Ксения Буржская

Литораль

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Татьяна Почуева

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга, Денис Изотов

Ассистент редакции: Мария Короченская

Корректоры: Ольга Петрова, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© К. Буржская, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Мы всегда что-нибудь придумываем, чтобы сделать вид, что мы живем.

Сэмюэль Беккет. В ожидании Годо

Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву.

Антон Чехов. Три сестры

Пролог

Ты тут? Не хочу с тобой разговаривать. Блин, так бесишь меня. Ужас прямо. Но я должен тебе рассказать. Не отвечай. Не хочу, чтобы ты отвечал. Я просто расскажу тебе историю, а ты послушай, окей?

Я ночью короткометражку смотрел. Про всякое там северное говно. Я не фанат, но залип. Там про Хульдру было. Хульдра – та, что прячется. Та, что пасет в лесу жирный, откормленный скот. Обычно хульдра выглядит как красивая баба. И волосы у нее еще длинные, и это не просто так. Это из-за того, что у нее есть коровий хвост и дыра в спине. Щель такая, рили, как дупло в платане. И все это надо прятать. Кстати, ты знал, что платаны во Франции, например, все пронумерованы? Идешь такой по улице, а там платан номер 19845, платан номер 358535, далее везде. Да пофиг.

Короче, эта хульдра красивая, и все в нее сразу влюбляются. А она в ответ может всякому научить – от бытовых ремесел до игры на… ну не знаю, типа гуслях там или баяне, а еще она может любому устроить богатую кайфовую жизнь. Но это все до тех пор, пока любопытный кто-то не заглянет ей в щель в спине, а вот когда заглянет, она сразу как будто становится не красивая, а наоборот. И если кто ее разлюбил – тому хана. Самая опасная хульдра – влюбленная или та, которую обидели. Такая может наслать на врага проказу, чесотку и раскаленный железный прут, который всегда будет жечь спину. Прикинь. И еще, говорят, они типа божества. Будто у Адама и Евы было овер до фига детей, и однажды Господь решил их навестить, а Ева испугалась, что он разозлится, что их много, и каких-то спрятала. Тогда Господь сказал: «Так пускай же они всегда прячутся от вас и от всего рода людского!» Dem ska bli huldrå[1]. А по другой версии, они – потомки Адама от его первого брака с Лилит. Санта-Барбара, понял?

Говорят, и сегодня можно встретить хульдр в некоторых местах. Чаще всего у водопада Кьосфоссен. Хер его знает, где это. Но я думаю, знаешь что? Это как моя мать. Потому что хульдра – та, что прячется. Ну и волосы тоже. Все время думал: зачем ей такие длинные волосы?

1

Анатолий Николаевич Василевский (так, по крайней мере, указано в его паспорте, который он предъявил) вышел из отделения полиции ближе к вечеру, солнце уже закатилось. Он то и дело задумывался и вляпывался в подмерзшую бурую грязь, та звонко чавкала под его подошвами.

«Анатолий Николаевич, – обратился к нему молодой взъерошенный лейтенант. – Идите домой, мы приняли дело и будем искать. Если до завтра не объявится, с вами свяжется следователь, он вам позвонит».

Звучало это одновременно насмешливо и сочувственно, лейтенант, который годился ему в сыновья или в лучшем случае – в младшие братья, долго сидел молча и просто наблюдал, пока старший по званию принимал у Анатолия бумагу – не с первого раза, между прочим.

Сначала ему трижды пришлось пересказывать обстоятельства того дня, когда в последний раз видел жену, потом долго не мог подцепить пальцем из-под обложки паспорта ее потрепанное фото – не очень-то свежее, положил туда по молодости еще, а когда паспорт недавно менял на «крайний», как ему сообщили в МФЦ, оставил старую обложку вместе со всеми скопившимися там потерявшими цвет чеками и поблекшими мятыми фотографиями.

Мент, который принял заявление (для Анатолия все они были «менты», он не разбирался в званиях и звездочках, а лейтенант единственный из всех представился по форме), оплывший, усталый и какой-то карикатурный даже, дыхнул на Анатолия уксусно и, мусоля в толстых пальцах мелкую карточку Анны, ухмыльнулся: «Ничего так».

Анатолия от этого немного перекосило, ему не понравился тон, вид и процесс, однако он быстро взял себя в руки: «ничего» его жена или «чего», уже принципиального значения не имело – нужно было просто ее найти.

– Сбежала, поди, от тебя? – снова криво усмехнулся мент, но Анатолий помотал головой:

– Она бы не стала.

– Все так говорят, – философски ответил тот. – А потом выясняется. Может, ты бил ее?

Анатолий удивился, как быстро все эти люди берут над ним власть и не соблюдают даже простые правила вежливости, но снова помотал головой:

– Не бил.

Дома он сразу же сунул голову под холодную воду, ибо душная жара – батареи на максимум – сразу сбила его с ног, голова закружилась. Погода скакала от минус восемнадцати до плюс четырех, третий день не могла определиться.

Третий день Анатолий не мог найти Анну.

Дома за столом перед остывшей яичницей сидел его сын – Наум Анатольевич, то же самое, Василевский, который все три дня прогуливал школу и повторял:

– Это я в-виноват. Это из-за меня.

Анатолий махнул рукой, подвинул к себе тарелку и молча доел яичницу.

– Как в ментовке п-п-прошло? – спросил сын.

– Нормально.

Но сам Анатолий не знал, нормально прошло или нет и будут ли они искать, потому что в первый день сказали «ждите три дня, может, вернется», а сегодня, так и быть, согласились «ну хорошо, примем заявление», но будут ли искать? Между бумажкой и действием разница огромная. Еще он подумал, что правильнее было бы показать ментам фото из телефона, уж точно более актуальное, чем то, из паспорта, но даже ведь не спросили, а он растерялся.

Писать заявление его отправили в коридор, где ручки привязаны к стульям веревочками. Бумагу выдали, он долго пристраивал ее на коленях, а потом сел на корточки перед стулом и начал писать – практически школьное сочинение: «Я, Василевский Анатолий Николаевич, 1979 года рождения, хочу заявить о пропаже моей жены, Василевской Анны Сергеевны, 1981 года рождения…»

Ушла из дома и не вернулась. А из дома ли она ушла?

Анатолий плохо помнил те сутки.

Сначала он ехал за сыном, летел самолетом. Анна просто позвонила ему и сказала: «Съезди». И он поехал.

– У вашей жены есть особенности?

Моя жена – особенная? Я никогда не думал о ней так. Давайте я расскажу о том, что помню. Я влюбился в нее, потому что она смеялась над моими шутками. Звучит странно, но это правда. Никогда не думал до встречи с ней, что так приятно, когда кто-то смеется над твоими шутками. В детстве мне говорили, что я зануда. Конечно, она была красивой. Все эти ее длинные волосы и ресницы. Они так смешно подрагивают, когда она спит. Впрочем, я давно не замечал этого. В смысле не смотрел на нее по утрам. Ну, годы идут. Годы проходят – и вы уже многого не замечаете. У вас есть жена? Как давно? А-а. Поймете позже. Сначала вы радуетесь каждому дню, все в этом человеке кажется вам идеальным, даже его недостатки, а потом меняется все – то, что она говорит и, главное, как говорит, и даже запах, вы перестаете замечать все то, что вас так восхищало, и вы такой: ну да, это моя жена, ничего особенного. Принимаете как данность. А потом и вовсе перестаете ее узнавать…

– Все это не пригодится. Назовите какие-то особенности, по которым ее легко… опознать. То есть узнать.

Ну… У нее длинные темные волосы. Кстати, и правда странно, что она не седая, да? Когда вообще женщины начинают седеть? У меня вот уже все белое, даже борода. Может, она красилась? Я не спрашивал. Какой именно цвет? Ну, коричневый или черный, видимо, я в этом не силен, но не совсем черный все-таки, не как у азиатов. Глаза темные. То есть карие. Как это правильно называется. Скорее худая. Хотя, возможно… Она что-то говорила, что не ест после шести. Вроде бы это значит, что худела? Я не специалист. Как по мне, она была нормальная, понимаете? Когда не кожа да кости, есть за что подержаться, но ничего лишнего. Теперь еще… Родинка или как это назвать – бородавка? Короче, что-то такое на подбородке. Но не очень заметная. В чем она была одета. Видите ли, я не очень разбираюсь в женской одежде. Она работает в школе, у нее поэтому одежда как правило… Ну, юбка, рубашка… Смогу ли я увидеть, чего не хватает в шкафу? Нет, я правда не уверен… К тому же она была дома, в домашнем… Это что – футболка, джинсы. Да, почему джинсы? Может быть, просто штаны такие, как спортивные. Серые или? Я правда не помню, простите. Нет, кольцо она не носила. Интересный, кстати, момент. Когда она сняла кольцо? Где-то полгода назад. Точно. Я еще спросил, где кольцо, я такие вещи обычно не замечаю, но тут заметил. А она сказала: пальцы отекают. Я не спрашивал, почему. Нет, она не болела. Я сам кольцо давно не ношу. Причины нет особенной, просто мне неудобно, так и не привык. А она носила. Для нее это было важно. Поэтому я удивился. О разводе мы не говорили. Почему у вас такие негативные сценарии в голове? Разве я мог ее убить за то, например, что она сняла кольцо? Бред какой-то. Да ни за что я не мог ее убить. Я не злой. Разные бывали чувства, конечно… Обида, ярость. Как у всех. Но никогда не было безразличия. Вот что мне кажется важным. Любые чувства – это терпимо, а вот безразличие – это фатально. Фаталити, как говорила ее подружка, змея подколодная. Я не люблю ее подружек, никогда не любил. А ее любил в целом. Говорю как есть. Как было.

2

Днем темно, ночью темно, невыносимо. Анна в спальне шторы по привычке распахивает с утра, а там все то же – матовая угольная мгла. Сейчас четыре утра или десять вечера – она не знает. Сколько до будильника? Просила ведь Толю починить электронные часы, но он без конца забывает. Анна нащупывает на тумбочке телефон, тот отзывается нехотя, трещина проходит прямо посередине – между цифрами ноль шесть и тридцать восемь. Через двадцать минут подъем, стоит ли ждать? Анна встает, стараясь не наступить на вздыбленную волну линолеума. На кухне тихо. Тикает плита, как бомба с часовым механизмом: таймер тоже никак не починится, потому что сломанные вещи редко приходят в норму сами. Анна крутит ручку жалюзи – темнота.

В ванной пахнет сыростью, кое-где проступили черные грядки плесени, Анна проверяет колготки на змеевике – высохли и висят плетьми. В голове сама собой возникает мысль, что на них можно было бы и повеситься. Но все-таки не сегодня.

Выйдя из ванной в густом облаке пара с запахом ванили, Анна запахивает халат, прячет в него свое бледное потяжелевшее тело. Она долго рассматривала себя в зеркале, картина неутешительная: по бедрам разошлись сеточкой фиолетовые сосудистые тропинки, живот осунулся, плечи все норовят соединиться с фасадом, подмяв под себя то, что она прячет уже по привычке, – слегка вытянутую грудь с большими, как вишня, сосками.

Анна выходит, не глядя под ноги, – читает новости в телефоне. Ничем хорошим это для нее не кончится: тяжелое предчувствие наваливается комодом, подминает под себя все. Толя выныривает из-под одеяла – всклокоченный, несвежий, знакомый до тошноты. Нащупывает на тумбочке очки, надевает их и своими близорукими глазами таращится на нее, словно кот. Кот, к слову, тоже тут и просит еды длинным гортанным мяэ-э-э. Через левую ногу стреляет судорога – скорее всего, нервное, Анна издает протяжный и тоже животный звук, идет на кухню. Линолеум лежит кусками, топорщится горками – безрукий муж ее, Толя, не в состоянии не то что сделать сам, а просто вызвать специалистов. Анна выдавливает корм из пакетика коту в миску, и он тут же начинает хватать куски, как будто не ел неделю. Она гладит кота ладонью по твердой, мохнатой голове и включает заляпанный чайник.

– Аня, – окликает ее муж. – Что у нас на завтрак?

«Ах ты боже мой, – думает Аня. – Ну что ты вечно, как будто тебе пять лет».

Но вместо упреков, которые сегодня ей не под силу, молча кидает на плиту сковородку.

– Голова не болит? – интересуется Толя.

Голова не болит.

Анна выходит на балкон и молча закуривает. Минус одиннадцать минут жизни, как написано в статье о вреде курения, которую она давеча вдалбливала детям в школе. Дети (впрочем, это уже не дети) плевать на это хотели – завтра их снова будут ловить за школьным крыльцом. На балконе срач – зимняя резина, какие-то банки, краска, санки и лыжи, все ненужное. Анна думает, что можно все это выбросить. Поставить тут столик, как в Италии. Стульчики. Цветочки. И знает, что ничего этого не будет. Да в общем, даже если поставить – кто тут будет сидеть и зачем? Вид отсюда не то чтобы привлекательный – пятиэтажки и жопа «Пятерочки», куда по утрам приезжает грузовик и начинает разгружаться: гремят ящики, орут грузчики, чаще всего матом – с акцентом.

А ночь? Как цветы переживут эту бесконечную ночь? Полярная ночь длится сорок дней, осталось два. Потом еще несколько месяцев невнятных сумерек… Анна размазывает бычок о почерневший бетон балкона и выбрасывает за борт. Где-то за верхушками деревьев накатывает на берег океан – огромный, как уныние Анны, страшный, как супружеское отвращение.

Толя сидит за столом в длинных выцветших трусах и пожелтевшей майке. На столе дымятся горячие бутерброды, нарезан заветренный сыр, колбаса накромсана, будто ее жестоко убили. Но все же это забота: Анна на миг даже чувствует благодарность – ну надо же, сделал завтрак, господи, какая прелесть. Она обнимает Толю и целует его в небритую щеку.

– Вечером мать приедет, – извиняющимся тоном говорит Толя, и Анна начинает понимать, почему вдруг был подан завтрак. – Старый Новый год праздновать.

– То есть ты только сейчас решил мне это сообщить? – воспламеняется Анна.

Свекровь приезжает, ладно, но это значит: вымыть пол, убрать бардак, приготовить ужин. Убрать с балкона окурки, прийти с работы раньше, купить продукты.

– Нет, ну правда. Ну каждый раз.

Анна вынимает пакет из пакета с пакетами, яростно встряхивает его, чтобы он обрел какую-то форму, и кидает туда все подряд – обертки, объедки, салфетки. Распахивает балкон, выворачивает пепельницу.

– Ну прости, пожалуйста, – бубнит Толя. – Давай помогу.

– Посуду помой, – фыркает на него Анна и выходит вместе с пакетом из кухни. – И елку вынеси в конце концов. Весь пол уже в иголках.

Толя молча кивает, вытирает руки о майку и встает к станку. Посуды накопилось дня за два. Толя вздыхает.

– Или Наума попроси! – кричит Анна из прихожей. – Пора его уже будить, в школу опоздает.

Вечером приедет не только свекровь, еще обещала зайти Алка: громкая, шумная, прямолинейная, локтями во все стороны машет – со стола всегда что-нибудь падает и непременно вдребезги. Водка, сканворды, караоке, дети-подростки, две собаки лохматые – нужны силы, чтобы с ними справляться, хотя бы перекричать. Так что у Алки глубокий командный голос. Ее всегда много. Толя ее не любит. Говорит, что эта женщина всегда сует свой нос куда не следует. Но Алка не сует, она принимает живое и деятельное участие. Анна привыкла: Алка ее лучшая подруга, какая ни есть. Есть и еще одна. Тонкая, почти прозрачная Еся: учительница немецкого, опера и балет, коллекция фарфора, два неудачных брака, чайлдфри (или просто не получилось, что намного скорее), маленькая тупая собачка. Алка и Еся – как день и ночь, полные противоположности, но вокруг Анны они как-то соединились и теперь ходят парой, прямо как Ахеджакова и Талызина в новогоднюю ночь.

В последнее время Анна от них устала.

Алка все время лезет с непрошеными советами: а он что? А она что? А я слышала! А ты попробуй так!

А Еся… Анна вдруг вспоминает, как взялась худеть, вычерпала из дома все – макароны, картошку, сладкое. Сын начал прятать всю запрещенку в своей прикроватной тумбочке. Худели с Толей вдвоем – вместе сподручнее и не так обидно. И ведь Толя, зараза, сбрасывал быстрее, а Анна медленно – и первым делом, конечно, ушла грудь. Но все равно старалась – ограничивала себя во всем, и подруги, само собой, знали и поддерживали. То есть поддерживала Алка, она-то сама не могла себя ограничить ни в чем, и чужое усердие ее искренне поражало. А вот Еся была не в восторге: все время рассказывала Анне, что та портит желудок и грудь совсем плоская стала, а она и раньше была не фонтан. Анна в ответ улыбалась, а что тут скажешь? Но однажды Анна устроила вечеринку – по случаю, кажется, 8 Марта. Пригласила девчонок, купила вино по акции. Алка пришла с пластиковыми ранневесенними фруктами из заграничных теплиц – все-таки праздник весны. А Еся, змея, вдруг зачем-то притащила торт – жирный, весь из себя крем. И сказала Анне с нежной улыбкой: «Это тебе». «Я же худею, Есенька», – удивилась Анна, а та обиделась как будто: «Ну я же старалась, весь день у плиты».

То есть не лень ей, сучке, было купить коржей, заварить крем и корячиться, лишь бы Анна не стала худой. Потому что на Анну мужики западали, несмотря ни на что, а Еся была одна – долго, достаточно долго для того, чтобы превратиться в злую, несносную тварь, и хотя они были знакомы уже лет пятнадцать, Анна догадывалась, что дружбе конец.

Еся все же заставила ее съесть кусок – дождалась, пока она напьется, и тут же впихнула. Анна съела, но обещала себе сразу же помнить про этот случай.

А торт был вкусный, даже очень.

Готовила Еся славно.

Толя помыл, громыхая, посуду и стоит теперь как часовой над ее душой.

Анна красит глаза, согнувшись над низким зеркалом в прихожей.

– Чего?

– Да так. Красивая сегодня.

Анна закатывает глаза – звучало неискренне.

Она и не помнит, когда в последний раз это было по-настоящему. Когда Толя ей что-нибудь такое говорил, от чего быстрее билось сердце, или когда он ей что-то такое дарил, что она хотя бы запомнила. Анна спрашивала себя: что он подарил мне на прошлый Новый год? А на день рождения? И не помнила. Хочется ли ей обнимать его? Тоже вопрос уровня «продвинутый». А можно не отвечать?

Ей было двадцать пять, когда они встретились. Не страстный роман, но приемлемый. Смущало Анну многое, в том числе – каким бы смешным это ни казалось – его нелепое имя. То-ля как приговор. Еще и мать добавила:

– Нет, – сказала она, – ну ты серьезно? Толя – это ж диагноз.

Но у Толи были красивые синие джинсы. К тому же он сильно старался: забирал Анну с работы на новенькой кредитной машине, строго раз в неделю приносил цветы – заветренные хризантемы или длинноногие розы – чаще красные или белые, а один раз даже нашел где-то тюльпаны в декабре, прямо как падчерица подснежники.

Толя работал инженером на небольшом производстве в Мурманске, получал три копейки, и мать (которая завтра приедет) активно пропихивала его на «Нерпу» – судоремонтный завод, где по сей день чинят атомные подводные лодки Северного флота. Свекровь почему-то считала, что на таком большом предприятии с историей Толя непременно заработает много денег. И заработал бы, если бы воровал, но он был кристально честен, поэтому в «Нерпе» оставался таким же нищим, как был, – только в Снежногорске. «Зато квартира своя», – любила приговаривать Антонина Борисовна, довольно осматривая их с Анной пятьдесят два квадратных метра. У самой свекрови была трешка в Мурманске, в ней наш Толенька вырос, и в ней же они с Анной жили первый год после свадьбы – до рождения Наума.

Анна тяжело переносила совместную жизнь со свекровью, тогда ей казалось, что проще переехать в маленький город, зато в отдельное жилье, тем более – ну что там езды до Мурманска – каких-то шестьдесят километров, час.

Антонина Борисовна мечтательно говорила про Снежногорск: «Край холодных снегов и горячих сердец». А Анна думала, спустя шестнадцать лет: дыра ебаная.

Алка приезжала в гости по спецпропуску, с Есей познакомились в школе – и сразу подружились, как только Анна туда устроилась.

Мать Анны переезду тоже обрадовалась: будешь, сказала она, с мужем как за каменной стеной, и Анна не поняла, что имелось в виду – что теперь она в закрытом городе, как за решеткой, или что на Толю можно положиться?

Зная мать, скорее – первое.

Анна и сама не могла ответить, можно ли на Толю положиться. Он был добрый, милый, заботливый, но решать проблемы не умел совсем – пасовал перед трудностями. Анне сначала казалось, что это не главное, потом стало раздражать.

«Ты на мужика не дави, – говорила ей мать. – Мужик давление не очень любит».

А как же тогда?

Очевидно, что решать проблемы нужно было Анне.

С вздыбленным линолеумом, очередью на путевку, разрешениями для друзей и родителей, планами на будущее, маленьким Наумом.

А Наум не был беспроблемным ребенком. В детстве он много болел, и сидела с ним Анна. Пропускала работу, вскакивала ночью, гоняла по поликлиникам – а как? Не выписывать же бабушку из соседнего города каждый месяц. Поди поищи в Снежногорске няню, а если бы и нашла – откуда деньги?

Наум не говорил до трех лет совсем, просто молчал. Все понимал, показывал пальцем – цвета, буквы. Но не говорил. Врачи разводили руками: нет объективных причин, ждите, заговорит.

Но Анна боялась, что так и останется. Что значит «нет причин»? Причина должна быть всегда.

Она таскала Наума по врачам, искала ответ, ей хотелось принять решение: лечить, искать таблетки, водить на какую-то реабилитацию? Она всматривалась в спокойного, как и Толя, Наума, пыталась найти в нем признаки того, что не давало ему произносить слова, – травмы, аутизма, психиатрического.

Свекровь подливала масла в огонь, говорила, что они внука не развивают, ну как они – она, Анна, даром что учительница.

«Вы, Аннушка, должны с ним чаще заниматься, может, на развивашки какие-то пойти, ну полно же развивашек…»

«Каких это развивашек в Снежногорске полно? – злобно спрашивала уставшая Анна. – Вот сами и сходите, вам все равно заняться нечем».

Выходило грубо, потом приходилось извиняться, приглашать в гости, накрывать на стол. И пропуск, конечно, делать – а кто его сделает?

Как будто стараясь помочь матери, Наум постепенно начал выдавать слова, они вываливались из него сначала бессмысленно, но все же связно. Он мог просто сидеть и произносить какие-то фразы, как будто где-то они у него там лежали на складе – прямо стопочками, и он их оттуда загружал в свою голову – одну за другой.

Нормально Наум заговорил в четыре. И сразу же стал заикаться. Но это уже на общем фоне казалось мелочью – Анна успокоилась. В конце концов, многие заикаются, кто-то буквы не выговаривает всю жизнь, это уже не порок. И сколько Антонина Борисовна ни клевала ее тем, что Наума нужно отвести к логопеду, психологу и лечить заикание, Анна уперлась рогом – не позволю залечивать сына.

«Вы говорили, он никогда не заговорит, а он заговорил. Теперь отстаньте от него. От нас отстаньте. С заиканием он как-нибудь справится. Или нет».

Толя в таких баталиях обычно участия не принимал – приходил домой с работы, садился за стол и просил: «Ма-а-ам, передай горчички». Причем это дурацкое «мам» у него было обращением и к своей собственной матери, и к матери Наума, как только она обрела еще и этот статус.

«Не мамкай мне, – много раз говорила ему Анна. – Иначе я чувствую, что у меня два сына». «Да ладно тебе, Нюш, – миролюбиво говорил Толя. – Горчички передай».

Эта его привычка любую еду есть «с горчичкой» раздражала Анну. Первые годы она старалась, готовила ему – по рецептам из интернета, из книг разных кулинарных (там на картинках всегда был красиво сервированный стол, и посуда для особых случаев, и прочие мелочи – салфеточки там, и приборы, украшенные вензелями, и Анна страшно всем в этих книгах завидовала, особенно авторам – не перетрудились они, поди, пока готовили свой выставочный образец).

Но Толя во все приготовленные ею блюда клал свою горчичку. «Да ты же вкуса вообще не поймешь!» – расстроенно говорила Анна, а муж отвечал: «Ты же знаешь, я не привередливый», и она вообще не могла понять, причем тут это. «Хорошо, в следующий раз тогда корм кошачий тебе подам, в миске». «Ну не обижайся, – просил Толя, быстро заталкивая в себя любую еду с горчичкой сверху. – Я все это ценю, правда. Просто я так люблю».

Постепенно уходит все, знала Анна, и любовь, и розы на длинных ногах, и обеды по учебнику. Постепенно – знала Анна – приходит усталость. Обида, неоправданные ожидания, несбывшиеся надежды. Постепенно в негодность приходит все – линолеум, плитка, брак. Вода в унитазе оставляет ржавый оранжевый след. И хочется просто вырваться. Уехать в Мурманск на один день. Не сказать никому. Потеряться в толпе. Встретить кого-то и снова почувствовать себя живой. Но только не Анна. Нет. Она никогда так не сделает. Сегодня вечером она придет домой, пропылесосит, вытрет пыль, откроет одну из старых своих кулинарных книг и что-нибудь обязательно приготовит. Надо только придумать что – от этого зависит, что взять в магазине. Хорошо бы это сделал Толя, ничего при этом не перепутав. Анна помнит, как однажды собирала Наума в лагерь. Отправила Толю купить что-то ему в дорогу, ну что там обычно берут в автобус – печенье, сушки, чипсы какие-то…

– Что тебе дать с собой? – спросила она Наума.

– Мне все равно, – отозвался бесстрастный Наум. – Главное, чтобы не п-пряники.

– Купи что угодно, только не пряники, – перевела Анна Толе, стоящему в дверях.

Толи не было долго, вернулся с набитым кульком. «Пряники еле нашел, – довольно сказал он. – Нигде не было».

…Анна стоит в прихожей с вонючим пакетом и думает, что, может быть, стоило отменить Алку или Есю, но, с другой стороны, Алка (или Еся) замкнет на себя Антонину Борисовну и можно будет не вести бессмысленных светских бесед. Ладно, один вечер. Один вечер, а потом пусть Толя сам разбирается. Две хозяйки на кухне все равно невозможны, а свекруха ее все время оттуда оттирала, готовила «своим мальчикам», и пресечь это было решительно невозможно – за этим следовала война.

– Мусор захватишь? – спрашивает Толя, стоя в дверях в своих трусах из магазина «Фамилия».

Анна путается в сумке, шарфе, пакете, ругается негромко и со всем этим скарбом вываливается на лестничную клетку.

И только там в холодном искусственном свете обнаруживает длинную уродливую стрелку на колготках.

В школьном предбаннике не протолкнуться. Утром тут всегда суета, как на вокзале: дети приходят, родители уходят, у кого-то непременно есть вопрос к учителю, а написать в ватсап почему-то нельзя, нужно толкаться. И знают же, что в школу не пустят никого, кроме детей, а все равно – позовите Анну Сергевну. Что у вас? У нас двойка. Исправляет пусть. Так он не понимает, дурак, может, поможете разобраться? Ну, занятие какое-то дополнительное, я заплачу. Уважаемые родители, у нас тут не магазин. На продленку пусть приходит, и там разберемся. Бесплатно, что ли?

А еще родительский комитет. Анна Сергевна, куда поедем в этом триместре? Мы тут собрали денежку мальчикам на двадцать третье февраля, девочкам на восьмое марта, скажите, а на девятое мая уже собирать?

Анна прорывается сквозь кордоны к гардеробу, потом к своему кабинету, на каждом шагу рискует с кем-то столкнуться – и тогда придется разговаривать, а ей, между прочим, еще восемь часов болтать, не закрывая рта.

До кабинета осталось каких-нибудь двадцать шагов, но тут дорогу ей преграждает баржа Сусанна Валерьевна, завуч.

– Вы, Анна Сергевна, почему не на линейке? Сегодня, между прочим, понедельник.

– Сусанна Валерьевна, у меня урок через пятнадцать минут, родители еще как озверели, а мне распечатки подготовить надо. Уж отстоят они как-нибудь линейку без меня.

– Нет, Анна Сергевна, так не пойдет. Отстоять-то они отстоят, но вы должны понимать, какой пример подаете детям. Сегодня вы линейку прогуливаете, завтра они.

Сусанна Валерьевна выплевывает слова ей прямо в лицо, Анна чувствует этот запах – бесконечного унижения.

– Я не прогуливаю, вы же видите, что я иду к себе на урок.

– А когда проверка придет, – гнет свою линию завуч, – вы им попробуйте объяснить, почему вы пропускаете торжественное поднятие флага.

– Да что ж в нем торжественного, объясните мне, ради бога! – вскрикивает Анна, которая начинает терять терпение. – Сегодня, может быть, праздник какой-то? Или знаменательная дата?

– Любое поднятие флага нашей и вашей, между прочим, Анна Сергевна, страны, это торжество. А что до праздника, сегодня старый Новый год. Отмечаете?

– Приходится, – уклончиво отвечает Анна, проворачивая ключ в двери кабинета. – Я вас услышала, позвольте мне приступить к работе?

Сусанна Валерьевна качает головой и дает Анне войти.

– Не нравится мне это, Анна Сергевна. Я буду за вам наблюдать. Свободны.

Вольно – как в армии. Анна заходит в кабинет и закрывает дверь. Прижимается лбом к холодной шершавой поверхности. Если бы кто-то из учеников сейчас дернул ручку, Анна вылетела бы в рекреацию головой в аквариум, но ученики, как было сказано, линейку не прогуливают. В отличие от нее.

Никаких распечаток Анна сегодня делать, конечно же, не планирует. Она просто садится в свое офисное кресло (родительский комитет в начале года сказал, что так будет меньше болеть спина) и закрывает глаза.

3

…Как твое имя? – спрашивает он.

Мое имя?

Да, скажи свое имя.

Меня зовут Хлоя.

Хм. И что это за имя такое?

Имя. А что?

Странное.

Ну.

Хочешь выпить, Хлоя?

Я вроде пью.

Хочешь еще выпить?

Почему бы и нет.

Я закажу.

Окей.

Хлоя нервно собирает свои волосы в хвост, вспоминает на минуту, как утром вытряхивала их с балкона – опаздывала на работу, за окном уже вовсю гремел гимн. По понедельникам она всегда приходила на час позже. Волосы стекали по перилам, а муж толстожопой коровы, как всегда, окликал ее, чтобы она нахрен не вывалилась. Муж толстожопой коровы – Душнила – все время нудел: перила низкие, а она оборачивалась к нему и хотела спросить: твое какое дело?

И спрашивала.

Делить жизнь с толстожопой коровой и ее мужем было делом хлопотным и неблагодарным, поэтому Хлоя – а это было ее имя, без дураков – любила вечером пойти в замызганный бар в торце дома и пропустить стаканчик, чтобы после только упасть в не заправленную с утра постель и не слышать ни шагов Душнилы, ни голоса толстожопой, которая взывала к ее совести над самым виском. Совести у нее давно уже не было, как и иллюзий.

Толстожопую звали Анной. Ну а как бы еще ее могли звать? Машей, Катей – выбора у таких женщин нет. «Простая русская баба» как приговор. Хлоя морщилась каждый раз, когда думала об этом, и Анны стыдилась. Анна тоже к Хлое относилась с презрением, как и Душнила. «Ты сейчас прямо как шваль», – говорил он иногда жене с отвращением, под швалью имея в виду никого иного, как Хлою, и Анна кривила и без того кривое лицо. Это вот выражение – застывшего уныния и безразличия – уголками рта вниз – сопровождало Душнилу все долгие годы их брака, и даже когда, казалось бы, все было хорошо, его терзали смутные сомнения, что Анна несчастна.

Иначе у Хлои. Как впервые выпила в пятнадцать с пацанами за длинным рядом вросших в землю ржавых гаражей (в особенности с одним пацаном, чьи руки она обнаружила через какое-то время у себя под футболкой), так и открыла в себе нечто удивительное: как будто тот человек, которого она знала и кем она, безусловно, являлась, буквально через один и шесть промилле стирался ластиком, обнаруживая кого-то иного – красивого, благородного и смешливого. Хлоя открыла в себе способность шутить, смеяться, отбрасывая волосы назад, смотреть исподлобья бархатным взглядом, легонько толкать кого-то в плечо. И с тех пор все чаще туда возвращалась – и к гаражам, которые все еще торчали зимой ржавыми верхушками из-под снега, и к узкому горлышку темной пивной бутылки.

Анна же в той же юности с самого утра торчала дома со своим скучающим ртом, читала подобные ей унылые романы из библиотеки иностранной литературы и с удивлением смотрела на свои исцарапанные ветками руки – не помнила, когда это случилось, возможно, намедни в малиннике на дачном участке. Красные полосы лежали поверх бледных запястий, как будто это продолжение тетради в полоску – сорок восемь листов, в которой Анна по собственному желанию тренировалась писать сочинения по прочитанному. Она решила поступать в педагогический – а чего еще ждать от человека, просиживающего лето в областной библиотеке?

Хлоя, возвращаясь под утро, тетради рвала.

…Вот, я принес. Выпьем?

Вокруг гремит гром неизвестного попсового трека.

Как тебя зовут?

Илья.

Поцелуй меня? – внезапно предлагает Хлоя, потому что один и шесть… семь… восемь… девять промилле, и бац – посмотри, в каком прекрасном мире мы живем! Она поднималась к верхней границе радости как будто в лифте.

Еще утром Анна провела с Хлоей беседу. Очень убедительную, очень трезвую, очень, как им обеим казалось, справедливую. Анна говорила, что нужно проредить. Да, говорила Хлоя. Хотя бы не каждый день. Да, говорила Хлоя. Может быть, по праздникам? Тут Хлоя засомневалась. Но потом обрадовалась вслух: скоро день всех восставших из ада, если разрешат, потом что-то народное, потом Новый год, Рождество, четырнадцатое – а чем не повод? – потом двадцать третье, восьмое, девятое, конец учебного года, и, в общем, все. Мамки-папки притащат коньяк, шампанское, вино. И шоколад. «Шоколад мне», – встряла Анна. «Давай, в общем, как-то постепенно, без фанатизма», – сказала Хлоя, и Анна сдалась. А днем Хлоя просто хлопнула у «Перекрестка», чтобы не дома. Не потому, что Анна даже, а потому, что Душнила.

Хлоя рассматривает Илью – не очень высокий, но хорошо сложен, тонкие черты лица, грубо побрит и выбрит, – про таких говорят «красивый», но Хлоя никогда не обращала внимания на внешность. У нее было немного мужчин, и все они были хороши в чем-то другом – кто-то весел, кто-то поистине добр или развит интеллектуально, но ни об одном из них нельзя было сказать «красивый».

…Прости, что?

Поцелуй меня.

Так сразу?

Нет, через полгода.

Он как-то мнется, этот Илья, Хлоя даже расстраивается.

А потом он ее целует, и становится хорошо.

Музыка в баре торчит колом – громкая и невозможно навязчивая, но они стоят, обнявшись, как на школьной дискотеке лет (сколько?) назад, и Илья держит руки на ее талии, но так, что они соскальзывают, а Хлоя положила ему голову на плечо. Они топчут заляпанный пол – как в анабиозе.

Хлоя вспоминает это чувство.

Его звали Вадик: руки у него все время были в масле, пальцы шершавые, ногти как будто расплющенные – он занимался ремонтом автомобилей, сам перегонял какие-то тачки, участвовал в странных схемах, Хлоя в подробности не вдавалась. Какие подробности в пятнадцать лет? Вечером за гаражами они с девчонками пили джин-тоник из банок, жгли зимние костры, он мимо дрифтовал по высокому снегу, фарами ей подмигивал – может быть, и не ей даже, просто выделывался, но она вцепилась.

На нем всегда была кожаная куртка – рваная, потрескавшаяся, с широкими плечами – шире, чем собственные, как у мотоциклиста, но мотика у него не было. Говорил, что копит. Тачка воняла бензином, Вадик пах умопомрачительно – кожей и сигаретами, он все время что-то смолил – синий LM или «Винстон». Она тоже не отставала, подходила к ларьку, говорила: «"Мальборо лайт", штука». Ей продавали.

Вадик не спрашивал, сколько ей лет, она не рассказывала. Он уже школу закончил, то есть вылетел из нее, и тачку водил – ну точно больше восемнадцати, значит. Взрослый чувак на тачке – все девки завидовали.

Модель машины Хлоя запомнить не могла, просто знала, что красная, вишневая даже, ну и не русская. Вадик заезжал за ней после школы, ехали сначала в стекляшку, Вадик там что-то тер с пацанами, Хлоя ошивалась рядом, ела картошку жареную и мороженое. Запивала «Балтикой – Тройкой», от этого сразу вело. Пацаны ее за глаза называли «восьмиклассница», типа аллюзия на Цоя. «Опять с восьмиклассницей» – такое вот отношение. Но Хлоя не обижалась, главное, что Вадик ее любит, так ведь? А Вадик любил. Он цветы ей дарил (нечасто, но все-таки), один раз подарил большого такого медведя – с бантиком. В полный рост.

Поцеловались они в первый раз на лестничной клетке возле ее квартиры, он ее провожал домой (обязательно), а она ему позволила (очень ждала, если честно). Она к этому моменту была давно подготовлена: читали с подружками журнал Cool, обсуждали прочитанное. Хлоя знала, что петтинг – это когда без члена.

Воплотить знания в жизнь было непросто: Вадик жил с бабкой, Хлоя – с родителями, так что ждали момента, специально не договаривались. Однажды свезло: предки уехали на рынок, Хлоя осталась дома, наврала про больное горло. Выпила припрятанный с вечера джин-тоник, дважды покурила на балконе. Вадик приехал из гаража – руки черные. Пока он мыл их в ванной (вся раковина в серых разводах), она стояла, прижавшись щекой к его спине – кожа опять, сигареты, отступать было некуда.

Вадик прямо в ванной куртку сбросил, подхватил ее на руки – легкая во всех смыслах добыча, – понес в зал. В зале диван у них был, типа места перед телевизором.

Она вся как раз на диван и поместилась – как солдат. Вадик комком снял свитер и остался в потрепанной майке, но пах все равно умопомрачительно хорошо и еще спросил: ты уверена? (Хлоя была уверена.)

Вадик осторожно просунул руку под ее футболку неопределенного размера. Хлоя зажмурилась. Когда он зазвенел ремнем на своих драных джинсах, Хлоя открыла один глаз и сказала шепотом: «Петтинг».

– Чего? – спросил Вадик и замер.

– Это без члена.

Вадик заржал.

– Ладно, – сказал он.

Застегнул штаны, одним движением стащил с нее футболку и шорты, упал на колени и развернул застывшую Хлою к себе.

– Тогда попробуем так, ага? – И Вадик положил ее ноги к себе на плечи, а потом случилось все то, чего она совсем от него (и ни от кого) не ожидала и даже не читала об этом в Cool, а когда говорила об этом с девочками, всегда стеснялась.

И пальцы у него оказались совсем не шершавые, а даже напротив.

Потом они какое-то время это практиковали, пока однажды мать с работы не пришла неожиданно – у них там зарплату задерживали, и они митинговали, поэтому в этот день не работали.

Вадик был с воплями изгнан, Хлоя лишена денег и свободы («чтоб после школы была дома»), диван мать драила прямо с хлоркой – так, что пятна остались.

«И больше чтоб я гопника этого рядом с тобой не видела. Ты несовершеннолетняя, он сразу сядет», – так сказала мать, а отец гнетуще молчал, вернувшись со смены.

Хлоя очень тогда разозлилась, прогуляла алгебру, сама пришла в гараж к Вадику и потащила его за руку в подсобку. «Давай, – сказала она. – Теперь как следует».

Вадик обрадовался, достал откуда-то водки. Хлоя накачалась знатно и помнит нечетко, но под анестезией было не больно.

Родители следили за Хлоей, как церберы, в частности за ее возлияниями и курением. Вадика однажды избил друг отца, а потом его и вовсе убили – это Хлоя знает уже из открытых источников, дворовых сплетен, но не из-за нее, а просто гнал тачку какую-то бандитам и налажал.

Но это уже все после армии, куда она писала ему письма – два года как миленькая высылала фотки свои и сигареты, и журнал «Плейбой», а когда он вернулся, прямо на следующий день сообщила, что между ними все.

И Анна ей потом еще какое-то время говорила, что это подло, но Хлоя отмахивалась.

Но этот запах – кожи и сигарет – по-прежнему вызывал у нее внутренний шторм.

Так пахнет Илья.

Он плюхается рядом с ней за барную стойку.

Хлоя помнит этот запах – как запах счастья и ожидания праздника, как запах предчувствия, волнительного, журнального будущего, и еще ощущение абсолютной свободы, когда друг про друга вы не знаете ничего, кроме этого: пальцы, шея, голос.

– Ты откуда здесь? – спрашивает Илья (из-за громкой музыки ему приходится орать ей в ухо).

– Живу недалеко, – отвечает Хлоя, неопределенно махнув рукой в сторону входной двери.

– А я по делам заехал, – начинает было Илья, и Хлоя касается пальцем его губ.

– Не надо, не рассказывай, – просит она.

Илья удивляется:

– О чем не рассказывать?

– Ни о чем не рассказывай. Я не хочу знать, кем ты работаешь, что делаешь, где живешь…

– Хорошее начало, – усмехается он.

– А взамен ты ни о чем не спросишь меня. Идет?

