ничего не стоило пролезть без очереди. А люди, которых я не могу определить иначе как «приличные», безоружные, незнакомые с тем миром, – они, как и мы, старались быть как можно более незаметными. Среди них я как-то увидела знакомого бармена и изобразила полное безразличие, а он ответил на эту деликатность взаимностью. Это было не смущение, не стыд – скорее жалость к другому несчастному, которому судьба поставила подножку. Но больнее всего мне было за некоторых пожилых женщин, просто обидно до слез. Для них легко можно было представить себе другую, нездешнюю, обычную, честную и порядочную жизнь. Они держались за ту толику достоинства, которую не отняла у них беда, и с опущенными глазами ждали момента, когда смогут снова увидеть сына, дочь, мужа или брата.

По средам у нас была только одна очередь – за разрешением на свидание. По пятницам три: одна – на свидание, вторая – отдать передачу, третья – отдать деньги. Очередь с передачами была самая длинная, иногда по два-три часа. Охранники принимали по десять штук за раз, стараясь не допускать толкучки у стойки, а потом дотошно проверяли, чтобы передачи были оформлены по правилам, упакованы определенным образом и весили не более пяти килограммов. Лишнее устраняли путем случайного отбора части содержимого. Одна передача в неделю, итого 20 кг вещей в месяц.

Продукты должны были быть герметично упакованы, но при этом доступны для проверки. Мы решили эту проблему с помощью пластиковых контейнеров, надеясь, что они не протекут. Никакой толерантности, никаких компромиссов – максимальная строгость для всех. С годами даже с этими сотрудниками мы наладили теплые отношения, уважали их работу. Иногда они по доброй воле давали нам послабления, если случалось, что вес немного превышал норму, но не закрывали на это глаза. Когда заканчивалась очередь с передачами, начинались следующие – за разрешениями на свидание и с деньгами. Даже на деньги был лимит. Секрет того, как немного сократить эту волокиту, заключался в том, чтобы предъявить как можно больше документов: один – на передачу, один – на разрешение, один – на деньги…

Получив разрешение на свидание, передав пакет и деньги, человек покидал этот подземный мир и снова выходил на поверхность, чтобы подышать воздухом виале Папиниано. В начале наших посещений состояние здания, по крайней мере тех его частей, которые мы могли видеть, было ужасным. Постепенно директор Пагано улучшил вид помещения: побелил стены, поменял мебель, отремонтировал полы – то немногое, что можно было сделать при имеющихся скудных ресурсах для обветшалого здания, построенного еще в конце XIX века. Но изменения были заметны. Кому-то они кажутся незначительными деталями, лицемерным гримом – ведь под ними все еще скрывалось побитое лицо тюрьмы. Но я с этим не согласна: убожество, в котором живут заключенные и подолгу работает персонал, налагает на все общество наказание за соучастие, противоречащее (возвращаясь к Конституции) «гуманизму».

Несмотря на пробки, воздух на виале Папиниано был менее спертым, чем в тюрьме. На выходе из здания нужно было повернуть налево и следовать вдоль тюремных стен. Потом поворот на виа Дельи Оливетани, и через двести метров ты оказываешься перед домом № 2 на виа Филанджери. В центре площади в сквере хозяева выгуливали своих собак. В маленьком кафе на углу виа Дельи Оливетани, где подавали хороший кофе, царила атмосфера старого Милана. В целом все было не так уж плохо.

Если вход с виале Папиниано был узким и абсолютно неприметным, то вход с пьяцца Филанджери демонстрировал свое архитектурное превосходство с определенной элегантностью. Стоило подойти к переговорному устройству, и одну из массивных дверей из темного дерева отпирал дежурный гауптвахты, расположенной слева. Так человек оказывался в большом атриуме, ограниченном со стороны, противоположной входу, еще одной преградой – стеной из зеркальных панелей. В этот момент нужно было молиться, чтобы комната для свиданий не была заполнена. Ведь в противном случае после нескольких часов, проведенных в аду, пришлось бы снова ждать.

За зеркальной стеной нас встречали охранники, которые проверяли разрешение на свидание, регистрировали нас и выдавали ключи от шкафчиков, где нужно было оставить свой телефон и другие личные вещи. Когда за моей спиной закрывалась вторая дверь, я чувствовала, что попадаю в другой мир. Мир, где все было металлическим, гремящим. Этот шум каждый раз пробирал до костей: к нему невозможно было привыкнуть, он раз за разом словно проходил сквозь меня. С этого момента все начинало тормозить из-за постоянных постов охраны. Каждый жест подвергался сомнению под бесстрастным взглядом надзирателей.

Пройдя через небольшую комнату с мониторами, на которые транслировались изображения с камер, направленных на площадь Филанджери, мы попадали в другое помещение, обставленное темно-синими металлическими шкафами. Наступало время обыска. Нужно было ждать, пока освободится один из сотрудников: десять минут, пятнадцать, полчаса… А я тем временем разглядывала карточки «Скифидола[20]», развешенные по шкафам. Десять лет назад они были предметом всепоглощающей страсти таких же ребят, как я. Эти маленькие смешные монстры возвращали меня в беззаботные годы. Ностальгию прерывал обыск, который мог быть как мягким, так и жестоким – в зависимости от того, кто его проводил.

После этого испытания мы переходили к металлоискателям, затем к другим воротам, которые открывал сотрудник, сидящий в стеклянной будке по другую сторону решетки. Охранник нес ключи от комнаты для свиданий, расположенной справа от входа, открывал еще одну дверь, и мы, наконец, оказывались на месте.

В первые годы помещение делила надвое старинная мраморная стойка, протянувшаяся от входа до окна на противоположной стороне, откуда офицер проверял, все ли в порядке. Сидя на скамейке, тоже мраморной, я ждала, когда придет наша мама, чтобы занять место по другую сторону стойки. Зимой от холода кровь стыла в жилах. Позже, опять же по инициативе Пагано, стойку и скамейки заменили на пластиковые столы и стулья, поменяли пол, покрасили грязно-серые стены. Работу доверили заключенным, которые посещали художественные курсы. На унылых стенах, исчезнувших под мазками пастельных тонов, появилось голубое небо и зеленый луг, на котором весело порхали большие бабочки. После этой «революции» комната, оставаясь частью тюрьмы, потеряла прежний мрачный вид и, самое важное, позволила людям сблизиться, обняться, держаться за руки во время свиданий.

Моя мама никогда не вставала раньше 10 утра. Ей нужно было не меньше получаса, чтобы привести себя в порядок. Время встречи приходилось рассчитывать с учетом ее привычек, и приходить раньше 10:30 не имело смысла. Но мне не хотелось рисковать: подготовительная суета, которая начиналась около 8 утра, почти всегда заканчивалась за столом для свиданий в нужное время.

Называть это беседой – неверно. Чаще всего это был не диалог, а монолог. Наши слова отскакивали от нее. Проходила минута и она уже контролировала ситуацию, отдавая распоряжения: «Я здесь и не могу ничего сделать, поэтому вы должны пойти и купить мне то и другое». Одежду, белье, другие мелочи. Около 50 евро в неделю мы тратили на журналы (нам разрешили переправлять их дополнительно к пяти килограммам еженедельной передачи). В камере она внимательно листала их и передавала нам вырезки вместе с грязными вещами для стирки и глажки.

Когда я не успевала на свидания, потому что полоса препятствий занимала больше времени, чем обычно, она писала свой заказ, который не успевала передать лично.

«Среда, 12 июня 2001»: указание дня недели здесь кажется излишним, ведь все они похожи друг на друга. Я расценила это как символ важности течения времени в тюрьме: все имеет значение, все должно оцениваться в минутах, которые медленно текут в песочных часах искупления. К письму был приклеен аэрофотоснимок Сан-Витторе. Одна стрелка указывала на главную дверь на пьяцца Филанджери: «Вы входите сюда». Чуть правее еще одна стрелка, указывающая на крыло комплекса с ее камерой: «Я живу здесь». Маленькое сердечко, нарисованное красным маркером, окружало окно на верхнем этаже.

«Мои любимые, – обращалась она ко мне и Алессандре, – мне нужно пополнить свои запасы…» Далее следовал список покупок. Кремы для лица, бронзаторы для тела, несколько масок для глаз и губ.

Некоторые письма были полны нежности. Например, письмо от 21 апреля 2003 года, в котором она благодарила меня за красивую посылку, которую я приготовила для нее: «Любовь моя, ты просто молодец! Целую, целую, целую. Мама». Но эти порывы были такими редкими.

Чаще всего письма были полны раздражения и сарказма. «Спасибо за посылку, в которой не хватает пижамы, – писала она в среду 12 декабря 2001 года. – И спасибо за две юбки, которых у меня полно…»

«Пятница, 10 января 2002»: едких претензий было две. Первая – по поводу чистых простыней в еженедельной передаче (комплектов должно было быть два, а не один, потому что она спала с двумя подушками и ей нужны были две наволочки). Вторая, самая любопытная, была похожа на инвентаризацию запасов трикотажа у нее в камере:

У меня есть:

– белый кардиган, точно такой же, как кардиган лососевого цвета, который я отправила домой (и который вам придется прислать мне обратно, даже если он не перекрашен в желтый цвет, как я хотела);

– джемпер Blumarine;

– черный джемпер Gianna Masi, меланжевый;

– светло-голубой джемпер на трех пуговицах;

– лососевый джемпер на трех пуговицах;

– синий кардиган;

– синяя водолазка, которая пришла в последней передаче;

– четыре водолазки (обычные, которым десять лет, а я, напомню, нахожусь здесь уже шесть);

– синий меланжевый джемпер Gianna Masi;

– водолазка цвета фуксии (и было бы неплохо иметь пару колготок в тон);

– часть зеленого комплекта Orsetto (другую часть съел Бамби, поэтому я и попросила водолазку);

– три стеганых жилета, которые мне подарили Orsetto;

– синий джемпер-кардиган (тот самый, что раньше был лососевого цвета, а после того, как на нем появились пятна, покрашен);

– джемпер Malo, подаренный Orsetto (но он уже потертый и бесформенный, я ношу его только ночью);

– голубой джемпер Cucinelli, мой любимый (но его весь погрыз Бамби);

– джемпер кремового цвета, который сегодня на мне.

Итак, если я правильно помню, у вас есть светло-желтая и бежевая водолазки Gianna Masi и лососевый костюм, который мне связали. У меня здесь три коробки с джемперами, поэтому я проверила их, но не нашла кардиган с черной цветочной аппликацией. И прошу вас иметь совесть – поскольку вы можете представить, в каком ограниченном пространстве я живу, – не укорять меня, когда я говорю, что у меня чего-то нет!!! В конце концов, лососевого джемпера будет достаточно. Мама.

Хорек Бамби любил спать среди вещей Патриции и иногда грыз их.

1 февраля 2002 года она прямо набросилась на меня: «Аллегра, я просила ветчину и салат, а то, что я получила в передаче, мне совершенно не хочется. Кроме зеленых брюк не с той рубашкой, остальные штаны еще из прошлой эпохи, поэтому я раздала их, чтобы они не попадались мне на глаза. Поздравляю, отличный выбор! Мама».

В тот же день она написала Алессандре: «Ты действительно идиотка, да еще и эгоистка. Я сказала тебе, что зеленая рубашка не подходит. Положила штаны, чтобы ты увидела цвет тех, которые должна была привезти мне из Санкт-Морица. Вместо этого я открыла передачу и нашла все, что послала тебе. Ты должна знать, что я плохо себя чувствую и от каждой мелкой пакости мне становится еще хуже. Если ты настолько равнодушна и не можешь объяснить своей сестре, что это не то, что нужно было прислать, я не знаю, что и думать. На данный момент я делаю вывод, что ты мне нагло врешь и не присылаешь ничего из того, что я прошу».

5 июля снова упреки: «Дорогие мои, я уже не знаю, что и думать. Я просила обычные льняные брюки, такие, как вы присылали мне прошлым летом, а получаю шелковые. Я надеялась на модные рубашки и кофты. Помню белую и зеленую от Kenzo, и оказываюсь в тех, которые только что отправила в стирку. Давайте так: если вы хотите меня разозлить, то больше не приходите. Просто отправьте мне передачу со сменным постельным бельем и идите к черту. Мама».

У меня также есть несколько писем, адресованных бабушке Сильване. Например, письмо от 20 февраля 2002 года: «Дорогая мамочка, сегодня у меня наконец-то состоялся очень приятный разговор с моими малышками. Я увидела своих девочек боевыми, самое главное, едиными против всех, поддерживающими друг друга и почти безмятежно смеющимися. Жаркое на молоке было потрясающим, я съела его в мгновение ока и прошу новых вкусняшек».

После часового свидания я возвращалась обратно тем же путем: двери, ворота, охранники, коридоры, личные вещи, документ, который нужно забрать, зеркальный барьер, который нужно преодолеть, атриум, который нужно пересечь, главная дверь, которую нужно оставить позади, пьяцца Филанджери, виа Дельи Оливетани, машина, припаркованная у супермаркета… Два часа дня: прошло шесть часов с того момента, как я появилась у дверей виале Папиниано. Мы с Алессандрой приходили по очереди, исключения составляли только учеба и семейные обстоятельства. Даже для такого приятного занятия, как посещение спортзала, трудно было бы выдержать эту постоянную рутину: каждую неделю, неизменно, уже более 17 лет.