Хлоя смотрит серьезно, не похоже, чтобы шутила, и Илья сначала смеется, а потом осекается.

– Да я и не собирался, – обиженно говорит он.

– Собирался, – улыбается Хлоя. – Конечно же, собирался. Но я хочу сразу договориться, на берегу, понимаешь? Чтобы потом никто не расстраивался. Вот мы встретились с тобой, и я не хочу ничего о тебе знать, кроме твоего имени, и не хочу, чтобы ты что-то знал обо мне. Такие правила.

Илья смотрит на нее теперь с интересом, как на внезапно прилетевшее НЛО.

– Ага.

– И если ты с этим ок, я хочу встретиться завтра. В Мурманске. Посмотреть на тебя днем.

– Я ок, да! – заверяет ее Илья. Теперь уж ему любопытно, что это за номер и как повернется. – Я буду ждать тебя у гостиницы «Арктика», знаешь?

– Которая теперь «Азимут»?

– Которая да.

– А теперь я домой, – говорит Хлоя тоном «ставим точку и сдаем двойные листочки», и Илья сразу же подчиняется и несколько раз повторяет ей свой телефон, чтобы она записала – настойчиво, не как сопля.

И домой она приходит уже очень твердой походкой, не лунной, как водится, преисполненная какого-то тайного умысла. В дверях сталкивается с Душнилой, тот стоит, расставив ноги, и бычит: ну?

Чего ну?

Где была?

На работе.

Ночная смена?

Контрольные проверяла, – уверенно врет Хлоя.

И поэтому выпила?

А как не выпить, Толь? Ну как не выпить? Ты что, новости не читал?

Толя пятится в кухню.

И хотя новости грустные и тяжелые, отчего-то становится легко, так весело, что она смеется, а он вместе с ней, и как-то все успокаивается сразу. Тем более Толя нажарил картошки, и Хлоя ест ее прямо со сковороды, помогая хлебом.

Анна, конечно, покачала головой относительно Ильи, но не стала зудеть, как обычно, потому что все было хорошо и спокойно – впервые за долгое время. И Хлоя блаженно засыпает.

Никто из них не слышит, как хлопает входная дверь и входит длинный, как палка, Наум в надвинутой на лоб кепке. Он сбрасывает мокрые кроссовки, подцепив их носком, шлепает в ванную и там долго оттирает с лица блестки – сначала руками, потом полотенцем.

4

Наум влетел в школу за две минуты до звонка, закинул мешок с формой в раздевалку и длинными ногами стал загребать ступени, гимн пропустил, линейку пропустил, сейчас все равно влетит. Классуха расскажет матери, мать скажет: ладно, линейка, конечно, ерунда, но все-таки ответственности в тебе ноль, а в жизни ответственность пригодится, каким человеком ты хочешь стать? Наум до сих пор не знал, а недавно понял – все о нем рассказала девочка из интернета, и он поверил.

Наум затормозил носом в кабинет, сложился пополам, чтобы отдышаться, вошел уже нормально, тихо прикрыл дверь. Классуха сделала строгий вид:

– Опять переводил старушку через дорогу? – издевательским тоном спросила она, и класс заржал.

– П-п-простите, – сказал Наум.

– На место, – скомандовала классуха, как собаке, и Наум пробрался между рядами на свою камчатку.

Сосед по парте, Пикулев, ногой качая его стул, жестом показал: лови баланс. Наум сел и пригвоздил стул к полу. Пикулев дал ему подзатыльник – не сильно, но обидно:

– Здорово, пидор.

Наум медленно развернул Пикулеву «фак».

– Наум! – закричала классуха. – Это что еще за жесты?

– Это ж-ж-жест мира, – сказал Наум.

– Жесты мира сейчас не в тренде, – влез Селедка.

Класс снова заржал.

Селедка – длинный и тощий, штаны на нем болтаются, как тряпка на уличной веревке. Из-под ремня всегда торчат трусы. Он закидывает назад свои спутанные волосы и кладет ногу на ногу – обе штанины рваные, потому что он наступает на них, когда ходит. Шнурки на кедах тоже рваные и висят.

Наум смотрел на Селедку и завидовал его свободе. Дженни он тоже завидует, но иначе – как будто с нежностью.

Дженни – та девочка из интернета. Ее как будто не существует, но она есть – красивая, умная, смелая. Науму приятно, что она выбрала его, скорее всего, потому, что не видит его и не слышит. Если бы она хоть раз поговорила с ним, она бы поняла, какой он на самом деле лошара. Но Дженни считает его смешным, веселым и интересным. Науму нравится смотреть на себя ее глазами, вот и сейчас он показал Пикулеву «фак» и сразу подумал: что на это скажет Дженни? И даже представил, как он вечером ей расскажет это, и они будут ржать.

– Десятый «в», вы совсем распоясались, – подвела черту классуха и продолжила без паузы: – Готовьтесь, сейчас буду спрашивать по параграфу.

Наум ковырял ручкой учебник, от Пикулева воняло куревом – опять курил в туалете и полубычок схоронил в кармане рубашки.

Дженни – она однажды скинула ему свою фотку после долгих уговоров – в черных колготках и черном платье, с черничными волосами, густым фиолетовым и золотой россыпью блестящих капель нарисовано лицо. Дженни не улыбается. Она смотрит на Наума с экрана его телефона – вдумчиво и с вызовом, и Наум чувствует так много всего, когда смотрит на эту фотку, что забывает, где находится.

Наум смотрел на нее и не смотрел на классуху, и классуха орала поэтому:

– Что я сказала, Василевский?

А он не знал, что она сказала, и судорожно начал искать подсказки, и Пикулев ржал, а Селедка шептал: теория струн. Наум живо представил себе струны, скажем, гитары, он и сам пытался недавно совладать с ними – нашел бесплатные уроки на ютубе. Но с теорией не знаком.

Наум молчал.

– Завис, пидор? – шепнул ему Пикулев.

Наум смотрел на него с ненавистью, но сказать ничего не мог. Он хорошо помнил, как было раньше – каждый день его кто-то пинал и бил, пока в его жизни не появилась Дженни. Она сказала, что Наум крутой, ему просто нужно перестать бояться и найти свои сильные стороны.

– Сильные – это какие? – спросил он.

– Например, ты смешно шутишь, – ответила Дженни. – Я все время ржу в голосину, когда ты мне пишешь или шлешь видосы, поэтому тебе надо просто разрешить себе быть смешным по-настоящему.

– Ты говоришь, как мои школьные психологи, – написал Наум.

– А что говорят твои психологи?

– Они говорят, что я должен попробовать себя в роли комика, если хочу перестать мямлить и заикаться.

Дженни удивилась:

– А ты заикаешься? Никогда б не подумала.

И Наум даже не спросил ее, а как это вообще можно понять, если они никогда не разговаривали вживую, но Дженни сказала:

– Ты просто лучше, чем думаешь о себе. Ты мне нравишься.

И в принципе дальше Наум никакие ее слова никогда под сомнение не ставил, потому что нравиться такой девчонке – уже достаточно, чтобы поверить в себя.

Дженни была из другого теста – это он понял сразу. Она моментально взяла над ним удаленное шефство, они болтали часами, хохотали и пили пиво каждый за своим компом, а еще она спросила его, с кем он дружит в классе. И Наум сказал честно, что ни с кем, а она попросила его провести ревизию и найти себе друга. Наум долго ковырялся в одноклассниках, но никак не мог выбрать никого, кто хоть немного был бы похож на Дженни, но она сказала: а вот Селедка? С Селедкой Наум никогда не дружил, хотя они учились вместе с шестого класса, и удивился, что Дженни выбрала его «за самобытность». Селедку звали Костей, он слушал рэп и сам читал, за это его ненавидели так же, как и Наума, хотя Наум рэп не читал и вообще не отсвечивал. Селедке уже исполнилось восемнадцать, он оставался на второй год.

Ладно, сказал Наум, и позвал Селедку прокатиться вечером в Мурманск попить пива. Селедка удивился, но пришел, и они долго сидели в пабе и правда болтали, и Наум даже оценил возможность иметь реального и к тому же восемнадцатилетнего друга, которому и пиво продавали без вопросов, и с девчонками у него уже было, поэтому Наум заодно спросил его, что там и как, ведь сам он частенько представлял, как они встречаются с Дженни, и просто боялся думать о том, что будет дальше.

Когда они только начали переписываться – Наум стоял на гребаной линейке с гимном в черное полярное утро под набегающим снегом, – она сказала ему:

– Зови меня Дженни.

И хотя Наум и не думал до этого момента о том, чтобы как-то ее называть, ему понравилось имя, и фиолетовые стрелки на фотке, и тяжелые «ньюроки» с железным мыском, и то, что она сказала ему дальше. Он ответил «окей», а она продолжила:

– Тебе, наверное, кажется странным, что у меня такое имя?

Ему не казалось. Ему казалось странным, что она вообще заговорила с ним.

Директриса орала на весь двор: «Во время поднятия флага Российской Федерации стоим смир-р-р-р-рно!»

– Да нет, – написал он.

Ни то ни другое, да-нет, ни рыба ни мясо.

– Просто я не хочу быть, ну знаешь, Катей там или Сережей.

Наум не совсем понял, как это, и на уроке погуглил под партой.

Что ж, Наум удивился, с какой легкостью Дженни об этом говорит, и еще больше – что она не боится, но вопросов больше не задавал. Да и все равно ему было, если честно, главное – она с ним разговаривала.

Однажды он спросил Дженни, почему она ему написала, и она ответила – легко, как и всегда:

– Думаю, мы похожи.

Наум много думал про эту ее фразу, но ничего похожего не находил, как ни старался. Однако существование Дженни очень его волновало и меняло жизнь к лучшему, и, если для нее нужно было украсть – он украдет, а если надо к ней уехать – уедет, это он решил как-то сразу, сомнений не было.

Дженни просила говорить о ней they. «Что это значит?» – спросил Наум. «Это значит, что ты принимаешь, что я не мальчик и не девочка, я они».

Они были такие красивые, невероятно умные и крутые, Наум потерял голову.

Дженни говорила, что Наум прикольный, говорила, что у него миловидное лицо. Наум не знал значения слова «миловидный», к тому же ничего такого у него в лице нет. Он очень худой, и лицо у него вытянутое и длинное, и нос тоже длинный, наверное, от худобы. А зубы кривые. Но этого Дженни не видела – он прислал ей селфи с закрытым ртом. И волосы у него вьются, поэтому никак не лежат – просто стремятся в разные стороны. И ладно бы только это. Все это ничто по сравнению с тем, что он заикается, и вроде бы уже привык, почти не обращал внимание, но тут появились Дженни, и это вдруг стало важным. Стало важно сказать предложение целиком, не спотыкаясь о слова, твердо и сразу, как нормальный мужик.

Он уже был у психолога и у логопеда, и оба они сначала футболили его друг к другу, а потом сказали, что ему надо выступать перед публикой. «Тебе нравится выступать перед публикой?»

Наум сказал, что ему не нравится, причем совсем. Но вот, может, стендап, как сказала Дженни. И тогда оба эти специалиста (ну так себе, честно говоря, он сомневался в их компетентности) сказали, что ему нужно попробовать себя в роли комика.

И Наум сначала подумал: вы с ума, что ли, сошли?!

А потом ему показалось, что это не такая уж безумная мысль. И Дженни подтвердила, что мысль хорошая. Они сказали, что мечты должны сбываться.

И Дженни, кстати, знает одного стендапера, видела однажды в клубе (правда, в Питере), и он заикается, и это не минус, а фишка такая.

– Тебе нужна своя фишка, Наумчик, – написала Дженни.

И Наум завис сначала и попросил помощи друга, хотел с него списать, но Селедка сказал, что его фишка – рэпчик и стайл.

Наумчик стал думать, в чем его фишка, тем более что заикающийся стендапер уже есть, и решил, что его фишка будет в том, что он расскажет не про первый секс или плохую училку (и даже не про секс с училкой), а про свою мать.

– А что не так с твоей матерью? – спросили Дженни.

– Она алкоголичка.

Дженни – Женя. Это Наум знал: Дженни дала ему свой настоящий питерский адрес, чтобы он прислал ей открытку с видами Мурманска, и он с удовольствием и учащенным пульсом сбегал на почту и там самым лучшим своим почерком вывел «Жене Величко», и потом адрес, который сразу же запомнил наизусть.

Дженни мало что рассказывала ему о своей жизни, но он знал, что у нее большие глаза и жирные фиолетовые стрелки, еще она говорила, что просила училок называть ее именно «Дженни», а они как специально чеканили «Женя», прямо акцентировали на этом всеобщее внимание. «Если вы не можете звать меня моим именем, – отвечала на это Дженни, – называйте хотя бы по фамилии». Фамилия – Величко. Бесполая. «Но твое имя Женя», – сопротивлялись училки.

«Погоди, но ведь Женя тоже бесполое имя», – вбросил однажды Наум, но Дженни удивилась: «А причем тут это? Просто меня зовут Дженни».

Быть Дженни в средней школе Петербурга – очень сложно. Быть Наумом в Снежногорске тоже не очень легко. Наверное, хуже быть только Селедкой, но Наум не думал об этом.

5

Следователь позвонил после обеда в четверг и предложил приехать в отделение. Анатолий тут же сорвался с работы и подскочил в знакомое уже серое здание с решетками на окнах. В темной каморке с настольной лампой времен НКВД было накурено и тихо, в засаленной кружке, желтой по краям, дымился чай, мужчина в штатском неопределенного возраста молча указал Анатолию на стул напротив. Стул был поеден временем и чужими задницами – вся его обивка торчала рваными клочьями, а посередине зияла яма.

Поймав его взгляд, мужчина сказал:

– Пропердели.

И тихо засмеялся, довольный своей шуткой.

Анатолий кивнул, не смог заставить себя улыбнуться, но все же протянул руку перед тем, как сесть:

– Анатолий.

– Старший следователь такой-то, – пробубнил себе под нос следак, не отрывая глаз от бумаг на столе, среди которых Анатолий заметил свое заявление. – Значит, пропала жена ваша?

Анатолий кивнул.

– Когда видели крайний раз?

Анатолий подумал, что это очень гуманно – не говорить «последний», но все-таки звучало странно.

– В последний раз я видел ее в субботу, – сказал Анатолий. – Точнее в ночь с пятницы на субботу. Мы поругались, и она ушла.

– Так-так. Поругались, значит.

– Я ее не убивал, – на всякий случай сказал Анатолий – так, чтобы не тратить время на глупые версии.

– Да ну что вы, – весело откликнулся следак. – Мы не в штате Миссури. Я вас пока не подозреваю. Хотя вы правы, мужья часто бывают убийцами, я бы сказал, чаще, чем все остальные. У вас есть алиби?

– Да. Я был дома с сыном.

– Ну вот и закрыли с вами. Расскажите, почему она ушла.

– Это сложно объяснить коротко, но сначала у нас пропал сын…

– У вас что, все по очереди пропадают, как в той истории?

– В какой истории?

– Ну, в детской страшилке. Спит семья ночью. Вдруг слышат – на кухне что-то капает. Папа пошел на кухню и не вернулся. Мама пошла на кухню и не вернулась. Старший брат пошел и тоже не вернулся…

– Сын вернулся. Мы его нашли. Это не имеет отношения…

– Ну как вам сказать. Все имеет отношение. Просто так ведь люди не исчезают.

Анатолию начало казаться, что стены сжимаются, что прямо сейчас ему предстоит оправдываться, что все у них было в порядке…

– У нас все было в порядке. Нормально. Как у всех.

– У всех по-разному все-таки. Добро, вернемся к вашей жене. Почему она могла уйти?

Анатолий молчал и смотрел в стену, на ней кривыми разводами лежала краска вторым или третьим слоем. У следака были желтые пальцы с под корень обрезанными ногтями.

– Я не знаю, – наконец, выдавил Анатолий. – Я правда не знаю.

Чего у нас были за отношения… Нормальные, говорю, как есть. Мы познакомились двадцать лет назад, с моей стороны это была любовь, с ее тоже вроде бы. Потом сын, мы сюда переехали из Мурманска. Потому что у меня работа здесь, а ей ведь все равно где, школа и в Африке школа. В последние годы, конечно, не так все было безоблачно, но ведь и пятнадцать лет уже, иногда раздражение. Я не бил ее, ваши уже спрашивали, никогда не бил, и мысли такой не было. Да, бывало, кричали, скандалы были, скрывать не стану, но чтоб до рукоприкладства – нет, такого вот не было. Мы прожили столько времени вместе, я не верю, что она не сказала бы мне, если бы просто решила уйти, я думаю, что-то случилось.

Анатолий помолчал. Было слышно, как трещит в коридоре холодная лампа накаливания.

– Она была счастлива с вами?

Все время спрашиваю себя, что я сделал не так.

6

Пятьдесят оттенков серого. Нет, сто восемьдесят. Скоро закончится полярная ночь, и на несколько часов в сутки покажется низкое графитовое небо. Потянется вниз мокрый увесистый снег, и снегоуборочные ночные машины будут шаркать по бугристому асфальту, имитируя шторм в океане. Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш.

Анна ждет звонка с урока, урывками смотрит в окно, по нему ползут жирные, словно нефтяные, капли. За окном какое-то Макондо, Анна помнит эту цитату из «Ста лет одиночества», она думает, что и ее сто лет одиночества будут длиться вечно. Или наоборот – ни минуты покоя, ни минуты свободы, вечером приедет свекровь, даже вздрогнула, вспомнив.

Антонина Борисовна – неплохая, если подумать, простая женщина, но иногда, знаете, простота хуже воровства. Женщина прямолинейная и не замечающая ничьих границ, она не просто рассказывала Анне, как это часто случается, что та все делает неправильно, но еще и молча делала по-своему. Если Анна просила не давать Науму конфет, когда тот был маленьким, то Наум, конечно, весь был в конфетах и усыпан диатезом, если она просила не сбрасывать в стиральную машину все вещи одновременно, свекровь все равно стирала черное с белым, то есть, что бы Анна ни просила, все происходило ровно наоборот. Антонина Борисовна могла войти в комнату без стука, и входила, и любое ее вмешательство всегда имело благовидный предлог – она хотела как лучше. А уж какое это «лучше», свекровь, само собой, знает побольше твоего, жизнь прожить – не поле перейти.

На перемене после второго урока Анна пишет в ватсап список для Толи, что купить на вечер в супермаркете: фарш, овощи, колбасу и горошек на оливье, из фруктов что-нибудь, красную рыбу и сыр. Селедку – только филе, без добавок. Сок еще, может быть, и вино. Две бутылки. Потом Анна стирает «две» и пишет «четыре».

– Куда столько? – спрашивает Толя, перезванивая.

– Так и народу, – отвечает Анна.

– Мама не пьет, – удивляется Толя, и это почему-то очень, очень Анну раздражает, даже бесит.

– Ну, мир не крутится вокруг твоей мамы, – цедит сквозь зубы Анна, а Толя невидимо пожимает плечами.

– Возьми что-нибудь приличное только, – просит Анна, собравшись. – Чтоб не совсем уж рублей за триста.

И вешает трубку.

Утром Толя хотел обнять ее, когда уходила, но Анна почему-то отшатнулась, даже сама не ожидала, чуть все пальто не порушила с вешалки.

– Ты чего? – растерянно спросил Толя. – Ты в порядке?

Анна идет по школьному коридору и думает: непонятно вообще, что это и как с этим теперь жить – и с чем «этим» она тоже не совсем понимает, просто нужно какое-то время не трогать Толю руками. И заодно не видеть его мать, а она тут как тут – приезжает вечером.

– Все нормально, – ответила Анна утром, надевая шапку. – Извини.

И протянула ему руку в перчатке, как в дешевом романтическом кино, и он ее легонько сжал, и она зафиксировала против своей воли, что это единственно доступная ей сейчас степень близости с мужем – на расстоянии вытянутой руки.

Что, скажет Антонина Борисовна, вижу, Наум так и питается полуфабрикатами.

Вижу, скажет она, у вас тут обои отошли уже. Переклеить не думали?

А что я вижу! – скажет она. – Ты по-прежнему много работаешь, Анечка, а работа женщины – муж и ребенок.

И на очередное «вижу» Анечка не выдержит и гаркнет: вы что, ясновидящая? Это не вы победили в «Битве экстрасенсов» за прошлый сезон?

А Антонина Борисовна ответит, не пропустит ход: между прочим, хорошая программа, я часто смотрю. А потом отвернется к плите, где она, безусловно, тут же наведет свои порядки и Анну туда не подпустит ни на шаг, и смахнет слезу, а потом Толя скажет жене: ну Ань, ну ты опять что ли, ну я же просил тебя быть терпеливее.

Но Анна устала терпеть.

Устала терпеть и на работе: Сусанна Валерьевна (как все-таки можно жить с таким именем, Анна уже не спрашивала – скорее интересовалась, как завуч с таким характером вообще до сих пор выжила) по кличке Усатая, что не требовало особенной фантазии, а просто заставляло отводить глаза, постоянно приходила с проверками на уроки, в частности уроки о важном.

Важное нынче было такое, с чем согласиться Анне было сложно, – важным она полагала совсем другое. О визитах Сусанны предупреждали друг друга, как о гаишниках в кустах: как только она появлялась на пороге у какой-нибудь коллеги Анны, та сразу отправляла короткое сообщение в общий ватсаповский чат: «Усатая на тропе. Первый этаж». За сорок пять минут Усатая успевала навестить все классы школы, так что время ее появления на втором этаже можно было рассчитать легко – где-то в середине урока она вплывала в кабинет обществознания, а за пять минут до этого Анна заканчивала рассказывать то, что считала важным, и начинала то, что считала неважным вообще – ни сегодня, ни когда бы то ни было еще.

День в школе похож на все остальные дни в школе, как тысяча капель воды. Нефтяных черных капель. У Анны болят глаза от вереницы холодных ламп накаливания. Они звенят под потолком, пока дети пишут самостоятельную. «Достаем двойные листочки». Анна тоже смеется над этими мемами, однако это язык, на котором она говорит с людьми. Лампы звенят напряженно, внутри нее такой же отчаянный звон.

Однако тут, конечно, ничто этого не выдает – она не та женщина, которая каждое утро мечтает повеситься в ванной на колготках, она тот человек, который открывает рот, чтобы произнести слова, которые никто никогда не слышит, но обязан слушать.

На прошлом уроке она орала на одного – Синицына. Спрашивала его: «Ты вообще хочешь чему-нибудь научиться?» А он смотрел ей в лицо бесстрашно и с вызовом и спрашивал: «А вы пробовали меня научить?» Издевательски.

Анна давно не могла ответить на вопрос: хороший ли она учитель. В юности ей казалось, что хороший. Сейчас ей приходит в голову другой ответ: «А разве можно быть хорошим учителем, когда ты и сам провалил экзамен?»

Анна снова вспоминает, что вечером придет свекровь. Отправляет Толе сообщение:

– Вина купил?

– Да, – отвечает он спустя какое-то время (и Анну это тоже почему-то выбешивает – эти его затянувшиеся паузы, во время которых она успевает решить – одно за другим, что он специально молчит, треплет ей нервы или умер). – Фарш взял, помидоры и вино. Две бутылки, как ты и просила.

Идиот с пряниками.

Уроки, в общем, заканчиваются где-то к двум.

Анна проходит через школьный двор, залитый чернилами ночи, выдерживает улыбку простилищ – так она называет про себя рассыпанных по двору учеников, каждому из которых нужно сказать «до свидания», – скрывается на остановке и там, наконец, закуривает.

Внутри все как будто расширяется с первым же вдохом. Голова начинает кружиться.

Анна курила, как школьница, все время шкерилась: курить ведь на остановке у школы тоже небезопасно – сюда могут явиться дети, а то и Усатая, и тут уж не избежать нравоучений, а это было бы сегодня лишнее, то есть совсем.

На остановку является Еся.

Анна выбрасывает сигарету в урну. Не докурила.

С Есей Анна, конечно, дружит долго, так долго, что некоторые их общие ученики уже сами женились и вырастили детей, но помнит и торт, и ту фразу, брошенную однажды Есей на педсовете. Анна тогда была еще молодой – моложе, во всяком случае, чем сейчас, и воспринимала свою работу как место, где на тебя смотрят – вот ты стоишь, и они смотрят, понимаешь, – и выглядеть ей хотелось хорошо, как любой женщине.

Но вдруг словно гром среди ясного неба: «родители жалуются». Сусанна вызвала ее на педсовет, сказала прямо: «Есть информация, Анна Сергевна, что ученики не могут сосредоточиться. Отвлекаются, вы меня извините, на ваши формы. И я вот смотрю сейчас на вас, – и Усатая просканировала ее сверху вниз, как магнитно-резонансный томограф, – и вижу, что это имеет место быть».

Анна тогда возмутилась и сказала, что одета она просто нормально, как и следует одеваться женщинам в светском государстве, а Еся зачем-то вставила: «Но не женщинам вроде тебя». Анна вспыхнула и жутко обиделась, а Еся потом оправдывалась, что просто сделала ей неудачный комплимент, неуместно пошутила.

И Анна, конечно, тогда ее простила, но помнит крепко – Еся, если что, нож ей в спину воткнет и еще прокрутит. Поэтому курить у школы с ней точно не стоило. А вот на ядовитый ужин можно и позвать. Эту шутку на самом деле придумал Толя – были и у него какие-то глубоко запрятанные задатки юмориста: ядовитым ужином они называли все странные вечера, когда в одном месте собирались спорные персонажи. У каждого были такие знакомые, и все они не гнушались время от времени заходить в гости.

А уж когда за одним столом собирались Антонина Борисовна, Еся и Алка, это был настоящий серпентарий и Анне нужно было противоядие или чтобы они просто сожрали друг друга.

Но две бутылки, две бутылки, она же просила четыре.

– Заедешь вечером? – спрашивает Анна у Еси, заранее зная ответ.

Еся из тех, кто никогда не откажется поесть на халяву, а еще из тех, кому искренне нравится ее муж, кто был бы не прочь, будь Толя свободен…

– А это удобно? Толик не будет против?

– Толик будет рад тебя видеть. А также мать его.

– О! И Антонина Борисовна?

– Куда ж без нее.

– Что ж, приду, спасу тебя, друг мой, – Еся смеется своим беззлобным хорошеньким смехом, и Анна даже вспоминает, за что ее полюбила. – Что принести?

– Побольше терпения, Еся, – командует Анна и заскакивает в подъезжающий автобус. – И вина бутылку, будь другом!

Еся, махнувшая ей рукой, быстро исчезает, притворившись точкой на карте Земли.

Антонина Борисовна уже ждала ее в дверях собственного дома как в гости.

– А, вот и она, вот и она, – пропела свекровь и загребла Анну, оглушив запахом пота, лука и ядреных цветочных духов. – А что ж, не ждали вы меня? Холодильник пустой…

– Как пустой? – вскинулась Анна, тут же себя приструнив. – Я же Толю просила сходить, говорит, купил…

– Толя купил, но разве ж это еда? – Антонина Борисовна уже хлопотала на кухне: перебрасывала с руки на руку свои жирные непрошеные котлеты, а потом отправляла их на сковородку с салютом масляных брызг. – Ты очень много работаешь, Анечка, дом без тебя остыл.

Анна кивнула, твердо решив пропустить эту реплику и все последующие, а потом достала из-под раковины одну из двух купленных Толей бутылок – разумеется, самого дешевого совиньона – и стала ее открывать, прямо на кухонном столе, поверх салфеточек, разложенных свекровью, чтобы красиво.

Пока Анна, кряхтя, ввинчивала штопор, а потом вытаскивала его, уперевшись ногой в табурет, Антонина Борисовна не сводила с нее удивленных встревоженных глаз:

– Ты что же, вот прямо сейчас выпивать начнешь? Практически в полдень? Не дожидаясь гостей?

Анна наконец расправилась с пробкой, налила вина – четверть стакана всего, быстро-быстро его осушила, практически залпом, и ответила, ставя стакан в мойку перед носом свекрови:

– Нет, не в полдень. Сейчас четыре. И вину надо подышать, не то оно задохнется.

Еся приходит с громким звонком – в двадцать часов ровно.

– Что-то поздно вы ужинаете, уже все остыло, – бросает Антонина Борисовна в спину Анне, когда та идет открывать. – Да и вообще, могли бы сегодня по-семейному.

– Мы давно уже договорились. Толя меня не предупредил, – спокойно отвечает Анна.

Еся кидается Анне на шею, как будто не виделись вечность, хотя они всего несколько часов назад разъехались с одной остановки в разные стороны.

– Ах, Есенька, здравствуйте, здравствуйте, давно вас не видела, чудно, что зашли, – Антонина Борисовна бросается к Есе, как будто только ее и ждала.

– И я очень рада! – приторно говорит Еся и протягивает коробку конфет, явно одну из тех, что ей подарили в школе на Новый год. Конфеты внутри коробки лежат комком, топорщатся горкой посередине.

Анна следит за этой сценой, прислонившись к дверному косяку.

– Проходите, деточка, я тут как раз наготовила! – Антонина Борисовна провожает гостью на кухню, как будто кухня ее. – Вы ведь знаете мою Аннушку, она так много работает, что, если бы не я, вы бы сейчас грызли корочку хлеба.

Еся смеется и говорит, поглядывая на Анну:

– Спасибо, да я не голодная.

– Никаких отговорок. Вам сколько котлет?

Анна устало садится на табуретку рядом с Есей. На кухне всего две табуретки у стола – Наум давно не ест вместе с ней и Толей, примерно с тех пор как вылез из своего детского стульчика, да больше тут и не влезет, честно сказать. Антонина Борисовна нависает своим широким бюстом над столом, в руках сковородка с подпрыгивающим маслом.

Анна встает, как в троллейбусе, чтобы уступить ей место, но Антонина Борисовна протестует:

– Сиди-сиди, ты весь день на ногах. Давай я тебе котлетку. – И она шлепает что-то черное и масленое в стоящую перед Анной тарелку.

Тошнота подкатывает к горлу.

Тем временем Еся послушно начинает ковырять котлету, как отличница в школьной столовой.

Анна пинает ее ногой под столом, тоже как в школе, и кивает головой в сторону балкона, мол, пойдем курить.

На улице тихо сыплет снег. Всё чернильного цвета, кроме желтых отблесков от машин.

– Мне кажется, я хочу развестись, – шепотом говорит Анна.

– Да ты что! – вскрикивает Еся и пошатывается, как будто сейчас перевалится через перила. – Где ты сейчас мужика найдешь?

– Ты о чем?

– Какой бы ни был, а твой, – говорит Еся.

– А что значит «какой бы ни был»? Я, может, лучшего хочу.

– Лучшее – враг хорошего, запомни. – Еся аккуратно раздавливает бычок в импровизированной пепельнице – стеклянной баночке от йогурта со вкусом малины и манго. – Нормальный мужик у тебя. Если бы у меня такой был, я бы не выделывалась. А свекровь – ну что свекровь, потерпеть же можно…

Анна отмахивается вроде бы как от дыма, на самом деле от Есиных завистливых уговоров, и, чрезмерно толкнув балконную дверь, которая тут же стукается об стену, так что свекровь вздрагивает, вваливается в кухню.

Еся шелестит за ней и тихонько прикрывает дверь.

– Грубая ты такая, Анна, – конечно же, не сдерживается Антонина Борисовна, провожая взглядом невестку, которая исчезает в прихожей, чтобы повесить пальто. – Прямо как мужик.

В прихожей у Хлои припрятана заначка – и Анна, конечно, об этом знала. Она пошарила в ящике под куртками, там хранились тапки для гостей, шарфы, пакет с пакетами, инструменты, которыми никто никогда в этом доме не пользовался, – оранжевая коробка с отвертками и шурупами из «Икеи» – и обнаружила фляжку с мартини. Фляжка была плоская и легко поместилась между голым животом и юбкой, крепко придавленная резинкой трусов. Анна зашла в ванну и закрылась. Колготки все еще свисали со змеевика. Подумала, что повеситься прямо сейчас был бы номер, театральная пьеса. Представила, как кричит и охает свекровь, как рыдает впечатлительная Еся, как она говорит прибывшему на место полицейскому: ничего не понимаю, такая счастливая была, все ведь у нее как у людей – муж, дом, свекровь вот.

Антонина Борисовна: Да-да. Все как у людей.

Еся: Да чего ж ей не хватало. Муж есть.

Антонина Борисовна: Все как у людей, точно.

За кадром голос Егора Летова: Все как у люде-э-э-эй!

Еся: Записку не оставила. А еще учительница.

Антонина Борисовна: Безобразие. Но она всегда такая была. Несобранная, безалаберная. Ужинали поздно. Остывшее все. Гостей позвали, а к столу нет ничего. Пришла поздно, все холодное.

За кадром голос Егора Летова: Все как у люде-э-э-эй!

Еся: Муж теперь сирота.

Антонина Борисовна: Почему муж? Наум же.

Еся: А, да. А кстати, где он?

Анна почти осушила фляжку, спрятала ее в корзину с грязным бельем и вышла из ванны.

– Так где Наум? – повторяет Еся свой вопрос.

– Не знаю, – отвечает Анна. – Может быть, на кружке?

– Черт знает что такое, – всплескивает руками Антонина Борисовна. – Даже не знаешь, где по ночам твой сын шляется.

Да, близость, которая была между ними в детстве сына, совсем растворилась.

Сначала он стал плотно закрывать дверь в свою комнату – так, что она даже не знала, дома он или нет, потом перестал отвечать на вопросы, просто сидел холодной статуей, памятником прошлого, в котором она лишь изредка узнавала что-то родное – того мальчика с лопаткой, которого она тащила за руку в сад.

Теперь Наум огрызался на каждый ее вопрос, отмахивался от всех предложений, но и сама она чаще всего отвечала сарказмом, потом, конечно, себя ругала – можно же было ответить нормально, даже если вопрос кажется глупым, а вопросы сына чаще всего казались ей именно такими, и об этом она тоже спрашивала с себя: почему он задает вопросы, которые кажутся ей недостойными ответа, почему не интересуется ничем, что важно ей? И может ли вообще случиться так, что сын вырастает и остается тебе близким, каким был, когда ты еще полностью жила его интересами и ничем другим.

При этом Наум сам постоянно выставлял ее дурой, постоянно говорил ей «ты не знаешь», «ты не понимаешь», «тут ты не поможешь», «отстань».

Они словно зеркалили друг друга и никак не могли вырваться из этого порочного круга.

Утром Анна спросила сына, куда он так рано, и Наум, усмехнувшись, процедил, что вопрос странный, как будто у него есть какие-то варианты. И Анна заметила, что обычно он с трудом просыпается, когда она уже выходит, поэтому да, это странно. А Наум ответил: «Странно, что ты вообще заметила, и, кстати, странно, что встала, ведь ты пришла в таком состоянии, что твоя способность восстанавливаться к утру поражает воображение, особенно в твоем-то возрасте». И Анна спросила: «В каком таком состоянии?» А Наум махнул рукой и сказал: «Завтракать не буду, пока». И очень Анну этим разозлил.

Но потом он крикнул из прихожей: «А где мой шарф?»

И сразу же стал тем же мальчиком, который никогда ничего нигде без нее не может найти.

А вот, нашел.

Анна вспомнила, когда это началось. Наверное, тогда же, когда Толя перестал с ней разговаривать. То есть как перестал: выключил человека, с которым у нее когда-то была связь. И включил забывчивость, неуважение и отвращение. Она чувствовала себя должной что-то изменить в себе, чтобы наладить стремительно разваливающийся союз, но чем больше старалась, тем меньше получала в ответ.

В конце концов и она устала стараться. Муж стал для нее мебелью, фоном, вечно включенным и что-то бубнящим телевизором. Он забывал важные даты, забывал купить молоко и хлеб, забывал покрывать ежемесячные школьные поборы и уж точно забыл о том обещании – вот станет Наум постарше и мы вернемся в Мурманск.

Анна больше не хотела иметь с Толей ничего общего, по крайней мере в своей внутренней жизни, но он постоянно вклинивался туда и требовал неуместного внимания, в частности близости. Синоним близости – близость, думала Анна, а мы с тобой невозможно далекие друг от друга люди.

Тогда он применял силу – не совсем насилие, это была упорная борьба с сопротивлением.

Сын все видел. Он знал: мать то, другое и это делает неправильно, ее авторитет рассыпался с первым же скандалом, когда она запрещала, а отец разрешал – не вдумчиво, просто безвольно; отец отсутствовал – не физически, но морально.

Наум вступил в пубертат, а вместе с ним в активную конфронтацию с матерью, поскольку с отцом борьба была бесполезной ввиду его несущественности.

– Нет значит нет, – говорила Анна, пытаясь руководствоваться здравым смыслом и некоторой чрезмерной учительской строгостью, когда Наум, например, требовал отпустить его ночью посреди недели в игровой компьютерный клуб.

– Ты т-т-только себя любишь! – орал Наум из комнаты. – Эгоистка!

– Поговори с ним, – просила Анна Толю. – Ну какой клуб.

– Успокойся, сынок, – говорил Толя заговорщицки, прикрыв дверь в комнату сына. – Ты же знаешь мать.

Выходило, будто она неадекватная, и – «ты же знаешь мать» – нужно с этой данностью просто смириться.

– Я с-с-скоро свалю от вас, – со злобой говорил потом Наум, имея в виду под «вас», конечно, Анну, и она часто думала о том, что будет с ними, если она исчезнет, во что превратится их жизнь и сможет ли Толя вырасти из непутевого приятеля сына в отца, который способен взять ответственность и принять хотя бы одно взрослое решение.

7

Ну что, сынок, бросила она тебя? Я всегда говорила, что она тебе не подходит. А что? Не вздыхай. Вечно все было не по ее. Все-то не так и не этак. А домом она занималась вообще? Ну нет. Все всегда холодное, сын голодный. А ты? Разве она любила тебя по-настоящему? Жила твоими интересами? Ты меня извини, но, по-моему, она только требовала. Понимаю, что тебе тяжело, сынок. Но я всегда буду на твоей стороне и поддержу во всем. А эту… женщину ты и не любил никогда. Пройдет время, и ты поймешь, что я была права. А сейчас не грусти. Давай-ка лучше я тебя покормлю. Ты же с работы, голодный небось. А я как раз ужин приготовила. Твой любимый. С курочкой. Иди мой руки и за стол. И не переживай. Всё у нас будет хорошо. Я же твоя мама, я всегда буду рядом. И поддержу, и помогу, и утешу. Ты только не грусти, сынок. Всё будет. Да бог с ней. Найдется. Куда денется-то?

– Ну мам.

Ну что ты как маленький? Как она вообще тебя захомутала? Я тебе всегда говорила, что это плохая идея. Помнишь, как мы с ней впервые встретились? Я вошла в твою комнату, а она на тебе повисла. И даже не поздоровалась. Всегда была хамкой. Я еще сказала: девушка, а вы не хотите представиться? А ты за нее говоришь: это Аня. А я говорю: у нее что, языка нет? Тебе нужна была девушка, которая бы хорошо на тебя влияла. Мужчины бывают разные. Некоторые не могут без тыла. Ты думаешь что? Не зря говорят, что за каждым великим мужчиной стоит женщина. Не шуточки. Такая женщина каждому нужна. Поддержать, обеспечить комфортную жизнь, окружить любовью и заботой и уйти в тень. Такова наша роль. Анька твоя всегда хотела тебя перещеголять. У нее слишком много амбиций, вот что тебе скажу. Ей много надо было для себя. А домом кто будет заниматься? А ребенком? Вот Наумчик и не говорил так долго, потому что атмосфера у вас дома нездоровая. А теперь заикается. Бедный мальчик. Оба вы мои бедные мальчики. Я говорила ей – займись уже ребенком. Всем надо заниматься, ничего само по себе не происходит. Но нет, у нее, видите ли, карьера. Ну и что она там накарьерила?

– Ма-а-ам.

Ты всегда у меня был славный мальчик. Наумчик на тебя похож. Вот до Аньки у тебя девочка была, помнишь? Ната. Хорошая девушка, умненькая. Нравилась мне. Родители у нее тоже были положительные. Когда девушку встречаешь, сынок, надо смотреть не только, прости, в вырез блузки, а еще и на перспективы. Как бы сразу оценивать, насколько это выгодный товар, извини за сравнение. С Натой были перспективы, я сразу увидела – ее отец мог бы помочь тебе с работой, он, между прочим, владел фирмой… что же они там делали… погоди, забыла, то ли коробки какие-то, то ли пакеты. Или масло. Слушай, вот ведь выпало из головы, просыпалось, ну это нормально, двадцать лет прошло. И вот как она тебя любила. Приходила ко мне, говорила: Антонина Борисна, как вы думаете, что Толеньке подарить на 23 февраля? То или это? И я ей советовала. Вот это правильный вообще подход. Кто знает мужчину лучше его матери? О-хо-хо. Да ты ешь, остынет. И фигурка у нее, кстати, была ничего, не знаю, что тебе не нравилось, ну, может, скучноватая, простоватая девочка, но женщина и не должна блистать умом, не такая у нее задача. Ее дело простое. Главное дело женщины – это муж. Вот ты хороший муж. А что? Надежный, верный, непьющий. А она… и семейка у нее, я тебе скажу…

– Мам. Ты можешь помолчать? Хотя бы пять минут, мам.

А с другой стороны, сынок. Ты тоже, конечно, не подарок. Ну скажи мне, какая жена вот это выдержит все. Ты же никогда ни во что не вмешивался. И заработать не умеешь. Не спорь с матерью. Слушай, пока я жива, потом еще благодарен будешь. Женщину, сынок, нужно любить. Подарки ей дарить. Иначе она найдет такого, который все это будет делать. Как в «Анне Карениной», помнишь? Читать нужно было в школе, когда я тебя заставляла. Что-то там такое, что вот любовник мой смотрел на меня горячим взглядом, а муж холодным. Что значит «что значит»? То и значит.