С октября 2005 года она начала брать дозволенные отпуска. Аперитив в баре Diana стал бы еще и отличным поводом познакомить ее с Энрико, который хотел показать ей: он – именно то, что нужно ее дочери. Она заказала классический «Кир Рояль» и чувствовала себя в своей тарелке: мы были удивлены, если не сказать растеряны. Восемь лет в камере никак не отразились на ней. Но спустя несколько минут едва не случился скандал. Вместо шампанского бармен добавил игристое вино в «Кир Рояль», от которого она вежливо отказалась. Тогда тот переделал коктейль так, как хотела мама, как должно было быть. Невероятно.

Девяносто коротких отпусков в год по 24 часа каждый, с обязательством отметиться в полицейском участке. Казалось бы, неплохо, и она нашла способ сделать эту опцию еще более выгодной для себя, принеся в жертву семейные отношения. Проводя ночь в камере и сокращая время выхода за пределы тюрьмы до 12 часов, с 10:30 до 22:30, она увеличивала их количество до 180. В два раза больше. Множество маленьких «побегов», которых с лихвой хватало для осуществления всех ее планов. Парикмахерская, маникюр, педикюр, шопинг, ресторан, иногда кино, даже два фильма подряд, если газетные рецензии пробуждали в ней любопытство. В конце бешеной круговерти потакания своим прихотям наступало время возвращаться в Сан-Витторе. Мы с Энрико заканчивали свою смену в качестве водителей на пьяцца Филанджери. Много лет спустя в интервью газете Corriere Della Sera она скажет: «Когда я начала пользоваться отпусками, то не могла дождаться возвращения в камеру. Мне было страшно на улице. Меня пугали многочисленные сложности в организации моей жизни после ареста и заключения под стражу… В тюрьме же я чувствовала себя в безопасности».

Она предпочитала не говорить об этом, но «многочисленные сложности» в организации ее пребывания за пределами Сан-Витторе в первую очередь ложились на нас, ее дочерей.

В ноябре 2021 года на телеканале Discovery вышел эпизод программы People Magazine Investigates. Выпуск, посвященный «Подлинной, шокирующей истории убийства Гуччи» (так он назывался), – это отражение тщеславия Патриции, противоречий и безысходности ее ситуации. В нем можно услышать привычный рефрен: «Я не считаю себя невинной, но и виновной не считаю. До сих пор я испытываю огромную любовь к нему, вы многого не знаете». О своей вине: «Я много раз угрожала Маурицио, но не отдавала приказа убить его. Другие арестованные шантажировали меня, и то, что они говорили, ложь». Жизнь с Гуччи? «Мечта, но брак с Маурицио распался из-за людей, которые плохо на него влияли».

Кто бы говорил.

Ее спрашивают, что она помнит о дне убийства. Она отвечает: «Я слышала, как зазвонил телефон. Ответила няня. Вот как я узнала. Сначала я не поверила, потом очень обрадовалась, думала, мои проблемы, наконец, решены. А затем пришло чувство огромной печали и потерянности».

Но лучшее (в смысле самое неутешительное) в ее ответе: «Если бы я встретила Маурицио сейчас, то попросила бы у него прощения за то, что произошло».

8

Маурицио и его Gucci

Дорогой папа!

«На пути к 2000 году», ты помнишь эти слова? Это начало «Зеленой книги». А именно «Руководства по изучению истории, интерпретации современной реальности и перспектив развития бренда Gucci», как ты объяснил во введении, которое предоставил совету директоров в сентябре 1989 года. Ты принял бразды правления от «передавших эстафету» дяди Альдо и твоего отца Родольфо. «Два патриарха флорентийского клана кожевников», как окрестил их Capital в декабре 1982 года. Я до сих пор храню этот номер с твоим лицом на обложке и большим интервью внутри. Ты был назначен управляющим директором и вице-президентом и формально делил эту должность со своими старшими двоюродными братьями Джорджио и Роберто, но фактически, как заметил Capital, был «primus inter pares[21], чуть более значимым управляющим директором, чем двое других». Перечитывая «Зеленую книгу» сегодня, я понимаю причину этого признанного превосходства в семье, несмотря на твои призывы к «коллегиальному и равноправному управлению». Среди членов семьи Гуччи твоего поколения 40–50-летних ты был не только самым молодым, но и тем, у кого были самые четкие представления о компании: ее прошлом, настоящем и, самое главное, будущем. У тебя было детальное, перспективное, масштабное видение. Именно ты задавал тон. «Зеленая книга» подробно описывала твой проект, рассчитанный на двадцать лет. Время, которое ты дал себе и семейному окружению (выражение, которое я предпочитаю слову «клан»), чтобы вернуть бренду позицию «лидера и ориентира на сложном и привлекательном рынке предметов класса люкс».

2000 год: конкретный и в то же время идеальный горизонт, мечта, которую необходимо осуществить, дело, которому нужно оставаться верным умом и сердцем каждый день. Ты слышал «Двигатель 2000-го» Лучо Далла? Болонский поэт-песенник написал ее в 1970-х годах на слова Роберто Роверси: они увидели двигатель, «красивый и блестящий», «быстрый и бесшумный», «деликатный двигатель», «у которого будет чистый выхлоп и запах, не загрязняющий окружающую среду. Им смогут дышать маленький мальчик и маленькая девочка». 2000-й, а затем и 2010-й пришли бы в свое время и унеслись бы прочь, влекомые грозовым порывом ветра, как поезда, что не останавливаются на станциях, но вот тебя уже не было… Какой бы смысл ни вкладывали в метафору Далла и Роверси, возможно, мы все еще ждем этот двигатель, но суть не в этом: главное – увидеть его, поставить эту цель. Видеть будущее и мечтать о нем.

Твоим «двигателем 2000-го» был новый Gucci. «Имя, бренд, сильная промышленная группа, правильно репозиционированная», – писал ты в «Зеленой книге». Ты хотел, чтобы компания отличалась от той, в которую она превратилась, чтобы отличалась от бренда, который приносил миллиарды лир оборота и прибыли, но в то же время начал давать слабину, лишаясь своей истории и ценностей, и свелся к раздутому лейблу. Видение и воля: без этих качеств человек не может двигаться дальше, остается рабом, парализованным рутиной, даже если она замаскирована круговоротом болтовни, цифр и бумажной волокиты – любимой жвачкой зашоренных менеджеров.

Ты не был классическим папенькиным сынком. С одной стороны, строгость деда Родольфо, придерживающегося традиций и не допускающего поблажек для отпрысков семьи, с другой – стремление доводить дело до конца, не перекладывая его на чужие плечи. Ты всегда много работал. Первую машину дедушка подарил тебе на выпускной, но вторую ты хотел купить уже на свою зарплату, даже если дома тебе могли бы купить пятьдесят таких. Ты учился и работал по 12–14 часов в сутки, никакой ночной жизни. Несколько поездок, но скорее для обучения, чем просто для удовольствия. В 23 года ты окончил юридический факультет Католического университета (я тоже поступила туда, какое совпадение…).

Когда ты приехал в Америку после университета, чтобы работать у своего дяди Альдо, председателя американской компании Gucci, тебя представили как молодого специалиста из Милана. Ты провел свою молодость, строя свое будущее, и именно этого ждал от нас. Я была слишком маленькой, чтобы ты вел со мной такие беседы, но с Алессандрой ты разговаривал об этом. Компания и семья для Гуччи всегда были измерениями, которые тесно переплетались из поколения в поколение. Но никому не гарантировали место под солнцем, в том числе и нам: «Во-первых, им придется много учиться и путешествовать. Как и мне»[22], – говорил ты.

Да и в компании жизнь была нелегкой: недостаточно было называться Маурицио Гуччи и занимать должность управляющего директора, чтобы к тебе прислушивались, воспринимали всерьез. Нужно было показать остальным членам семьи, что предпринимательство – это твоя стихия.

Все, кто работал с тобой бок о бок, и сегодня хранят твой четкий образ и передают его мне с трепетом, восхищением и сожалением, на которые не повлияло время: человек, наделенный видением и волей. Конечно, со своими слабостями, со своими тараканами – как и все мы. Конечно, амбициозный, но скорее в положительном смысле, чем в отрицательном. Не навязчивое желание улучшить свое положение, а стремление к достижению целей и осуществлению мечты. «Терпеливый и упрямый менеджер» (так ты говорил о себе) со своими сотрудниками. «Не знаю, может, это еще и потому, что моя мать была немкой», – иронизируешь ты. «Дело в том, что для достижения цели я иду не кратчайшим путем навязывания, а более трудным путем убеждения». Нужно быть убежденным в том, что делаешь. В твоем стиле не было ни малейшего намека на патернализм – только прагматизм и широкое делегирование полномочий, понимание необходимости деловых предложений и сотрудничества.

«Зеленая книга» была обращением, адресованным всей компании, с низов до самой верхушки, с целью пробудить осознание причастности к истории. И это была настоящая книга: на обложке – коллаж из фотографий, некоторые черно-белые, другие – цвета сепии. Думаю, таким образом ты хотел с первого взгляда вызвать ощущение простоты и глубины твоей идеи. Генетический код компании необходимо было сохранить и возродить, чтобы он мог создать новую историю, новую главу, достойную предыдущей. Для компаний без корней исторические подробности – это нарратив, который нужно придумать из ничего. Для Gucci этот фактор был живой, пульсирующей материей, библиотекой информации и личных историй, хранящихся в ДНК тех, кто, как и ты, носил имя компании. Огромное состояние, но и огромная ответственность.

Среди изображений на обложке «Зеленой книги» не было продукции компании – только люди, что еще раз говорит о твоей человечности и четкой позиции. Первая страница этой книги могла бы стать витриной, выставочной галереей знаковых объектов. Но ничего такого не было – только люди. Семейное застолье XIX века; толпа на улице перед шоу-румом; знаменитые клиенты (Кларк Гейбл, Джон Уэйн, Тото, Кирк Дуглас, Джоан Коллинз, Софи Лорен…), глава семьи Гуччо Гуччи, элегантные продавщицы, поднимающие тосты; не менее элегантные мастера, работающие с кожей; ты с дядей Альдо в Нью-Йорке… В центре обложки – рамка с золотым логотипом Gucci, которую венчает старая версия товарного знака (еще 1934 года): на ней изображен швейцар с чемоданом и дорожной сумкой. Около шестидесяти страниц из плотной бумаги нежно серого, почти голубого цвета, разделенных пополам сплошной вертикальной линией. Текст набран шрифтом Bodoni. Справа, округлым шрифтом, название на итальянском. Слева, курсивом, перевод – у «Зеленой книги» были версии на английском, испанском, португальском, немецком, французском и японском языках.

Компания в те годы искала свое будущее, точнее обретала идентичность. Ты предложил заняться модой. Рынок рос и расширялся, а Милан был эпицентром этого яркого экономического землетрясения. Одежда и аксессуары менялись ролями: первое становилось ключевым элементом, последнее отходило на второй план. Циклы моды становились все короче, аксессуары и одежда менялись с бешеной скоростью. Если бы Gucci, игнорируя эту тенденцию, продолжила продавать только свои традиционные изделия из элитной кожи, то так бы и осталась в изоляции. Ты предложил перемены, да еще какие, но в манере, наиболее соответствующей духу флорентийца Гуччо.

Выбирая путь, необходимо также оглянуться назад, чтобы еще раз увидеть, с чего ты начал. Хвастуны, утверждающие, что смотрят только вперед, чаще всего оказываются пустышками, им ничего не стоит раствориться в облаках. Ты знал, кто ты и откуда, знал, что мечта и талант «твоей» компании – это не куклы из папье-маше, созданные, чтобы соблазнить массы новых потребителей на заре глобализации. Ты осознавал, что две ноги, на которых компания уверенно шла на протяжении столетия, – это мечта и талант. Крепкие ноги, натренированные настоящей работой, в которой сочетаются интеллект, ручной труд, творчество и требовательность.

Гуччо родился в 1881 году в семье шляпников. В раннем возрасте он покинул Флоренцию, сначала переехал в Париж, а затем в Лондон. Космополитизм будущей компании был обусловлен его характером, стремлением преодолевать физические и ментальные границы, искать сложные задачи, с чем бы они ни были связаны, и терпением, если приходилось сталкиваться с чем-то непривычным, не таким, как дома. В Лондоне молодой Гуччо устроился на работу в легендарный отель Savoy, и ему не понадобилось много времени, чтобы заявить о себе и получить повышение до метрдотеля.

Savoy был храмом элегантности и эксклюзивности, его посещали самые известные персонажи того времени. Молодой Гуччо усвоил код общества, увлекающегося культурой и искусством, привыкшего к тому, что ему во всем угождают, и жаждущему удовольствий, в первую очередь для себя. На основе этого кода в 1922 году, через два года после возвращения во Флоренцию, Гуччо создает частную компанию Gucci с капиталом в 30 000 лир и магазином на виа Дель Парионе. Четыре года спустя, когда это имя уже было на слуху у самых искушенных итальянских и иностранных клиентов, состоялся переезд на виа Делла Винья Нуова, в самое сердце старой Флоренции. Первый магазин за пределами Флоренции появился в 1938 году в Риме, на виа Кондотти. Еще год, и родится акционерное общество Guccio Gucci, «багажные и дорожные принадлежности». Основатель сохранит за собой контрольный пакет акций, а оставшийся капитал разделит между своими сыновьями Альдо, Уго и Васко.