8

Хлоя появилась неожиданно, очень живая и с черными дымчатыми глазами. Под ресницами немного размазалось – как говорили в бьюти-блогах, «пожившие смоки».

Еся обрадовалась – очевидно, ее не очень интересовала мазь со змеиным ядом, о которой толковала Антонина Борисовна.

– А вам зачем со змеиным ядом? – спросила Хлоя.

– Колени мазать, – сдержанно процедила Антонина Борисовна, глядя в густую черноту Хлоиных глаз.

– А свой не помогает уже? – спросила Хлоя и рассмеялась, а Еся за ней – как-то совсем неприлично вышло.

– Хамка, – плюнула Антонина Борисовна и решительно вышла из кухни.

– Да ну что вы, Антонина Борисна! – крикнула ей вслед Хлоя. – Я же просто шучу. Считайте, что это стендап. Вон Наум хочет стендапом заниматься, все время шутит, а я чем хуже?

– А все-таки где он? – спросила Еся, оглядываясь вокруг, как будто Наум мог спрятаться где-то между ящиком с картошкой и луком и холодильником.

– Гуляет где-то, – пожала плечами Хлоя.

– А Толя где?

– А ты будто к нему пришла, – весело сказала Хлоя, с удовольствием наблюдая за Есиным замешательством.

– Да я нет, ну ты что… – начала отпираться Еся, и тут как раз в дверь позвонили.

– Вон, пришел твой Толя, легок на помине, – сказала Хлоя, наливая себе вина. – Беги встречай.

Но первой встречать сына вышла, конечно, свекровь – с большими претензиями наперевес.

– Ты где ходишь-то, сынок? – спросила Антонина Борисовна. – Я уж тут натерпелась от твоих.

– Да ты что, мать, – сказал Толя себе в ботинки, расшнуровываясь. – Что у вас тут опять произошло-то?

– Твоя мама не оценила моих шуток, – крикнула Хлоя из кухни. – А твой сын, между прочим, стендапер!

Толя прошел на кухню и выразительно посмотрел на Хлою.

– Что? – спросила она, наполняя бокал еще раз.

– Ничего, – сказал Толя раздраженно. – Вечно не можете нормально себя вести.

– Мы да, мы не можем, – кивнула Хлоя.

– Ага. – Толя быстрым и злым шагом пошел из кухни в сторону комнаты, где ждала обиженная мать, а потом вдруг развернулся и, выхватив у Хлои бокал, опрокинул его над раковиной.

– Тебе хватит уже, – сказал он и снова исчез в комнате.

– Вечер перестает быть томным, – засмеялась Хлоя и пошла в прихожую напяливать пуховик.

В этот момент дверь открылась и в квартиру ввалилась Алка, которой сразу же стало много.

– А что, вечеринка уже закончилась? – поинтересовалась она, не совсем понимая мизансцену.

– Пойдем-ка, – сказала Хлоя. И потянула Есю, которая топталась у нее за спиной, за рукав. – Тут больше не наливают.

В баре у дома дым, как обычно, стоял коромыслом. Оставив Анну с Толей и Антониной Борисовной, Хлоя с девочками по скользкому накатанному снегу дошли до неоновой вывески с рюмочкой.

– Давайте накидаемся? – весело предложила она.

– А что, повод есть?

– А нам он нужен?

– Ну хоть формально.

– Я встретила человека.

– С этого нужно было начинать! – Алка упала грудью на стол, а потом подняла высоко вверх руку и закричала: – Мальчик, еще настоечек!

– В общем, я знаю немного: только имя, – сказала Хлоя. – Не то чтобы есть что рассказывать!

– Случайный секс?

– Не совсем. Я сказала ему, что не хочу ничего о нем знать и чтобы он не спрашивал. И так продолжается уже несколько месяцев.

– Это что за индийская мелодрама? – спросила Алка и заржала своим конским хохотом.

– Хочу, чтобы между нами была только радость. И знаешь, чтобы я была для него чистый лист. Не надо ему ничего знать обо мне.

– Я бы поняла, если бы это было серьезно, а так… – сморщила свое миловидное личико Еся.

– А мне и не надо серьезно, – ответила Хлоя.

– Да ладно тебе, – вмешалась Алка. – Имеет право, не маленькая уже. И вообще, это ее жизнь. Пусть делает, что хочет.

– Я просто не понимаю, – сказала Еся, – почему нельзя узнать его получше? Вдруг он маньяк какой-то.

– Потому что я не хочу, – отрезала Хлоя. – Я хочу просто наслаждаться жизнью и не думать о будущем. Жить сегодняшним днем, знаешь. Как советуют психологи.

– Хуёлоги, – вставила Алка. – Ну и наслаждайся, кто тебе мешает?

Она подняла рюмку.

– Давайте лучше выпьем за то, чтоб у нашей подруженьки все было хорошо!

Немедленно выпили.

– И все-таки, – сказала Еся, – я не понимаю, почему ты так боишься обязательств.

– Потому что они меня душат, – ответила Хлоя. – Я не могу дышать, когда думаю о том, что кто-то еще будет от меня чего-то ждать. Достаточно. Давление сейчас – 120 атмосфер.

– Но ведь отношения – это не только обязательства, – возразила Еся. – Это еще и любовь, и поддержка, и понимание.

– Вот именно, – согласилась Хлоя. – А я не хочу, чтобы меня поддерживали и понимали. Я хочу просто радоваться.

– Ну, как знаешь, – вздохнула Еся. – Но я все равно не понимаю.

– Не важно, – сказала Алка. – Выпьем, девочки?

И они снова выпили.

Потом Еся придвинулась к самому уху Хлои и сказала:

– Слышишь, закусывай.

Анна редко бывала без сознания после выпитого, и, хотя у нее не было такого стойкого «иммунитета» к алкоголю, как у Хлои, она все же норму свою знала и соблюдала – хотя бы в присутствии гостей. Но сегодняшний вечер выбил ее из колеи – она нагнала свою опоздавшую норму в баре и, вернувшись домой часа в два ночи, сначала споткнулась о свекровины сапоги с меховой опушкой, а потом чуть не снесла тяжелую секцию вешалки вместе с всесезонными куртками и пальто. Толя выскочил в прихожую в трусах и вешалку поймал, а вот Анну спасать было некому, и она просто рухнула на пол, больно ударившись обеими коленками. На шум, конечно, выскочили все – Наум (глянул и тут же вернулся обратно в свою нору, плотно прикрыв дверь), Антонина Борисовна в ночной рубашке в пол и кот с выгнутой спиной, как бы выражавшей всеобщее презрение. Толя соскреб Анну с пола и, приставив ее к стене как не очень устойчивую конструкцию, процедил:

– Ну Аня, ну бля, закусывать надо было. – И отправился спать на разобранный вечно диван, где они спали всегда, когда приезжала мать, а Антонина Борисовна осталась стоять как истукан, очевидно не в силах подобрать в столь поздний час подходящие по силе нотации.

Анну вовремя стошнило прямо свекрови под ноги.

– Господи, милая, да что ж ты так убралась-то, – запричитала Антонина Борисовна и, придерживая Анну за плечи, потащила в туалет. – Давай, давай наклонись, ну не на пол же.

Анна нагнулась над унитазом, и ее вывернуло еще раз.

Антонина Борисовна держала длинные волосы невестки и приговаривала:

– Ничего, ничего, все образуется. Что ж ты дура-то такая. А еще учительница.

Затем они вместе дошли до ванны, и Антонина Борисовна помогла ей раздеться.

– Ты давай, под воду встань, попрохладнее сделай, полегчает.

Анна безропотно выполнила все указания свекрови и впервые, пожалуй, подумала, что, случись чего, от мужчин толку не будет никакого.

Она постояла под водой, вертолеты стали понемногу стихать, тогда Анна села в ванну и заплакала, уткнувшись лицом в колени. Вода стояла по щиколотку – слив работал плохо.

– Ну детка, ты что? – сказала Антонина Борисовна, появившись в ванной со стаканом воды с шипящим аспирином. – Ты давай не сиди тут, вода холодная, простудиться можно.

Анна взяла стакан с подпрыгивающей водой – смешно и приятно кололо язык.

Потом вытерлась и заглянула в комнату сына. Наум спал – лежал под одеялом с головой лицом к стене.

Анна шагнула, чтобы поднять с пола его джинсы, лежащие комком. Старалась тихо, но из кармана на пол тут же что-то звонко посыпалось, она вздрогнула и стала на корточках собирать. Сначала не думала, просто складывала на стол, потом удивилась. Включила настольную лампу: тушь, подводка, хайлайтер, помада… Анна не сильно красилась, но все же марки эти знала – обходилась более простыми, заказывала на «Вайлдберриз» дешевые аналоги. Сколько это стоит и откуда такие вещи у мальчика?

Потом внимательно рассмотрела джинсы – не помнила, чтобы покупала их. Пытаясь бороться с очередным приступом тошноты, она быстро перебрала лежавшие вокруг вещи сына. Все они были новыми, явно недешевыми и незнакомыми ей. И денег на них он тоже не просил.

– Милый, – тихо позвала она.

– Ы? – промычал Наум и повернулся.

– Откуда у тебя эти все вещи?

Наум откинул одеяло и посмотрел на нее со злобой. Анна стояла – в одной руке джинсы, в другой тушь. Для объема и без комочков. Ведь ты этого достойна. Нет, не ты.

– Роешься в м-м-моих вещах по н-н-ночам? – возмущенно зашипел Наум и выхватил у нее джинсы.

– Да нет, я просто убрать хотела… Скажи, ты что, воруешь?

Он бросил джинсы обратно на пол.

– Господи, только не наркотики, – искренне испугалась она.

Время от времени молодые ребята попадались на этом – прятали пакетики в почтовых ящиках и за мусоропроводом, старшая по дому активно вылавливала таких и сдавала полиции.

– Не твое дело, – огрызнулся Наум.

– Ты просто объясни мне, – попросила Анна. – Просто объясни.

Наум молчал.

– Милый, я тебя люблю, но…

– А тебя н-ненавижу, – совершенно будничным тоном ответил Наум и спрятался обратно в кокон.

Анна, шатаясь, вышла в коридор. Пол был грязный, к горлу опять подкатило.

– Иди, иди спать, – легонько подтолкнула ее свекровь. – Я вытру здесь.

– Спасибо, – сказала Анна тихо.

Потом помолчала и добавила:

– Вы простите, что я иногда веду себя… так.

– Иди спать, Анна, – сказала свекровь, отжимая тряпку в ведро, и Анна заметила, что подол ее ночной рубашке весь в рвоте. – Всякое бывает, ты думаешь, я не знаю, что ли.

9

Темное утро – как день сурка. Будильник – треснувший экран – вздыбленный линолеум – раскаленный змеевик с колготками – заведенная бомба плиты. Анна проделывает этот ритуал каждый день, Анна душит бычок в пепельнице, Анна смотрит с отвращением на Толю, но все равно соглашается завтракать с ним, Анна выводит соседскую собаку (соседка в Египте), и это выводит ее из себя. Автобус, снежное месиво, школа. Остановка так и называется «Школа». Ни ума, ни фантазии.

В школьной столовой душно. Атмосфера тревожная. За учительским столом сидит группа, справа налево: Камилла Дмитриевна – директор, Сусанна Валерьевна – завуч, Анна – учитель обществознания, Есения – учитель немецкого, Дмитрий Петрович – учитель труда, потом еще математичка, физичка, историчка. Словом, педсостав.

Сусанна Валерьевна, вредная дама в плотном теле, обращается к остальным:

– Что я могу вам сказать. Ничего не могу вам сказать.

Камилла Дмитриевна отвлекается от судоку в своем телефоне, поднимая брови над угловатыми очками:

– Ну вы уж скажите нам что-нибудь, будьте любезны.

– Грядут проверки, дамочки.

Дмитрий Петрович вскидывается:

– Чего это «дамочки»?

– Да бросьте, Дмитрипитрович, – морщится Усатая. – Дело нешуточное.

– Ну вот вы говорите «проверки». Меня ведь тоже касается, – не унимается трудовик. Халат на нем синий, засаленный, в пятнах.

За глаза все называют его Папа Карло.

– Ну вас-то это, может, и не коснется, друг мой, – снова отвлекается Камилла Дмитриевна. – Труды всякие и рисования проверяют в последнюю очередь.

– Вы так говорите вот! – Папа Карло все время чувствует себя так, будто его не принимают всерьез. – Всякое может быть. Вы их недооцениваете. Может, они специальный заказ пришлют, на посылочки…

– Ну, соберете, значит, посылочки, не развалитесь, – раздражается Усатая. – Сколотите, в конце концов, ящики из фанеры.

В Мурманске Анна работала в гимназии, в симпатичном здании, с видом на море. После педа хотела заниматься частными уроками, но мать посоветовала сначала наработать опыт. Нельзя сказать, чтобы одна школа как-то очень уж сильно отличалась от другой, но все-таки в гимназии была среда – заслуженные педагоги, директриса заинтересованная, а еще родители – родители были другие, и дети тоже.

Анна ходила на работу с удовольствием, придумывала, как сделать так, чтобы дети хотели учиться, участвовала в спектаклях, сама что-то ставила с детьми. Директриса ее ценила, давала премии, прочила ей славное будущее.

Если б не Толя со своим Снежногорском, Анна взяла бы еще пару ставок, может, еще один предмет, ездила бы с классом на олимпиады. С переездом из нее как будто выкачали воздух, оставив выбор – одна школа или вторая. Выбрала ту, что ближе к дому, даже не разбиралась, какая лучше. Решила, что поработает немного – пока Наум в началке, узнает что к чему, поможет ему адаптироваться, а потом наконец возьмется за частные уроки – ЕГЭ, подтянуть, помочь.

Но так и зависла на пятнадцать лет. Сначала испытательный срок, потом классное руководство – а это что? Это ведь с пятого класса. И не бросишь же их потом, а это уже шесть лет. Потом новый класс – вы уж возьмите, Анна Сергеевна, они прицельно на вас шли. Потом еще Антонина – не уходи, Аня, ну много ли ты частными уроками заработаешь, сегодня есть – завтра нет, Толя, сама видишь, много не заработает, как я ни старалась, но что с него взять? Хотя бы честный. А тут стабильность, больничный, отпуск два месяца, Науму пригляд, а он мальчик у нас непростой.

И вот Наум уже в десятом классе.

А в школе становилось все хуже: год за годом все меньше прав у учителя, все меньше свободы, больше проверок, бумажек и бюрократии, новые технологии, которые против всего живого, – электронные дневники, учебные программы, курсы повышения квалификации. Теперь еще эти нелепые требования: методички – что говорить и о чем лучше не заикаться. Анну воротило с души.

Она завидовала Есе – преподавать немецкий можно в любой ситуации, не заходя на спорную территорию, но как это сделать в обществознании? Как рассказать об устройстве общества, если оно устроено чудовищно несправедливо, как рассказать о том, какие права есть у граждан, если эти права не соблюдаются, как объяснить законы, которые как будто берутся с потолка? Ну хорошо, а как знакомить учеников с моралью и этикой, будучи аморальной и неэтичной блядью, которая просто несет чушь из наскоро слепленной методички?

Как-то в начале осени Анна говорила с учениками о том, почему важно соблюдать законы. Ученики задавали ей вопросы, а она отвечала.

– Анна Сергеевна, а если закон несправедливый?

На этом вопросе зашла Усатая, но Анна уже не могла остановить несущийся в пропасть поезд.

– Тогда вы должны попытаться изменить закон. Вы можете написать письмо в органы власти, протестовать или обратиться к адвокату.

Судя по лицу Сусанны, у нее шевелились волосы на жопе.

Ругали Анну всем педсоветом.

– Что вы себе позволяете? – вопрошала завуч. – Призываете детей свергать власть и ходить на митинги?

– Я всего лишь ответила на вопрос.

– Нет, Анна Сергеевна, вы прекрасно знаете, как ответить на такой вопрос правильно. А этим вы всех нас подводите под монастырь. Что бы мы лично ни считали правильным, говорить нужно то, что правильно сегодня для всех.

– Это не входит в мою задачу как учителя, – ответила Анна, чувствуя себя Зоей Космодемьянской, не меньше. – Моя задача – дать ученикам знания и научить их критически мыслить.

– Но вы должны воспитывать в учениках патриотизм и уважение к власти.

– Я считаю, что любовь к Родине, например, должна быть результатом личного опыта и убеждений человека.

– Вы подрываете авторитет власти и не выполняете свои обязанности, – сказала Сусанна, злобно глядя на Анну. – И если это будет продолжаться, мы поднимем вопрос о вашем увольнении. Да, Камилдмитривна?

Директриса подняла на Анну мутные глаза, оторвавшись от шариков в своем телефоне.

– Все так, Сусанночка, все так.

Анна тогда вышла из школы с твердым намерением больше туда не возвращаться и написать заявление, но Толя долго ее успокаивал и говорил, что все это пройдет – как прошел же Брежнев и Советский Союз, и даже полярная ночь каждый год проходит.

«Темнее всего перед рассветом», – глубокомысленно сказал он, а Анна подумала, что ей просто жалко отдавать им на съедение детей.

Партсобрание подходило к концу, Анна выжидающе смотрела на часы, а Сусанна вглядывалась в ее искаженное отвращением лицо.

– Вот вы, Анна Сергевна, пожалуйста, отнеситесь к урокам о важном со всей серьезностью. Христом богом вас прошу.

– Что ж, если в программе этих уроков будет что-то, что искажает реальные события, мы на этом материале и будем учить? – спрашивает Анна, сложив руки на груди. Защитная поза, которая ни от чего не защищает.

– Если в программе будет, так и скажете, – заявляет Сусанна Усатая, с раздражением глядя на подчиненных. Все-то им приходится объяснять.

– Но это же безнравственно!

– Нравственно, Анна Сергеевна, нравственно. И вам ли о нравственности рассуждать? – Сусанна рассматривает свои когти в перламутровом маникюре.

– Простите? – Анна даже привстала. – Вы что-то конкретное имеете в виду?

– Ничего конкретного, – прищурилась Усатая. – Вы должны следовать рекомендациям РОНО. Только и всего. Если хотите, конечно, продолжать здесь работать.

Опять угрозы, опять намеки, опять это хождение строем. Анну мутило от мысли, что она бессильна перед этой Сусанной Вареньевной, как называл ее Наум, когда был еще маленький.

– Рекомендация – это ведь не приказ, я правильно понимаю смысл этого слова? – все-таки попыталась Анна, хотя и понимала бессмысленность своей затеи.

– В данном случае считайте, что приказ, – отрезала Усатая, плюнув ей в лицо. – Не юродствуйте.

Дома Анну ждала накрытая поляна от свекрови – вчерашние котлеты, пюре, конечно с масляной желтой ямой, компот. Все как в детском саду. На тесной кухне – выдвинутый в середину стол, вокруг – две табуретки и два стула из комнат. Ужинать, считает Антонина Борисовна, необходимо всей семьей.

Анна садится спиной к холодильнику, чтобы было на что опереться, Толя с мамой – рядом, как будто она привела сына на собеседование, а Наум напротив Анны – в надвинутой на лоб кепке.

– Ты бы головной убор снял, – укоризненно говорит Антонина Борисовна. – Ты ж не на улице.

– Мне волосы м-м-мешают, ба! – говорит Наум и переворачивает кепку козырьком назад.

Ба все равно снимает с него кепку, правила есть правила.

– Как дела в школе? – спрашивает она, и неясно, к кому обращается – к внуку или к невестке.

Мать и сын смотрят друг на друга, типа: отвечает Александр Друзь. Анна кивает – ты отвечай.

– Все норм, – отмахивается Наум.

– Ну и у меня все норм, – говорит Анна и обращается к сыну. – А если найду?

– Да ну чё т-т-ты, мам, н-н-нормально все, нечего рассказывать.

– Всегда у вас один ответ – нормально, – недовольно говорит бабушка. – А что это значит-то?

– А ты чего х-х-хочешь узнать-то?

Наум ест шумно, прямо как Толя, и Анна подавляет свое обыкновенное желание сделать ему замечание. В присутствии бабушки она привыкла сына защищать.

– Ну, какие отметки у тебя? Какие предметы нравятся? Может, вообще интересное что-то…

– Да что инт-т-тересного там, ба!

– Отстаньте от парня уже, – миролюбиво говорит вдруг Толя.

И Анне сразу же почему-то хочется с ним поспорить. Впервые за всю историю ей хочется объединиться со свекровью – чисто по-женски, что ли, из благодарности за вчерашнее.

– Слушайте, вот правда, от вас же никогда никаких подробностей не дождешься. Живем как соседи. – Наум смотрел в тарелку, а Толя хлебал компот. – Хоть бы кто из вас рассказал, как день прошел, чем живете.

– А у тебя как день прошел? – спросил Толя, звякнув об стол пустым стаканом. – Ты с себя начни.

– Я сегодня в очередной раз ругалась с Сусанной. Только я бы не хотела сейчас это обсуждать. Не при ребенке.

– Мам! Я д-д-давно уже не ребенок!

– Ну вы еще поругайтесь! – вставила Антонина Борисовна, пребывая в новом для себя амплуа миротворца. – Давайте прямо по кругу, по очереди. Я вот сегодня смотрела передачу одну. Там показывали, что в Анадыре у одной женщины на лепешке проявился лик Христа…

– Ну ясно.

– Что тебе ясно, Толя?

– Херней все занимаетесь какой-то.

– Прости? – Анна даже вилку уронила от возмущения.

– Ой, – вставила Антонина Борисовна. – Женщина придет.

– Да вот же, уже пришла, – раздраженно сказала Анна и встала. – А теперь ушла.

И вышла из-за стола.

– Ба, роняй н-н-нож! – сказал Наум, с удовольствием наблюдая за этой сценой.

– Зачем, Наумчик?

– Чтобы она вернулась.

10

Хлоя входит в класс немного навеселе. В каморке (что за актовым залом) у нее припрятана бутылочка коньяка. Хлоя не любит коньяк, но он быстро достигает цели. Цель у Хлои где-то в затылке. Когда в затылке теплеет и начинает немного звенеть, она чувствует себя совсем недалеко от радости, где-то на полшага приятнее делается окружающая ее действительность. Десятый класс (пятый урок) – это уже не дети. Хлоя видит в них взрослых людей, ей хочется немедленно поделиться с ними секретом более счастливой жизни, но она держится – нельзя ведь вместо изучения предмета предлагать пропустить по стаканчику. Она просто становится мягче, улыбается, ставит оценки получше – конечно, тем, кто заслужил.

Она вообще никогда не хотела этим заниматься, это все Анна. Поперлась в пед и ее за собой потащила. А Хлоя хотела быть актрисой. В крайнем случае президентом.

– Жаль, что, когда близкий тебе по духу Ельцин был у власти, ты еще в школу ходила, а то, может, сделала бы карьеру – ведь вы оба выпить не дураки, – сказала ей однажды мать.

Ближе к звонку приходит сообщение. Одно, второе. Телефон вибрирует и ползет по столу. Сазонова с первой парты перегибается, чтобы заглянуть в экран.

– Чего, Сазонова? – спрашивает Хлоя. – Ответы ищешь на моем столе? Их в голове искать надо.

– У вас телефон там, – говорит Сазонова, нехотя утекая обратно в стул. – Звонит кто-то.

– Займись делом, Сазонова, – говорит Хлоя. – Пять минут до конца урока, а у тебя еще конь не валялся.

Пять минут Хлоя думает про коня. Что за странное выражение? Мы часто используем фразы, значения которых не понимаем. Зачем это коню валяться? В принципе-то. А есть еще странное «не в шубе рукава».

Хлоя хочет посмотреть сообщения, но не может: во-первых, урок еще не закончился, а во-вторых, она точно знает, кто это. И пока не может себе его позволить. По крайней мере, до звонка.

И звонок, конечно, звенит.

Она выходит из леса, выходит из леса, там мох и тяжелая вязкая земля, мох и острые старые корни, где твои корни, ты помнишь, где твои корни, ты должна держаться корней. Она выходит из леса, чтобы встретить его. Где он, спрашивает она, где он. Ее хвост – нелепый, вздыбленный хвост, болтается сзади, держится по ветру, она идет по следу, следы заметает ветер, следы смывает утренний дождь, следов уже почти не слышно, но она знает, где ее цель. В щель в спине задувает ветер, не такой жестокий, как зимой, но сильный, он свистит у нее между лопатками, она вздрагивает от этого, жгутом затягивает куртку, но рана никак не затягивается.

Хлоя садится в автобус.

Длинный, как рейсовый, со странной табличкой «экспресс» – это значит «без остановок». Хлоя находит место у окна в самом хвосте, прижимается к стеклу горячим лбом. Вот, думает она, вот, через час это случится – я никогда не думала, что мне это подходит, а мне это подходит. Я готова лгать, изворачиваться, ехать в автобусе, все это время у меня дрожит где-то возле ключицы, звенит от напряжения, а я уже не ребенок и знаю, чем это кончится, и я несу за это ответственность, да? Да. Да. Я говорю «да», я разрешаю это себе и ему – и был бы на его месте другой, я бы все равно разрешила. Или нет?

Хлоя выходит на улицу Ленина, влажную от дождя. Переходит через дорогу и по пандусу поднимается ко входу в отель. В прошлом он назывался «Арктика», в будущем имени у него нет. Илья стоит, прислонившись к бетонной колонне у входа, и курит. Замечает ее и курит, уже улыбаясь.

– Пришла, – говорит он, и это не вопрос, скорее самодовольное утверждение.

– Мы же условились, – говорит Хлоя, впервые за всю эту длинную неделю улыбаясь, и это звучит как оправдание. – Пойдем?

– Да, незачем время терять, – заявляет Илья, чтоб его, самодовольно. – Времени мало.

Точным движением он захлестывает ее рукой, как волна, и прижимает к себе. Хлоя еще не успела возмутиться, а он ее уже целует, впрочем, она и не планировала возмущаться.

– Ты красивая, – так он подводит черту. Легко и просто.

– Ты мне нравишься. – И ее сердце бьется быстрее обычного.

– Пойдем. – И они идут.

Хлоя чувствует, как расщелина в ее спине – бесполезная отвратительная рана, в которой вечно гуляет ветер, – затягивается. Как четко по позвоночнику проходит быстрой строкой бархатный шов.

Илья прижимает ладонь к ее спине, теперь там ровно.

Они заходят в номер, и дверь тяжело бухает за спиной, подталкивая внутрь.

Тьма никуда не уходит, мается по углам. На приколе стоят военные корабли. Вечер уже поздний, но это не сразу заметно – за окном все такая же мгла, как и пару часов назад. Хлоя смотрит на Илью. Нос, брови, скулы. Не выдерживает и проводит пальцем по переносице. Дорога длинная, не сразу заканчивается. Он улыбается.

«Какой ты красивый», – говорит она.

Какой сильный, какой хороший, какой удивительный. Этого она не говорит. Думает – и все мысли до невозможного скучные. Но она хочет позволить себе эту скуку, эту банальность, это счастье быть рядом и замечать его непрошеную красоту. Он берет салфетку с прикроватной тумбочки и зычно сморкается в нее.

Хлоя думает мимоходом: все эти мелочи, которые так ей нравятся в нем сейчас, когда она влюблена, когда это праздник, когда побег, – как бы они раздражали ее потом, будь у них будущее? Эта мысль как ржавчина, Хлоя стремительно отмахивается.

«Какой же ты красивый», – снова думает Хлоя и гладит его по шершавой спине. Спина в соли – ездит нырять даже зимой. Она тянется и слизывает соль языком вдоль позвоночника – кожа теряет белый оттенок и на мгновение становится розовой и блестящей. У него нет и не было щели в спине – ни изъяна, – он цельный и ровный, как борт истребителя. Он прикуривает. Протягивает сигарету ей. Хлоя затягивается – дым желтый и горький на вкус. Как ранняя брусника. Она закашливается. «Слишком крепкие?» – интересуется он, и это звучит как забота. Хлоя мотает головой и улыбается. Смотрит, как Илья берет телефон и читает телеграм-каналы. «Опять что-то взорвали в Москве, видела? – говорит он. – Ну что за жесть опять. Тебе не страшно?» «Мне не страшно», – говорит Хлоя и прислушивается к своим чувствам. Нет, мне не страшно. «Ты смелая», – говорит Илья и ложится сверху, придавливая ее ко дну морскому всем своим весом. «Нет, – думает она, – нет. Мне не страшно. Что бы ни случилось дальше, ты залатал мою рану», – думает она.

– Пообещай мне, – хрипло говорит Хлоя, – пообещай мне, что ты не будешь спрашивать меня ни о чем. Что ты не будешь выяснять, кто я, где живу и чем занимаюсь.

– Ты странная, – говорит Илья, но продолжает ровно двигаться.

– Пожалуйста, – шепчет она. – Пожалуйста, пожалуйста. Давай попробуем так. Ничего не будем друг другу обещать, кроме этого счастья.

Илья кивает и в ту же минуту падает на нее, как рассыпавшаяся карточная колода. И Хлоя обхватывает его руками, впивается в его спину, дрожит. Лес, полагает она, теперь расступится и выпустит ее.

Но лес и не думает расступаться.

11

После исчезновения матери Наум перестал ходить в школу. Он и раньше не особенно туда стремился, а теперь появилась Уважительная Причина. Отец позвонил Усатой и долго с ней тер: да, пропала, нет, не шучу, да, подал заявление, нет, пока нет информации, да, делаем, что можем, нет, спасибо, пока все есть, да, сын со мной, нет, пока держится. И кстати, в школу не придет. Да, конечно, спасибо за понимание.

Напишу черновик, как в школе, чтобы потом было легче говорить.

Я такой, какой есть. Мне, если честно, насрать, если я не соответствую чьим-то ожиданиям. То есть раньше я парился, а потом один человек (я теперь думаю, что надо возобновить с ним общение, хотя, если подумать, он – сука и повел себя со мной некошерно) сказал мне, что я норм. Что типа мне не должно быть стыдно за то, какой я. Хуле. Бабка всю жизнь пилила мать, что я типа какой-то не такой. Мать отшивала. Не знаю, кто прав. Батя вообще самоустранился. Вообще, я для них всегда был балласт, наверное. Мать больше любила других детей, своих прилежных учеников. А я не был прилежным. Знаете, как это, учиться в школе с мамой? Все дети приходят в школу, и там никто за ними не следит, а за тобой слежка продолжается. Ты вообще ничего не можешь. Уроки не сделал? Донесут. Прогулял? Расскажут. Двойку получил? Это сразу становится известно. Но злился ли я на нее? Нет. Не злился. Бесило, конечно, но, если честно, похер. Но вот просто, чтобы вам было понятно… Вот даже взять тот день, когда она мне позвонила и наорала на меня. Она бы и не узнала, если бы ей не донесли. Но в этом смысле я всегда под колпаком. Я не могу сказать, что мы были сильно близки. Сейчас я в ахуе. Думаю, как она могла меня так бросить? Ладно бате, но мне ведь могла объяснить? Наверное, я всегда был второстепенным для нее. Может, это именно то, чего она хотела, – избавиться от меня? Типа вовремя не сделала аборт. Я не понимаю тех, кто говорит, что семья – это все. Мне кажется, не все родственники по крови должны быть обязательно тебе самыми важными. Иногда вот встречаешь человека… Хотя по-разному бывает. Стыдно признаться, но я особенно нуждался в ней, когда… Когда она исчезла – так можно говорить? Я вдруг впервые подумал, что мне ее не хватает. Хотя, я думаю, она сбежала. Я бы тоже сбежал отсюда. Просто у нее получилось, а у меня нет.

В реальной жизни Наум не чувствовал себя реальным. Когда его замечали, как правило, это не кончалось для него ничем хорошим, поэтому он предпочитал быть незаметным, неважным, сливающимся с пейзажем. Родители и те постоянно его теряли, самая их любимая фраза: «Наум, ты где?» – хотя, ясное дело, он просто был в своей комнате.

Наум, ты где?

Наум нашел себя в игре. Там, где нужно было притвориться, стать кем-то другим, у него получалось лучше. В душе́ он представлял себя развязным парнем, в которого влюбляются на лету, но, подходя к зеркалу, видел задрота из «секс эдьюкейшен» – с такими же мутными голубыми глазами, до кучи лохматый заика. И если с повышенной лохматостью еще можно было как-то бороться (хотя стричься коротко Наум не хотел – он как будто скрывался за длинной челкой, прятал глаза), то с заиканием он ничего поделать не мог.

На пятнадцатилетие он попросил в подарок игровой ноутбук. Родители, поразмыслив, решили, что это приблизит их ни рыба ни мясо сына к карьере айтишника, долго откладывали (бабка помогла – добавила из сбережений) и купили. Наум сразу же во все врубился, торчал в онлайн-играх и там даже заводил какие-никакие знакомства, словом, это была надежда на…

Привет. Классно ты их разнес!

– Привет! Спасибо.

– Я Дженни.

– Наум.

– Привет, Нум!

– Хорошая попытка.

– Ха-ха-ха. Палец соскочил. А мне даже нравится. Ты реальный Нум!

– Почему?

– Не используешь смайлики. Ставишь токсичные точки

– Это как?

– Вот так.

– А-а.

– Точка.

– Тут вот нет

– Уже лучше, Нум!

– А тебя так и зовут? Дженни или?

– Да, меня так и зовут. Но не все. Но ты зови, ок?

– Ок) Пытаюсь представить ситуацию

– Какую?

– Что я тебя куда-то зову

– Попробуй

– Поехали завтра в центр

– А вдруг у нас разные центры?

– Мм.

– В центр какого города ты меня позвал?

– Мурманска

– Фига. Но не смогу

– Почему

– Я в Питере

– Упс

– Приедешь в центр?

– Не завтра)

– Ха

– А ты бы пошла?

– А ты уверен, что я девушка?

– Хм

– Вопрос на засыпку)

– Почему-то подумал так. А нет?

– Да

– Ок)

Тишина в эфире. Думай, тупой, думай.

– На аватарке ты оч красивая

– Да?

– Угу

– Ну я рада, что ты оценил. А ты как выглядишь?

– Тебе не понравится

– Ну не, так не честно

Нум набирает

Нум набирает

Нум набирает

Быстрее, тормоз

– Эй. Просто скинь фото

– jkfhdhg.jpg

– Норм. Ты милый.

– Фух

– Думал, я сразу сбегу?

– Думал

– Индюк

– rofl

– Сколько тебе лет? По фото не оч понятно

– 16

– Мне тоже. Совпадение? Не думаю)))

– Ты смешная

– И ты

– Ну, поболтаем завтра?

– Да)

– Гуд найт)

Тот момент, когда у тебя появляется реальный друг. Реальный ведь не обязательно сидит с тобой на одном диване, так? И это совсем не то же самое, что Сурен.

Науму было десять, когда появился Сурен. Сначала он появился как имя. «Вот странное имя», – решил Наум. Оно его завораживало. Одновременно заморское, южное и непонятное, звонкое, как падающий водопад. Сурену исполнилось тринадцать. Взрослый и южный Сурен, у него были до странного светлые волосы и синие глаза, а летом он и вовсе становился почти альбиносом – выгорал на солнце. Сурен катался на скейте и сноуборде, танцевал брейк, стоял на руках, отжимался минимум пятьдесят раз, подтягивался минимум тридцать. Он пробовал сумо и дзюдо, готовил плов и борщ, стрелял из нерфа, играл в PS4, всегда выигрывал. Все, о чем мечтал Наум, лежа в своей комнате, положив руки вдоль тела, как солдат, делал Сурен. Он ходил с девчонками за руку. Он курил. Он пробовал водку (не морщился!). Он умел показывать карточные фокусы. Он мог совершенно все. Кроме одного.

– Сурена не хочу з-з-звать, – насупившись, повторял Наум.

– Но почему? – Мама сидела на краешке его кровати и доставала вопросами. – Вы же так дружите, а ты не хочешь позвать его на день рождения.

– Не хочу и в-в-все.

– Почему?

– Не хочу.

– Может быть, ты стесняешься школьных приятелей?

– У меня нет п-приятелей.

– Но мы же договорились позвать Сережу, Виталика из музыкальной школы…

– Лад-дно.

– Скажи мне, в каком классе учится Сурен, я сама позвоню его маме.

– Мама! Я! Не! Хочу! З-з-звать! Сурена!

– Очень странно. Он же твой лучший друг.

– Ну и что.

Мама исчерпала все доводы и призвала отца. Внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку.

– То, что ты не зовешь на день рождения своего лучшего друга, очень некрасиво, – сказал отец. – Если ты думаешь, что твои приятели будут смеяться над ним…

– Хватит! Хватит! – Наум вскочил с постели и закричал. – Я не хочу з-з-звать Сурена на день рождения, п-п-потому что его нет! Я его в-в-выдумал!

Так Наум потерял своего первого близкого друга, а теперь вот обрел второго.

Дженни существует. Наум не верил сам себе.

12

Давай быстренько. Давай сделаем. А можешь сделать? А принеси вот это. А давайте вы урок открытый проведете? А тебе, что, сложно заехать в магазин? А Наума заберешь из сада? А приберешься тут, завтра мать приедет. А сварганишь нам что-нибудь к пиву? А выгуляй соседскую собаку, пожалуйста. Не забыла молоко купить? А можно вечером гостей пригласить? А заедь на почту, забери посылку. А помой посуду, если не сложно. А поливай цветы аккуратненько. А можешь сходить в аптеку и купить лекарства? А Наума не забудь из школы забрать. А соседке сумку занеси, она уезжает в отпуск. А вынеси мусор, пожалуйста. А замени лампочку в коридоре. А на дачу заедешь, проверишь поливалки? А хлеба купи, когда с работы пойдешь, я забыл. Может, сходим в кино? А в какое? Машину не забудь помыть. А позвони в техподдержку, надо интернет починить. А помнишь, у Тани день рождения на следующей неделе? Что дарить будем? Слушай, надо бы решить, куда летом поедем. Завтра документы должны быть готовы для подачи. А посуду мне помоги собрать, гости скоро придут. И ради бога, закусывай.

Год за годом Анна делала то, что ей говорили. Родители, Толя, Наум и подруги, коллеги и ученики (и главным образом их родители) – все от нее чего-то ждали и требовали, и главное, никогда требовать не стеснялись.

Если начать вспоминать… Анна старалась не помнить, но картинки всплывали сами, одна за другой, как диафильмы.

Скажем, когда ей двенадцать.

Аня просыпается рано, сразу же видит перед собой календарь с петухом – огромный красно-желтый хвост, яркий, как огонь. Это календарь за 1993 год, год Петуха. Аня проводит пальцами по матовой бумажной поверхности, чувствует едва заметные выпуклые типографские цифры – еще две недели до дня рождения. Аня ждет.

Сегодня воскресенье, долгожданный выходной, в школу не нужно, не нужно даже делать уроки, потому что в субботу была тренировка с ватно-марлевыми повязками на ОБЖ и ничего не задали. Аня учится в шестом классе. Она знает, что не существует Деда Мороза, волшебной феи и любви. Мальчик по имени Дима больше не пинает ее со смыслом, теперь он пинает ее просто так. Аня пинает его в ответ. Меньше всего ей хочется, чтобы он знал, как нравится ей. Ни за что.

Приходя из школы, она включает магнитофон и слушает на нем кассету Тани Булановой. В каждой песне Таня Буланова рыдает, завывает и истончается от несчастной любви. Аня на днях искала ее телефон, хотела позвонить и сказать ей: «Не плачьте».

Но Таня, кажется, и сама нашла выход: Аня переворачивает кассету и слушает песню «Как бы не так». Нет, Таня точно справится, она молодец. Теперь у Ани в арсенале есть заготовка: когда в следующий раз она увидит Диму, скажет ему (после обязательного приветственного пинка): «Как бы не так, я пою и танцую!»

Вот такова Аня, такова и больше никакова.

Она идет на кухню и открывает о чем-то вздыхающий холодильник, квартира все еще спит, сон по ней разлит, словно газ. Аня зевает, но не сдается – целое воскресенье придумано для того, чтобы ничего не делать, и нельзя терять ни минуты.

Пока Аня возится с бутербродами, на кухню начинают подтягиваться домочадцы: мама, бабушка, затем папа. У каждого есть для Ани полезный совет или просьба, как будто они заготовили их еще со вчера.

– А, встала, поставь чайник.

– Аня, не ешь всухомятку.

– Ань, сегодня почитать надо. И еще в магазин сбегаешь потом?

Ну что же это такое? Аня хочет этот день для себя, в конце концов, просто лежать и ничего не делать – тоже занятие, она ведь думает. Аня читала в глянцевом журнале, что нельзя не думать, – даже если ничего не делаешь, думаешь всегда.

– Мусор вынеси, когда поешь.

Аня берет тяжеленное вонючее ведро, из которого все вываливается за борт, тащит его к входной двери. С ведра капает, и мать кричит ей вслед:

– Подотри потом!

Аня выходит на залитую заиндевелым солнцем площадку восьмого этажа, проходит через тугие хлопающие друг о друга двери, спускается на один пролет вниз и двумя пальцами подцепляет заплеванную крышку мусоропровода.

Оттуда на свет божий вырывается облако пыли – серой и будто из прошлого.

Аня зажмуривается, выворачивает ведро над развернутой пастью, половина просыпается мимо. Аня брезгливо пинает банку от йогурта ногой в угол.