Затем 40-й, 45-й, 46-й, 49-й… и 1953 год – год смерти Гуччо, открытие флорентийской фабрики на Виа делле Кальдайе и первого магазина в Нью-Йорке на 58-й улице. На страницах «Зеленой книги» время летело быстро. На водяном знаке можно было прочесть твою мысль: «Мы такие, какие есть, потому что прошли этот путь».

В период с 1954 по 1967 год имя Gucci завоевало весь мир. В «Зеленой книге» есть фраза, которая многое говорит о том, что ты имел в виду: «Во втором периоде истории бренда проявляется желание сыновей Гуччи развивать компанию в соответствии с ее историческими принципами, большим творческим потенциалом и самоотдачей». Использование исторических принципов, вера в силу и прочность корней – разве не это, в конце концов, ты сам говорил несколько десятилетий спустя?

Беверли-Хиллз, 5-я авеню в Нью-Йорке, Чикаго, Токио, Гонконг: начиная с конца 60-х, магазины множились. В 1971 году открылась большая фабрика в Скандиччи (провинция Флоренции). Но именно в этот период активной экспансии среди нового поколения в Gucci возникли первые «серьезные недопонимания[23]». Казалось, растущий успех давит на компанию с неудержимой силой. Начался цикл необдуманных изменений, поставивших под угрозу саму природу компании, ее генетический код, состоящий из исторических принципов.

В книге ты запечатлел бурные 70-е годы, вероятно, найдя в них немало актуальных аспектов: «Бренд теряет значительную часть своей уникальной идентичности и прежде всего теряет эмоциональный контакт с той клиентурой, которая делала его великим. Каждый член семьи стремился создать свою автономную область управления в компании, и из-за этого были упущены из виду истинный образ бренда Gucci и необходимость вернуть компанию к единому стратегическому позиционированию».

Символом тех переломных лет стал парфюм. Презентованный в 1975 году, он, безусловно, имел успех. Но уже через три года после запуска лицензия на его производство и продажу была продана американской промышленной группе. Та тут же решила воспользоваться возможностью дополнительной прибыли от бизнеса по производству одежды и аксессуаров. Вскоре объемы продаж «американских» Gucci Parfumes превзошли Guccio Gucci, причем произошло это в сфере текстиля и кожи, которые определяли идентичность итальянского бренда. Присутствие Gucci охватило слишком широкую дистрибьюторскую базу: его имидж потускнел, позиционирование утратило оттенок эксклюзивности, присущий роскоши. Магазинов, в которых можно было найти продукцию Gucci, насчитывалось более 2500…

В 1980-е годы Guccio Gucci преобразовали в открытое акционерное общество. Параллельно с этим началась глубокая реструктуризация компании, которой препятствовали обычные стратегические разногласия. Твой отец, дедушка Родольфо, а также его брат Альдо приложили немало усилий, чтобы восстановить гармонию в семье. Но довести дело до конца им не удалось: дедушка умер в 1983 году, и проект реструктуризации перешел в твои руки. Ты возобновил реализацию плана, и благодаря эффективному дипломатическому маневру тебе удалось помирить поссорившихся членов семьи, чтобы определить общую стратегию.

Ты хотел, чтобы все имеющиеся ресурсы были брошены на реструктуризацию. Но взаимопонимание оказалось недолговечным и через несколько лет рассыпалось. Тебя это не застало врасплох: ты никогда не питал иллюзий насчет прочности внутренних договоренностей. Si vis pacem, para bellum: «Хочешь мира – готовься к войне». Ты рассчитывал на всеобщую ответственность и любовь к компании и предпринял попытку в этом направлении, но все твои надежды были развеяны. Кто бы мог подумать, что великолепный план потерпит неудачу, все на борту перессорятся и будут заботиться только о личной выгоде. Именно поэтому ты обратился в Morgan Stanley за помощью в реструктуризации акционерной базы компании. Изнурительная юридическая война закончится в 1989 году. От имени Investcorp, уже тогда одного из самых крупных мировых менеджеров прямых инвестиций, Morgan Stanley приобрел половину акций Альдо и его потомков, а ты сохранил право собственности на другую половину капитала.

«Организация, эволюционирующая к структуре транснациональной компании, – пишешь ты в «Зеленой книге», – может подготовиться к будущему, следуя примеру просвещенного основателя и переосмысливая успешные схемы. Те схемы, что в 1950–1960-е годы создали и предоставили миру убедительную легенду – легенду Gucci». Группа с окончательно сформировавшейся базой акционеров готовилась к «большому скачку в 2000-е годы».

Внутренние конфликты остались позади, и тебе хотелось поделиться своим видением. Если я и возвращаюсь к этому, то, разумеется, не потому, что у меня есть счеты с компанией, которая теперь носит наше имя. Мы расстались давно и навсегда. Сегодняшнее медийное освещение бренда для меня не более чем омонимия. Не задевает меня и разжигание самых нездоровых фантазий Голливуда в надежде получить прибыль от вымышленного образа, манипулирующего реальностью и попирающего чувства людей, которые вовлечены в эту историю, а также память тех, кто уже не сможет ничего возразить. Это лишь тонкий и изощренный способ поднять шум по случаю столетия бренда… Совсем другое дело – история мечты, предприятия, которая началась в конце XIX века. Оно попало к тебе в руки как наследство (и моральный его аспект не меньше экономического), грубо отнятое позже. Эта история едина с именем, которое мы носим, ты и я: неразрывная связь, биографическая и биологическая. Имя и история, которыми я горжусь и которые никто и ничто не могут у меня отнять.

«Основной этап запуска проекта «Gucci на рубеже 2000 года» – это выбор философии, которая позволяет смотреть в будущее, при этом не отрываясь от прошлого, со спокойствием и уверенностью реализуя задачу Gucci – возглавить самую эксклюзивную нишу рынка, находящегося в постоянном развитии». «Зеленая книга» раскрывает самую суть твоего видения. Ты стремился восстановить тот «почти идеальный» образ, который бренд сумел воплотить в 1950–1960-е годы. Мне кажется, я даже чувствую твою иронию и интеллектуальную честность: совершенства не существует, оно не от мира сего, но то, что мы можем делать, – это стремиться к совершенству, стараться приблизиться к нему, пока не прикоснемся… Все должно было объединиться: стиль, производство, сеть дистрибуции и обслуживание клиентов. Все должно было говорить на одном языке: эксклюзивность и элегантность.

В этот момент «Зеленая книга» стала своего рода автобиографией – нравственным автопортретом. Ты задавался вопросом, что такое «итальянская модель», как она исторически сложилась и упрочила свои позиции в секторе предметов роскоши с 1950-х годов? Это модель, отвечал ты, в основе которой лежит дух ремесленничества, то есть создание уникальных изделий «с любовью». Важно не что сделано, а как это сделано. Конечно, необходимо лучшее сырье, но слава и престиж итальянского ремесла основаны на вкусе и опыте, таланте и любви, с которыми отбирают и обрабатывают сырье. От моды до изделий из кожи, от мебели до предметов декора итальянский мастер – это и дизайнер, и производитель, два в одном.

1960-е изменили традиции. Сильный социальный, культурный и поколенческий контраст стал причиной столкновения «знаков», символов: джинсы, футболки и длинные волосы сыновей против традиционного облика отцов. Мода, какой мы знаем ее сегодня, родилась в то время, как источник отличительных знаков для хаотичного общества – чем более обильный, тем более креативный. Она родилась благодаря разделению двух функций: модельер становится создателем стиля и вкуса, отказываясь от непосредственного ремесленного труда, чтобы поддерживать производственные структуры в роли консультанта, творца. Модельер позиционирует себя как посредник между тем, что есть, и тем, что должно быть, как автор определенного кода вкуса. Так, например, за эволюцией костюма стоит Коко Шанель, считающаяся гарантом стиля и вкуса.

Последующая эволюция люксового рынка, начиная с 1980-х годов, была связана с формированием бренда как точки соприкосновения между спросом все более сведущего и требовательного потребителя, все меньше склонного безучастно принимать предложения моды, и торговой системой. Потребитель на рынке товаров люкс требовал качество, стиль, эксклюзивность, сервис и престиж, другими словами, тот набор ценностей, на которых был основан бренд Gucci и которые проложили его путь. Таким образом, компания находилась в полной гармонии с динамикой общества. На его запросы компания могла ответить дополнительной ценностью, «уникальной и неповторимой», – своей легендой. Легендой, потрепанной по сравнению с 60-ми годами – но ты предложил привести ее в порядок и возродить.

На твой взгляд, компания стратегически сбилась с пути. Ее измотала конкуренция со стороны возникших вокруг нее брендов, неясность в понимании продукта и его дистрибуции и непоследовательность коммуникаций. Управление бизнеса стало бюрократическим, формирование руководства и всех человеческих ресурсов было чисто формальным. Все эти недостатки привели к потере «эмоционального контакта» с клиентами.

События, которые предшествовали последней реорганизации компании, ты назвал «историей династии Гуччи». (Вот она, самоирония, а еще честность: говорить все как есть, прямо и откровенно, не соглашаться на лицемерие.) Они усугубили ситуацию и не пошли на пользу имиджу бренда. «В любом случае, Gucci сильный бренд, – писал ты, – со всеми вытекающими из его силы преимуществами и с некоторыми недостатками, связанными с его недавней историей и итальянским характером. Все типично итальянское обычно считается синонимом креативности, вкуса, воображения, смелости, жизнеспособности и культуры, но также часто, справедливо или нет, становится синонимом недостатка доверия, неорганизованности и отказа от самых базовых принципов правильного бизнес-планирования».

Твоя программа – твое видение – предусматривала «два сложных и параллельных пути, которыми нужно было следовать срочно и последовательно». Первое: определить философию бренда Gucci, положить ее в основу плана корпоративной реструктуризации. Второе: избавиться от стереотипа «итальянской компании» в его негативном смысле. И все это, чтобы образ холдинга – «итальянского по своему духу и творческим способностям, при этом интернационального по своему призванию, стратегическому видению и корпоративной структуре» – соответствовал его истинной природе. Ты имел в виду «транснациональную группу, которая станет безусловным лидером в секторе предметов класса люкс». Думал о бренде, который вновь будет олицетворять качество жизни целевой аудитории, потому что та заново найдет в нем «культуру, актуальность, рыночное чутье». Ты видел бренд, который снова обретает «эмоциональный контакт» со своей целевой аудиторией. Новая компания, твоя Gucci, так похожая на старую, оригинальную Gucci, что «соблазняет своим стилем, убеждает продуктом, очаровывает сервисом и сохраняет постоянство благодаря связи своей истории с будущим». Слова повисли в воздухе? Нет, ты обозначил цель и вместе с тем проложил путь к ней.

Реструктуризация, которая была больше похожа на воссоздание бренда, началась с сотрудников, женщин и мужчин на всех уровнях. «Доброта, профессионализм, принципы станут обязательными качествами для всех – от высшего звена до рядовых менеджеров, часто более вовлеченных в непосредственный контакт с клиентом. Начиная с первого телефонного звонка и заканчивая оформлением упаковки, сотрудник должен уловить тонкую отличительную черту почти неповторимого стиля» (не могу не улыбнуться, столкнувшись с четким, здравым, изящным и осмотрительным выражением «почти неповторимого»).

Милитаристского образа компании, где авторитет и сила высшего звена совпадает с харизмой вождей и офицеров, а внизу – пушечное мясо простых солдат, больше нет. В этом отрывке из «Зеленой книги» написано не только о том, что стиль Gucci («доброта, профессионализм, принципы») должен накладывать отпечаток на каждого в рамках «системы компании». Здесь есть кое-что поважнее: осознание того, что наследием ценностей компании, ее историей, также, если не в первую очередь, управляют те, кто отвечает на телефонные звонки или работает в магазине, кто коммуницирует с клиентами на передовой. Это если продолжить военную метафору, которая, на мой взгляд, абсолютна бессмысленна, поскольку рассматривает клиента как врага.

Каждый должен осознать ту ответственность, которая объективно лежит на нем: быть «создателем, вдохновителем и хранителем корпоративного имиджа». Начиная с руководства и заканчивая магазином, где можно непосредственно прикоснуться к «сервису Gucci».

В компании, которую ты описываешь, есть что-то утопическое в самом благородном смысле этого слова: «Искренность и ясность в том, что хочется сказать, и в том, что хочется получить; порядок, эффективность, вежливость, улыбка и доброта; спокойствие и осознание своей роли; готовность решать и чужие проблемы; надежность». Это те «поведенческие факторы», которые всегда должны быть «в системе Gucci». Хочу сказать тебе одну вещь, которая, возможно, произведет на тебя впечатление. Если бы в начале «книги» моей жизни мне нужно было поставить предложение, отражающее то, что я чувствую, в чем органично ощущаю себя как женщина, мать, жена и предприниматель, я бы выбрала эти слова.

Я искала какой-то знак, какую-то подсказку, доказательство, которое позволило бы мне набросать твой предпринимательский профиль, и оказалась перед зеркалом. Проект, над которым ты работал в те годы, был создан по твоему образу и подобию: то, что ты требовал в семье (доброта, отзывчивость, улыбка, искренность, четкость, ответственность, уважение), ты требовал и в компании. Эта ДНК и в моей крови.

Компания, которую ты хотел перестроить, понимала, что у нее есть глобальная цель, которая должна быть реализована. Она должна была стать крупной в финансовом отношении, при этом способной применять методологии предприятия среднего размера в коммерческих вопросах и малого бизнеса – на тонкой стадии создания и реализации продукта. Это не было возвращением к прошлому, скорее обращение к природному таланту: «История Gucci четко показывает, что знает и должен делать Gucci».

Чтобы понять, что знает и должен делать бренд, достаточно было вспомнить его культовые изделия. Например, шарф Flora, созданный для Грейс Келли в 1966 году. Родольфо спросил у принцессы, проходящей мимо магазина в Милане, что она хотела бы получить в подарок. «Яркий цветочный платок», – ответила Грейс. Но такой модели не было в производстве. Тогда Родольфо побежал к Витторио Аккорнеро де Теста, мастеру итальянской иллюстрации XX века, который сотрудничал с компанией с 1960-е года. Тот нарисует дизайн Flora за одну ночь, вдохновившись картиной Боттичелли. Обилие цветов всех сезонов, кропотливо изображенных на шелке в разных оттенках. Культ моды, тогда и сейчас, на все времена. Как и Bamboo Bag – легендарная сумка с бамбуковой ручкой, созданная Гуччо в конце 1940-х годов. В течение следующих двадцати лет она была излюбленным аксессуаром различных голливудских звезд – от Элизабет Тейлор до Ванессы Редгрейв.

Провидец – человек, который предвидел то, что другие увидят позже. Так говорят о тебе те, кто работал вместе с тобой. Если они и упрекают тебя в чем-то, то только в нетерпении. Больше ни в чем, потому что неумение увернуться от завистников и трусов не может считаться недостатком.

«В конце 1980-х годов Маурицио осознал, что для индустрии товаров класса «люкс» начинается благоприятный этап. Не все это понимали. Он заранее предупредил об эпохальных изменениях, которые придадут сектору огромное ускорение. В частности, он понимал, что финансы будут играть решающую роль в поддержке этой экспансии». Это слова Андреа Моранте, человека, который, будучи исполнительным директором Morgan Stanley, познакомил тебя с Немиром Кирдаром, основателем бахрейнской инвестиционной компании Investcorp. В 1988 году он войдет в акционерный состав Gucci и поддержит тебя в реструктуризации компании.

Перейдя в Investcorp, Моранте вошел в совет директоров Gucci в качестве исполнительного директора. Тебе нравился этот менеджер, ты доверял ему, он был одним из твоих ближайших сотрудников в течение нескольких лет. Настолько близким другом, что был одним из немногих, кто поднялся на борт Creole. Привилегия, в которой ты отказал – как гласит легенда – даже своему адвокату. «Маурицио и Investcorp были уверены, что Gucci обладает огромным неиспользованным потенциалом. Они чувствовали, что бренд вот-вот начнет пользоваться невероятным спросом. Видение Маурицио было очень четким».

Репозиционирование бренда не было безболезненным. Чтобы вернуться к изначальным ценностям Gucci, пришлось отказаться от значительных доходов от легких, но дискредитирующих продаж в магазинах duty free. Это было не место для бренда. С такой же жесткостью ты вел борьбу с подделками. В фильме «Дом Gucci», который вышел в 2021 году и с помощью масштабной шумихи в СМИ вернул нашу семейную историю (нашу трагедию) в центр внимания, есть одна сцена, которая показывает манипуляции, которые приносили тебе ущерб. Как удобно, когда те, кого уже нет, не могут защититься, а те, кто там были и могли бы свидетельствовать в твою пользу, не желают этого делать или находят это неприемлемым для себя.

В популярном изложении ты – жертва убийства, но также и жертва своих ошибок как мужчины, как мужа, как бизнесмена. В той сцене мама, в то время еще твоя жена, пытается выбить из тебя притворное равнодушие, с которым ты смотришь на поддельные сумки, разложенные перед твоими глазами. Кажется, будто ты не можешь разглядеть пошлости этих рыночных субпродуктов. Мама возмущается, а ты смеешься: видимо, тебя забавляют эти подделки. Как раз тот случай, когда уместно сказать: эффектная фальсификация истины. Страшное искажение образа. Твое видение всегда было четким и ясным.

В «Зеленой книге» ты указал и причины, и следствия и прописал стратегию реагирования и спасения престижа компании. Ты вернешься к этому в интервью изданию Capital, отвечая на верное замечание журналиста. Тот упомянул о более или менее хорошей имитации продукции Gucci за несколько тысяч лир в Лоджии дель Порчеллино во Флоренции, в нескольких метрах от магазина на виа де Торнабуони. На что ты ответил: «Копировать легко, и, в конце концов, учитывая гигантские потребности рынка, это явление существует.

Есть три типа подделок Gucci. 90 % из них выполнены настолько плохо, что обман можно заметить за версту. Еще 8 % предполагают определенную компетентность покупателя: например, ручки сумок часто пришивают с разрезом снизу, что может травмировать руку. И, наконец, 2 % – это идеальная имитация. Именно на этот вид продукции (которую, помимо прочего, еще и продают по цене более высокой, чем оригинальные Gucci, из-за отсутствия больших объемов) и нацелены расследования по борьбе с контрафактом».

Что было с этим делать? Твои идеи – постоянный поиск и постоянное применение творческого подхода. Ты знал, что в борьбе с контрафактом можно победить не только с помощью судебных исков (в начале 1990-х их было больше шестидесяти: в Италии, США, Японии и на других рынках). Решающий фактор – непрекращающиеся инновации. Тогда разоблачать более или менее хорошо сделанные подделки будут сами покупатели. «Классический случай: две синьоры, у каждой из которых есть Gucci, похожие друг на друга. Пока одна не обнаруживает: «А у нее подделка!» И вторая становится багровой от стыда». Сегодня именно потребитель защищает себя и нас вопросами: «Это оригинал? Где ты ее купила?”».

Моранте – один из немногих, если не единственный, кто отреагировал на вялотекущую кампанию дискредитации, которая стирала память о тебе, – четко резюмировал эту стратегию. «Прежде чем сделать шаг вперед, иногда необходимо сделать шаг назад. Сначала придется смириться с падением продаж, но это жертва, которая необходима, чтобы осуществить настоящий перезапуск». Той же самой концепцией ты поделился в интервью Capital: «В основе философии Gucci не просто увеличение прибыли. Иногда мы больше поэты, чем бизнесмены. Мой дядя всегда повторяет это, и он прав. Gucci – это бренд, гарантирующий качественный продукт. И его политика всегда была такой: меньше прибыли, зато долгосрочные перспективы».

По твоему мнению, репозиционирование бренда подразумевало решительные и смелые изменения в управлении. Творческое направление, завоевавшее бесспорный международный авторитет. Пересмотр имиджа, который удастся произвести, опираясь на историческое наследие и архивы компании. Покупка лицензии Gucci Japan. Последняя идея, которую многие считали немыслимой, позже оказалась ключевой: ты предвидел, что Япония станет самым важным рынком для товаров класса люкс.

Именно ты, и никто другой, в 89-м году собрал потрясающую команду мечты, которая вытащила бренд из застоя. Доун Мелло, пришедшая из Bergdorf Goodman (компании, владеющей роскошным универмагом на 5-й авеню) в качестве креативного директора. Ричардс Ламбертсон, директор по дизайну. Молодой и талантливый Том Форд, который стал руководителем отдела женской одежды прет-а-порте, а в 1994 году сменил Мелло. Та вернулась в Нью-Йорк, но уже в президентское кресло Bergdorf Goodman.

Согласно твоему стратегическому видению, Мелло сократит количество магазинов, в которых можно купить продукцию Gucci, с более чем тысячи до 180, а ассортимент товаров с 22 тысяч до семи. И все это, чтобы вернуть бренду лоск эксклюзивности и исключительной избирательности. В интервью WWD Моранте рассказал: «Назначение Доун Мелло было чем-то вроде государственного переворота. Приезд американки, ее переезд из Флоренции в Милан… Многие во Флоренции качали головами, недоумевая, что происходит, ведь новый курс Gucci – это что-то кощунственное. Но Мелло знала свое дело. Когда она впервые увидела лоферы Gucci, которые в то время производили только из черной или коричневой телячьей кожи, то сказала, что хочет видеть их как минимум в пяти-шести цветах и из двух-трех материалов». «Им это удалось, и это был успех», – вспоминает журналист WWD. Такого же успеха удалось добиться при перезапуске другой легенды Gucci – сумки Bamboo с бамбуковой ручкой. Моранте уверен: эта революция – твоя заслуга.

Но достичь результатов так быстро и последовательно, как ожидала Investcorp, не удалось, и в компании забеспокоились. «Маурицио считали слишком покладистым, – продолжал Моранте в интервью WWD, – а его управление казалось некоторым хаотичным. Замедление темпов роста на год, которое сегодня назвали бы просто смешным, оказалось достаточным, чтобы испортить отношения между Немиром и Маурицио. Конечно, ошибки были: компания нуждалась в увеличении капитала. В общем, напряжение между Investcorp и Маурицио нарастало, несмотря на три года прочных деловых отношений».

Решающим в этой игре («смертельной схватке», как мрачно предрекали газеты) стала еще одна «передислокация», касающаяся тогдашнего генерального директора Gucci Americas Доменико де Соле. В 1993 году он отвернется от тебя, позволив Investcorp создать положение, в котором тебе не оставалось ничего, кроме как продать акции компании, а ему тем самым заработать должность генерального директора.

Я храню копию письма, датированного 16 апреля 2004 года, которое уважаемый Фабио Франкини Бауман написал Де Соле спустя много лет после того поворотного момента. Поводом стало то, что Де Соле ушел из Gucci, покинул кресло президента и исполнительного директора компании. Это две страницы, написанные от руки мелким, ровным, разборчивым почерком. Спокойное по тону письмо, шедевр стиля и иронии. Напоминает модный в 70-е лозунг, который, говорят, зародился в XIX веке и имеет анархистское происхождение: «Смех похоронит вас всех». Каждый раз, когда перечитываю это письмо, у меня тут же поднимается настроение: поэтому я и возвращаюсь к нему.

Уважаемый адвокат Де Соле,

когда-то мы очень часто общались (даже ночью вы звонили мне домой). С тех пор, как Вы покинули мой офис в Милане после бурной встречи, прошло много лет (десять, а то и больше), а еще больше с момента убийства доктора Маурицио Гуччи. В душах тех, кто его действительно любил, поселилась невосполнимая пустота. За все эти годы я не раз читал заезженные и не соответствующие действительности (по крайней мере, частично) утверждения о том, что Вы – единственный, кто помог Gucci восстать из пепла (единственным несогласным был голос А. Моранте) и привел ее к тем успехам, о которых так много рассказывают. Если бы Вы были человеком с большой буквы и прежде всего отыскали бы в себе хоть каплю благодарности к тем, кто дал Вам работу и доверился в 80-е годы, вывел на позиции, которые стали трамплином в Вашей менеджерской карьере, Вам следовало бы – прежде чем покинуть компанию раз и навсегда – публично обратиться к памяти и личности доктора Гуччи, чтобы окончательно восстановить картину событий и отдать лавры успеха тем, кто их действительно заслуживает. Не ожидаю, что Вы сделаете то, о чем я Вас прошу (поскольку за эти годы в ваших заявлениях, которые я тщательно собирал, – даже тех, что были переданы в правоохранительные органы, – не было ни малейшего упоминания о том, чем Вы обязаны доктору Гуччи), но хочу в это верить. Это было бы отличным способом, хоть и запоздалым, выразить благодарность за то, что Вы от него получили. В заключение хочу сказать: помните, что человеческие поступки быстро забываются, в отличие от добрых дел. Особенно тех, что исправляют вопиющую несправедливость и остаются незабываемыми.

С наилучшими пожеланиями…

Великий Фабио.

Вернемся в 1993 год. Ваши пути с семейным бизнесом, который встал на ноги благодаря твоей заботе, разошлись. Прощай, Gucci. Но смысл твоей жизни не затерялся во мраке обиды. Ты был одним из тех людей, которые иногда побеждают, а иногда извлекают урок. В твоей голове, в твоем сердце были другие планы и новые мечты. Если бы только тебя не убрали с дороги самым несправедливым, бесповоротным, а для меня – самым мучительным образом. Если бы только у тебя было время реализовать свои новые проекты, побыть со своими дочерями и внуками. То время, на которое имеют право все живые существа, которое было украдено у тебя и у нас и которое жизнь никогда не сможет вернуть.