Возвращается в квартиру и некоторое время стоит перед зеркалом. Вид у нее не фонтан: футболка грязная, волосы всклокоченные, треники с вытянутыми коленками заправлены в носки. Еще эти уродские тапочки.

– Мама, можно мне подстричься коротко? – кричит Аня в глубину сорокапятиметровой квартиры. – Сейчас каре модно.

– Зачем тебе? – отзывается мама, как будто стригутся обычно «зачем».

– Красиво, – неуверенно отвечает Аня, рассматривая свое детское, покрытое родинками лицо.

– Красиво, когда длинные, – говорит отец, проходя мимо, и гладит Аню по голове.

– Ты бы причесалась лучше, – замечает мать. – А то как лахудра.

– Не хочу я причесываться! – огрызается Аня и кидает на пол ведро. – Хочу каре!

– А я на море. Тур в Египет, – парирует мать и скрывается в ванной комнате.

Аня сидит у ведра, как старуха у разбитого корыта, смотрит, как из него на линолеум вытекает струйкой вонючая липкая грязь.

«Ничего, – думает Аня. – Ничего, ничего, ничего. Как бы не так».

Она относит ведро на кухню, пихает его под раковину, лужа на полу высыхает сама по себе. Наверняка к ней будут липнуть тапки, но это уже не ее дело.

Бабушка спрашивает:

– А каре – это как?

– Вот так, – говорит Аня и показывает ладонью линию на уровне скулы.

– Так ведь в лицо все будет лезть и в суп.

– Это нужно с ободком носить, – экспертно заявляет Аня. – Тогда не будет.

– Ты бы почитала пошла, – вдруг говорит бабушка, как будто разговора про каре и не было в помине. – А то скоро буквы забудешь.

– На день рождения хочу каре, – гнет свою линию Аня, и бабушка пожимает плечами.

Аня поворачивается и уходит в свою комнату. То есть комнату, которую она делит с бабушкой. Со стены на нее смотрит петух – красно-желтый огненный хвост. Она зачеркивает еще один день – еще один день, который ей не принадлежит. До дня рождения две недели.

Аня роется в ящиках стола и выуживает оттуда мятую тетрадку с кроликом на обложке. Сначала там какие-то школьные записи, а потом кое-что поважнее.

Включает Таню Буланову. Та воет, рыдает и истончается.

Аня пишет в своей тетрадке: «Когда я вырасту, никому не позволю говорить мне, что делать. Какие мне волосы носить. Кого мне любить. Да я вообще никого любить не буду. А мусор буду сбрасывать из окна. Я никому ничего не должна. Как бы не так».

Аня, помой пол в прихожей. Аня, делай уроки на понедельник. Аня, этот мальчик тебе не подходит. Он страшный, он хулиган, он из плохой семьи. Посмотри, какая у него грязная обувь. Немытая голова. Три слова не может связать. Он тебе не пара.

Скажем, когда ей двадцать три.

Мама Анны в выражениях никогда не стеснялась. До Толи был Паша. Прекрасный невозможно. В особенности отличный любовник. Может быть, не красавец, но где реестр красавцев смотреть? Да, небольшого роста. Да, одевался как подросток. Может быть, даже щуплый. Зато каким он был страстным, каким выдумщиком, каким… Анна возвращалась домой счастливая. На пороге стояла мать.

– Опять со своим недорослем шлялась? – спрашивала та, заполнив возмущением дверной проем.

– Мы с Пашей ездили на выставку. Почему шлялась?

– Ах, – картинно вздыхала мать и театрально разводила руки. – Был бы у меня зять-красавец, если бы у моей дочери были глаза.

В итоге Паша растворился в прошлом – и вроде бы вовсе не потому, что мать ежедневно твердила Анне, какой он урод, но и это добавило очков, когда они расходились.

После Паши Анна долго была одна. И даже в какой-то мере полюбила одиночество – есть все-таки в этом какая-то иллюзия свободы, и Анна, не способная выбить себе ни вдоха, наслаждалась тем, что хотя бы сейчас может не выслушивать скорбные мамины ремарки. Но той было скучно жить. Она выждала пару месяцев, а потом начала: «У тебя, что, одиночество головного мозга?»

Анна помнит, как однажды мыла посуду, стоя к маме спиной. Та пила чай, глядя в маленький подвесной телевизор. С экрана голос ведущего произнес: «Красота – это страшное оружие, которое поражает…»

И мама, довольно хлебнув, обратилась к экрану, кивая на Аннину беззащитную спину: «А вот стоит оружие, которое не стреляет! Или стреляет, да все не туда!»

– Ну мама!

– А что, Анечка? Я желаю тебе только лучшего. Ты должна прекратить свой вынужденный целибат. А то ты уже не так молода, другие дышат тебе в спину, часики тикают, в сто концов убегают рельсы, корабли снимаются с якоря. Только не с этим страшилой, господи, он мне ночью сниться будет, не начинай. И не с этим шибздиком, бога ради, выглядит, как алкаш.

– Ну а Толя? Тебе нравится Толя?

– Да лошок какой-то твой Толя, простачок, невзрачный такой, без слез не взглянешь, а с другой стороны, кому такой нужен, один плюс – никто не уведет.

Анна вышла за Толю.

Скажем, когда ей тридцать.

Анна вспомнила, как шла однажды зимним вечером с Наумом из сада. Уставшая после работы, думала о том, что приготовить на ужин, наверняка не помнила, что есть в холодильнике, и, скорее всего, там не было ничего. Наум плелся сзади, с интересом разбрасывая снег лопатой во все стороны. Анна звала его: «Наумчик, пойдем быстрее, пожалуйста, я устала, замерзла, пойдем». Забрала она его почти последним – долго сидела на педсовете, голова гудела, ноги вязли в высоком тугом снегу. Но Наум ее не слышал, он был увлечен – каждый новый метр снега завораживал его.

От бессилия она начала кричать, угрожать и злиться, а Наум продолжал идти нога за ногу и ковырять снег.

Тогда она пошла быстрее, прибавив шагу, и просто прислушивалась, как шаркают друг об друга его штанины и как за ее спиной он корежит снежные горки.

– Мамаша! – вдруг услышала она голос за спиной. – Вы ведь мамаша?

Анна кивнула растерянно.

– Сынок ваш мне снегом в ботинки попал. Идете – не смотрите даже.

Анна сначала хотела извиниться, и наверняка извинилась бы в любой другой ситуации, но это была последняя капля.

Анна молча взяла Наума за руку и дернула его вперед, а потом все-таки обернулась и сказала:

– Пошла бы ты на хер, тупая пизда.

И тетка ей долго еще вслед орала что-то, и Наум шел рядом, притихший и смирный, а позже спросил – уже дома, когда она в прихожей стаскивала с него мокрые ботинки: «А что т-т-такое т-т-тупая п-п-пизда?»

Толя аж встал с тахты, вышел в люди и посмотрел на нее укоризненно.

13

Наум шел в сторону гаражей, уткнувшись в телефон. На дороге ему даже посигналил какой-то водила – «на дорогу смотри, дебил», – хотя Наум еще только занес ногу над переходом. Нет, нельзя перестать отвечать Дженни, нельзя перестать говорить с Дженни, ведь она первая, кто вообще говорит с Наумом так. Например, она спрашивает (Наум проходит мимо старого универсама, сейчас там обычный продуктовый магазин, но надпись осталась, он загребает ботинками грязный снег, темно и не видно ни хрена, а экран телефона тем более ослепляет):

– Слабо украсть?

– Что украсть? – спрашивает Наум.

Ботинки точно уже промокли, но он не замечает этого и гребет носами дальше.

– Неважно что, – отвечает Дженни. – Просто слабо или нет?

– Нет, – неожиданно для себя пишет дерзкий Наум и тут же жалеет об этом.

Впервые он звучит уверенно, хотя бы письменно, но точит страх, что сейчас она поставит ему задачу, с которой он не сумеет справиться.

– Давай пойдем сегодня и кое-что стащим!

«Пойдем и стащим». Это как, например?

– А как?

Дурак или прикидывается; неисправимый, Наум тренирует свою низкую самооценку каждый день – он все время смотрит на себя чужими глазами и видит идиота и слабака.

Но Дженни не такая и не дает ему толком тренироваться.

– Я пойду тут, а ты пойдешь там, а вечером посмотрим, чё у кого!

– Эм. А что надо украсть?

– Ща покажу.

Дженни скинула ему фотки каких-то разноцветных тюбиков и блестящих баночек.

– Это чё? Не понял.

Тупица неполноценная.

– Короче. Я недавно кино смотрела, там у одной бабы был глиттер – «ночное небо», еще был хайлайтер, это когда наносишь и блестит, понял? Нам надо такое. Но это дорого, и к тому же меня отец убьет, ему классуха и так все время пишет, что я как шлюха в школу хожу. Давай украдем? Вместе. Тебе понравится.

Наум остановился там, где его застала Дженни своим уникальным предложением – в снегу по щиколотку, – ничего не слышал, паниковал и думал на всякий случай: она не всерьез.

Но Дженни была настроена решительно.

– Пиздить просто. Ты зайдешь, короче, смотри, где консультанты. И где камеры. Шарься между отделами, а потом аккуратно прячь. Карманы есть у тебя?

Наум карманы проверил – довольно глубокие, кстати.

– Еще варик – зайти в большой супермаркет, там будет отдел поменьше, но людей побольше. На кассах самообслуживания можно половину не пробивать. Пробить какую-нибудь херню за сто рублей, а остальное просто так в мешок сложить, понял? И за мешок, кстати, тоже можно не платить.

Наум кинул на эту реплику огонечек.

Что, поджилки трясутся, ссыкло?

Для операции под названием «Блестка» Наум выбрал почему-то большой парфюмерный магазин со всякой всячиной, куда однажды заходил с матерью – она долго перебирала там что-то в стеклянных банках, а он стоял у выхода, задыхался от запахов и маялся, маялся, а потом просто сел на пол и так сидел, играл в телефон, кажется.

В парфюмерном нос защипало, Наум закашлялся, натянул на лицо ковидную маску, набросил капюшон, стал похож на настоящего грабителя. Сгорбившись, он двинулся вдоль стеллажей, рассматривая блестящие баночки и тюбики. В капюшоне жарко, Наум весь был в испарине, чесалась спина.

– Давай, – накручивала его Дженни в телеге. – Видишь такие штуки, как я тебе присылала?

Наум не видел. Он ослеп от ужаса, сердце колотилось как бешеное. Зачем он, блин, согласился? Зачем?

Дженни тем временем вибрировала ему в карман слова поддержки и восхищения, и Наум понял, что если сейчас зассыт – она ему не простит, и он себе не простит, конечно, и снова останется один – за партой с вонючим Пикулевым и триколором, который полощет ветер, как сохнущие во дворе трусы.

Наум осмотрелся – камеры, консультанты, – нашел и то и другое, но все далеко, и, нагнувшись над полками, быстро-быстро стал сгребать баночки и тюбики в карман куртки. Потом рванул к выходу, а увидев, что консультант идет в его сторону, включил пятую скорость и уже до самых гаражей не оборачивался; где-то в рюкзаке – он помнил точно – должны быть ключи от старого гаража отца. Машину там давно не хранили, скорее всякий мусор, который жалко выбросить. Этот гараж был филиалом балкона или дачи: все ненужное – старый диван с горбылями, драный офисный стул, прожженный столик с подгнившими ножками, летнюю резину и всякий рыбацкий стафф – хранили там и навещали редко. Наум в этом году стащил ключи и начал туда наведываться – один или с Селедкой. Он часто думал о том, что это его место силы, хотя какая уж сила в пыльном железном ящике.

Наум влетел в гараж запыхавшийся и мокрый, долго не мог отдышаться, а потом, вывернув из карманов переливающиеся тюбики, стал их с удивлением рассматривать. Сфоткал все обстоятельно дрожащими руками, сразу же отправил Дженни.

– И что это? – спросил.

– О! Ты герой! Просто мастер! Вот это лайнер, синий, – Дженни отвечала про каждую картинку отдельно, разъясняла, что это и как пользоваться.

У Наума голова шла кругом, но кое-что похожее он видел у матери – какие-то штуки по форме напоминали тушь.

– А это, например, глиттер.

– Чего?

– Открой-ка, – говорила Дженни, и Наум открывал одну баночку за другой, заглядывал туда, как в бездну, и ждал инструкций.

Дженни была мастером удаленных манипуляций, за месяцы междугородней дружбы Наум научился видеть ее перед собой, чувствовать ее прикосновения, и когда она писала «обнимаю», он ощущал это всем телом (тщедушным и жалким).

– Открой-ка, – сказала Дженни.

И Наум упал на офисное кресло, покрытое изрядно потрепанным дерматином «под кожу», который отец когда-то притащил с работы. Напротив стула сияло большое треснутое пополам зеркало, и, хотя Наум знал, что смотреть в разбитое зеркало – дурная примета, он все равно смотрел на свое лицо – удивленное и раскрасневшееся, на висках блестел пот, – и видел, как чья-то рука…

…Дженни встала перед ним, аккурат между его ног. Наум зажмурился. Он чувствовал внутренней стороной бедер тепло другого тела и захлебнулся от неожиданности, даже боялся дышать. Дженни, закусив губу, щекотала ему веки – мокрое и жидкое, он такого еще не чувствовал.

– Открывай! – наконец скомандовала она, и он задышал, часто, как будто вынырнул из-под воды.

В зеркало на него смотрело его отражение – с неуверенными синими полосами под зелеными глазами и дымом над ними.

Он не мог понять, нравится ему или нет, но как минимум цвет ему шел.

Отправил селфи Дженни.

– На-а-а-айс, – отреагировала она. – Ты быстро научишься!

– К-к-класс, – неуверенно сказал он сам себе. И добавил в чат: «Но как пидор».

– А что такого, – пожала плечами Дженни. – В Питере все так ходят. Парни и ногти красят, и брови корректируют. Тебе бы, кстати, не помешало.

Наум удивленно посмотрел в зеркало на свои брови.

– Чего делают?

– Ну выщипывают, чтобы линия была тонкая. Я тебе покажу.

Дженни пощелкала ногтями по экрану и показала инстаграм[2] какого-то парня. У того и правда были и ногти черные, и глаза подведенные, а еще длинная нитка бровей – ну пидор пидором.

– Фу, – для проформы сказал Наум, но как-то неуверенно.

– Ну мне-то можешь не пиздеть, – с улыбкой ответила Дженни, и Наум не понял, о чем она говорит.

– Чё?

– В Питер тебе надо, Наумчик, – сказала Дженни. – Смотри!

Она провела пальцем по его скулам – сначала по одной, потом по другой, – и его лицо заблестело улиточным перламутровым блеском, а сверху проступили блестки, переливаясь то зеленым, то синим.

– Там таких, как ты, много. Серьезно говорю.

– Я стендапером быть хочу, – зачем-то сказал вдруг Наум.

– А ну-ка пошути! – засмеялась Дженни, и Наум как-то сразу сдулся, судорожно вспоминая шутки.

Но Дженни его спасла.

– Да ладно, шучу я. Я тоже стендапер, ага?

И они рассмеялись. Наум мог поклясться, что слышал этот смех прямо вот тут, в гараже, и не сам же он, в конце концов, себя разукрасил клоуном, это она, Дженни, и она же, шутя, столкнула его со стула, а он схватил ее за руку, и они упали на топчан, который стоял сзади, попадали, прямо как кегли. И дальше стало темно, и Наум положил телефон на грудь, а сам расстегнул молнию на джинсах, как будто это сделала Дженни, и в это мгновение он видел перед глазами ее лицо – серьезное, и фиолетовые стрелки, и она не сняла ботинки, вообще ничего не сняла, потому что он этого никогда не видел и не мог представить, зато рука – рука у нее была замечательная, это точно, и она спросила его: хочешь вот так? И Наум ответил: хочу, и она засунула руку ему в трусы, и там что-то такое делала, отчего в гараже вспыхнули звезды – прямо на потолке, среди паутины и ржавых гвоздей. А может, на этих гвоздях они и держались.

И сразу после Дженни сказала:

– А если серьезно, Наум, тебе обязательно надо попробовать со стендапом. У тебя получится.

Наум вытер руку об куртку с внутренней стороны, приложил ладонь к невидимому козырьку и напечатал в чат: «Есть».

На следующий день Дженни сказала ему, что он может повысить ставки и пойти на шмот.

– В смысле пойти? – спросил Наум.

– Ну ты понял, что воровать легко. Точно так же, как банки, ты можешь брать и другие вещи.

– Как?

– Снимай в примерочных магниты. Выбирай магазины с кассами самообслуживания и половину не пробивай. Оставь старые шмотки в кабинке, а в новых выходи. Да мало ли вариантов.

– Но как выходить? Магниты же будут пищать.

– Всему тебя учи) Тебя, что, в гугле забанили? Чтобы не пищали, надо их фольгой оборачивать в несколько слоев. А вообще просто снимай их, и все. Их зажигалкой можно снять.

– Как это?

– Кину туториал.

Что я делаю, спрашивал себя Наум, стоя в сверкающей примерочной в джинсах, которые явно были ему не по карману. Что я делаю, спрашивал себя Наум, доставая из рюкзака фольгу. Обычно мать просто заказывала ему все с доставкой в пункт выдачи и отправляла мерить. Ему даже в голову не приходило, что можно поехать в большой ТЦ и выбрать что-то самому.

Отправил фото Дженни.

«Крышесносно!»

Сердце билось очень быстро. 137 ударов – показывал фитнес-браслет.

14

Зависимость Хлоя ощущала как необходимость. Любой алкоголь – а чаще всего вино или коньяк – был нужен ей как топливо. Казалось, что, если не выпьет, у нее перестанет получаться все, что она умела, – начиная от приготовления навороченных блюд на узкой Анниной кухне, заканчивая танцами в кафе на углу или даже открытыми уроками, когда приходит Усатая.

Выпив, Хлоя обретала себя. Она не просто могла в этом состоянии многое, она чувствовала, что умеет это и, что самое главное, имеет полное право и готовить, и танцевать, и вообще быть на своем месте.

Выпив, Хлоя не ощущала давления: как будто все то, что обычно требует от женщины деятельного участия – семья, дети, сослуживцы и сам непосредственно мир, – больше не стремится что-то забрать у нее, скорее наоборот, предпочитает давать.

И Хлоя брала.

Любовь, обожание, время. И легкость – самое главное, легкость. Невесомую и невидимую способность следовать своему сердцу.

Это привлекало внимание и впечатляло.

Однажды Хлоя, вернувшись с работы, напевая что-то, готовила на Анниной кухне. В этом узком пространстве в четыре метра, где с одной стороны стоит стол, а с другой – кухонный гарнитур с облупившимися углами, Хлоя представляла, что перед ней не заляпанная рабочая поверхность, на которой едва помещается разделочная доска, окруженная сахарницей, солонкой, таблетками и грязными стаканами, а большая и блестящая, из кулинарных шоу. Что перед ней не типичная кухня типичного блочного дома, а просторная «кьюзин америкэн» с барной стойкой, окном и большим духовым шкафом.

Она видела себя со стороны – шикарную, румяную, между жаровней и холодильником, в белом кителе повара, рассказывающую неразумным телезрителям, что и в какой последовательности им нужно нашинковать, добавить и отправить в разогретую печь.

В тот день она готовила утку в лавандовом соусе. Утка была тощая, синеватая, а лавандовый соус тем более глупо смотрелся на этой кухне, но Хлоя старалась – двигалась плавно, но быстро, напевала что-то себе под нос, футболка с длинными рукавами и треугольным вырезом смотрелась небрежно и сексуально.

Душнила пришел на кухню выпить чаю – любил иногда перед ужином заморить червячка. Он сидел за ее спиной, прихлебывал свой чай, грыз сушки и скользко любовался ею близорукими глазами.

Наконец он дохлебал и встал, и Хлоя даже успела ощутить забытую с утра угрозу, ее передернуло, но она продолжила осторожно засовывать в разрезы на коже утки тонко нарезанные дольки чеснока.

Душнила положил руки на ее плечи и миролюбиво спросил:

– Что готовишь?

– Утку, – сдержанно ответила Хлоя, продолжая раздвигать пальцами холодную утиную плоть.

– Мм, – промычал Душнила и вдруг поцеловал ее в незащищенную шею.

Хлое захотелось кричать и бежать, а еще бить, но она сдержала себя и тихо сказала:

– Мешаешь.

Душнила вроде бы отошел на мгновение, но тут же подался к ней, схватил руками за талию, прижался всем своим рыхлым телом.

– Не могу, – шептал он ей в волосы горячими от чая губами. – Не могу, ты такая красивая…

– Не сейчас, – строго сказала Хлоя.

– А когда? – обиженно спросил Душнила. – Как раз никого нет. Когда у нас вообще в последний раз было?

Хлоя пожала плечами.

Утку нужно было отправлять в духовку.

В уме она продолжала свой прерванный Душнилой монолог: разрежьте утку вдоль и раскройте ее, как книгу. Это поможет ей лучше пропитаться маринадом и приготовиться равномернее…

– Так когда? – Душнила стоял над душой.

– Я не считала, – спокойно ответила Хлоя.

– А я считал. Последний раз был пару месяцев назад.

– Ясно.

– Что тебе ясно?

– Я готовлю, Толя.

Душнила, как ребенок, упрямо дернул Хлою за локоть – она чуть не выронила прихватку.

– Идем сейчас!

– Я. Готовлю, – железным тоном отчеканила Хлоя, глядя куда-то сквозь него.

– Ты пьяная, что ли? – изумился он.

– Не пьяная. Выпила. Ну что ты пристал?

– Пьешь с утра. Со мной не спишь. Офигела совсем.

Хлоя вдруг вытаращила на него глаза и ударила ладонью по заставленной всяким хламом поверхности стола, отчего все вдруг задребезжало и затряслось:

– А почему, Толя, я должна? Почему, скажи, пожалуйста, я должна, например, с тобой спать и не должна пить?

– А сама как думаешь? – спросил растерявшийся Толя.

– Я думаю… – сказала Хлоя, вновь поворачиваясь к доске с уткой, прихваткам и ножу. – Я тебе сейчас расскажу.

Она прошла в зал, достала из шкафа старый кувшин, напоминающий работы Арчимбольдо, выудила из него бутылку, присосалась к горлышку. Потом вернула все как было и, вытерев руки о фартук, как будто успела их чем-то запачкать, прошла мимо остолбеневшего Толи на кухню.

– Итак, мы с вами сделали все, что нужно, – сказала Хлоя, поглаживая прихватку, распластанную на столе. Душнила внимал. – Разогреваем духовку до 180–200 градусов. Смазываем форму для запекания растительным маслом. Выкладываем утку в форму. – Она показала Душниле керамический лоток. – Запекаем утку в духовке примерно полтора-два часа, в зависимости от размера.

– Ты совсем уже, да? – Душнила сжал кулаки. – Издеваешься?

Хлоя молча поставила лоток с уткой внутрь горячей духовки.

Душнила крепко взял ее за запястье и потащил в спальню.

– У тебя два часа есть, я так понял.

Хлоя шла тихо, почти не сопротивляясь, пусто глядя перед собой.

– Раздевайся, – сказал Душнила и начал стягивать майку со своего рябого живота. – Давай быстренько. Пока мы одни.

15

Больше всего ее убивала бесконечная смоляная мгла. Тьма, которая не рассеивалась. Больше всего ей хотелось утра, рассвета, косых неуверенных лучей, солнечных пятен на полу. Анна просыпалась условным утром, выныривала из тьмы в тьму, смотрела, как на кухонном подоконнике задыхаются, рвутся вверх из последних сил бледные комнатные цветы, как вытягиваются их стебли в надежде добраться до света. Она заказала им лампу на «Вайлдберриз», и теперь по ночам мучило блядское розовое свечение, напоминающее о борделях, и от этого становилось тошно.

В начале третьего зимнего месяца Анна заболела. «Ходила курить голая на балкон, и вот», – поставил диагноз Толя, и она взвилась кострами: «Уж лучше бы ты пожалел меня, чем упрекать!» Вечером Толя обнаружил заботу.

– Ложись, – скомандовал он.

– Куда? – хрипло спросила Анна, которая в этот момент крутилась на кухне с тарелками возле раковины.

– Буду тебя лечить, – сказал Толя. – Давай, давай, ляг.

Анна покорно легла на живот, лицом в подушку, как будто он собирался делать укол.

– Нет, – сказал Толя авторитетно. – Перевернись.

Анна легла на спину, теперь она видела перед собой пять рожков пожелтевшей люстры и пыльные углы потолка.

– Тут две лампочки перегорели, – зачем-то сказала она.

– Потом, – отмахнулся Толя, который возился с чем-то на полу.

– Ну да, – кивнула Анна. – Ты ж сейчас не электрик, а врач, да?

– Точно, – хихикнул Толя. – Ролевая игра у нас, Анька.

– Блядскую лампу зажги, – сказала она безо всякой улыбки.

– Чего?

– Ну чего ты там?

– Сейчас-сейчас.

Наконец Толя возник над ней с чем-то мокрым в руках.

– Давай, футболку поднимай.

– Что?

– Ну давай, чего как маленькая. Горчичник буду ставить тебе.

– Господи. А их разве не запретили еще?

Анна села и сняла футболку.

– Детский сад какой-то, Толя.

– Помолчи на сеансе!

Анна рухнула на спину, раскинув руки, как морская звезда.

– Убью, если холодный, – сказала она.

– Горячий, тихо.

Толя шлепнул ей на грудь теплое и мокрое нечто – скользкую медузу, с которой текло по бокам.

– Жжется? – довольно спросил Толя.

– Пока не очень, – сказала Анна. – Накрой меня чем-нибудь, холодно же.

Толя накрыл ее пледом, колючим и пахнущим псиной.

– Ты из-под собаки, что ли, плед вынул? Когда вообще уже хозяйка ейная вернется?

– Ну спит он на нем иногда, не ворчи! Ей еще два вечерних платья осталось.

– Господи.

– Ты так часто говоришь «господи», что тебе бы помолиться.

– Шутник.

– Жжет?

– Жжет.

– Сильно?

– Не очень.

– Паленые, наверное. Раньше они ядреные были, помнишь?

– Помню.

– Ну я на кухню пойду, лежи.

– Посуду убери там.

– Угу.

– И лампочки поменяй!

Время тянулось медленно. Анна смотрела в мрачное окно, за которым не было ничего, на заставленную вещами стенку, половина дверей которой не закрывались и висели полуоткрытыми, на стул с неглаженой одеждой – тряпки лежали мятой плотной горой, и с каждым днем она росла все выше, на свои ступни, вылезающие из-под короткого пледа.

– Ну воняет же собакой, – сказала она себе и раскрылась.

Жар накатывал волной – отступал и снова накатывал.

Аня, давай ложись, будем ставить горчичник.

Горчичник ставили с двух сторон – на грудь и на спину, сэндвичем. Аня между слоями – как докторская колбаса. Жгло сначала спину, потом грудь, ужасно чесалось. Но Ане нравилось вот это накатывающее тепло, как в бане прямо, и запах еще – горчица приятно пахнет. Она сразу же представляла себе дымящуюся в масле картошку, пар от ее белого крахмального жара и розовую пышную сосиску, треснувшую посередине. Из сосисочной раны лился в захватанную тарелку жирный блестящий сок, и бабушка говорила: «Возьми к сардельке горчицу», – а Аня говорила: «Ба, это не сарделька, я сардельки не люблю, это же сосиска, и к ней кетчуп лучше».

Ну это потом уже, когда появился кетчуп.

Теперь Анна горчицу не любит. Толя все испортил. Тем, что ест эту горчичку ложками и во все блюда ее кладет – к месту и нет. А Анна все повторяет ему: «Я бы поняла еще, если бы сарделька, но это же не сарделька».

– Печет? – Толя появился из кухни с дымящейся кастрюлей в руках.

– Почти нет уже, – сказала Анна. – А это что?

– А это будешь сейчас над картошкой дышать.

– Господи, – Анна села и сбросила на плед остывший горчичник. – Давай мы просто ее съедим, а?

– Но ты же можешь подышать, а потом съесть, – обиженно сказал Толя, пытаясь сунуть кастрюлю ей под нос.

– Не буду я кашлять и сморкаться в картошку, а потом ее есть!

– Что-то не красное совсем, – сказала Толя, глядя на Анну и ее обнаженную грудь.

– Я слышала, от новых горчичников и не должно быть красное, – заметила Анна, надевая обратно футболку. – Это же тебе не карательная советская медицина, Толь.

– Но хоть эффект есть какой-то? – поинтересовался Толя, следуя вместе с картошкой обратно на кухню.

– Есть эффект, – согласилась Анна. – Конечно, есть. Эффект такой: я увидела, какой кошмар у нас в комнате, и после ужина буду убирать. Может, даже поглажу. Давай картошки мне положи.

– И горчички?

– И горчички.

– Это дело.

– Слушай, а ты посуду так и не убрал, да?

– Ой, прости, забыл.

Забыл.

А что будет, если я обо всем забуду?

– А что будет, если я обо всем забуду или превращусь, например, в чудище морское?

– В кого?

– Помнишь, была такая сказка про мать, которая обратилась птицей, потому что ее дети не подали ей стакан воды, когда она заболела?

– Но я же подал тебе тарелку картошки! И я не дети.

– Кстати, где Наум?

– На тренировке! – Толя выглядел так, будто наконец добился от сына результатов, которыми гордился.

– Чего?

– Ну, на шахматах. Представляешь, оторвался от своих игрищ и пошел шахматы двигать по столу.

– Будто это не игрища какие-то опять, – хмыкнула Анна.

– Ну не скажи, это развивает мозг.

– Ну-ну.

– Так-то вот, мать-птица.

– И что? Было бы здорово, если бы вы могли иногда посуду за собой помыть.

– Иногда могли бы.

– Может, сегодня как раз иногда?

– Может.

– Шах и мат.

Анна доела картошку и вернулась в кровать под перегоревшие лампочки.

Толя гремел тарелками. Шумела вода. Анна завернулась в собачий плед и заснула. Во сне она была птицей, во сне она была женщиной, которая входит в воду, вода горячая – накатывает и уходит назад, шаг вперед – два назад, сверху – темное февральское небо, никакой надежды, снизу – бесконечная черная глубина. Вода накрывает ее с головой, а потом отступает, и Анна думает: «Пахнет горчицей, как хорошо – пахнет горчицей».

В 7:39 все то же. Анна идет, стараясь не вляпаться в длинные глубокие лужи. В некоторых местах в рваных ранах асфальта по щиколотку. Иногда Анну объезжают автомобили – узкая дорога между домами и сопкой не дает разойтись как следует, поэтому брючины все равно уже покрыты ржавыми брызгами.

Первый урок – те самые «разговоры о важном». Анна обходит острые углы как может, несмотря на угрозы Сусанны Валерьевны.

Половина класса урок «проспит», кто-то поспит прямо на уроке, но Анне тошно даже от одной мысли, что она будет зачитывать «методические материалы», в которые ни секунды не верит.

Поэтому она придумывает, чем занять эти часы. Класс как раз смотрит документалку о Майкле Джей Фоксе и его борьбе с болезнью Паркинсона, когда входит Усатая. К лацкану ее пиджака приколота георгиевская ленточка на манер знака бесконечности.

– Что это у нас? – спрашивает Усатая, стоя в дверях руки в боки. Класс молча встает, как на расстрел.

– Изучаем, – холодно цедит Анна.

– Анна Сергевна, я вам, кажется, уже неоднократно дала понять, что вы должны следовать инструкции, – ледяным тоном говорит Усатая.

Анна кивает.

– Я понимаю, Сусанна Валерьевна. Но тема сегодня уж больно… неоднозначная.

– Однозначная тема, Анна Сергеевна, полностью однозначная. А если для вас это не так, у меня возникают сомнения, что вы можете преподавать. Перед вами дети.

– Вот именно, – тихо вставляет Анна Сергеевна, хотя уже даже дети поняли, что лучше бы ей не встревать.

– Вы меня очень расстраиваете, потому что вы у нас на хорошем счету, а ведете себя вызывающе и неприемлемо, – продолжает отчитывать Усатая, а Анна думает о том, что лето еще не скоро. Долгая мрачная темнота – несколько месяцев кряду. Конские дозы витамина D. Искусственный свет. И никакой любви.

16

Да как вам сказать, я сразу заметила, что с ней что-то не так. И ведь знаете, всегда видно, что в семье проблемы, по ребенку. Дети просто так школу не прогуливают. И я давно за ней приглядывала, что называется. Не бывает дыма без огня. Думаете, у меня легкая работа? За все приходится отвечать. Мы ведь все это тоже как бы не сами придумали. Делаем, что говорят. Не думаю, что у нее какая-то особенная ситуация. Все мы в одной лодке. Потом заметила, что она, как бы это помягче, не всегда в себе. Ну, понимаете. Это самое. Я чисто по-женски понимаю: приходишь домой после тяжелого рабочего дня и хочется… ну вы понимаете. Но это ведь не значит, что… Я ей поставила на вид. Мы не то чтобы угрожали ей увольнением, просто советовали держать себя в рамках. Все же у нас государственное учреждение и дети, мы должны в таких случаях незамедлительно принимать меры. Девочку, конечно, жалко. Надеюсь, вы ее найдете. Что еще за доведение до самоубийства? С дуба вы, что ли, рухнули совсем, извините. Все, разговор окончен. Мне на урок пора.

Простите, не могу перестать плакать, когда думаю о ней. Мы ведь дружили. Я лучшая подруга, да. Она мне близкий, можно сказать, человек. Мне кажется, она со мной делилась всем. Не сказала бы, что у нее какая-то прямо тяжелая жизнь. Муж, сын. Дом. А что? Для женщины это важно. А еще… вы мужу ее не говорите, пожалуйста, я бы не хотела, чтобы он это узнал вот так – от меня, он хороший, в общем-то, я ей всегда говорила. Я ей завидовала даже. И мне всегда казалось – ну чего тебе еще не хватает? Живи и радуйся. Но ей как будто все время мало. Блин, это бесило даже. У тебя все есть, а ты все ноешь. Иногда хотелось ей просто врезать. Мы с Аллой (это еще одна наша общая подруга, она в Мурманске живет) это вот все не очень поняли. А потому что, ну елки-палки, у тебя все есть, а ты недовольна. Дома у нее тоже не все гладко было. Ну в смысле со свекровью терки разные, но это у всех, наверное, непросто… Сына забросила. Я ее иногда спрашивала: а где Наум? Ну то есть вряд ли она знала, что у него в жизни происходит, если она даже не всегда знала, где он. Так что я почти не удивилась, когда он пропал. Да и то не сказать, чтобы она сразу на уши встала. А что Наум? Что про него сказать? Обычный подросток. Замкнутый, со своими тараканами, не без проблем. Я у него немецкий преподавала. У меня таких еще сорок восемь человек, я так-то пристально за ним не следила, но он всегда как будто немного не здесь. Трудный мальчик. А муж очень хороший, вы его не обвиняйте. Я иногда думаю, если бы у меня был такой муж… Хорошо, если еще захотите что-то спросить, я здесь. Буду рада оказаться полезной.

Да, алло. Ну да, да. Я. Что ж, помогу, чем смогу. А вы думаете, все прямо так серьезно, да? Ух ты. Ну да, дружили, с детства в принципе, но в последние годы, понимаете, разные города, не так уж часто… Есения тут вам лучше расскажет. А, уже? Ну хорошо, спрашивайте. Ну детство что… Обычное детство, как у всех. Не была она никакой особенной… Бывали, конечно, моменты. Попивали, с мальчишками дурью страдали… А у кого такого не было? У меня вот сейчас двое, слушайте, это всегда так. С матерью не просто, но время такое было. Мы своим матерям сами стали матерями, они из нас все соки выжимают теперь, это поколение у них такое было. Вот и у Аньки… Мать деспотичная. Мне кажется, Анька даже в закрытый город сбежала от греха. Но там, видите, еще со свекровью повезло. Она тоже на Аньку влезла и давай ее пилить. То ей было не так, это не этак. А Толька, он ведь мягкотелый такой. Он неплохой, но не мужик, конечно, ну какой он мужик. Ни рыба ни мясо. И Наумчик такой же. Я ничего не хочу сказать, но когда дети были маленькие, мои вообще не хотели с ним играть, потому что он вечно ныл и был как заноза в заднице. Мамкал, рыдал. А папка всегда где-то за периметром. И мать, свекровь Анькина, его постоянно оправдывала: сына работает, устает. А Анька типа не работает и не устает. Да вы ж знаете, как это бывает. Но чтобы из-за этого в петлю? Да нет, я не думаю. Да и кто бы мог ее украсть, например. Она ж не принцесса какая-нибудь. Выросли мы уже из принцесс в змей и гадюк, ха-ха. Ну я замечала, конечно, что она, это самое, иногда в таком вот состоянии, неадекватном, но я, честно говоря, списывала это на вредную работу и просто какую-то усталость. Я вот тоже на себя в зеркало смотрю, и хочется удавиться. А потом… Ну-ка быстро сел и уроки сделал, я сказала тебе! Вы простите, мне идти надо. У меня тут дым коромыслом, да и нечего мне вам сказать. Если что-нибудь узнаете, держите в курсе, все ж не чужой человек.

17

– Смотри, – Дженни прислала ему ссылку сразу, как только он открыл глаза – в 7 утра. – Этот чувак вчера победил в конкурсе начинающих стендаперов, и теперь его взяли в клуб.

– В какой клуб?

– Ну у них там. В труппу как бы. В команду. Ты понял. Тебе тоже надо на конкурс, ясно?

– А что за конкурс?

– Это здесь у нас, в кабаке одном. Я говорила, тебе в Питер надо. Говорила?

– Да.

– Вот думай об этом.

Наум кликнул на ссылку, почитал – следующий конкурс в марте. Март – перевалочный пункт между зимой и весной, всегда переломный момент.

– Я тоже хочу.

– Балабановщина. Действуй!

Дженни смеется (прислала ржущий смайлик), и Наум смеется тоже – это ведь здорово, планировать что-то такое. Даже если знаешь, что не получится. Об этом Наум вспоминает почти сразу, и улыбка сползает с его лица.

– Не могу.

– Почему это?

– Родители ни за что не дадут мне на это денег.

– Так заработай! Ну что ты как ребенок, Наумчик.

– Как?

– Да хоть как. Устройся официантом или курьером.

– До восемнадцати не возьмут.

– Тогда придумай что-нибудь. Ты же умный.

Наум вздыхает.

– И вообще, – продолжает Дженни, – ты не можешь всю жизнь бояться и ничего не делать. Ты должен попробовать. Ты ведь хочешь стать стендапером?

Наум прислал рыдающий смайл. С Дженни он чувствовал себя будто с мамой, но только с нормальной – которая знает, что делать.

– Но я даже не уверен, что смешно шучу.

– Никто не уверен, пока не попробует. И потом, ты реально смешной.

– А если я опозорюсь?

– Ну и что? Не ссы. Это не так уж важно.

– Не для меня.

– Слушай, Наум, я знаю, что это стремно. Бояться – нормально. Все боятся. Даже я.

– Ты?

Наум удивился. В его картине мира Дженни была самым смелым человеком – он таких смелых не знал.

– Дурак? Конечно, я боюсь. Но страшно только сначала. Знаешь, это как прыгать с парашютом – хоп, и все.

Наум кивнул, хотя он не знал ни как прыгать с парашютом, ни как воровать в магазине, ни как сказать Дженни, что такой смелый он только в чатике для нее.

– Ты, короче, должен перестать считать себя дебилом. И еще тебе надо в Питер.

– Фак(

– А то ты не можешь определиться ни с чем, даже с тем, кто ты такой. Питер – для таких, как ты.

– Для таких, как я?

– Да. Для тех, кто не знает, чего хочет от жизни. Для тех, кто ищет себя. Для тех, кто запутался.

– Звучит не очень.

– Звучит, будто я инфоцыганка. Но с тобой иначе нельзя, малыш.

Дженни прислала стикер. На нем большими буквами написано «не ссы».

– Очнись, сопля. С тебя пять штук.

– За что?

– За ценный совет и диагностику.

Наум стучал пальцем по стеклу телефона и пинал ногой свой рюкзак.

– Слушай, вообще, это норм, – написала Дженни (на фоне звенел звонок, и Наум начал озираться в поисках места, откуда можно продолжить эту жизненно важную переписку), – не знать, чего хочешь. Не иметь четкого плана. Не понимать, кто ты такой. Это значит, что ты открыт для всего. И можешь стать кем угодно. Клево?

Наум молчал. Подошел Селедка.

– Чё, на урок не планируешь идти?

– А ч-чё там? – спросил Наум.

– Химия, – сказал Селедка. – Может, ну ее?

– Да, – сказал Наум. – В жопу. Пойдем лучше пожрем чё-нить.

Он подхватил рюкзак и поплелся за Селедкой в раздевалку.

Вечером мать, как всегда, подшофе. Отец лежит на диване в рваном носке.

– Мне нужно в П-п-питер, – с порога говорит Наум.

– Ты ужинал?

– Мама, ты слышала, что я с-с-сказал?

– Про Питер? Да.

– И что с-с-скажешь?

– А что я могу сказать?

– Ну ты дашь мне д-д-денег на б-б-билет?

– Прости, а зачем тебе нужно в Питер?

– Там к-к-конкурс.

– Конкурс чего?

– Вязания на с-с-спицах.

– Чего?

Отец громко заржал с дивана, Наум довольно хрюкнул.

– Да нет, ну просто вы б-б-будете смеяться.

– Мы уже смеемся, – сказала мать на ровном, даже не улыбнулась.

– Конкурс с-с-стендапа, – выдавил из себя Наум и залился краской.