9

Фильм, упущенная возможность

Дорогой папа,

ты не поверишь. Дедушка Родольфо – потрясающий актер 1920–1940-х годов, снявшийся в десятках фильмов под сценическим псевдонимом Маурицио Д’Анкора, – мог бы этим гордиться. Только подумай: в конце 2021 года выходит фильм о нашей семье, международный проект. Об итальянской семье, которая подарила миру итальянское мастерство и вкус, made in Italy. Семье ремесленников, для которых работа и компания всегда были на первом месте. Эх, как было бы здорово рассказать эту историю…

Но «Дом Gucci» превзошел все ожидания, изобразив нашу семью в самом худшем свете, сделав очень плохую карикатуру на нее.

Я выдержала 2 часа и 37 минут фильма, после чего ушла из кинотеатра разочарованная, расстроенная и грустная. Том Форд, бывший креативный директор Gucci, который пришел в компанию в 1990 году, начал со слов «Я выжил…» свою рецензию, опубликованную в американском издании Air Mail. Талантливый техасец (в фильме его играет Рив Карни) тоже стал одним из персонажей странного криминального триллера режиссера Ридли Скотта.

Признав, что ему, по понятным причинам, трудно «отделить реальность от этой глянцевой, лакированной мыльной оперы» (не слишком обнадеживающее вступление), Форд выносит отрицательный вердикт. «Это фарс или захватывающая история о жадности?» – написал он. Каждый раз, когда в кадр входили Аль Пачино (в роли Альдо Гуччи) и Джаред Лето (в почти клоунском образе Паоло Гуччи), явно переигрывая, дизайнер вспоминал шоу Saturday Night Live. Актерское мастерство Лето он называет «погребенным под латексными накладками». Форд говорит о том, что сценарий словно находится во власти актерского состава: «Складывается впечатление, что некоторые роли растянуты в угоду звездам. Из-за этого мы становимся свидетелями бесполезных и зачастую запутанных сцен, придуманных с единственной целью – заставить главных актеров «играть».

Том Форд – уникальный критик, он не только хорошо знаком с Gucci тех лет – но и сам сценарист и режиссер. Его мнение имеет вес.

Но я не критик, я – женщина, которая любит кино и пришла к тем же печальным выводам, что и Форд.

Съемки фильма о Гуччи обсуждали уже много лет. В 2003 году к нам пришла обсудить проект Джианнина Фасио, актриса и продюсер из Коста-Рики. Время от времени к этой теме возвращались и другие кинематографисты, предлагали сотрудничать. Но наш ответ был неизменен: всегда вежливое «нет, спасибо». Когда появилась Фасио, судебное разбирательство было в самом разгаре, и нам было о чем подумать. Но прежде всего нас ужасала идея превратить нашу жизнь и нашу боль в шоу.

Когда в контексте проекта стали возникать имена Ридли Скотта и Леди Гаги, меня охватила какая-то тревога. Вскоре от намерений он должен был перейти к реальности. Идея Джианнины Фасио, жены режиссера, а также продюсера, обретала форму после двадцати лет созревания. То, что это будет блокбастер, который оставит свой след, было предсказуемо, учитывая калибр задействованных актеров. У представленного как адаптация книги Сары Гэй Форден («Дом Гуччи. Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности») фильма были все задатки серьезного кино. Однако при всем своем голливудском великолепии он мог бы уважать факты и историческую правду, а не манипулировать ими ради очередного «прочтения».

Этот вопрос крутился у меня в голове. Первые слухи были отнюдь не утешительными. Это была не захватывающая история о людях и предпринимателях, начавшаяся с Гуччо Гуччи, а повесть о любви и ненависти, завершившаяся убийством: значит, лишь в этом заключалась суть? Семья, увиденная через замочную скважину?

К сожалению, при просмотре картины мои опасения подтвердились. Отвратительный фильм, полный ошибок и приевшихся клише. Скучный фильм, несмотря на выходки персонажей, переодевания, искажения смысла. Гуччи, настоящие флорентийцы, представляют собой стереотип аморального (если не сказать гангстерского) итало-американского семейства. Символична сцена непонятной спортивной игры, которая происходит в злополучном саду виллы дель Бальбьяно на озере Комо – одной из итальянских локаций, где снимали фильм. Похоже на смутные представления сценаристов о флорентийском кальчо[24], в который почему-то играют в крикетной экипировке и с жесткостью американского футбола. Момент, вошедший в историю непреднамеренных кинематографических ляпов.

В то время я случайно встретилась с Андреа Моранте. Из всех, кто работал с тобой, он был одним из немногих, кто встал на твою защиту. Восстановил истинность фактов о твоей работе, стратегии, видении. Я знала, что он посмотрит фильм, и мне казалось, что у него сложится такое же впечатление, как и у меня. Но я искала подтверждение точки зрения, отличной от моей, скорее головой, чем сердцем. Как советник и член правления, Моранте был непосредственным участником всех перипетий того периода Gucci: начиная с первоначального приобретения компании Investcorp, задуманного в 1988 году, и заканчивая первой частью ее перезапуска в 1992 году. При нем канул в лету проект создания крупного предприятия по производству товаров класса люкс, начатый с приобретения Pineider.

Наши мысли совпали. Он тоже чувствовал то самое неприятие, о котором говорил Том Форд. Глубокая печаль, которая длилась несколько дней.

Меня до сих пор злит, что тебя изобразили недотепой, будто ты никогда не видел женщин до встречи с Патрицией. Она же предстает в образе милашки, такой безобидной на первый взгляд: самая обхаживаемая девушка в Милане, которая не понимает, что привлекла внимание Маурицио Гуччи… Можно было бы поискать несколько статей в сети, чтобы сделать персонажей более близкими к реальности.

Адам Драйвер – прекрасный актер, но в фильме он играет Маурицио, которого никогда не существовало. Он показывает его наивным, спокойным человеком, которым ты никогда не был, и полностью подчиненным Патриции. Фильм настаивает на твоем юридическом образовании, которое, по мнению Моранте, совершенно не имело значения, но при этом игнорирует важнейший аспект твоей менеджерской работы. «Заслуга Маурицио в том, что он убедил международный фонд прямых инвестиций принять участие в реорганизации акций компании. Это была одна из первых операций такого рода в Европе». Моранте подтверждает, что именно ты привлек в Gucci ценнейшие человеческие ресурсы, начиная с Доун Мелло. Без творческого драйва этой мощной команды Gucci не продвинулась бы так далеко. Но Мелло в фильме даже не упоминается. Да чего уж там, я для сценаристов тоже не существую. (Эй, я вижу, что ты смеешься!)

Доун Мелло была ключевой фигурой в первой части перезапуска Gucci. Ты во что бы то ни стало хотел видеть ее на посту креативного директора и сумел уговорить ее покинуть Нью-Йорк. Она взяла с собой Ричарда Ламбертсона и совсем молодого Тома Форда. «Три американца в болоте Флоренции», как пошутил ты. Провидческий, фундаментальный выбор. Но в фильме эта деталь искажена: Мелло не только не существует, так еще и Тома Форда в компанию приводит Доменико Де Соле. Тот в действительности не был знаком с дизайнером и даже был против его приема на работу. Не говоря уже о том, что Том Форд из фильма – весьма заурядный парень, у него нет ничего общего с реальным дизайнером.

Поговорим о Немире Кирдаре? Основатель Investcorp (в то время его можно было сравнить с Саддамом Хусейном, если говорить о масштабе личности) обладал сильной харизмой, всегда был элегантным и безупречным. Разумеется, он не приходил на встречи в спортивном костюме.

Сценарий превратил людей в нелепые маски.

Моранте прав: потомки Альдо оскорбились бы. Его сыновья, неохотно отказываясь от своих долей, всегда вели себя достойно. В том числе и Паоло, которого в фильме изображают совершенно посредственным. Альдо в действительности был умнейшим человеком и настоящим джентльменом – между ним настоящим и тем, как его изобразил Аль Пачино, нет ничего общего. «Помимо врожденной элегантности, – вспоминает Моранте, – Альдо обладал острым чувством маркетинга: клиент заходил в магазин, чтобы купить галстук, а выходил с тремя, если его обслуживал он. Именно Альдо заложил основы развития Gucci в Японии и США».

Вызывает сомнение заявление о том, что фильм снят по книге Сары Гэй Форден. Очередное искажение картины. В книге речь идет о компании Gucci, в фильме все сводится к конфликту между Маурицио и Патрицией.

Патриция – центральная фигура фильма. И потому что ее сыграла Леди Гага, и потому что ее персона до сих пор привлекает самое нездоровое внимание (хотя, будем честными, в ее Патриции нет ни харизмы, ни очарования, ни элегантности, ни характера настоящей Реджани). В последнее время вы взаимодействовали только ради нас, дочерей, в остальном расставание было очевидным. Мама не имела никакого отношения ни к Gucci, ни к бизнесу.

В фильме проскальзывает несметное количество деталей, но это не главное: кино – это выдумка. Ты был бы огорчен, а то и разозлился бы, увидев, каким в фильме представлен командор Фернандо Реджани, твой тесть, с которым у тебя сложились прекрасные отношения. Элегантный мужчина, носивший исключительно шелковые рубашки, внимательный ко всем деталям, он похож на полумафиози, дальнобойщика в майке. Можно было бы еще много чего сказать, если рассматривать каждого персонажа, но лучше на этом закончить. Интереснее было бы узнать о происхождении этого фарса.

Разве не любопытно, что среди актеров Джаред Лето, амбассадор Gucci, и Сальма Хайек, жена Франсуа-Анри Пино, президента и генерального директора группы, владеющей Gucci? Или что компания Gucci великодушно открыла свои архивы и предоставила магазины для съемок? Все в фильме пахнет Gucci. Многие, особенно в Европе, отметили удачное стечение обстоятельств: картина вышла на экраны в год столетия Gucci и в начале винтажной кампании бренда, словно грандиозный рекламный ход. Возразить нечего: бизнес есть бизнес. Помимо этого, усовершенствование винтажной линейки Gucci можно считать невольной данью уважения тебе, настоящему Маурицио, твоему видению, твоему чувству привязанности к Gucci, к культурным корням компании. Жаль только, что фильм скорее напоминает китч, чем винтаж. Очень жаль, потому что подлинная история Gucci гораздо глубже и увлекательнее, чем фильм.

Вместо «Дома Gucci» я бы назвала его «Надругательством над Gucci».

10

Аллегра Гуччи: кто я?

Дорогой папа,

я собиралась написать тебе это письмо с конца 1990-х годов. Длинное письмо, согласна. Но недостатка во времени у тебя сейчас нет. Ладно, дай мне пошутить. Я хочу представить тебя живым хотя бы в другом измерении. Развалившимся в удобном кресле, как у нас в горах, с этими страницами в руках. Здесь ты посмеешься, позже сможешь растрогаться, где-то сожмешь кулаки…

27 марта 1995 года, в день твоей смерти, мне было 14 лет. Уже не ребенок, но еще не женщина. Кажется, в тот день моя трансформация произошла за считаные часы. Горе запустило машину времени на полную мощность. Опустошение, пережитое после убийства, последовавшие за ним страдания и ответственность обрекли меня на изнурительный марш-бросок до самого конца срока. Время от времени я говорила себе, что должна высказаться. Позволить говорить другим, не бросаться в драку с прессой было скорее естественной позицией, чем предписанием, навязанным диктатом моей совести. Как, впрочем, и сейчас. Ты же меня знаешь: я стеснительная. Со временем в душе укоренилось чувство разочарования, ведь можно сколько угодно выступать, отвечать, уточнять, но твой одинокий голос все равно будет заглушен шумом глупости, недобросовестности, невежества. Однако искушение изложить все это на бумаге не покидало меня. И даже не с целью заставить замолчать сплетников или исправить случайные или намеренные ошибки – скорее чтобы разоблачить волков в овечьей шкуре. После смерти Маурицио в живых, кроме бабушки Сильваны, которая, как мы уже видели, вела свою собственную игру, осталось трое: Патриция, Алессандра и я. Уязвимые, каждая со своими мыслями. Легкая добыча.

Долгое время я молчала. А потом появился фильм – эффектное, гротескное, маловразумительное голливудское шоу с одними из самых ярких звезд мирового кино. Я не могла его игнорировать. Вокруг меня все закипело, и на поверхность всплыл привычный мусор клеветы и лживых историй. Пришло время говорить. Сказать правду.

Но при этом не вступать в бой. Я не собиралась больше тратить годы своей жизни на суды и поэтому выбрала другую стратегию: создавать позитивный контент. Спекулянты пусть идут к черту, мне хочется рассказать другую историю. Я хочу жить, закрыть нерешенные вопросы и посвятить себя новым проектам.

Идея письма пришла спонтанно, сразу же после того, как я погрузилась в эти мысли. Ты, папа, был подходящим собеседником, единственно возможным, чтобы пересмотреть все и начать сначала. Этот разговор стал бы первым шагом на новом пути.

И я начала копаться в своих воспоминаниях, искать документы, фото. Написать «дорогой папа» и продолжить оказалось легче, чем я предполагала. Дистанцию, которую создавало письмо, позволило мне лучше разглядеть главных персонажей истории, которая заслуживает быть рассказанной.

Начиная с себя.

В детстве я не понимала, как мне повезло. Жить так, как жила, было естественно. Но в 14 лет я совершенно четко поняла значение моей фамилии. Внезапно мой мир рухнул, я оказалась совершенно в другой вселенной. Мои самые близкие друзья были рядом и помогали мне, как могли. Но все изменилось в худшую сторону. Жизнь приняла устрашающий вид и пошла по иному пути. 27 марта 1995 года стало абсолютной перезагрузкой.

Раньше я мечтала, как было бы здорово какое-то время пожить за границей, представляла это как некое приключение. Дома это называли обрядом инициации молодого Гуччи. Ты тоже через него прошел, да и я бы не отказалась. Вместо этого произошла трагедия, которая заставила меня остаться рядом с мамой и бабушкой. Я грезила о путешествиях с друзьями: казалось бы, ничего необычного, простые, но такие упоительные впечатления, которые заставляют чувствовать вкус свободы. Однако мечты испарились: постоянное пребывание в центре внимания, слишком большого внимания, не позволяло им исполниться. После школы мне очень хотелось продолжить обучение, я разрывалась между психологией и юриспруденцией. Но необходимость постоянно поддерживать маму, которую я тогда считала невиновной, не позволяла отвлекаться. Единственно возможным выбором было изучение права в Миланском католическом университете (которое, папа, ты тоже изучал там).

Я бы хотела иметь возможность сама выбирать свой путь, пусть даже ценой ошибок, а не сдерживаться, опасаясь, что один неверный шаг повлияет на и без того неустойчивое положение. Я не допускала почти никакого веселья, никакого безрассудства, всегда была безупречна. Жизнь проносилась перед глазами. Мои друзья брали от нее все, жадно впивались, а я оставалась на шаг позади, отказывалась от себя, чтобы быть рядом с мамой и бабушкой. Адвокаты, суды, тюрьма – и так по кругу. До 2005 года.

2005 год стал переломным: в июне я встретила Энрико. За несколько месяцев до этого я получила диплом. Больше никаких экзаменов, никакой учебы. Я чувствовала себя как на перроне заброшенного вокзала, ожидая поезда, который неизвестно когда придет (если придет вообще) и куда отправится. В начале года он потерял отца и еще не успел пережить эту потерю. Ему было нелегко, но он не переставал улыбаться – такой уж он человек. В пазлах наших жизней у нас обоих были пустые места, и он был моим недостающим кусочком, а я – его. Я сразу поняла это. Он всегда очень заботился обо мне, часто оставлял дом в Брианце и приезжал в Санкт-Мориц зимой или на Лазурный берег летом, даже на один день. Ему было достаточно увидеть меня на полчаса. Когда он не мог меня найти, то оставлял цветок и возвращался. Прекрасное, очень романтичное начало. Это было неожиданно. В то время моя фамилия была на слуху в очень негативном контексте. Но компромиссные отношения меня не привлекали. И как-то вечером в ресторане, чтобы избежать недоразумений, я сказала: «Выбирая меня, ты получаешь полный пакет, всю мою трудную и сложную семью с ее проблемами и заморочками». Нужно было обладать недюжинными запасами безумия и мужества (обычно эти качества смешиваются в горючую субстанцию, которую мы называем любовью), чтобы согласиться сделать мою судьбу своей. Он не отступил – наоборот, вдавил педаль газа.

За несколько лет до этого Сильвана спросила, кто мой идеал мужчины. Я обрисовала ей характер Энрико, которого на тот момент еще не знала. Ее ответ был подобен удару в живот: «Такого мужчины не существует в природе». Она назвала его «маленький шоколадный человечек», вырвала у меня мечту и швырнула ее на пол. Бабушка была такая: она унижала меня, как могла.

Однако этот шоколадный человечек стал реальным. Энрико был сюрпризом, сбывшейся мечтой, полный уверенности и решительности. Когда он познакомился с моей мамой, то взвалил ее на плечи, как свою собственную. Без предубеждений, без осуждения: суд уже сделал это. Он уважал мои чувства, не спрашивая о них, не задавая лишних вопросов. Он знал, что нужно делать, чтобы я была счастлива или чтобы мне просто было комфортно.

В третье воскресенье июля в Венеции проходит Феста дель Реденторе – грандиозное зрелище с фейерверками, которое ежегодно повторяется с XVI века в честь окончания чумы. Это была наша первая совместная вылазка – первое испытание. С тех пор Венеция стала нашим любимым местом. Город до сих пор хранит в себе ту атмосферу первого раза. В июле 2011 года, во время празднования Реденторе, Энрико сделал мне предложение. Волшебный момент: без моего ведома он обзвонил всех близких друзей и вытащил их из отпусков. Нашу свадьбу мы отпразднуем дважды. Первая, гражданская церемония состоится 24 ноября 2011 года в Санкт-Морице, вторая – 10 декабря в базилике Санта-Мария-Глорьоза-дей-Фрари в Венеции. На религиозную церемонию приедут и мама, получившая один из первых отпусков в Сан-Витторе, и бабушка. Последняя за несколько месяцев до этого отреагировала на известие о свадьбе словами, полными яда и лицемерия: «Какая чудесная новость. Наилучшие пожелания и побольше сыновей».

В 2012 году у меня началась новая жизнь. Рядом с Энрико, вдали от бабушки, управлять мамиными делами стало легче. Это было воплощение моей мечты о нормальной жизни: дом, сильный и верный спутник. Затишье длилось недолго. Отношения с Сильваной, всегда бурные, неумолимо ухудшались, что меня совсем не радовало. 16 января 2014 года родился наш первенец, но от Сильваны не было никакой весточки. Моя мама постоянно была источником забот и трудностей, но пика напряжения мы достигали, когда на горизонте вновь появлялась черная фигура – одна из тех, что нравятся моей маме. Словно мотылек наоборот: ее привлекает не свет, а тьма.

Дорогой папа, мне бы хотелось рассказать тебе о счастливом конце этой истории, но, увы, она еще не закончилась. Пришло время рассказать тебе о «дворе чудес»[25].

У Патриции всегда была дурная привычка лгать в целях защиты. Мы слишком поздно узнали о Кано, бывшей сокамернице, ставшей услужливой «подругой» и «советчицей». В тот момент их отношения были в самом разгаре. Много лет спустя в интервью Discovery+ Патриция скажет: «Мы были как сестры». Похожий персонаж – Ауриемма – однажды присутствовал в нашей жизни, и мы знаем, к каким последствиям это привело. Волк уже побывал в курятнике, и мы не могли позволить ему сделать это снова. Собранной информации было более чем достаточно, чтобы поставить маму перед суровым выбором. Третьего не дано: либо она (и до свидания, дочери), либо мы (и прощание с ней). Нам казалось, что такое заявление должно было шокировать ее, вызвать если не материнскую, то хотя бы любовь к себе самой: «Что я делаю… Я не могу снова все разрушить. Не могу подвергнуть опасности свою жизнь и жизнь своих дочерей».

Моя мать выберет Кано. Она в очередной раз покусает руки, которые заботились о ней и защищали в течение семнадцати лет заключения и после него. А затем отдаст всю себя, и тело, и душу, преступнице с внушительным послужным списком. Патриция – женщина, сосредоточенная только на собственных желаниях, тщеславная, падкая на лесть, с помутненным рассудком, – выбрала самый удобный путь. Кано возвела ее на пьедестал, впилась своими когтями лести и раздула пламя ее жертвенности. Со мной и Алессандрой отношения были бы более сложными, хоть и более здоровыми. С нами ей пришлось бы покончить с ложью, сказанной себе и другим, бросить себе вызов и отказаться от масок.

Но прямое решение этого вопроса не принесло ощутимых результатов. Тогда мы решили обратиться к ее адвокату, в то время Данило Бонджорно. Чтобы предупредить, если он не знал, что Патриция встречается с осужденной преступницей, и напомнить о постановлении судьи, запрещающем подобные отношения. Очередной тупик: наш сигнал тревоги был проигнорирован. Тогда мы могли бы пойти дальше и обратиться в суд, но жалоба снова поставила бы нашу мать в центр внимания. Лучше было обойтись без этого.

Больно осознавать, но альтернативы нашему дистанцированию от ситуации не было и быть не могло. Не со злости и уж тем более не из безразличия, но из уважения к ее воле и для того, чтобы обезопасить нашу жизнь, наших детей, нашу семью. Кто-то из любителей делать выводы, не зная фактов, мог бы подвести черту под этим делом (которое мы пережили как очередное поражение) словом «брошенка». Самое подходящее клише: несчастная, невезучая Патриция Реджани, «брошенная» своими неблагодарными, бессердечными дочерьми… Очередное искажение реальности.

Мы оказались на одной из многих жизненных развилок с двумя перекрытыми дорогами. Бабушка с нами не разговаривала. А если бы и разговаривала, то к тому времени, учитывая пережитое, мы потеряли к ней всякое доверие. Мама отвернулась от нас и ушла прочь с «лучшей подругой».

С этого момента, после этого предательства, она больше не увидится с нами. Возможно, кто-то другой на нашем месте позаботился бы о ней. О женщине, которая приближалась к семидесяти физически и психически потрепанной, жаждущей мести, внимания. Патриция была по-своему популярна, нуар Гуччи – горячая история, которая все еще обладает высоким сенсационным потенциалом. Манипулирующее ею убогое окружение постоянно занималось пиаром: СМИ, национальным и международным, достаточно было постучать в дверь, чтобы с лихвой удовлетворить самые нечистоплотные ожидания.

Мама давала бредовые интервью, в которых в одном предложении могла переходить от застенчивости к вспышкам гордости. Перед камерами она представала во всем своем великолепии, как ей (или кому бы то ни было) казалось. Наряженная, со свежей укладкой и макияжем, обвешанная драгоценностями, в своем шикарном доме – ее любимая маска. Вопросы были о прошлом (вашем романе, преступлении, тюрьме) и о настоящем. Она играла свою роль на все сто, разрушая – в наших глазах – любую надежду на сближение. Нагло, почти в шутку, она признавала свою вину и, похоже, не понимала (но кто знает?), что убивает человека во второй раз.

Лавируя среди препятствий, мы неслись вперед как внедорожник в джунглях, перескакивая с одного судебного процесса на другой, от статей, сдобренных залежавшимся архивным материалом и вымыслом, до очередного «эксклюзивного интервью» с элитной заключенной. Она была кладезем заголовков.

30 октября 2017 года родился твой второй внук. Думать о своих детях на фоне стольких огорчений, наблюдать за тем, как они занимают свое место в мире, быть свидетелем их первой улыбки, первого зубика, первого шага, первого слова – словно распахнуть окно из ада, выходящее в рай. Но другая, безумная реальность снова звала меня обратно, чтобы решать привычные проблемы.

Отношения с детьми – это процесс взаимного формирования: они учатся у нас, мы у них. И так все мы учимся «ремеслу» жизни. Но чтобы взросление состоялось, необходима любовь, ее тепло и свет. Иногда, наблюдая за своими детьми, я удивлялась, как это возможно, что моя мама не хочет видеть своих дочерей и внуков. Мне казалось, что это противоестественно, потому что я, несмотря ни на что, продолжала чувствовать зов крови. Несмотря на пережитое, я все еще не могла вытравить ее из своего сердца. «Почему она не здесь, со мной и внуками? Почему она не хочет быть с нами?» Большой вопрос, который на протяжении времени оставался без ответа и медленно, как эхо, затихал в моей голове.

Брошенными были мы, дочери, страдающие от этого. Брошенными своей матерью. Кому-то очень понравилась идея взорвать все мосты между нами и бабушкой, между нами и мамой. Волки не могли дождаться, пока мы ослабим бдительность. Наследство Сильваны и ресурсы Патриции (и то, и другое было внушительным) манили многих. О смерти бабушки («старухи», как спустя день после ее кончины сказал аноним, впоследствии оказавшийся Кано) умолчали. Никаких некрологов, новость не сообщили даже близким друзьям. Безлюдные похороны, словно женщину никто не знал. Только обслуживающий персонал, дочь в сопровождении адвоката, несколько новых «друзей» и Кано. Никаких статей: даже журналисты, всегда охотившиеся за новостями по делу Гуччи, не заметили этого. А ведь Сильвана была одной из главных героинь «нуарного романа» о Гуччи. Ничего. Слишком легко заподозрить чью-то заинтересованность в том, чтобы не делать акцента на этом уходе со сцены… Что ж, возможно, рано или поздно мы узнаем эту гнусную тайну.

После кончины Сильваны в 2019 году и раздела ее имущества в соответствии «с последней волей» усопшей осталась еще одна курица, которая несла золотые яйца. Патриция. Спустя несколько месяцев мне начали звонить друзья, которые не могли с ней связаться, спрашивали, не изменился ли ее номер телефона, не случилось ли чего. Этого было достаточно, чтобы сработал механизм, о котором я уже упоминала: несмотря на ссоры и разлуку, я заботилась о ней как дочь. Мама повторяла тот же сценарий, что и во времена Ауриеммы, но в роли «подруги» на этот раз выступала Кано. Она собрала вокруг матери свою «труппу», состоящую из послушных профессионалов, которые исполняли более сложные и «технические» роли, и второстепенных актеров. В труппе участников явно ощущался голод и твердая решимость не отдавать добычу.