– Господи! – Мать наконец вынырнула из холодильника и стала метать на стол плошки с недоеденной со вчера едой. – А зачем для этого так далеко ехать, ты тут не можешь пошутить?

– Точно, – отозвался отец. – И зрители тут, смотри, какие благодарные!

– Да ну вас! – Наум выскочил из кухни. – Вам вообще на меня п-п-плевать!

– Милый, ну ты вообще-то в школе учишься, – напомнила из кухни мать. – И тебе действительно стоит попробовать шутить здесь, по крайней мере для начала.

Предки ему не помощники – Наум понял, значит, денег взять неоткуда. Воровать без Дженни он не решался, оставалось последовать ее совету и заработать. Наум почитал про курьеров, вроде ничего сложного. Бегает Наум быстро – на физре всегда сдавал нормативы с неплохим результатом.

В Снежногорске доставщиков не было, там вообще ни черта не было, если честно, поэтому на следующий день он первым же утренним автобусом отправился в Мурманск.

Пока ехал, скачал приложение, нажал на кнопку «стать курьером». В школе его отсутствия никто не заметил, редкий случай, когда то, что он был невидимой тенью, сыграло ему на руку.

Нужно было только предъявить документы, что ему уже есть восемнадцать. Наум раздумывал недолго, написал Селедке: «Приезжай в Бургер Кинг после школы. Дело есть».

– Чё получается, – спросил Селедка, когда они сели за столик с бургерами, – поедешь в Питер в марте?

– П-п-поеду, – говорит Наум с набитым ртом. – Оформишься за меня в их офисе?

– Не, у меня репетитор. – Селедка всегда говорит, что у него репетитор. На самом деле, ему просто лень – так думает Наум. – Ты надолго или?

– П-п-посмотрим, как п-п-пойдет, – говорит Наум, чувствуя себя так, будто все уже свершилось – он стендапер, живет с Дженни и вот приехал из Питера в город детства повидать друга.

Селедка дал ему паспорт, сказал, что Наум ему процент торчит – с заказов.

Наум согласился, все заполнил, как нужно – комар носа не подточит. Одна фигня – с Селедкой они не похожи. Когда пришел получать сумку, сказал, что просто волосы обрезал и похудел. Боялся, что не прокатит, а прокатило. Сумку и куртку он первые дни прятал под лестницей в школе: шел туда, переодевался, выбегал – и на автобус. Потом и это перестал делать. Просто с утра выходил пораньше, чтобы предки не увидели желтый большой рюкзак, почти не завтракал, чтобы не попадаться, автобусом уезжал практически самым ранним. Мать даже радовалась – «надо же, как взялся за ум», однако к ужину забывала. Утром уходил раньше, а вечером прятался в своей комнате.

Работа Науму нравилась – как говорится, на свежем воздухе. Он ходил по улицам какого-никакого, но города, читал вывески, пялился на витрины, даже прикидывал, что подарит Дженни – ей нравились всякие цацки: чокеры, браслеты, кольца. Заказы иногда были тяжелые, оттягивали плечи, зато он не мерз, быстро бегал, а иногда ему давали чаевые – чаще виртуальные, но бывало, что и деревянными. И вот в четверг, кажется, он опять замер у витрины, потом зашел внутрь, стараясь не повалить ничего своей неуклюжей сумкой, и купил ей браслет – из тонкого серебра, с каплями прозрачного янтаря. Браслет стоил дешево, но все равно был красивым, к тому же продавщица сказала, что янтарь оказывает разные полезные действия – в смысле иммунитета и стрессоустойчивости и еще всякого разного, – Наум не запомнил. У него у самого был стресс, потому что скоро он увидит Дженни и вполне может ей не понравиться, но себе он янтарь покупать не стал и вообще решил так: не может он ей не понравиться, она его принимает таким и вообще приглашала. Хотя она просто говорила: «тебе нужно в Питер, приезжай», что, конечно, совсем не значит «ко мне».

Но он все равно надеялся. Узнал, сколько стоит билет. На поезд это было подъемно, просто придется постараться. Работать он мог не целый день, «после школы» нужно было вернуться домой. На выходных тоже не вырвешься незамеченным. Наум придумал себе еще занятие – научные лекции (в спорт никто бы не поверил). Это добавило ему еще пару рабочих часов в неделю, но все равно их не хватало – он посчитал, что надо на билет, а еще на ресторан, и, вообще, он ведь надолго едет, а Селедкин паспорт там мог и не прокатить.

Через три недели скопилась какая-то сумма. Наум подсчитал, что этого хватит на билеты, но вот на жизнь в Питере – это вот вряд ли. Из страха, что уехать придется срочно (а так, в общем-то, и случилось) и его в случае чего отследят по транзакциям, он снимал деньги с карты и хранил их во внутреннем кармане куртки, чтобы всегда при себе.

Это грело. И он часто держал руку на груди, поглаживая свое будущее.

18

– А что, если я люблю его? – спросила Хлоя, как будто сама у себя.

– Пфф, ну ты даешь, бля. Ну какая такая прям безумная любовь в нашем возрасте? – Алка даже хрюкнула от удовольствия.

– А в нашем возрасте что? Доживание? – Хлое принесли новые настойки, по порядку: вишня, клюква, облепиха. Она смотрела на рюмки так, как будто ее жизнь прямо сейчас зависела от того, с какой начать.

– Московское долголетие не за горами, – кивнула Алка и заржала. – А мы все в Мурманске сидим.

– Кто в Мурманске, а кто и вовсе в Снежногорске, – процедила Хлоя перед тем, как опрокинуть очередную рюмку.

– Покажи хоть фотку, – попросила Алка.

И Хлоя вдруг поняла, что у нее нет ни одной фотографии Ильи. Просто как-то не приходило в голову снимать его – да и когда снимать? У них не было ни минуты свободного времени. Она смотрела на него, или трогала его, или разрешала трогать ему, но уж точно не было ни мгновения, когда бы они сидели без дела и можно было достать телефон и прицеливаться. Время с ним всегда нужно было беречь.

– Вообще, знаешь, мы поговорить с тобой хотели, – вдруг начала Алка, как заправская тамада. – Ты не обижайся, но мы считаем, тебе надо как бы решить проблему.

– Вы о чем? – Хлоя смотрела на подруг с улыбкой, не совсем понимая, что они имеют в виду.

– Ну, знаешь, может быть, стоит подумать о том, чтобы, как бы это сказать помягче… – говорливая Алка мучительно подбирала слова, Хлоя даже удивилась, что бывает и такой режим.

– Ой, да скажи ты ей прямо! Вот сиськи мнешь, – вмешалась Еся. – Лечиться тебе надо, вот что она говорит. Подшиться.

– Девочки, вы чего? – Хлоя все еще улыбалась, думая, что они не всерьез.

– А чего? Пьешь как лошадь. А чего пьешь-то? Вроде все хорошо у тебя.

– Сенька, погоди. – Алка отодвинула Есю локтем. – Ты на нас не обижайся. Мы тебе добра хотим. Кто тебе скажет, если не мы.

– Вы правда считаете, что я алкоголичка, что ли? – Хлоя смотрела со смесью интереса и ужаса. – Ну вы даете.

– Да мы не то что считаем. Мы не считаем. Факты, понимаешь, факты…

– Понятно. Что ж. Ну я вас услышала, – Хлоя начала собираться, но никак не могла попасть рукой в рукав пальто – ее заметно потряхивало.

– Вот видишь, – сказала Алка. – Уже абстинентный синдром.

Хлоя кивнула.

– Угу.

– А завтра, между прочим, собрание в школе, – вставила Еся, похожая на старосту класса.

– Не пойду, – махнула рукой Хлоя. – Расскажешь потом.

…Дома ее встретил Толя.

– Ну чё, – сказал он. – Дожили. Мне твои подруги звонят.

– Какие еще подруги? – удивилась Хлоя. – И почему тебе?

– Ну какие у нас подруги? Еся ваша блаженненькая.

– Не сомневалась. Чего хотела?

– Советовала тебя подшить.

Хлоя с самого утра накинула соточку. Потом шла в школу по улице – по узкой косе между сопкой и длинным домом-кораблем – и чувствовала себя первопроходцем. Музыка в ее наушниках отдавала в виски. Проезжающие мимо автомобили стреляли в нее глиняной водой, но она смеялась и пританцовывала.

На уроке смотрели короткометражку про потепление и проблемы экологии. Хлоя сказала, что ОАЭ таскает к себе ледники танкерами, потому что в некоторых местах уже невозможно жить. Хотя вот так смотришь в окно – всемирного потепления и не видно.

Потом в туалете накинула еще пятьдесят.

В середине урока ворвалась Усатая. Усатая всегда не вовремя – прямо в момент катарсиса.

– Что это у нас? – спросила она, стоя в дверях руки в боки.

Класс встал, тихой рябью прошла волна голосов.

– Сколько я могу повторять, а? Ну это же уже ни в какие ворота, простите! – плевалась желчью Усатая. – Вы должны следовать инструкциям, использовать методичку…

– О нет, – сказала Хлоя. – Нет-нет-нет. Что вы, Сусанна Валерьевна, я ничего не должна. Ни вам, ни кому-либо еще. А методичка носит рекомендательный характер, к тому же это внеурочная деятельность, а…

– Возмутительно, – подвела черту Усатая. – Я буду поднимать вопрос… Постойте-ка. Вы что же, пьяны?

Усатая подошла еще ближе и принюхалась, как гаишник. От нее кисло пахло столовским обедом – сегодня давали щи зеленые и компот из плодов сухих. Хлоя отшатнулась, но наткнулась на собственный стол.

Класс завороженно наблюдал за их танцем. Кое-кто даже камеру включил, разумеется.

– Пойдемте со мной, – зашипела Усатая и жестом указала Хлое на дверь. – Прошу.

– Класс! – обратилась она теперь уже к детям. – Сидеть. – Как к своре диких собак.

Хлоя под конвоем шла по коридору. Больше всего она боялась сейчас встретить кого-нибудь, например Есю.

В учительской, на счастье, было пусто.

– Садитесь, – приказала Усатая, махнув рукой в сторону дивана.

Хлоя села на кожаную обивку и мягко провалилась вниз. Ее тянуло ко дну, глаза закрывались, хоть спички вставляй.

Усатая села на противоположный край дивана, восстановив баланс, поникшая и внезапно очень уставшая. Хлоя утопала и все равно чувствовала, как шевелится хвост – жесткий, вертлявый, он как будто стал длиннее в последние сутки.

– Я понимаю, моя дорогая, я понимаю, – сказала Усатая, глядя на свои выкрашенные алым ногти. – Бывает такое. У меня племянница… Девочка очень хорошая, умная, замечательная. Случилось… Ну ведь даже неважно, что случилось, поддалась соблазну. Мы думали, потеряем ее…

Усатая говорила путано, Хлоя с трудом следила за мыслью.

– А потом я уговорила ее пойти на группы, и там она нашла спонсора…

– Какого спонсора, Сусанна Валерьевна? – подала Хлоя голос со дна. – О чем вы говорите?

– Вот что, – твердо сказала Усатая и наконец посмотрела на Хлою. – Есть группа в соборе Архангела Михаила. Сходите туда, вам помогут.

– Какая группа? – Хлоя не понимала, к чему она клонит.

– Анонимные алкоголики, моя дорогая. И это не просьба. Вы должны пойти туда, – тут Усатая встала, оправила свою юбку, которая топорщилась на выпирающем животе, и добавила своим обычным стальным голосом: – Иначе мне придется поставить вопрос о вашем отстранении от работы.

Хлоя вскочила, чтобы возразить ей, потому что это было уже совсем за гранью – мало того что Усатая постоянно ковыряла ей мозг по поводу гребаных правил и инструкций, так теперь еще отправляет к алкоголикам, но порезалась об острый взгляд Усатой, которая сказала, как бы небрежно:

– И мальчик ваш, между прочим, уже почти три недели не появлялся в школе.

– Что значит «не появлялся»? – спросила Хлоя растерянно.

– То и значит, дорогуша. Три недели прогулов в выпускном классе. Каково? И вроде бы большая семья, а никто из вас не в курсе.

Сердце Хлои бешено колотилось от стыда и гнева.

– Он каждый день уходит в школу, – сказала она хриплым голосом.

– Уходит, но не приходит, – парировала Усатая. – Сходите на группы. Там вам помогут. Сходите прямо в среду.

Хлоя вскинулась было, но Усатая ее опередила:

– И я обязательно проверю, что вы там были. Я знаю их куратора.

Хлоя молча кивнула и вышла, поджав хвост, хотела дверью хлопнуть напоследок, но сдержалась.

19

Мать позвонила внезапно. Наум и забыл о том, что так долго прогуливает школу и что это может вскрыться.

Он не успел трубку к уху поднести, как она начала орать:

– Ты в уме своем вообще?! Где тебя носит?

– Что с-с-случилось? – спокойно спросил Наум, напрасно надеясь, что причина в другом.

– Я только что узнала, что тебя в школе нет уже три недели, а где ты тогда?

– Я р-р-работаю, мам.

– Кем?

– К-к-курьером.

– Кем-кем?

– Р-разношу заказы.

– Наум, ты в своем уме… И позволь узнать, зачем ты это делаешь? Выбрал себе занятие по душе?

Наум ужасно разозлился.

– А что, у меня в-в-выбор был? Ты меня не с-с-слушаешь, никто меня не с-с-слушает!

Он тоже сорвался, и теперь между ним и матерью был один только крик, и люди оглядывались на Наума, потому что он сидел на остановке в городе Мурманске, а в рюкзаке у него за спиной лежал заказ. Наум даже не посмотрел, что это, и вообще про него забыл.

– Ты говоришь сейчас как младенец! Как маленький избалованный ребенок!

– А ты г-г-говоришь как ненормальная! Когда ты сама вообще в п-п-последний раз была в своем уме?!

Мать бросила трубку, а Наум перешел дорогу, сел в автобус и отправился на вокзал.

Он шел быстро, высоко разрезая коленями воздух, ярость вела его с такой скоростью, чтобы не было времени думать.

Возле окошка билетной кассы он порылся во внутреннем кармане куртки, достал наугад несколько купюр, подумал, что должно хватить.

Билетная женщина с густо накрашенными губами и белым воротничком зачем-то спросила его, один ли он едет, и он сразу же начал врать, прямо как в фильме «Один дома», хотя это было вовсе не обязательно: он давно мог ездить без сопровождения. Однако Наума уже несло, и он кивнул в сторону: «Да нет, ну что вы, у нас школьная экскурсия, я просто билет потерял, и они отправили меня покупать новый. Вы не могли бы поскорее? Они без меня уедут, а учительница несет за меня ответственность, и я не могу ее подвести».

Тетенька выслушала его версию без особого интереса, но билет выписала, и стоил он не столько бумажек, сколько Наум достал, а ровно в два раза больше – пришлось порыться в кармане и достать еще.

И только когда зашел в поезд и осмотрелся, вдруг понял, что какая на фиг экскурсия, на нем ведь желтая курьерская куртка, а на спине рюкзак, и внутри недоставленный чей-то заказ.

Полдень стоял высоко, мало отличимый от полночи. Анна зашла в супермаркет на углу, крепко взялась за тележку и агрессивно толкнула ее вперед. Та, скрипя, поддалась. Разговор с Наумом выбил ее из колеи, но она все равно пошла в супермаркет – и потому, что дома не было продуктов, и чтобы в конце концов успокоиться. Это движение – толкать тележку вдоль ровных, лучами расходящихся от клумбы с зеленью и овощами прилавков – всегда действовало на нее умиротворяюще, но сегодня она никак не могла отойти – ни от новости о прогулах, ни от разговора с сыном.

Анна, прищурившись, рассматривала ценники и чувствовала себя старухой – квадратные стекла очков, которые она носила редко, но все же носила, только усиливали сходство. Масло подорожало, а возьмешь его – чистый маргарин, ни вкуса, ни запаха. Хлеб уже черствый – сразу, еще на прилавке. Сыр весь пластиковый и одинаковый на вкус, отличается только упаковками. Помидоры со вкусом бумаги.

Анна толкала телегу, сбрасывая в нее с полок безрадостные продукты, которые больше не приносили ей удовольствия, а ведь она помнила, что когда-то еда служила именно этому – радости. Через желудок, считала она, не то что лежит дорога к сердцу, желудок – это скоростная трасса в любовь. Было время, когда она кормила тех, кого любит, и с кем-то вкусно поесть тоже равнялось любви, касалось любви напрямую, попросту являлось ею. Анна устраивала званые ужины, часами стояла у плиты, почти не уставала, раскладывая салфетки, вилки и расставляя бокалы, она следила за кулинарными программами, иногда посматривала выпуски с Джейми Оливером на сайтах с крадеными фильмами, записывала в тетрадку семейные рецепты пирогов и заливного, то и дело покупала с зарплаты редкое: то какой-нибудь зеленый маринованный бамбук из корейской лавки, то щучью икру, то артишоки в банках, цветом похожие на бывшее когда-то живым из Кунсткамеры. Потом прошло.

В отделе сыров стало привычно холодно, ближе к пельменям заморозило совсем. Анна быстро пробежалась мимо станции молочной, накормив тележку йогуртами и молоком, которое не портится, сколько его ни храни, и наконец-то добралась до теплых бутылок всех оттенков бордово-коричневого.

Губы Хлои приобрели фиолетовый оттенок, когда она закрыла машину и быстрой, слегка неровной походкой отправилась прямо к отелю. У входа стоял Илья – судя по всему, стоял долго – и нервно курил, переступая с ноги на ногу.

– Давно ждешь? – спросила она, как будто это неочевидно.

Илья неопределенно покачал головой, щелчком выбросил окурок и уставился на ее фиолетовые губы.

Хлоя улыбнулась, и эта улыбка была как признание.

Илья сгреб ее в охапку и впился ей в губы. Она пахла вином – горько и южно.

Чайки орали неприлично. Хлоя вторила им – преступно. В номере стояла мгла – хоть глаз выколи. Серые блэкаут шторы рухнули сразу, как только они вошли, хотя это было не важно – снаружи все тот же блэкаут.

Позже уставшая Хлоя задремала, ловко угнездившись на плече Ильи, и тот, будто так и задумано природой, пришелся ей впору. Проснулась она от телефонного будильника – жесткий, чернильный перезвон, неприятный звук, как из таза. Хлоя вспомнила, как много лет назад покупала рингтоны. Ставила музыку вместо гудков. Нелепое развлечение и пошлость. Илья одним касанием вернул тишину, а потом блаженство – она не смогла устоять и выйти вовремя.

– Давай в следующий раз дома? – спрашивает вдруг Илья.

– Где дома? – пугается Хлоя.

– У меня. Или у нас. Я хочу, чтобы ты переехала в город и жила со мной.

Хлоя почти трезвеет от ужаса.

– Милый, мы же договаривались…

– Ты ведь понимаешь, что это безумие? – Илья вскакивает и начинает ходить голый по номеру из угла в угол. – Мы с тобой вместе уже сколько?

– Пять месяцев…

– Пять месяцев. Почти полгода я трахаю тебя и не знаю даже, как тебя зовут.

– Меня зовут Хлоя…

– Не болтай чепухи.

Хлоя поворачивается к нему спиной и начинает тихонько одеваться.

– Не хочешь разговаривать? Ну да, правильно, не разговаривай. Я тебе кто? Мальчик по вызову?

Хлоя едва не плачет, но нужно было сдержаться.

– Да, вот именно. Мальчик по вызову, понял. Так, развлечение.

– Не развлечение! Нет!

Хлоя поворачивается к нему, и слезы наконец бегут по ее щекам и дальше – по шее вниз.

– Не развлечение. Ты – важная часть моей жизни. Я знаю, что этого недостаточно…

– Так что мешает сделать так, чтобы всего было достаточно? А?

Хлоя молчит.

– Дай мне свою сумку.

– Что?

– Дай мне сумку, я сказал.

Хлоя смотрит на него с ужасом.

– Ну ладно, я сам возьму.

Хлоя садится на край постели и застывает, как будто ее парализовало. Внутри кричит и бьется женщина, которая сама виновата во всем, что с ней происходит, и сама довела до этого вот момента. До момента, когда Илья, полностью голый, хватает ее сумку и вытряхивает все содержимое на постель.

Ручки, скидочные карты, сигареты, тампоны повышенной впитываемости, таблетки от давления – не так уж давно выяснилось, что они ей нужны.

– Где паспорт?! – орет Илья.

– Что ты хочешь с ним сделать? – спрашивает Хлоя не своим голосом, на секунду решившая, что Илья хочет ее убить, а паспорт сжечь.

– Взять кредит, блядь, – говорит Илья. – Так где?

– В кармане пуховика, – говорит Хлоя все тем же выцветшим голосом.

Илья бросает сумку на кровать – туда же, где все ее содержимое, и идет к вешалке. Рывком срывает с нее пуховики, сначала свой, затем Хлои – и остервенело роется в нем.

– Во внутреннем, – бесцветно подсказывает Хлоя, и Илья выворачивает пуховик, как шкуру.

Наконец, находит паспорт, берет его и подходит к постели.

– Даю тебе последний шанс рассказать самой, – говорит Илья.

Лицо Хлои на уровне его живота. Он часто дышит, живот все еще влажный и липкий после любви. Хлоя мотает головой.

Илья кивает, открывает паспорт и молча сверяет, как таможня, фотографию на второй странице с опрокинутым лицом Хлои. Листает дальше, доходит до «семейного положения» и снова смотрит на нее. Затем закрывает паспорт и бросает ей на колени.

– Ясно, – говорит он. – Пиздец.

Илья стоит у окна. Хлоя смотрит ему в спину.

Знаешь, я не могу. Просто закончились силы. Смотрю на тебя и чувствую только усталость. Мой муж мне всю жизнь говорит, что я плохая жена. Начальство каждый день унижает меня и проезжает катком по моим принципам. Мать и свекровь упрекают, что я плохая дочь, плохая мать, плохая хозяйка. Мой сын считает, что я ненормальная. Можно я не буду хотя бы плохой любовницей? У меня в спине дыра – я пришла сюда, чтобы успокоиться.

– Прости меня, – говорит она тихо. – Я просто хотела, чтобы у нас была радость.

– Я очень рад, – говорит Илья через длинное тире, и Хлоя успевает подумать, что больше он не скажет ни слова. – Очень рад познакомиться с тобой, Анна Сергеевна. В следующий раз приходи по адресу: улица Зеленая, дом сорок три, квартира тридцать два. С вещами. Адрес запомнишь?

Хлоя идет к двери.

– И кстати, – говорит Илья ей в спину, прямо в растущую на глазах щель, так что слова его отдаются эхом. – Мне тридцать семь. Я массажист. И у меня есть дочь. Ее зовут Стефания. А бывшая жена живет в Снежногорске. Я приезжал тогда к дочери. В тот день, когда мы познакомились, у нее был день рождения.

Слова обрушиваются на Хлою сплошным потоком. Как будто она попала под ливень.

– Ты слышишь меня? Чего молчишь?

Хлоя кивает. Застегивает сапоги и поворачивается к нему. Ее лицо снова стало холодным и спокойным, как будто единственная живая эмоция, которая появилась там две минуты назад, уже погибла.

– Всегда хотела узнать, – спокойно говорит она, – массажисты возбуждаются, когда делают массаж?

– Что?

– Было у тебя такое?

– Господи, нет, конечно. Это же просто работа.

– Но иногда?

– Что «иногда»?

– Иногда возбуждаются? Если красивая женщина, расслабляющий массаж?

– Хлоя… Анна Сергеевна, да? Анна Сергеевна, ты больна.

– Ну что я такого спросила?

– Нет. Мой ответ – нет.

– Не верю, – Хлоя подходит к Илье и проводит рукой по его бедру. Илья напрягается. – Вот видишь. Не бывает такого, милый.

Илья двумя руками берет ее за плечи и разворачивает к двери.

– Все, – говорит он. – Хватит цирка. Улица Зеленая, дом сорок три, квартира тридцать два. Или приходи совсем, или уебывай.

Хлоя садится в машину и звонит Есе по громкой связи.

– Чего? – спрашивает Еся.

– Я очень люблю Илью, – выдыхает Хлоя, прикуривая сигарету. – Что мне делать?

– Блин, Аня, закусывать надо, ясно? Закусывать.

20

Без четверти шесть Хлоя подъехала к дому и припарковалась. Толя спустился встречать – в вытертых тапочках. Хлоя посмотрела на них даже как-то с нежностью. Необычное чувство.

– Сетки возьми, – попросила она, открыв перед ним багажник.

Толя вынул пакеты и, кряхтя, зашагал к подъезду с цветными рыбами. Этот мурал не так давно появился на доме и несколько украшал безжизненный серый пейзаж. Но Толя – в стоптанных тапках и вытянутых домашних штанах – смотрелся на его фоне еще более неподходящим, чем раньше.

– Тапки бы тебе новые купить, – сказала скорее себе, чем мужу, Хлоя, с взрывным грохотом захлопывая багажник. – Наум не появился?

В тесном скрипящим лифте Толя вдруг подался вперед и принюхался.

– Чего? – спросила Хлоя.

– Ты, что ли, за рулем ездишь пьяная? – удивился он.

– Рюмка коньяка! У меня давление вообще-то, – огрызнулась она.

– Ну Ань, – сказал Толя растерянно, – ну это уж вообще.

Дома Хлоя первым делом проверила комнату сына – тот дома не появлялся.

– Позвони Науму, – крикнула она Толе. – Днем он был в Мурманске.

– В смысле? Что он там делал?

– Он уже три недели не появлялся в школе.

Толя вырос в дверном проеме, и сразу же стало еще темнее. «Как у негра в жопе», как говорила бабушка Анны.

– А ты, что, только сегодня об этом узнала?

– А ты?

– Но ты же мать. И ты работаешь в той же школе, в которой он учится.

– Интересная логика.

– А что – нет? Вообще-то, ты первая, кто должен был заметить, что что-то не так.

– А ты? Почему ты никогда ничего никому не должен?

– Я работаю, Аня. Пока ты шляешься неизвестно где.

– Ты о чем?

Хлоя повернулась и посмотрела на него, заранее готовясь к тому, чтобы все отрицать.

– Ну вот сейчас ты куда собираешься? Ты же только пришла.

– Сейчас?

– Да, вот прямо сейчас.

– Прямо сейчас у меня педсовет сегодня. И мне надо собраться. Дай мне пройти.

В ванной она включила воду и попыталась успокоиться. Все на глазах рассыпалось в пыль. Со змеевика хищно смотрели колготки.

Чтобы попасть в церковь Архангела Михаила, нужно было подняться в гору. Хлоя замерла у подножия – церковь стояла на самом верху, в центре снежного пустыря, как праздничный пряничный домик. Сняла перчатку и достала из кармана телефон с картой – вход оказался сбоку, нужно было спускаться куда-то в подвал. «Секта», – решила Хлоя и шагнула в темный зев двери.

Внутри оказалось натоплено, по гулкому коридору разливались песнопения – за одной из дверей репетировал церковный хор, и она замерла, поддавшись окружающему теплу. Куда дальше идти, она не знала. В полумраке узкого коридора со сводами ее обогнал какой-то мужичонка в свитере и с добродушным спитым лицом, и Хлоя решительно пошла за ним, почуяв в случайном проводнике алкоголика.

В комнате, больше похожей на чулан, чем на место для собраний, стоял длинный стол, словно свадебный, во главе сидел мужчина в спортивном костюме. Он был похож на физрука, да и комната эта напоминала каморку, какая обычно бывает в школе за спортивным залом. Внутри стены постоянно что-то лилось, гудело и жило отдельной, скрытой от глаз жизнью. Стол, за которым сидел «физрук», был завален бумагами, тетрадями и книжками, как будто он и правда вот-вот начнет урок или будет принимать экзамен.

– Как вас зовут? – спросил он. – Вы можете не называть настоящее имя.

– Меня зовут Анна, – соврала Хлоя.

«Физрук» записал ее имя в тетрадь. Ровно, как на чистописании.

Его рябое доброе лицо внушало доверие, и Хлоя осторожно села рядом.

– А я Евгений, алкоголик.

Тем временем мужичок, который стал проводником Хлои, метал на стол шоколадные конфеты, коробку с чайными пакетиками и одноразовые чашки. Спросил у нее:

– Будете чай?

Хлоя от чая отказалась, хотя эта забота была ей приятна, и вообще ей уже нравился этот кружок, где тепло, и тихо, и шоколадные конфеты.

Время лилось за стеной, и Хлоя думала, что больше никто не придет, но неожиданно люди начали собираться – снимали мокрые от снега куртки, грели руки о чашки с горячим чаем, смотрели прямо и незлобно.

Наконец, церемония началась – «физрук» (и алкоголик) Евгений монотонно зачитывал текст, в котором говорилось, что каждому стоит помнить следующее: безвыходных ситуаций нет, справиться можно со всем и если кому-то нужна рука помощи, то вот она. И в доказательство поднял вверх руку.

– Давайте теперь познакомимся, – сказал Евгений. – Есть ли тут кто-нибудь, кто пришел в первый раз?

Хлоя кивнула.

– Есть ли тут кто-то, кто трезв меньше девяноста дней?

И одна молодая девушка (Хлоя никогда бы не подумала, что с ней что-то не так) сказала:

– Я. Двадцать восемь дней.

И все захлопали, как в театре.

Во втором акте этой пьесы следовало рассказывать истории. Ведущий сказал: «Когда мы начинаем говорить, давайте напоминать себе о проблеме, из-за которой мы все собрались здесь. Я Евгений, алкоголик, и я начну». Евгений-алкоголик, бывший физрук, рассказал о своей жене, о том, что раньше она уезжала на дачу, а он бухал с собутыльниками, а потом он пришел на группы и группы подняли его со дна.

Хлоя выдохнула, потому что ее история была нелепая и простая, а она боялась показаться человеком, у которого по сравнению с остальными проблем нет.

Евгений-алкоголик передал слово дальше, его поймала Снежана-алкоголик и рассказала о своем муже. Муж, конечно, тоже алкоголик. И Снежана с ним развелась, и вот – не пьет уже 28 дней. Тут все снова захлопали.

Третий акт.

Все это время Хлоя то и дело следила за красоткой, которая села не у стола, а у стеночки и первые полчаса встречи пялилась в телефон в золоченой оправе. Она писала кому-то, усмехалась в ответ на чьи-то сообщения, отбрасывала назад светлые вьющиеся волосы, делала селфи, вытянув перед собой идеальную длинную руку. «Лена-алкоголичка» – так она представилась, и вообще была единственная из всех, кто употребил феминитив. Хлоя за ней повторила, тоже сказала «алкоголичка», когда до нее дошла очередь, и Лена ей улыбнулась.

Лена-алкоголичка включилась в беседу дважды – один раз живо рассказала свою историю, а потом передала Хлое книгу. На обложке так и написано: «Анонимные алкоголики». Без прикрас.

«Я уже двенадцать лет не пью, – сказала Лена-алкоголичка, глядя прицельно Хлое в глаза как новому, свежему зрителю, заблудшей душе, которую нужно спасти. – А когда пила, это был трындец, и мне все время было плохо, но я не могла справиться. Однажды я пришла на группы и встретила девушку, она так легко говорила о своем опыте, что я просто вцепилась в нее, боялась отойти, чтобы не сорваться. Она стала моим "спонсором"[3], я даже ночевала у нее дома на полу, и с тех пор я ни разу не выпила».

Затем Лена-алкоголичка написала на форзаце книги свой телефон и, торжественно вручив ее Хлое, сказала шепотом: «Позвони мне».

Вид у Лены-алкоголички был цветущий и свежий. Вырез глубокий. А красный шарфик держался на блестящей брошке. Хлое очень хотелось прямо сейчас пойти выпить с Леной-алкоголичкой, пропустить с ней стаканчик в баре, а лучше два, и чтобы она вот так отбрасывала волосы назад, а ногу обязательно на ногу и смеялась. «Нам было бы очень весело», – подумала Хлоя, но вовремя очнулась.

– Здесь я мечтаю встретить хорошего парня. Это надежнее, чем в тиндере, – сказала Снежана-алкоголик и оглядела присутствующих мужчин, которые были мало того что женаты, так еще и не сильно свежи. – Потому что мне теперь главное, чтобы не пил.

Лена-алкоголичка кивнула.

Евгений-алкоголик прихлебнул из пластикового стаканчика.

Вдруг Хлоя услышала собственный голос: «Анна-алкоголичка».

Привет, Анна! Привет, Анна! Привет, Анна! – ответил ей глухим эхом весь собравшийся зал.

– Я устала, я несчастна, я всегда всем должна. Поэтому я пью.

Хлоя подумала, что это был самый короткий и неинтересный рассказ, и смутилась вдруг, но Лена-алкоголичка снова шепнула ей: «Подожди меня после группы», – а Евгений-алкоголик понимающе кивнул. Повисло неловкое молчание, и Хлоя поняла, что от нее ждут чего-то еще.

– Я всегда хотела завести дома животное, но все были против. Тогда я уговорила мужа поставить аквариум – я купила туда несколько маленьких рыбок, которые понравились мужу, и одну свою – побольше, очень красивую, она вся переливалась, словно январское сияние. Я могла часами смотреть на рыбок и успокаиваться, крупную рыбку я назвала Валерой. Как-то я заметила, что Валера подъедает маленьких рыбок, и однажды вечером он оказался в аквариуме один. Муж пришел с работы пьяный, увидел, что мелких рыбок нет, и устроил скандал, я сказала, что таковы законы природы, но муж сказал, что знает, что делать – достал Валеру из аквариума за хвост и попытался проглотить его так же, как тот сожрал его рыбок. Но Валера застрял у мужа в горле, я пыталась вытащить его, но в горло уперлись плавники. Теперь все считают, что я убила мужа, а у меня больше нет аквариума, чтобы успокоиться.

Все собравшиеся в ужасе смотрели на Хлою, явно не зная, как правильно реагировать на ее рассказ.

«А давайте помолимся?» – вдруг весело предложила Снежана-алкоголик, и все, благодарно выдохнув, встали в круг.

Хлоя взяла за руку своего проводника, Мишу-алкоголика, с одной стороны и толстушку Олесю-алкоголика – с другой, и все начали хором говорить: «Господи, дай мне смирение принять то, что я не могу изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого». Рука Миши-алкоголика была горячей, Олеси-алкоголика – ледяной, а Лена-алкоголичка подмигнула ей и кивнула головой на дверь.

Встретились они у выхода, на улице было хоть глаз выколи, под единственным фонарем кружился в бешеном танце вальсирующий снежок.

Лена-алкоголичка по-свойски взяла Хлою под руку, и они пошли вниз с горы – как старые подруги, оставляющие за спиной скучную вечеринку.

– Как впечатления? – спросила Лена-алкоголичка.

– Мне понравилось, – честно сказала Хлоя. – Очень дружелюбная атмосфера.

– Да… – рассеянно сказала Лена-алкоголичка. – Но ты ведь пьяная.

И Хлоя вздрогнула, как будто ее раскрыли на тайном задании.

Лена-алкоголичка покачала головой, и Хлоя вдруг заметила, что она без шапки.

– Это неправильно. Анонимные алкоголики – это же трезвенники, понимаешь? Мы ходим на группы, чтобы не сорваться.

– Прости, мне очень неловко, – сказала Хлоя виноватым тоном.

Лена-алкоголичка вдруг громко засмеялась и зажгла сигарету прямо под вывеской «На территории собора не курить».

– Дура, что ли? – спросила она, сжимая сигарету губами. – Да я смеюсь. Я знаю тут один неплохой бар, пойдем-ка выпьем.

И они пошли на свет. Теплый сияющий свет посреди бескрайней холодной ночи.

В баре было натоплено и светло, как в храме.

Хлоя и Лена, алкоголички, взяли себе по коктейлю (и сразу же по второму – чтобы два раза не вставать), и Хлоя спросила, зачем Лена ходит на группы, если это не помогает.

– Почему не помогает? – удивилась Лена. – Раньше я бы выползла отсюда пьяная в жопу и заночевала бы в сугробе, а по утру наглоталась бы таблеток. А сейчас смотри: сижу красивая и пью для настроения.

– Кажется, это как-то не так должно работать все-таки, – рассмеялась Хлоя.

– Да пофиг, как это должно работать, – говорит Лена и опрокидывает коктейль в себя, так что лед вываливается. – Главное, что там классное комьюнити. Хотя вот мужика не найти, Снежинка зря надеется. Все уже сбитые летчики. А еще знаешь, они там все такие, как будто их сразу нужно взять на руки и отнести в безопасное место. Им всегда все должны, особенно женщины. Спасать, заботиться, следить, чтобы не пил. А они могут ну просто быть, да?

Хлоя кивнула.

– Ну вот поэтому я одна, – довольно подытожила Лена. – А ты зачем эту дичь про рыб рассказала?

– То есть?

– Ведь это неправда. Я читала такую историю, тот парень получил премию Дарвина.

– Мне кажется, им понравилось.

– Да-а-а, – согласилась Лена. – Твой стендап удался, там любят безумные истории. Вроде как, знаешь, на этом фоне их проблемы – сущая ерунда и можно справиться.

– Ну, а что я могла сказать? Что всю жизнь наступаю себе на хвост? Недавно разрешила себе быть собой. И вот сюрприз – это никому не понравилось.

– Но муж-то жив?

– Жив-здоров. И даже не пьет.

– И рыб живых не ест, да?

– И аквариума у нас нет.

– Ни Валеры, ни маленьких рыбок.

– Ага. Ни Мити тебе, ни Жени. Бедная Дженни, бедная наша Дженни… – процитировала Хлоя стихотворение[4].

Телефон завибрировал, подпрыгивая по столу, и на экране возник Толя трехлетней давности. Хлоя брезгливо поморщилась:

– Легок на помине.

– Сбрасывай.

Лена легко управлялась с Хлоиной стремительно разваливающейся жизнью, и Хлоя радовалась, что наконец-то нашла нормальную подругу.

Но все-таки перезвонила ему из туалета – сложно быть женщиной, привыкшей все делать правильно.

– Чего тебе?

– Где тебя носит?

– Я же говорила, что педсовет. Чего?

– Достала эта ночная работа твоя.

– Ага.

– Еще б я понял, если б ты миллионерша была.

– Я просто тебя не слышу.

– Наум домой не пришел.

– Ясно.

– Ясно?

– Я предполагала, что он что-то такое выкинет. Ты звонил ему?

– Он недоступен.

– Мы поругались сегодня.

– Что значит «поругались»?

– Ну, я немного резко отреагировала на его прогулы.

– Это ладно, но где он сейчас?

– «Это ладно»? Ну, тебе всегда было все равно.

– Дура.

– Идиот.

– Алкоголичка.

– Импотент.

– Шваль.

– Мы закончили перекличку?

– И где он теперь?

– Не знаю. Наверное, в Мурманске. Завтра придет, не волнуйся. Я бы на его месте сегодня тоже не пришла.

– Так ты и не пришла.

– Иди ты знаешь куда.

– Когда я буду идти туда, ты будешь идти обратно.

Хлоя сбросила звонок и решительно направилась к их с Леной столику, чтобы выпить второй коктейль.

– У тебя что, понос? – спросила Лена, прищурившись.

– Почти, – кивнула Хлоя.

Писать хотелось ужасно.

Толя ждал ее дома с сердитым лицом.

– Я позвонил Науму двадцать девять раз.

– Телефон выключен?

– Как ты можешь догадаться.

– Послушай, я думаю, нам стоит немного подождать.

– Мать из тебя конечно…

– Господи. Ну вспомни себя в шестнадцать!

– Я не сбегал из дома. Может, потому что моя мать не шлялась по ночам…

– Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты пришла уже в себя.

– Я в себе.

– Не похоже.

Они помолчали – каждый на своей табуретке у грязного стола в крошках.

– Есть выпить у нас? – Толя открыл холодильник и уставился в него, как будто ждал ответа оттуда.

– Холодильник закрой. Вся выпивка в серванте.

Толя погремел бутылками в зале, потом вернулся к холодильнику и вытащил из морозилки запотевшую бутылку водки.

– Ах вот оно что, – сказала Хлоя. – Ну ладно, я спать.

– Иди, иди, спи, мать года. Выперла сына из дома и спать. Ну правильно, у тебя ведь их много.

– Кого?

– Сыновей, кого.

– Слушай, если умный такой, сходи за ним. Ты ведь знаешь, где он.

– Зато ты спокойна, как танк. А, скорее, ты просто бухая. Ну я попробую тот же метод.

И Толя налил себе водки – целый стакан.

– Закусывай, – передразнила его Хлоя, пока он, морщась, глотал.

Хлоя легла в постель прямо в одежде, но сон не шел. Она вспоминала Наума, маленького, в черном толстенном комбинезоне, внутри которого поместились бы два таких мальчика – привыкших терпеть. Однажды она тащила его в сад – метель не прекращалась несколько дней, колола глаза, они плелись с Наумом, спотыкаясь и утопая в снегу, она почти ничего не видела перед собой, а мальчик висел на ее руке, и она тащила его буксиром. Наум молчал всю дорогу, хотя в детстве был страшно болтлив, а Анна не замечала, захваченная главной целью – следовать по маршруту сквозь бурю.

У самого детского сада он начал похныкивать, но Анна, пытаясь закрыться от колючего ветра, просто прикрикнула на него в том смысле, что это он вообще-то сейчас будет есть завтрак в теплом детском саду, а она пойдет на работу – опять через этот снег.

В предбаннике она отряхнулась и впервые посмотрела на сына. Снег везде – ровным слоем на шапке, в капюшоне и на плечах, он был весь заметен, как в сказке «Морозко», а лицо полыхало красным. И потом Анна какое-то время себя ненавидела – что даже не взглянула на него, пока они шли.