Кано и адвокат Пицци упирались, препятствуя нашему прямому контакту. Я обсудила это с адвокатом Антонио Голино, который посоветовал мне обратиться в суд для выяснения обстоятельств. Идея заключалась в том, чтобы довести эти факты до прокуратуры с целью пожаловаться. Это было начало февраля 2021 года.

Мы все правильно поняли. Было ли что-то не так в этих отношениях, решит прокуратура. Кто знает, может, скоро я смогу рассказать тебе новые подробности, в другой главе. Новость попадет в прессу.

Против Лореданы Кано было возбуждено дело по обвинению в мошенничестве в отношении недееспособного человека. Фигурантами дела стали также адвокат матери и помощник-распорядитель Даниэле Пицци, адвокат Сильваны Маурицио Джани, душеприказчик бабушки, а также пожизненный президент фонда, созданного на деньги Сильваны (и бенефициар комплекса недвижимости стоимостью 14 млн евро), и частный банкир Марко Кьеза. Действия дочерей привели к настоящему хаосу во «дворе чудес». Первым условием была замена помощника-распорядителя, который вместе с судьей Иларией Маццеи должен был защищать имущество Патриции. Но тогда моя мать все равно не оказалась бы в безопасности – необходимо было отстранить Кано. Уровень страха Патриции был очень высок и, вероятно, достигался с помощью каких-то препаратов. Тогда мы обратились к новому помощнику-распорядителю, адвокату Марко Акколе, и объяснили ему всю серьезность ситуации: нашей матерью ежедневно манипулировали и притесняли ее, а она не сопротивлялась, потому что боялась. По количеству ошибок Патриция могла попасть в Книгу рекордов Гиннесса, и большинство из них были связаны с ее извращенным талантом привязываться не к тем людям, даже приводить их в свой дом. Но в том состоянии зависимости, удушья и насилия, в котором была мама, мы не могли отвернуться от нее. И поэтому снова побежали ее спасать.

«Чтобы положить конец финансовым притязаниям бывшей сокамерницы Патриции Реджани по Сан-Витторе, которая в качестве «помощника» по контракту поселилась на сказочной миланской вилле бывшей жены Маурицио Гуччи, привлекли их слугу из Шри-Ланки, – писал 29 сентября в Corriere della Sera Луиджи Феррарелла. – Он принес новому помощнику-распорядителю Реджани две аудиозаписи со звуковыми доказательствами того, как Лоредана Кано […] «эксплуатировала психологическую хрупкость» своей подруги-миллионерши. «Путем давления, насилия, навязчивого контроля и манипуляций» она обращала «в свою исключительную выгоду немалые экономические возможности Реджани», которая с 1992 года страдала от последствий удаления опухоли головного мозга. Убедившись во всем этом, IX секция Гражданского суда Милана выдаст Кано «запретительный приказ» по отношению к Реджани. Это мера, – поясняет Corriere della Sera, – с помощью которой судья по вопросам опеки Пьера Гаспарини обязала помощницу Реджани (ранее уволенную в качестве помощника-распорядителя) уйти из роскошного дома наследницы, не приближаться к местам, которые обычно посещает Реджани, и «прекратить причиняющее вред поведение», которым она до сих пор «необоснованно влияла на личную жизнь синьоры Гуччи с целью манипулировать ею и подчинить своей воле”».

Среди эпизодов, рассмотренных судом, был один, который не слишком удивляет. В мае у нашей мамы состоялся разговор с помощником-распорядителем, в ходе которого она «читала (без понимания) записи в блокноте, сделанные не ее почерком», сообщается в той же статье Corriere della Sera. Финансовая полиция в ходе обыска виллы также обнаружила «камеры, диктофоны, микрофоны, предназначенные для контроля за обстановкой». В итоге слуга из Шри-Ланки рассказал, как Кано обращалась с нашей матерью, и передал аудиозапись, «из которой следовало, что Кано надиктовала сообщение, в котором Реджани должна была рассказать журналистам о своем недовольстве работой судьи по делам опеки и нового помощника-распорядителя».

В тот день, когда осада Кано пала, я вновь увидела нашу маму. Ее психический и физический упадок впечатлял, и оправдать его не мог даже преклонный возраст (72 года). Когда мы перестали общаться, у нее уже были провалы в памяти, но она оставалась самостоятельной. Теперь я обнаружила у нее серьезные проблемы с ходьбой: мама передвигалась медленно, волоча одну ногу, и нуждалась в сопровождающем. Но больше всего меня поразил ее мрачный, недоверчивый, испуганный взгляд – взгляд человека, который абсолютно потерян и не понимает, с кем имеет дело. В ее сознании, после промывки мозгов, я была злом, напавшим на добро, то есть осиным гнездом, в которое угодила Кано.

Патриция почти не вставала с кровати. После всего пережитого этот приговор стал для нее самым трудным – потеря самостоятельности, заточение в полуобездвиженном состоянии, вызванные депрессией и проблемами со здоровьем. Как и в годы заключения, мы с Алессандрой взвалили этот груз на свои плечи. Искали врачей и физиотерапевтов, организовали полное обследование и не только. Мы по очереди приходили к ней, каждую неделю, если позволяла ситуация с пандемией. Но она всегда держалась одинаково: была хмурой, надменной, подозрительной. Как будто видела в нас врагов.

Я надеялась, что произойдет чудо, наше сближение разгонит тучи в ее голове и она наконец почувствует любовь своих дочерей, но в очередной раз ошибалась. На Рождество мы пригласили ее провести с нами несколько дней в Санкт-Морице, который был и остается не только нашим домом: это тихая гавань, где выросли мы и где сейчас растут наши дети. В противном случае она осталась бы одна в Милане. Семейное Рождество в горах, в этом теплом месте, полном приятных воспоминаний, возможно, пошло бы ей на пользу, растопило бы лед в ее душе. Мы заставляли себя не видеть гору разочарований, боли и предательства, которую она воздвигала на нашем пути год за годом. Мы натянули на лица улыбки, выпили несколько капель валерьянки и приготовились к Рождеству, которое, по нашим затаённым надеждам, должно было стать историческим.

Она приехала в Санкт-Мориц в плохом настроении и настороженная. Ни улыбки, ни подарков для внуков, не говоря уже о нас. Ничего. Все как обычно. За ужином в канун Рождества мы старались удовлетворить все ее капризы. Присутствие детей снижало напряжение.

К обеду 25 декабря мы с Алессандрой готовились с особой тщательностью, были очень взволнованы, как будто это было Рождество счастливой семьи, одной из тех, что похожи друг на друга, согласно толстовскому началу «Анны Карениной». Еще одна пощечина нам: она пропустит обед из-за сильной усталости… Появится только в 4 часа дня, но к этому времени праздник закончится. Она молча стояла, будто обороняясь, смотрела исподлобья, непонятно о чем думала, словно больше не знала, как с нами общаться, и готовилась к нападению или к защите. Это будут тяжелые дни. Ее отъезд в Милан станет счастливым завершением этих каникул.

После рождественского провала прошло несколько недель. В конце января я вернулась к ней в Милан после своего карантинного заточения. Она лежала в постели и молчала. Я разговаривала с ней, рассказывала о внуках, но она меня не слышала. Ее лицо напоминало суровую маску, чуть более серьезную, чем обычно. Она открыла рот только для того, чтобы попросить номер телефона. Но если у нее не было номера этого человека, могла ли она называть его другом? Или, может, это был некто из круга людей, которых суд недавно попросил оставить ее и ее дом? Кто-то, с кем она хотела неизвестно зачем связаться, изображая жертву? Я не стала задавать вопросов, чтобы не усугублять ситуацию. Просто поддерживала ее, стараясь сохранять спокойствие, предлагала ей сбросить эту сковывающую боль. Я была рядом с ней, несмотря на все причиненные ею страдания и надеясь услышать: «Мне так жаль… Сколько я причинила зла. Я разрушила вам жизнь, но я люблю вас и сейчас хочу только одного – быть с вами и моими внуками…»

Наконец слова, стоящие у нее в горле комом, получили долгожданный выход: «Так что вы хотите сделать с моей пожизненной рентой?» Деньги, значит. Твои деньги, папа. Помнишь ту сумму, которую ты пообещал ей в обмен на развод? Те самые деньги, которыми прежде соблазнялась Франки, чтобы получить компенсацию, а потом, возможно, и «двор чудес»… Сама она, защищаясь в уголовном процессе, утверждала, что не намеревалась получить эти деньги, исключив тем самым экономический мотив… Речь идет об уже очень состоятельной женщине, требующей деньги мужчины (ее бывшего мужа, отца ее дочерей), которого она убила.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. «А ты помнишь, мама, смертельную засаду 27 марта 1995 года, которую ты устроила?» Я указала ей на то, что если бы ты выжил, то вряд ли продолжил бы выплачивать ей ренту – она не получила бы от тебя ничего. Как она могла требовать эти деньги от нас, дочерей, которых она и ее сообщники лишили отца? От двух единственных людей, которые никогда ее не бросали?

«Мама, слушай меня внимательно. Я могла бы провести следующие несколько лет, судясь с тобой. И за это время ты не увидишь ни гроша. Думаешь, стоит вести эту абсурдную и мучительную борьбу до последнего дня своей жизни? Неужели ты хочешь принести в жертву своих дочерей и внуков?» От начала очередного судебного поединка меня удерживала только одна мысль: о времени, украденном у детей и мужа. Количество раундов в моей копилке на тот момент было внушительным – еще один вызов большой роли не сыграл бы. Но это поставило бы крест на наших отношениях. Этот последний конфликт сделал бы ее чужой.

Мое сердце было разбито, а по лицу текли слезы. Я обманывала себя, когда думала, что месяцы, прошедшие с момента удаления ее беспринципного окружения, хотя бы немного «очистили» ее.

Старость и немощь до костей разрушают ту личность, которую мы всю жизнь формируем и взращиваем в соответствии со своими фантазиями. В конце концов остается голый остов – это и есть наша суть. Патриция стала той, кто она есть на самом деле: абсолютно бесчувственной, равнодушной ко всему, что не блестит и не обладает материальной ценностью, жадно интересующейся только деньгами, домами и драгоценностями. Женщиной, которая выжгла вокруг себя землю и желает только одного: быть заживо погребенной под своими богатствами.

Сегодня психиатры связывают ее неустойчивое, депрессивное, аффективное поведение с удалением опухоли головы в 1992 году. Но в момент вынесения приговора этот факт не признали.

Клиническое обоснование не решает проблему наших отношений. Я ее дочь, а не врач, и не могу не задавать себе мучительных вопросов. Ее равнодушие ко мне стало следствием той давней болезни (сценарий даже если и ранящий, но вполне приемлемый) или это закономерное развитие событий, не зависящее от внешних факторов (сценарий ужасный и недопустимый)?

Не знаю, чем все закончится. Скорее всего, в моей жизни будут еще игры, где мне придется принять участие. Но в одном я уверена – правда очевидна. Я где-то прочитала фразу, которая, кажется, была написана про меня: «Говорят: «Какая же ты сильная». Нет, просто у меня нет выбора, а это совсем другое». В любом случае я всегда могу обсудить это с тобой, папа.

Хронология

26 марта 1881 года во Флоренции родился Гуччо Гуччи, сын Габриэлло Гуччи, изготовителя соломенных шляп, и Елены Сантини. В 17 лет он переехал в Париж, а затем в Лондон, где устроился работать метрдотелем в отель Savoy. В 1920 году он вернулся в Италию и обосновался в Милане. Работал там сначала антикваром, а затем в магазине кожаных изделий Franzi. Еще через год он вернулся во Флоренцию, где в 1922 году основал индивидуальную кампанию Gucci с капиталом в 30 000 лир. Магазин чемоданов, перчаток и изделий из кожи располагался на виа дель Парионе, но потом переехал на виа делла Винья Нуова, в самый центр старой Флоренции. Успех подтолкнул Гуччи обратить внимание на другие рынки: в 38-м году он открыл первый за пределами Флоренции магазин – в Риме, на виа Кондотти. Через год появляется акционерное общество Guccio Gucci, «багажные и дорожные принадлежности». Большинство акций было у Гуччо, оставшуюся часть он разделил между сыновьями, которых ему подарила флорентийка Аида Кальвелли (1879–1955): Уго (родился в 1899 году от прошлых отношений Аиды и умер в 1973 году), Альдо (1905–1990) и Васко (1907–1974). У супругов также родились сыновья Энцо (1904–1913) и Родольфо (1912–1983) и дочь Гримальда (1903–1989). В 1940 году во Флоренции, на набережной Лунгарно Гуиччардини, открывается первая ремесленная мастерская, которая прежде всего проверяла качество продукции, закупаемой для магазинов. Именно в этой мастерской создавались новые эксклюзивные модели и формировался стиль Gucci. Трудности с поиском кожи из-за войны заставили впервые использовать ткань для некоторых изделий. В 45-м году акционерное общество было преобразовано в общество с ограниченной ответственностью. В 46-м году к семейному бизнесу присоединился Родольфо, оставив свою кинокарьеру, а через три года он переехал в Милан, где открыл магазин на виа Монтенаполеоне. В 53-м году Гуччо умер, успев открыть первую фабрику Gucci во Флоренции на улице виа делле Кальдайе. В том же году семья пересекает национальные границы: в Брюсселе был подписан первый договор франчайзинга, а в Нью-Йорке открылся первый американский магазин.