На кухне стояла звенящая тишина. Толя сидел изваянием над пустым стаканом.

– Собирайся, пойдем, – сказала Хлоя.

– Куда?

– В полицию.

Ночью в отделении оживленно, как в приемном покое: заводили тех, кого сняли с акции протеста, – эти молчали, потом пьяных в крови – такие шумели и орали неприличное. На входе юная девочка в форме спросила, чем им помочь, и исчезла в неизвестном направлении. Когда они наконец пробились к дежурному, тот недовольно спросил: «А вам чего?» – поскольку были они непохожи ни на тех, ни на этих.

– У меня сын пропал, – ответил Толя, наполнив комнату водочными парами.

– И у меня пропал, – кивнула Хлоя, поздно заметив, насколько по-идиотски это звучит.

– Два сына пропало? – удивленно спросил дежурный. – Выражайтесь яснее, некогда мне ваши ребусы решать.

– Один, один, шестнадцать лет, – заверил его Толя, опершись на стену, с которой сразу же чуть не упала доска с объявлениями.

– Паспорт где его?

– Так… у него, наверное? – растерялась Хлоя.

– Ты смотрела? Я не смотрел, – сказал Толя.

– То есть вы не в курсе?

Хлоя и Толя стояли перед дежурным как нашкодившие дети, уже внутренне жалея, что пришли.

– Друзья есть у него? Куда он мог пойти? – вздохнув, спросил дежурный.

– Вроде бы нет у него друзей…

– А тот? Патлатый? – обратился Толя к Хлое.

– Ты о ком?

– Ну как его… Этот…

– Толь, я не понимаю так.

– Да ты, блин, вообще ни хера не понимаешь. Кто в школе-то работает?

– Ты бы объяснил нормально!

– А ты бы меньше пила!

Дежурный потер виски.

– А ну стоп. Это вам чё здесь – «Что? Где? Когда?»? Вы, я вижу, оба не слишком трезвые. Родители.

– Мы от ужаса, – сказала Хлоя.

– В чем он из дома вышел, скажите хотя бы, я ориентировку дам.

– Да мы не видели его вчера…

– Ну блядь… Вы издеваетесь?

Толя смотрел на Хлою, Хлоя на дежурного, железная стрелка тяжелых настенных часов чиркнула и перевалила за полночь.

– Уже было с ним такое? – еще раз вздохнув, спросил дежурный.

– Не было.

– А с вами?

– Что именно?

– Чтоб вы бухие были.

– С ней да, – молниеносно встрял Толя, когда не нужно.

– То есть систематически выпиваете?

– Нет, – сказала Хлоя. – Не систематически.

– Ну зачем врешь-то? – гадко спросил Толя, и Хлоя вспыхнула.

– Ты зачем это все?!

– Слушайте, господа хорошие, – взмолился дежурный, – вы если сцены сюда пришли закатывать, то давайте дома. Без вас башка трещит.

– Вы сына будете искать? – спросил Толя.

– Нет, – отрезал дежурный. – Идите проспитесь, пока я вам опеку не вызвал. Приходите ночью, пьяные в говно, несете хуйню какую-то. Он от вас сам, наверное, ушел. И правильно сделал.

21

День, когда исчез Наум? Давайте говорить «уехал». Потому что никуда он не исчез. Это Аня исчезла. А в тот день она была сама не своя. Это, конечно, понятно. У вас есть дети? Но я так понял, она еще винила себя, потому что сама на него накричала. Она пришла поздно. И сразу начала на меня орать. Да как вам сказать. Не то чтобы часто орала, но время от времени. Как любая женщина. Думаете, нет? Мы поругались тогда, я тоже был на нервах. Никакого рукоприкладства. Просто поорали, и она уехала. Я не знаю куда. Я не стал ее останавливать. Хотя, может быть, я немного… Словом, я тоже был не в себе.

Анна начала волноваться не сразу: с подростками такое случается – она знала это, потому что часто имела с ними дело. И с их родителями. Конфликты случались разные, дети взбрыкивали, Анне звонили: «Анна Сергеевна, это мама Петровского, он сегодня был в школе? А то дома его до сих пор нет». «Анна Сергеевна, это мама Ивановой, подскажите телефоны ее подруг, не можем дозвониться». Анна понимала, что все это поза и способ обратить на себя внимание, но у понимания этого был предел. В частности, временной. Наум пропал сутки назад, телефон не отвечал, она начинала волноваться по-настоящему. Теперь Анна сама пошла тем же путем – начала обзванивать родителей его несуществующих друзей. Ночной поход в полицию с Толей был жестом отчаяния другого рода – им надо было сделать хоть что-то вместе, чтобы не убить друг друга ненавистью.

Пока Анна звонила и задавала один и тот же вопрос без всякого результата, Толя сбегал в доки, потом на заброшенную электростанцию, где, по его мнению, мог тусоваться такой человек, как Наум, который вообще никогда нигде не тусовался. Ребята там были, но не сын. Сказали, чтобы он шел, дядя, смеялись в спину. Толя вернулся и лег на диван – а что еще делать? Где-то в груди у Анны начинало кипеть раздражение.

Что бы сделала Хлоя?

Хлоя закрыла сервант и взбесилась сразу же.

– Так и будешь лежать? – спросила она.

– А что предлагаешь? – Голос Душнилы был тихий и оттого еще более неприятный.

– Иди ищи, – коротко и холодно сказала Хлоя.

– Он не грибы, – отозвался Душнила с глубин матраса. – Это ты во всем виновата. И вчера ты уверяла, что волноваться не о чем.

Хлоя даже замерла от неожиданности, задохнулась от возмущения.

Потом стащила с него плед и заорала:

– Ты идиот? Дебил, что ли? Сделай хоть что-нибудь! Вообще бесполезное ты существо. Сын у тебя уже в школу месяц не ходит, а теперь и вовсе сбежал, треплет нервы нам, просто издевается, а ты лежишь, как пролежни.

Ярость переливалась через край, выпито было столько, что опасно прикуривать рядом.

Толя смотрел на Хлою с ужасом, но молчал, потому что переживал небывалый шок, а потом встал и, размахнувшись, вмазал ей по щеке, но не сильно. Просто противно.

Хлоя схватила пальто и выбежала на улицу, опрокинув с размаху дверь на соседку, и та закричала ей вслед нехорошее.

Щель в спине все росла, обнаруживая черное, злое дно, как будто бы гниль пошла и поздно уже латать.

На бульваре остановилась, чтобы отдышаться, вызвала такси и сразу же выпалила адрес Ильи – а чей же еще?

Илья удивился, что поздно, но дал войти.

В тесной прихожей он сразу же снял с нее все – она и руки помыть не успела, – легко поднял и отнес в спальню. В спальне темно. Пока он двигался на ней – ритмично, быстро, как обычно, под музыку, она от всего отключилась, выставила реальность за дверь. Злость в ней сменилась страстью, и страсть застелила глаза.

Вечность спустя, после короткого крика и яркого всполоха, Илья перевернул ее на живот, и она еле успела спрятать свой нервно дрожащий хвост.

Илья дышит ей в затылок, упирается горлом в ее подушку и говорит: «Останься со мной, уходи от мужа, живи со мной». Голос звучит приглушенно, впрочем, Хлоя вообще в каком-то полуобмороке, как будто вкололи новокаин. «Как я уйду?» – спрашивает она, переворачивается и ловит губами длинную яремную вену, уходящую вниз по его влажной шее.

– Как я уйду? – спрашивает она. – У меня ведь сын. И он, кстати, пропал.

– У тебя есть сын? – с удивлением спрашивает Илья, поднимаясь над ней, как верхняя крышка пресса. – Ты говорила, у тебя нет детей.

– Разве? – нежно говорит Хлоя и тянет его за шею вниз, тянет, тянет, как камень, на самое дно, как русалка тащит под воду зазевавшегося моряка. И в щель забивается всклокоченная простыня, она это чувствует, ей больно, но она не подает виду. – Ты просто не спрашивал.

Илья кладет ей на горло горячую ладонь, чтобы она ослабила хватку. И снова спрашивает:

– У тебя есть сын?

Но Хлоя не отвечает. В это мгновение она думает только одно: а может, и правда? Может быть, правда уйти к нему, собрать вещи, объяснить все Толе, приехать сюда – на улицу Зеленую. Не так уж это и невозможно, если подумать, и, может быть, ей даже удастся взять с собой Наума, он, в конце концов, не недвижимость и точно не пропавший без вести.

22

Наум вышел из вагона в расстегнутой куртке, неуверенно осмотрелся. В Питере он был в раннем детстве, ездил со школьной экскурсией – точнее, с классом матери, она своих иногда вывозила. Все в той поездке были его постарше, вообще не обращали на него внимания, мать просила: ну подружись с кем-нибудь, почему ты не играешь с мальчиками, ну что ты в самом деле. Наум стеснялся, не знал, чем себя занять. Помнит длинную очередь в Эрмитаж, и свои замерзшие ноги, и как мать сказала ему: «Ты у меня какой-то дикий». Наум запомнил, это слово ему шло, оно напоминало сильных, свободных животных, индейцев, древние племена, и стало понятно: он просто другой вид.

Позже, когда ему подарили ноут, он сразу завел себе почту и всякие другие аккаунты и везде назвал себя диким – dikiynaumchik13 собака и все остальное – и ему ужасно нравилось, когда он играл или оставлял комментарии, чувствовать себя кем-то другим.

Дженни (jennyfree) его понимала – она говорила, что он другой, этим другим его видела и с этим другим дружила. И он не мог, он просто не мог потерять единственного человека, который его рассмотрел.

Люди шли по перрону и толкали его сумками и локтями, один мужик даже спросил: «Чё встал, как вкопали, шагай!» И Наум, покачнувшись, пошел, поправив на сутулой спине желтый курьерский ранец. Ранец был ему не по размеру – как первый школьный портфель, в нем гулко болтался заказ, последний, что он не донес. Ему потом звонили несколько раз, хотели узнать, что с заказом, но он выключил телефон и даже не знал, что будет – штраф, наверное, и увольнение, но это уже неважно. В Мурманск он не вернется, а тут его все равно не найдут.

Наум зашел в здание вокзала, нашел какой-то «Бургер Кинг» и пристроился у стенки. Курьерская форма давала ему право сидеть где угодно, будто он ждет заказ. Нужно было зарядить телефон, чтобы позвонить Дженни, а еще он вдруг понял, что ужасно голоден – со вчерашнего дня ничего не ел, про заказ забыл – только сейчас вспомнил. Он снял куртку, включил телефон в розетку и открыл свою желтую торбу. Внутри оказался странный набор: гель для душа «Морозная свежесть», бритвенные станки и ватные палочки, а еще сливочное масло, багет и банка икры. Еда в наличии, но есть нечего. Похоже, украл чье-то свидание: кто-то хотел помыться, побриться и сделать бутерброды с икрой, но вмешалась судьба в виде Наума, бегущего на поезд. После бессонной ночи в плацкарте Науму тоже не помешало бы помыться, побриться и что-нибудь съесть, и он, отломив кусок от багета, побрел по вокзалу в поисках душа.

Телефон ожил и затрясся от пропущенных вызовов – мать, отец, мать, отец, мать, мать, мать. Наум испугался, выключил телефон обратно, он столько всего уже сделал – достаточно дикого, чтобы сдаться, попасться, дать слабину.

Душ нашелся, но раздеваться в нем не хотелось – холод гулял по кафельному полу в разводах мыла и чужих волосах. Наум заплатил 100 рублей, аккуратно пристроил на туалетном подоконнике свою торбу и куртку, зашел в кабинку и снял все, что посчитал возможным – футболку и свитер. Он осторожно выпустил воду из крана, почти как джинна, ладонью протер под мышками – сначала гелем (тот пах хорошо, как одеколон и заснеженный лес), потом водой и вытерся длинным шматом бумажного полотенца.

Наум нагнулся и подставил под воду голову – волосы тут же потяжелели и налипли ему на лицо. Он смотрел на пол сквозь мокрые пряди волос – вода затекла под ботинки, черные ручьи исчезали в сливе. Какое-то время он так постоял, провожая их взглядом, а потом, все еще стоя раком, порвал упаковку с бритвами – три раза по три лезвия, лучше для мужчины нет – и начал сбривать свои волосы от затылка к ушам, а потом от ушей ко лбу.

Волосы давались плохо, бритва то и дело застревала, он постоянно вытаскивал набившиеся в нее волосы, менял одну на другую, и туалетная тетенька уже пару раз приходила, стучала и спрашивала, долго ли он, пора бы и честь знать.

– Я скоро, – сказал Наум, и правда через какое-то время вышел – как новобранец.

– Ой, – только и сказала туалетная тетенька. – А такие волосы были красивые.

– Н-начинаю новую жизнь, – сообщил ей Наум. – А вы не з-знаете, в какой стороне двадцать седьмая линия?

– Это тебе на станцию метро «Василеостровская», – улыбнулась ему туалетная тетенька и махнула рукой куда-то в сторону улицы.

«На остров», – мечтательно подумал Дикий, шагая к метро по материку.

Снег успел насыпаться Науму за шиворот, пока он, плутая по улицам, выискивал нужный дом. Навигатор включить не мог – пришлось ориентироваться на местности, как раньше, просто глядя на номера домов и наворачивая лишние круги. Адрес Дженни он выучил наизусть еще на почте: сначала открытку отправил, теперь решил этой открыткой стать. Дженни всегда говорила, что ему сюда надо, и вот он здесь, ему казалось, она обрадуется.

Наконец он нашел нужный дом, вход, как он догадывался, со двора, а снаружи туда решетка. И, конечно, закрыта, а кода Наум не знал – чтобы отправить открытку, не нужен код. Наум потоптался какое-то время возле калитки, почувствовал вдруг, что продрог, и просто нажал цифры наобум. Перед встречей с Дженни хотелось отдышаться, согреться, а потом позвонить сразу в дверь, чтобы она удивилась и обрадовалась, и не успела опомниться.

– Кто там? – раздался недовольный голос.

– Курьер, – быстро ответил Наум, и даже, в принципе, не соврал.

Калитка, взвизгнув, открылась, и он бегом проскочил внутрь, как будто она прямо сейчас захлопнется, разрубив его пополам.

Во дворе были залежи снега, досок и ржавой арматуры, покрытой посеревшим, обратившимся в лед полиэтиленом, и Наум обошел его кругом, чтобы найти нужный подъезд – «парадную», как сказала бы Дженни, хотя парадного здесь не было ничего. Щербатые стены дома покрыл черный пыльный налет, на честном слове держались бумажные объявления: «девочки», «интернет», «настрою компьютер». Наум обнаружил нужный подъезд – над ним были цифры 10–26, и где-то среди них 18-я квартира, горячая точка на теле холодного города.

– Ты, что ль, курьер? – услышал он голос, а затем увидел и женщину – она смотрела на него из окна третьего этажа.

– Ну да, – несмотря на рюкзак у него за спиной, в котором лежало чужое свидание, голос звучал неуверенно.

– А чего стоишь? Ты к кому вообще?

«Вот пристала», – подумал Наум, а вслух сказал:

– Я к Вел-л-личко.

– К Женьке, что ли?

– Да я принес им… – и Наум осекся, а потом вдруг вспомнил: –Ик-к-кру принес!

– Икру? Красиво жить не запретишь! А мой-то курьер где? – хмыкнула собеседница и захлопнула форточку.

– Да я не в-в-в этом смысле! – закричал Наум. – Я из Мурманска!

Но любопытная соседка уже его не слушала. Зато, на счастье, в нужный подъезд пришел настоящий курьер – с такой же, как у Наума, желтой сумкой, видимо, тот самый, которого ждали на третьем этаже.

Восточный человек в огромных варежках смерил Наума взглядом и открыл дверь.

– Иди, брат, – сказал он, пропуская Наума вперед.

В этих своих одинаковых куртках они и правда были как братья.

Дверь в квартиру Дженни оказалась огромной. Коричневый кожзам от пола до потолка, Наум стоял, задрав голову. И еще она оказалась запертой, то есть никто не открыл, когда он решился и позвонил. Но было бы странно, сказал Наум сам себе, она, наверное, в школе, еще ведь только двенадцать. Он спустился вниз на пролет, к окну, присел возле батареи и сам не заметил, как задремал.

– Наум? – какой-то невысокий парень в очках и расстегнутой серебристой куртке легонько коснулся его плеча и отпрянул.

Наум вскочил, испугавшись, что пацана за ним прислала мать.

– Ты кто?

– Что ты здесь делаешь? – спросил незнакомец улыбаясь.

Наум молчал. Парень был странный, и, как Наум ни пытался его вспомнить, факт оставался фактом – он его не знал.

– Ну хорошо, – кивнул парень. – Давай тогда познакомимся.

Звучало очень по-маньячески. Наум подумал, что еще не поздно сбежать, тем более что парень был мелкий – ниже его, наверное, на голову и выглядел не слишком серьезным противником.

– Я Дженни, – выдавил из себя парень, и было видно, как тяжело ему даются эти слова. – То есть Дженни – это я.

И протянул руку.

Наум офигел – и это еще слабо сказано. Пол под ним пошатнулся, затошнило даже. Руки он парню не подал, и тот нерешительно опустил свою обратно в карман.

Наум рассматривал парня со смесью недоверия и злости: очень тонкое и бледное лицо, очки расфуфыренные, как будто со взрослого снял – в изящной черепаховой оправе, пухлые губы, волосы длинные – конечно, не фиолетовые, просто серого мышиного цвета, собраны резинкой в пучок, рубашка цветастая под серебристой курткой, джинсы узкие, как будто лопнут сейчас на яйцах, ботинки массивные – Дженни прислала ему фотку, сказала, что это «ньюроки» с «Алика», – и это, пожалуй, единственное, что было правдой.

– Не веришь? – спросило нечто, которое было Дженни еще полчаса назад, а теперь стало ничем – все испарилось, исчезло, превратилось в дерьмо.

– Да н-н-нет, чё, – сказал Наум, прищурившись. – Верю. Только б-б-блядь.

– Я понимаю, это сложно понять… – начал было парень и сделал шаг к Науму, но тот отшатнулся, как от наступающего огня, чуть не вошел спиной в мусоропровод.

Женя замер.

– Ты извини, я, наверное, сразу должен был сказать, но ты бы не стал тогда со мной общаться… Правда?

– П-п-правда, – твердо сказал Наум. – Б-б-больной ублюдок.

– Нет, – сказал Женя и снова потянулся к Науму. – Нет, нет.

Лицо Наума исказила брезгливая мина.

– Не п-п-подходи ко мне, долбоеб.

– Да послушай, я ведь Дженни, что изменилось? Ты же приехал, потому что я тебе сказала!

– С-с-сказала, блядь?

– Сказала… Ну хочешь: «сказал», если тебе так легче. Ты мог вообще никогда меня не увидеть. Я была… окей, был – я был тебе лучшим другом все это время. Скажешь нет?

– От-т-твали.

– Но ведь ты сюда ко мне пришел. Я твой лучший друг. Ну посмотри на меня. Рассмотри во мне Дженни.

И Женя снова двинулся на Наума, а тому уже было некуда отступать.

Наум зажмурился, выставил вперед руки и сначала просто оттолкнул Женю, но тот снова шагнул, и теперь уже Наум молотил его руками куда придется, не глядя, плача и шмыгая носом:

– Чертов урод, урод ты! Урод! Где Дженни? Где мне ее рассмотреть? В роже твоей пидорской? Я же любил ее, сука ты, сука!

Остановился он только тогда, когда очки в черепаховой оправе хрустнули под его подошвой, и он, пнув парня, который все это время никак не сопротивлялся, растоптал их окончательно, еще и попрыгал.

Женя сидел на нижней ступеньке, зажимая нос ладонью, из носа на бетонный пол капала жирная бордовая кровь.

Наум развернулся, подхватил свою сумку и побежал – сначала вниз по лестнице, а потом на улицу, дверь аж отлетела к стене.

И только выбежав из двора, вдруг понял, что пока орал, даже не заикался.

Наум умылся снегом, почти перестал рыдать, когда из окна вдруг показалась отмудоханная рожа этого дебила и сказала: «Сегодня в восемь на Севкабеле стендап. Открытый микрофон. Ты ведь хотел, сходи, тут недалеко».

Наум повернулся спиной, плюнул в снег, какое-то время смотрел на покрасневшие костяшки пальцев. Потом повернулся к окну. Этот смотрел.

– П-придешь? – спросил Наум зачем-то.

Женя смотрел на него, согнувшись, вот-вот вывалится из окна.

– Ты сбежал, что ли? – наконец спросил он.

– Нет, – отрезал Наум, надевая шапку на свою тяжелую злую голову. – Я с родителями тут, они в отеле.

– Ясно, – кивнул Женя и улыбнулся. – Ты бы предупредил, Дикий. А то так резко приехал, как моча.

Наум, развернувшись, пошел по улице.

– Женьк, тебе, говорят, икры привезли? – крикнула соседка из своего окна.

– Чего? Какой икры, теть Кать? – удивился Женя.

– А что с лицом-то, Женек? – спросила тетя Катя.

– Поскользнулся, – ответил тот, захлопывая окно.

Наум завернул за угол и замер в нерешительности, надо было как-то переварить все произошедшее, поверить в это, понять, что делать дальше. На мгновение он даже подумал вернуться и сказать правду – что он тут один, что у него нет денег и он не ел со вчерашнего дня, что он сбежал, сел в поезд, украл заказ, что родители ищут его, а он отключил телефон, что все, чего он хотел, – увидеть девочку, которой никогда не существовало, и виноват в этом только этот мудак, только он, который сказал, что нужно поехать сюда, и вот – он приехал.

На улице все еще сыпал снег. Наум вышел за калитку, чертыхаясь, пошел по линиям к порту – какой-то прохожий подсказал ему дорогу. Он ненавидел себя и злился на Женю, какой же он идиот, какой бред…

Линии казались ему бесконечно долгими, они все длились и длились, текли как вода к сливу, но упирались в тупики. Постепенно темнело, Наум читал вывески и названия магазинов, хотелось лечь и поплакать, а больше всего хотелось есть.

Наконец ему удалось слиться с какой-то веселой толпой, ему показали Севкабель, и тут он уже сориентировался – увидел рекламу про открытый микрофон и сквозь ветер, дующий с моря, прорвался в какой-то бар.

Снова подумал про Дженни – сначала с нежностью, потом аж выругался вслух, как вспомнил, что нет никакой Дженни – нет и не было никогда.

Внутри пока было немноголюдно, но тепло и можно присесть. Наум сбросил торбу, задвинул ее ногой под стол и придвинул к себе меню. Денег осталось катастрофически мало – разве что на обратный путь, нужно было что-то придумать, но думалось плохо, и Наум тупо смотрел в него несколько минут.

К столу подошел парень с закрученными кверху усами. Смотрелось комично, но Науму даже понравилось.

– Поесть или как? – весело спросил он.

– А за с-с-стендап у вас п-платят? – неожиданно спросил Наум.

– А ты комик? – засмеявшись, спросил усач.

– Ну так. П-п-почти, – ответил Наум, покраснев.

– На микрофон запишись тогда. – И усач подвинул ему картонный треугольник с номером телефона. – Чаю принести тебе?

– Мне бы п-п-пива, – неожиданно сказал Наум. – И картошку айдахо.

Усач, усмехнувшись, кивнул и сказал:

– Ну раз ты комик, паспорт не спрашиваю!

– А можно с твоего п-позвонить? – попросил Наум как-то совершенно по-детски. – Ну, чтобы на микрофон з-записаться.

Он начал заикаться еще сильнее, заметно нервничал, но телефон включать было нельзя.

Усач показал ему знаком, чтобы подождал, затем вернулся к барной стойке и оттуда позвал:

– Иди, малой, звони. И пиво заодно возьмешь свое.

Наум неуверенно подошел к стойке, Усач выставил перед ним сначала пиво – пенка еще не до конца опала и лежала красиво, как мыльная, а потом телефон – обычную «трубку», на которую, наверное, звонили, чтобы забронировать стол.

Наум шмыгнул носом, покрутил трубку, почувствовал себя дураком. Вспомнил, как однажды ходил в «Музей СССР» и там вертел круглый диск телефона – этот был почти такой же невнятный.

– Сюда вот нажми, – возник рядом улыбающийся Усач. – На трубочку сначала, дальше код с восьмерки…

Наум покраснел, но кивнул и сделал все, как было велено. На том конце провода долго не брали, потом отозвались.

– Д-добрый д-день, – начал Наум, стараясь сказать все как можно быстрее. – Я б-б хотел записаться на с-сегодня, в б-бар на с-стендап.

– Сколько лет?

– А с-сколько можно?

– Чего?

– В-восемнадцать, – на всякий случай соврал Наум, и Усач снова усмехнулся.

– Имя?

– Н-Наум.

– Окей. Сегодня ты в очереди четырнадцатый, понял?

– Д-да.

– Ну до вечера, – и в трубке раздались гудки.

Наум почувствовал себя увереннее: отпил пива (пенные усы смешно покрыли его верхнюю губу, на которой никаких усов еще не было), пересел за столик и стал ждать картошку. Он разомлел и развалился, вытянув вперед ноги в грязных мокрых ботинках, когда Усач принес глубокую тарелку с красными от паприки жареными дольками картофеля, от которых исходил горячий чесночный дух.

Наум набросился на тарелку, как голодный пес, кидал дольки в рот руками, обжигаясь, дуя на них и вытирая пальцы о штаны, и Усач смотрел на него из-за стойки чуть ли не с умилением.

Но стоило опустошить тарелку, как на Наума накатило отчаяние: Дженни нет, идти ему некуда и даже шуток как следует у него нет.

Что он будет говорить со сцены четырнадцатым?

Сложно смеяться, когда на душе раздрай.

Наум попробовал вспомнить все, над чем смеялся недавно: видосы и выступления других комиков, даже дурацкие комедии, но ничего не складывалось в голове.

– П-простите, у вас л-листика не найдется? – спросил Наум Усача, и тот молча вырвал ему лист из блокнотика, в который официанты обычно записывают заказ.

– Ручку дать?

Наум кивнул.

Некоторое время совсем ничего не писалось.

Наум смотрел, как с ботинок стекает снег – грязная лужа на грязном полу.

«Я сижу на стуле, а подо мной лужа…» – записал новоявленный стендапер.

В кафе стали постепенно собираться люди. Дело шло к ночи, а Наум так и не знал, где будет ночевать, – тьма сгущалась над его головой, и он судорожно соображал, реально ли прямо сейчас одолжить у кого-нибудь денег и может ли это помочь, когда ты несовершеннолетний в чужом городе.

Сначала, конечно, был разогрев. Парень, который представился как казах, пытался шутить и веселить публику, задевая то одного, то другого нелепыми комментариями, вставляя мат после каждого слова. Наум от ужаса покрылся испариной.

Он записывал на своем клочке бумаги неуверенные мысли, шутки никак не шутились, он думал о Дженни, о том, что было бы проще, пожалуй, если бы она умерла, чем тот факт, что ее и вовсе не было.

Боль прожгла его снова, и так неожиданно, что он удивился: у него в спине рос как будто штырь, который нужно было достать, чтобы хотя бы вздохнуть полной грудью, дышать было трудно.

В какой-то момент слезы подошли слишком близко, Наум не выдержал и, воспользовавшись паузой на сцене, выскочил в туалет, где его вывернуло всем, что он только что съел и выпил. Опустошенный и мрачный, как туча, Наум вернулся на свое место. Рядом с ним сели какие-то девчонки, в кафе оказалось битком.

Почти всех комиков он прослушал, просто не мог сосредоточиться, а Усач заботливо принес ему еще одно пиво со словами «тебе нужно». Наум благодарно выпил его практически залпом.

– А теперь! – завопил казах, и Наум вздрогнул. – Следующий комик. Встречайте Наума!

Наум неловко встал, чуть не опрокинул пустой стакан, кажется, такие называются пинтой, а потом на ватных ногах побрел к сцене. Он зачем-то нацепил на себя куртку и рюкзак, как будто в нем было что-то важное, хотя кроме икры и геля для душа внутри не было ничего, и встал к микрофону, который оказался для него слишком высоко.

Казах немного поправил стойку, и Наум замер, оказавшись лицом к лицу с ослепляющим лучом софита.

Зал засмеялся сразу же и зааплодировал. Кто-то спросил:

– Заскочил между заказами?

И Наум кивнул, благодарный за то, что его заметили.

В куртке было жарко, по спине тек пот, но он дрожащими руками поднес к глазам бумажку и начал по ней читать, как в школе во время доклада:

– Однажды моя мать шла по улице, и ее спросили, потому что она слишком красивая: «Скажите, вы из компании "Орифлейм"?» А она сказала: «Нет, я из компании алкашей»…

Зал смеялся, правда, смеялся, возможно, просто над ним, он не знал, но почти ничего не видел – свет бил ему в глаза, в спину давило обидой, но он мог поклясться почти наверняка: за все время, пока говорил, он не заикался.

После выступления Усач похлопал Наума по плечу, сквозь куртку он почти не чувствовал этого, но был благодарен. Выпил еще полстакана пива, все еще тряслись поджилки.

Кто-то сказал ему: «Молодец, для первого раза супер!» – и он инстинктивно улыбнулся, хотя мог сейчас только плакать.

Дженни не существовало, и вот он один – в огромном чужом городе зимой, и хотя она (он, они, оно) не просила его приезжать именно к ней, он почему-то не мог ее (его?) простить – и от этого было больно.

Наум что-то пробурчал Усачу о том, что заплатить сейчас не может, и тот добродушно махнул рукой, сказав: «Иди спать, дружок, поздно уже». «Дружок» хотел было ответить, что идти ему совершенно некуда, но не мог больше ни оставаться, ни говорить.

Наум вышел из кафе, не оборачиваясь, как был мокрый и в расстегнутой куртке, и ветер с моря тут же сшиб его с ног, и он наклонился, чтобы поймать равновесие. Понял, что где-то посеял шапку, но возвращаться в кафе не мог – весь день сегодня и без того был сплошным унижением.

– Пусть так, – говорил он себе под нос, все равно его бы никто не услышал, даже если бы захотел. – Пусть так. Зато у меня получилось.

Наум свернул за угол, снег летел ему прямо в лицо, и он зажмурил глаза. Улицы все перепутались, он считал, что идет на вокзал, но не был уверен. Телефон включать по-прежнему не хотелось, нельзя запалиться.

Теперь Наум боялся не только увидеть пропущенные от родителей, но и переписку с Дженни – всю эту гребаную ложь – с самого первого слова и до последнего.

Мороз был легкий, но все равно Наум уже подмерзал, хотелось скорее в тепло и забыть этот нескончаемо длинный день – почти двое суток, если считать от остановки, где его застал звонок матери.

Наум посмотрел на тусклые электронные часы на одном из заводских домов, похоже, это была проходная – полвторого ночи. «Транспорт уже не ходит, наверное», – подумал он. Снег все валил и валил, идти по тротуару было тяжело, Наума болтало и заносило, поэтому он шагнул на проезжую часть и пошел по накатанному колесами асфальту.

Вдруг что-то столкнуло Наума с дороги, даже не понял сразу что, упал рюкзаком на поребрик, не сгруппировавшись толком. Он открыл глаза и сквозь снежную бурю с трудом разглядел перед собой чью-то черную куртку и белую руку, сжатую в кулак.

– Слышь, – сказал стоявший над ним, – деньги есть?

– Н-нет, – ответил Наум, с горечью заметив, что опять заикается. Но тот, другой, и не думал сдаваться.

– Жаль, – сказал кто-то зло. У слов был привкус металла. – Мы проверим, не возражаешь?

Кто-то тряхнул его за куртку, приподнял и начал шарить по карманам. Наум старался разглядеть лицо, но все вокруг было черное, и только снег из-под фонаря вылетал бесцветный, но очень блестящий.

– Опа! – услышал он чей-то довольный голос. – А говорил нет. Нехорошо врать.

Наум хотел поднять голову и сказать, что он сам не местный и практически без гроша и очень хочет уехать, пожалуйста, можно он уедет? Но ничего сказать не успел – отлетел в снег. Удар пришелся ему в подбородок.

Снег обжег его – и на мгновение Наум даже почувствовал облегчение, как будто все кончилось и есть решение: просто лежать здесь, пока не замерзнет.

Он все же попробовал встать вопреки всему – неравной злой силе и даже собственному желанию, но кто-то ногой безжалостно отправил его обратно. Ребро заныло. Потом он увидел, что этих злых стало несколько, они окружили его неразборчивым плотным кольцом.

– Д-двенадцать месяцев, – зачем-то сказал Наум, и несколько ног стали охаживать его по бокам, одна попала в лицо. Губам стало горячо, и Наум обрадовался, что не замерзнет, но кровь остывала быстро. Снег налипал на нее и немного гасил боль.

Наум закрыл глаза.

– Харэ, – сказал вдруг кто-то из нападавших. – В сумку глянь еще, и пойдем.

Наум почувствовал, как кто-то стаскивает с его спины рюкзак, который так славно самортизировал, когда его уронили в первый раз, но сил сопротивляться не было.

– Зырь, икра! Жаль, что без шампусика! – сказал кто-то и начал сумку топтать.

Наум слышал эти глухие звуки и от каждого удара съеживался. Ему было жаль сумку, он с ней сроднился, хотя никакой ценности она больше не представляла, и жаль себя, но он лишь плотнее зарылся лицом в снег и наконец заплакал – горячими слезами мальчика, у которого ничего не осталось.

23

Хлоя сидит с Ильей на кухне, смотрит, как он наливает вино – себе и ей, кажется, это уже вторая бутылка или третья, она сбилась со счета. Часы на микроволновке показывают полвторого, нужно бы поспать хоть немного, но Илья и не думает ложиться.

Он ходит по кухне голый по пояс, на поясе болтается расстегнутый ремень и звякает каждый раз, когда двигается. Он вообще весь состоит из специфических звуков – про запахи Хлоя старается не думать, зная, что они потом точно будут отдаваться болью. Но звуки: когда Илья ел, у него слегка прищелкивала челюсть, когда он спал, он издавал негромкий свистящий звук, о плотную грудь его, когда он двигался – особенно на ней, все время гулко бился большой жетон, не военный, не настоящий, а так – выпендрежный.

И ремень этот – широкий и тоже выпендрежный – все время был расстегнут и звенел, потому что Илья надевал джинсы сразу после секса, если была не ночь и они шли пить куда-нибудь дальше, причем на голое тело и не застегивал.

Если они встречались утром, Илья варил ей кофе в отельной кофемашине, и та дребезжала.

Если вечером – он быстро и шумно расправлялся с пробками.

Еще он смеялся громко и неаккуратно, как гиена, но ей нравилось. Ей все нравилось в нем – так видишь человека только когда влюблен. Видишь многое, и некоторое – нехорошо, неуместно и некрасиво, но ты прощаешь и умиляешься, это примерно такая же уловка природы, как безусловное принятие новорожденного младенца. Вот он не спит, и кричит, и памперсы, но ты любишь его, любишь, все тебе нравится в нем, даже то, как пахнут его какашки.

– Так, значит, у тебя есть сын? – снова спрашивает Илья, хотя Хлоя уже пожалела, что дала слабину и рассказала ему что-то, чего он совсем не должен был знать. – И когда ты планировала мне об этом сказать?

Илья злится. Хлоя пытается его понять и не может – ведь они обо всем договорились на берегу. Что они просто встречаются, и это радость, и он не должен знать о ней ничего – кто она и как живет, и все остальное личное, а сын, безусловно, очень личное – почему же он нарушает договоренности?

Но, с другой стороны, Наум пропал, а Хлоя здесь, потому что ей нужна помощь, нужно поговорить, нужно уткнуться в его плечо и почувствовать себя в безопасности и хоть на время избавиться от давления и чувства вины. Хотя, по правде сказать, виновата во всем этом Анна – злая и несдержанная, неприятная женщина, злая и неумная, но не будет же Хлоя сейчас все это объяснять.

– Не хочешь мне все объяснить? – с вызовом спрашивает Илья и ставит перед ней бокал с вином.

Нет, Хлоя не хочет ничего объяснять – она поняла это точно.

– Чего ты тогда от меня хочешь? – спрашивает Илья.

Хлоя молча пьет из бокала.

Илья начинает закипать.

– Зачем ты пришла сюда?

«Потому что люблю тебя».

– Я ясно сказал тебе, чтобы ты пришла сюда жить, а не просто трахаться.

– Я пришла, потому что ты мне нужен.

– Ну нет. Так не бывает. Я сказал тебе: если любишь – живи со мной и расскажи мне все.

Хлоя чувствует себя загнанной, как всегда, хвост неприятно трепыхается внизу – бьет по табуретке.

– Как я уйду? – снова спрашивает она, протягивает руку и в знак примирения касается пальцами рельефных вен в самом низу его живота. Это всегда срабатывало, но сегодня Илья отпрянул, как будто рука ее и сама она в целом испортилась и стала заразной, неприятной и чужой.

– Пойду, – говорит Хлоя и выходит из кухни осторожно, чтобы Илья не заметил хвост.

– Стой, – вдруг говорит он и протягивает руку, чтобы остановить ее, и Хлоя, конечно же, поддается. Поворачивается к нему и смотрит на него долго, целую вечность, и он смотрит, как будто увидел впервые. Они молчат, но Хлоя знает, что между ними выросло какое-то ледяное плато и растопить его теперь почти невозможно. Вот, думает она, вот так всегда: я буду гладить твои жесткие волосы, целовать твои горькие губы, а ты меня – убивать. Я буду молчать тебе в шею, буду держать твои пальцы, крепко, скользко, а ты меня – проверять на прочность. Я буду укрывать тебя одеялом, а сама замерзать, покрываясь крупными мурашками, заметными под пальцами, ты будешь сжимать крупные вишни моих африканских сосков (это ведь ты сам так сказал) и брезгливо морщиться, потому что тебе это больше неинтересно.

Что? Спрашивает Илья. Что. И это не вопрос. Это тире, чтобы прервать затянувшееся молчание. Азбука Морзе пустоты.

Хлоя делает шаг назад, собирает волосы в хвост, выходит неряшливо, отовсюду торчат петухи. Надевает майку на голое тело, обходит Илью, замершего посреди кухни, и выходит курить на балкон. Илья идет следом, молча протягивает ей куртку, но она не берет, поворачивается спиной. Тогда он бросает куртку на перила, обхватывает ее сзади крепко, даже не продохнуть.

– Долго ты будешь играть со мной? – дышит ей в ухо Илья. – Я тебя не понимаю. Говори на моем языке, слышишь, говори со мной.

И вдавливает Хлою в перила. Она хватается за них, чтобы не упасть. Железные прутья оставляют следы – красные, даже сквозь майку. Все кружится перед глазами: дома, пустые улицы, корабли. Куртка срывается вниз. Следующая – она.

Илья заталкивает Хлою обратно в квартиру, прижимает к холодной северной стене лицом. Она не сопротивляется. Он задирает майку на ней и снимает свои звенящие джинсы. Хлоя молчит. Длинная рваная щель в ее гладкой спине расширяется, обнаруживая позвоночник.

Илья не замечает ее спины, он прижимается к ее спине животом и не чувствует ничего, кроме ярости.

– Раз ты приходишь за этим и только за этим, – говорит он угрожающе.

Потом приподнимает ее и входит – она поджимает хвост, но Илья не замечает и этого. Хлоя бьется о стену щекой – раз, второй, третий.

Илья стонет – громко, животно, жадно дышит ей в ухо, плюется ее волосами.

– Я не люблю тебя, поняла, – говорит он. – Я тебя не знаю.

– Да, – говорит она стене.

– Долбаная алкоголичка, – говорит он, вбивая ее в стену, как молоток гвоздь.

– Да, – говорит она стене.

– Пошла ты на хуй, – говорит Илья, скидывает ее с себя и уходит в ванну.

Хлоя некоторое время стоит все так же, прижавшись щекой к стене, слышит, как в ванной льется вода – долго-долго, как ниагарский водопад.

Потом она натягивает обратно майку и все остальное – трусы, штаны и свитер. Снова собирает растрепанные волосы в хвост, пьет на кухне вино из горла – танинное, терпкое, теплое.

Когда она в прихожей надевает сапоги, Илья выходит из ванной. На нем снова джинсы, они звенят.

– Завтра до двух я буду ждать тебя здесь, – говорит он. – Придешь – будем жить вместе. И сына твоего найдем. Не придешь – чтобы я больше тебя не видел.

Хлоя смотрит на Илью и улыбается. Он говорит:

– Ты совсем ебанулась, да?

Но она молчит. Так же молча выходит за дверь, спускается вниз и идет искать куртку под балконом.

Наум пытается встать, но каждое движение причиняет боль. Он упирается руками в снег, те дрожат и ничего уже не чувствуют – в основном от холода. По щеке куда-то за шиворот течет липкая теплая струйка, мальчик облизывает губы – они опухли и онемели, как будто в них вкачали обезбол. Но при этом больно.

Наум делает над собой усилие и все-таки поднимается, сначала стоит, согнувшись, упершись руками в колени, затем выпрямляется и от боли едва не кричит. Бок саднит, внутри все тоже остро откликается на каждое движение, а он всегда был немного неловкий, и движения никак не могут прийти к единому ритму, чтобы Наум мог контролировать их и меньше травмировать себя.

Наум расстегивает желтую куртку рывком – под ней его собственная не застегнута, – задирает свитер и смотрит на живот. Справа и слева чернеют наливающиеся синяки.