26 сентября 1948 года во Флоренции родился Маурицио Гуччо Габриэлло Гуччи, сын Родольфо Гуччи и миланской актрисы Сандры Равель (1910–1954). После окончания юридического факультета Миланского католического университета стал работать в семейном бизнесе отца. После смерти отца в 1983 году он взял управление компанией на себя. Был убит 27 марта 1995 года. Похоронен на кладбище Санкт-Морица в Сувретте.

2 декабря 1948 года в Виньоле (Модена) в семье Сильваны Барбиери родилась Патриция Реджани. В 1973 году ее удочерил второй муж ее матери, предприниматель в сфере транспорта Фернандо Реджани.

28 октября 1972 года Патриция Реджани и Маурицио Гуччи обвенчались в церкви в Сан-Сеполькро в Милане. На церемонии присутствовало более 500 гостей, но семья Маурицио, которая не принимала Патрицию, практически отсутствовала.

27 января 1981 года в Милане родилась Аллегра Гуччи, вторая дочь Патриция и Маурицио.

22 марта 1985 года Маурицио уходит от Патриции.

6 мая 1992 года Маурицио и Патриция разводятся в Швейцарии, в окружном суде Малойи.

27 мая 1992 года Патриция перенесла операцию по удалению опухоли головного мозга, которая оказалась доброкачественной.

14 октября 1994 года Маурицио и Патриция разводятся в Италии.

27 марта 1995 года 46-летний Маурицио Гуччи был застрелен в подъезде своего офиса в Милане на виа Палестро, 20, недалеко от его дома на Корсо Венеция, 38. Киллер, следуя за Маурицио, сначала выпускает в него две пули калибра 7,65, которые попадают в плечо и ягодицу, после чего добивает его третьим выстрелом в левый висок. Киллер также стреляет в швейцара Джузеппе «Пино» Онорато, ранит его в руку. Первое расследование приводит следователей в Швейцарию. «Точной зацепки пока нет, – сказал в интервью газете l›Unità заместитель прокурора Карло Ночерино, ведущий дело, – даже если то, что касается финансовых операций жертвы, кажется наиболее надежным следом». С первыми результатами мотив бизнеса был исключен.

Январь 1997 года. После двух лет безуспешных расследований к Филиппо Нинни, начальнику криминальной полиции Милана, обращается Габриэле Карпанезе, полицейский информатор. Он сообщает, что случайно вошел в доверие к ночному портье однозвездочного отеля Adry на виа Лулли. Этот портье, Ивано Савиони, известный как «Совиньон», хвастается, что нанял убийцу Маурицио Гуччи. Нинни посылает на встречу с Савиони информатора со скрытым микрофоном. В те же дни полиция устанавливает несколько жучков. Ловушка, придуманная полицией, получила название «Операция Карлос» – по имени полицейского, работающего под прикрытием и говорящего по-испански, который выдает себя за колумбийского гангстера. «Банда Бассотти» – так Патриция назовет остальных осужденных за убийство – шантажирует бывшую жену жертвы и намерена нанять профессионала, способного ее запугать. Вот что Карлос рассказал об этом в интервью газете l›Unità: «Перед встречей с Савиони я сделал несколько телефонных звонков в отель и попросил позвать Габриэле». Первая встреча состоялась в небольшом номере отеля, где работал Савиони: «У меня было ощущение, что Савиони хочет проверить меня. Я ни слова не сказал по-итальянски, Габриэле выступал в роли переводчика. Он предложил мне чашку кофе, спросил, не нужен ли мне сахар, и ожидал немедленного ответа. Не моргнув глазом, я смотрю на две другие чашки – в них было молоко. Я отвечаю по-испански: «Нет, я не хочу молоко». Потом мы говорим о Колумбии. Габриэле представляет ему меня как опасного убийцу, связанного с медельинской мафией». Через неделю – вторая встреча. «Савиони передал мне через Габриэле, что ему нужна помощь, чтобы выманить еще денег у Патриции Реджани». Это стало поворотным моментом в расследовании.

31 января 1997 года в 4:30 утра Филиппо Нинни пришел в дом Патриции Реджани на корсо Венеция, 38, с ордером на арест. Газеты рассказывают о произошедшем со слов главы криминальной полиции Милана: «Я спросил ее, знает ли она, почему мы пришли. На что она холодно ответила: «Да, из-за убийства моего мужа». Перед выходом на улицу она надела много украшений и шикарную шубу. Я посоветовал ей оставить все дома, поскольку ее заберут в тюрьму, но она сказала: «Мои украшения и шуба идут туда, куда иду я”». В ту же ночь арестовали Ивано Савиони, Бенедетто Черауло и Пину Ауриемму. Орацио Чикала уже был в тюрьме за наркотики. «Длинные языки, бездарные убийцы, глубокие глотки, импровизированный и непрофессиональный бардак – все что угодно, но не Murder Inc. Позже Патриция Реджани повторит, что ее ошибкой было положиться на «банду Бассотти», не более надежную, чем банда преступников Дакбурга»[26].

2 июня 1998 года в Милане, в четвертой уголовной секции суда присяжных, начался процесс над Патрицией Реджани, Джузеппиной Ауриеммой, Ивано Савиони, Орацио Чикалой и Бенедетто Черауло. Председательствует судья Ренато Самек Лодовичи. Обвинение поддерживает заместитель прокурора Карло Ночерино. Адвокат Раффаэле Делла Валле защищает Керауло, виновника преступления. Стефания Фьорентини защищает Чикалу. Мануэла Маркассоли защищает Савиони. Адвокаты Пьетро Траини и Паоло Трофино защищают Ауриемму. Патрицию Реджани защищают адвокаты Джованни Мария Дедола и Гаэтано Пекорелла, президент Союза уголовных палат.

20 октября 1998 года прокурор Ночерино произносит свою речь: 10 часов выступления, которые заканчиваются просьбой о пожизненном заключении для всех подсудимых. В последующие дни слово берут адвокаты. «Это мощное столкновение обвинения и защиты, сдобренное газетными и телевизионными цитатами. Стороны обмениваются прозвищами «несуществующий рыцарь» или «виконт Димеццато», как герои романа Итало Кальвино. Патрицию Реджани называют «королевой двойной G», а все дело – «итальянской династией», как в известном телесериале».

3 ноября 1998 года суд присяжных Милана объявляет всех подсудимых «виновными в инкриминируемых им преступлениях». Он приговаривает Патрицию Реджани к 29 годам лишения свободы как зачинщицу убийства ее бывшего мужа Маурицио Гуччи. Такой же приговор вынесен Орацио Чикала, водителю убийцы. Бенедетто Черауло приговорен к пожизненному заключению как исполнитель убийства. Джузеппину Ауриемму приговорили к 25 годам лишения свободы за пособничество и подстрекательство. Ивано Савиони получил 26 лет лишения свободы как организатор убийства.

7 марта 2000 года Апелляционный суд Милана подтверждает реконструкцию событий и ответственность подсудимых, установленные приговором первой инстанции, но несколько смягчает наказание. 28 лет, 11 месяцев и 20 дней – убийце Бенедетто Черауло. 26 лет – Патриции Реджани и Орацио Чикале. 20 с половиной лет – Ивано Савиони. 19 с половиной лет – Джузеппине Ауриемме.

В ноябре 2000 года Патриция попыталась покончить с собой после перевода в тюрьму Opera. Позже ее перевели обратно в Сан-Витторе.

19 февраля 2001 года Кассационный суд подтвердил приговор второй инстанции. Приговор окончательный. Кроме того, Патриции Реджани приказали выплатить 200 млн лир, позже превратившиеся в 100 тысяч евро, Джузеппе Онорато, побочной жертве убийцы. Ранения привели его к пожизненной инвалидности.

8 мая 2002 года в Брешии отказывают в пересмотре дела.

9 июля 2004 года в Венеции начинается процесс по пересмотру дела Патриции Реджани.

15 октября 2005 года Патриция Реджани получает свой первый отпуск и выходит из тюрьмы Сан-Витторе. Потом она будет делать это почти каждую неделю.

24 ноября 2011 года Аллегра Гуччи и Энрико Барбиери сочетаются браком в ходе гражданской церемонии в Санкт-Морице. 10 декабря 2011 года в Венеции, в базилике Санта-Мария-Глорьоза-дей-Фрари, проходит также религиозная церемония. На ней присутствует и Патриция Реджани, которую выпустили из тюрьмы по специальному разрешению.

2012 год. Патриция Реджани знакомится с Лореданой Кано в тюрьме.

16 сентября 2013 года Патрицию Реджани освободили из тюрьмы Сан-Витторе и передали социальным службам.

14 сентября 2016 года Апелляционный суд Милана впервые после трех инстанций признает передачу долга от отца к дочерям в пользу матери.

20 февраля 2017 года. Патриция Реджани выходит на свободу незадолго до окончания срока наказания.

12 апреля 2019 года в Милане скончалась Сильвана Барбиери, мать Патриции Реджани. Она родилась в Милане 8 марта 1927 года.

17 марта 2020 года умер Фабио Франкини Бауманн.

13 ноября 2020 года Третья гражданская секция Верховного кассационного суда отклонила апелляцию Алессандры и Аллегры Гуччи на приговор, которым в январе 2017 года Апелляционный суд Милана признал переход долга от отца к дочерям в пользу матери.

Примечания

1

В Италии подростки заканчивают обучение в старшей школе (лицее) в 19–20 лет. – Прим. пер..

2

Месторасположение поместья Маурицио Гуччи. – Прим. пер.

3

В Италии «Доктор» (dottore/dottoressa) – принятое обращение к людям с высшим образованием. Используют также при обращении к адвокатам, кем являлся Маурицио Гуччи. – Прим. пер.

4

Яхта итальянского яхт-клуба, которую спонсировал Маурицио. Участвовала в Кубке Америки 1987 года. – Прим. авт.

5

Carlo Lucarelli and Massimo Picozzi, Nero come il sangue, Solferino, 2021 (Карло Лукарелли, Массимо Пикоцци. «Черный, как кровь» – Solferino, 2021).

6

Речь о полуфинале Уимблдона в 1992 году. – Прим. пер.

7

Сегодня Католический университет Святого Сердца. – Прим. пер.

8

В Милане. – Прим. авт.

9

Название восьмого круга ада в «Божественной комедии» Данте. – Прим. пер.

10

«Милан не присутствовал на похоронах Гуччи», La Repubblica, 4 апреля 1995 г. – Прим. авт.

11

Имеется в виду «Нищета и благородство» (итал. Miseria e Nobilta). – Прим. пер.

12

Сегодня примерно 1550 евро. – Прим. пер.

13

Сегодня примерно 3 098 740 евро. – Прим. пер.

14

Примерно 1 144 000 евро ежегодно. – Прим. пер.

15

В переводе с итал. «невиновные». – Прим. пер.

16

Частная клиника в Милане. – Прим. пер.

17

В переводе с романского диалекта итальянского языка «ничего себе», только грубее. – Прим. пер. евод.

18

Актриса Сандра Равель, супруга Родольфо Гуччи, родилась 16 января 1910 года. Она умерла от анкологии в возрасте 44 лет. Ее сыну Маурицио было всего 6 лет. – Прим. пер.

19

Карло Коллоди, автор сказки «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы». – Прим. пер.

20

Скифидол (англ. Skifidol-Forzutos) – детская тянущаяся игрушка-антистресс.

21

В переводе с латыни «первый среди равных». – Прим. пер.

22

Из интервью журналу Capital. – Прим. авт.

23

Об этом Маурицио Гуччи пишет в «Зеленой книге». – Прим. авт.

24

Исторический командный вид спорта, один из «предков» современных футбола и регби. – Прим. пер.

25

В Средние века так называли несколько парижских кварталов, заселенных нищими, бродягами, публичными женщинами, монахами-расстригами и поэтами. Будучи зачастую физически здоровыми людьми, попрошайки изображали больных и увечных, прося подаяния. Ночью, когда они возвращались в свой квартал, их увечья «чудесным» образом исчезали, что и дало, по всей видимости, название дворам чудес. Так автор в ироничной форме называет здание суда. – Прим. пер.

26

Персонажи диснеевского мультфильма «Утиные истории», которые пытаются ограбить одного из главных героев Скруджа Макдака. – Прим. пер.

Content

Аллегра Гуччи
Тайна Гуччи
Правда, которая ждала своего часа

Предисловие

1 27 марта 1995 года – день, когда все изменилось

2 Паола Франки, волк в овечьей шкуре и трясина жадности

3 Фабио Франкини Бауманн, свет во тьме

4 Сильвана Барбиери Реджани, дела семейные

5 Война за деньги

6 Богатство и подлость

7 Патриция, от Санкт-Морица до Сан-Витторе

8 Маурицио и его Gucci

9 Фильм, упущенная возможность

10 Аллегра Гуччи: кто я?

Хронология

Примечания