Он подбирает с земли измятый и истоптанный рюкзак – тот потерял форму, превратился из мягкого куба в плоское бесформенное нечто, и какое-то время Наум всерьез думает о том, чтобы набить его снегом. Потом кое-как расправляет его и пытается надеть на спину, но это ужасно больно – руки никак не удается развести в разные стороны. Тогда он со злобой бросает рюкзак в урну. Тот не влезает, и Наум пытается давить на него рукой, но безуспешно. Тогда он сдается, забрасывает его на плечо и плетется в сторону вокзала. По крайней мере, предполагает, что вокзал там, куда он идет.

Кровь неприятно застыла корочкой на лице, теперь любая эмоция причиняет не только боль, но еще и отвращение – это неприятное ощущение, как будто на щеки и губы налили клей. Левый глаз не очень открывается, но сейчас ему хватит и правого.

Наум вдруг видит круглосуточный магазинчик – товары первой необходимости, заходит туда и приветливо, как ему кажется, спрашивает, где вокзал, но продавщица шарахается от него и машет рукой, как будто он привидение.

«Пива не продам», – ко всему прочему говорит она, и Наум отступает, хромая, обратно к двери и лесенке, как будто действительно зашел за пивом. Наум подозревает, что с разбитым лицом придется сложно. Поэтому он накидывает на голову капюшон – сразу два, от одной куртки и от другой, через боль натягивает на подбородок и нос ворот внутренней куртки и идет дальше в надежде кого-нибудь встретить и не напугать.

Наконец, Наум видит мужчину с собакой и почти бежит к нему – и потому что замерз, и потому что больше никого на улице нет, и он чувствует, что это последний шанс.

– С-с-скажите, – говорит он, легонько трогая мужчину сзади за плечо, – с-с-скажите, п-п-пожалуйста, где вокзал?

Мужчина оборачивается, собака лает, ей не нравится, когда ночью подходят со спины к ее хозяину, и Наум невольно думает, что лаять она решила слишком поздно, если бы у него был сейчас с собой нож и он имел бы такое намерение, то всадил бы уже этот нож в спину, собака бы не заметила.

– А вам какой вокзал-то нужен? – спрашивает мужчина.

Наум рад – вроде бы не боится.

– Мне в М-м-мурманск надо, – говорит Наум, и мужчина уже разглядывает его с интересом.

Он успокаивает собаку и спрашивает:

– А что с лицом-то у вас?

– Упал, – говорит Наум. – С-с-скользко.

И сам не знает, почему соврал – просто так обычно делают смелые парни во всех фильмах.

– Понятно, – говорит мужчина. – Но я бы все же предложил вам зайти обработать раны.

И берет осторожно его за локоть, но Наум взвизгивает от боли.

– Н-н-не надо, – говорит он, – не надо, лучше п-п-просто, пожалуйста, с-с-скажите, где вокзал.

Он чувствует, что смертельно устал от этого города.

– Вокзал там, – говорит мужчина, мгновенно теряя к нему интерес. И машет рукой в сторону.

Наум быстрым шагом уходит в указанном направлении – хромая, но все-таки быстро, каждый шаг отражается гримасой на его лице, но он больше не прикрывается воротом, просто хочет скорее дойти. Через какое-то время блуждания по темным улицам он наконец видит указатель на вокзал и почти бежит туда. Ног он уже не чувствует совсем, руки тоже заледенели.

На вокзале Наум садится на лавку, с трудом вытягивает ноги и первое время не может согреться – совсем, да и в здании вокзала не так уж жарко.

Потом его клонит в сон, и он закрывает глаза, но не тут-то было – кто-то трясет его за плечо, и это, конечно, дежурный в ментовской форме.

– Слышь, чё разлегся тут? Не гостиница.

– Я п-п-поезда жду, – отвечает Наум, но на табло поездов дальнего следования в этот час и пару ближайших нет ничего.

– В другом месте жди, понял. Тут не ночлежка. Ругают меня.

– А где, н-н-например? Мне негде п-п-просто, – начинает хныкать Наум, потеряв последнюю волю.

– В соседний зал иди, там пригородные. Первая электричка в пять тридцать, может, прокатит.

Наум, снова кряхтя как дед, поднимается в три приема с лавки.

– Хорошо тебя уделали, – с каким-то даже восторгом говорит мент.

Наум с трудом собирает себя вертикально и бредет в соседнее здание не оглядываясь.

Электричка и правда приходит в половину шестого, Наум садится в нее без билета, денег у него больше нет, ребята, которые его разукрасили, забрали себе за труды.

Пустой и мрачно холодный состав едет в неизвестном Науму направлении. Он дал себе слово, что сядет в любую, самую первую – просто чтобы поспать. И некоторое время, когда она уже тронулась, пристойно сидит, прислонившись лбом к холодному заиндевевшему стеклу.

Он вдруг думает, что нужно было пойти в метро и кататься туда-сюда по красной или синей ветке – он видел на схеме, они самые длинные. И чуть не плачет, что эта мысль не пришла ему раньше.

И вдруг сразу сдается как-то, и ложится – одним движением раскинув себя по лавке, и даже радуется, что так ему это ловко удалось. Потом он спит – долго, а когда просыпается, электричка все еще едет где-то среди лесов, и перед ним на лавочке сидит какая-то старушка, и Наум удивляется, что за окном еще стоят сумерки, хотя она говорит ему:

– Проснулся? Ну молодец, пора. Уже семь часов.

24

Внутри – нервно натянутая струна. Так бывает всякий раз, когда бессильна, а что-то свербит и не дает жить спокойно, и нужен какой-то шаг – прямо сейчас, немедленно, бегом. Анна сидит на уроке, смотрит сквозь учеников – в стену. Стена зеленая, на ней трещины. Анна смотрит в стену так, что трещина вот-вот разъедется и станет шире и стена рухнет и обнаружит за собой новую стену – следующий класс. Допустим, физики. Анна устала. Срочно – выйти. Откройте учебник, говорит она себе вслед, на странице двадцать четыре и читайте параграф. Руки дрожат мелкой дрожью. Это все стресс, думает она, закрывая дверь в класс, мне просто нужно найти Наума, его нет уже третий день, нужно сделать так, чтобы все снова было как раньше. Анна прячется в ученической душевой, которая так душевой и не стала, а стала обычной хозяйственной кладовкой, спотыкается в темноте о жестяное ведро, и оно кричит, как раненое. Вонючая тряпка морщится под ногой. Анна пытается сбросить ее, но проклятая крепко вцепилась в каблук. Прямо так – с тряпкой на каблуке, у опрокинутого ведра Анна садится на корточки, нашаривает под раковиной ржавого цвета бутылку из-под кваса и жадно глотает: раз, два, три. Горло обжигает – не сильно, но достаточно, чтобы закашляться.

Хлоя осматривается – глаза привыкли к полумраку. Проходит к матовому окну с тонировочной пленкой, за которым сплошная серая мгла и фонари, сбрасывает туфли (одна падает мягко, почти неслышно), забирается в колготках на край пыльного душевого поддона и, встав на цыпочки, дергает за веревку фрамуги. Та поддается – падает вниз со стоном и клубами снежного дыма. Хлоя выуживает из кармана пиджака пачку ментоловых сигарет и закуривает – первая же затяжка вызывает внутренний шторм. Но она продолжает – почти насильно.

Хлоя топит сигарету в совершенно сухом сливном отверстии, спрыгивает с поддона и, цепляя туфли пальцами ног, кое-как надевает их. Выскакивает в длинный извилистый коридор, в котором скрипят и подрагивают холодные лампы дневного света. В классе шумно – никто не читал никакой параграф, кое-кто спит, кто-то рубится в настолку, но самая большая группа сгрудилась вокруг телефона, как у костра, – прильнули и смотрят видео. Хлоя прислушивается – голос знакомый. «Когда твоя мать алкоголичка, ты не обязан хорошо учиться, – говорит голос. – Вот спросит она меня: что ты получил за контрольную? А я отвечу: больше знаешь – крепче пьешь». Хлоя подходит ближе, и ребята рассыпаются, как тараканы от внезапно зажженного света. «Я слышал, что среди женщин много шопоголиков. И всегда говорю, что моя мать тоже шопоголик. Ведь она каждый день покупает бутылку».

– Выключишь, может быть? – говорит Хлоя хозяину телефона так, как будто мальчик с экрана ей незнаком.

Кто-то берет телефон и нажимает на боковую кнопку, и все замолкает.

– Во-первых, это бездарно, – говорит Хлоя медленно, смакуя каждый звук. – Во-вторых, – говорит она, и на всякий случай хватается за спинку стула, потому что земля слегка пошатывается, – несмешно.

Класс замирает. Но Хлоя вдруг улыбается.

– Продолжим урок, – весело предлагает она. Садится за стол. И только сейчас замечает, что за каблук все еще крепко держится грязная половая тряпка.

Анна выходит из серого здания школы. Оно бетонным куском лежит на теле Земли. Анна смотрит на нее птичьим взглядом. Сверху это буква П. Ее класс где-то в правой ножке табурета. На подоконнике стоят цветы – зеленые точки, почти неразличимые с высоты. В короткой куртке зябко, Анна прячет лицо поглубже в шарф – пахнет прошлогодней пылью, может, осенью. Осенью она впервые шла здесь к Илье – впереди было много радости.

На выходе из ворот Анна сталкивается с Ильей, тот хлопает дверцей машины прямо перед ее носом.

– Ну, привет, что ли, – говорит Илья и смотрит на нее как-то дерзко и одновременно затравленно. – Не пришла, значит? А я узнал, где ты работаешь. Видишь, это несложно.

Анна осматривается, как будто проверяя, точно ли к ней он обратился.

– Молчишь? – Илья подходит близко, почти вплотную, и она чувствует его запах – парфюм, сигареты, кожа.

Анна делает шаг назад.

– Подожди, – говорит она.

Чувствует, как кровь поднимается все выше и выше, взбирается по ногам и ребрам, пульс становится частым, она вся покрывается испариной. Илья замирает от неожиданности.

– Потом, – говорит она. – Потом. Извини. Не сейчас.

И почти бегом проходит мимо него, ныряет в арку девятиэтажки и прыгает на подножку автобуса. Илья стоит ошарашенный.

В автобусе Анна проделывает стандартный ритуал: достает из сумки кошелек, из кошелька проездной, прикладывает к валидатору. Тот довольно мигает. Как пакман, съевший жертву.

Анна садится на свободное место у окна, прямо над колесом, и старается успокоить пульс. Потом достает телефон, набирает Толю:

– Я нашла его, – говорит она. – Я его нашла. Он в Питере. Пожалуйста, съезди за ним.

Анна смотрит в окно, мутное – запотело и поцарапалось. После внезапной встречи с Ильей она прислушивается к своим ощущениям и не находит там ничего, кроме неприязни, которая раздражает ее, словно тесный лифчик, впивающийся в кожу. Она проводит пальцами по лбу – кожу покрыла испарина, хотя на улице стоит мороз. Анна тянет шарф, едва себя не придушив, расстегивает пуховик – все равно душно. Под лопатками дребезжит болезненное напряжение – так бывает всякий раз, когда у нее давление. Все случилось одновременно – и Наум, и Илья. Анна хватается за гадкое это чувство – презрение к человеку, из-за которого всё это – что «это» она, к слову, и сама не знает – происходит с ней.

Вспоминает, как выходит обычно из отельных номеров – холодных и неприкаянных, с дурацкими подушками, пыльными углами, искусственным холодным светом. Грязные эти ковры, которые не оттереть. Всякий раз, покидая их, она чувствует одновременно опустошение, злость, сожаление, нежность и отвращение. Слишком много чувств за одно короткое мгновение. Всякий раз, расставаясь с Ильей, Анна умирает от передоза и становится сама не своя.

25

Когда Наум протер глаза и вспомнил все, что с ним произошло этой ночью, он пришел к выводу, что прятаться далее невозможно, что единственный выход – позвонить родителям, но тут же понял, что телефона у него больше нет. Он судорожно стал придумывать выход, но выход совсем никак не находился, и хуже всего было то, что с каждой минутой он вспоминал все больше.

– Можно мне п-п-позвонить? – спросил он старушку, которая все еще с нежностью смотрела на него.

– Позвони, – кивнула старушка и осталась сидеть как ни в чем ни бывало.

Науму показалось, что все это не по-настоящему, что все это сон – длинный, дурной и абсурдный, он облизал свои разбитые губы и коснулся синяка на плече – нет, кажется, взаправду.

– У вас есть т-т-телефон? – совершил он еще одну попытку.

– А! – обрадовалась старушка, как будто бы что-то вспомнила. – Нет, телефона у меня нет. Но ты сходи, поищи, – предложила она, кивнув на редких пассажиров электрички.

Наум прикинул, что утром в будний день за город могут ехать только пенсионеры или такие, как он, но стоило попытаться.

Он поднялся, морщась от боли, и спросил старушку, кивнув на пустой и мятый рюкзак:

– П-п-посмотрите?

Просьба была нелепой. Никому в этой утренней стылой электричке не нужен был его рюкзак, тем более в таком состоянии. Но Наум как-то сросся с ним за эти два дня, к тому же нельзя было оставлять здесь ничего своего – чтобы не возвращаться.

Потом он пошел по вагону. У самого тамбура на двухместной лавке спал восточный человек в оранжевой жилетке. Наум решил, что это дворник или какой-то ремонтник. Он часто видел, как восточные люди звонили домой: они всегда держат смартфон перед собой, говорят по видео, громко смеются. Наум потрогал его за плечо.

– Эй, – позвал он негромко. – Эй, вы спите?

Человек в спецовке с трудом разлепил глаза и с удивлением посмотрел на Наума.

– Чё? – спросил человек. – Проверить?

– Что п-п-проверить? – растерялся Наум.

– Документи проверить?

– А. Нет-нет. Мне п-п-просто позвонить. Телефон. У вас есть телефон?

– Телефон? – снова просил человек с той же самой интонацией, что и до этого.

– Позвонить, – Наум перешел к пантомиме – приложил большой и указательный палец к уху. Ему казалось, это международный жест.

– А! – сказал вдруг ремонтник с интонацией, как у старушки. – Ти хочиш звонить?

– Да, – сказал Наум, радуясь, что теперь все наладится. – Хочу. Звонить.

Человек расстегнул свою куртку и выудил оттуда старенький потрепанный смартфон. На экране – фото трех маленьких девочек, тоже восточных.

– Дочи, – довольно объяснил восточный. – Дочи мои.

– Симпатичные, – сказал Наум. – Разблокируете?

Восточный нарисовал пальцем на экране какую-то замысловатую фигуру по точкам и протянул телефон Науму, указывая им на скамейку напротив:

– Здесь сиди. Звони.

Наум подчинился.

Под внимательным взглядом владельца телефона он уставился на девочек. У одной были ярко-зеленые бусы, вторая прижимала мишку к груди, третья, самая маленькая, стояла, насупившись. И у всех троих вились волосы – крупными завитушками, как у него, пока он не побрился.

Ни одного родительского номера Наум не помнил.

– Чё? – спросил восточный.

Наум помотал головой.

Единственный номер, который он, к своему ужасу, вспомнил, – номер Дженни.

Наум поморщился от мысли о том, что придется звонить ему, но вариантов не было.

– С-сейчас, – сказал он восточному. – Извините, я вспоминаю.

Потом набрал номер.

– Алло?

– Это… Это я, Н-наум.

– О боже, Наум! Куда ты пропал? Чей это номер?

Голос на том конце звучал взволнованно. Наума опять затошнило, он с трудом подавил желание повесить трубку.

– Н-неважно. С-слушай, ты можешь с-связаться с моими род-дителями? В соцсетях поищи там… М-может, через школу…

Но Женя не дал ему договорить:

– Спокойно, Нум, твои родители тебя повсюду ищут, они вчера связались со мной, я рассказал им про клуб. Где ты сейчас?

– Тебе з-звонили мои род-дители?!

– Да… Знаешь, наверное, они порылись в твоих переписках, но слушай, это неважно, просто скажи, где ты!

Наум покрылся испариной от мысли, что родители читали его переписку с кем-то, в кого он был влюблен… А потом позвонили и узнали, что это парень.

– Н-неважно, где я, – отрезал Наум. – С-скажи им тогда, что я буду ждать на вокзале. Что у меня т-телефон украли.

Восточный нетерпеливо дырявил глазами Наума.

– Чё долго, – сказал он, показывая на часы.

– Щас, – бросил ему Наум и сказал в трубку: – Ты понял меня?

– Нет, Наум, – сказал Женя стальным голосом, – так не пойдет. Ты скажешь мне, где ты, я вызову такси, ты приедешь ко мне и будешь ждать у меня, ага? И я сейчас же позвоню твоим родителям.

Наум окончательно сдался и чуть не заплакал.

– Где мы? – спросил он у восточного и тот пожал плечами, тогда Наум крикнул старушке через всю электричку: – Мы где?!

И та ответила:

– Рощино проехали…

– Пиздец, занесло тебя, милый, – сказал Женя в трубку, и от этого «милый» Наума опять затошнило. – Выходи на следующей и жди на станции такси. Думаю, оно там будет одно и нескоро.

Наум протянул трубку восточному, и тот нетерпеливо схватил и приложил зачем-то к уху, а там Женя – все еще висел на проводе.

– Чё? – в своей обыкновенной манере спросил он.

– Проследите, чтобы он вышел на следующей, – попросил Женя.

– Хуй-на, – громко сказал восточный и нажал на красную круглую кнопку. Экран снова заполнили девочки. – Спать я буду.

Наум похромал обратно к старушке и своему нетронутому рюкзаку.

– Спасибо, – сказал он ей, подхватывая желтый комок. – Я пойду.

– Давай, давай, – сказала старушка, все также мягко улыбаясь. – Вот тебе, поешь на дорожку.

И она протянула Науму яблоко, как в той сказке про Ивана-дурака, которому Баба-яга в лесу яблоко дала, чтобы оно катилось колбаской и показывало дорогу. А может, это и вовсе клубок был. И дурак тут Наум, а совсем не Иван. Дурак, идиот, мудила.

Наум прижался лбом к стеклу двери, прямо к надписи «Не прислоняться», и смотрел, как проносятся стволы деревьев, – долго-долго, пока не закружилась голова и не объявили скрежещущим голосом нужную остановку.

26

Они вошли громко, весело, как будто с мороза, и прихожая сразу же наполнилась светом, как бывает зимним спокойным вечером – желтым, в семейном кругу, когда заканчивается сумрачная тьма и наступает праздник, и голоса, и, возможно, радость, словом, что-нибудь – после долгого молчания. Анна вслушивалась в слова, в их радостный гул, чувствовала, как сантиметр за сантиметром проходит оцепенение, как расслабляются мышцы, поняла вдруг, как устала. Выяснилось – в эту самую минуту, – что она смертельно хочет спать, просто лечь, зажать ногами бессмысленное в эту батарейную жару одеяло, свернутое жгутом, – зимой всегда топили как черти, – и забыться сном, и даже громкие голоса из прихожей ее не разбудят. На пороге появился Наум.

– М-м-мам…

Вошел осторожно, позвал тихо, как будто и правда боялся ее разбудить, как будто не было сомнений, что она могла вот так спать – пока его не было дома и никто не знал, где его искать.

Анна вскочила, порывисто обняла его, буквально вцепилась, как самка, которая вырывает своего детеныша у дикого зверя. Как медведица, она начала вдруг рычать, и выть, и плакать, и Наум не знал, что делать, поэтому просто говорил: «Ну хватит, п-прости, хватит, п-прости».

Анна отстранилась, посмотрела в его лицо, сплошь покрытое синяками, уставилась на рассеченный нос с запекшейся кровью и снова его обняла, обхватила руками, почти что повисла, и Наум зажмурился от боли – сквозь куртку мать не видела, что он весь такой же красивый, не только лицом, и любое прикосновение сейчас причиняет ему боль. Он должен был потерпеть, и он терпел, как в детстве, – такой вот послушный мальчик.

Толя прошел мимо спальни, не глядя – сразу на кухню. Анна слышала привычный звук хлопающего холодильника – раз, два, – конечно же, с первого раза Толя не мог ничего найти, а может, не мог совсем, потому что глаза его сейчас были закрыты, он тоже давно не спал.

– Там пельмени в морозилке! – крикнула Анна, как будто очнувшись.

– Где ты был? – спросила она у Наума, все еще держа его за руку, как будто боялась, что он снова куда-то исчезнет.

– Я п-п-поехал выступать в Питер, п-понимаешь, – сбивчиво начал Наум. – Но потом на меня н-напали…

– Как напали?

– Да п-п-просто, гопники какие-то. Тел-л-лефон сел…

– Что значит выступать, Наум?

Анна села, почувствовав тошноту.

– Ну хватит, м-м-мам.

– Ты можешь рассказать, почему именно в Питер? Куда ты там ездил, к кому? К тому мальчику?

Наум посмотрел на нее с презрением.

– С-с-слушай. Тебе не все рав-в-вно? Я очень устал. Мне н-н-надо было, и все.

Анна молчала.

– Что ж, – сказала она, проходя в ванну тенью. – Надо так надо. Но мог же предупредить.

Наум смотрел в пол на свои грязные носки. От него даже пахло как от собаки после дождя.

Анна зашла в туалет и склонилась над унитазом. Все в доме замерли на позициях. Анну рвало, Толя сидел на табуретке в кухне и курил, Наум пошел в свою комнату и лег на кровать ничком, не раздеваясь. Вода под пельмени почти что выкипела на плите.

Анна умылась, почистила зубы. Вышла из ванны и, почти не замечая волн на линолеуме, прошла на кухню. Распахнула шторы – в окнах «Пятерочки» мигали всеми цветами разноцветные огоньки.

Стоя лицом к окну, спиной к Толе, сказала куда-то – трубам ТЭЦ, кораблям и морю:

– Кипит.

И потом еще кое-что:

– Я полюбила другого человека.

Толя сидел как статуя в музее античности.

– Пойду спать, – наконец сказал он. – Посуду потом помою.

27

Илья позвонил в дверь не сразу, сначала какое-то время стоял перед ней, раскачивался с пятки на носок. Не решался нажать на звонок, заносил руку и опускал ее, потом чертыхнулся, толкнул плечом дверь на балкон подъезда и вышел, закурил. Холодный воздух обжег его, на голову сразу и тяжело рухнуло почерневшее небо, как намокшая тряпка. Он щелчком выкинул бычок вниз и вернулся к двери.

Нажал на звонок и сжал кулаки – костяшки побелели.

Дверь открыл мальчик.

Мальчик как мальчик. Подросток. В носках. В штанах с вытянутыми коленками. В футболке бесформенной, оверсайз. Лицо покоцанное и выбрит как зэк. Илья неосознанно провел рукой по своим аккуратно подстриженным волосам. Он любил, чтобы аккуратно. Хлоя… Он сам споткнулся о ее имя, даже как будто порезался, но мысль бежала дальше: она любила гладить его по голове, особенно когда только из парикмахерской.

Мальчик смотрел на него с неприязнью, но это обычное свойство подростков.

– Вам к-к-кого? – спросил парень.

И Илья слишком поздно подумал, что нужно было заготовить какое-нибудь вранье.

– Я к матери твоей… – сказал Илья как можно более развязно. – Она же дома?

Подросток вдруг странно взглянул на него и крикнул, не оборачиваясь: «Па-а-а-ап?»

Илья мог сбежать, но остался. Ноги вросли в цементный пол.

В проеме двери появился небритый мужик в дурацких вельветовых штанах.

– Вы кто? – спросил он.

Илья молчал. Что сказать? Друг? Любовник? Коллега? Черт его знает, есть ли у нее коллеги-мужчины. Пауза затянулась.

– Она дома? – беспомощно спросил Илья, уже понимая, что ее здесь нет.

– А-а, кажется, я понял. – Мужик сделал шаг назад и потянул за собой сына. – Зайдите, на кухне поговорим.

Илья переступил порог. Он так часто представлял, что придет к ней и заберет ее с собой. Ему было любопытно, как она живет и с кем, но теперь все это потеряло какой-то смысл. Он был незваным гостем в чужом доме, еще одним человеком в носках.

Подростка мужик выслал в комнату, и тот с не слишком довольным лицом скрылся за дверью, обляпанной какими-то наклейками.

– И закрой за собой поплотнее, не для твоих ушей! – крикнул ему вслед мужик, а Илья отметил про себя, что это глупость – заранее просить подростка не слушать что-то, что ему очевидно хочется послушать.

– Толя, – сказал мужик и протянул Илье руку. – Муж Ани.

– Да, я знаю, кто вы, – задумчиво сказал Илья, пожимая руку.

– А это ее сын, – махнул Толя в сторону комнаты. – Вы в курсе, что у нее есть сын?

– Недавно узнал, – кивнул Илья.

– Ну вот. Как-то так. Выпьете?

Илья кивнул. Он не понимал, как так получилось, что он выпивает вдруг на обшарпанной кухне с мужем своей любовницы. Тоже обшарпанным, кстати. Трехдневная небритость Толи была Илье неприятна.

Тем временем гостеприимный хозяин поставил на стол рюмки и плеснул в них водку из запотевшей бутылки.

– Закуска, к сожалению, только такая, – сказал Толя и выставил на стол пыльную банку с солеными помидорами. Помидорам в банке было тесно, они прижимались друг к другу бурыми боками.

– А она… где? – спросил Илья, с отвращением глядя, как Толя подцепляет помидор из банки пальцами.

– А я знаю? – резко ответил Толя, опрокидывая в рот рюмку и закидывая туда следом за ней помидор. – Я думал, ты мне скажешь.

Он сказал, что она пропала. В смысле? Я думал, гонит. Она должна была приехать ко мне. Ну то есть как, мы так условились. Ладно, я сказал ей, что жду ее. Договор? Мы обычно даже не переписывались. Сразу договаривались: на следующей неделе тогда-то. Нет, конечно, тут была другая ситуация – ну как бы условие. Манипуляция, может, даже. Но я больше не мог без нее. Я сказал, если не придешь – все. Потом я решил, что она не пришла просто потому, что решила порвать со мной. Я сначала очень злой был, а потом понял, что люблю ее.

Врала ли она мне? Всегда. Она как бы сразу начала с вранья. Сначала мне показалось, что это прикольно, фишка такая. Я вообще люблю эксперименты. Считаете меня легкомысленным? Ха-ха. Когда мы впервые встретились, она показалась мне совершенно ебанутой. Я еще подумал: вот ебанутая. А потом решил встретиться с ней по приколу. Блин, я даже не знал, сколько ей лет! Да хрен с ним, я даже не знал ее имени. Какое-то имя она мне, конечно, подкинула, но разве это имя для человека? Это кличка собаки, блядь. Но мне нравилось, что между нами, как его – тайна, что есть пространство для воображения. Это даже казалось мне сексуальным, возбуждало. Мы много трахались, и это не надоедало, потому что я не знал, кто она. А потом стало надоедать. Не секс с ней, а вот эта неизвестность. Я крепко, сука, влюбился. Не ожидал. Не был к этому готов. Я хотел, чтобы у нас были нормальные отношения, как у нормальных, сука, людей. Я вспыльчивый, но отходчивый. Я пальцем ее не тронул. Ну то есть все в рамках нашей игры. Она хотела, чтобы я ее трахал, и я ее трахал. Хотя, если честно, я чувствовал себя использованным гондоном. Мне хотелось плакать, как мудаку, у нее на коленях, хотелось, чтобы она пришла ко мне домой и осталась, чтобы она засыпала и просыпалась со мной, вот блядь, как меня это бесит, бесит, бесит

– И давно это у вас? – Толя сунул в рот ржавый помидор. Тот брызнул во все стороны. – Было.

– Было?

– Давно?

– С осени.

Толя кивнул и продолжил равнодушно жевать помидор.

– Так что вы хотели?

– Когда?

– Сейчас.

Илья и сам не знал, чего он хотел. Он пришел за Хлоей.

Опять эта Хлоя, блядь! Надо привыкнуть уже.

– Я пришел за ней.

– А ее нет.

– Она ушла?

– Сложно сказать.

Толя налил еще по рюмке.

– Я думаю, что-то случилось. Нашел записку, там такое: «Я не могу больше воевать». Написал вот заявление в полицию вчера.

– Почему в полицию? – испугался Илья. Вот уж куда бы он точно никогда не пошел по собственной воле.

– А куда мне нужно было пойти? К тебе, может быть? – Толя сделал акцент на этом «тебе» и подался к Илье так резко, что табуретка под ним взвизгнула.

Илья инстинктивно сжал кулаки.

Но Толя снова откинулся к стене.

– Может, она вообще, знаешь… Покончила с собой.

– Что они сказали?

– А чё они могли сказать? «Будем искать». Но будут ли.

Илья опрокинул рюмку.

– А может, это ты? – спросил Толя, глядя на Илью сквозь запотевшие стекла очков.

– Что я?

– Ты ее убил?

– Чего?

– Ну, может, узнал, что она замужем, она отказалась уйти к тебе, ты разозлился, толкнул ее, она упала…

– Ты что, идиот?

– А что. Вполне вероятный сценарий. Ты парень сильный. Мог психануть.

– Я ее любил!

– Ну любил, а потом убил – так обычно и бывает.

– Господи, блядь.

– Ну а где она тогда? А? К тебе ведь она уехала в тот вечер?

– Что? В какой вечер?

– Три дня назад.

– Не ко мне, к сожалению.

– А к кому же?

– А мне откуда знать?

– Хочешь сказать, у нее был еще один любовник?

– Ну, тебе виднее. Ты ее муж.

– Ах ты сука! – Толя вскочил, табуретка прыгнула и опрокинулась, как жук на спину. – Вот именно! Я ее муж! А ты кто вообще, блядь? Откуда ты взялся?

– Ты бы лучше спросил, почему она ушла ко мне?

– Так она ушла к тебе?

– Нет. Но хотела.

– Хотела, ага. Так хотела, что теперь ее с собаками ищут. Мудак сраный. Это ты ее довел.

Илья вскочил тоже.

– А я понимаю, почему она ушла. Ты ж урод, посмотри на себя.

Толя замахнулся, но Илья ловко увернулся от его кулака и оттолкнул его к стене. Толя как бык ринулся на противника, по пути бросив очки на кухонный стол. Однако получил предупреждающий в челюсть и с грохотом упал на пол, зацепив за собой пару стаканов со столешницы, которые разлетелись вдребезги.

На шум выскочил Наум.

– Эй! – закричал он Илье. – Вали от-т-сюда! Я м-ментов позову!

– Зови, зови ментов своих. Ты бы лучше матери нервы не трепал. Из-за вас, козлов, она и бухать начала. Я бы тоже от вас съебался к херам.

– Ну вот и еби отсюда, – подал голос Толя. – Еби, пока цел.

– Ха-ха-ха, серьезно? Себя с пола собери сначала, чмо. И живете как бомжи какие-то. Тьфу.

Илья в четыре размашистых шага перепрыгнул через горы на линолеуме и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

– Это к-к-кто был? – спросил Наум, помогая отцу подняться.

– Да так, мамин один… приятель, – кряхтя, ответил Толя.

– Любовник, что ли? – Наум подал Толе очки. – Я ж не с-с-совсем дебил, пап. Чё ты со мной как с деб-билом-то?

28

Оставаться с Толей было невыносимо. Он молча принес ей подушку и кинул на диван, и она долго лежала в позе креветки, прижимая голову к коленям так сильно, что почувствовала сердце в затылке и еще в нескольких местах тела сразу. Как будто стереозвук.

Хлоя набрала Есе.

– Спишь?

– Уже нет.

– Прости. Можно прийти к тебе?

– А сколько времени?

– Половина первого.

– Ты с ума сошла? Что случилось?

– Я ухожу от Толи.

– Ты с дуба рухнула, Ань? Прекрати херней страдать.

– Иногда мне кажется, что ты никогда не была моей подругой.

– Иногда мне кажется, Аня, что ты зажралась.

– Пошла ты.

– Сама пошла. Бросаешь мужа, и ради кого?

– Боже.

– Ради какого-то члена случайного?

– Боже, боже.

– Тебе подшиться надо, я давно говорю. Ты пьяная?

– Какой кошмар.

– Вот именно. И вставать завтра рано. Иди проспись.

Хлоя бросила трубку.

Набрала Алку.

– Алло!

– Привет.

– А, здорово. Не спится?

– Можно к тебе приехать?

– Ой, прости, Ань, не очень это сейчас удобно.

В трубке повисла пауза. Хлоя физически чувствовала неловкость на том конце.

– Алл, ну мне некуда идти. Я ушла от Толи.

– Тьфу ты. Ох, Ань, ну тебе некуда, а я при чем?

– В смысле при чем? Ты же моя подруга…

– Ань, ну что ты начинаешь…

– Серьезно? Я единственный раз за двадцать лет попросила тебя о помощи, и…

– Блин, ну перестань.

– Алла…

– Давай знаешь как поступим? Ты позвони мне завтра, и мы что-нибудь придумаем, да?

– Ладно.

– Давай ложись спать и не дури.

– Я не хочу здесь больше спать, Алла.

– Ну книжку почитай тогда, – Алла хохотнула в трубку. – Мне пора. Давай, не кипиши.

Ночевать Хлоя поехала к Лене-алкоголичке, которая просто ответила «жду» и скинула адрес. Лена-алкоголичка жила у порта. В ее окна заглядывали краны – желтые и синие. Хлоя спросила, есть ли у Лены кровать, и та предложила ей упасть рядом. У Хлои не было сил – она просто выпила залпом рюмку холодной водки, заела морозным ломким салом и упала навзничь.

– С кем бы ты поцеловалась скорее, – спросила Лена из тьмы и одеяла, – с Басковым или Васей из группы?

– С Васей, – промычала Хлоя в подушку лицом.

– Ха. А с кем бы ты поцеловалась? С сантехником Сашей из группы или с Ромой Зверем?

– Может, и с Ромой.

– А он же выбыл.

– В каком смысле?

– Ну, не рукопожатный теперь.

– Ясно.

– А с кем бы ты поцеловалась? Со святым папаней или со мной?

Хлоя выгнулась лодочкой, чтобы поднять голову над подушкой, и прищуренными глазами посмотрела на Лену-алкоголичку. Та лежала без одеяла, в одних трусах и майке, сквозь которую выпирали ее неприлично острые соски.

– Тебя, – сказала она, падая обратно в подушку.

Лена помолчала немного, погрызла пальцы, потом положила руку Хлое между лопаток.

– А ты знаешь вообще-то, чем я зарабатываю на жизнь? – поинтересовалась она.

– Чем? – без всякого интереса спросила Хлоя. Она смертельно устала.

– Я регрессолог.

– Кто?

– Ну, я исследую прошлые жизни и помогаю другим путешествовать туда.

– Куда туда? – Хлоя даже села и теперь, покачиваясь, смотрела на Лену-алкоголичку. Или нет – Лену-регрессолога. Лену – путешественницу в прошлые жизни.

«Вот это меня занесло», – подумала Хлоя.

– Туда. В твои прошлые реинкарнации. В место твоей силы. Туда, где есть ответы на твои вопросы.

– Шутишь?

– Нет. Хочешь попробуем?

Теперь Хлоя грызла палец. Предложение, конечно, заманчивое.

– А ничего, что мы выпили?

– Это не помешает. Скорее наоборот.

– Что я должна делать?

– Ложись! – скомандовала Лена-регрессолог.

Хлоя легла на подушку и даже накрылась одеялом до самого подбородка – как в детстве, когда простыл и тебя загнали в кровать.

Лена свернула и положила полотенце ей на глаза – возникла тьма, и во тьме замелькали желтые кровяные звездочки.

– Почувствуй фиолетовый цвет, – сказала вдруг Лена-алкоголичка из темноты не своим голосом. Голосом Лены-регрессолога. – Он у тебя в горле.

Это звучало как подсказка. Мысленно Хлоя нашла свое горло, звездочки во тьме замерцали фиолетовым.

– А теперь найди зеленый. В солнечном сплетении.

Хлоя внутренне заметалась.

– А где у меня солнечное сплетение?

Лена ткнула ее куда-то в одеяло на уровне живота.

– Тут.

Звездочки под полотенцем у Хлои стали зелеными.

– Представь лестницу.

Хлоя подчинилась и поймала себя на том, что воспринимает слова не как слова, а как фон, голос – как то, что описывает что-то, уже произошедшее, а не приказывает, как будто Лена просто идет рядом с ней и комментирует увиденное.

– Видишь лестницу?

– Вижу.

– Поднимайся.

– Она ведет вниз.

– Спускайся. Видишь дверь?

– Да.

– Открывай.

– Там свет.

За дверью – свет.

– Это место твоей силы. Зови своего наставника.

Хлоя сама не понимает, что делает: вот она лежит в постели, постель вкусно пахнет стиральным порошком, ноги согрелись; а вот она уже там, где ей хорошо, она видит сад – деревья и цветы разного размера хаотично разбросаны, все неожиданно зеленое и залито солнцем, у Хлои болят глаза, она чувствует этот зеленый, кожей ощущает желтый, она садится на скамейку. Горизонт темнеет: черные кляксы заслоняют ей отчаянно синее небо.

– Что ты видишь? – голос Лены-проводника.

– Черную кляксу.

– Поздравляю тебя, это сущность.

– Что за сущность?

– А вот ты и спроси. Спроси: кто ты, зачем пришла? Попроси ее явить лицо.

Хлоя вскрикнула. Перед ней было безобразное, пугающее нечто, такое она видела когда-то в фильмах ужасов для среднего школьного возраста, смотрела с сыном. Перед ней стоял монстр.

– Она пришла, чтобы убить меня.

– Попроси ее уйти.

– Вот так просто?

– Вот так.

Хлоя представила, как монстр берет свои пожитки и выходит за дверь.

– Только вежливо попроси.

Чудище разжало тиски – подобрало щупальца, убрав их от ног Хлои, вытащило что-то круглое из ее головы, сняло скобу с затылка.

– Теперь зови наставника.

Красивый седовласый старец в красном берете шел к ней. Хлоя залюбовалась – он походил на Джорджа Клуни. Она пошла ему навстречу, как вдруг черные кляксы одна за другой, как бешеные летучие мыши, заляпали ей весь экран – если бы экран там был.

– Тут сущности, – сказала Хлоя растерянно.

– Сколько?

– Много.

– У нас больше нет времени говорить с ними. Вежливо выпроводи их за дверь.

Хлоя замешкалась: как это вежливо выпроводить? Может быть, как Федора Егоровна? Вымести? Но это не слишком-то вежливо. Спрашивать у Лены показалось ей глупой затеей. Поэтому она попросила:

– Идите, пожалуйста.

Черная вода потекла на свет.

Клуни приблизился к ней.

– Спроси его, как он будет говорить тебе «да».

– Он будет вскидывать руку.

– Спроси его, как он будет говорить тебе «нет».

– Он будет показывать ладонь.

– Спроси его, в чем твой урок.

Клуни раскрыл свой плащ, как маньяк, и внутри засияла черная пустота.

– Это не наставник. Спроси его, почему он остался, когда все уходили. Ему, что, особое приглашение нужно?

– Он говорит, я Хульдра.

– Чего?

– Он говорит, у меня щель в спине и коровий хвост. И каждый раз, когда кто-то давит на меня, щель растет.

– Уходи оттуда, Анна.

– Я Хлоя.

– Позови наставника.

– Он говорит, я должна уйти в воду, откуда пришла.

– Анна.

– Я Хлоя.

– Беги на свет.

– Он говорит, океан подойдет.

– Где наставник?

– Он идет.

– Как он выглядит?

– Как маленькая девочка. Не ожидала, что наставники могут быть детьми.

– Наставник – необязательно седовласый старец.

– Я поняла.

– Что она говорит?

– Она говорит, мой урок – увидеть себя.

– Попроси ее отвести тебя в корневую жизнь.

Несколько веков на быстрой перемотке. Маленькая заброшенная деревня в Эльзасе. Бедная девушка собирает на стол людям, у которых служит. Тот человек, которому она подает блюда, давеча в коровнике воспользовался ею, и теперь в ней зародилась ненужная жизнь.

– Мать меня не хотела, – говорит Хлоя, и слезы стынут под полотенцем.

– Она передумает.

– Нет.

Хлоя видит, как ее мать – Женевьева – идет в каминную залу, берет раскаленную кочергу и протыкает ею себя. Кровь течет по ногам, длинный стальной прут вонзается в тонкую пульсирующую плоть.

– Она избавилась от меня…

– Не от тебя.

– Как это?

– Ты здесь.

Анна смотрит на кочергу. Анна видит ее длинный острый край – очень рядом, так близко, что ощущает его тепло, но боли нет. Боли нет, потому что кочерга проткнула не ее.

– Это была Хлоя…

– Дай мне поговорить с ней.

– Я здесь.

Когда ты появилась впервые? Мне было, наверное, лет четырнадцать. Моя подруга (Ирка Семенова, мы торчали у нее дома после уроков) достала родительский спирт. Спирт был налит в бутылку из-под севен апа. Бутылка пошла по кругу. Ирка сказала, что ее мать называет севен ап «зубом», ну типа читает так латинские буквы. В общем, мы сделали по глотку. Горло горело, но я старалась не подавать виду. Потом зашли на второй круг, на третий. После этого

После этого я подошла к Альберту и взяла его за руку. Я спросила: пойдем? Альберт оказался тупым и ответил: куда? Тогда я просто потянула его за рукав. Мы пошли в ванну и закрыли дверь. Альберт спросил: ты чё? Я сказала: умеешь целоваться? Альберт сказал: и чё? Он, правда, тупой. Мне хотелось сделать что-то совершенно безумное. Я сказала: давай примем душ? Тупой Альберт смотрел на меня странно. «Ты хочешь купаться?» – спросил он. Нет, сказала я, просто давай типа залезем в ванну. В одежде? Ну ок, в одежде. Мы залезли в ванну – носки намокли сразу, а потом и все остальное, когда я включила воду. Потом мы обнялись, у него сердце колотилось как у нормального, но в остальном он был тупой. Я сняла майку и спросила: хочешь потрогать? Тупой Альберт не настолько тупой все-таки, чтобы отказаться, но в самый интересный момент в дверь начала ломиться Надька, потому что вообще-то Альберт считался ее парнем, и дальше

В школе Альберт спросил меня: пойдем сегодня к Ирке? Я спросила: зачем? Он смотрел на меня как на сумасшедшую и сказал: ну ок, а куда пойдем? Я сказала: я домой пойду, а ты – не знаю. Дома выяснилось, что у меня двойка за контрольную по физике. Мать кричала, что я дура безмозглая и стану дворником, когда вырасту, а хотя нет, меня и дворником не возьмут. Я спросила: до экзаменов еще целая вечность, что ты меня долбаешь? А она сказала: ты как с матерью разговариваешь! И ударила меня искусственной гвоздикой. Эти гвоздики всегда стояли в вазочке под портретом дедушки Егора. Тогда я заплакала (больше от обиды, чем от боли), пошла на кухню, нашла в холодильнике пиво и

Я сидела в комнате, слушала музыку, и когда мать вошла и попыталась отнять у меня магнитолу, сказала, что она не права, что оценки – не главное в жизни человека, и когда она спросила «а что главное?», сказала, что жизнь, отношения, здоровье, чтобы не было войны. Она усмехнулась: какой войны? Я сказала: любой. На самом деле я никогда не хотела никакой войны, даже с тобой

– Ты ведь не исчезла, осталась с Анной?

– Я осталась с Амбер.

– Это еще кто?

– Моя сестра-близнец.

Мне столько же лет, сколько раз ее мать… – наша мать, окей – вообще улыбалась. Она почти никогда не улыбается, особенно когда смотрит на нас. Поэтому Амбер стала думать, что проблема в ней. Она казалась себе слишком тихой, слишком стеснительной, ей не хватало энергии и уверенности.

Я была всем, чем хотела стать моя сестра. Красивая, веселая, смелая – нет никого, кто не любил бы меня. Умная и шустрая, я за десять минут могла научиться чему-то новому, пока Амбер только вникала в задачу.

Я запомнила один случай, послушай, когда мать ругала ее за испорченный ковер. Амбер случайно пролила на него краску, и мать та-а-ак разозлилась! Нет, ну понятно, он достался ей очень непросто. И тогда Амбер представила, как я встаю рядом с ней, я просто встала рядом с ней, и она взяла в руки тряпку, и я взяла в руки тряпку, и начала – мы начали – убирать краску с ковра, смеясь и даже подшучивая над случившимся.

А потом мать спросила ее: кто тебе помогал? И Амбер сказала: Хлоя. Какая еще Хлоя? Нет никакой Хлои. Мне было так больно

– И зачем ты с ней осталась?

– Мне было обидно, я тоже хотела жить эту жизнь.

– Ты завидовала Амбер?

– Я все время вставала между ней и другими людьми. Я хотела, чтобы ее не замечали так же, как и меня.

– Чем это кончилось для Амбер?

– Она никогда не любила. Ее никто не видел, и она не видела никого. Даже себя не видела в зеркало. Сплошная муть.

– А Хульдра? Почему ты стала Хульдрой?

– Потому что Хульдра – та, что прячется.

– Ты хочешь, чтобы мы тебя нашли?

Чтобы защищать тебя, помогать тебе, быть лучшей версией тебя, мне нужно было остаться с тобой. Нужно было стать тобой. Я пряталась в тебе, и каждый раз, когда ты позволяла мне

– Ты стоишь между Анной и миром сейчас?

– Да.

– Мы видим тебя, Хлоя. Мы тебя видим.

– Просто безумие какое-то, – сказала Анна сама себе. – Или выглядит безумием?

– Ничего страшного, – отозвалась Лена откуда-то сверху. – В первый раз часто так кажется. Постепенно разберешься.

– Хватит, – сказала Анна и сняла полотенце с глаз. – Наверное, мне нужно уйти.

– Даже чаю не попьешь? – засмеялась Лена-регрессолог, протягивая ей стакан.

– Это что? – спросила Анна.

– Пей, – сказала Лена-алкоголичка. – Вы не договорили.

Хлоя танцует, за ее спиной ряды бутылок – в баре пусто, но накурено, когда Хлоя двигается, она рассекает руками дым, как на театральной сцене. Хвост задран вверх. Анна отмечает, что это достаточно выпендрежно.

– Как так вышло, что даже перед тобой я виновата? – Она сидит у барной стойки, в руке наполовину пустой стакан с чем-то медно-красным.

– Выпей, и я возьму все под контроль, – голос хульдры звенит как лира, не нарушая тяжести воздуха.

– И чего мне будет стоить этот контроль?

– Твоя жизнь, можно сказать. – Хлоя смеется. Зубы у нее идеальные.

– Моя жизнь… Ты уже забрала столько, что от меня ничего не осталось. Тебе это нравится?

– Нравится ли мне чувствовать власть? Нравится ли мне, что я могу быть той, кем ты никогда не станешь? Нравится ли мне, что я могу быть живой, свободной, любимой?

Хлоя танцует с бокалом в руках. Пожалуй, это красиво.

– Да, все это.

– Нет. Не нравится. А знаешь, что нравится?

– Что?

– Счастье. Страсть. Запах метро. Свежий хлеб. Простыни свежепостеленные. Макушка сына.

– Кстати, это мой сын.

Хлоя останавливается и смотрит на Анну все теми же ясными глазами.

– Будь осторожна, дорогая.

Анна выливает содержимое стакана на пол и ставит его на стойку.

– В конце концов, – говорит она, глядя на то, как растекается неровная лужа, – самой большой опасностью для меня всегда была я сама.

Проснулась Анна на выдохе, словно вынырнула. За окном поднималось неуверенное темно-серое утро. Мокрый снег, который шел со вчерашнего вечера, немедленно таял, только коснувшись земли.

Анна села на кровати и потерла глаза.

– Просто безумие какое-то, – сказала она сама себе. – Или выглядит безумием?

– Ничего страшного, – отозвалась Лена из кухни. – В первый раз так часто кажется. Постепенно разберешься.

– Уже утро, – сказала Анна и, нагнувшись над раковиной, жадно попила воды из-под крана с колючим металлическим привкусом. – Наверное я пойду.

– Даже чаю не попьешь? – засмеялась Лена-регрессолог, протягивая ей стакан.

29

Хлоя встала на табуретку и достала с верхней полки стенки чемодан, который едва не стукнул ее колесами по голове. Попыталась вспомнить, когда они в последний раз куда-то ездили с Толей – кажется, на неделю в Анталию, Науму еще не было двенадцати. Загорелые пьяные соотечественники, огромный шведский стол, дешевый алкоголь в барах по программе «все включено». Ее массировал какой-то старый турок в сыром хаммаме, она еще тогда подумала: а массажист ли он? Не зря же она спрашивала Илью… Наум тогда отравился почти сразу, его все время тошнило, и болел живот. Хлоя, как назло, ничего из лекарств с собой не взяла, а Толя, конечно же, спросил: как ты собиралась? Типа он не собирался и не должен был. И ребенок, конечно, не его.

Ладно, хватит.

Хватит примерно все.

Она разложила чемодан на полу, посмотрела в его распахнутый пустой желудок.

Кот тут же запрыгнул внутрь – собрался.

Что взять с собой в новую жизнь? Хлоя много раз думала об этом, представляла, как собирает чемодан, складывает то и это, и в конце концов ужасалась тому, как много у нее вещей и как мало из них по-настоящему нужных.

Хлоя посмотрела на часы. В любой момент может вернуться Наум, надо было соображать быстрее. Она открыла шкаф и рывками покидала туда, не разбирая, какие-то вещи, как она сама себе обозначила – «на первое время».

Время попалось стыковочное – между зимой и летом, поэтому Хлоя заложила вторую часть чемодана обувью, и он стал похож на переевшего крокодила, из пасти которого торчали шпильки и разноцветные лоскуты тканей.

Хлоя тащила чемодан вниз по лестнице за ручку, а тот спотыкался и стучал колесами о каждую ступеньку. Вслед ей лаяли соседские собаки, недовольные шумом.

«Надо было переодеться», – подумала Хлоя, встретив себя в замызганном подъездном зеркале. Эти дурацкие брюки и свитер не подходят для переезда в новую жизнь, но возвращаться – плохая примета.

Хлоя завела мотор. Путь до Мурманска – всего лишь час, она знала эту дорогу наизусть.

Аня, послушай. Можно я расскажу тебе эту историю? В стотысячный раз.

Расскажи.

Мы встретились в баре. Он смотрел на меня жадно. Он вообще жадный. Когда он целует меня, мне кажется, он меня съест. Когда мы трахаемся, он кусает мою нижнюю губу так, что она начинает кровоточить.

Какие вещи ты говоришь.

Это слишком?

Нет. Просто: какие вещи ты говоришь.

Душнила так никогда не делал.

Его зовут Толя. Не надо говорить о нем так.

Хорошо.

Особенно когда ты вспоминаешь, как трахаешься с другим.

Я не могу не вспоминать. Я все время об этом думаю. Наш первый раз был в отеле. Обычное дело: двуспальная кровать, душ и туалет. Он хотел произвести на меня впечатление, и мальчик-горничная принес нам дорогое шампанское и бутерброды с черной икрой. Мы были очень пьяные. И не могли есть. Я завернула их с собой. Глупость?

Ну почему.

Жадность. Я же говорю: мы были очень жадными. Я хватала его руками, потому что он был совершенно моим, понимаешь? Я не могла его отпустить. Но мне придется его отпустить. Разжать свои челюсти. Ослабить свою мертвую хватку. Или наоборот. Отпусти меня к нему.

Я не могу тебя отпустить, и ты это знаешь.

Иногда я тебя ненавижу.

Ты всегда ненавидишь меня. Ты меня почти уничтожила. Заставила меня поверить, что я человек второго сорта, что я не достойна счастья.

Иногда я ненавижу себя за слабость, за то, что хочу только одного – просто еще раз его поцеловать, еще раз почувствовать его запах. Я не вижу никакого будущего без него.

У тебя просто нет будущего, потому что нет тебя – самой.

Ты меня не слышишь: у меня нет будущего без него, и в то же время каким могло бы быть наше будущее? Я часто представляла, как собираю вещи и ухожу к нему, но разве есть гарантия, что через несколько лет – меньше, чем нам обычно кажется, он не станет для меня таким же привычным и надоевшим пейзажем, как Толя? Разве есть гарантия, что я не наскучу ему первой, когда он будет знать точно, что я его и каждый вечер буду его? И мое имя. Когда он будет знать мое имя. Возможно, все это длится так долго, потому что он совсем не знает меня и каждый раз я не та, кого он ожидает увидеть…

То есть ты ждешь гарантий?

Я не знаю, как преодолеть эту зависимость.

О какой зависимости ты говоришь?

О зависимости быть тобой.

Раньше я очень тебе завидовала. Ты была такая особенная, умная, красивая. Мне казалось, что ты очень свободна, гораздо свободнее меня.

Это так.

Нет, это ловушка.

Дай мне уйти к нему.

Я просто дам тебе уйти.

Я должна, нет, я хочу к нему поехать. Послушай, ну вот можно же новую жизнь начать. Просыпаться с ним, строить семью.

Не смеши.

А что смешного?

Поворачивай.

Зачем?

Нам туда.

Зачем?

Я больше не могу воевать. Ты хотела уехать? Вот – тебе действительно пора.

Хлоя свернула с трассы на разбитую дорогу.

Хотя бы двадцать восемь километров я ехала к тебе.

Маршрут перестроен.

30

Хлоя едет недолго, но кажется, что несколько часов. Дорога однообразная и совершенно пустая. Она открывает окно и курит – нет никого, кто скажет ей, что в машине будет вонять. Солнце тоже однообразно – стоит на месте столбом.

Хлоя съезжает на обочину, глушит мотор, снимает туфли и идет босиком по ягелю. Нет никого, кто скажет ей, что ягель от этого гибнет. Хлоя плачет. Нет никого, кто скажет ей, что нашла из-за чего плакать, ты подумай. Хлоя смеется, и нет никого, кто скажет ей, что она ведет себя как истеричка. Хлоя рада, что нет никого. И нет никого.

Хлоя помнит: шесть месяцев назад она проснулась утром счастливая, выскочила из дома, завела машину и поехала в город. Там, на улице Ленина, ее ждал человек, которого она обняла. Человек этот пах сигаретами, пах вином, пах свободой. Привилегией выбора, правом не прятаться и не прятать стыдное – например, коровий хвост. У Хлои есть хвост. Она его прячет.

Анна стирает это воспоминание.

Хлоя помнит: в первый раз он поцеловал ее на улице Мира. Губы у него были твердые – холодные и упрямые. А кожа горячая, будто температура.

Анна стирает это воспоминание.

Хлоя помнит: полярное утро, зеленые всполохи на горизонте, мальчик выходит на кухню и говорит, что ему нужно уехать. «Ты никуда не поедешь», – говорит женщина – она тоже на кухне. Эта женщина и ее материнское чувство – Хлоя стояла, прислонившись к дверному косяку, и пыталась понять, что это значит – когда ты лишаешь кого-то возможности выбора. Хлоя сказала женщине: отпусти его. Ты утащишь его на дно вместе с собой. «Это ты уйдешь на дно, – сказала женщина – очень, очень грубая, злая, неприятная женщина. – А я останусь».

Анна стирает и это воспоминание – все, кроме напутствия.

Хлоя возвращается в машину, забрасывает туфли за спину, заводит мотор и давит на педаль – удивительно, но голая ступня иначе чувствует ее, скорость набирается быстро, а если слегка ослабить давление, то машина резко дергается.

Хлоя пожимает плечами, смотрит на часы: сколько времени прошло?

Солнце стоит на месте.

Хлоя прихлебывает из бутылки. Удивительно, но никто не говорит ей, что пить за рулем нельзя. Она едет нормально – не быстро, но и не медленно. Просто едет, и все.

Солнце стоит как вкопанное.

В конце дорога перестает, сплошные ухабы да впадины, она сбавляет скорость, но машину все равно мотает, как во время шторма. Удивительно, но никто не говорит ей, что она испортит подвеску.

Солнце – недвижимость.

По обеим сторонам дороги – ржаво-ментоловая тундра. Огромные ветряки режут воздух, и тот сгущается вокруг машины. Впереди ничего – только раздробленная нитка разделительной полосы. Петляет между колес, исчезает в асфальтовых ранах, крошится на вздыбленной земле. На границе мхов спит собака.

Солнце не спит никогда.

Дорога кончается заброшенной деревней и кладбищем кораблей. Длинные, истлевшие от времени дома, рваные флаги, не выдержавшие испытания ветром. У раздолбанного придорожного кафе «Ретинское» несколько человек – случайные браконьеры. Перед ними ведра, в ведрах – крабы. «Продайте мне краба», – зачем-то говорит Хлоя.

Илья любит крабовое мясо. Я ему приготовлю. Я никогда ему не готовила. А я так люблю готовить тем, кого люблю. Приготовить, а потом смотреть, как он ест.

Хлоя паркуется у рыбачьего сарая, долго роется в багажнике, выбросив оттуда разъевшийся чемодан, и, наконец, находит одноразовые тапки из отеля «Арктика». Она взяла их из жадности, когда в первый раз была там с Ильей. В том же пакете – одноразовые тюбики с шампунем и гелем. И шапочка для душа. Вот уж шапочку точно не стоило брать.

Тапки на земле смотрятся странно. Но не в туфлях же спускаться к океану?

И нет никого, кто скажет ей, что она как-то странно вырядилась. Но Хлоя все равно оборачивается, смотрит затравленно. Привычку не так уж просто изжить.

Она берет с собой только бутылку и краба в пакете. Бутылка – пустая на четверть.

Закончилась последняя четверть, думает Хлоя, а я не выставила оценки. Хотя здесь нет никого, кто сказал бы ей, что она плохой учитель.

Солнце стоит словно пограничник на блокпосту.

Хлоя помнит: мальчик однажды попросил ее рассказать сказку.

Слушай, сказала она. Однажды женатый мужчина (такой же, как твой отец) бродил по лесу в поисках пропавшей козы и наткнулся на девушку. Мужчина был так очарован ее красотой, что потерял покой. Он возвращался в лес к этой девушке каждый вечер, и каждый вечер они (тебе еще рано это знать). В конце концов он так обессилел от постоянных метаний, что решил положить этому конец. В один из вечеров он не пришел в лес, и девушка пришла к нему сама. Мужчина рассердился и сказал, что больше не любит ее. Тогда она повернулась к нему спиной, чтобы уйти. Но, повернувшись, подняла вверх копну своих длинных волос («как у тебя?» – «да»), и мужчина вдруг увидел огромную дыру в ее спине. Он вздрогнул от ужаса и тут же превратился в уродливого старика, а потом разглядел коровий хвост – девушка прятала его под одеждой.

«Какая страшная сказка!» – «Это легенда о Хульдре». – «Кажется, ты все перепутала! Это ведь Хульдра должна была обернуться старухой». – «Она и так достаточно наказана».

Хлоя сама стирает это воспоминание, щель в ее спине стала почти дырой.

Хлоя в белых отельных тапочках спускается к океану. Океан сопротивляется – ветер слепит глаза, плюется холодным песком, приходится щуриться, пробираться почти на ощупь. Впрочем, нужно смириться – как обычно принять все как данность и продолжать.

Литораль пуст ровно наполовину, океан в процессе – совершает свой ежедневный обряд.

Хлоя заходит в воду. Шаг, еще один шаг. Вода накатывает и ноги вязнут в песке. Она открывает пакет и выпускает краба. Тот улепетывает со скоростью света. Хлоя упрямо идет вперед. Океан сначала пытается ее задержать, потом подчиняется. Вода холодная, обжигает, Хлоя уже не чувствует ног, но решает терпеть – давно уже терпит.

Тапки набухли и тут же стали тяжелыми.

Солнце стоит как пауза – две черты.

Вода подхватывает бутылку, и та теряет вес.

Хлоя отпускает ее. И некому сказать ей, что нехорошо бросать мусор в океан, и она знает, что стекло потом выйдет на берег гладкими, матовыми брызгами.

Хлоя идет вперед, покорно и шумно, загребая тяжелыми тапками ил. Идет вперед, пока не исчезает в дали. Впрочем, нет никого, кто смотрел бы, как она исчезает, и окликнул бы ее. Нет никого, кто увидел бы, как вода подхватила ее и заставила лечь, как на мгновение показался над водой коровий хвост – впрочем, и тот был похож на видение и быстро пропал.

Несколько браконьеров стоят в недоумении возле машины и растерянно глядят по сторонам, потому что на земле лежит чемодан. Один-одинешенек. И нет никого, кто завел бы машину, открыл багажник и забросил его туда.

Солнце стоит как памятник.

Хлоя лежит под водой.

31

– Анатолий Николаевич?

– Да…

– Мы засекли на камерах по трассе машину вашей жены.

– Что?

– Машина. Чери тигго номер… Это ваша машина?

– Да… Это машина Анны.

– Приезжайте.

Анатолий вскочил, на часах – без четверти восемь, натянул штаны и свитер, прямо так – на голое тело. Анна всегда ругала его, когда он не надевал вниз майку.

– Так что все-таки произошло в ту ночь?

– Мы повздорили, она ушла. Вы же проверяли мое алиби. Она ушла от меня к другому… мужчине, я же вам говорил. Правда, он это отрицает.

– Я спрашиваю не об этом. Вы не говорили, что она уехала на машине.

– Я… как-то не подумал. То есть, да, конечно, на машине.

– Вы понимаете, что это полностью меняет дело?

– Как меняет?

– Кардинально. Она не исчезла, она уехала от вас. Сама. На машине.

– Да…

– И куда она могла поехать?

– Куда?

– Это я вас спрашиваю.

– Не знаю.

– Мы прекращаем поиски.

– Что?

– Ваша жена просто сбежала от вас. На машине можно уехать куда угодно. Мы можем подать в розыск, но пока у нас нет оснований. Ищите. Думайте.

– Вы издеваетесь?

– Семейные проблемы не наш профиль.

Толя вышел из отделения полиции и сплюнул в глубокую кривую лужу.

Набрал сына.

– Наум, собирайся. Нет, не нашли. Говорят, она сама уехала. Откуда я знаю куда. Ну давай дадим ей время. Вернется. Послушай, я тут подумал. Может, поедем в Питер, как ты хотел? Ты же хотел туда переехать? Ну а что, будем сидеть и ждать? Я не могу так просто сидеть. Ей нужно время, и нам оно нужно. Давай.

Наум молчал. Вот она, новая жизнь.

Теперь, без Дженни, он не совсем понимал, стоит ли уезжать. Оставаться здесь тоже невыносимо. Он не хотел возвращаться в школу, знал, чем это обернется для него. Маленький город – диагноз.

Вообще-то он дико по ней скучал – по девочке, которой никогда не существовало. Или даже скорее по себе, по тому Науму, каким он был рядом с ней.

Что бы сейчас сделал Наум? Другой Наум – смелый, симпатичный и умеющий хорошо шутить? С которым можно часами обсуждать фильмы и смеяться над видосами? Тот Наум, который может украсть?

Наум встал и начал собирать спортивную сумку. Откуда у него вообще спортивная сумка, он и спортом-то никогда не занимался. В мире много непонятных вещей.

Вот я приеду туда и сразу стану другим я буду совсем другим вы меня не узнаете я буду сильный смешной умный не буду заикаться я буду хорошо одеваться или плохо нелепо тупо как Селедка но в этом будет мой стиль такой стиль которого нет ни у кого я буду ходить на рейвы я буду ходить на пати я буду пить пиво когда запрокидываешь голову и в горле ходит кадык вверх вниз и где-то там у горла у меня все время будет засос потому что я встречу девчонку эта девчонка будет с сиреневыми волосами у нее будут глаза с длинными ресницами а вокруг глаз блестки глиттер и хайлайтер и я буду смотреть на нее и думать вот это моя девчонка и запишу ее в телефоне моя девочка мы будем гулять по ночному городу и смеяться над этими шутками про расчлененку и фонтанку про достоевского однажды я был на экскурсии и тетка в меховой шапке сказала вот с этого места раскольников смотрел на неву и хотел утопиться встаньте и посмотрите тоже и правда же возникает такая же мысль и потом она засмеется потому что эту шутку я выдумал для своего следующего стендапа я буду комик которого вы будете смотреть на ютубе и после моих концертов мы будем целоваться в падике или на лавочке в парке я пойду провожать ее домой и она меня спросит хочешь зайти и я скажу конечно а где твои родители а она скажет уехали вся хата в нашем распоряжении и я скажу а выпить есть и она предложит зайти в магазин один из тех которые маскируются под бары а на самом деле ты там просто наливаешь себе из крана пива в пластиковую бутылку потом берешь крышку и завинчиваешь типа ты просто забрал с собой такое есть только в питере ну а дальше дальше я не знаю как все сложится на самом деле я и до этого думал что все у нас с дженни получится я устал говорить о нем дженни ведь никакой дженни нет он обвел меня вокруг пальца я выгляжу полным дебилом во всей этой истории я как последний лох приперся к нему домой бля мне хочется орать когда я это вспоминаю мне дико стыдно пиздец и может я просто не встречу больше девчонку с сиреневыми волосами и мы не будем целоваться в падике и она не захочет чтобы я ее провожал и у нас ничего не получится потому что у людей так редко получается и вот я думал что у нас получилось а на самом деле все это херня обман вранье ложь мам давай отмотаем на несколько месяцев назад когда я спросил у тебя можно мне поехать в питер а ты мне сказала нет ты что дурак я дурак я дурак я дурак

32

В лесу, говорила она, водилось много нечисти. Вся она пряталась между ветвями, в оврагах, в расщелинах. Вся она не ложилась спать, караулила и пугала. Иногда увлекалась путником, манила его во влажные заросли, ноги вязала папоротником. Иногда выходила навстречу. Лицом нечисть была красивая, ногами быстрая, руками умелая. Путник редко отказывался. Удивлялся – может быть. Но покорялся.

Хульдра, сказала она, ты была хульдрой.

Кто это?

Вспомни.

Хвост у тебя имелся, такой вот – коровий. Руки умелые, ноги быстрые, ты никого не боялась. Когда ты бежала, земля отвечала паром.

Когда попадался путник, который тебе нравился, ты его заманивала. Ты брала его за руку и вела за собой в расщелину. Ты прятала хвост под рубашкой. Рубашки твои всегда доставали пола.

Затем ты его любила. Если утром путник сбрасывал твои руки, рвал папоротник и пытался уйти, ты губила его – сразу же или через время, но на спине твоей появлялась щель.

И чем больше таких, тем шире она становилась. Но ты не могла поверить.

Я убила их? Сколько их было?

Послушай меня.

Сколько?

Хульдра не обязана убивать. Хульдра могла уйти в океан и наполнится водой через щель.

Вода забирается в спину, и там плещутся рыбы, и ты чувствуешь их хвосты позвонками.

Я становилась утопленницей?

Ты становилась женщиной, которая больше себе не принадлежит.

Анна лежала на сыром холодном песке. Вся ее одежда – мокрая, в зеленых разводах – тянула ее вниз, давила тяжестью, как цемент. Она дрожала, но не чувствовала холода. Надо вставать, говорила она себе, встань.

Как в детстве: не сиди на холодном камне, ты же девочка.

Уступи каждому, ты же девочка. Будь сильной, ты же девочка. Потерпи, ты же девочка.

Анна перевернулась на живот и поднялась на локтях. Океан ушел. Вокруг было пусто. Вылизанный песок ровным палантином накрыл землю. Она рассматривала мелкие камни, разбитые раковины и полупрозрачные комки спутанных водорослей. Ее волосы спутались в такой же грязный комок. Она поднялась и, шатаясь, пошла вдоль берега. Где-то тут была рыбацкая бухта, она откуда-то это знала и шла по наитию. Впереди показались ряды перекрестных костей – как в музее со скелетами динозавров, на широком пляже теснились рядами пирсы, а на них – хижины рыбаков. Квадратные домики торчали на обгрызенных волной деревянных сваях, в колени которых билась вода во время приливов и шторма.

На лестницу к мосткам в отлив залезть тяжело – нижняя ступенька высоко от земли. Анна схватилась за нее и, с трудом подтянувшись, вскарабкалась вверх. Ветер тут же залепил ей глаза солью и мусором. Жмурясь, Анна поднялась по лестнице и прошла к бесцветной времянке. Грубо сколоченная из бурых досок, она вся накренилась и, казалось, вот-вот оторвется и улетит в Канзас. Анна прижала ладони к окошку и заглянула внутрь.

В хижине было сумрачно и уютно. Старый топчан, покрытый клетчатым советским одеялом, спасжилеты и пластиковые стулья, сложенные друг в друга. На столе – рыбацкие снасти, все в песке и водорослях. Какие-то замызганные тетради, не до конца отмытые чашки.

Она обошла домик по кругу, держась за перила и стараясь не свалится, потому что наверху ветер просто сбивал с ног, потом вернулась в исходную точку у окна. Остановилась и посмотрела вниз – океан бился, выбрасывая брызги как языки огня, почти до самых поднятых на тросах «пауков»[5].

Анна села на лавочку. Соленый морской ветер сковал ее кожу, та стала шершавой и чесалась под мокрой и затвердевшей одеждой. Ледяной озноб судорогой прошел через все тело, и Анна задрожала – и от холода, и от чувства полной беспомощности.

С холодом вернулось желание жить – может, еще не жить, но, по крайней мере, бороться за тепло.

Анна нашла на покрытом зеленым мхом пирсе осколки каких-то раковин, видимо кем-то когда-то принесенных и оставленных, – не океан же их забросил на высоту? Она попыталась разбить ими замок, но хрупкие раковины ломались и осколками падали вниз.

Тогда она стала биться в дверь плечом, понимая, однако, всю бесполезность этой затеи.

Нужно было найти что-то тяжелое вроде камня или железного лома, но Анна с каждой секундой все больше дрожала и впадала в отчаяние, поэтому в конце концов она просто легла на лавку возле хижины, лицом в стену, прижала ноги к груди и закрыла глаза.

Все. Все. Хватит. Раз, два, три, морская фигура замри, стань соляным столбом, уходи на дно, ты была и нет тебя, ты на дне океана прорастешь цветами, если есть там такие цветы или просто – исчезнешь. Кто проживает на дне океана? Губка Боб, квадратные штаны, желтая губка, малыш без изъяна, кто побеждает всегда и везде? Кто также ловок, как рыба в воде? Кто? Я тебя не слышу. Уходи. Ты ушла? Нет, я с тобой навсегда. Ты оставила меня? Нет, я тебя никогда не оставлю. Встань, пожалуйста. Встань. Встань. Встань. Встань. Встань.

Анна пошла по мосткам к лестнице и спрыгнула вниз. Вид у нее был не очень. Капля свисала с носа. Губы синие. Руки почти не слушались и ныли от холода. Там, у подмостков, она нашла несколько сытых камней. Скользкие и обернутые в песок, они выпадали из рук и не давались. Тогда Анна негнущимися пальцами заправила футболку в штаны и сложила камни за пазуху. Они тяжело пристроились возле ее живота, прижавшись к нему, как дети. Анна вспомнила северную сказку о том, как медведь Талала украл детей из деревни, чтобы съесть на обед, а один самый хитрый мальчик подменил всех детей на камни, медведь бросил камни в огонь, и очаг погас.

Руки скользили, лестница сопротивлялась, сбрасывала Анну вниз.

Лезь.

Она рывком подтянулась и как мешок упала на мокрые доски пирса. Под щекой у нее шептал океан: иди.

Анна вернулась к хижине, подняла футболку и показала ей камни. Сейчас я буду бить тебя, сказала она.

Бей.

Все равно тебе водить.

Ржавый замок обиженно застонал, когда она двинула по нему камнем. Быстро стало понятно, что сам замок не поддастся, нужно было лупить по проушинам, петлям, которые от старости разболтались. Удар, еще удар.

Бей.

Анна вспомнила, как несколько лет назад пошла на бокс, как ей нравилось лупить рукой, защищенной толстым слоем поролона, по перчатке тренера. Как она замахивалась, приседала и била, а он говорил: собери свою ярость, всю собери, вложи ее в этот удар. Бей. Сосредоточься в одной точке, вспомни всех, кто тебя обидел.

Бей, бей, бей

Петля, подпрыгнув, отскочила от стены, оставив на ней рваную зазубренную рану из острых заноз, и повисла на двери вместе с замком. Анна открыла дверь и шагнула внутрь, даже не взглянув на сбитые костяшки пальцев, все еще сжимая камень в руке.

Внутри было тихо. Она положила камень на стол, осторожно, как будто он хрустальный. Закрыла дверь на крючок, включила старенький генератор – тот запыхтел недовольно, а вместе с ним начала нагреваться ржавая пластина обогревателя со следами прошлогодней рыбы. Анна легла на топчан, подогнув ноги, с головой завернувшись в шерстяное клетчатое одеяло, которое пахло сыростью, дымом и детством, таким детством, когда она еще была одна, без Хлои.

33

Анна проснулась ночью. Внизу бушевал океан. Она и представить себе не могла, что когда-нибудь будет лежать вот так, в черной угольной мгле, у самого неба над океаном, и не бояться. Страх сопровождал ее везде, сковывал и вызывал онемение в руках, кроме тех моментов, разумеется, когда она была Хлоей.

Вода под хижиной билась истово, не берегла тонкие кости исчезнувших динозавров.

Анна нащупала на столе фонарь, зажгла его и поставила на попа. На потолке распласталась размашистая роза желтого цвета, как рождественская звезда.

Впервые за последние два дня Анна почувствовала голод.

Она стала шарить под столом и в покосившейся тумбочке и наконец нашла лапшу быстрого приготовления и банку с мутной жидкостью.

Бомж-пакет развести было нечем, Анна просто грызла брусок волнистой лапши, который с детства напоминал ей длинные волосы диснеевских принцесс. Специи она просто сыпала на язык.

Меньше всего Анна думала о том, что за голодом приходит жажда.

Теперь, когда она согрелась и даже поела, ее стала мучить одежда – грязная, липкая, с разводами соли, она причиняла почти физические страдания, но переодеться в этой комнате было решительно не во что. И наконец дико хотелось пить.

Анна подцепила ногтями крышку банки с мутным содержимым и стала жадно пить прямо через край. Там оказался кизиловый компот. Давно уже забродивший.

Что бы сделала Хлоя?

Хлоя бы встала и начала раздеваться. Она бы представила, как прямо сейчас, где-то вдали, внутри океана, идет по курсу рыбацкая лодка. В ней сидит кто-то, отдаленно похожий на человека, которого она любила, впрочем, отсюда не рассмотреть.

Этот человек возвращается домой с уловом – рыба там или еще какие-то морепродукты – отсюда не видно тоже, но она бы знала и так: возвращается с выполненной задачей.

Она бы его ждала, не гасила огонь, она как маяк – и он идет на маяк, и гасить нельзя ни при каких обстоятельствах. И вот он уже близко, несколько футов осталось, он стоит на капитанском мостике и смотрит в длинный и мощный бинокль. Он видит единственный свет в этой густой черноте. Он видит – у него хорошее зрение как у орла, – как в окне маленькой рыбацкой хижины стоит женщина. И не просто стоит без дела. Она раздевается. Снимает окаменевшие от соли брюки – теперь в белых разводах, словно она валялась на улице в реагентах; снимает грязные носки и бросает их в угол; снимает свитер, футболку и лифчик (блядский лифчик – отмечает Анна), все это отправляется на улицу, цепляется леской к перилам пирса, и теперь ее штаны, свитер, футболка и особенно лифчик полощутся на ветру как флаги неопознанных государств. Потом она стоит немного в нерешительности и снимает трусы. Ветер выхватывает их из рук и кормит ими океан – твоя жертва принята.

Анна заворачивается в одеяло. И ложится спать. У нее есть еще два бомж-пакета. Она думает: я не вернусь.

…Компот закончился еще вчера. Анна выворачивает в рот последние размокшие ягоды из банки. Сок льется вниз по горлу, и шея становится неприятно липкой. Она вытирается одеялом. Сухая вермишель закончилась еще раньше, но чувства голода не было. Анна встает, борясь со слабостью, и смотрит на свое нерезкое отражение в окне: голая, бледная, с комком волос – печальное зрелище, невыносимо жаль себя, хочется себя оплакать.

Что бы сделала Хлоя?

Надо ехать, говорит себе Анна. И кивает своему отражению.

Дверь распахивается со скрежетом, как будто Анна вырвала ее из стены. Одежда на леске высохла и одеревенела. Пришлось постараться, чтобы надеть ее – швы царапают кожу.

Анна неровной походкой подходит к машине. Земля рытвинами, всюду клочки снега. Грязная жижа и обломки асфальта. Чтобы не вляпаться и не поранить босые ноги, Анна старается осторожно переступать с одного обломка на другой, словно играет в «островки».

Садится за руль.

Огромный литораль, вылизанный волной, молча лежит за спиной. Все следы исчезли. Анна сидит какое-то время, просто глядя в зеркало заднего вида, потом заводит двигатель. Машина ревет, как пьяная медведица, Анна говорит ей: не реви. На самом деле себе.

Надо ехать, думает она, потом вспоминает про чемодан.

Она снова выходит из машины – стало еще холоднее, ветер хлещет ее по лицу.

Открывает багажник, поднимает с земли чемодан, толкает внутрь – с его колес летит грязная жижа.

– Холодно, – говорит она сама себе. – Надо одеться.

Анна снова выбрасывает вниз чемодан, потянув его за ручку. Тот шмякается прямо в грязь, но это не важно. Анна расстегивает молнию, откидывает одну часть, в чемодане лежит незнакомое – вещи Хлои.

Анна перебирает все это – прозрачные блузки, узкие юбки, чулки и белье, в котором неприлично ходить никуда, особенно на свидания, с отвращением запихивает это во вторую часть чемодана, тоже набитую чем-то, и, наконец, находит на дне хоть что-то нормальное – старую толстовку и джинсы, кроссовки, что-то из прошлой жизни, что жалко выбросить.

Анна с трудом стаскивает с себя брюки, подпрыгивая на одной ноге, натягивает джинсы, думает, что не влезет, но джинсы ей в самый раз. Затем она снимает через голову просоленный свитер, тот сопротивляется, хочет ее удушить, но Анна сильная и побеждает. Она плачет и с отвращением смотрит на блядский лифчик, надетый на ней.

Мимо автомобиля проходят китайские рыбаки. Со смесью ужаса и интереса они смотрят на Анну, и тот, что смелее, спрашивает ее, чем помочь. Анна мотает головой, трехдневная тушь вокруг глаз аккуратно лежит в мешках под глазами, и вдруг до нее доходит, словно сквозь мутную пелену, что китайские рыбаки говорят по-русски, и это, наверное, не китайцы.

Анна надевает толстовку и уже из-под нее вытаскивает лифчик – сначала одну лямку, потом другую, как будто переодевается после купания.

Берег по-прежнему молчит. Анна смотрит на него со страхом и сразу – с надеждой.

Она закидывает в багажник растерзанный чемодан, садится в машину, снова заводит мотор.

Она не смотрит, но знает – литораль пуст.

Мало что обладает таким же терпением, как Анна, – например, океан. День за днем проделывает он этот ритуал – прилив и отлив, потом снова прилив, вода слизывает все следы, все попытки оставить на память сказанное здесь – все смоет или утащит первым же порывом ветра. Вода набегает – и уносит с собой попытку изменить ход вещей. Берег пустынный и чистый. Но всё возвращается. И завтра здесь снова станет вода.

Дорога петляла долго, наконец показались знакомые улицы. Сопка слева, длинные ряды похожих друг на друга домов, почти неразличимых, стоящих неровно – кто выше, кто ниже, совсем не по росту.

Анна ехала по наитию, но как навигатор, который точно знает, куда нужно, даже если водитель постоянно хочет свернуть. Сворачивать некуда. Вот мурал, который она так часто видела из окна в своей вчерашней, привычной жизни, менять которую не нашлось никаких сил. Анна привела машину к щербатому подъезду и затормозила так плавно, что даже птицы не шелохнулись. Некоторое время она еще сидела в салоне – руки сжимали руль – не в силах поверить, что это конечная.

Наконец она позволила себе – одно за другим – привычные движения: выключить радио, заглушить двигатель, открыть дверь и шагнуть – одна нога, вторая.

Волосы все еще влажные, джинсы прилипли к ногам, как вторая кожа. Впрочем, Анна не чувствует. Она больше не чувствует ничего.

Захлопнув дверцу – вот теперь птицы поднялись в воздух, возмущенно захлопав крыльями вразнобой, как на плохом концерте, – пошла к подъезду.

Боковым зрением заметила помеху справа – распахнутую машину Толи, самого Толю и Наума, растерянно стоящих возле нее.

Наум держал в руке набитую спортивную сумку.

– Черт, – тихо сказала Анна сама себе. – Чемодан забыла.

Вернулась к машине, открыла багажник, достала чемодан – тот снова выпал в грязь – незастегнутый и мокрый. Она вытянула ручку, тряхнула его и пошла, спотыкаясь, к подъезду.

Наум и Толя замерли и молчали, как будто играли в «морскую фигуру». Анна подумала, что Наум похож на рыбу. А Толя? Краб, которому дали свободу.

Никто не подошел к ней, чтобы помочь.

Анна набрала код подъезда на домофоне, тот издал неприятный звук, и тяжелая дверь поддалась.

Протолкнув чемодан внутрь, Анна обернулась к мужу и сыну и сказала, глядя куда-то сквозь них:

– Поднимайтесь. Ужинать будем.

Благодарности

Автор не планировал писать в этом году книгу, но так вышло. Дело в том, что книга не спрашивает автора, хочет ли он ее писать.

Автор не планировал писать в этот раз никаких благодарностей, но книга все же обязана кое-кому тем, что она такая, а не какая-нибудь другая.

Спасибо главному редактору издательства «Альпина. Проза» Татьяне Соловьёвой, которая сказала: «Роман вообще бомбический».

Спасибо художественному редактору Татьяне Почуевой, которая удивилась: «Почему ранняя брусника желтая на вкус? Просто интересно».

Спасибо писателю Яне Вагнер, которая сказала: «Такую женщину мы все можем представить с закрытыми глазами».

Спасибо моей подруге из Снежногорска Ольге Ревякиной, которая сказала: «Я не знаю, кто такая Хульдра, но звучит круто».

Спасибо гиду по Северу Дмитрию Бабенко, который спросил: «Теперь я попаду на обложку?»

Спасибо виртуальному ассистенту Алисе, которая сказала: «Пожалуйста, учтите, что этот монолог является лишь примером и вы можете изменить его в соответствии с вашими потребностями и предпочтениями».

Спасибо владелице сети пекарен «Городской батон» Полине Козловской, которая все время повторяет: «Я не буду женой писателя».

Сноски

1

И быть им хульдрами (швед.).

2

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Прим. ред.

3

Спонсор в группах Анонимных алкоголиков – это такой же алкоголик, который освоил программу «Двенадцать шагов» и передает ее другим алкоголикам, чтобы помочь им справиться с зависимостью.

4

Ф. Сваровский «Бедная Дженни».

5

Тип рыболовной сети.

Content

Ксения Буржская
Литораль

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Благодарности

Сноски